Дианна К. Салерни

Проклятие дома на Перекрестке

1

Бирюза

Казалось бы, когда тебя тошнит лягушками, это должно напоминать самое жуткое расстройство желудка, которое у тебя когда-либо было, но, на удивление, это совсем на него не похоже. Комок медленно поднимается по твоему пищеводу, забираясь на заднюю стенку горла. Он прыгает тебе на язык, а потом – тьфу – и ты сплёвываешь лягушку.

Тихое, но мерзкое волшебство.

Лягушки, каждая меньше дюйма в длину, пока ещё не успели полностью заполнить тазик у меня на коленях, но, если у меня не получится быстро от них избавиться, они начнут прыгать по всей машине.

– Мам, надо остановиться.

Моя мама бросает на меня дикий взгляд, на миг оторвав глаза от дороги. В отличие от меня у неё плохо получается сохранять спокойствие, что как-то странно, но, наверное, неплохо, если хоть кто-то его сохраняет.

– Просто выброси их из окна, Гарнет.

– Я так не могу!

– Почему? Они ведь не... – мама не заканчивает фразу. Она не может мне сказать, что лягушки ненастоящие. От галлюцинаций на языке не остается дорожка слизи.

Вот я и задумываюсь – а откуда они берутся? Они просто магически возникают у меня в желудке? Или их крадут из какого-то обычного тихого пруда и помещают в ситуацию, которая, вероятно, столь же неприятна для них, как и для меня? В любом случае я не стану выбрасывать их из окна движущейся машины.

– Ма-а-ам!

– Ладно, ладно! – Она включает поворотники и съезжает на обочину. – Только поскорее. Чем быстрее мы доберемся туда, куда направляемся, тем скорее это закончится. – Даже сейчас она старается не произносить название того места.

Я нажимаю на ручку, чтобы открыть дверь, и вываливаю лягушек на обочину. Бегите на волю, малыши. Едва я успеваю закрыть дверь, как мама снова выруливает на дорогу и давит на газ.

– Используй те браслеты, что я тебе дала, – говорит она сквозь крепко стиснутые зубы. – Взывай к силе камней, чтобы контролировать этот феномен и замедлить его.

– Я пытаюсь! – Но браслеты не помогают.

Не сказать чтобы мамин магазин практической магии поставлял амулеты специально против лягушачьей чумы. Один из браслетов, которые мама впихнула мне в руки, когда мы в спешке покидали дом, – это обруч из обсидиана и бирюзы, созданный для того, чтобы облегчать тошноту у беременных женщин. Во второй вставлен гелиотроп, отводящий магическую опасность, – но что-то он не остановил это лягушачье проклятие.

Собственно говоря, на подходе ещё одна, скользит по дальней части моего языка. Я сплёвываю лягушку в металлический тазик с хлюпающим бляммс.

Подушечками пальцев я поглаживаю камни в браслетах, умоляя их принести облегчение. К этому времени я уже знаю каждый из них наизусть. Этот продолговатый обсидиан находится рядом с бирюзой, у которой зазубренная кромка. У гелиотропа внизу скол в форме полудуги. Но я чувствую только их физическую форму, а не магию.

Действия ведут к последствиям. Это один из первых уроков магии, который преподала мне мама. И думаю, я сейчас как раз расплачиваюсь за свои действия. Потому что дело не только в том, что браслеты не помогают против моей беды, так я ещё и не слышу и не ощущаю силы камней. Я! Гарнет Карфур!

Мама назвала меня в честь мощного драгоценного камня, и я слушала потайную песню камней сколько себя помню. Собственно, пока я не пошла в детский сад, я не понимала, что другие люди не могут их слышать. Сегодня же эта тишина меня оглушает. Я вполне уверена, что меня наказывают за то, что я сделала этим утром, но маме я об этом рассказать не могу. Пока мы не доберёмся до Дома-Перекрёстка.

В подставке для стаканов начинает звонить мамин телефон. Я ставлю тазик на колени и проверяю экран.

– Это Холли.

Мама мотает головой, но я всё равно тыкаю в зелёную иконку.

– Привет, Холли. Это Гарнет.

– Привет, милая. Ещё не отпустило?

Милая – это звучит как-то уж слишком фамильярно от того, кого я и в глаза не видала, пусть даже она и кузина моей матери.

– Нет, пока не отпустило.

– Что же ты сделала, Холли? – орёт мама в сторону телефона. – Что, во имя магии земли, вы с Линденом сделали?

– С Гарнет – ничего! – возражает голос Холли. – Мы произнесли небольшое заклятие призыва на тебя. Винди ведь предупреждала тебя, что нам придётся это сделать, если ты не приедешь добровольно.

– Я ваше заклятье заблокировала, и поэтому вы явно наложили что-то на мою дочь. – Ярость в мамином голосе эхом гремит по машине. Я бы точно так же себя чувствовала, если бы считала, что это её кузины виноваты в моих неприятностях, но я думаю, что я сама это с собой сделала ненароком.

– Да мы бы никогда! – восклицает Холли. – И с чего бы нам насылать лягушек? Привези её в Дом-Перекрёсток, и мы поглядим, что можно сделать.

Услышав название дома своего детства, мама морщится.

– Это я и пытаюсь сделать, так что хватит меня отвлекать. – Она выхватывает телефон из моей руки и выключает его.

Дом-Перекрёсток. Несмотря на дурное настроение мамы и противность лягушек, вниз по моей спине бегут мурашки предвкушения.

Я наконец-то еду в фамильный особняк Карфуров, в котором выросла моя мама. Он всегда был для меня всего лишь легендой, местом действия рассказов мамы о её детстве. Я никогда его не видела. Уезжая оттуда, мама не взяла с собой ни одной фотографии – кроме той, на которой они с кузинами лежат у бассейна в купальниках и с прическами в стиле 1990-х. И она всегда отказывалась свозить меня туда. Мама не бывала в Доме-Перекрёстке ещё с тех пор, когда меня и на свете-то не было, и она вовсе не рада, что вернуться в родной дом её вынуждает магический парад извергаемых мною лягушек. До этого она уже проигнорировала несколько намёков, ответила отказом на настойчивую просьбу и попыталась заблокировать призыв приехать в Дом-Перекрёсток.

Намёки, просьбы и угрозы провести призыв – все исходили от Винди, ещё одной кузины Карфур. Несмотря на мамино добровольное изгнание из семейного дома, она поддерживала с Винди регулярный контакт. Месяц назад Винди снова начала давить на маму, чтобы та вернулась домой. Сегодня днём у них состоялся разговор на повышенных тонах по видеосвязи, к которому мама подключилась из своей спальни в нашей квартире над магазином. Раз уж она потрудилась закрыть дверь приватности ради, я потрудилась подслушать в щёлочку под дверью.

Любая информация о Доме-Перекрёстке – на вес золота.

Я успела занять позицию как раз вовремя, чтобы услышать, как Винди ставит ультиматум:

– Старик умирает. Он настаивает на том, чтобы вы с Гарнет присоединились к семье прежде, чем это произойдёт.

Я даже не успела понадеяться, что мама может уступить, как та уже резко ответила:

– Я поверю, что он мёртв, когда приеду на его похороны!

Сурово!

Винди, должно быть, тоже так подумала, потому что воскликнула:

– Ну в самом деле, Эм! Несмотря ни на что, Джаспер всё-таки твой дедушка.

Теперь понятно, о каком именно старике они говорили. Потому что, насколько мне известно, в Доме-Перекрёстке живет два пожилых Карфура.

– На передаче должны присутствовать все, – продолжала Винди.

– Зачем? Он выберет наследником Линдена. Это всем известно.

Последовала пауза, а потом Винди сказала:

– Может, он выберет меня.

Мама фыркнула.

– Ты поэтому никак не оставишь меня в покое? Чтобы выслужиться перед Джаспером?

– Я звоню, чтобы предупредить тебя. Джаспер требует, чтобы тебя призвали, если не приедешь сама, а Холли с Линденом согласились это сделать.

Реакция мамы, видимо, была написана у неё на лице, потому что я не слышала, чтобы она хоть что-то сказала, но Винди взмолилась:

– У них нет выбора. Ты не должна их винить.

– Я буду винить того, кого захочу. – На этом мама захлопнула ноутбук, а я отползла на попе от её двери, перевернулась на колени, добравшись до ковра гостиной, и перемахнула через спинку дивана перед телевизором. Когда мама вышла из спальни, лицо у неё было злое, но злилась она вроде бы не на меня. – Гарнет, принеси из магазина пару красных свечей.

Притвориться, что я всё это время смотрела телик, а не подслушивала, было легко – ведь я на самом деле была сбита с толку.

– Красных свечей?

Белые свечи – для защиты. Красные же для... ну... битвы.

– Красных! – отрезала мама. – И поживее!

Теперь – несколько часов спустя, – пока я выплёвываю лягушек, а наша машина мчится по тёмным дорогам Новой Англии в сторону Дома-Перекрёстка, мама бормочет себе под нос:

– Должно было сработать. Мой щит должен был отразить их призыв.

Действия ведут к последствиям.

Я сплёвываю ещё одну лягушку в тазик и не признаюсь в том, что сделала.

2

Целестин

Когда мама останавливает машину в конце мучительного спуска по ухабистой грунтовке, небо уже тёмное, как чернила. Над нами нависает Дом-Перекрёсток, его массивные очертания темнеют на фоне густо-синего неба и разрываются только ярко освещёнными окнами фасада. Я пытаюсь открыть дверцу машины, отчаянно желая скорее войти в дом, если это положит конец моему проклятию.

Я говорила, что я спокойнее мамы? Больше нет. Горло у меня болит, а желудок продолжает бунтовать, хотя с каждым рвотным позывом не выходит ничего, кроме лягушек. И последние полтора часа стискивала браслеты, нашёптывая слова заклинания.

– Я взываю к силе обсидиана и духовной энергии бирюзы: исцелите меня. Прекрасный, пятнистый, щедрый гелиотроп, сними это проклятие!

Вопреки тому, что думают люди, в реальной магии нет ритма. Никакого «Жарко, жарко, пламя ярко!» (Прости, Шекспир.) Магия лучше всего работает тогда, когда ты чётко говоришь элементам своего заклятья, чего ты от них хочешь. Лесть тоже помогает. Но сегодня такое ощущение, что я с тем же успехом могла бы задувать свечи на именинном торте, загадывая исполнение желания.

Сегодня я ослушалась маму, потому что хотела попасть в Дом-Перекрёсток. И да, я знала, что мои действия сделают меня мишенью. Но оказаться отрезанной от своей магии? На такое я не рассчитывала.

Поначалу это ощущалось как онемение в руке после того, как случайно проспишь на ней всю ночь. Но это проходит. Это ощущение не расползается по всему телу так, как потеря магии расползлась по моему. Змеясь по рукам и ногам и впитываясь в ладони и ступни, словно яд. Что, если это чувство – магия – никогда не вернётся? Что, если я, сама того не осознавая, принесла её в жертву, когда совершила свой акт мелкого бунта?

Я не могу заставить свои руки управиться с дверью машины, но кто-то снаружи дергает её и открывает для меня. Я вываливаюсь наружу, роняя свой тазик с лягушками, и меня тут же ловят двое мужчин.

– Осторожнее с ней! – кричит мама.

– Конечно, Эм! – бросает в ответ один из них. Подхватив меня под мышки, мужчины приподнимают меня над землёй и тащат вверх по пролёту бетонных ступенек.

Наверху, придерживая парадную дверь, стоит женщина со смуглой, покрытой морщинами кожей и серыми, как сталь, волосами.

– Так значит, это – дитя Эмеральд, – говорит она, хмурясь, как будто она не уверена, что ей нравится то, что она видит.

Меня тошнит каскадом лягушек прямо на порог.

– Что ж! – Женщина отходит в сторонку, чтобы меня могли занести в дом. – Вижу, тяжесть её состояния не преувеличили!

Мужчины буксируют меня в комнату, забитую людьми. Я, конечно, хотела познакомиться с родственниками, но не так же! Мой желудок сжимается, когда ещё один комок лягушачьей плоти проталкивается вверх по пищеводу.

Мама врывается в комнату следом за мной.

– Мы сделали то, чего вы хотели. Мы здесь! Почему ей становится хуже?

– Эм, мы этого не делали! – Пухлая женщина с розовыми щеками и пышными светло-рыжими кудряшками кладёт древнюю на вид книгу в кожаном переплёте на большой деревянный стол. – Несите её сюда!

Мужчины плюхают меня на стул и подтаскивают его к столу. Я перегибаюсь через подлокотник и чудом не попадаю кому-то на туфлю, вываливая очередной поток лягушек. Люди тут же пятятся, хотя и продолжают стоять полукругом по ту сторону стола, разглядывая меня, будто я малость омерзительный экспонат в зоопарке.

– Капец, как ужасно, – говорит девочка-подросток с тёмными, торчащими во все стороны волосами и кольцом в носу.

Уж мне ли не знать.

Женщина с буйными кудряшками рывком раскрывает книгу. Я жду, что поднимется облако пыли, но гигантский том безупречно чист. Возможно, даже волшебно чист.

Это, должно быть, Фамильная Книга. В ней записи обо всех Карфурах аж с 1700-х годов. Более того, это контракт, который привязывает новых Карфуров к фамильной магии. Я слышала об этом от мамы, но впервые вижу саму книгу. Женщина листает страницы, пока не находит то, что ищет: семейное древо, включающее в себя шесть поколений, разросшееся от первого Линдена Карфура, человека, построившего Дом-Перекрёсток.

– Милая, – говорит, обращаясь ко мне, женщина, тем самым подтверждая мою догадку: это Холли. – Мне нужно, чтобы ты вписала своё имя в книгу. Я уже подготовила для тебя место.

Я беру ручку, которую она протягивает, и еле удерживаю её бесчувственными пальцами. Мне едва удается держать руку на весу, пока я вписываю своё имя. Не лучший образчик моего почерка, но все другие имена написаны детской рукой – включая имена тех людей, которые теперь уже взрослые. Они, видимо, вписались сюда в куда более раннем возрасте, чем я.

Закончив шаткой буквой «т», я выпускаю ручку. И тут же ещё один лягушачий комок заявляет о себе на дне моего пищевода. Почему моя подпись в Фамильной Книге не остановила чуму?

– И ещё кое-что, моя радость. – Холли берёт мою руку, переворачивает её и, движением столь быстрым, что за ним не уследить, прокалывает кончик моего пальца булавкой.

– Ой! – возмущаюсь я, но Холли прижимает мой палец – и бусинку крови – к пергаментной странице книги.

Теперь понятно, почему возле всех имён на семейном древе эти коричневые пятна.

Алая капелька моей крови секунду сохраняет форму, а затем впитывается в волокна бумаги, слишком свежая и красная, чтобы походить на остальные.

Вписав своё имя в Фамильную Книгу, ты заключаешь контракт с источником нашей фамильной магии. Так говорила мне мама. Но тебе не обязательно подписывать Книгу, чтобы пользоваться магией. Ты Карфур, и магия будет подчиняться тебе в любом случае.

Вместо того чтобы привезти меня в Дом-Перекрёсток, когда я была ещё маленькой, мама учила меня магии сама. Мы вместе управляли нашим магазинчиком, заполненным драгоценными камнями, вставленными в амулеты, свечами, травами и другими магическими компонентами. Нам повезло, что жители нашего городка в основном придерживались открытых взглядов; больше половины населения считало, что наши магические товары – это лишь для забавы и туристов, примерно тридцать процентов были нашими верными покупателями, и лишь горстка людей никогда не позволяла своим детям приходить ко мне на день рождения, потому что, ну вы знаете, «ведьмы». Но мама всегда говорила, что никакие мы не ведьмы, и не викканки, да и вообще нет такого слова, которое бы нас описывало... ну разве что Карфуры.

Пусть даже я и не обучалась магии в фамильном особняке, я никогда не ощущала, что мне чего-то не хватает, покуда могла работать с камнями и не пробовала себя с другими элементами земли. Ну то есть до этого вечера. Когда я начала плеваться лягушками и всякое ощущение магии земли исчезло.

Кровь возле моего имени высыхает, и мир вдруг приходит в движение. Кончики моих пальцев покалывает, когда к ним возвращается чувствительность, а в глубине уха раздается хлопок. Как будто какая-то магическая пробка растворяется, и я снова могу слышать камни, которые у меня на запястье. Обсидиан и бирюза напевают свои песни исцеления и здоровья, а гелиотроп мурлычет обещаниями защиты. Моя магия! Я не потеряла её из-за своей глупости!

Что не менее важно: лягушка, упорно пробирающаяся вверх по моему горлу, исчезла.

– Видишь? – говорит женщина с седыми волосами. – На вид ей уже лучше.

– Гарнет? – с нажимом спрашивает меня мама, не веря никому на слово.

– Кажется, всё позади, мам.

Люди в комнате одновременно разражаются восклицаниями. Я слишком стесняюсь, чтобы произносить сильные заклинания или воздавать хвалы камням, но всё же подношу браслеты к лицу и прижимаю их к щекам.

– Защитите меня, – шепчу я.

Они не отвечают мне словами буквально, но я ощущаю общий смысл того, что они хотят мне сказать: «Мы стараемся. Мы всё это время старались». По моим конечностям разливается тепло.

Опустив руки, я оглядываюсь по сторонам. Не могу решить, на что мне стоит обратить внимание в первую очередь: на родственников-Карфуров, которых я вижу первый раз в жизни, или на сам дом, но в итоге дом побеждает. Я знаю (или могу догадаться), кто все эти люди. А вот Дом-Перекрёсток всегда был для меня загадкой.

Эта комната – библиотека, помещение, целиком и полностью посвящённое книгам, совсем как на игровой доске Клуэдо. Здесь книжные полки от пола до потолка, забиты книгами, стоящими вертикально, лежащими горизонтально стопочками и впихнутыми диагонально. В одной стене есть камин, по сторонам от которого висят две высокие картины маслом. Ещё есть арочный проём, который, похоже, должен вести в другую комнату, но арка занавешена шторой, а из-под ткани проглядывает кирпич. Мама рассказывала мне истории о том, как росла в Доме-Перекрёстке с братом и кузинами, и одна из них закончилась трагедией. Кажется, я знаю, куда прежде вёл этот проход. Содрогнувшись, я снова тянусь к амулету с гелиотропом. Защити меня.

– Гарнет продрогла, – объявляет Холли всё ещё галдящим родственникам, не так истолковав мою реакцию. – Эш, принеси своей кузине чашку чая. Мой бленд с ромашкой, лавровым листом и лавандой. А собственно, и для Эмеральд чашечку тоже принеси.

Она обращается к мальчику примерно моего возраста с рыжеватыми кудряшками в очках. Он кивает и спешит прочь из комнаты.

Затем Холли поворачивается к моей маме.

– Тебе нужно присесть. Ты вся дрожишь.

Мама качает головой.

– Я уже насиделась в машине. – Три часа. Сто восемьдесят минут полного лягушек веселья. – Чай для Гарнет мы возьмём с собой. Я не останусь в этом доме ни минутой дольше, чем это необходимо.

– Эмеральд. – Женщина, которая сейчас выходит вперёд, знакома мне по видеозвонкам. Винди. Черноволосая, златокожая и зеленоглазая, сегодня одетая в модный свитер до колен, леггинсы и ботинки. – Не мели ерунды. Ну конечно же вы должны остаться на ночь. Ты совсем вымоталась.

– Ты въедешь прямиком в дерево, – говорит один из мужчин. Кое-кто ахает от ужаса, и он напрягается, словно готовясь оправдываться. – И я не боюсь это сказать. – У этого парня такие же рыжеватые волосы, как у Холли с Эшем, и большие квадратные очки, которые на вид пришли прямиком из восьмидесятых. Я решаю, что это брат Холли, Линден, которого назвали в честь основателя Дома-Перекрёстка.

Вот вам секрет: Линден – это популярное имя в моей семье. Из тех троих Линденов, чьи имена я заметила на странице Фамильной Книги, двое сейчас наверняка присутствуют. А если считать фигуру на масляном портрете у камина – том, где изображен мужчина в старомодном костюме и с огромным синим драгоценным камнем на безымянном пальце, – полагаю, все три Линдена находятся в этой комнате.

Холли вскидывает руки.

– Могу ли я попросить всех, кому не обязательно сейчас здесь быть, выйти, чтобы мы с Эм могли всё обговорить?

Да, пожалуйста. Здесь слишком много Карфуров за раз.

Седоволосая женщина выходит, хмыкнув, бормоча, что она «даст знать Джасперу», и мужчина, который нёс меня от машины, уходит вместе с ней. Девочка с торчащими чёрными волосами идёт следом, печатая что-то в своём телефоне, как будто у неё и так есть более интересные дела. Последним выходит мальчик-подросток, у которого кожа цвета дымчатого кварца и тугие кудряшки янтарного цвета, по пути он аккуратно подбирает лягушек с порога.

Холли, Винди и Линден остаются. Мама хмуро глядит на всех троих.

– Вы знали, что я не хотела приезжать. Вы знаете, как опасно Гарнет здесь находиться. Но всё равно произнесли призывающее заклятие. А когда мой щит заблокировал призыв, вы сотворили что-то ещё, выбрав целью мою дочь!

– Неправда! – протестует Холли, раздраженно топая ногой. – То, что случилось с Гарнет, – не наша вина!

Это уже слишком затянулось. Мамино возвращение домой обернулось катастрофой, она злится не на тех людей, так что мне уже пора признаться. Когда вокруг уже нет толпы, это кажется более выполнимым. Я прочищаю покрытое слизью горло, которое будто бы разом пересохло.

– Это моя вина, – сипло выдавливаю я. – Я хотела приехать, поэтому подорвала твой щит, мам.

3

Сердолик

Н-да. И думаю, именно поэтому я сегодня и потеряла способность пользоваться магией. Камни перестали петь для меня, потому что я сознательно пригласила в дом врага.

Действия ведут к последствиям.

Но, скажу в своё оправдание, это ведь был не всамделишный враг. Это наша семья! Семья, которую мне никогда не разрешали узнать. Мама выросла в доме, полном родни: брат, кузины, тети, дяди, бабушки и дедушки... а у меня была мама. Только мама. И тень всех, кто мог бы быть частью моей жизни.

Мой саботаж был простым, потому что и мамин щит был прост по своей структуре. Как и большинство хороших заклятий. Она взяла красные свечи, которые я принесла из магазина, и поставила их на кухонный стол между двумя ручными зеркальцами. Когда она подожгла фитили, огоньки отразились в зеркалах и отражениях зеркал внутри зеркал, создавая нескончаемый парад красных свечей.

Мама сфокусировала свой взгляд на бесконечном пламени.

– Следите, чтобы никто не вторгся, – прошептала она. – Захватите его, плените его, не выпускайте. – Она наклонила голову, словно прислушиваясь к пламени, к свечам, или, быть может, и тому и другому, а затем кивнула, довольная. С камнями мама управляется лучше всего, но, в отличие от меня, иногда она слышит и другие элементы.

Это был прочный, эффективный щит. Пока она не ушла, а я не пододвинула одно из зеркал, из-за чего прямая линия в отражениях разорвалась.

– Почему? – восклицает теперь мама.

– Потому что это твой дом и твоя семья, а ты никогда меня сюда не привозила!

– Ты знаешь причину!

– Нет, не знаю! Я только знаю, что есть какое-то предзнаменование, – признаюсь я, показывая пальцем на Винди (это, конечно, грубо, но мне всё равно). – Она произнесла какое-то пророчество ещё до моего рождения, из-за чего ты уехала и никогда не возвращалась, но ты отказываешься говорить мне, что там было. Почему этот дом для меня опасен? Мне наковальня на голову свалится или что?

Винди, как мы с мамой и все остальные в семействе Карфуров, владеет магией земли. Её любимые элементы – это вода и воздух, в то время как мы с мамой предпочитаем камни. Но у Винди есть и ещё один талант – прорицание. Предположительно, когда мама поняла, что у неё будет ребенок, она попросила Винди сделать предсказание, вроде как погадать. Но как только Винди выдала пророчество, мама тут же собрала чемоданы и сбежала из фамильного особняка.

Так что – да. Нарушив мамины охранные чары, я не только с распростёртыми объятиями встретила заклятие призыва, но ещё и дала предсказанию шанс добраться до меня. Ещё одна причина, по которой моя магия срикошетила и наказала меня вот таким вот образом. Но если бы у вас над головой висело ужасающее пророчество, вы бы разве не захотели узнать, в чём оно заключается? Не захотели бы получить шанс как-то выступить против него?

– Никаких наковален, – заверяет меня Винди. – Ты в полной безопасности внутри этого дома...

– Ты этого не знаешь! – огрызается мама.

– Эм, – раздражённым тоном говорит Винди. – А тебе не приходило в голову, что если вы покинете нашу землю, то Гарнет снова может стать нехорошо?

– Что? – Немногие краски, что ещё оставались на лице моей мамы, отливают от него. Она падает в ближайшее кресло. – Вы и правда с ней это сделаете?

– Нет! – Холли бьёт ладонью по столу, напугав своего сына, Эша, который как раз входит с двумя кружками чая. Она кивает ему, и он ставит одну передо мной, прежде чем отнести вторую моей маме. – Ты меня не слушаешь. Мы этого с Гарнет не делали! Призыв, который мы с Линденом провели, был идеей фикс, настолько мягкий, насколько возможно, и был направлен только на тебя.

Я хватаю кружку, чтобы смыть привкус лягушек и рвоты. Мама с тоской глядит на свой чай, но не пьёт его.

– Тогда, видимо, это наслал Джаспер.

Линден качает головой.

– Джаспер болен и слаб. Ему хуже день ото дня.

Мама вскидывает глаза.

– Мы так и в 1998-м думали, и погляди, что из этого вышло.

Мой взгляд вновь смещается на ту заложенную кирпичом арку. Я знаю, что случилось в 1998-м, но понятия не имею, как это связано с болезнью прадедушки Джаспера.

– Моя мать была с Джаспером практически весь вечер, – заявляет Винди. – У него не было возможности сотворить сложные чары. Твой дядя Флинт считает, что это старая, глубинная магия Карфуров, поэтому мы и держали Фамильную Книгу наготове, когда вы приехали. Гарнет её подписала. Её симптомы улеглись. Очевидно же, что эти события взаимосвязаны.

– В каком это смысле «старая, глубинная магия Карфуров»? – Мамины руки дрожат, когда она всё же тянется за кружкой особого отвара Холли, и я расцениваю это как капитуляцию. Холли работает с растениями, так же как мама – с камнями, а Винди – с воздухом и водой. Я уже чувствую себя спокойнее, попив этого чая, и готова поспорить, что он довольно-таки быстро нас усыпит.

По крайней мере, мы останемся на ночь. Уже победа.

– Мы этого тоже не понимаем, – признаётся Холли. – Флинт последние недели не в себе. Я бы решила, что он мелет чепуху, если бы он не показался таким здравомыслящим, когда мы разбудили его этим вечером и рассказали, что Гарнет в беде. Он заставил нас вытащить старые книги и записи и попросил Эша прочесть их ему. Флинт припоминал какой-то отрывок, который, по его мнению, мог относиться к данной ситуации, но нам пришлось перерыть целую кучу документов, прежде чем мы его нашли. Где там это было?

Наши глаза обращаются к Эшу, и мальчик вздрагивает, словно вдруг оказавшись в свете софитов. Его щёки заливает румянец, и он глядит налево и направо, будто бы в поисках пути к отступлению, прежде чем, запинаясь, вымолвить:

– Эм-м... Мы – мы нашли его в дневнике, годов, типа, 1700-х. Почерк было не так-то легко расшифровать, да и орфография была странная, но там говорилось о том, как Карфуров призывали домой. Одни приезжали добровольно, а других вынуждали приехать поветрия и чума. Вот эту вот фразу Флинт и вспомнил. Поветрия и чума. Флинт решил, что лягушек вполне можно считать поветрием, и сказал, что, может быть, раз Джаспер умирает, очень важно, чтобы Гарнет приехала домой и подписала книгу.

– Но кто наложил заклятие? – спрашиваю я.

– Никто. – Эш моргает, глядя на нас из-за своих очков. – Это просто... случилось.

– И что это значит? – требует ответа мама. – Что магия Карфуров действует сама по себе? Заклятие, которое никто не накладывал? Такое вообще случалось раньше?

– Согласно тому дневнику, – говорит Холли, – по меньшей мере один раз.

Я провожу пальцами по амулету с гелиотропом и искоса гляжу на Фамильную Книгу. Я хотела, чтобы моё имя оказалось в ней, с тех самых пор, как узнала о её существовании. Но теперь, когда дело сделано ценой трехчасового рыгания лягушками, какова же моя награда?

Я вновь обвожу глазами великолепную библиотеку Дома-Перекрёстка и замечаю, что она... не такая уж и великолепная. Книжные полки на вид пыльные. Кожаные кресла у камина потрескавшиеся и потёртые. Потолок покрыт то ли плесенью, то ли пятнами сырости.

– А я ведь предупреждал тебя, что её нужно вписать в книгу, – говорит Линден моей маме. – Я тебе это много лет назад говорил.

Мама хмурится.

– А я тебе сказала привезти книгу ко мне, чтобы Гарнет могла смочить своей кровью её страницы.

– Привезти к тебе? Фамильная Книга никогда не покидает дом! – У Линдена такой вид, будто мама предложила ему отодрать половицы и отправить их ей курьерской службой.

Винди нежно кладёт руку маме на плечо.

– Оставайтесь на ночь. Давай разберёмся с этим утром и поглядим, будет ли для Гарнет безопасно уехать.

– Да разве у меня есть выбор? – горько спрашивает мама. Я почти жду, что она сейчас скинет с плеча успокаивающую ладонь Винди, но она вместо того поворачивается ко мне. – Полагаю, ты получила то, что хотела.

Я готова к её гневу. Давно готова. Но то, что я вижу в её лице, – не гнев. Это неприкрытый, откровенный страх, а это во сто раз хуже, чем три часа лягушек.

4

Яшма

Чувство вины – это верный способ не получить наслаждение от своей победы. Я уныло топаю вверх по лестнице на второй этаж Дома-Перекрёстка вслед за мамой. Провести здесь ночь – всё равно не такая уж большая и победа, потому что мама клянется, что мы уедем ещё до завтрака.

Сегодня мы одолжим спальню у того мальчика-подростка, который благополучно вынес извергнутых мной лягушек на улицу. Он представляется, пока ведёт нас наверх.

– Я Линден, но все зовут меня ЭлДжей, чтобы не путать с отцом.

Мама улыбается ему, и это её первая улыбка с момента нашего прибытия.

– А я с тобой нянчилась, когда ты ещё ходить не умел.

– Простите, но я этого не помню, кузина Эмеральд, – серьёзно отвечает мальчик.

Я тщательно прислушиваюсь, пытаясь отыскать сарказм, но различаю одну лишь искренность.

ЭлДжей берёт кое-что из своей комнаты и желает нам спокойной ночи куда как более жизнерадостно, чем сделала бы это я, если бы меня вышвырнули из моей спальни. Его комната размером примерно с мою собственную, здесь всего одно узкое окно. Стены украшены фотографиями спортсменов и мотивационными постерами со всякими вдохновляющими цитатами. Простыни свежевыстиранные, хотя мне так сильно хочется спать, что без разницы. Мне кажется, что я должна бы испытывать голод, но обсидиан и бирюза при содействии чая Холли так успокоили мой желудок, что я не хочу его тревожить.

Винди приносит одежду, которую мы можем одолжить. Пока мы переодеваемся, мама говорит:

– Тебе нельзя выходить ночью из комнаты.

Вина, конечно, на месте, но и гордость никуда не девалась.

– Мам, но в туалет же мне можно. Он, типа, в каких-то трёх метрах.

– В туалет – но не дальше. – Мама звучит измождённой. – Прошу тебя, Гарнет. Хоть раз сделай то, о чём я прошу, не споря.

– Я не понимаю, почему ты не хочешь рассказать мне, что было в том пророчестве Винди.

– Потому что, – отрезает она. – У слов. Есть. Сила.

Она имеет в виду, что, произнося что-то вслух, можно это на себя навлечь. Это звучит как суеверие... вот только я лишь совсем недавно перестала срыгивать лягушек.

Чай Холли усыпляет меня, как только моя голова касается подушки, и держит меня во власти сна без сновидений несколько часов. Но он также служит причиной того, что мне посреди ночи требуется сходить в туалет. Стараясь не разбудить маму, я выползаю из кровати, пробираюсь по незнакомой комнате и открываю дверь.

Бра в коридоре не горят, а единственный ночник, воткнутый в розетку у самого пола, лишь сгущает тени в коридоре. Половицы стонут под моим весом. Где-то в конце коридора тикает радиатор. Это всё – обычные звуки дома, а за ними, той частью моего мозга, что слышит песни камней, я различаю другие, более тихие звуки. Дерево, сжимающееся от холода. Ставни, дрожащие на ноябрьском ветру. Когда ЭлДжей провожал нас до своей комнаты, я как-то не успела составить впечатление об этом месте, разве что просто «старый дом». Теперь же, слушая эти 125-летние вздохи и бормотания, я преисполняюсь ощущением живого, дышащего существа.

«Кто наложил заклятие?» – спросила я.

«Никто», – ответил Эш.

Он имел в виду, никто из людей. Но вот как насчёт этого дома?

Несмотря на мурашки, бегущие по спине, я шаркаю вперёд по коридору, пока не добираюсь до начала главной лестницы, где пересекаются два коридора. Ванная комната находится прямо передо мной, её дверь распахнута. Я делаю там свои дела, а когда снова выхожу, бросаю взгляд вниз по лестнице, испытывая искушение от представившейся возможности.

Мне ничто не мешает обследовать дом – разве что данное маме обещание. Если меня увезут завтра ещё до завтрака, то это, скорее всего, мой единственный шанс. Пока я колеблюсь, ночные звуки дома тоже затихают, словно Дом-Перекрёсток затаил дыхание, глядя и выжидая – что же я буду делать?

Ладно. Всё. Я официально саму себя запугала. Назад в постельку и в безопасность маминой компании...

– Ну и кто же ты такая?

Я вздрагиваю и застываю при звуке этого голоса. Из двери за ванной комнатой появляется высокая, внушительная фигура. Я расслабляюсь лишь тогда, когда он, ковыляя, приближается ко мне достаточно, чтобы я сумела чуть лучше его разглядеть в свете ночника. Да, ковыляя, – пошатываясь, опираясь на трость.

– Я Гарнет. – Я чуть не добавила «Ваша правнучка». Потому что в этом доме только два старых мужчины, а мне говорили, что дядя Флинт слепой, значит, это наверняка мой прадед Джаспер.

Девяносто с хвостиком лет ничуть не преуменьшили ширины его плеч, хотя голова висит низко, словно показывает дорогу, а всё остальное тело следует за ней. На нём фланелевый халат, перехваченный на талии поясом, из-под его полы торчат пижамные штаны, а ноги всунуты в кожаные мокасины. Кожа его лица цвета слоновой кости туго натянута на скулах, но свободно болтается под челюстью. Жидкие седые волосы контрастируют с кустистыми, неукротимыми бровями. Крепко упершись тростью в пол, он переносит на неё свой вес и смеряет меня взглядом с головы до ног.

– Ты не похожа на Эмеральд, – говорит он, а значит, он знает, кто я такая.

И да, я в самом деле не похожа на маму. Мне всю жизнь это говорят, в большинстве случаев ожидая в ответ объяснений.

Мама – миниатюрная блондинка, она мигом сгорает на солнце, если не покроет себя солнцезащитным кремом с головы до пят. В то же время я, в возрасте двенадцати лет, уже ростом с неё, у меня оливковая кожа и густые темные волосы, которые сломали уже не один гребень. Я открываю рот, чтобы ответить, как обычно, но прадедушка Джаспер меня опережает:

– Ты пошла в отца.

У меня отвисает челюсть.

– А вы его знали?

– Я с ним встречался, – признаётся Джаспер таким тоном, как будто эта встреча была краткой и тот ему не понравился.

Это неожиданный подарок. Мой отец в нашей жизни «не участвует». Так обычно говорят в школе мои одноклассники, у которых неполная семья. Но большинство моих сверстников, в жизни которых один из родителей «не участвует», по крайней мере знают, как тех зовут, у них есть пара старых фотографий, а ещё они иногда получают безликие поздравительные открытки ко дню рождения и нелепые подарки на Рождество.

У меня же нет ничего. Ни имени. Ни хотя бы одной завалящей фотографии. Только расплывчатое объяснение, что мой отец был студентом-археологом, который недолгое время встречался с мамой, а потом уехал странствовать по миру. Его образ я складываю из того, что вижу в зеркале.

Прежде чем я успеваю спросить о чём-то ещё, Джаспер делает шаг вперёд и его лодыжка подворачивается в мягком мокасине. Он слабо тыкает в пол тростью, пытаясь вернуть себе равновесие.

– Вам нужна помощь? – Я бросаюсь вперёд и ловко оказываюсь под его второй рукой, не держащей трость. – Я могу кого-нибудь разбудить.

– Нет нужды. Ты девочка крепкая. Ты отлично сгодишься.

Его рука крепче обхватывает моё плечо. Я пытаюсь нас развернуть, направить его обратно к его комнате, но в ушах начинает жужжать, и уже моё собственное равновесие куда-то девается. Коридор переворачивается, ночник скользит вверх по стене. Мои ноги запинаются друг о друга, и внезапно это уже я цепляюсь за Джаспера, чтобы не упасть, а не наоборот.

– Полегче, дитя, – говорит он. – Нам сюда.

Коридор колышется, а амулет с гелиотропом на моём запястье воет. Я думала, что веду Джаспера назад, в его комнату, но теперь перед нами комната ЭлДжея. Поле моего зрения сужается до тонкой серой полоски, и я чуть не падаю вперёд, чтобы ухватиться за дверную ручку.

– Спи, – говорит Джаспер, отпуская меня. – Утром тебе будет лучше.

Я вишу на двери, не доверяя своим ногам – едва ли они выдержат мой вес. Мне нужна секундная передышка, прежде чем я попытаюсь вернуться в кровать и при этом не упасть.

Пока я стою, вцепившись в дверь, прадедушка Джаспер уходит прочь уверенным шагом, вовсе не нуждаясь в трости.

5

Перидот

Взволнованные голоса. Шаги в коридоре. Открывающиеся и закрывающиеся двери.

Такие вот звуки будят меня утром. Солнечный свет льётся из узкого окна, а мамина сторона кровати пуста, одеяла откинуты, а не ровно расправлены, как она это делает дома.

Я медленно сажусь, вспоминая внезапный ночной приступ головокружения. Я едва сумела вернуться в постель. Спустив босые ноги на пол, я проверяю равновесие и силу, убеждаясь, что всё в порядке.

«Утром тебе будет лучше», – сказал Джаспер. Он прав. Либо он как-то догадался, что именно со мной не так, – либо он знал это наверняка. Мама подозревала, что это он наслал на меня лягушек, несмотря на слова её двоюродных брата и сестры. Может, она была права.

Моё внимание резко возвращается к голосам в коридоре. Один из них принадлежит маме, и, судя по её тону, что-то случилось. Я пересекаю комнату и приоткрываю дверь.

– После того как коронер выдаст заключение, можно провести кремацию, – говорит Линден.

– Ох, ну разумеется, давай сделаем это как можно скорее, – саркастично огрызается мама. – Если ты, конечно, не хочешь повременить и поглядеть, кто ещё умрёт. Быть может, нам дадут оптовую скидку.

– Шшш! – Линден оглядывается по сторонам. – Следи за тем, что говоришь.

– Почему? Потому что дом слушает?

Моя челюсть отвисает. Мама что, только что озвучила ту безумную мысль, что пришла вчера мне в голову? Ещё удивительнее оказался ответ Линдена:

– Можно и так выразиться.

– Значит, ты ожидаешь, что я буду молчать, пока Джаспер не назовёт тебя своим наследником.

Линден поправляет свои громоздкие очки.

– Это было бы неплохо.

В обычных семьях собственность обычно передаётся от отца к ребёнку. Но контроль над магией Карфуров – не собственность, поэтому так это не работает. Наследников Карфуров выбирают лично их предшественники. Все, кроме Винди, думают, что Джаспер выберет Линдена, своего внучатого племянника, – но что если он умрёт, не успев кого-то выбрать?

– Разве вы с Гарнет не собирались уезжать в любом случае? – Линден глядит на меня через щёлочку в дверном проеме, как будто знает, что я всё это время там стою.

Мама же, однако, удивляется, увидев меня. Она толкает дверь и загоняет меня вглубь комнаты, входя в неё и сама.

– Не вздумай делать всё наспех, – говорит она Линдену через плечо. – Он заслуживает церемонии прощания и похорон. Кремировать его было бы совершенно неприемлемо.

Она закрывает перед ним дверь, и я, у которой в желудке, словно острый осколок стекла, застряла вина, спрашиваю:

– Прадедушка Джаспер умер? – надо было вчера позвать на помощь!

Вот только в конце мне показалось, что он в лучшей форме, чем я сама.

