Анастасия Бэйланд

Ученики без имени

© Бэйланд А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Действующие лица

Предисловие

Уважаемые читатели!

Добро пожаловать в продолжение истории о студентах и преподавателях университета Сяньчэна! Вам наконец представится возможность получить ответы на те вопросы, которые еще остались неразрешенными.

Часть сносок, исключая перевод на русский язык имен и названий, была продублирована, чтобы вам не пришлось возвращаться к первой части, если вдруг вы что-то успели забыть.

Приятного чтения!

Глава 1

Фэй Чжао из больницы выписывают шестнадцатого ноября, аккурат за день до того, как Лю Лэй с сестрой возвращаются с практики.

Их автобус приезжает позже всех: они задерживаются на железнодорожном переезде, где светофор начинает перемигиваться красным ровно в тот момент, когда остальные два автобуса, идущие чуть впереди, уже пересекают пути. Ждать приходится долго, пропуская сначала один поезд, а потом и другой, который не просто едет – ползет так, что улитка по сравнению с ним покажется супербыстрой.

Цю Вэй снова сел в их автобус – и, видимо, напрочь лишил его удачи. «И почему каждый раз этот самодовольный индюк оказывается там же, где я? – обреченно думает Лю Лэй. – Почему не... там, где Хунь Лан, к примеру?»

Время одиннадцать утра, когда они с сестрой входят в холл общежития с сумками и рюкзаками. Фэй Чжао уже сидит там и залипает в телефон, с ногами забравшись в кресло рядом с огромным цветком в напольном горшке. На руке у него, видимо, там, где был укус ядовитой твари, полустершаяся переводная татуировка в виде змеи. Он поднимает голову на звук шагов по кафельной плитке, и лицо его тут же озаряется улыбкой.

Как же Лю Лэй скучал по этой улыбке.

Фэй Чжао вскакивает на ноги и быстро запихивает телефон в карман шорт – если он в такой легкой одежде сидел внизу на сквозняке дольше часа, Лю Лэй его убьет, – а потом налетает вихрем и обнимает Лю Лэя, едва не сбив с ног. Сестру неаккуратно обнять он бы не посмел, так что следующее объятие, которое как раз достается ей, – мягкое и бережное.

Лю Лянь смеется и ерошит Фэй Чжао волосы, как маленькому ребенку. Он ластится к ней огромным котом, наклоняясь, и Лю Лэй фыркает. Они с Фэй Чжао оба выше сестры на голову, и этот взрослый лоб ведет себя как пятилетка.

– Вы не представляете, как в больнице скучно, – жалуется Фэй Чжао. – И почему заклинателей кладут в одиночные палаты? Первые дни вообще был просто кошмар, встать не можешь, в коридор выйти тоже, а даже поговорить не с кем. Ну, кроме янфу^[1], когда он навещал. Но это всего час! А больше никого не было! Ну, так, пара одногруппников пришла однажды. Потом, как получше стало, я мог хоть в палату к Мэй-гэ^[2] ходить.

– Не с кем ему было поговорить, ага, – язвит Лю Лэй. – То-то, я смотрю, ты мне с а-Лянь^[3] написывал по сто сообщений в минуту.

– Так много я не умею, не ври. И это не то! – весело парирует Фэй Чжао. – Как практика? Цю Вэй многих на пересдачу отправил?

– Почему не спрашиваешь, отправил ли нас?

– Потому что ты бы тогда уже разразился конструкцией из мата этажностью с небоскреб, я тебя знаю. К тому же вы у меня лучшие. Вас бы в любом случае он не отправил.

Смеясь, Фэй Чжао обнимает их обоих сразу, и Лю Лэй привычно толкает его кулаком в бок. Фэй Чжао дергается, но, впрочем, начинает хохотать только сильнее. Лю Лэй сегодня пал жертвой утреннего, пробирающего до костей воздуха, в котором, кажется, того и гляди закружится первый снег, но сейчас он ощущает тепло.

С Цзюэ Мином было комфортно, и Лю Лэй ни на минуту не пожалел, что предложил жить вместе, но все же «это не то», как скажет Фэй Чжао.

Потому что Цзюэ Мин не дом. А этот балбес, рванувший спасать человека, который каждый раз гоняет его, как назойливую муху, и умудрившийся нарваться на укус какой-то ядовитой твари, серьезность которого Лю Лэй узнал только от него самого, потому что Цю Вэй такие подробности сообщить не соизволил, – дом.

– Вот они. Вернулись и даже с матерью не поздоровались, – раздается вдруг недовольный голос позади. – Какие молодцы.

Фэй Чжао мгновенно отлипает от них и с тихим: «Я, пожалуй, пойду, у меня там дело одно закончить надо!» – поспешно ретируется в сторону турникетов. Лю Лэй, несмотря на то что тон явно ничего хорошего не предвещает, вместе с сестрой разворачивается и склоняется почтительно перед выходящей в холл матерью. Она, не изменяя своему стилю, в ярко-малиновом костюме, с тщательно уложенной прической и на каблуках.

Ни «здравствуйте», ни «как дела». Как всегда.

Иногда Лю Лэю кажется, что она забывает, когда разговаривает со своими детьми, а когда – с остальными студентами в заклинательском общежитии.

– Мама, мы... – начинает Лю Лянь.

– Сколько баллов за практику вы получили? – спрашивает мать, перебивая ее. – Про этого бездельника я уже в курсе. Мы с ним обсудили все, что надо. Что там говорил ваш отец, когда приходил к нему в больницу, я не интересовалась.

Ну конечно же, Фэй Чжао навещал только папа. Чего и следовало ожидать. Она бы и к родным детям наверняка не пришла.

Лю Лэй подозревает, что именно мать обсуждала с Фэй Чжао, и ничуть не удивляется, что он предпочел ни секунды больше не задерживаться в холле. Ласковых слов точно не было. Учитывая пунктик матери на результатах, она явно не осталась довольна тем фактом, что Фэй Чжао будет сдавать зачет по практике согласно индивидуальному заданию, которое Цю Вэй должен выслать сегодня после обеда.

Вообще-то, индивидуальное задание, по рассказам Ши Дина, пропустившего прошлую апрельскую практику по болезни, – задница полная, потому что там надо писать, писать и еще раз писать. Даже с точки зрения такой ходячей лени, как Ши Дин, легче поскакать по лесу и поубивать несколько тварей, чем заполнять настолько огромное количество документов и учить настолько огромное количество теории за неделю.

Хотя, как подозревает Лю Лэй, Фэй Чжао просто заболтает Цю Вэя до смерти, как он обычно делает со всеми преподавателями.

Но мать это не устраивает – ведь какой из заклинателя заклинатель, если он не поскакал, собственно, по лесу? А уж если поскакал и плохо – так вообще конец света.

– Девяносто четыре, – отвечает Лю Лянь. Мать сощуривается, но кивает одобрительно.

– Девяносто, – сквозь зубы говорит Лю Лэй.

Он всю дорогу старался не думать, как будет говорить матери о таком результате, но рано или поздно этот момент должен был наступить. Вообще-то, девяносто – это весьма высокий балл, но только не для нее. Нужно получать как минимум девяносто пять, чтобы быть достойным похвалы. Мать даже слушать не станет про то, что заработать у Цю Вэя девяносто – достижение, а баллы он скинул за то, что ловил Лю Лэя с сигаретами. А за сигареты еще и достанется, как обычно.

– Почему так мало? – ожидаемо негодует мать. – В прошлом году было девяносто шесть и девяносто два, в этот раз девяносто. Ты что, на понижение идешь? И сколько же будет под конец пятого курса, изволь узнать? Семьдесят? У старшего Цзюэ девяносто семь, а у тебя почему даже сестра больше получила?

– Что значит «даже сестра»? – вскидывается Лю Лэй. – Ты принижаешь способности а-Лянь?

Лю Лянь осторожно кладет руку ему на плечо и чуть сжимает пальцы. Ее ладошка маленькая и легкая, но Лю Лэй, взвившийся было, немного успокаивается.

– А-Лянь девушка, – невозмутимо объясняет мать. – Ей позволительно не так хорошо владеть заклинательским искусством. А ты наследник семьи, но этот негодник всегда получает больше тебя. Сейчас его там не было, но уверена – тоже получил бы.

Как в голове матери уживаются гендерные стереотипы и тот факт, что она – одна из сильнейших заклинательниц своего поколения, Лю Лэй не понимает. С какой стати девушка должна быть хуже в искусстве владения мечом и техниках управления ци^[4], не понимает тоже. А еще невольно радуется, что Фэй Чжао ретировался наверх, не рискнув, очевидно, оставаться в одном замкнутом пространстве с приемной матерью после того, как она намылила ему шею.

Для него подобные сравнения каждый раз болезненны, и был период, когда он специально пытался учиться плохо, чтобы не сравнивали с Лю Лэем. Пока тот по голове не надавал за такие выкрутасы. Лю Лэй представления не имеет, откуда в мыслях Фэй Чжао взялось желание вечно перетягивать гнев на себя, отводя от других.

– Почему а-Чжао не может получать больше? – спрашивает Лю Лэй, вскинув взгляд на мать.

– Потому что мой родной сын – ты, а не он! – резко выпаливает она. – Я что, должна выслушивать, что у моего приемного ребенка результаты лучше, чем у того, которого я сама вынашивала и рожала? Ты так заботишься о репутации семьи?

«Я вообще о ней не забочусь», – хочется возразить Лю Лэю. Но он не может сказать подобного, не вызвав у матери еще бо́льшую вспышку гнева, и вместо этого произносит иные слова:

– А-Чжао тоже часть нашей семьи.

– Я знаю. Но повтори то же самое в лицо другим людям, и услышишь, что они по этому поводу думают, – усмехается мать. – Он даже фамилию не сменил, остался Фэй.

– Вы были не против, – напоминает Лю Лэй – и тут же прикусывает язык, вспомнив, что должен был промолчать, чтобы не развивать спор дальше.

– Ваш отец был не против, – привычно поправляет мать. – Не надо делать меня соучастницей этого решения. Я всегда настаивала на том, чтобы он взял фамилию Лю.

Лю Лэй опускает голову, все еще чувствуя ладонь сестры на своем плече, дающую безмолвную поддержку, и сжимает руку в кулак. Неужели мать хочет, чтобы их семейные разборки услышало все общежитие?

У нее уже почти пятнадцать лет пунктик насчет того, чтобы сравнивать результаты Лю Лэя с результатами Фэй Чжао. И непременно припоминать, что тот – приемный ребенок и не положено отставать от него. Как будто они не братья, а спортсмены на соревнованиях. Из-за этого Лю Лэя бесит, когда Фэй Чжао без особых усилий получает более высокие оценки или когда при вроде бы одинаковых условиях ему дают больше баллов. Но Лю Лэй одергивает себя, понимая, что такая реакция рождена материнским поведением.

Да, в чем-то Фэй Чжао лучше: в умении забалтывать преподавателей и сдавать экзамены и зачеты, не прочитав ни единого слова из лекций, в навыках начертания талисманов^[5], в умении изобретать штуки, до которых никто, кроме него, никогда в жизни не додумался бы. А в чем-то лучше Лю Лэй: в готовке, в том, чтобы не превращать комнату в мусоросборник, в ведении записей, во владении мечом.

И Лю Лэй не виноват, что получает по университетским предметам оценки хуже Фэй Чжао, если учесть, что экономический – не тот факультет, куда он хотел поступить, но, как родного ребенка, его практически заставили ради продолжения династии по линии отца, и профессиональной, и заклинательской. А Фэй Чжао отпустили на все четыре стороны и позволили выбрать. Разумеется, он справляется с тем, что ему нравится.

Лю Лэй виноват только в том, что никак не бросит курить и из-за этого нарывается на штрафные баллы, получая вместо заработанных девяносто пяти – тех самых, которые так нужны матери! – девяносто, потому что Цю Вэй катастрофически принципиален.

За все эти годы Лю Лэй так и не понял отношения матери к Фэй Чжао. Отношение папы – понял, потому что оно примерно одинаковое к обоим сыновьям. А вот мать... Она вроде как принимает Фэй Чжао и придирается не больше, чем к тому же Лю Лэю. Попади он сам в ловушку и нарвись на индивидуальное задание вместо нормальной практики – получил бы головомойку в точно таком же объеме, которая, очевидно, досталась Фэй Чжао. А может, даже и в большем.

Но при этом мать не упускает ни единого случая припомнить, откуда в их семье появился еще один ребенок. То, что Фэй Чжао решил оставить фамилию родных родителей в память о них, только подливает масла в огонь.

Лю Лэй медленно выдыхает и сжимает кулак еще сильнее, чувствуя, как ногти, которые немного отросли за неделю практики, болезненно врезаются в кожу. Он должен быть умнее. Закончить спор, сказав то, что мать хочет услышать, ведь то, что она слышать не хочет, заставит ее говорить еще громче, и тогда точно все общежитие будет в курсе их семейных разногласий.

Им повезло, что в холл больше никто не зашел, пока они выясняли отношения. Но еще есть охранник у турникетов, и у него вообще-то имеются уши.

– Я понял, мам, – тихо говорит Лю Лэй.

– Что ты там понял? – вскидывает брови мать.

– Что мне нужно стараться еще больше.

Она скрещивает руки на груди и сощуривается, вздернув подбородок, но больше ничего не говорит.

Почувствовав промежуток между двумя раскатами грома, Лю Лэй накрывает руку сестры – ту, которую она все еще держит на его плече, – чтобы осторожно обхватить тонкое запястье и потянуть к турникетам. Охранник провожает их обоих странным, крайне заинтересованным взглядом, но Лю Лэю уже плевать, он просто хочет оказаться как можно дальше от холла общежития. Потому взлетает по лестнице и останавливается, чувствуя, как грудь что-то сдавило, только на лестничной клетке второго этажа.

– А-Лэй... – начинает Лю Лянь, слегка коснувшись его руки.

– Все в порядке, – отмахивается Лю Лэй. – Я не злюсь.

О, нет. Он злится.

И сестра далеко не дурочка, чтобы поверить в мимолетную ложь.

Лю Лэй любит мать. Любит, несмотря на ее характер. И он рад, что она приняла Фэй Чжао, как и папа, который первым поддержал идею взять в семью ребенка из детского дома. Несмотря на то что произошло это буквально по капризу Лю Лэя, притащившего его на порог почти за шкирку, как щенка, и заявившего чуть ли не с истерикой, что он хочет брата, а не сестру, потому что с сестрой скучно.

Каким образом его, пятилетнего дурака, вообще послушали и всерьез занялись усыновлением, Лю Лэй не представляет до сих пор. В каком шоке был Фэй Чжао, которого после небольшой драки и вполне удачной попытки извалять Лю Лэя в грязи притащили на порог чужого дома, он тоже не представляет.

Но без этого взбалмошного придурка Лю Лэй уже попросту не может вообразить своей жизни. Фэй Чжао словно всегда был в ней ярким ходячим фейерверком, который непонятно где и как в следующее мгновение выстрелит. Но иногда стремление матери к поддержанию какого-то там авторитета начинает отзываться ноющей болью в костях, жаром в груди и желанием послать этот авторитет прямиком в Диюй.

Он не выбирал, в какой семье родиться. Не знал, что это будет династия заклинателей – одна из немногих, берущих начало еще с тех времен, когда тварей на свете было намного больше и обычным людям они досаждали сильнее. И, конечно, быть Лю он предпочитает больше, чем, например, Цзюэ или Бао, но...

Какая разница, что подумают люди, если его должно интересовать только то, что думает он сам? Зачем тогда родители согласились подарить ему возможность иметь брата, если на Фэй Чжао все время сыплются напоминания, откуда он взялся?

Когда-нибудь Лю Лэй поймет.

Наверное, когда солнце поднимется на западе.

Лю Лянь быстро относит рюкзак в свою комнату – хорошо, что она живет на том же этаже, только в другом блоке, – и сразу возвращается к Лю Лэю, потому что хочет пойти с ним и еще немного порасспрашивать Фэй Чжао о пребывании в больнице. Когда они заходят в комнату, там уже сидит Хунь Лан, успевший разложить вещи и теперь преспокойно рисующий в скетчбуке. Их у него, кажется, миллион.

– А где а-Чжао? – спрашивает сестра, бегло оглядев комнату.

Лю Лэй, нахмурившись, смотрит на Хунь Лана. Тот, оторвавшись от рисунка, заправляет за ухо упавшую на лицо челку, потягивается и лениво бросает:

– Он ушел в кухню. Готовит нам всем в честь возвращения с практики какой-то сюрприз, о котором мне, впрочем, почему-то сообщил.

– А, ну хоро... – хмыкнув, начинает Лю Лэй и тут, резко распахнув глаза, подскакивает как ужаленный. – Что ты сказал?!

– Он ушел в кухню, – медленно повторяет Хунь Лан, снова что-то тщательно выводя карандашом на бумаге. – Готовит нам...

– Ты издеваешься? – восклицает Лю Лэй. – Почему ты его туда отпустил?!

– А что не так? – невозмутимо интересуется Хунь Лан. Он прерывается на мгновение, критическим взглядом окидывает рисунок и, цокнув языком, тянется за этим его специальным художественным ластиком, который может менять форму.

– Как будто ты не знаешь, что его «творения» может есть только он сам! – распаляется Лю Лэй.

Хунь Лан пожимает плечами, аккуратно поправляя одному ему известную линию:

– Меня вполне устраивает.

– Ты!..

Снова чуть приподняв голову, Хунь Лан вопросительно изгибает одну бровь, мол, «что я?». Его глаза настолько черные, что в них совершенно не видно зрачков, они всегда выглядят почти одинаково, и это немного жутко, если не привыкнуть. Лю Лэй, не став не то что договаривать, даже додумывать мысль, направленную на Хунь Лана, стремительно вылетает из комнаты и убегает в кухню.

Фэй Чжао обожает экспериментировать с продуктами, смешивать несмешиваемое и использовать странные сочетания специй. У него, такое чувство, попросту атрофировано восприятие вкуса, а в желудке – железная прослойка. Его еду брать в рот опасно для жизни, а кухня после готовки превращается каждый раз в руины.

Фэй Чжао, как выясняется, готовит жареную лапшу с курицей и овощами. И жутко оскорбляется, когда Лю Лэй, едва успев затормозить, оказывается в дверном проеме, наверняка похожий на потревоженную темную тварь, и первой же фразой выдает: «Что за биологическое оружие ты уже успел туда закинуть?»

– Эй! Никакого биологического оружия, я не стал бы добавлять ничего странного в еду для янцзе!^[6] – вскидывается Фэй Чжао, не отрываясь от помешивания содержимого сковородки.

Не то чтобы Лю Лэй ему поверил. Но полуготовая лапша, которую он агрессивно пробует, отодвинув Фэй Чжао в сторону, действительно съедобна. Лю Лэй уже забыл, когда последний раз пытался рискнуть с едой Фэй Чжао и не начинал корчиться сразу же, стоило ей попасть на язык.

– Вот видишь! Я же говорил! – смеется довольный Фэй Чжао, решительно отталкивая его от плиты.

Вид этого балбеса, немного взъерошенного, улыбающегося во все тридцать два, в сбившейся на одно плечо футболке, с дурацкой переводной татуировкой на предплечье, снова заставляет Лю Лэя... почувствовать себя дома. И, выдохнув, отпустить скопившуюся в груди злость.

У его матери такой нрав. Он не может ее изменить. Она контролирует папу, за которого вышла уже будучи беременной, контролирует Лю Лэя, ведь он обязан быть лучшим наследником семьи, контролирует Фэй Чжао, потому что он должен их «не опозорить», даже Лю Лянь контролирует, хоть и в меньшей степени. Лю Лэю вообще давно стоило бы научиться просто не обращать внимания и делать то, что мать хочет.

Но Лю Лэй темпераментом пошел в нее. И молчать не может.

Однако, даже если он чувствует себя ничего не значащим из-за слов матери и недостаточно хорошим, чтобы хоть раз заслужить настоящую похвалу и соответствовать каким-то там придуманным критериям... у него все еще есть сестра и брат. И для них он быть идеальным, к счастью, не обязан.

Лю Лэй устраивается на стуле, опираясь руками и подбородком на спинку, и Фэй Чжао расспрашивает его о практике. Заливается хохотом в ответ на рассказ о том, как Лю Лэй в последний день убивал одну жутко увертливую тварь, а потом жалуется, что Цю Вэй буквально минут пять назад прислал индивидуальное задание и там кошмар полный. Лю Лэй ехидно злорадствует, мол, нечего было бросаться за всякими Цзюэ Мэями, на что получает крайне оскорбленный взгляд. И сам смеется.

Закончив готовить, Фэй Чжао припрягает Лю Лэя к тому, чтобы разложить порции по тарелкам: «Раз сюрприза все равно не вышло, ты должен мне помочь, диди»^[7], – получает по макушке за «диди» и ретируется к раковине мыть сковородку. Так как в комнату они идут, держа по тарелке в каждой руке, Фэй Чжао совершенно беззастенчиво стучит по двери носком обуви с требовательным: «Лан-гэ, открой своим драгоценным соседям».

Хунь Лан убирает скетчбук, быстро смахивает со стола пыль, скопившуюся за неделю, и раскладывает палочки. За их большим сборным столом вполне хватает места, а проблема стула решается как обычно – перемещением Фэй Чжао на кровать. Покрывало на ней все так же похоже на что-то, что может поглотить его и даже не подавиться. Конечно же, он не убрался перед отъездом.

Не то чтобы ему было до того, чтобы убираться, но он же вообще никогда не разгребает этот бардак. Даже спать ложится, кажется просто заворачивая все в покрывало на ночь, а потом утром разворачивая обратно.

– А-Чжао, а-Лэй, – говорит сестра, прежде чем приступить к еде. – Надеюсь, вы не будете против, если я приглашу Лан-ди^[8] на помолвку? Его не было в предварительном списке, но я подумала...

Лю Лэй от слов о помолвке давится лапшой. Фэй Чжао не давится, но демонстративно набивает рот, раздувая щеки.

Про факт существования такого явления, как помолвка, особенно с Бао Фэном, они предпочитают не вспоминать вообще. Но сестра за какие-то неведомые качества любит эту придурочную птицу, которая только и умеет, что посильнее распушать перья.

Характер у Бао Фэна – боги упасите, человека более высокомерного найти проблематично. Разве что Хо Ан, вот только он и переплюнет. Бао – одна из наиболее известных заклинательских семей, у их отца есть бизнес, связанный с ювелирными украшениями, поэтому денег, ожидаемо, горы. И сыночек, который младше Лю Лянь на целых два года, ведет себя соответственно.

Однако, удивительное дело, не по отношению к ней. Никогда. Ни разу. Они всегда довольно дружелюбно общались, если случалось пересекаться, а однажды, где-то в начале второго курса, Фэй Чжао вдруг влетел в комнату с огромными глазами и, захлебываясь словами от шока, доложил, что Бао Фэн, когда разговаривал с Лю Лянь, покраснел. И пригласил ее на свидание. И потом на этом свидании подарил цветы.

Они начали встречаться, отчего Лю Лэй и Фэй Чжао испытывали чувство, что находятся во сне. Предположительно, кошмарном. Их собственная личная жизнь – вернее, ее полное отсутствие – так не интересовала, как увлекательнейший психологический триллер, приправленный розовыми соплями, который разворачивался прямо на глазах. С завязкой, развитием сюжета и кульминацией, все как положено.

И у них обоих чуть не случилось искажение^[9], когда в начале ноября сестра заявила, что Бао Фэн сделал ей предложение. Вообще-то, насколько знает Лю Лэй, мать сама довольно прозрачно намекала папе, что неплохо было бы породниться с семьей Бао, но что-то там не срослось еще на стадии обсуждения. А теперь...

– Лянь-цзе^[10], – усмехается Хунь Лан, – они будут скорее против самой помолвки, чем против моего там присутствия. Все уши мне прожужжали про то, какой твой жених ужасный.

Лю Лянь неловко улыбается и бросает на обоих братьев внимательный взгляд. Они утыкаются в тарелки.

– И что же они говорили?

– Что он птица недоощипанная, – не дав Хунь Лану и рта раскрыть, вклинивается Фэй Чжао – не выдерживает, буквально за мгновение проглотив все, что было у него во рту. – Хвост красивый, а под хвостом голая задница.

Лю Лэй смеется, теперь уже точно подавившись лапшой. И бульон, которым он захлебывается до кашля, едва не выливается через нос. Более точного определения, чем то, которое придумал Фэй Чжао, он бы никогда в жизни не нашел. Хунь Лан издает короткий фыркающий звук. Настоящего нормального смеха от него не дождешься.

– Я слышала, что вы подрались с ним на прошлой неделе, – мягко замечает Лю Лянь.

– Мы не подрались, – поправляет Лю Лэй. – Мы доступно объяснили, как себя стоит с тобой вести и что с ним будет, если он себя так вести не соизволит.

– Да-да, – встревает Фэй Чжао. – Нет, я рад, что он любит тебя и все такое. Но себя он любит не меньше. Так что его дальнейшая судьба целиком и полностью зависит от поведения.

– Он сам-то в курсе? – сощуривается Хунь Лан.

– О, он более чем в курсе, – сердито отзывается Фэй Чжао. – Я ему такой фингал оставил, что он, наверное, всю практику его тоналкой замазывал.

Лю Лянь коротко, неловко смеется. Лю Лэй тоналки, конечно, не видел, да и не факт, что она была, потому что фингал вполне можно быстро залечить с помощью ци. Но Бао Фэн его всю практику упорно избегал, хотя около сестры крутился.

После столь знаменательного события, как известие о сделанном предложении, эта птица спустя пару дней действительно выдержала серьезный разговор, в результате чего они пришли к выводу, что пусть живет и пусть женится. Каким чудом этот разговор удалось скрыть от матери, учитывая, что проходил он шумно и в коридоре общежития, куда чуть ли не со всех блоков зрители явились, Лю Лэй до сих пор понять не может.

Но по их души, по крайней мере, мать не пришла.

– Могу я спросить, когда и где помолвка? – невозмутимо интересуется Хунь Лан, отправляя в рот очередной кусочек курицы.

Если бы Лю Лэя попросили назвать самого спокойного человека в мире, он бы долго думал, кому отдать первое место: сестре или Хунь Лану. Просто проявления у них разные. В случае Лю Лянь – оставаться милой и приветливой в любой ситуации. В случае Хунь Лана – сжимать удавку на шее наглых троюродных братьев Бао Фэна, не дрогнув ни единым мускулом на лице, так же легко, как водить кисточкой или карандашом по бумаге.

– Ой, я не сказала? Четвертого декабря в особняке семьи Бао. Мы хотели назначить дату пораньше, но еще так мало всего готово...

– Вы планируете организовать официальное торжество?

– Сначала да. И на нем будут присутствовать также наши родители, – кивает Лю Лянь. – Но потом гости смогут остаться на неофициальную часть. Что-то вроде вечеринки.

У нее так светятся глаза, когда она говорит об этом, что Лю Лэй на одно-единственное мгновение позволяет себе думать о не такой уж несносности Бао Фэна.

Лю Лэй не в восторге от предварительного списка гостей. Наличие там фамилии Хо, например, его крайне напрягает. И он не в восторге от того, сколько денег собираются потратить на помолвку. Хоть профдеформации от ненавистного экономического факультета до сих пор не случилось, он все же может представить, как много будет выброшено на ветер только ради «красоты», чтобы выпендриться перед другими.

Фэй Чжао все еще похож на сердитого надутого хомяка, пока доедает свою лапшу, а Хунь Лан с Лю Лянь ведут чуть ли не возвышенную светскую беседу. Вот их бы двоих свести – Лю Лэй бы даже не возражал ни разу. Он вообще не понимает, что Лю Лянь нашла в Бао Фэне.

Но если так она будет счастлива... Наверное, они смогут немного потерпеть.

Глава 2

Бин Чуань уже успел усвоить, что ни одна сплетня не способна пройти мимо Ши Дина незамеченной. Если в каком-либо уголке университета что-то происходило, происходит или будет происходить, он непременно окажется в курсе одним из первых. И поспешит поделиться новостями со всеми вокруг, распространяя их еще дальше.

Просьбу рассказать подробнее о Цю Вэе Ши Дин воспринимает как нечто непомерно странное, изумленно вытаращив глаза и посмотрев на Бин Чуаня как на сумасшедшего. Но это действительно важно, ведь для Бин Чуаня конец практики ознаменовывается не только довольно высоким баллом, но и скребущим грудь чувством тревоги.

Бин Чуань прежде никогда не боялся Цю Вэя. Ну, почти никогда, если не считать того случая во второй день практики. Но и это был страх не перед человеком, а перед возможным наказанием. Для него Цю-лаоши^[11] – прекрасный преподаватель и заклинатель, образец того, к какому будущему образу он должен стремиться. Если, конечно, исключить характер.

Однако Бин Чуаня никогда не пугало и это. Он с самого начала понял, что бояться Цю Вэя должны те, кто учиться не хочет и как следует вникать в его предмет не собирается. И думал именно то, что говорил тогда в пещере: строгий – не значит плохой. Не все преподаватели должны быть такими, как, например, Гун Шань: спокойными, без излишней мягкости и поддерживающими дисциплину исключительно за счет этого спокойствия. Было бы здорово, но... невозможно.

И, несмотря на множество резких фраз, Цю Вэй ведь помог Бин Чуаню. Всю неделю учил управлять потоками ци. Поставил семьдесят девять баллов из ста возможных за практику, что с навыками Бин Чуаня просто заоблачный результат. Другим студентам никогда не говорили грубых слов? У них никогда не спрашивали досконально материал? Они жили в сказке, где все разговаривают друг с другом на изысканно-вежливом языке?

Истинная суть Цю Вэя не во фразах, а в действиях. Какая разница, сколько яда срывается с его губ, если он беспокоится о попавших в ловушку студентах настолько, что не спит всю ночь? Если незаметно подсказывает, как можно справиться с заданием? Если теряет настороженность, закрывает глаза, чуть опускает плечи и расслабляет мышцы спины, когда Бин Чуань передает ему ци? Если никого не отправляет на пересдачу, принимая зачет по практике?

Бин Чуаня пугали, что Цю Вэй изверг и садист, но тот оказался совсем не таким.

Однако теперь... неужели Бин Чуань влез туда, куда не следовало? Позволил себе слишком много, когда вывалил все те фразы на Цю Вэя, поддавшись накопившимся эмоциям и устав слушать гадости от других студентов? Они были недовольны количеством вопросов и внимательным просматриванием записей. Конечно, Бин Чуань разозлился и расстроился. Конечно, он не сдержался.

Но Цю Вэю, похоже, совсем не понравилось. После окончания занятия он молча встал и занялся своими делами, словно Бин Чуаня не существовало вовсе. Не сказал привычного «иди», не сделал замечаний. Не повернулся, когда Бин Чуань выходил из пещеры, судорожно прижимая к груди дневник практики.

И теперь Бин Чуань не знает, как снова подступиться к нему, какими словами и действиями загладить свою вину. Его в самом деле беспокоит отношение Цю Вэя, и испытывать непривычный страх перед этим человеком – совершенно не то, чего Бин Чуаню хотелось бы.

Он слышал, что все и обо всем знает Хунь Лан, с которым дружит Гань Юэ, но связываться с ним сам или даже через кого-то Бин Чуань не рискнул бы, особенно после той ситуации с удавкой из темной ци. А из других возможных кандидатур, что могут помочь узнать о Цю Вэе, остается только Ши Дин.

Тот, какое-то время попричитав, что Бин Чуань совсем странный, рассказывает сначала, как жутко у них проходило естествознание в прошлом году, и добавляет, что, по долетавшим до него разговорам нынешних первокурсников, сейчас Цю Вэй уже не так сильно зверствует. Как будто крыша у него то ли на место встала, то ли слетела окончательно. Ничего нового, впрочем, эта информация Бин Чуаню не дает.

Потом Ши Дин делится слухами о пластической операции, сделанной Цю Вэем в прошлом году. И показывает фотографию, выкопанную в интернете, – Бин Чуань поражается тому, что раньше черты лица Цю Вэя выглядели еще более правильными и утонченными, и искренне не понимает, зачем он сделал операцию.

Бин Чуань знает, что у Цю Вэя есть брат-близнец по имени Цю Вэнь, так как встречал в интернете объявления о помощи с написанием статей или постов от его имени и слышал от самого Цю Вэя о закрепленном за кабинетом лаборанте. Но почему-то никогда этого самого лаборанта не видел. Ши Дин рассказывает, что Цю Вэнь пропал около месяца назад – как раз тогда, когда пары по естествознанию у группы Бин Чуаня только начались. И, если верить официальным источникам – да и неофициальным тоже, – его похитили.

Сразу вслед за этим фактом Ши Дин сообщает, что года полтора-два назад произошла неприятная и довольно громкая история, которую он, разумеется, не застал, но о которой знает со слов своего старшего брата, преподавателя физкультуры в университете. Какой-то богатенький студент с лечебного дела собирался дать Цю Вэю взятку за зачет, да только неудачно, и загремел в тюрьму. А недавно вышел условно досрочно, и вроде как в похищении обвиняют именно его.

Вдобавок ходит слух, что именно с моментом пропажи близнеца совпадает тот самый переход Цю Вэя к состоянию то ли вставшей на место, то ли окончательно слетевшей крыши. О брате при нем даже не заикаются, потому что реакция совершенно непредсказуема. К Цю Вэню у него было какое-то особенное отношение, которому все искренне поражались.

Ши Дин добавляет к своему рассказу еще некоторые мелочи. Про то, что Цю Вэй занимается исследованиями поведенческих реакций у крыс. Про то, что на экзамены ему иногда дарят зеленый чай, а за что-то другое он может загрызть почти не метафорически. Про то, что в его кабинете невозможно открыть окна даже в самую сильную жару, ибо «сквозняк». Бин Чуань сразу вспоминает, что на практике куртка Цю Вэя, довольно плотная, всегда была застегнута до самого подбородка и он довольно низко натягивал рукава.

Бин Чуань узнает много и получает некоторую пищу для размышлений, но к ответу на вопрос о том, как исправиться теперь перед Цю Вэем, не приближается ни капли.

Заклинатели, закончив практику, снова приступают к учебе и продолжают заниматься в обычном ритме, не пропустив ни единой пары, ведь группам, в которых они учатся, устраивали небольшие каникулы. Бин Чуань даже рад, что на этой неделе у них пока больше нет естествознания и оно возобновится только со следующей, потому что не может спокойно смотреть Цю Вэю в глаза.

Ши Дин все еще воспринимает Бин Чуаня как ненормального, но тот на его взгляды не обращает внимания, закапываясь в конспекты или исчезая в кухне за готовкой, по которой даже успел немного соскучиться. А еще, наверное, выглядит как шпион, боящийся разоблачения, потому что по коридорам университета теперь ходит осторожно, опасаясь наткнуться на Цю Вэя.

Однако это не помогает.

Тот находит его сам. Спустя пару дней после возвращения с практики каким-то образом вылавливает в коридоре по окончании четвертой пары, хотя это даже не его этаж. Окликает ровным холодным «Бин Чуань», заставляя обернуться раньше, чем сознание успевает обработать, чей это голос. А сам стоит у окна, скрестив руки на груди, в привычно идеально выглаженных рубашке и пиджаке, с аккуратной булавкой на галстуке и с убранными в безупречный высокий хвост волосами.

В мыслях проносится не вполне цензурное английское слово. То, что на букву f.

Бин Чуань опускает голову, сгибается в поклоне, не смея поднять взгляд. Пространство вокруг них стремительно пустеет, студенты избегают находиться рядом с Цю Вэем, даже если его внимание направлено не на них. Бин Чуань чувствует, как сердце поднимается в горло, застывает там комом, и теряет ритм пульса, не слыша его.

– Бин Чуань, – произносит Цю Вэй. – Ты испытываешь мое терпение? Или твоя память настолько короткая?

– Цю-лаоши... – растерянно произносит Бин Чуань – и чуть приподнимает голову, но все еще избегает смотреть в лицо. Произносит следующую фразу максимально формально: – Простите, но этот студент не понимает, о чем вы.

– Я не говорил, что наши занятия окончены, – раздраженно поясняет Цю Вэй. – И ждал твоего появления в моем кабинете еще вчера, но так и не дождался. Как это понимать?

Тук-тук.

Сердце бьется часто и торопливо. Бин Чуань наконец выпрямляется, смотрит на Цю Вэя, ощущая, как что-то внутри становится слишком ослепительным, ярким и горячим.

Цю Вэй не злится? Цю Вэй все еще ждет его на занятия по отработке контроля ци?

– Этот студент просит прощения за свою память, Цю-лаоши, – произносит Бин Чуань, а на лице, вразрез со словами, сама собой появляется улыбка. – Если вы свободны сейчас, я готов приступить!

Внимательно на него посмотрев, Цю Вэй вдруг издает короткий звук, похожий на... усмешку? И Бин Чуаню на мгновение чудится, что уголки тонких губ чуть-чуть приподнимаются. Он застывает, как будто увидел черный снег или белую сажу, как будто во всех языках мира перестали существовать правила грамматики и синтаксиса, над которыми ему приходится каждый раз страдать во время выполнения домашнего задания.

Кому рассказать, что видел, как Цю Вэй улыбается, – не поверят никогда в жизни. А Ши Дин наверняка решит, что он окончательно умом тронулся.

– Подожди меня здесь, – велит Цю Вэй. – У меня есть кое-какие дела. Потом пойдем в мой кабинет.

Бин Чуань радостно кивает. Наверное, даже слишком радостно, но он действительно чувствует облегчение оттого, что Цю Вэй больше не игнорирует его и собирается продолжать их занятия. Конечно, Бин Чуаню до ужаса стыдно, что в этих занятиях вообще есть необходимость, что он, каким-то чудом сдавший вступительные испытания, на самом деле почти ничего не смыслит в заклинательстве.

То есть немного смыслит. Теоретически.

На вступительных в основном требуется демонстрировать именно теорию, во многом это его и спасло, потому что за практические навыки сильно сняли баллы. Бин Чуань молился всем известным богам, чтобы перешагнуть черту, за которой начинались бюджетные места, и в итоге оказался первым с конца. От еще одного студента, оказавшегося за пределами порога, его отделял всего один балл.

Это было рискованно, ведь платную учебу он бы вряд ли потянул. Как ее тянет тот же Гань Юэ, даже представить сложно.

Бин Чуань чувствует себя счастливым щенком, который машет хвостом в предвкушении. Цю Вэй, дернув плечом, разворачивается, заходит в один из кабинетов и достаточно громко захлопывает за собой дверь. «Кабинет психологии», – читает Бин Чуань на табличке и прислоняется спиной к стене рядом с косяком, натягивая края свитера на пальцы. В коридоре как всегда холодно, и он не знает, сколько придется ждать.

У них еще не было психологии, хотя Бин Чуань мельком видел преподавателя. Цзи Цюань, кажется. Он сам похож на студента: с небрежным маленьким пучком на затылке, заколотым тонкой деревянной шпилькой, в джинсах, плотной клетчатой рубашке и кроссовках. По сравнению с Цю Вэем, который всегда выглядит так, что его впору фотографировать и помещать на обложку модного журнала, Цзи Цюань кажется вышедшим на прогулку по городу подростком.

– О, ты явился, – слышит Бин Чуань. Незнакомый голос – и странный, высокий, словно не до конца сломавшийся. Наверное, это и есть Цзи Цюань.

– Ты хоть раз можешь просто приступить к делу без этих своих комментариев? – А вот это уже Цю Вэй. Привычные нотки раздражения.

Но Бин Чуань ведь... не должен слышать. Голоса доносятся глухо, смутно, но он вполне может различить слова. Преподаватели, похоже, не задумываются о том, что их...

«Ах, вот оно что!» – вдруг понимает Бин Чуань. Дверь не захлопнулась. Она вошла в контур косяка, стукнула о него, но замок сработал не вовремя, заставив ее приоткрыться снова. Подслушивать нехорошо. Но если Бин Чуань попытается закрыть дверь, это заметят. Если попытается уйти, Цю-лаоши будет недоволен. Поэтому Бин Чуань еще больше вжимается в стену спиной, поводя плечами от холода, просачивающегося сквозь свитер, и собирается достать из сумки наушники, чтобы не внимать важным разговорам.

– Этот твой мальчик вчера так и не вливал тебе ци? – снова Цзи Цюань.

– Он вчера не пришел, – отвечает Цю Вэй странным, бесцветным тоном. – Судя по всему, подумал, что уроки касались только времени пребывания на практике.

Бин Чуань доставать наушники резко передумывает. Замирает, только-только начав расстегивать карман на спинке рюкзака, куда всегда кладет их, и медленно-медленно опускает руку. Весь обращается в слух.

«Что скажет про меня Цю-лаоши? – ждет нетерпеливо. – Похвалит или обругает последними словами?»

– Надеюсь, ты его сегодня поймал и напомнил? – насмешливо спрашивает Цзи Цюань. Бин Чуаню не нравится его тон, но в то же время он шокирован: кто-то в самом деле может так разговаривать с Цю-лаоши?

– Только что, – вполне спокойно отзывается Цю Вэй. – У него неплохо получается, и мне просто интересно, что из этого выйдет.

Бин Чуань тихонько выдыхает, радуясь, что в коридоре пусто, ведь улыбается он наверняка как идиот. Цю Вэй его похвалил! В это тоже кому расскажешь – не поверят.

– Ага, я заметил, – говорит Цзи Цюань. – Не знаю, что такого особенного в его ци, но вкупе с моей она тебя довольно хорошо стабилизирует. Я никогда не думал, что можно использовать комбинированную подпитку, но в данном случае она дает потрясающий результат. – Пауза. – Когда ты пропустил день, вот здесь образовался небольшой очаг гниения. Не смертельно и чувствовать его ты вряд ли будешь, но рубашку перед посторонними лучше не снимать. Видно немного.

– Я в курсе, я умею смотреться в зеркало. – Снова раздраженные нотки. – Ты ничего не можешь с этим сделать?

– А-Вэнь, – короткий смешок, – я не всесильный. И я тебя предупреждал, что пропускать нежелательно. Могу немножко подлатать, но не уберу. Давай, поворачивайся.

В наступившей тишине Бин Чуань слишком отчетливо слышит, как его дыхание рвано, тяжело срывается с губ, растворяясь в холодном, вымороженном погодой коридоре. Он подносит ладони ко рту, зажимает его, думая, что хотя бы так будет не слишком громко. Горячий воздух обжигает успевшие замерзнуть пальцы.

Он услышал что-то не то.

Что-то, явно для него не предназначавшееся, и это очень-очень плохо. Лучше бы в самом деле надел наушники и просто стоял под дверью, дожидаясь, пока Цю-лаоши выйдет.

Но уже поздно. И это что-то теперь прожигает изнутри, тлеющими горячими углями оседает в груди. А в голове крутится столько вопросов, что, кажется, еще немного, они надавят на черепную коробку, и она просто лопнет, разойдется по швам, как старая заношенная вещь. Бин Чуань зажмуривается.

