Глава 1

Ветер был настолько надоедливым и бесцеремонным, что маленький Крындля из рода Усмехающихся ротанов поёжился на пороге своего дома и в задумчивости сел на крыльцо. Он облокотился о старые перила, с грустью посмотрел на одинокий кленовый листок, упавший в лужу. Ветер загнал красновато-жёлтого собрата по жизни к землистому краю и нещадно бил мелкими волнами. Сегодня последний день лета и, может быть, самой счастливой поры его жизни. Завтра придётся идти в школярий. Непонятное место с большим скоплением всякой нечисти и напастей. «И съедят меня коварные учителя, а остатками закусят старшеклассники», − думал маленький ротан. О зверствах старшеклассников и бессердечной жестокости преподавателей ему рассказал соседский мальчишка Штырля по кличке Тыр. Хотя такому обормоту верить можно с трудом, но Крындля всегда верил, всегда и всем, даже последним проходимцам, а таких было великое множество, ведь жили они у дороги. А как известно, по дороге шляется невообразимое количество существ, в том числе проходимцев, а также заходимцев, пробежанцев и других не менее значимых во всей округе. А вихрастый Тыр вызывал у малыша восхищение, может потому, что был старше его и школярий посещал уже целых три года. Родители отдали его на обучение раньше положенного срока в надежде, что Тыр сможет освоиться и преуспеть в науках. Надежды взрослых отпрыск не спешил оправдывать и с похвальным усердием просидел в одном классе почти три года. В этом году, третьем по счёту, закончилось терпение учителей и по совету главного советника они решили перевести его на следующий уровень. Видимо, обильные вливания в фонд школы, сделанные папашей Штырля, завидного колбасника с Хмельной улицы, возымели своё действие.

И вот завтра его, маленького ротана, поведут на заклание в это ужасное место. После четырёх лет в начальной обучалке, где добросердечная пышнотелая Ухля из рода весмирок кудахтала над каждым питомцем, оберегала от любой напасти, где они в основном читали сказки и проводили время на игровом поле, начнётся нечто безумное с целым сонмом бездушных учителей с твёрдокопытным названием «преподаватели». Дедушка Крындли, седолысый Храпень, очень возбудился по такому случаю и уже неделю как варил светящееся бурло для многочисленных гостей и просто прохожих, коих под вечер набьётся целый мох. Дедушка, конечно, знатный вареватель, но и не промах сам снять пробу до времени, поэтому последние дни он ходил, отсвечивая зеленоватой коростиной и изрядно навеселе. В чудесном расположении духа он давал безутешному внуку выверенные советы, каждый из которых вводил малыша в состояние кошмарного ужаса.

− Главное, Крыня, запомни: когда тебе засунут большую жабу под язык, не навали в портки, − усмехаясь приговаривал дед, − а то опозоришь весь наш род. И следи за клешнёй, чтоб не оторвали.

А сегодня утром за завтраком он неожиданно заметил, прожёвывая кусок копчёной месятины, что при порке не стоит заталкивать сковородку в штаны.

− Звону будет много, а воспитательное воздействие нулевое, что есть плохо, − в задумчивости добавил он, после чего, косясь на солнечный свет в слюдяном окошке, опрокинул очередную пендюрку с бурлом, блеснул кривым глазом и крякнул. − Продирает, но всё выходит в воздух, надоть побольше мухоморов, да покоряжестей, с основательными пятнами.

Последние слова малыш не сразу понял и принял на свой счёт, что привело его в особо толстое смятение. А дед ухнул филином и вновь скрылся у себя в чуланчике под лестницей, сейчас наверняка уснёт, издавая музыкальный храп. Интересно, на какую мелодию наведёт его эта последняя рюмка? Вообще-то, дед славился своим храпом, не зря соседи прозвали его Оркестр-в-дугу. Уж какие только мотивы он не исполнял. Один раз проезжий долговяз привязался к его бабке в попытке купить билеты на прослушивание столь великолепного исполнения восьмой симфонии Хряка, на что бабка скалкой отвесила тому оплеуху и ушла на кухню, не обращая внимания на почёсывание да оханье прохожего, а может захожего или проходимца, кто их сразу поймёт, у дороги всякое бывает. А долговязы могут быть разными, главное – непредсказуемыми.

Если говорить честно, то до сегодняшнего времени Крындля жил очень даже неплохо. Дед хоть был ворчуном, жгучим насмешником, но внука любил, да и сам в душе был жизнерадостным добряком.

− Ты чего расселся на крыльце, сырость вместилещем впитываешь? − малыш услышал голос своей бабушки Флуши. Он нехотя потёрся щекой о шершавые перила, но даже головы не поднял, а лишь тяжело вздохнув, пробурчал:

− Слушаю музыкальные перепевы комаров.

− Откуда осенью комары? Ты, Крыня, случаем, не заболел? − Бабушка не на шутку встревожилась.

− Нет, просто думаю о завтрашнем дне. От этого в голове целый комариный рой.

− А почему с такой печалью и грустью? Завтра будет самый яркий и знаменательный день в твоей жизни. Ты его будешь долго вспоминать.

− Надеюсь, не с оторванной клешнёй и не с жабой под языком.

− Откуда такие страсти-мордасти? Наверное, опять наш пузатый голован тебе напел? − Почему-то бабушка, когда сердилась, так называла дедушку.

− Да не-ет, это я сам...

− Рассказывай! Будто я не знаю нашего деда. Ух, как проснётся, я устрою ему взбучку, ух как я взлохмачу остатки его волос! − Бабушка нахмурилась и погрозила кулаком в сторону чулана. В такие минуты она была в самом деле страшна, не зря многие побаивались сердитых ротаних. Неожиданно морщины на лице бабушки разгладились, она выпрямилась и посмотрела в сторону торговой дороги, пролегающей неподалёку от дома ротанов.

− А вот наша мама Шуша идёт. Крыня, смотри, она у рыбаков целую корзину раков сдобрила. Хороший сегодня выдался день, уловистый. Ты, внучек, не рассиживайся, беги к мамке, помоги.

Крындля радостно вскочил и помчался вприпрыжку, увидев, как мать сворачивает с торговой в сторону дома. Он подбежал к ней, ткнулся, как щенок, в подол платья, у него перехватило дыхание от нахлынувшей теплоты и любви. Мама осторожно сняла с плеча увесистую корзину, поставила её на землю, присела рядом с малышом, обняла его, нежно прижав к себе. Ротана вмиг обволокло запахом её волос, землянистым с примесью лаванды, тысячелистника и рыбы.

− Мой защитник, кормилец, − заворковала мама, потом отстранила его от себя, пригладила растрепавшиеся волосы и спросила: − К трудной учёбе готов?

− Нет, − признался Крындля и чуть не заплакал.

− Страшно? − тихо спросила она.

− Да, − прошептал малыш.

− Тогда всё в порядке, − засмеялась мама. Она встала, отряхнула платье, взялась за одну ручку корзины, за другую схватился Крындля. Они потихоньку пошли. Когда приблизились к крыльцу, в проёме дверей показалась голова деда. Он шустро высунулся, поднял пендюрку со своим напитком в сторону солнца и громогласно заявил – похоже, именно солнцу:

− Погляди, шершавое, − (точно солнцу, только он так называл светило), − погляди да не щурься попусту: старый ротан перепрыгнул сам себя через перила, сварил самое лучшее в жизни бурло. А знаешь зачем? Знаешь почему? Вот то-то же, завтра у внучека почти что именины, − с этими словами он вновь скрылся в доме.

Бабушка развела руками, слегка двинула плечом в сторону дороги и невозмутимо проговорила:

− Неизменный в своих проявлениях! А я тебе, дочка, отгладила твоё любимое платье. А внучку накрахмалила берет.

− Только не его! − взмолился ротан.

− А как без него, это же берет первоклассника, без него тебя даже в шеренгу не пустят.

− Лучше я буду стоять на задворках, чем в этом идиотском...

− Будешь позорить своих родителей?! Не говоря уже о том, что без берета директор школярия Змыдень не подпустит тебя к парте даже на пушечный выстрел! Не перечь родственникам, оборвыш! − перебила его бабушка.

− А если подпустит, так только со спущенными штанами, − неожиданно из недр чуланчика донёсся голос дедушки.

− Почему это со спущенными? − испугался малыш.

− Чтобы пороть с обстоятельствами! Это деяние для особливо дерзких за несоблюдение распорядка и правил школярия, а также нарушения формы одежды, − прокричал дед из своего закутка и загремел посудой.

− Лучше уж порка, чем... − горло у Крыни перехватило, и он, задыхаясь, замахал руками.

− Брось, − ласково остановила его мама, − такие у них правила, не нам их менять. В школярий все первогодки ходят в пятнистых беретах.

− В мухоморах, а не в беретах! − пропищал Крыня, от слёз у него сорвался голос, он вспомнил затасканный мухоморовый берет, который достался ему от соседского сорванца Тыра. Берет уже не первый год передавался малышам от родственников и соседей. «К чему тратить лишние монеты?» − рассуждали жители всей Нижней Балки, всё равно год кончится, потом его не наденет даже оголец с больной головой, не говоря про остальных. Поэтому берет, доставшийся Крыне, был изрядно потёрт, на его подкладке можно было насчитать не меньше шести имён бывших владельцев. Цвет берета был не ярко-красный, а смугло-коричневый, с лёгкими проплешинами в прошлом от белых пятен. Когда Крындля первый раз его надел, то ему показалось, что это не берет, а помойное ведро – так несло от него сыростью и плесенью. Бабка долго его стирала, сушила на солнце и гладила, спрыскивая лавандовой водицей, пока он не стал похож на затрапезную кепку слесарей из Дола.

− А что ты имеешь против мухоморов?! − внезапно на крыльцо вылетел взъерошенный дед. − Нет, ты мне ответь, что? Знаешь, без этого славного грибка не получится ни одного мало-мальски развесёлого напитка, а гномы, так те... − захлёбывался от возмущения дедушка.

− Хватит стращать малого, − строго оборвала его бабуля, − вдарил ужо по своему пойлу, так иди дрыхни с музыкой, не стращай первогодков.

− А-а-а... − отчаянно махнул рукой дед. Мама вновь присела рядом с Крыней, вытерла краем подола выступившие слёзы и прижала малыша к себе. Он невольно всхлипнул, но неожиданно для себя успокоился, решив: будь что будет.

Глава 2

Следующий день обещал быть счастливым. Солнце щедро прогревало пригорки, первая желтизна лёгкой акварельной побежалостью проступала в кронах деревьев, кисловатая прелость тёмных логов сдабривалась доброй порцией тёплых грибных запахов, рваные куски туманов ажурными покрывалами вытягивались со склонов на пролегающие дороги. В общем, утро удалось, но настроение Крындли никак не настраивалось на радужные ноты, а обречённо падало на дно безумных колодцев печали, наполняясь страхом и тревожностью предстоящего дня.

В это утро семейство ротанов было возбуждено до высочайших пределов терпения, шумно собиралось и готовило к школярию своего любимца. Сборы сопровождались бестолковой суетой, неумелыми подбадриваниями и постоянным поправлением воротника пурпурной рубашки в ежовый горошек. Перед выходом Крыня думал, что воротник этой злосчастной рубашки подобен угрюмой змее, пятнистый берет первоклассника напоминал прокисший мухомор, а он сам был вылитым взъерошенным мышонком в этом ненавистном наряде. Родственники тоже были на высоте. Мама – в чудесном плюшевом платье с громадным вырезом на спине, переплетённой многочисленными верёвочками, из-за чего её спина походила на неуклюжую корзину для газет. Бабушка – в строгом костюме придворных горничных (она когда-то мечтала о шумной дворцовой карьере, но ох уж этот дедушка!..).

А дед превзошёл всех в одежде и изысканных манерах. Последние выражались в том, что он после пробы своего напитка беспрерывно икал и постоянно кланялся. Грудь деда украшал громадный шёлковый бант (оторвал его от праздничного платья бабушки), напоминающий непомерный маковый цветок, в петлицу вместо любимой крапчатой гвоздики он затолкал велосипедный звонок. В довершение всего он был в шортах и высоких болотных сапогах.

− Какой ужас! − воскликнула бабушка, когда увидела деда. − Ты позор всего нашего семейства, грязное пятно на роду славных ротанов.

− Кто бы говорил... Ик! − Дед галантно поклонился и достал носом до голенищ своих расчудесных дырявых сапог.

− Немедленно сними мой праздничный бант! Ты его оторвал от новогоднего платья! И перестань в него сморкаться, − возмущалась бабушка.

− Как будто это в первый раз, − парировал дедушка, икая, сморкаясь и кланяясь.

− Что в первый раз?

− Первый раз в первый класс! − неожиданно громко запел дед и твёрдо зашагал в сторону школярия с целеустремлённостью пёстрой цапли, заглотившей свежую порцию головастиков.

− Шуша, сделаем вид, будто мы не знаем этого хама, − капризным голосом заявила бабушка.

− Ой, да не смешите прилегающих существ, − засмеялась мама, поёжившись в непривычном для неё наряде.

Они вышли на большую торговую дорогу, по которой тянулись вереницы школьников с родственниками разных возрастов, пород и родов. Впереди дружно шагали домовые и полевые, распевая незатейливую ухарскую песню, выбивая лаптями кучерявую пыль на обочине. За ними цепочкой тянулись их отпрыски: домовята, три мальчика-погодки. Дальше плелась мерцающая стайка девочек-семеряшек из лиловых ведьмачек в бледно-голубоватых беретиках, отчего они были похожи на небольшую группу грибов-поганок (можно сразу догадаться, что девочек первоклашек так и звали). Мамаша, ведьмачка Синюха Привередливая, приодела своих девочек в чудесные водорослевые платьица. Сама же она была как сдобная булка, обильно присыпанная светящейся пудрой из болотных гнилушек, потная, с бурно подведёнными сажей бровями. За ними шествовала степенная пара долговязов, а по дороге строгими гусынями вышагивало многочисленное их потомство. Дородная требуха Китовый Ус нежно вела за руку какого-то дохлика, которого называла «мой сыночек». За ней, пытаясь выглядеть чинным гражданином, то припрыгивая, то размеренно шагая, двигался панцирь Кетмень в сбитой набок шляпе каменистых певчих. Панцирь и требуха почему-то одели своего конопатого первоклашку в песцовую шубку. Мех и мухоморный берет вызывали многочисленные замечания проходящей публики, но под строгим взглядом Уса все невольно пялились себе под ноги, словно искали оброненные булавки среди дорожных камешков. Одна группа скрыг ехала на восьмиколёсном семейном велосипеде. Папаша, тужась и смачно бранясь, крутил педали, дородная мамаша указывала, куда ехать, а трое пацанчиков в обширной корзине втихаря стреляли в девчонок вишнёвыми косточками из небольших рогаток.

На школярном дворе мэр Зудяка, тряся животом с цепью сталистого оттенка, нервно топтался вокруг трибуны, украшенной большим количеством флагов и фляжек в цветастых оплётках (по числу родов и пород, живущих в округе). Директор школярия долговяз Змыдень в строгом коричневом галстуке, в такой же рубашке и костюме выглядел на все двести (любимая его поговорка). К нему подошёл известный композитор хлунни Хряк, почему-то с большим барабаном. Как потом оказалось, он не собирался на нём играть, это просто подарок школярию.

Дед Крыни подошёл к семейству, которое было на велосипеде, строго заметив:

− Звоночек-то не по назначению висит.

− Кто тебе такое сказал? − тяжело дыша, спросил скрыга Мотняй. У него от кручения педалей даже на усах соль выступила.

− Я сказал, − кивнул головой дед и, громко дунув в свой мак-галстук, предложил: − Вот звякни в свой звонок.

Мотняй недоумённо дернул блестящую лапку звонка, тот нервно выдал короткий перезвон.

− Одна трухлявость да протёртая трензявость, − таинственно вздохнул седолысый Храпень, затем повернулся к собравшимся любопытствующим существам и торжественно провозгласил: − Видите, ничего не произошло, а почему? Да потому, что без назначения и зачинания. А вот попробуй дёрнуть мой! − строго указал дед на петлицу в пиджаке, где повис ржавый звонок от детского велосипеда.

Мотняй вспотел ещё больше, обтёр руку о штанину, почмокал губами, дёрнул за облупленную лапку. Звонок не смог издать нужной чистоты звука, а лишь застенчиво и ржаво крякнул, но у деда внезапно в руках появилась маленькая фляжка с горячительным напитком. Он поднял её и солидно произнёс:

− Когда по назначению, тогда и душа радуется, потому что первостепенные зачинания радуют. Пробуйте, − он пустил фляжку по кругу под одобрительные восклицания мужского населения. Женское пока молчало, пытаясь перехватить инициативу, попробовать средство деда или осудить пьянство в случае преждевременного опустошения фляжки. Да, с этого года многие стали в петлице носить велосипедный звонок. А что, всё правильно: пространство звуком наполняет, душу веселит, в глаз пробегающим искру вселяет – в общем, одна бодрость на всю дорогу.

Когда все выстроились согласно рангам и классам, на середину школярной площади вышел директор и степенно качнул головой. Как по мановению волшебной палочки все замолчали. В это время мэр важно стал подниматься на трибуну. Кстати, он всегда говорил, что когда идёшь на трибуну, нельзя торопиться, потеряешь уважение, а ведь известно, что без уважения это уже не мэр, а тряпка для стирания сажи. Неожиданно, расталкивая школярщиков и их родителей, вышел трактирщик, гигантский дождевой червь Граф. Он осторожно, бережно держа на вытянутых руках консервную банку, приблизился к директору. Все затаились, пытаясь услышать, о чём говорит Граф, но тот бурчал басовито, но неразборчиво. Однако слова директора услышали все, некоторым даже показалось, что он обращался к широкому окружению, хоть отвечал трактирщику:

− Помилуйте, милейший, они совсем ещё малыши, у нас же тут не ясли.

− Бу-у-бу, − ещё больше смущаясь, забубнил Граф.

− Ну мало ли, что это чудесные дождевые червята, пусть подрастут, а так не ровен час кто-нибудь их на рыбалку возьмёт, − развёл руками Змыдень, − а нам за них отвечать.

Граф вздохнул и понуро поплёлся на край площади, в это время над трибуной показалась голова мэра. Он важно окинул всех присутствующих и, как беговая лошадь на рысях, приступил к оглашению речи.

− Уважаемые школярята, а также их не менее уважаемые родители... Сегодня у нас и у некоторых из вас важный день в жизни, а у отдельных особей даже строгий, можно сказать – режимный. Нет, нет я не оговорился, с сегодняшнего дня вы будете жить по жёсткому расписанию, ходить по предписанию, куда укажут преподаватели или их замещающие стрелки-указатели. Установленный режим школярия будет для вас путеводной звездой жизни. Вас и особенно нас это обстоятельство будет очень радовать. Ведь как здорово, что скоро начнётся урок, этот мыслительный процесс познания мира. Ваши благородные учителя вас поведут по неведомым тропкам, будут толкать и приглядывать, чтобы кто-нибудь ненароком не заблудился и не выперся на городскую клумбу, особенно на велосипеде. Вы будете жить в таком прекрасном здании школярия, который на время обучения станет для вас домом. А вот каким, это, конечно, вам решать, за правильностью ответа мы уж приглядим. А сейчас, прежде чем мы войдём в это благоговейное здание, по вековой традиции первоклассники радостно крикнут: «Здравствуй, солнечный дом!» Так сказать, огласят на всю округу, что бесшабашному лету наконец пришёл конец. Но сегодня наши известные земляки скрыга Тяй и ротан Пупырь подарили школярию почти что волшебный микрофон без проводов. В него можно говорить, орать, шептать, даже издавать потусторонние звуки – он их усилит. Поэтому мы сможем услышать любой голос, даже самого маленького первоклашки, а мы все его подхватим и дружно поддержим, то есть провозгласим начало учебного года! После чего немного прогорланим весёлое «Ура!». А потом стройными колоннами двинемся по указаниям.

После слов мэра директор школярия, нахмурившись и опустив голову, словно бык на вечеринке, двинулся в сторону первоклашек. Не доходя нескольких метров, он остановился, на мгновение замер, затем, выбрав себе жертву, нацелился на неё шариком микрофона и, не отрываясь, пристально буравя глазами, решительно зашагал к ней. На беду маленького Крындли, директор подошёл именно к нему, сунул в нос микрофон и скрипуче сказал:

− Ну, первач, начинай своё восшествие, пока ноги не скосили.

Малыш в испуге отпрянул от микрофона, но почувствовал дружную стену за своей спиной таких же обречённых первоклашек, не желающих участвовать в этом мероприятии.

− Не робей, − требовательно заявил директор. − Ну: «Здравствуй... солнечный... дом». Проще пареной репы, давай...

− Здравствуй со... со... с... − заикаясь, робко начал малыш, но Змыдень его оборвал:

− Я понимаю, что эта штука может усилить звук, но его надо всё-таки издать, это тебе не воздух портить за обеденным столом. Растеребись, очнись от икоты, смелее приступай!

Вокруг лениво засмеялись, отчего малыш совсем потерялся в смущении, но директор был неумолим. Он взял ротана за шиворот, слегка приподнял и чуть тряхнул. Крындля неожиданно для себя провалился в свой куцый пиджак, а когда выбрался, был похож на взлохмаченную болонку, и тогда, как в тумане, ухватился за микрофон и громко, срываясь на визг, крикнул:

− Здравствуй, сумасшедший дом!

Над площадью повисла тяжёлая тишина. Директор в испуге отдёрнул микрофон от малыша, с подозрением перевернул его, с удивлением потряс. Мэр, словно большая квочка, пытался продолжить речь, но тут школярную тишину разорвало грохотом смеха, шумом аплодисментов, весёлых задорных выкриков. В одно мгновение Крыня стал знаменитостью, хотя ох как он этого не хотел. Плоды своей популярности он ощутил через несколько минут, когда директор неистово бегал по площади, пытаясь остановить гомерический смех. Змыдень яростно рычал, изредка извлекая из себя вереницу слов, из которых становилось ясно, что это какая-то крысятина, а не первый учебный день. Обессиленный мэр сидел на ступеньках трибуны, утирался платком, хватаясь за бумажное сердце, почему-то висевшее на трибуне. А школяры с преподавателями радостно разбредались по классам. Дед блажил в окружении своих старых и новых знакомых, что это его внук и он ещё задаст перцу этим... только непонятно, каким этим? Заместитель директора, куценогий хлунни Долгопёр, отчитывал маму Крындли и его бабушку. Наконец страсти немного улеглись и первоклашек повели в классы. И вдруг со второго этажа высунулась разбойничья голова одного из старшеклассников, панциря по кличке Обормот, и он, радостно тыча толстым пальцем в сторону Крындли, заблажил:

− Вот она, наша крысятина!

Малыш Крыня шёл по мрачному коридору, по щекам текли слёзы, и он думал, что не случайно ошибся, всё так и есть. Школярий настоящий сумасшедший дом, настоящая крысятина! А может, тот переросток имел ввиду его?

Глава 3

Вновь пришёл день. Он не предвещал ничего хорошего. За окном моросил лёгкий дождик, серый, размазывающий остатки летней пыли по оконным стёклам. Ветер в надрывных порывах срывал пожелтевшие листья, а дорога раскисала на глазах. Придётся плестись по мылкой глине до самых Расторопок, где дорогу устилает старый булыжник времён эпохи Буйных заморочек. Бабушка, как обычно, суетилась у плиты, мама собиралась на улов, помогать рыбакам. Хорошая у неё работа, хоть и тяжёлая. Крыня мечтал, что когда станет большим, то обязательно пойдёт в рыбаки, будет носить тяжёлую рыбацкую робу, сильно пропахшую рыбой, большую парусиновую шляпу и громадную трубку, дымящую как пароход. Но это было так далеко в будущем, что оно, будущее, казалось нереальной дымкой над глюкнутыми болотами.

Наконец бабушка вытащила из духовки большой казан, открыла его, и на них пахнуло чудесным горохово-бобовым супом с копчёностями. Любимый суп Крыни, но сегодня ему было не до него. Страшные предчувствия в предвкушении ужасного дня буравили весь его организм, было только одно желание – зарыться в кучу прелых листьев, всё это полить жидкой глиной, а сверху посадить цветущий топинамбур. И чтоб никто никогда не смог бы его найти. Вот была бы благодать...

− Хватит пялиться в стол, − громкий голос деда прервал мечтания Крыни, − возьми ложку и поковыряй в тарелке, там ведь суп, а не огрызки от хвостов пасмурных мышей.

− Какие мыши, чистокровные свиные копчёности! − возмутилась бабушка.

− Я про то и говорю, − смиренно подтвердил дедушка. После вчерашнего он ещё до конца не пришёл в себя, хотя отсвечивал уже только слабым фиолетовым с лёгким сиреневым проскоком в глазах.

− А горох и фасоль с нашей грядки наваристые и злачные. Грех от такой похлёбки нос воротить, − не унималась бабушка.

− Бабуля, никто ничего не воротит, просто после вчерашнего дня мы все немного не в тарелке, − заступилась мама.

− Эх, всякое бывает в жизни, но это не повод отворачиваться от съестного, − бабушка немного успокоилась. − Да, я сегодняшнему деду не доверяю, поэтому мы в школярий пойдём все вместе.

− Мне же на работу! − воскликнула мама.

− Я не про тебя, я про себя, деда и Крыню. Малыш пока ещё маловат, поэтому на первых порах его надо водить в школярий, а дед сегодня как на сносях, еле ходит.

− Что значит еле ходит, я всё равно пойду и провожу сваво внука в этот расхлебрярий.

− Следи за словами! Мало того, что ты за столом, так ещё внука учишь всякой пропасти, − сердилась бабушка.

− В школярии его научат ещё не тому, − защищался дед.

− То школярий, а то старая охлобыста, − не унималась бабуля. − А ты, внучек, слушай вполуха, ешь за обе щёки, тебе сегодня целый день сидеть на производстве.

− И что они там будут производить? − усмехнулся дед. – Дырки в штанах?

− Мозги! − резко ответила она.

− Мне пора, − спокойно сказала мама, поцеловала малыша в щёку, встала из-за стола.− Всё будет хорошо, не слюнявься, через неделю сам проситься в школярий будешь.

Крыня лишь вздохнул, тоскливо посмотрел на неё, но ничего не ответил.

− Мы тоже скоро пойдём, − умиротворённо заявила бабушка.

После ухода мамы на Крыню натянули прозрачный дождевик, пятнистый берет первоклашки и повели по слизкой дороге. Ботинки скользили, чавкали, пытаясь слететь с ног. Было тяжело идти не только Крыне, но и деду с бабкой. Они кряхтели, не произнося ни слова, что было очень странным, ощущалась надвигающаяся гроза очередной ссоры.

«Лишь бы спокойно дойти до школярия, − думал Крындля. − Если они разругаются на полдороге, то мы наверняка опоздаем, тогда я получу по полной от преподавателя словесности».