– Нет, – говорит мама. – Умер дядя Флинт.

– Дядя Флинт? – Я моргаю, глядя на неё. – Тот, который перерыл кучу семейных записей, чтобы понять, что со мной происходит? Или, в смысле, заставил Эша это сделать?

– Да. – Мама убирает волосы с моего лица, и я вижу, что на её лице отчетливо написана печаль. – Он до самого конца был нашим историком. Но он был очень болен, Гарнет. И стар.

Не так стар, как его отец, Джаспер, но ему точно было уже за семьдесят. Вот что мне известно о дяде Флинте: никогда не был женат. Детей нет. А в тот судьбоносный день 1998-го, когда загорелось крыло Дома-Перекрёстка, Флинт вбежал в пламя, чтобы спасти свою сестру, Опал.

Мою бабушку.

Мало того, что ему не удалось до неё добраться, так он ещё и сильно пострадал, пытаясь это сделать, ослеп и до конца жизни мучился слабым здоровьем.

Мама берёт меня за плечи.

– Мне не нравятся планы Линдена, так что я должна остаться, чтобы удостовериться, что дяде Флинту окажут те почести, которых он заслуживает. Не в этом доме. Мы снимем комнату в отеле в соседнем городке. Но, боюсь, это значит, что домой мы сегодня не попадём.

– А я не хочу домой. – Чего ради? Школы? Подумаешь, пропущу несколько дней. А ещё мне жаль, что мамин дядя умер, но если это задержит наш отъезд, пусть и ненадолго...

– Мы пробудем здесь по крайней мере до обеда. Разве что я могла бы сейчас отвезти тебя в отель, а потом вернуться одна... – Её взгляд расфокусируется, пока она проигрывает этот сценарий у себя в голове.

– Пожалуйста, не оставляй меня в отеле! – умоляю я. – Разве мне нельзя хоть разок осмотреть дом? Или познакомиться с кузенами?

– Пожалуй, ничего не случится, если Эш покажет тебе дом. Может, ЭлДжей за тобой присмотрит. Или Ривер. – Это, наверное, та девочка-подросток, с волосами торчком и кольцом в носу. Будет дико стыдно, если со мной станет нянчиться она – или ЭлДжей, – но это лучше, чем сидеть в каком-то отеле, как в чулане.

– Побудь здесь, – наконец говорит мама. – Я пойду поговорю с Холли.

Когда она уходит, я переодеваюсь в джинсы. Мои исцеляющие и защищающие камни сегодня молчат, они отдали всю магию без остатка. Я снимаю браслеты и шепчу слова благодарности каждому камешку до единого, прежде чем положить их на подоконник, чтобы они подзарядились на солнышке.

Потом принимаюсь ждать. Я уже начинаю гадать, а не решила ли мама заточить меня в этой комнате, как вдруг кто-то стучит.

– Войдите!

Дверь открывается, и Эш просовывает в щель свою кудрявую голову.

– Эм-м, привет. Это я. Эш. Твой кузен.

– Да, мы уже встречались. – Нас друг другу не представили, и мы толком не разговаривали, но он всё же вручил мне чашку чая.

Он приоткрывает дверь пошире.

– Твоя мама попросила меня показать тебе дом. Если тебе интересно.

Я спрыгиваю с кровати, на которой сидела.

– Да. Пожалуйста. – Вытащи меня из этой комнаты!

Он протягивает мне серебристый пакетик.

– Хочешь Поп-тартс? Похоже, завтрак сегодня никто не готовит, так что я принёс тебе их. Они, правда, не разогретые...

Мне всё равно. Выхватив упаковку из его руки, я разрываю её и запихиваю в рот уголок клубничного пирожного с глазурью.

– Умираю от голода! – говорю я, набив рот неподатливой выпечкой.

Эш несколько ошарашен моим энтузиазмом.

– Мы можем подождать, пока ты доешь.

Я качаю головой и свободной рукой подгоняю его к двери.

– Я могу шагать и жевать одновременно.

Эш ведёт меня в коридор, где засовывает руки в карманы и начинает говорить тоном заправского экскурсовода.

– Вы живёте в комнате ЭлДжея, а по соседству с вами – Ривер. На той стороне коридора – дядя Линден и тетя – ну, собственно, теперь уже только дядя Линден, но не важно, – а рядом с ним живет Флинт. Жил Флинт.

Я бросаю взволнованный взгляд на закрытую дверь. Его тело всё ещё там?

– Он был классный, – говорит Эш. – Я ему читал. Раз уж, ну знаешь, он сам не мог.

– Как это мило с твоей стороны.

– Ну, я не единственный это делал. – Эш показывает на закрытую дверь за ванной комнатой. – А это комната Джаспера.

Я знаю. Полный рот Поп-тартс не дает мне сказать это вслух, но я вздрагиваю, вспомнив нашу полуночную встречу.

– Вон там... – Эш показывает в сторону коридора, перпендикулярного этому. – Винди и её мама. – Затем он делает кислое лицо. – Но тебе же, наверное, неинтересно, где кто спит.

– Это полезно знать. – Хотя не сказать, чтоб особенно интересно. Мне вдруг приходит в голову, что Эш вовсе не хочет показывать мне дом, а делает это только потому, что его мама его заставила. Это уязвляет мою гордость. Может, мне стоит сказать, что ему незачем себя утруждать... Вот только если мама твердо решила меня увезти, то это может быть моим единственным шансом осмотреть Дом-Перекрёсток.

Так что, когда Эш спускается по лестнице на первый этаж, я иду за ним.

Солнечный свет, льющийся из окна над входной дверью, озаряет лестницу, выхватывая отошедший край обоев в углу и паутину, украшенную трупами дохлых жуков. Детали, которые я не заметила по пути наверх прошлым вечером.

– Вот здесь, – говорит Эш, когда мы оказываемся внизу, – слева от нас находится парадная гостиная, а библиотека расположена...

– Нет! Не приезжай сюда!

Эш застывает. В коридоре стоит женщина, говорящая по телефону – по старому телефону с дисковым набором, который стоит на столе и его провод тянется по стене. – Я знаю, что ты не понимаешь, но тебе нельзя сюда приезжать!

У этой женщины идеально разглаженные утюжком волосы до плеч весьма примечательного ярко-винного цвета. Не думаю, что я видела её вчера в библиотеке, а я бы уж запомнила, с таким-то цветом волос. Когда она замечает нас, стоящих на лестнице, то бросает на нас хмурый, тысячеваттный лазерный взгляд, затем поворачивается к нам спиной и начинает что-то резко шептать в телефон.

Покраснев, Эш делает мне знак идти за ним в коридор, пересекающий первый этаж.

– Это моя тетя Роуз, – шепчет он. – Она не рада, что оказалась здесь.

Без шуток.

– Её тоже призвали?

– Когда она узнала, что они делают с твоей мамой, то приехала сама. – Донеся до меня эту крупицу семейных сплетен, он возвращается к своей экскурсии. – Гостиная расположена справа, а вон там – столовая.

После всех этих тёмных комнат у меня начинает складываться впечатление, что плотные шторы нарочно отгораживают дом от остального мира. Ковровая дорожка в коридоре потёртая, а лампочки тускло горят в своих грязных стеклянных плафонах. Прошлым вечером Дом-Перекрёсток казался мне неким бдительным существом – загадочным и зловещим. Теперь же он, скорее, похож на дом, ёжащийся от стыда, ведь днём все его грязные секреты лежат у всех на виду.

Эш идёт дальше.

– Это комната, где мы смотрим телевизор. У нас подключено потоковое вещание, но раза три-четыре в неделю оно не работает. Удачи в попытках поймать сеть на телефоне. Мы в мёртвой зоне.

Ну конечно же, здесь мёртвая зона.

Мы добираемся до конца коридора, где находятся ещё три двери. С одной стороны расположена пара раздвижных стеклянных дверей, ведущих на крытое крыльцо.

– Здесь кухня. – Эш ведёт меня в просторную комнату с другой стороны, но мы останавливаемся при виде трёх несчастных людей, сидящих за столом. В центре сидит та женщина с волосами цвета стали, что вчера открыла нам дверь Дома-Перекрёстка; теперь она плачет в платочек. С одной стороны от неё, утешая, сидит Винди, а с другой – та девочка-подросток с торчащими во все стороны волосами. Мы с Эшем тут же выскакиваем обратно в коридор.

Поп-тартс комком сворачиваются в животе. Я ведь, пусть и на пару минут, забыла, что в доме кто-то умер.

Эш морщится, извиняясь.

– Темпест и Флинт были последними в своём поколении. Теперь она осталась одна, так что это для неё вдвойне тяжело.

– Темпест – это мама Винди? А та девочка – дочка Винди?

– Ривер. – Эш, кажется, удивлён тому, что я до сих пор этого не знаю.

Я смеюсь. Фальшиво и неловко.

– Наверное, мне надо бы почитать Фамильную Книгу.

– Имена – это подсказка, – объясняет Эш. – Потому что имена у всех совпадают с...

– ...с элементами земли, из которых они черпают силу, – договариваю я. Все-таки некоторые семейные традиции мне известны.

Семейная ветвь Винди занимается магией ветра и воды.

По линии моей мамы все, с самого начала семейного древа, получают имена в честь драгоценных камней и самоцветов.

В ветке Эша у всех имена, связанные с растениями.

Когда-то были Карфуры, черпающие магию из огня, но мама говорит, что та ветвь оборвалась ещё до того, как она родилась.

Эш вновь переходит в режим экскурсовода, указывая на третью дверь.

– Она ведёт в крыло моей семьи. Его построили как жильё для слуг в тысяча восьмисотых годах, но в семидесятых дедушка его переделал. Хочешь, пойдем туда? У нас есть Xbox. Правда, придётся дать поиграть с нами и моему младшему брату Оуку.

– Ладно, но... – Хватит ли смелости спросить? – Можно мне сперва посмотреть на бассейн?

Эш моргает, уставившись на меня из-за своих заляпанных очков.

– Бассейн?

Ноябрь в Новой Англии – не купальный сезон, но на той единственной фотографии, которую мама сохранила из Дома-Перекрёстка, есть бассейн. Каждый летний день мы зависали у бассейна. У Винди была целая толпа поклонников, и если только она не хотела дождя, то всегда было солнечно. Бассейн был в большинстве историй, которые она рассказывала мне о своих подростковых годах.

– Лаааадно. – Эш пожимает плечами. Я тяну руку к раздвижным стеклянным дверям, но он восклицает: – Не сюда! По крыльцу ходить небезопасно. – Он манит меня обратно по коридору, через гостиную в солярий, где есть окна, выходящие на три стороны, и дверь, ведущая на лужайку. Когда мы выходим через неё, я понимаю, почему Эш не хотел идти через крыльцо. Крыша над ним провисает в центре. Дом-Перекрёсток буквально разваливается на части.

Заросшая тропинка ведёт прочь от дома. В нескольких шагах от смертоносного крыльца мы проходим мимо обложенной камнями дыры в земле.

– Здесь когда-то был пруд с золотыми рыбками, – говорит Эш. – Теперь Оук сбрасывает сюда свои сломанные игрушки.

Когда мы добираемся до того места, где сухая, коричневая лужайка обрывается, резко уходя под уклон, моё сердце горестно замирает. Бассейн – это всего лишь пустая цементная яма. Его стенки позеленели от плесени, а дно покрыто грязью.

– Мама говорит, здесь было здорово, – замечает Эш.

Я так разочарована, что даже не могу ответить.

– Давай обойдем дом по кругу к фасаду, – предлагает мой экскурсовод. – Бьюсь об заклад, ты его вчера не разглядела.

Не-а. Меня тошнило лягушками и носили на руках, как младенца.

В конце подъездной дорожки фундамент дома украшает каменная стена. Она осыпается, как и всё вокруг. Бетонные ступеньки прорезают стену, ведя к парадной двери и двум огромным окнам. Пять окон нормального размера тянутся по второму этажу, а на третьем – три фронтонных окна. Эш начал было рассказывать что-то о «подпорной стенке», как вдруг нечто за углом привлекает моё внимание. Оставив Эша за спиной, я огибаю край дома, пока вид по ту сторону не открывается мне полностью.

Это останки другого крыла. Не уцелело ничего, кроме фундамента и фрагментов почерневшего каркаса. Это то крыло, которое сгорело в 1998-м, а эти жуткие штыри и балки – выкручивающее душу напоминание о пожаре, о женщине, погибшей в нём, и о тех людях, кто от него пострадал.

К тому времени, как Эш меня нагоняет, моё тело уже заледенело. Я инстинктивно тянусь к своему амулету с гелиотропом, позабыв, что я оставила его подзаряжаться на подоконнике.

– Почему это не снесли много лет назад?

Плечи Эша сутуло никнут.

– Дом не хочет, чтобы это снесли.

6

Дымчатый кварц

– Дом не хочет, чтобы это снесли? – Я оторопело гляжу на Дом-Перекрёсток, пытаясь не воспринимать его окна как глаза.

– Э-э, давай поговорим вот здесь. – Эш ведёт меня в сторону от дома, к скамейке возле стоящей особняком постройки, которая вроде как служит гаражом для газонокосилки, трактора и пары машин.

Как будто он не хочет, чтобы Дом-Перекрёсток подслушивал.

Эш плюхается на скамейку.

– Поверить не могу, что твоя мама тебе не объяснила.

– Ты имеешь в виду тот факт, что дом живой? – Я опускаюсь рядом с ним. У меня дрожат коленки, и я сжимаю их обеими руками, чтобы они не убежали куда подальше, унося меня с собой.

– Он не живой. Он – воплощение фамильной магии. И Джаспера. Вот почему дом в таком состоянии. Мы думаем, если Джаспер умрёт и в права вступит новый наследник, то всё наладится. – Он вздыхает. – Будь я главным, я бы первым же делом снёс это сгоревшее крыло и разбил бы сад.

Он поворачивается ко мне, как будто ему в голову вдруг пришла какая-то мысль.

– А ты умеешь творить магию?

– Да! – Я бросаю на него мрачный взгляд. – С чего бы мне не уметь?

Он выглядит пристыженным.

– Ну, мы просто гадали до твоего приезда. Получилось ли у тебя развить в себе магию, если ты росла так далеко от Дома-Перекрёстка.

– Меня мама тренировала, – негодующе говорю ему я. – Я слушаю камни и выманиваю из них силу. Это то же самое, что ты делаешь с травами. – Он бросает на меня странный взгляд. – Мама говорила, что специализация Холли – целебные травы, ну вот я и предположила...

– Я не такой же, как мама, – говорит Эш. – Мама и тетя Роуз делают лекарства и чаи. А я больше похож на дядю Линдена и ЭлДжея. Ну разве только не такой сильный. Я тебе покажу.

Эш встает и направляется к печальному одуванчику, у которого вид такой, будто осенняя погода уже вот-вот его добьёт. Присев на корточки, он складывает ладони чашечкой вокруг бутона. Он что-то шепчет ему, и бутон набухает, золотые лепестки разворачиваются, пока цветок не достигает жизнерадостного, солнечного пика своего расцвета.

– Это потрясающе!

– Это просто одуванчик. – Эш вытирает руки о джинсы.

– Но ты ведь и с другими растениями так можешь, да?

– И всё равно я просто садовник.

– Как по мне, так этому месту садовник не помешал бы.

Эш фыркает, усмехаясь, но выглядит угрюмым.

– Дядя Линден и ЭлДжей умеют работать с деревьями. Прошлой зимой у нас была проблема: из-за подтопления начал разрушаться фундамент под ступеньками переднего крыльца. Винди и Ривер отвели часть воды, а Линдены заставили деревья передвинуть корни так, чтобы она не вернулась. А я же Цветовод, и это весьма удручает, потому что всё, что я сажаю в Доме-Перекрёстке, вянет и погибает. – Он кивает головой в сторону уже поникшего одуванчика.

Наше внимание привлекает хруст шин по гравию. Две машины: катафалк и маленькая голубая легковушка – подъезжают к самому крыльцу. Из катафалка выходят мужчины, которые затем вынимают носилки. Из машины выбирается женщина с кожей цвета красного дерева и короткими коричневыми волосами, вьющимися пружинками, как спиральки штопора.

В парадных дверях Дома-Перекрёстка появляются мама и Линден. Мужчины поднимаются по ступеням и заговаривают с мамой. Линден огибает их и подходит к женщине, вышедшей из голубой машины.

– Это тетя Виктория, – говорит Эш. – Они с дядей Линденом развелись.

Линден обнимает свою бывшую жену и целует её. Не легонечко в щёчку. Он прям поцелуйно целует её.

– А по виду не скажешь, что развелись! – Мне хочется отвести глаза, но поцелуи заканчиваются, и они входят в дом, держась за руки.

– Они это сделали лишь для того, чтобы она не являлась частью семьи во время передачи. Они потом опять сойдутся, когда Джаспер умрёт. Если он умрёт.

– Что? – Мне кажется, что я не смогла выразить всю полноту своего непонимания, так что спрашиваю снова: – Что?

– Всякий раз, когда происходит передача силы, люди здесь умирают. Знаешь, что случилось в прошлый раз, когда Джаспер «умирал»? – Эш ставит кавычки в воздухе.

Я бросаю взгляд на сгоревшее крыло.

– Это же не в 1998-м было, нет?

– Именно. У Джаспера была неоперабельная опухоль головного мозга. Доктора говорили, что жить ему оставалось шесть месяцев. За это время четыре члена семьи умерли, двое покалечились, а одна девочка пропала без вести. А когда шесть месяцев подошли к концу, опухоли Джаспера как не бывало. Доктора сказали, что это чудо, но это не так. Это магия Карфуров.

Что-то меня тошнит. Мамины намёки и уклончивые ответы... почему она мне сразу всего этого не рассказала?

– Я думала, в день пожара погибло трое. О четвёртом я не знала. Да и о пропавшей девочке. – В пожаре погибла бабушка Опал, но она не была единственной известной мне жертвой. Семья не могла вызвать пожарных, потому что телефонную линию оборвало. Поэтому кузина моей мамы и её муж – родители Линдена, Холли и Роуз – запрыгнули в машину и помчались в город так быстро, как только могли. Слишком быстро. Машина съехала с дороги и врезалась в телефонный столб, убив обоих.

– У отца Винди развилась пневмония, и он умер где-то через месяц после пожара, – поясняет Эш. – Мама говорит, тогда никто не понял, что происходит, но, когда Джаспер чудесным образом исцелился, они задним числом во всём разобрались. И это им напомнило об историях о том, как люди умирали в тот период, когда скончался прошлый наследник, когда сила перешла к Джасперу. Так что сама понимаешь, почему все так нервничают из-за этой передачи. Поправится ли Джаспер или же скончается... дело может принять опасный оборот.

Мои пальцы снова пытаются нашарить отсутствующий амулет с гелиотропом, и мне отчаянно хочется, чтобы на мне был хоть какой-то камень, пусть даже только спокойствия ради.

– Прошлой ночью я встретила Джаспера в коридоре возле ванной комнаты. Он опёрся на моё плечо... и у меня жутко закружилась голова.

Эш несколько секунд разглядывает землю. Когда он поднимает ко мне лицо, его щеки пылают.

– Он украл твою жизненную энергию. Взял часть твоей силы себе.

Моя трахея сжимается, отчего дыхание выходит тоненьким шёпотом.

– Это невозможно.

– Возможно. – Эш мрачно глядит на меня. – Он борется со смертью. Я думаю... нет, я знаю, что дядя Линден сам отдаёт ему небольшие дозы. Надеюсь, что ЭлДжей этого не делает, но не уверен. И это ещё только добровольцы. – Он снимает свои очки и протирает их полой рубашки. – Уязвимее всех – слабые, как твой двоюродный дедушка Флинт, или старые, как мама Винди. И те, кто не догадывается, что происходит. Прости.

Я сглатываю. К такой магии мама меня не готовила.

– А ещё супруги, – продолжает Эш. – Иногда членов семьи щадят, но они теряют супругов. Вот почему дядя Линден развёлся с женой и заставил её переехать в город. И поэтому тётя Роуз бросила жениха, чтобы приехать сюда. Вот почему Винди так и не вышла замуж за отца Ривер и почему... – Он обрывает свою речь и резко отводит от меня взгляд.

Но я и сама могу догадаться, что он хотел сказать. Почему ты не знаешь своего отца.

– А что насчёт твоего отца? – спрашиваю я. – Он ведь был одним из тех мужчин, кто вчера вечером заносил меня в дом, верно?

Эш кивает.

– Мой папа уже давно ухаживает за этим домом. Это благодаря ему большая его часть ещё не рухнула. Папа считает, что заслужил некую преданность.

Чью преданность? Джаспера? Или дома? Я всю свою жизнь говорю с камнями – не так уж и безумно считать, что у дома тоже есть чувства.

– А почему другие люди умирают или исчезают, когда наследник семьи при смерти?

– Мы точно не знаем, а в мире осталось не так много семей, подобных нашей, чтобы было с кем проконсультироваться. Может, магия земли автоматически пытается сохранить уже существующего наследника. Может, передача силы от одного наследника к другому сжигает определённое количество жизненной энергии. Но многие члены семьи думают, что это случается тогда, когда наследник не хочет сдаться и уйти по-тихому. Очень возможно, что 1998-й должен был стать годом передачи, но Джаспер воспротивился.

Теперь я понимаю, почему мама хочет, чтобы я была подальше отсюда.

– Та девочка, что исчезла, – начинаю я. – Кто она...

– Гарнет!

К нам широким шагом идёт ЭлДжей, его лицо озаряет широкая улыбка. Моё же выражение лица становится кислым. Сейчас самый неподходящий момент, чтобы прерывать «экскурсию» Эша, он ведь только-только начал выкладывать всю подноготную.

Но ЭлДжей пришёл не в няньках со мной сидеть.

– Могу ли я сопроводить тебя обратно в дом? – вежливо спрашивает он. – Джаспер хотел бы поговорить с тобой.

7

Бриллиант

ЭлДжей идёт впереди, лучась, точно бойскаут, которому вот-вот вручат новый значок.

– Джаспер бывает суровым, – предупреждает он меня, очевидно не будучи в курсе, что я с ним уже встречалась. – Такой уж у него характер. Это не со зла.

Меня больше беспокоит не его суровость, а тот факт, что он – сосущий энергию вампир. Благодаря Эшу я теперь знаю, чего опасаться. Я не дам Джасперу к себе приблизиться. Ему девяносто три года. Он ведь явно не очень быстрый?

Эш шагает рядом со мной, сжав кулаки.

ЭлДжей приглашает нас в библиотеку. Я узнаю тот стул, на который меня усадили, и тот стол, где Холли заставила меня подписать Фамильную Книгу. Теперь же, с ясной головой, я обращаю внимание на те детали, которые упустила. Подставка, на которой лежит Фамильная Книга, стоящая на почётном месте. Фигуры на портретах в натуральную величину, обрамляющих камин. Я уже опознала Старого Линдена – того Линдена, который родился в 1874-м, – сидящего в кожаном кресле и с важным видом демонстрирующего кольцо с голубым драгоценным камнем. Сегодня я замечаю, что его семья стоит рядом с ним, на тёмном фоне картины, как будто бы они имеют меньшее значение: двое маленьких детей и жена, держащая на руках младенца, замотанного в целые ярды ткани.

В центре второй картины находится привлекательная женщина с умными серыми глазами. Её волосы цвета бронзы собраны в причёску, модную в 1940-х, и сидит она в кресле Старого Линдена, окружённая четырьмя детьми: двое – уже почти взрослые молодые мужчины, мальчик примерно десяти лет и маленькая девочка, которая едва научилась стоять. У второго по старшинству юноши имеется поразительная пара кустистых бровей, что наводит меня на мысль, что это, должно быть, Джаспер в молодости.

Сам же Джаспер ожидает, сидя в кресле, похожем на то, что на картинах. Оно сильно состарилось, кожа потрескалась и лопнула. Джаспер же, однако, выглядит более крепким, чем показался вчера. Его рука не дрожит, когда он её взмахом подзывает меня к себе.

– Гарнет, рад видеть тебя сегодня в добром здравии.

Я скрещиваю руки на груди и мрачно гляжу на него.

– Уж явно не вашими стараниями.

Он смотрит мимо меня.

– Спасибо, что привёл её, ЭлДжей. Вы с Эшем можете идти.

ЭлДжей коротко кивает, но Эш глядит в пол и тихо бурчит:

– Я остаюсь.

Волосатые брови Джаспера дёргаются, и ЭлДжей тайком делает настойчивый жест, показывая Эшу на дверь. Что до меня, то заявление Эша застало меня врасплох. Я ожидала, что он помчится прочь со всех ног. А он вместо того бросает на меня взгляд и шепчет:

– Это неправильно. Ты не знаешь, как тут всё устроено.

Вновь повернувшись к Джасперу, я объявляю:

– Я хочу, чтобы он остался. Если ему нельзя, тогда и я не останусь.

Джаспер издает хриплый смешок.

– Пускай Эш остаётся. Я не планировал допрашивать тебя при помощи поливальных шлангов и загнанных под ногти бамбуковых щепок, но если тебе в его присутствии спокойнее... – Он подаёт знак ЭлДжею, который покидает комнату и закрывает за собой дверь.

Поливальных шлангов и загнанных под ногти бамбуковых щепок. Это что, по его мнению, смешно? Я даже не стараюсь скрыть свою ярость.

– А ты боевая, – говорит он, и глаза его горят. – Совсем как твоя мать. Мне любопытно, что ты знаешь о нашей семье. Эмеральд держала тебя в полном неведении?

У меня как-то нет настроения играть в викторины, но мама не держала меня в неведении, и я не позволю ему так считать.

– Фамилия «Карфур» по-французски значит «Перекрёсток», а Дом-Перекрёсток построен на важном пересечении лей-линий.

Джаспер вскидывает свои волосатые брови.

– А что такое, в твоем понимании, лейлинии?

Я стискиваю зубы.

– Лей-линии – это артерии магии земли, пересекающие весь земной шар. Каждое значительное историческое сооружение было построено на лей-линии – пирамиды, храмы, даже Капитолий США. Там, где лей-линии пересекаются, они особенно сильны. Дом-Перекрёсток построен в одном из этих мест.

– Нет. – Джаспер выглядит довольным от того, что подловил меня на ошибке, хотя я не думаю, что её допустила. – Первоначальный Дом-Перекрёсток был построен на пересечении лей-линий.

Это для меня новость, но, когда я гляжу на Эша, тот кивает.

– Старый Дом. Теперь там только руины.

Джаспер продолжает свой экзамен.

– Что тебе известно о магии земли, привязанной к семьям?

– Когда-то было много семей, похожих на нашу. Некоторые были известными, например, Борджиа или Медичи. Сейчас большинство из них исчезло или же они не признают свою магию.

– Да. Старый Дом-Перекрёсток был возведён Даймоном Карфуром в 1730-м. Он был отщепенцем одной из европейских семей – блудный сын, сменивший фамилию по прибытии в Америку. – Джаспер подаётся вперед, опираясь локтями на колени. – А ты знаешь, какие ритуалы требуется проводить, чтобы связать семью с магией земли, основанной на лей-линиях?

Здесь я теряюсь.

– Нет, не знаю.

– Неудивительно. Не думаю, что и Эмеральд это когда-либо понимала. Во-первых, нужно запрячь энергию лей-линий, построив на них дом. Во-вторых, нужно там жить и вырастить детей. Если члены семьи съезжают и не привозят детей обратно, то сила всей семьи уменьшается.

Меня так и подмывает спросить, а не стала ли настоящим первым шагом к запряганию магии Карфуров апроприация земель коренных народов. Но вместо того я перефразирую его мысль.

– Вы имеете в виду, что мама, вырастив меня в другом месте, ослабила семейную магию.

– В некоторой степени. Впервые такое произошло в 1800-х, когда взрослые дети Карфуров съехали из семейного дома, а тогдашний наследник проиграл целое состояние. Первоначальный дом был утрачен из-за банкротства и продан другой семье. К счастью, Линден Карфур, – Джаспер показывает на картину, – сумел выкупить владения в 1892-м после того, как новых владельцев убили их собственные слуги...

– Предположительно, – бормочет Эш.

– ...а дом сгорел дотла.

– Удобно, – добавляет Эш вполголоса.

– Линден построил второй Дом-Перекрёсток чуть в стороне от пересечения лей-линий. Он возродил наследие Карфуров и восстановил состояние семьи.

Зачем это «чуть в стороне»? Магия земли сильнее всего там, где пересекаются лей-линии, так почему было не разгрести развалины и не построить новый дом на том же самом месте? Прежде чем я успеваю спросить, опаляющий взгляд Джаспера впивается в Эша.

– В утрате Старого Дома не было ничего удобного. Начинать всё заново было невероятно трудно, а ты бы не жил такой комфортной жизнью, как сейчас, если бы не те усилия и та магия, что твой предок вложил в нынешний дом.

Бьюсь об заклад, Старый Линден получил землю по дешёвке – после убийств и пожара. Я чуть не говорю это вслух, но в этот самый миг бра на стенах мигают и меркнут, как будто Дом-Перекрёсток обиделся на непочтительные замечания моего кузена. Эш с беспокойством глядит на светильники, его щёки краснеют. Я меняю тему.

– К вам перешло кольцо первого Линдена, но вы позволили ему стать таким грязным и жалким. Вы вообще на камнях специализируетесь или нет?

На Джаспере то же самое кольцо, что и на Старом Линдене. На картине оно чистое и изящно оправленное, камень плоской огранки отливает голубым льдом. Оправа у него золотая, ободок кольца резной и покрыт эмалью. Но то кольцо, что у Джаспера на пальце, грязное, ободок настолько потускнел, что и не узнать. С той самой секунды, как я вошла в эту комнату, ворчание драгоценного камня всё нарастало, поднимаясь от едва слышного гула до пульсации, игнорировать которую мне уже затруднительно.

Свет приходит в норму, когда Джаспер издаёт смешок в ответ на мою критику и бросает взгляд на кольцо на своей руке.

– Ты права. Это кольцо заслуживает лучшего обращения. Что ты мне можешь о нём рассказать?

Ещё одна проверка. Но эту я пройду.

– Три с половиной карата. Голубой бриллиант плоской огранки. – Я делаю несколько шагов вперед, привлечённая голосом камня. – И мощный.

Дверь в библиотеку внезапно распахивается с такой силой, что ударяется о стену и отскакивает обратно. В комнату влетает мама, её светлые волосы развеваются за спиной, как у богини-воительницы. Её пылающие глаза впились в её дедушку.

– Я же говорила тебе держаться подальше от моей дочери!

Я пячусь от Джаспера, разозлившись на то, что позволила кольцу себя отвлечь.

Ответ Джаспера спокоен пред лицом маминой ярости.

– А я тебе сказал, что мне нужно с ней познакомиться, прежде чем я выберу наследника.

– Ты уже его выбрал, и все это знают.

– Тебя не было почти тринадцать лет, Эмеральд. Не думай, что хоть что-то знаешь о моих решениях.

Мама вздёргивает подбородок.

– Директор похоронного бюро говорит, что службу по дяде Флинту и похороны можно провести здесь, завтра.

Джаспер качает головой.

– Мы с Линденом обсуждали кремацию как более простой вариант.

– Я не позволю тебе завершить его существование на этой земле огнём. – Её голос раскатом грома отдаётся по комнате.

Моя мама и её дед глядят друг на друга в напряжённом молчании. Джаспер разрывает затянувшуюся паузу.

– Что ж, хорошо. Тогда ты и займись всеми приготовлениями. Хорошо, что ты вернулась, Эмеральд. Мы очень скучали по твоему... волевому характеру.

Не могу понять, шутит он или всерьёз. Он вновь поворачивается ко мне.

– Позже я снова тебя разыщу. Я должен заняться тем делом, которое нельзя возложить ни на кого другого: написать речь для похорон моего сына.

Мы можем идти. Эшу не нужно повторять дважды. Он пулей вылетает за дверь. Мама берёт меня за руку, и мы выходим с чуть большим достоинством. Но как только она закрывает за нами дверь библиотеки, мама тут же разворачивается и обнимает меня.

– Детка, ты должна держаться от него подальше.

– Я знаю. Эш мне объяснил. – Я отстраняюсь и заглядываю ей в глаза.

Мама достаточно хорошо меня знает, чтобы услышать невысказанное обвинение.

– Я надеялась, что мне никогда не придётся объяснять тебе эти вещи. – Она обращается к Эшу: – Спасибо тебе.

– Да без проблем, – говорит он, пиная носком ботинка потёртый коврик коридора.

– Прости меня, Гарнет. – Она тяжело вздыхает. – Я всё объясню. Тебе пора это узнать. Но сперва я хочу, чтобы ты познакомилась с моим братом.

8

Слюда

Нервничать причин нет. Но я никогда прежде не встречалась с отшельником, да к тому же с таким, который не говорит.

Спиральная деревянная лестница, ведущая на чердак, расположена за дверью возле спальни Джаспера. Дядя Мика годами не покидал третий этаж Дома-Перекрёстка, если верить маме. Учитывая то, в каком состоянии всё остальное, я ожидаю увидеть паутину с огромными пауками и накрытые простынями манекены для пошива одежды, расставленные по углам, чтобы пугать посетителей.

Но вместо того на лестнице по мере нашего подъёма становится всё светлее. Добравшись до верха, я ступаю на пол чердака, освещённого огромным – и на удивление чистым – витражным окном. Свет скачет по открытому пространству, разбиваясь на вращающиеся призмы, пляшущие пятнышки и яркие краски.

Мои уши улавливают приятное гудение, и я вижу, что чердак наполнен счастливыми поющими самоцветами. С балок свисают ловцы солнца, к которым подвешены кристаллы. Многочисленные полки заставлены корзинами и ящиками, заполненными цветными отполированными камнями.

Мужчина, сидящий на вращающемся табурете за рабочим столом в противоположном конце комнаты, разворачивается ко мне. У него нет тех всклокоченных волос или кустистой бороды, которые я себе воображала. Его светлые волосы короткие и опрятно причесаны, они чуть темнее, чем у моей мамы. Медленная улыбка, которая становится шире при виде меня, заслоняет собой шрамы от ожогов на левой стороне его лица.

Во время пожара в 1998-м восемнадцатилетний Мика вытащил своего потерявшего сознание дядю Флинта с нижнего этажа горящего крыла. Несмотря на собственные раны, он попытался вновь туда войти, чтобы спасти свою мать, оказавшуюся в ловушке на втором этаже. Линдену пришлось повалить его на землю и держать, иначе мы могли бы потерять и его тоже. Так говорила мне мама.

Согласно врачам шрамы Мики не мешают ему говорить. Но некоторые раны настолько глубоки, что снаружи не видать.

Поэтому сегодня, когда мама говорит: «Мика, познакомься со своей племянницей, Гарнет», – он ничего не отвечает.

Я никогда не любила взрослых, которые так и норовят тебя обнять, но что-то заставляет меня подойти прямо к этому мужчине и обхватить его руками за шею. Он напрягается, но лишь на мгновение. Затем он тает в моих объятиях и похлопывает меня по спине. Когда я делаю шаг назад, он широко улыбается и вытирает выступившие на глазах слёзы.

Затем его обнимает мама, а отпустив друг дружку, они принимаются бурно пихаться, как маленькие.

– Я только что спасла Гарнет от Джаспера, – говорит мама.

Улыбка дяди Мики превращается в хмурую гримасу.

– Он задавал мне вопросы об истории семьи и том голубом бриллианте, что у него на руке, – рассказываю я им. – И о старом доме. А где он, кстати?

Дядя Мика показывает мне идти за ним к витражному окну. Оно выходит на пустой бассейн и лежащее за ним кладбище. А дальше, в лесочке, стоят две каменные колонны, словно одинокие солдаты, охраняющие утраченное сокровище. Мне удаётся разглядеть груду камней и кирпичей, наполовину скрытую за голыми деревьями. Дядя похлопывает меня по плечу, а затем качает головой и грозит пальцем, поводя им влево и вправо.

– Тебе запрещено приближаться к этому месту, – говорит мама, на случай, если я не поняла, что он имеет в виду.

У неё снова такое же напряжённое выражение лица, которое она нацепляет всякий раз, говоря, что мне небезопасно находиться в Доме-Перекрёстке, и я вспоминаю, что сказала Винди в вечер моего приезда: «Ты в полной безопасности внутри этого дома».

– Это как-то связано с предсказанием? – спрашиваю я.

– Да, – признаётся она. – И я тебе всё объясню, но Винди предложила приехать сегодня к нам в отель и сделать новое. Я хочу проверить, не изменилось ли оно, прежде чем раскрывать тебе детали. Но я могу тебе сказать, что уже несколько людей пропали с территории Старого Дома за последнее столетие. Дядя Флинт вроде бы думал, что это место поглощает жизненную энергию.

Как и Джаспер, очевидно.

– Эш сказал, что была какая-то девочка, пропавшая здесь летом 1998-го, когда был пожар.

Мама кивает.

– Она приехала к нам погостить на пару дней. Пошла прогуляться вокруг развалин – и больше её никто не видел.

Дядя Мика вдруг хмурится и поднимает с пола бутылку чистящего средства для окон. Он пшикает им на окно и стирает маслянистую плёнку бумажным полотенцем, которое затем выбрасывает в мусорную корзину, уже наполненную до краёв. Да это стекло, наверное, – самая чистая вещь во всём Доме-Перекрёстке, но лишь потому, что мой дядя усердно старается поддерживать его в таком состоянии.

– Я сказала тебе, что отвечу на твои вопросы, – говорит мама. – Так что спрашивай.

– Эш мне сказал, что Джаспер может красть жизненную энергию. Это правда?

Дядя Мика кивает, а мама говорит:

– Да. Его положение наследника Карфуров даёт ему определённую власть над прочими членами семьи. Магия земли из перекрёстка течёт через него к нам. Он может её перекрыть, а может также и забрать у нас что-то ещё. Я знаю, это, должно быть, звучит пугающе...

Наверное, она увидела ужас, написанный на моём лице, но она не знает его причин. Она думает, что я шокирована тем, на что способен Джаспер, но меня поражает нечто, что куда как хуже: когда Джаспер прошлой ночью оставил меня висеть на дверной ручке, вернулся ли он в свою комнату? Или же сперва нанёс визит в комнату своего сына? Они говорят, что Флинт был болен, но был ли он и в самом деле на пороге смерти, если уж ему хватило сил, чтобы заставить Эша и Холли рыться ради меня в книгах?

– Гарнет? Ты побледнела. Может, тебе стоит присесть? – Мама берёт меня за локоть, а дядя Мика хватает свою табуретку и катит её в мою сторону.

– Нет! Я в порядке. – Я выдёргиваю свою ладонь у мамы и игнорирую табуретку – но всё же опираюсь одной рукой о стену. – Ещё Эш сказал мне, что, когда Джаспер был болен в прошлый раз, другие люди умирали, а он поправился. И ты сегодня утром сказала Линдену что-то об оптовой скидке в похоронном бюро. Это ведь ты не шутила, верно?

– Зря я это сказала, – с горечью признаётся мама. – Слова имеют силу. Я разозлилась, ведь Линден планировал кремацию – подумать только! Но да, у Джаспера был рак, предположительно смертельный. Каждый раз, как кто-то в том году умирал, и когда пропала та девочка, ему становилось лучше, а не хуже. Вот почему я не хотела сюда приезжать, Гарнет.

Она всё ещё злится на мой саботаж. Увидев, в каком плачевном состоянии находятся дом и прилегающая территория, и повстречавшись с Джаспером, – я должна бы согласиться с мамой, что этого места нужно избегать любой ценой. Но я не могу.

– Но тогда бы я не увидела мастерскую дяди Мики! – возмущаюсь я. – Это самое красивое место во всем Доме-Перекрёстке. Стоило сюда приехать хотя бы ради этого! – Камни и кристаллы со всех концов комнаты бессловесно поют, радуясь и соглашаясь. (Я ведь уже говорила, как они любят лесть.) Дядя Мика ухмыляется и толкает сестру плечом.

Мама раздражённо вздыхает и проверяет время на своем телефоне.

– Осмотрись. А потом нам нужно ехать заселяться в отель.

Дядя Мика устраивает мне экскурсию по своей мастерской, довольно красноречиво объясняя свою работу без слов. Я уже видела раньше его законченные творения. Почти каждый «зачарованный» предмет, что мы продаём в нашем магазине, сделан им. Но увидеть процесс изготовления украшения – потрясающе. Он явно делает амулеты и талисманы не для одной лишь мамы.

– У него магазин на Etsy, – объясняет мама, когда я указываю на это.

– Правда? – Мой дядя улыбается и складывает пальцы в Е и В. – И на eBay тоже? – А дядя Мика не похож на тех отшельников, что я видела в кино.

Кроме мастерской на третьем этаже есть ещё крошечная квартирка, где живёт дядя Мика. Есть ещё и большая комната, расположенная в передней части дома, и вот она выглядит именно так, как, по моим прикидкам, и должен выглядеть чердак, – вся пыльная, забитая коробками и позаброшенными предметами быта. Однако тут не темно. Три фронтонных окна, недавно почищенные дядей Микой, освещают выцветшие обои.