Цю Вэй поражен какой-то болезнью? Он нуждается в том, чтобы ему каждый день вливали ци, поэтому и чувствовал себя так плохо во второй день практики? И он затеял это все, не только чтобы научить Бин Чуаня, но и чтобы получать от него ци? Почему Цзи Цюань сказал про гниение? Болезнь настолько серьезна? Это какое-то проклятие? Кто мог проклясть Цю-лаоши?

«Да кто угодно, – думает Бин Чуань мгновением позже. – Его же ненавидят в университете».

И почему Цзи Цюань так легко разговаривает с ним, даже не нарываясь на резкие фразы? Почему назвал «а-Вэнь», почему употребил это фамильярное обращение, неужели Цю Вэй кому-то в принципе позволяет...

Стоп.

«А-Вэнь»?

Бин Чуань ведь просто ослышался? Просто перепутал «Вэнь» и «Вэй»... Он зажмуривается еще сильнее, так, что под веками вспыхивают цветные круги, и сдавливает виски ладонями, будто хочет утрамбовать мысли, засунуть их поглубже. Не получается.

Он вспоминает вчерашние рассказы Ши Дина. Почти небрежное: «О, говорят, его похитили!» – в ответ на вопрос о брате-лаборанте. Упоминание про непонятно зачем нужную пластическую операцию. Сегодняшние слова Цзи Цюаня про гниение. Мысли кружатся, кружатся, кружатся, никак не желая собираться воедино, и Бин Чуань не знает, за какую хвататься сперва.

Во что он влез?

– Бин Чуань? Тебе плохо? – раздается сбоку.

От неожиданности Бин Чуань подскакивает и почти отпрыгивает в сторону. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дверь открылась и Цю-лаоши вышел обратно в коридор. Бин Чуань опускает ладони и заводит их за спину, выпрямляясь, как полагается прилежному ученику. Игнорирует тугой пульсирующий обруч, сомкнувшийся вокруг висков.

– Н-нет, Цю-лаоши, – произносит, не сдержав вначале дрогнувший голос. – Просто голова заболела. Я в порядке. Это не помешает нашему занятию, честно.

И он даже не врет. Только недоговаривает. Цю Вэй – или Цю Вэнь? – недоверчиво сощуривается, но потом, коротко моргнув, идет в сторону лестницы.

И Бин Чуань следует за ним. Голова ощущается набитой опилками. Он боится даже представить, что его смутные догадки, на которых останавливаться страшно, могут оказаться правдой. Что человек, который уверенно шагает впереди, на самом деле носит другое имя. Что он не тот, кем Бин Чуань восхищался и авторитет в чьих глазах старался заслужить.

А что, если именно поэтому все недоумевают над изменившимся характером Цю Вэя? Потому что на самом деле это никакой не Цю Вэй?

Бин Чуань почти яростно мотает головой, пытаясь отогнать мысли хотя бы так. Хорошо, что Цю-лаоши не видит. Бин Чуань не будет лезть не в свое дело, не будет, не будет, не будет. Если что-то происходит, значит, так нужно. Кем бы ни был на самом деле этот человек, Бин Чуаню все равно. К тому же вдруг он на самом деле просто понял неправильно и все перевернул с ног на голову.

А вот информацию о том, что у Цю-лаоши есть таинственная болезнь – и это объясняет, почему на нем не было ни следа темной ци во время того приступа! – надо бы принять к сведению. Если ци Бин Чуаня способна облегчить состояние Цю Вэя... он станет учиться еще усерднее, чтобы быть в силах помочь.

И все.

Большего ему, первокурснику с никудышными навыками в заклинательстве, понимать не надо.

Глава 3

Сегодня Гань Юэ выходит из здания университета значительно раньше, чем стоило бы: с последней пары их отпустили, потому что вел ее молодой аспирант, которому, кажется, это было не особенно нужно. Гань Юэ помнит фамилию Гэ, но второй иероглиф забыл.

Такая же фамилия у девушки в медицинской маске, которая дежурила на практике с Хунь Ланом. Гань Юэ потом узнал от Ши Дина, что она закрывает лицо из-за постоянной аллергии, живет в одной комнате с Лю Лянь, заведует сейчас университетской газетой, а еще пишет и выкладывает на каком-то сайте нечто вроде мини-новелл. Больше с этой тихой и неприметной девушкой Гань Юэ не сталкивался, но пару выпусков газеты даже пролистал. Они оказались довольно неплохими.

До времени, которое они обговорили с Хунь Ланом, чтобы встретиться и прогуляться вместе, еще полчаса, поэтому Гань Юэ решает посидеть на лавочке перед входом и почитать материал к завтрашнему семинару по неорганической химии.

Теперь он не совсем понимает, как вести себя с Хунь Ланом. Ведь это тот самый юноша, что когда-то сбил его на лестнице. Тот самый отчаянный, что приехал за ним в Лянси, не испугался, когда Гань Юэ был в приступе искажения, и каким-то чудом уговорил Хо Чжэнь позаботиться о нем. Тот самый человек, что смог снова сблизиться с Гань Юэ сейчас, в отличие от Цзюй Си и Лай Чжи.

Гань Юэ не знает, куда ранил двух своих бывших друзей, но у Хунь Лана шрам на таком видном месте, и он ведь... давно мог свести его с помощью ци. Но не сделал этого. Лишь закрывает банданами, которые казались частью образа. И никому не позволяет видеть. Никому, кроме Гань Юэ. Чем же удалось заслужить подобную честь?

Как бы Гань Юэ ни хотел, но чувство вины сворачивается теперь внутри ядовитым червем и не дает покоя. Именно поэтому он и не хотел контактировать ни с кем из «прошлой жизни». Хотя между ним и Хунь Ланом как будто бы ничего не изменилось после раскрытия всех карт – но все равно тот стал... чуть более осторожным в действиях? Как будто Гань Юэ способен рассыпаться от любого лишнего жеста в свою сторону.

Однако он не рассыпался за эти годы. Разбился, раскололся, потерял пару кусочков, но собрался и склеился заново. Гань Юэ пережил искажение такой силы, что оно должно было закончиться смертью. В обычных условиях ци – удобный инструмент, но, взбунтовавшись, она неумолимо разрушает и тело, и разум вплоть до летального исхода. Ему крайне повезло, что из всех последствий – только покалеченные меридианы^[12] и ядро^[13] и незаживающие раны на запястьях.

Он мог остаться инвалидом, как несчастные в тех документальных обучающих фильмах, что показывают на занятиях еще в школе. Или идиотом на всю оставшуюся жизнь, как один из его однокурсников на прошлой специальности, пытавшийся экспериментировать с техниками смешения ци, хотя ряд меридианов у него был всего один.

Гань Юэ уже почти ничего не страшно. И к нему точно не надо относиться как к хрустальной вазе.

Наверное, читать перед встречей все же не очень хорошая идея. В целом учебник по неорганике для химического факультета, вероятно, мало чем отличается от учебников любых других профилей, в том числе управления персоналом, где Гань Юэ учился – пытался учиться, – но все же в нем чуть более углубленный материал, и от попыток вникнуть в орбитали и гибридизацию^[14] начинает болеть голова.

В конце концов Гань Юэ откладывает телефон в сторону и закрывает глаза. Черные по белому строки с мелким-мелким шрифтом еще какое-то время стоят перед внутренним взором, как отпечатанные. Пальцы немного успели занеметь, пока он листал учебник, поэтому Гань Юэ засовывает руки в карманы куртки, сжимая в кулаки, чтобы быстрее согрелись, и откидывается на спинку скамейки, подставляя лицо по-осеннему морозному ветру.

Сегодня, кажется, должен пойти первый снег.

Гань Юэ уже давно не нравится снег.

– А-Юэ, – слышится голос тихий и мягкий, как бархат.

Гань Юэ тут же распахивает глаза и поворачивает голову. Хунь Лан с полуулыбкой на губах присаживается рядом, расслабленно закидывает ногу на ногу и одну из ладоней укладывает на колено, чтобы начать медленно-медленно перестукивать пальцами.

– Сегодня ты пришел раньше, – замечает он.

– Звучит так, будто я вечно опаздываю, – неловко улыбается Гань Юэ.

– Заметь, я такого не говорил. Это твои слова.

Гань Юэ смеется.

Хунь Лан сегодня в длинном, до колен, кожаном пальто, его талия подчеркнута туго обтягивающим поясом. Еще на нем черные джинсы, облегающие, с кожаными вставками и со множеством металлических клепок, и сапоги тоже черные, высокие, на плотной шнуровке. А бандана на этот раз красная с тонкими темными линиями, в которых, если присмотреться, можно распознать цветочный узор.

Он действительно катастрофически изменился. В этом человеке, полном дикого, хищного изящества и холодной уверенности в себе, невозможно узнать прежнего Хунь Лана.

Около университета простирается кленовая аллея. Деревья здесь сбрасывают листву позже, благодаря тому что вбирают в себя ци. Разноцветными листьями сейчас усыпана вся «взлетка» – так называют площадку перед входом, потому что она длинная, широкая и в самом деле похожа немного на взлетную полосу. Говорят, раньше, когда заклинатели более активно использовали мечи, тут было удобно тренироваться на них летать. Гань Юэ, поддавшись порыву, поднимает лист, показавшийся наиболее красным, и сощуривает один глаз, разглядывая его.

– А-Юэ, что ты делаешь? – с мягкой усмешкой интересуется Хунь Лан.

Вопрос застает врасплох. На мгновение Гань Юэ тушуется – он же ведет себя как маленький ребенок – и, не зная, куда теперь деть лист, чтобы не выкидывать просто так под ноги, протягивает Хунь Лану. Тот смеется, аккуратно берет двумя пальцами за черешок, чуть задев руку Гань Юэ, и крутит туда-сюда, как игрушку-вертолетик.

– У тебя холодные руки, – замечает Хунь Лан. – Не хочешь сходить сначала в общежитие за другой курткой? Или хотя бы за перчатками?

Гань Юэ, проигнорировав вопрос, снимает блокировку с телефона и открывает скриншот карты в галерее. Хунь Лан смотрит на него внимательно, даже слишком; его пальцы, лежащие на колене, останавливают движение, и листок в другой руке замирает. Гань Юэ видит краем глаза.

– Я нашел на набережной красивое место, – торопливо говорит он. – Я был там раньше несколько раз, вечером зажигают много фонарей, они отражаются в реке, и...

Он прерывается, чувствуя короткий укол между ребрами от промелькнувшей перед глазами картинки: поздний вечер, город обволакивает мягкая вкрадчивая темнота с проступающими редкими звездами, еще не наступил комендантский час, но до него уже недалеко. Вокруг огни, много огней, они опрокинуты горящим сияющим колесом в воду и вспыхивают намного ярче любых звезд. Рядом с ним стоят Цзюй Си и Лай Чжи, у всех троих в руках большая танхулу^[15], и карамель золотится в пылающих красно-оранжевых бликах.

Как давно это было.

Давно и будто бы уже не взаправду.

– До темноты еще пара часов, – произносит Хунь Лан чуть напряженным тоном. – Куда ты хотел бы до этого?

– Ну... мы можем просто погулять по набережной? – неуверенно предлагает Гань Юэ.

– А ты обедал сегодня? – вдруг интересуется Хунь Лан. – Я снова не видел тебя в буфете на большой перемене.

– О, я попросил Дин-ди купить мне что-нибудь, – быстро отвечает Гань Юэ. Наверное, даже слишком быстро.

– А вот Ши Дина видел, – кивает Хунь Лан. – Только он ничего, кроме салата для себя, не взял.

Вздрогнув, Гань Юэ неловко улыбается. Красный лист, выпущенный из разомкнувшихся пальцев и подхваченный слабым ветром, медленно-медленно опускается на плитку «взлетки», останавливаясь аккурат у подошвы сапога Хунь Лана. Гань Юэ убирает телефон и сжимает пальцы в замок – то ли нервно, то ли пытаясь хоть немного согреть.

Сегодня и правда холодно. Почему Хунь Лан в этом кожаном пальто, предназначенном явно скорее для красоты, чем для тепла, совсем не выглядит замерзшим? Разве что лицо его, обычно бледное, сейчас слегка тронуто румянцем.

Гань Юэ представления не имеет, зачем Хунь Лан завел этот разговор, но что-то засевшее внутри не позволяет сказать: да, он не обедал. И не завтракал, впрочем, тоже – потому что убежал из общежития раньше, чем попробовал приготовленный Бин Чуанем омлет, – и надеялся только на ужин, в котором все равно принимает гораздо меньше материального участия, чем, скажем, Ши Дин. А непосредственного участия не принимает вовсе, потому что рискует спалить и кухню, и себя, и еду.

Питаться лапшой быстрого приготовления было даже немного проще. Она хотя бы дешевая. Почти все деньги, которые есть у Гань Юэ, – это ежемесячные социальные выплаты для заклинателей и остатки той суммы, которую он получил после службы в армии. Этого с трудом хватает на что-то, кроме оплаты общежития и обучения. Он никак не может найти нормальную подработку, потому что руки растут не из того места.

Гань Юэ девятнадцать лет ни в чем не нуждался, он просто не умеет ничего делать. Разве что периодически сдавать пластик и бумагу на переработку и вещи – еще оставшиеся – в секонд-хенд и хотя бы с этого иметь крошечный доход. У него даже с фрилансом и попытками в репетиторство ничего не сложилось, потому что никто не обратился, а рекламировать себя... Он лучше умрет, чем еще хоть раз займется такой вещью, как самореклама.

– Ты следишь за мной и за моими соседями по комнате? – спрашивает Гань Юэ, ссутулив плечи.

– Вовсе нет. Я просто наблюдателен, – отзывается Хунь Лан. – И в любом случае я предпочел бы зайти с тобой в какое-нибудь кафе.

Гань Юэ хочется спрятаться и исчезнуть. Хунь Лан в курсе, что он учится на платном, и, вероятно, в курсе его финансовых проблем. Если они пойдут в кафе, то платить, конечно же, будет Хунь Лан. Гань Юэ только недавно, буквально в начале ноября, уже пришлось взять немного своих сбережений, чтобы купить новый свитер: старый окончательно порвался и починке больше не подлежал. Он не может позволить себе еще траты.

Но нельзя, чтобы платил только Хунь Лан, потому что Гань Юэ знает, сколько стоит еда в кафе.

– А-Лан, не нуж...

– А еще я предпочел бы, – прерывает его Хунь Лан, – чтобы ты все же надел другую куртку. Мне бы не хотелось, чтобы ты простудился.

Гань Юэ обреченно вздыхает, качая головой. Его куртка – то, что обозначают словом «демисезонная». Но, видимо, за несколько лет она немного утратила свои качества. У него, разумеется, была зимняя, но она осталась дома, как и остальные вещи, – а потому, скорее всего, давно была сожжена или передана общественными организациями бездомным. Гань Юэ же вроде как почти целый год был мертв.

Его первая зима без этой куртки попала на период, когда он безвылазно жил у Хо Чжэнь. Вторую и третью зиму Гань Юэ провел в армии, где ему выдали форму. И вот теперь, на подходе четвертой, когда ледяное дыхание уже отчетливо ощущается в воздухе, он так и не приобрел ничего на замену.

Гань Юэ привык к холоду. То, что его одежда плохо сохраняет тепло при нынешней погоде, не очень страшно. То, что он не может согреться с помощью ци, потому что это больно, – тоже. Можно походить и так.

– А-Лан, у меня нет другой куртки. Все в порядке, я не простужусь, – заставляя себя улыбнуться, произносит Гань Юэ. – Я скорее бы побеспокоился о тебе: это пальто очень красивое, но, честно говоря, совсем не выглядит теплым. Разве ты сам не замерзнешь?

– Только выглядит, – тут же парирует Хунь Лан, чуть сжимая пальцы на колене. – Не волнуйся.

– И будет лучше, – осторожно добавляет Гань Юэ, – если мы просто погуляем, правда. Я не очень люблю кафе, и я не голоден.

«И еще мне придется продать часть своих органов, чтобы там поесть», – заканчивает он мысленно.

Хунь Лан, вместо того чтобы успокоиться, отчего-то хмурится. В линии его спины и плеч появляется едва уловимое напряжение. Гань Юэ подобная реакция совсем не нравится, но он не понимает, что сказал не так. Это ведь была попытка успокоить, так почему сработало в совершенно противоположную сторону?

– Хорошо. Как скажешь, – наконец произносит Хунь Лан.

Глаза у него грустные, похожие на два непроницаемо-черных омута, когда он поднимается и протягивает руку, чтобы помочь встать. Оказавшись на ногах, Гань Юэ поправляет куртку, одергивает подол и засовывает руки в карманы. И первым делает шаг по «взлетке», пытаясь не обращать внимания на чувство, будто опять не оправдал чьи-то ожидания. На этот раз – Хунь Лана.

От университета до набережной недалеко, пятнадцать-двадцать минут ходьбы, так что они идут пешком – это быстрее, чем ждать на остановке общественный транспорт.

Вначале Гань Юэ думал, что вести будет сам, но в конечном итоге они как-то неуловимо меняются ролями и провожатым выступает Хунь Лан. Практически про каждый дом, мимо которого они проходят, у него находится история о том, кем, когда и с какими подробностями тот был построен. Кажется, самый скучный рассказ из уст Хунь Лана способен превратиться в увлекательное повествование, которое заставляет кинематографичные образы мелькать перед глазами.

Гань Юэ заслушивается. Идет следом, не задумываясь, и только где-то посередине понимает, что его стараются вести закрытыми улочками, на которых слабее чувствуется ветер – здесь как раз больше всего исторических зданий, потому что новые районы слишком распахнутые и просторные. Холод все равно пробирается под куртку, и пальцы мерзнут даже в карманах, но Гань Юэ... благодарен.

В том числе за то, что Хунь Лан не демонстрирует своей заботы открыто.

В какой-то момент Хунь Лан перестает говорить, шаги его чуть замирают, а потом ускоряются: он торопится к углу улицы, проскальзывает по тротуару черным пятном на фоне выкрашенного в светло-серый кирпича. А потом останавливается и, улыбнувшись, указывает на ярко-синюю вывеску маленькой неприметной кафешки в нескольких метрах впереди. «Домик доброго дядюшки», небрежным росчерком, будто мелком по доске.

Гань Юэ первый раз слышит это название, но он совершенно точно догадывается, что сейчас будет.

– А-Юэ, – зовет Хунь Лан, – давай зайдем сюда.

– А-Лан, – произносит Гань Юэ, останавливаясь рядом, – я же говорил, что не голоден.

Однако Хунь Лан мягко, но настойчиво обхватывает его запястье, тянет руку из кармана на ледяной воздух. Его всегда немного прохладные пальцы сейчас кажутся теплыми. По крайней мере, уж точно теплее, чем у Гань Юэ.

– Зато голоден я, – заявляет Хунь Лан. – Просто не представляешь как. Ты ведь не бросишь этого недостойного?

Гань Юэ обреченно вздыхает. На скулах Хунь Лана по-прежнему чуть розовое, а губы, наоборот, бледные, бледнее обычного. Неужели все-таки замерз? Хунь Лан застывает едва ли не статуей, смотрит выжидающе, почти не сжимая пальцы, – если захотеть, можно легко вырвать руку. И Гань Юэ, не выдержав, сдается.

– Я не буду ничего заказывать, – говорит он вместо согласия.

– Мне будет достаточно, если ты просто посидишь со мной, – заверяет Хунь Лан и решительно втягивает его в дверь кафешки.

Внутри тепло и царит мягкий полумрак. Окна почти полностью закрыты шторами, на темно-синие стены, на мягкие, чуть потертые кресла и диванчики того же цвета, на деревянный пол, деревянные столы и полочки ложится подрагивающий свет от ламп – само собой, они электрические, но стилизованы под старинные масляные. Стоящие на полочках маленькие стеклянные пузырьки – видимо, часть декора – играют смутными, неровными мелкими бликами.

Посетителей мало: милая пожилая пара – за одним столиком и тихо щебечущие о чем-то девушки – за другим. Официанта в зале не видно. Хунь Лан, быстро осмотревшись, выбирает место в самом углу: полукруглый диванчик выглядит достаточно уютно. Ослабив пояс и расстегнув до половины пальто, он плюхается на сиденье, словно у себя дома в кухне, и, что-то быстро напечатав в телефоне, принимается изучать лежащее на столе меню.

Гань Юэ неловко пристраивается с краю – не потому, что не хватает места, а потому, что не чувствует себя вправе находиться здесь. Он незаметно под столом трет ладони друг о друга, разминая заледеневшие пальцы, и пытается игнорировать сосущее чувство в желудке, появившееся от запахов еды. Остается надеяться, что этот самый желудок не решит выдать, что в нем со вчерашнего ужина ничего не было.

Не стоило сюда заходить.

Но не мог же Гань Юэ, в самом деле, остаться стоять на улице. То есть мог, но Хунь Лана явно бы это не устроило. И не позволить ему зайти сюда тоже было бы неправильно. Сам Гань Юэ в силах перетерпеть, он даже в лучшие годы жизни, не поев, в обмороки не падал. А вот Хунь Лан... Заставлять его оставаться голодным было бы жестоко.

– Какие люди в наших краях. День добрый, – раздается сбоку. Гань Юэ поворачивает голову – и с удивлением видит Хэй Яня в серо-синей форменной рубашке. – Да, я здесь работаю, и этот, между прочим, в курсе, не нужно на меня так смотреть. Уже выбрали?

Голос у него монотонный и уставший, хотя, когда он говорит про Хунь Лана, проскальзывает мимолетный сарказм. Гань Юэ чувствует себя еще более неловко, сжимая подол куртки. Хунь Лан же, водя пальцем по меню, преспокойно заказывает себе салат, порцию жареной лапши и чай. Хэй Янь быстро записывает все в маленький блокнотик.

– А ты?

Гань Юэ, сосредоточенно рассматривающий яркий абстрактный рисунок на салфетках, которые стоят в подставке на столе, не сразу понимает, что обращаются к нему. Вернее, понимает только после того, как Хунь Лан легонько касается его плеча и чуть толкает, возвращая в реальность.

– А? Что? – Опомнившись, он вскидывает взгляд на Хэй Яня.

– Ты выбрал, что будешь заказывать? – спрашивает тот.

– О, я... просто посижу за компанию. Мне ничего не нужно.

– Уверен? – Хэй Янь смотрит на Гань Юэ, потом – очень быстро, будто обжегшись, – на Хунь Лана, потом снова на Гань Юэ. Коротко пролистывает блокнотик и чуть тише, чем до этого, сообщает: – Вообще-то, один из вас сегодня юбилейный пятидесятый посетитель. Если присвою этот статус тебе, абсолютно все, что ты закажешь... будет за счет заведения.

И снова почему-то бросает взгляд на Хунь Лана.

Впрочем, Гань Юэ почти не замечает. Он растерянно моргает, не вполне осознавая, что́ ему только что сказали, как будто слова миновали мозг, даже не успев дойти до него. Хунь Лан вдруг мягко смеется и накрывает его плечо ладонью.

– Похоже, а-Юэ сегодня повезло.

Ему? Повезло? Такое вообще бывает?

Хэй Янь смотрит выжидающе и немного раздраженно, тихо щелкая ручкой. Гань Юэ судорожно сглатывает, кладет ладони на стол и осторожно интересуется:

– А есть какие-то... ограничения?

– Нет. Сумма чека любая, – отвечает Хэй Янь.

– Ох, тогда... – Гань Юэ медлит, – тогда просто повтори заказ.

Лицо почему-то горит. Хэй Янь монотонно повторяет пункты, пока Хунь Лан неторопливо постукивает пальцами по плечу Гань Юэ, и уходит в сторону кухни. Гань Юэ вдруг с запозданием думает: так странно и необычно видеть Хэй Яня в другом цвете, кроме черного, и с открытыми волосами. Как будто... он становится более заметным.

– Ты так не хотел заходить, но сразу же поймал удачу за хвост, – замечает Хунь Лан.

– Скорее позаимствовал немного у тебя, – улыбается Гань Юэ, повернувшись к нему.

Рука Хунь Лана вспархивает с плеча – он убирает ее, закидывая на спинку диванчика. Гань Юэ прикладывает ладони к горящим щекам в наивной попытке хоть немного охладить пылающую изнутри кожу. И чувствует странное волнение: будто происходит нечто важное, чего не получается осознать. Хунь Лан смеется, сощуривая блестящие глаза:

– Тогда ты, пожалуй, единственный в мире должник, которому не нужно ничего возвращать.

Они ждут заказ, сидя в уютной, хоть и неловкой тишине, и Гань Юэ занимает себя разглядыванием бликов в стеклянных пузырьках. Еду приносят быстро. Появившийся из кухни Хэй Янь приближается с подносом, лавируя между столиками, потом отточенными, пусть и немного вялыми движениями расставляет тарелки и раскладывает палочки. Снова странно переглядывается с Хунь Ланом – и тот просит вместе с чаем принести сразу счет и терминал для оплаты.

Исчезнув буквально на минуту, Хэй Янь возникает рядом снова, уже со всем обозначенным. Тонкие, бледные руки мелькают над столом, расставляя чашки, передавая Хунь Лану счет и протягивая терминал – как только смог принести за один раз? Гань Юэ крайне сосредоточенно принимается ковырять палочками салат. Разобравшись с карточкой Хунь Лана, Хэй Янь ловко подхватывает счет, желает приятного аппетита – и растворяется подобно призраку.

Салат, который заказал Хунь Лан, оказывается с курицей и обжаренными кусочками овощей, а еще с большим количеством специй. Гань Юэ, до сих пор не привыкший к острому, ест медленно и понемногу, в отличие от Хунь Лана, поглощающего свою порцию с невообразимой скоростью. На языке и в горле накапливается горячее, пощипывающее жжение, под конец даже уходящее в нос. Но вместе с тем, обволакивая жаром, еда распространяет по телу тепло, которого Гань Юэ как раз не хватает.

В лапше специй меньше, но она горячая, видимо, только что приготовленная, и ее так много, что в конечном итоге Гань Юэ наедается, кажется, на всю оставшуюся жизнь. А о чашку с чаем долго греет руки – кончики пальцев все еще остались холодными. Впрочем, осенью и зимой они всегда остаются холодными.

Хунь Лан, вроде бы занятый едой, время от времени бросает на него внимательные взгляды. Гань Юэ, перехватив один из них, улыбается и почти одними губами произносит тихое «спасибо». Лицо Хунь Лана светлеет, словно солнце вышло вдруг из-за туч. Среди мягкого синего цвета его черное кожаное пальто должно казаться неуместной кляксой, но для Хунь Лана, кажется, не существует такой обстановки, в которую он умудрился бы не вписаться.

Они оставляют тарелки и чашки на столе: Хунь Лан – так, как и было, когда он закончил есть, Гань Юэ же предпринимает попытку составить все аккуратно, чтобы Хэй Яню не пришлось тратить время на это самому. Хунь Лан, глядя на его импровизированную башенку, лишь коротко хмыкает.

– Итак, тебе понравилось? – интересуется он, когда они выходят из кафе. – Все было вкусно?

После уютного тепла помещения холод ощущается особенно резко и остро. На улицы уже успела опуститься полупрозрачная вечерняя темнота, температура упала. Гань Юэ вздрагивает, передернув плечами, и плотнее кутается в куртку, пытаясь сохранить жар, накопившийся во время еды. Наверное, хотя бы ненадолго должно помочь.

– А-Лан, скажи честно, – с мягкой-мягкой улыбкой произносит Гань Юэ, – на самом деле в этом кафе не существует такой традиции, верно?

Хунь Лан замирает на мгновение, а потом усмехается:

– Воистину, нет на свете человека проницательнее тебя.

Гань Юэ, привычно пряча ладони в карманы, укоризненно смотрит на него. Он догадался. Начал догадываться еще по этим странным гляделкам между Хунь Ланом и Хэй Янем, а окончательно убедился, когда увидел украдкой, боковым зрением, что счет не разделен пополам, как, наверное, стоило бы сделать в такой ситуации, и напротив наименований блюд просто стоит «× 2». Хунь Лан оплатил полную сумму. И скрыл это.

А Гань Юэ наелся за чужой счет, да еще и тайком. Он не озвучивал свои соображения, пока ел, и старался гнать неприятные мысли, чтобы не расстраивать Хунь Лана и не расстраиваться, ведь были потрачены и время, и продукты, и деньги. Он не успел остановить заранее, а отказаться от уже готовой еды неправильно. Тогда ее придется просто выкинуть.

Но теперь, когда они уже вышли, можно задать мучающий вопрос:

– Зачем ты сделал это?

– Ответ «захотелось покормить своего лучшего друга» подойдет? Мне печально видеть, как ты всегда пытаешься избегать моего беспокойства о тебе, поэтому, каюсь, я решил сделать так, – грустно улыбается Хунь Лан.

– Не обманывай меня больше, хорошо? – просит Гань Юэ.

– А ты обещаешь не отказываться, если я захочу что-то купить тебе? – упрямо настаивает Хунь Лан. – А-Юэ, все в порядке. Я получаю повышенную стипендию, и мои заказчики хорошо платят. У меня достаточно денег, чтобы я мог сводить тебя в кафе и не обеднеть от этого.

– Что же такое ты рисуешь для своих заказчиков, что они так щедры с тобой? – пытается пошутить Гань Юэ.

– Это большая-большая тайна, – улыбается в ответ Хунь Лан – и тут же снова становится серьезным: – В общем, не стоит стесняться, что у тебя нет на что-то денег. Как я уже сказал, ты единственный в мире должник, которому не нужно ничего возвращать.

– А если я вдруг захочу личную луну на подставке в качестве светильника?

– Я непременно найду способ купить тебе луну и не потребую ни монетки.

Гань Юэ вскидывает на него изумленный взгляд. Он же в самом деле просто пошутил! Это так странно. И не только сейчас, но и в целом: почему Хунь Лан не винит Гань Юэ за то, что на его лбу теперь шрам, который нужно прятать за банданами, почему беспокоится о том, чтобы тот не был голоден, не замерз, не поранился, и совершенно ничего не требует взамен?

Даже Цзюй Си или Лай Чжи никогда так ярко не проявляли заботу. Хотя они ведь дружили до того, как Гань Юэ сам оборвал все связи. Он видит, как Цзюй Си пытается подступиться к нему теперь, но не дает этого сделать, потому что не готов. Он не сможет вернуться к тому, как было прежде, потому что уже давно другой.

Но Хунь Лан... Гань Юэ даже ничего толком не сделал для него. Скорее принес множество проблем. И если бы с самого начала узнал, то тоже не рискнул бы сблизиться, но когда все выяснилось, поворачивать назад было уже поздно – ведь иначе он мог причинить Хунь Лану боль.

– Чем я заслужил такую честь, а-Лан? – тихо спрашивает Гань Юэ.

В выражении лица Хунь Лана мелькает что-то уязвимое, раненое, словно на мгновение он вновь становится тем испуганным парнишкой с подготовительных курсов. И опускает голову, прячась за челкой, разом растеряв всю свою хищную уверенность.

– Тем, что когда-то отнесся ко мне как к обычному человеку, – отвечает сдавленно, будто через силу.

– И... все? – растерянно выдыхает Гань Юэ.

– А не нужно было чего-то большего.

Его плечи напряжены – как тогда, в пещере. Он выглядит таким беззащитным, таким... открытым, и Гань Юэ, поддавшись порыву, аккуратно поправляет воротник его пальто, чтобы хоть как-то выразить участие и поддержку.

– Я обещаю, – тихо говорит Гань Юэ.

– Обещаешь?.. – непонимающе отзывается Хунь Лан.

– Позволять тебе заботиться обо мне. Это будет трудно, но я... обещаю.

Глаза Хунь Лана сияют.

До набережной от этого места всего метров триста – четыреста, и доходят они быстро. Людей много, несмотря на довольно позднее время; разноцветные куртки и пальто тонут в огнях, которые отражаются в стеклах ларьков с уличной едой, окутанных клубами теплого пара, в металле поручней и украшений на скамейках, в тонком-тонком узорном слое льда, покрывшем реку – как в хрупком зеркале.

Гань Юэ погружается в шум и свет, ныряет с головой. Они медленно идут вдоль ограждения, и в какой-то момент Гань Юэ, остановившись, опирается на него, глядя на россыпь огней, и кружится голова, и заходится сердце от слишком большого, слишком ослепительного, заполнившего грудь, словно там кто-то тоже зажег яркий-яркий фонарь. И почти выступают слезы.

Он так давно не был здесь.

Он так давно не был счастлив.

Воздух вырывается изо рта паром. Металл обжигает ладони, но Гань Юэ замечает не сразу, а когда замечает, то пытается растереть замерзшие, немного онемевшие руки. Озноб мурашками стекает по спине: тело успело растерять тепло, накопленное в кафе, к тому же вместе с темнотой опускается все больше стылости. Похоже, эта куртка и правда не подходит для длительных прогулок в такую погоду в это время года.

– А-Юэ? – обеспокоенно зовет Хунь Лан. – Замерз? Ты дрожишь.

О? Да, он действительно немного дрожит. Но это уже привычно. Вместе с утратой большей части духовных сил он потерял и способность поддерживать тепло, а в армии зимняя форма была такой тонкой, что дрожь в холодное время года стала естественным явлением. Гань Юэ умеет сосуществовать с ней и относительно сдерживать, чтобы, когда она усиливается, челюсть не отплясывала чечетку.

Ему слишком хорошо сейчас, чтобы его беспокоил холод.

– Слегка замерз, да, – признается Гань Юэ. – А ты сам?

Если Хунь Лан – в одном лишь кожаном пальто, под которым стопроцентно обычная рубашка, – ни капли не замерз, у Гань Юэ точно возникнут вопросы, можно ли считать его человеком.

– Немного, – нехотя произносит Хунь Лан, зябко поведя плечами. – Я сожалею, что не надел сегодня шарф, – добавляет с виноватым видом. – Можно было бы поделиться с тобой.

– О, нет-нет, все в порядке, правда. Ничего страшного.

Гань Юэ сжимает и разжимает пальцы, пытаясь разогнать кровь и поймать остатки ускользающего тепла. Он собирается привычно засунуть руки в карманы, когда Хунь Лан, нахмурившись, вдруг перехватывает его ладони. Прикосновение обжигает контрастом температур.

– А-Лан?

Хунь Лан, с порозовевшими от морозного воздуха скулами и кончиком носа, с побелевшими на холоде губами, складывает его пальцы лодочкой. Гань Юэ застывает. А Хунь Лан, серьезный и сосредоточенный, словно выполняет какую-то важную-важную миссию, наклоняется и медленно выдыхает теплый воздух. А потом еще раз. И еще. Гань Юэ кажется, что его ладони поднесли к маленькому обогревателю.

Ему вдруг приземляется на нос что-то влажное и холодное, и он невольно вздрагивает. Вскидывает взгляд вверх почти одновременно с Хунь Ланом, чтобы над головами людей, над облетевшими деревьями, над светом сотен огней увидеть темное-темное небо и мелкую-мелкую белоснежную крупу, плавно падающую на землю.

– А-Юэ, – тихо произносит Хунь Лан, настолько тихо, что его едва слышно в окружающем шуме. – Первый снег.

Гань Юэ, глупо улыбаясь, думает, что ему, похоже, снова нравится снег.

Ведь это предвестник тепла.

Глава 4

Фэй Чжао, в принципе, не удивлен, когда Хунь Лан спрашивает, можно ли ему прихватить с собой на помолвку еще и Гань Юэ. Фэй Чжао вообще не против Гань Юэ – и Лю Лянь не против тоже, поэтому список гостей довольно легко пополняется еще одним именем.

Список в целом не такой уж длинный. Во-первых, в него входит семья Цзюэ. Здесь играет роль дружба Лю Лэя с Цзюэ Мином. Тот сразу сказал, что их отца не будет, так как он никогда не посещает подобные мероприятия, считая их бесполезной тратой времени. Чудо, что сыновей все-таки отпустил.

Во-вторых, в списке числится семья Хо, потому что с ней довольно хорошие отношения у семьи Бао – даже, можно сказать, почти приятельские. По крайней мере, между отцами, ибо они учились в одном классе, насколько Фэй Чжао известно. Приглашены Хо Ан, его отец и кто-то из двоюродных братьев. Хо Нуаня, к печали Фэй Чжао, старшая сестра отпускать одного отказалась, так как будет занята постоянным пациентом.

И, в-третьих, существует еще так называемый свободный список друзей, состоящий из Ши Дина – потому что ни одна пьянка не проходит без него, – Хунь Лана, который прихватил с собой Гань Юэ, – потому что не пригласить Хунь Лана было бы преступлением против братства соседей по комнате, – а еще пары одногруппников Бао Фэна и трех подруг Лю Лянь, которых Фэй Чжао толком не знает, кроме, наверное, ее соседки по комнате, Гэ Лю.

Когда, взглянув на предварительные записи, Лю Лэй пошутил, не пригласить ли им заодно половину преподавательского состава вместе с ректором, Фэй Чжао смеялся минуты две или даже три. Но на самом деле по сравнению с Хо Аном он был бы рад и ректору.

У семьи Хо тоже, можно сказать, юридическая династия – как у Цзюэ. Только если те поголовно, кроме Цзюэ Мина, решившего отличиться со своим филфаком, идут в прокуратуру, то Хо работают в полиции. Кроме Хо Чжэнь и Хо Нуаня – но эти двое вообще история отдельная. Немногие заклинатели решают избрать путь целительства, потому что там совершенно особенные техники, с которых потом вряд ли переучишься.

Хо Ан прекрасно осознает, кто его отец, поэтому, похоже, вообразил себе статус неприкасаемого божества. С самомнением таким, что им можно небеса пробивать. И его в самом деле все боятся трогать: а вдруг папочке нажалуется, и в полицию потащат ни за что ни про что?

Обычно разного рода твари ведут себя как змеи: не кусают, пока ты их не беспокоишь, но не Хо Ан. Этот если и змея, то особо агрессивная.

Семью Цзюэ он обходит стороной, потому что те, во-первых, на его подначки реагируют примерно никак, и это скучно, а во-вторых, себе же дороже трогать прокурорских детей, даже если ты сын полицейского с каким-то там высоким званием. С семьей Бао Хо Ан ведет себя как заискивающий шакал: видимо, сказывается папочкина дружба и то, что у них денег куча. А вот с семьей Лю, которые всего лишь экономисты, а значит, и бояться не надо, и взять нечего, у него сложились стабильные отношения на уровне плевания ядом.

Ничего серьезного он раньше не делал. Мелкие подлянки в школе: типа лягушек, мышей или воды в рюкзаке, затупленного меча и неких компроматных фотографий, которые не компроматные ни разу, – детский сад, да и только. Еще он однажды сжег тетрадь Лю Лянь, за отсутствие которой она получила наказание от учителя. Один раз подпалил ей волосы – и вот за это уже был наказан сам, схлопотал потом промеж глаз от Лю Лэя и больше не совался.

В общем, не смертельно, но чтобы глотнуть и отравиться, хватит. Особенно если учесть, что ни Фэй Чжао, ни Лю Лэй молча слушать и отряхиваться от летящего в них дерьма, как Лю Лянь или братья Цзюэ, не могут.

Фэй Чжао подозревает, что все из-за зависти. Среди крупных заклинательских семей всегда огромную роль играет конкуренция. Фэй Чжао этот факт ненавидит, но его подтверждению внимает чуть ли не каждый день в лице приемной матери. Если ты представитель династии, даже рожденный не в ней, будь добр быть лучшим, иначе тебе и преподаватели, и родители раз по пятьдесят напомнят, кто ты такой и почему должен получать высокие баллы.

А Хо Ану как раз-таки напоминают – самомнения в нем намного больше, чем способностей. По словам Лю Лянь, которая, к сожалению, училась с ним в одном классе, он даже на выпускных экзаменах кое-как показал уровень, достойный того, чтобы ему хотя бы минимальные баллы выставили. Как прошел вступительные, история уже умалчивает. Наверное, так же, как сдал выпускные, исключительно благодаря авторитету семьи.

В его «замечательных» навыках Фэй Чжао убедился, когда наконец поступил в университет и увидел воочию. В школе делят на группы по возрасту, и они с Хо Аном никак не пересекались на субботних занятиях. А вот здесь... Пару раз Фэй Чжао даже демонстративно утирал Хо Ану нос, получал яростный взгляд и порцию словесного яда, а еще люлэевское «ну и какого демона ты нарываешься».

Может быть, и нарывается. Но ему страшной грозной полиции бояться нечего, он закона не нарушает.

Порой Фэй Чжао думает, что Хо Ан похож на этих мелких собачек, которые могут уместиться в сумочке. Лают громко и считают себя центром Вселенной, но на деле – лишь маленькое трясущееся нечто, которое ни шагу без хозяина ступить не в состоянии.

В старшей школе Хо Ан даже пытался подкатывать к Лю Лянь, но, к счастью, достаточно быстро перекинулся на какую-то более легкодоступную девчонку из классов помладше. Его отец вроде бы пару раз обращался по поводу хотелок своего сыночка, да только ему заявили, что семье Лю такие родственники даром не нужны: «Если хочет быть с нашей дочерью – пусть находит другие способы привлекать внимание. До тех пор нам разговаривать не о чем».

Надо ли говорить, что Хо Ан так их и не нашел?

Но каких-то там фантазий заиметь связи с семьей Лю он, видимо, не оставил. Междинастический брак – пережиток прошлого, но вполне еще в заклинательской сфере актуальный, а Лю Лянь, в принципе, могла выбрать кого угодно. То, что ей приглянулся именно Бао Фэн, – совпадение, но с точки зрения укрепления связей – удачное. Как бы Фэй Чжао ни было отвратительно это признавать.

В любом случае лучше, чем семья Хо.

После того как Лю Лянь начала встречаться с Бао Фэном, Хо Ан вообще будто с катушек слетел. Где-то в середине октября он подкараулил ее после пар в закутке коридора вне зоны видимости камер, когда она задержалась у своего научного руководителя, и попытался... Фэй Чжао предпочитает не думать, что именно он попытался сделать. До сих пор кулаки чешутся.

Непорочность до свадьбы тоже пережиток прошлого, но тоже актуальный. Сестра могла так и не войти в семью Бао из-за Хо Ана. Иногда создается впечатление, что заклинатели застряли где-то в веке десятом и оттуда никак не вылезут.

Наверное, Хо Ан тогда не ожидал, что за его спиной вырастут Фэй Чжао и Лю Лэй, как раз обещавшие дождаться сестру, чтобы пойти потом по магазинам, и поднявшиеся на этаж, потому что она задерживалась. И уж тем более, наверное, не ожидал, что они оба попытаются начистить ему морду.

Лю Лэй разбил себе костяшки, а Хо Ану – нос. Фэй Чжао больше был занят тем, чтобы загораживать собой сестру, которая выглядела странно спокойной. Смотрела на происходящее с почти расслабленным выражением лица, словно это не ей только что пытались расстегнуть рубашку и задрать юбку.