Однако на удивление малыша дед с бабкой стойко преодолевали кисельную дорогу, и оба обрадовались как малыши, когда вышли на Расторопок, где принялись помогать друг другу счищать налипшую грязь с обуви. Крыня давно не видел их такими заботливыми и счастливыми. Видимо, какие-то воспоминания нахлынули на стариков. Дед Храпень постоянно подмигивал бабушке, а она, как первоклашка, краснела и смущённо улыбалась. Вокруг к Расторопку жались цветастые дома долговязов, тонущие в палисадниках скрыжьи хибарки и торчащие одинокими кирпичными столбами многоквартирные колонии гичах. Вскоре Расоторопок совсем расширился и превратился в просторный проспект, упирающийся в массивные колонны мэрии и серый угол школярия. Неожиданно малыш Крыня почувствовал странное бурление в животе, до того сильное, что присел на корточки и уронил мешочек с бутербродами. Флуша испугалась, замахала руками, запричитала:

− Что с тобой? Заболел?

− Это у него от страха, − мрачно заметил дед.

− Очень режет, хочется на горшок, − уныло промямлил Крыня.

− Я же говорю от страха, − ухмыльнулся дед, − медвежья болезнь.

− Что ещё за медвежья болезнь? − не поняла бабушка.

− Наверное, это гороховая похлёбка заиграла, у меня уже было такое раньше, − просипел Крыня.

− Обычное дело, − мрачно согласился дед.

− Ничего обычного, − рассердилась бабушка, − продукты были свежими, бурление в животе от чего-то другого.

− Да какая разница, − громко заявил дед, − он сейчас в полную обделается.

− Не говори глупостей! − Бабушка приподняла за подмышки Крыню и ласково сказала: − Давай, малышок, крепись, вон и школярий уже видно, ещё немного – и мы в нём, а там и горшок и пирожок.

− Ему ещё пирожка не хватало, − буркнул дед.

− Не бухти, помоги лучше.

Они осторожно подхватили обессиленного Крыню и поволокли по проспекту. Вокруг спешили ученики, многие из них сразу узнали вчерашнего героя. Все шептались, хихикали, показывали пальцем. По краю проспекта прошагал старшеклассник Обормот и громко на всю улицу заявил, что, мол, эта семейка со своей крысятиной придумали очередной фокус, и он сегодня надеется повеселиться от души. Однако ни Крыня, а уж тем более дед с бабкой не обращали внимания на проходящих.

− Стойте, стойте, − пропищал Крындля, − всё, поздно, дальше идти не могу.

− Как так поздно? – всплеснула руками бабушка.

− Наложил, − обречённо, с расстановкой, констатировал дед, звонко хлопнув себя по лысине.

− Ещё нет, − покачал головой Крыня, − но идти не могу.

− Если не можешь, тогда наложишь, − сказал дед и с новой силой поволок его по улице вместе с бабкой. В школярный туалет они влетели с дедом, оставив бабку на пороге.

− Не женское это место, − отрезал дед, властно закрывая дверь перед её носом.

У Крыни откуда-то появились силы, он шустро вскочил на белоснежный горшок и с облегчением вздохнул. Дед же заглядывал в соседние кабинки, дёргал за верёвки, с глубочайшим вниманием настройщиков роялей слушал шум спускаемой воды. А когда Крыня, бледный, опустошённый, с дрожащими ногами, вышел из своей кабинки, то он с непонятным восторгом заявил:

− Хорошее устройство для механиков.

− А как для остальных? Им не надо? − тихо спросил Крыня.

− Не поймут, не доросли. − Дед важно скривил губы. В это время зазвенел звонок, и они кинулись в коридор.

Казалось, целую вечность бабка с дедом искали его класс, поссорились в труху, пока не наткнулись на дежурного старосту этажа. Тот без лишних разговоров взял за шиворот Крыню и затолкал в ближайшую дверь. На пороге бедный Крыня уронил свой старый портфель из сапожных обрезков, из него посыпались разноцветные карандаши, пенал, чернильница, а пара учебников непослушными птицами распластались на полу.

Учителем словесности была маленькая женщина из рода чих по имени Возвыщенность («Странное имя для такой малышки» − пространное замечание дедушки). Неожиданно для всех оказалось, что в столь маленьком тельце учительницы сконцентрирована колоссальная энергия злости и желчи, поэтому её прозвали Клюкой. Учительница не спеша подошла к Крыне, остановилась перед ним и вопросительно склонила голову, сложив губы в волнистую гармошку пляжников. Некоторое время она смотрела на пыхтящего малыша, а потом обратилась к классу:

− Никто не знает, откуда свалилось это барсуковое сало?

Класс дружно засмеялся, но вмиг осёкся и замолчал, когда Клюка гневно зыркнула на всех и по отдельности на каждого. Затем вновь повернулась к Крыне, осмотрела его растрёпанную фигурку и снисходительно повелела:

− Можешь идти на своё место, потом разберёмся.

Крыня попытался быстро пройти за парту, как вдруг понял, что не знает своего места, поэтому он замер среди рядов и стал крутить головой.

− А теперь он изображает из себя мельницу, − констатировала учительница.

− Не-ет, − робко промямлил Крыня, − я не знаю, где моё место.

− Странно, − скосилась на него Клюка, − мне почему-то показалось, что я знаю: оно в углу за книжным шкафом.

Крыня неуверенно попятился в сторону шкафа под смешки одноклассников, а учительница уже громко поторопила его:

− Быстро, ты мешаешь мне и своим друзьям. А вы, друзья и подружки, − она повернулась к классу, подбоченилась и твёрдо с расстановкой произнесла: − Вы запомните, что место опоздавших будет за шкафом.

В полнейшей тишине Крыня последовал в указанное место, где и провёл остаток урока. После звонка, когда ребятишки шумной гурьбой вывалили в коридор, учительница взяла его за руку и молча подвела к третьей парте, где на краю скамьи, у окна, притулилась маленькая девочка из панцирей, с головой, усыпанной мелкими разноцветными бантиками.

− Будешь сидеть с ней, и только попробуй задирать её. Тогда я тебя пропишу за шкафом до конца учебного года, − сердито предупредила его Клюка.

Малыш присел на скамью, положил свой портфель на колени и уставился в парту. Он сидел неподвижно, мрачно рассматривал дешёвую зеленовато-бурую краску на парте, трещинки в досках и проступающие буквы надписей, ранее вырезанных нерадивыми учениками (или просто неслухами).

− Тебя как зовут? − спокойно спросила девочка.

− Кры-Крындля, − икнул малыш.

− А меня Клия, − засмущалась девочка.

− Очень, − ответил ей Крыня.

− Что очень? − ещё больше засмущалась девочка.

− Красиво, − просто вымолвил Крыня, густо покраснев.

− А ты хороший, − хихикнула она, кокетливо поправила лиловый бантик на косичке и отвернулась к окну.

Не успел Крыня ей возразить, как зазвенел звонок, в класс бурной лавиной вбежали ученики. А дальше пошли уроки, и даже было интересно, особенно на третьем, когда к ним пришёл учитель истории, бывший брандмейстер полковой администрации, бравый солдат по имени Хмель. Он радостно оглядел первачей, как он их сразу назвал, и, дёргая себя за ус, стал рассказывать про двухсотлетнюю войну Прошлогодних листьев. Рассказывал он интересно, в лицах, словно в те давние времена он сам участвовал в каждой битве и даже беседовал с известными полководцами, сидел с ними в шатрах у полевых карт.

К окончанию всех уроков у Крыни даже поднялось настроение, но когда он вышел в коридор, таща за собой свой портфель, то наткнулся на Обормота и его прихлебателей.

− А вот наша знаменитость, истинная крысятина, − кивнул на него Обормот и небрежно пнул его портфель. Все засмеялись, принялись дёргать Крыню за пиджачок, толкать, пинать и выказывать другие знаки внимания. Пока не подошла маленькая Клия. Она глянула на веселящуюся толпу переростков и спокойно сказала, обращаясь через плечо к Обормоту:

− Если Об не остановит своих обмылков, то им всем придётся иметь дело со мной, − чем вызвала ещё большее веселье, а Крыня даже подумал, что ему и так уже прилично досталось, а из-за неё ещё больше прилетит от этих разгильдяев. Но неожиданно Обормот прикрикнул на свою свору и Крыню оставили в покое.

− Если они ещё раз к тебе привяжутся, скажи мне, − наставительно произнесла Клия, потом улыбнулась и пошла по коридору. Крыня в недоумении смотрел вслед маленькой, худенькой, словно тростиночка, девочке и уже ничего не мог понять в этой жизни.

Глава 4

Свершилось! Седолысый Храпень, он же дед Крыни, получил письмо от известного астронома Пандиловской обсерватории.

Астроном Ухнум Астр писал, что мир обеднел, астрономы попали в немилость, и он остался один со своим телескопом и большой крышей. Поэтому астроном был счастлив получить письмо от выдающегося любителя звёзд. Мало того, он хочет привлечь его, то есть уважаемого Храпеня, к наблюдению за одним прелюбопытным явлением, редчайшим Драконовым метеоритным дождём. Однако тут есть одна проблема: неизвестно, когда начнётся дождь, возможно в любую ночь, но в силу технических обстоятельств, он не в состоянии точно рассчитать время этого удивительного природного явления, поэтому наблюдения надо вести постоянно и с разных точек.

− Он просит меня, − гордо пересказывал содержимое письма дед, размахивая серым растрёпанным листком над своей головой, − меня, наделённого тонкой интуицией, верным глазом и прямым пальцем. − Дед повернул голову и посмотрел на своих притихших домочадцев, словно петух, высматривающий зерно в навозной куче. − Он просит... − таинственно повторил Храпень, заглянул в письмо и добавил со скрытым значением: − Заметьте, любезно просит, присоединиться к научной работе. К научной! И что он будет безумно рад, если я ему не откажу. − Он вновь заглянул в листок и сладострастно повторил, растягивая слова, прикрыв глаза от удовольствия: − Без-зум-но рад!

− Теперь наш любитель астрономии окончательно пропал, − вздохнула Флуша, вытирая раскрасневшее лицо краем фартука.

− Ох, прав Ухнум Астр, выдающийся, почти великий, главный астроном страны, оскудели окружающие... − Дед величественно посмотрел на бабушку, приосанившись, гордо встал и добавил: − Измельчали.

− Делай что хочешь, − покорно согласилась бабушка.

− Правильно, − снисходительно проговорил дед, − буду сидеть по ночам на крыше, а днём, когда высплюсь, на нашей большой поляне буду выкладывать модель звёздного неба, займусь просвещением неучей, − он отвесил лёгкий подзатыльник малышу.

− Дедушка, а может, не стоит? − поёжился Крыня, предчувствуя недоброе. − Мне кажется, в школярии очень просвещают неучей.

− Не перечь старшим! − строго оборвал внука дед. − Твоё поведение лишний раз доказывает, что ты не соответствуешь, поэтому тебя надо просвещать до просверления.

− Чему не соответствую?

− Он мне ещё будет дерзить! Мухомор недозрелый! Пора достигать соответствия, а уж потом мы посмотрим, у кого горох, а у кого свинячий бисер в портсигаре, − возмутился дед, с грохотом усаживаясь на стул.

− Не обижай ребёнка! − заступилась за Крыню бабушка.

− Хорошо, а кто будет водить Крындлю в школярий? − спросила мама. − Как я понимаю, бабушка в этом месяце занята в своём клубе вязки. Кажется, у вас там какой-то праздник намечается?

− Я и забыла про него. Кстати, это клуб вязания, а не собачьих страстей. Так, а кто же будет водить Крыню? Он совсем ещё ребёнок, может заблудиться или на него нападут волки. − Бабушка расширила свои глаза до невозможных размеров.

− Какие волки? − удивился дед, вертя головой и осматривая каждого. − У нас их сроду не было.

− А вдруг будут?! − с возмущением хлопнула ладонью по столешнице бабушка Флуша. – Возьмут и сыммигрируют из тёмного леса.

− Тогда и думать будем, − Храпень сердито вскочил.

− Ага, когда от малыша останутся одни рожки да ножки.

− Откуда у него рожки? − смешался дед, внимательно разглядывая малыша.

− Не увиливай! – напористо наступала бабушка.

− Хорошо, не спорьте, я поговорю с соседской девочкой Журнетой, она ходит в старшие классы, заодно прихватит Крыню, когда пойдёт в школу.

− Только не она, − взмолился Крындля, сложив руки на груди.

− Не препирайся, − твёрдо сказал дед, − мама знает, что делать! И какой клистер выбрать!

Непонятно, какие сладкие коврижки были обещаны прыщавой Журнете, но долговязая уныло согласилась. Маленькая надежда Крыни, что эта дылда откажется, погибла, не успев даже взглянуть на этот потерянный мир. Крыня понимал, что жизнь его, и без того пропащая, теперь будет совсем никудышная. Он представлял себе муки, которые предстоит пережить, особенно в первый день: ему казалось, что обратно домой принесут лишь его дряхлую оболочку, прикрытую ненавистным мухоморовым беретом. Однако, как это нередко бывает в жизни, всё поворачивается по-иному. Чёрные предположения малыша Крындли полностью не сбылись, произошло нечто большее, а размер ужаса, стыда и позора, который пришлось ему пережить, превысил все мыслимые. Естественно, уже на дороге к школярию со всех сторон доносились мелкие смешки типа «Крысятина нашёл себе жену», или «У крысятины новая мамка», или... даже стыдно написать, что говорили.

Крындля съёжился, попытался нырнуть под соседний куст, но Журнета, словно самоходная баржа с гравием, шла полным ходом, крепко держа его за руку; в другой у неё был большой леденец-петух, которому она смачно зализывала хвост. Пока они шли к школярию, петух превратился в её слюнообильной полости в бройлерного цыплёнка с маленькой головой, чуть наметившимся хвостом и большими ногами. И всё это липкое безобразие она воткнула в его свободную руку, когда они поднимались по крыльцу школярия. Крындля попытался от него освободиться, но леденец остатками петушиной шеи прилип к рукаву, и пока Крыня тряс рукой, дылда Журнета затолкала его в класс, а сама гордо прошествовала на третий этаж, где размещались старшие классы.

На пороге Крыня смог наконец оторвать это безобразие кондитерского искусства, закинуть его в угол и прошмыгнуть за свою парту. В этот момент прозвучал звонок, в класс вошла Клюка. Она победоносно оглядела притихших малышей, робко поднявшихся из-за парт, мельком осмотрела доску и свой стол, затем её взгляд за что-то зацепился. Крыня похолодел, во рту появился железистый привкус, верный признак ужасающего страха. Клюка медленно подошла к углу, наклонилась и на кончиках пальцев подняла остатки леденца, который выкинул малыш. Она брезгливо поморщилась, бросила его обратно в угол и, ничего не говоря, хмурясь, крепко сжав свои губы, пошла к учительскому столу.

Начался урок.

После короткого диктанта Клюка затребовала от всех тетради. И когда подошла очередь Крыни положить тетрадь на стол учительницы, то она, тетрадь, предательски прилипла к кончикам пальцев. Малыш от испуга нервно затряс рукой, а когда увидел змеиный взгляд Клюки, в котором радостно плясали искры праведного возмездия, понял, что сегодня он не только будет бит учениками из старшего класса, но и от училки ему основательно достанется.

Всё так и произошло. Крыня даже вздохнул от облегчения, когда его угрюмо потянули за ухо, направляя к уже знакомому углу за шкафом.

− Остаток урока будешь сидеть здесь, а на перемене вымоешь угол от той мерзости, что принёс с собой, − голос Клюки дрожал от негодования и был наполнен скрежетом старой лодочной уключины.

После урока Клюки его из-за шкафа достал весёлый Хмель. Учитель истории по-дружески похлопал его по плечу, добродушно проговорил, отправляя за парту:

− Держись малыш, в жизни ещё не такое будет. Относись к этому спокойно.

На душе у Крыни полегчало, он побрёл к своему месту. Однако тут его ожидал очередной сюрприз дня. Клия сердито отодвинулась на свой край парты, вздёрнула носиком в сторону окна, потом слегка повернула голову и демонстративно принялась слушать учителя. У малыша внутри опять всё похолодело, он обмяк и уныло уставился в свою парту. Неожиданно он почувствовал на щеках горячие капли. Наверное, он заплакал, но ему уже было всё равно.

− Ты что, плачешь? − услышал он взволнованный голос Клии.

− Не-ет, − еле слышно прошептал Крыня.

− Ага, а по щекам у тебя текут капли дождя? − прошипела девочка.

− Угу.

− Да, но на улице солнце, а мы сидим под крышей. Может, это батарея протекла на втором этаже? − съязвила она.

− Отвянь, − неожиданно для себя грубо буркнул Крыня.

Клия сердито фыркнула и принялась дёргать себя за маленькие бантики. Малыш погрузился в какую-то тьму, ему было ужасно стыдно за грубость. Он сидел мрачным памятником, не двигаясь, сжав скулы. Когда прозвенел звонок, он долго не мог подняться из-за парты, ноги свело окончательно. А Клия ехидно на него поглядывала, ожидая, когда он выпустит её. Наконец она не выдержала и спросила:

− Ну долго ты будешь мяться? Или прирос к парте? Хотя я думала, что твоё любимое место – за шкафом.

− Лучше за шкафом, чем с тобой! – неожиданно для себя рявкнул Крыня.

− Ах так?! − Она взяла портфель в обе руки и сильно им толкнула малыша. Тот слетел со скамьи, упал на пол. Девочка быстро выскочила из-за парты, что-то сердито бормоча, и устремилась к выходу.

Крыня сидел на полу, мысли его путались, пока он не ощутил, что кто-то его поднимает. К своему ужасу, он узнал Журнету. Та мрачно, одной рукой, его приподняла, поставила на пол, сунула свой кулак ему под нос, продемонстрировав бугристые разодранные костяшки, и сквозь зубы прошипела:

− Быстро за мной, обмылок.

Он только успел подумать, что её руки пахнут селёдкой с огурцом, как они уже со скоростью легко бегущей лошади выскочили из школярия. Крыня болтался у неё на руке, спотыкаясь, задыхаясь, путаясь в собственных ногах. К удивлению малыша, они пошли не в сторону их домов, а в центр городка, где располагались разномастные торговые будки. Они быстро подошли к одному киоску, обошли его и уткнулись в невысокий заборчик. Дылда лихо перепрыгнула через него, важно прошагала по натоптанной дорожке среди травы. Крыне пришлось пролезать через небольшую собачью дыру в заборе. За пышным кустом сирени высилась небольшая цветастая будка дворника, за ней на поваленном дереве сидели два заморыша, самозабвенно раскуривая ломаные самодельные сигаретки. Они очень обрадовались дылде, но когда увидели Крыню, то поморщились, словно им под нос сунули по вонючей тряпке.

− Зачем нам этот огрызок? − спросил один из заморышей.

− Куда я его дену? − вальяжно усаживаясь рядом с ними, заявила Журнета.

− Может, на рыбий корм пустим? − с сомнением предложил заморыш.

− Без тебя голова кругом идёт, дай лучше затянуться, − дылда отобрала у заморыша окурок, с наслаждением сделала глубокую затяжку, затем шумно выпустила густое облако дыма и уже слегка смягчившимся голосом проговорила, обращаясь к Крыне: − Падай, мухомор, где стоишь. Сиди тихо, не рыпайся, тогда, может быть, тебя никто не тронет.

Крындля сел на край сырого бревна, подтянул к подбородку свой портфель, безучастно уставился на прелые листья под кустом. Время текло медленно, вязко, дылда с заморышами выкурили ещё по паре сигарет, затем выпили какого-то пойла и развеселились. Она мерзко хихикала, что-то им рассказывала, а они хохотали, хватались за бока, хлопали по бревну и один раз свалились с него. «Чего они смеются?» − удивлялся Крыня. Шутки дылды были несмешными, можно сказать, даже печальными, с налётом прошлогодней грязи из подворотни. Было скучно, уныло, внезапно на Крыню навалилась апатия. Он смотрел сквозь некую пелену, толком ничего не слышал, а расплывчатые физиономии проплывали перед ним как в страшном сне.

Через пару-тройку часов дылда встала, покачалась на стоптанных задниках туфель и, потягиваясь, заявила:

− Пора возвращаться к мирной жизни.

Заморыши загалдели, прося её посидеть ещё часок, но Журнета была неумолимой, она без усилия подняла за шиворот Крыню, слегка его тряхнула, поставила на ноги.

− Вперёд, грибная душа, − хрипло проговорила она, указывая на светлеющий проём в кустах, − пора уроки учить, а заодно делать жизнь счастливой.

Через некоторое время они добрели до дома Крыни, где дылда отвесила ему небольшую оплеуху в назидание (чтобы много не болтал), дала небольшого пинка (на дорожку) и ушла домой.

Крыня добрался до крыльца, уселся на него и неожиданно для себя заплакал, тихо, тоскливо, склонившись на перила. Мимо суетливо прошмыгнула бабушка, торопясь в свой клуб, она забегала на минутку за новым клубком шерсти. На поляне трудился дед, он из камней складывал звёздное небо. Наконец пришла мама Шуша, она села рядом с Крыней, погладила его по голове и нежно спросила:

− О чём ты плачешь, малыш?

Он молчал, всхлипывая и глотая слёзы.

− Наверное, о жизни? − предположила мама, грустно вздохнула, положила свои загрубевшие руки на колени.

− Я не хочу ходить в школярий! Я не буду ходить с дылдой! − крикнул Крыня.

− В школярий ходить надо, а вот с дылдой... − Мама вздохнула, посмотрела на него, грустно улыбнулась, погладила его по руке и сказала: − Завтра пойдёшь один, без всяких Журнет. Ведь ты у меня вырос, взрослый стал, смотри как вымахал.

− Правда? − Радость подступила под самое горло малыша, и неожиданно он громко разрыдался, опустив голову в подол матери.

На следующий день Крындля шагал по дороге один, гордо вскинув голову, а когда кто-нибудь спрашивал его, куда он дел дылду, то он отвечал на разные лады:

− На мыло поменял. В жиртрест сдал. Продул на собачьих бегах.

Последнее ему больше всего нравилось, как и остальным. Одноклассники подходили к нему, улыбались, подмигивали, а некоторые даже радостно похлопывали по плечу. Кто постарше, весело усмехались, с одобрением. На перемене неожиданно к нему подошла Журнета, она мрачно схватила его за воротник, сунула под нос кулак и сквозь зубы зло буркнула:

− Если ты, щенок, ещё раз про меня что-нибудь скажешь, я тебя размажу по стенке.

− А если ты будешь тут командовать, то сама получишь, − Крыня узнал звонкий голос Клии.

Журнета повернулась вместе с малышом и с удивлением прохрипела:

− А это что за мелюзга? Да я тебя сейчас...

И тут Крыню захлестнула волна ненависти, он с яростью зубами вцепился в кулак дылды, та невольно его отпустила, одёрнула руку. А малыш вновь к ней подскочил и тихо проговорил, глядя ей в глаза:

− Только посмей её тронуть, я всё расскажу о вчерашних посиделках с заморышами, поняла?

Журнета с опаской посмотрела на Крындлю, потом удивлённо на следы его зубов на кулаке и, буркнув проклятие, ушла на свой этаж. Малыш повернулся, но Клии уже не было.

Прозвучал звонок, он побрёл на своё место. Мгновенная вспышка ярости обессилила его, внутри было пакостно, муторно, хотелось лимонада. Он медленно подошёл к своему месту, сел за парту и, мельком взглянув на Клию, увидел её радостные весёлые глаза. Она улыбалась ему, Крыне, мухомору зачиханному. Малыш с благодарностью посмотрел на парту, поднял глаза и неожиданно для себя попросил прощения у Клии за вчерашнюю грубость.

− Да будет тебе, всё поросло травой... забытья, − тихо засмеялась Клия.

Ему показалось, что в класс влетела большая радужная птица, расцвечивая красками всё вокруг. Он даже успел удивиться, почему никто не видит такую красоту, но все сидели склонившись над тетрадями, выводя кривые буквы, скрипя перьями.

Глава 5

Зачем дворники убирают листву в парках, зачем они грубыми железными граблями расчёсывают осенние клумбы, нещадно впиваясь в их землянистые тела? Была бы воля Крындли, он приказал бы все мётлы и грабли запереть на замок, а ключи от них бросить в подвал, где сырость обволакивает своим плесневелым покрывалом все вещи, лежащие на глиняном полу. Нет, конечно, он ничего бы не запрещал, а отправил бы всех дворников в леса – пусть собирают разноцветную листву, привозят в города, засыпают парки, выкладывают причудливые узоры из разных листьев на осенних клумбах, посыпают дорожки кричаще-жёлтой хвоей лиственниц, а края обкладывают коричневыми растрёпанными шишками. На автобусных остановках дворникам велел бы заклеивать многочисленные объявления и бездарные рекламы кленовыми и дубовыми листьями, а на подоконниках магазинов продавщицам велел бы выкладывать яркие гроздья ягод рябины, калины, веточки с брусникой, подушки из мха. Было бы так празднично, так радостно, весело, особенно когда на карнизах чинно высаживались бы снегири, дрозды, а суетливые воробьи мельтешили бы по тротуарам в надежде занять освободившееся место рядом со степенными птицами у витрин. Лужи с зеркальными разводами неба, лохматыми деревьями отражались бы в стёклах домов, а замысловатые кошки брыси лиловыми тенями скользили бы под парковыми лавками, фыркали, шуршали листьями, точили бы коготки о шершавую кору деревьев...

Путаясь в красках последней картинки, Крыня проснулся, полежал немного под одеялом, пытаясь понять, кто такие кошки брыси. Натянул одеяло на голову, немного повозился под ним и, вздохнув, высунул ноги наружу. Пятки облизывала утренняя свежесть, а мысль, что нужно вставать, идти в треклятый школярий уже не так его огорчала. Малыш медленно поднялся, послушал необычную тишину дома, потянулся и в смятом состоянии души приступил к надеванию штанов, рубашки, небрежно брошенных в предыдущий вечер на стул. Рубашка не желала правильно застёгиваться, а брюки странным образом висели на нём – видимо, им приснилось, что они два больших колокола. Носки он не нашёл, босиком прошёл на кухню, неспешно оглядел чистую посуду, рядком выстроившуюся на пристенной полке у окна, и, ничего не поняв в происходящем, уселся на стул. Малыш потеребил край скатерти, посмотрел на вылинявший кораблик на ткани и вслух произнёс:

− Странное утро. − Затем прислушался к произнесённым словам и уже с досадой добавил: − Меня будут кормить перед отправкой на подвиги? Или нет?.. − последнее он произнёс очень неуверенно.