– Это старая детская, – говорит мама.

– Детская? – в ужасе переспрашиваю я. – Да кто же поселит ребёнка на чердак?

– Так уж раньше делалось, Гарнет. Детей запихивали на третий этаж, чтобы их было не видно, не слышно, и нанимали гувернантку, чтобы та за ними смотрела. – Мама наигранно содрогается. – Этот обычай вышел из моды задолго до того, как мы с Микой родились.

– Повезло вам. – Я плотно закрываю дверь в эту комнату. – Бедные дети.

Мама обнимает дядю Мику.

– Я так по тебе соскучилась.

Он делает жест одной рукой. Я тоже.

– Мы вернёмся на похороны, – говорит мама. – Но мне уже пора увезти Гарнет из этого дома.

9

Изумруд

Мы спускаемся с чердака и обнаруживаем, что папа Эша ищет нас на втором этаже. Это высокий худощавый мужчина с залысинами на лбу и, по крайней мере сегодня, немного растрёпанный.

– Холли нужно с вами поговорить! – восклицает он, как только видит нас. – Прежде чем вы попытаетесь уехать.

– Попытаемся уехать? – повторяет мама. Её тон говорит: «Только попробуйте меня остановить».

– Да, – твёрдо говорит он. – Ты должна увидеть, что случилось с Холли. – Страдание в его голосе обрывает все мамины контраргументы. Он ведёт нас вниз и через весь дом в то крыло, где живёт его семья.

В кухне, которая значительно уступает размерами той, что в главном доме, за столом сидит Холли, а её сестра Роуз измельчает что-то пестиком в ступке. Мы с мамой ахаем, когда приглядываемся к Холли. Она тут же говорит:

– Уже лучше, чем было.

Ярко-красные пятна покрывают её лицо, руки и – если судить по тому, как она чешется, – вполне вероятно, что и всё остальное. Маленький мальчик с волосами, похожими на пух одуванчика, стоит возле неё, пытаясь нанести белую мазь из тюбика на пятна.

– Сиди смирно, мамочка.

– Всё в порядке, Оук. – Она целует его в висок. – Не думаю, что гидрокортизон поможет.

Роуз показывает Оуку зеленоватую пасту в своей каменной ступке.

– От магических болезней нужны магические лекарства. Помоги мне нанести на неё это.

– Что стряслось? – вопрошает мама.

– Мы с Саймоном поехали за продуктами, – объясняет Холли, пока Роуз и Оук пальцами размазывают зелёную жижу по её щекам и рукам. – Мы не успели отъехать далеко, как вдруг мне стало нехорошо. Затем началась крапивница. И чем дальше по грунтовке мы отъезжали, тем больше становилось пятен.

– Я не знал, что делать. – Папа Эша меряет шагами комнату. – Пятна всё выскакивали и выскакивали, как будто её жалили невидимые пчёлы. Я не знал, то ли звонить в службу спасения, то ли везти её прямо в больницу!

Холли с намёком прочищает горло и наклоняет голову в сторону Оука. Её муж перестаёт метаться и делает видимое усилие, чтобы казаться спокойнее, широко улыбаясь своему сыну, глаза у которого стали как две плошки.

– Я сразу поняла, – продолжает свой рассказ Холли. – Я заставила его развернуть машину, и как только мы направились обратно к Дому-Перекрёстку, ухудшение остановилось. Когда я вошла в дом, высыпания начали подживать. Теперь они уже почти прошли.

Но всё равно зудят, потому что она не перестаёт чесаться.

– Прекрати. – Роуз шлёпает её по руке.

Мама так крепко стискивает спинку стула, что костяшки пальцев белеют.

– И что ты хочешь сказать, Холли? Что это дом не даёт тебе выезжать с его территории?

– «А после их отказа вернуться в родные пенаты проклятие поветрия и чумы привело к их вынужденному повиновению». – Эш появляется в дверях, зачитывая вслух вырванный из блокнота листок. Он поднимает глаза на нас. – Вот что я выписал из того старого дневника, который хранился в бумагах Флинта.

Мама практически выдирает листок из его руки. Она читает эту строку про себя, затем яростно глядит на Эша.

– Их отказа. Что это за они? В каком контексте идёт этот отрывок?

Эш краснеет.

– Тогда происходила передача. Некоторые из членов семьи... эм-м... отказались возвращаться домой.

Совсем как моя мама. Она продолжает сверлить его взглядом, и Эш делает шаг назад.

– Мам, он не виноват. – Я тяну её за рукав.

Она шлёпает листок на кухонный стол и спрашивает меня:

– Ты что-нибудь оставила в комнате ЭлДжея?

Я проверяю: телефон лежит в заднем кармане.

– Только исцеляющие браслеты.

– Пусть остаются. Дома есть ещё.

Досадно. Я уже привязалась к этим камням. Но мама выхватывает из кармана ключи от машины, разворачивается на каблуках и вылетает из кухни. Я спешу следом, когда Холли вдруг восклицает, обращаясь к своему мужу:

– Поезжай с ней!

Мама невысокая, но может ходить очень быстро, когда того хочет. Мы с папой Эша еле за ней поспеваем, пока она мчится через основную часть Дома-Перекрёстка, нацелившись на парадную дверь.

– Мам, – настойчиво зову её я. – Мам! – мне это не нравится. Она не слушает, что ей говорят Холли и Эш, даже не хочет признавать, с чем мы столкнулись.

– Я еду с тобой, Эм, – говорит папа Эша. – Я не Карфур. На меня это не действует.

– Тогда домой будешь сам добираться. Я сюда не вернусь.

– Если ты доедешь до шоссе, то я выйду из машины и пойду пешком.

Мама бросает на него взгляд через плечо, но шага не сбавляет.

– Долго же будешь идти.

Судя по его лицу, он не думает, что ему придётся идти.

Он хочет сесть за руль, но мама упирается. Так что он садится в переднее пассажирское кресло, а я располагаюсь сзади. Мама со второй попытки вставляет ключ в замок зажигания и заводит машину. Я смотрю в окно на дом, который так сильно хотела посетить, – он словно присел и подобрался у нас за спиной, как ядовитая жаба. Затем я скольжу взглядом вверх по фасаду к фронтонным окнам на третьем этаже и вспоминаю прекрасную мастерскую моего дяди. Не ядовитая. Отравленная.

Мама давит на газ, и машина срывается с места, перелетая через рытвины в грунтовке. Дом-Перекрёсток исчезает за рядами деревьев.

Мы ещё и пяти минут не проехали, как меня накрывает дискомфорт, и я понимаю – как поняла это и Холли, – что нам нужно разворачиваться.

– Мам, – говорю я, когда желудок начинает бурчать. У меня будет не крапивница. Ну почему это всякий раз связано с животом? По крайней мере, лягушек нет. Просто старая добрая тошнота и срочная потребность сходить в туалет. – Мам! Ты должна отвезти нас обратно!

– Держись, детка. Мы сумеем вырваться.

Наша бедная машина подскакивает на камнях и ухабах, отчего мне становится только хуже. Мои внутренности будто узлами завязываются, и я так поглощена своими страданиями, что лишь несколько секунд спустя понимаю, что машина замедляется. В конце концов она останавливается. Мама распахивает водительскую дверь, свешивается наружу, и её тошнит на дорогу.

– Эмеральд, – говорит папа Эша таким тоном, каким обычно пытаются вразумить неразумного человека.

Она его игнорирует, тяжело дыша. Затем выскакивает из машины. Я обхватываю себя руками за живот, а она в это время складывается пополам в новом приступе рвоты. Но она не сдаётся. Вытерев рот, она делает несколько шатких шагов вперёд.

Может, росту в моей маме всего каких-то пять футов, но она Карфур. Борясь с фамильной магией, она делает ещё два шага в сторону свободы, прежде чем падает на четвереньки посреди дороги.

Достаточно – значит достаточно. Я опускаю окно и кричу:

– Мам! Хватит! Возвращайся в машину! – Она смотрит на меня, волосы занавешивают её бледное и взмокшее лицо. – Ради меня, – умоляю я, хотя ей хуже, чем мне. – Пожалуйста! – Её плечи побеждённо никнут. Упрямство довело её досюда, но до дома не довезёт.

– Эм. – Отец Эша протягивает ей руку.

Мама принимает его помощь. Он ведёт её обратно к машине, усаживая на пассажирское сиденье. Она приваливается к двери, а он занимает место водителя. Как только он разворачивает автомобиль, мои симптомы начинают ослабевать – кишки развязываются, желудок расслабляется.

Может, мне просто мерещится, но, когда мы добираемся до подъездной площадки, Дом-Перекрёсток выглядит торжествующим. Почти довольным.

Теперь уже и остальные члены семьи знают, что происходит. Винди, её мать, Линден и подростки ждут перед домом, когда мы вытаскиваем свои поражённые проклятием тела из машины.

Ривер глядит на нас так, словно мы личинки, которых она обнаружила в мусоре.

– Но у меня сегодня в городе были планы!

– Ну, больше их нет, – говорит ЭлДжей, печатая что-то в телефоне, как будто отменяя свои собственные планы.

Боли в моём желудке успокаиваются по мере того, как мы подходим к дому, а это неправильно, неправильно, неправильно. Да, я хотела сюда приехать. Нет, я не хотела уезжать.

Но с каждым шагом вперёд я словно на шаг ближе к ловушке.

10

Лунный камень

Остаток дня я провожу в мастерской своего дяди, полируя и сортируя камни и чувствуя себя мухой, угодившей в паутину. Мама тоже здесь, пытается читать тот старый дневник, который откопал Эш. Судя по тому, как она хмурится, бормочет себе под нос и потирает лоб ладонью, она не находит того, что ищет.

Дядя Мика похлопывает меня по плечу и манит к своей рабочей зоне, куда он выложил гранат и изумруд. Изумруд – камень в один карат, с формой огранки «изумруд» (это значит, что он прямоугольный и сплющенный, как пирамида с плоской верхушкой). Гранат – это кабошон (плоский низ и закруглённая верхушка), а на округлой поверхности дядя Мика вырезал медвежью морду.

Я раньше терпеть не могла резьбу по камням, пока не поняла, что она им не вредит. А резьба дяди Мики особенно изящна, на камень словно положили тонкое кружево. Гранат повышает самооценку, храбрость и надежду, а медведи – это символ защиты.

Магия, которую мы с мамой практикуем каждый день, взывает к природным склонностям камней. Требуется куда больше усилий, чтобы создавать зачарованные артефакты с конкретными навыками вроде амулетов, защищающих от плохого, и талисманов, притягивающих хорошее. (Даже обычные люди, не владеющие никакой магией, могут пользоваться зачарованными вещами, которые мы продаём в нашем магазинчике.)

Я смотрю, как дядя Мика раскатывает тканевый коврик, в который вшиты сушёные цветы. В его центр он кладет эти два драгоценных камня, а с четырёх углов – осколки слюды. Сверху он ставит чашу с водой, по сторонам от неё – белые свечи, которые он зажигает зажигалкой. Растения, камни, вода и огонь. Элементы земли.

Он кладёт правую руку на коврик, указательным и большим пальцами касается изумруда. Затем он жестом велит мне повторять за ним. Когда мои пальцы зеркально отражают его, Мика кивает мне и закрывает глаза. У него наверняка есть свой собственный способ общения с камнями, но если он хочет, чтобы я поучаствовала, то я сделаю это так, как уж умею.

– Милый изумруд, – начинаю я, – такой красивый, что в честь тебя назвали целый вид огранки, защити от ворожбы мою маму, которая тоже носит твоё имя.

Брови дяди Мики вздрагивают, и он приоткрывает один глаз, чтобы взглянуть на мою маму. Та не поднимает головы от старого дневника, но бормочет:

– Говорила же тебе, что язык у неё подвешен.

Он коротко усмехается, прежде чем снова закрыть глаз.

Изменения в изумруде на глаз не видны, но я слышу отличия в его музыке, как будто одинокая нота превратилась в богатый аккорд. Под нашим магическим воздействием этот камень теперь зачарован и превращён в амулет против ворожбы.

Дядя Мика передвигает свои большой и указательный пальцы на гранат, и я делаю то же самое.

– Храбрый гранат, я надеюсь быть столь же отважной, как и ты, всегда знать, когда мне грозит опасность, и чтобы мне хватало удачи и мозгов, чтобы её избежать.

Гранат с вырезанным на нём медведем ревёт в ответ, а это исключительно хороший знак для талисмана, который должен даровать мне храбрость, удачу и предупреждения об опасности. Дядя Мика улыбается от уха до уха, подбирая оба камня и перенося их к рабочей станции, где он вставит их в оправы для украшений.

На другой стороне комнаты мама закрывает потёртую кожаную книжицу и раздражённо вздыхает.

– Ну? – выпаливаю я. – Нашла что-нибудь?

– Только то, что сказал Эш. Наследник умирал, и некоторые отдалённые члены семьи были призваны домой для передачи. Приглашение они отклонили, но их убедило подчиниться «проклятие поветрия и чумы». Эта фраза никак не объясняется и больше не упоминается. Непонятно, то ли автор боялся слишком много об этом писать, то ли просто не удивился, что всё это произошло.

– Джаспер сказал мне, что фамильная магия ослабевает, когда члены семьи уезжают или растят своих детей в другом месте, – говорю я. – Это поэтому нас заставили вернуться?

– Не знаю. – Мама поджимает губы. – Но я позвонила в твою школу и объяснила, что тебя какое-то время не будет в связи с семейным кризисом.

Я получила пару сообщений от друзей с вопросом, где я. Я им ответила, что у нас в семье кто-то умер. Я не стала упоминать, что мы надеемся, что умрёт и кое-кто ещё. Не хочу отвечать на их вопросы, которые обязательно последуют. Большинство моих друзей верят в магию хотя бы самую малость – достаточно, чтобы носить талисман или повесить дома кристалл, – но Дом-Перекрёсток и причины нашего пребывания в нём кажутся всё-таки делом сугубо личным.

Дядя Мика возвращается, держа серебряную шейную цепочку, демонстрируя прикреплённый к ней кулон с гранатом на ладони второй руки.

– Какая красота! Спасибо!

В ответ он надевает его мне на шею и застёгивает замочек. Когда камень ложится мне на грудь, он рычит, тихонько здороваясь со мной.

Затем изысканным жестом Мика достаёт вторую подвеску. Он оправил изумруд в филигрань, окружив его осколками гематита, обсидиана и тигрового глаза – все камни защитные. Мама берёт амулет в руки, чтобы рассмотреть, и удивлённо глядит на Мику.

– Не нужно было его делать. Это Гарнет в опасности, а не я.

Её брат с сомнением выгибает бровь. Он указывает на маму, затем трёт рукой об руку, водя правой прочь от себя, как будто в жесте «выметайся отсюда». Не знаю, что он имеет в виду, но у них с мамой были годы, чтобы освоить невербальную коммуникацию, и она, очевидно, не растеряла навыков за то время, что они не виделись.

– Ты думаешь, я стала мишенью из-за того, что уехала? – Он подчёркнуто показывает глазами на старый дневник, а затем опять на неё. Она вздыхает, признавая его правоту. – В таком случае лучше сделай такой и для Роуз.

Дядя Мика заговорщически подмигивает мне, словно говоря: «Да за кого она меня держит?» Он достаёт из кармана отполированный розовый кварц, который, вне всякого сомнения, вскоре станет амулетом для нашей родственницы. Дядя Мика на шаг нас опережает.

Мама уступает и застёгивает ожерелье у себя на шее.

– Но знаешь, не обязательно было использовать настолько дорогой изумруд.

Дядя Мика выразительно закатывает глаза, показывая, что уж ей-то стоило бы знать, что ни один изумруд в мире не может быть дороже, чем его сестра, Эмеральд.

Я улыбаюсь. Общаться с моим дядей проще, чем я думала.

Тем же вечером после ужина я, спокойствия ради, обхватываю рукой мой талисман с медвежьим гранатом, пока мама ведёт меня в солярий. Чёрное небо на улице превратило три стены окон в зеркала.

Винди уже там, зажигает белые и чёрные свечи на маленьких столиках и подоконниках. У каждого фитилька загорается брат-близнец в зеркальном стекле, пока вся комната не озаряется светом свечей, настоящим и отражённым.

Мама сжимает мою ладонь.

– Ты уверена, что всё в порядке?

Мне важно знать, какая опасность мне грозит. Ну, в смысле, если бы кто-то сказал Спящей Красавице держаться подальше от прялок, то она бы, наверное, не уколола себе палец. Но я нервничаю. Мне не хочется этого говорить, так что я просто киваю.

– Бояться нечего, – заверяет нас Винди, жестом предлагая мне сесть напротив неё за круглый стеклянный столик, на котором стоит серебряная чаша с водой. – Всю работу сделаю я. – Она раскладывает вокруг чаши разные предметы: молочно-белые лунные камни, острые осколки кремня и крохотные тканевые мешочки, перетянутые нитками. – Чайные листья, – говорит она, заметив, что я гляжу на них. – Традиционная вещь для гадания.

Вода, огонь, растения и камни. Мама добавляет воздух – который усиливает воду, – приоткрыв одно из окон. Холодный ветерок врывается в комнату, грозя свечам, но Винди делает пасс пальцами и шепчет: «Прочь!» Поток воздуха, перенаправленный её командой, смещается в сторону от крохотных огоньков.

– Гарнет, – говорит затем Винди, – нам понадобится небольшая частичка тебя, чтобы завершить заклинание. – Я встревоженно вскидываю на неё глаза, и она смеётся. – Волосы или обрезанные ногти.

Я разворачиваюсь на месте и впиваюсь взглядом в маму:

– А как ты это сделала ещё до моего рождения?

За неё отвечает Винди:

– Мы использовали волосы твоей матери. Мы тогда гадали ей. Но предсказание было о тебе.

Мама подходит ко мне с ножницами в руках и ждёт, что я отдам частичку себя. Обрезанные ногти? Фу-у. Вместо этого я поднимаю прядь своих волос, и мама её отрезает.

Вниз по спине пробегают мурашки. Я напоминаю себе, что то, чем мы занимаемся, ничем не отличается от того, что сегодня днём я делала с дядей Микой. Не отличается от того, как Винди пару секунд назад перенаправила поток воздуха. Пусть даже и ощущается это совсем по-другому.

Дар Винди в прорицаниях редок и уникален, и, как по мне, загадочен. Не каждый Карфур получает дополнительный дар, не связанный с его талантом в элементах земли. Собственно, поэтому Винди – отличный кандидат на роль наследника семьи, так что я не вполне понимаю, почему все так уверены, что титул перейдет Линдену, – разве что они не верят, что Джаспер выберет женщину. Не знаю, была ли когда-либо наследницей Карфуров женщина, но готова поспорить, что нет. Не думаю, что люди, которые заставляли своих детей жить на чердаке, знали, что такое равенство полов.

Мама передаёт отрезанные кончики моих волос Винди, которая бросает их в чашу с водой. Затем она откидывается на спинку своего стула, расслабляет плечи и кладёт ладони по сторонам от чаши. Закрыв глаза, она шепчет:

– Ветер и вода, огонь и камень, зелёные растения, дающие нам жизнь. Я взываю к вам. Направьте меня и покажите мне, что это дитя, Гарнет, должна узнать. – Она открывает глаза и глядит в воду.

Я тоже смотрю и вижу... Воду. По которой плавают обрезки моих волос.

Мама ходит где-то сбоку, обкусывая ногти.

Тем временем Винди пристально глядит на поверхность воды, блики пляшут по её лицу, делая золотистый оттенок кожи ещё ярче. Радужки её глаз мечутся взад и вперед. Её зрачки расширяются, как будто она смотрит сериал на экране телевизора. Я понимаю, что моё сердце бьется всё быстрее, что дыхание становится всё тяжелее...

Проходит минута, может быть, больше. Наконец Винди резко выпрямляется и с плеском проводит пальцами по воде, как будто отключая приложение на телефоне.

Мама бросается к нам и вцепляется в спинку моего стула.

– Ну?

Винди поднимает глаза. Её зрачки до сих пор расширены.

– Всё так же, Эм. Точно так же, как прежде. Я вижу, как она проходит между столбами ворот Старого Дома – и исчезает.

Мама поникает.

– Всё так же?

– Да. Но Эм. – Винди неожиданно хватает меня за руки. – В прошлый раз я увидела девочку, и мы предположили, что это твоё дитя. Теперь это точно Гарнет. В этом возрасте. Я вижу что-то, что случится этой осенью с этим ребёнком.

Инстинкты велят мне выдернуть у неё свои руки. Но они онемели.

Я не вижу лица мамы. Она стоит за моей спиной, пока Винди говорит, и голос её звучит очень настойчиво.

– Не паникуй. Возможно, эти руины и являются воронкой жизненной энергии, но каждый Карфур до единого будет помогать тебе защищать её.

Вот почему мама уехала из Дома-Перекрёстка. Ну, то есть я всегда знала, что причиной этому стало предсказание, но теперь я это чувствую. Она не уехала отсюда после пожара, после смерти своей матери. Но когда Винди предсказала такую судьбу мне, она сбежала и не возвращалась, пока её не заставили.

Я облизываю пересохшие губы.

– Винди. – Мой голос выходит хрипом, и Винди вновь переводит на меня взгляд своих зелёных глаз. – Сколько раз людям удавалось избежать того, что ты им предсказывала?

Она пытается сформулировать ответ так, чтобы успокоить меня. Я вижу, как она перебирает все возможные варианты. Но её промедление говорит мне всё без слов.

Ты знаешь о прялке, Спящая Красавица. Но сумеешь ли не уколоться?

11

Кремень

Утром мы с мамой готовимся к похоронам дяди Флинта. О предсказании мы не говорим. О чём тут говорить? К тому же слова имеют силу.

Но это не мешает Ривер облечь мою судьбу в слова, когда она приносит подходящую для похорон одежду.

– Мама рассказала мне о пророчестве, – говорит она, вручая мне кипу тёмной ткани и туфли. – Будь осторожна. – Я несколько тронута её участием, пока она не добавляет: – Если Старый Дом сожрёт твою жизненную энергию и отдаст её Джасперу, то мы от него никогда не избавимся.

Это... не очень-то похоже не сочувствие. Ривер исчезает прежде, чем я успеваю придумать хороший ответ.

Я надеваю ту одежду, что она мне одолжила, а мама – то, что ей передала Винди. Когда мы выходим из нашей позаимствованной комнаты, мама хватает меня за руку и не отпускает.

Спускаясь вниз, на завтрак, мы слышим, как в библиотеке стучит молоток. Мы заглядываем в приоткрытую дверь и видим, что папа Эша заколачивает одно из окон фанерными досками.

– Что случилось? – спрашивает мама.

– Прошлой ночью стекло пробила ветка. Того клёна, что стоит перед домом.

Мама хмурится.

– Я не слышала бури.

Он пожимает плечами.

– Может, залётный порыв ветра. Здесь и не такое случалось.

– Это не дом, а стихийное бедствие, – бормочет мама и тянет меня за руку.

Час спустя вся семья собирается в парадной гостиной. Я боялась, что впервые увижу мертвеца, но гроб закрыт.

Кроме Карфуров присутствуют только мужчины из похоронного бюро. Ни соседей. Ни друзей. «Бывшая» жена Линдена, Виктория, пришла, но стоит на противоположном от него конце комнаты, как будто они пытаются обдурить дом.

Линден вопросительно выгибает бровь, глядя на маму.

– Мика придёт? – Мама качает головой, и Линден тихо хмыкает, как будто другого и не ожидал, но всё равно должен был спросить. – Тогда давайте начинать.

Джаспер встает со стула – медленно, тяжело опираясь на свою трость. ЭлДжей предлагает ему свою руку, но Джаспер качает головой. Он шаркает к гробу, который стоит на подставке в центре комнаты, и кладёт ладонь на его крышку. Затем, к моему удивлению, Джаспер смотрит на меня и бросает подчёркнутый взгляд на свою руку, прежде чем повернуться ко всем остальным.

Бриллиант Карфуров сияет в чистой оправе, резной эмалированный ободок больше не грязный.

Ха! Я его застыдила и заставила почистить кольцо! Мама хмуро глядит на него из-за того, что он уделил мне особое внимание.

Джаспер начинает церемонию прощания, озвучив основные факты из жизни своего сына. Он рассказывает пару историй о детстве Флинта. Некоторые из них могли бы быть забавными, если бы все присутствующие не хотели бы сейчас быть на похоронах Джаспера. Только Линден смеётся там, где нужно. Только Темпест, последняя из поколения Флинта, плачет. Джаспер быстро устаёт. Возвращаясь к своему стулу, он принимает помощь ЭлДжея.

Затем все члены семьи, кроме меня, говорят о каком-то своём воспоминании, связанном с Флинтом. Мама рассказывает, как училась тонкостям магии камней у своего дяди, когда была ребёнком. Холли упоминает его сухое чувство юмора.

– Было сложно понять, шутит он или нет... пока он вот эдак тебе не подмигнёт. – Все члены семьи улыбаются и согласно кивают.

– Для старика он был очень стильный, – говорит Ривер. – Меня просто убивало, как он подбирал подходящие по цвету носки и платочки в нагрудный карман.

Даже Оук говорит.

– Он сказал, что я маленький чертёнок. А потом дал мне ириску!

Несколько людей упоминают страсть Флинта к ведению записей о фамильной истории. Про пожар никто не говорит.

Линден зачитывает отрывок из старой Библии. Холли – уже не покрытая сыпью – открывает Фамильную Книгу и вписывает дату смерти Флинта. Отложив ручку, она медлит, наклоняется поближе к гигантскому тому и потирает страницу пальцем. Она озадаченно обводит комнату взглядом, прежде чем закрыть Книгу.

Люди из похоронного бюро выносят гроб из гостиной, через парадную дверь и вниз по бетонным ступенькам. Все, кроме Джаспера, выстраиваются за ними цепочкой и идут по коричневому, неухоженному газону к семейному кладбищу.

Мне кажется жутким хоронить родных прямо возле дома, чтобы их надгробные камни было видно из окна твоей спальни. Наверное, люди, чьи дары исходят от земли, хотели бы в этой самой земле и упокоиться, но я всё вспоминаю, что Джаспер рассказал о постройке дома над Перекрёстком, о том, как растили детей в этом здании, и о том, что семья не должна разъезжаться ради подпитки силы. Такое ощущение, что мы дядю Флинта утилизируем.

Процессия входит на кладбище через покосившуюся калитку. Я бросаю взгляд в сторону леса, лежащего между нами и теми каменными столбами, что отмечают путь к развалинам Старого Дома. Мама крепче стискивает мою руку, да так, что у меня аж кончики пальцев белеют. Она что, думает, я тут же брошусь к лесу, если она меня отпустит? Мы же не в кино, где главная героиня при первой же возможности тайком удирает изучить запретные руины. Я никогда туда не пойду.

А потом я думаю о лягушках.

О сыпи Холли.

О той силе, что вчера вынудила мою маму повернуть к дому.

О том факте, что семейная магия, возможно, притащила меня сюда специально – чтобы я отдала свою жизненную энергию умирающему наследнику.

Дом-Перекрёсток знает, как заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. По позвоночнику пробегает волна мурашек, и я не возмущаюсь, что мама перекрыла доступ крови к моим пальцам.

Могила дяди Флинта расположена рядом с могилой его сестры. На её могильном камне написано: «ОПАЛ КАРФУР – ДОЧЬ, СЕСТРА, ЖЕНА, МАТЬ». И бабушка тоже, вот только она до этого не дожила. По другую сторону от её могилы лежит могила моего дедушки, скончавшегося на пять лет раньше своей жены. На его камне написано «ДЖОН БЛЕЙК». Похоже, никто из женщин-Карфуров фамилию мужа не берёт.

Возле могилы Линден произносит несколько фраз, и мужчины из похоронного бюро раздают каждому по цветку, чтобы мы положили их на гроб. После этого мы оставляем профессионалов заканчивать свою работу и идём к дому на поминальный обед. Мама ЭлДжея отделяется от группы у крыльца, коротко обняв сына, прежде чем направиться к своей машине.

Стол в столовой накрыт на тринадцать человек – для тех двенадцати, кто был на похоронах, а ещё одно место – для дяди Мики, пускай никто и не ожидает, что он спустится с чердака.

Пока Холли провожает Джаспера к его месту, а взрослые (плюс вездесущий ЭлДжей) выносят с кухни подносы, я ускользаю в туалетную комнату на первом этаже, чтобы помыть руки. Когда я выхожу, моё внимание привлекает дуновение свежего воздуха.

Раздвижная стеклянная дверь, ведущая на рушащееся крыльцо, приоткрыта на несколько дюймов. Я никогда раньше не видела её открытой. Наверное, кто-то её сдвинул, чтобы проветрить, пока в кухне шла готовка. Схватившись за ручку обеими руками, чтобы закрыть дверь, я замираю, увидев, что находится по другую сторону стекла.

Тяжёлые серые облака, висевшие над головой на всём протяжении похорон дяди Флинта, уступили место великолепному синему небу. Солнечный свет хлещет на крыльцо, заливая стулья и диван-качалку, которые, наверное, вытащили из кладовки. Кожу покалывает от беспокойства. Зачем ставить мебель на крыльцо, которое вот-вот развалится, – и в такое время года, когда никому не захочется сидеть на улице?

Проскользнув через щель, я осторожно наступаю на половицы крыльца. Эш сказал, что это опасно, но, если уж мне суждено исчезнуть, пройдя в ворота Старого Дома, то крыша крыльца мне на голову не рухнет. Доски у меня под ногами кажутся прочными, и, когда я гляжу вверх, крыша тоже выглядит целой. Когда это её починили?

Что-то не так. Я должна кому-то рассказать – маме, Винди, Линдену, – что здесь творится какая-то нехорошая магия. Но когда я решаю развернуться, моё тело вместо этого идёт вперед. Правой, левой, правой, левой. Мои ноги шагают без моего разрешения, ведя меня через крыльцо, вниз по паре ступенек и на лужайку.

Когда я приближаюсь к заброшенному пруду с золотыми рыбками, меня встречает звук плещущейся воды. Вот только пруд уже не заброшен. Бурный поток воды обрушивается с искусственного водопада вниз, в обложенный камнями пруд, в пенистой воде которого пляшет с полдюжины рыбок: золотых, красных и с голубоватыми пятнами.

Я что, сплю? Я уснула во время похорон дяди Флинта? Или же фамильная магия решила, что настал тот день, когда я пройду через врата Старого Дома? Винди могла бы и упомянуть, что в её видении на мне надеты вещи её дочери!

Затем я замечаю, что на мне не те туфли и юбка, что дала мне Ривер. Пока я борюсь за контроль над своими ступнями, я вижу, что они вставлены в желейные шлепанцы, а мои ноги торчат из обрезанных от середины бедра джинсовых шорт.

Это не моя одежда. Это не мои ноги и ступни!

Кто-то кричит.

Я пытаюсь повернуть назад и вернуться в дом, но дурацкие ступни, приделанные к этим дурацким ногам, всё шагают и шагают на этот крик. Не к Старому Дому, спасибо и на том, но через примечательно опрятную зелёную лужайку к тому месту, где двор обрывается. Здесь моё тело останавливается и смотрит с холма вниз.

Прямоугольный цементный бассейн сияет под солнцем голубым самоцветом, совсем как бриллиант на кольце Джаспера. Возле него лежат, загорая, три девушки-подростка.

Два паренька борются на трамплине для ныряния, у одного из них кожа светлая, у второго – тёмно-оливковая, оба кричат и смеются.

У меня на глазах светлокожий парень сталкивает второго в воду, а потом бегает по доске туда и обратно, победоносно вскидывая вверх руки. Второй парень всплывает несколько секунд спустя, одной рукой хватается за трамплин для ныряния, а другой пытается дотянуться до лодыжек своего противника.

Одна из девушек у бассейна садится в своем шезлонге, удерживая рукой широкополую шляпу от солнца на своей белокурой голове.

– Эй! – окликает она меня.

Если бы я контролировала свои колени, то они бы сейчас подогнулись. Лицо этой девушки ошеломляюще знакомо, а её пепельные волосы пострижены так, как это стало модно после сериала «Друзья».

– Спускайся! – зовет девушка голосом моей мамы. – Вода отличная!

12

Сапфир

Ноги, приделанные к моему телу, принимают приглашение и несут меня вниз по каменным ступенькам в нижний двор. Это наверняка сон. Но я чувствую солнце на коже и липкую влажность летнего дня.

Внизу, у бассейна, моя мама – Эмеральд-подросток – глядит, как я спускаюсь с холма. Она знает, кто я? Понятия не имею, как тут всё устроено в этом Доме-Перекрёстке. Может, его жители на регулярной основе общаются с пришельцами из будущего.

На шезлонге рядом с мамой, растянувшись на солнышке, лежит девушка с золотистым загаром, её чёрные волосы подстрижены под боб со вздёрнутыми кверху кончиками. Винди. Рядом нежится подросток – Холли, её рыжеватые кудряшки удерживает на макушке пластиковая заколка. Их купальники и причёски совпадают с тем единственным фото, что мама сохранила из Дома-Перекрёстка.

– Тана, а у тебя купальник есть? – спрашивает Эмеральд.

– Нет. – Это я отвечаю. Ну, не я. Голос слишком резкий и хриплый. Но он исходит из того тела, из которого я сейчас смотрю.

– Бранд, – говорит Эмеральд, обращаясь к парню, покачивающемуся в воде бассейна. – Ты почему не сказал сестре взять с собой купальник?

– Я думал, она побудет с Роуз.

Моя голова разворачивается, чтобы впериться в него взглядом. Кто он такой?

Кем бы Бранд ни был, ему явно не нравится выражение моего лица.

– Нечего так на меня смотреть. Если ты хотела поплавать, то надо было так и сказать.

Девочка подводит моё тело ближе к бассейну и отвечает, довольно капризно:

– Ты не оставил мне выбора.

В воде появляется её отражение: шелковистые тёмные волосы и средиземноморский цвет лица, совсем как у её брата. Она худее и более изящно сложена, чем я, одета в потёртые джинсовые шорты и топик, но девочке, завладевшей мной, примерно столько же лет, сколько и мне. Или это я ей завладела?

– Так где Роуз? – спрашивает Холли.

– Читает книжку и игнорирует меня, – отвечает Тана.

– Ну уж как минимум она могла бы одолжить тебе купальник. – Парень, который боролся с Брандом, теперь оседлал трамплин для ныряния. – Хочешь, я попрошу её поискать его для тебя?

Тана впервые смотрит прямо ему в лицо. Да это же дядя Мика! Длинные волосы мокрыми прядями свисают ему почти до плеч. На лице никаких шрамов. Если это то лето 1998-го – а это наверняка оно, судя по причёскам мамы и её кузин, – то всего через несколько недель случится пожар, который унесёт три жизни и навсегда искалечит ещё две.

– Земля вызывает Тану! – говорит Мика со смехом. – Так ты хочешь, чтобы Роуз одолжила тебе купальник?

Смогу ли я их предупредить? Это для этого магия дома перенесла меня сюда?

Я изо всех сил стараюсь заставить эту девочку говорить. Привет. Я не Тана. Я дочка Эмеральд из будущего, пришла предупредить вас об ужасной трагедии...

Тана отвечает:

– Нет. Кажется, дождь собирается. – Она поднимает глаза на облака, висящие над далёким лесом. Затем, надувшись, глядит на своего брата. – Ты должен был меня раньше спросить.

И тут меня словно током ударяет. У моего отца наверняка были оливковая кожа и тёмные волосы, раз уж я уродилась такой расцветки. Возможно ли, что этот парень...

– Нас дождь не замочит. – Винди протягивает руку с бутылочкой масла для загара. – Бранд, ты мне спинку не намажешь?

– Не вопрос! – Бранд чуть не выскакивает из бассейна, чтобы подбежать и усесться на шезлонге рядом с Винди.

А-а-а... это парень Винди. К тому же маме было уже за двадцать, когда она познакомилась со студентом-археологом, который стал моим отцом. А в 1998-м ей было всего лишь шестнадцать.

– Зря стараешься, – говорит Мика. – Дождь все-таки будет, Вин.

На бассейн ещё светит солнце, но над лесом небо уже стало фиолетовым.

Винди встаёт со своего шезлонга.

– Хочешь поспорить?

С края бассейна свисает поливальный шланг, как будто им воспользовались, чтобы добавить туда воды. Винди подхватывает его и отворачивает вентиль. Шагая вокруг бассейна, она размахивает головкой шланга, словно дирижёр палочкой, дугами и петлями разбрасывая арки бегущей воды. Её губы шевелятся, пускай я и не слышу, что она говорит. В брызгах проступают радужные призмы, как будто она возводит купол из витражного стекла. Она замыкает полный круг как раз в тот момент, когда небо темнеет и к нам направляется стена дождя. Винди перекрывает шланг и решительно поворачивается к ливню лицом.

Дождь обходит бассейн с обеих сторон и снова смыкается на его дальнем конце. Со всех сторон от нас крупные капли прибивают траву, но наш участок остаётся сухим.

– Ва-а-ау, – тихо говорит Бранд.

– Показушница, – добродушно бурчит Мика, всё ещё сидя на своём трамплине.

– Гарнет!

Я вздрагиваю, услышав своё имя, и тут же оборачиваюсь, выискивая источник звука.

На вершине холма стоит Ривер. И стоит она не под дождем.

Трава между нами неухоженная и побуревшая. Каменные ступеньки, ведущие на вершину холма, разбиты, а на мне – чёрные балетки и чёрная юбка. Обернувшись, я вижу бассейн – всего лишь цементную яму в земле.

Подростки исчезли, а с ними и всякий мой шанс их предупредить.

13

Топаз

– Ты что там внизу делала? – вопрошает Ривер, уперев руки в бёдра.

Ответа у меня нет. Нет такого ответа, что прозвучал бы логично.

Я как будто видела сон наяву. Моё тело и в самом деле спустилось к бассейну, пусть даже тогда и казалось, что это тело – не моё. Пока я следом за Ривер иду обратно в дом – и входим мы в него через солярий, потому что, конечно же, крыльцо по прежнему грозит обвалиться, а раздвижные двери закрыты, – я пытаюсь придумать, как объяснить то, что произошло.

Оказавшись внутри, Ривер чуть не врезается в мою маму, которая мчится по главному коридору со стороны лестницы с круглыми глазами.

– Наверху её нет!

– Я здесь, мам. – Я выступаю из-за спины моей кузины.

– Она была на улице, – говорит Ривер, пожимая плечами с таким видом, будто моё поведение объяснению не поддаётся.

Мама хватает меня за руки, паника на её лице превращается в гнев.

– Зачем ты ходила на улицу? Куда ты направлялась?

Я смотрю вдоль коридора, на закрытые раздвижные стеклянные двери.

– Я просто... понимаешь, там потянуло свежим воздухом...

И тут же выражение её лица меняется.

– Ох, детка. Это твои первые похороны. – Она привлекает меня к себе и обнимает. – Ну конечно же, тебе захотелось на воздух. Я должна была догадаться.

Заработать эмоциональный срыв и капельку галлюцинаций вдобавок, посетив свои первые похороны? Я так не думаю.

– Мам, – начинаю я, выбираясь из её объятий, – то фото, которое у нас дома на стенке висит, где ты с Холли и Винди у бассейна... Что ты помнишь о том дне?

– Что? – спрашивает мама, на вид она глубоко озадачена моим вопросом.

Прежде чем я успеваю объяснить – Как? С чего мне начать? – Холли высовывает голову из столовой.

– Вы готовы? Джаспер начинает раздражаться.

Мама закатывает глаза и направляет меня к двери.

– Упаси господь заставлять Его Сиятельство ждать.

В столовой весь клан Карфуров, за исключением дяди Мики, впивается в меня взглядами, кое-кто смотрит недовольно, потому что из-за меня их обед задержался. Сейчас мне нельзя спрашивать о путешествии во времени. Это слишком безумно.

Вместо этого я опускаюсь на пустой стул и кладу себе на колени салфетку, как благовоспитанная Карфур, которая не станет внезапно путешествовать в прошлое безо всяких на то оснований.

Где-то посреди обеда Джаспер засыпает, сидя на своем стуле. Разговор за обеденным столом сразу стихает.

– Кто-нибудь, принесите зеркало и проверьте, дышит ли он, – бормочет Роуз.

Холли подходит к его месту во главе стола.

– Дядя Джаспер. – Она похлопывает его по плечу. Он вздрагивает, проснувшись, и растерянно смотрит по сторонам. Его неухоженные брови подозрительно хмурятся, как будто бы он не верит, что мы ничего такого не замышляли, пока он утратил бдительность. – Давай я отведу тебя в твою комнату.

Джаспер неуклюже поднимается. Его пальцы крепко стискивают трость, и он бурчит себе под нос.

– Цыплёнок был пересушен, а пюре комковатое.

– Ох, какая досада. Я заварю тот чай с бергамотом и имбирём, который ты любишь, и принесу его тебе наверх.