– Да я вас засужу! – сплюнул Хо Ан, размазывая кровь по лицу.

– Еще кто кого засудит! – выпалил Лю Лэй, зажав здоровой ладонью разбитые костяшки. – Ты нашу сестру чести лишить пытался. Не слишком смелый?

– Честь? – усмехнулся Хо Ан. – Семья Лю, подбирающая бездомных собак, еще помнит, что такое честь? Ваша сестра с такой внешностью и такими родственничками должна быть благодарна, что на нее вообще кто-то посмотрел.

Фэй Чжао почувствовал, как у него сдавило горло. И всплеснуло горячее внутри, стало набирать обороты, как стремительно разогревающийся механизм.

– Ах ты су... – Лю Лэй снова дернулся вперед, сжав кулаки.

И Фэй Чжао дернулся тоже, прикидывая, куда можно ударить посильнее и побольнее. Но неожиданно они оба оказались остановлены мягким, плавным движением со стороны Лю Лянь, которая неуловимо оказалась не позади Фэй Чжао, а сбоку от него.

– А-Лэй, а-Чжао, – улыбнувшись, произнесла она, – не нужно. Поберегите руки.

И сделала еще шаг. Встала напротив Хо Ана, сложив ладони на уровне талии в традиционном сдержанном жесте. Хо Ан выглядел перед ней огромным жутким маньяком с размазанной по лицу кровью и запачканной рубашкой. У Фэй Чжао перехватило дыхание. Он замер, мелко дрожа от напряжения и гнева, – и Лю Лэй тоже застыл, неотрывно глядя на сестру. Захотелось, чтобы кто-то явился в этот темный закуток, какой-нибудь случайный студент или преподаватель, – и одновременно чтобы ни одна живая душа даже не думала пролетать мимо. А то тоже достанется.

– И чего ты вышла? – осклабился Хо Ан. – Продолжения захотела?

Лю Лянь снова улыбнулась, мягко-мягко, почти ласково. Поправила помявшийся воротничок рубашки, разгладила ладонями складки на юбке, неторопливо, словно прихорашивалась дома перед зеркалом.

А потом со всего размаху залепила Хо Ану пощечину.

Она, видимо, еще и вложила немного духовных сил, потому что он грохнулся на пол и проскользил по нему. И, сдавленно охнув, прижал ладонь к щеке, на которой наливалось красное. Его глаза были такими огромными и такими растерянными... как у пса, у которого вырвали из-под носа кусок мяса, а он еще не успел понять и разозлиться. У Лю Лэя, впрочем, они были не меньше, но скорее с восторженно-шокированным выражением. Фэй Чжао, конечно, всегда знал, что сестра умеет постоять за себя, но еще ни разу не видел, как она кому-то настолько смачно заезжает по лицу.

– Ты... откуда ты... – забормотал Хо Ан. – Ты же слабая, откуда...

– Ан-гэ, полагаю, не объяснили, в чем заключается различие между мягкостью и слабостью, – тихо произнесла Лю Лянь, снова аккуратно складывая руки. – Поспешу напомнить, что мои результаты на занятиях по заклинательству всегда были выше.

– Ты... ты вступаешься за этого выкормыша?!

Вот теперь Фэй Чжао увидел, что, хотя Лю Лянь улыбалась, в глазах ее горела ярость, делая их как будто темнее. И эта разница между общим выражением лица и выражением глаз была по-настоящему жуткой, пробирала до мурашек по спине. Фэй Чжао невольно порадовался, что так сестра смотрит не на него.

– Я бы попросила Ан-гэ больше не употреблять по отношению к моим братьям подобных слов, – вежливо склонив голову, сказала Лю Лянь.

– А то что? Снова врежешь мне? – усмехнулся Хо Ан, поднимаясь на ноги. – Ну давай, вперед.

– Нет. Этого я делать больше не буду. – Она мягко покачала головой. – Всего лишь смогу обвинить в попытке изнасилования.

Хо Ан внешне остался такой же самоуверенной сволочью, как и всегда, но глаза у него забегали.

– Интересно, как? – хмыкнул он. – Камер нет, свидетелей нет, твои родственнички не в счет. Тебе никто не поверит.

– Мне – может быть, нет. Даже моим братьям – может быть, нет. – Она улыбнулась еще более ласково. – Но Ан-гэ, полагаю, еще и не объяснили, что в современном мире существуют диктофоны, которые можно включить одним лишь нажатием кнопки. И облачные хранилища.

На Хо Ана теперь было жалко смотреть.

Фэй Чжао захотелось расхохотаться в голос – эту функцию включения диктофона с помощью кнопки увеличения громкости без разблокировки экрана он ведь сам настраивал! – но не получалось оторваться от развернувшейся перед ним сцены. Он смотрел на свою сестру, уверенную и гордую, с приподнятой головой, и на Хо Ана, с разбитым носом, с налившимся красным следом на щеке, беспомощно хватающего ртом воздух, как рыба, которую выбросило на сушу.

Хотя нет, Фэй Чжао вовсе не хотел оскорблять рыб такими ужасными сравнениями.

– Выражаю искреннюю надежду, – в конце припечатала Лю Лянь, говоря все тем же ласковым тоном, – что Ан-гэ услышал. Потому что в противном случае эта запись выйдет за пределы моих личных архивов. Полагаю, не узнать на ней голос Ан-гэ будет сложно. – Она повернулась назад и мягко коснулась плеч Фэй Чжао и Лю Лэя. – А-Лэй, а-Чжао, пойдемте. Один из магазинов, куда нужно зайти, работает только до пяти вечера.

Оставив за спиной Хо Ана, она снова стала той янцзе, которую Фэй Чжао всегда знал. Нежной, изящной, со светлой улыбкой и сияющими глазами. Нет, конечно, Фэй Чжао и до этого был в курсе, что Лю Лянь вовсе не беззащитная, она и мечом на занятиях иногда махала получше, чем они с Лю Лэем, и с тварями справлялась прекрасно, но чтобы вот так...

Просто вау.

С тех пор Хо Ан к ним не приближается. Но Лю Лэй говорил, что он явно был полон злорадства, когда случилась та история с «зеркалом». Фэй Чжао понятия не имеет, чего от него можно ожидать на помолвке, так что пообещал себе глаз с этого животного не спускать. И Лю Лэй с ним полностью солидарен.

Подготовка к помолвке проходит как в полусне. Они постоянно куда-то бегают, с кем-то договариваются, что-то покупают, а еще надо находить время на выполнение домашних заданий. После того как Цзюэ Мэя выписывают из больницы, Фэй Чжао, к собственному огромному сожалению, не находит ни времени, ни сил, чтобы нормально пообщаться с ним, кроме как изредка на субботних занятиях или в блоке общежития.

Но даже так Фэй Чжао отмечает, что, кажется, Цзюэ Мэй стал чуть менее кусочком льда. По крайней мере, теперь он хотя бы слушает.

Украшением особняка Бао занимаются совместно родители обеих семей. Лю Лянь берет на себя разработку меню для гостей и бо́льшую часть собирается готовить сама, почти ничего не доверив доставке. Лю Лэй с Фэй Чжао пытаются ее отговорить, но... это же Лю Лянь. Во всем, что касается еды, она очень требовательна.

Кучу времени они тратят только на то, чтобы найти подходящую одежду. Кто бы подумал, что в магазинах можно проводить по три – четыре часа подряд, пытаясь откопать галстук именно того оттенка. Родители покупками решают заниматься отдельно, только ставят условие оповестить о «выборе цветовой гаммы».

Платье для Лю Лянь находится в десятом по счету магазине, когда, в отличие от нее, с неиссякаемой энергией отвергающей один вариант за другим, Фэй Чжао и Лю Лэй готовы не то застрелиться, не то прыгнуть мимо эскалатора в этом проклятом торговом центре. То кожа кажется слишком бледной, то некрасиво смотрится сзади, то слишком узкое в талии, то слишком широкое, то слишком длинные рукава, то слишком короткие...

Фэй Чжао боится представить, как они будут искать платье на свадьбу и сколько для этого понадобится веков. Он и раньше присутствовал при покупке одежды для сестры, но на сей раз она превзошла сама себя. Девушки чересчур сложные. Девушки, которые хотят кому-то понравиться, видимо, сложные вдвойне.

Но в конце концов Лю Лянь выходит из примерочной со счастливым одухотворенным лицом, в пепельно-голубом платье с ассиметричной юбкой, удлиняющейся спереди назад, с летящими полупрозрачными рукавами и тонкой черной вышивкой и в голубых туфлях на каблуке. Она кружится перед ними, тонкая, легкая и воздушная, похожая на цветочного духа, и довольно улыбается, когда они оба показывают большие пальцы вверх. Не потому, что задолбались, а потому, что она действительно выглядит чудесно.

Фэй Чжао, который даже на выпускной в школе пришел в обычной белой рубашке и черных джинсах, заставляют натянуть костюм. Его ищут, разумеется, уже в другой день, и без Лю Лянь, но с Ши Дином и его утонченным вкусом. Фэй Чжао успевает понять, что ненавидит костюмы всей душой, хотя, надо признать, выглядит в них круто. И Лю Лэй тоже – брюки с высокой талией и удлиненный, чуть зауженный пиджак, который подбирают совместно Фэй Чжао и Ши Дин, ему безумно идут.

Выясняется, что костюмы, которые подходили бы по цвету к платью Лю Лянь, можно найти только, наверное, в самом Диюе, и то не факт. А заказывать пошив в ателье, как предложила мать, Фэй Чжао отказывается решительно. Еще чего не хватало, и так кучу денег потратят ради одного дня. Так что останавливаются на том, что вся мужская часть семейства будет в темно-синих костюмах с белыми рубашками, голубыми галстуками и платками в карманах пиджаков.

И вот наконец наступает четвертое декабря, суббота – чтобы потом самые хорошие гости могли как следует отойти от похмелья перед учебой и работой.

У Фэй Чжао с утра какое-то странное состояние, как будто это не Лю Лянь на помолвку собирается, а он сам. На занятиях по заклинательству он не сосредоточен как следует, и Гун-лаоши делает замечание. Лю Лэй дает профилактический подзатыльник. Цзюэ Мэй – как обычно, сама невозмутимость – бросает странный взгляд, и Фэй Чжао, поймав его и рассеянно улыбнувшись, машет рукой. Цзюэ Мэй отворачивается, продолжая вырисовывать талисманы.

Как избавиться от этого дурацкого волнения? Почему подобный вопрос нельзя забить куда-нибудь в поисковик и получить готовый ответ?

Фэй Чжао весь день ходит, ощущая, как внутри что-то дрожит, – и медленно-медленно осознавая: его сестра скоро выходит замуж. Такое ощущение, будто у него в мозге вместо крови и прочих штук все залито тормозной жидкостью и эта мысль туда доползала со скоростью миллиметр в год. Но он хотя бы знает, что Лю Лэй нервничает тоже – судя по частоте, с которой сматывается курить на балкон общежития. Спокойным в их комнате выглядит только Хунь Лан.

Более-менее Фэй Чжао приходит в себя только ближе к шести вечера – помолвка назначена на восемь, и у них еще два часа. Родители забирают Лю Лянь, уже одевшуюся, на укладку и макияж и увозят кучу контейнеров с едой. Им двоим остается снаряжаться самостоятельно. Не забыть то и это, все погладить, расправить и правильно надеть – это немного отвлекает.

Как-то неуловимо Хунь Лан, нацепивший красную шелковую рубашку и черные брюки с кожаными вставками, меняется комнатами с Ши Дином. Тот сегодня кажется наследником семьи Бао – от золотистых узоров на одежде чуть ли не рябит в глазах. Совсем как модельер с многолетним стажем, он крутится туда-сюда, дает ценные указания, колдует над их костюмами, помогает красиво сложить платки и повязать галстуки.

Что б они делали без него.

Фэй Чжао причесываться решает даже не пробовать, потому что все равно бесполезно. А вот волосами Лю Лэя, опять же, занимается Ши Дин, закусив кончик языка и немного сощурившись, что, вкупе со стрелками и золотистыми блестками на веках, делает его взгляд лисьим. Он сооружает аккуратный пучок, каким-то мистическим образом укладывая пряди и закрепляя шпильками. Лю Лэй пару раз шипит, видимо, когда они задевают кожу.

Он становится будто немного старше. Солиднее, изящнее, словно совсем другой, незнакомый человек. Фэй Чжао в костюме красив, но как какой-нибудь актер, который надел его на редкое официальное мероприятие. Лю Лэй же выглядит как крутой бизнесмен, способный заключить кучу выгодных сделок за счет одной только своей ауры.

– Чего смотришь? – спрашивает Лю Лэй, поймав его взгляд.

– Ты шикарно выглядишь. Серьезно, – отвечает Фэй Чжао.

Лю Лэй, покраснев, привычно пытается съездить ему кулаком по ребрам под крики Ши Дина: «Осторожно, вы же всю мою работу испортите!» Фэй Чжао хохочет и чувствует себя очень счастливым.

Они не ждут Хунь Лана с Гань Юэ – потому что Хунь Лан собирается вызвать такси. И братьев Цзюэ тоже не ждут – потому что Цзюэ Мин поедет на машине. А они – нет, ведь кое у кого с машинами проблемы. Незначительные.

Особняк семьи Бао, если верить картам, находится на одной из исторических улиц Сяньчэна, и основной минус в его расположении – то, что от ближайшей остановки надо шагать пешком метров триста. Фэй Чжао было бы неловко, заставь он все свое семейство тащиться по холоду, и хорошо, что с ним остался только Лю Лэй. Ну и Ши Дин едет за компанию, наученный горьким опытом прошлогодней истории с такси. Фэй Чжао не обижается. В конце концов, он не мог знать.

Сегодня, как назло, идет снег, мелкий, но влажный, и Фэй Чжао мало того что успевает немного замерзнуть по дороге от остановки, так еще и оказывается обсыпан с головы до ног белыми хлопьями. Впрочем, Лю Лэй выглядит не лучше. А Ши Дин вообще чуть ли не трястись от холода начинает и, кажется, искренне жалеет, что не поехал отдельно. Фэй Чжао почему-то смешно.

Особняк он прежде не видел, и его едва не тошнит в первую же минуту от количества позолоченных элементов, служащих, очевидно, в качестве украшения. У ворот уже стоят машины родителей и Цзюэ Мина. Фэй Чжао был уверен, что птица нарядится тоже во что-то золотое, но нет, встретивший их в дверях со смесью снисхождения и недовольства на лице Бао Фэн одет в белый костюм с голубой, в тон платью Лю Лянь, рубашкой.

И сама Лю Лянь, как нежная цветочная фея, подлетает к двери на своих сумасшедших каблуках, ждет, пока братья переобуются и снимут промокшие куртки и шапки – Ши Дин первым делом проверяет, не распался ли пучок Лю Лэя, – и обнимает поочередно. Пахнет от нее сладко, какими-то фруктами – духи подбирал Лю Лэй. Фэй Чжао сразу же чувствует необыкновенное тепло, видя, как у нее лучатся глаза.

А потом в шоке наблюдает, как она отходит в сторону с Бао Фэном, и у того смягчается взгляд. Он смотрит на Лю Лянь с нежностью и аккуратно, бережно приобнимает за талию. Фэй Чжао взъерошивает собственные волосы, наверняка превращая их в еще большее гнездо, и толкает в бок Лю Лэя, кивком головы указывая на парочку. Тот неопределенно хмыкает.

Поистине бывают чудеса на свете.

Они разбредаются по огромному залу на втором этаже, где стоят столы с едой – фуршетные, потому что Лю Лянь сочла, что так будет удобнее всего. Здесь тепло, даже жарко, очень светло, играет какая-то ненавязчивая легкая мелодия... и снова много золота.

Ши Дин испаряется в направлении столов с едой. Лю Лянь с Бао Фэном поднимаются по лестнице на третий этаж, скрываясь из виду. Фэй Чжао высматривает среди гостей семейку Хо – он так надеялся, что их машина застрянет в снегу! – которые стоят рядом с отцом и матерью Бао Фэна, разодетыми в бело-золотое. Видит собственных приемных родителей, колдующих с бутылками алкоголя на столе, – и, поймав их взгляды, вместе с Лю Лэем коротко кивает. Замечает Хунь Лана с Гань Юэ – и думает невольно: ничего себе, у Гань Юэ такая красивая бежевая рубашка.

Разглядев наконец братьев Цзюэ, отошедших в дальний угол, Фэй Чжао невольно приоткрывает рот в изумлении. По большей части от внешнего вида Цзюэ Мэя, который выглядит еще идеальнее, чем обычно.

Шелковая рубашка глубокого синего цвета. Светло-серебристый костюм с приталенным пиджаком, такого же оттенка туфли и галстук-бабочка. Цветок в петлице – Фэй Чжао не очень разбирается, но, кажется, орхидея. Объемная заколка в волосах, не просто убранных на этот раз в хвост, а заплетенных в несколько плотных, собранных вместе у затылка кос. И привычный кулон.

Это точно Цзюэ Мэй? Может, это пришелец с другой планеты?

– Мэй-гэ! Мин-гэ! – окликает Фэй Чжао через ползала. И машет рукой, когда они оборачиваются.

Цзюэ Мин приветливо улыбается и тут же, поманив за собой брата, направляется в их сторону. Он выглядит почти так же, как Цзюэ Мэй, только вместо кос у него замысловатый пучок на макушке, закрепленный серебряной шпилькой с маленькими украшениями-бусинами. Подошедший Цзюэ Мэй смотрит странно. У Фэй Чжао создается ощущение, словно его сканируют взглядом от макушки до самых носков туфель. Поведя плечом, он сбрасывает это ощущение.

– Как дела, Мэй-гэ? – спрашивает радостно.

– Много людей, – негромко отзывается Цзюэ Мэй.

– О, – произносит Фэй Чжао, понимая, хотя это почти не ответ. Вряд ли Цзюэ Мэй часто бывал на подобных мероприятиях, и вообще со своими жирнющими тараканами в голове он похож на истинного социофоба, избегающего скоплений людей. – Ну ничего. Если хочешь, просто держись поближе ко мне. Я никому не дам тебя в обиду!

Цзюэ Мин приглушенно смеется – похоже скорее на просто более громкий, чем обычно, прерывистый выдох. Лю Лэй следом издает дурацкое хрюкающее хмыканье. Фэй Чжао ожидает, что Цзюэ Мэй в очередной раз окинет его ледяным взглядом и уйдет куда-нибудь подальше. Но тот – поразительно – кивает. И остается в их компании.

Этот вечер становится все интереснее и интереснее с каждой секундой.

Официальная часть, на которой присутствуют взрослые, длится не очень долго. Полчаса, наверное, если не меньше. Бао Фэн торжественно и с соответствующей музыкой, которую переключает кто-то из его многочисленных двоюродных-троюродных братьев, делает предложение Лю Лянь и дарит ей кольцо. Родители обеих семей выражают свои пожелания и дают благословение на дальнейший брак, который «обсудят позже». После этого все «дети» остаются в особняке для своеобразного продолжения банкета, а взрослые уезжают в кафе, чтобы отпраздновать отдельно.

Лю Лянь явно хорошо с Бао Фэном. Она подходит пару раз, заметно разрываясь между тем, чтобы остаться с семьей, и тем, чтобы посвятить все внимание ему. Лю Лэй мягко и с улыбкой, чуть пригладив сестре волосы, заявляет, что ей нет необходимости стоять рядом с ними, если она хочет «провести время со своим женихом». Фэй Чжао представления не имеет, сколько выдержки ему понадобилось, чтобы это сказать, но Лю Лянь выглядит безумно счастливой. И действительно весь вечер потом не отходит от Бао Фэна.

Хунь Лан тусуется с Гань Юэ где-то в дальней части зала. Их хорошо видно: бежевое и красное пятна трудно потерять даже среди слепящего глаза золота. Ши Дин зависает в компании подруг Лю Лянь. Братья Цзюэ остаются с Фэй Чжао и Лю Лэем. Хо Ан не подает признаков активности, так что Фэй Чжао решает наконец расслабиться.

Конечно же, он пьет. Не забывая прихватывать что-нибудь со стола время от времени, разумеется, и ограничиваясь на сегодня бокалами тремя. Его цель не напиться, а повеселиться. От алкоголя слегка кружится голова, но у Фэй Чжао есть потрясающий талант пить и не пьянеть – в смысле, сохранять сознание кристально-ясным, как и в трезвом состоянии.

Цзюэ Мин с Лю Лэем – который тоже не пренебрегает вином – о чем-то тихо разговаривают в стороне. Хотя как можно разговаривать, когда музыку переключили и зачем-то прибавили так, что басы почти физически давят на уши, Фэй Чжао искренне не понимает. Танцевать под нее тоже нереально, потому что музыкальный вкус у Бао явно отсутствует напрочь.

Цзюэ Мэю, наверное, некомфортно. Фэй Чжао замечает, как он сжимает пальцами краешек пиджака, правда тут же быстро отпустив, будто это была лишь мимолетная слабость, и как дрожат ресницы, когда он прикрывает глаза, прячась от бликов.

– Мэй-гэ, – произносит Фэй Чжао, отвлекая его, – тебе не нравится музыка?

– Слишком беспорядочная, – кивает Цзюэ Мэй.

– А расскажи, какая тебе нравится, а? Я потом, может, что-нибудь у себя найду и в мессенджере скину.

Цзюэ Мэй лаконично перечисляет несколько примеров – и Фэй Чжао берет на заметку. Он действительно собирается порыться в своем плейлисте и поискать похожее.

Они разговаривают, перескакивая с темы на тему, и Цзюэ Мэй – поразительно – внимательно слушает, периодически добавляя что-то или задавая уточняющие вопросы. На косах и серебре пиджака скользят пятна света от ламп, неуловимо сглаживая острые холодные углы, из которых, кажется, Цзюэ Мэй весь состоит. И в глазах его – кажется или нет? – мелькает проблеск мягкого выражения.

Фэй Чжао более чем доволен: еще бы, он тринадцать с лишним лет вообще к Цзюэ Мэю подступиться не мог, чтобы хоть немного подружиться. И теперь у него даже не возникает ни малейшего желания подколоть Цзюэ Мэя, назвав его привычным «мэймэй»^[16] – все-таки привлекать внимание уже не нужно.

Один раз Фэй Чжао предлагает немного вина и Цзюэ Мэю, но его мягко останавливает от этой идеи тут же материализовавшийся рядом Цзюэ Мин: «У Мэй-эра^[17] непереносимость алкоголя, не стоит». Что ж, непереносимость так непереносимость. Это не мешает Фэй Чжао хорошо проводить с ним время.

Около одиннадцати часов, когда гасят часть ламп, а музыка ненадолго сменяется на что-то без бьющих по ушам басов, к ним решительно приближается Хо Ан с двоюродным братом. Фэй Чжао сразу ощетинивается. Быстро оглядев зал, он не находит голубого платья Лю Лянь и белого пиджака Бао Фэна и немного успокаивается. «И что этому придурку понадобилось? – думает тут же. – Весь вечер не подходил, а тут показаться на глаза решил?»

Лю Лэй встает у правого плеча Фэй Чжао, готовый, судя по выражению лица, в любой момент пустить в ход кулаки. Цзюэ Мэй, снова сжавший пальцы – это заметно боковым зрением, – остается у левого. Хо Ан, как обычно криво изогнув губы, словно у него один уголок рта навечно перетянулся выше другого, в принципе всегда выглядит как человек, задумавший какую-то подлянку. Сейчас в том числе.

Но, протянув два бокала вина, в то время как еще два держит его двоюродный брат, он вдруг спокойно предлагает:

– Не желает ли семья Лю забыть старые обиды в столь знаменательный день?

Фэй Чжао в ту же секунду теряет дар речи.

Глава 5

В плечах Лю Лэя так много напряжения, что кажется, еще немного – и они сломаются. Цзюэ Мин остается чуть в стороне. У его семьи тоже достаточно натянутые отношения с династией Хо и с Хо Аном в частности. Результаты на занятиях, разница в направлениях работы, диаметрально противоположные взгляды на многие вещи, в том числе на основы поведения, всегда становились камнем преткновения.

Однако у семьи Лю все еще хуже, и Цзюэ Мин наслышан об этом. Если он вмешается сейчас не в свое дело и не в свой конфликт, это может быть расценено как жест, задевающий гордость Фэй Чжао и Лю Лэя. Они способны разобраться самостоятельно.

– И какое дерьмо ты туда подмешал? – резко спрашивает Лю Лэй.

– Зачем мне что-то туда подмешивать, когда вокруг много людей? – Хо Ан растягивает губы в неровной улыбке. – Мы можем забрать эти два бокала себе, а вам отдать те, что предназначались нам. Конечно, хотелось бы предложить также вашей сестре... Однако, полагаю, она слишком занята в данный момент другими делами.

Он сощуривается, чуть поигрывая бокалами. Лю Лэй похож на натянутую тетиву, и Цзюэ Мин чуть смещается, чтобы незаметно дотронуться до его сжатой в кулак руки. Лю Лэй едва-едва уловимо вздрагивает от прикосновения, взглядом быстро метнувшись в сторону и вниз, – и через мгновение медленно выдыхает, так и не повернув головы.

– Или семья Лю, – растягивая слоги, произносит Хо Ан, – желает отказаться от заключения перемирия?

– Да с тобой перемирия заключать – больно дорого обойдется, – шипит Фэй Чжао.

– А не заключать – еще дороже, – хмыкает Хо Ан. – Куда же вдруг делось ваше хваленое уважение к гостям?

Фэй Чжао смотрит как ощетинившийся волк. Цзюэ Мин замечает, что его настроение как будто передалось и Цзюэ Мэю: у того взгляд жесткий, напряженный и пристальный, хотя еще недавно, при разговоре с Фэй Чжао, светился теплом. А теперь – концентрированный холод, какой ему обычно и приписывают все, кто с ним плохо знаком.

– Меняй бокалы и давай сюда, – наконец заявляет Фэй Чжао. И на ошарашенный взгляд Лю Лэя отвечает: – Нам и правда лучше сделать это.

– Прекрасно, – кивает Хо Ан. И как бы невзначай спрашивает: – Господа Цзюэ не желают присоединиться? Я могу и вам вина налить.

– Благодарю за предложение, но я сегодня за рулем, – вежливо отказывается Цзюэ Мин. – А мой брат не пьет.

Хо Ан не настаивает. Видимо, «перемирие» с семьей Цзюэ в его планы пока не входит. Он действительно обменивает бокалы – вернее, делает быстрое движение головой, веля сделать это своему двоюродному брату. Тот подчиняется беспрекословно, как слуга господину. Цзюэ Мин подавляет желание в отвращении скривить губы. Стоит контролировать эмоции.

Решение Фэй Чжао не даст уронить репутацию семьи и в то же время обеспечит безопасность, если Хо Ан все же преследует недобрые намерения. Хотя теперь, когда он легко пошел навстречу, мысль об этом, вероятно, можно отбросить – хоть его поведение и поистине удивительно. Фэй Чжао, нужно отдать ему должное, несмотря на кажущуюся взбалмошность, все же гораздо больше руководствуется разумом, чем необузданными эмоциями, как это часто случается у Лю Лэя.

– За то, чтобы забыть старые разногласия. – Хо Ан поднимает бокал.

Он пьет мелкими глотками, бросая внимательные взгляды поверх стеклянной кромки. Фэй Чжао опрокидывает вино в рот залпом: Цзюэ Мин заметил у него это небрежное отношение к алкоголю. Лю Лэй медлит. Сначала долго рассматривает саму жидкость, темно-бордовую и полупрозрачную, а потом, уже поднося бокал к губам, на несколько мгновений останавливает его в паре сантиметров от лица. Крылья носа широко раздуваются.

Фэй Чжао, отведя руку в сторону и медленно, странно моргнув, вдруг пошатывается. И, в попытке переступить ногами, чтобы восстановить равновесие, заваливается на Лю Лэя. Толкает под локоть, цепляется пальцами за плечо – самому Лю Лэю тоже приходится быстро отставить ногу в сторону, чтобы удержаться в вертикальном положении. Цзюэ Мин даже дергается вперед и замечает, как брат дернулся тоже.

Но их помощь, к счастью, все же не требуется ни одному, ни другому. Только нетронутое вино расплескивается на рубашку, тут же расплываясь жутковато-ярким красным пятном на белом, а бокал со звоном падает на пол, но не разбивается.

– Ты придурок?! – восклицает Лю Лэй. – Ты что, уже на ногах нормально стоять не можешь?

– Прости-прости, – невинно улыбается Фэй Чжао, выпрямляясь, и замирает на пару секунд с приподнятыми руками. – Ты же знаешь, я немного теряю координацию, когда выпью. Зато твоя рубашка теперь розовая.

– Очень смешно! – Лю Лэй оттягивает ткань, пытаясь оценить масштабы катастрофы. – Твою мать, ну и что я с этим теперь делать должен?

– Сяо^[18] Лэй, – касается его плеча Цзюэ Мин, – пойдем в уборную, я помогу застирать. Возможно, Ан-гэ предпочтет подождать и наполнить потом новый бокал?

– Да ладно уж. Достаточно, – отмахивается Хо Ан.

Цзюэ Мин замечает, как он на мгновение по-змеиному сощуривается, но не понимает и не хочет в данный момент понимать причины. Фэй Чжао с извиняющейся улыбкой показывает палец вверх и кажется уже способным нормально стоять. Цзюэ Мэй застывает рядом с ним бело-синей тенью, побледневший, испуганный, но немного расслабляется после легкого, непринужденного: «Эй, Мэй-гэ, ты чего? Все нормально, я просто слишком резко выпил. У меня такое бывает».

Теперь можно их ненадолго оставить, чтобы заняться рубашкой Лю Лэя.

Перед тем как началось мероприятие, Цзюэ Мин предусмотрительно попросил Бао Фэна показать, где находятся уборные. И аккуратно тянет чуть ли не посекундно оглядывающегося Лю Лэя в сторону одной из них, как раз на втором этаже, в конце уходящего влево коридора. Форма особняка Бао, напоминающая лук с сильно изогнутыми плечами, конечно, несколько непривычна, но к ней можно приспособиться.

Уборная, как и весь остальной дом, выглядит... богато. Наверное, даже слишком. Такое количество золотых украшений несколько утомляет взгляд.

– Криворукий идиот, – бормочет Лю Лэй, когда Цзюэ Мин, заведя его в уборную, защелкивает дверь. – Ты умеешь убирать пятна от вина?

– Не от вина. От ягодного сока. По сути, это мало чем отличается. – Цзюэ Мин приподнимает уголки губ: если не знать Лю Лэя, можно подумать, что «криворукий идиот» относилось к нему. – У меня ведь нет сестры.

Лю Лэй краснеет. Отвернувшись, он снимает пиджак, бесцеремонно закидывая на пустой крючок для полотенец. Ослабляет и стаскивает через голову галстук, отправляя туда же. И торопливо расстегивает рубашку. Тяжелый для Цзюэ Мина дух спирта, перемешанный со слабым запахом травяного мыла, которым наполнена уборная, едко щекочет ноздри.

– Ты намекаешь, что я бытовой инвалид, понятно, – ворчит Лю Лэй. Слышно, что он чуть иначе произносит слова. Это не назвать выражением «заплетается язык», но влияние алкоголя заметно.

– Я этого не говорил, – тихонько смеется Цзюэ Мин.

С фыркающим смешком передав ему рубашку, Лю Лэй садится на край ванны, скрещивает руки на груди и чуть поводит плечами: здесь прохладнее, чем в остальных помещениях. Его мышцы туго перекатываются под гладкой кожей, покрытой множеством шрамов, больших и маленьких, длинных, широких и даже мелких, круглых на плечах и спине – такие, кажется, остаются от неудачно вскрытых прыщей.

У Лю Лэя, очевидно, было очень насыщенное детство и не менее насыщенная юность. Цзюэ Мин может похвастаться разве что несколькими шрамами на спине и предплечьях от когтей тварей. В основном он в своей жизни получал синяки.

Цзюэ Мин тоже снимает пиджак, правда, вешает значительно бережнее, чем Лю Лэй. Закатывает рукава. Аккуратно промакивает испачканное место на рубашке бумажным полотенцем. А потом тщательно застирывает с мылом. Лю Лэй наблюдает за ним – Цзюэ Мин под его внимательным, немного удивленным взглядом чувствует себя творящим какое-то неведомое волшебство.

– Как думаешь, он серьезно? – вдруг спрашивает Лю Лэй.

– Кто, Хо Ан? – уточняет Цзюэ Мин. В ответ – короткий кивок. – Он поменял бокалы. С учетом этого факта... вряд ли там действительно что-то было подмешано.

– А если они себе тоже подсыпали, но какой-нибудь антидот приняли? – не унимается Лю Лэй. Его пальцы сжимаются на плечах.

– Сяо Лэй, ты явно переоцениваешь умственные способности Хо Ана, – замечает Цзюэ Мин. – К тому же он правильно сказал, здесь много людей. – Он вскидывает взгляд. – Тебя что-то беспокоит?

– Меня все беспокоит, учитывая, что мы оставили этого придурка там с а-Чжао наедине. Просто какое-то... предчувствие.

– Не наедине. Еще в зале остался Мэй-эр. И другие гости. Уверен, ты зря так сильно волнуешься.

Судя по выражению лица Лю Лэя, доводы его не убедили. Но возражать он больше не пытается.

Чтобы просушить застиранное, Цзюэ Мин использует висящий у зеркала фен. Он спрашивал у Бао Фэна, можно ли пользоваться различными бытовыми предметами, если вдруг понадобится, и тот дал согласие. Рубашка в итоге выглядит почти белой. На месте бывшего насыщенно-красного пятна под определенным углом слегка видно розовое, как слабый перламутровый отлив, но это потом легко решится с помощью стиральной машины.

– Тебе, похоже, не нужна будет жена, – хмыкает Лю Лэй.

– Моей жене придется соответствовать очень многим критериям, чтобы ее кандидатуру одобрил отец. Так что, наверное, я предпочту остаться холостяком. Одевайся, и пойдем обратно в зал. Думаю, пиджак трогать не имеет смысла, на нем пятен не видно.

Вернувшись, Фэй Чжао они в зале не обнаруживают. И Хо Ана тоже. И Цзюэ Мэя.

Только на полу по-прежнему бокал, выпавший из руки Лю Лэя, с нетронутой лужей вина вокруг него, – и еще один, пустой, видимо принадлежащий Фэй Чжао. Цзюэ Мин чувствует, как сердце проваливается вниз, обрастая ледяной коркой. Лю Лэй беспокойно оглядывается. В зале снова гремит музыка, бессмысленная, слишком громкая, закладывающая уши, и Цзюэ Мину кажется, что пульс молотом бьет по вискам в такт с ней.

– Куда они все подевались? – В голосе Лю Лэя дрожит тревога.

У Цзюэ Мина вибрирует в кармане телефон. Он вздрагивает, тянется за ним, достает, чуть не выронив из внезапно ставших нетвердыми рук. На экране высвечивается уведомление-предупреждение от трекера, которое едва не заставляет его действительно выронить телефон на пол.

Он не дочитывает. Чудом не срываясь на бег, держась на жалких остатках самоконтроля, которые дрожат глубоко внутри натянутыми струнами, быстро спускается по лестнице, той, что правее. Выглядывает в окно, залепленное хлопьями снега, – машина не стоит у ворот. Торопливо подходит к вешалкам у входа, проверяет внутренний карман – ключей нет. А куртки Цзюэ Мэя и Фэй Чжао – есть.

Почему?

Почему, почему, почему?

Спустившийся следом Лю Лэй спрашивает, что случилось. Кажется, даже не раз. А Цзюэ Мин не может ответить, у него перехватывает горло и заполняет пустотой мозг. Он ничего не понимает. И даже вопросы слышит и воспринимает как сквозь толстый слой воды и не может заставить собственные мысли двигаться в вязкой, захватившей разум панике, чтобы понять.

Что происходит?!

– Эй, вы!

Голос принадлежит Хо Ану. Громкий, его хорошо слышно даже через музыку, и Цзюэ Мин поворачивается на звук. Оба брата Хо выходят из изгибающегося вправо коридора. И выглядят так, словно их кто-то избил: у Хо Ана рассечена губа, его брат держится за плечо.

– О боги, что... – выдавливает Цзюэ Мин. – Что случилось?

– Твой брат ненормальный, вот что случилось! – сплевывает Хо Ан. – Взял и набросился на нас, а потом сбежал! Ты хоть представляешь, что ему теперь будет?!

Голова начинает кружиться. Цзюэ Мэй? Набросился? Нет, нет, просто невозможно, с кем угодно, только не с братом. У него должны были быть очень серьезные основания, чтобы ударить кого-либо. Цзюэ Мэй бы никогда...

Где он? И где Фэй Чжао? Почему Хо Ан здесь, а они оба нет, хотя куртки на вешалке?

Лю Лэй что-то кричит, Хо Ан переругивается с ним в ответ, но оба не двигаются с места. Цзюэ Мин не различает слов, вместо них сплошной жужжащий гул. Он моргает, пытаясь сосредоточиться на реальности, но голова тяжелая и слишком легкая одновременно, как поплавок. Телефон опять вибрирует. Цзюэ Мин достает его из кармана.

Снова не дочитав, Цзюэ Мин открывает карту, чтобы посмотреть, в какую именно сторону движется машина. Он сейчас не должен об этом думать, ему бы сначала разобраться, куда пропал брат, но на мгновение пронзает догадка: поняв одно, он сразу получит ответ и на другое. Цзюэ Мин вглядывается в переплетения улиц и квадратики зданий почти до боли в глазах, сосредотачиваясь на синей мерцающей точке между ними. Трекер показывает, что автомобиль едет по направлению к центральной больнице. Вернее, он уже рядом с ней.

Короткий удар пульса в висках.

Еще один.

Цзюэ Мин наконец понимает. Внутри всплескивает гнев, горячо, обжигающе, пламя вздымается снизу вверх и ползет по злополучным струнам, заставляя их лопаться одну за другой. Как в полусне Цзюэ Мин вскидывает руку, прерывая Лю Лэя и Хо Ана, – и, наверное, есть сейчас в нем что-то такое, что заставляет их замолчать. Чуть повернув голову, он впервые понимает, что на ступенях лестницы собрались зрители – в числе которых нет Лю Лянь и Бао Фэна.

Музыка на втором этаже все еще играет. На первом нестерпимо горят лампы, свет отражается от блестящих украшениями стен, от вычищенных до блеска полов – и слепит глаза. Цзюэ Мин не обращает внимания. Делает шаг вперед, потом еще один, приближаясь к непонимающе застывшему, привычно осклабившемуся Хо Ану. И, оказавшись вплотную, тянется рукой за лацкан пиджака. Зная, что ему не помешают, потому что не поймут.

«Гун-лаоши, спасибо, что приучил всегда, в любое место носить с собой несколько самых нужных талисманов, – проносится в голове Цзюэ Мина. – Тех, что могут понадобиться для борьбы с внезапно появившимися тварями. Или людьми, похожими на тварей. Отец, тебе стоит знать, что один из твоих сыновей никогда не считал запрет на использование талисманов в личных целях правильным».

Один из обездвиживающих талисманов Цзюэ Мин быстрым, как укус змеи, жестом прилепляет прямо на грудь Хо Ану. Другой бросает в его двоюродного брата. Со стороны «зрителей» слышится выдох – длинный, многоголосый, прокатившийся по лестнице сверху вниз, как волна.

– Что ты творишь?! – вскидывается Хо Ан. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?

Глядя ему в глаза, темные, похожие на грязное, скользкое илистое дно, Цзюэ Мин отчеканивает, весь звеня от сдерживаемой ярости:

– Это я хотел бы знать, что такого вы сделали, чтобы заставить моего брата на вас наброситься? И почему он сейчас едет в больницу, очевидно, вместе с Фэй Чжао?

Хо Ан молчит, только надменно хмыкает. Лю Лэй позади прерывисто выдыхает. Секунда, две, три – и, вылетев вперед, с почти звериным рыком он набрасывается на неподвижного Хо Ана, хватая его за лацканы пиджака. Цзюэ Мин делает быстрый шаг в сторону. Девушки на лестнице кричат, визг закладывает уши. Музыка, поперхнувшись особенно громкими аккордами, мгновенно глохнет. Остается только крик Лю Лэя:

– Ты!.. Поганая тварь, что ты сделал с моим братом?! Какого демона он без сознания оказался?!

– С чего ты взял, что он без сознания? – сплевывает Хо Ан.

– Потому что в сознании он никогда в жизни бы в машину не сел! – рявкает Лю Лэй. – Что ты, сволочь, подмешал в вино?

– Если твой братец не умеет пить и от алкоголя вырубается, это не значит, что я туда что-то подмешивал.

– Заткнись! Иначе я на твое лицо еще красок добавлю! – В голосе Лю Лэя взвивается ярость. – Мой брат бутылку байцзю^[19] может вылакать и остаться в совершенно трезвом уме, а ты мне пытаешься доказать, что он от четырех маленьких бокалов вырубился?!

Звук каблуков по лестнице. Тук-тук – в повисшей тишине. Цзюэ Мину кажется, что он видит нечто несуществующее: Лю Лянь, такая легкая в своем пепельно-голубом платье, кажется влетевшим в поле сорняков нежным пухом. Ее глаза испуганно расширяются, она сбегает вниз и застывает у края лестницы, схватившись одной рукой за перила, а быстро спустившийся следом Бао Фэн накрывает ладонями ее дрогнувшие плечи.

– Что вы устроили в моем доме? – резко спрашивает он.

– А-Лэй? – зовет Лю Лянь. – Что происходит? Где а-Чжао? Мы были наверху, что?..

– А ты у этой сволочи спроси, что происходит! – рычит Лю Лэй, толкая Хо Ана со всего размаху на пол. – Почему Цзюэ Мэй везет а-Чжао в больницу, тоже спроси! Посмотри на эту довольную рожу! Посмотри! Он что-то сделал с ним, на твоей помолвке сделал, мать его!

Цзюэ Мин зажимает пальцами виски, борясь с зародышем головной боли. Лю Лянь переводит взгляд с него на Лю Лэя и обратно, в широко распахнутых глазах плещутся непонимание и ужас. А потом она смотрит на Хо Ана, и во влажно мерцающем омуте глаз вспыхивает ярость – похожая на ту, что Цзюэ Мин видел у Лю Лэя. Он даже не представлял, что Лю Лянь может смотреть так. Она заметно дрожит, и только руки нахмурившегося, сжавшего губы Бао Фэна, видимо, немного сдерживают дрожь.

Цзюэ Мин не уверен, что это страх. Он начинает думать, что это гнев.

Хо Ан, лежа на полу под действием талисмана, снова что-то кричит, Лю Лэй нависает над ним. Цзюэ Мин теперь уже осознанно старается не воспринимать слова. Больше всего ему хочется исчезнуть отсюда. Ему и надо исчезнуть, надо попасть в больницу, а он никак не может вырваться из этого фантасмагорического кошмара.