В доме ему никто не отозвался. Крындля остро почувствовал, что его унесло грозовой бурей на необитаемый остров, теперь наступит неизбежное: ему придётся в одиночестве коротать свои последние безрадостные дни на песчаном берегу, отгоняя надоедливых крабов, нагло пытающихся схватить его за пятку. Невольно малыш подтянул ноги под сидушку стула, с опаской посмотрел на пол. Тот был безукоризненно чист, но казалось, что крабы всё-таки затаились где-то под столом. Неожиданно из глубин комнат дома послышалось ворчание, шелест одежды, и вскоре на пороге появилась заспанная бабушка Флуша. Она странно скосилась на внука, потёрла глаза и, причмокивая, спросила:

− Какая курица тебя клюнула в такой ранний час?

− Кошка брысь, − неожиданно для себя ответил Крындля.

− Хм, − бабушка даже не удивилась, − а почему эти создания беснуются в выходной день?

− Как, разве сегодня не надо идти в школярий? − опешил Крыня.

− Если хочешь, сходи, но сегодня это только по собственному желанию.

− Вот это да-а-а, − протянул Крыня и вздохнул с таким облегчением, что сполз со стула. − Знаешь, бабуля, я, наверное, пойду досмотрю свой сон про кошек и снегирей.

− Иди, внучек, а я за это время напеку блинчиков из гречишной муки, принесу свежего молока. Да смотри, чтобы твои кошки не подрали птичек, я очень люблю снегирей.

− Бабушка, так это же во сне...

− Всё равно жалко птах.

Крындля в предвкушении мягкого блаженства поспешил к своей ещё нагретой постели. Забрался под одеяло, потёрся щекой о подушку, подтянул под себя ноги и, засыпая, прошептал:

− Кошки, дружите с птахами, они ведь тоже божьи твари...

Последние слова ожили кошками брысями, снегирями и дроздами. Птицы с грациозными кошками закружились в фееричных хороводах, унеслись в глубину снов, на самое дно забытья.

Крыня вынырнул из потока несущих его сновидений от удивительно пряного запаха. И мысль, что это гречишные блинчики с тмином, в которые завёрнуты прожаренные молочные колбаски, подтолкнула его, он подскочил в кровати, сел, повертел головой и с радостным воплем спрыгнул прямо в войлочные онучи, оставленные вечером на прикроватном ворсистом коврике. Взъерошенный, неумытый, в больших трусах с заплаткой в виде ромашки, он предстал перед бабушкой, выкладывающей последний испечённый блин на тарелку. Она посмотрела на него, хотела отправить умываться, но улыбнулась и, неопределённо махнув рукой, спросила:

− Оголодал, сорванец?

− Да, а также кошки брыси и снегири.

− Хм, так они не подрали друг друга?

− А как снегири могут подрать кошек? – радостно удивился Крыня.

− Подумаешь, цацы какие... − улыбнулась бабушка, завернула в поджаристый блин молочную колбаску, протянула Крындле и ласково проговорила:

− Поешь маленько, натуралист.

Малыш, сжав губки, аккуратно взял это горячее блаженство, а бабушка в большую кружку налила холодного молока.

− Глянь, не слишком холодное?

− М-м-м, − замотал головой Крыня, с трудом проговаривая, − в самый раз.

− Что ж, тогда я пойду, мне ещё морковку надоть подёргать, а ты насыщайся, тебе ещё расти и расти, хороший завтрак впрок пойдёт. − Она сняла свой цветастый фартук, повесила его на спинку стула, потеребила вихры Крыни и пошла на улицу.

Малыш съел ещё с пяток колбасок, завёрнутых в блинчики, сверху добавил тройку блинчиков с малиновым вареньем и, тяжело вздохнув, сполз со стула. Одёрнув трусы, пошёл умываться. В ванной комнате он долго фыркал, плескался, залил весь пол, пока не услышал недовольное бурчанье деда.

− Вот... он опять потоп устроил... а тебе ни плота ни корабля, − мрачно чесался Храпень и, подтянув за подмышки малыша к своему небритому подбородку, загадочно спросил: − Что, тонуть будем?

Крындля, ничего не понимая, замотал головой, а дед поставил его на пол и строго осмотрел, добавив:

− А выхода нет, воды скоро по самые ноздри будет, а ты никак уняться не можешь.

− До ноздрей лить да лить! − Малыш посмотрел на мокрые ноги, залитые водой, пошевелил большим пальцем.

Неожиданно дед заорал:

− Полундра, идём на дно, спасайся кто может!

Крындля от испуга уронил зубную щётку, с визгом кинулся бежать из ванной под улюлюканье и чертыханье деда. В большой проходной комнате он столкнулся с мамой Шушей, она его перехватила за талию, поцеловала в ушко, тихо спросив:

− Ты уже позавтракал?

− Ага, − Крыня повис у неё на руках.

− Тогда беги, лови последнее солнечное тепло, скоро тёплая осень закончится, а там дожди, слякоть до самой снежной зимы.

− А как ловить солнечное тепло?

− Распахнутой душой! − засмеялась она.

Глава 6

Очередной день в школярии подходил к концу, оставался ещё один урок. Полуденное солнце пробивалось сквозь шторы на окнах, и освещённый коридор выглядел как-то необычно празднично. Крындля вышел из столовой, где немного задержался, и направился в класс. После сытной толстой котлеты да вкусного грушевого компота он вышагивал как-то беззаботно с лёгким успокоённым сердцем и думал, что тут не так уж и плохо. Ведь среди разных неприятностей есть радостные стороны жизни: к примеру, у него появилась новая подруга, да ещё какая! Одноклассники для всего школярия были такими же, как он, грибами − мухоморами и поганками, так что он тут не одинок, мало того, в этом было даже что-то занятное, компанейски весёлое.

С такими мыслями в приподнятом настроении он свернул за угол и неожиданно увидел в конце коридора двух старшеклассников, сосредоточен- но трясущих какого-то мальчишку-первогодка. Малыш резко остановился, ощущая на спине холодок предательского страха, и было уже собрался ретироваться, как вдруг узнал в барахтающемся кверху ногами мальце своего одноклассника. Это был мелкий Кезень по прозвищу дохлик Зеня, сын Китового Уса и кетменя Панциря. Дохлик беспомощно дрыгался, что-то мычал нечленораздельное, а старшеклассник, держа его за ноги, изредка встряхивал. Другой малец, конопатый, с копной русых волос, сидя на корточках и держа кусок пирожка, деловито собирал выпавшие на пол вещи. Крыня на подгибающихся ногах подошёл к ним, посмотрел на радостную раскрасневшуюся рожу старшеклассника, держащего Зеню, и вдруг глухо проговорил:

− А ну-ка, отпусти.

− Ух ты, какой строгий, − как-то по кошачьи проговорил один из них, конопатый. Но Крыня на него не обратил внимания, он нацелился на плотного крепыша, который непрерывно тряс Зеню.

− Повторять не буду, − облизывая пересохшие губы, выдавил из себя малыш.

− Ой, как страшно, − откинулся конопатый к стенке, опёрся о неё, опустился на пол, демонстративно задрыгал ногами.

− Ну, сами напросились, − задыхаясь, проговорил Крыня и ударил головой в живот крепыша.

От неожиданности старшеклассник осёкся на полуслове, выпустил Зеню, согнулся, хрипя, широко раскрыв рот. Конопатый тут же вскочил, схватил Крыню за шиворот, ударил его наотмашь раскрытой ладонью. Лицо малыша вспыхнуло, и он ощутил, что предательские слёзы полились из него, как вода из дуршлага, а во рту появился привкус крови – то ли у него лопнули губы, то ли он прикусил язык от резкой оплеухи.

Крепыш уже пришёл в себя и, грозно поглядывая из под густых бровей, пошёл на Крыню, зло сжимая кулаки. В это время все услышали спокойный голос Зени:

− Да, мужики, вы про последствия так и не подумали, − его «мужики» прозвучало слишком пискляво, комично, но вот слова про последствия как-то насторожили хулиганов. Один из них, всё тот же конопатый, озираясь по сторонам, с опаской, но нагло, спросил:

− Чем ты нас пугаешь? Может, мамке расскажешь?

− Мамке я, может, не буду рассказывать, но если она узнает – а уж то, что она узнает, – в этом я не сомневаюсь, – то, думаю, вам и вашим оттопыренным родителям достанется по полной до четвёртого колена.

− Ты хоть знаешь, кто у меня родитель? − наклонился к нему крепыш.

− Да, знаю, − ухмыльнулся Зеня, − он у тебя угольщик, ломающий подковы лошадей.

− Вот то-то же, − оскалился крепыш, косясь на Крыню с явным желанием отвесить ему очередную плюху.

− Подковы он ломает, но вот с моей маменькой ему не сладить, − покачал головой дохлик.

− Маменькин сыночек, − проблеял конопатый.

− А ты что, тётенькин? Или от соседского пасынка? − невозмутимо спросил дохлик.

− Ой, сейчас кому-то врежут по соплям, − вновь проблеял конопатый, не выпуская Крыню.

− Конечно, − согласился с ним дохлик и спросил его: − Но что я скажу Китовому Усу про свою опухшую рожу?

− А Ус-то тут причём? − поперхнулся конопатый, невольно прислонился к стене, поглядывая в дальний конец коридора.

− Как причём? − пожал плечами Зеня. − Она моя маменька.

− Вот те на, − тут уж хрюкнул крепыш.

− Китовый Ус твоя мать? − У конопатого чуть глаза не вылезли от страха.

− Можешь даже его спросить, − дохлик кивнул головой в сторону Крыни. − Ты его лучше поставь на место, а то уронишь ненароком.

− Хорошо, − быстро согласился конопатый и осторожно опустил малыша на пол.

− Да, ты ещё съел мой пирожок, − нахмурился дохлик.

− Я схожу в буфет, принесу тебе два, − с готовностью выпалил конопатый.

− И ему парочку, − Зеня махнул рукой на малыша.

− А... э-э-э... так и быть, − слегка заикаясь, ответил конопатый.

− И с тебя ещё два пирожка, − неожиданно дохлик обнаглел и обратился к крепышу.

− Что? − попытался возмутиться старшеклассник, но дохлик спокойно его оборвал: − Ты покупаешь с капустой, а ты с персиковым джемом. Не стоит нас задерживать, через пять тире десять минут за мной придёт Ус.

− Мы уже бежим! − Конопатый схватил за рукав крепыша, они затрусили в школярный буфет.

Крыня поправил свой куцый костюмчик и спросил дохлика:

− Какие десять минут? У нас же ещё урок впереди.

− Ну не буду же я им рассказывать про свои планы и про то, что Ус меня никогда не встречает, да и за синяк не спросит, она же погонщица, это многого стоит.

− Точно, − согласился ротан.

− А ты молодец, − протянул ему руку дохлик, − не испугался, как некоторые.

− Так своих же бьют, − малыш как-то робко пожал руку Зени.

− Понятно, но многим страшно, − улыбнулся дохлик.

− Мне тоже было страшно, − смущённо признался Крыня.

− Не врёшь? − пристально посмотрел на него дохлик. − Но ты всё равно пошёл на них, значит, ты настоящий друг.

− Думаешь? − вздохнул малыш.

− Никаких сомнений, − покровительственно хлопнул его по плечу дохлик.

В это время к ним подбежал запыхавшийся конопатый с завёрнутыми в сальную бумагу пирожками.

− Вот, бери, − протянул он дохлику пирожки и, утирая нос рукавом пиджака, попросил: − Вы уж никому не рассказывайте про этот случай.

− Ладно, − милостиво принимая свёрток, проговорил дохлик.

− Ох, наглый же ты, − конопатый скривился, затем развернувшись, побежал на свой этаж, странно размахивая одной рукой, словно подбитая цапля.

− Тебе с капустой или с джемом? − спросил Зеня, рассматривая пирожки.

− Как мне? Это ж тебе принесли, − удивился малыш.

− Нам, − отрезал дохлик, − мы теперь до гроба друзья, делить будем всё.

− Как всё?! − испугался Крыня.

− Ну почти всё, − отмахнулся от него дохлик, протянул ему пирожки.

− Если так, то давай, у меня ещё есть две карамельки.

− Карамельки мы съедим после урока, − обрадовался Зеня.

Малыш взял пирожки, откусил от одного из них и вдруг остро почувствовал каким-то органом, спрятанным где-то выше живота, что этот заморыш-дохлик в самом деле стал его настоящим другом. А новоиспечённый друг, хоть был ниже ростом, худым, как дровина, но характером весь в мамку, поэтому без всяких оговорок стал разговаривать с Крыней покровительственно и авторитетно. Малыш легко с этим смирился, ему даже немного льстило, что у него такой надёжный друг, хотя немного беспокоило, как отнесётся к Зене его подруга по парте, Клия. Но дохлик своим нескончаемым рассказом о льдах Арктики, где он, несомненно, будет гонять белых медведей, отвлёк его от этих мыслей.

Когда Крыня с дохликом зашли в класс, то они на мгновенье замерли от увиденной картины: весь класс сгрудился у окон, где на подоконниках пышно раскинулись многочисленные кактусы и солянки.

Следует напомнить, что эти скупые растения бывали столь бурно расточительны на краски, формы и запахи при цветении, что их любители готовы были ждать годами желанного дня. Среди этой слегка безумной братии числилась учительница словесности, и так как многие малыши ни разу не видели цветущий кактус или солянку, то считали, что такой злючке впору быть схожей с этими колючими представителями растительности и, естественно, она должна была их любить всей своей бездонной душой, ненасытной до страданий школяров. Так вот, увиденное Зеней и Крыней очень заинтересовало их, так как весь класс с усердием раскрашивал толстые листья солянок и мясистые тела кактусов цветными фломастерами. И весь этот ощетинившийся кактусник уже кричал во все стороны своей разноцветностью.

− Ого, − только и смог вымолвить дохлик.

В это время к ним повернулась Клия. Увидев Крыню, она закричала:

− Крындля, у тебя есть живые фломастеры?

− Нет, − пожал плечами малыш, − они у меня обычные...

− Они пишут?

− Да...

− Значит, живые, доставай! − Девочка подбежала к нему, лихо выхватила пенал с фломастерами и, сверкая глазами, громко зашептала: − Здорово я придумала разукрасить весь этот кустарник, красота будет несусветная!

− Разборки будут несусветные, − отмахнулся от неё Крыня.

− Да, − злорадно улыбаясь, подхватил Зеня, − Клюка лопнет от злости, а её ошмётки разлетятся во все стороны.

− Залепят стенки, потолок, − мрачно подхватил Крыня, − тогда нам придётся их отмывать.

− Какие вы обычные, занудные, − махнула на них рукой Клия и побежала к окнам докрашивать свой кактус. Зеня быстро залез в свой портфель, достал фломастеры и с криком «Дайте мне места и чистый листок» прыгнул в гущу событий, то есть в кактусник, на ещё не окрашенные части несчастных растений. А малыш подошёл к своей парте, залез на скамейку и обомлел при виде содеянного. Перед ним громоздилась разноцветная шерстистая клумба неизвестных науке растений. И всё это своеобразное инопланетное скопище растянулось вдоль окон, а сверху было похоже на отдыхающее сказочное животное. Тут кто-то крикнул, что по коридору несётся Клюка. Ребятишки, как горох, рассыпались по своим местам, попрятали фломастеры, вытащили тетради, затихли переспелыми апельсиновыми мышами.

Через мгновение в класс влетела учительница. Она была в зелёном атласном костюмчике, в высоких сапогах стиля пьяный гусар, с густо раскрашенными сурьмой бровями. Клюка стремительно подбежала к столу, одной рукой открыла журнал, мельком глянула в него, сощурилась и, не поднимая головы, стрельнула взглядом по рядам притихших первачей. Затем загадочно улыбнулась и растягивая слова в сладострастном порыве провозгласила:

− Сегодня будет пробная контрольная рабо... − Тут она увидела разноцветье у окон, побледнела, опустила руки, оторопело рассматривая растения. Потом она поправила свои очки, выпучила глаза, стараясь осознать происходящее, потрясла головой, попыталась что-то сказать, но слова у неё застряли где-то в груди. Она стала нервно перебирать пуговички на своей кофточке, её руки дрожали, наконец, выдохнула и тихо спросила: − Это что ещё за безобразие?

Никто ей не ответил, но каждый втянул свою голову в плечи. А возмущение учительницы начало набирать обороты, она уже твёрдым голосом громко повторила свой вопрос, указывая на кактусник. Все невольно повернули головы и тут же услышали возглас Клии:

− Ох, надо же! Что с ними случилось? Только что были одного цвета, зелёного.

− Что значить были?! − взорвалась маленьким вулканом учительница. − Они должны быть всегда одного цвета! Кто тут хулиганил?!

− Никто, − Клия развела руками, глянула честными глазами на учительницу и робко предположила: − Наверное, злой волшебник.

− Что за бред? − поперхнулась Клюка.

− Никакой не бред, вот вчера на уроке начальных волшебств один ученик из пятиклашек превратился в сморкатую жабу, даже сменил цвет. А виноват оказался учитель волшебства Долгий Диля.

− Учитель ни при чём, это ваш брат ученик, редкостный помоечник! – возразила ей учительница. − Проглотил учебные пилюли, которые надо было бросать в пруд, вот и поплатился.

− Так, может быть, опять кто-нибудь начудил у них на уроках, а у нас вылезло? − лукаво предположила Клия.

− Всё может быть, − вздохнул сочувственно Зеня и, повернувшись к окнам, добавил: − Ведь надо же, в одно мгновение разноцветились.

− Как так в одно мгновение? – растерянно смешалась учительница.

− Да так, − развёл руками Зеня, − прозвенел звонок – и брысь-высь-хрясь...

− Кто это сказал? − Клюка опёрлась кулаками о стол и даже немного выросла.

− Мы не знаем, − подхватила Клия, − может, кто-то за окном, мы не видели.

− Да, − прорезался долговяз Зумятица, − откуда же нам видеть всякие пакости волшебников, если они их из-под окон делают.

− Из-под каких окон? − Учительница с опаской отодвинулась от окна, ещё раз посмотрела на цветник и неожиданно кинулась из класса.

Все тут же зашумели, загалдели, но Клия встала на парту и прокричала:

− Так, теперь нам надо держаться всем вместе. Если кто скажет правду, то нас порвут на лоскуты, потом сошьют из них цветастые одеяла, будете покраше этого цветника.

− А предателя, если такие окажутся, − вставил деловито Зеня, − сдадим на пряники заместным людоедам.

− Ясно?! − спросила Клия. Тогда Крыня понял, что его нового друга она примет в их компанию.

Класс притих, испуганно съёжился, но тут к доске вышел долговяз, поднял руки:

− Эй, братва, давайте дадим крапивную клятву: если что, то голой... э-э-э... сами знаете чем в крапиву на день. Идёт? Кто за клятву, поднять руки.

Потихоньку стали подниматься руки, кто-то очень боялся давать крапивную клятву, но через некоторое время ровная поросль из рук образовалась в классе.

− Славно, − подытожил долговяз, − а теперь все вспомнили: может, какой-нибудь обалдуй бродил под окнами...

− Что за обалдуй? − раздался голос директора, который без стука ворвался в класс, за ним, робко семеня, спешила учительница словесности.

− Не знаю, − вздрогнул долговяз, − вот мы пытаемся что-нибудь вспомнить.

− Каковы результаты? − подбоченился директор.

− Да ничего, − ответила Клия, − мы в классе сидим, никого не трогаем, готовимся к любимому уроку, а тут, нате вам, колдовство с ведовством прямо у нас под носом.

− Ага, − почесался директор, затем строго посмотрел на Клюку, да так, что она аж присела на корточки, − хватит разводить тут антимонии, гоните всех этих пришлёпышей по домам, а сюда этого хлыща по волшебству, будем разбираться да проводить карантинные работы. − Затем потёр руки и с вдохновением добавил: − Ох как будем! А вам всем команда «Брысь!». Понятно?!

− Так, дети, − закудахтала учительница, − домашняя работа остаётся прежней, а сейчас домой.

− И чтоб никто не прикасался к подозрительным растениям! − Директор взревел археронской трубой, зовущей на последние припарки.

Ребятишек смело из класса за несколько секунд. Они дружной толпой вывалились на школярное крыльцо, потом так же дружно скатились в сквер, где расхохотались как бешенные кролики после пьяных мухоморов. Затем все принялись без удержу прыгать, кувыркаться, друг друга толкать, хохотать, размахивать портфелями, и главное, что при этом они ощущали себя единым коллективом, с единым дыханием, делом, мыслями. Через некоторое время они устали, но пошли плотной гурьбой в сторону домов, по пути их толпа редела, разбивалась на мелкие группы, растекалась по многочисленным тропкам, дорожкам, но всё равно, они впервые ощутили себя целым, и даже не коллективом, а организмом, живым, сплочённым, осознали свою силу. От этого нового чувства кружилась голова, внутри что-то не переставая сладко пело, подкидывая каждого на какую-то неведомую высоту.

Глава 7

Полдня не переставая лил дождь. И в течение этого времени на уроках Крындля вздыхал, поглядывая на серые слезливые окна. Хмурая погода настойчиво звала, почти кричала, что надо бросить все дела, прийти домой, расположиться у камина, поставить только что испечённые бабушкой блинчики, налить кружку горячего ароматного цикория и, наслаждаясь уютом и вкуснятиной, читать сказочные истории Разбендряя Великолепного. На последнем уроке, самом что ни на есть шумном, весёлом, чудесном, то есть на уроке рисования, который Крыня обожал, может, даже больше жареных крендликов с шоколадом, произошло одно забавное событие. Малыш самозабвенно рисовал бегущего динозавра, за которым гнались кровожадные охотники. Картина получалась на редкость удачной, хотя бегущие и орущие охотники выглядели как-то несчастно, а динозавр, которому предстояло пасть жертвой ненасытного голода орущих людей, так и светился радостью, видимо в предвкушении быть зажаренным на костре. При всей несуразности сцены Крыня был крайне доволен собой. Он уже заканчивал своё бессмертное произведение, выводя кучеряшки облаков, когда услышал голос Клии за своей спиной:

− Они у тебя что, на вечеринку бегут?

− Нет, это охота первобытных пожирателей.

− Да? – подозрительно спросила Клия, сжав тонкие губки. − А такое ощущение, что он их заманивает на пикник динозавров.

− Кто он? − не понял малыш.

− Как кто? Эта радужная ящерица в цветной горошек.

− Это не ящерица, а тиранозавр.

− А отчего у него такие розовые пятна? Явно первые признаки краснухи.

− Откуда знаешь? Может быть, это брачный наряд?

− Ах, вон оно в чём дело, − многозначительно проговорила девочка. − Тогда ясно: он бежит к себе на свадьбу, а эти жалкие людишки с палками, наверное, не могут за ним поспеть. Можно сказать, что свадебный кортеж не соответствует желаниям жениха.

− Нет, они гонят его в ловчую яму, где он потом будет съеден.

− Ты хотел сказать, все будут съедены, а твой ящур побежит дальше, спеша доложить новоиспечённой на оливковом масле невесте, что он уже пообедал и готов идти под венец?

− При чём тут оливкое масло? − Крыня опешил и отстранился от своей картины, в замешательстве почесывая в затылке.

− Не знаю, просто цвет неба на твоей картине явно оливковый.

− Слушай, Клия, не городи ерунды, рисуй свой настурциевый цветок, больше похожий на подзаборный горошек.

− Ты про мой расчудесный цветок?! − Лицо у Клии запылало ярким маком. − Про цветок, которым восхищается весь наш класс во главе с училкой по рисованию?

− А что, у тебя есть другой рисунок? – флегматично поинтересовался Крыня.

− Нет, он единственный, − прошипела она и стала наливаться пунцовым. Лишь кончики ушей и её носик были смертельно бледными.

− Тогда ему надо добавить красной краски, чтобы цветом он стал походить на твою физию, − усмехнулся малыш, но тут же понял, что зря он это сказал.

Его соседка по парте была очень решительной девочкой. Она отвернулась от него и, пребывая в мрачном состоянии, окунула свою кисть в банку с краской ярко-красного цвета. Затем неторопливо повернулась и, словно древний охотник, метнула свою кисть прямо в центр картины, то есть в брюхо нарисованному динозавру. Когда кисточка достигла цели, малыш увидел, что от динозавра в разные стороны разлетаются кровавые струи. Он от возмущения схватил первое, что ему попалось под руку – а попалась ему банка с мутно-бурой водой для кистей, – и вылил воду прямо на голову Клии. Девочка с визгом отскочила, пытаясь стряхнуть воду с платья, потом остановилась, схватилась за мокрую голову, после чего выхватила кисть из рук зудяки и вновь её метнула, но теперь в самого малыша. Тот даже охнуть не успел, как получил кистью под глаз, тут же оступился и упал навзничь. Со стороны показалось, что его пронзила кисть, словно копьё охотника. А так как эта сторона была учительской, то комната наполнилась криком.

Все замерли в оцепенении, учительница подбежала к девочке, резко остановилась и попыталась сделать ей замечание, но дыхание у неё перехватило. Клия повернулась и увидела перед собой глаза учительницы, полные ужаса. Девочка сама не на шутку перепугалась, невольно сжалась в ожидании наказания. Но тут глаза учительницы засверкали, губы скривились, и вдруг она расхохоталась, глядя за спину ученицы.

Когда Клия оглянулась, то рассмотрела Крыню, уже поднявшегося, крепко сжимавшего кулаки. Глаз у него был раскрашен в ярко-синий цвет. Клия тоже расхохоталась, вскоре весь класс забыл про свои великие произведения и заливался смехом, разглядывая размалёванное лицо Крыни. Наконец учительница перевела дух и, всё ещё улыбаясь, попыталась строго спросить:

− Кто начал первый?

Малыш сразу как-то сник, замолчал, глядя в пол, а Клия присвистнула и посмотрела в окно:

− Надо же, − сказала она, − а дождь-то кончился, солнце на улице. Благодать.

Учительница рисования была совсем ещё девчонка, весёлая, смешливая Кудря из зудяк, она вздохнула, повторила вопрос. Тогда Крыня показал на Клию и сказал:

− Это я виноват, я вылил на неё грязную воду.

− Зачем? − удивилась учительница, хлопая большими ресницами, похожими на лепестки ромашек.

− У нас был творческий спор, − быстро ответила Клия и тряхнула чёлкой, − мы не сошлись в цветовом решении.

− В чём? – совсем растерялся малыш.

− В картине, − громко ответила ему девочка и показала язык.

− Покажите мне свои произведения, − прервала их разговор учительница. Когда ей принесли промокшие листы, она внимательно посмотрела на них и спокойно, с нотками вразумительности, прокомментировала увиденное: − Что ж, Клия, как всегда, оригинальна, непонятна, эти фантастические цветы, похожие на подзаборный горошек...

Тут уж не удержался малыш, громко прыснул от смеха.