Никто не говорит ни слова, пока Холли выводит Джаспера из комнаты. Мы сосредотачиваем всё своё внимание на еде, как будто бы та может исчезнуть, если наши вилки вдруг перестанут работать, но как только он оказывается вне зоны слышимости, Ривер восклицает:

– И как долго нам ещё тут торчать? У меня так-то есть жизнь!

– Ты хочешь сказать, была жизнь, – возражает на это Роуз, поглаживая пальцами подвеску в форме розы, вырезанную из розового кварца, – тот амулет, что сделал для неё дядя Мика.

– Нет, ну серьёзно, – настаивает Ривер, поворачиваясь к своей маме. – Мои друзья поймут, что что-то не так, раз я не покидаю этого дома.

– Так почему бы тебе не пригласить их сюда? – предлагаю я. – Раз уж ты не можешь... поехать... туда. – Мой голос затихает, когда все впиваются в меня такими взглядами, как будто я вдруг отрастила вторую голову.

Роуз резко отвечает:

– Мы не приглашаем сюда тех людей, что нам дороги! Уж явно не во время передачи. – Она демонстрирует мне своё обручальное кольцо, чтобы я поняла, о ком она сейчас говорит. Сидящий рядом с ней ЭлДжей опускает голову и глядит в тарелку. Я вспоминаю, что его мама даже не осталась на обед.

– Отвечая на твой вопрос, Ривер... – Линден тщательно вытирает рот салфеткой и аккуратно складывает её, прежде чем продолжить: – Мы не знаем, сколько это продлится. Никто не оказывался заперт на территории особняка в прошлый раз, когда Джаспер был болен.

– И при передаче от Старого Линдена к Джасперу такого тоже не было, – объявляет мама Винди. – Конечно, тогда вся семья жила здесь. Никого не приходилось возвращать силком и вынуждать остаться.

Мама хмурится.

– Ты что, меня винишь в нашем затруднительном положении?

– Может, нам всем стоит успокоиться, – тихо предлагает папа Эша.

– Сказал единственный, кто может сесть в машину и уехать куда подальше, – вполголоса бросает Винди, швыряя свою салфетку на стол, где та приземляется рядом с идеально сложенной салфеткой Линдена.

Мне не нравится, что взрослые не знают, что происходит. Это не вселяет в меня уверенности в том, что они способны защитить меня от судьбы, предсказанной тем пророчеством. Они даже не знают, где я была полчаса назад. Как же изменились те смеющиеся, беззаботные подростки, превратившись в эту кучку напуганных, угодивших в ловушку людей!

Перекинув свои яркие, бордовые волосы через плечо, Роуз обращается к собравшимся.

– Так, значит, мы что, будем просто сидеть и ждать, пока он помрёт?

– А ты хочешь сказать, что мы можем что-то сделать? – спрашивает Линден.

Роуз задирает подбородок.

– Возможно.

Все обеспокоенно глядят друг на дружку. Она что, намекает на то, про что я подумала?

– У тёмных дел бывают тёмные последствия, – зловеще возвещает мама Винди. – А у магии земли память долгая.

– Я просто пошутила, Темпест, – огрызается Роуз на пожилую женщину, но в её голосе не слышно ни капельки веселья.

После обеда взрослые убирают со стола. ЭлДжей вызывается помочь, но Винди говорит:

– Вы, детишки, идите на улицу. Следующие три дня будет идти дождь, так что из дома вам будет уже не выйти.

Если бы это сказал кто-нибудь другой, то я бы решила, что он проверил прогноз в интернете. Но после того, что я увидела – во сне? в галлюцинации? – я абсолютно уверена, что Винди помощь синоптиков не требуется.

– Гарнет, хочешь посмотреть, как я запускаю свой вертолёт? – Оук подпрыгивает на месте.

– Давай.

В итоге мы с Эшем сидим на крыльце солярия, пока Оук запускает свой радиоуправляемый вертолёт. Ривер стоит в стороне от нас, отсылая сообщения на телефоне и чертыхаясь, когда те не уходят. ЭлДжей с энтузиазмом нахваливает пилотные навыки Оука.

Я думаю, а не рассказать ли своим кузенам о том, что со мной случилось перед поминальным обедом. Может, они скажут: «А, да мы постоянно ходим в гости к своим родителям-подросткам». Может, это не такое уж и событие, хотя, пожалуй, кто-нибудь об этом бы уже упомянул. К тому же я посещала прошлое не как я сама. Я видела его глазами какой-то девочки по имени Тана.

Девочки, которая приехала в Дом-Перекрёсток летом 1998-го...

ЭлДжей пинает один из камней на краю заброшенного пруда с золотыми рыбками.

– Когда мой папа будет главным, он это сровняет с землёй. Засыпет тот старый бассейн и снесёт крыльцо. Он хочет отстроить то крыло, которое сгорело. Нам бы не помешали дополнительные спальни, да и устроить внизу бильярдную было бы клёво.

Сидящий рядом со мной Эш содрогается. Я уже знаю, что он думает о сгоревшем крыле. А как же мама и дядя Мика? Линден подумал, каково им будет при мысли о том, чтобы восстановить то место, где умерла их мать?

Ривер отрывается от своего телефона.

– А с чего это ты так уверен, что именно твой отец станет следующим наследником?

– А кто же еще? Ты ведь не думаешь, что у твоей мамы есть хоть какие-то шансы, верно?

– Я думаю, что она – вариант получше, чем твой отец.

– Ривер! – Оук врезается в неё. – Помоги мне! Он застрял!

Мы задираем головы. Вертолёт Оука приземлился на крышу полуобвалившегося крыльца, и теперь мальчик судорожно жмёт на рычажок на своём пульте, пытаясь заставить его подняться в воздух. Меня удивляет, что он попросил о помощи Ривер, а не своего брата... Но вот она берёт устройство и двигает джойстиком, шевеля губами так, как это делала Винди, ограждая плавательный бассейн от дождя.

– Мой отец – бизнесмен, – говорит ЭлДжей, хмурясь. – У него дипломы по бухучёту и финансам. Не обижайся, Ривер, но твоя мама, по сути, – гадалка.

Очевидно, напряжение, охватившее всех на поминальном обеде, вышло на улицу вместе с нами.

– Я не обижаюсь из-за маминого дара. – Ривер возвращает пульт Оуку. – Извини. Он за что-то зацепился. Не хочу дёргать его силой. А то ещё сломается.

Оук начинает выть.

– Но я хочу мой вертолёт!

Эш вскакивает на ноги.

– Пойду за папой, пусть принесёт лестницу. – Он бросается через двор, как будто ему не терпится оставить позади этот разговор. Часть меня хочет отправиться с ним, но другая часть изголодалась по семейным сплетням, которых я была лишена всю свою жизнь, так что я остаюсь сидеть где сидела.

Ривер встаёт лицом к своему кузену.

– Факт в том, что для разнообразия неплохо бы было выбрать наследником женщину. Такую, которая повела бы нас вперёд, а не назад. Твой отец так тщательно вылизывает Джасперу сапоги, что его вполне можно звать Новый Джаспер.

– Это возмутительно, – говорит ЭлДжей, краснея. – К тому же Джаспер был хорошим лидером для этой семьи. Мы отлично жили под его руководством... пока он не заболел.

– Скажи это тем людям, кто умер в 1998-м, чтобы он мог жить, – отбривает его Ривер. – Скажи это... – Её взгляд смещается ко мне, и я жду, что она скажет: «Скажи это Гарнет, которую сожрёт Старый Дом». Но её глаза проходят мимо меня и обводят взглядом весь участок. – Где Оук?

Пульт от вертолёта лежит на земле, но непоседливого младшего брата Эша нигде не видно.

– Оук! – ЭлДжей повышает голос. – Ты где?

– Достаю свой вертолёт!

Мы поднимаем глаза на дом. На втором этаже открывается окно, и Оук вылезает на покосившуюся крышу крыльца.

14

Гематит

– Оук! – вопит Ривер. – Спускайся оттуда!

ЭлДжей более точен:

– Вернись через окно!

– Как только достану вертолёт. – Оук по диагонали спускается вниз по крыше, не отрывая глаз от игрушки.

– Нет, Оук! Иди в дом! – кричу я, на несколько шагов отступив от дома, чтобы лучше видеть. Затем я кое-что замечаю.

Чтобы добраться до крыши крыльца, Оук вылез из окна в коридоре второго этажа. Комната Джаспера выдаётся вперед от этого коридора, а сам Джаспер стоит у окна, и ему лучше всех видно, в какую передрягу угодил Оук. Быть не может, чтобы он не заметил, как Оук открывает окно в коридоре и вылезает наружу. Даже если он слишком слаб, чтобы остановить мальчика, он мог бы поднять тревогу. Однако он предпочёл наблюдать. Мои руки сжимаются в кулаки.

– Потихоньку. – ЭлДжей поглаживает воздух обеими руками. – Если не сможешь дотянуться...

– Достал! – Пальцы Оука обхватывают одну из лопастей винта, а затем его ноги проваливаются через крышу. Он кричит.

Крыша обрушивается как в замедленной съёмке. Вся конструкция кренится внутрь, к тому месту, где застрял вертолёт и где провалился Оук. Черепицы отваливаются, доски трещат, и такое ощущение, что маленькое тело Оука вот-вот исчезнет среди этого разрушения.

Ривер делает пассы руками и вопит:

– Ко мне!

Вместо того чтобы повалиться прямо вниз вместе с остатками крыши, Оук взмывает вперёд, несомый концентрированным порывом ветра. ЭлДжей делает два шага назад, один шаг налево и ловит мальчика, как будто тот – футбольный мяч-переросток. Мне хочется радостно закричать и захлопать в ладоши, но я этого не делаю. Слишком много крови.

ЭлДжей опускает Оука на землю и зажимает руками ногу мальчика. Он бросает взгляд на Ривер, которая бежит к дому и кричит, зовя на помощь. Затем его глаза находят меня.

– Сними с меня ремень, – командует он.

Я обхватываю его руками за талию, чтобы расстегнуть пряжку и вытащить пояс.

– Обвяжи его вокруг его бедра, – указывает он. – Нет, повыше. Здесь. Теперь затягивай.

Мои руки трясутся, растрачивая драгоценные секунды, пока я продеваю конец ремня через пряжку и затягиваю его, в то время как Оук истерически рыдает.

– Туже, – приказывает ЭлДжей.

Мой желудок делает сальто, но я затягиваю ремень изо всех сил.

– Вот так. Ты молодец, Гарнет. Ты молодец.

Появляются взрослые, привлечённые криками Ривер. Двое из них поднимают Оука с земли. Руки моей мамы сменяют руки ЭлДжея, давя на рану. Холли бежит рядом со своим раненым сыном, приговаривая: «Мамочка здесь, мамочка здесь!»

Эш и его отец прибывают как раз вовремя, чтобы увидеть, как все исчезают в доме. Отец Эша роняет свой конец приставной лестницы и бежит за остальными, проревев Эшу: «Оставайся здесь!» Бедный Эш оторопело глядит вслед своему брату.

Я поднимаю глаза на второй этаж. Джаспера не видно. Спешит вниз, убедиться, что его внучатый правнук в порядке? Сомневаюсь. Охваченная яростью, я открываю рот, чтобы обматерить этого душесосущего старого вампира. Но прежде чем я успеваю это сделать, Ривер падает на коричневую траву и накрывает лицо руками, её плечи дрожат.

ЭлДжей выставил свои окровавленные руки вперёд и оглядывается, как будто бы в поисках полотенца. Не обнаружив его, он вытирает их о траву. Затем он, едва отрывая ноги от земли, подходит к Ривер и опускается рядом с ней. Он сидит достаточно близко, чтобы продемонстрировать свою поддержку, и уже не важно, что всего несколько минут назад они ругались. К моему удивлению, я обнаруживаю, что меня тянет сесть с другого бока от Ривер. Эш бросает свою лестницу и присоединяется к нам.

В конце концов Ривер вытирает глаза и разводит руки в стороны, предлагая Эшу объятия. Он их принимает, пряча ото всех своё лицо.

– Если вы кому-нибудь скажете, что я плакала, я вас всех убью, – говорит она.

– Не волнуйся. – ЭлДжей говорит мне громким шёпотом: – Я знаю как минимум шесть фактов о Ривер, за которые меня можно убить, по крайней мере, по её словам, но я на семьдесят пять процентов уверен, что она этого не сделает. – Он улыбается. – А ты молодец, Гарнет. Ты Карфур до мозга костей.

Меня смущает, какой прилив гордости я ощущаю от этих его слов.

– Мне было нехорошо. Как будто я либо блевану, либо вырублюсь.

– Мне тоже, – признаётся он.

Любая другая семья позвонила бы в спасательную службу. Но Оука нельзя отвезти в больницу. К счастью, Холли – квалифицированная медсестра, а магии Карфуров вполне по силам справиться с подобным ранением.

Когда я позднее заглядываю к Оуку, его нога уже зашита и перетянута бинтами, смоченными в отварах Холли. Поверх повязки мама положила тонкую серебряную сеточку, усеянную гематитами, чтобы ускорить свёртывание крови. Она её, наверное, у дяди Мики взяла. Тем временем Оук ворчит, что не хочет пить тот чай, который Роуз пытается ему дать.

– Выпей, – говорит Роуз, – или я принесу воронку и сама волью его внутрь.

Оук взглядом зовёт свою маму на помощь, но Холли говорит:

– Она это сделает.

Оук пьёт свой чай.

Я спиной вперёд выхожу из комнаты и врезаюсь в Эша, который заглядывал внутрь.

– Как он? – спрашивает он.

Меня удивляет, что он сам не заходит. Затем я вспоминаю, как он отреагировал на кровь.

– Он поправится. Самым сложным будет заставить его не двигаться, пока он не выздоровеет.

Эш ощутимо расслабляется.

– Для этого как раз чай тети Роуз – чтобы он отрубился.

Мама выходит из комнаты Оука, закрывая за собой дверь.

– Не будем им мешать. Наша магия камней сделала всё, что могла.

У Эша потерянный вид, он, наверное, думает, что его магия цветов ничем не может помочь.

– Ничего, если я пойду с вами? – спрашивает он. – Можем проверить, работает ли телевизор.

– Хорошая идея, – говорит моя мама, приобнимая нас обоих за плечи и шагая по коридору. Она, наверное, думает, какое же это будет облегчение – припарковать меня у телика и не гадать, а не ушла ли я опять «на воздух».

Так что я жду, пока она не оставляет нас в комнате с телевизором, а потом говорю Эшу:

– Собственно, я тут подумала, а нельзя ли мне посмотреть на Фамильную Книгу. Это не запрещено?

– Конечно. – Он приободряется, как будто Фамильная Книга гораздо интереснее, чем самое свежее шоу по телику.

Когда её не используют на похоронах или для регистрации новых членов семьи, Книга лежит на своём пьедестале в библиотеке. Она такая старая, что я переворачиваю каждую страницу так, будто она может рассыпаться у меня в руках, – хотя я готова поспорить, что кто-то наложил на неё чары сохранения.

Книга начинается с Даймона Карфура, того предка, который приплыл из Европы и построил Старый Дом на пересечении лей-линий в 1700-х. Одна из первых деталей, которые я замечаю: супруги в Книге не указываются. Не-Карфуры попросту не имеют значения для этой летописи, потомки рождаются лишь у одного родителя, как Афина из головы Зевса.

Даже без супругов семейное древо всё усложняется. Отслеживать поколение за поколением становится непросто по мере того, как я переворачиваю страницы. Но затем, как и говорил Джаспер, моя семья редеет. Ветви отмирают или переезжают, покуда от семьи не остаётся только Линден из 1874-го. Старый Линден. Начиная с этого момента мужские ветви семьи вновь пускаются в рост.

Мой взгляд смещается с Фамильной Книги на портрет Старого Линдена и его семьи. Я впервые обращаю внимание на детей, стоящих в стороне, и соотношу их с именами и датами в книге.

– Эти двое умерли рано. – Если точно, в возрасте пяти и четырёх лет.

На портрете им на вид чуть поменьше: маленькая девочка с серьёзным взглядом, держащая за руку своего едва научившегося ходить брата.

– Руби и Роуэн? Да, это так. Только Стелле повезло повзрослеть. Она была просто потрясающей.

– Этот младенец? – От неё виднеется только пятно персиковых мазков, зарытых в ткань цвета слоновой кости.

– На этой картине тоже она. – Эш указывает на ту, что висит по другую сторону от камина, где изображена женщина с четырьмя детьми. – Это она. Мама Джаспера. Он тот мальчик...

– ... с волосатыми бровями. – Даже находясь на картине, он сурово глядит на нас. – И что же такого потрясающего в Стелле?

– Она была исключительно одарённой и овладела всеми элементами земли. Она мечтала, что у неё будет четверо детей, которые смогут основать четыре семейные линии, посвящённые конкретным талантам. Карфурская легенда гласит, что, когда Стелла впервые брала на руки каждого из своих детей, она понимала, какой у того будет дар, и давала соответствующее имя. До этого то, к какому элементу мог склоняться Карфур, определялось достаточно случайным образом, и имена людей не были созвучны их талантам. Но потомки детей Стеллы уродились такими, какими она и хотела.

Я снова смотрю на Фамильную Книгу, чтобы перепроверить детей Стеллы. Самый старший, Гейл, должен был повелевать воздухом и водой. Джаспер, разумеется, занимается камнями. Флориан призывал бы магию из растений, а их сестра Гестия была бы... кем?

– А на что похож талант огня? – спрашиваю я.

– Манипуляции с пламенем, наверное. Флинт что-то говорил о видениях, но никто не видел этого таланта в действии с тех пор, как Гестия сбежала в 1976-м. Джаспер, наверное, знает.

Я снова склоняюсь над Книгой, просматривая даты под именами людей.

– Последняя передача была в 1976-м, так? Старый Линден умер – ого, ему было сто два года, – и наследником стал Джаспер. Братья Джаспера умерли раньше в том же году, а теперь ты говоришь, что и Гестия уехала?

– Не только его братья. Весной 1976-го жены Гейла, Джаспера и Флориана умерли от ботулизма после того, как поели домашних фруктовых заготовок.

– Сначала супруги. – Я содрогаюсь. – А затем и члены семьи?

Эш кивает.

– Гейл и Джаспер чинили крышу, когда Гейл свалился с лестницы и сломал себе шею. Затем Флориан умер, когда что-то случилось во время катания на лодке. Джаспер был единственным свидетелем.

– А Гестия... – Мурашки всё нарастают, уже бегают у меня по рукам.

– Поняла, что будет следующей, и сбежала, если ей хватило ума на это. Эй, а это что? – вдруг восклицает Эш, потирая пальцем страницу. – Как, по-твоему, это похоже на пятно от крови?

– Да тут по всей книге пятна крови. – Каждое имя записано вручную дрожащим почерком ребёнка, которому помогал взрослый, а рядом – кровавый мазок. Но Эш говорил о пятне на дюйм ниже подписи Гестии. – Может, кто-то капнул не на своё место.

– Нет. Этой метки не было, когда ты вписывала своё имя. Я в этом уверен.

– Значит, это случилось сегодня.

– Ты хочешь сказать, что кто-то порезался бумагой во время похорон?

Я вспоминаю, какой озадаченной выглядела Холли, открыв эту самую страницу во время церемонии прощания, и мой взгляд смещается к окну, разбитому ночью веткой дерева. Мне в голову приходит одна мысль – но идея о том, что кто-то вломился в дом, чтобы испятнать кровью Фамильную Книгу, ещё более дикая, чем моё путешествие в 1998-й.

– Может, это совпадение. На большинстве вещей в этом доме пятна.

Он вздыхает.

– Это да.

Даже если не считать загадочных пятен, от этой части семейного древа у меня мороз по коже. Я смотрю на нарисованных детей Стеллы и выпаливаю то, что думаю:

– Мог ли дом столкнуть Гейла и Флориана, чтобы сохранить жизнь старого наследника? Или это Джаспер избавился от конкурентов, чтобы стать новым наследником?

Эш поднимает обе руки ладонями кверху, как будто бы взвешивая два примерно одинаковых предмета.

– Флинт думал, что верно первое, но он был сыном Джаспера и был склонен его защищать. А лично я? Я думаю, что Джаспер убил обоих своих братьев, чтобы стать наследником Карфуров. И я не верю, что Гестии удалось спастись.

15

Аметист

На следующее утро я просыпаюсь со жгучим желанием посетить семейное кладбище.

Обычно я просыпаюсь, думая о том, что хочу съесть на завтрак. Могильные плиты – это вроде как странная альтернатива, но они мне всю ночь снились.

Вчера вечером я снова пролистала всю Фамильную Книгу, уже одна. Эш сказал, что всякий раз, когда наследник семьи слабеет, умирают другие люди, но, просматривая книгу, я не смогла найти тому особых подтверждений.

Во-первых, в книге не указано, кто именно назначался наследником, так что мне пришлось искать годы, в которых случалось несколько смертей. Я нашла несколько лет, когда умирало более одного Карфура, но обычно это было два или три старика, а не пять-шесть относительно молодых людей. Вплоть до 1976-го и 1998-го. Я начала думать, а не ошибся ли Эш – или же этот феномен стал достаточно новой тенденцией, начавшейся уже в двадцатом веке. Затем я вспомнила, что супругов часто включают в список жертв, а их в Книге не указывают. Но они точно похоронены на кладбище. Я это заметила на похоронах Флинта. Если я пойду искать, то не найду ли я и других жертв магии Карфуров?

Точно не знаю, почему это для меня так важно. Наверное, мне кажется, что чем лучше я пойму, что происходит во время передачи силы, тем лучше смогу постараться избежать той судьбы, что Винди увидела в своём пророчестве.

Сперва я делаю остановку на кухне, чтобы съесть миску хлопьев, потому что приоритеты! Мама уже там, с кружкой кофе в руках, а несколько минут спустя появляется Винди, выйдя из двери, которая ведёт в крыло семьи Эша.

– Как Оук? – спрашивает мама.

– Неплохо. Холли подкупила его тремя новыми видеоиграми, чтобы он не вставал с кровати. Спасибо магии земли за доставку в день заказа!

– А к Джасперу этим утром кто-нибудь уже заходил?

– Я заходила. – Винди наливает себе чашку кофе. – Он ЕНУ. Ещё Не Умер.

– Винди! – Мама скашивает глаза в мою сторону.

– Что? Оук мог вчера умереть. Тогда бы мы увидели, как Джаспер с важным видом разгуливает по всему дому, став сильнее на несколько дней. Гарнет знает, что тут сейчас происходит, Эм.

Мама краснеет, когда переводит взгляд на меня.

– Так было не всегда. Когда Джаспер был здоров, дом тоже был здоровым местом. Взрослеть здесь было словно жить в магическом раю. Я не хотела говорить тебе, что с ним стало. Я и сама не хотела об этом думать. – Мама накрывает лицо руками. – Прости меня.

– Всё в порядке, мам. Я понимаю. – И понимаю более отчетливо, чем она сознаёт, благодаря моему видению у бассейна. Может, для этого дом мне его и показал. Чтобы я смогла понять мою маму и простить её за то, что у неё были от меня секреты.

– Будь начеку, – говорит Винди. – Мы не будем в безопасности, пока Джаспер не передаст кольцо.

– Это всё, что ему нужно сделать? Просто отдать кольцо? – спрашиваю я.

– Он должен официально назвать преемника, – говорит мама, опуская руки. – Передача кольца – это часть церемонии. Контроль над фамильной магией перейдет к назначенному наследнику, а после этого Джаспер скончается.

– Я так понимаю, мы не можем просто забрать у него кольцо? – Роуз ведь это имела в виду вчера за обедом – или же она предлагала сделать кое-что похуже?

Винди фыркает.

– Будь это так просто, я бы сама стащила с него это кольцо.

У меня есть и другие вопросы, но притяжение кладбища тянет меня туда, словно магнит. Мне нужно посмотреть на эти надгробия.

В мозгу что-то зудит, намекая, что это странно. Надгробия ведь никуда не денутся. Но опять же, я не знаю, как долго дом ещё собирается нас удерживать. Поставив миску из-под хлопьев в раковину, я вру маме, не ощущая ни капельки вины.

– Пойду поищу Эша.

– Я так рада, что вы двое поладили. Мой план на сегодня – разложить по дому парочку защитных камней, посмотрим, не получится ли слегка развеять эту гнетущую атмосферу. – Судя по маминому тону, это будет как вычерпывать ситом воду из тонущей лодки. Я со спокойной совестью оставляю её заниматься этим делом.

По дороге я прохожу мимо папы Эша и Линдена, глядящих через раздвижные стеклянные двери на обвалившееся крыльцо.

– Я разгребу обломки, – говорит папа Эша. – Опасно их так оставлять.

– А это не риск? – спрашивает Линден. – Ты ведь знаешь, каков этот дом. Ты можешь поцарапаться ржавым гвоздём и подцепить столбняк.

– От столбняка я прививался. Больше риска будет для детей, если мы это вот так и оставим.

Тут они замечают меня и неловко прерывают свой разговор. Я прохожу в ту дверь, что ведёт в семейное крыло Эша, но, оказавшись там, Эша я искать не пытаюсь. Я нахожу ближайшую дверь, ведущую наружу, и направляюсь прямиком к кладбищу.

Дождя, предсказанного Винди, ещё нет, но облака уже тёмно-серые, а воздух влажный, и дует порывистый ветер. Стоящие по другую сторону леса каменные колонны Старого Дома маячат под мрачным небом, как первый кадр какого-нибудь ужастика. У меня всё ещё нет никакого желания туда идти.

Я просто хочу посмотреть кладбище.

Странно ли, что мне не хочется звать Эша с собой? Кожу покалывает от дурного предчувствия, и я касаюсь своего медвежьего талисмана, спокойствия ради. Я заставляю свои ноги остановиться, чтобы доказать себе, что могу это сделать. Совсем не как вчера, когда моё тело мне не принадлежало. Я могу вернуться в дом, как только того захочу. Нет ни лягушек, ни тошноты, ни сыпи – ничего, что заставляло бы меня отправиться в то единственное место, куда мне ни за что нельзя. Это не магия Карфуров, хитростью заманивающая меня навстречу моей погибели. Это просто прогулка до кладбища.

Могилу дяди Флинта засыпали. В соседнем ряду я нахожу могилы тех трёх жён, которые умерли из-за плохо законсервированных фруктов в 1976-м. Рядом с двумя из них похоронены их мужья, которые вскоре легли в землю вслед за ними. Могила третьей женщины лежит чуть в стороне, в ожидании того, что к ней присоединится её муж: это жена Джаспера, моя прабабушка. Её звали Делайла.

Углубившись в ряды могил, я нахожу надгробие Старого Линдена: 1874–1976-й. Сто два года. Неудивительно, что все так волнуются, что Джаспер отказывается уходить безропотно во тьму, или как там было в том стихотворении.

Старый Линден похоронен рядом со своей женой, скончавшейся за сорок лет до него, и неподалёку от своих детей, Руби и Роуэна, которые умерли в один день в 1903-м. Надгробие каждого из детей – это половинка сердца, будто расколотого посередине. Символизм очевиден: наши сердца разбиты.

Более старые надгробия стоят ещё дальше. Подумав, что вполне можно начать и с самого начала, я направляюсь к высокому памятнику, который возвышается над всеми остальными надгробиями. Бьюсь об заклад, что он принадлежит Даймону Карфуру. Когда я подхожу ближе, из-за него вдруг выступает мужчина.

– Здравствуй, Гарнет.

«Беги!» – говорит мой мозг. Мои ноги не двигаются.

Мужчина поглаживает воздух, совсем как это делал ЭлДжей, когда Оук был на крыше. Как будто это должно меня успокоить.

– Я не желаю тебе зла.

Неужели люди, которые говорят: «Я не желаю тебе зла», думают, что люди, которые его на самом деле желают, не могут соврать? Я хватаюсь за кулон, который мне дал дядя Мика, взывая к его силе.

– Гарнет, – говорит этот мужчина. – Не бойся. Меня зовут Давид Кастеллано. Я твой отец.

16

Радужный обсидиан

Я крепче сжимаю медвежью подвеску и оглядываю этого мужчину.

Волосы у него тёмно-коричневые, как и его глаза, и аккуратно подстриженная борода. Мои глаза чуть более светло-карего оттенка, чем у него, и пускай кожа у нас обоих оливковая, но цвет совпадает не полностью. И всё же он ближе ко мне по тону кожи, чем мама. К тому же он выглядит знакомо. Не так, как отражение в зеркале, но есть в этом мужчине что-то, что я узнаю́.

Должно быть, он видит скептицизм, написанный на моём лице, потому что говорит:

– Я не виню тебя за опасливость. У меня в заднем кармане не лежит тест на отцовство, но у меня есть фото твоей мамы с тех времен, когда мы были вместе.

Сунув руку в кошелёк, он достаёт клочок бумаги и кладёт его на верхушку ближайшего надгробия, а затем пятится.

Ветер тут же сдувает эту бумажку с могилы. Я подхватываю её, прежде чем её унесёт. Это маленький квадратик, вырезанный из фотографии побольше. Смеющееся мамино лицо повернуто к камере. Она напоминает ту шестнадцатилетнюю Эмеральд, которую я видела, вот только волосы забраны наверх и макияж на ней такой, от которого она выглядит старше. Она и должна была быть старше, когда повстречала Давида Кастеллано.

Всё ещё настороже, но уже не так сильно боясь, я возвращаю фотографию, приблизившись к мужчине, чтобы отдать её в руки. Он берёт фото пальцами, которые выглядят как-то странно. Заметив мой взгляд, он протягивает руку вперёд, чтобы я рассмотрела. Средний палец короче остальных, обрезан после первой фаланги. Мои глаза округляются.

– Ты его потерял на археологических раскопках?

– Ха. Хотел бы я, чтобы за этим стояла интересная история. Я ещё ребёнком придавил его автомобильной дверцей. – Он опускает руку. – Прости, что знакомлюсь с тобой вот так.

Его извинения кажутся мне значимыми, словно это не просто такая фигура речи. Он как-то связан с тем, что я сюда заявилась? Я пришла осмотреть надгробия в поисках смертей, которые происходили приблизительно в то же время, что и передача силы наследникам. Но я не выписала никаких дат из Фамильной Книги. Я даже ручку с бумагой с собой не взяла, чтобы зафиксировать то, что найду.

– Как ты привёл меня сюда? – требую я ответа. На кладбище меня призвала магия. Кожу покалывает от злости, ведь я так легко поддалась. Почему я не боролась упорнее? Да как он посмел?

Он этого не отрицает. Порывшись в другом кармане, он достаёт большой кулон из кованого серебра, в который вставлен радужный обсидиан.

– Талисман призыва. – Он отдаёт его мне. – В инструкции сказано, что применить его можно всего один раз, но я уверен, что ты знаешь, как его перезарядить.

Я бросаю на него мрачный взгляд, прежде чем опустить глаза на талисман. Камень слабым голосом шепчет: – Приди, приди, приди, – но его сила почти вся растрачена.

– Это высококачественная работа. Где ты его достал?

– Заказал на Etsy в магазинчике, который принадлежит, как я полагаю, твоему дяде Мике.

Что ж, это объясняет, почему медвежий амулет толком меня не защитил. Ставить друг против друга два талисмана, изготовленных одним и тем же человеком, рискованно. Никогда не знаешь, который одержит верх и какие другие факторы, например, желание или сила воли носителя, могут вмешаться.

Однако же камни должны быть моей сферой, так что я злюсь на свою защиту, ведь та обвалилась, даже не оказав сопротивления. Я засовываю амулет в задний карман. Затем, дзынькнув, как монетка, упавшая в прорезь свинки-копилки, приходит воспоминание. Не знаю, то ли это из-за того, что я теперь владею амулетом и его власть надо мной развеялась, или же просто мой одурманенный магией мозг наконец проснулся.

– Ты был у нас в магазине! Больше года назад. Спрашивал у меня о разнице между амулетами и талисманами. – Я хмурюсь. – Ты меня до жути напугал.

Давид – не могу думать о нём как о своем отце – кладёт ладонь на сердце.

– Правда? Я не хотел!

Для покупателей нетипично обращаться ко мне с вопросами о магии. Они спрашивают: «Могу я поговорить с твоей мамой?» Но я тогда в лавке была одна. Кассирша, которая на нас работает, была в отпуске, а мама сидела за компьютером в задней комнате. Мужчина – этот мужчина! – зашёл в поисках чего-то. Он показался мне достаточно знакомым с магией, чтобы счесть его сведущим любителем, но он был вполне не против задавать свои вопросы мне и при этом всю дорогу странно улыбался. Да, я решила, что это жутко.

– Я пошла за мамой, чтобы она тебя обслужила, но, когда мы вернулись, тебя уже не было.

– Я пытался избежать встречи с твоей мамой. Она очень старалась не дать мне когда-либо познакомиться с тобой.

Я сощуриваю глаза, а сама покрываюсь гусиной кожей.

– Она мне сказала, что ты не хотел иметь к нам никакого отношения.

– Это неправда. Твоя мама сделала очень многое, чтобы я не сумел её найти, – такие тривиальные вещи, как зарегистрировать магазин под именем Эмили Карр, ну и другие, более мистические способы защиты. Прежде чем ты начнёшь плохо о ней думать, должен сказать, что я всегда верил, что так она пытается защитить меня от Джаспера и магии Карфуров, которая оказалась смертельной для, эм, периферийных членов вашей семьи.

Плохо о ней думать? Да мой разум тут же понесло в противоположную сторону. Должна ведь быть серьёзная причина, по которой мама не подпускала его к нам. Но я видела могилы тех трёх жён, которые умерли до того, как скончался Старый Линден. Может, она и правда пыталась его защитить.

– Прогуляешься со мной? – спрашивает Давид, показывая на выход с кладбища, в сторону леса. – Мне бы хотелось узнать тебя получше.

Гранат, висящий у меня на горле, на той точке, где бьётся пульс, предупреждающе ревёт.

– Не думаю, что достаточно доверяю тебе для этого. – Кажется, что он не врёт, ведь у него есть фото мамы, он знает об опасностях магии Карфуров и правильно использует такие слова, как «тривиальные» и «мистические». Но что-то в этой встрече не даёт мне покоя – и я всё ещё злюсь из-за талисмана, который меня сюда привёл.

Он смотрит поверх моей головы. На другой стороне Дома-Перекрёстка кашляет и начинает ворчать двигатель. На обычную машину не похоже.

– Ты не рада, что мы встретились?

– Дело не в этом. – Хотя отчасти в этом. Ничто в этой ситуации радости не вызывает. – Почему ты призвал меня на кладбище?

– Вместо того чтобы позвонить в дверь? Я не знаю, как бы на это отреагировала Эмеральд. Я понимаю, почему она отослала меня прочь. Здесь для меня опасно, но ведь и для тебя тоже. Я хочу защищать тебя во время этой передачи.

Я хмуро гляжу на него.

– Ты и об этом знаешь? Откуда?

– Карфуры – влиятельная семья в этих краях. Люди в городе знают, что Джаспер болен. Они говорят, что ему осталось недолго, а я знаю, что это значит для семьи, ещё с тех времен, как мы с твоей мамой были вместе.

– И чем же ты нам поможешь? – Если уж мама и её кузины ничего не могут сделать, то что может сделать посторонний?

– У меня есть одна идея, как можно нейтрализовать Джаспера. – Затем, словно услышав невысказанную часть моего вопроса, он добавляет: – Иногда как раз человек со стороны способен разглядеть то, чего не замечают остальные. – Рёв странного двигателя нарастает, и Давид пятится, когда из-за угла дома выезжает трактор с ковшом. – Ты уверена, что не хочешь со мной прогуляться? Мы лишь немного углубимся в лес... чтобы...

– Никто не увидел? – Очевидно, что Давид не хочет, чтобы его заметили. Я бросаю взгляд в сторону трактора. – Это муж Холли.

– О, я знаю Саймона, а он знает меня. Если он меня увидит, то скажет твоей маме.

– А это так уж плохо?

– А ты знаешь, что Эмеральд, Холли и Винди смогут со мной сделать, если объединятся? Я уйду отсюда прочь, сбитый с толку или позабывший всё то, в чём пытался разобраться многие годы. Ты меня, наверное, никогда больше не увидишь. Так что да. Я предпочитаю держаться подальше.

По земле начинает стучать дождь. Он тянет ко мне ладонь, и я делаю шаг назад. Он вздыхает и опускает руку.

– Пожалуйста, не говори никому, что познакомилась со мной. По крайней мере, пока я не объясню, в чём состоит мой план. Встретимся здесь завтра, примерно в два часа дня.

– Завтра снова будет дождь, – говорю я, вспомнив прогноз Винди.

– Возьми зонтик. Для того, что нам нужно сделать, дождь – не помеха. – Ливень усиливается, капли градом стучат по памятнику Даймона. – Ну, значит, увидимся. Вместе мы можем побить Джаспера и уберечь тебя и твою маму!

Мои ноги начинают нести меня прочь от него, к Дому-Перекрёстку. Я тут же чувствую облегчение. Отойти от Давида Кастеллано – для меня облегчение, и я не знаю почему.

Он бросается к лесу, а это странное направление, если только он не припарковал машину по ту сторону деревьев. «Он же вымокнет насквозь», – думаю я, но, перейдя на бег, я уже не так сильно волнуюсь о своём давно потерянном отце, как, казалось бы, должна.

17

Турмалин

Я бросаюсь к дому, а дождь набрасывается на меня. Морось превратилась в барабанящий по земле поток, совсем как в тот день, когда Винди отвела дождь от бассейна.

Папа Эша зачерпнул ковшом своего трактора поломанную крышу и доски и теперь отъезжает от дома, чтобы выбросить всё это у подножия холма. Увидев меня, он поднимает руку в приветствии и горестно улыбается, как бы говоря, что мы оба выбрали неподходящее время, чтобы оказаться на улице.

Прямо у меня на глазах трактор начинает крениться. Не могу сказать, то ли он наехал на камень, то ли земля на склоне подалась. Папа Эша реагирует мгновенно, направив трактор в противоположную сторону, чтобы восстановить равновесие. Но падение уже не остановить. Почти как в замедленной сьёмке, трактор опрокидывается вниз. Его выбрасывает из сиденья – а может, он выпрыгивает, – и он исчезает из виду, а трактор кубарем катится следом за ним.

– На помощь! – кричу я, оглядываясь на кладбище, но Давид исчез в лесу. Разрываясь между тем, куда бежать – к трактору или к дому, – я застываю, бесполезная, словно увязшая в болоте.

Распахивается боковая дверь дома, и наружу вылетает Холли, выкрикивающая имя мужа. Раз Холли уже идёт, я бегу вниз по скользкому холму, боясь того, что там обнаружу. Склон усеивают обломки крыльца. Трактор приземлился набок почти в самом низу. Я не вижу папы Эша, пока не оббегаю трактор кругом, здесь я вскрикиваю. Он лежит на спине, а его ноги – под машиной.

Его голова поворачивается в мою сторону, и он поднимает руку.

– Ближе не подходи! – Мучительно медленно он отползает назад, вытягивая свои ноги из-под корпуса трактора. Я облегчённо охаю. Его не придавило. Но если трактор заскользит...

Лишь когда он высвобождается из-под перевёрнутой машины и кое-как встаёт на ноги, я выпускаю воздух из лёгких. Он хватает меня за руку и тянет прочь от места аварии, как раз когда Холли сбегает с холма прямиком в его объятия.

– Саймон!

– Всё хорошо! Я не пострадал. – Он подталкивает нас обеих вверх по холму.

– Я же говорила тебе не рисковать! – восклицает Холли.

– Ты была права. Зря я не послушался.

Я содрогаюсь, промокшая, замёрзшая и перепуганная до чёртиков. Трактор небольшой, но если бы он приземлился ему на голову или на грудь, то мог бы его убить. Придя в ярость, я обшариваю взглядом окна второго этажа Дома-Перекрёстка. Джаспера не видать. Если он и наблюдал за этим окологибельным происшествием, то теперь уже ушёл.

Я возвращаюсь с родителями Эша в дом, где Холли достаёт из своей сушилки тёплые полотенца и раздаёт их нам.

– Что ты делала под дождём? – спрашивает она меня.

Самое время кому-нибудь рассказать. Я встретилась со своим отцом. Или, точнее, я встретилась с кем-то, кто утверждает, что он мой отец.

Я не почувствовала с ним никакой связи, но, может, это и можно было ожидать. У него была фотка моей мамы с тех времён, когда она была моложе. Обрезанная фотка. Кого или что от неё отрезали? Но, опять же, полноразмерное фото в его кошелёк бы не поместилось.

Вытирая полотенцем волосы и затягивая с ответом, я думаю о том, чтобы рассказать Холли – которая, конечно же, доложит всё маме. Если это произойдёт, то у меня не будет выбора: увидеть Давида Кастеллано вновь или нет. Это решение у меня отберут.

– Я смотрела на надгробия на кладбище, – наконец говорю я. – Дождь начался так внезапно...

– Ты должна держаться поближе к дому. И даже близко не подходи к...