– С Чжао-ди что-то произошло, – произносит Цзюэ Мин, пытаясь хоть что-то объяснить растерянной Лю Лянь. – Мэй-эр взял мою машину и уехал с ним в больницу. Нам нужно за ними. Надо вызвать такси, я... У Мэй-эра есть права, но я боюсь...

– Такси по такому снегу приедет через пять веков, – внезапно говорит Бао Фэн.

Успокаивающе погладив плечи Лю Лянь, он отходит в сторону, к вешалкам с одеждой. Под десятком пристальных взглядов копается в куртке, висящей отдельно от остальных, и, достав что-то из кармана, вдруг бросает Цзюэ Мину. Тот ловит на чистых рефлексах, не успев распознать ничего, кроме короткого серебристого блеска. И, раскрыв ладони, изумленно смотрит на Бао Фэна.

Ключи от машины.

– Ты вроде должен быть трезвым, раз собирался за руль, – небрежно говорит Бао Фэн, скрестив руки на груди. – Машина в гараже. Главное – не разбей. А вы, – он поворачивается к остальным гостям, – идите наверх! Не на что тут смотреть!

«Зрители» моментально исчезают на втором этаже. Хунь Лан задерживается на несколько мгновений, но оказывается быстро утянут Гань Юэ. Последней поднимается Гэ Лю, бросив короткий нечитаемый взгляд на подругу.

Цзюэ Мин не знает, как иначе выразить благодарность, охватившую слишком большое сейчас, полное гнева сердце, – поэтому кланяется Бао Фэну. Тот отводит взгляд. Цзюэ Мин никогда не знал Бао Фэна близко, но сейчас... пожалуй, у него появилось некоторое уважение.

– Я поеду с тобой, – заявляет Лю Лэй. – Я должен знать, что с а-Чжао.

– И я тоже, – вмешивается Лю Лянь. Она уже делает шаг к ним, чуть качнувшись на высоких каблуках, но Лю Лэй останавливает ее.

– Нет, а-Лянь, – мотает он головой, – лучше останься здесь. Вызовите полицию. Кто-то из нас должен быть свидетелем. И тебе есть что им сказать. Мы с лао^[20] Мином разберемся вдвоем, не беспокойся.

Взгляд Лю Лянь снова становится жестким. Она медлит мгновение, но потом решительно кивает. Бао Фэн снова оказывается за ее спиной, и они с Лю Лэем обмениваются странными, нечитаемыми взглядами.

– Что вы там собрались говорить?! – снова обозначает свое существование Хо Ан. Его голос срывается на визг, и у Цзюэ Мина опять подступает головная боль. – Какая полиция?! Вы знаете, что мой отец работает в полиции? Да вам!..

– Закрой рот, – холодно произносит Бао Фэн. – Иначе я заткну тебе его сам. И камеры из коридора подтвердят: не я начал.

Под наступившую тишину – удивительно, но Хо Ан послушался – они идут надевать куртки и переобуваться.

Путь до гаража, а потом и до больницы проходит как во сне. Они едут молча, только стеклоочистители скрипят, убирая бесконечный снег, и шумит мотор. Цзюэ Мин пытается бороться с дрожью в пальцах, крепче сжимает руль, чтобы не было заметно. Машина Бао Фэна – спортивная и быстрая, но он усилием воли заставляет себя соблюдать скоростной режим, хотя хочется просто лететь под двести километров в час.

Его собственный автомобиль неровно припаркован у ворот больницы – в каком же состоянии был Цзюэ Мэй, чтобы не позаботиться об этом как следует? Сердце стынет в груди, Цзюэ Мину безумно холодно, и дело не в морозном воздухе на улице – к дверям больницы он шагает, ощущая озноб, стекающий по спине, чувствуя, как паника обвивает тело змеиными кольцами, тугими и ледяными.

Он хочет узнать, что произошло. Но он боится.

Голова кружится, когда Цзюэ Мин видит брата. Цзюэ Мэй, непривычно маленький, почти незаметный в огромном, ярко освещенном зале ожидания, в испачканной одежде, с растрепавшейся прической, сидит на скамейке, сжав пальцы в замок. Они неудержимо дрожат, понимает Цзюэ Мин, подойдя ближе.

Брат даже не поднимает голову в ответ на его появление. Он медленно, едва заметно покачивается вперед-назад, и опущенный взгляд широко распахнутых глаз заставляет сердце Цзюэ Мина пропустить удар.

– Где он? Где а-Чжао?! – сразу же набрасывается на него Лю Лэй.

Цзюэ Мэй только сильнее стискивает пальцы – кожа на костяшках белеет. Цзюэ Мин понимает, что, если бы брат не сдерживал себя, его трясло бы еще заметнее. Но этот самоконтроль... то, без чего он не может жить, то, что никогда не позволит ему выпустить наружу эмоции. Цзюэ Мин застывает рядом, не в силах пошевелиться. Не обращая внимания ни на других людей, ни на работников больницы, ни на кого.

– В реанимации, – наконец произносит Цзюэ Мэй. Его голос звучит настолько ровно, что Цзюэ Мину почти больно. – В коме. Интоксикация.

– Что?!

Лю Лэй начинает материться. Вслух и громко. Кто-то делает ему замечание – и он тут же посылает этого кого-то пятиэтажной конструкцией в места очень далекие. Цзюэ Мин медленно присаживается на корточки напротив брата и осторожно, чтобы не напугать, сжимает его плечи, ощущая тщательно сдерживаемую дрожь не только в руках, но и во всем теле и стараясь игнорировать то, как сбивается с ритма собственное сердце.

– Мэй-эр, – говорит мягко, стараясь не допустить, чтобы голос сорвался, – пожалуйста, расскажи, что случилось, когда мы ушли. Прошу тебя.

Цзюэ Мэй молчит несколько бесконечно долгих мгновений. Потом сглатывает – кадык резко дергается – и размыкает бледные, почти посеревшие губы:

– Фэй Чжао стало нехорошо после вина. – Каждое слово падает в воздух тяжелым камнем. – Он попросил Цзюэ Мэя принести что-то со стола. Пока Цзюэ Мэй исполнял просьбу, Фэй Чжао увели вниз. И били. Когда Цзюэ Мэй нашел, то был вынужден... был вынужден...

Брат никогда не был прежде не в силах сформулировать мысли. Даже при температуре под сорок. Но сейчас к концу последней фразы его трясет настолько сильно, что он уже не может это скрывать. И продолжить не может тоже. Лю Лэй снова матерится – на этот раз замечаний уже никто не делает. Цзюэ Мин не выдерживает: рывком обнимает брата, прижимает к себе, зарывается пальцами в волосы.

Цзюэ Мэй отчаянно цепляется за его одежду почти до треска ткани и крупно дрожит в кольце рук. Кажется, будто его бьют конвульсии. Цзюэ Мин гладит брата по спине, чуть укачивает с тихим «тш-ш-ш», позволяя пережить беззвучную истерику.

Лучше бы брат плакал. Лучше бы кричал. Было бы не так страшно, как держать его, не издающего ни звука, такого маленького, такого сломанного, в этих объятиях.

Цзюэ Мин не дурак. Он вполне может додумать, что произошло. И ничем хорошим эта ситуация с Хо Аном точно не закончится. Однако за то, что они сделали, их бы... Цзюэ Мин вовсе не кровожаден, нет. Он просто ненавидит подлецов. И ненавидит то, как выглядит сейчас его младший брат.

А он ведь не воспринял догадки Лю Лэя всерьез. Как же в нем еще много наивности и веры в людей, от которой давно пора избавиться.

Лю Лэй где-то на фоне ругается с медсестрой. Цзюэ Мин тихо радуется, когда дыхание брата наконец становится более-менее ровным, когда он почти перестает дрожать – только слабые редкие волны иногда прокатываются по телу. Цзюэ Мин разбит и вымотан, он чувствует головокружение и слабость, с трудом держась за ускользающий мир. Но брату наверняка хуже, и приходится хвататься за вязкую реальность ради него.

– Мэй-эр, – тихо произносит Цзюэ Мин, чуть отстраняясь, – давай поедем домой?

– Нет. – Цзюэ Мэй резко мотает головой. В глазах его вместо пустоты вспыхивает настоящая паника. – Фэй Чжао...

– О Фэй Чжао позаботятся врачи, – мягко убеждает Цзюэ Мин. – Пойдем. Ты не можешь все время сидеть здесь.

– Цзюэ Мэй может, – упрямо говорит Цзюэ Мэй.

Цзюэ Мину как никогда тяжело слышать имя вместо «я». И видеть, как, несмотря на слова, Цзюэ Мэй подчиняется руке, поднимающей его на ноги, безвольный, словно тряпичная кукла. Потускневший взгляд полон всепоглощающей усталости – и страха. Цзюэ Мин кончиками пальцев проводит вдоль ссадины на щеке брата, которую не заметил прежде.

– Надо обработать, – замечает он, не в силах отделаться от ощущения, что разговаривает с десятилетним ребенком. – Я сейчас попрошу медсестер.

– Нет нужды, – слабо, ровно отзывается Цзюэ Мэй. – Предлагали. Цзюэ Мэй отказался.

Лю Лэй снова подходит к ним, злой, как тысяча демонов, бормоча под нос, куда и как он бы засунул семье Хо все их вино с подвохом. Но моментально осекается, увидев Цзюэ Мэя. Брат в самом деле выглядит плохо. Цзюэ Мин второй раз в жизни понимает, что значит «нет лица». Первый был в отношении отца, когда ушла мама.

– Я останусь тут, – говорит Лю Лэй. – А-Лянь звонила, они вызвали полицию. Бао Фэн сказал машину обратно не гнать, он заберет ее потом, только ключи надо будет ему отдать. Поезжайте в общагу. Вы оба выглядите ужасно. Вам нечего тут делать. А с утра, наверное, на допрос вызовут.

Лю Лэй, хоть и старается держаться – на гневе, на адреналине, на чем угодно еще, – но все же лицо его резко осунулось. Как будто мгновенно постарел лет на пять или даже больше. Они с Фэй Чжао не родные братья и часто ругаются, но их связь друг с другом на самом деле гораздо сильнее, чем может показаться на первый взгляд.

Цзюэ Мин старается не представлять, что было бы с ним самим, если бы он узнал, что в коме с интоксикацией лежит Цзюэ Мэй. Цзюэ Мин старается не думать, в какой момент счастливая помолвка Лю Лянь превратилась в этот кошмар. И выводит несопротивляющегося брата на улицу, прикрывает собой от колючего ветра и снега, чтобы быстрее довести до своей машины. Он, может, хотел бы остаться и поддержать Лю Лэя, но, к сожалению, не способен разорваться.

В салоне Цзюэ Мэя снова начинает трясти: он уже не сдерживается, потому что никто не видит. Цзюэ Мину дурно и ужасно хочется спать, сознание то и дело норовит ускользнуть. Он заводит машину, чтобы дать двигателю прогреться, и устраивается рядом с братом на заднем сиденье, прижимает к себе, крепко-крепко, как в детстве, и тот прячет лицо у него на груди.

– Дагэ^[21], – срывающимся шепотом выдыхает Цзюэ Мэй, – было страшно. И сейчас страшно. За Фэй Чжао.

– Все будет хорошо. Все будет хорошо, диди. – Он не употребляет это обращение уже несколько лет, но сейчас оно кажется правильным. – Тише, тише. Все обойдется...

Цзюэ Мэй жмется к нему ближе, ледяной и дрожащий всем телом: трясет его, может быть, еще и от холода. Но Цзюэ Мин не находит в себе ни сил, ни совести, чтобы отстраниться и достать хотя бы плед из-под сидений – ведь куртки и Цзюэ Мэя, и Фэй Чжао они так и забыли захватить с вешалок.

Цзюэ Мэй плачет. Беззвучно, неслышно. Цзюэ Мин сглатывает ком в горле, сдерживая рвущуюся изнутри горечь. Он шепчет какую-то успокаивающую бессмыслицу, быстро, торопливо, задыхаясь, не осознавая толком, что именно срывается с языка, и чувствуя, как брат медленно обмякает в его руках.

Когда Цзюэ Мэй засыпает, вымотанный истерикой, Цзюэ Мин осторожно укладывает его на заднем сиденье, тщательно укрывает пледом и пересаживается вперед. Включает обогрев салона, ощущая, что его самого пробирает мелкой зябкой дрожью – не то от холода, не то от нервов. И еще долго сидит, не в состоянии взяться за руль.

Его штормит. Разум раскалывается и бьется в слишком тесной черепной коробке. Цзюэ Мин не может поверить, что это все происходит с ним. Что он сам, его брат и его близкий друг невольно стали участниками чего-то страшного. Цзюэ Мин боится представлять, что будет дальше. Он хочет застыть, застрять в моменте и больше никуда из него не двигаться, не проверять, что еще готовит грядущий день. Но ему нужно еще доехать в общежитие. И довезти брата, за которого он отвечает.

Выдохнув и сосредоточившись на этой задаче, Цзюэ Мин кладет руки на руль.

Глава 6

У Цзюэ Мэя отличная память.

Наверное, это хорошо.

Цзюэ Мэй помнит, что в течение двенадцати школьных лет Фэй Чжао – помеха. Они учатся в параллельных классах, но яркий вихрь отчего-то преследует в коридорах и на субботних занятиях. Зовет по имени, пытается заговорить. Смеется. Иногда в шутку бросает «мэймэй». Постоянно где-то рядом, на периферии внимания, слишком шумный и звонкий.

Цзюэ Мэю едва исполнилось шесть, когда он научился жить с мыслью, что мама больше не появится в их доме. Его единственная задача теперь – соответствовать требованиям отца. Делать все правильно, так, как говорят, строго по схеме. Цзюэ Мэй – механизм, работа которого налажена и отточена. Фэй Чжао – песчинка, способная этот механизм повредить.

Нужно учиться. Нужно получать хорошие оценки – нет, отличные, и никакие больше, – чтобы отец был доволен. Нужно вести себя прилежно и безукоризненно, поддерживая авторитет семьи, никогда не демонстрируя ничего постыдного: ни печали, ни страха, ни боли, – ведь они загрязняют чистоту духа.

Отцу не нравится, когда они с Цзюэ Мином совершают проступки. Отец ругается, и спорить с ним нельзя, потому что он всегда прав. И иногда делает больно. Так нужно, так он пытается их воспитать, но другим про это говорить непозволительно: не поймут.

Цзюэ Мин дружит с братом Фэй Чжао, Лю Лэем. У него получается, он позволяет себе иногда терять контроль. Для Цзюэ Мэя подобное немыслимо. Он не справится, ведь если позволять мыслям разбегаться в разные стороны, то собрать их снова уже не выйдет. Его друзья – тетради и учебники, а люди ему не нужны. Контактировать с ними он не умеет.

Он не признается даже самому себе, что иногда испытывает тоску, глядя на брата и Лю Лэя. Что хотел бы тоже иметь друга. Но нельзя. Это испортит его.

Цзюэ Мэй помнит, что в классе его считают странным и не трогают. Никто – на протяжении двенадцати лет. Никто, кроме Фэй Чжао.

Когда Цзюэ Мин переходит на гуманитарное направление, не оправдывает ожиданий, отец наказывает его. А потом колючие поцелуи боли ложатся и на спину Цзюэ Мэя: «Смотри, что тебя ждет, никогда не делай подобного, не поступай как твой старший брат». Цзюэ Мэй не винит брата, но не понимает: зачем тот идет против воли отца и дает себе свободу, которая ему же делает хуже?

Чем взрослее становится Фэй Чжао, тем чаще его имя звучит в контексте потревоженного спокойствия школы. Чем взрослее становится Цзюэ Мэй, тем тщательнее ограждает себя. Он – вода, тихое озеро, глади которого не положено быть тронутой рябью. Не подпускать никого – это не должно быть сложно, ведь Фэй Чжао буквально единственный человек, рискующий приблизиться к нему.

Получается с переменным успехом. Особенно когда наступает первый курс. В школьном общежитии Цзюэ Мэй тоже жил, по договоренности, с братом и почти не контактировал с Фэй Чжао. Но теперь они не просто на одном этаже – в одном блоке и потому пересекаются чаще. Фэй Чжао становится особенно активен, его слишком много, и Цзюэ Мэй почти физически чувствует, как в его присутствии что-то внутри трескается, как скорлупа, которую пытается пробить птенец.

Если Фэй Чжао однажды... выведет Цзюэ Мэя из себя, то наверняка осудит за проявленную несдержанность, за отступление от предписанного идеала. Может быть, это и есть его цель? Отец иногда устраивает такие проверки, и они заканчиваются наказанием, если с ними не справиться.

– Мэй-гэ, ну неужели ты не хочешь дружить? Ну признайся, ты же хочешь. Я очень хороший друг, спроси кого угодно.

Цзюэ Мэй не создан для того, чтобы дружить.

Должно быть, Фэй Чжао понимает это. Должно быть, он все делает специально.

Цзюэ Мэй помнит, что вдруг – в той ловушке отчаянно пытающийся бороться с болью и холодом – смотрит на Фэй Чжао совсем иначе. Тот заботится: обрабатывает раны, делится курткой и едой. Видит слабость и не гневается, не порицает.

А потом Фэй Чжао бросается защищать его от твари, загораживает собой и получает рану, которая едва не стоит ему жизни. Внутри Цзюэ Мэя что-то переворачивается, когда он видит возникший перед ним силуэт в черной куртке и слышит короткий вскрик. И он действительно пугается, когда Фэй Чжао стремительно становится плохо.

Цзюэ Мэй совсем ничего не понимает.

Отец недоволен. Цзюэ Мэй слушает жесткие, хлесткие слова, когда он приходит навестить – лишь единожды за две недели. Отец разочарован и зол. Цзюэ Мэй подвел его тем, что пропустил практику.

Почему же Фэй Чжао, едва только хватает сил встать, заходит каждый день и сидит, болтая обо всем подряд, пока не выгонят медсестры? Его выписывают на неделю раньше Цзюэ Мэя – но почему он приходит раз в пару дней и после? Почему улыбается? Почему попытки оттолкнуть становятся еще менее эффективны, чем прежде? Цзюэ Мэй привык, что подобным образом к нему относится брат – но не другие люди. Ему странно, что кто-то пробивается так отчаянно через холод, которым он себя окружил.

Цзюэ Мэй помнит, как прошедшие дни что-то ломают внутри. Он чувствует себя обнаженным, уязвимым, вывернутым наизнанку перед одним-единственным человеком. Его мир трещит по швам, не укладываясь в тонкие границы, в которых прежде существовал. И Цзюэ Мэй не знает, что теперь делать.

– Мэй-эр, – говорит брат, – Чжао-ди не желает зла, вовсе наоборот. Он хочет подружиться с тобой. Тебе... это нужно. Я знаю, ты хотел бы, чтобы рядом с тобой был кто-то, кроме меня. Позволь ему.

Но он ведь должен быть правильным. Как сможет это сделать, если впустит в свою жизнь человека, не ограничивающего себя никакими рамками? Цзюэ Мэй впервые в жизни, впервые за почти пятнадцать лет после исчезновения мамы думает: а он действительно должен? Ведь если и правда позволит себе немного свободы, как позволил брат, ничего страшного не произойдет?

Что-то внутри отчаянно тянется к Фэй Чжао, и Цзюэ Мэй разрешает себе подчиниться новому ощущению. Почему-то становится легче. Голос отца, настойчиво твердящий, что он поступает неправильно, что сбивается с верного пути, решая иметь друзей, тем более таких, стучит в висках тише обычного. Его заглушает голос Фэй Чжао.

Такого никогда не было. Цзюэ Мэя это пугает, и в то же время он хочет задержаться в странном ощущении, поймать его, прочувствовать. Как новый вкус, как новый запах. Он не отталкивает больше Фэй Чжао при попытке заговорить, и тот, кажется, счастлив.

Цзюэ Мэй помнит, как брат радуется, когда он принимает приглашение на помолвку. В особняке Бао много людей, света и музыки, и в Цзюэ Мэе бьется паника, ведь он обязан контролировать себя еще тщательнее. Но рядом с Фэй Чжао комфортнее. Его голос, смех, жестикуляция – как успокоительное. Цзюэ Мэй никогда не думал, что подобный яркий и шумный человек может стать его успокоительным.

Но, оказавшись настолько близко впервые за много лет, этот живой, искрящийся шум неожиданно обволакивает. Защищает. С ним действительно проще дышать. И с ним можно оставаться правильным.

Да, у Цзюэ Мэя отличная память.

Наверное, это ужасно.

Цзюэ Мэй помнит, как теряет Фэй Чжао после того, как ушли брат с Лю Лэем. Цзюэ Мэй не хочет оставлять его, ведь стоящий рядом Хо Ан – скользкая змея. Но Фэй Чжао просит принести что-то со стола: «Алкоголь не так сильно будет бить в голову», – и Цзюэ Мэй не может отказать.

Когда он оборачивается с тарелкой в руках, куда сложил несколько канапе, на месте, где они стояли, лишь пустота. И пустой бокал на полу рядом с еще одним, из которого разлилось вино Лю Лэя. Оно кажется кровью. Медленно Цзюэ Мэй ставит тарелку на стол с самого краю. Застывает, совершенно один в море звука и света. Он тонет и захлебывается, словно его заперли в самом центре бушующего шторма.

Ждать возвращения брата – то, что правильно. Пойти самому искать Фэй Чжао – то, что неправильно. Тонкий-тонкий стук ввинчивается в виски мыслью, что у Цзюэ Мэя нет времени на правильное.

Он с трудом делает шаг. Еще один. С прямой спиной и прямым взглядом идет мимо других гостей, которые веселятся и не замечают, которым все равно, в сторону лестницы, ведомый только интуицией, странным чувством, будто тысячи крошечных рук тянут его вниз. На первом этаже открыта дверь в боковом коридоре. Слышатся звуки ударов. И голос Хо Ана – липкий, оседающий на коже, как слизь.

Не ходить. Не приближаться, не делать лишнего. Чужие люди – не его дело, не его проблема.

Но Фэй Чжао... не чужой.

Когда Цзюэ Мэй застывает на пороге той тускло освещенной комнаты – какого-то хозяйственного помещения? – Фэй Чжао безвольно лежит на полу. На лице – кровоподтеки и ссадины, темно-лиловое и красное. Хо Ан, стоя спиной, не замечая Цзюэ Мэя, самозабвенно, исступленно продолжает избивать Фэй Чжао ногами, по животу и спине, пока его двоюродный брат придерживает голову и плечи.

Цзюэ Мэя захлестывает ужасом. Все происходит медленно, медленно, медленно, словно его погрузили в воду. Он – никем не замеченный невидимка и может сделать шаг назад, чтобы уйти. Руки начинают дрожать. Цзюэ Мэй сжимает их в кулаки. Не давать воли эмоциям. Не вмешиваться. Не вмешиваться, не вмешиваться, не вме...

Нет.

Цзюэ Мэй помнит невероятно отчетливо, как переступает, ломает под собственными страхом и гневом стену из ограничений. Больно. С треском, с хрустом ломающегося стекла. Как бросается вперед, чтобы защитить Фэй Чжао. Ему приходится ударить Хо Ана и его двоюродного брата. Захлопнуть дверь кладовой – она легко откроется изнутри, но, возможно, задержит их.

Контроль исчезает. Предохранители сорваны. Фэй Чжао на его руках – без сознания и горит, его меридианы пылают, не принимая ци. Цзюэ Мэй уже не думает, не взвешивает, не анализирует. Взять ключи от машины брата. Оставить куртку на вешалке – нет времени надевать. Отвезти в больницу.

На улице и в машине холодно. Цзюэ Мэй сдерживает дрожь. Он умеет это делать.

Потом все путается, теряется в истерике. Фэй Чжао забирают в реанимацию. Медсестры говорят: интоксикация, кома первой степени, меридианы повреждены. Цзюэ Мэй почти не помнит, как разговаривает с приехавшим братом. Он – один сплошной комок нервов, внутри все ноет и кричит, но он не знает, как выпустить этот крик из собственных легких и горла. У Цзюэ Мэя никогда не было истерик. Но он никогда и не ломал себя. Никогда не боялся так за кого-то.

Цзюэ Мэй помнит, как его допрашивают на следующий день. Он словно кукла после ночи на успокоительных, которые дал брат, размякший, пластилиновый. Усилием воли Цзюэ Мэй заставляет себя сосредоточиться: идти ровно, отвечать на вопросы четко, говорить только по делу. Не демонстрировать эмоции. Это его обязанность.

Лампа на столе следователя очень яркая. Свет болезненно давит на глаза. Цзюэ Мэй повторяет одно и то же, снова и снова: превышения мер необходимой обороны не было, он знает это. Цзюэ Мэй может назвать номер статьи в уголовном кодексе и процитировать с точностью до последнего иероглифа, потому что помнит наизусть. Юридический факультет, куда он никогда не хотел поступать, так неожиданно нужен в этот самый момент.

Виноват Хо Ан, и он должен понести наказание.

Цзюэ Мэя отпускают. В участке темно и холодно. У брата, прошедшего допрос раньше и ждущего снаружи, взгляд тусклых глаз полон беспокойства. Цзюэ Мин слишком проницателен. Он видит то, чего никогда не увидят другие. Цзюэ Мэй ощущает себя перед ним так, словно остался без кожи. Это не плохо для него. Он доверяет брату даже больше, чем себе. Это плохо для самого Цзюэ Мина.

– Без изменений. Состояние стабильно тяжелое, яд пытаются вывести, – сухо говорит Лю Лэй, когда брат спрашивает его о Фэй Чжао.

Семья Лю тоже приехала на допрос. Два разбитых человека, которые почти не скрывают, что они разбиты. Господин и госпожа Лю, прибывшие тоже, кажутся потерянными. Так странно видеть госпожу Лю потерянной.

Цзюэ Мэй ощущает себя как во сне. Все вокруг – ненастоящее, пластиковое. Даже небо, даже тающий снег, даже он сам. Маленький искусственный мир, опрокинутый с ног на голову. Цзюэ Мэй впервые ловит себя на мысли, что делает что-то «правильно» не для того, чтобы оправдать ожидания отца. О том, что он бы сказал, Цзюэ Мэй не вспоминает за все время допроса. У него теперь другое «правильно».

Наверное, в иное время Цзюэ Мэй посчитал бы это кощунственным. Наверное, был бы в настоящем ледяном ужасе, что позволяет себе подобные мысли. Но воды его души уже не гладкие и нетронутые, по их поверхности неумолимо идут круги. Части механизма выскочили из пазов. Поезд сошел с рельсов и летит в никуда.

Отец не приезжает в участок, говорит, ему там делать нечего. Зато требует, чтобы и Цзюэ Мэй, и Цзюэ Мин срочно явились домой – это недалеко, на окраине города. Высокие светлые стены семейного поместья давят на плечи, когда Цзюэ Мэй входит внутрь. Когда поднимается по лестнице. Когда входит в кабинет отца. Когда встает перед ним вместе с братом и кланяется в знак приветствия – выверенно, идеально, так, как и ждет отец, сверкая гневным взглядом поверх прямоугольных стекол очков.

Цзюэ Мэй не чувствует ничего, кроме того, что ему тяжело дышать.

– Цзюэ Мэй, – начинает отец, – не потрудишься объяснить, почему тебе вздумалось поступить подобным образом?

«Потому что иначе пострадал бы Фэй Чжао, – думает Цзюэ Мэй. – Потому что запреты не стоили чужой жизни». Но вслух он не произносит ни слова.

– Молчишь, значит. – Отец встает, опираясь ладонями на стол. – Ты ударил двоих из семьи Хо. Они нападали на тебя? Они хотели причинить вред тебе? Нет! Ты решил защищать постороннего человека, и не просто постороннего – приемного ребенка семьи Лю! Уже едва ли не весь Сяньчэн говорит о том, что случилось. Я даже на сайте университета, в этой вашей газете, видел статью. Очень подробную статью!

Статью? В газете? Да, точно. Гэ Лю, девушка в медицинской маске с четвертого курса, которая занимается публикациями. Она ведь была на помолвке.

– Цзюэ Мэй не преступил закон, – тихо возражает Цзюэ Мэй.

– А если бы преступил?! – взрывается отец, приближаясь к нему. – Ты подставил под удар свою учебу! И мало того, учебу – под угрозой оказалась репутация семьи!

Во взгляде Цзюэ Мина паника: посметь возразить отцу? Посметь ответить ему, когда он зол? Но Цзюэ Мэй ощущает, как что-то, державшее его, задрожало и лопнуло, окончательно и бесповоротно. Он не боится больше наказания, которое раньше призраком висело над ним при каждом шаге. И, резко вскинув голову, выговаривает:

– Цзюэ Мэй защищал Фэй Чжао. Отец считает, нужно было позволить навредить ему?

Сжимает губы, зная, что ответил слишком смело. Непозволительно. Неучтиво. И смотрит – будто со стороны, будто не из собственного тела, – как взгляд отца стремительно наполняется яростью.

Замах, удар – и вспышка боли в переносице, до темноты и белых искр перед глазами. Цзюэ Мэй не удерживается на ногах, падает на пол, потому что не готов. Отец никогда прежде не бил в лицо.

– Отец, прошу вас, не надо, – выдыхает Цзюэ Мин, опускаясь на колени в отчаянном поклоне. – Мэй-эр испытал серьезное психическое потрясение, не воспринимайте его слова так близко к сердцу...

Отец не слушает. Пылая гневом, он хватает одну из розог, что всегда стоят рядом с его рабочим столом.

Цзюэ Мэй не успевает подняться – тугая ивовая лоза ложится резкими отрывистыми ударами на плечи, спину, ноги. Цзюэ Мэй сворачивается, группируется, закрывая голову. Стискивает зубы. Он не издаст ни звука. Он умеет. Боль безжалостно целует его, обжигая колючим теплом в прохладном воздухе комнаты. И с ней приходит почти облегчение.

Внутри пустота. Кости, испещренные насечками, ноют. То, чему его учили долгие годы, тускнеет и теряет значимость. Цзюэ Мэй внезапно понимает, что «почтения» в нем никогда не было. Только страх, который теперь застрял в груди, потеряв выход.

Правила отца – для него самого. По правилам отца следовало оставить человека на растерзание змеям, потому что иное нарушает выстроенную безупречность. Следовало сделать шаг назад и уйти, позволив Хо Ану закончить начатое. Дать Фэй Чжао умереть, ведь к тому времени, как его нашли бы другие, он мог уже не выдержать действия яда.

Цзюэ Мэй бессмысленно считает удары. Тело немеет, горячие цветы боли распускаются будущими синяками. Отец умеет не оставлять рассеченной кожи. Даже в ярости он не позволит крови запачкать такую белую, такую правильную рубашку танчжуан^[22], которую приучил носить обоих своих сыновей.

Пять... десять... пятнадцать...

Сорок.

Лоза ломается. Отец, раздосадованно цокнув языком и тяжело дыша, грубо отбрасывает ее – и на мягкий ковер в кабинете она ложится почти без звука. Но Цзюэ Мэй, охваченный пламенем, слышит слишком отчетливо.

– С сегодняшнего дня ты под домашним арестом, – еще не выровняв дыхание, говорит отец. – Цзюэ Мин, завтра скажешь в университете, что у него нервный срыв и он нуждается в психологической помощи, поэтому не будет посещать занятия.

Когда он отходит назад и звук его шагов замирает, Цзюэ Мэй поднимается на ноги, собирает движение из последовательных мелких, посуставно, как шарнирный конструктор. Его крупно трясет, переносица горит, по всему телу – боль-боль-боль. Но он стоит на ногах, не шатаясь. Поворачивается, прямо держа голову, глядя в закрытые стеклами очков глаза.

Отец не сломал его. И никогда не сможет сломать.

Цзюэ Мин осторожно придерживает его. Они вместе молча кланяются и идут к выходу из кабинета. Цзюэ Мэй, чеканя шаг, не поддаваясь попыткам собственного тела заставить его опуститься на колени, слегка касается онемевшей рукой ладони брата, обозначая: все в порядке, не нужно волноваться.

Цзюэ Мэй не жалеет.

Если эта боль – доказательство, что он поступил правильно, он рад принять ее.

Глава 7

Слухи всегда расходятся по университету со скоростью света. Возможно, даже быстрее.

В понедельник Лай Чжи, пытающийся спокойно пить свой латте в буфете, со всех сторон только и слышит про семьи Хо и Лю. Про статью в университетской газете. Про то, что кто-то там кого-то отравил, избил и прочее. Такое ощущение, что другие темы для разговоров попросту закончились. Не выдержав, Лай Чжи закатывает глаза и выходит в холл, чтобы допить на диванчиках, но и там его настигает то же самое.

Без наушников он в коридорах больше не появляется. Ни в тот же день, ни в следующий. И сообщения в группе университета и в общих чатах упорно игнорирует. Почему людей вообще настолько сильно волнует чужая жизнь?

Потом, на третий день, вдруг накатывает еще более сильная волна – на этот раз уже в основном из сводок новостей. Про то, что Хо Ан обращался к известному анонимному аккаунту, Чэнчжэню, и просил помочь справиться со вставшей костью в горле семьей Лю. Что в его телефоне нашли переписку с обещанием предоставить яд, подробным расписыванием его свойств и инструкцией, как замаскировать отравление под обычное «перепил». Инструкция, видимо, не помогла.

Лай Чжи слышит обрывок разговора, когда ненадолго вынимает наушник, покупая кофе. Стоит только самому слову «Чэнчжэнь» коснуться слуха, как тут же холодеет кровь. А когда он узнает, что Гань Юэ, который довольно близко стал в последнее время общаться с этими самыми Лю, заинтересовался, что такое Чэнчжэнь и с чем его едят, Лай Чжи и вовсе кажется, что все тело наполнили жидким льдом.

«С тобой все до сих пор в порядке только потому, что а-Юэ не понравится, если с тобой что-то будет не в порядке».

Низкий голос Хунь Лана скребется в ушах лапками назойливого насекомого. Лай Чжи пытается избавиться от него, уничтожить, выжечь, как сорную траву. Включает музыку в наушниках все громче, тонет в гитарных риффах. Обкладывается набросками, сильнее нажимает на карандаш, ломая кончик, потом мучает бумагу ластиком, пытаясь избавиться от графитных следов. Не получается.

А если «а-Юэ» полезет глубже и докопается до правды? Они больше не друзья. Он везде теперь ходит с Хунь Ланом, упорно избегая и Лай Чжи, и Цзюй Си. Не появлялся столько времени, прикинулся мертвым, оборвал все связи и не собирается, похоже, их восстанавливать. Впрочем, не больно-то и хотелось.

Не больно.

Лай Чжи все чаще курит на балконе общежития и в туалете. Тонкий корпус электронной сигареты дрожит в пальцах. Это почти единственный способ успокоиться, затуманить сознание, заполненное кричащей тревогой, которая настойчиво разъедает нервы. Только тронь – и порвутся окончательно. Нервные клетки вроде не восстанавливаются? А что он сделает, когда они совсем закончатся?

Лай Чжи видел, как разговаривал Хунь Лан с одним его бывшим одногруппником. Конкретных слов не слышал, но просто «потому что» из университета настолько поспешно не отчисляются. Лай Чжи совсем не хочет так же.

Хунь Лана он помнит «недоразумением» с подготовительных курсов, что репейником почему-то приклеилось к Гань Юэ. Зажатым, немногословным, ощетинившимся на мир, как собака, на которую замахнулись для удара. Лай Чжи на него даже особо внимания не обращал: вертится рядом – и пусть, лишь бы не мешал.

А потом эта собака превратилась в волка.

Внезапно для всех Хунь Лан поменял имидж, сделался чрезмерно уверенным в себе всезнайкой, обзавелся тяжелым пронзительным взглядом и стал разбрасываться магическими воздействиями направо и налево, если что-то было ему не по нраву. И при этом никогда не переходил тонкой грани, за которой его ждало бы наказание с замечанием в личное дело. Лай Чжи о его «подвигах» слышал неоднократно.

Пустить капельку темной ци вдоль меридианов светлого заклинателя, чтобы тому не грозило искажение, но слабость с дезориентацией накатили. Наложить какое-нибудь мелкое заклятие, вроде расстройства кишечника, заикания или постоянной чесотки – в общем, того, по поводу чего и пожаловаться будет стыдно. Ненадолго накинуть на шею «удавку», совсем как на последней практике. Незаметно оставить на одежде талисман, забирающий удачу. И это, наверное, не полный список.

У Хунь Лана обнаружились весьма высокий уровень контроля ци, отсутствие страха вкупе со стыдом и поразительная настойчивость. Он приобрел дурную славу, которую носит и по сей день. Его стали бояться и обходить на всякий случай по широкой дуге – не дай боги нарвешься. И в ответ его словно ничего не берет – по крайней мере, этого не заметно. А весь персонал университета и общежития, пока он серьезных, противозаконных действий не совершил, ходит с закрытыми глазами.

Хунь Лан всегда направляет свой гнев лишь на тех, кто задевает или его самого, или, что удивительно, Гань Юэ. Но у Лай Чжи есть веские причины причислять себя к одной из этих категорий.

И ему страшно.

– Эй! – зовет Цзюй Си, когда он, видимо, в очередной раз застывает, смотря в одну точку. Лай Чжи вздрагивает всем телом и резко переводит на него взгляд. – Да что ты шарахаешься-то, я просто позвал. Ты завис и минуты три просто смотришь в экран. И вообще какой-то странный в последнее время.

– Тебе какое дело, куда и сколько я смотрю? – огрызается Лай Чжи. – Иди дальше пиши диплом, от тебя первую главу уже две недели требуют.

От него самого, вообще-то, тоже. И он не может сосредоточиться, чтобы взяться за нее. Иероглифы мешаются перед глазами, предложения не формулируются, хотя содержание первой главы дипломной работы Лай Чжи продумал уже давно. Но сейчас в голове сплошная каша. Плохо, что Цзюй Си заметил, ведь проницательности у него примерно столько же, сколько у зубочистки.

Лай Чжи не виноват. Он и правда ничего не сделал. Никому не писал, никого не просил. Он бы никогда... Но почему тогда так боится? Почему вздрагивает, услышав стук в дверь, опасаясь, что это или Гань Юэ, или Хунь Лан? Почему дергается от звука входящих сообщений? Почему пытается забываться?

Значит, ему есть чего бояться?

Первой же ночью после того, как Лай Чжи слышит про Чэнчжэня, ему начинают сниться кошмары. То есть не то чтобы начинают: кошмары Лай Чжи и так видит чаще, чем нормальные сны, – в те дни, когда видит их вообще, а не вырубается, словно моргнул и внезапно пропустил несколько часов из жизни. Но он настолько привык, что уже давно не просыпался в холодном поту.

А теперь несколько ночей подряд он занят тем, чтобы не разбудить Цзюй Си рваными поверхностными вдохами, которые все равно не наполняют легкие. Чтобы забыть обвиняющий взгляд Гань Юэ, еще стоящий перед внутренним взором. Чтобы избавиться от тысяч голосов в ушах. Чтобы тихо в темноте переодеть футболку, липнущую к спине и холодящую кожу до озноба. Чтобы, завернувшись в одеяло, попытаться уснуть снова.

«Ты предал его».

«Ты посмел желать ему подобного».

«Он не хочет на тебя смотреть. И если узнает, возненавидит такую грязь, как ты, на всю жизнь. Хотя откуда тебе быть уверенным, что он уже не знает?»

«Ты никогда не был ему нужен».

«Исчезни!»

Лай Чжи просыпается резко, вырываясь из удушающей темноты. И несколько секунд не понимает, где он. Вокруг слишком светло для ночи, а он спеленат одеялом, как сетью, и не может освободиться. Лай Чжи безрезультатно дергается, тонет в панике, едкой и острой. А потом обессиленно застывает, глядя в бежевый потолок.

Вдох – выдох. Медленный поворот головы. Незашторенное окно, соседняя кровать, будильник на столе. Двенадцать часов. Сейчас день.

Осознание приходит кусками, которые приходится ловить, как ускользающие блики света. У Цзюй Си – встреча с научником, а у Лай Чжи – «самостоятельная работа». Он, вопреки обыкновению, проспал до обеда, потому что его затащило в кошмар, как в водоворот, – чем больше пытаешься освободиться, тем сильнее тонешь.

Лай Чжи все-таки выпутывается из одеяла. Заправляет постель, накидывает сверху плед, который купил себе вместо стандартного покрывала. Переодевается, собирает волосы в хвост, с усилием, до боли, проходясь по прядям расческой. Умывается. Складывает аккуратно вещи, которые Цзюй Си, как обычно, разбросал с утра. Быстро ест, готовит ужин. Действия, которые он выполняет изо дня в день.

Но в этот раз дрожат руки. Настолько, что во время готовки Лай Чжи пару раз чуть не попадает ножом по пальцам, пока нарезает овощи. И дышать тяжело, как будто все еще не вырвался из кошмара. В висках глухо шумит пульс. Очень хочется курить, и несколько раз Лай Чжи не выдерживает, затягивается сначала в комнате, а потом в туалете. В кухне нельзя, там датчики чувствительнее.

Сегодня он видел во сне еще и Цзюй Си.

Лай Чжи изначально пытался заслужить их с Гань Юэ доверие тем, что выполнял простейшие бытовые задачи, которые они вдвоем, два взрослых вроде бы человека, по какой-то причине выполнять были не способны: убираться в комнате, готовить еду, гладить и зашивать вещи и все прочее в таком роде.

И он до сих пор делает это. Даже когда Гань Юэ с ними уже давно нет. Не может не делать, потому что больше ничего толком не способен Цзюй Си дать. Лай Чжи не ощущает их взаимоотношения достаточно крепкими. Если бы он рисовал связь между ними, то использовал бы грифель твердостью 2H. Если не все 4Н. Далеко не 2В и даже не НВ^[23].

У него и нет больше никого, кроме Цзюй Си. Сейчас это единственный человек, которого относительно можно обозначить словом «друг». Остальные – пыль, исчезающая в воздухе, неаккуратный лишний штрих, стертый ластиком. Сегодня есть, а завтра нет и никогда не будет. Ведь Гань Юэ, например, больше не часть его жизни.

Солнечный свет, преследуя, скользит из коридора в комнату. Контейнеры с ужином едва не падают из дрожащих рук, когда Лай Чжи ставит их в холодильник. В груди царапает, он никак не может надышаться, ломается, как грифель в карандаше, который неоднократно роняли. И не знает, как выкинуть дурные мысли из головы. Они отравляют его, пускают ядовитые ростки по телу вдоль каждой вены, опутывают, сжимают и давят, давят, давят...

Взгляд падает на тщательно запрятанное вино «для особых случаев». Оно стоит за другими продуктами, которые Лай Чжи сдвигает, чтобы впихнуть контейнеры.