− Прекрати смеяться, − басом проговорила учительница. И как Кудря могла быть милой, говорить мягким голосом, похожим по тональности на весёлый щебет воробьёв, и тут же перейти на такой низкий бас, будто она не юная учительница, а старый погонщик леммингов. Учительница подняла палец, пригрозила малышу: − Когда обсуждают чьё-то произведение, будь внимательным, чутким, способным проникнуть в суть, и старайся не обидеть своими сомнениями благородных побуждений художника. Понял?

− Да, − махнул головой Крыня, потёр под глазом, размазывая синюшную краску, от чего учительница улыбнулась и благодушно добавила:

− Не забудь умыться после урока. Теперь давай свою картину.

− Она у меня испортилась... − Не успел Крыня схватить свой лист ватмана, как Клия его уже вытащила и вручила учительнице. Кудря посмотрела на неё, прищурила один глаз, потом повернулась спиной к окну, чтобы свет лучше падал на картину. Затем сказала, с тихим, прижатым восхищением:

− Знаешь, Крындля, а ты молодец. Такая динамика, такие цвета, а этот ярко-красный прямо убийственный, хорошо подчёркивает бессмысленность охоты и пещерность наших предков. Думаю, мы её выставим на годовой выставке от вашего класса. Достойное произведение. Молодец!

− Вы серьёзно? − удивился малыш.

− Какие тут могут быть шутки? − Учительница странно посмотрела на Крыню – можно сказать, взглядом строгого барбоса.

− Вообще-то, я не один рисовал, − засмущался малыш.

− Как так не один?! − курицей нахохлилась Кудря. − Я же сказала, рисовать индивидуально! − Последнее слово у неё получилось каким-то иностранным и звучало примерно как «видуально».

− Так получилось, − развёл руками Крыня.

− Хорошо, пусть будет так, − немного подумав, проговорила учительница, − это даже замечательно, мы сможем показать всей школе наш коллективный дух. Кто у тебя соавтор?

− Вот она, − кивнул головой на Клию малыш.

− Неужели?! − засомневалась учительница. − Тогда зачем такие драки? Хотя понимаю, творческий поиск дело трудное.

− И крайне мокрое, − хихикнула Клия, отряхивая платьице.

− Отлично, − улыбнулась учительница, − вам обоим по пятёрке, а картину на выставку. Не возражаете?

− Я согласна, − милостиво улыбнулась Клия.

− Я тоже, − хмыкнул малыш.

− Чудненько! − Учительница понесла ватман к своему столу, а когда дошла до него, спохватилась: − Ах да, дневник свой ты мне всё равно давай, я тебе замечание запишу. Будешь знать, как в следующий раз цивилизованно высказывать своё мнение.

Крыня вздохнул, достал портфель, поставил его на парту и нехотя вытащил дневник.

− Тогда и мне запишите, − Клия торопливо полезла в свой портфель.

− А тебе-то за что? − не поняла Кудря.

− За то же самое, − улыбнулась девочка, − нецивилизованное творческое поведение.

− Если это настоящее творчество, то оно не может быть нецивилизованным, − назидательно заметила учительница и почему-то смутилась.

− Ещё как может, правда, Крыня? − Девочка обернулась к малышу, широко улыбнулась, отчего у того зашлось сердце, он покраснел.

− Видите, он согласен, − как ни в чём не бывало добавила Клия.

− Хорошо, давайте свои дневники, − вздохнула учительница.

После урока рисования, все первачи собрались в пришколярном палисаднике, бурно обсуждали происшедшее. Мало того, они устроили настоящее театральное представление. Крыню изображал дохлик Зеня, Клию – долговяз Зумятица, а учительницу Кудрю − конопушка-ведьмушка плюгавая Сушка. Класс хохотал до икоты, а новоявленные актёры несколько раз повторяли отдельные сцены с урока. Клия и Крыня сидели рядом на скамейке и со всеми также хохотали. А когда Клия ненароком взяла за руку малыша, то он обомлел и уже смеялся как-то натянуто, хотя был счастлив до звёздных беспределов.

Как хорошо прошло время после уроков, и солнце радовалось, пытаясь напитать окружающий мир теплом уходящего лета, пряной осени перед холодной слякотной порой. Крындля пришёл домой столь радостный, что не разглядел хмурого настроения деда и показной торопливой хозяйственности бабушки – верные признаки ссоры между ними. И когда малыш зашёл в дом, он радостно прокричал петухом, потом громогласно заявил, что его картину берут на общешколярную выставку.

− Это, конечно, хорошо, − буркнул дед, − но в целом как у тебя дела?

− Неплохо, − беззаботно крутанул головой малыш.

− Что значит неплохо? – бодрым скакуном раздухарился дед. − Ты лучше достань свой дневник, покажи родителю.

− Тоже мне, родитель, − усмехнулась бабушка.

− Не перечь! − строго выкрикнул дед, а потом с визгом добавил: − Я тут глава всего нашего семейства.

− Не заводись, дед, − спокойно сказал Крыня и протянул ему дневник, − вот тебе полный отчёт о моей учёбе. Ты смотри, а я пойду в сад, нарву к обеду яблок и груш.

Крындля невозмутимо сунул взлохмаченному деду толстый дневник и побежал за дом, где располагался их старый сад. Как любил Крыня свой сад! Ему казалось, что тут каждое дерево хранит свою тайну, что под каждым кустом обязательно обитает кто-то, ещё не известный миру. А кошки брыси, свившие свои гнёзда в дальнем углу, всегда вносили дикое разнообразие, мяукая и шипя на невидимых привидений, поселившихся у комля засохшей старой груши. Крыня не спеша шёл по тропинке, вдыхая медовые запахи фруктов, шурша опавшими листьями, распугивая толстых ёжиков.

В этот раз малыш недолго ходил по саду, где на него вновь нахлынуло то чувство счастья, когда его руку взяла Клия. Он зашёл в дом с полной корзиной фруктов, присыпанных опавшей листвой – так мама любила носить яблоки, – с блаженной улыбкой, навеянной воспоминаниями, и не сразу понял, что в доме произошло что-то, более значимое, чем ссора.

За столом чинно сидел дед, постукивая заскорузлым пальцем по лежащему дневнику. Рядом примостилась на стуле бабушка, всхлипывая и утирая подолом нос. Малыш поставил корзину на пол, посмотрел на них и спросил:

− У вас катастрофа? Звёздное небо списали из числа значимых величин?

− Ты неправильно сказал, внук, надо было сказать: «У нас катастрофа», − строго поправил его дед. И это сухое «внук» очень насторожило Крыню, а когда бабка запричитала, то он совсем растерялся и начал тревожиться.

− Что тут произошло?

− Не тут, а там, − не сводя с него глаз, проговорил дед, показывая кривым пальцем в сторону стенки.

− Где там? − не понял Крыня, пытаясь разглядеть, что скрывается за белёной стеной.

− В школярии.

− Что там могло произойти? Сгорел директор? Повесили учительницу словесности?

− Хуже, − ударил дед ладонью по дневнику, − ты лучше ответь свому родителю.

− Родителям, − всхлипнула бабушка.

− Да, родителям, − быстро согласился с ней дед. − Ты зачем сделал такое, что выговорить я не могу в присутствии женщины.

После этих слов бабушка горько заплакала, а дед натужился до легкого посинения и выпучивания.

− А что я такого сделал? − не на шутку испугался малыш.

− Вот и я говорю, уже не «что», а «зачем»? − Дед навалился на столешницу и громким шёпотом добавил: − Если честно, то я сам недолюбливаю это сорное женское племя, это злосчастное корневище всех наших бед, но зачем его вырывать с корнем, зачем губить смолоду? Можно было убеждением, даже радикальным. − Дед сжал кулак и кивнул на внука.

− Каким убеждением? − Всё ещё не понимая, о чём толкует дед, малыш сел за стол.

− Любым, но только не радикальным.

− А из какого рода будет эта девочка? − прерывая рыдания, спросила бабушка.

− Какая девочка? − вопросом на вопрос ответил Крыня.

− Не юли перед родителями, можно сказать, перед заслуженными пращурами с огромным стажем, − зло прищурился дед.

− Не пойму, о чём вы...

− Да о твоей соседке по парте! − Бабушка вновь разрыдалась.

− Что с ней? − Сердце у малыша на мгновение замерло, обмякло и неожиданно пустилось вскачь, нагоняя краску на его лицо.

− Во, покраснел, значит, знаешь, где крысы зарыты, а скрываешь. − Дед тяжело вздохнул. − Ну что, собирайся, бабка, пошли к их родичам. С какого она рода, я что-то не расслышал?

− Панцирей. А зачем к ним идти?

− Как зачем?! − закричал дед. − Как зачем?! Загубил невинную душу и ещё спрашивает! А ты, бабка, перестань реветь белугой, а то от тебя рыбой за версту несёт.

− Ничего не могу понять, объясните. − Малыш немного пришёл в себя и попытался осмыслить происходящее.

− Это ты нам объясни, − кинул в него дневником дед, − за что убил малую девчонку?

− Никого я не убивал. − Крыня взял дневник, открыл его на странице, где было записано замечание учительницы рисования. − Что ту такого?

− Нет, ты посмотри на него, мать! − обратился дед к бабушке. − Ничего необычного, будто он каждый день убивает по невинной душе. Что, уже привык?

− С чего вы взяли, что я кого-то убил?

− В этой книжонке написано рукой твоей учительницы. Даже странно, что она полицаям не сообщила.

− Где написано?

− Да вот же, человеческим языком написано: «Замочил соседку по парте». Что тебе неясно?!

− Мне-то ясно, а вот вам... я её водой облил, то есть замочил, сделал мокрой, или сырой, если будет угодно.

− И всё? − утирая слёзы, икнула бабушка.

− И всё! Она жива, радостна, да ещё зафинтила мне кисточкой под глаз. Вон подтёк остался, полностью не смывается.

− Под глаз – это правильно. Куда ж тебе зафинтить-то после таких проделок... − медленно проговорил дед, потом встрепенулся, глянул на него молодым козликом и... захохотал. − Во, бабка, какие мы непутёвые с тобой!!! Ой, не могу, помру со смеху, рассказать, никто не поверит.

− Точно не поверят, − смеясь и сморкаясь, сказала бабушка.

− Ты вот что, старуха, − это уже весёлое обращение к бабушке, можно сказать, почти ласковое, говорило об одном: помирились, − тащи-ка чего-нибудь вкусненького, а мне наливочки, такую галиматью надо сбрызнуть.

А Крыня подумал, что завтра весь класс вновь будет лежать в палисаднике, хватаясь от хохота за животы, а они с Клией будут героями дня. От этого у него опять потеплело внутри.

Глава 8

Вечером, рассматривая лёгкий пушистый снег на ветках, Крыня как-то увлёкся и не заметил на дороге дохлика Зеню. Тот стоял, насупившись, крепко стискивая ручку портфеля, обиженно сопел на весь белый свет. Малыш ротан увидел его поздно, поэтому чуть не наступил на него, а когда столкнулся, то недоумённо спросил:

− Ты что тут, снег сторожишь?

− Нет, тебя! – Категоричность тона Зени не предвещала ничего хорошего, что сразу почувствовал Крыня, поэтому не стал приставать с лишними вопросами, а лишь смущённо буркнул:

− Тогда пошли.

− Пошли, − отрезал дохлик, развернулся и зашагал впереди Крыни.

Идти за ним было как-то не очень уютно, тем более тот, спотыкаясь, костерил всю округу, а через некоторое время малыш почувствовал себя глубоко виноватым. Ему даже захотелось попасть на штрафное место за классный шкаф – там, по крайней мере, знаешь, за что тебя наказали, да и место уже обжитое, притёртое родным телом. Для придания особого очарования зашкафному пространству малыш неровным почерком даже вывел карандашом на стенке заветную фразу борцов за сметану: «Нас не сманить!» От этой фразы веяло такой загадочной силой, что он аж зажмурился от того, что его точно не сманить никакими коврижками. А тут самое страшное, с чем может столкнуться любое живое в состоянии здравой бодрости существо, – так это неопределённость, больше смахивающая на обвинения.

Крыня шёл, перебирал в голове все перипетии их жизни, где он мог основательно насолить дохлику, но ничего не всплывало, кроме двух замороженных лягушек, которых он положил ему в портфель. Как потом оказалось, лягушки ожили, стали так орать на уроке, что учительница подумала о преждевременной весне. Но тогда дохлик сам смеялся от души и не обиделся. Хотя, может быть, только сейчас до него дошло, что надо было свести счёты? Через два месяца?! Хотя с дохликами никогда не поймёшь, что и когда.

«А может, − предположил малыш, − ему кто-нибудь наговорил всякие гадости про меня?»

В общем, малыш ротан был в полном неведении, а спросить не решался, слишком уж угрюмо выглядела сутулая спина Зени. Неожиданно тот остановился и разразился смачной тирадой:

− Нет, это какова несправедливость всемирного потопа?! А?!

− В самом деле, − с готовностью подхватил ротан.

− Тебе не понять, ты не ман, − обречённо вздохнул Зеня.

− Нет, я не ман. А кто они? − с облегчением заинтересовался Крыня. Было ясно, что дохлик обижен не на него.

− Маны – это настоящие, − развёл руками Кезень, закатив глаза, как шаман на камлании трубопроводов. – Они такие вот, почти как я.

− Как ты? Ясно, а я что, ненастоящий? – растерянно удивился Крыня.

− Надо проверить, − дохлик по-судейски сдвинул брови. − Вот что ты любишь?

− Картошку с поджарками, клубничное мороженое, пускать кораблики по воде... − с готовностью начал перечислять малыш.

− Точно не ман, − обречённо махнул рукой дохлик, отвернулся и пошёл, но уже не так уверенно.

− Конечно, жаль, − согласился с ним Крыня, − но ведь не всё потеряно, может, исправится.

− Кто, ты? − невозмутимо спросил дохлик.

− Не знаю, я готов попробовать, − пожал плечами малыш.

− Хорошо, тогда каким маном ты станешь?

− Лучше тебе выбрать, ты в них здорово разбираешься.

− Куда вы все без меня? – важно покачал головой дохлик. − Хорошо, будешь, как я, киноманом.

− Это как? − немного испугался Крыня и подумал: может, он поторопился с выбором?

− Ну, любителем кина.

− И всё?! − Тут уж разочарование настигло Крыню, он-то думал, что это какой-нибудь тайный союз неопределённых существ с магическими свойствами, а тут... всего лишь любитель кина, тоже мне, важность.

− Что значит «всё»?! − Возмущение дохлика перехлестнуло невидимые ограды его душевного пространства. − Это далеко не всё, потому что любой ман – он не просто любитель чего-то, а любитель ого-го, с громадной буквы! И готов ради этой любви идти на эшафот, несмотря на погоду и попутный ветер.

− Сильно! − От восхищения ротан поджал губы.

− Не то слово! Вот ты, например, готов пойти под топор палача только ради того, чтобы посмотреть мировую премьеру нового фильма?

− Наверное, нет! − растерялся Крыня.

− Я тоже, − как-то сник дохлик, но тут же воодушевлённо воскликнул: − Однако с уроков-то сбежать можно?

− Конечно можно, − робко согласился с ним малыш.

− Правильно, а для нас это почти что подвиг известного разрыхлителя – помнишь его из фильма «Ночь в бубликах капуцинов»?

− Помню.

− Для нас это может перерасти в настоящее рискованное приключение, особенно если мы встретимся в кинематографических джунглях с такими злодеями, как наша Клюка, или с таким питоном и крокодилом одновременно, как наш директор Змыдень.

− Нет, лучше с питоном, тигром, крокодилом и требухатым слоном одновременно, чем с ними.

− Вот именно! Тогда продумываем план, как нам завтра попасть на всемирную премьеру фильма, которого все думающие существа планеты ждут с нетерпением.

− Давай, − согласился Крыня, − а какая премьера?

− О, я вижу тебе, юноша, ещё далеко до киномана, − снисходительно заметил дохлик. − Не знать мировой премьеры всё равно, что выпасть из колеи плотной шеренги шерстистых киноманов.

− Эх, − только и смог выдавить из себя ротан.

− Не сокрушайся, − по-отечески похлопал его по плечу дохлик, − мы введём-таки тебя в наши ряды, но с испытательным сроком. Вот завтра сможешь попасть на премьеру, сможешь улизнуть с уроков, тогда тебе почёт и пожизненное членское звание киномана.

− Буду стараться, − заявил с решимостью бравого солдата Крыня.

− Старайся, − поднял назидательно палец дохлик, − а вот план будет у каждого свой: идти лучше разрозненно, поодиночке, не привлекая излишнего внимания, так больше шансов, что тебя не заметят.

− Ага, и не так накажут, − согласился Крыня.

− Тогда до завтра, мой юный стажёр-киноман, − покровительственно протянул ему руку дохлик. Ротан молча её пожал и свернул с тропинки в сторону своего дома.

Ночь для малыша выдалась на редкость тревожной, неспокойной, наполненной кошмарами и невероятными событиями. Ему одновременно снился директор, вещающий голосом его деда, что сковородки не стоит класть на голову, процесс наказания пойдёт впустую, один лишь звон. Затем появился большой-пребольшой ужистый змей с головой училки Клюки. От такого видения тело малыша так затряслось, что лохмотья кожи стали отваливаться, и почему-то в горячее молоко. Вот он сидит за столом, смотрит в чашку с ужасным напитком, а за спиной слышит голос бабушки:

− Что ж ты, Крыня, не пьёшь молоко с превосходными хлопьями?!

Он пытается ей сказать, что это не хлопья, а его кожа, но язык присох к нёбу, не шевелится. Он уж подумал, что быть ему немым на вечные времена, как вновь услышал голос бабушки:

− Не молчи, скажи слово, да и вставать пора... − С последними словами малыш проснулся. Бабушка суетилась рядом, поднимая разбросанную одежду, по пути проверяя его портфель, оттирая ботинки − «вторую» обувь. «И как она всё успевает делать?» − только и успел малыш подумать, как она повторила: − Хватит нежиться, вставай, опоздаешь!

Крыня нехотя поднялся, сунул ноги в пушистые тапочки, зашаркал в туалет.

После завтрака и коротких наставлений он вышел на улицу и поплёлся в школярий, обдумывая, как ему незаметно сбежать с уроков и попасть на премьеру. Правда, он так и не выяснил, какой фильм будут показывать, но это неважно – кинотеатр всё равно один.

На первом уроке он встретился с Клией, она ему поведала, что сегодня в двенадцать, то есть когда будет урок словесности, произойдёт мировая премьера фильма «Нарзан покоряет скважины. Миссия переполнена». От такой неожиданности у Крыни как-то заскребло внутри. Он даже не понял, то ли от того, что он очень любил фильмы с героическим Нарзаном, то ли от страха, который испытывал к училке Клюке. Неожиданно перед уроком появилась завуч школы и громогласно объявила:

− Так, непослушные дети, дружно хором замолчали и послушали меня. Сегодня в вашем расписании будут небольшие изменения: после уроков истории, уроков словесности не будет, ваша учительница заболела... − Класс одобрительно загудел, но завуч была тёртым калачом в образовательном процессе, поэтому сразу пресекла любые попытки к проявлению радости: − Не прыгайте, как вороньё на помойке, эти уроки взял себе наш директор, он будет вам рассказывать, как надо себя правильно вести в горящем доме... − Лишь робкий гул прокатился по классу.

Неожиданно в класс залетела секретарша и что-то принялась шептать на ухо завучу, после чего та выпрямилась и вновь громогласно заявила:

− Да, опять изменения, директор уезжает на совещание, так что будут труды! − Радость вырвалась из малышей, и они так раскричались, что до них не сразу дошло, что труды будет вести сама завуч. И вновь уныние накатило холодной волной на класс.

− Ничего страшного, − успокоила их завуч, − я хоть не трудовик, но придумала, что сегодня у вас будет день свободного творчества, где главное – выразить себя подручными средствами.

В этот момент Крыню озарила чудесная идея. Он подскочил, побежал вслед за завучем, которую с трудом догнал на лестнице, ведущей на второй этаж.

− Э... я хотел... − залепетал он, обогнав завуча. Она остановилась, поправила очки, посмотрела через их толстые стёкла на малыша, как рыбак смотрит на пойманного малька.

− Тебе чего, мотыль? − спросила она.

− Я про самовыражение, − запыхавшийся Крыня только и смог выдавить.

− Придёт время, будешь самовыражаться, а пока не дорос ещё. Сейчас всё по расписанию, марш в класс!

− Да нет, я про ваш урок. − Малыш вдруг почувствовал, что его идея может провалиться.

− А чем тебе не нравится мой урок? − Гнев начал наполнять завуча, как вода из колонки пустое ведро, то есть быстро и с шипением.

− Нет, что вы, он мне очень нравится, но вот для полного самовыражения мне нужна отвёртка моего деда с удивительным наконечником для лю- бых дел.

− А я тут при чём? − поразилась завуч.

− Конечно, ни при чём, но я не знал, что изменят расписание, поэтому её не взял, а мне без неё никак нельзя самовыразиться. Можно я за ней сбегаю?

− Хм, странно, конечно. Сбегай, чего уж там. − Она ринулась вверх по лестнице.

Ликование переполнило Крыню, он теперь имел официальное основание на выход из школярия. Первые два урока он отсидел с трудом, но когда побежал на перемене к выходу, то увидел в дверях физрука, стоявшего перед небольшой группой учеников и мрачно на них шипевшего, что он, мол, знает этих обормотов, которые рвутся на всемирную премьеру, и уши им всем надерёт не отходя от кассы, то есть двери. Все разбредались по холлу, но Крыня смело ринулся на препятствие.

− А ты куда, свисток недозрелый? – опешил физрук от нахрапистости малыша.

− Я строго по распоряжению завуча, − опережая его, громко и уверенно заявил ротан.

− Во как! − удивился физрук, но потом лукаво добавил: − А если я не пропущу и пойду спрошу завуча, то что потом с тобой будет?

− Со мной ничего, я просто опоздаю, а вам влетит за сорванный урок, − нагло соврал Крыня.

− Хм, что ж, иди, но я всё равно проверю, − пригрозил физрук.

Крыня выскочил на волю, словно выпнутый мячик из штрафной площадки. Он так хорошо себя давно не чувствовал. Была какая-то лёгкость в беге с толикой терпкой гордости, что он так всё ловко придумал и, главное, так быстро. Но подходя к кинотеатру и видя большую очередь за билетами, он понял, что рано радовался. Это препятствие ему было не по плечу, но Фортуна, богиня удачи, в сегодняшний день явно была на его стороне. Неожиданно кто-то ткнул его в спину, а когда он повернулся, то увидел двух заморышей, с которыми его познакомила Журнета. Один из них был с подбитым глазом, второй сипел, поэтому малыш не сразу понял, чего они хотят, пока заморыш с подбитым глазом ему не прояснил:

− Если хочешь билет, то помоги нам.

− Как? – Крыня с подозрение покосился на фингал заморыша.

− Мы пустим в очередь крысу, создадим бесчинную заваруху, все сразу в крик и от кассы, а ты маленький, проскочишь к окошку, купишь три билета, усёк?

− Гоните деньги, − без раздумий согласился Крыня.

− Во, деловой, − ухмыльнулся заморыш, но деньги дал.

Через некоторое время в толпе раздался крик, затем она колыхнулась, с визгом распалась на рванные клочья, в этот миг малыш проскочил между ног большого долговяза и неожиданно для себя оказался у окошка кассы. Там сидела всклоченная ведьмачка, сердито продавая билеты. На заявление Крыни, что ему три билета, она громко высморкалась и заявила:

− Места раздельные. Если не нравится, вали отседова, сельдь малосольная.

− Согласен, − махнул рукой Крыня, а сам подумал: это даже лучше, чем сидеть с этими дурно пахнущими заморышами. Да они ещё какой-нибудь скандал учинят, нет, определённо так лучше.

Заморыш с подбитым глазом был недоволен:

− А чё, трудно было её уломать? Щас вот дам за это по балде!

− Попробуй, − ощерился малыш, − я тогда закричу.

− А, ну и-и-и... − просипел другой, взял у малыша билеты, и заморыши скрылись в толпе.

Все препятствия позади, теперь можно вздохнуть свободно, а лучше спрятаться за кустами бузины, там подождать начала сеанса, что и сделал маленький ротан.

Перед началом просмотра фильма Крыня немного повременил, пока от очереди останется маленький хвостик, потом быстро перебежал небольшую площадь перед кинотеатром. Когда подошла его очередь, та же кассирша, а теперь билетёрша, но уже с папиросой в зубах, оторвала контрольный лоскуток от билета и пропустила его в тёмную утробу зала. Крыня быстро нашёл своё место, уселся и лишь об одном пожалел: что не смог купить себе кукурузы, деньги вышли. Он блаженствовал, рядом никто ещё не сел, а зал уже начал погружаться в сумерки. Но как только на экране пошли субтитры, с одной стороны кто-то запыхтел и грузно уселся рядом с Крыней. Тому пришлось убрать руку с подлокотника, чтобы грузный его не защемил ненароком. Не успел он разглядеть соседа, как с другой стороны кто-то засуетился, строго выговаривая соседям по креслам хорошо поставленным голосом. У Крыни в груди похолодело от предчувствия, он узнал этот голос, но пока не мог себе в этом признаться. Экран осветился радужной пустыней, он обомлел от страха – рядом сидела училка словесности, вроде как больная Клюка. Она была в кокетливой кофточке, с удивительно умилённым лицом, и даже в темноте было видно, как у неё от радости светятся глаза. Неожиданно она повернулась в сторону малыша, и её осанистая фигура обмякла, голова погрузилась в плечи, а улыбка растворилась, как чернильное пятно под пятновыводителем.

«Попал», − прошелестела мрачная мысль, и Крыня вспомнил разговор с дохликом про питона. Ему как-то стало не по себе – видимо, так себя чувствует кролик, отправляющийся в утробу ненасытной змеи. Он вмялся в кресло и уже не смотрел на экран, где Нарзан кричал как резаный, а зал замирал с каждым его прыжком по камням. Да, просмотр фильма будет не из лучших, ротан уже стал придумывать, как ему сбежать из зала, а потом сказать, что его там не было, но вдруг заметил, что училка смотрит не на него, а куда-то дальше. Тогда Крыня медленно повернул голову и, к своему ужасу, в ярких вспышках молний на экране узнал в грузном соседе директора школярия Змыдня. Вот тут он сразу понял, что такое попасть между тигром, крокодилом и болотной громадной змеёй – выбор небольшой, результат один.

На экране герой Нарзан попал в аналогичную ситуацию: ему пришлось сидеть под корягой, обливаясь потом. Крыня явственно ощутил, как течёт пот по лицу Нарзана. Облизнувшись, распознал солёный привкус этой влаги. Похоже, он потел и переживал страх вместе с главным героем фильма. Хотя тому было легче, там были простые дикие звери, а тут и скрыться некуда, а о том, чтобы просто сбежать, вообще не могло быть и речи.