– Старому Дому. Я знаю.

Я не могу рассказать никому из взрослых о своей сегодняшней встрече и о приглашении на завтра. Они даже не верят, что я способна держаться подальше от руин, которые, как меня предупредили, станут моей погибелью. Но то, что я не могу рассказать им, не означает, что мне некому об этом поведать.

– Но ты же не знаешь, точно ли он твой отец, – тут же отвечает Эш.

– Вот поэтому я и хочу, чтобы завтра ты пошёл со мной.

– Я? Да какой из меня телохранитель? Не думаю, что тебе стоит идти.

Эш выглядит потрясённым тем, что его отец чудом остался жив. «Я был невнимателен. Это был несчастный случай», – объяснял его папа. Ну да. И падение Оука – тоже несчастный случай. И та автоавария, которая убила дедушку и бабушку Эша. И пожар, убивший мою бабушку. Несчастные случаи не такие уж и случайные, когда происходят в Доме-Перекрёстке. Эша не обдурить, так что теперь он начеку.

– А что, если он и в самом деле знает способ одолеть Джаспера?

– Расскажи своей маме.

– Мама лгала мне о нём.

– Если верить парню, которого ты встретила на кладбище после того, как он применил к тебе талисман.

Я сжимаю и разжимаю кулаки, перебирая варианты.

А: Моя мама лгала мне о том, что отец не хочет иметь с нами ничего общего, потому что пыталась его защитить.

Б: Моя мама лгала мне о том, что отец не хочет иметь с нами ничего общего, потому что мой отец – не самый хороший человек.

В: Моя мама не лгала, потому что тот парень на кладбище – не мой отец.

То, что случилось с папой Эша, – это хорошая причина предпочесть Вариант А. А тот факт, что мама столько лет хранила столько секретов о Доме-Перекрёстке, – хорошая причина обдумать как А, так и Б. Она скрывает правду, когда это согласуется с её целями.

И вот поэтому, если я расскажу ей о своей экскурсии на кладбище, она закатает меня в пузырчатую пленку и запихает в шкаф на весь срок передачи Джаспера. Затем она и её кузины сделают именно то, о чём говорил Давид Кастеллано, чтобы избавиться от него.

– Мы возьмём ЭлДжея, – решаю я. – Мы ему не скажем, мы просто огорошим его в последнюю минуту тем, что нам нужна его помощь на кладбище.

– А с чего ты решила, что он пойдёт?

– С того, что это ЭлДжей, а мы просим его о помощи.

Эш раздраженно выдыхает.

– Ты права.

– Эш! – кричит Роуз из кухни. – Дежуришь по кастрюлям! И Гарнет с собой возьми!

Я морщусь. Мама говорила мне, что Роуз была мечтательной кузиной, настоящим книжным червём. Но такое ощущение, что взрослая Роуз всё время злится.

– Мы идём мыть кастрюли и сковородки? – спрашиваю я.

– Не совсем.

Оказывается, крыша протекает. Какой сюрприз. «Дежурить по кастрюлям» – значит искать протечки и ставить под них кастрюли, чтобы ловить капли воды. Когда крыло Холли заполняется какофонией звяков и блямсов, мы с Эшем переходим в главную часть дома.

Начинаем мы с чердака, где дядя Мика уже принялся расставлять свои дождеулавливательные контейнеры. Затем мы переходим к той части второго этажа, над которой нет третьего: к тому крылу, где находятся комнаты Винди и её мамы. Мы заканчиваем ровно тогда, когда у нас заканчиваются подходящие сосуды, и как раз спускаемся вниз, когда чуть не становимся свидетелями ещё одного не-столь-уж-приватного телефонного разговора Роуз по домашнему телефону.

– ... не игнорирую твои звонки, – говорит она, вертя кабель между пальцами. – У меня здесь телефон не ловит.

Мы с Эшем останавливаемся вне поля её зрения и начинаем пятиться.

– Я правда не знаю, – отвечает Роуз на неслышный нам вопрос. – Пара дней? Неделя? – Далёкий хлопок двери её, кажется, пугает. – Погоди секунду. Холли! Что случилось?

– Я не могу найти Оука! – Даже с того конца дома мы слышим страдание в голосе Холли. Мы с Эшем переглядываемся, затем с грохотом ссыпаемся по лестнице.

– Мне пора. – Роуз хлопает трубкой по аппарату и широким шагом идёт через холл, чтобы всунуть голову в переднюю гостиную с криком: «Оук!» Развернувшись на каблуках, она исчезает в библиотеке в тот самый момент, когда мы с Эшем добираемся до первого этажа. Мы слышим, как она кричит: «Ты что делаешь?» – а затем оба бросаемся к двери в библиотеку.

Джаспер сидит в кресле под портретом Старого Линдена, обнимая Оука, примостившегося у него на коленях. Взлохмаченная светлая голова Оука лежит у Джаспера на груди, его перевязанная нога свисает с кресла. Если бы это был кто угодно другой, в любом другом месте, то Джаспер был бы похож на безвредного, любящего двоюродного прадедушку.

Здесь же от этого зрелища у меня сердце льдом покрывается.

Роуз подлетает к Джасперу и выхватывает у него ребёнка. Оук безвольно болтается у неё на руках. Возможно, он спит, но лицо Роуз перекошено от страха.

В комнату врывается Холли. Она подбегает, чтобы забрать Оука из рук своей сестры, выкрикивая его имя. Мама и Винди входят следом, запыхавшиеся, поскольку повсюду искали пропавшего мальчика.

Пальцы Эша впиваются мне в руку, пока Холли пытается разбудить Оука, а мама с Винди подходят поближе, чтобы помочь. Я открываю рот, чтобы сказать что-то утешительное – не знаю, что, – когда Роуз вдруг бросается к Джасперу и шлёпает его по лицу. Хлопок плоти о плоть примечательно громкий.

– Ты чудовище! Почему ты не можешь просто сдохнуть?

Со стороны дверей раздаётся коллективный вздох, ведь там стоят Ривер, её бабушка и ЭлДжей, привлечённые сюда криками. ЭлДжей отчаянно жестикулирует, веля Роуз взять себя в руки.

Но Роуз не остановил бы даже поезд.

– Да как ты смеешь присасываться к моему племяннику, ты, отвратительный старый паук! Мы тебя ненавидим! Дом тебя ненавидит! Он рушится и гниёт, пока ты всё берёшь и берёшь то, что по праву принадлежит нам! – Она делает паузу, чтобы глотнуть воздуха, но те из нас, кто надеется, что она умолкнет, живо оказываются разочарованы. – Ты никогда и не должен был стать наследником. Старый Линден хотел выбрать Гейла. Мне моя мама рассказывала! Но ты уж позаботился о том, чтобы Гейл не прожил достаточно долго, чтобы получить кольцо, а ещё ты избавился от моего дедушки и двоюродной бабушки Гестии. Тебя выбрали только потому, что больше никого не осталось. Отдай кольцо! Любой из присутствующих лучше послужит семье, чем ты!

Когда Роуз наконец умолкает, в комнате становится темнее, как будто солнце заслонило облако. Но солнца сегодня нет, а занавески уже задёрнуты.

Роуз, зря ты это. Вчера меня привело в ужас ранение Оука. Этим утром меня застал врасплох Давид Кастеллано и шокировал несчастный случай с отцом Эша. Но ничто из этого не наполнило меня столь глубоким страхом, как делает это сейчас лицо Джаспера с красным отпечатком ладони Роуз.

Джаспер твёрдо опирается руками на подлокотники кресла и встаёт, очень мало походя на того разваливающегося старика, которого Холли увела с поминального обеда. Над его плечом маячит портрет Старого Линдена, как будто наш предок стоит прямо у него за спиной. Мне хочется оттащить Роуз подальше от них двоих. Мне хочется завопить: «Все успокойтесь!» Но под взглядом полных злобного блеска глаз Джаспера я примёрзла к месту. Кролик, застывший под взглядом хищника.

– Любой из присутствующих способен на это? – Голос Джаспера до жути спокоен. Роуз делает шаг назад. – Никто из вас не знает, что значит служить этой семье, на что приходится идти, чтобы сохранить магию земли, которую вы так жадно поглощаете.

Укутанные тенями уголки библиотеки тянутся вперёд, пожирая книжные полки, стулья, столы. Я обхватываю пальцами свой гранатовый амулет – и не чувствую ничего, только лишь холодный камень, прижавшийся к коже.

– Ни один из вас не понимает, какой ценой наша сила поддерживается в течение десятилетий, пока мир вокруг нас меняется, – продолжает Джаспер. – Взятки правильным чиновникам, чтобы удостовериться, что новые шоссе пролягут через чью-то чужую землю. Отделаться от недальновидной археологической экспедиции, которая бы раскопала лей-линии и навсегда нарушила их поток магии земли. – Его губы изгибаются в ухмылке. – Вместо того, чтобы учиться делать то, что необходимо, вы растратили свою молодость, загорая у бассейна и транжиря наследство, пытаясь выстроить такую карьеру, которую вы якобы хотели лишь для того, чтобы в итоге бесплатно проживать в Доме-Перекрёстке. Одна из вас сбежала от своей ответственности, но всё равно умудряется жить на деньги Карфуров.

Он это про маму говорит? Что он имеет в виду? Я не могу думать, потому что в ушах гудит, это жужжание исходит отовсюду и из ниоткуда, как будто дом заполняется невидимыми пчёлами.

– Более четырёх десятилетий я служил наследником силы Карфуров и источником всего, что вам дорого. – Подавляемая ярость кипит и переливается через край, когда его взгляд останавливается на самой младшей кузине из маминого поколения. – Ты, Роуз Карфур, слепая дура, которая ничего не видит, ничего не знает и ничего не сделала, чтобы заслужить своё место в этой семье. Твоя жизнь течёт через меня. Вы все позабыли своё место – а оно здесь, в услужении мне. – Джаспер ударяет своей тростью об пол.

Роуз вскрикивает и кулём валится вниз.

Затем Холли ахает и опускается на пол, всё ещё держа на руках сына.

Мама с Винди следующие, но они, опускаясь, обхватывают руками Холли, склоняясь над ней, заслоняя Оука.

Жужжание достигает крещендо. Дом содрогается. Тошнотворная злоба омывает меня волной. Мой желудок превращается в кисель, вытекает у меня из ушей и струится из носа. В следующее мгновение я обнаруживаю, что лежу пластом на ковре библиотеки и гляжу, как магия Джаспера охватывает тех людей, кто ближе всего к двери.

ЭлДжей подхватывает Темпест, но ему не удается удержаться на ногах. Он сползает на пол, а пожилая женщина распластывается поверх него.

Ривер, оставшаяся стоять последней, морщится от натуги. Она шагает вперед, заслоняя свою бабушку, её руки дрожат, призывая что-то наподобие того порыва ветра, который спас Оука. Чем бы это ни было, заклинание она так и не заканчивает. Её тело вдруг поворачивается вокруг своей оси, как будто её ударил боксёр. Её лицо впечатывается в дверной косяк, и она валится на пол.

Звук нашего наказания, который уже превратился в ревущий, зазывающий кошмар, всё нарастает и нарастает, но почему-то не может заглушить беззаботное насвистывание.

Так звучит кто-то, кто очень доволен.

Тьма поглощает комнату, и мои глаза закрываются, но перед этим я успеваю увидеть, как Джаспер переступает через наши тела, не прибегая к помощи трости, и покидает библиотеку.

18

Оникс

Когда я вновь открываю глаза, то вижу потолок спальни ЭлДжея. Я помню грубую рубашку под своей щекой и тряску, возможно, это кто-то отнёс меня наверх. Ещё в голове есть образ склонившегося надо мной дяди Мики. Это наверняка был сон, ведь он никогда не спускается с чердака.

Но когда я поднимаю руку, чтобы протереть будто засыпанные песком глаза, вниз по ней съезжает целый каскад браслетов: те два, с которыми я сюда приехала, плюс ещё один, которого я никогда прежде не видела, но в нём узнаётся работа дяди Мики. Значит ли это, что он здесь был?

Повернув голову, я вижу рядом маму. На её руку тоже надет новый браслет.

Вот только жаль, что камни в браслетах – все до единого – молчат, словно гравий на подъездной дорожке. Я их не слышу; я их не чувствую. С их магией, возможно, всё в порядке. Они, возможно, всё ещё эффективны, в какой-то степени. Но я знаю об их силе не больше, чем обычный человек, всё точно так же, как когда семейная магия тащила меня сюда, извергающую лягушек.

Мои ёрзанья будят маму. Её бледные ресницы трепещут.

– Гарнет?

– Джаспер забрал нашу магию! – вою я. (Хотя, собственно, просто скулю.)

– Он её заблокировал, – тихо бормочет она, меняя позу. – Но она не... она не будет...

Затем она вновь засыпает, а мгновение спустя засыпаю и я.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, то за окном уже темнота, в комнате звучит мужской голос и пахнет крепким чаем. Открыть глаза уже не так трудно, как в прошлый раз, хотя уши всё ещё будто заложены из-за молчания камней.

– ...бленд Холли из аниса и куркумы, хотя у меня и нет её таланта к завариванию, – говорит находящийся в комнате мужчина. Значит, не дядя Мика.

Я перекатываюсь набок и моргаю, увидев маминого кузена Линдена, с его причёской волосок к волоску и громоздкими, вышедшими из моды очками. Он протягивает через кровать исходящую паром кружку, которую я принимаю. Мама уже сидит, потягивая чай из своей.

– Как все? – спрашивает она его.

– Приходят в себя. – Линден объясняет, что единственными, кто не пострадал, оказались те люди, которых не было в библиотеке в тот момент, когда Роуз выступила против Джаспера: дядя Мика на чердаке, муж Холли, ищущий Оука на улице – хотя не то чтобы у него была магия, которую можно заглушить, – и сам Линден, который занимался банковскими отчётами в гостиной. Поскольку гостиная выходит дверями в главный коридор, то я задаюсь вопросом, а почему это Линден не встал с дивана, чтобы помочь нам в поисках Оука.

Как же удачно вышло для лучшего кандидата Джаспера, что его не было в комнате, когда тот очень, очень рассердился.

Папа Эша и Линден подняли всех наверх и разложили по постелям, с некоторой помощью – к шоку Линдена – от дяди Мики.

– После того как всех устроили, Мика перерыл свою коллекцию оберегов и амулетов и поручил мне их раздать, а сам уселся в этой комнате и присматривал за вами, пока вы спали.

Значит, мне не приснилось. Дядя Мика ради нас спустился с чердака!

– А чем занимается Джаспер, пока все прикованы к постелям? – спрашивает мама.

– Разгуливает по дому, как будто ему каких-то восемьдесят, напевает себе под нос, делает сэндвичи... – Линден понижает голос до шепота. – Это долго не продлится. Его рак уже так разросся, что магия вытекает из него, как вода из решета.

Мама презрительно фыркает. И тут я вспоминаю, как Эш мне рассказывал, что Линден добровольно позволяет Джасперу время от времени забирать часть его сил, так что, наверное, кому и знать, как не ему. От этой мысли я содрогаюсь.

Линден, возможно, почувствовав, что больше ему здесь не рады, уходит несколько секунд спустя.

Чай приятно теплый и острый, похож на лакрицу с перцем. Но если в нём и есть магия, то я её не чувствую.

– Мне это не нравится, – бурчу я.

Мама знает, что я не про чай говорю.

– Я знаю.

Я приподнимаю пальцем талисман с гранатом.

– Оберег дяди Мики не сработал.

Мама морщится.

– Магия Карфуров не очень-то эффективна против наследника Карфуров. Она для этого не предназначена. Но твой талант вернётся. Он не настолько силён, чтобы запирать от нас магию на такой срок, на какой бы ему хотелось.

В её словах слышится уверенность.

– Он уже делал такое раньше?

– Мы с братом как-то поехали кататься на его машине, когда Мике было четырнадцать, а мне двенадцать. Мы сшибли забор, и Джаспер лишил нас силы на неделю. Но он тогда был моложе. И здоровее. Магия Карфуров хочет течь через нас всех; перекрывать её течение – это слишком дорого ему обойдётся.

Магия Карфуров хочет. Эта фраза уже не кажется странной, что напоминает мне о тех заявлениях, которыми швырялся Джаспер перед тем, как вырубить нас.

– А археологические раскопки Дав–... моего от–... твоего парня и в самом деле помешали бы магии земли?

– Так думал Джаспер. Участок, где они проводили раскопки, предположительно относился к каменному веку и прилегал к одной из лей-линий, но находился на территории нашего соседа, так что Джаспер не мог толком что-то с этим поделать. Поначалу. Затем наш сосед заболел и продал землю Джасперу, раскопки потеряли университетское финансирование, а один из студентов пропал без вести – и всё примерно в одно и то же время.

– Пропал без вести, – повторяю я. – На территории Старого Дома?

Мама мрачно кивает.

– Я же тебе говорила. Их было много. Команда археологов собрала вещички и уехала.

Пропавший студент, заболевший сосед – и Джаспер получает то, что хочет. Ещё одна причина для моей мамы порвать с Давидом Кастеллано, а потом и самой исчезнуть. Но Джаспер упомянул и кое-что ещё...

– А что он имел в виду, когда сказал...

– Я украла у него деньги. – Мама не ждёт, пока я закончу вопрос. – Десять тысяч долларов наличными, вытащенные из его сейфа. Я использовала их, чтобы открыть магазин. Это одна из причин, по которой я оборвала все связи с семьёй. Почти десять лет прошло, прежде чем я вновь пошла на контакт с Микой и Винди... когда вполне уверилась, что Джаспер не явится, требуя вернуть ему деньги. – Отставив свою кружку в сторону, она опускается на постель, прижимая кончики пальцев к закрытым векам. – Теперь ты знаешь все мои секреты.

Но все ли?

Сейчас идеальный момент раскрыть мои собственные секреты – о встрече с Давидом Кастеллано и о моём сне наяву, в котором я увидела мою маму и её кузин у бассейна. Но мама сейчас выглядит такой подавленной, что мне хочется поменяться ролями и, ради разнообразия, позащищать её.

Если у Давида в самом деле есть реальный план, как победить Джаспера, то я должна знать, в чем он заключается.

Всю эту ночь я сплю урывками. Я лежу, прижав браслеты к уху, и раз за разом просыпаюсь, чтобы проверить наличие магии. Ближе к рассвету я наконец погружаюсь в более глубокий сон и не просыпаюсь до полудня – всё ещё без магии и с такой тошнотой, что едва запихиваю в себя тост с джемом, который приносит папа Эша. Сегодняшняя встреча с Давидом на кладбище кажется мне невозможной.

– Уже недолго, родная, – обещает мне мама. – Джасперу столько не продержаться.

Когда магия наконец возвращается, то не течёт тонкой струйкой. Она накатывает на меня, как волна на берег. Представьте: Дороти выходит из чёрно-белого мира и попадает в Оз версии Техниколор. Представьте: выключить беззвучный режим на телике, который тут же начинает орать во всю мощь. Мой мир кренится набок.

Мама прижимает ладонь к голове.

– У тебя тоже?

– Да! – ахаю я.

Наши браслеты гудят и гармонично звенят, в то время как сердце моё поёт. Всё тело болит, словно я пробежала марафон, но в голове наконец-то прояснилось. Первое, что я делаю, когда понимаю, что ноги держат меня крепко, – это поднимаюсь на чердак, чтобы поблагодарить дядю Мику. Я нерешительно замираю на месте, увидев его, но он раскрывает мне свои объятия, и я подбегаю к нему.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Что приглядывал за нами.

Он отпускает меня и отводит взгляд в сторону, коротко мне кивнув. Я знаю, что ему было сложно покинуть своё убежище, вероятно, сложнее, чем я могу себе вообразить, и я тронута тем, что он всё равно это сделал. Но он выглядит смущённым. Мне не хочется, чтобы он так себя чувствовал. Мне хочется его защитить, так же, как и маму, так что я его отвлекаю.

– Над чем работаешь?

Дядя Мика жестом подзывает меня к раковине, где он промывал и сушил ониксы. Оникс предлагает защиту, но его сила накапливается со временем, по мере того как камень привязывается к своему владельцу. Не уверена, что недавно приобретённые камни окажутся эффективны против Джаспера – как и любая другая магия Карфуров. И всё равно я помогаю ему закончить это дело. Он кладёт пару дюжин камней в фетровый мешочек и жестом объясняет мне, что я должна раздать их членам семьи.

Я отношу мешочек маме, и мы делим камни пополам.

– Ты раздавай их в главном доме, – говорит мама. – А я отнесу остальные на половину Холли.

– Может, поменяемся? Я хочу повидать Эша.

Дом-Перекрёсток, по которому я прохожу, объят тишиной – то зловещее присутствие, которое я ощутила во время отповеди Джаспера, дремлет. Я никого не вижу, хотя слышу гул самоцветов в новых местах. Мама вчера говорила, что собирается разложить несколько защитных амулетов по дому.

Эша и Оука я нахожу в общей комнате их семьи, они заняты пазлом. Из них двоих Оук выглядит более здоровым. К его щекам вернулись краски, к глазам – яркость, а бинт на ноге ему, кажется, вовсе не мешает. Эш по сравнению с ним совсем увял.

Плюхнувшись с ними рядом, я вручаю каждому по два оникса и объясняю, зачем они нужны.

– Они становятся тем сильнее, чем больше вы держите их в руках. Так что носите их в своих карманах и, как только вспомните об этом, прикасайтесь к ним. – Я показываю им те два, что взяла себе, держа их на ладони одной руки и перекатывая.

Оук прижимает свои ониксы к щекам.

– А они защитят меня от Джаспера?

Сердце пронзает яростью.

– Они попытаются, – честно говорю ему я.

Мальчик придвигается ко мне поближе.

– А ты знала, что пауки блюют кислотой на своих жертв, а потом засасывают кашеобразное месиво?

Меня передёргивает. Это вот так он себя чувствовал, когда к нему присосался Джаспер?

– Оук, это ужасно...

– Нам надо сделать так с Джаспером, – перебивает меня Оук, выхватывая соломинку из стоящего поблизости пустого стакана. – Вот так! – Он всасывает воздух через соломинку с весёлым выражением лица, издавая отвратительный звук.

– Оук! – устало укоряет его Эш. – Мама ведь велела тебе перестать так говорить.

– А как насчёт того, что он сделал с тётей Роуз?

– С тётей Роуз всё будет в порядке. – Эш, пошатываясь, встает на ноги. – Мы с Гарнет отнесём ей ониксы. Просто... сиди здесь и занимайся пазлом. – Он не очень-то незаметно выталкивает меня из комнаты.

Я обеими руками стискиваю фетровый мешочек.

– Но у меня же камни для твоей мамы и Роуз.

– Мама отдыхает. Чуть раньше она вытащила себя из постели, чтобы осмотреть тётю Роуз и сделать припарку для Ривер. – Он делает паузу. – У неё нос сломан.

Джаспер впечатал Ривер в косяк за то, что та осмелилась дать ему отпор.

– Я так и думала, что сломан, но что случилось с Роуз?

Он прикладывает палец к губам, чтобы я умолкла, и манит меня к кухне, шепча:

– Мы надеемся, что это временно.

– Что?

В дверях кухни Эш громко восклицает:

– Это Эш, тётя Роуз! И Гарнет!

Сперва я не понимаю, почему он кричит о том, что Роуз и сама прекрасно видит. Затем пикает микроволновка, и она принимается похлопывать рукой по шкафчикам, пока не нашаривает ручку микроволновки. Роуз не видит.

Джаспер назвал её слепой дурой и ослепил её в наказание.

Эш бросается вперед.

– Давай я тебе помогу!

– Нет. Я сама. – Роуз достаёт из микроволновки миску и несёт её к столу. – Я вижу свет и тьму.

И больше ничего, заключаю я, когда она врезается в стул, прежде чем наконец благополучно ставит миску. Пока она усаживается, я замечаю, что у неё отрастают волосы – у корней сквозь яркий винный цвет, которым она решила выделиться среди остальных членов семьи, проглядывает природный клубничный блонд. Не пойму, почему от этого зрелища мне становится ещё грустнее, чем от того, что Джаспер с ней сделал.

– Если вы сейчас жалостливо на меня вылупились, то бросайте это, – рявкает Роуз.

Виновато потупив взор, я достаю два оникса из мешочка и объясняю, зачем дядя Мика их прислал. Поборов желание самой всунуть их Роуз в руку, я кладу их на стол и стукаю друг об друга, чтобы она могла услышать, где они находятся.

Она подбирает их с первой же попытки.

– Скажи Мике, что я передавала «спасибо». – Больше она ничего не говорит и начинает неуклюже есть свой суп. Мы уходим, не зная, что ещё сказать. Я в ужасе от того, что сделал Джаспер, но Роуз не нужна моя жалость. Роуз – боец.

Линден сказал, что магия вытекает из Джаспера, как из решета, и всё же ему хватило сил сделать такое. Не важно, что он не может удерживать то, что крадёт. Он просто украдёт ещё.

Кто будет следующим? Что он заберёт?

– Мы пропустили встречу с этим Давидом, – говорит Эш. – Как думаешь, он завтра придет?

– Надеюсь.

Эш зевает, его силы очевидно на исходе.

– Мы возьмём с собой ЭлДжея и Ривер тоже. Она не даст ему провернуть ничего подозрительного.

Ободрённая мыслью о том, что мои кузены меня прикроют, я прощаюсь с Эшем, который заявляет, что будет спать до самого ужина.

Когда я прохожу через дверь в основной дом, я чую, что в духовке что-то запекается. Мой ворчащий желудок напоминает мне, что я со вчерашнего дня не потребляла ничего, кроме тоста с чаем.

Несмотря на мучительный аромат, на таймере духовки осталось ещё сорок минут. Аррргх! Прихватив горстку печенья, чтобы не помереть от голода, я иду искать остальных. Я слышу, как неподалёку оживлённо болтают и смеются несколько человек.

Смеются? Я останавливаюсь как вкопанная.

Я очень отчетливо слышу голос Винди.

– Мика, что ты делаешь?

Мои руки покрываются гусиной кожей, когда Мика ей отвечает.

– А на что похоже?

Я впиваюсь взглядом в раздвижные двери в коридоре. За стеклом темно – гораздо темнее, чем в сумраке дождливого полудня. Там, где возле дверей с той стороны должны быть навалены обломки, двигаются люди.

Я колеблюсь, мой рот набит Орео. Может, мне сбегать и привести Эша? Но эта возможность может исчезнуть прежде, чем я успею вернуться. Что бы ни хотела мне показать магия Карфуров, её предложение действует сейчас и, возможно, только сейчас.

Сдвинув в сторону створку двери, я вновь шагаю в 1998-й.

19

Диоптаз

Вкус Орео из моего рта исчезает. Сейчас ночь, и перила крыльца озаряют пахнущие лемонграссом свечи, отгоняющие мошкару.

Мои глаза – или, точнее, глаза того человека, кем я являюсь, – сканируют крыльцо. Эмеральд-подросток сидит на диване-качалке, подобрав под себя ноги. Холли примостилась на плетёном стуле неподалёку, а Винди сидит на таком же, полируя ногти.

– Со дня на день! – пропевает Винди, оглядываясь через плечо.

– Древесина мокрая, – резко отвечает Мика, сидящий на корточках у чаши для костра возле ступенек крыльца. – Если уж тебе хотелось костёр, так надо было и дрова тоже от дождя уберечь.

Это что, тот самый день, в котором я была здесь раньше? Вечер после того дневного ливня?

– Тана! – Эмеральд похлопывает рукой по сиденью на диване рядом с собой и убирает ноги. – Можешь к нам присоединиться.

Девочка пересекает крыльцо и занимает предложенное место. Теперь на Тане юбка, а не джинсовые шорты, но шлёпанцы всё те же. Её руки – мои руки – нервно разглаживают юбку. Эмеральд отталкивается одной ногой от пола, раскачивая диван.

– Подвинься, чувак. – Бранд появляется из темноты и пихает Мику локтем. – Позволь настоящему мужчине позаботиться о костре.

Мика весело говорит в ответ нечто такое, за что мне от мамы сильно бы влетело.

Эмеральд-подросток радостно смеётся.

Бранд приседает перед ямой для костра и ворошит древесину кочергой, в то время как Мика поднимается по ступеням крыльца и садится возле перил. Никак не привыкну видеть дядю таким: молодым и здоровым, даже не представляющим, что ждёт впереди. Пусть он и не должен бы почувствовать мой интерес изнутри головы Таны, его взгляд смещается ко мне.

– Роуз опять тебя кинула?

– Да, типа того, – жалостливым тоном отвечает Тана.

– Ха! – восклицает Бранд. Внутри металлической чаши для огня пляшут язычки пламени. – Всего-то и нужно было, чтобы пришёл кто-то, кто знает, что делает. – Он смотрит на Винди, напрашиваясь на похвалу. Но вместо того, чтобы восхищаться его работой, Винди корчит рожу Мике, который отвечает таким жестом, за который я бы попала под домашний арест, но который вновь заставляет мою маму хихикать.

Улыбка Бранда вянет. Схватив складной садовый шезлонг, он раскрывает его, раздражённо мотнув запястьем, и растягивается на нём, готовясь следить за огнём.

– Как насчёт страшилок? – предлагает Мика.

– Нам что, двенадцать? – фыркает Бранд, а затем добавляет: – Без обид, Тана.

– А я хочу страшилку. – Эмеральд продолжает покачивать диван ногой.

– Ну ладно. – Мика потирает ладони и понижает голос. – Слушайте, детки. Стоит 1915 год. Судья и отставной полковник путешествуют вместе одной тёмной, дождливой ночью, когда их машина вдруг ломается. Небо озаряет молния, и мужчины видят две каменные колонны с растянувшейся между ними металлической аркой, на которой написано «Maison Carrefour», что переводится с французского как «Дом Карфуров».

Тана поднимает голову.

– За этой аркой стоит дом. Огни горят, так что судья и полковник идут к нему под неумолимым, неистовым дождем.

– Но Старый Дом Карфуров сгорел в 1892-м, – говорит Винди.

Мика ухмыляется.

– Кто тут рассказчик? Ты или я? Так вот, стоит 1915 год, и эти попавшие в передрягу мужчины подходят к дому и стучат в парадную дверь. Ответа нет, но так как идёт дождь, а дверь не заперта, они входят без приглашения. Внутри дом освещён газовыми лампами. Затем полковник замечает нечто, что его настораживает: открытую дверь, разбитую супницу, а рядом с супницей, – Мика делает паузу ради пущего эффекта, – женскую руку.

Тана вздрагивает, а Эмеральд говорит:

– Уууууух. Давай дальше.

Сидя внутри Таны, я слушаю очень внимательно – но вместе с тем ко мне внезапно приходит ощущение утраты. Я так сосредоточена на рассказе, потому что он наверняка и стал той причиной, по которой дом привёл меня сюда. А утрату я чувствую оттого, что мой дядя – такой хороший рассказчик, но в ближайшем его будущем он навсегда перестанет что-либо рассказывать.

– Это семейная столовая. – Этот более юный, более уверенный в себе Мика развивает историю медленно, делая длинные паузы между предложениями, усиливая напряжение. – Члены семейства – не Карфуры, а та семья, что купила у них имение, – уселись за стол. Теперь они мертвы. Попадали лицами в собственные тарелки. Обмякли на своих стульях. Рухнули на пол.

– Отравлены? – спрашивает Холли.

Мика поднимает палец.

– Такова первая мысль судьи. Но слуги тоже мертвы. Слуги не едят вместе со своими работодателями. Они не могли быть отравлены одновременно. Судья, который никогда прежде лично не видел столь жестоких смертей, потрясён. Полковник обходит комнату, проверяя каждого человека на признаки жизни, но судья бросается прочь по коридору и выбегает за парадную дверь. Он хочет всего лишь глотнуть свежего воздуха...

Свет костра мерцает, огоньки свечей пляшут, и все сидят, затаив дыхание, все мы с опаской ждём того, что будет дальше.

– Когда он переступает порог, судья обнаруживает, что стоит среди руин дома. Идёт дождь, вокруг него нет ничего, кроме каменных обломков, и он, в панике, бросается бежать. – Голос Мики ускоряется. – Он зигзагом пробегает через кладбище, вверх по пологому холму, и оказывается возле другого дома. Этого дома. Он колотит в дверь и падает в фойе, когда слуга впускает его.

Мика оглядывает свою публику. Винди смотрит на него, её глаза блестят от восторга. Холли наигранно ёжится. Эмеральд перестала раскачивать диван. Бранд смотрит в огонь как зачарованный. Что до Таны, я чувствую, как её сердце гулко стучит от какого-то чувства, которое я не могу идентифицировать.

– Слуги выходят на поиски, но нет ни следа полковника. Владелец этого дома, Старый Линден Карфур, – хотя в то время не такой уж и старый, – рассказывает судье, что тот дом, в который он якобы вошёл, сгорел дотла в 1892-м. Судья окончательно теряет рассудок, и полицейские увозят его в больницу. – Мика делает паузу. – Он проводит шесть недель в сумасшедшем доме. Семья полковника обвиняет судью в том, что он убил своего друга и выдумал какую-то небылицу. Но нет тела – нет дела. И всё же до конца его жизни судью подозревали в том, что он зверски убил друга и придумал историю о доме, который уже сгорел, и телах, которые уже два десятилетия как мертвы.

На собравшихся опускается тишина. Это не очень-то приятный конец. Тана выпаливает:

– Ты это придумал или это правда?

Мика, опешив, поворачивается к ней.

– Не знаю, правдива ли эта история, но полковник и в самом деле исчез, а его друг, судья, дал такие показания властям. У моего дяди есть газетные вырезки об этом происшествии. Общественность решила, что судья – убийца или, вероятно, безумец. Мы же, Карфуры... – Мика пожимает плечами. – Мы придерживаемся более открытых взглядов.

– Но я никогда раньше эту историю не слышала, – заявляет Винди.

– Дядя Флинт говорит, что тебе для изучения семейной истории не хватает терпения, – отвечает ей Мика.

Бранд встаёт так резко, что переворачивает свой шезлонг. Оторвав глаза от огня, он впивается взглядом в сестру. Вот только теперь я не уверена, что Бранд видит именно её. На его лице странное выражение, как будто он заметил, что я притаилась у Таны в голове. Его взгляд кажется жутким и знакомым.

– Тана, – рычит он. – Иди в дом.

– Мне не кажется, что история Мики её напугала, – возражает Эмеральд. – Так ведь?

– Вовсе нет, – говорит Тана, очевидно озадаченная реакцией Бранда.

Бранд поднимается по ступеням на крыльцо.

– Мне нужно поговорить с тобой внутри.

Винди бросает взгляд на Эмеральд и закатывает глаза. Я практически вижу, как она вычёркивает имя Бранда из списка своих бойфрендов. Бранд этого не замечает. Его глаза впились в его сестру. Или в меня. Тана соскальзывает с дивана-качалки, чтобы вместе с ним подойти к раздвижным стеклянным дверям. Бранд их открывает и взмахом руки велит ей пройти внутрь первой.

Я абсолютно уверена, что первое, что он скажет, когда мы окажемся в доме, будет: «Кто ты?»

Но когда я делаю шаг внутрь и оборачиваюсь, Бранда позади нет. Раздвижная стеклянная дверь закрыта, заблокированная обломками обвалившегося крыльца.

Я вновь в настоящем, не имея никакого понятия, что именно должна была мне открыть эта история... и как Тана с Брандом вписываются в историю моей семьи, и, самое главное... что мне делать дальше.

20

Бирюза

Моя голова – это надутый сверх всякой меры воздушный шарик, она набита таким количеством вопросов, что я даже не знаю, на котором мне сосредоточиться.

Что случилось с Таной?

Она наверняка и есть та девочка, которая пропала в 1998-м. Иначе зачем дому вновь и вновь возвращать меня в тот год и бросать в её тело? Эш сказал, что девочка исчезла летом перед пожаром. Как там это описала мама? Она приехала к нам погостить на пару дней. Пошла прогуляться вокруг развалин – и больше её никто не видел.

Полагаю, они её искали. Должны были приехать полицейские с собаками, вертолётами и, наверное, толпой репортёров. Но какими бы тщательными ни были поиски и как бы долго они ни продолжались, Тану так и не нашли. Совсем как полковника в истории дяди Мики.

Хотя изначально это была история дяди Флинта. Жаль, что я не могу спросить его: «Что случилось в Старом Доме в 1915-м? А что случилось в 1892-м?»

Но раз уж этого я не могу, то мне требуется помощь кого-то, кто провёл с ним много времени.

– Конечно, – отвечает Эш на следующее утро. – Я знаю, где лежат вещи Флинта. Он иногда просил меня зачитать ему разные вещи, когда не мог вспомнить детали.

Он ведёт меня в спальню Флинта, пока находящиеся дома взрослые сидят за завтраком, баюкая в руках чашки с кофе и закидываясь болеутоляющими. Они, похоже, не так быстро оправились после нападения Джаспера, как мы с Эшем.

Пока он открывает дверь, я держусь у него за спиной, вспомнив, что мой двоюродный дедушка там умер. Но комната опрятная и приятная. Эш подходит к составленным башенкой у стены коробкам для бумаг.

– О чём ты хочешь узнать?

– Что случилось со Старым Домом и людьми, которые в нём жили.

Все коробки снабжены этикетками, рукописные буквы витиеватые и крохотные. Эш вытягивает одну из коробок из стопки так, чтобы остальные упали сверху на освободившееся место. Он выносит её на середину пола и поднимает крышку.

Внутри лежат позолоченные временем древние газеты, серые фотокопии и блокнот, который Эш тут же подхватывает с вершины стопки бумаг.

– Флинт в каждой коробке держал опись, в которой зафиксировано её содержимое и свои заметки. Мы можем просмотреть оригинальный материал, если хочешь, но самое важное должно быть здесь.

– А что он пишет о пожаре?

Эш поправляет очки.

– 14 августа 1982 года, около восьми часов вечера, соседи сообщили о пожаре в старой резиденции Карфуров начальнику пожарной бригады в городе. – Он поднимает на меня глаза. – Флинт особо подчёркивает, что горожане всё равно звали дом «старой резиденцией Карфуров», хотя его и выкупили у них тридцать лет назад. В то время там проживало семейство МакАрдлей.

Он вновь возвращает своё внимание к блокноту.

– Пожарная бригада выехала, но сделать ничего не смогла. На следующий день, когда власти обыскивали развалины, они не сумели найти останки МакАрдлей. Здесь Флинт пишет: «Власти рассматривали два варианта. Согласно первому останки полностью сгорели в пламени пожара. Согласно второму во время пожара в доме никого не было». – Эш поднимает глаза. – Я расскажу тебе то, что говорил мне Флинт. Власти считали, что слуги убили МакАрдлей, закопали их тела и подожгли дом, чтобы скрыть своё преступление.

– Но ведь случилось не это, так?

– Никаких доказательств ни одной из версий не было, хотя в 1915-м случилось кое-что странное...

– Судья заявил, что вошёл в дом и увидел тела, включая мёртвых слуг.

Эш хмурит брови.

– Тебе кто-то об этом рассказывал?

Прежде чем ответить, я слишком долго молчу.

– Да.

– Кто?

– Через минутку расскажу. – Нельзя, чтобы разговор сейчас поменял своё русло.

– Лааадно. – Он испытующе глядит на меня. – Итак, если верить судье, то он и его друг нашли дом, внутри которого находились мёртвые члены семьи и слуги, через двадцать лет после того, как тот сгорел. А затем дом исчез снова, забрав с собой полковника.

– В 1892-м, после пожара, Старый Линден выкупил землю обратно и построил этот дом. – Я постукиваю пальцем по своим губам. – Но не на том же самом месте. Почему он не стал снова строить дом на пересечении лей-линий, где магия земли сильнее всего?

– Флинт считал, что строиться на том же самом месте может быть небезопасно.

– Почему небезопасно? Или... – Я перефразирую свою мысль. – Откуда бы Старому Линдену знать, что это небезопасно?

– Хороший вопрос. Люди там пропадают, но, насколько я знаю, исчезновение полковника в 1915-м стало первым. После него, конечно, их было множество. Слуга в 1930-х, автостопщик в 1970-х, девочка, которая приехала в гости в 1998-м...

– Тана.

Эш пронзительно смотрит на меня.

– Тебе мама сказала, как её звали?

– Нет. Скажи мне, что у Флинта есть на Тану, и я расскажу тебе, откуда знаю её имя.

Он глядит на меня несколько секунд, затем встаёт и просматривает этикетки на коробках. Судя по тому, как он поднимает нужную, она лёгкая.

– Здесь немного. Флинт ослеп вскоре после её исчезновения, так что новой информации о ней он так и не получил. Он просто перебирал то, что уже знал, снова и снова.

С верха низенькой стопки газетных вырезок я вытаскиваю ту, где есть фотография пропавшей девочки. Это то самое лицо, отражение которого я увидела в плавательном бассейне.

Тем временем Эш берёт в руки блокнот.

– Он просил, чтобы ему зачитывали сначала оригиналы документов, а затем его заметки, и если вдруг ему в голову приходило что-то ещё, то это для него записывали.