Ему говорили, что, когда тебя преследуют навязчивые мысли, можно залить их алкоголем. Тогда станет легче, проще, веселее, проблемы перестанут тяготить и можно будет забыть о них хотя бы на время. Лай Чжи, вообще-то, никогда в жизни нормально не пил, но неужели они зря спрятали эту бутылку? Тем более для нее не нужен штопор.

На первом глотке рот и горло обжигает. Лай Чжи передергивает, но он снова подносит горлышко к губам. Если залпом, говорят, забирает быстрее. И вместо того чтобы лить сначала в бокал, он пьет прямо из бутылки. После пятого торопливого, крупного глотка спирт чувствоваться почти перестает. Впрочем, ничего другого там особо и не чувствуется.

«Это противное сладковато-кислое – виноград? – думает Лай Чжи, пока еще в состоянии думать. – Почему он такой вкусный в виде ягоды и такой мерзкий в вине?»

От алкоголя тепло. Проходит дрожь, скрадывается, отступает вглубь тела. А комната превращается в карусель. На двенадцатом глотке Лай Чжи отнимает горлышко от губ, слизывает жгучую влагу, которая уже почти не кажется противной, и шатается, с трудом ловя равновесие во внезапно закачавшемся пространстве. Смеется, дернув рукой и чуть не опрокинув бутылку, – почему-то его забавляет, что трудно стоять на ногах.

Он медленно оседает на пол – скорее, почти падает, – закрывает глаза и опирается спиной на край кровати, ощущая, как тело становится тяжелым и ватным от всепоглощающей расслабленности. Как будто его медленно-медленно заполняют чем-то тягучим, как расплавленный воск или топленая карамель. Твердое дерево острой гранью впивается в лопатки. Единственное, что не качается. Относительная точка опоры.

Наконец-то хорошо. Даже слишком хорошо.

Не глядя, Лай Чжи снова подносит бутылку к губам. Попадает не с первого раза, наполовину обливается. Холодная жидкость стекает по губам и подбородку, оставляя ощущение липкого, капает на одежду, все больше и больше с каждым глотком, – но почему-то плевать, что вином на чистое. Тепло становится жаром, скапливается в груди и животе, как угли. Лай Чжи свободной рукой стискивает слегка влажную ткань футболки.

Оттого что он курил прямо в комнате, воздух все еще наполнен запахом вишни. Лай Чжи втягивает его, еще больше усиливая головокружение. Люди не врали. Он такой легкий... будто подвешен в воздухе. Наверное, лучше не открывать глаза, чтобы не спугнуть это ощущение.

О чем он думал до того, как начал пить, не получается вспомнить.

Всполохи под веками похожи на росчерки цветного карандаша. Оранжевое по черному. Красиво. Лай Чжи наблюдает за переливами цвета и почти не слышит щелчок двери. Он по-прежнему даже не пытается приподнять веки, плавая в своей личной невесомости. Какая разница, кто там решил зайти?

– О боги. Ты что, еще и комнату решил полностью провонять?

Цзюй Си. Вернулся. Его теперь надо накормить, ведь наверняка не спускался в буфет. Лай Чжи хочет сказать, чтобы залез в холодильник, но получается протянуть только что-то не вполне членораздельное. Такие... забавные булькающие звуки, спотыкающиеся, заплетающиеся друг о друга, как цветные змейки. Лай Чжи коротко смеется. К нему приближаются шаги.

– Ты что, пьяный? – спрашивает Цзюй Си.

– Не-е-ет.

– Ты пьяный. Абсолютно. И ты достал ту бутылку, которую мы прятали от Лю-фужэнь^[24]. – Цзюй Си звучит грубо. – Какого демона ты решил так налакаться?

Лай Чжи морщится. Ужасная формулировка. Голова почему-то начинает крениться вперед. Приходится дернуться, резко выгнуть шею, упираясь затылком в матрац. Лай Чжи почти чувствует, как поворачиваются суставы позвонков. Медленно приподнимает веки. Перед глазами все расплывается, видно как сквозь толщу воды. Моргнув, он все же с трудом различает недовольное лицо склонившегося к нему Цзюй Си.

Где он это уже видел? Он же где-то...

Ох.

Лай Чжи вспоминает. Грудь печет, и он все еще легкий, как перышко, но эта легкость вдруг перестает радовать. Он поднимает руку, пытаясь коснуться Цзюй Си, но тот стоит слишком далеко и пальцы хватают только мерцающий воздух между ними. Лай Чжи роняет ладонь вниз – она со стуком ударяется костяшками об пол, но он почти не ощущает.

Никогда не мог дотянуться, и сейчас тоже не получилось.

– А-Си, – язык не ворочается во рту, слишком большой и разбухший, – почему ты такой злой? Ты же... еще не знаешь...

– Что я должен знать? – недоуменно спрашивает Цзюй Си.

Все такое светлое. Почему же он будто оказался на краю пропасти? Лай Чжи пытается встать на ноги. Когда начал настолько сильно качаться пол? Он шатается в сторону, врезается бедром в стол. Что-то падает. Вроде бы не он. И не бутылка, она все еще в руке. Лай Чжи снова делает глоток, быстрый и отчаянный. Вино обжигает язык и тяжело соскальзывает вниз по пищеводу.

Как горячо. Это слова так жгутся внутри? Ему надо выпустить их наружу и тогда станет легче? Но ведь Цзюй Си исчезнет.

– Так, тихо-тихо-тихо, – говорит Цзюй Си. – Ну-ка, давай сядем, пока ты комнату не разнес. И дай сюда бутылку, придурок.

Его руки аккуратно разжимают крепко сомкнувшиеся на горлышке пальцы, отбирая бутылку. Касаются плеч, сжимают, осторожно тянут в сторону. Лай Чжи отчаянно смотрит, запоминая каждую линию внезапно оказавшегося всего в десятке сантиметров лица. В горло поднимается ком – нет, обжигающий уголек. Лай Чжи хватается за шею. Дышать больно.

Пропасть так близко. Он упадет, непременно упадет.

– А-Си...

– Ну чего тебе?

– А-Си, я... – Его пробивает на слезы. – Я виноват. В том, что Юэ-гэ... В том, что случилось.

Цзюй Си замирает. Пальцы на плечах сжимаются сильнее, почти причиняя боль. Лай Чжи заслужил. Сесть так и не удалось, и теперь он качается, теряясь в колышущемся мире, в пляшущем вокруг огненном свете, в жаре, который все больше и больше охватывает тело. Лай Чжи отчаянно цепляется за рубашку Цзюй Си, словно еще слово, и тот сделает шаг назад, уйдет, растворится навсегда.

По щекам течет влажное и горячее, отчего мутно в глазах. Лай Чжи забыл, что умеет плакать.

– Мы сидели... одногруппники. Мои. – Тяжело говорить. Не складываются слова, с трудом двигается язык. – Немного пили... полбокала, мне дали полбокала. Они смотрели запись ректора... про Юэ-гэ. Они начали... начали говорить, он слишком идеальный... их это раздражает. Я сказал, он не видел настоящей жизни. Что ему... стоило бы увидеть.

Цзюй Си резко встряхивает его. Все в голове перемешивается, мир смещается, и уже не получается поймать равновесие. Лай Чжи сильнее сжимает чужую рубашку, пытаясь удержаться на ногах. Там пропасть, прямо под ним, – если Цзюй Си исчезнет сейчас, то Лай Чжи провалится.

Он должен молчать. Но от слов першит горло. Осколки, прямо там, у корня языка. У него нет выхода, нужно их выплюнуть, иначе задохнется.

– Зачем ты так сказал?! – яростно выпаливает Цзюй Си. Он весь пропитан гневом, таким ослепительным и оглушающим, что Лай Чжи перестает видеть и слышать. – Зачем?!

– Я... я завидовал ему. У него все получается, а я... Это просто вырвалось. Я не хотел! Правда не хотел! Я не знал, что кто-то напишет желание, что Чэнчжэнь способен на такое, я... я...

Больше Лай Чжи ни слова не может выговорить, потому что начинает рыдать. Его выгибает дугой, он упирается лбом в плечо Цзюй Си и сотрясается в спазмах истерического, безудержного плача, которые не в состоянии остановить. Грудь распирает изнутри, словно еще немного – и ребра раскроются, обнажив ее. Лай Чжи кричит, срывая горло, а чужие руки все еще сжимают его плечи.

Цзюй Си резко, решительно вдруг отстраняет его от себя, и Лай Чжи, ослабший, вымотанный, застывает посередине очередного спазма, безвольно опустив руки, повисшие плетьми. Мысленно умирает, готовый к тому, что его сейчас отпустят. Лай Чжи знал, что так будет, когда первые слова сорвались с губ.

«Ты предал его».

«Ты посмел желать ему подобного».

Голоса снова возвращаются. Рвутся внутрь, скребутся в уши тысячью лапок, крылышек, усиков, и Лай Чжи мотает головой, зажмуривается, выдавливая веками слезы, беззащитный перед ними. Больно, больно, больно...

– Нет, – говорит Цзюй Си. Его голос мгновенно прогоняет их. – Я с тобой, когда ты в таком состоянии, разговаривать не могу. Давай, сейчас выходим из комнаты, и ты делаешь все, что я скажу. Договорились?

Лай Чжи не хочет договариваться. В пьяном тумане еще можно надеяться, что не испортил ничего, что если его не выбросили сейчас, как надоевшую испорченную вещь, то есть шанс во что-то верить. А если протрезвеет и будет помнить, что делал и говорил...

Но Цзюй Си уже тащит его, и Лай Чжи чувствует себя слишком тряпочным, чтобы сопротивляться. Качающийся коридор намного темнее, чем он помнит, – сколько часов прошло? Цзюй Си решительно дергает его на себя и втаскивает во вторую дверь рядом с раковинами. От быстрого движения нарастает головокружение, и Лай Чжи не сразу понимает, куда они вошли.

Душ?

Цзюй Си щелкает замком и вдруг стаскивает с Лай Чжи футболку. Он пытается отпихнуть чужие руки, закрыться, но безрезультатно. Затолкав Лай Чжи в ближайшую кабинку, Цзюй Си вытягивается от порога к стенке и резко выкручивает кран.

Лай Чжи вскрикивает и дергается, когда его окатывает холодной – по ощущениям, ледяной – водой. Дыхание перехватывает – он содрогается всем телом и пытается шагнуть обратно. Цзюй Си, грубо толкнув его, заставив опереться спиной на кафель, закрывает стеклянную матовую дверцу. Только после тихого щелчка Лай Чжи, все равно дернувшийся вперед и схватившийся за ручку, вспоминает.

Какой-то гений спроектировал у здешних кабинок две задвижки: и внутри, и снаружи. Поэтому мыться стараются ходить по одному, хотя кабинок три, и всегда запирают общую дверь. Во избежание непредвиденных розыгрышей. И сейчас эта особенность как раз сыграла против него.

– Не смей перекрывать кран! – бросает Цзюй Си. – Я иначе не выпущу, тебе протрезветь надо!

Лай Чжи кажется, что он протрезвел мгновенно. Но самому теперь открыться не получится. И, съежившись, рефлекторно поджав пальцы на ногах и обхватив себя руками, покрывшись крупными мурашками, он послушно стоит под тугими струями. Холодная вода барабанит по голове, промораживая мысли и стремительно лишая их любых остатков алкогольного тумана. Лай Чжи сдвигается, наклоняется, но тогда поливать начинает спину, заставляя передернуть плечами. Мокрый хвост липнет к коже между лопаток.

Больше сдвинуться он не в состоянии, потому что тогда придется отойти от стены, которая тоже кажется сделанной из цельного куска льда, а ноги все еще нормально не держат. А сесть, свернувшись клубком прямо на полу кабинки... было бы совсем унизительно.

Его очень быстро начинает бить дрожью, и он сжимается в комок, втягивает голову в плечи, иррационально пытаясь спрятаться от воды. Силуэт Цзюй Си двигается за матовой дверцей, но приближаться к ней, кажется, даже не собирается. Все тепло, которое было в теле благодаря алкоголю, выстуживается посекундно в геометрической прогрессии.

Он превращается в сосульку. В ледяную статую. Но стоит, обняв себя, вцепившись немеющими пальцами в плечи, сжав трясущиеся губы, и дрожит, чувствуя, как по заледеневшей коже стекают бесконечные капли и ручейки.

«Твою мать, как холодно», – все, что может думать Лай Чжи.

Когда Цзюй Си соизволяет снова открыть дверцу и закрутить кран, Лай Чжи колотит настолько сильно, что стучат зубы. Он вообще не может это контролировать, и от ходящей ходуном челюсти почти болит голова. Или от алкоголя, толком не разберешь. Его шорты мокрые, волосы тоже напитались водой, и Лай Чжи, скрутившийся креветкой, даже не может разогнуться из-за дрожи.

Зато он точно уверен, что трезв. И что не может смотреть Цзюй Си в глаза. Вспоминая, что наговорил, пока был гораздо более пьян, чем сейчас, Лай Чжи хочет только вернуться обратно под душ и замерзнуть там насмерть. Он зажмуривается – тем более что глазам больно от света, – позволяя выдернуть себя из кабинки, как вещь.

Виски пульсируют нарастающим по спирали густым, плотным шумом, в них словно вкручиваются толстые гвозди, продырявливая череп. Лай Чжи немного мутит. Он застывает, не открывая глаз, готовый к тому, что Цзюй Си сейчас уйдет, оставив его, относительно протрезвевшего, продрогшего до костей, трясущегося и стучащего зубами, прямо здесь.

Но Цзюй Си вдруг начинает вытирать его невесть откуда взявшимся полотенцем. Убирает воду, чуть растирает жесткой махровой тканью, заставляя заледеневшую кровь начать снова двигаться. Промакивает волосы, неожиданно бережно, не как свои обычно – его способом сушить, можно только превратить пряди в мочалку. Пальцы Цзюй Си горячие, и от контраста Лай Чжи дергается, начиная дрожать сильнее. Хотя, казалось бы, куда еще.

– Кажется, я немного переусердствовал, – говорит Цзюй Си с отчетливо уловимой виноватой усмешкой в голосе. – Ну, хоть получше стало?

– Ид-д-диот, – выговаривает кое-как Лай Чжи, едва не прикусывая язык в процессе.

Его пытается охватить облегчение, но Лай Чжи не поддается. Он ведь может открыть глаза и понять, что ничего нет, что он действительно замерз в этом душе и переживает сейчас предсмертные галлюцинации.

Цзюй Си неосторожно дергает пряди в хвосте, чуть ли не заставляя Лай Чжи откинуть голову назад. Он шипит. В предсмертных галлюцинациях, наверное, не бывает больно.

– Огрызаешься. Отлично. А то я уж думал, не вселился ли в тебя кто, – почему-то радуется Цзюй Си. – Идем, дам крепкий чай.

– П-п-пошел ты, – выплевывает Лай Чжи.

Цзюй Си как-то странно смеется. Лай Чжи на мгновение пугается, распахивает все-таки глаза, чтобы увидеть выражение лица, но не получается – во-первых, пространство плывет так, будто он и не трезвел вовсе, а во-вторых, Цзюй Си, крепко замотав его в полотенце, смещается назад, чтобы аккуратно подтолкнуть в спину. Но «пойти» вроде никуда не собирается. Кроме как в комнату.

Лай Чжи кажется, что он не согреется ближайшие несколько веков. Его все еще шатает, когда они пересекают несколько метров блока от душевой до их двери. И катастрофически болит голова, все сильнее и сильнее с каждой минутой. Пульсирует, кажется, даже внутри глазных яблок, хоть нажимай и выдавливай к демонам.

Холод вытравил туман и, наверное, приглушил ожидаемую похмельную боль. А вот теперь, когда Лай Чжи из этого холода вытащили, организм ему мстит. Сколько он выпил, почти всю бутылку? И это при том, что раньше никогда больше бокала в себя не вливал. Хотел забыться, убежать от своих мыслей? И куда убежал, как далеко, на пару сантиметров?

Цзюй Си, убедившись, что Лай Чжи относительно может стоять, отходит, копается в шкафу и кидает ему его же вещи – свитер и теплые фланелевые штаны. Лай Чжи ловит их плохо гнущимися пальцами, заставляя полотенце соскользнуть на пол. Мокрые волосы, видимо выпущенные Цзюй Си поверх ткани, снова хлопают по спине, заставляя прогнуться в новом, особенно сильном спазме дрожи. Зубы отбивают чечетку.

Пока Цзюй Си заваривает чай – какой-то мерзкий травяной, судя по поплывшему по комнате запаху, – Лай Чжи кое-как переодевается, наплевав на все возможные правила приличия и проигнорировав существование в мире нижнего белья, которое Цзюй Си даже с его бесцеремонностью доставать не стал. Впрочем, и так сейчас сойдет. Его колотит, и в висках пульсирует. А еще немного тошнит.

В сухой одежде становится немного легче, хотя дрожь мало унимается. Лай Чжи с ногами забирается на кровать, заворачивается в плед и скручивается снова замороженной креветкой, пытаясь хоть немного согреться. Чтоб Цзюй Си с его благими намерениями провалился... нет, не в Диюй, хотя бы в комнату соседей снизу. Кто там живет, кажется, как раз Хунь Лан?

Цзюй Си, вернувшись, помогает ему сделать глоток чая, чтобы запить таблетки – какие-то сорбенты и обезболивающее, – и сам одной рукой придерживает чашку, потому что Лай Чжи ее точно уронит и расколет. К горлу подступает рвотный позыв, Лай Чжи выгибается и сжимает мелко стучащие зубы. Сглатывает через силу, пьет еще, заглушая крепкой жижей тошноту. От ее жара становится даже чуточку теплее.

Он больше никогда в жизни не притронется к алкоголю.

Трясущийся всем телом, со вкусом кислого дерьма во рту, Лай Чжи напоминает себе мокрую собаку. И Цзюй Си, сидящий рядом с чашкой в руках, кажется чем-то ненастоящим, несуществующим, карандашным блеклым наброском среди слишком яркого, давящего на глаза мира. Он что, даже не станет задавать вопросов? Он будет просто сидеть и поить Лай Чжи чаем, словно ничего не случилось?

– А теперь серьезно и на трезвую голову, – вдруг произносит Цзюй Си, убирая чашку в сторону. – Значит, кто-то из твоих одногруппников написал Чэнчжэню после той вашей посиделки и все началось? Хунь Лан говорил об этом? Причина, по которой он тебя ненавидит.

Нет. Станет.

Лай Чжи скованно кивает, не поднимая взгляда. Повисает тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием и стуком зубов. Значит, то, что делал Цзюй Си, было лишь отвлечением внимания. И сейчас все закончится. Цзюй Си будет считать его предателем. Он попросит коменданта, чтобы Лай Чжи отселили? Или продолжит жить с ним, игнорируя?

– Ты сам написал бы? Если бы знал, что это правда работает.

Лай Чжи отчаянно мотает головой, чувствуя, как в груди заколотилось едва-едва отогревшееся сердце. Зачем-то поворачивается, смотрит на Цзюй Си, на нахмуренные брови и поджатые губы, на футболку с влажными следами – наверное, попало, когда поворачивал кран. Лай Чжи хочет сказать, что нет, конечно же, нет, но еще хуже, чем прежде, стучат зубы, и он ни слова не сможет выговорить нормально.

От собственного бессилия снова тянет плакать. Он яростно смаргивает дурацкие слезы и сжимается в комок. Это так легко сделать, когда ты завернут в плед, просто спрятаться в ткани. Лай Чжи не может выстроить привычный панцирь, который словно замерз вместе с ним и раскрошился кусками льда, он почему-то катастрофически уязвимый, беззащитный, словно еж, перевернутый животом кверху.

Видимо, не совсем протрезвел.

Цзюй Си должен встать и пойти к двери. Хлопнуть ею. Что угодно. Но вместо этого он вдруг наклоняется вперед и... аккуратно поправляет плед. И принимается быстро водить ладонью по спине и плечам Лай Чжи, пытаясь его согреть.

Лай Чжи теряется, дергается, но потом обреченно понимает, что сейчас слабый, как котенок. Голова кружится еще больше, чем от почти выпитой бутылки. Лай Чжи не помнит, когда с ним в последний раз обращались так бережно. Кто-либо, кроме мамы, которая до нынешнего момента была единственным в мире человеком, достойным доверия.

Он не выдерживает. Тот грифель внутри, видимо, еще не доломался до конца – и теперь разлетается на кусочки прямо внутри корпуса. Лай Чжи, качнувшись, утыкается лбом в плечо Цзюй Си и плачет. Как девчонка, как ребенок, как пятилетка, глотая слезы и уже не понимая, сотрясается от них или от застрявшего в костях холода. А Цзюй Си все еще водит по его плечу ладонью сквозь плед.

– Я тоже ему завидовал, – тихо говорит Цзюй Си, заставляя Лай Чжи содрогнуться. Уже не от холода. Совсем не от холода. – Все ему завидовали, знаешь же. Ты дурак, ты большой идиот, ты не должен был так говорить... но ты не виноват. Это сделал не ты. Слышишь? Успокойся, успокойся, тише. Ты не виноват.

Он не виноват?

Правда?

Проходит, кажется, вечность, прежде чем у Лай Чжи наконец кончаются слезы. Такое чувство, что он израсходовал сегодня годовой запас. И перед кем – перед Цзюй Си, который успокаивает его. А Лай Чжи почему-то уже хочется вдруг остаться так, лбом на чужом жестком плече – и, может, не будут сниться кошмары и перестанут мучить дурные мысли.

Он никогда не позволял себе плакать на людях. Ночью, в подушку, закусив губу, чтобы не издать ни звука – да. Перед другими – нет. Даже перед родителями. Разве что в самом раннем детстве. Этот придурок первый, кто видит его слезы. Пусть только попробует хоть кому-нибудь рассказать.

– Боги, как ты сильно дрожишь. Я, кажется, совсем заморозил тебя, – с новым виноватым смешком произносит Цзюй Си. – Прости, мне это обычно хорошо помогает.

– Я н-не ты, – ворчит Лай Чжи.

Голова раскалывается. И он действительно все еще дрожит. Цзюй Си, сместив руку, осторожно раскапывает складки пледа у его шеи сзади и, скользнув ладонью, останавливается на уровне лопаток. А потом в тело Лай Чжи начинает течь ци. Почти бережно. Спускается вниз, омывая все тело, потом медленно поднимается вверх, к вискам, смягчая тупую пульсацию.

– Не пей так больше, ладно? Ты почти всю бутылку один вылакал, – вдруг говорит Цзюй Си. – Напугал меня. Я никогда тебя таким не видел. Ты можешь сказать мне, если плохо. Пить – не лучший способ. Поверь мне.

Лай Чжи замирает, на секунду перестав дрожать, не в силах поверить в только что услышанное. Цзюй Си не только не обвинил его в предательстве. Цзюй Си сказал, что ему можно говорить, когда плохо, сказал, что беспокоился. Лай Чжи чувствует вдруг, как копившееся облегчение все-таки затопляет его вместе с потоком ци, теплом струящейся по меридианам. И он согревается. Медленно. По каплям. Где-то чуть глубже тела.

Ему так хочется довериться Цзюй Си. Так хочется хоть перед кем-нибудь опустить иглы, хоть перед кем-нибудь...

– Т-там ужин. В холод-дильнике, – вдруг вспоминает он. – Поешь.

– Ты что, успел что-то приготовить? – изумляется Цзюй Си.

– Ты... – Сознание ускользает, глаза норовят закрыться. – Я т-тебе не буду нужен, если...

После этой фразы ему легонько прилетает по затылку. Другой рукой.

– Ты дурак. Самый настоящий дурак, – возмущается Цзюй Си. – Ты думаешь, я дружу с тобой только за то, что ты еду готовишь и в комнате убираешься, а не за то, какой ты человек, демоны тебя дери? Я, по-твоему, настолько мелочная тварь?

Лай Чжи не отвечает. Веки наливаются свинцом. В висках все еще пульсирует, слабо, но настойчиво, как маленьким молоточком. Лай Чжи не чувствует в себе сил даже для того, чтобы отодвинуться, и наваливается всем весом на Цзюй Си. Доверяясь. Доверяя.

– Эй. Эй, ты уснул, что ли?

Лай Чжи притворяется, что не слышит. Хотя он и правда почти засыпает. Лай Чжи почти уверен, что после отрезвляющих процедур он завтра проснется с больным горлом, но пока он не хочет об этом думать.

Цзюй Си вздыхает и продолжает передавать ци.

Дрожь постепенно утихает.

Глава 8

Лю Лэй пребывает в непрекращающейся прострации.

Он позорно оставляет сестру на Бао Фэна, потому что сам успокоить ее не может, погруженный в тягучее состояние без ощущения времени, пространства и любых эмоций, кроме крайней потерянности. Когда Фэй Чжао только-только попадает в больницу, Лю Лэй держится на адреналине и злости. И на следующий день тоже. Но потом наступает понедельник, приходится явиться на учебу, и у него кончаются силы.

Их хватает в основном только на то, чтобы поддерживать видимость, что с ним все в порядке, хотя бы перед слишком любопытными одногруппниками и слишком участливыми преподавателями. Ходить на пары, выполнять задания. А потом, возвратившись в общежитие, Лю Лэй просто застывает на кровати, глядя в одну точку. То же самое повторяется и во вторник. И в среду. И в четверг.

Сигареты ни капли не помогают. Хунь Лан смотрит сочувственно. Почему-то плевать. Все вокруг твердят про статью Гэ Лю в университетской газете. Тоже плевать. И на половину общежития, которая настойчиво интересуется состоянием Фэй Чжао, и на Хо Нуаня, который пытается поддерживать, когда встречает в коридоре или в кухне... плевать.

Лю Лэй не соврал, сказав Цзюэ Мину однажды, что Фэй Чжао и не из таких передряг выпутывался. Он выжил в аварии, когда погибли его родители. Несколько раз ломал себе руки и ноги, падая с самых невообразимых мест, и во время одного такого падения его даже проткнуло металлическим штырем прямо посередине живота. На него нападали какие-то придурки с ножами в подворотне. Его много раз ранили чудовища. Он перенес укус непонятной ядовитой твари совсем недавно.

И в любой ситуации Фэй Чжао оставался Фэй Чжао. Улыбался, отмахивался, все переносил так, будто ничего и не произошло. Лю Лэй просто отказывается принимать, что могло случиться что-то настолько серьезное. Реанимация. Кома. Это неправда, очень злая шутка, страшный сон, что угодно, но не реальность.

К сожалению, реальность, которую устроила им семейка Хо, чтоб они были прокляты на несколько поколений вперед. И нет, Лю Лэю нисколько не совестно желать подобного. Разве что Хо Чжэнь с ее братом пусть обойдет, а остальные...

На допрос вызывают дважды. В воскресенье и понедельник. Лю Лэй практически ничего не помнит, оба раза проходят словно мимо него. Лю Лянь безостановочно плачет. Ее помолвка в одночасье превратилась в кошмар, и она, в отличие от Лю Лэя, когда узнает, что Фэй Чжао в реанимации, держаться даже не пытается. Маленькая, тонкая, заплаканная, похожая на призрака. Бао Фэн следует за ней по пятам, и Лю Лэй неожиданно благодарен ему. После этой проклятой помолвки он вообще стал чуть больше уважать Бао Фэна.

Братья Цзюэ кажутся спокойными, но Лю Лэй слишком хорошо знает Цзюэ Мина. И истерику Цзюэ Мэя в приемном покое видел. Он даже подумать не мог, что Цзюэ Мэй способен на истерику, пусть и беззвучную. Неужели Фэй Чжао не выдавал желаемое за действительное, когда говорил, что они подружились? Они и правда стали более близки, чем в те времена, когда Цзюэ Мэй гонял его, как назойливое насекомое? Иначе почему бы он так беспокоился?

Мать в первый день кажется потерянной, как и все они. Во время второго допроса, когда пытаются «уточнить детали», она уже приходит в себя. А потому начинает рвать и метать, и фраза: «Мой ребенок в больнице, а вы тут еще смеете что-то уточнять» – самая мягкая. Лю Лэй бы не удивился, если бы она разнесла комнату. Он-то давно уже привык к подобным вспышкам, но на полицейских ярость матери точно производит неизгладимое впечатление.

А когда присоединяется не менее разгневанный папа, которого вывести из себя вообще катастрофически трудно, половина участка, кажется, искренне мечтает поскорее выпроводить семейство Лю за двери. Им обещают как можно оперативнее разобраться с этим делом. Со всей беспристрастностью, невзирая на то, что виноват отпрыск семьи Хо.

Хотелось бы верить...

Лю Лэй ощущает себя немного странно, когда понимает, что мать действительно назвала Фэй Чжао своим ребенком и готова накостылять даже работникам полиции из-за того, что с ним случилось. От папы подобное было ожидаемо. От нее – нет. Это ощущение точно не относится к неприятным, но Лю Лэй пока не способен его идентифицировать. Может быть, позже получится. Когда с братом все будет снова в порядке.

Посещения родственниками разрешены в любое время с девяти утра до девяти вечера. Но в реанимацию не пускают, разрешают только наблюдать через прозрачную дверь, когда она не закрыта шторкой. Лю Лэй с сестрой приезжают раз в день после пар и ничего не могут, кроме как смотреть на брата, опутанного проводами и трубками, и на то, как вокруг него периодически суетятся медсестры.

Но что толку стоять и глазеть? Фэй Чжао что, экспонат в музее? Игрушка на выставке? Он человек. Живой человек, который находится на грани смерти.

Во всхлипах сестры Лю Лэй тонет, еще больше откалываясь от реальности. Папа, почти зримо выцветший, но пытающийся держаться, приезжает тоже каждый день, урывая для этого час среди бесконечной работы. Тем, кто требует отчеты и документы, похоже, все равно, что случилось у него в семье. Когда они пересекаются во времени посещения, Лю Лэю всякий раз почти больно видеть, как папа, долго и молча простояв у прозрачной преграды, уходит потом с пустым взглядом.

«Почти» – потому что Лю Лэй, кажется, утратил способность ощущать и боль тоже. Вместе со всеми остальными эмоциями. Он даже не находит в себе сил злиться на то, что мать, в отличие от папы, не приезжает вообще. Говорит, что не может смотреть. Лю Лэй не считает это правдой, но у него нет никаких моральных ресурсов ни на осуждение, ни на мысли о том, почему мать так поступает после всего устроенного ею в участке.

Внутри только тупая пустота. Он не верит, что вот этот человек, лежащий на больничной койке, неподвижный, бледный, как сама смерть, – тот же самый Фэй Чжао, который еще буквально пару недель назад переругивался с ним и смеялся так заразительно, что невозможно было хотя бы не хмыкнуть в ответ.

Им сказали, что кома первой степени не такая страшная, что если не перерастет во вторую, то шансы, что Фэй Чжао проснется, довольно высоки. Он дышит сам, у него все нормально с сердцем. Только питание вводят через специальную трубку, всунутую в нос, и периодически осуществляют какие-то манипуляции. Раз опускают шторку, значит, не вполне... приятные.

Лю Лэй ничего в этом не понимает и понимать не то чтобы хочет, но примерное представление о том, что такое пролежни и физиологические... выделения, все-таки имеет.

На пятый день, в четверг, когда они с сестрой снова стоят и смотрят – без папы, он ушел час назад, – Фэй Чжао чуть двигает глазами под закрытыми веками. Это слабо, но видно, потому что дверь прямо напротив койки, и Лю Лэй чувствует, как застывшее сердце понеслось вскачь.

Но нет. Фэй Чжао не приходит в себя.

Медсестра, которую они вызывают, терпеливо, сочувственно объясняет, что при такой умеренной коме возможны спонтанные движения глазами. Сердце снова замерзает, грудь заполняется холодом. Лю Лэй, впервые испытавший за последнее время что-то кроме пустоты, от резкого бесполезного всплеска эмоций почти готов сорваться и заплакать следом за сестрой. Но ему не положено.

С ним ничего такого не творилось, даже когда из живота брата торчал металлический штырь. Лю Лэй просто был уверен, что все обойдется, что этот придурок будет в порядке и уже скоро начнет скакать ланью как ни в чем не бывало. А сейчас... он не признается даже самому себе, гонит отвратительные мысли, но ему страшно, что Фэй Чжао может не проснуться.

С того момента пустоту заменяет перманентная дрожащая тревога. Проходит уже седьмой день, когда Лю Лэй с ужасом думает: почему брат так долго не приходит в себя? Несколько раз в больнице мелькает Хо Чжэнь, и это пугает больше всего: она ведь приходит, только когда случай тяжелый. Почему ее вызывают, если говорят, что все в порядке? Дело в том, что у Фэй Чжао сильно пострадали меридианы? Лю Лэю сказали, что яд был какой-то особенный, который бьет по заклинательским способностям.

Хо Нуань наверняка в курсе. Но Лю Лэй не может заставить себя спросить, когда в очередной раз принимает сбивчивые слова поддержки.

Он слышал про показания этой сволочи Хо Ана. В основном благодаря новостям. И чуть подробнее – благодаря матери, периодически срывающей телефон в участке с просьбой поторопиться, а потом записывающей ему и сестре агрессивные голосовые в мессенджере.

Хо Ану, оказывается, надоело, что его вечно и преподаватели, и родственники упрекают в никудышных навыках где угодно, кроме демонстрации самомнения, и постоянно сравнивают с отпрысками других заклинательских семей. Полнейший провал с попытками добиться внимания Лю Лянь еще больше ударил по его эго и подлил масла в огонь. И вместо того чтобы заняться собой, Хо Ан решил просто убрать «соперников» с дороги.

То есть, вполне вероятно, он потом переключился бы на братьев Цзюэ. Чтоб ему прямиком в Диюй провалиться.

Сначала Хо Ан хотел обставить все так, будто Фэй Чжао и Лю Лэй перепили и пострадали из-за собственной глупости – а то вино просто стало последней каплей. Ему так велели. Чэнчжэнь, которого Лю Лэй всегда считал лишь игрушкой: он сам писал, просил помочь сдать сессию, и ему, разумеется, отказали. Почти всем, кого он спрашивал, отказывали. Это был будто бы не более чем забавный бот, с которым можно поиграть.

Но вот, значит, какие именно желания Чэнчжэнь исполняет.

Слишком большое количество алкоголя и правда способно повлиять на духовные силы. Даже нарушить работу меридианов, в особо тяжелых случаях и навсегда, – хотя организм Фэй Чжао, кажется, существование этих последствий прежде игнорировал. Хо Ану нужно было только ослабить их заклинательские способности. И, если бы он действовал более аккуратно, они и обнаружили бы не сразу, и сами в дураках бы остались.

Слухи о том, что два отпрыска семьи Лю из-за неуемной тяги к вину на помолвке сестры повредили себе меридианы, расползлись бы мгновенно и накрыли бы их несмываемым позором, навсегда лишив уважения и статуса среди заклинателей.

Однако Хо Ану ударило в голову увеличить дозу, чтобы вывести их обоих из игры наверняка – ведь вдруг не сработает, вдруг мало окажется. Лю Лэя спасло лишь то, что он так и не пригубил свое вино. А потом Хо Ан, видимо разозленный промахом, решил оторваться и бессознательного, неспособного дать сдачи Фэй Чжао избить – так, что некоторые синяки с лица не сошли до сих пор и кажутся страшно яркими на фоне пугающей бледности. Животное.

Хо Ан погорел не только на этом. Понадеялся на Чэнчжэня, который обещал «защитить». Яд нашли у него в рюкзаке и дома – вместе с противоядием, которое они с двоюродным братом все же принимали, Лю Лэй был прав. В полиции, когда мать в очередной раз звонила – кажется, в пятницу, – заверили, что при таком количестве улик, плюс записи с камер видеонаблюдения в особняке Бао, плюс отягчающие в виде попытки изнасилования в прошлом, вина Хо Ана наверняка будет доказана.

Пусть это существо сядет.

Жить получается короткими вспышками гнева на Хо Ана. Они позволяют на мгновения снова чувствовать себя существующим, вытаскивают из серой непрекращающейся пелены. Папу на всю следующую неделю выдергивают в другой город на какие-то обязательные курсы повышения квалификации – он уезжает совершенно убитым.

Лю Лэй занят только мыслями о том, чтобы Фэй Чжао смог проснуться. Этот придурок должен проснуться. Иначе как Лю Лэй будет жить без него? Как сможет без этого фейерверка, какие цвета будет видеть, кроме бесконечного черного и серого?

Каждый вечер, начиная с шестого числа, когда исчезла внутренняя опора, Лю Лэй проводит в комнате Цзюэ Мина. Чувствует катастрофическую потребность оказаться рядом с единственным человеком, кроме Лю Лянь, способным понять его состояние и не плакать, не рвать еще больше душу. Потому что находиться в одном замкнутом помещении с сестрой слишком долго Лю Лэй сейчас не может. Час, вероятно, два или даже три – чтобы не оставлять ее одну. Но не дольше.

Ему стыдно из-за этого, но... слишком тяжело.

С Цзюэ Мином комфортно молчать, лежа головой на его коленях. Комфортно высказывать все, что думается по поводу Хо Ана, по поводу полиции, по поводу чего угодно. И Цзюэ Мин, сам полный гнева и боли, которые Лю Лэй прежде редко в нем видел, поддерживает. Если не словами, то взглядом. Таким, на который никто не захотел бы наткнуться.

Лю Лэй, в отличие от многих других, знает, что мягкость и невозмутимость Цзюэ Мина не вечны. В определенных обстоятельствах текучая вода становится льдом с острой, режущей кромкой, а приветливый и обходительный Цзюэ-старший превращается в раскаленный добела клинок. Он не кричит, не оскорбляет, никому не пытается врезать, нет, он далеко не так, как сам Лю Лэй, проявляет эмоции.

Но тому, кто окажется объектом его гнева, мало не покажется. Причем он вообще ничего выходящего за рамки не сделает.

Вечером в день второго допроса Цзюэ Мин, прижав пальцы к переносице, выдал в звенящую тишину комнаты поразительное для него: «Сяо Лэй, скажи, пожалуйста, если в моей семье нельзя использовать нецензурную лексику, но очень хочется и услышишь только ты, я могу сделать это прямо сейчас?» И после ошарашенного кивка со стороны Лю Лэя построил такую изящнейшую многоэтажную конструкцию без единого повтора, что, наверное, в иных обстоятельствах можно было бы восхититься.

Цзюэ Мин впервые матерился в присутствии Лю Лэя. Впервые за все время, что они дружат. За тринадцать с половиной лет. Это же как надо было его довести и сломать, чтобы даже он сорвался? Но Лю Лэй просто выслушал, понимая, что сам выразился бы еще более грубо. Его жизнь в последнее время – одно сплошное нецензурное выражение.

На десятый день, когда он сидит на паре по философии и отчаянно пытается – или, скорее, даже не пытается – воспринимать слова преподавателя, у него звонит телефон. То есть вибрирует, потому что он не идиот, чтобы оставлять звук. Лю Лэй привычно тянется нажать кнопку выключения. Ему все равно, кто звонит. Мать или сестра этого все равно в учебное время делать не будут. Папа тоже обычно узнаёт, что с Фэй Чжао, после пар.

К счастью, взгляд Лю Лэя падает на экран. Это из больницы.

Он вылетает в коридор как ошпаренный, наплевав, что подумают однокурсники и преподаватель. Неужели стало хуже? Он ведь просил сообщить, если что-то изменится, у них остался его номер, потому что именно он приехал тогда первым... Дрожащими пальцами Лю Лэй принимает вызов, прислоняет телефон к уху и сорвавшимся голосом произносит «алло», чувствуя себя так, словно вот-вот потеряет сознание и грохнется прямо тут, в коридоре.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не...»

– Добрый день. – Женский голос в трубке дружелюбен и спокоен. – Вы просили позвонить. У нас хорошие новости: ваш брат несколько часов назад пришел в себя. Когнитивные функции пока будут восстанавливаться, но прогноз благоприятный.

Кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Перед глазами темнеет, приходится опереться рукой на стену – но уже от облегчения. Волна жара прокатывается от макушки до самых кончиков пальцев на ногах. «Слава богам, – думает Лю Лэй. – Он очнулся. Он в порядке». Руки настолько сильно трясутся, что, поблагодарив медсестру, Лю Лэй не с первого раза попадает в дурацкий красный кружочек.

Он похлопывает себя по щекам. Когда дрожь в руках немного сбавляет обороты, Лю Лэй пишет сестре: звонили из больницы, брат очнулся, сразу после моей третьей пары можем ехать. У Лю Лянь сегодня выходной – студенты выпускного курса вообще половину дней не учатся, занимаясь дипломом, – и ответ приходит почти мгновенно. Счастливо плачущий смайлик.

Родителям он пишет уже в автобусе, от волнения с трудом попадая по нужным иероглифам. У папы, видимо, очередное собрание: он отвечает радостным сообщением. Мать перезванивает и велит обязательно потом повторить, что скажут в больнице. Голос звучит странно. Лю Лэй не распознает эмоцию, но ему и не до того.

Начинается новый отсчет дней, десятый превращается в первый. Лю Лэй честно не знает, чего ожидает. Наверное, того же, что и всегда. Поэтому у него слегка переворачивается мир, когда оказывается, что брат все еще в реанимации, а фраза «когнитивные функции пока будут восстанавливаться» означает, что пока он способен только открывать глаза и реагировать на разные медицинские тесты, на которые не реагировал, пока был в коме.

У него даже не фокусируется взгляд. Фэй Чжао просто бездумно водит глазами, пустыми, без выражения. Лю Лэй в панике набрасывается с вопросами на медсестру. Та начинает говорить заумными словами, но, видимо сжалившись добавляет: все в порядке, при выходе из достаточно продолжительной комы это нормально, восстановление происходит постепенно.

Потом появляется Хо Чжэнь – как из-под земли вырастает рядом, в наглухо застегнутом белом халате и чепчике. Она, оказывается, приглашена курировать Фэй Чжао из-за проблем с меридианами и фактически считается его лечащим врачом. Хо Чжэнь выслушивает короткий доклад от медсестры, кивает, делая какие-то пометки на своем планшете, перечисляет несколько препаратов с такими названиями, что они кажутся ругательствами, и небрежным взмахом руки отсылает ту прочь.

– А теперь слушайте меня внимательно, – говорит она, пристально глядя на Лю Лэя и Лю Лянь. – Возможно, он не будет вас узнавать. Возможно, у него нарушатся какие-то навыки, например речь. Ему будет трудно двигаться, трудно сидеть, трудно есть самому. О крайне сильно поврежденных меридианах я пока вообще молчу. Учтите это и не ждите необыкновенного исцеления. А то насмотрятся фильмов, где после комы все сразу вскакивают...

Лю Лэй сжимает кулаки. К горлу подкатывает горький ком. Он действительно думал, что будет как в фильмах. Хо Чжэнь заходит к Фэй Чжао, а Лю Лэй уводит сестру, чтобы не смотреть опять на медицинские манипуляции и пустые глаза.