Так в страшных переживаниях малыш просмотрел фильм. А когда зажгли свет, он зажмурился и ещё сильнее погрузился в свой кургузый пиджачок. Но никто его не окликнул, а через некоторое время зал опустел и на Крыню накинулась ведьмачка, теперь она была за смотрителя зала.

− Это ещё что за сучок? Никак цигарками забаловался? Вот надеру копчик ёршиком, будешь помнить и соблюдать порядок в общественном месте!

Крыня выскочил из кинотеатра как ошпаренный, но на улице остановился, посмотрел себе под ноги и обречённо поплёлся домой, зная, что завтра его разберут по косточкам в присутствии всего школярия. Дома он даже не стал ужинать, а сразу завалился спать, чем переполошил всех домашних. Бабушка причитала, что внучек заболел, дед кричал, что подрастающему поколению необходим отпуск по возрасту, а то эти кровопийцы учителя скоро растолстеют от сдачи донорской крови учеников. Мама тихо вздыхала, пытаясь урезонить родных.

На утро Крыня плёлся в школярий как на добровольную публичную казнь. Состояние его души было плачевное, то есть она постоянно внутри сжималась, морщилась и горько плакала. А тут ещё уроки сразу не начались, весь школярий собрали в спортивном зале, построили, и физрук устроил общественное избиение тех нерадивых счастливцев, которым удалось сбежать на киносеанс. Но никто вроде и не вспомнил про малыша, так что Крыня уже воспрял духом, как тут, проходя вдоль строя, его увидел физрук.

− Ага, вот ещё один блохастый репей! Закавычка для зубила! − радостно завопил он и вытащил Крыню на всеобщее обозрение. В толпе учеников прошелестело слово «крысятина», кто-то злорадно хихикнул, причём с большим удовольствием, не его же выволокли.

− Рассказывай всем, как тебе удалось обмануть старшего преподавателя? − загремел физрук. − Поведай нам, с кем ты смотрел этот разлагающий молодёжь фильм. Не робей, сразу тебя никто пороть не будет. Давай, отвечай! Показывай!

− Я не был в кинотеатре, а ходил домой за нужной отвёрткой для трудов, − хрипло заявил Крыня.

− Кто ж тебя туда отпустил?

− Наш завуч, − теряя силы, прошелестел Крыня.

− Кто-кто, не понял? − присел рядом с ним физрук. − Ты лучше расскажи про своих подельников, вернее посидельников.

− Ни с кем я не сидел, фильму не смотрел, − вновь выдавил из себя Крыня, он страшно волновался.

− А что, уважаемый, − неожиданно раздался голос директора, − у вас есть неопровержимые факты?

− Да нет, − смутился физрук, − но он мне солгал, убежал с уроков, а в это время как раз давали фильму.

− Может, вы и меня обвините, что я сбежал с совещания, солгал, пошёл в кинотеатр?

− О нет, что вы, что вы, как я мог даже подумать об этом, − засуетился физрук.

− Ах да, − встрепенулась завуч, − вспомнила, это я его отпустила.

− Вот видите, − нахмурился директор, − напрасными подозрениями вы дискредитируете наш школярий.

− А вот этим я никогда не занимался, даже по малолетству, − обиделся физрук.

− Вот и хорошо, встань в строй, малыш, не бойся, в этом заведении никто тебя не обидит. А теперь все в классы, пора делом заниматься. − Директор твёрдым шагом направился в свой кабинет.

− Пронесло, − взмокший Крыня только и смог выдавить из себя, когда к нему подошёл дохлик.

− Так ты что, в самом деле был на премьере? – с восхищением обратился к нему Зеня.

− Да, − вздохнул Крыня.

− Дела! − восторженно протянул он. − А меня повязал физрук, чтоб ему мячом подавиться! Мало того, заставил драить баскетбольную корзину.

− Отдраил?

− С трудом, пока меня туда не закинули старшеклассники, ведь эта гмыза мне лестницу не выдала.

− Сурово, − посочувствовал Крыня.

− Не то слово. А тебя можно поздравить, теперь ты настоящий киноман, прошёл все испытания. Это тебе не по джунглям лазать, пасти рвать у тигров, тут смекалка нужна, у тебя она есть.

− Точно есть, − согласился Крыня, а про себя подумал: «Никому никогда не расскажу, что в кино ходил с училкой и директором. Или не поверят, или засмеют, или побьют, или... директор высушит как лягушачью шкурку».

Глава 9

Сегодня большая перемена на редкость удалась, была сытной, благодушно шумной. Поэтому почти никто не пошёл в школярную столовую, а плотной кучкой все разместились на задних партах. Зеня принёс пирожки с разной начинкой.

− Вчера был семейный праздник, половину приготовленного не съели, так что налетайте! − пояснил он, небрежно вытаскивая из серого мешка громадный бумажный пакет с очаровательными масляными пятнами на боках. Радостное одобрение раздалось со всех сторон. Крыня также приволок добрую берестяную плошку с рыбным пирогом.

− Давеча у рыбаков был знатный улов, мама принесла здоровенного судака, почти на десять килограммов. Хорошо, её на телеге подвезли долговязы, а то не смогла бы донести. От развилки я ей помогал, ох и здоровая же рыбина уродилась, тяжеленная, вот с таким хавальником, − малыш раскинул руки.

Ребятня с сомнением на него посмотрела, а Клия не удержалась и с иронией заметила:

− Судя по хавальнику, этому ослу не меньше ста лет.

− Почему ослу, если я про рыбу говорю? − смешался Крыня.

− Я не знаю, про рыбу или про себя. − Она поправила выбившийся локон и демонстративно посмотрела в окно.

Малыш зарделся и уже собирался ответить должным образом, как долговяз Зумятица, известный своим миролюбием и добротой, встрял между ними, тихо, но убедительно проговорив:

− Сегодня ссориться нельзя.

− Это почему же? − Клия была настроена по-боевому.

− Ссоры, рождённые под знаком Сатурна, когда Луна находится не в своём ложе, а Марс обладает повышенной потенцией, будут тянуться крайне длительно. Остерегайтесь в это время острых ссор, заключения сомнительных сделок, дальних санных путешествий и преждевременных замужеств.

− Мне кажется, − Клия немного отодвинулась от него как от опасно заражённого неизвестной болезнью, − тебя надо в изолятор к желтушникам. Посидишь мозги немного охладишь, а то ты слишком сильно увлекаешься идиотской астрологией.

− Не скажи, звёзды не обманут, в отличие от людей и прочих существ, коим присущи коварство, подлость и воровство. Звёзды чисты, аки белый лист перед сотворением мира. − Важность явно зашкалила у долговяза, и ребята на некоторое время даже забыли про еду. Но Зеня обладал холодным рассудком, поэтому быстро всех вернул на грешную землю, вернее за парты:

− Зумятица, ты уже мозг высушил своими звёздами, − он пошире открыл мешок с пирожками, − а пирожки не будут дожидаться очередного прободения Луны, гастрита Марса и недержания Венеры – засохнут, так что налетайте, а то особо умным не достанется.

Повторять не пришлось, тут же в мешок потянулись руки, к рыбному пирогу и остальной снеди – ведь все участвующие в пиршестве в общую кучу сложили свои припасы, принесённые из дому. А мерцающие сестрички-семеряшки из домовых принесли большой термос с шиповниковым чаем. Его разливали кто во что горазд. Горячий, душистый, с густым цветом, он был в самый раз для запивания вкусной еды. И только Клия сидела в полном равнодушии, поглядывая в окно. Её мрачноватое настроение заметил Зеня, он посмотрел на неё как на ужаленную осенней мухой-дурнухой и с набитым ртом спросил:

− А ты чего куксишься на вороньё, от них толку мало: смотри не смотри, в животе полней не станет. Бери пирожок, вот самый смачный, я его сам лепил, большой, и начинка у него ещё та, тут тебе и печёнка с одной стороны, с другой капуста, а в серёдке яйца с картошкой. Причём заметь, я их не смешивал, а складывал поочерёдно: начинаешь есть – тебе перво-наперво попадается печень, потом идут картошка, яйца и капуста...

− Спасибо, не буду, − Клия слегка поклонилась – по-королевски, как ей показалось, но это только растеребило любопытство Зени.

− Ты посмотри на неё, вчера заглатывала старые бутерброды, а сегодня нос воротит. Тебя случайно не продуло или, может быть, поперёк телега переехала? − съехидничал дохлик.

− Она худеет, − пояснил Крыня, деловито доедая кусок пирога.

− Тебя никто не спрашивает! − вспылила Клия.

− Худеет, худеет, − засмеялась скрыга Мымза Конопатая из деревни Прокопчёные Селёдки, − она начиталась журнальчиков, теперь у неё есть цель в жизни.

− Ух, я тебе дала бы, да жалко рассыпешься, − зашипела девчонка.

− А вот и журнальчик, − долговяз вытащил цветной журнал из-под вороха тетрадей, лежащих на парте Клии.

− Отдай! − закричала Клия, но долговяз перекинул журнал дальше, и он попал к Крыне, тот сразу передал его Зене.

− Ух ты! − зацокал языком дохлик. − Смотрите, на передней обложке...

− А что, и задняя есть? − спросил кто-то.

− Если есть передняя, то должна быть и задняя, хотя по содержанию они одинаковые, вот смотрите, − он развернул журнал и поднял над головой. Все увидели, что на развороте обложки красовались стройные полуголые существа и рядом с каждой мостилась серая фотография, где эти существа выглядели такими, какими были до похудения. В центре обложки красовалось число пятьдесят с яркой пояснительной надписью, что такие достижения в потере веса можно достичь за неделю.

− Обалдеть! − восхитился долговяз. − Да если эти коротышки пухлявые потеряют свои килограммы, то они превратятся в слоистый пирог.

− Не, они из этих складок будут делать кожистые крылья, как у мышей и упырей, − захохотала Мымза.

− Клия, − обратился к ней Крыня, − тебе куда худеть? И так как трёхколёсный велосипед: одна рама да педали с цепью.

− Помолчал бы! − Она зло посмотрела на малыша, но он как-то даже не принял это серьёзно, а продолжил свои сравнения:

− Похудеешь, и будет тебя ветер сдувать, как прошлогоднюю листву, то в канавы, то на берег пруда. Пока дойдёшь до школярия, вся выпачкаешься, а если дальше будешь худеть, то сольёшься с собственной тенью, вот тогда смехота настоящая наступит.

− Гад! − захлебнулась Клия. − От тебя я не ожидала! Ты... ты мне больше не друг!

− Не торопитесь... − хотел их остановить долговяз Зумятица, но Крыня тоже возмутился и подошёл к Клие. Щурясь, посмотрел ей в глаза и выкрикнул ей в лицо:

− Больно надо дружить с сумасшедшими!

Девочку передёрнуло, она не смогла ничего ответить, на глазах выступили слёзы, и тогда она кинулась на Крыню, словно дикая кошка из Подсумрачного леса. Вцепилась в лицо, закричала. Они упали на парту, увлекая остальных за собой, образовалась куча-мала, и пока выбирались из неё, Клия не отпускала малыша, пытаясь достать до его уха и укусить. Он брыкался, мычал, от боли лицо уже свело судорогой, но ничего сделать не мог. Наконец их разняли, сдёрнули с него рассвирепевшую девчонку, и лишь тогда он смог приподняться. Раны на его лице горели, кровоточили, он попытался к ним притронуться, но громкий голос его остановил:

− Не трогай, хуже будет. Зеня, отведи его к врачу, только не к школярному, а через дорогу, в частную лекарню братьев Гхмызовых.

Голос принадлежал Дениске, трудовику, по прозвищу Дениска Бычий Глаз. Он мрачно посмотрел на девочку, показал ей на парту, попросил сесть, как и всех остальных. Сам же подошёл к столу, отодвинул стул, развернул его спинкой вперёд и взгромоздился на него.

− Так, − устало начал он, − мне по правилам школярия надо наказать не только виновников, но и всех присутствующих. Что само по себе противно, поэтому я предлагаю забыть этот инцидент, а для верности рассадить столь яростных врагов, которые, если память мне не изменяет, когда-то были самыми близкими друзьями. − Потом он надолго замолчал, в классе повисла тишина – казалось, что она твердела канцелярским клеем, стягивая до хруста тетрадные страницы. Трудовик поднял голову, посмотрел на сидящих перед ним, и все увидели тёмную грусть в его глазах. − Обидно терять друзей, потом, по прошествии многих лет, вы поймёте, что причина была мелкой, чтобы доставлять боль своему ближнему. И хочу заметить, что физическая боль легче переносится, чем... − Он вновь замолчал. Потом, с трудом подбирая слова, сказал: − Дружба проверяется не только в радости, но и в трудностях, даже в ссорах. Надо уметь прощать, уметь терпеть, не давать ярости, гневу совладать с вами, потом будет до крайности обидно. − Он посмотрел на толстопуза Синюху и приказал: − Давай, брат, собирай монатки да садись с Клией, а вещи Крындли переложи на своё место.

Синюха раскраснелся, все в классе знали, что он по самые свои конопатые уши влюблён в Клию. Ему даже в страшном сне не могло присниться, что он будет сидеть рядом с ней. Толстопуз засопел, стал собираться, роняя то ручки, то тетради, наконец собрал портфель и поплёлся к парте Клии. В это время долговяз сгрёб вещи Крыни, перенёс их на место толстопуза. После того, как они уселись, Дениска потеребил свои волосы и сказал:

− Сегодня я должен был рассказать вам про устройство всяких домов – от скворечников до моховых лежбищ теневых водяных, что живут на далёком севере. Я даже картинок вам набросал, но нет у меня желания после того, что увидел, рассказывать вам про жилища. − Он встал, подошёл к окну и неожиданно прочитал стихотворение:

Он немного помолчал и, не отводя взгляда от окна, добавил:

− Это не мои стихи, а известного поэта Эдварда. − Потом вздохнул и продолжил: − Вот ещё его:

Ссоры, распри, как мало надо, чтобы многое потерять. − Дениска был очень расстроен, а ребятня, потрясённая увиденным, тоже присмирела, сидела тихо, боясь пропустить хоть слово. − А вот, что говорил об этом великий Руми:

Все знали, что Дениска не только любил стихи, но и сам был поэтом, причём достаточно известным во всей округе. Даже было странно, что он в школярии вёл труды. Просто Змыдень не доверял ему и вообще недолюбливал всех писателей и поэтов. Однако Дениска, в отличие от большинства поэтов, беспомощных и не могущих даже гвоздя забить, был умелым, толковым мастером, поэтому в школярии его любили, ценили все, за исключением директора. Некоторые даже просили почитать стихи или сочинить для случая. Поэтому не удивительно, что сухопарая Мымза звонко выкрикнула:

− А может, свои почитаете?

− Зачем? − печально пожал плечами Дениска.

− Как зачем? − прогундел долговяз. − Для удовольствия.

− И просветления, − неожиданно добавила Мымза.

− Хорошо, так и быть...

Уже перед самым концом урока Зеня и Крындля вернулись от врача. Малыш был весь в пластырях, а некоторые царапины, незаклеенные, были смачно обмазаны зелёнкой.

− Красавец, − покачал головой Дениска, класс робко рассмеялся. − Что же ты скажешь дома по поводу своих боевых ран? − иронично спросил трудовик.

− Упал на гвоздь, − мрачно ответил малыш.

− Пожалуй, не на один, − в задумчивости рассматривал его Дениска, − ну или, на худой конец, на один, но раз пятнадцать.

Эти слова вызвали такой восторг, что хохот вперемешку с советами один глупее другого буквально взорвал класс. Зазвенел звонок, и все, теперь уже в приподнятом настроении, пошли домой. Впервые за долгое время Крыня возвращался один. Даже друг дохлик остался в школярии, его привлекли в школярный хор, он там будет солировать. Зене очень нравилось петь, и он никогда не пропускал репетиции, тем более руководитель хора Балабуха Большое Брюхо, в просторечии Три Бэ, обожал Зеню и никогда не упускал возможности сказать, что «это наша надежда на окружном конкурсе юных дарований».

Крыня вышел на большую дорогу и вдруг почувствовал невероятную тяжесть. Он понимал, что был неправ, получил заслуженно, хоть и пытался найти оправдание своему глупому поступку. Ему захотелось вернуть всё назад, как в кинофильме, прокрутить плёнку обратно. Ему уже виделось, как они выскакивают из-за парты, как Клия отходит от него, как ему попадает журнал в руки. И... стоп, тут он забирает эту красочную портянку, заявляет, что это он решил похудеть. Теперь все шутки валятся на него, он лишь ухмыляется, видит благодарные глаза Клии, а он от радости показывает, как летает глухая летучая мышь. Но вернуть ничего нельзя, события прошли, свершились, до обидного болело не столько поцарапанное лицо, сколько внутри, в душе, что-то непрестанно ныло, хотелось встать, завыть полночным упырём. Невольные слёзы текли по щекам малыша, он шёл, не видя ничего под ногами, шёл, как потерянная тень легендарного чёрного рыцаря из баллады, которую недавно учили. Дома он не стал есть, а прямиком пошёл в свою комнату, где сразу завалился на кровать.

− Ох, одетым в кровать, да ещё в такое раннее время, − запричитала бабушка, но, увидев его, не на шутку испугалась. − Ой, сороки щипанные! Кто это тебя так? Что случилось?

− Упал, − прошептал Крыня.

− Это ж где так можно упасть? − не унималась бабушка.

− В жизни, − неопределённо ответил ей внук.

− Нет, ты мне объясни, − настаивала бабушка.

− Оставь его в покое, дырявое корыто, не видишь, мальцу невмоготу, а раны пустячные, − заступился за него дед.

− Ничего себе пустячные!.. − запричитала бабушка, но дед взял её под руку и насильно увёл из комнаты, хрипло выговаривая: − Не до тебя ему. Раны для пацана мелочные, что-то более серьёзное случилось. Он прошёл мимо меня и даже не заметил – когда такое бывает?

− Когда? − Вопрос бабушка задала уже в другой комнате.

− Когда травма душевная, тогда и бывает, а царапульки быстро зарастут. Но душевные... − Дед вздохнул, отпустил её, пошёл на кухню, по пути добавив: − ...бывает... на всю жизнь, так что оставь его одного, пусть подумает, может, поплачет. Мы сейчас лишние.

− Наверное, ты прав, − покорно направилась за ним бабушка, а на кухне полезла в кухонный буфет, достала графинчик малиновой наливки, пару стопок и кусок сухого сыра курут.

− Знаешь, почему я тебя взял в жёны? − хитро задал вопрос дед.

− Я уж и не помню, давно это было, − опешила бабушка с графинчиком в руках. − Почему?

− За твою чуткость.

− Разве? − Она с сомнением на него посмотрела. − Тогда ты говорил, что за красоту.

− Само собой, но красота без чуткости что пустое ведро. − Он поднял рюмку, глянул сквозь неё, наклонил голову и сказал: − За всё хорошее, что у нас было.

− И за то, что будет, − поспешила бабушка, − не хорони меня прежде времени.

− Согласен, − дед опрокинул рюмку и показал пальцем на графинчик, − давай ещё...

− Хватит.

− За внука, − строго укорил он. Бабушка, подхватив графин, быстро наполнила рюмки.

− За внука надо было бы большой стакан, − поднимая стопку, тяжело вздохнул он.

− Главное, отметить пожелание, а не напиваться.

Вечером в комнату пришла мама, она ничего не спрашивала, села рядом и стала гладить Крыню. Так он уснул, ей пришлось раздевать его спящего. На утро он поднялся совсем разбитый, нехотя прожевал утренний бутерброд, поплёлся в школярий. При входе в класс он наткнулся на Клию, она поджала губки, глянула на него опухшими глазками, отвернулась, всхлипывая. У Крыни от жалости сердце чуть не выскочило из груди. Мимо прошествовал толстопуз Синюха, светящийся от радости. Он нёс на вытянутых руках нечто под салфеткой. У толстопуза была страсть − готовить пищу, что угодно, только бы сварить, сжарить, запарить. И делал он пищу отменно, была у него скрытая тайная жилка к поварскому делу. Вот и сейчас он что-то нёс невероятное, от которого шлейфом тянулся тонкий изящный запах, вызывающий бурный поток слюнок. Все, кто уловил этот запах, потянулись за толстопузом, так что, когда он подошёл к парте и протянул это нечто ароматное под салфеткой Клии, за его спиной уже собралась добрая половина класса.

− Что это? − отрешённо спросила Клия.

− Тебе, − заискивающе улыбнулся толстопуз. − Должно быть вкусно, диетически полезно, особенно когда худеешь.

За спиной у Синюхи засмеялись. Клия замахнулась в желании оттолкнуть толстопуза, но увидев его испуганное лицо, закрытые глаза, сжатые от напряжения и страха губы, слегка повёрнутую голову в ожидании удара, вытянутые руки в мелких конопушках, отвернулась. Тогда кто-то из-за спины толстопуза через плечо сдёрнул сафетку, после чего все ахнули. В руках Синюха держал удивительной красоты небольшой тортик с миниатюрной розочкой, словно только что сорванной с куста. Трудно было поверить, что столь изящное сооружение сделано из цукатов. Клия повернулась на шум и, невольно улыбнувшись, примирительно сказала:

− Спасибо, Синюха, но мне не хочется, угости класс.

− На всех не хватит, − пожал плечами толстопуз.

− Тогда мы выберем того, кто попробует и сможет объяснить, каково оно на вкус, − заявил долговяз, раздвигая локтями соседей.

− Не годится, − встрял Зеня, − давайте отдадим девчонкам, Синюха всё-таки делал тортик для Клии.

− Девчонкам, девчонкам, девчонкам, − защебетали мерцающие семеряшки.

− Лыцарь в кленовых доспехах! − непонятно воскликнула Мымза то ли с восторгом, то ли насмехаясь. На том и порешили. Долговязу, правда, удалось попробовать это, как он сказал, произведение искусства, так как Мымза благосклонно разрешила ему лизнуть её кусочек. При этом она так кокетливо посмотрела на него, что долговяз невольно покраснел, нервно ещё раз лизнул, прикрыв глаза. После этой процедуры от её кусочка осталось жалкое напоминание в виде россыпи крошек, она хотела обидеться, но, посмотрев на смущённую физиономию долговяза цвета перезревшего помидора, расхохоталась.

В последующие дни толстопуз не перестал таскать свои кулинарные изобретения. Клия уже не знала, куда ей деваться. Одно радовало – от назойливых подарков спасали одноклассники, которые без лишних слов забирали принесённое из рук толстопуза, делили на задних партах, смачно похваливая еду. Но как-то раз Синюха пришёл без подарка, все с подозрением на него посмотрели, а он только отводил глаза, делая вид, что ничего необычного не произошло, хотя от него удивительно пахло жареным вперемешку с тмином, розмарином и кинзой. Дохлик с подозрением охотничьей собаки обнюхал его, фыркнул, но ничего не сказал. Однако после второго урока, на перемене, в классе раздался громкий возмущенный возглас Клии.

− Синюха, толстая твоя морда, ты куда блин затолкал?!

Толстопуз опустил глаза в тетрадь, достал пенал, пытаясь трясущимися пальцами выудить из него карандаш. А Клия с брезгливостью отдирала блин, прилипший к одной из страниц дневника.

− Вот бестолочь, − ворчала она, − угробил дневник, теперь мне Клюка влепит по самые хвостики. И что мне делать?

− Блин мне отдай, − деловито предложил долговяз.

− Ты его что, есть будешь? − скосилась на него Клия.

− Ну не смотреть же! − Долговяз взял её дневник, лихо отодрал блин, свернул его в трубочку и надкусил. − Блаженство!

Вторую часть блина съел Зеня, демонстративно поклонившись толстопузу, а Клия неожиданно стала собирать вещи Синюхи, заталкивать их в его портфель, затем взяла его за руку, потащила к парте, за которой сидел Крыня.

− Вот, Синюха, это твоё законное место, возвращайся, а ты, Крыня, не лезь в бутылку, собирай вещи, брысь на старое место.

Крыня опешил, его захлестнуло волной то ли радости, то ли смятения, он открыл рот и замер с авторучкой в руках. Пришлось Клие собирать его вещи, так же как и Синюхины. В классе наблюдали за ними, замерев и тихо улыбаясь: стало понятно, что ссора между такими близкими друзьями закончилась, – а что может быть приятней и радостней.

Когда в класс влетела Клюка, малыш взял за руку Клию и прошептал:

− Прости меня.

Она ему улыбнулась, чуть качнула головой, но руки не убрала, так они просидели весь урок. Этот день Крыня потом вспоминал всю жизнь как один из самых счастливых.

Глава 10

Вот и прошла зима. В этом году она была тёплой, без трескучих морозов и долгих вьюг. Мягкая, добродушная, больше похожая на пухлую подушку – вроде большая, громоздкая, а стоит на неё прыгнуть, как она смягчится, продавится и ласково примет в свои объятия. За зимой незаметно прокралась весна. Неожиданно в один день прилетела целая куча птиц от жёлтых юрких чижиков до степенных снегирей и щуров. На придорожных столбах уже восседали деловитые скворцы, оглашая округу неизвестными песнями, подслушанными в тёплых краях, и неугомонные ручьи вторили им. В это время в классе Крындли появился новенький. Его привела Клюка. Новенький, как и учительница словесности, был из рода чих, такой же маленький, насупленный и ёжистый, да ещё с дорогим кожаным ранцем за плечами и большим альбомом под мышкой. Ребятишки в классе насторожились, словно охотничьи собаки, предвкушая недоброе. До недавнего времени они никогда не общались с чихами за исключением учительницы. А этот опыт нельзя назвать положительным, поэтому они с подозрением рассматривали чиха, а когда Клюка назвала его имя, тут уж тишина зависла как непроницаемое облако тумана. Имя его было Фу Антай, вроде как в честь древнего полководца чиховой провинции. Однако именно «Фу» произвело неизгладимое впечатление.

− Фу, это же Антай, − брезгливо протянул долговяз Зумятица. Чиха как раз посадили за его парту. Новенький с сухим безразличием сел рядом со здоровяком, спокойно достал тетради, на край парты положил альбом.

− Семейные фотографии? Ты никогда с ними не расстаёшься? − кривясь, спросила Мымза, сидящая за их спинами, а её подружка по парте ведьмачка Замануха прыснула в ладошку.

Чих Фу невозмутимо ответил:

− Нет, это мои рисунки, люблю делать зарисовки на ходу, чтобы не потерять мысль. А семейный альбом у нас слишком толстый, его только на тележке возить, но нет желающих.

− Как нет? Купи долговязу пряник, он тебе не только тележку, но и тебя возить будет, − хихикая, предложила Мымза.

− Ах ты, мымра стоеросовая, − развернулся Зумятица, пытаясь достать до девчонки, но та отстранилась, подняла учебник словесности, закрываясь от него.

− Хватит балаболить! − строго заявила Клюка. − Зумятица и Мымза, быстро к доске, будете читать по ролям басню про корявого мужа и долготерпеливую жену!