На первой странице записи ведутся убористым стилем дяди Флинта.

На второй странице содержатся записи, сделанные почерком нескольких разных людей, очевидно, здесь те вопросы, которые Флинт задавал уже после того, как ослеп. Под некоторыми вопросами стоят ответы.

Я тыкаю пальцем в последнюю запись.

– Он что, подозревал в чем-то Роуз?

– Я его об этом спрашивал, и он ответил: «Роуз всегда было сложно прочесть». – Эш пожимает плечами. – Похоже, он думал, что тётя Роуз знает больше, чем показывает, хотя ей было всего десять лет, когда Тана исчезла. Она никак не могла быть с этим связана.

Я уверена, что Эшу не хочется плохо думать о своей тёте. Но после того, как Роуз дала пощёчину Джасперу, я уже ни в чём не уверена.

– Ну так рассказывай, – вдруг говорит Эш. – Что там у тебя за секрет.

Как же мне объяснить то, что со мной случилось?

– Если судья и полковник вошли в Старый Дом и увидели людей, умерших двадцать лет назад, как думаешь, это было своего рода путешествие во времени?

– Я в таком ключе об этом не думал, но... – Его глаза округляются от ужаса. – Ты что... Ты была в Старом Доме?

– Нет. Не там. – Я делаю глубокий вдох и с головой ныряю в свой рассказ.

Он звучит невероятно, но Эш не возмущается. Он вставляет несколько восклицаний: «Мика говорил?» и «Ты была в теле Таны?» Когда я заканчиваю, он взвывает: «Почему ты мне не рассказала?» – как будто это было жуткое предательство. Секунду я пребываю в шоке. Мы с Эшем и познакомились-то несколько дней назад.

Но мы Карфуры, а это что-то да значит.

– Я думала о том, чтобы тебе рассказать после того первого случая, но потом Оук провалился через крышу. А на следующий день Давид Кастеллано призвал меня на кладбище, а потом Роуз дала пощёчину Джасперу, в результате чего нас всех прокляли на целый день. Уж прости, Эш.

Он раздражённо вздыхает.

– Ладно, но покажи мне, как это работает.

Мы оставляем коробки Флинта на полу. Возбуждённое выражение лица Эша исчезает, когда мы подходим к раздвижным стеклянным дверям в коридоре первого этажа и видим только обломки обрушившегося крыльца. Он хватается за дверную ручку и тянет, но дверь не катится по своим направляющим.

– Не думаю, что могу контролировать, когда это случится, – извиняющимся тоном говорю я.

– Ты и не сможешь, если дом этого не захочет. – Он ударяет кулаком по стеклянной двери. – Вопрос вот в чём: было ли это видением, которое происходит только лишь у тебя в голове? Или же ты и в самом деле была там, внутри Таны Костопулос, когда та приехала в Дом-Перекрёсток в 1998-м?

Я думала об этом как о видении, показавшем мне прошлое. Но в последний раз, когда Бранд посмотрел на свою сестру так, будто знал, что я нахожусь внутри её головы... Как жутко было бы, окажись моё сознание и впрямь в Доме-Перекрёстке ещё до того, как я родилась!

– Зачем – это тоже хороший вопрос, – добавляю я. – Зачем дом показал мне эти события?

– Нам бы помогло, если бы мы знали побольше об этой Тане.

Этого не избежать. Придётся поговорить с Роуз.

21

Обсидиан

– А зачем вам знать о Тане? – недовольно спрашивает Роуз.

Мы нашли её в кухне Холли, собирающей чайный бленд из трав её сестры. Кажется, она способна определить каждую субстанцию по запаху или вкусу крохотной крупинки на кончике пальца.

– Я рассказывал Гарнет об истории дома, – объясняет Эш. – Ей стало интересно, что случилось с Таной, но я о ней маловато знаю.

– Вы же не ходили к руинам, верно? Вам категорически запрещено это делать.

– Да не ходили мы к руинам, – говорит Эш таким тоном, как будто уже множество раз обещал одно и то же. – Нам просто любопытно узнать про Тану, а ты её знала лучше всех.

– Ума не приложу, с чего вы так решили. Я её почти совсем и не знала. – Роуз со стуком ставит на стол алюминиевую банку с сушёным сассафрасом, а затем вздыхает. – Простите. Когда я была ребёнком, меня жутко выводили из себя вопросы о Тане. Я думала, что все винят меня в том, что я её потеряла. На деле же они привезли её сюда и всучили мне, как будто я должна быть рада, что у меня появился товарищ для игр. Но она была на три года старше меня. Она не хотела ни играть со мной, ни смотреть со мной телик, ни делать что-либо ещё.

– А что же она хотела делать? – спрашиваю я. – Тусоваться с ребятами постарше?

– Нет. Она шаталась по всему дому, рылась в вещах. Иногда я ловила её за тем, что она смотрит в пламя свечи, как загипнотизированная. Она задавала личные вопросы про нашу семью. Как-то раз я нашла её с Фамильной Книгой в руках и сказала, что ей нельзя её трогать. – Роуз фыркает. – Это её выбесило. Серьёзно, Тана была странная.

Эш нервно поправляет очки.

– Эм, ты только не сердись, тетя Роуз, но Флинт всегда считал, что ты знала о Тане что-то такое, о чём никому не рассказывала. Такого ведь не было, верно?

К моему удивлению, Роуз отвечает:

– Было кое-что ещё. Я сказала Джасперу, а он велел мне никому об этом не говорить. Вообще. Ну я и не рассказывала, потому что боялась его. – Она перекидывает свои бордовые волосы через плечо. – Что ж, бояться я уже устала. Можете хоть на первой полосе газеты напечатать, мне всё равно, что Тана ходила к руинам, потому что видела Старый Дом. Она меня спрашивала о том доме, который иногда видела из окна третьего этажа.

Эш подаётся вперёд, округлив глаза.

– Она его видела?

– Иногда. Так она говорила. Дом, который я иногда вижу.

Мы с Эшем переглядываемся.

– Тана видела Старый Дом перед тем, как исчезнуть, – повторяю я.

– Совсем как тот полковник, который увидел дом, прежде чем и сам исчез, – констатирует Эш.

Роуз облокачивается о стол, её расфокусированный взгляд направлен в нашу сторону.

– Не знаю уж, что там за полковник, но, если кто из вас однажды увидит Старый Дом... со всех ног бегите в противоположном направлении.

Во время обеда начинается гроза. Свет зловеще мигает, а Дом-Перекрёсток стонет.

Если так будет весь день, то это лишит нас всякого шанса встретиться с Давидом Кастеллано на кладбище. На краткий миг я преисполняюсь надеждой, когда Винди и Ривер надевают дождевики и выходят в бурю. Но, к моему разочарованию, они просто обходят вокруг дома и возвращаются, помятые и растрёпанные ветром, а буря продолжает бушевать.

– Дом защищён, – сообщает Винди Линдену, откидывая свой капюшон. Ривер делает то же самое у неё за спиной, и я ахаю, увидев её распухший нос и чёрно-синие синяки под глазами.

Линден вопросительно поднимает брови, когда порыв ветра пытается оторвать дом от земли и зашвырнуть куда подальше, как отель из Монополии.

– Дом защищён от молний, – поясняет Винди. – А ещё мы создали барьер, отводящий дождь от стены фундамента в конце подъездной дорожки. Он выдержит. Пока что. – Её зелёные глаза проходятся по мне, беззастенчиво подслушивающей с передней лестницы. – Боюсь, дежурство по кастрюлям пройдет по расписанию.

Уловив намёк, я тащусь проверять кастрюли, начав с дальней части второго этажа, прежде чем отправиться на чердак. Дядя Мика сам опустошает свои кастрюли, когда те наполняются, а я выливаю те наполовину полные, что стоят в душе квартирки на чердаке, просто чтобы быть полезной. Затем я выглядываю из большого витражного окна, выходящего на кладбище и лес. Там не видно ничего, кроме тяжёлого неба и клочков залитой водой земли.

Никаких подозрительных теней, притаившихся за надгробиями.

Никаких чудесным образом реконструированных Старых Домов, маячащих среди деревьев.

Что-то касается моего плеча, и я еле подавляю крик. Дядя Мика отскакивает назад и убирает руку. Он вопросительно глядит на меня и делает жест «Окей?».

– Да. Я окей. Просто сегодня всё выглядит особенно жутким.

Я тут же раскаиваюсь в том, что использовала слово «жуткий» для описания его дома, но он закатывает глаза, будто говоря: «Уж мне ли не знать». Вынув пару ониксов из кармана, он постукивает ими друг о друга и глядит на меня, приподняв брови.

– Да, они при мне. – Я достаю свои камни и перекатываю их между пальцев. Они тихонько гудят, составляя маленький хор с той парой камней, что в руке моего дяди. Его камни громче, потому что они у него дольше, но мои потихоньку набирают силу. Под своей твердой, гладкой поверхностью они вибрируют, как будто населённые крохотными пчёлками. Это приятно, пускай я больше и не уверена, что камни сработают против Джаспера, который и сам специализируется на них.

Попрощавшись с дядей Микой, я направляюсь в комнату дяди Флинта, где Эш роется в документах. В течение двух следующих часов, пока дождь молотит по окнам, мы прочитываем всё, что лежит в коробке Старого Дома: газеты, письма, почтовые открытки, даже поздравительные открытки, внутри которых есть послания. Но мы не находим ни единого упоминания о том, чтобы кто-либо видел Старый Дом после того, как тот сгорел, – кроме тех двух мужчин в 1915-м.

Тем вечером мы с мамой ложимся рано, и я засыпаю под злобный голос бури и противоречивые мысли. Правда о Старом Доме либо лежит, затерянная, где-то в документах дяди Флинта – либо нигде. Давид Кастеллано ждёт встречи со мной – или же мама его обнаружила и парой сильных заклятий отослала прочь. В какой-то момент после полуночи я с рывком просыпаюсь...

...и обнаруживаю, что иду по коридору второго этажа Дома-Перекрёстка.

Я вполне уверена, что это не сон, хотя не могу вспомнить, чтобы выбиралась из постели. Колыхание ткани вокруг моих ног и запах огня, который я держу перед собой, слишком уж яркие, чтобы это было во сне. Я определённо не в своем времени, но это и не 1998-й, если только Тана не была любительницей разгуливать в темноте с масляной лампой.

Моя (чья-то) рука тянется повернуть ручку двери, ведущей на чердак, и бледный тон её кожи подтверждает, что это не Тана Костопулос. На это же указывает и длинная кружевная юбка, которую девочка приподнимает, чтобы не наступать на неё, пока она (мы) поднимается вверх по лестнице.

Я растеряна. Ну в смысле, сильнее, чем обычно. Я не понимаю механизмов этих видений из прошлого, но я полагала, что их запускает проход через те раздвижные двери внизу, потому что именно там они всегда и происходили. И я вроде бы понимаю, зачем дом показывал мне маму и её родных в подростковом возрасте. Он хотел рассказать мне о Тане и Старом Доме. Но почему я поднимаюсь по лестнице на третий этаж посреди ночи с каким-то случайным человеком из тех времён, когда ещё и электричества-то не было?

Чердак – это не мастерская, а учебный класс. Лунный свет озаряет книжные полки, глобус на подставке, две парты со скамьями и отдельно стоящую доску. На ней ровными буквами написано мелом:

Странный способ изучения азбуки, хотя и не для того дома, где живут Карфуры.

Покрашенной гипсокартонной стены, которая отделяет квартиру дяди Мики, нет. Вместо неё стоят деревянные стены, отгораживающие куда более маленькое пространство. Может, чулан?

Каблуки клацают по деревянным половицам, когда эта девочка пересекает комнату, направляясь к старой детской. Прежде чем она до неё доходит, дверь приоткрывается на несколько дюймов и показывается ребёнок в халате, надетом поверх ночной рубашки, и тапочках.

– Кто тут? – шепчет маленькая девочка.

Девочка с фонарём отвечает:

– Привет, Руби.

22

Рубин

Руби Карфур приоткрывает дверь детской пошире. Руби Карфур, которая умерла в 1903-м в возрасте пяти лет.

Она выглядит совсем как на том портрете, вот только её каштановые волосы забраны наверх полосками ткани. Папильотки, догадываюсь я. Утром, когда лоскутки развяжут, её волосы будут ниспадать локонами.

– Ты кто? – спрашивает Руби бесстрашно, но с любопытством.

– Я гостья, – отвечает другая девочка. Её голос звучит молодо, наверное, она ближе по возрасту ко мне. – Я тебя разбудила?

– Нет. Мисс Грандл из-за головной боли легла рано, а мы все ещё играли. – Девочка смотрит туда, где, как я решила, находился чулан, и я понимаю, что он достаточно велик, чтобы туда поместилась кровать для того, кто записал тот урок на доске. – Хочешь зайти? – вежливо спрашивает Руби. – Но нам придётся вести себя тихо.

Хозяйка моего тела проводит свободной рукой по своей кокетливой юбке, вытирая вдруг вспотевшую ладонь. Она нервничает?

– Мне бы очень этого хотелось.

Руби манит свою гостью.

– Будет весело. У нас много игрушек.

Я не думала, что детская будет походить на тот грязный склад, где я была сегодня днём, но я всегда воображала, что она окажется унылым местом. Но вместо того газовые лампы заливают своим тёплым сиянием комнату, полную ярких красок. На занавесках и ковре один и тот же узор из алых цветов и зелёных лент на кремовом фоне. На обоях чередуются текстурные кремовые полосы и узор из алых геральдических лилий. Две кровати, приткнувшиеся в углу комнаты, завалены одеялами и подушками.

Взгляд гостьи быстро пробегается по всему этому, остановившись на второй половине того «мы», которое упомянула Руби: на маленьком мальчике, переодетом ко сну, сидящем на корточках на ковре среди рядов оловянных солдатиков. Он поднимает свои тёмные глаза и глядит из-под каштановой чёлки, такой длинной, что она касается его бровей. Сердце моей носительницы гулко бухает в ответ.

– Это мой брат, Роуэн, – говорит Руби в исполненной достоинства манере, как крохотный взрослый, представляющий особу королевских кровей. – Роуэн, прошу, поприветствуй нашу гостью... – Внезапно у неё делается смущённый вид. – Ты не сказала мне, как тебя зовут.

Гостья прикручивает пламя своего фонаря и ставит его на маленький столик, накрытый красной скатертью.

– Моё имя – секрет. Собственно, и мой визит должен остаться в секрете. Вы не должны никому рассказывать, что я здесь была.

У меня в голове сразу срабатывает тревога: «Чужак – твой враг!» Руби же радостно сцепляет руки в замок, а Роуэн подпрыгивает на носочках.

– Секрет! – повторяет Роуэн тишайшим шёпотом.

Руби широко улыбается.

– Я очень хорошо умею хранить секреты!

– Полезный навык, – подмечает гостья со всей серьёзностью.

– Во что ты хочешь сегодня поиграть? – спрашивает Руби, обводя рукой комнату.

– В солдатиков, – тут же отвечает Роуэн.

– Роуэн, я спрашивала нашу гостью!

Посетительница вновь оглядывает комнату, на этот раз помедленнее. Здесь есть лошадка-качалка, игрушечный корабль высотой по колено и кукольный домик. С гвоздиков на стене свисают марионетки, а по периметру комнаты протянулась железная дорога. Здесь есть фарфоровые куклы и кукольные кареты, плюшевые звери и деревянные волчки. С потолка свисает воздушный змей.

– У вас и правда много игрушек.

– Папа покупает всё, что мы попросим, – будничным тоном говорит Руби.

– Как это мило с его стороны. – В её голосе звучит намек на печаль и капелька более резкой, более острой эмоции. – Выберите сами, во что будем играть.

Роуэн раскрывает рот, несомненно, снова собираясь предложить солдатиков, но Руби отвечает первой.

– Давай поиграем с моими цветными мелками. Они новые! – Из кармана своего халата Руби достаёт коробку мелков Crayola.

Если бы я сейчас контролировала свои лёгкие, я бы поражённо ахнула. В те времена уже были восковые мелки? Дизайн коробки старомодный, но это набор из восьми цветов, тех же самых, которые можно купить сегодня в любом магазине.

Гостья кажется менее удивлённой.

– Эта идея звучит неплохо.

Руби открывает большой альбом с бумагой для рисования и кладёт его на середину ковра. Они с Роуэном садятся по сторонам от него, а гостья опускается рядом с ними, подобрав свои ноги под юбку. Руби начинает рисовать цветочную поляну и вполне по-командирски велит своей гостье нарисовать радугу. Роуэн наблюдает, но в процессе не участвует – дуется, наверное, пока вдруг не восклицает:

– Радуга бывает после дождя! – Подобрав чёрный мелок, он калякает грозовые тучи. – Аррр, бум, бам.

Гостья, как замечаю я, уделяет больше внимания детям, чем своему творчеству. Она изучает их, пока они склонили головки к бумаге, как будто запоминая их черты. Её глаза подергиваются влагой. Когда она утирает слёзы, от Руби это не укрывается.

– Почему ты грустишь? – спрашивает дитя.

– Мне просто что-то в глаз попало.

Она врёт. Ей правда грустно. Чёрт, мне грустно. Уже и так было плохо, когда они являлись лишь именами на надгробиях. А теперь я их повстречала! Штука в том, что я-то знаю, что эти очаровательные, прелестные дети скоро умрут, но откуда это знает она?

Я чувствую её печаль и, более того, её гнев. Я уже слышала его в её голосе чуть раньше, а теперь и чувствую его в том, как её правая рука стискивает мелок.

Кто эта девочка? Почему она посещает детей Карфуров ночью, тайком, не назвав им своего имени? Откуда она знает их судьбу? И как она вообще попала в дом?

Что ещё более важно, почему я здесь? Другие видения, которые посылал мне дом, казались значимыми. Так почему здесь, сейчас, это? Мне тягостно проводить время с этими обречёнными детьми, и мне жаль, что на мне нет моего защитного кулона с гранатом.

Безымянная гостья спрашивает, как проходит их день. Руби жизнерадостно перечисляет свои занятия: сперва школьные уроки с мисс Грандл, затем уроки музыки с мама, и наконец уроки магии с папа.

Гостья навостряет ушки.

– А какой магии вас учит ваш папа?

– Зашитым шаром, – говорит Роуэн.

– Защитным чарам, – чопорно поправляет его Руби. – Для защиты от дурных заклятий.

– Хмм. – Гостье это кажется важным. – Надеюсь, вы учитесь прилежно?

– Папа́ говорит, что у меня к этому наклонность, – заявляет Руби. Я внутренне улыбаюсь, потому что сама она говорит не настолько уж грамотнее Роуэна, как ей кажется.

В этот момент Роуэн так широко зевает, что у него хрустит челюсть.

– Вот я глупышка, не даю вам спать. – Гостья собирает мелки и возвращает их в коробку.

– Я не устала. – Но Руби и самой приходится подавить зевок.

– Вам завтра ещё на уроках сидеть и чары изучать.

– Раз мисс Грандл спит, наверное, никто сегодня нам одеяла не подоткнёт. – Оба ребенка с надеждой глядят на свою гостью, которая улыбается и говорит, что, разумеется, сделает это.

Я смотрю, пассивный наблюдатель, как эта девочка нежно закутывает обоих детей в их пышные одеяла в этой роскошной детской, до краёв заполненной игрушками.

– А ты ещё придёшь поиграть в солдатиков? – сонно спрашивает Роуэн.

– Я постараюсь. – Она целует каждого в макушку, а затем обходит комнату, гася газовые лампы одну за другой. Когда свет последней из них угасает, комната погружается в тьму, более глубокую, чем я ожидала. Я теряю равновесие, размахиваю руками и ударяюсь обо что-то, что с громким стуком падает на пол.

Я запоздало осознаю, что вновь контролирую своё тело.

На улице вспыхивает молния, на мгновение осветив комнату. Нет больше ни занавесок, ни ковра, ни кроватей, ни детей, ни игрушек. Обои так посерели, что мне с трудом удаётся различить узор из геральдических лилий. В этой комнате нет ничего, кроме того, что принесли сюда на хранение давным-давно, да кастрюль, которые я сама сюда принесла.

Возле моих ног лежит предмет, который я сшибла со стопки коробок: старая обувная коробка, заполненная конвертами. Я собираю рассыпавшиеся предметы и обнаруживаю, что держу фотографию подростков Эмеральд, Винди и Холли в купальниках. Она выглядит точной копией той, что висит на стене у нас дома, в нашей квартирке над магазином.

Я не верю в совпадения. Не в этом доме.

Здесь слишком темно, чтобы разглядывать фотографии в неверных отсветах молнии, и мне не хочется разбудить дядю Мику, включив свет. Так что я пробираюсь через старую детскую, через мастерскую дяди Мики и вниз по лестнице на второй этаж. Морщась при каждом скрипе половиц, – что случается только в моменты затишья между раскатами грома, премного благодарна, Дом-Перекрёсток, – я на цыпочках прохожу в комнату дяди Флинта, закрываю дверь и щёлкаю выключателем.

Конверты с фотографиями подписаны именем того человека, который их заказал: Опал Карфур. Моя бабушка. На некоторых конвертах стоят более ранние года, не 1998-й, но тот, где лежит фотография моей мамы и её кузины, датируется 10 июля 1998-го – накануне того дня, когда пропала Тана.

Здесь есть ещё две фотографии девушек в купальниках, и теперь, приглядевшись повнимательнее, я понимаю, что они не идентичны. Они все немного разные, а одна и вовсе размытая. Тогда ещё не было возможности выбрать лучшие фотки и удалить остальные. Приходилось проявлять всю катушку плёнки, чтобы увидеть, что там получилось. Может, поэтому бабушка Опал – или кто уж там держал фотоаппарат в руках – сделала несколько фотографий одного и того же.

Я нахожу три снимка десятилетней Роуз с её естественными тускло-рыжими волосами, читающей книгу в гамаке. Выглядит она раздражённой. Есть два снимка мамы Винди, ковыряющейся в саду в соломенной шляпе, а ещё...

Я внимательно разглядываю две следующие фотографии. Кто-то снял Бранда и Тану возле пруда с золотыми рыбками. Поза Таны – совсем как на том фото в газетной вырезке дяди Флинта. Наверное, бабушка Опал отдала один снимок из этого набора газетчикам после того, как Тана исчезла. Те фотки, что остались, идентичны, вот только на второй Бранд поставил сестре рожки.

Волосы у меня на загривке встают дыбом.

Один из пальцев Бранда, средний, заканчивается после первой фаланги.

23

Ларимар

Тот человек, которого я встретила на кладбище, – который назвался Давидом Кастеллано и заявил, что он мой отец, – это Бранд Костопулос, брат пропавшей девочки. Меня охватывает ярость. Он обманул меня!

Мгновение спустя следом за этой мыслью приходит следующая: «Вообще-то, не обманул. Я ведь не повелась на его историю. Не полностью».

Я почувствовала, что что-то с ним не так. Он говорил неловко, зажато, заученно. Он говорил слишком быстро, как будто пытался скормить мне информацию, которая бы заставила меня... сделать что?

«Прогуляешься со мной?» – спросил он. И мой гранатовый кулон предупреждающе заревел.

Он не один раз просил меня покинуть кладбище и пойти с ним в лес, примыкающий к развалинам Старого Дома. Он что, пытался обманом заставить меня пойти в то единственное место, куда мне запрещено соваться? Зачем? Это какая-то извращённая месть?

Перебрав остальные фото, я нахожу снимки, на которых мама и её кузины делают то, что обычно делают подростки: плавают, загорают, дурачатся. Я нахожу ещё несколько фотографий, где у мамы волосы забраны кверху, как на том фото, что Давид/Бранд мне показывал. Он тоже здесь есть, обвивает рукой Винди – вот почему он обрезал снимок.

Я запихиваю фотографии обратно в конверт. Значит, Бранд Костопулос разыскал мамин магазин, чтобы поговорить со мной. Зачем? Он что, винит маму за то, что она пригласила Тану посидеть с ними в ту ночь, когда дядя Мика рассказывал страшилку о Старом Доме?

Но Тана уже и так интересовалась Старым Домом, до рассказа дяди Мики, если верить Роуз. Она могла его видеть.

Иногда.

Выключив свет в комнате дяди Флинта, я возвращаюсь в спальню ЭлДжея, где мама всё ещё спит, даже не подозревая о моей ночной экскурсии в начало двадцатого века. Голова у меня тяжёлая от усталости. Такое ощущение, будто я пытаюсь вытянуть одну ниточку из запутанного мотка, ту, которая распустит все узлы и высвободит правильные ответы. Но мне не хватает очень важной крупицы информации. Утром придётся всё рассказать маме и надеяться, что именно у неё в руках находится этот свободный конец.

И что она не придёт в полнейшую ярость из-за того, что я не рассказала ей всё раньше.

(Без шансов.)

Утро наступает рано и внезапно, когда в дверь спальни кто-то резко стучит. Я стону и думаю о том, чтобы спрятаться под подушкой. Мама садится. Дверь распахивается ещё прежде, чем она успевает подойти.

– Эм, – говорит Винди, не извиняясь за вторжение. – Моей маме плохо. Я послала Ривер за Холли. Ты придёшь?

Мама не тратит времени на ответы. Она натягивает штаны для йоги под свою футболку для сна и вылетает из комнаты.

Я сонно одеваюсь и иду на голоса в другой коридор второго этажа. В одной из спален Винди, мама и Холли обсуждают лучший способ поднять кровяное давление занемогшей женщины. Когда Холли выбегает, чтобы принести один из своих особых отваров, и чуть не сшибает меня с ног, я отхожу назад. Самое полезное, что я сейчас могу сделать, это не путаться под ногами.

С рассказом маме о Бранде придётся повременить.

Так что, назад в кровать? Или вниз, завтракать?

Конечно же, завтракать.

Когда я прохожу мимо раскрытой двери спальни Джаспера, направляясь к главной лестнице, он меня окликает.

– Гарнет!

Я останавливаюсь, взвешивая все доводы за и против того, чтобы отвечать. Он меня не видит, но всё равно заговаривает вновь, как будто бы знает, что я всё ещё его слышу.

– Что ты делала ночью в старой детской?

Я возвращаюсь к двери Джаспера.

– А как вы узнали, что я туда поднималась?

У Джаспера самая большая спальня в доме. Она чистая и хорошо освещённая, но отделана так, как было модно в 1960-х. Джаспер сидит в кресле около одного из окон.

– Мне слышно, когда кто-то идёт по лестнице. – Он показывает на стену, отделяющую его спальню от лестницы, ведущей на чердак.

Я не видела Джаспера с того инцидента в библиотеке, и теперь я в шоке от того, насколько ослабевшим он кажется. Нет больше того рослого мужчины, который всех нас повалил на пол. Этот Джаспер сутулится, его плечи выгнулись горбом, а голова болтается между ними. Его костлявые руки сжимают край вязаного пледа, наброшенного на ноги, как будто цепляясь за его тепло, что напоминает мне о словах Линдена: «Магия вытекает из него, как вода из решета».

– А как вы поняли, что это я? – спрашиваю я.

Может, украденные силы у него и кончились, но глаза всё равно внимательные и настороженные.

– Я узнаю членов моей семьи, когда они ходят по моему дому. По их магии.

Следующая по коридору дверь с грохотом распахивается, и по лестнице на чердак гремят шаги. Стена спальни Джаспера буквально вибрирует.

– И по их шагам, – вздыхает он. – Это Эмеральд. Твоя мама вечно куда-то спешит.

Она, вероятно, пошла за камнями из мастерской дяди Мики, чтобы помочь маме Винди. Джаспер, вероятно, знает, что его племяннице плохо, но, в том случае, если нет, мне не хочется ему сообщать, что ещё один Карфур, возможно, умирает, чтобы подарить ему ещё несколько дней.

Джаспер взмахивает дрожащей рукой.

– Посиди со мной. Удели своему прапрадедушке минутку своего времени.

Во мне встрепенулась гордость, пусть даже я и должна держаться от него подальше. Я не боюсь тебя, Джаспер. Заприметив узкий стул, я перетаскиваю его так, чтобы сесть на противоположном конце комнаты, чтобы нас разделяла кровать. Его кривая улыбка намекает, что он мой манёвр раскусил.

– У тебя есть вопросы, – говорит он, пристально разглядывая меня.

Так. Много. Вопросов.

– Что случилось со Старым Домом? Почему он высасывает людей из этого мира?

Его брови хмурятся и изгибаются, но проходит всего секунда, прежде чем он отвечает:

– Мой дедушка Линден наложил заклятие, которое сработало не так, как он планировал.

Я не ожидала столь честного ответа.

– А вы это знаете или это просто ваша теория?

– Он мне не говорил, если ты это имеешь в виду. Но это же очевидно. Как только семейство МакАрдлей исчезло, Линден сумел выкупить землю обратно – но раз дом сгорел, ему пришлось построить новый в полумиле от Перекрестья лей-линий. Я знаю, что он был этим вовсе не доволен.

Меня пробирает нервная дрожь.

– Так это был он. Он вызвал... то, что случилось со Старым Домом. Но в чём он ошибся?

Шаги моей мамы вновь сотрясают лестницу, возвещая её спуск с чердака с тем, что они с дядей Микой отобрали. Джаспер слабо улыбается.

– Как думаешь, чем готова пожертвовать твоя мать, чтобы вернуть Темпест здоровье?

Какой странный вопрос!

– Она использует всю свою магию, пытаясь помочь.

– Всю свою магию? – с сомнением переспрашивает Джаспер. – А пожертвовала бы она самой своей магией, если бы это потребовалось? Что есть жертва, Гарнет? Ведь если это не нечто значимое, то это уже не жертва, ведь так?

– А зачем ей вообще чем-либо жертвовать, чтобы кто-то поправился? – Мы с мамой творим магию не так. То, на что он намекает, звучит кощунственно.

– Незачем, – соглашается Джаспер. – Наша магия не требует жертвы, если только ты не просишь о чём-то очень, очень масштабном. Как это сделал мой дед. Он принёс жертву, и ему пришлось жить с последствиями.

От этого разговора мне уже не по себе.

– А что, по вашему мнению, случилось с Таной Костопулос? – выпаливаю я, меняя тему.

– Она угодила в остатки неправильно наложенного заклятия, потому что пошла туда, куда ей сказали не ходить.

– Сказали ли? Она услышала историю о Старом Доме от дяди Мики, но он не говорил ей туда не ходить. Больше никто не знал об этой истории – по крайней мере, мама и Винди с Холли не знали. Хоть кто-то из них знал, насколько опасен Старый Дом, до того, как исчезла Тана?

Джаспер наклоняется вперед.

– А откуда ты знаешь, что сказали этой девочке и о чём члены семьи тогда знали или не знали?

У-упс.

Меня подмывает соврать, но он так пристально глядит на меня, что возникает странное ощущение, будто он уже знает. Что, если он и есть тот Карфур, который обладает той необходимой мне крупицей информации, которая распутает всю тайну? Если подумать, то разве он не самый вероятный кандидат?

– Я знаю, потому что я там была. Я несколько минут провела в голове Таны, когда та была здесь, в этом доме.

– Ну и ну. Вот это сюрприз. – Но на лице у него написано, что он подтвердил свои догадки, а не удивился. Он откидывается на спинку кресла. – Поэтому ты и ходила ночью в старую детскую, верно? Переезд в Дом-Перекрёсток пробудил твой скрытый талант. А я-то думал, что эта конкретная способность в нашей семье уже утрачена.

– А это семейный талант? – Теперь я уже сижу на самом краешке стула.

– Дар индивидуальный, не связанный с тем навыком, который отражает нашу склонность к тому или иному элементу земли. Как провидение Винди.

– И как называется мой?

Его скрюченная рука указывает на тумбочку возле его кровати.

– Открой тот ящик. Найди фотографию в картонной рамке.

Я делаю, как мне сказано, и роюсь среди пустых пузырьков от лекарств, монеток и сломанных наручных часов, прежде чем отыскиваю маленькую картонную папку.

Внутри находится фотография цвета сепии, на ней – девочка примерно возраста Ривер. Её волнистые волосы убраны со лба белым ободком, как у заправской модницы. Она будто бросает камере вызов своим взглядом, этими умными глазами и проказливой улыбкой.

– Это моя мама, – говорит Джаспер. Я перепроверяю: снова смотрю на девочку, потом на Джаспера. – Ты сейчас думаешь, что мой отец, наверное, был очень уродлив, а я пошёл в него.

– А вот и нет! – (А вот и да.) – Внизу, в библиотеке, есть её портрет. Вы тоже там есть, а она... – Теперь я вижу сходство между этой девочкой и женщиной на картине. Глаза, рот – дух. Это Стелла Карфур, сестра Руби и Роуэна, единственная из детей Старого Линдена, кто не умер в детстве.

– Моя мать была времяходцем, – говорит Джаспер. – Сегодня этому, наверное, дали бы какое-то псевдонаучное название, навроде темпоральной биолокации. Это был редкий талант, а к поколению твоей матери он оказался уже совершенно забыт.

– Времяходец, – шепчу я, глядя на столетнюю фотографию.

– Кто-то мог посещать прошлое только мысленно, как это делала ты, вселяясь в тело другого человека. Моя мать же могла перемещаться во времени полностью, она обладала способностью переносить своё тело в прошлое.

Осознание бьёт по мне с такой мощью, что я с тем же успехом могла бы сунуть вилку в розетку. Это Стелла посещала Руби и Роуэна. Ну конечно же, она не стала называть своё имя! Как бы она объяснила, что она их сестра-младенец, ставшая молодой женщиной после их смерти и вернувшаяся назад во времени, чтобы их навестить? Как же это было грустно и вместе с тем как чудесно, что она сумела вообще с ними встретиться.

Джаспер продолжает говорить:

– Ты спросила, знаю ли я, что именно мой дед сделал со Старым Домом. Правда в том, что я думаю, моя мать это знала, видела это своими глазами, но она об этом не рассказывала. Она и с ним тоже говорила редко, вот поэтому я и понял, что она злится на него за то, что он сделал.

– Она была последним Карфуром, у кого был такой талант, до меня?

– Да. Гестия – моя сестра – уверяла, что ей являются видения сквозь завесу времени, но это было простое провидение, как я считаю.

Вплоть до этого момента я была полностью захвачена этими нежданными откровениями от Джаспера, но при упоминании Гестии я вдруг вспоминаю о том, в чём его подозревают, – что он прикончил своих братьев и вынудил бежать (а то и тайно убил) свою сестру. Эти разговоры о жертве... Говорил ли он о Старом Линдене или признавал свою вину в происшествии с Оуком, чуть не случившейся гибели папы Эша и болезни матери Винди?

Я закрываю картонную папку с фотографией Стеллы и начинаю убирать её в ящик. Затем, немного подумав, я ставлю её на тумбочку, повернув так, чтобы Джасперу было не укрыться от взгляда Стеллы. Если уж она злилась на своего отца за то, что он там сделал, то не думаю, что ей бы понравилось, что все конкуренты её сына в борьбе за фамильную силу встретили трагичный, загадочный конец.

– Гарнет? – Ривер суёт своё покрытое синяками лицо в комнату. – Тебя к телефону внизу. Это Оук.

Оук?

– А зачем Оук звонит мне на домашний телефон?

– А мне почём знать? Я как-то не задерживалась, чтоб поболтать. Я нужна маме и бабушке. – Ривер бросает на Джаспера взгляд, полный презрения, и уходит.

Странно, что Оук решил мне позвонить, но Джаспер ведь только начал вываливать фамильные тайны. Мне не хочется сейчас уходить, чтобы подойти к телефону.

– Я ему перезвоню, – говорю я.

Но Джаспер от меня отвернулся и наклонил голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, неслышному мне. Или почуяв что-то, что я не в состоянии воспринять. Один уголок его губ приподнимается, и от этого зрелища меня пробирает дрожь.

– Нет, можешь пойти и сейчас.

– Но...

– Я устал, – заявляет он, вновь переводя на меня взгляд.

Он не устал. Он почему-то хочет, чтобы я ушла, и мне не нравится тот мороз, который бегает по моей коже при виде этой полуулыбки на его лице. Я в один миг встаю со стула и вылетаю из его комнаты.

Мне требуется пара секунд, чтобы добраться до низа лестницы, где Ривер оставила старомодную телефонную трубку лежать на боку. Я её поднимаю.

– Алло?

– Гарнет? – голос Оука звучит каким-то далеким.

– Привет, Оук. Что случилось? – Я слушаю лишь вполуха, глаза мои поднимаются ко второму этажу, в сторону комнаты Джаспера. Что только что произошло? Джаспер как будто получил какое-то беззвучное послание. От дома?

– Ты должна прийти на кладбище.

Мой мозг бумерангом возвращается к телефону в моей руке.

– Что ты сказал?

На линии трещат помехи.

– Ты должна прийти на кладбище, – повторяет Оук.

– Ты звонишь из дома?

– Нет. Поспеши, – хнычет мальчик. – И... он говорит... приходи одна.

24

Берилл

Я вырываюсь из дома и бегу со всех ног. Если прошлой ночью мне казалось, что я в ярости, то это было ничто по сравнению с тем, что я ощущаю сейчас.

Да как он смеет пугать Оука!

Бранда я не боюсь. Он позёр, один из брошенных Винди бойфрендов, который составил какой-то несуразный план мести, нацеленный на мою семью через меня и мою маму. Чего бы он ни пытался сейчас добиться, используя Оука, ему это с рук не сойдёт.

Дождь прекратился, но небо затянуто облаками, а трава скользкая. Мои кроссовки шлёпают по земле, забрызгивая джинсы на бегу. Каменная стена, окружающая кладбище, частично перекрывает мне обзор, но поверх неё я никого не замечаю. Когда я добираюсь до калитки, то сперва никого внутри не вижу. Затем я сворачиваю налево и обнаруживаю не только Оука, но и Эша, сидящих на земле, прижавшись спинами к стене. «Давид Кастеллано» сидит на корточках неподалеку, хотя теперь я узнаю Бранда Костопулоса, набравшего двадцать лет и, наверное, тридцать фунтов, да ещё и отрастившего бороду.

У Оука всё лицо красное, а очки Эша кажутся сломанными. Я сжимаю руки в кулаки.

– Что ты с ними сделал? – требую я ответа от Бранда.

– Пригнись, – грубо говорит он.

– Я знаю, кто ты такой на самом деле!

– Я сказал, пригнись! – На этот раз он взмахивает рукой, чтобы я увидела пистолет.

Я вдруг перестаю ощущать свои конечности. Стиснув свой медвежий амулет, который дико ревёт, я опускаюсь на корточки. Я раньше никогда не видела настоящего пистолета. Ониксы и амулеты из граната не защитят меня от пуль. Как же глупо я поступила, примчавшись сюда и никому не сказав, чтобы встретиться с человеком, который уже один раз мне солгал. Один лишь тот факт, что когда-то он был неуклюжим подростком, не означает, что сейчас он не опасен.

Бранд жестом велит мне придвинуться поближе, и я подбираюсь к стене. Мои руки и ноги двигаются неловко, как будто неправильно присоединены к телу. Он заставил нас присесть за стеной, чтобы нас никто не увидел из дома. Он не знает, что в этом нет нужды. Половина семьи отдаёт всё своё внимание больной женщине. Роуз ослепла, дядя Мика – отшельник, а папа Эша каждое утро уезжает в город за покупками. Кто остался? ЭлДжей и его папа? У них нет причин смотреть из окна на кладбище.

Никто не будет нас искать. Никто даже и не заметит, что нас нет.

– Гарнет, – говорит мужчина с пистолетом, – это станет для тебя шоком...

– Ты Бранд Костопулос, – выпаливаю я.

Он застывает, затем продолжает похолодевшим тоном:

– А может, и не станет. В любом случае это твоя вина. Если бы ты встретилась здесь со мной, когда обещала, то эти двое не оказались бы втянуты.

– Он разбил лагерь в лесу, – говорит мне Эш.

– Этот мальчишка сегодня утром ошивался вокруг моей палатки. Что мне было делать? – Бранд выглядит разозлённым, как будто его обманом вынудили взять Эша в заложники. – А потом второй заявился его искать. – Он вскидывает обе руки в воздух. – Хотя, наверное, это и к лучшему. Мальчонка постарше отказывался говорить по моему телефону, даже когда я наконец сумел поймать сигнал.

Я морщусь, глядя на то, как он беспечно размахивает пистолетом.

– Я знаю, что ты хочешь отомстить за свою сестру.

– Отомстить? – повторяет он. – Да что мне толку будет от этого? Я хочу сестру вернуть.

Мы с Эшем быстро переглядываемся. Бранд спятил.

Он вновь взмахивает пистолетом.

– Выходите через вторую калитку. Все трое. – Он бросает обеспокоенный взгляд в сторону Дома-Перекрёстка. – Не будете мне мешать, и я вас не трону.

Эш осторожно встаёт.

– Я обещаю, что не стану вам мешать, если вы оставите Оука здесь.

– Он побежит за подмогой, а мне ни к чему, чтобы кто-нибудь попытался меня остановить. Шевелитесь.