Что ж, они будут ждать. Сколько бы ни пришлось.

На третий день Фэй Чжао начинает фокусировать взгляд, чуть более осмысленный и ясный. Наблюдает за тем, что делает медперсонал, смотрит на Лю Лэя с сестрой сквозь стекло. Лю Лянь машет ему рукой, но Фэй Чжао лишь едва заметно морщится и несколько раз непонимающе моргает. Лю Лянь опускает руку и едва не плачет, закусывая губу. Фэй Чжао их не узнает. Как будто они чужие.

Проходит еще день таких безрезультатных гляделок. Лю Лэю начинает казаться, что, несмотря на слова Хо Чжэнь, у Фэй Чжао в голове что-то совсем нарушилось. Охватывает холодным ужасом: а вдруг он никогда больше их не вспомнит? Ладно бы забыл, что случилось, ладно бы даже всю помолвку Лю Лянь, но... Он ведь обязательно вспомнит? Обязательно их узнает, надо только еще чуть-чуть времени?

Лю Лянь не приходит на пятый день. Нервы не выдерживают. Она только сидит и снова непрерывно плачет в своей комнате, и Лю Лэю приходится чуть ли не с матом притаскивать к ней Бао Фэна. Сам он едет в больницу. Надежда – все, на чем он держится.

С Фэй Чжао в палате Хо Чжэнь, и она что-то говорит ему. Лю Лэй не слышит, разумеется, – только видит, как двигаются губы. Фэй Чжао, поймав случайно взгляд сквозь стекло, снова морщится, но потом вдруг глаза его широко распахиваются. Он едва-едва заметно улыбается – улыбается! – и делает какое-то движение, будто пытаясь приподняться. Но получается только слабо дернуть руками.

Хо Чжэнь довольно агрессивно нажимает ему на плечо и опять что-то говорит. Потом оборачивается, вздыхает, посмотрев на Лю Лэя, и поворачивает какие-то рычаги под кроватью, чтобы верхняя ее часть приподнялась и Фэй Чжао оказался в полусидячем положении. Лю Лэй смеется, чувствуя, как жжет глаза, чуть ли не прилипает к стеклу, отделяющему его от брата, пока Хо Чжэнь не выходит в коридор и не прогоняет прочь.

– Эмоциями мне его не перенасытьте, – предупреждает она. – Ему сейчас нервничать запрещено.

– Но он же узнал меня? Правда? – с надеждой спрашивает Лю Лэй.

– Узнал, узнал, – хмыкает Хо Чжэнь. – Он вообще довольно быстро восстанавливается. Поразительно хорошая динамика.

Слабая-слабая улыбка брата и его широко распахнутые блестящие глаза еще долго стоят перед внутренним взором Лю Лэя. Лю Лянь, когда он звонит ей, плачет в трубку. Теперь – слышит Лю Лэй – от счастья. Кто бы мог подумать, что однажды они будут радоваться таким вещам.

На седьмой день Фэй Чжао переводят в обычную палату и убирают трубку, через которую он питался. Сейчас он подолгу спит и с трудом двигается: сесть самостоятельно для него пока невозможное достижение, получается только едва-едва поднять руку. Лю Лянь обеспокоенно спрашивает у Хо Чжэнь по поводу еды – и получает ответ, что пока трижды в день медсестры будут кормить и поить его полужидким с ложечки.

Лю Лянь позволяют делать это самой, когда представится возможность, и кажется, что большего счастья в жизни она испытать не может. Но вот на предложение помогать и в других аспектах ухода получает огромные-огромные испуганные глаза Фэй Чжао и насмешливо брошенное Хо Чжэнь: «Вы всерьез думаете, что этот неугомонный нормально будет воспринимать, если вы ему, скажем, судно подносить будете? Он персоналу-то позволяет лишь потому, что по-другому сейчас невозможно. Я же вижу».

Фэй Чжао смотрит на нее немного возмущенно, но с благодарностью. Лю Лянь понимающе кивает, соглашаясь.

Папа возвращается с курсов к пяти вечера. Первое, что он делает, – бросается в больницу и, влетев в палату в накинутом на плечи халате, тут же бережно обнимает Фэй Чжао, почти с головой пряча в собственных руках и не скрывая слезы. Брат на объятие ответить пока не может, но смотрит на папу с улыбкой и дрожащим влажным блеском в глазах, когда тот отстраняется.

– Прости, что не смог навестить раньше, а-Чжао, – говорит папа, проводя ладонями по его плечам, чуть ероша спутанные волосы. – Я молился всем богам, чтобы ты был в порядке.

– Пап, – осторожно подает голос Лю Лэй, – мама не приедет? Она говорила, что дождется твоего возвращения и только потом...

Неловкое напряженное молчание и поджатые губы говорят громче слов.

Фэй Чжао выглядит расстроенным. Разумеется, старается не показать этого, но сейчас скрывать эмоции плохо выходит.

Мать отказывается приезжать и после, и Лю Лэй уже по-настоящему злится на нее. Да, Фэй Чжао пока не совсем в порядке. Да, он еще восстанавливается. Но она могла бы хоть раз навестить! Неужели после всех звонков в полицию и гневных слов, всех часов, проведенных в напряженном ожидании, ей плевать? Лю Лэй, махнув рукой, перестает с матерью разговаривать. Достаточно того, что приходят он сам, сестра и папа.

Остальных желающих устроить паломничество в палату они не пускают – кроме разве что Хо Нуаня. Фэй Чжао еще не в том состоянии, чтобы принимать «гостей». Хоть и оживает с каждым днем все больше и больше. Синяки сходят с бледного лица, к щекам немного возвращается здоровый цвет, но в больничной рубашке, похудевший за время комы, он все равно кажется слишком хрупким.

По сути, он таким сейчас и является. Хрустальной вазой, которую страшно тронуть лишний раз. Лю Лэй даже почти перестает курить, чтобы не беспокоить его запахом сигаретного дыма.

Теперь они могут быть рядом, сидеть, говорить, держать за руку. У папы, понятное дело, работа, он, как и прежде, приезжает на час, но Лю Лэй и Лю Лянь, пока их не выпроваживают в девять, почти все свободное время после пар проводят в палате. А в выходные вообще обитают там с утра и до вечера. Кроме моментов, когда медсестры приходят, чтобы провести манипуляции. Это слово все еще пугает и внушает отчетливую мысль, что присутствовать при них нечего.

Фэй Чжао пока не может не только нормально двигаться – хотя ему делают массаж, и вроде как это должно помочь мышцам, по словам Хо Чжэнь, – но и разговаривать. Вместо слов получается нечленораздельный набор звуков, и он почему-то стесняется. Они общаются с ним так, чтобы в ответ на их фразы получалось отвечать только «да» или «нет» и иногда двигать губами на каких-то простых словах.

Хо Чжэнь заверяет, что чем больше Фэй Чжао будет слышать чужую речь, тем быстрее восстановит собственную. Папа чаще всего говорит о каких-то бытовых вещах. Лю Лэй с сестрой рассказывают об учебе, о том, что Хунь Лан все чаще проводит время с Гань Юэ, что Бао Фэн очень помогал Лю Лянь, что Хо Ан уже близок к суду.

Опытным путем удается выяснить, что Фэй Чжао ничего не помнит после того, как выпил вино. Но он нисколько не удивляется, когда Лю Лэй сообщает, что Хо Ан его на этой помолвке отравил. Тонкие, слабые пальцы сжимаются в кулак, и Лю Лэй накрывает их собственной ладонью. Приходится пересказать все, что произошло, вплоть до того, как Цзюэ Мэй привез его в больницу.

«Мэй-гэ», – произносит Фэй Чжао губами, приподнимая слегка брови. И в этом, догадывается Лю Лэй, на самом деле очень много вопросов: что с ним было, что сейчас, почему не приходил?

– Лао Мин сказал... у него нервный срыв. Он не появлялся ни в университете, ни в общаге с тех пор, как мы его на первом допросе видели. Я больше не интересовался. Ничего не знаю, не могу сказать.

Фэй Чжао выглядит поникшим. Лю Лэю катастрофически жаль, что он не в силах ничего исправить.

На девятый день после того, как Фэй Чжао приходит в себя, идиоты-полицейские являются допрашивать его, невзирая на слова Лю Лэя о том, что ни единого внятного предложения они сейчас все равно не услышат. В итоге им приходится правильно формулировать фразы, а Фэй Чжао под конец выглядит совершенно вымотанным и сразу после ухода полицейских засыпает.

Зачем подобное было надо и что дало, никто не понимает. Череда дней продолжает идти, как шла. Почему эта тварь до сих пор не в тюрьме? Его отец еще пытается что-то сделать, чтобы сыночка отмазать? Хоть бы не смог.

Восстанавливаться медленно и понемногу Фэй Чжао явно не желает, и периодически его даже приходится одергивать. Он пробует садиться в постели. Брать у сестры ложку, когда она кормит его, с трудом держать в дрожащих непослушных пальцах. Сам себе расчесывать волосы. Хо Чжэнь периодически ругается, особенно сильно, когда Фэй Чжао предпринимает попытку не просто сесть, а спустить ноги на пол и встать.

– Рано тебе еще вставать! – помнит Лю Лэй ее крик. – Ты сидеть сначала нормально научись снова, а потом посмотрим!

На четырнадцатый день Фэй Чжао, никого не послушав, встает. Лю Лэй как раз входит в палату – сегодня без Лю Лянь, у которой консультация с научником, и без папы, который приезжал утром, – и застывает на пороге, онемевший. У него пульс начинает стучать в голове, в горле, где угодно, только не там, где положено. Ведь Фэй Чжао, дрожа всем телом, шатаясь, опираясь на бортик кровати, выпрямляется в полный рост.

И почти сразу же падает обратно, тяжело дыша, но улыбаясь. Даже смеется. Лю Лэй, у которого чуть сердце не остановилось, ругает брата, укладывает обратно в постель, побелевшего как смерть, всего в поту, мелко дрожащего, и порывается передать ци. Но Фэй Чжао вдруг испуганно отдергивает руку и медленно качает головой.

– Все еще нельзя? – уточняет Лю Лэй.

Фэй Чжао едва заметно кивает, прикрывая глаза. Отчаянно хочется услышать его голос. Нормальный голос. Но пока Лю Лэй довольствуется тем, что Фэй Чжао улыбается слабо, но так же ярко, как прежде.

О том, что он пытался стоять, Хо Чжэнь узнаёт. И, махнув рукой, позволяет, ведь «этот упрямец все равно продолжит, так что пусть разрабатывает мышцы уже сейчас, раз хочет, но только с посторонней помощью и аккуратно». Лю Лэй думает вдруг, что его брат невероятно сильный. То, как он отказывается мириться с собственным положением, то, с каким безумным упорством рвется снова вернуться к нормальной жизни, многого стоит.

Фэй Чжао сейчас слишком зависит от других, непривычно беспомощный, как ребенок, который снова учится жить. Но учится так, словно от этого зависит все.

На шестнадцатый день, двадцать девятого числа, почти что подарком к грядущему Новому году^[25], проходит наконец суд над Хо Аном – по словам Хо Чжэнь, он состоялся бы раньше, участвуй в расследовании ее дядя. Лю Лэю с сестрой приходится явиться в качестве свидетелей. Он предпочитает выкинуть кусок этого дня из памяти. Несколько часов суда превращаются в единый комок злости, потому что Хо Ан, даже близкий к тому, чтобы отправиться за решетку, остается Хо Аном.

Цзюэ Мэй не приходит и на суд. Осунувшийся Цзюэ Мин говорит все то же: у него нервный срыв. Лю Лэй смутно подозревает, что нервные срывы не бывают такими долгими, но ничего больше не спрашивает.

Бесполезно задавать Цзюэ Мину вопросы, потому что этот упрямец будет молчать. Он волновался о состоянии Лю Лэя, но практически ни разу – о собственном. Не говорил толком о своих переживаниях, о своем брате. Лю Лэй, когда Фэй Чжао очнулся, видел и слышал со стороны Цзюэ Мина радость и облегчение по этому поводу, и он уверен, что искренние, но...

Тусклый взгляд же не скроешь. Не от Лю Лэя.

После того как Фэй Чжао очнулся, Цзюэ Мин стал запираться в своей комнате и отнекиваться на предложения снова посидеть вдвоем. И так продолжается до сих пор. Что-то происходит. Что-то странное. Лю Лэй не может достучаться до своего лучшего друга, но клянется себе, что обязательно в ближайшее время узнает, в чем дело.

Папа забирает их с сестрой от здания суда на машине, чтобы сразу поехать в больницу. Лю Лэй выпадает из реальности, когда видит на переднем сиденье мать. Он настолько в шоке, что даже не спрашивает, с чего это вдруг она передумала сегодня первый раз за долгое время.

Возле палаты стоит Хо Чжэнь, что-то изучающая на планшете. Она коротко кивает в знак приветствия, хоть и приподнимает удивленно бровь: явно не ожидала увидеть мать семейства, прежде и на километр не подходившую к сыну. Папа кажется невозмутимым и даже радостным. Лю Лянь незаметно кусает губы. Лю Лэй из-за присутствия матери, из-за того, что у нее непроницаемое выражение лица, нервничает, почти физически ощущая, как туго, болезненно скручивается что-то внизу живота.

Фэй Чжао, когда они заходят, сам сидит и пытается есть что-то похожее по консистенции на сладкий рисовый суп. Ложка подрагивает в слабых пальцах. Увидев мать, он откладывает еду и весь как будто выпрямляется в струну, настолько, насколько это вообще возможно в сидячем положении. Лю Лэй замирает у входа. Лю Лянь встает справа от него. Папа держится слева. Только мать делает решительный шаг вперед.

В воздухе чувствуется странное. Не буря, не гроза, но нечто близкое.

– Фэй Чжао, – начинает мать, – скажи-ка, хорошо ли тебя научили арифметике в школе?

Лю Лэй аж рот приоткрывает от такого внезапного вопроса. У него в голове развертывается пустое поле без единой мысли, потому что... серьезно? Это то, зачем приехала мать? Фэй Чжао выглядит растерянным, комкает пальцами простынь. Но, помедлив, все же осторожно кивает.

– И сколько же у меня детей, ответь?

Фэй Чжао неловко – ему пока сложно справляться с тонкими движениями – показывает два пальца. Лю Лэю становится очень больно. Два, а не три. Столько лет прошло, а Фэй Чжао так и не считает себя третьим, помня, что он приемный.

– Нет! – Окрик матери такой резкий, что Фэй Чжао дергается от него, как от пощечины. – Арифметике тебя научили плохо. Детей у меня трое! И я не собираюсь терять хоть одного из них. Ты героем себя возомнил? Почему не сказал никому, что тебе плохо стало? Почему всех отослал? Ты думаешь, я обрадуюсь, если ты, мой сын, которого я вырастила, умрешь? Думаешь, отец обрадуется? Или твои брат и сестра?

Удар грома действительно раздается в наэлектризованном воздухе.

«Мой сын». «Мой ребенок».

Фэй Чжао, качнувшись, в повисшей тишине задевает ложку, лежащую на краю двигающейся подставки рядом с койкой, которую он использует в качестве стола. Она со звоном падает на пол, так громко, что ее звук ломает безмолвие, как треснувшее зеркало. Лю Лэй, с запозданием поняв, зачем брат вообще начал двигаться, отмирает и бросается к нему.

Как истинный самоотверженный идиот, Фэй Чжао поднимается на ноги. Лю Лэй, перепуганный, придерживает его, не смея произнести ни звука, не смея даже попросить сесть обратно, как обычно. Фэй Чжао, шатаясь и дрожа под руками Лю Лэя, словно его мышцы вибрируют, выпрямляет спину, глядя прямо на мать.

– Ян... янму^[26], – вдруг выговаривает он, складывая слабые руки в жесте для поклона. – Спа... сибо.

– А-Чжао... – выдыхает папа почти одновременно с Лю Лянь.

– Да уж не благодари, негодник! – отзывается мать. – И не вздумай реветь!

Лю Лэя поражает дважды. Один раз – когда впервые за прошедший месяц он слышит-таки голос Фэй Чжао, хриплый, глухой, скрипучий, как плохо смазанная дверь, но родной. Лю Лэй по нему так скучал, что внутри что-то заходится, захлебывается, не удерживаясь в слишком узкой груди. А второй раз – когда он видит влажный отблеск в глазах матери и дрогнувшие губы. Он никогда не видел подобного выражения на ее лице.

Лю Лянь стоит, широко распахнув глаза, из которых того и гляди тоже покатятся слезы. Папа с мягкой, облегченной улыбкой приобнимает ее сзади за плечи, успокаивающе поглаживая. Кажется, он знал. Лю Лэй за одно только это мгновение прощает матери все ее прежние слова в адрес Фэй Чжао.

– Да что ж ты делать будешь! Отошла на несколько минут, а они его чуть ли не до слез довели! – раздается вдруг от двери. Они все поворачиваются синхронно. Залетевшая в палату Хо Чжэнь упирает руки в бока. – А ну кыш все отсюда! Я его реабилитацию для чего курирую, чтобы вы всю динамику восстановления испортили? Давайте, давайте, время для посещений на сегодня окончено.

На мгновение Лю Лэй думает, что только эта женщина может разговаривать с его матерью в таком тоне.

Когда они выходят из палаты, Фэй Чжао, которого Хо Чжэнь силой усаживает на койку, смотрит им вслед заплаканными, но счастливыми глазами.

Глава 9

Хунь Лан не то чтобы беспокоится о Фэй Чжао.

То есть, разумеется, он предпочел бы, чтобы этот взрывоопасный сгусток эмоций остался жив. Первое время Хунь Лан терпеть не мог Фэй Чжао, но потом он стал чем-то само собой разумеющимся. Жить в тишине, без него, что на практике, что сейчас, очень странно.

Кома – отвратительно, ужасно, страшно для его семьи, и Хо Ан со своим двоюродным братом полнейшие подонки. А еще, видимо, считают себя бессмертными, если вообще толком не прятались. Но это не первостепенное, что Хунь Лана интересует.

Первостепенное – то, кто за произошедшим стоит.

Слухи про Чэнчжэня теперь растекаются рекой. Раньше про него почти не говорили, лишь шутили то там, то здесь и рассказывали друг другу о неудачных попытках что-то попросить. Теперь же про Исполнителя желаний слышно из каждого угла, из забавы он превращается в страшилку, в монстра из городской легенды вроде тех, что рассказывают с фонариком в темной комнате.

Полиция разводит руками. Оно и понятно: невозможно техникой или даже заклинательскими методами вычислить того, кто так долго успешно прячется. Хунь Лан подозревает, что у Чэнчжэня на телефон – или чем он там пользуется – талисманов разной направленности налеплено столько, что его не смогут отыскать даже боги, если возьмутся.

Но Хунь Лан не бог. Он должен быть лучше.

Чэнчжэнем начинает интересоваться и Гань Юэ. Хунь Лана это беспокоит. Он молчит, делая вид, что ему известно не больше, чем остальным, но невысказанные слова жгут горло. В принципе, он собирался когда-нибудь рассказать Гань Юэ про участие Исполнителя желаний во всем, что произошло в прошлом. Но для этого нужно располагать чуть бо́льшими данными. А прежде – дождаться, пока их принесет Хэй Янь, который сейчас по уши завален долгами, как и в конце любого семестра.

Лю Лэй почти все свободное время после пар проводит в больнице, и бо́льшую часть дня Хунь Лан остается в комнате один, уже порядком отвыкший от тишины, которая с семьей Лю попросту невозможна. Накоплением долгов, в отличие от Хэй Яня, он не страдает и, за неимением необходимости их разгребать, спокойно проводит время за рисованием.

Пользоваться этим нехорошо, но, даже если бы его соседи по комнате были тут, они бы явно не возражали, так что Хунь Лан приглашает Гань Юэ. В основном их совместные посиделки превращаются в помощь с подготовкой к очередному зачету. Кроме непосредственно химии – ее Хунь Лан никогда не понимал и понимать вряд ли начнет. В свое время на первом курсе сдал исключительно благодаря чуду.

Еще иногда они пьют чай – Гань Юэ предпочитает улун, Хунь Лан помнит еще с подготовительных курсов, поэтому в шкафчике стоит целая упаковка, – играют в настолки или смотрят фильмы на ноутбуке, приглушив свет, как в кинотеатре. Иногда Гань Юэ наблюдает, как Хунь Лан рисует.

«Интересно, насколько а-Юэ шутил про луну? – периодически думает Хунь Лан. – Может, поискать ему светильник в подарок?»

Барьер «я ничего не приму от тебя» уже преодолен. Через несколько дней после их самой первой прогулки Хунь Лан ультимативно затащил Гань Юэ в торговый центр и провел по нескольким магазинам. Во-первых, подобрать ему какую-нибудь красивую рубашку на помолвку Лю Лянь – потому что Хунь Лан не собирался идти один. Ему там просто было бы нечего делать без подходящей компании. А во-вторых, купить наконец хорошую, теплую, зимнюю куртку.

У Хунь Лана чуть искажение не случилось, когда он узнал, что единственная куртка Гань Юэ – тонкое светло-серое недоразумение, в котором замерзнешь даже быстрее, чем в кожаном пальто. Хотя Хунь Лан, в принципе, в тот день тоже оказался молодец, вырядился – и сам порядком заледенел на ветру даже со своей высокой устойчивостью к холоду.

Гань Юэ, конечно, долго упирался и отнекивался, говорил, что это слишком дорого, что он не хочет никого обкрадывать и не может согласиться на подобные покупки. Но теперь у Хунь Лана был козырь в рукаве – данное им обещание. Так что у сдавшегося Гань Юэ появилась шелковая рубашка с объемными рукавами и шнуровкой у ворота, а еще куртка той же фирмы, что уже года два носит сам Хунь Лан.

Несмотря на все слова, Гань Юэ долго крутился у зеркала в новой рубашке, улыбался, и ему явно нравилось свое отражение. А что касается куртки – они отныне могут подолгу гулять, и то, что Гань Юэ не ежится от холода и не дрожит на ветру, лучшая награда для Хунь Лана.

Город, украшенный к европейскому Новому году, сейчас красив. У Гань Юэ это вызывает особенный, чистый восторг, он радуется, как ребенок, оглядываясь вокруг сияющими глазами, и Хунь Лан вспоминает того счастливого первокурсника, которому жизнь казалась абсолютно прекрасной.

Сейчас Гань Юэ чаще кажется испуганным воробьем, опасающимся сделать лишний шаг, будто вечно перед кем-то виноват. Робко пробует ступить на лед, даже если никакого льда нет, а под ногами твердая почва. Он все так же мягок, как раньше, все так же дружелюбен, однако во взгляде почти постоянно скорее усталость, нежели прежний свет, и это печально.

Среду, двадцать девятого числа, Хунь Лан тоже проводит с Гань Юэ. В обед Лю Лэй отписывается, что суд прошел и Хо Ана приговорили к десяти годам за «причинение тяжкого вреда здоровью» и еще за какие-то пункты, которые Хунь Лан не запоминает. То, что один из обращавшихся к Чэнчжэню получил справедливое наказание, рождает приятно колючее, греющее кости злорадство.

Лю Лэй теперь наверняка опять не появится до позднего вечера, пока не выпроводят из больницы. Гань Юэ в этот раз нужно готовиться к экзамену по истории – а нет ничего, что Хунь Лан знал бы лучше. Не то чтобы он выбирал факультет по велению сердца. В то время ему вообще было все равно, куда поступать: подготовительные курсы брал разных направлений, а документы подавал наугад, ибо был обеспокоен не будущей специальностью, а состоянием Гань Юэ.

Но потом стоило немного втянуться и ему... понравилось.

В истории есть свое очарование: заглянуть в прошлое, реконструировать события, строить версии, изучать старинные предметы и записи, архивные документы, такие хрупкие, что нужно брать их только в перчатках и рядом лишний раз даже не дышать. Можно размышлять, как жили и думали люди много лет назад, почему их образ мыслей отличался от нынешнего.

Сейчас они с Гань Юэ занимаются мировой историей. Хунь Лан способен удерживать в голове тысячи дат и мелких деталей, а еще у него хорошо подвешен язык. Не так, как у Фэй Чжао, но в достаточной степени. И он пользуется этим, чтобы убеждать преподавателей в собственных знаниях, даже когда их примерно ноль, причем такой, что даже иероглиф, его обозначающий, пишется с бо́льшим количеством черт, чем в голове имеется информации^[27].

Гань Юэ слушает с искренним интересом, когда Хунь Лан объясняет, делает пометки в маленьком блокноте и периодически задает уточняющие вопросы. Хунь Лан старается говорить максимально кратко и по делу, избегая лишнего, чтобы Гань Юэ мог взять выжимку самой важной информации и не забивать мозг водой, которой обычно в изобилии наполнены учебники. Но уже под конец первого часа тот хватается за голову:

– А-Лан, пощади. Я не могу столько запомнить.

– Но ведь мы только начали. Это программа моего собственного первого семестра, – посмеивается Хунь Лан, невозмутимо листая свою тетрадь с лекциями. – Я дошел всего лишь до европейского Средневековья.

Гань Юэ издает звук, представляющий собой нечто среднее между обреченным вздохом и мученическим стоном. Хунь Лан, сжалившись, все-таки предлагает прерваться. А потом устраивается позади Гань Юэ под его непонимающим взглядом, скрестив ноги. Опускает кончики пальцев на виски, зарываясь в непривычно короткие волосы, и осторожно начинает массировать. Гань Юэ под его руками сначала прерывисто втягивает воздух, а потом медленно, облегченно выдыхает.

– Легче? – спрашивает Хунь Лан.

– Да. Это расслабляет, – тихо отзывается Гань Юэ.

Хунь Лан смеется, получая в ответ притворно обиженное: «А-Лан!» Если бы они оба использовали один вид ци, он мог бы еще приложить немного духовных сил, но так тоже должно быть неплохо. Гань Юэ опускает плечи, чуть запрокидывает голову и подается назад. Хунь Лан массирует ему виски, медленно поднимается круговыми движениями вверх к темени, потом снова спускается, и так несколько раз.

Внезапно раздается звук входящего сообщения. Хунь Лан цокает языком.

– Хм-м? – подает голос Гань Юэ, так лениво, словно начал засыпать. – Это у тебя?

– Да. Не обращай внимания.

– Посмотри. Вдруг что-то важное. – Его слегка качает назад, и, не удержавшись, он опирается спиной на Хунь Лана. – Ой. Прости, я случайно, сейчас встану.

– Да лежи, лежи, отдыхай, ты не тяжелый, – хмыкает тот. – Только не засни совсем, мы потом продолжим учить.

Гань Юэ в ответ произносит невнятное «угу». Хунь Лан опирается одной рукой на матрац, чтобы принять более устойчивое положение, а другой тянется к лежащему рядом телефону. Приходится неудобно выгнуть руку, чтобы Гань Юэ не было видно переписку. Не то чтобы Хунь Лан ему не доверял, но он догадывается, от кого это сообщение, ведь как раз поторапливал Хэй Яня, задерживающего очередную порцию информации, сегодня утром.

Хунь Лан невольно сжимает пальцы на корпусе телефона, со скрипом скользнув по чехлу. В официальной группе, как правило, ничего толкового нет: в основном какие-то мотивационные ролики, поздравления с праздниками, иногда полезные объявления о режиме работы отделов университета, в том числе библиотеки, или информация о социальных выплатах и повышении стипендий.

Выступления ректора Хунь Лан никогда не смотрел. У него в принципе довольно прохладное отношение к Мянь Шэню. Значит, столь высокопоставленные люди в открытую разбрасываются манипулятивными формулами?

Хунь Лан хмурится. Перечитывает сообщение еще раз, мысленно отвешивая Хэй Яню подзатыльник за то, что тот отзывается подобным образом о Гань Юэ.

А потом его прошибает молниеносным холодом вдоль позвоночника – и ледяной иглой прямо в голову. Хунь Лан едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть всем телом – иначе потревожит мирно отдыхающего Гань Юэ. Смотрит на экран телефона, сверля взглядом переписку, – а сам видит мелькающие кинолентой картинки, и с каждой секундой глупый насос в груди сокращается все быстрее, быстрее и быстрее.

Тот отчислившийся тоже говорил про какое-то видео. Хунь Лан не акцентировал внимание, был слишком охвачен гневом. Но сейчас в голове как будто начал складываться пазл, которому все время не хватало нескольких деталей.

Мянь Шэнь сам поехал в Лянси вместо того, чтобы отправить кого-то из преподавателей. Это еще тогда показалось Хунь Лану странным. И, едва увидев Гань Юэ, ректор моментально понял, что с ним такое, как будто точно знал. То, как он «поработал с меридианами» всего за пару мгновений, хотя Хо Чжэнь понадобилось несколько дней, то, как быстро счел нужным объявить о вероятной смерти Гань Юэ, – Хунь Лана ведь всегда это напрягало, но особого значения он не придавал.

Хунь Лан сжимает пальцы так сильно, что кажется, корпус телефона может треснуть. Другой рукой он комкает одеяло, которым застелена кровать.

Это спланированная игра из множества ходов. Выступление в официальной группе, потом чье-то обращение к Чэнчжэню, потом череда событий, ведущих к кошмару для того, кого «заказали». И в случае Гань Юэ... да ведь твари даже могли быть подосланы специально! Он бы просто не сумел остаться в стороне, узнав про нечисть в родном городе и про то, что его родители были ранены.

Почему Хунь Лан не думал о подобном раньше? Почему до него дошло только сейчас?

В ответ ему приходит недовольный смайл. Хунь Лан даже не усмехается – не до того. Гасит экран, откладывает телефон в сторону, чувствуя пустоту в груди. В нем пока не находится даже места для гнева, только прошивающий насквозь шок от осознания, что он несколько лет не замечал лежащего прямо перед носом.

Цепочка выглядит теперь настолько логичной, что он даже не знает, какие еще варианты могут существовать. Но зачем человеку вроде Мянь Шэня, у которого есть и высокое положение, и статус, и различные привилегии, и уважение со стороны других людей, устраивать подобное? И как доказать, что это именно Мянь Шэнь?

– М-м... Ты закончил? – произносит Гань Юэ, завозившись. – Там и правда было что-то важное?

– Нет. Всего лишь Янь-гэ, – отзывается Хунь Лан, заставляя голос звучать ровно. – Ты все-таки заснул?

– Нет. То есть да. То есть не совсем, – отвечает Гань Юэ. И отстраняется, чтобы беличьими быстрыми движениями начать тереть лицо костяшками пальцев, пытаясь проснуться. – Я вспомнил, что забыл тебе кое-что сказать.

– Что же такого важного мог забыть а-Юэ? – интересуется Хунь Лан, перемещаясь на кровати и усаживаясь рядом с ним.

– О, это не то чтобы очень важное. Просто меня вчера вызывал к себе ректор. Сказал, что мои баллы за практику поразительно низкие и он хотел бы предложить мне выполнить под его контролем дополнительное задание на зимних каникулах, чтобы реабилитироваться. Небольшая проблема с нечистью в деревне к юго-западу от Сяньчэна.

Хунь Лану кажется, что его перерубило пополам. Даже не ножом, не мечом, а гуаньдао^[28], гильотиной, чем угодно, после чего вряд ли возможно выжить. Его сердце будто прекращает биться, он умирает, превращается в застывший труп, в изваяние, в восковую скульптуру.

Но у него нет права умирать. И Хунь Лан, прерывисто втягивая воздух, снова заставляя кровь двигаться по сосудам, подается вперед и отчаянно цепляется за рукава домашнего костюма Гань Юэ выше напульсников.

– Ты не согласился? – выпаливает он. – А-Юэ, ты же не согласился?

– Пока нет... – растерянно отвечает Гань Юэ. – Я взял время, чтобы подумать. Но я смотрел материалы, там ничего сложного, судя по всему, несколько низкоуровневых тварей, и мне кажется...

– Не соглашайся, – резко произносит Хунь Лан. Все внутри горит. – Ты не должен в это лезть.

– Но, а-Лан... Если я приеду туда и пойму, что не справлюсь, то просто сообщу ректору и...

– Ты не помнишь, что в прошлый раз не успел никому сообщить?!

Гань Юэ выглядит так, словно его ударили. Вздрагивает, прерывисто вдыхает, глядя огромными глазами. А потом обреченно сутулит плечи и опускает голову. Хунь Лану, когда от головы отливает жар, хочется дать себе пощечину. Его накрывает паника, хлесткая, болезненная, и от нее становится безумно холодно, будто его с размаху бросили в ледяную воду.

Что он наделал? Посмел сказать такое. Гань Юэ столько пережил, и задача Хунь Лана – ограждать его от воспоминаний, а не приближать к ним. За подобные слова ему стоило бы отрезать язык и скормить его псам на первой же попавшейся помойке.

– Прости. А-Юэ, прости меня, пожалуйста, прости, – шепчет Хунь Лан дрогнувшим голосом, осторожно ведет ладонями вверх по рукам Гань Юэ, быстро обнимает и тут же отстраняется, сжав его плечи. – Я не должен был так говорить. Но я волнуюсь за тебя. Я не хочу, чтобы этот кошмар повторился. Ты только вернулся к нормальной жизни. Не надо. Прошу тебя, откажись.

– А-Лан, – тихо произносит Гань Юэ, – почему ты думаешь, что все должно повториться? Это ведь совершенно разные места и разные твари. Я усвоил урок и не позволю больше захватить свой разум.

Хунь Лан не отвечает, прикусив губу, и пытается отвести взгляд. Но Гань Юэ, видимо почувствовав неладное, слегка наклоняет голову, чтобы не терять зрительный контакт. Его глаза нехорошо блестят.

– А-Лан? – повторяет Гань Юэ. – Что ты скрываешь от меня?

Как славно, что не все люди такие проницательные. Хунь Лану требуется несколько мгновений, чтобы решиться. Он на мгновение стискивает пальцами ткань на плечах Гань Юэ и убирает руки.

– Как много ты успел услышать про Чэнчжэня?

– Не очень много, – отвечает Гань Юэ, удивленно моргнув – такого вопроса он, наверное, вряд ли ожидал. – Я всегда считал его не более чем игрушкой. Это... довольно пугающе, что он может делать вполне реальные вещи. Тем более такие жуткие.

– А-Юэ, – серьезно произносит Хунь Лан, – то, что с тобой произошло, тоже заказали через Чэнчжэня. Тварей, которые расправились с горожанами, убили твоих родителей и навредили тебе, скорее всего, приманили или подослали специально.

Хунь Лан видит, как что-то темное водоворотом закручивается в светло-карих глазах Гань Юэ, и у него все в груди сжимается. Он ненавидит себя за то, что продолжает эту тему, но рано или поздно нужно было рассказать правду, тем более что Хунь Лану теперь известно гораздо больше. И, хотя он планировал сделать это иначе, в другой обстановке, но, видимо, судьба решила выбрать именно такое место и время.

Нужно будет запрячь Хэй Яня, чтобы выяснить, не написал ли кто снова по поводу Гань Юэ – не просто так из воздуха ведь взялась внезапно эта «проблема с нечистью в деревне к юго-западу от Сяньчэна».

– Поверь мне, – говорит Хунь Лан. – Тот, кто сделал этот «заказ», уже отчислился. И один из твоих бывших друзей точно в курсе. Спроси их, посмотришь, что они расскажут. – Он делает паузу, облизнув губы. – Янь-гэ помогает мне, и у нас есть подозрения, кто прячется за этим аккаунтом. Кое-кто с большими связями и большим влиянием. В том числе на тебя. И на других студентов.

– И кто же?

Хунь Лан очень долго и очень выразительно смотрит на него. Не произносит вслух. Не смеет произносить. Ему вдруг щелкает в голову, как можно проверить, причастен ли ректор. Идея безумная, но, похоже, это единственный способ, который он способен придумать. Если Чэнчжэнь выполняет «заказы», связанные с местью... нужно попросить кое-кому отомстить и посмотреть на реакцию.

Гань Юэ хмурится непонимающе, а потом вдруг зажимает рот ладонью, округлив испуганно глаза.

Значит, тоже догадался.

Глава 10

Цю Вэнь знал, что этот Новый год, да и все остальные праздники, проведет один в квартире брата – в их квартире, – как раз подходящей для двух человек, но слишком большой и слишком пустой для одного. Та из комнат, которую занимал Цю Вэй, так и стоит нетронутой. Цю Вэнь ни разу не заходил в нее, ни разу даже там не убирался. Наверное, все вещи уже давно покрылись чуть ли не сантиметровым слоем пыли, но он просто не может заставить себя зайти в это законсервированное, заформалиненное во времени пространство.

Вот только брата это все равно не вернет.

Последние две недели Цю Вэнь был занят тем, что принимал зачеты. Это немного отвлекало: нужно было подготовить заново билеты, потому что те, которые делал брат, по какой-то мистической причине не удалось найти. Даты шли одна за другой, студентов было немало, а он, в силу необходимости поддерживать образ Цю-лаоши, не мог не придираться, так что времени это занимало... прилично.

Под конец рабочего дня Цю Вэнь возвращался в квартиру вымотанным. Его хватало только на то, чтобы заказать какую-нибудь еду через доставку – даже не приготовить самому, – а потом запихнуть ее в себя, сходить в душ и лечь спать. Ничего более.

Гун Шань периодически звал его к себе, спрашивал про здоровье, интересовался, как он справляется с работой. Цю Вэню неизменно хотелось спрятаться от этого беспокойства, и он отворачивался, отмахивался короткими быстрыми ответами, выпускал отравленные иглы, чтобы побыстрее исчезнуть из светло-серого кабинета. Со временем пришло понимание, зачем брат делал подобное.

– Сяо Вэнь, – мягко произнес однажды Гун Шань, – скажи честно, тебя что-то тревожит?

«Демоны бы побрали проницательных людей, – подумал тогда Цю Вэнь. – Раньше был профессор Мо, а теперь вот...»

Основная тревога Цю Вэня, как и раньше, – состояние одолженного братом тела. Нет, приступы чаще не стали, все так же раз в два дня. Цзи Цюань говорит, что ци из разных источников работает как весьма неплохой стабилизатор и в принципе, чисто теоретически, даже может на месяц или два продлить срок... службы? Работы? Существования? Какое слово можно применить по отношению к рукотворной биосистеме?

Но это пока продолжаются занятия с Бин Чуанем. А тот учится быстро, и Цю Вэнь не представляет, как будет получать ци, когда необходимость в подобных уроках отпадет. Ему не стоит надеяться на дополнительное время.

Однажды задумавшись, Цю Вэнь вдруг осознал, почему брат так спокойно относился к собственной скорой смерти. Ведь он сам тоже может умереть, если его настоящее тело вовремя не найдут, а Цзи Цюань по какой-либо причине не успеет подготовить новое искусственное. И остается даже не год и не полгода. Всего три месяца, возможно, меньше. А он не чувствует по этому поводу... ничего. У него нет ни страха, ни беспокойства.

Цзи Цюань предполагает, что подобное отношение – защитная реакция психики. Что ж, Цю Вэнь не разбирается в психологии.

Пару раз он звонил в полицию, пытаясь узнать, как продвигаются поиски. Отвечали довольно уклончиво, но общий смысл улавливался прекрасно: никак. Нет следов. Не могут они ничего найти. Куда так хорошо мог спрятаться Цан Юань, что уже три месяца никаких результатов? Не сквозь землю же он в Диюй провалился. Хотя ему стоило бы. Цю Вэнь лишь надеется, что его тело нужно Цан Юаню живым. Что еще осталось, куда возвращаться.

Будет плачевно, если полиция в итоге найдет труп. Полуразложившийся, изъеденный червями и прочими редуцентами^[29].

Узнав про предновогодний суд, Цю Вэнь провел день в мыслях о том, что лучше бы Хо Ану не пришло в голову потом поступить как Цан Юань: начать мстить за то, что оказался за решеткой. Месть тянет за собой трагедии. Цю Вэнь никогда и никому не пожелал бы оказаться на собственном месте. Не пожелал бы пережить ничего из того, что свалилось на него за последнее время.

Тридцать первое число становится проклятием. Потому что не на что отвлекаться.

Стоит Цю Вэню на автомате проснуться в семь утра – и он уже чувствует себя разбитым. В первое мгновение подрывается в страхе, что проспал и опаздывает на свои же пары. Но потом, судорожно схватив телефон с тумбочки, Цю Вэнь смотрит на дату, выдыхает и ложится спать дальше.

Чем больше он будет спать, тем быстрее пройдет день. Он так делает каждые выходные, чтобы сократить их. До всего нескольких часов, в идеале.

Второй раз Цю Вэнь просыпается уже за полдень. Цифры на экране показывают второй час. Цю Вэнь долго и бессмысленно смотрит в потолок, который помнит наизусть. Зачем-то задерживает взгляд на участке отслоившейся краски в углу, на маленьком, бросающемся в глаза темно-сером пятнышке среди светло-зеленого. Прямо как очаг гниения в его груди, который похож на плохо сделанную татуировку.

Похоже, он не уснет вновь, даже если очень сильно постарается. Придется вставать и заниматься... ничем? В обычные выходные у него хотя бы есть дела: подготовить задания для студентов, написать отчеты, если они имеются, проверить электронное домашнее задание у отдельных групп. Но сейчас, в праздничные дни, когда сданы все ведомости и заполнены все документы, в дни, когда нужно только отдыхать и радоваться свободному времени, он просто не знает, чем себя занять.

Нет больше поводов для радости. Вся его жизнь превратилась в один сплошной спектакль, где он и актер, и режиссер одновременно, вот только сценариста не видно на горизонте, и никто не знает, что написано на следующей странице. Он ненастоящий. Фальшивка. Он запутался, где начинается граница между Цю Вэнем и Цю Вэем и существует ли она вообще. Когда не нужно прятаться, когда можно вести себя как обычно, он... теряется.

У него точно получится вернуться к нормальной жизни, когда полиция закончит поиски? Или к тому времени он настолько уже потеряет себя, что не сумеет этого сделать?

Гун Шань предлагал вчера провести Новый год с его семьей, но Цю Вэнь отказался. Для нормальных людей это радостное событие. Конечно, скопированное с европейских традиций и не столь значительное, как последующий Праздник весны^[30], но все же. Цю Вэнь не хочет ничего портить своим отвратительным настроением. С его присутствием Новый год гарантированно превратится в нечто траурное.

Умывшись, заправив постель и быстро позавтракав – или, скорее, пообедав остатками вчерашнего ужина, – Цю Вэнь принимается убираться в квартире. Со всей тщательностью, растягивая время. Включает музыку, чтобы ни о чем не думать. По-прежнему не трогает комнату брата, даже не открывает, оставляя там, вместе с пылью и застоявшимся воздухом, часть своей боли и спрятанных в стеклянный, плотно закупоренный флакон воспоминаний.