− Огребли по полной, − тихо заметил Зеня, но учительница его услышала и добавила: − После них панцирь Кезень прочитает стихотворение из домашнего задания.

Дохлик обречённо вздохнул, открыл учебник, пытаясь перед выходом на арену повторить выученное стихотворение. В общем, в классе быстро установился подобающий порядок, деловитость и стройность в рядах. Не обошлось без курьёзов: Зумятица читал плохо, сбивался, каждый раз пытаясь чертыхнуться на трудном слове, а Мымза, как швейная машинка, быстро стрекотала. Но как ни странно, басня у них получилась на славу. Хохотали все, даже строгая Клюка хрюкнула от удовольствия и, вытирая слёзы, предложила:

− Через месяц будет школьный конкурс чтецов. Думаю, от нашего класса ваша пара будет в самый раз. Читать будете эту же басню.

− Какой конкурс? – дворовой собакой испугался Зумятица. − У меня в это время троеборье по перетягиванию шарфов, закидыванию шапок и стрельбе пшеном из трубок по бегущим мишеням.

− Спортивные гадости меня не интересуют, тем более азартные, − холодно отметила Клюка.

Долговяз обречённо сел, ссутулился, ковыряя парту большим пальцем. В это время чих Фу открыл свой альбом и быстрым росчерком набросал узнаваемую фигуру Клюки, склонившуюся над долговязом. Зумятица очень удивился, но оживился и с интересом стал смотреть, как под умелой рукой рождался новый рисунок. В этот раз Клюка бежала по спортивной дорожке, а за ней вприпрыжку мчался весь класс. Зумятица от удовольствия расплылся в широченной улыбке, вздохнул и придвинулся к чиху поближе. Как прошёл урок, они не заметили. На перемене вокруг них столпились все ученики, хохотали над рисунками Фу. Неожиданно Пополюха из вьюшных с каверзой в голосе спросила:

− А ты не родственник ли с Клюкой?

− Да, родственник, − как ни в чём не бывало ответил чих.

Сгрудившаяся толпа оторопела и вмиг поредела. Многие отошли от него как от чумного. А долговяз Зумятца вытянулся, словно гусь на речке, посмотрел на Фу сверху, приподнял свой большой кулак над его головой и уже собрался с силой опустить его, как чих неопределённо добавил:

− Очень дальняя родственница, у нас её не сильно жалуют, вот она и дрызнула в ваши края.

− А тебя к нам как занесло? − Неугомонная Пополюха опёрлась о парту, нависая над чихом.

− Наверное, попутным ветром, − предположил Зеня.

− Нет, у меня родители погибли, вот на родовом совете решили отправить меня к ней на воспитание.

− Так ты что... живёшь с этой гмызой хохлатой под одной крышей? – очумело захлопал глазами Крыня.

− Да, − вздохнул Фу, − но хочу сказать, она в общем неплохая, мне сильно не досаждает. И потом, ей нравится, как я рисую.

− Мне тоже нравится, − Зумятица посмотрел на свой занесённый кулак и смущённо почесал им затылок.

− Нет, я всё равно не понимаю, она же ведь для тебя сейчас как мать родная... − начал было Зеня, но маленький чих закричал:

− У меня только одна мать, и другой больше не будет! Понял, заморыш?!

− На себя посмотри, − незлобиво огрызнулся дохлик, а Зумятица посмотрел на него так, что отбил охоту спрашивать не только у Зени, но и у остальных одноклассников. Можно сказать, что с этого момента чих приобрёл нового друга, преданного, сильного, добродушного долговяза.

− А можешь меня как принцессу нарисовать? И не только карандашами, но и красками, лучше масляными? − краснея, спросила Мымза.

− Могу, но у меня нет красок. Хорошие – дорогие, а плохими только холст портить. Да на холст и на кисти тоже нужно... − Глаза у чиха потеплели, он улыбнулся и добавил: − У меня есть только акварели, можно ими попробовать.

− Начинай с меня! – словно в бой, ринулась Пополюха на Фу.

− Я первая предложила, − взъерепенилась Мымза, − а тебя, наверное, давно за косу не таскали, так я напомню.

− О, раскудахтались, − обрадовался Зумятица, потирая руки. − Давайте бойцовский клуб девчонок сделаем, я буду принимать ставки, а на вырученные деньги купим красок для чиха.

− Может, просто скинуться кто сколько может? − спокойно предложила Клия. − А драки отложим до лучших времён.

− В самом деле, − с готовностью поддержал её Крыня, − зачем волосы драть?

Вокруг все зашумели, загалдели, но в целом одобрительно, некоторые даже потянулись за своими кошельками, мешочками, пеналами – кто где хранил скромные сбережения. А долговяз громко заявил:

− Так, желающие сдавать на поддержку творческой молодёжи, ко мне, я буду держать кассу.

− А почему это ты? − Пополюха всегда во всех сомневалась.

− Да потому, что я кремень, ни одна монетка не пропадёт, никто у меня их не отнимет. Сами понимаете, как только узнают старшеклассники, что мы деньги собираем, то будут так трясти, с зубами вылетят, а меня не каждый рискнёт тронуть.

− Вот расхвастался, петух драный, − фыркнула Пополюха.

− Кто-то сегодня точно огребёт, − лениво зарычал долговяз.

− Хватит вам, − оборвала их Клия, − я согласна, Зумятица хоть и тугодум, но честный и не жадный. Пусть он собирает, а покупать краски пойдём все вместе.

− Про тугодума я запомнил, ты уж слишком хватила, − благодушно буркнул долговяз, но его уже никто не слушал, а все дружно вытаскивали из потаённых мест монетки. К концу перемены Зумятица объявил сумму, которую они наскребли, а ошеломлённый чих Фу пытался то ли их остановить, то ли поблагодарить:

− Я, конечно, впервые так попадаю, но всё же, может, не стоит, очень уж мне неловко.

− Не робей брат, бери, − хлопал его по спине радостный Зумятица. − Ты, главное, скажи, когда мы пойдём в магазин за красками.

− Знаете, но этих денег не хватит, − покраснел чих. − Может, только на пару-тройку тюбиков, а этого мало.

− Ну что ж, − не унывал его новый друг, − будем экономить, глядишь, к концу месяца соберём.

− Хорошая идея, − поддержал его Крыня, − давайте каждое утро будем отдавать Зумятице кто сколько сможет.

− Зумятинная касса! − Дохлик с уважением посмотрел на долговяза.

− Как угодно называйте, главное – не забывайте сдавать, − рассмеялся долговяз и гордо задрал нос к потолку.

− А я не буду, − надула губки Пополюха. − Вот ещё, какие-то сомнительные краски, да и этого родственничка мы почти не знаем, может, он их проест.

− Кого, краски? − не понял Зумятица.

− Деньги, балбес.

− Так мы же вместе пойдём покупать, − попытался оправдаться Крыня.

− Да знаю я этих чихов, − томно повела плечом Пополюха.

Возмущённый гул ребятни утонул в звонке. Начинался следующий урок, но долговяз не мог усидеть за партой. Он постоянно крутился, грозно поглядывая на вьюшную Пополюху, но та демонстративно отворачивалась от него. Тогда Зумятица достал трубку, скатал шарик из промокашки, прицелился в возмутительницу спокойствия, но не успел выстрелить, как трубку из его рук выдернула Мымза. Она выпятила нижнюю челюсть и грозным шёпотом пояснила:

− Валенок, она только этого и ждёт, забудь о ней, это самое сильное наказание.

− Какое? − растерялся долговяз.

− Игнорирование, − вздёрнув бровь, голосом взрослой женщины пояснила Мымза.

− А-а-а, − не понял Зумятица, но переспрашивать не стал, тем более на него уже косился учитель Хмель.

После окончания уроков Пополюха быстро сбежала, хоть долговяз и не собирался сводить с ней счёты. Класс быстро опустел, но Крыня с Клией остались сидеть за партой, рассматривая старую книгу по истории края с древними буквами и цветными картинками, принесённую учителем истории. Саму книгу он запретил выносить из школярия, но не возражал, если кто-нибудь хотел посмотреть или почитать её. Поэтому нередко после его уроков за партой сидели первачи и, тихо сопя, погружались в древний фолиант.

Долговяз выбежал из школярия, осмотрелся, вприпрыжку догнал чиха. Резко выдернул у него альбом, сунул его себе под мышку и простодушно заявил:

− Нам по пути, я его понесу сам, ценная вещь.

− Мне говорили, что посёлок долговязов в другой стороне. − Чих не знал, как поступить, но понимал, что спорить с Зумятицей бесполезно.

− Верно, но я люблю ходить кру́гом, нагуливаю аппетит, качаю живот с мышцами, − бесшабашно улыбнулся долговяз.

Фу пожал плечами и молча пошёл. Его всегда поражало чьё-то доверие к нему. Ведь если присмотреться и подумать, то лишь совсем потерянное существо может испытывать подобные чувства к такому, как он. И хоть все кошки, собаки, белки и другая живность льнули к чиху, он всегда с большим удивлением и сомнением присматривался к ним. Фу был убеждён, что столь никчёмное создание, как он, могло заслуживать лишь презрения. Он научился жить с таким ощущением, прятал его, но не мог избавиться от привычки пристально и долго рассматривать рядом стоящего, с изумлением отмечая множество деталей одежды, окраски, мимики, походки, поведения. Вот и сейчас долговяз Зумятица с его альбомом вышагивал рядом с чихом, громко рассказывал о прошлогодней рыбалке, когда он вытащил невероятную рыбу с красным плавником. А чих постоянно сбивался с шага, но успевал отметить и заплатки на брюках долговяза, и его матерчатый портфель с фиолетовыми пятнами чернил, и его манеру рассказывать, при каждом восклицании подпрыгивая, словно под ногами у него была кочка. Но чиху очень нравился этот немного сутулый здоровяк, он уже сам стал посмеиваться над его несуразными рассказами, но неожиданно увидел впереди себя знакомую фигуру. Даже успел подумать, мол, а что тут делает Пополюха, ей-то уж точно никакими кругами не по дороге, вьюшные обитали совершенно в другой стороне.

Тётка Возвышенность, она же училка Клюка, рассказала ему по дороге в школу всю их географию. Но не успел он окончательно удивиться, как из-за кустов на дорогу вышли четверо старшеклассников. Причём известных хулиганов, в простонародье школярия их называли «четвёрка страшноклассников». Это была разношёрстная компания: мелкий хлунни Чесотка ростком с чиха, два брата дылды из скрыг без имени, а также шустрый заморыш Щипун. Фу сразу почувствовал, что этот день может быть их последним, но Зумятица всё никак не мог остановиться, настолько увлёкся своим рассказом с пояснениями. Он, даже когда увидел компанию на дороге, не переставал хохотать, но в его глазах уже застыл страх. Наконец он остановился и тихо сказал:

− Беги Фу, я попытаюсь их задержать.

Но чих мотнул головой, скинул свой ранец, взял его, как щит, встал рядом с долговязом. Мелкий Чесотка прикусив нижнюю губу и, вскинув брови, танцующей походкой голодной гиены направился к ним. За его спиной глыбой двигались дылды, чуть в стороне семенил заморыш.

− Опа! Наша парочка, гусь да гагарочка, − хлопнул в ладоши хлунни. − Вам так весело, что мы решили присоединиться. Слышь, жердяй, − он схватил за пуговицу долговяза, − может, нас повеселишь? Мы с большим удовольствием послушаем твои байки, но прежде монеты засыпь нам в карманы, под их звон твоя трепотня будет как песня.

− Какие монеты? − сглотнул Зумятица.

− Не корчи из себя девицу, нам уже всё рассказали, − сплюнул под ноги Щипун. − Хочешь, чтобы мы потрясли вас или пощекотали перьями?

− Кто ж у вас такой осведомлённый?

− О! А это наша новая гениальность! − Чесотка потянул чиха за лямку ранца. − Только что-то он слишком скромный, спрятался, даже глаз не видно. Покажись, красавица, не стыдись.

Компании обормотов доставляло удовольствие куражиться над первачами, а безнаказанность лишь горячила кровь. Дылды довольно усмехались, Щипун с Чесноком с наслаждением кривлялись, пытаясь переплюнуть друг друга в придумывании новых прозвищ.

− Нам тут сорока принесла новость, − начал Чесотка.

− Что ж это за сорока такая? − с трудом спросил чих.

− Мы ей потом все перья повыдёргиваем, − пообещал Зумятица, вытирая щёку.

− Ой, торопливый какой! − Щипун глянул в глаза долговязу и коротко ударил в нос. Зумятица откинулся, но не упал, по лицу побежала кровь.

− Вот видишь, личико немного попортили, а там, смотришь, имущество может пострадать, − заметил Чесотка, потом наклонился к чиху и сквозь зубы проговорил: − Эй, сиротка, гони монеты, а то оторвём башку, будешь как твои предки, тихо и скромно лежать в навозной куче.

После этих слов внутри чиха всё загорелось, он затрясся, резко толкнул ранцем мелкого хлунни, потом, не останавливаясь, тут же ударил ногой ему под коленку, затем бросил ранец в сторону дылд и, вцепившись ногтями в лицо Чесотки, закричал как одержимый. Зумятица тоже не остался в долгу, кинулся на Щипуна, одной рукой схватил его за горло, другой стал бить по голове. Дылды не сразу сообразили, что произошло, но когда кинулись помогать своим подельникам, то с удивлением обнаружили их разодранными, в крови, а хлунни ещё при этом непрестанно хныкал. Зумятица потерял сознание, когда один из дылд, утратив надежду оторвать его от заморыша, схватил их обоих и ударил о дерево. А чиха ещё долго били дылда с повизгивающим хлунни, словно месили тесто.

Всё потерялось в кромешной тьме, но через некоторое время Зумятица услышал знакомый голос, потом почувствовал на лице свежесть, открыл глаза и увидел перед собой испуганную Клию. Недалеко кряхтел Крыня, пытаясь снять чиха с дерева. Дылда его повесил на узловатый сук дуба. Вокруг вся тропа была усеяна страницами из альбома Фу, а его порванный ранец был натянут на куст терновника. Ошмётки матерчатой сумки долговяза они нашли в соседней луже, да и то смогли узнать их лишь по утопленному учебнику словесности.

− Кто ж вас так? − негромко спросила Клия.

− Страшилы, − сплёвывая ответил Зумятица; окровавленным пальцем он пытался прощупать зубы. − Эх, кажется, одного не хватает.

− Откуда они могли узнать про деньги? − недоумевал Крыня. − Ведь их собирали на последней перемене, дальше все разошлись. Надо ж было кому-то найти этих отморозков и рассказать.

− Кажется, я видел Пополюху, хотя могу и ошибаться, − постанывая, проговорил чих.

− Вот оборва! − рассердился Крыня. − Мы с ней ещё поговорим.

− Да ладно, − махнул рукой долговяз, − вот только как быть с деньгами, они же всё вытащили да ещё порвали одежду, вон дорогой ранец чиха пострадал.

− С деньгами уже не поможешь, − вздохнул Крыня, − а вот с ранцем проблем нет, идём ко мне домой, тут недалеко. Мой дед быстро его починит.

К дому малыша пошли плотной кучкой. Крыне пришлось поддерживать чиха, тому сильно повредили коленку. Чесотка не мог простить ему удара, поэтому дылда держал Фу, а тот молотил его, и особенно метил в ногу. У долговяза сильно распухло лицо, и сейчас оно было похоже на солидную тыкву с сельской ярмарки.

Когда они вошли охающей компанией в дом Крыни, то не на шутку испугали бабушку. Она кинулась к внуку и, причитая, стала ощупывать его. Малыш с трудом от неё отбился и пояснил:

− Да цел я, никто меня не трогал, это нашим друзьям досталось.

В это время вошёл дед Храпень, строго посмотрел на компанию и распорядился:

− Хватит кудахтать, тащи припарки да мечи на стол харчь, а ты, востроглазая, − обратился он к Клие, − иди помогай бабке. Ну а вы, бойцы, давайте амуницию, будем в порядок приводить. Ох, потрепало же вас.

К вечеру, когда домой пришла мама, то на кухне увидела красочную картину. По стенам были развешаны мятые рисунки из порванного альбома, за столом чинно сидела ребятня с бабкой и дедом. Лишь одна деталь нарушала идиллию – это обильно смазанные пахучкой ссадины да перебинтованное лицо Зумятицы. Шуша поздоровалась, вытащила из сумки большую коробку конфет с орехами:

− Премию получила в честь вчерашнего дня рождения.

− Вот это да! − восхищённо процедил долговяз и робко спросил: − А посмотреть можно?

− Конфеты? − рассмеялась мама. − И не только посмотреть, даже съесть можно.

− Что, всю коробку? − не мог придти в себя долговяз.

− Конечно, на то он и праздник.

− Так он же вчера был, − удивился Крыня.

− Тебе что, жалко конфет? − ущипнула его Клия.

− Я же не про конфеты, я про праздник...

− Он у нас продолжается, − широко махнул рукой дед и, набрав в грудь воздуха, обратился к бабке: − Давай, мать, доставай заветную.

− Дети же за столом, а тебе горькую подавай, совсем стыд потерял.

− Нет, я приобрел радостное состояние, не перечь главе семейства, не позорь меня перед приличными людями.

− Ладно, − смирилась Флуша, − тогда давайте уж и праздничные чашки к чаю достанем.

− А коробку то будем открывать? − Зумятица не мог понять происходящего, поэтому на всякий случай решил уточнить, чем лишний раз развеселил всех.

За праздничным столом они просидели не меньше двух часов – конечно, могли бы ещё больше, но тут всполошилась бабушка:

− А ваши родные знают, куда вы подевались, а то ушли в школу и не вернулись. Наверное, беспокоятся? Давайте собираемся, а вот в следующий раз...

− Который будет в ближайшее воскресенье, − подхватил дед, − бабка испечёт грушёвый торт, Шуша сварит ягодный компот, а я вам покажу большую грамоту от астрономического общества, которое удостоило меня почётного звания!

− И откуда я взяла такого хвастуна? − спросила бабушка, с любовью разглядывая деда.

− От верблюда! − радостно заржал Храпень.

Глава 11

В это утро Крыня просыпался долго и трудно. Сон не хотел уходить, лихо подставляя подножки ленивому бодрствованию, больше похожему на полупрозрачную дремоту. И уже когда малыш почти окончательно проснулся, ему показалось, что он поборол не сон, а свою мечту. Она была странная, досель ему неизвестная, лежала, прижатая к подушке, пытаясь двинуть липким щупальцем. Крыня ничего не мог понять, но на всякий случай держал её крепко, пока не увидел, как на громадной серой стене появился чудесный красочный павлин. Он узнал эту стену, это был задний фасад школярия, где начиналась спортивная площадка. Когда его строили, то специально эту сторону оставили без окон в надежде сделать крытую пристройку для спортплощадок, но с крышей не вышло. Так и вздымалась серая громада в четыре этажа над играющими, прыгающими, бегающими и визжащими. Когда не было спортивных уроков, то некоторые не особо ретивые школяры забредали под стену покурить, обменяться новостями, то есть посплетничать. И как только Крыня узнал эту стену, то сон мгновенно скрылся в неизвестном направлении.

Малыш сел в кровати, почесался, зажмурился, но образ павлина не исчезал, он так и стоял перед ним с хвостом удивительной окраски. Под впечатлением фантастической птицы Крыня вошёл на кухню и тут же всё рассказал бабушке. Она внимательно выслушала его, тихо поставила на стол тарелку с запеканкой, налила густой горячий какао в пузатую кружку и лишь после этого задумчиво добавила:

− Мне кажется, это был не сон.

− Как же? − потерялся Крындля. − Тогда что же это было? Мечта?

− Может быть, хотя больше похоже на подсказку.

− Если так, то кому надо подсказывать, ведь я не на уроке?

− Малыш, мы не можем всё объяснить очевидным, наша жизнь наполнена такими секретами и тайнами, − вздохнула Флуша.

− Подожди, подожди, − замахал руками Крыня, − ты хочешь сказать, что есть кто-то, кого мы не видим, и он нам подсказывает?

− Не спорь со мной, − пробурчала бабушка, − говорю как есть, как сама чувствую и понимаю. А с тайнами надо быть осторожней, в некоторых случаях... ну их... пусть они остаются тайнами, а то превратятся в реальность, и вдруг это будет какой-нибудь страшный охламон.

В это время на кухню вошёл взлохмаченный дед, в широких трусах, майке с надписью поперёк пуза «Можем», босиком и в мрачном настроении. Он услышал последние слова и решил, что речь идёт о нём, поэтому напыжился, раздул ноздри, но бабушка его остановила:

− Не о тебе речь, не супонься, лучше объясни малому о тайнах.

Храпень скосился на внука, хрюкнул, сел за стол, нахмурил брови и замер, словно пенёк на косогоре. Бабушка качнула головой, поставила рядом с ним большую кружку с квасом, дед осторожно её взял, одним махом выпил, вздохнул, и на его лице расплылась блаженная улыбка. Тогда бабушка сняла сковородку, лихо стряхнула в тарелку кучку поджаристых пышек. Отпив глоток чая, дед важно заявил:

− По тайнам я главный мастак. Бабка наша знает, к кому обращаться, но мне надо пояснить.

− Расскажи ему про сон-мечту. − Бабушка вытащила из шкафа вчерашнюю подарочную коробку, где неожиданно в углу приютились две конфетины. Крыня очень обрадовался, с хорошей толикой удивления, ведь он точно помнил, что последнюю конфету с завитушками они с долговязом отдали Клие, а тут целых две. Конечно, он подозревал, что бабушка и мама отложили свои конфеты в сторону, чтобы утром его угостить. Малыш замотал головой и сказал:

− Это же ваши!

− Какие ещё наши?! − Бабушка вскинула руки к потолку. − Мы своё уже съели, я сразу отложила, зная, что вы всё слопаете, как толстопузая саранча.

− Так мне расскажите, что у вас тут стряслось? – сердито вмешался дед, подтаскивая к себе очередную пышку.

− Ничего не стряслось, внука посетила мечта, и была она тайною, − заговорщицки прошептала бабушка. Крыня сразу рассказал деду про сон и как он просыпался, особенно расписал павлина. Дед выслушал внимательно, потом опустил одну бровь и коротко выдал:

− Во-первых, бабка была права, не гони её, в смысле мечту, а не бабку. Во-вторых, это была не тайна, а тайность, что есть предстоящее определение.

− Ничего не понял! − Крыня соскочил с табуретки, надо было уже спешить в школярий.

− Скоро всё встанет на свои места, даже объяснять не надо, − неопределённо заявил Храпень, − сейчас дуй в свой сумасшедший дом, смотри не опоздай.

− Дед! − попытался рассердиться Крыня.

− Вечером продолжим... дискуссию, я сейчас не расположен.

Крыня не стал с ним спорить, побежал в свою комнату, быстро оделся и вприпрыжку направился в сторону школярия. За поворотом у дуба, где вчера они с Клией нашли чиха и долговяза, он наткнулся на Фу. Тот брёл потерянный, смурной, вялый.

− Привет, Фу! − беззаботно крикнул ему Крыня. − Ты чего, вчерашнее вспоминаешь? Да брось, в жизни всякое бывает.

− Она проревела всю ночь. − Чих остановился, посмотрел на Крыню, но будто его не видел.

− Кто проревел? − не понял малыш.

− Тётка Возвышенность.

− Клюка? − От неожиданности Крыня споткнулся о выступающий на тропе корень дуба. – Ничего себе! А что у неё случилось?

− Не у неё, а у меня, вспомни вчерашнее. Сначала она сильно беспокоилась, что я задерживаюсь, потом уже начала паниковать, даже побежала в школярий, но ей там сказали, что ученики давно по домам разбрелись. Тогда она стала бегать по тропкам, пытаясь найти меня. И вот тут она нас с долговязом встретила. По физиономии Зумятицы сразу поняла, что мы попали в передрягу. Она так растерялась, что села прямо на землю и расплакалась. Мы с долговязом долго её утешали, а потом повели домой, держа за руки. Отпаивали чаем. Когда Зумятица ушёл, мы с ней просидели всю ночь, она мне про свою жизнь рассказывала. И я понял, отчего она такая дёрганая, злая и потерянная. Жалко её.

− А где она сейчас?

− Скоро выйдет, попросила меня, чтобы я один пошёл, нос будет себе пудрить. Сказала, зрелище не для маленьких.

− Вот так фокус! − Мысли у Крыни сплелись окончательным клубком. Кто бы мог подумать, что такая злючая, настырная, прилипчивая, подозрительная училка может страдать и плакать. Расскажи – не поверят, поэтому Крыня дёрнул за рукав чиха и попросил:

− Лучше молчи об этом, стоит нам хоть слово сказать, Клюку затравят.

− Наверное, ты прав, − вздохнул Фу, − но как жить с этим?

− А что тут такого? − усмехнулся Крыня. − Она ведь не мёртвая деревяшка, не палка для выбивания ковровой пыли. Радуйся, что твоя тётка такая – значит, у неё доброта затаилась.

− Может, ты и прав, всё покрыто тайной, − хмуро согласился с ним чих.

− Теперь о тайнах. Нет, точнее о тайностях... − И малыш, пока они шли к школярию, рассказал ему об утреннем сне и рассуждениях деда с бабкой.

После первого урока, который вёл Хмель, к ним в класс вошёл директор, строго посмотрел на чиха с долговязом и объявил, что урок словесности переносится. На радостное оживление ребятни он заметил, что не отменяется, а переносится, поэтому никто не освобождается от домашнего задания, а завтра им придётся отсидеть пару лишних уроков. Но это же будет завтра, поэтому все очень радовались неожиданному окончанию школярного времени. А когда директор ушёл, Зумятица забрался на парту и стал рассказывать о вчерашнем происшествии. Конечно, значительно приукрасил события, особенно свою роль, правда, и про храбрость чиха не забыл. Не поскупился он расцветить плачь Клии над их бездыханными телами, а также проникновенную клятву Крыни о мщении с откусыванием куска железной пряжки на ремне в знак нерушимости клятвы. Малыш вместе с Клией хохотали до упада, но чих выглядел печальным, он медленно собрал учебники и тетради, отказался пойти в школярный парк и отправился домой. Перед уходом он незаметно махнул головой Крыне, тот тоже заспешил, чем удивил Клию. Она уже хотела обидеться, но малыш тихо ей шепнул, мол, потом объяснит.

С чихом Крыня встретился за оградой школярия, там же их настиг долговяз, собираясь их отчитать, но тут они увидели Чеснока с Щипуном. Все трое ощетинились, прижались спинами к ограде, готовые дать отпор, но вчерашние хулиганы были без тяжёлой поддержки: их тени, здоровяки дылды, пропадали где-то в школярии – трудовик заставил переносить парты. Потому эта оторванная парочка не решилась на них напасть. Лишь Щипун скривил страшную морду, показал кулак, сплюнул и потащил за собой прихрамывающего хлунни. У самого заморыша половина лица отливала синью, было видно, что долговяз оставил на физиономии Щипуна солидные отметины. От такой картины у троих пацанов так поднялось настроение, что они бодро зашагали по тропинке, выкрикивая боевые кличи, тут же придуманные, которым позавидовали бы многие воины прошлых баталий. На отвороте тропинки к своему дому чих остановился и попросил долговяза с ротаном пойти с ним.