Мы пробираемся через ряды надгробий в ту сторону, куда указывает Бранд, – к дальней калитке, к старой калитке, той, что ближе всего к развалинам Старого Дома.

– Зачем ты сказал, что ты мой отец? – спрашиваю я.

– Решил, что это заставит тебя мне доверять. Я ждал этого много лет и не хочу упустить шанс. – Он взмахивает пистолетом, чтобы мы шагали дальше.

Вот бы он перестал уже так делать.

– Чего ты ждал?

– Пока ты станешь нужного возраста.

– Ты несёшь какую-то чушь!

Но он говорит, перекрывая мои слова, почти не делая пауз.

– Впервые я увидел тебя в ночь накануне исчезновения Таны. Ты была с нами на крыльце, цеплялась за Тану, как автостопщик. Времяходство. В точности, как это описывала моя мама.

Так он и в самом деле меня видел! Я молча таращусь на него, мне всё ещё не хватает какой-то очень важной детали. Он гонит нас через лес, что лежит между кладбищем и развалинами.

– Я тогда понятия не имел, кто ты такая. Только когда ко мне уже позже стали приходить видения – с тобой и Эмеральд, – я понял, кто ты есть. Или, скорее, кем ты будешь.

Внезапно Эш выпаливает:

– Почему ты стоял лагерем в лесу, под дождем? Почему не остался в городе?

Потому что он больной психопат. Пфф.

Но Бранд бросает на Эша взгляд, полный невольного уважения.

– Потому что лес – это самое дальнее место от дома, куда я смог добраться. Я уже много дней живу на кофе и протеиновых батончиках.

Я не понимаю, пока Эш не озвучивает всё как есть.

– Ты застрял на этой земле, как и мы. Ты Карфур.

– Умный пацан, – бурчит Бранд. – Твоя мама и её кузины об этом так и не догадались, сколько бы я им ни намекал.

Оук выглядит поражённым тем, что этот чужак называет себя Карфуром, но меня тут же накрывает омерзением.

– Ты встречался с Винди! – возмущаюсь я.

Он издаёт раздражённый звук.

– Это было не всерьёз.

Эш думает о более недавних событиях.

– Это ты вломился в дом в ночь накануне похорон Флинта. Ты капнул своей кровью в Фамильную Книгу.

– Это было вынужденно. Мне было до смерти худо. Я изо всех сил старался не вписать своё имя на его законное место и не выдать себя, но оказалось, что крови достаточно. – К этому моменту мы уже входим в лес, и деревья заслоняют нас от Дома-Перекрёстка, шанс, что кто-то нас оттуда заметит, испаряется.

– И где же твоё законное место? – спрашиваю я. С веток над головой на наши макушки капает холодная вода.

– Он, видимо, внук Гестии, – говорит Эш, беря Оука за руку, когда его брат поскальзывается на листьях.

– Её сын, – поправляет его Бранд. – Она была гораздо младше, чем её братья, а нас с Таной родила поздно. В нашей семейной ветке пропущено целое поколение.

– Элементом земли Гестии был огонь. А что это значит? Призывать огонь, контролировать огонь... – Эш хмурится. – Пожар, в котором погибла бабушка Гарнет, – это был ты?

– Нет! Да что я за монстр такой, по-твоему?

Мы все смотрим на его пистолет.

Бранд бледнеет и запихивает оружие в задний карман. Я жмурюсь, ожидая, что сейчас прогремит выстрел, но этого не происходит.

– Клянусь, я совершенно непричастен к тому пожару. Если бы я был здесь, когда он случился, я бы сумел его остановить. Но я тогда уже давно уехал. Тана пропала, а мой единственный шанс её спасти пришёл бы ещё через много лет. – Его взгляд падает на меня.

Среди деревьев проступают колонны ворот Старого Дома, настолько близко, что мои руки покрываются гусиной кожей.

– Я всё ещё не имею представления, что ты имеешь в виду, – нетерпеливо говорю я.

– Видения – это часть магии огня. – Бранд хватает меня и Оука, подталкивая вперед. – Эта способность никогда не проявлялась у нас с Таной, пока мы не приехали сюда. Её запустила близость к лей-линиям, но мы были недостаточно опытны, чтобы понять, что именно видим. Я еле разобрался, что происходит, когда увидел тебя на крыльце той ночью.

– После того, как Тана пропала, я вновь и вновь видел тебя. Но я понятия не имел, кто ты такая, пока мне не пришло видение, в котором вы с Эм были вместе в магазине драгоценных камней, и тогда я понял, что ты её дочь. Проблема была в том, что у Эм не было дочери – она была попросту слишком молода, чтобы у неё имелась дочка твоих лет. И вот тогда я осознал, что мне придётся прождать много лет, пока ты появишься.

Каменные колонны, некогда обрамлявшие ворота, ведущие к Старому Дому, нависают над нами. Мурашки, которые я ощущала на своих руках, переползают мне на спину, а оттуда – на затылок. Несмотря на хватку Бранда, я упираюсь в землю пятками. Оук обмякает и валится наземь.

– Да, я знаю, что вам не хочется подходить ближе. – Бранд отпускает Оука, но тащит меня вперёд. – На это место наложены отталкивающие чары, наверное, это сделал Старый Линден, а Джаспер время от времени их обновляет. Они знают, что это место – венерина мухоловка для жизненной энергии, и не хотели, чтобы сюда ненароком забрёл кто-то из членов семьи. Винди, Эм и вся их компания даже понятия не имели, что здесь произошло. Эти чары приглушили их любопытство, поэтому им никогда и не хотелось исследовать развалины.

– Тогда почему они не сработали на Тане? – спрашиваю я.

– Её видения, наверное, оказались сильнее, чем то заклятие. – Его взгляд смягчается, пока он глядит через скелетоподобные останки ворот, прежде чем резко сосредоточиться вновь. – Можешь сама у неё спросить, когда вы встретитесь.

Он свихнулся. Таны нет уже больше двадцати лет.

– Не заставляй её идти туда! – Эш с разгона бросается на нашего пленителя, врезавшись головой в живот Бранда. Это проходит не так, как, вероятно, планировал Эш. Бранд издает звук «уфф». Эш отскакивает от его торса и приземляется на пятую точку в сырые листья и грязь.

– Пацан, ты серьезно? – Бранд снова достаёт пистолет. Оук, оставленный в нескольких ярдах позади, подобрался, чтобы припустить обратно, к Дому-Перекрёстку, но Бранд взмахивает оружием в его сторону. – Даже не думай об этом.

Сидя на земле, Эш кричит:

– Хватит тыкать этой штукой в моего брата! Почему ты сам не зайдешь в Старый Дом, урод?

– А ты думаешь, я не пробовал? Я десятки раз проходил по этим руинам. Старый Дом меня не принимает. Но Гарнет примет. Я это видел.

– Ты же наш кузен! – восклицает Эш. – Как ты можешь это делать?

Глаза Бранда холодны.

– Тана тоже ваша кузина. О ней ты подумал? – Он чуть взмахивает пистолетом. – Малец. Иди сюда, поближе к брату.

Оук стискивает кулаки и на негнущихся ногах подходит к Эшу.

– Хватит тыкать в них пистолетом, – умоляю я Бранда. – Я сделаю то, что ты просишь.

– Гарнет, нет! – восклицает Эш.

У меня нет выбора. Этот мужчина вооружён и безумен. Он может оторвать меня от земли и просто швырнуть в эти ворота, если захочет.

К тому же теперь я чувствую притяжение этого места. Жуткое ощущение, отталкивавшее меня раньше, рассеивается, сменяясь странным влечением. Пророчество Винди показало ей, как я прохожу между колоннами старых ворот и исчезаю. А хитрое выражение лица Джаспера, когда он выгонял меня из своей комнаты этим утром... Он что, почуял, будучи наследником магии Карфуров, что настало время мне сделать то, что уготовано судьбой? «Крепкая девочка», – так он назвал меня в нашу первую встречу, когда украл у меня жизненную энергию. «Ты отлично сгодишься».

А как же Тана? Джаспер заявил, что её предупреждали – не стоит сюда ходить, но что, если всё было наоборот? Что, если он подталкивал её к тому, чтобы поближе взглянуть на тот дом, который она иногда видела? Кто знает, скольких людей он намеренно сюда отправил?

Но, может, для меня всё и не окончится так, как он того ожидает? Когда я прошла через раздвижную стеклянную дверь в Доме-Перекрёстке, я увидела заброшенный бассейн, превратившийся в сверкающий оазис. Когда я поднялась по чердачной лестнице прошлой ночью, я встретила двух давно умерших детей. Оба раза я возвращалась в настоящее невредимой. Что, если пророчество Винди – из-за которого моя мать сбежала, – было всего лишь промельком одного из моих времяходческих эпизодов? Что, если на самом деле в нём не было никакой угрозы?

Я подхожу к каменным колоннам.

– Гарнет! – орёт Эш.

– Заткнись, – рычит Бранд.

Их голоса как будто принадлежат людям, которых я не знаю, говорят о том, что никак со мной не связано. Стиснув висящий на шее медвежий амулет, я касаюсь пальцами ближайшей каменной колонны. Я не слышу предупреждений от своего талисмана, не чувствую призыва остановиться. Кто-то вновь зовёт меня по имени, но я не оглядываюсь, чтобы проверить, кто это.

Вместо того я прохожу через безвратные врата Старого Дома.

25

Гелиотроп

Серый дневной свет пропадает, будто кто-то щёлкнул выключателем. Воздух обволакивает меня теплом и влажностью. Я переместилась во времени и покинула холодное осеннее утро, очутившись летом, ночью и в каком-то далёком году.

Передо мной протянулась гравийная подъездная дорожка, с двух сторон обрамлённая ухоженной лужайкой. Мои ноги пошатываются, попадая в ямки между камнями, потому что на мне уже не кроссовки с мягкими подошвами. Из-под юбки с кокетливой оторочкой выглядывают носки кожаных ботинок. Я знаю, кто это. Её походка и стиль знакомы мне с прошлой ночи в детской.

Облака расходятся, открывая бледную луну, освещающую лежащий впереди особняк.

Роуз сказала: «Если кто из вас однажды увидит Старый Дом... со всех ног бегите в противоположном направлении». Но это не вариант для времяходца, попавшего в чью-то чужую голову.

Основная часть дома в три этажа высотой. От нёе отходят два крыла, каждое в один этаж. Окна на вид плотно закрыты, а это кажется странным в эпоху до кондиционеров, но, если моя учительница истории права, то люди в 1800-х были скорее готовы свариться заживо в своих постелях, чем спать с открытыми окнами. Они считали, что от ночного воздуха можно заболеть.

Но не неподвижность дома кажется мне неправильной. Дело в чём-то другом. Мне кажется, та девушка, в чьём теле я сейчас нахожусь, тоже это чувствует. Она останавливается и смотрит на верхушки деревьев.

Листья шуршат, издавая тихий звук «вшшш, вшшш». Но колышутся они без ветра.

Мои обутые в ботинки ноги подносят меня к парадному крыльцу, где моя хозяйка вдруг сворачивает вправо, обходя дом по периметру. Первый этаж расположен в пяти футах над землёй, а окна и того выше, так что в них ей никак не заглянуть. Лишь добравшись до смежного одноэтажного крыла, она находит окна, что расположены на уровне глаз. В лунном свете я вижу отражение девочки с волосами цвета бронзы, уверенным взглядом и выгнутыми дугами бровями.

Как и я подозревала. Это Стелла Карфур, выглядящая ещё моложе, чем на том её фото, что есть у Джаспера. Ближе к моим двенадцати годам, чем к шестнадцати Ривер.

Старый Дом сгорел ещё до рождения Стеллы. Если она видит его целым и сохранным, то значит, путешествует во времени, совсем как тогда, когда посетила своих брата и сестру.

Значит ли это, что я в безопасности? Стелла покинет это место, повзрослеет и вырастит четверых детей. Она не окажется заперта здесь, а раз уж я у неё в голове, то, значит, и я тоже отсюда выберусь?

Пока я обдумываю эту обнадёживающую возможность, Стелла замечает нечто менее утешительное. Воскликнув, она протискивается через кусты и берёт с подоконника странный предмет.

Он сделан из соломы и перевязан бечёвкой, у него четыре конечности, короткий торс и напоминающая обрубок голова. Как по мне, это похоже на грубую самодельную куклу, но для Стеллы это означает нечто зловещее. Она роняет куклу на землю и топчет её каблуком своего ботинка.

Пробираясь через кусты и порвав в процессе юбку, Стелла переходит к следующему окну. Она снимает куклу с этого подоконника, и третью, со следующего, уничтожая каждую из них по очереди. Её глаза вновь впиваются в деревья. Их верхние ветви бешено пляшут, словно угодившие в бурю, в то время как воздух вокруг них остаётся противоестественно неподвижным. Примерно в пятидесяти ярдах от нас стоит кирпичное здание, которое, вероятно, служит каретным сараем, учитывая, что к нему ведёт гравийная подъездная дорожка.

За ним кто-то есть. Чей-то голос тихо бормочет, за неразборчивыми словами следует хруст, от которого у Стеллы сводит зубы. Пока она подкрадывается к каретному сараю, воздух вокруг искрится магией, как будто мы находимся вблизи от высоковольтных линий. Когда она добирается до угла здания и выглядывает из-за него, у неё перехватывает дыхание.

– Нет!

Над пеньком во дворе стоит мужчина. Судя по поленнице неподалеку, этот пень регулярно используют для колки дров. Теперь же он служит столом для заклятия.

Четыре чёрные свечи примостились внутри круга камней, как отметки на компасе. Ближе к центру стоит чаша с водой, из которой поднимается курительница для благовоний. Струйка дыма спиралью устремляется в небо. Рядом с чашей кучка палочек сложена в миниатюрный костёр, на котором стоит ещё одна соломенная кукла.

В этом заклятии представлены все силы земли, но есть что-то ужасно неправильное в том, как их используют. Чёрные свечи хорошую магию не творят. Моя мама их ненавидит настолько, что когда видит их в каком-нибудь магазине, то покупает и уничтожает, чтобы обычные люди случайно не призвали в свою жизнь тёмные силы. Камни находятся слишком далеко, чтобы я сумела распознать их по внешнему виду, но я узнаю их защитную песню. Это сердолик, как тот, что вставлен в браслет, который я привезла из дома. Но этот мужчина поднимает молоток и разбивает их.

Сердолик используется только для защиты. Разбивать его – это как стрелять в единорога. Мой разум передёргивается всякий раз, как очередная песнь обрывается. Тело Стеллы реагирует вместе со мной.

Мужчина обозревает результаты своих трудов, отбросив молоток на землю. Луна озаряет его лицо, и я вздрагиваю. Это Старый Линден, конечно же, но он не старый. Я делаю подсчёты: он родился в 1874-м; дом сгорел в 1892-м. Ему должно быть восемнадцать.

Этот «Старый» Линден Карфур – глупый ребёнок, и он вот-вот сделает нечто очень плохое.

– Во имя семьи Карфур, – нараспев произносит он, – и властью, данной мне силой, текущей из этого первозданного Перекрёстка, я призываю уничтожить тех, кто забрал наш дом. В уплату за эту услугу я предлагаю в жертву своего первого сына.

– Нет! – выкрикивает Стелла, бросаясь вперёд. – Остановись!

Линден резко оборачивается к ней, вскидывая в её сторону руку. Второй раз в жизни я гляжу в дуло пистолета – старинной модели с длинным стволом, который устрашает ничуть не меньше, чем его современный аналог.

– Папа! – Стелла выставляет перед собой руки в инстинктивной, но бесполезной защитной позе.

Линден застывает.

– Ты кто такая?

– Папа, ты разве меня не узнаёшь? – Она ведь должна понимать, что он не может её узнать, и всё же, судя по голосу, она поражена.

Как и он. Дуло пистолета опускается, пока не утыкается в землю. Он глядит на неё так, будто видит призрак, а ведь так и есть, хотя и в несколько противоположном смысле.

– Не делай этого, – выдавливает Стелла. – Это огромное зло, и всё пройдёт не так, как ты думаешь. Проклясть людей в этом доме – значит извратить силу земли. Осквернить её.

Линден разглядывает Стеллу, и выражение его лица меняется.

– Это дастся большой ценой, но если ты существуешь – если ты моя дочь и владеешь дарами Карфуров, раз умеешь бродить тропами времени, – то мне суждено преуспеть. Эта жертва того стоит: одно дитя в обмен на будущее нашей семьи.

– Нет! Пожалуйста, позволь мне рассказать тебе... – Она делает шаг вперёд.

– Не подходи! – Линден вскидывает руку, и Стелла перестаёт двигаться, как будто уткнувшись в невидимую стену. – Лучше не знать слишком много о своём будущем. – Он делает жест, похожий на те, что делают Винди и Ривер, когда контролируют воздух и воду, и миниатюрный костёр на пеньке охватывает пламя. – Мой первенец, – обещает Линден, – в обмен на смерти этих чужаков.

Неправильность, которую я ощущала с момента прибытия сюда, вздымается волной и накрывает меня. Элементы земли должны хотеть участвовать, чтобы заклятие сработало, но эти сердолики насильно лишились своей магии, а прочее – вода, испорченная жирными благовониями, горящая соломенная кукла – их всех заставляют работать совершенно противоестественными способами.

Стелла падает на колени, охваченная будто в равной степени тошнотой и горем, её глаза не отрываются от фигурки, которая теперь символизирует как её брата, так и сестру.

Линден оговорился. «Мой первый сын». Затем, «мой первенец». Это не один и тот же человек. Когда он осознает свою ошибку? Когда первой родится Руби?

Меня охватывают ужас и горе, часть их переходит ко мне от Стеллы, а часть – мои собственные. Та великолепная детская, набитая игрушками, была манифестацией чувства вины Линдена. А обучение детей защитным чарам – было ли это какой-то бесплодной попыткой одолеть его собственное проклятие? Стелла, должно быть, поняла правду, когда посетила их. Или, может, она уже знала. Я не знаю, в каком порядке эти путешествия во времени следуют в личной хронологии самой Стеллы.

В этот момент Линден не демонстрирует признаков той вины, что однажды почувствует. Лицо его неумолимо в мерцающем свете огня.

– Покуда мы не встретимся в своё время, ты не должна приходить, девочка. – Его глаза сощуриваются, и он более пристально вглядывается в Стеллу. – Вы обе, призраки из будущего, сгиньте!

Он меня видит!

Линден яростно дует на горящий костёр из веточек, посылая в нашу сторону облако пепла.

Что-то дёргает меня, словно рыболовный крючок, подцепивший мою душу. Сцена кошмарного насилия Линдена над магией земли сжимается в одну далекую точку, и всё чернеет.

26

Опал

Я плыву на вздымающихся волнах тошноты. Я словно вновь сижу в машине, везущей меня в Дом-Перекрёсток. Тогда, может, всё, что с тех пор произошло, мне просто приснилось, я прожила это всё в считаные секунды, пока спала в машине.

Но даже если я призвала своих родственников из глубин воображения, то никоим образом я не смогла бы выдумать Старого Линдена Карфура, как вор пробравшегося на территорию Старого Дома, чтобы проклясть его обитателей и пообещать своего будущего ребёнка в качестве расплаты.

Открыв глаза, я моргаю, глядя на белый потолок с фигурной лепниной. Справа от меня стоит элегантная лестница из полированного тёмного дерева. Слева – стена мерцающих белых панелей, там и тут подсвеченных оловянными креплениями со стеклянными шарами-плафонами и горящим газом.

Это не один из дряхлых коридоров Дома-Перекрёстка. Это наверняка Старый Дом.

Ухватив себя за живот, я сажусь и вижу не Стеллины юбки и ботинки на каблуках, а свои собственные две ноги, облачённые в кроссовки и джинсы. Я здесь телом, а не только душой.

Может, моя близость к Перекрестью лей-линий дала мне больше контроля над моим времяходством? Или же это сделал мой предок, Линден Карфур, изгнавший меня и Стеллу из своего времени? В любом случае мой дар прокачался.

Я с трудом встаю на ноги, и тихий скрип моих кроссовок по мраморному полу ничуть не нарушает гробовую тишину. Этот дом проглатывает звуки. Я очень медленно оборачиваюсь кругом, оглядываясь по сторонам. Я знаю, где я очутилась... но когда?

Дверь со стеклянным полукруглым окном над ней похожа на парадный вход в дом. В противоположном конце коридора находятся двойные двери, ведущие вглубь, одна створка слегка приоткрыта. Я смотрю то туда, то обратно, прикидывая варианты.

Судя по всему, моё спасение лежит за дверью наружу. Так почему же я не могу заставить себя двинуться в том направлении?

Если я покину дом, то смогу благополучно оказаться в своём собственном времени, совсем как тот судья. Благополучно, если не считать Бранда, поджидающего у обвалившихся ворот с пистолетом, нацеленным на Эша с Оуком. И мы никогда не узнаем наверняка, что случилось с Таной.

Мама бы хотела, чтобы я со всех ног бросилась к этой парадной двери.

Вместо того я поворачиваюсь к двойным дверям. Моё сердце судорожно трепещет, но я должна хотя бы взглянуть.

Не из-за Бранда с его пистолетом.

А потому, что Тана была моей кузиной.

Это нелёгкое решение. Каждый шаг к этим двойным дверям я делаю будто через доходящий до бёдер слайм. Несмотря на безупречный внешний вид, с этим домом всё-таки что-то не так, это такая же неправильность, которой буквально разило от элементов в заклятии Линдена.

Я не слышу пения камней, хотя пол сделан из мрамора, а с люстры свисает дорогой хрусталь. Гранат, прижимающийся к моему горлу, молчит. Когда я сую руку в карман, чтобы потереть друг о дружку свои ониксы, я не слышу ни их гула, ни трения камня о камень. Даже звук моих шагов скрадывается этим прекрасным ужасным домом.

Лёгкий толчок в одну из створок двойной двери открывает второй коридор, идущий перпендикулярно фойе. Прямо напротив меня находится ещё одна приоткрытая дверь. На полу той комнаты на боку лежит перевёрнутая супница.

Как и описывал тот судья в 1915-м.

Я делаю осторожный шажок вперед, затем ещё один, пока наконец могу заглянуть в полуоткрытую дверь.

В столовой мёртвые тела. Распластавшиеся по столу или распростёртые на полу. Кухарка растянулась между персидским ковром и стеной столовой, менее чем в полуметре от меня. Её пальцы стискивают крышку супницы, кожа коричневая и сморщенная.

Меня скручивает спазм тошноты, но в желудке ничего нет.

Голос у меня в голове шепчет: «Убирайся отсюда!» Но мой страх приглушён, как и звуки в этом доме. Не уйду, пока не удостоверюсь, что она здесь. Я просовываю голову в комнату. Нет ни грязи, ни мух, ни запаха. Я почти могу притвориться, что тела – это манекены в аттракционе «Дом с привидениями». Стиснув зубы, я притворяюсь изо всех сил и принимаюсь рассматривать детали.

Шестеро людей обмякли на своих стульях, ещё трое лежат на полу. На ум тут же приходит яд, ведь они собрались к столу, но тогда отчего же умерли слуги?

Что же такое сделало заклятие Линдена?

Семейство МакАрдлей не скончалось во сне той ночью, когда он творил свои чары. Они умерли в какое-то неизвестное время после этого, посреди ужина. Быть может, Линден отравил сам дом, и токсичность этой отравы впитывалась в стены и полы, в конце концов накрыв всех обитателей разом, а потом... стёрла улики с лица земли?

Этот дом сгорел дотла, но тел в развалинах не нашли. Да и с чего бы? Они всё ещё здесь. Судья и полковник их тоже видели...

Ахнув, я повнимательнее присматриваюсь к слугам. Двое из них женщины, а один – мужчина, сидящий у дальней стены. Его голова запрокинута, лицо направлено к потолку, глаза закрыты.

На служанках униформа. На этом мужчине – коричневый костюм. Это не член семьи; для него стула нет. На полу возле его руки лежит шляпа, как будто он вошёл с улицы.

Я киваю сама себе. Этот мужчина – наверняка полковник, обнаруживший давно сгинувший дом, полный мертвецов, в 1915-м.

Я приоткрываю дверь ещё шире, но она сдвигается лишь на пару дюймов, прежде чем встречает сопротивление.

Затаив дыхание, собравшись с духом, я смотрю за дверь.

А вот наконец и Тана Костопулос.

Она свернулась в уголке, её лицо скрыто за волнами шелковистых тёмных волос. Одна ладонь прижата к двери, словно в мольбе.

На меня накатывают волны озноба. Мне не хватает воздуха. Прислонившись к двери, я вдыхаю и выдыхаю, потихоньку замедляя свои рваные вдохи до долгих и глубоких. Когда я уверяюсь, что не грохнусь в обморок, я вновь смотрю на Тану. На ней шорты, топик и шлёпанцы, которые мне так знакомы. Её длинные ноги не кажутся мумифицированными, как у других жертв в комнате, но, когда я заставляю себя нагнуться и прикоснуться к одной из них, её кожа на ощупь оказывается прохладной и сухой.

Теперь я всё знаю. Этого достаточно. Пора бежать из этого мавзолея.

Оторвав взгляд от девочки на полу, я поворачиваюсь, чтобы уйти, и шокированно вздрагиваю. Дверь закрыта, и я смотрю на неё изнутри столовой. Как это произошло? Я ведь не переступала через порог, и я не закрывала дверь!

Не важно, как ты сюда попала. Немедленно выбирайся!

Дверная ручка не поворачивается. Царапая её, я ищу какой-нибудь кнопочный замок или маленький рычажок, который поворачивается. Но это обычная хрустальная ручка. И замочной скважины нет. Да и с чего бы ей здесь быть? Это ведь столовая! Я скребусь в щель между дверью и косяком ногтями и молочу по двери кулаками.

Ничто из этого не приносит никаких результатов.

27

Аквамарин

Я ищу другой способ выбраться. Окна.

Оббежав тела, я отдёргиваю тяжёлые шторы, выдвигаю защёлку на нижней створке окна и толкаю ту вверх. Как и дверь, она не поддаётся.

Отчаяние превосходит омерзение. Я сталкиваю одно из мёртвых тел с его стула. Оно падает, как деревянное, а я поднимаю стул. Он тяжёлый, но я швыряю его в окно. Стул ударяется об него и отскакивает, рикошетом валя меня на пол.

Я поднимаю себя с пола – и стул тоже – и снова его бросаю. Почему стекло не бьётся? На третий раз мои руки уже трясутся, и я отшатываюсь назад дальше, чем стул пролетает вперёд, и падаю на пол дрожащей кучкой.

Почему же я не побежала к парадной двери, когда была такая возможность? Что за дурацкая уверенность заставила меня решить, что я могу просунуть голову в эту комнату и всё равно уйти?

– Эй?

Мам, мне так жаль. Ты боялась, что я стану очередной жертвой этого места, и именно это со мной и случилось.

– Девочка, ты меня слышишь? Очнись!

Эти слова звучат так, будто долетают со дна пруда. Или, может, это я в пруду, а говорящий – в тепле и сухости, на солнышке. Я открываю глаза и обнаруживаю, что лежу лицом вниз на полу. Среди ножек стульев и стола, а также конечностей тел, всё ещё сидящих за ужином, я вижу две ноги в чёрных кожаных туфлях возле двери.

Я чуть не вскрикиваю от испуга, а ведь эта комната полна мертвецов. Но эти ноги находятся снаружи столовой, а дверь открыта. Я неуклюже вскакиваю и врезаюсь в стол.

– Осторожно! Эта комната будет всячески тебя дезориентировать.

Я моргаю, фокусируя взгляд.

– Стелла?

Она стоит прямо за порогом и выглядит на несколько лет старше, чем в ту ночь, когда Линден наложил своё заклятие. Её юбка теперь не такая кокетливая. Волосы обрезаны в каре чуть ниже линии челюсти.

– Ты меня знаешь?

– Кое-кто показал мне твою фотографию. – Я на ощупь пробираюсь вдоль стола, а когда пытаюсь обогнуть тела, вновь оказываюсь на четвереньках. Узор на ковре безумно колышется. Мои глаза закрываются, чтобы не видеть этой суматохи.

– Просыпайся! – Что-то бьёт меня по голове.

– Ай! – Перед моим носом туда и обратно перекатывается коническая восковая свеча. – Ты что, свечкой в меня кинула?

Вместо ответа мне в голову прилетает ещё одна свеча.

– Как тебя зовут?

– Гарнет. – Я потираю голову.

– Слушай, Гарнет! Я не могу войти в эту комнату, иначе тоже окажусь в ловушке. – Стелла садится на корточки, опуская своё лицо на уровень моих глаз. – Это место похоже на хищное растение, оно заставляет своих жертв войти добровольно. Когда те оказываются внутри, липкий нектар затрудняет передвижения жертв, пока их растворяют и поглощают. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя съел этот мерзкий старый дом, так ведь, Гарнет?

Третий восковой конус отскакивает от моего лица.

– Хватит уже! – кричу я.

– У меня кончились свечи, так что дальше я стану бросать в тебя оловянные подсвечники. Я не сумела достать оттуда полковника – он не верил, что я реальна, всё называл меня духом-мучителем, – и я так этого себе и не простила. Я не позволю умереть ещё и тебе. Начинай двигаться!

Я пытаюсь. На этот раз я ползу. Ладони. Колени. Подтягивание.

– Скажи мне, кто показал тебе мою фотографию?

Кто эта доставучая личность? Ах, точно. Стелла.

– Мой прадедушка, – бормочу я.

– Твой прадедушка? Ну надо же. Похоже, это очень далеко от моего времени. А почему твой прадедушка показывал тебе мою фотографию?

– Мы обе времяходцы.

– Ты Карфур? Я должна была догадаться по твоему имени. У тебя очень хорошо получается. Не опускай голову, Гарнет! – Голос Стеллы становится резким, как раз такой и можно ожидать от своей прапрабабушки. – Продолжай двигаться, иначе я начну бросаться этими оловянными штуковинами, а от них останутся очень большие шишки.

– Слишком далеко. – Мам, прости, но до Стеллы ещё целые ярды, а дом хочет, чтобы я осталась здесь.

– Ты ближе, чем ты думаешь. Продолжай двигаться.

Было бы гораздо проще лечь, прижавшись лицом к ковру, а сердцем – к лей-линиям в земле подо мной. Собственно, пожалуй, я так и сделаю.

– Та девочка в углу, – вдруг рявкает Стелла. – Она ещё жива?

Я моргаю. Тана.

– Нет.

– Ты уверена? Когда я была здесь в прошлый раз, она была слаба, но ещё не мертва.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на стоящую в дверях девушку. Стелла оставила Тану здесь умирать?

Стелла твердо встречает мой взгляд.

– Я не смогла бы дотянуться до неё, не переступив порог, а её убедить двигаться я не сумела. Я возвращалась, чтобы попробовать вновь и вновь. Иногда дверь закрыта. Иногда она открыта, пытается завлечь меня внутрь. Иногда она закрывается, пока я здесь, чтобы удержать то, что у неё уже есть. Вот почему ты должна продолжать двигаться!

Я шлёпаю одной ладонью, затем другой, волоча свои колени, как младенец.

– Ай да умница! Мы, времяходцы, так легко не сдаёмся! Вот почему ты схватишь ту девочку, когда будешь проползать мимо, и вытащишь её с собой.

Что? Да я саму себя-то еле тащу, а ей ещё и мёртвое тело подавай?

– Ты сможешь это сделать, – подбадривает меня Стелла. – Её нога совсем рядом.

Она права. Мои пальцы сейчас возле голой ноги Таны. Холодной. Слишком холодной. Её тело не твёрдое, как у того трупа, который я спихнула со стула, но она обмякшая и громоздкая.

– Мне нужна помощь!

– Как только ты перенесёшь её через порог, я сумею помочь.

Пытаясь вытащить Тану из-за двери, которая может закрыться в любую секунду, я жалуюсь, что мне приходится всё делать самой. Стелла радостно соглашается и изводит меня требованиями двигаться быстрее. Застонав, я отворачиваюсь от дверного проёма. Отрывать глаза от цели мучительно, но только так я смогу тащить Тану – сидя на заднице и продвигаясь спиной вперёд.

Я воображаю, как немые едоки дразнят меня из-за своего стола. Ты думаешь, что сумеешь уйти? Это просто игра, в которую любит играть дом, позволяя жертвам думать, будто они могут выбраться.

Меня хватают чьи-то руки, и я вскрикиваю. Но это Стелла. Она перетаскивает моё тело через порог, и туман в моём мозгу отступает. Я смотрю – и вижу, что свечи, которые Стелла бросала в мою голову, лежат в каких-то трёх метрах. Почему же мне потребовалось столько времени, чтобы их проползти?

– Ха! – триумфально кричит Стелла, обращаясь к стенам. – Ты не ровня паре девчонок из Карфуров, да? Я её вытащила с первой попытки!

Не знаю, хорошая ли идея дразнить этот дом, особенно когда Тану из комнаты мы ещё не вытащили.

– Эта девочка тоже Карфур. – Запутавшись в клубке из ног, лишь одна треть из которых принадлежит мне, я хватаюсь за петли для ремня на шортах Таны. Стелла подцепляет руками мои подмышки. Мы тянем.

Дверь закрывается.

– Нет! – кричу я.

– Да! Мы вытащили её! Смотри!

Я стряхиваю со своего сознания остатки паутины.

Дверь закрывается, а Тана находится по эту сторону, со мной и Стеллой.

28

Голубой флюорит

Стелла перекатывает Тану на спину. Волосы спадают с лица девочки, и я морщусь, увидев, как посерела её кожа. Её глаза глубоко ввалились, а потрескавшиеся губы лишены цвета. Она кажется мёртвой.

Но Стелла прижимается ухом к её груди и широко улыбается.

– Она дышит.

Невозможно!

– Но её так долго не было! Больше двадцати лет!

– Ты, наверное, новичок во времяходстве. – Стелла вскакивает. – Ноги или голова?

– Э... – Моему мозгу требуется секунда, чтобы понять, что она имеет в виду. – Ноги? – Стелла подцепляет локтями подмышки Таны. Я хватаю её за щиколотки, и мы вместе встаём.

Но двадцать лет... и не мертва?

– А в доме ещё кто-нибудь есть? По идее, должны быть и другие. – Студент университета, который пропал с той археологической экспедиции где-то за девять месяцев до того, как я родилась. – Есть тут молодой человек, одетый как я? – Джинсы, футболка, кроссовки... ну или что там носили студенты в начале 2010-х.

Глаза Стеллы тут же обращаются к лестнице, как будто она узнала моё описание.

– Здесь по всему дому люди. В столовой хуже всего, но ловушки тут повсюду. Живых никого. Только эта девочка. И ты.

– Но тот человек пришёл сюда после Таны!

– Время в этом доме течёт ненормально. – Стелла двигается спиной вперёд, неся Тану. – Большинство жертв угасает быстро, словно задутая свеча. Эта девочка – исключение, но раз она Карфур, то, наверное, как раз поэтому.

Ковыляя вперёд и стараясь не давать телу Таны волочиться по полу, я бросаю взгляд поверх плеча Стеллы и ахаю. Впереди находятся двойные двери, ведущие в столовую.

– Мы идём в другую сторону!

– Вовсе нет! Смотри на меня. Клянусь, у меня и в мыслях нет тебя обманывать.

Оторвав взгляд от той злосчастной двери, я сосредотачиваюсь на лице Стеллы. А что, если она сама – обман? Что, если я лежу на полу столовой и вижу во сне свой побег, пока Старый Дом превращает меня в жижу?

– Гарнет, соберись! – рявкает Стелла. – Дом тебя ещё не отпустил. Этой девочке нужна медицинская помощь. Мой отец может помочь, хотя это и не его специальность.

– Твой злой отец, который создал это злое место?

– Откуда ты знаешь... – Стелла одёргивает себя и отвечает: – Мой отец не злой. Хотя и совершил злой поступок.

Дверь за Стеллой расплылась и преобразовалась в парадный вход дома. Мы и правда идём в нужную сторону, главное, не смотреть прямо на дверь.

– В моём времени есть целый дом людей, способных о ней позаботиться, – и брат её ждёт. Нам нужно отнести её туда.

– А ты знаешь, как вернуть её в твоё время?

Выражение моего лица выдаёт мой ответ, потому что она тут же продолжает:

– Я могу подсказать тебе, как это сделать, после того, как мы пройдём через парадную дверь. Уверена, она с большей радостью встретится со своим братом, чем с моим отцом. Чего я не понимаю, так это почему эта девочка вошла в Старый Дом в одном нижнем белье.

Это она про Танины шорты и топик.

– Это не нижнее бельё. Это так люди одеваются в её времени.

На лице Стеллы написано «фиии».

– Это несколько шокирует!

– Бьюсь об заклад, люди то же самое говорили, когда ты обрезала свои волосы, – бросаю я в ответ.

– Туше!

Стелла врезается в парадную дверь и осторожно опускает Тану на пол.

– Пробираться по этому дому, никуда не сворачивая, сложно, пока ты к этому не привыкнешь, а раз мы путешествуем втроём, то будет ещё труднее. – Она распахивает парадную дверь настежь и делает шаг вперёд. – Первое, что нужно помнить, – это...

Я вытираю свои потные ладони, одну за другой, всё ещё поддерживая ноги Таны.

– Первое, что нужно помнить, – это что?

Нет ответа.

– Стелла? – Вниз по рукам бегут мурашки. Я высовываю голову наружу, не отпуская Тану.

Стелла исчезла.

29

Гранат

Я полувытаскиваю, полувыкатываю Тану из дома. Мой желудок ухает вниз, когда я вижу, что Стелла не просто зашла куда-то за угол. Между одним словом и другим она просто исчезла, оставив меня, словно обречённую букашку, которая с огромным трудом выбралась из недр хищного растения лишь затем, чтобы угодить в другое, большего размера.

Я надеялась, что тут же перенесусь обратно в своё время. Но вместо того, чтобы стоять среди развалин, я нахожусь на переднем крыльце дома, окружённого слоем такого густого сырого тумана, что мне почти не видно гравийную подъездную дорожку у начала лестницы. У меня за спиной зияет раскрытая дверь Старого Дома. Горящие газовые рожки озаряют светлый, чистый передний зал. «Здесь безопаснее, – словно бы шепчет дом. – Верни её внутрь, там теплее».

– А ты только этого и ждёшь, да? – говорю я вслух. Но что ещё мне остаётся?

Стелла, ты мне нужна! Если она может вернуться, то сделает это, я уверена, но я не могу стоять и ждать. У Таны осталось так мало времени, да и у меня, наверное, тоже.

Сюда меня привели ворота; может, через них я и домой попаду? Протащить Тану так далеко – задачка на первый взгляд запредельная, но какой у меня выбор? Глядя вниз с переднего крыльца, я способна придумать только один способ спустить её туда.

– Давай знакомиться, – говорю я с фальшивой весёлостью, садясь на верхнюю ступеньку и обхватив девочку ногами, как будто мы вместе едем на санках. – Я Гарнет Карфур, а ты – Тана Костопулос, хотя на самом деле ты тоже Карфур.

Даже в таком положении Тана скорее напоминает ростовую тряпичную куклу, чем живого человека. Мёртвый груз. Кончай уже так думать!

– Твоя мама и мой дедушка – это брат и сестра, – продолжаю я. – Мы сейчас примерно одного возраста, хотя изначально было по-другому. Ты знакома с моей мамой, Эмеральд, если так тебе будет проще понять, кто я такая.

Бух, ползк, бух. Хвать Тану за плечи, чтобы не дать ей свалиться набок.

– Я познакомилась с твоим братом, – кряхчу я, уже запыхавшись от натуги. – Не очень-то он мне понравился. Я знаю, он пытается спасти тебя. Но он у меня перед носом пистолетом размахивал!

Когда мы добираемся до гравия, я закидываю руку Таны себе на плечо и пытаюсь встать, но её вес вновь утягивает меня вниз.

– А в кино срабатывает, – ворчу я, вспоминая те сцены, где герой таким же образом тащит потерявшего сознание друга прочь от опасности. – Прости, придётся тебя волочь. – Лучше по траве, чем по гравию, так что я утягиваю её с подъездной дорожки на газон.

Затем, пятясь, я утаскиваю её в туман.

Густой белый сумрак проглатывает нас, как змея, сцапавшая пару полевых мышек. Мои спина и плечи тут же начинают ныть. Чтобы отвлечься от боли, я рассказываю Тане, как я узнала о Карфурах из историй мамы: о летних каникулах у бассейна, о снежных крепостях зимой, о кузинах и кузенах, вместе открывавших рождественские подарки в передней парадной гостиной Дома-Перекрёстка.

– А как было у тебя, Тана? Твоя мама рассказала вам с Брандом о своей семье столько, что вы просто обязаны были приехать и взглянуть на всё своими глазами?