Цю Вэнь не очень отчетливо помнит, когда именно закончил уборку: мозг отключился настолько хорошо, что все действия просто выполнялись на автомате. Где-то часов в семь он вдруг обнаруживает себя в кухне, где стоит над разделочной доской с ножом в руке и аккуратной соломкой нарезает ингредиенты для салата. Того, который нравился Цю Вэю и который они готовили каждый год вместе вечером тридцать первого декабря.

Его разум просто активировал программу, которая всегда была привычной в этот день с тех пор, как им после окончания университета выделили собственную ведомственную квартиру как сиротам, – в кухне общежития перед праздниками всегда была толкучка, и они обходились тогда купленной в магазине едой.

Сок помидоров на светлом пластике настолько яркий, что на мгновение кажется похожим на кровь. Неправильное сравнение. Разумеется, кровь не такого цвета, не такой консистенции, и вообще метафоры – глупость. Цю Вэнь слышит ворчливый голос брата в голове, выговаривающий ему все это. Представляет, будто бы он стоит с другой доской, тоже что-то нарезая на ней, закатывает глаза и фыркает на попытки поспорить.

Цю Вэнь выпускает испачканный красным соком нож из слабых пальцев. И плачет, опустившись на корточки прямо у разделочного стола, прислонившись лбом к ножке, долго, навзрыд, впервые так сильно за время, прошедшее со дня смерти Цю Вэя.

Обычно он очень быстро давил в себе плач. Заглушал всхлипы, прикусывая ребро ладони. Нужно было оставаться сильным ради брата, преподнесшего такой ценный и такой жестокий дар, нужно было жить его жизнью, дышать его воздухом, говорить его словами, руководствоваться его чувствами. Цю Вэй не плакал, даже когда ему было катастрофически больно. Он и закричать себе позволил лишь единожды.

Но Цю Вэнь не выдерживает. Он устал, в нем накопилось слишком много слез, и нужна была единственная последняя капля, чтобы чаша переполнилась. Он один. Совершенно один в пустой холодной квартире, и ему не с кем разделить салат, который он зачем-то так старательно нарезает.

Цю Вэнь плачет, не в силах остановиться, наверное, около часа. По брату, по себе, по собственным не вовремя и неправильно принятым решениям, которые не остановили, не предотвратили его смерть. Глаза, опухшие, воспаленные, ощущаются так, словно в них насыпали тонну песка, моргать почти больно, а держать их открытыми – еще хуже. Нос заложен и забит слизью, кожа на лице стянута из-за бесконечной соленой влаги.

И легче не стало.

Минут через десять немного отпускает, но Цю Вэнь все равно чувствует себя вымотанным. Однако зачем-то заставляет спину выпрямиться, а руки – дорезать салат. Наверное, половину придется выбросить или доесть завтра. В холодильнике ничего более существенного не осталось, поэтому Цю Вэнь снова заказывает доставку: хотя бы поужинать, о каком-то праздничном столе и речи не идет. Хорошо, что они работают даже сегодня и даже в такое позднее время.

Чтобы выйти к курьеру, приходится набросить «вуаль». Цю Вэнь представляет, насколько «прекрасно» выглядит, в зеркало смотреть никакого желания нет. Использование духовных сил отзывается болезненным жжением в груди, там, где очаг гниения. Он ведь не был сегодня у Цзи Цюаня, снова пропустил сеанс вливания ци. В скором времени должен случиться приступ, и, наверное, он будет таким же сильным, как тогда, в пещере.

Можно было бы позвонить и попросить его приехать – но нет. Цзи Цюань проводит время с семьей, с родителями и старшей сестрой. Сейчас они наверняка заканчивают последние приготовления, накрывают на стол, им хорошо и весело. Как и Гун Шаню. Цю Вэнь не будет отвлекать. Может, оно и к лучшему, если приступ добьет его.

Время почти десять, когда Цю Вэнь, игнорируя боль в груди и слабость, садится за стол. Он ощущает себя безвольным куском желе. Открывает контейнер с едой – второй убран в холодильник на завтра – и наливает вино, которое давно уже стоит нетронутое в шкафу. Невольно представляет сидящего напротив брата: он всегда ворчал, что ненавидит алкоголь, и едва-едва отпивал один глоточек: «Только ради тебя и этого бесполезного праздника, а-Вэнь».

Слез больше нет. Глаза жжет от сухости, а Цю Вэню не хочется вставать, чтобы сходить в комнату за увлажняющими каплями. Он мотает головой, отгоняя непрошенное видение. Телефон вибрирует от уведомлений, которые приходят одно за другим. В общем чате и официальной группе университета что-то понаписали: наверное, поздравления с грядущим праздником. Цю Вэнь не будет читать.

Он залпом опрокидывает в себя вино еще до того, как начинает есть. От этого легче тоже не становится. Только горчит во рту, и вкупе с легким головокружением подкатывает на мгновение волна жара.

Это худший Новый год за всю его жизнь.

Цю Вэнь уже опустошает контейнер и старательно впихивает в себя салат, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, когда раздается характерная трель дверного звонка. Он игнорирует. Она повторяется. Потом еще раз. И еще. Цю Вэнь удивленно вскидывает голову, заставляет себя подняться со стула и шаркающей походкой пройти в коридор, снова накидывая «вуаль». Он ведь больше ничего не заказывал. Кто может явиться к нему в такое время, да еще столь настойчиво звонить?

За дверью обнаруживается Бин Чуань. Раскрасневшийся от холода, со сбившейся набок шапкой и выглядывающими из-под нее влажными от снега волнистыми прядями, неловко прижимающий к себе какой-то пакет. Он переминается с ноги на ногу, успев натоптать на коврике за порогом небольшую лужицу. Цю Вэнь едва сдерживается, чтобы не открыть от изумления рот, и невольно радуется, что выглядит более-менее прилично: ему хватило мозгов перед приходом курьера надеть чистую рубашку и черные джинсы.

Бин Чуань, коротко поклонившись и пробормотав тихое «здравствуйте», продолжает мяться на пороге, а Цю Вэнь, держа дверь наполовину открытой с застывшими на ручке пальцами, сверлит его пристальным взглядом. И ничего не понимает. С чего вдруг мальчишка решил прийти к нему? У него что, других, более важных дел нет?

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Цю Вэнь строго.

– Пришел поздравить вас с Новым годом, Цю-лаоши. Вот, это вам. – Бин Чуань протягивает пакет. – Там зеленый чай. Я слышал, вы такой любите.

– Как ты узнал мой адрес?

– Спросил у Гун-лаоши. Сказал, что мне нужно вернуть важный справочник, а до каникул я это сделать забыл и лично вам написать боюсь.

Цю Вэню очень хочется с размаху вдолбиться головой в стену. И оттого, что Бин Чуань, оказывается, умеет врать, и оттого, что Гун Шань вот так великодушно разбрасывается его адресом.

Да, Бин Чуань не вызывает абсолютно никаких подозрений. Но, вообще-то, Цан Юань тоже казался самой невинностью, когда притворялся «Ли Цаном», – и что в итоге?

Скрывая растерянность, Цю Вэнь принимает подарок и придирчиво оглядывает сначала сам пакет, а потом и его содержимое. Действительно зеленый чай, листовой, той самой фирмы, которую предпочитал брат, но которую ему почти никогда не приносили на зачеты и экзамены, потому что стоит одна упаковка достаточно недешево. Бин Чуань купил целых две.

– Почему ты не с другими студентами? – спрашивает Цю Вэнь, притворно небрежно ставя пакет на тумбочку в прихожей. – И я стою перед тобой. Ты разговариваешь не с полом. Подними голову.

– Юэ-гэ... то есть Гань Юэ празднует с Хунь Ланом, – объясняет Бин Чуань, послушно вскинув нервный взгляд. Его губы искусаны и покрыты корочками, посередине нижней – глубокая кровоточащая трещина, которая расходится еще больше, когда он говорит. – А Ши Дин уехал домой на выходные.

– Разве это единственные твои знакомые? Есть одногруппники.

– Мне не нужны одногруппники, – глухо произносит Бин Чуань.

Эта фраза так остро пронизана одиночеством, что Цю Вэню становится не по себе. Что-то колет в груди, уже непонятно, то ли глупое сердце, то ли не менее глупый даньтянь^[31], рядом с которым расположен очаг гниения. По телу все еще разливается слабость, хочется сесть, растечься по стулу и двигаться только для того, чтобы есть. А Бин Чуань стоит перед ним, немного нахохлившись, и почему-то кажется очень замерзшим и несчастным.

Согласно образу Цю Вэнь должен сейчас выпроводить его и захлопнуть дверь. Согласно велению души Цю Вэнь не может выгнать обратно на холодную улицу ребенка, который так же одинок в этот вечер, как и он сам, и не придумал ничего лучше, как заявиться на ночь глядя домой к ненавистному всем преподавателю. И неважно, что этому ребенку уже есть восемнадцать.

Цю Вэнь прекрасно знает госпожу Лю, и она точно ни одного студента не пустит на порог общежития после десяти вечера. Будь он уверен, что Бин Чуань пойдет к кому-то из своих друзей – он сам так никогда не делал, но прекрасно знает, что многие студенты остаются с ночевками вне общежития в новогоднюю ночь и возвращаются только утром, – то действительно совершенно спокойно закрыл бы дверь. Но Бин Чуань явно ни к кому не пойдет, а у Цю Вэня есть совесть.

– Уже поздно. Комендантский час минул. Пройди, – говорит Цю Вэнь небрежным, холодным тоном. – Твои нежные чувства не оскорбит перспектива встретить Новый год в моей компании?

– Вовсе нет! – тут же заверяет Бин Чуань.

Он выглядит странно радостным, когда переступает порог и раздевается, приткнув куртку и ботинки с самого краю и засунув шарф и шапку в рукав. На нем простая, но аккуратная рубашка, которая, видимо, когда-то была яркой, но потускнела со временем от множества стирок. Джинсы, черные, почти такие же, как у самого Цю Вэня, чуть потертые на коленях. Светлые, чистые теплые носки. Бин Чуань пытается пригладить волосы, взглянув в зеркало в прихожей, но получается не очень.

Цю Вэнь пытается не анализировать происходящее. Бин Чуань в этой квартире выглядит каким-то неуместным. На самом деле, ни одна из комнат никогда не видела гостей. Довольно забавно, что первым посторонним человеком, кроме Хо Чжэнь, которому посчастливилось переступить порог, стал студент, явно думающий, что не боится Цю-лаоши.

На самом деле он просто не знает настоящего Цю-лаоши.

Пока Бин Чуань моет руки, Цю Вэнь достает вторую тарелку и одноразовые палочки, непонятно зачем лежащие в шкафу. Его не покидает чувство какой-то сюрреалистичности происходящего. За окном темнота, видно, как хлопьями идет снег, и по полу тянет холодом. Но когда Бин Чуань появляется в маленькой кухне, где вдвоем как раз едва-едва можно уместиться, как будто становится чуть теплее.

– Ешь, – максимально равнодушно произносит Цю Вэнь.

Бин Чуань складывает ладони, как для малого поклона, с негромким «спасибо», а Цю Вэню неловко. Он собирался «праздновать» этот Новый год в одиночестве, оставшись только с мыслями о брате, но теперь перед ним сидит студент, который, очевидно, тоже чувствует себя не совсем в своей тарелке. Послушно ковыряется в салате палочками, сидит, уткнувшись только в еду и аккуратно отправляя в рот кусочек за кусочком. Но страха в нем Цю Вэнь не чувствует.

Он снова смотрит на пакет – явно не новый, может, и вовсе передаренный – с двумя упаковками дорогущего зеленого чая, который перенес в кухню. Бин Чуань просто взял и пришел. И Цю Вэнь до сих пор не может поверить, что он действительно потратил столько денег и это не попытка подкупить, не подношение на зачет, это просто подарок.

Бин Чуань настолько бессмертный или бесстрашный? Цю Вэнь сделал очень много допущений, и этот мальчишка, очевидно, доверяет ему больше положенного. Но настоящего Цю-лаоши уже не существует и существовать не будет. Наверняка Бин Чуань никогда не вел бы себя так с Цю Вэем, наверняка точно так же боялся бы его и ненавидел, как остальные. Или нет?..

В любом случае Цю Вэнь просчитался. Свернул не туда, и вся его актерская игра покатилась в Диюй.

Цю Вэнь пытался отталкивать Бин Чуаня, вести себя еще более холодно и едко, особенно после тех слов, оброненных в пещере. Но, кажется, не помогло. Наверное, было жаль делать больно мальчишке, жаль видеть искреннее расстройство на его лице. И маска раз за разом трескалась сама собой, не успевая восстанавливаться.

Это плохо. Отвратительно, ужасно. Во-первых, потому что происходит одна большая катастрофическая ложь, ведь брат никогда никому не позволил бы привязаться к себе, и Цю Вэнь, настолько поломав образ, похоже, окончательно и бесповоротно оскорбляет его память. А во-вторых, когда Цю Вэнь вернется в свое тело – а он все еще надеется на это, – что будет с Бин Чуанем?

У Цю Вэня два пути. И на первый из них он не ступит, там выросла непреодолимая стена из терновника. Оттолкнуть совсем, особенно после того как пригласил в дом, Цю Вэнь уже не сможет, ибо не хочет, чтобы Бин Чуань чувствовал себя так же, как он сам в тот вечер двенадцатого октября, переступая порог квартиры с болью в груди и твердым намерением никогда больше не возвращаться и не разговаривать с братом.

Действительно, больше не поговорит.

А второй путь – признаться, что он – это не он, и будь что будет. Если Бин Чуань захочет отвернуться от лжеца – его право. Если не захочет и примет правду – хотя бы не испытает боли от якобы «смерти» Цю-лаоши, когда она наступит. И, если возникнет желание, может, даже продолжит потом общаться с Цю Вэнем в его настоящем теле. Как с наставником или как со старшим товарищем, старшим... другом?

«Боги, да у нас же разница в возрасте одиннадцать лет. Даже если бы не существовало субординации, разве нам есть о чем говорить?» И тут, едва подумав об этом, Цю Вэнь горько усмехается про себя. Кого он пытается обмануть? Когда вдохновленно общался с обманщиком Цан Юанем, когда называл его другом перед братом, разница в возрасте, хоть и чуть меньшая, его нисколько не смущала. Годы – лишь цифра.

– Бин Чуань, – негромко произносит Цю Вэнь.

– Да, Цю-лаоши? – моментально отзывается тот, отрывая взгляд от салата. Яркие карие глаза лучатся.

Цю Вэнь делает глубокий вдох, как перед погружением в воду. В груди становится больно, тупая жгучая пульсация в области сердечного даньтяня нарастает. Остается надеяться, что приступ не застанет посередине признания.

– Скажи мне, что такое мимикрия. Ты помнишь?

У Бин Чуаня на мгновение такой взгляд, будто он искренне думает, не сошел ли Цю Вэнь с ума – задавать подобные вопросы ни с того ни с сего. Сам Цю Вэнь тоже не особенно гордится своей выдумкой и не знает, откуда ему вообще пришла в голову идея начать именно с такой подводки. Может, все из-за бокала вина, который он успел выпить?

– Мимикрия – это сложившаяся в процессе эволюции стратегия, когда один организм имитирует другой, чаще всего в защитных целях, – осторожно отвечает Бин Чуань.

– Ты можешь привести примеры? – кивнув, продолжает Цю Вэнь.

Бин Чуань аккуратно кладет палочки рядом с тарелкой. Хмурится, явно не понимая, куда катится разговор. Но потом уводит взгляд влево и чуть вверх: вспоминает. Прилежный студент, старается ответить на вопрос, даже когда непонятно, зачем он вообще нужен. Цю Вэнь ждет, но по телу начинает ползти нервный холод.

– Вы говорили про змей на паре, но я, к сожалению, забыл названия видов, – чуть виновато говорит Бин Чуань, снова глядя на Цю Вэня. – Есть еще мухи-журчалки, они не опасны, но по окраске имитируют ос.

Цю Вэнь опять удовлетворенно кивает, привычно заигрываясь в преподавателя. Он рад, что на нем сейчас «вуаль», ведь становится тяжело дышать. И он не уверен, что только от нервов. Но ему нужно еще немного времени. Цю Вэнь сглатывает вязкую слюну, прежде чем задать следующий вопрос:

– На твой взгляд, могут ли люди практиковать мимикрию?

– Да. – Уверенный ответ. – Только скорее... в психологическом смысле, я полагаю.

– Как бы ты отнесся, появись в твоем окружении такая муха-журчалка?

– Ну, я... – Бин Чуань странно мнется, а потом вдруг вскидывает смелый взгляд. – Я знаю одну.

Цю Вэнь приподнимает бровь. Внешне он пытается оставаться спокойным, но сердце начинает колотиться раза в два быстрее, отдаваясь короткими ударами прямо в голову. Речь про одного из одногруппников Бин Чуаня? Кого-то еще из преподавателей? Вряд ли Бин Чуань сумел бы копнуть слишком глубоко, наверняка имеет в виду обычное лицемерие или что-то вроде того...

– Действительно? И как ты к ней относишься? – интересуется Цю Вэнь, едва подавив желание облизнуть резко пересохшие губы.

– Я очень уважаю ее, Цю-лаоши. И считаю, что не должен осуждать за решение притворяться.

Цю Вэнь внимательно смотрит на него, понимая, что ничего не понимает. Потом с максимально невозмутимым видом отправляет в рот очередной кусочек овощей из салата и думает, как теперь от этого сюрреализма перейти к признанию. Кажется, боль все нарастает и сильнее перехватывает горло. Почему-то медленнее, чем в прошлый раз, – из-за стабилизации двумя разными ци?

– Цю-лаоши, – осторожно подает голос Бин Чуань, – а я могу спросить, почему вы решили стать осой?

Цю Вэнь очень не по-преподавательски давится салатом.

Он долго откашливается, судорожно хватает ртом воздух, а перепуганный мальчишка застывает, не смея сдвинуться с места, даже чтобы помочь. Цю Вэню кажется, что он все-таки тронулся умом. Бин Чуань и правда говорил о нем?! Он в курсе, что Цю Вэнь – не тот, за кого себя выдает?

– Простите! – восклицает Бин Чуань. – Я не хотел! Я думал, вы про себя и спрашиваете! Если я говорил слишком смело, если вам не понравилось то, что я сказал, я...

– Откуда ты знаешь? – резко, хрипло обрывает Цю Вэнь. Не может быть, чтобы Цзи Цюань или Гун Шань проговорились, они обещали молчать.

– Я... – Бин Чуань нервно сглатывает. – Я случайно услышал ваш разговор с Цзи-лаоши. После возвращения с практики, когда вы в коридоре меня поймали и сказали подождать. Больше никто не в курсе, правда! Я никому не рассказывал! Я бы никогда не рассказал, потому что это важно для вас!

Цю Вэнь трет горло: все еще немного першит. Смотрит на Бин Чуаня, у которого так горячо, так искренне горят глаза, и он весь – одна сплошная эмоция, льющаяся через край.

Стержень внутри ломается. Разлетается мелкой металлической стружкой. Цю Вэнь ссутуливает плечи, перестав поддерживать идеальную осанку, свойственную брату. Снимает «вуаль», открывая собственное заплаканное лицо, – и слышит короткий изумленный выдох Бин Чуаня. Больше нечего терять и некуда отступать. Этот поразительно смышленый мальчишка уже давно знает, что он не брат.

– Ты спрашиваешь почему? – тихо-тихо говорит Цю Вэнь, напряженно смотря на пустой бокал, где до этого было вино. – Потому что оса умерла. Пожертвовала душе мухи-журчалки, которую похитил один очень плохой человек, свое тело, чтобы спасти ее. И теперь муха-журчалка притворяется осой, пока похитителя не найдут.

Так легко вдруг говорить аллюзиями. Все эти насекомые вместо людей, словно в баснях и притчах. Они позволяют сказать намного больше, чем он хотел бы. Цю Вэнь вскидывает на Бин Чуаня взгляд, даже немного опасаясь того, что может увидеть. Но мальчишка смотрит неожиданно печально и сочувственно.

– А что потом? – спрашивает он негромко. – Муха-журчалка вернет свою душу в другое тело, перестанет быть осой и исчезнет?

Цю Вэнь моргает. Бин Чуань отчего-то выглядит очень грустным.

– А разве кто-то захочет, чтобы она не исчезала? – произносит Цю Вэнь. – Никто ведь не знает, что она не оса, и осу все ненавидят. Только обрадуются ее смерти. А сама по себе муха-журчалка даже на самом деле не имеет права преподавать. Она всего лишь притворщица. Может, отработает лаборантом до конца учебного года и уйдет совсем.

– Нет. Не говорите так. Не надо уходить. Я... захочу. И узнать вас настоящего тоже захочу. Если... вы позволите. – Едва слышно. Бин Чуань соскакивает с аллюзий, и это почему-то очень остро врезается в грудь. – И, если ваш брат был примерно таким, как изображаете вы, я, может, не пришел бы к нему домой, но ненавидеть бы точно не стал. И радоваться его смерти тем более. Это глупо. И неправильно.

– А почему же ко мне ты пришел?

– Я... я не знаю, – отвечает Бин Чуань, виновато и смущенно потупившись. – На самом деле, я давно восхищаюсь вами – даже если это образ, даже если вы частично притворяетесь. Как человеком, как заклинателем, как преподавателем. И я просто хотел порадовать вас.

В услышанное сложно поверить. Восхищаться той сволочью, которую он пытался играть? Тем более как человеком? Цю Вэнь уже не уверен, что Бин Чуань не смог бы примерно такие же эмоции испытывать по отношению к настоящему Цю-лаоши. У него явно какое-то особенное восприятие мира. И яркая, кристальная искренность, ничем не замутненная. Цю Вэнь думал, так только дети могут.

Внутри что-то трескается, как тонкая скорлупа. И Цю Вэнь запоздало понимает, что это не он расчувствовался окончательно, а приступ все-таки накрывает. Горло резко сжимает спазмом, и в груди, будто разломившейся на куски, распускается цветок боли, все лепестки которого сделаны из ножей. Цю Вэнь начинает задыхаться. Судорожно царапает пальцами горло. Перед глазами стремительно темнеет.

– Цю-лаоши?.. Цю-лаоши!

Он даже не может сказать Бин Чуаню, чтобы передал ци. Ему больно, больно, больно, он весь трещит по швам и тонет в панике. Цю Вэнь не хочет умирать. Только не сейчас. Может, и думал об этом несколько часов назад, может, размышлял, что неплохо было бы, но теперь – не хочет.

Бин Чуань без его указаний понимает, что надо делать. Цю Вэнь сквозь туман, застеливший сознание, чувствует, как на лопатки легли чужие ладони. И ци, горячая, мощная, искрящаяся, врывается в меридианы бурным концентрированным потоком, сметая боль, срезая лепестки отравленного цветка один за другим, заделывая трещины. И вместо стремительно расползающейся гнили приходит облегчение. Их уроки явно не прошли даром.

В глазах медленно светлеет, а дышать становится легче. Цю Вэнь, вынырнув в реальность, обнаруживает себя все еще сидящим на стуле и опирающимся локтями на стол – каким-то чудом не испачкал рубашку едой. Поводит плечами, выпрямив спину, – Бин Чуань, безошибочно считавший знак, убирает ладони. Перемещается, чтобы посмотреть Цю Вэню в лицо, перепуганный, бледный, тонкие губы беспокойно поджаты. Цю Вэню жаль, что заставил его волноваться.

– Цю-лаоши... – Голос Бин Чуаня дрожит. – Это какое-то проклятие? Вы больны?

– Нет, – качает головой Цю Вэнь. – Нет, всего лишь издержки того, что тело мне не принадлежит. Все в порядке. Спасибо.

Разумеется, он не может сказать правду.

Бин Чуань, кажется, не верит. Вполне возможно, из подслушанного разговора он уловил и про гниющее тело, но такие подробности Цю Вэнь ему точно рассказывать не собирается. Он не хочет забивать мальчишке голову.

Снова чувствуя себя сильным и здоровым, Цю Вэнь поднимается со стула, чтобы достать из холодильника и разогреть еще одну порцию из доставки, которую отложил себе на завтра. Все-таки нехорошо, если Бин Чуань обойдется одним салатом. Кто знает, ужинал ли он. Такая показательная демонстрация, что все в порядке, вроде бы работает: помогает усадить Бин Чуаня обратно, умерив немного его тревогу.

Пока еда греется в микроволновке, Цю Вэнь стоит, оперевшись поясницей на столешницу и скрестив руки на груди. Часы показывают двенадцатый час, до Нового года осталось совсем немного, и на улице уже кто-то особенно нетерпеливый и следующий европейским традициям начинает запускать фейерверки. Раскрывающиеся небесные цветы плохо видно, так как в кухне включен свет, но зато хорошо слышно. И вот теперь внутри неожиданная легкость – впервые за три месяца – и даже какое-то предчувствие праздника.

Кто бы мог подумать, что благодарить за это нужно будет именно Бин Чуаня, а не Цзи Цюаня или Гун Шаня.

После полуночи, наверное, они не будут долго задерживаться и почти сразу пойдут спать. Надо будет постелить Бин Чуаню на кресле – хорошо, что оно может раскладываться. И вроде бы у Цю Вэня был запасной спальный комплект. Да, эта квартира совершенно не подготовлена к гостям. Особенно таким неожиданным.

– Цю-лаоши, – подает вдруг голос Бин Чуань, видимо не выдержав молчания, – а вы читали новости сегодня? В группе университета про Чэнчжэня писали типа «будьте осторожны» и все такое. Вы не знаете ничего об этом?

Цю Вэнь качает головой. Микроволновка пищит, он достает контейнер, открывает и ставит перед Бин Чуанем. Запахи специй и жареного мяса заполняют кухню. Тот кивает с негромким «спасибо». Цю Вэнь невольно отмечает, что его волосы спутались окончательно и превратились в демоны знают что. Теперь он точно похож на ребенка гораздо младше своего возраста.

– Поешь. – Теперь Цю Вэнь может говорить мягко. – Обсудим позже. Пока не вспоминай про университет.

Бин Чуань послушно кивает, улыбается и подхватывает палочки.

Цю Вэнь думает, что в новогоднюю полночь пожелает ему счастья.

Глава 11

Новогодние каникулы Хэй Янь проводит в попытках откопать больше сведений про ректора. Почти безуспешно.

Внезапно оказывается, что вроде бы публичная личность как будто вообще не оставляет информационного следа. Официальные видеоролики, интервью журналистам, сведения о семейном и материальном положении на сайте университета – да. Но это все поверхностное, шелуха, ничего не способная рассказать о человеке, а более глубокой и личной информации – по нулям. Это удивительно и подозрительно: невозможно в нынешнее время никак не засветиться в соцсетях.

Мелькающее везде и всюду лицо Мянь Шэня, возможно, и сбило в свое время Хэй Яня с толку: создаваемого шума оказалось достаточно, чтобы он решил, будто у ректора не может быть никакой тайной личности, и не задумался о том, что это всего лишь шум. А ведь эпопея с поисками Чэнчжэня началась уже давно. Почти сразу же после того, как Хэй Янь с горем пополам поступил на первый курс.

Или, вернее, не совсем так.

Хэй Янь всегда старался хорошо учиться. Не идеально, не всегда на высшие баллы, как, например, Цзюэ Мин из параллельного класса, но достаточно прилично, чтобы обоснованно считать себя претендентом на бюджетное место в университете. У его семьи не так много денег. Бо́льшую часть времени они едва сводят концы с концами и ограничивают себя во всем, в чем можно: один прием пищи в день, новая одежда раз в несколько лет по праздникам, куча кредитов, когда ломается техника.

При этом мама всегда стабильно отправляла ему «на жизнь» раз в месяц. Хэй Янь не мог не принимать, но никогда не тратил, обходясь... другими источниками. Социальными выплатами, например. А потом «дарил» деньги обратно разом накануне какого-либо праздника. Тогда они могли позволить себе даже немного накрыть на стол, а мама смотрела понимающе и со слезами благодарности.

Последний раз Хэй Янь носил что-то кроме черной безразмерной толстовки, наверное, классе в шестом. На новый телефон – сенсорный, а не кнопочный – пришлось копить до двенадцатого, еще больше отказывая себе в еде.

Хэй Янь любит свою семью. Своих родителей, свою маленькую сестренку. Но эта бедность угнетает его. Он привык в ней жить, но другие – большинство – не привыкли. И спокойно разбрасываются деньгами, которые Хэй Янь даже никогда в руках не держал. Он всегда испытывал зудящее раздражение по отношению к людям, которым повезло больше, чем ему. Да и в целом – ко всем людям.

В школе Хэй Яня избегали: он вечно был мрачен и замкнут. А его это вполне устраивало. Его класс в принципе был наполнен сплошь мягкотелыми безынициативными учениками, которым главное было отсидеть уроки, получить хотя бы «удовлетворительно» и уйти. С соседом по комнате в общежитии они тоже все двенадцать лет существовали как будто параллельно, практически не пересекаясь, не разговаривая, даже воздух, казалось, разделив точно пополам.

Кроме успехов в обычной учебе, Хэй Янь к тому же весьма сносно обращался с мечом и быстро формировал ядро. С доски почета его имя не убирали начиная со второго класса. Это было способом компенсировать бедность, и Хэй Янь пользовался им по полной программе. Создавал перед другими иллюзию, что у него все хорошо, что он нелюдим, мало ест и вечно в одной одежде, потому что сам так хочет.

Ему нужно было бюджетное место. Он хотел поступить на экономический факультет. Стипендию отправлял бы родным, а потом постарался бы получить у преподавателей положительную характеристику с рекомендациями и после выпуска устроился бы на работу в хорошую компанию, чтобы иметь возможность обеспечивать и себя, и свою семью. Чтобы вырваться наконец из постоянной бедности и боязни потратить лишнюю монетку и их тоже вытащить из этого мерзкого болота.

Он прекрасно сдал выпускные экзамены. Долго и упорно готовился к вступительным испытаниям, даже не спал несколько ночей подряд, жил практически на одном кофе. Уже заранее собирал свои немногочисленные вещи, готовясь к переезду из школьного общежития в университетское, и был полон предвкушения.

А потом на вступительных с ним что-то сделали. Хэй Янь помнит, что почувствовал себя плохо, когда заходил в кабинет к комиссии, что у него резко заболела и закружилась голова, а дальше – провал в памяти. Очнулся он уже на полпути к общежитию, куда шел, шатаясь, весь в холодном поту. А в меридианах были отчетливые следы светлой ци, которую ему, темному заклинателю, в тело пускать было категорически нельзя.

И, когда вывесили списки, его имя оказалось даже за пределами проходного балла.

Хэй Янь был растерян. Его будто ударили, оглушили, он провалился в вакуум, застрял, не понимая, как двигаться дальше и что делать. Чье-то воздействие – из ниоткуда светлая ци явно не взялась – перечеркнуло все его старания и пустило жизнь стремительно катиться прямиком в Диюй, а он даже представить не мог, кому перешел дорогу.

Ему позвонили из отдела работы с абитуриентами, предложили место на другом, смежном по направлению и вступительным испытаниям факультете, где проходной балл ниже. Но ему в любом случае предстояло учиться платно. Хэй Янь сорвался в истерику, которую видели и слышали только стены туалета в школьном общежитии. Погрузился с головой в темную густую жижу отчаяния – но пришлось вынырнуть, вытащить себя за шкирку, вытянуть из трясины. У него не было права ломаться и падать на дно. Его семья ждала вестей и верила в него.

Он не сообщил родителям, что не поступил на бюджет, – только упомянул, что решил поменять факультет. И стал учиться на социологическом, куда его перевели. Он даже, почти натурально улыбаясь, сказал маме, что не нужно теперь отправлять деньги, ведь ему будут платить за хорошую учебу, и она с трудом, но согласилась.

А для Хэй Яня началась круговерть дней.

Обучение в университете Сяньчэна довольно недорогое, и заклинателям к тому же делают небольшую скидку. Для сравнения: снимать в городе квартиру – самую обыкновенную, без изысков – выйдет раза в полтора дороже, чем платить в месяц за учебу и за общежитие. Социальные выплаты для совершенствующихся необходимую сумму покрывают. Вот только еще надо на что-то жить. И что-то отправлять семье, даже не подозревающей, что у Хэй Яня нет никакой стипендии.

Сначала он раздавал листовки. Брался за любые подработки, какие только под руку подвернутся, лишь бы были деньги. Стоял весь вечер на ветру, на холоде, под дождем, спал по пять часов, почти не ел, несколько раз едва не слег с воспалением легких – а еще предстояло притаскивать себя на пары и желательно не зарабатывать долгов. С этим, впрочем, у него сразу же возникли проблемы, потому что одновременно и работать, и учиться хорошо оказалось для Хэй Яня несовместимым.

Его новый сосед по комнате, Цин Е, сын декана экономического факультета, немного выручал. Расталкивал, когда не получалось себя поднять даже по трезвонящему будильнику. Покупал еду на двоих, к его возвращению разогревал ужин – первое время Хэй Янь отказывался принимать, но потом сдался. На предметах, которые у них были одинаковыми, доставал у кого-то ответы. Когда Хэй Янь был близок к тому, чтобы заболеть, давал свои лекарства.

Хэй Янь не подпускал его слишком близко. Экстравертов он не переносил, а то, что Цин Е – экстраверт, понятно было еще со школы, где не заметить его было проблематично, даже учась с ним не в одном классе. Легкий, как морской бриз, как лист, летящий туда, куда подует ветер, Цин Е любое место наполнял звонким смехом, а их комнату – горшками с комнатными растениями в поистине невообразимом количестве.

Он не то чтобы хорошо учился. Долги не хватал, конечно, но не везде так уж сильно преуспевал. Должно быть, его вытягивали благодаря статусу отца. А Цин Е даже как будто не замечал, нисколько не пользовался своим положением. Скорее принимал его как нечто само собой разумеющееся, как то, что люди дышат воздухом, вода течет сверху вниз, а солнце встает на востоке и садится на западе.

– О, Янь-гэгэ^[32], я поставлю тут на подоконнике еще один горшок? – периодически спрашивал Цин Е, очевидно даже не рассчитывая на какой-либо ответ, кроме положительного. – Надеюсь, ты не против. Отец дал мне немного карманных денег, так что я не удержался и купил себе новую фиалку – посмотри, какая красивая!

Хэй Яня бесило, что кому-то что-то достается просто так. Но Цин Е был слишком по-детски непосредственным, как неразумный пятилетний ребенок, совершенно не понимающий проблем жизни, не осознающий, как и каким образом ему достаются конфеты, появляющиеся на столе каждое утро. Это немного смягчало раздражение. С ним можно было сосуществовать, хоть он и был слишком назойливым.

Когда Хэй Янь смог устроиться официантом, стало чуть легче жить. В кафе за относительно более легкую работу платят больше, и у него появилась возможность хоть немного разгребать долги. Первая сессия прошла хуже, чем хотелось бы, но относительно неплохо. Хэй Янь даже привык к своему положению, к скучной специальности, к необходимости работать, к долгам.

И, наконец обзаведясь свободным временем, смог заняться поисками человека, из-за которого провалил вступительные испытания.

У Хэй Яня есть одно очень хорошее качество, которое некоторые посчитали бы проклятием: он незаметный. И отлично умеет находить информацию там, где никто бы не догадался искать. К тому же у него весьма богатый опыт работы с «общественными» ноутбуками в библиотеке школьного общежития, который он смог использовать на полную, взяв один такой под расписку в личное пользование уже из университетского фонда.

Он потратил тогда всего месяц, чтобы выйти на своего бывшего одноклассника-заклинателя, который тоже собирался поступать на экономический факультет, но, мягко говоря, не отличался ни умом, ни сообразительностью и завидовал успехам Хэй Яня. В списках поступающих этот парень как раз едва-едва попал в рамки баллов, которые обеспечивают поступление на бюджетные места. Если бы Хэй Янь сдал все как положено и занял бы одну из верхних строчек рейтинга, наглецу светило бы только платное обучение.

Чтобы убедиться в своей догадке, Хэй Яню нужно было дождаться ближайшего совместного зачета по заклинательству и сравнить следы ци с тем, что он запомнил, – у каждого совершенствующего они уникальны, только распознавать различия способны немногие. Но Хэй Янь – из их числа.

Конечно же, ощущения совпали – не на сто процентов, потому что времени довольно много прошло, но на девяносто точно. А ведь горе-заклинатель, даже столкнувшись с Хэй Янем в спарринге, и виду не подал, что хватило совести поломать его жизнь!

Хэй Яня переполнила ярость. Этому парню нужно было думать, как заплатить за обучение, ему нужно было таскаться непонятно где под дождем и ветром с листовками, чтобы заработать хоть немного денег, ему нужно было не спать и не есть ради них и ради отработки долгов. А Хэй Яню следовало спокойно учиться на бюджете по специальности, о которой он мечтал.

Внутри взросло ядовитое семя и пустило корни по всему телу. Хэй Янь решил отомстить. Все его мысли заполнило одно только это стремление. Он стал дышать им, питаться им, пить, как воду.

Сначала Хэй Янь методично перебирал способы и идеи сам, раз за разом отвергая их и получая только головную боль, потому что все казалось глупым и совершенно нерабочим. Он всегда умел искать информацию, но не действовать. Потом он решился написать Чэнчжэню, о котором долго вылавливал сведения из разных уголков университета. Тот не согласился. И уже через несколько дней Хэй Янь выяснил почему: на своего же «клиента», попросившего «придумать какое-нибудь хитрое заклинание», Чэнчжэню, видимо, принимать заказ было не с руки.

К началу второго курса Хэй Янь совсем извелся, так и не придумав ни одного варианта, который бы его устроил. И тогда, переступив через собственную гордость, он обратился к Хунь Лану, учившемуся когда-то в параллельном классе. Этот человек из забитого, едва ли заметного сорного растения поразительно быстро превратился в грозу университета и мстить точно умел: до Хэй Яня доходили слухи, как он подпортил жизнь нескольким людям, дурно отзывавшимся о его пропавшем друге.

Когда Хунь Лан закономерно спросил Хэй Яня, с какого перепугу тот решил обратиться именно к нему, то получил довольно лаконичный ответ:

– Один человек год назад заказал меня Чэнчжэню. Тому самому Чэнчжэню. И у него получилось, я теперь в заднице. Поэтому хочу стереть радость с его лица, а ты идеальная кандидатура.

Хэй Янь думал, что Хунь Лан попросит денег за помощь, и немало – отчего-то о нем создавалось такое впечатление, – поэтому морально уже приготовился ближайшие пару месяцев снова уподобляться заклинателям прошлого, которые практиковали инедию^[33]. Но Хунь Лан вместо этого предложил взаимовыгодное сотрудничество.

– Моего друга зовут Гань Юэ. И ты поможешь мне его найти, больше ничего не надо, – заявил Хунь Лан.

На том и сошлись.

Месть была исполнена изящно и со вкусом, в стиле Хунь Лана. Он несколько раз незаметно использовал отнимающие удачу талисманы и немного темной ци, из-за чего наглец опозорился в важных и ответственных ситуациях, получил замечание в личное дело и лишился из-за этого стипендии.

Смотреть на его мучения, на то, как чужая счастливая жизнь, построенная на чьем-то провале, катится под откос, было сладко. На вкус как праздничный пирог, от которого Хэй Янь только и ждал отхватить кусок побольше. Удовлетворение согрело вечно холодные кости, и Хэй Яню, в принципе, этого хватило. Они остановились. Продолжили бы – сами себе заработали бы проблемы.

Гань Юэ, которого просил найти Хунь Лан, как будто сквозь землю провалился. И вообще, насколько Хэй Янь понял, его давно объявили мертвым – кто гарантировал, что Хунь Лан не пытался отыскать человека, который обеими ногами в загробном мире? А трупы точно не специализация Хэй Яня. Но он ведь должен был отплатить за помощь, так что отказаться не мог.

И вот, ближе к концу второго курса, почти случайно выяснилось, что Чэнчжэнь замешан и в трагедии, случившейся с Гань Юэ.

Вначале Хунь Лан, явно впервые услышавший, что Чэнчжэнь, оказывается, не просто игрушка и от его помощи могут быть реальные плохие последствия, отнесся к этой информации крайне скептически. Хэй Янь убеждать не стал – не хочет, пусть не верит, тем более таинственный аккаунт тогда не был их первостепенной целью. Однако едва стало известно про то, что Гань Юэ тоже «заказали», – отношение Хунь Лана изменилось моментально.

У них с Хэй Янем появились общая цель и общий враг. А Гань Юэ нашелся сам, и необходимость искать его у Хэй Яня исчезла. Теперь они вдвоем с Хунь Ланом пытаются выяснить, кто скрывается за таинственным аккаунтом Исполнителя желаний, уже больше года.

Хэй Янь за это время перебрал довольно много вариантов, каждый из которых рано или поздно отпадал. В качестве последней версии, перед ректором, они рассматривали декана экономического факультета, потому что Хэй Янь – не единственный, у кого возникли проблемы с поступлением. К тому же Цин-лаоши почти всегда невозможно застать на рабочем месте, что невольно наводит на мысль, будто у него могут быть другие дела.

Но все оказалось весьма и весьма прозаично. Во-первых, во время произошедшего с Гань Юэ Цин-лаоши лежал в больнице с травмой головы после небольшой аварии и попросту был не в состоянии контролировать ситуацию. Во-вторых, он примерно никак – да ему и незачем – не мог участвовать в истории, случившейся с Фэй Чжао, к которой тоже приложил руку Чэнчжэнь. Ну и наконец, в-третьих, его интересы явно дальше собственного факультета не распространяются.

Воспользовавшись сайтом-архивом, Хэй Янь после долгих подборов даты и времени выяснил, что у многих поступающих на экономический были вписаны сначала одни баллы, а потом, спустя менее чем через час, – совсем другие, более высокие. То есть Цин-лаоши если в чем-то и замешан, то исключительно в подлоге документов и «подтаскивании» тех, кто вступительные испытания явно провалил бы.

Причем, как выяснил Хэй Янь, взятки декан никогда не берет, да и подарки тоже. Только каждый раз – из тех, которые удалось проверить и отследить, – внезапно у факультета появляется новое оборудование, проспонсированное родителями студентов, поступивших таким нечестным образом.

Ирония – впрочем, вполне ожидаемая – в том, что один из тех, кому «подрисовали» баллы, – это сын декана. Хэй Яня этот факт разозлил, но ненадолго. Во-первых, лично его не затрагивает, во-вторых, на Цин Е злиться все равно что на маленького глупого котенка – и бесполезно, и толком не получается. Хэй Янь очень быстро забыл про махинации декана – раз тот не Чэнчжэнь, его это не касается, – и полиции сдавать Цин-лаоши он тоже не собирается.

С полицией Хэй Яню вообще лучше дел не иметь. Мало ли как они могут расценить сбор информации, которым он занимается на почти постоянной основе.

А Цин Е – просто нечто само собой разумеющееся. Просто сосед по комнате, слишком наивный, чтобы понять, что творится вокруг. Со временем Хэй Янь подпустил его ближе, чем следовало бы. Сейчас он позволяет Цин Е трещать под ухом больше обычного, трогать его одежду, волосы, руки. Позволяет таскать на какие-то концерты, выставки, в кино, просто на прогулки по улице где-то между парами и работой, позволяет платить за себя, если Цин Е так хочется.