− Не знаю, что случилось, но я боюсь за тётку, − сказал чих, но его перебил долговяз:

− Что с ней станет, она же как арматура: железная, таких даже ржа не берёт.

− Дятел ты, Зумятица, − остановил его Крыня.

− С чего бы это? − нахохлился долговяз.

− Она вчера не спала всю ночь, проплакала, очень переживала за нас, − выпалил чих.

− С ума сойти! − ошалел Зумятица. − Я думал, что на тропе она просто расплакалась, а потом забыла.

− Пойдём вместе, − робко предложил чих.

− В логово, к этой... − заверещал Зумятица, но Фу его оборвал:

− Не забывай, я тоже живу в этом логове!

− Ах да, извини.

− В общем, так, мы идём в гости не к Клюке, а к Фу. Ты же нас приглашаешь? − решил внести ясность Крыня.

− Кто бы сомневался, − обрадовался чих.

− Тогда двигаем, что мы стоим? − Долговяз отобрал у чиха ранец, закинул его за плечо и зашагал впереди.

Они подошли к домику учительницы, которая жила на отшибе, недалеко от поселения лиловых ведьмачек. Домик был окружён раскидистыми ивами. Уютное, чистенькое крыльцо украшали маленькие глиняные кувшины, развешанные на льняных верёвочках.

− Это она сама их лепит, − как бы невзначай заметил чих.

За дверью была просторная прихожая, за ней тянулся длинный коридор, в стенах которого были притоплены двери в гостиную и в спальни. В конце они неожиданно попали в просторную кухню. Вдоль стен висели полки с рядами банок, в углу притулилась широкая печь в изразцах, а в центре кухни стоял громадный дубовый стол с резными массивными ножками. Сразу было видно, что он был хозяином кухонного пространства.

Притихшие Крыня и Зумятица осторожно ступали по чистым полинявшим коврикам, с опаской разглядывая многочисленные маленькие рамки с листьями и засохшими цветами.

− Она любит делать растительные композиции. − Крыня услышал в голосе чиха тёплые нотки, да и ему самому тоже очень нравился дом. Он как-то уже по-другому стал воспринимать Клюку, а долговяз вообще был подавлен столь неожиданным открытием. Оказывается, злющая училка могла делать такие прелести.

− Странно, − беспокоился чих, − в школярии её нет, дома тоже. Неужели в самом деле что-то случилось?!

В это время на улице кто-то зашумел, послышались голоса, в доме открылась входная дверь, и друзья услышали знакомый ворчиливый голос Клюки.

− Что ты за барсучье сало, неси аккуратней, это тебе не мешки с кизяком носить!

Долговяз сжался, взял за руку Крыню и прошептал:

− Пропали, схавает... Может, в окно сиганём, пока не поздно?

Но он ошибался, на кухню важно прошествовала училка, по обыкновению строго на них посмотрела и обратилась к появившемуся в дверном проёме носильщику скрыге Амбалу:

− Ставь здесь, на сегодня свободен.

− Думаю, на чай я заработал, − опуская свёртки, пробасил скрыга.

− Да, только без сахара. − Она протянула ему несколько мелких монет.

− Эх, хозяйка, сердца у вас нет, а у меня малые дети, − засопел он.

− У меня тоже трое, − махнула головой в сторону ребят Клюка, − а есть ещё двадцать с лишним душ, и все на моей шее.

− Крепкая у тебя шея, на неё мужика бы ещё повесить! − Носильщик задумчиво натянул кепку по самые уши и поплёлся обратно.

− А теперь, − Клюка внезапно преобразилась в весёлую и, как заметил Крыня, даже в привлекательную молодую особу, − начинается торжественная часть нашего мероприятия. Открывай, Фу Антай, это всё твоё.

На кухне повисла тишина. Чих с подозрением посмотрел на тётку, сел на дальнюю лавку, спрятав руки под себя. Клюка растерялась, она вновь показала на свёртки, но чих не сдвинулся. Тогда ситуацию спас долговяз. Он подошёл к подаркам.

− Давайте я распакую для Фу. Ты же не против? − обратился он к нему.

− Нет, − смущённо пожал плечами чих; у него было непреодолимое желание спрятаться.

Сейчас он был похож на маленького затравленного волчонка. У Клюки глаза наполнились слезами, она отвернулась, украдкой их смахнула. Долговяз присел рядом со свёртками и трепетно стал развязывать верёвочки. Учительница и малыш Крыня тоже присели рядом, стали ему помогать. И тут они услышали возглас Зумятицы:

− Болотные свечки! Это же краски!

− Да, − возбуждённо подхватила Клюка, − и холсты.

− А также кисточки, − закричал Крыня.

− Тут какие-то лопатки, бутылки с большой коробкой... − Долговяз с интересом крутил их в руках.

− Мастихин, растворители, этюдник! − Учительница была на седьмом небе от счастья.

Долговяз с малышом не удержались и дружно заорали: «Ура!»

− Ты что, все свои сбережения потратила? − Чих с трудом смог выдавить из себя слова.

− Какие мелочи! – как девчонка радовалась Клюка. − Дело наживное, а искусство не может ждать. Твори, Фу Антай, ты заслужил!

− Я не знаю, как мне тебя... тётушка... − Наконец чих заплакал, не удержался.

− За «тётушку» я тебе готова целый воз красок купить! − воскликнула она и в порыве нежности обняла его.

− А мне что-нибудь перепадёт, уважаемая тётушка? − заискивая, прошептал долговяз.

− Не хами, лучше поставь чайник, − она легонько щёлкнула его по носу, − сегодня праздник. У меня даже к такому случаю торт прикопан.

− Надо же, как всё разворачивается, − произнёс Крыня и потянулся к коробке с тортом, но Зумятица его опередил.

Глава 12

Потом по прошествии многих лет Крыня не раз вспоминал события этих светлых весенних дней. Ведь надо же, каким вихрем в их жизнь ворвался маленький чих Фу. И не просто ворвался, а направил событийное течение в другое русло, с берегами, раскрашенными его фантазией, да и они, отчаянные первачи, сами потянулись к нему и потом даже не могли представить, что раньше чиха не было в их классе. Хотя вначале Клия немного ворчала, но незаметно для себя тоже приняла чиха. А уж долговяз Зумятица вообще превратился в неизменный придаток Фу. Мало того, под действием их нового друга у долговяза открылся удивительный талант сказочника. До этого многие считали его болтуном, шумным, громоздким, весёлым, но как-то раз чих предложил ему сначала написать придуманные истории, а уж потом рассказывать. Зумятица слегка опешил, долго сопел, потел, а потом поинтересовался, мол, кому нужна такая неразбериха с макулатурой, на что чих невозмутимо ответил:

− Для будущего. Ты когда рассказываешь, мы смеёмся, радуемся, но твои сказки остаются только у нас в голове. А время их стирает. Вспомни, как вчера Крыня пытался передать историю, придуманную тобой ещё зимой, только не смог, часть забыл. Вы потом все добавляли по кусочку, а ты сам вообще смотрел на них удивлённо, будто это не твоя сказка.

− Хорошо, − смирился Зумятица, − как-нибудь попробую, но не сейчас.

− Почему? − улыбнулся чих.

− Стесняюсь.

− Кого?

− Наверное, себя, а с бумагой у меня всегда трудности, я толком ни одно сочинение написать не могу. И буквы у меня всегда выходят корявыми.

− Это потому, что тебе задают рамки, загоняют, как норовистого коня, в тесное стойло. Тебе нужен простор, не бойся себя, беги.

−Куда? − отчаянно крикнул долговяз, ему уже порядком надоел этот разговор.

− Куда хочешь, куда тянет, сел и пиши про всё, что в голову лезет, не думай, как тебя оценят. Беги на все четыре стороны! − Фу не собирался оставлять его в покое.

− Задал ты мне задачку, даже не знаю, что сказать.

− Ничего не говори. Как засвербит внутри, беги к столу, записывай, а лучше каждый день садись у открытого окна, бери лист бумаги, авторучку. Сам знаю, когда кисти в руки беру, будто другим становлюсь. Главное, не останавливаться.

− Тебе хорошо, ты талант, а я кто? Так, болтливая мелочь.

Чих вздохнул, укоризненно посмотрел на долговяза, на этом их разговор вроде закончился. Но вот однажды Клюка предложила написать сочинение на любую тему, обязательно нечто необычное, сказочное, а может, вообще запредельное.

− Не бойтесь себя, попробуйте взлететь, увидеть мир другими глазами, не впадайте в сонливость, словно олухи на сеновале, оторвитесь от нашей реальности, прорвитесь в запределье. − Она развела руками и стала сама похожа на птицу, слегка двигающую крыльями. Крыня даже подумал, что она сейчас вылитый коршун в небе – он также высматривает свою добычу, паря над лугами. А учительница прикрыла глаза и медленно добавила, растягивая слова, будто подчиняясь настоящему полёту хищника: − Сочинение будете писать дома, завтра сдадите, сегодня я вас отпускаю пораньше. Теперь брысь в свои тёплые норы, приступайте к разгрызанию карандашей и ручек. Надеюсь, любители перьев не выпьют много чернил.

Ребятне понравилась последняя шутка, они развеселились, стали быстро собираться, потом кинулись к дверям, толкаясь и крича. Когда все разбежались, учительница медленно опустила руки, выдохнула и, глянув в окно, счастливо сказала:

− Всё-таки из этого барсучьего сала получится толк, − легко рассмеялась и пошла к своему столу, где высилась стопка тетрадей.

Школяры-первачи высыпали во двор и уже собрались было идти в парк, как долговяз громко заявил, что он не пойдёт: надо домашку делать, да и вообще, ему сочинения с трудом даются. Его слова, как холодный душ, окатили окружающих, весёлое возбуждение сдулось до размеров пустого воздушного шарика, все стали расходиться. Вскоре во дворе остались четверо: дохлик Зеня, Клия, Крыня и Фу. Неожиданно оказалось, что чих без долговяза становится вялым, больше смахивающим на прошлогодний баклажан. Фу опустил плечи, попыхтел, поправил ранец и пошёл в сторону дома, бросив на прощание:

− Пожалуй, Зумятица прав, я тоже пойду, мне ещё наброски нужно закончить, потом сочинение написать.

Зеня возмутился, в сердцах пнул консервную банку, но, посмотрев на уходящего чиха, заявил:

− Странно, сегодня все как варёные тараканы, что на вас нашло? Не знаю, наверное, я тоже пойду, а то, глядя на вас, меня что-нибудь торкнет в пузо, буду потом неделю чесаться.

Он вприпрыжку двинул в сторону своего дома. А Крыня взял ранец Клии, и они побрели по тропинке. Шли тихо, не спеша, роняя редкие слова. Было уютно, необычно спокойно, так они и добрели до свёртка, где всегда прощались. Он отдал ей ранец, дёрнул её за рукав куртки. Она, по обыкновению, улыбнулась и ответила:

− До завтра.

В её словах была бездна теплоты, а в глазах таилась лукавинка. У малыша щемило сердце, он с трудом сдерживался, чтобы не пуститься в пляс или не запрыгнуть на дерево.

На следующий день первым уроком была математика, и не успел в класс войти учитель, старый сухоморный ведьмачок по имени Суши Вёсла, как влетела Клюка. Она была в сверхмодной кофточке зеленушного окраса, раскрасневшаяся, необычно шумная:

− Испугались, гусиные огузки? Не ждали моего появления? Только не говорите вслух, что я ваша любимая и вовсе не скверная. Сегодня я вам докажу обратное. − Она подбоченилась и, скосив взгляд на Мымзу Конопатую, задорно спросила: − Как тебе моя новая кофточка?

Мымза смогла лишь выдавить из себя «ох», а вместо неё ответили лиловые ведьмачки, хором прокричав нечто восторженное.

− То-то же, − усмехнулась учительница, − это вам не пиявок таскать на обед, могу дать погонять.

После этих слов Мымза вообще превратилась в замороженную селёдку на прилавке, с такими же выпученными глазами, открытым ртом; остальные затаили дыхание, ожидая, что ответит скрыга, но Клюка не стала ожидать её ответа, а, довольная собой, строго добавила:

− Насколько я знаю, мой урок третий, поэтому шустро сдали мне свои сочинения, у меня свободная пара, успею проверить и натолкать в журнал тесную толпу двоек. Синюха за дежурного, быстро встал, подобрался, собрал опусы, я жду.

В это время в класс зашелестел учитель математики Суши Вёсла, его большие роговые очки с громадными стёклами слегка приподнялись, он прижал подбородком свой портфель, открыл его, долго копался, пока не достал замусоленный листок. Тщательно его осмотрел, некоторым даже показалось, что он его понюхал, даже откусил краешек, потом поднял голову и скрипуче обратился к Клюке:

− Уважаемая коллега, мне кажется, что сегодня вторник.

− Неужели?! − воскликнула Клюка, и сухоморный ведьмачок покраснел, но, спохватившись, суетливо пояснил, тряся головой:

− Да-да, вторник, в этот день у меня первый урок.

− Что ж, почтенный Суши Вёсла, я не буду оспаривать ваше право, позвольте мне удалиться. − Она церемонно поклонилась, забрала тетради, которые принёс толстопуз, развернулась и, оставив ароматный шлейф духов «Мечта первоцветов», скрылась за дверью. Математик недоумённо посмотрел ей в след, шумно втянул в себя воздух, мечтательно проронив: «Бывают же...» – и поплёлся к столу.

Как прошли первые уроки, никто толком не заметил. Нудные математические примеры по подсчёту перезрелых тыкв и невесть куда сбежавшей воды из бассейна плавно перешли в рисование, один из любимых уроков школяров, но и он не внёс ни радости, ни оживления. Сколько бы ни прыгала среди парт учительница Кудря, она так и не смогла вывести класс из мрачной задумчивости. Особенно её поразил долговяз – тот стал похож на старую кондитерскую крысу, объевшуюся карамельными этикетками. Мымза также никак не могла прийти в себя после беседы с Клюкой. На перемене вокруг её парты клубились лиловые ведьмачки, пытаясь дать совет, отчего Мымза совсем впала в некую пространную яму. Крутила глазами без объяснений и звуков. В конце концов её оставили в покое. И вот наступил третий урок. Конечно, мало кто бы признался себе и окружающим, но его ждали с нетерпением и доброй осьмушкой страха. Прозвенел звонок, в класс вошла Клюка, её настроение разительно отличалось от утреннего. Было ясно: с ней произошло что-то таинственное, необъяснимое. Её движения, обычно порывистые, стали плавными, говорила она неторопливо, постоянно прерываясь, словно подыскивала нужные слова.

− Вы меня приятно удивили, − она осторожно положила тетради на стол и погладила их, − некоторые даже потрясли. Как это вам ни покажется странным, но я всем поставила за сочинение по пятёрке, хотя у многих хромала грамматика и постоянно проседала орфография. В этот раз я решила на них не обращать внимание. Так что мои поздравления!

В классе некоторое время подавленно молчали, пока дохлик Зеня не уточнил:

− Вы хотите сказать, что мы молодцы?

− В точку попал, стрелок ты наш.

− Тогда почему наша сыромясная толпа молчит? − Он вскочил на скамейку парты и обратился к классу: − Давайте возрадуемся и отметим это событие трёхкратным ура!

Мощное дружное «Ура!» обрушилось на учительницу и на портреты великих писателей, развешенные по стенам. В шкафу зазвенел хрусталь. Клюка замахала руками, пытаясь перекричать класс:

− Вы что, барсучье сало? Меня выгонят не только в три шеи, а раз в пятнадцать больше. Тоже мне, атака на Слоновьих буграх.

В классе перестали орать, но угомониться никак не могли. Тогда учительница подняла руку, сложила пальцы щепоткой, изображая голову гуся, и что-то стала говорить. Ребятишки вмиг умолкли, с интересом поглядывая на учительницу, а она с облегчением тихо произнесла:

− Так-то лучше... – Учительница немного помедлила и продолжила: − Но больше всех меня удивил, мало того... почти раздавил, так это долговяз Зумятица.

− Опа! − кто-то воскликнул, не удержавшись.

− Да-да, наш Зумятица написал самое лучшее сочинение... нет, не сочинение, а настоящее литературное произведение. Признаюсь, я не удержалась и прочитала его творение в учительской. Даже наш директор по достоинству оценил, а уж трудовик Дениска Бычий Глаз, вернее наш поэт Дениска, вообще был в восторге и решил опубликовать твоё сочинение в литературной газете «Хапливок» к празднику Солнечные Опилки. Конечно, если ты согласишься.

− Он согласен, − за него быстро ответил Зеня.

− Вот здорово! − захлопал в ладоши чих.

− Теперь я предлагаю вам всем послушать это сочинение, правда, я не знаю, как его назвать: то ли сказкой, то ли рассказом, похожим на чудесную новеллу. − Учительница взяла тетрадь из стопки, раскрыла её, прокашлялась и стала читать:

Рыжая Сказка,

так называется это произведение

Забытая история извернулась в тугое кольцо, словно змея, затаилась в кустах и ждала своего рассказчика. Время тогда было сумеречное, ватное, податливое, и его течение было неровным, с придыханием и долгими раздумьями у кривых перекрёстков, на которых черная грязная ложь всегда представала как истинная правда. И вот тогда небольшой хромой Бук вышел на тропу забвения, проскочил куст, где притаилась история, и выпрыгнул на поляну, усеянную красными маками. Среди них в сонном блаженстве нежилась рыжая Сказка. Хромой Бук остановился, почесал свою проплешину и в вялой задумчивости поплёлся в сторону рыжей.

Поймал он её легко, но, когда вытащил на опушку, Сказка взбодрилась, заскребла лапами, сверкнула изумрудным глазом и заскребла у него на душе заунывную песню. Хромой растерялся, присел на пенёк, вытащил короткую трубку и закурил. На глаза навернулись слёзы, он вздохнул, отпустил рыжую и жутко загрустил. Неожиданно Сказка не убежала, повиливая хвостом, а доброй собакой прижалась к его сапогу и стала нашёптывать добрый чудный конец, которыми славилась на всю округу.

С тех пор они неразлучны, а хромой Бук стал известным сказочником, бредущим по долгим дорогам, разносящим радость, потерявшимся во времени на границе дня и ночи, где тени переходят в тела.

Клюка закрыла тетрадь, посмотрела на ребятишек, затем подошла к совершенно потерянному долговязу, положила перед ним тетрадь и сказала:

− Знаешь, я всегда мечтала так писать, но вот как-то не сложилось, − посмотрела на него и, улыбнувшись, добавила: − Сказать, что ты молодец, – это ничего не сказать. Одно могу тебе посоветовать: пиши больше, чаще, у тебя есть талант, не закапывай его, развивай, трудись. Я очень горжусь тобой!

Глава 13

День обещал быть необычным. Крыня ощущал приближающееся событие, которое будет значительным, радостным не только для него, но и для его друзей. Малыш не знал почему, но был в этом уверен. Нечто витало в воздухе. Золотистая пыль с волшебных полян, что ли? Он чувствовал её, тревожился, а рассказать об этом не мог. Как объяснить своё состояние, когда на дворе обычный день, разве что солнце повеселее, но оно с каждым днём светит сильнее, так что ничего необычного. За завтраком он постоянно смотрел в окно, чем рассердил бабушку, но не стал с ней пререкаться, лишь пояснил, что торопится, и убежал в школярий. А там сразу же произошло невероятное: первого урока у них не было, учитель математики приболел, замены ему не нашли, поэтому их отправили в школярный парк освежиться для принятия новых знаний. Они мелкими группами рассеялись среди кустов и деревьев, а Крыня с Клией сели за большой стол, поставленный под сиренью. К ним сразу же присоединились чих с долговязом, а потом прибрёл смурной дохлик Зеня. Клия посмотрела на дохлика и спросила:

− А что ты такой квёлый? Никак расстроился по поводу Суши Вёсла. Мне кажется, ничего страшного с нашим математиком не произошло, сопливые мелочи на сухаре всего-то.

− Хм, было бы мне дело до этого сухаря, − огрызнулся Зеня.

− Тогда почему ты такой?

− Отстань, − отрезал он, − надуло в форточку. Лучше тряси вон Зумятицу или его покровителя Фу.

− За покровителя кто-то сейчас по балде получит, − лениво сказал долговяз, сплетая из проволоки пёстрый браслет.

− Кстати, мы так ничего толком и не знаем про нашего чиха, − оживился Крыня. − Ты, может, расскажешь, как тебя к концу учебного года занесло в наши края?

− Почему бы не рассказать, у меня нет секретов. − Фу сдвинул свой портфель на край скамейки, немного поёрзал и стал рассказывать: − Начну немного издалека. Мой отец был заядлым охотником. Как-то раз он взял меня с собой. Я тогда только готовился к поступлению даже не в школярий, а в началку, совсем маленьким был. Поэтому, когда мы шли по лесу, отец посадил меня на шею, чтобы не отставать от остальных. На ходу отец успевал стрелять из арбалета по куропаткам, и как только мы добрались до заимки, у него заплечная сумка была набита птицей. На следующий день решили устроить ловчую. Отец с другими охотниками выкопали глубокую яму. После этого её заложили ветками, присыпали песком, на середину бросили кусок соли. Ждали ночь, но кабаны так и не пришли, охотники решили устроить облаву. Отец оставил меня со старым псарём усатым Хрыкой, таким смешным долговязом без передних зубов. Нас посадили на помост, устроенный в развилке дерева. Оттуда хорошо была видна укрытая яма. Поздним утром с разных краёв леса послышались звуки рогов, началась облава. Зверей гнали в нашу сторону. Сначала выскочили легконогие косули. Помню, у меня тогда сильно сдавило грудь, жалко было убивать таких красавиц. И они будто услышали мои мысли, проскочили по краю кустов, не провалились. Но за ними с жутким треском на опушку вышел громадный кабан. У него была седая морда, изогнутые жёлтые клыки, шерсть на загривке торчала, как иглы у дикобраза. За ним теснилось целое стадо, но кабан остановился, грозно хрюкнул и никто из его подопечных не высунулся. Они замерли в кустах, хотя шум рогов приближался. Кабан медленно пошёл вперёд, громко втягивая в себя воздух, и вот когда он ступил передними ногами на скрытую ловушку, то сразу же провалился с диким визгом. Остальные свиньи разбежались по кустам, исчезли в близлежащем лесу за поляной. Кабан метался, а я вцепился в Хрыка, меня трясло. Я так испугался, что не мог прийти в себя, чем изрядно веселил старого гончего. Он похохатывал, гладил меня по голове, что-то шепеляво выговаривал. Неожиданно я почувствовал, что меня нечто связывает с этим несчастным животным, провалившимся в яму. И в самом деле, через несколько дней мои родители погибли, утонули с рыбаками. Был сильный шторм. Маме очень хотелось порыбачить, поэтому отец, несмотря на портящуюся погоду, нанял лодку, а меня не взяли. Тогда я вспомнил этого несчастного кабана, мне показалось, что моя жизнь так же провалилась в чудовищную яму. Всё во мне оборвалось, мои беззаботные счастливые дни закончились.

Меня забрал к себе мой дед. Хороший человек, но любитель приложиться к известному сосуду. Поэтому про меня часто забывал, что, в общем, было не так страшно, однако были проблемы с едой. По случаю выпивки он редко выходил из дома и меня не выпускал, продукты часто заканчивались, в дедовском чулане были запасы, но только консервированные кильки в томате да старые пересохшие макароны. С тех пор я ни то ни другое не люблю.

− А зря, − встрял в рассказ чиха Зумятица, − по мне, так ими бы и питаться.

− Не спорю, продукт знатный, но если каждый день, начинает воротить. Нередко я сутками жил на одном чае и с трудом проглатывал пару мелких рыбин, предварительно прополоскав их в воде. Правда, от этого их вкус не менялся. Через пару месяцев я стал худым, прозрачным.

− А чем ты занимался в доме? Сидел, что ли? − сочувственно спросил Зеня.

− Книжки читал, у деда знатная библиотека, да обломком карандаша чиркал по старым газетам. Ах да, ещё мне нравилась дырка в заборе.

− Дырка? – поперхнувшись, удивилась Клия.

− Да. Знаешь, такая овальная, раньше в этом месте был сучок в доске, он вывалился, получилась дырка. Для меня она была как окно в мир. Мало того, мне стало казаться, что через неё я смогу получить весточку от своих родителей. Часто заглядывая в неё, я представлял, что увижу почтальона, несущего мне письмо, но картина была одна и та же. Пыльная дорога, ведущая в сосновый бор, да небольшие кусты барбариса. Однажды ранним утром меня будто кто-то толкнул, я подскочил и, не одеваясь, побежал во двор, приник к дырке в заборе, но увидел лишь стелющийся туман. Дорога была скрыта, но неожиданно я разглядел маму, она шла в лёгком платке, улыбалась, глядя себе под ноги. Я замер, боясь спугнуть видение, ведь она шла ко мне. Вдруг она остановилась, подняла голову, приложила руку ко лбу, будто прикрываясь от солнца, стала кого-то звать. Мне показалось, что меня, хоть и не слышал её слов. Я закричал, стал бить руками, ногами в забор, но она посмотрела в сторону, потом приподняла край тумана, как одеяло, завернулась в него и растворилась. От отчаяния я потерял сознание. Пришёл в себя от того, что кто-то гладил меня по лицу, я даже сначала подумал, что это мама, но когда открыл глаза, то увидел тётку Возвышенность. Она ласково смотрела и приговаривала:

− Всё будет хорошо, всё пройдёт.

Я не смог ничего сказать, да и вообще так обессилел, что она меня подняла и как пушинку понесла в дом. Сквозь какую-то плотную пелену я услышал, как она отчитывает деда. Потом были сладкие плюшки, мясной бульон, сказка на ночь. Через пару дней приехали другие родственники. Решили меня взять в одну дальнюю деревню, где я закончил началку, поступил в местный школярий, проучился полгода. Всё было хорошо, но я постоянно чувствовал себя чужим, оторванным, а тут вновь приехала тётка. Она встретила меня, идущего с уроков. И сразу спросила, не хочу ли я поехать с ней, в просторный дом, в новый школярий. Я сразу согласился, вот так и попал к вам.

− Правильно сделал, − хлопнул его по спине Зумятица.

− Конечно! − подхватил дохлик Зеня.

− А давайте мы его усыновим, − предложил Крыня, чем вызвал сначала недоумение, а потом бурное одобрение, но Фу грустно посмотрел на них и сказал:

− Не стоит, мы же друзья, а так вы будете моими родителями. Мне кажется, я не выдержу, да и потом, тётка Возвышенность останется одна.