У Таны нет ответа.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Сколько там ещё? Туман такой плотный, что мне больше не видно подъездной дорожки. Как будто бы сами элементы земли сговорились против меня. Что есть туман, как не вода и воздух? Не моя сфера, но сомневаюсь, чтобы даже Винди и Ривер сумели бы разогнать этот мутный суп мановением руки. Не выпуская ладони Таны – думаю, ошибка Стеллы заключалась именно в том, что она её отпустила, – я отхожу влево, насколько смогу. Никакого гравия.

Где же дорожка? Я тащила Тану по прямой. Туман всё искажает, но у меня за спиной маячит громадный силуэт, который может быть Старым Домом, – а впереди ещё один, который тоже может быть Старым Домом. Он пытается меня обдурить. В какой стороне ворота? Они хоть в какой-нибудь стороне есть?

Опустившись на колени в мокрой траве, я подавляю всхлип. Я заблудилась. Этот жребий был уготован мне ещё до моего рождения, и мне было суждено пасть его жертвой в тот самый миг, когда Бранд протолкнул меня меж тех крошащихся столбов. Моя рука конвульсивно сжимается вокруг руки Таны. Прости, кузина.

Её рука сжимается на моей.

Я смотрю на эти тонкие пальцы. Холодные. Сухие. Отчаянные. Она и в самом деле жива. Перед глазами всё поплыло из-за слёз.

– Я не знаю, как вытащить нас отсюда, – шепчу я. Её пальцы вздрагивают, а затем замирают.

Это нечестно. Я вытащила её из той ужасной столовой. Стелла помогала, крича на меня из дверного проёма и швыряясь свечками, но это я сделала всю работу. Так почему же я не могу вернуть её домой?

«Я видел тебя, – говорил Бранд. – Вновь и вновь».

Он столько лет ждал, пока я появлюсь на свет, пока достигну достаточного возраста, чтобы сделать то, что он там видел в своём видении. Он ведь так и не сказал, что именно видел. Но он послал меня спасти его сестру. Он настолько отчаялся, что наставил пистолет на детей, чтобы это случилось. А в итоге я добровольно прошла через ворота. Разве то, что я пришла сюда с определённой целью, ничего не стоит?

Отчаяние и жестокая надежда борются в моём сердце. Я не знаю, как спасти Тану, кроме как протащив её через ворота к Дому-Перекрёстку. Где я оставила её брата в ожидании. Но я ведь могу впустую потратить последние силы, если поволоку её не в ту сторону.

«Не ровня паре девчонок из Карфуров», – вопила Стелла дому.

Я делаю усилие и встаю на ноги, хоть они и дрожат. Я Карфур. Мы построили Старый Дом, чтобы черпать магию, исходящую из Перекрестья лей-линий. Но мой предок испортил ту магию своим злым заклятием. Теперь мы с Таной за это расплачиваемся.

«У тёмных дел бывают тёмные последствия, – сказала мама Винди, когда Роуз предложила нам помочь Джасперу умереть. – А у магии земли память долгая».

Вот только... Если Стелла права, то время на территории Старого Дома работает аномально. Значит ли это, что я смогу попасть в тот момент, когда Линден ещё не наложил свои злые чары?

Целые поколения Карфуров жили и процветали в Старом Доме, прежде чем тот был утерян из-за банкротства. Смогу ли я призвать магию из их времени так, как мамин GPS направляет нас в объезд пробки?

Закрыв глаза, я настраиваю свои чувства, как учила меня мама. За пределами приглушающего поля коварных комнат и коридоров Старого Дома кулон с гранатом вновь обретает свой голос, проревев свою клятву защищать. Ониксы в моём кармане гудят о своем желании помочь.

Магия, которую дядя Мика влил в эти камни, вызывает ощущение, что мой дядя сейчас и сам стоит рядом со мной. Хрупкая ниточка надежды сплетается в более широкую ленту уверенности, когда я вызываю в памяти других Карфуров, с которыми познакомилась. Что бы услышала Ривер в шёпоте воздуха, если бы была здесь? Что бы уловил Эш в шуршании травы? Что бы ЭлДжей узнал от деревьев?

Несмотря на те тихие звуки, что я различаю, я не знаю, в каком направлении тащить свою бесчувственную кузину. Как же несправедливо, что я потеряла Стеллу до того, как она закончила первое предложение из своего руководства по времяходству. «Первое, что нужно помнить...» Что?

В «Волшебнике страны Оз» Дороти должна была думать о доме. Может, Стелла собиралась сказать: «Первое, что нужно помнить, это куда ты направляешься».

– Нет места лучше дома, – шепчу я. И тут же воображаю себе Дом-Перекрёсток, с его отслаивающимися обоями и рушащимся крыльцом, со сгоревшим крылом, уцепившимся за его бок, как паразит. Я выросла в другом месте, но Дом-Перекрёсток – это мой дом. Ну да, он грязный и ветхий, но теперь, когда я познакомилась с его более крупным, более злым старшим братом, я знаю, откуда исходят все беды.

Я думаю о своих кузенах и кузине: об Эше, унаследовавшем любовь дяди Флинта к фамильной истории, и Ривер, выступившей против Джаспера, чтобы защитить свою бабушку. Я думаю о том, как ЭлДжей поймал Оука, словно футбольный мячик, когда тот слетел с крыши, и о дяде Мике, заставившем себя спуститься вниз по той чердачной лестнице, чтобы сидеть рядом со мной и моей мамой.

Этого недостаточно. Туман сгущается, а воздух становится ещё холоднее. Копай глубже, Гарнет!

Прижав пяткой подошву одной из кроссовок, я сбрасываю её, а затем и вторую. Я снимаю носки, один за другим, так и не отпуская Тану. Когда мои ступни оказываются босыми, я запускаю пальцы ног в сырую траву. Холодно. Скользко. Словно целая куча сочных дождевых червей...

Нет. Это всё Старый Дом внушает мне свои мерзости. Это место было выбрано Даймоном Карфуром из-за его магического потенциала. Он построил здесь прекрасный дом. Прекрасно злобный. Я мотаю головой. Нет, не тогда, когда его построили.

Сколько детей Карфуров играло на этой лужайке? В прятки. В жмурки. В скакалку. Если я как следует прислушаюсь, я их услышу.

Когда я открываю глаза, я вижу цветное пятнышко в море серого тумана. Подхватив Тану под руки, я тащу её к этой капельке цвета. Она оказывается одуванчиком, вопреки всему растущему из подстриженного газона.

Я оглядываюсь по сторонам. Вот! Ещё один!

На этот раз усилий требуется больше. Моя спина уже вопит от боли. И всё ради одуванчика, жизнерадостно торчащего из каменистой почвы.

И двух, что растут за ним.

Туман клубится, грозя стереть ярко-желтый цвет, но я глубже зарываюсь пальцами ног в сырую траву, пытаясь отыскать то, что лежит под ней. Мою магию. Моё сердце. Я знаю, ты там, под этой порчей.

От боли по моему лицу ручьями бегут слёзы, а я всё тащу Тану по тропинке из одуванчиков, игнорируя призрачные Старые Дома, пытающиеся сбить меня с толку, пока целое полчище одуванчиков не вырисовывает мне тропу – мою собственную дорогу из жёлтого кирпича – к двум каменным колоннам, отмечающим выход из этого проклятого места.

За ними меня ждут три фигуры. Самая маленькая опустилась на корточки, поближе к земле, сунув руки в кипу одуванчиков. Две другие ростом со взрослого – Бранд и кто-то ещё.

Я знаю, в какой именно момент становлюсь для них видимой, потому что Эш вскрикивает:

– Вот она!

– Тана! – Бранд бросается в ворота.

Я жду, что он исчезнет, растворится, совсем как Стелла. Но одуванчиковая тропа Эша, должно быть, защищает его, потому что он добирается до меня и подхватывает сестру на руки. Ещё секунду я вишу на ней, боясь того, что может произойти, если нас разлучить.

– Я держу её! – возбуждённо кряхтит Бранд. Когда я вижу его лицо, я отпускаю Тану, прежде чем мы начнём играть в перетягивание каната.

Кожа вокруг его левого глаза опухла, как будто кто-то его ударил. Что случилось, пока меня не было?

Бранд бежит обратно к воротам, а я хромаю следом. Протащив Тану на такое расстояние, я чувствую, будто пробежала марафон. И стала пустым сосудом...

– Гарнет! – Моё имя, выкрикнутое не голосом, а скрипом ржавых дверных петель, заставляет меня вскинуть голову. Второй взрослый, ждавший у колонн, – это дядя Мика, спустившийся со своего чердака и делающий шаг ко мне.

– Стой! Я уже иду! – Чего моему дяде стоило покинуть своё убежище? Достаточно ли этого, чтобы Старый Дом счёл его вкусной, ослабевшей угрозой? Пускай я и пустой сосуд, но я знаю, как мне себя наполнить. Я делаю глубокий вдох. Прислушиваюсь. Ощущаю магию.

Выкуси, проклятый дом. Я помню, каким ты был до проклятия, а теперь и ты меня знаешь.

Последние пятьдесят ярдов я пробегаю.

Эш улыбается, словно маньяк, когда я пролетаю между каменными колоннами, а одуванчики взрывают землю, словно пушистые жёлтые бомбочки.

Я с разгона врезаюсь в объятия моего дяди.

30

Нефрит

Дядя Мика взваливает меня себе на плечо и бегом несёт обратно, к Дому-Перекрёстку. Бранд мчится впереди нас с Таной. Эш бежит позади, работая руками, но его магия нас опережает. По всей заброшенной лужайке пышно распускаются цветы. И не только одуванчики. Нарциссы. Тюльпаны. Анютины глазки.

Когда мы переваливаем через вершину холма, уходящего вверх от старого бассейна, из дома, показывая пальцем, выбегает Оук, а следом за ним – Линден. Они останавливаются по колено в фиалках, оторопело глядя на цветочный ковёр. Бранд добегает до них первым, и Линден недоуменно смотрит на девочку у него на руках, восклицая:

– Нет, этого не может быть! Это невозможно! Я в это не верю!

– Хочешь верь, хочешь не верь, – выдыхает Бранд. – Но уйди с дороги!

Линден отступает, пропуская его, затем, округлив глаза, глядит на того, кто приближается следом.

– Мика?

Дядя Мика протискивается мимо Линдена в дом, где я слышу голос мамы, отчаянно выкрикивающей моё имя.

– Я в порядке, мам!

– Гарнет, детка! – Она обхватывает ладонями моё лицо. – Оук сказал, что ты прошла через ворота Старого Дома и исчезла! Совсем как... – Её голос дрожит.

– Я прошла по времени.

– Что ты сделала?

Дядя Мика вносит меня в кухню Холли и плюхает на стул. Тана лежит на столе, а Холли её осматривает. Мама глядит то на пациентку, то на бородатого мужчину, маячащего неподалеку.

– Бранд? Это Тана? – Мама поворачивается и впивается в меня поражённым взглядом. – Что ты сделала?

– У неё опасное обезвоживание. – Холли поворачивается к своему мужу. – Отнеси её в нашу спальню. Мне понадобится всё моё оборудование.

Папа Эша поднимает Тану со стола и локтями раздвигает собравшихся. Холли идёт за ним следом, и Бранд пытается сделать то же самое, но Линден преграждает ему дорогу.

– А ты стой там, где стоишь.

Бранд хмурится.

– Я пойду за своей сестрой. – Но когда Линден не отступает в сторону – и когда дядя Мика к нему присоединяется, плечом к плечу, – Бранд будто сдувается.

– Сядь, – отрезает Линден.

Бранд падает на ближайший стул и осторожно касается своего опухшего глаза. Кому-то бы стоило дать ему пакет со льдом, но никто этого не делает.

Линден скрещивает руки на груди.

– Оук говорит, что ты угрожал ему пистолетом. Это так? Ты направил пистолет на моих племянников и заставил Гарнет ступить на территорию Старого Дома?

Мама громко ахает. Дядя Мика с мрачным видом достаёт пистолет из заднего кармана своих штанов и бросает его на стол. Я морщусь, как и половина собравшихся в этой комнате.

Бранд слабым голосом отвечает:

– Это театральный реквизит.

У мамы такой вид, будто ей хочется собственными зубами вырвать ему глотку.

– Ты запугивал наших детей и подверг мою дочь реальной опасности, и не важно, что пистолет у тебя ненастоящий.

– Я знал, что она спасёт Тану. Я видел это в своём видении.

– Видении. – Мама фыркает, как будто Бранд утверждает, что может летать.

Я подаю голос.

– Он Карфур, мам.

– Сын Гестии, – добавляет Эш.

Взрослые обмениваются недоумевающими взглядами.

– Это правда? – требует ответа Линден.

– Попробуй вывести меня с территории особняка и увидишь, что будет, – горько отвечает Бранд. Затем он испуганно подскакивает. – Но не Тану! Её нельзя везти в больницу! Это её убьёт!

– Не думаю, что они это сделают. Иначе как они объяснят, кто она такая? Но... – Линден поворачивается к Оуку. – Предупреди родителей. – Оук убегает.

Мама ударяет кулаком по столу.

– Что случилось? Что ты сделал с детьми?

Бранд рассказывает всю ту же историю, которую рассказывал мне ранее.

– Я сделал то, что должен был, – заканчивает он, поднимая глаза на дядю Мику и Линдена. – Вы бы сделали то же самое ради своих сестёр.

Дядя Мика указывает на фальшивый пистолет и качает головой.

– Мика ему здорово вмазал, – вызывается Эш. – Он показался сразу после того, как исчезла Гарнет. Не знаю, как он узнал о том, что происходит.

Лицо дяди Мики краснеет, но мгновение спустя он открывает рот и сипло выдавливает:

– Чердачное окно. Он увёл детей.

Мама хватает брата за плечо, смаргивая слёзы, а Линден ободряюще кивает ему, прежде чем повернуться ко мне.

– Но как Тана очутилась здесь?

– Я прошла по времени и вытащила её.

Мама качает головой.

– Ты это уже говорила. Что ты имеешь в виду?

– Я делаю этого с самого приезда. Перемещалась в 1998-й. И в 1903-й. А сегодня я отправилась и того дальше. Этим утром Джаспер мне всё объяснил.

Выражения лиц находящихся в комнате людей разнятся. У мамы промелькнуло устрашающее «У-тебя-серьёзные-неприятности-из-за-того-что-ты-мне-не-рассказала». По лицу Линдена пробегает встревоженное «Это-может-ослабить-мои-позиции-в-качестве-следующего-наследника». Эш натягивает абсолютно невинное: «Не-смотрите-на-меня. Я-здесь-ни-при-чём».

Я коротко рассказываю то, что Джаспер говорил мне о таланте своей матери и о том, как встретилась со Стеллой на территории Старого Дома, но в итоге была вынуждена вытаскивать Тану без её помощи.

– Спасибо тебе, – тихо произносит Бранд, стирая с глаз слёзы тыльной стороной ладони.

– Джаспер должен об этом услышать, – заявляет Линден, решительно выходя из комнаты.

Бранд тяжело вздыхает.

– Теперь мне можно увидеть сестру?

Мамины губы выгибаются в хищном оскале, как будто она собирается это ему запретить. Но она ловит мой взгляд и уступает.

– Ладно. Я тебя отведу. Но сперва...

Она достает еду из холодильника Холли – холодную мясную нарезку, сыр, йогурт, фрукты – и обращается ко мне и Эшу:

– Вы двое, съешьте что-нибудь. Этот трюк с цветами наверняка опустошил твой запас магической энергии, как и путешествия во времени Гарнет. – Взгляд, который она бросает на меня, несёт и дополнительное сообщение: «А с вами, юная леди, я ещё не закончила». Затем она выводит Бранда из комнаты. Дяди Мики уже нет, он выскользнул прочь, пока никто не видел.

– Я не чувствую себя опустошённым, – говорит Эш, вытаскивая ломтики ветчины и сыра из упаковок. – Я ощущаю бурный восторг. А ты разве нет?

Я киваю. Он всё верно описал. Всё вокруг меня вибрирует музыкой: камни, растения, вода, воздух... Я всё ещё поражаюсь тому, какие звуки издают другие элементы магии земли.

– Кстати, красивые цветы.

– Я увлёкся. Я пытался пробиться к тебе через ворота Старого Дома таким сигналом, который ты бы узнала, но... – Он жестом изображает взрыв. – Я не смог остановиться. Что ты сделала, Гарнет? Кроме того, что вернула Тану. Я чувствую, что ты что-то сделала с самой магией.

Я её перенаправила. Но это объяснение для другого раза. Запихав в рот ломтик сыра, я встаю.

– Пойдём навестим Тану.

Она выглядит крохотной и хрупкой, лёжа в кровати Холли. К тыльной стороне одной из ладоней пластырем прикреплена капельница. Но я вижу, как поднимается и опускается её грудь.

– Заходи, – говорит Холли. – Ты её спасла; ты заслуживаешь того, чтобы повидать её. Эш, собери немного той лаванды, что ты вырастил. Её запах поможет ей исцелиться. – Она выставляет Эша из комнаты и выскальзывает следом за ним.

Я бросаю взгляд на Бранда, понуро сидящего в кресле возле кровати.

– Тана по-гречески значит «богиня огня», – вдруг говорит он. – Я рассказал об этом Винди, когда мы встретились. А Бранд (прим.: с английского brand – клеймо) – должно быть и так понятно. Это был намёк на то, кто мы такие.

– Не самый прозрачный намёк.

– Были и другие подсказки, вот только никто не обратил на них внимания.

Например, когда Бранд развёл костер из сырой древесины после того, как Мике не удалось его разжечь.

– Почему ты им прямо не сказал?

– Я поклялся своей матери, что не сделаю этого. Она не хотела, чтобы мы посещали Дом-Перекрёсток, но ни у меня, ни у Таны способности не развивались так, как должны были. Когда я придумал способ познакомиться с Винди и получить приглашение, она разрешила мне взять с собой Тану при условии, что я не дам Джасперу узнать, кто мы такие на самом деле. Я не думал, что мы его вообще встретим, потому что Винди сказала, что он – прикованный к постели инвалид. – Он резко втягивает воздух. – Но всё пошло не так. И это убило мою мать, знаешь ли. Она умерла через две недели после того, как исчезла Тана. Врачи сказали, что причиной стала аневризма, но это было разбитое сердце. По моей вине.

Бедная Тана. Когда очнётся, она обнаружит, что двадцать лет промелькнули как один миг, а её матери больше нет. Я касаюсь её руки кончиками пальцев. Её кожа теперь теплее, а когда я убираю руку, она распахивает глаза.

Я ахаю, и Бранд вскакивает на ноги. Но взгляд девочки прикован ко мне.

– Гарнет? – Её голос – чуть слышное сипение, ещё хуже, чем у дяди Мики. – Ты Гарнет?

У меня отвисает челюсть. Откуда она знает моё имя?

– Я тебя слышала, – шепчет она. – Ты говорила со мной...

Бранд хватает сестру за руку.

– Тана! – Когда она видит стоящего над ней мужчину, она отдёргивается и пытается – слабо – отодвинуться от него. – Это я! Бранд!

В комнату врывается Холли, держа в руках компресс, вероятно, предназначенный для заплывшего глаза Бранда.

– Нет, милая! Не шевелись! – Она отбрасывает компресс в сторону и опускает руки на плечи Таны. – Пожалуйста, ляг. Ты в безопасности. – Пока Тана глядит на неё ничего не понимающими глазами, Холли пытается объяснить: – Я Холли Карфур. Ты меня знаешь. Это твой брат. Ты оправляешься после ужасного испытания и очень слаба.

Взгляд Таны мечется между Холли и Брандом во всё нарастающей панике. Наконец она поворачивается ко мне.

– Я что... как они?

До меня доходит, что она имеет в виду. Подхватив с туалетного столика Холли ручное зеркальце, я подношу его к её лицу.

– Я не старая, – облегчённо шепчет она.

– Нет, – соглашаюсь я. – Не старая.

Холли, проверив катетер капельницы, шмыгает носом.

– Старая – это как-то не очень справедливо.

Тана снова окидывает взглядом своего брата.

– Бранд? – Он кивает, хватает её за руку и рыдает, уткнувшись в неё лбом.

Шум в коридоре заставляет и меня, и Холли уставиться на дверь и одновременно пробормотать:

– Ну что ещё?

В комнату просовывает голову мама.

– Это Джаспер. С ним случился удар.

Всё логично. Джаспер десятилетиями крал энергию членов семьи, а Старый Дом более сотни лет был энергетической ловушкой, увеличивающей силу наследника. Утрата разом и меня, и Таны, должно быть, стала ударом по Джасперу, а может, и по самому проклятию.

На следующее утро Джаспер созывает всю семью в библиотеку, чтобы произнести, как все полагают, свои последние слова. Он отказывается делать это лёжа на смертном одре и настаивает на том, чтобы Линден и ЭлДжей снесли его вниз, в его любимое кресло, стоящее в библиотеке. Даже в последние свои часы ему требуется сохранять достоинство.

Я решаю подождать в солярии, откуда могу любоваться цветами Эша, всё ещё бурно цветущими. Я пробыла здесь совсем недолго, прежде чем Эш присоединяется ко мне, зевая.

– Тебя в сон клонит? – спрашиваю я. – Сегодня? – Прошлой ночью я была настолько взбудоражена, что едва смогла уснуть, да и проснулась очень рано.

Эш садится в кресло рядом со мной. В руке у него конверт.

– Я допоздна просматривал ту коробку, которую Флинт держал на Стеллу. Там нет ничего о её даре времяходства, лишь о таланте ко всем формам силы земли. Однако он подмечает, что она могла иметь некий пророческий дар, судя по истории о том, как она предсказала таланты земли каждого из своих детей. Но знаешь, что я думаю? Мне кажется, вовсе она их не предсказывала.

Я ухмыляюсь.

– Она немножко погуляла по времени и подсмотрела. – Как это похоже на Стеллу! – Ну, Джаспер знал о её времяходстве, и Гестия тоже, если верить Бранду. Но может, с возрастом она стала меньше этим заниматься.

– Она прожила интересную жизнь, – говорит Эш. – Она была суфражисткой и даже сидела в тюрьме за участие в акциях протеста – и не только когда боролась за права женщин, но и за гражданские права, когда ей было уже за шестьдесят. Там просто куча всего, что ты захочешь увидеть.

– Включая этот конверт?

– Он был на дне коробки. – Он вручает мне пожелтевший конверт. Поперёк него, удлинённым, изящным почерком написаны инструкции.

Я почтительно принимаю его у него из рук. Он ёрзает.

– Если ты хочешь прочесть его в одиночестве...

– Нет! Я хочу, чтобы ты увидел, что внутри. – Конверт запечатан воском, который рассыпается на кусочки. Я вытаскиваю лист плотной веленевой бумаги и наклоняюсь поближе к Эшу, чтобы он мог читать вместе со мной.

Далее следуют написанные живым стилем Стеллы две страницы советов о том, как развивать и оттачивать дар времяходства. Я едва успеваю пробежаться по письму глазами, когда в дверь просовывает голову Ривер.

– Пора, – говорит она.

31

Голубой бриллиант

Почти все члены семьи уже собрались, а остальные входят сразу после нас. Припоминая прошлый раз, когда мы были в этой комнате с Джаспером, я планирую остаться возле двери, готовая кинуться прочь, если он начнёт проклинать людей. Но нас с Эшем пропихивают через толпу вперёд, прямо к Джасперу.

Я втягиваю в себя воздух.

За те часы, что прошли с нашей встречи вчерашним утром, Джаспер постарел на несколько лет. Его лицо теперь – сплошь бугры и впадины. Лохматые брови нависают над запавшими глазами, как кусты на краю утёса. Кольцо Карфуров перекашивается набок на его скелетоподобном пальце, когда он сжимает и отпускает подлокотник кресла. Даже волосы его покинули – крысы, бегущие с тонущего корабля.

Единственное, что осталось неизменным, – это его обжигающие глаза. Они обводят всю комнату, начиная с мамы Винди, которая начала оправляться от вчерашней болезни, как только мы с Таной вышли из ворот Старого Дома. Сегодня ей уже достаточно хорошо, чтобы сидеть в кресле, и выглядит она здоровее, чем Джаспер.

Затем Джаспер мрачно смотрит на поколение моей мамы, слегка задержавшись на Бранде и дяде Мике, который стоит у самого порога комнаты. Когда Джаспер оглядывает моё поколение, он рявкает:

– Где та девчонка, которая вернулась, двадцать лет пробыв мёртвой?

– Она слишком слаба, чтобы покидать постель, дядя Джаспер, – отвечает Холли.

– Здесь должна быть вся семья.

– Если ты так настаиваешь, я достану из чулана инвалидное кресло Флинта и...

– Я тебя понял. Помолчи. – Джаспер кипит, бормоча: – Не то чтобы я собирался передать силу ей или её идиоту-братцу, который пробрался в мой дом как подлый вор.

Глаза Бранда вспыхивают, но Джаспер его игнорирует.

– Да и вы, остальные, не лучше. – Он тычет дрожащим пальцем в Винди. – Талант, впустую растраченный на гадания. – Затем в Холли. – Потенциал, разбазаренный на слабых. – Его глаза проходятся по Линдену. – Или лизоблюдство. Затем есть ещё беглянка... – (Мама.) – ... нюня... – (Роуз.) – ...и самый жалкий, отшельник с чердака.

Дядя Мика скрещивает руки на груди и опирается спиной о дверную раму, ничуть не задетый этим оскорблением.

– Кое у кого из молодняка здравого смысла будет побольше, чем у вас всех вместе взятых. – Джаспер хмуро разглядывает меня один долгий, ужасающий миг.

Он... не станет... не станет же?

Криво ухмыльнувшись, он отводит взгляд.

– Но что дети знают о том, как сохранить фамильную силу? Никто из вас не понимает, что для этого требуется, так что мне придётся выбрать лучшее из худшего и назвать своим наследником Линдена.

Это утверждение настолько не похоже на кульминацию, что сперва никто не реагирует. Затем Винди издаёт гневный шипящий звук. После своей презрительной отповеди Джаспер сделал тот самый выбор, которого все и ожидали.

Линден выступает вперед, поправляя свои большущие очки.

– Я понимаю, какое доверие ты мне оказываешь, дядя Джаспер. Я тебя не подведу.

Джаспер чуть слышно ворчит и стягивает кольцо Карфуров с опухших суставов своего пальца. Кольцо опять потускнело, это, должно быть, манифестация истощающейся жизненной энергии Джаспера. Держа кольцо пальцами, он алчно глядит на него. Линден, теперь более уверенный в себе, протягивает руку. Когда Джаспер не кладёт кольцо на его ладонь, Линден вытаскивает его из пальцев старика.

От крика, который я слышу, кровь стынет в жилах. Я вскидываю обе руки к ушам. Моя мама тоже. Дядя Мика морщится. Больше никто в комнате не реагирует, и лишь секунду спустя до меня доходит, что этот звук исходил не от Джаспера.

Он исходил от бриллианта Карфуров.

Быть может, Линден и не слышал крика камня, но он ахает и резко разжимает кулак, как будто схватился за горячий уголёк. Кольцо падает на пол, один раз подскакивает и описывает кривой круг по деревянным половицам, прежде чем, покачнувшись, остановиться, упершись в чей-то ботинок.

Эш нагибается и поднимает его. Любезно улыбнувшись, он протягивает его своему дяде.

Линден таращится на Эша. Как и все остальные.

Эш ничего не замечает.

– Дядя Линден, возьми его. – Он выразительно шевелит бровями, словно говоря: «Все ведь смотрят!»

На лице Линдена написано искушение. Он даже дёргается в сторону кольца, прежде чем раскрыть ладонь и показать Эшу ожог – отпечаток, оставленный камнем.

– Не могу.

– Но... – Эш хмурится, опуская взгляд на кольцо. Он держит его большим и указательным пальцами, а теперь позволяет ему упасть на ладонь, где оно спокойно лежит.

И мурлычет. Я вам клянусь, оно мурлычет.

– Надень его, Эш. – Голос дяди Мики сиплый и шершавый. Те, кто вчера не слышал, как он говорит, бросают на него поражённые взгляды, прежде чем вновь повернуться к другому творящемуся чуду.

Эш будто окаменел.

– Я не могу, – шепчет он.

Оглянувшись по сторонам, я вижу, что многие взрослые думают точно так же. Винди задумчиво смотрит на кольцо. Никто, кроме меня, мамы и дяди Мики, не слышит само кольцо.

Эш шарит глазами по толпе, выискивая свою маму. Она прижала руки ко рту, её глаза округлились, но спустя миг колебаний она кивает. Лишь тогда Эш надевает кольцо на свой палец. Оно ему слишком велико. Он похож на ребёнка, играющего в переодевания.

Роуз вскрикивает. Эш чуть ли не на фут подскакивает вверх и резко оборачивается к своей тёте, которая хватает его обеими руками и целует в лоб.

– Я вижу! – восклицает она, глаза её сияют. – Чудесный ты мальчик, я снова вижу!

Но Эш всё равно стоит, не опуская приподнятой руки, как девушка, которая только что обручилась. Он медленно поворачивается, чтобы увидеть реакцию Джаспера на то, что его наследника отвергла сама магия Карфуров.

Джаспер никак не отреагировал. Его руки лежат на коленях. Голова наклонилась вперёд.

Он ушёл.

Мама Винди шепчет что-то, что могло бы быть молитвой, а может, просто искренними словами прощания с её дядей. Все выдыхают, и теперь, когда испытание наконец позади, напряжение в комнате рассасывается. Секунды примерно на две.

Дом сотрясает ужасный треск, за которым раздаётся звук ломающегося дерева. Стена с заложенным кирпичом входом в сгоревшее крыло содрогается.

Дядя Мика выбегает из комнаты, за ним ЭлДжей, а затем почти все остальные, плотным потоком, пытаясь протиснуться в дверь. Мама Винди остаётся сидеть, её руки сложены в молитве над телом Джаспера. Все прочие Карфуры поспешно вываливаются из парадной двери и оббегают угол дома, чтобы увидеть, как остатки сгоревшего крыла осыпаются каскадом прогнившей древесины.

«Будь я главным, я бы первым же делом снёс это сгоревшее крыло и разбил бы сад». Так Эш сказал мне в тот день, когда провёл для меня экскурсию по дому и участку.

Последняя почерневшая балка падает на землю с громким стуком. В воздухе висит пыль.

– Я... Я... – бессвязно лепечет Эш, пребывая в полном ужасе. – Я не могу...

Лицо Холли сморщивается, как будто она жалеет о том, что разрешила ему надеть кольцо, а выражения лиц других взрослых зеркально отражают собственную оценку Эша. Дядя Мика – исключение, и Роуз тоже. Но именно ЭлДжей кладёт руку Эшу на плечо и говорит:

– Нет, можешь! Ты – потрясающий выбор.

От меня не укрылось, как он избегает взгляда своего отца, но если уж что и можно сказать в пользу ЭлДжея, так это то, что он всегда искренен.

Ривер удивляет меня ещё сильнее.

– Ты уж не подведи, – говорит она, выходя вперёд, чтобы встать рядом с новым наследником. – Все на тебя рассчитывают.

Оук приближается, сжав свои ручки в решительные кулачки.

– Сделай всё, как надо, Эш. Чтобы больше не было сосущих пауков.

Эш переводит взгляд на меня, и я присоединяюсь к кругу своих кузенов, окружающих его.

– А я разве тебе не говорила, практически сразу после нашей встречи, что Дому-Перекрёстку очень нужен садовник?

32

Авантюрин

– Почему я? – спрашивает Эш в семисотый раз за те двадцать четыре часа, что прошли с того момента, как он принял кольцо. Он спрашивает у каждого, кто оказывается с ним рядом.

Кто-то не может найти для него ответа и выглядит так, будто и сам думает ровно о том же, – мама Винди, например, и Линден.

Бранд говорит:

– Без понятия, пацан.

Винди предложила ему погадать. (Он сказал «нет, спасибо» и убежал.)

На этот, семисотый раз, когда он спрашивает, я пытаюсь сформулировать правильный ответ.

– Потому что ты идеально подходишь для этой роли.

– Но почему? – Мы стоим в коридоре возле кухни, глядим через раздвижные стеклянные двери на то, как его папа и Бранд разгребают куски обвалившегося крыльца и оттаскивают их во двор. – Я просматривал коробки Флинта, пытаясь найти другой такой случай, когда бы дом или кольцо сами выбирали наследника. Я ничего не нашёл. Дядя Линден справился бы с этой ролью лучше, чем я.

– Но так ли это? – Линден может управляться с вопросами семейного бизнеса и инвестиций, но он не смотрит на дом так, как это делает Эш, – как будто в нём есть безграничный потенциал. – Я думаю, что именно ты отчётливей прочих видишь, каким Дом-Перекрёсток может стать. Ну и плюс ты ещё любишь фамильную историю и, вероятно, знаешь о ней больше всех теперь, когда дяди Флинта не стало. – Я пристально гляжу на него. – А ты чувствуешь какие-то изменения?

– Кроме того, что появилось это большое старое кольцо, не особо. – Эш взмахивает рукой, и кольцо слетает с его пальца. Снова. – У-у-упс. – Он бежит за ним по коридору, вытирает о свои штаны и надевает обратно на палец. Когда он сделал это впервые, у меня чуть сердечный приступ не случился, ведь я решила, что он упадёт замертво, как Джаспер. Но носить кольцо – это не так и важно. Важно им владеть. Я помогла ему как следует его почистить, и сегодня оно остаётся чистым и сверкающим, мурлычущим, как довольный кот.

Я наблюдаю за Эшем, пока он наблюдает за разборкой крыльца. Он, может, и не заметил в себе никаких перемен, но от меня не укрылось, как он смотрит на разные части дома – отошедшую половицу, запятнанный плесенью угол, отслаивающиеся обои повсюду, – склонив голову набок, как будто бы слушая голос, слышимый лишь ему одному. Когда я его спросила, вскоре после того, как рухнуло сгоревшее крыло, по-прежнему ли Старый Дом представляет собой угрозу, жаждет ли он жертв, чтобы заменить ими тех, кто спасся, Эш лишь помедлил несколько секунд, прежде чем покачать головой.

– Я такого от него не чувствую. Я его и вовсе не чувствую, если честно.

Не менее важно: теперь все Карфуры способны покидать территорию участка. Вчера Винди возила меня, Эша и Оука в город, в МакДональдс. Мы привезли картошку фри и милкшейк для Таны (пускай нам и пришлось контрабандой проносить их мимо Холли, которая назначила своей пациентке строгую диету).

С момента передачи силы весь дом купается в более ярком свете. ЭлДжей пребывает в хорошем настроении, потому что его родители начали работать над аннулированием развода. Ривер приклеена к своему телефону, строя планы с друзьями. Мама взяла на себя похороны Джаспера, совсем как тогда с дядей Флинтом, хотя настрой сейчас совершенно другой. Кажется неправильным радоваться похоронам, пусть это и похороны Джаспера, но это естественно – испытывать счастье от того, что кризис миновал.

Не все сочли меняющийся дом желанным местом пребывания. Роуз сбежала в первый же день. Она как раз выезжала с площадки перед домом, когда Винди привезла нас из МакДональдса.

– А времени она зря не теряла, – криво усмехнувшись, прокомментировала Винди.

– Уверен, она хочет повидаться с женихом, – ответил Эш, пряча свою обиду.

Бранд тоже хотел уехать, вместе с Таной, но Холли его отговорила.

– А что ты будешь делать, если она ослабеет? В больницу её повезешь? Они вызовут полицию и предъявят тебе обвинения в халатности. У тебя даже документов на неё нет, кроме свидетельства о рождении, где сказано, что ей тридцать-с-чем-то лет. Попробуй показать его – и они с халатности тут же перепрыгнут на похищение!

Бранд понуро опустил плечи.

– И что же мне делать?

– Мы будем рады, есть ты останешься здесь, пока мы не поймём, как решить проблему с её документами.

Бранд пощупал свой заплывший глаз.

– Не уверен, что мне тут так уж рады.

– Ну, – ответила Холли, с прищуром взглянув на лицо Бранда. – Никто не в восторге от того, как ты обошёлся с детьми, но готова поспорить, ты сумеешь отработать свою плохую карму.

Вот так и вышло, что Бранд теперь разбирает крыльцо.

– Мой папа собирается построить на этом месте веранду с переносной чашей для костра. Весной мы починим бассейн. – Эш протирает свои сломанные очки, временно склеенные изолентой. – А следующим летом мы будем зависать у бассейна, совсем как это делали они.

Я рисую эту картинку в воображении. Ривер будет девушкой с кучей бойфрендов, а ЭлДжей – спасателем. Эш будет следить, чтобы Оука не исключали из компании, как когда-то вышло с Роуз, и, если повезёт, Бранд позволит Тане вернуться – ну, это если они вообще уедут.

А что до меня, то мы с мамой прошлой ночью откровенно поговорили о нашем будущем.

– Через пару дней нам придётся уехать, – сказала она. – Ты пропустила слишком много учебных дней, а мне нужно вернуться в мой магазин. Но следующим летом, что ты думаешь о том, чтобы переехать...

– Да, – ответила я ещё прежде, чем она успела закончить вопрос. – Я всю жизнь хотела жить в Доме-Перекрёстке с остальными Карфурами. Так же, как и ты.

Мама поморщилась.

– Я не хотела лишать тебя того детства, что было у меня. Но это был единственный известный мне способ тебя уберечь. Держать от тебя в секрете детали пророчества – тоже было частью моего плана. Боюсь, я никогда не отдавала себе отчета в том, что у тебя достаточно магической силы, чтобы самой о себе позаботиться. Прости меня. Больше я не стану тебя недооценивать.

– И ты меня прости за то, что испортила твои защитные чары. И мне стоило сразу тебе рассказать о путешествиях во времени. Может, вместе мы бы быстрее во всём разобрались и всё равно спасли бы Тану, но без всего... – Я показываю, как нарастает снежный ком, подразумевая и фальшивый пистолет, и напуганных детей, и Бранда, перешедшего в режим головореза.

– Давай договоримся быть друг с дружкой честными, – говорит мама, приобнимая меня за плечи. – Мы с тобой лучше работаем командой, чем поодиночке. Итак, для ясности, мы возвращаемся в нашу квартиру. Ты – чтобы закончить учебный год. Я – чтобы найти кого-то, кто будет управлять магазином, потому что я не хочу его закрывать. А потом...

– Мы переедем домой. – Сюда. В Дом-Перекрёсток.

И вот потому этим утром я указываю пальцем через раздвижные стеклянные двери и говорю Эшу:

– Оставь мне пруд с золотыми рыбками. Я хочу помочь его восстановить. Я хорошо управляюсь с камнями, знаешь ли.

– Замётано.

На другом конце дома звучит дверной звонок. Я спешу по коридору, распахиваю входную дверь и спрашиваю человека, стоящего за ней:

– Вы из похоронного бюро?

Мужчина делает шаг назад.

– Что? Нет, я... прости. Здесь проходят похороны?

– Не сегодня! – жизнерадостно отвечаю ему я. Затем я гляжу на него.

Он высокий и широкоплечий, одет по-простому, в свитер и джинсы. У него золотисто-оливковый цвет лица, волосы – тёмные и кучерявые, а глаза – потрясающе светлого карего оттенка. Он нервно потирает нос, длинный и с горбинкой.

– Я, очевидно, пришёл не вовремя. Прости.

Он делает ещё один шаг назад, и мне удаётся достаточно отклеить свой присохший к нёбу язык, чтобы выдавить:

– Н-нет, вы... вы вовремя. Не уходите.

Он улыбается неловкой улыбкой «зря-я-позвонил-в-дверь».

– А семья Карфуров здесь ещё живет?

– Да. – Я касаюсь амулета, висящего у основания моего горла. Мой маленький гранатовый медведь греет руку и гудит.

Мужчина тяжело вздыхает.

– Ладно, это прозвучит странно, но когда-то давно я работал здесь неподалёку. Сегодня я проезжал мимо, и меня посетила безумная идея свернуть с шоссе и... – Он смущённо потирает заднюю сторону шеи. – Послушай, а Эмеральд здесь ещё живет?

– Вас зовут Давид Кастеллано?

Он изумлённо раскрывает рот.

– Откуда ты могла узнать...

С бешено колотящимся в груди сердцем я открываю дверь пошире.

– Кажется, вам лучше зайти.

Имена членов семьи обладают особым смыслом

Винди – от англ. windy – ветреный (о погоде)

Гейл – от англ. gale – шквал, сильный ветер

Гестия – древнегреческая богиня семейного очага и жертвенного огня

Джаспер – от англ. jasper – яшма

Линден – от англ. linden – липа

Мика – от англ. mica – слюда

Опал – от англ. opal – опал

Оук – от англ. oak – дуб

Ривер – от англ. river – река

Роуз – от англ. rose – роза

Роуэн – от англ. rowan – рябина

Руби – от англ. ruby – рубин

Стелла – от лат. stella – звезда, солнце

Темпест – от англ. tempest – буря

Флинт – от англ. flint – кремень

Флориан – от англ. flora – растительность

Хизер – от англ. heather – вереск

Холли – от англ. holly – падуб, остролист

Эмеральд – от англ. emerald – изумруд

Эш – от англ. ash – ясень