− Правильно! − воскликнул долговяз. − Я бы тоже не согласился. У меня сестёр целых девять штук, а если ещё столько родителей было бы и каждый выносил бы мой мозг, тогда хоть в омут.

− Пожалей рыб, сдохнут или на худой конец разбегутся, − заметил Зеня.

− Отчего вдруг?

− От твоей трепотни. Всем же известно, что рыбы молчаливы.

− Шёл бы ты лесом, − шутливо замахнулся на него Зумятица.

Мимо пробежала Мымза Конопатая с растрёпанными косичками, в которые она вплела целый ворох разноцветных ленточек. За ней сизоватой стайкой неслась группа ведьмачек, одна из них крикнула:

− Хватит рассиживаться, скоро следующий урок.

− Точно, − удивился Крыня, − как быстро время пролетело, вроде только что сели за стол. Пошли на экзекуцию.

Они поднялись и поплелись к школярию. Зашли в класс вместе с учителем истории, и сразу прозвенел звонок.

− Сегодня мы коснёмся одного вопроса, очень важного, но неприятного, а именно жестокости прошлых веков. − Учитель Хмель посмотрел на них из-под своих кустистых бровей и добавил: − Не люблю я эту тему, но без достоверного знания прошлого не бывает настоящего.

− Куда же оно денется? − засомневался дохлик. − Время не остановишь, оно всегда наступит, даже крякнуть не успеешь.

− Правильно, − Хмель прошёлся вдоль доски, − но какое оно будет, это настоящее? Может, вы повторите все ошибки прошлого, тогда настоящее станет намного хуже. Нет, каждый последующий год надо делать лучше, достойней, и, чтобы это понять, мы поговорим об экзекуциях.

− А практические занятия будут? − невозмутимо спросил долговяз.

− Конечно, если ты согласишься быть учебным пособием, − засмеялся учитель.

− Э-э-э, нет, пусть пособием будет Мымза, ей не привыкать.

− У кого-то сегодня волос станет меньше, − рассердилась Мымза Конопатая, пытаясь хлопнуть по голове долговяза.

− Хватит пререкаться, приступим к уроку, − остановил их Хмель.

Начало было многообещающим, и надежды первачей оправдались. К концу урока они сидели, как напыжившиеся воробьи в морозную ночь. Боялись даже слово произнести. Первым пришёл в себя долговяз Зумятица. Он с деловитостью стал уточнять устройство некоторых пыточных машин. В конце концов Хмель не выдержал и воскликнул:

− Ты из меня душу вынул, я не изобретал эти машины! Как они работают в точности, сказать не могу, только в общем. И потом, зачем тебе эти знания? Уж не собираешься ли ты сам смастерить подобное?

− В точку, − буркнул Зумятица, − родилась у меня одна идейка.

− Подожди, не торопись, ты хочешь сказать, что планируешь создать пыточную машину? − Учитель был само недоумение.

− Определённо попытаюсь.

− Зачем?!

− Да есть тут у меня четвёрка ошалелых, хочу их туда запустить.

− Вот в чём дело, − учитель подошёл к столу, устало сел на стул, − решил наказать плохих, восстановить справедливость?

− Точно, − обрадовался долговяз, чем вызвал оживление в классе.

− К сожалению, ты не единственный, кто так думал. В эту ловушку попадали такие умы, такие великие люди, но всё оканчивалось крахом, а для них большой трагедией.

− Ничего подобного со мной не произойдёт, − категорично заявил долговяз, − засуну туда парочку чесоток и щипунов, глядишь поумнеют.

− Правда? − грустно усмехнулся учитель. − Ты только должен знать, что когда они будут захлёбываться собственной кровью, утонут в боли и страданиях, то эта волна накроет тебя, ты станешь подобным, таким же беспринципным тупым отморозком, обирающим слабых. Не будет разницы, и знаешь почему?

− Не-ет, − долговяз ёжился, поглядывая по сторонам. На него смотрели как на чужого, как на рождающегося монстра, со страхом и подозрением.

− Да потому, что ты переступишь ту черту, которая вас разделяет, не будет никакой разницы между вами. Мало того, эти мелкие трусливые шавки вряд ли смогут пойти на убийство, по крайне мере до поры до времени, а ты после работы своей пыточной машинки сможешь.

− Я понял, − до Зумятицы дошли слова учителя, он нервно порвал страницу, на которой делал зарисовки, − это не для меня.

− Вот и молодец, вот и славно, − с облегчением вздохнул Хмель, − бездна ужасных поступков притягательна, она, как воронка смерча, может затянуть и никогда не выпустит. Берегитесь её, даже к краю не подходите. Что бы ни случилось в жизни, месть не является лучшим выходом, особенно такая.

− Так что, пусть преступники плодятся и бродят по земле безнаказанно? − выкрикнул дохлик.

− Ты произнёс ключевое слово – «наказание», – но это уже должен решать высокий суд, а не мы.

В это время раздался звонок, ребятишки встрепенулись, подняли шум, собирая свои вещи, но в класс влетела радостная Клюка и с порога застрекотала:

− Всем привет! А кому интересно узнать умопотрясную новость, тот может остаться на пару минут. Кому до рынды, не задерживайте публику, бегите на все стороны.

− Ага, − хихикнула Клия, − после таких слов наша публика побежит. Как же, сейчас, лучше не тяните, рассказывайте.

− Это мнение твоё или всего класса?

− Всего!

− Мы готовы слушать!

− Точно!

Поднялся шум, но Клюка замахала руками и крикнула:

− Если не уймётесь, я уйду и ничего не скажу. Тихо!

Ребятишки затихли, хоть долговяз успел дёрнуть за пару косичек лиловых ведьмачек. Они собирались ему бурно ответить, но, увидев строгий взгляд учительницы, присмирели, хотя одна из них показала Зумятице кулачок.

− Так вот, − продолжила Клюка, − сегодня утром я показала на педагогическом совете картину, написанную Фу. Вы её уже видели, в пятницу он приносил своего чудесного павлина. Конечно, всем понравилось, но я ведь не просто так устроила им показ, а с глубоким смыслом. Крындля подсказал нам сногсшибающую идею.

− Наш Крыня может, − с гордостью подхватила Клия.

− Я? Идею?! − испугался малыш.

− Да. Помнишь, ты рассказывал про сон? Это и есть идея.

− Давай, дружище, рассказывай! − обратился к нему долговяз.

− Нет-нет, − прервала его Клюка, − Крыня, как образцовый кисель на толокне, сейчас раскиснет, и мы будем долго из него тянуть слова. Лучше я. А суть всего заключается в том, чтобы павлина, нарисованного нашим художником, не побоюсь этого слова, перенести на заднюю стену школы. Так, не шуметь, дослушать до конца. Рисовать будем все вместе. Конечно, ваш класс, как застрельщик, будет главным, и естественно, Фу придётся наносить рисунок на стену, а мы будем раскрашивать под его чутким руководством. Мало того, кое-кто из преподавателей уже попросилась войти в группу вольных художников школярия. Думаю, что из других классов тоже согласятся принять участие в этом грандиозном мероприятии.

− А если... − начало было долговяз, но учительница его прервала:

− Без мордобития, смотри у меня. Кто согласен, поднимите руку.

В классе вскинулся целый лес рук, многие подняли даже две. Единственный, кто не разделял всеобщей радости, был чих Фу. Он сжался, опустил плечи и стал собирать свой портфель. Зумятица увидев его состояние, хлопнул его по спине.

− Ты чего, дрейфишь?

− Да нет, но как-то неожиданно. Я, может, не справлюсь.

− Не робей, мы тебе поможем, а если что, прикроем. Ты, главное, думай о творчестве, остальное дело техники. − Долговяз пару раз махнул кулаками, изображая какой-то хитрый удар. Как он утверждал, это техника замороченных платных убийц из тайного общества прожжённых. В любом случае чиху стало легче, он улыбнулся и без слов согласился.

В этот раз школяры долго не расходились, всё строили планы, распределяли обязанности, хоть Клюка и сказала, что только завтра они к этому приступят, завхоз привезёт краски только к обеду, а трудовик Дениска со старшеклассниками сделают леса. Это всё взрослые и пришлые, но ведь она сама говорила, что их класс будет главным, а это уже кое-что, надо ответственно подходить к задуманному.

Глава 14

Утром чих Фу вошёл в комнату, где у окна раскинул свои зеркальные крылья трельяж. Три сытых тяжёлых солнца отражались в стёклах зеркал, за окном были видны облака, щедро окрашенные восходящим светилом. Выше них, вторым слоем, были раскиданы перистые облака, словно маслянистые нити широкой кистью. Под ними в клубящемся тумане проступали травные холмы, шерстистыми телами схожие с вымершими носорогами древности.

Фу не мог оторваться от этой картины. Ему показалось, что он видит остроконечные башни чернеющего замка. За ним тяжёлое полукруглое строение, брюхатое, с оттопыренной крышей, колотой скорлупой взывающей к чужому небу, а вокруг бугристая пустыня, настороженно ожидающая очередной тревожный день, предвестники которого уже надрывно хрипели в затенённых углах каменных развалин где-то за чахлым кустарником.

− Фу, ты что там увидел? − Шепот тётки оторвал его от таинственного видения. Он вздрогнул, видение задрожало и растеклось в туманных слоях.

− Ничего, − слово вывалилось из него хрустким обломком, − почти ничего.

− Тогда взбодрись, − уже во весь голос сказала Клюка, − пора завтракать, набираться сил. Сегодня нужно будет много работать.

− Конечно, − смирился он, − мне, главное, проверить свои краски, карандаши не забыть.

− Какие краски? − засмеялась тётка. − Тебе нужно будет писать на стене, там всё по-другому.

− Как же быть?

− Краски и уголь привезут.

− Уголь-то зачем? − Фу с испугом смотрел на неё.

− На стене будешь рисовать. Сам подумай, какие тебе карандаши на такой площади?

− В самом деле.

− Картина с павлином будет нужна, чтобы сверяться с оригиналом, также не забудь блокнот, простые карандаши – делать наброски для себя да разъяснять другим, что ты задумал делать.

− Я боюсь, − честно признался маленький Фу.

− Хм, удивил, − усмехнулась Клюка. − Я не меньше тебя трясусь от страха. В любом случае надо поесть, выпить кружку какао – оно придаёт уверенности и сил. Так что вперёд, наш юный гений!

Фу ничего не ответил, а лишь подавленно посмотрел на неё.

В это время дед на кухне наставлял Крыню:

− Писание картин на стенах – великое искусство, тут сноровка нужна, верный глаз, твёрдый локоть товарища, ровная спина.

− Понятно, − буркнул малыш, запивая творожник горячим молоком, − но мне зачем ты говоришь об этом, я ведь так, на подмалёвках буду стоять.

− Не перечь старшим, − шикнул на него дед, − наперво выслушай. Чих твой друг, так что ты по-дружески можешь ему показать, где линия скривилась да краска заплыла. Некоторую блоху он и слушать не будет, а к тебе повернётся нужным местом, вот ты дедовы слова и вложишь ему по самую маковку. И вот что ещё, − дед достал коробку, обклеенную почтовыми марками, − я тут недавно знатную посылку получил от одного астронома – так сказать, астроном астронома видит, как гастроном покупателя, в смысле мы очень дружны. Он мне в подарок прислал лунного пороху. Я тебе сейчас жмень отсыплю, а ты добавишь его в краски, особенно в светлые, но можно и во все.

− Это ещё зачем?

− Эх, маета ты моя стоеросовая, неуч брандахлыстовый, разве вас там в вашем блохастом заведении не учили, что лунный порох на все руки мастер?

− Дед, ты меня окончательно запутал, − возмутился малыш. − Твой порох будет павлина рисовать? Или взрываться?

− Да, но только будет не обычный взрыв, а образный. И откуда ты такой народился? Голова как дупло дятла! − взмахнул руками дед. − Слушай сюда, не перебивай. Лунный порох может менять сокровенные свойства любого вещества, куда его подсыпешь. Он усилит цветастость, добавит лучистости, мшистости, картина забахромится, а в полнолуние может под слоем краски запеть песни. Это тебе не крошки стряхивать в штаны, тут философия неземного заложена. Так что бери – деда можешь не благодарить, – а уж потом не удивляйся, если что. − Он сунул ему в руки маленький коробок, куда отсыпал пороху. − Для простоты лучше засыпь его в растворитель, его же вы будете добавлять во все краски – так проще, не надо будет распыляться по банкам.

− Хорошо, − нахмурился Крыня, − но если Фу откажется, то я не буду никуда добавлять твою пропастину.

− Экий ты хамавёныш, дед тебе благость предлагает, а ты ему дерзишь, но послушай мой совет: лучше никого не спрашивай, всыпь в банку, пусть для всех это будет неожиданность.

− Ох, чует моё сердце, подведёшь ты меня под самые не балуйся...

− Дед внуку плохого не посоветует, слушай его, и тогда многое тебе откроется и знатно прилетит.

Больше Крыня не стал спорить, взял коробчонку, побежал в школярий, время уже основательно поджимало, как резинка на тесных носках.

Необычность дня накрыла всех первачей школярия. Даже долговязу Зумятице по дороге прилетело трёхколёсное лицо и строго предложило заняться ловлей утренних бликов:

− Надо собрать оконные три банки по пол-литра с луж, толкай только в термос, с пруда и речных можешь в любую посуду засохатить, а вот для бликов с мокрого коня нужен резиновый мешок. Не забудь и не перепутай, − увещевало его трёхколёсное лицо, потом со скрипом укатилось за кусты ивы.

Долговяз после этой встречи долго стоял в нерешительности, потом всё-таки пошёл, но окружной дорогой, сплёвывая через плечо.

А у школярия уже творилось невообразимое. Угрюмые грузчики с Портовой разгружали бидоны с красками. Другие тащили леса к стене, где мастеровые их устанавливали. Среди них петлявой собакой шнырял сумрачный директор и деловито давал советы. Он был заполнен значимостью предстоящего по самые ноздри, отчего не мог стоять на месте. У полисадника за дощатым столом сидел трудовик, он же поэт хапливок Дениска Бычий Глаз, и записывал желающих вступить в общество вольных помощников художникам. Желающих собрался добрый мох, но когда Дениска заявил, что их не отпустят с уроков, а работу надо будет делать в свободное от школярия время, то их значительно убавилось, до небольшой осьмушки. Для Крыни было самое удивительное, что среди этой осьмушки он увидел нагловатого Обормота, тот ему приветливо улыбнулся, помахал рукой, как старому товарищу, чем огорошил малыша окончательно.

Девчонки плотной толпой кружили вокруг Фу, настырно подглядывая, как он делает на бумаге большие наброски фрагментов картины. Клюка пыталась их отогнать, но они тут же собирались в кучку, когда учительница отвлекалась на кого-нибудь. Наконец рабочие воздвигли леса, старший из них сдал работу директору, и они угрюмой толпой отправились в сторону порта. Директор Змыдень запрокинул голову, довольно присвистнул и громко заявил, что теперь его школа настоящий ковчег. В это время во двор забежал запыхавшийся мэр Зудяка в помятом пиджаке и с запачканными мелом локтями. Он быстро, по-птичьи, окинул взглядом леса, прищурился, целясь на самый верх, и не успел его остановить директор школярия, как мэр быстро ринулся вверх по лесам. При этом он безостановочно вещал, как порченое старое радио на бабушкином подоконнике.

− Величие образования не может складываться из простых вещей, оно должно подкрепляться крепким словом, твёрдой рукой, − проверещал мэр на первом этаже лесов, затем хмыкнул, пробурчал себе под нос целую вереницу заплутавшихся слов и кинулся на второй.

− Эк его понесло, − тяжело вздохнул директор школярия, − как бы не вынесло на крышу.

Опасения директора оказались лишними: мэр на втором этаже упёрся своим тучным телом в перекладину, вскинул руку, указывая в сторону кинотеатра, и оповестил:

− Неуклонно будем расти в правильном направлении... − В это время тонкая перекладина не выдержала такого напора, лопнула, и тело мэра полетело вниз. Достигнув благословенной земли, то есть щебня, оно, то есть тело, подпрыгнуло, словно мячик, повернулось на бок и изрекло: − Вот это лишнее, будем принимать меры.

Мэр подскочил и вприпрыжку скрылся за школярным забором.

− Если с лесов свалился мэр, − невозмутимо заметил директор, − то это хорошая примета, дальше работа пойдёт без сучка без задоринки. Можно сказать, будет хороший результат без помех и промахов.

Под всеобщий смех трудовик Дениска начал разбивать ребят на группы для раскрашивания стены. После чего предложил: пока чих Фу будет делать набросок, всем идти на уроки. Директор как только услышал слово «урок», так сразу застрожился, немного надулся и важно велел отправляться к источнику знаний. Однако конопатая Мымза захныкала и громко заявила, что пока Фу не проведёт первую черту, она не сдвинется с места.

− Можете даже бульдозером меня толкать, не уйду. − Она сложила руки под мышками, дерзко задрав нос. А панцирь Обормот как-то странно на неё посмотрел, будто впервые увидел, встал рядом с ней в такую же позу и заявил:

− Правильно, я за.

− Что значит «за»? − опешил Змыдень.

− За предложение славной девчушки, − невозмутимо ответил Обормот.

Мымза от последних слов Обормота растерялась, смущённо посмотрела на панциря, сложив губки трубочкой, он же ей лихо подмигнул. Вот тогда она густо покраснела, нервно заморгала, но никто не обратил на неё внимания, потому что все вольные помощники быстро сгрудились вокруг них в твёрдой решимости не уходить. Тогда директор махнул рукой.

− Давай, гений, начертай что-нибудь, а то уроки сорвёшь, мне тогда из городского управления снесут торчащие предметы.

Чих Фу растерялся, повертелся но, увидев Крындлю и Зумятицу, кивнул им головой. Малыш сразу понял, в чём дело, толкнул локтем долговяза и направился к чиху.

− Мы с Фу пойдём, надо же подстраховывать.

− Ага, − от спешки долговяз даже спотыкнулся.

− Э-э-э, так не пойдёт, − заявил Обормот, − коли идти, так всем вместе.

− Стоп, − директор мгновенно взял ситуацию в свои руки, − никаких торгов, это вам не базар охламонов, а творческое мероприятие, поэтому с Фу остаются два первача, Крыня и Зумятица, а также учитель трудов Дениска. Он выправит перила после восхождения наших властей. Остальные брысь по классам, а то вместо разрисовок стены получите задание разносить песок в тарелках.

− Песок-то зачем?

− Что-то много разговоров, после первого штриха вас как ветром должно сдуть, − уже основательно рассердился директор школярия.

− Давай, Фу, приступай. − Дениска хлопнул по плечу чиха, и тот вздрогнул от неожиданности, втянул голову в плечи, но малыш с долговязом подпёрли его с двух сторон, и они пошли на леса.

− Начнём с головы, − прошептал Фу, − это в пятой секции.

− Где? − не понял Зумятица.

− Я пронумеровал все леса, это вот тут. − Он показал на листок со схемой, нарисованной карандашом.

− Понял, пошли. − Долговяз протянул ему руку и потащил на верхний уровень. В полной тишине они поднялись, и тут у чиха затряслись ноги. Он осел, Крыня подхватил его, а долговяз сунул кусок угля.

− Рисуй, не робей, на нас смотрят, − проговорил Зумятица.

Чих робко взял уголь, положил руку на шершавую серую стену, погладил её, потом посмотрел вверх и увидел высоко в голубом небе одинокого коршуна. Потом резко провел полосу. Уголь крошился мелко, но оставлял жирную черту. Снизу послышался радостный крик, кто-то захлопал в ладоши, директор радостно басил, что это судьбоносная черта, за которой откроется новое будущее их школярия.

− Никого не слушай, − смеясь, сказал Крыня, − рисуй, теперь остался только ты и твой павлин, про нас тоже можешь забыть.

− Вперёд, Фу, покажи всем, что ты не бараний чих, а настоящий людь из рода боевых чихов, которых боялись даже оторванные головы с вонючих болот.

Но Фу его не слышал, он размахивал углём, и вот уже появилась голова павлина с лукавым глазом, косящимся на стоящих ребят. Наконец директору удалось разогнать школяров по классам, а потом пришёл завхоз и начал что-то бубнить Дениске. Тот громко ему возражал, но потом сдался, крикнул, что он скоро, а ребятам нужно быть поосторожней, и ушёл с ним в мастерские.

За три часа непрерывной работы Фу почти набросал верхнюю часть павлина. Крыня успел всыпать лунный порох в растворитель и мучился: рассказать сейчас или потом, – но чих был так поглощён своей работой, что ничего не слышал, а лишь показал рисунок верхнего ряда перьев, объяснил, как их надо раскрашивать, но голову павлина Фу запретил трогать.

− Сам сделаю, там важны оттенки, − заявил чих, − и не надо со мной спорить, без вариантов.

Но никто с ним не собирался спорить. Долговяз хмыкнул, прихватил банки с красками и быстро забрался наверх, за ним, пыхтя, карабкался малыш, пока не добрался до своего участка. И не успели они провести пару мазков, как во двор перед стеной вывалилась куча ребятни. К этому времени подоспел Дениска, он вытащил список с группами, ещё раз проверил и обратился к чиху:

− Мастер, нужна ваша помощь. Определи, кому что рисовать.

Фу сначала не понял, чего от него хотят, потом растерялся, но тут подошла Клюка и посоветовала ему достать блокнот, где он уже всё расписал. Наконец помощников расставили по местам, работа закипела. Чих только успел дорисовать углём лапы павлина, теперь метался по лесам, совершенно забыв про высоту и робость. Он безжалостно перекрашивал места, ругал нерадивых и неумелых, подсказывал сомневающимся. Обормот поменялся с дохликом местами за пачку резинок для рогатки, теперь он стоял рядом с Мымзой и усиленно малевал стену. Та довольно пыхтела рядом, иногда хихикала, весело покрикивала на него, когда он начинал куражиться, нанося кисточкой мазки на своё лицо. К вечеру осталось разукрасить лишь голову, над которой уже трудился Фу. И только он успел нанести последние штрихи на глаза павлина, как подошли директор и рабочие, за ними скрипуче подъехали подводы.

− Вот это я понимаю, − удивился Змыдень, − что значит настоящее искусство. Давайте, господа, снимайте железный каркас, эту тесную клетку, пора выпустить на волю нашу птицу, пора ей шагать, летать, радовать оглашенных в округе.

Шутка директора понравилась всем, во дворе радостно загоготали, запрыгали. Мастеровые быстро сняли леса, сложили их на телеги и погнали понурых лошадей в сторону складских помещений в нижней части города. Ребятня, преподаватели, подошедшие родители с восхищением смотрели на чудесную птицу. А когда последний луч солнца спрятался за горизонтом и все разбрелись и уже собирались уходить, тогда появилась луна. Она была полная, круглая, с лёгким морковным оттенком, словно свежеиспечённая булка, и вот тут павлин ожил. Чих даже замотал головой, ему показалось, что это сон, мираж, хотя почему только чих – остальным так же не верилось. А павлин лукаво скосил глаз, тряхнул головой, сложил хвост и тут же вновь его распустил, потом вытянул голову и... спрыгнул со стены под разноголосицу вздохов и охов. Он прошёлся вдоль забора, развернулся, приблизился к стене и вновь слился с ней, замер, будто и не оживал. Но затем вновь повертел головой. И вот тогда раздался голос Дениски:

− Посмотрите, он оживает только под лучами луны. Если облачко её закрывает, он замирает, сливается с кладкой.

− Фу, ты что, наколдовал? − Хриплый вопрос директора повис в воздухе.

− Я ничего такого не делал, − принялся оправдываться чих.

− Краски мы покупали вместе с Дениской, там обычный ларёк-склад, − поддержала его Клюка. Тогда Крыня понял, что за лихая задумка была у деда. Он вышел и робко проговорил:

− Я виноват, в смысле мой дед... нет, в смысле мы вместе.

− А ты, мелочь, зачем высунулся? − Директор Змыдень уже начинал закипать, но пока лишь нервно теребил пуговицы на жилете.

− Я в краски добавил лунный порох, то есть в растворитель, − выкрикнул малыш. Вокруг него сразу образовалась пустота, ребетня шарахнулась в стороны, а преподаватели потихоньку стали двигаться к калитке.

− Так вот в чём дело! − рассмеялся Дениска. − Здорово, он хоть и называется порохом, а безобидный, не взрывается. Только я не знал, что картины могут оживать – вроде только светиться, иногда издавать звуки, но оживать... Так что тут без колдовской руки не обошлось, в любом случае это замечательно. Думаю, теперь в каждое полнолуние наш павлин будет вышагивать по двору. Восхитительная достопримечательность школярия, да и всего города.

− Вы думаете, это безопасно? − с сомнением спросил директор.

− Тут и думать нечего, про порох давно всё известно. Но откуда у тебя такое редкое вещество? Я читал про него, но чтобы увидеть или подержать в руках – никогда. − Трудовик, всё ещё улыбаясь, обратился к малышу.

− Деду прислали знакомые астрономы.

− Тогда понятно, − засмеялся Дениска. − Я всегда говорил, что этот класс нас не раз удивит, а тут ещё и прославил на всю округу. Поздравляю вас с замечательным павлином!

Во дворе зашумели, загалдели, многие принялись обнимать чиха, а заодно директора и Клюку. Неожиданно рисование павлина переросло в праздник.

А панцирь Обормот под лунным светом превратился в хвостатого разноцветного шанриса, краска на его лице постоянно менялась. Панцирь сначала даже испугался, но потом на радость мелкотне попрыгал весёлым козлом, как это делают весной шанрисы, кружась над цветами. Правда, они мелкие, а Обормот для них выглядел бы настоящим великаном. Только Мымза испугалась, что Обормот так и останется лесным плутом, она намочила полотенце и вытерла его лицо. Он перестал преображаться, но не расстроился, а лишь со смехом сказал, что теперь-то уж она не отвертится, придётся ему проводить её до дома. Мымза уронила полотенце и, открыв рот, качнула головой в знак согласия.

А луна вновь выглянула, обняла своими мягкими лучами павлина, тот повернул голову, хитро моргнул, сложил хвост и шагнул во двор. Остановился у стены, гортанно вскрикнул, распушил хвост, вскинул голову и в блаженстве прикрыл глаза. Потянуло прохладой, свежей, смешанной с щемящей тревогой ожидания, ощущением близости будущего, оно казалось таким заманчивым, привлекательным, чарующим.

Вот тогда школяры неожиданно почувствовали, что впереди их ждёт большая жизнь. Полная приключений, внезапных поворотов, захватывающих взлётов. Никто из них не мог даже подумать, что их будущая жизнь может превратиться в обломок серой штукатурки или вдруг оборваться в середине пути – нет, этого не может быть, потому что жизнь предлагает много путей, и они, конечно, выберут самый лучший, насыщенный, наполненный впечатлениями, друзьями, почитателями, славой и успехом.