Это приемлемо ровно настолько, чтобы не отзывалось внутри склизким сгустком омерзения, как обычно происходит при общении с другими людьми. Хэй Янь обозначил для себя только двух человек, кроме своей семьи, которых можно терпеть: это Хунь Лан и Цин Е. Первый – потому что у них недодружба, второй – потому что относительно нейтрально сосуществует с Хэй Янем в одном замкнутом пространстве.

Но в последний день новогодних каникул Хэй Янь снова натыкается на отброшенную за ненадобностью информацию о подтасовке баллов, когда сортирует по папкам на ноутбуке все, что известно на данный момент о Чэнчжэне. Оглядывается на Цин Е, который вернулся в общежитие буквально час назад, заставил полки очередными цветочными горшками и теперь читает на своей кровати какую-то книгу, беззаботно болтая в воздухе ногами.

И вдруг Хэй Яню приходит в голову: а если показать этому запертому в мыльный пузырь человеку, что жизнь не так радужна, – как он отреагирует?

– Цин Е, – окликает Хэй Янь.

– М-м? – отзывается тот, не отрываясь от книги.

– Я выйду ненадолго, ноутбук останется открытым, на него программа устанавливается. Даже не вздумай смотреть, там очень важные документы.

– Конечно, Янь-гэгэ!

У Хэй Яня есть младшая сестра, у них разница в возрасте десять лет. Он прекрасно знает: если ребенку говоришь чего-то не делать, он это обязательно сделает. А Цин Е от ребенка недалеко ушел.

Когда Хэй Янь, погуляв минут десять по общежитию и успев стащить у Хунь Лана в кухне пару ложек его будущего ужина, возвращается в комнату, Цин Е явно старается ничем не выдать, что заглядывал в ноутбук. Вот только он точно заглядывал. На Цин Е нет лица, он сидит, уткнувшись в книгу, но, сколько Хэй Янь ни бросает на него взгляд, за несколько часов так ни разу и не переворачивает страницу. И молчит.

Почему-то вместо удовлетворения Хэй Яню становится муторно на душе, будто перекручивает внутренности. Он не разбирается, откуда взялось странное чувство, просто давит его в себе, пока не успело разрастись.

На следующий день, шестого января, когда снова начинаются занятия, Цин Е публично устраивает отцу скандал.

Никто бы даже не подумал, что Цин Е умеет злиться и тем более кричать – но, оказывается, очень даже умеет. Утром он штормовым ветром врывается в аудиторию, где Цин-лаоши ведет занятие, и прилюдно, не обращая никакого внимания на других студентов, обвиняет его во всем, что успел вычитать на ноутбуке Хэй Яня. Кто-то тайком снимает и сливает видео в Сеть – оно разлетается моментально, даже специально искать не надо.

– Я думал, что смог сдать все сам! Я так гордился собой! – восклицает Цин Е на видео. – Зачем мне учеба, которую я даже не заслужил?! Почему из-за меня ты лишил кого-то возможности поступить?

Хэй Янь впадает в шок: «Идиот, неужели не понимает, что ему же будет хуже?» Цин Е в самом деле ведет себя как закативший истерику ребенок, и его глупая борьба за справедливость – все равно что напороться на собственный клинок. Он просто сам себя абсолютно добровольно втаптывает в дерьмо перед десятками людей, а своего отца подводит под статью, кажется даже не понимая этого.

Но Хэй Янь зачем-то раз за разом пересматривает видео. Смотрит на Цин Е, на его горящие праведным гневом глаза, на растрепавшуюся косу, – он весь как отчаянный, искрящий язык пламени, который пытается сам сгореть и сжечь дотла целую комнату. Смотрит на декана, на то, как сменяются выражения на его лице от недоумения до хорошо скрываемой паники, как начинает бегать взгляд и сжимаются кулаки.

И почему-то в груди вместо раздражения и злорадства сворачивается странное чувство, похожее на уважение к такой сумасбродной смелости.

Разумеется, скандал просто так не заканчивается.

Декана и Цин Е в тот же день забирают на полицейской машине прямо из университета. Цин Е потом ближе к вечеру возвращается подавленный и весь в слезах. Хэй Янь представления не имеет, как реагировать: во-первых, Цин Е сам идиот, а во-вторых, если он додумался рассказать, откуда узнал про махинации отца, Хэй Яню тоже в ближайшее время стоит ожидать визита полиции, а ему такая перспектива крайне не улыбается.

Он чувствует смутную тревогу и не может ничего понять по лицу проглотившего язык Цин Е, а спрашивать точно не станет. Есть вещи, которые выходят за рамки его поисковых способностей, и это раздражает. Вечер идет псу под хвост: домашнее задание не клеится, для работы над данными слишком разбегаются мысли.

Похоже, вместо забавного эксперимента Хэй Янь заработал проблемы себе на голову.

– Янь-гэгэ, я... я им сказал, что сам все нашел. – Цин Е считает нужным произнести эту одну-единственную фразу перед тем, как лечь спать, словно прочитал мысли Хэй Яня. – Просто... знай об этом.

«Не разболтал», – думает Хэй Янь, в шоке посмотрев на свернувшегося клубочком под одеялом Цин Е. И что-то трескается внутри от осознания, что этот человек, при всей его инфантильной глупости, в очередной раз о нем позаботился. В ситуации, когда стоило бы позаботиться исключительно о себе.

Цин Е, как и еще нескольких студентов, на следующий день отчисляют из университета и выселяют из общежития. Он еще собирает вещи, когда около пяти вечера появляется новость, что у декана прямо в полицейском участке случился непонятно из-за чего возникший сердечный приступ и он умер. Цин Е дрожащим голосом читает об этом с экрана телефона, и лицо его тут же превращается в пустую безжизненную маску.

– Цин Е, – негромко произносит Хэй Янь. – Ты...

Но он не может подобрать правильных слов, ведь ему от смерти Цин-лаоши ни горячо ни холодно, и сказанное в утешение будет ложью. На языке горчит. Хэй Янь в бессильном молчании смотрит, как Цин Е заканчивает складывать сумку, непрерывно тихо плача. Его плечи дрожат, по щекам катятся слезы, которые он периодически вытирает прямо рукой, шмыгая носом. Ровно в восемь часов Цин Е уходит, бросив напоследок очень сломанный взгляд, прежде чем переступить порог с вещами.

Хэй Янь после этого трое суток живет с ощущением пустоты внутри. Слишком тихо. Слишком просторно в маленькой комнате. Слишком темно, хотя лампочка светит абсолютно так же, как прежде. Будто посторонние звуки и действия стали неотъемлемой частью жизни. И внутри только холод и перекрутившийся комок нервов, особенно когда Хэй Янь вспоминает разбитое вдребезги зеркало чужих глаз.

Он вдруг ловит себя на поразительной мысли, что, похоже, беспокоится о Цин Е. Друзья разом отвернулись от него после устроенного спектакля, еще и врагов себе нажил в виде остальных отчисленных. Ему некуда идти, кроме квартиры, которую давали декану в качестве ведомственного жилья, потому что прежде семейство Цин жило на съемной, а родом они из городка в ста километрах от Сяньчэна. И эту квартиру, скорее всего, Цин Е придется освободить. Если уже не пришлось.

Так не должно быть. Цин Е просто удобный, просто существующий рядом – вернее, теперь уже нет, – но Хэй Янь отчего-то думает почти исключительно о нем и чувствует себя так, будто чего-то не хватает.

– Эй. Как Цин Е узнал о том, что его протащили на бюджет? – спрашивает Хунь Лан в понедельник, одиннадцатого числа, столкнувшись случайно с Хэй Янем в коридоре.

– Я позволил ему узнать, – сухо отвечает Хэй Янь. – Оставил ноутбук с файлом открытым.

– Зачем?

– Хотел посмотреть, что он делать станет.

– И как? – усмехается Хунь Лан. – Посмотрел?

Хэй Яню кажется, что его с размаху вдолбили в землю.

– Ты осуждаешь меня? – ледяным тоном выплевывает он.

– Ничуть нет, – лениво отзывается Хунь Лан. – Кстати, Цин Е сейчас на кладбище у могилы отца, если тебе интересно. И весь день там сидит.

Он проходит мимо Хэй Яня. Приветствует Гань Юэ, стоящего в другом конце коридора. Они вместе удаляются в сторону лестницы, и тот смеется над какой-то фразой Хунь Лана, прикрыв рот ладонью.

Хэй Яня вдруг словно пронизывает с головы до ног тонкой, раскаленной добела проволокой. Он вспоминает, как Цин Е всегда делился с ним едой, помогал списывать домашние задания и лечил, стоило Хэй Яню заболеть. Спрашивал каждый день, как дела, как прошла работа, слушал с интересом немногословные рассказы. От воспоминаний становится почти физически больно. И действительно внутри слишком пусто. Как будто он успел привыкнуть?

В тот же день Хэй Янь, которому не интересно, появляется на кладбище. Идет мелкий снег, и все усыпано траурно-белым, а легкие заполняет морозная влажная пыль. Хэй Янь по дороге покупает чай в стаканчике. Потому что сегодня холодно и потому что кажется, что предложить его – значит пролить первую каплю воды на пылающий, но никак не догорающий мост.

Съежившаяся у свежей могилы фигурка Цин Е кажется очень маленькой, а рядом стоит небольшая сумка – та же, с которой он уходил из общежития. Его пальто тоже покрыто белым, на голове – траурная повязка. Хэй Янь тихо подходит ближе. То есть пытается тихо, но под ногами хрустят ломающиеся позвоночники снежинок. Цин Е вздрагивает от звука, но голову не поднимает до тех пор, пока Хэй Янь не останавливается совсем рядом, и только тогда медленным, механическим движением вскидывает взгляд покрасневших, заплаканных глаз.

– Янь-гэгэ, – почти шепотом. Тонкие бледные губы, чуть посиневшие, болезненно кривятся. – Янь-гэгэ, зачем ты пришел?

Хэй Янь, борясь с царапающим жаром внутри, молча протягивает стаканчик с чаем. У Цин Е широко распахиваются глаза – настолько, насколько вообще возможно с опухшими от слез веками. Снова сломанный взгляд.

– Ч-что это? – растерянно спрашивает Цин Е.

– Чай, – раздраженно бросает Хэй Янь. – Разве не видишь?

– Зачем?

– Пить. Что еще ты собрался делать с чаем?

Цин Е моргает настолько растерянно, что становится похож на глупую птицу. Он просто смотрит на Хэй Яня, кажется готовый снова расплакаться, и изображает из себя статую. Хэй Янь уже собирается раздраженно убрать руку – похоже, нужно было вообще не приходить, – когда Цин Е резко, как дикий зверек, выхватывает у него стаканчик. И делает такой быстрый первый глоток, что обжигается и закашливается, едва не проливая на себя.

– Ты что, решил прям тут рядом сдохнуть? – выпаливает Хэй Янь.

– А ты разве... не хочешь этого?

– Чего?

Цин Е замирает, глядя еще более растерянно, чем прежде. А потом делает второй глоток. На этот раз осторожно – и глаза его наполняются каким-то ослепительным, бьющим насквозь неверием. Хэй Янь, пронзенный осознанием, скрещивает руки на груди, подавляя в себе обжигающую волну раздражения и гнева, – и ощущает, как она смешивается с такой болью, что от нее заходится сердце.

«Этот глупец в самом деле решил, что...»

– Так это... просто чай? – осторожно спрашивает Цин Е.

– Нет, не просто. За деньги, – огрызается Хэй Янь. – Ты идиот? Ты правда подумал, что я травить тебя пришел?

В глазах Цин Е дрожит серое, полное снега небо. Впрочем, что он должен был решить, если Хэй Янь всегда относился к нему крайне цинично и на смерть Цин-лаоши отреагировал так, будто это едва ли не хорошая новость?

– Но... зачем?

– Пить, – раздраженно повторяет Хэй Янь.

И Цин Е пьет.

Его руки дрожат, и сам он дрожит и плачет – все-таки снова, – но упрямо глотает чай вперемешку со слезами. А Хэй Яню почему-то даже почти не противно наблюдать. Только что-то туго сжавшееся пульсирует внутри, звенит, колеблется, как темная вода. Он смотрит сверху вниз, ведь Цин Е остается на коленях, прямо на снегу.

– Спасибо, – говорит Цин Е шепотом. – За то, что это просто чай. Я думал...

– Да какого демона ты мне нужен мертвым? – бросает Хэй Янь.

Цин Е снова съеживается, побелевшими пальцами сжимая стаканчик. Допивает несколькими глотками, аккуратно ставит рядом с собой. Хэй Янь искренне не понимает, что странного сказал. Впервые он замечает вдруг, что губы Цин Е посинели как-то слишком сильно, и дрожь его, наверное, не только от нервов.

«И весь день там сидит», – вспоминает Хэй Янь.

Глупое создание.

– Квартиру ведь уже забрали? – спрашивает Хэй Янь. – Тебе есть куда идти?

И когда Цин Е в ответ произносит тихое «некуда», Хэй Яню что-то ударяет в голову. Не пытаясь осмыслить или воспротивиться порыву, он наклоняется, хватает Цин Е за тонкую руку – такую холодную, словно она промерзла насквозь и превратилась в чистый лед, – и резко поднимает на ноги. Тот качается, как пьяный. Смотрит испуганно, дергается, пытаясь вырвать пальцы из его ладони – но так слабо, словно не делает этого вовсе. Даже трехдневный слепой котенок сопротивлялся бы сильнее.

– Идем, – говорит Хэй Янь, подхватывая другой рукой сумку.

– Куда?..

– Куда поведу.

А ведет он его в общежитие. Не в кафе, потому что сегодня не его смена и потому что не собирается тратить деньги на что-то большее, чем чай. А в комнате есть еда, которую он сможет запихнуть в Цин Е, как когда-то тот сам запихивал в Хэй Яня. Правда, церемониться, конечно же, не будет. Его единственная задача сейчас – не дать Цин Е замерзнуть насмерть на том кладбище. Потому что, похоже, дай ему волю – и он умрет.

И Хэй Янь не знает, почему его это так волнует.

Зато он знает, как пройти мимо охранника, чтобы не попасться, потому что иногда тот отходит покурить. Знает, когда госпожи Лю нет на месте, потому что в этом месяце, в отличие от прошлого, она периодически ездит в больницу к сыну. И что никто не просматривает записи с камер, пока не случается нечто из ряда вон выходящее, тоже знает.

Это не составляет труда: быстро пересечь холл, миновать турникеты, проскользнуть в коридор первого этажа, а потом и в нужный блок. Отпереть дверь. Цин Е заходит в комнату, разувается, сиротливо поставив ботинки у самого порога. Снимает пальто и стоит, сжимая его в руках, не решаясь повесить на крючок.

– Ну, чего застыл? – бросает Хэй Янь, кидая собственную куртку прямо на кровать, а сумку Цин Е – на пол. – Так и будешь около двери стоять? Проходи уже.

– Янь-гэгэ, – дрогнувшим голосом произносит Цин Е, – зачем ты меня сюда привел?

Хэй Янь замирает, ошарашенно глядя на него. Цин Е по-прежнему комкает пальцами ткань своего многострадального пальто. И не поднимает взгляда. Его пошатывает, снег тает на волосах мелким бисером воды.

– Ты ведь, наверное, – продолжает Цин Е тихо, – специально дал мне увидеть документ. Я потом подумал, ты же... всегда очень тщательно следишь, чтобы твой телефон и ноутбук никто не трогал. А тут вдруг оставил. Ты знал, что меня отчислят, а отца заберут в полицию, да? Что все вот так закончится? Ты этого хотел? Я всегда раздражал тебя, и...

– Ты ненормальный?! – взрывается Хэй Янь.

Цин Е от неожиданности вздрагивает и зажмуривается, побелев так, что может сравниться с цветом собственной траурной повязки. Пальто падает у него из рук, темной кучей ложится на пол, и Цин Е прижимает ладони к груди, как напуганный зверек. Хэй Янь, снова чувствуя внутри водоворот гнева, подходит к нему, рывком поднимает пальто и с размаху закидывает на вешалку.

«Так вот почему он решил, что я принес отравленный чай», – проносится в мыслях.

– Янь-гэгэ?..

– Ты!.. – шипит Хэй Янь. – Во-первых, я представления не имел, что ты понесешься скандал устраивать. Я не ожидал от тебя этого. Во-вторых, да, ты меня раздражал, но не настолько, чтобы я спал и видел, как бы тебя вышвырнуть.

– Но все равно почему... – Цин Е смотрит растерянно, глаза влажно поблескивают. Он заламывает пальцы с характерным щелкающим звуком. – Почему ты не оставил меня на улице? Тебя же могут... наказать, если узнают, что я здесь.

– Не знаю, – отрезает Хэй Янь.

– Не знаешь?

– Да, не знаю! Ты думаешь, мне больше делать нечего, как тащить тебя сюда под камерами, мимо Лю-фужэнь и охранника? – огрызается Хэй Янь, чувствуя, как горячо пузырится в груди и жарко бьет выше, как цунами. – Просто захотелось, понятно?

Судя по лицу Цин Е, ничего ему не понятно, но он торопливо кивает. На самом деле Хэй Янь и сам... не до конца понимает причину. Просто решил, что Цин Е не надо тянуть на себе грех собственной глупости. Хэй Янь не станет погружать в дерьмо человека, который этого дерьма не заслужил.

Он щелкает кнопкой термопота, вытаскивает из холодильника два контейнера с едой и ставит в микроволновку. Цин Е все еще мнется у двери и выглядит так, словно свалится с минуты на минуту прямо на коврик, бледный, полупрозрачный, со все еще синеватыми обветренными губами и влагой в растрепанных волосах.

– Ты прям у двери есть собрался? – резко спрашивает Хэй Янь. – Не раздражай, сядь.

Микроволновка пищит. От этого звука Цин Е дергается. Хэй Яню горькое осознание врезается тонко между ребрами: он никогда не видел раньше Цин Е таким. И ему не нравится то, что он видит. Не нравится, что тот всего за несколько дней превратился из человека в перепуганную мышь. Хэй Янь достает контейнеры, открывает и ставит на пустой стол, который они всегда использовали как обеденный. Кладет одноразовые палочки для Цин Е.

– Иди ешь, – произносит Хэй Янь почти как приказ.

Он сам начинает закидывать в себя рис, не дожидаясь, пока Цин Е мелкими шажочками подойдет к столу, пристроится на самый краешек стула и возьмет дрожащими пальцами палочки. После того как это недоразумение неловко отправляет в рот первую порцию, по щекам его все-таки опять начинают течь слезы. Хэй Янь цокает языком.

– Он соленый.

– А?

– Рис. Незачем добавлять в него соленую воду.

Цин Е вдруг коротко, рвано, нервно смеется. Этот звук тоже не похож на прежний. Словно острым куском стекла режет уши и заодно сердце. Хэй Янь морщится. Цин Е быстро вытирает слезы рукавом, размазывая по лицу грязь.

В принципе, если высовываться не будет, можно оставить его здесь. Пусть живет, лишь бы не помер где-то на улице. Госпожа Лю в комнату Хэй Яня заглядывать станет только по особым случаям, к которым можно успеть подготовиться: он слишком тихо и примерно себя ведет, чтобы подозревать его в нарушении дисциплины. Людям давно пора усвоить, что доверять тихим и незаметным – не лучшая идея, но они не усвоят.

Отчего-то Хэй Яню хочется вернуть прежнего Цин Е. Он должен быть таким, каким был до этого Нового года. И Хэй Янь будет чинить сломанную куклу, которая слишком уж основательно вписалась в его жизнь. Подлатает фарфор, склеит некрасивые трещины, которых, похоже, стало чересчур много. Хотя бы полгода пусть Цин Е приходит в себя. А потом заново сдает вступительные и остается в общежитии уже на законных основаниях.

Хэй Янь задумывается: почему его вообще волнует жизнь Цин Е?

И пока не находит ответа, но скоро обязательно найдет.

Глава 12

Прятаться оказывается проще, чем Цин Е думал изначально.

Во второй комнате блока живут пятикурсники, которых в общежитии не видно с утра и до самого комендантского часа, потому что они заняты то учебой, то работой. Цин Е очень быстро приспосабливается выбирать моменты, когда можно выходить в коридор – в душ, в туалет или к раковинам. Все остальное время он сидит в комнате так, будто его там нет. Прячется, как мышь в норе. Маленькая беспомощная мышь.

Пока он жил здесь на законных основаниях, госпожа Лю к ним заглядывала стабильно хотя бы раз в неделю. Из-за него, разумеется. Цин Е просто не умел вести себя тихо и иногда забывался, что шуметь нельзя позже положенного времени. А вот Хэй Янь вообще был незаметным настолько, что иногда казалось, будто его в комнате не существует вовсе. Цин Е, конечно же, хотелось немного расшевелить его.

Забавно. Было бы, если б не было так больно.

Когда еще только-только начинался первый курс, Хэй Янь, худой, бледный и вечно в черном, казался Цин Е очень несчастным и нуждающимся в том, чтобы о нем позаботились. Накормили, обеспечили теплом, когда холодно, лекарствами, когда подступает болезнь, и вниманием, которое Хэй Яню было будто бы не нужно, но Цин Е ведь знал, что оно нужно всем. Думал, что знал.

Ему практически ничего не было известно, кроме того, что Хэй Янь – темный заклинатель и что они одногодки. Но Цин Е был искренне уверен, что за мрачным фасадом должно скрываться нечто большее. По его мнению, людям, подобным Хэй Яню, молчаливым и угрюмым, просто не хватает рядом человека, который смог бы их растормошить и поднять настроение. И поэтому Цин Е радовался даже тому, что Хэй Янь просто принимал его маленькие жесты помощи.

Цин Е всегда был истинным экстравертом. С любым мог моментально найти общий язык, получал удовольствие от шумных людных мест, от выставок, кинотеатров, концертов, вечеринок. Общение для него жизненно необходимо, как воздух или вода. Но иногда – довольно часто, на самом деле, – оно оставляло ощущение пустоты без столь же яркой обратной связи. Одноклассники называли Цин Е приставучим и инфантильным. Даже отец, кажется, считал его слишком надоедливым.

Но Цин Е продолжал смеяться и болтать, потому что иначе не чувствовал себя настоящим и живым. Когда Хэй Янь все же отвечал, то делал это по большей части холодно и отстраненно, однако это Цин Е устраивало. Его не совсем игнорировали и вроде бы слушали. А потом даже подпустили ближе, что прежде казалось нереальным.

А сейчас Цин Е не знает, как дальше общаться с Хэй Янем. Он ничего, кажется, уже не знает.

Внутри – черная дыра на месте, что когда-то занимал отец. Цин Е не понимает толком, что́ чувствует больше, скорбь или болезненное разочарование, потому что эмоционально близки с отцом они, в общем-то, никогда не были.

Вечно в делах, в работе, даже когда еще не стал деканом. Совместные вечера – только по праздникам, и то не в тишине лишь потому, что говорил Цин Е. Он не знал, как заслужить внимание, как заставить хотя бы немного заинтересоваться тем, что у него на душе, чем он живет, с кем общается. Отец спрашивал только об учебе, что в школе, что в университете – в университете даже больше. Как будто это волновало его сильнее всего остального.

Теперь понятно почему.

В груди скручивается боль, такая сильная, что от нее тяжело дышать. Цин Е помнит, как сердце треснуло, когда он увидел текст на экране монитора. И как все внутри рассыпалось на куски, когда он понял, что сделал только хуже тем скандалом, который устроил отцу. Цин Е задыхался, видя по периферии стремительно подступающую тьму, когда до него вдруг дошло: Хэй Янь нарочно позволил ему узнать. Нарочно позволил испытать тот гнев, которым Цин Е был переполнен после прочтения документа.

Он считал, что прав. Что борется за справедливость, что заставит отца раскаяться и так будет лучше, – но в итоге только навредил и себе, и другим. Никому не нужна была правда о завышенных баллах. Она только расколола его жизнь на тысячу кусков, и он, дурак, сам был виноват, потому что нужно было сначала думать, а потом делать.

И осталась лишь пустота. Она была, когда их с отцом везли в полицейской машине, а он смотрел на Цин Е так, будто тот его предал – хотя, по сути, так оно и есть. Когда отец умер. Когда Цин Е отчислили и заставили съехать из общежития. Когда Хэй Янь попытался что-то сказать, но потом, видимо, передумал и лишь молча смотрел на него.

У Цин Е, видимо, не было друга.

Теперь нет еще и отца.

Едва Цин Е вышел из общежития, как ему позвонили и снова пригласили в полицейский участок. Он не смог смотреть на труп отца. Его вырвало потом в коридоре – почти одной желчью, потому что в желудке ничего не было, он не мог заставить себя ничего съесть. Он долго извинялся. Подписал какие-то бумаги, что не может сам позаботиться о погребении и передает это государственным организациям.

«Прости, отец. Я не провожу тебя в последний путь».

Теперь это странное воспоминание, как будто вытесненное из головы. Цин Е не помнит картинки, не помнит звуков, не помнит ничего, кроме тошноты, ощущения всепоглощающего ужаса и раскрывающейся ликорисом^[34] черной дыры в груди. Или, скорее, расширяющейся до таких размеров, чтобы поглотить глупое сердце. Раскрываться она начала еще в тот миг, когда Цин Е прочитал бездушные строки на экране ноутбука.

Его снова расспрашивали, но Цин Е был уже не в состоянии отвечать, в голове было тихо, бело и пусто. Промучив несколько часов, ему дали подписать еще кучу документов – он даже не вчитывался, каких именно. И ушел, едва ему позволили, – а дороги до квартиры не помнил. Все как в тумане, в полузабытьи. Хотелось уснуть и проснуться в мире, где ничего не случилось. В искусственной мишуре, удобной маленькой теплице, где его вырастил отец.

На следующий день пришли представители администрации и сказали, что он должен освободить жилье в течение трех дней, так как оно принадлежит государству и теперь, после совершенного отцом должностного преступления, он не имеет права здесь жить. «Вы зарегистрированы в другом населенном пункте, поэтому можете переехать туда», – сказали Цин Е. А он даже не нашел в себе сил спорить.

Куда переехать? В старенький полузаброшенный дом в далеком городке, где они с отцом появляются – появлялись – только летом с тех пор, как не стало матери двенадцать лет назад? И что он там будет делать? У него почти нет денег на карте, а вступить в наследство... он не знает как.

Положенные ему три дня Цин Е собирал вещи, перехватывал время от времени что-то из холодильника, плакал и спал. Плакал не потому, что отца больше нет, – а потому, что реальность, в которой существовал, лопнула мыльным пузырем. И он только теперь понял, что за пределами этого пузыря жестокая жизнь, которая не прощает ношения розовых очков и необдуманных поступков.

У Цин Е всегда было все, о чем он только пожелает. Отец сам покупал продукты и в выходные готовил еду на неделю, а Цин Е только забирал ее в общежитие. Отец оплачивал одежду и обувь, исполнял малейший каприз, стоило Цин Е лишь попросить. Любой, кроме хоть одного разговора по душам – это было, кажется, невыполнимым. Отец устроил его поступление, протолкнув на бюджет.

А теперь кто он, если его жизнь постоянно определяли за него?

Хэй Янь вот всего добивался сам, старался, зарабатывал деньги, не жалея себя, – Цин Е знал, у него еще родители и младшая сестра, и он, наверное, не хотел тревожить их. Ночами сидел над домашними заданиями, в то время как Цин Е каким-то необыкновенным, как ему казалось, образом мог совсем не готовиться и все равно получать хорошие оценки.

«Спасибо, отец. Ты сломал жизнь и мне, и себе».

Цин Е, хоть и заклинатель, никогда не верил в богов и не молился им. После смерти отца он не соблюдал никаких традиционных обрядов, банально не чувствуя в себе сил для этого и не понимая зачем. Только вместо траурной повязки использовал тонкий белый шарф. Отца похоронили в воскресенье, как хоронят всех, у кого не заботятся об этом родственники: без предшествующий церемоний, без проводов. Лишь небрежно раскопанная могила и простенькая плита с именем и датами.

Все, что сделал Цин Е, – утром в понедельник пришел три раза поклониться, прямо с сумкой, небольшой, потому что он почти ничего к вещам из общежития не добавил. И долго сидел на могиле, просил прощения, нес какую-то бессмыслицу. К тому времени он уже катастрофически устал и хотел просто лечь рядом. Сжимался, дрожа от холода, пачкая пальто. Игнорировал слабость и голод, особенно сильный на морозе. Гонять ци по телу не особенно помогало.

Цин Е думал, что у него начались галлюцинации, когда Хэй Янь пришел на кладбище. И помутившийся рассудок сделал вывод, что чай отравлен, что Хэй Янь просто хочет проявить последний жест милосердия и закончить мучения Цин Е прямо здесь и сейчас. Ведь зачем-то же ему понадобилось демонстрировать правду. Но...

Хэй Янь притащил его в общежитие – почти буквально притащил, потому что Цин Е уже с трудом держался сам на ногах из-за того, что продрог до костей. Провел мимо охранника и госпожи Лю. Накормил. Сказал, что не хотел, чтобы все так обернулось. Потом оказалось, что он не выкинул одежду из шкафа – Цин Е, уходя, оставил ее, чтобы не нести лишние вещи. И цветы в горшках тоже не выкинул.

И теперь Цин Е живет здесь, хотя не должен. Ест чужую еду. Спит на кровати, больше ему не принадлежащей. Прячется, чтобы не подвести, чтобы никто не увидел, не заметил, не узнал, что Хэй Янь пустил его сюда. Хоть Цин Е и не понимает зачем. Наверное, он должен просто радоваться, что первым, кто нашел его, оказался именно Хэй Янь, а не один из тех студентов, которых тоже отчислили из-за случившегося скандала.

Хэй Янь ведет себя странно. Он заботится, по-своему, почти незаметно, но настойчиво, и Цин Е кажется, что он прилип, приклеился к этой комнате, к тому уголку, где жил раньше. И кажется, что Хэй Янь и не добр на самом деле, что он просто придумал новый способ дать Цин Е почувствовать, что жизнь вокруг не та, неправильная, иллюзорная, незаслуженная. Это даже более жестоко: постоянное напоминание о том, насколько он беспомощен и ни на что не способен сам.

Цин Е в ловушке.

И очень хочется обмануться. Заставить себя поверить, что Хэй Яню все же хоть немного было дорого их общение и потому сейчас Цин Е в тепле и не упадет в следующую секунду в обморок от голода. Хочется остаться в паутине, ведь разорвать трудно, а Цин Е слабый. Даже если паук рано или поздно убивает тех, кто попадает к нему.

Вновь и вновь тянет плакать, но он не позволяет себе при Хэй Яне, чтобы не раздражать его. Цин Е не может оставаться, знает, что не должен, но в то же время боится, что его прогонят, сам не понимая, как эти две мысли способны одновременно уживаться в его голове. И глотает горькую отраву комфорта, задерживаясь еще на мгновение, на час, на день. Пока однажды, спустя почти неделю этого странного существования, в нем не накапливается достаточно решимости, собранной по каплям с самого дна души.

Когда Хэй Янь возвращается в очередной раз вечером с работы в кафе, Цин Е уже привычно сам разогревает ему и себе еду – ту, которая стоит в холодильнике и которую позволили трогать. И, глядя на то, как Хэй Янь стремительно закидывает в себя консервированную фасоль с овощами, осторожно подает голос:

– Янь-гэгэ?..

– Чего тебе? – отзывается Хэй Янь с набитым ртом, не отрываясь от еды. Тон ровный, в нем не слышно обычных холодности и раздражения, и Цин Е это немного придает сил.

– Янь-гэгэ, могу ли я... – он неловко сглатывает, – уйти?

Хэй Янь, резко щелкнув палочками, откладывает их в сторону. Выпрямляется. Вытирает губы ребром ладони, оставляя на коже темно-красный след. В его глазах мелькает что-то мрачное, и Цин Е пугается, но сдерживает порыв зажмуриться. А еще соус похож теперь на кровь.

– И куда ты собрался? – холодно интересуется Хэй Янь.

– Я... не знаю. Но я не могу здесь оставаться.

Хэй Янь нехорошо сощуривается, а Цин Е с каждым произнесенным словом кажется себе все бо́льшим дураком. Опускает взгляд, нервно перебирая пальцами. О чем он думал, на что надеялся, когда начинал это говорить?

– Не оставайся, – наконец бросает Хэй Янь. – Если хватит денег, чтобы не сдохнуть, можешь проваливать на все четыре стороны. Получи наследство своего отца, в конце концов.

Цин Е закусывает губу.

– Янь-гэгэ, ты же знаешь, у меня почти нет денег. И я не знаю, как получить наследство, – выдавливает он. – Даже еду и прочие вещи покупаешь теперь ты, а я просто пользуюсь этим, и...

– Когда ты меня своей едой пичкал и по кино таскал, тебя это почему-то не смущало, – бросает Хэй Янь. И, помолчав, резко добавляет: – Я помогу тебе разобраться с документами. А если так хочешь быть независимым от меня, можешь взять телефон – который у тебя, вообще-то, все еще есть – и найти подработку.

Цин Е никогда не думал о подработках, ведь ему предстояло остаться на факультете под крылышком отца в должности секретаря, где, по сути, ничего толком не пришлось бы делать. Он умеет болтать, навязываться, слишком верить людям, ничего не замечать вокруг и пользоваться тем, что преподнесли на блюдечке, не интересуясь, откуда оно взялось.

Но теперь ему нужно что-то придумать. Если есть шанс быть не беспомощным, шанс просто быть, Цин Е должен им воспользоваться.

– Когда деньги появятся, тогда, как я и сказал, можешь проваливать, если так хочется, – говорит Хэй Янь, и почему-то в его голосе Цин Е чудится не то разочарование, но то обида. – Но до тех пор моя задача – не дать тебе откинуться где-нибудь на улице.

– Ты... – тихо произносит Цин Е, совсем осмелев, и с губ срывается то, что не дает покоя: – Ты помогаешь мне, чтобы доказать, что я в самом деле ничего не стою? Что могу только зависеть от кого-то?

– А ты привык чего-то стоить? Ты умеешь чего-то стоить? – парирует Хэй Янь, холодно глядя ему прямо в лицо. – Зачем мне доказывать, если ты и сам в курсе? Учись. Все учатся.

– Но, если я буду долго «учиться», ты что, так и продолжишь помогать? Зачем тебе это, Янь-гэгэ?

Хэй Янь бросает на него такой взгляд, что Цин Е, замолкнув, сжимается в комок. Пронизывает холодом до самых костей, словно опять оказался на ледяной улице в одном лишь тонком пальто, предназначенном только для того, чтобы ездить на такси и быстро перебегать метров сто – двести. По спине прокатывается волна озноба, пробирает на мелкую дрожь, и сдержать ее не получается.

– Давай-ка проясним еще раз, если ты с первого не понял, – цедит Хэй Янь. – У меня не было цели окунать тебя в то дерьмо, в котором ты сейчас оказался. Я хотел посмотреть, что ты будешь делать, если узнаешь, что твой отец – не такой распрекрасный, каким ты его представлял, а жизнь – это не только радость и цветочки. И твоя реакция меня удивила.

Кажется, будто с Цин Е сейчас поговорили не на китайском, а на любом другом языке мира – он все равно больше ни один не знает. В голове что-то переворачивается, путается, мысли наскакивают одна на другую.

– Ты не хуже и не лучше других. Не хуже и не лучше меня, – продолжает Хэй Янь. – И я помогаю тебе, потому что ты помогал мне. Потому что ты – один из тех людей, которых я причислил к категории «приемлемо». Еще вопросы есть?

Цин Е чувствует себя странно. Хэй Янь, из уст которого он почти впервые слышит так много слов, вроде бы не говорит ничего хорошего, но все же... Цин Е сжимает свитер на груди, чувствуя жгучее царапание глубоко внутри, вроде болезненное, а вроде и приятное. Хэй Янь сказал, что Цин Е относится к какой-то «категории», и для него, нелюдимого и холодного, наверное, это что-то значит.

Другие ведь отвернулись, стоило Цин Е, легкокрылой птице, что всегда следовала за потоками ветра и никогда им не сопротивлялась, упасть на землю с окровавленными перьями и переломанными костями. Хэй Янь единственный, кто взял птицу на руки и отнес к себе, чтобы позаботиться о ней.

И Цин Е снова мысленно задается вопросом: может ли паук подружиться с бабочкой, оставшейся в его сетях?

– Я поищу завтра работу, – тихо говорит он.

– Вот и прекрасно. И с наследством твоим завтра начнем разбираться, – отзывается Хэй Янь. – Садись есть. И посмотри сообщения в мессенджере, я прислал тебе файлы с программой вступительных испытаний на следующий год.

Цин Е застывает, не успев сделать и шага к столу. Хэй Янь, кажется, впервые за весь разговор замечает, что оставил на руке соус, когда вытирал губы, и, недовольно цокнув, стирает его прямо краешком рукава.

– Ты что? – переспрашивает Цин Е.

– Ну ты же собираешься поступать повторно? – небрежно спрашивает Хэй Янь, снова набивая рот едой. – Так ведь?

– Янь-гэгэ, – Цин Е издает нервный смешок, – я первый-то раз оказался ниже порога... как выяснилось.

– Так не сиди, а учи. Материалы я тоже могу переслать. Бюджет точно уже не светит, но я же вот как-то учусь на платном, и ничего.

У Цин Е переворачивается мир. Хэй Янь готов даже помочь ему с поступлением?

Палочки мелькают над тарелкой. Хэй Янь ест быстро и так невозмутимо, словно ничего необычного не сказал. От этого почему-то становится немного смешно. И почти легко. Цин Е с начала января не вспоминал, как улыбаться не нервно, и ощущение кажется безумно странным, когда уголки губ немного приподнимаются сами собой.

Он садится за стол, шепча тихое «спасибо» и ловя распахнутый, блестящий темнотой взгляд Хэй Яня.

Он остается в паутине, позволяя ей опутать себя с головой.

Глава 13

Фэй Чжао едва не умер.

Он прекрасно осознает это.

В воспоминаниях есть только первые несколько секунд после того, как выпил вино и, не удержавшись, толкнул Лю Лэя. Но Фэй Чжао уже наслышан, что именно произошло. От брата – в сокращенной форме, видимо, чтобы пощадить его, только выползшего из комы. От Хо Чжэнь – в подробностях и красках. Она вообще не очень-то стесняется в выражениях, когда что-то рассказывает.

Фэй Чжао до сих пор ничего, кроме ослепляющей ярости, по поводу случившегося не чувствует. И почти каждый раз, думая об этом, невольно опускает руку на живот, прижимает ладонь чуть ниже пупка, в области даньтяня, хранящего ядро. Хо Ану он костью в горле встал, и из всех возможных способов тот решил выбрать самый жестокий по отношению к заклинателю. Яд, поражающий меридианы.

Но он очнулся. Нет ничего важнее, ничего ценнее, чем возможность снова открыть глаза. Фэй Чжао чувствовал нечто подобное после укуса той твари, но, выйдя из комы и более-менее вернув способность адекватно мыслить, и вовсе был накрыт ошеломляющим ощущением с головой, словно мягчайшим пуховым одеялом. До поры до времени.

Первые несколько дней Фэй Чжао не понимал даже, кто он и где. Не помнил себя, не помнил семью – его до сих пор пробирает дрожью, когда он понимает, что не узнавал их, стоящих за прозрачной стеклянной дверью. Потом, к счастью, узнал. Лицо Лю Лэя стоило в тот момент видеть: кто бы мог подумать, что он так радоваться умеет!

Сначала, недели две или даже три, Фэй Чжао был беспомощной куклой, которую надо передвигать, переворачивать, кормить, мыть, причесывать, помогать справлять нужду. Отсутствие возможности нормально говорить оказалось ужасным. Ему совершенно не хотелось глупо мычать, поэтому тренироваться приходилось в одиночестве.

К началу января мышцы стали позволять хотя бы относительно держаться в вертикальном положении. Он наконец мог по стеночке доползать до туалета, душа и столовой, по большей части сам есть и заботиться о себе. Начались лечебная физкультура и занятия на специальных тренажерах, подкрепляемые массажем. Хо Чжэнь, глядя на то, с каким упорством Фэй Чжао выполняет рекомендованные упражнения, усмехалась и спрашивала, уж не собирается ли он после выписки сразу взяться снова за меч.

Но спустя мгновение, правда, печально качала головой, когда Фэй Чжао хмурился и прикусывал губу.

К середине января язык постепенно начал слушаться как положено. Сперва, правда, формулировать фразы приходилось просто и коротко, хотя в голове они были намного больше и красивее, – но иначе Фэй Чжао принимался спотыкаться, путать слоги и слова. Когда говорить стало не стыдно, он с уверенностью перешел в режим «чем больше, тем лучше» и болтал почти без умолку.

Не только вживую, но и голосовыми, и видеосообщениями – когда удалось убедить Хо Чжэнь разрешить пользоваться телефоном, а пальцы еще подчинялись не настолько хорошо, чтобы попадать по нужным иероглифам. А еще Фэй Чжао позволил теперь не только семье, но и всем желающим навещать его.

Родственникам выдают пропуски, по которым можно проходить в палаты в любое время с девяти утра до девяти вечера. Для остальных посещения ограничены двумя часами до обеда, с одиннадцати до часу, и двумя после, с двух до четырех. В первый промежуток никто не приходил: у всех пары. Во второй навещали в основном Хунь Лан, Ши Дин, Хо Нуань, Цзюэ Мин и Гань Юэ, иногда другие люди из группы и из общежития. Горло порой болело от болтовни, но это ничего.

Фэй Чжао иногда приходилось себя отвлекать, чтобы не ощущать вины перед близкими и общаться спокойно. Чтобы как ни в чем не бывало комментировать последние новости, которые ему рассказывали, подкалывать Лю Лэя, обсуждать с Лю Лянь ее ненаглядного Бао Фэна, говорить на разные темы с папой, смеяться с друзьями.

Отношения с приемной матерью неожиданно улучшились. Она теперь навещала, раз в неделю и ненадолго. Стоило почти умереть, чтобы узнать, что она в самом деле признает его как своего ребенка – хотя он сам, вообще-то, давно признал ее как свою мать.

Праздник весны, увы, Фэй Чжао тоже провел в больнице. Накануне первого февраля Лю Лянь чуть ли не всю палату прибирала, методично обклеивала иероглифами^[35] и вешала на окна кучу резных украшений, а непосредственно в праздничную ночь Лю Лэй везде и всюду ходил с телефоном, в конце концов поставив его прямо на стол. И Фэй Чжао фактически был с семьей, только по видеосвязи. Хо Чжэнь даже разрешила ему, как положено, не спать до рассвета и поесть немного цзяоцзы^[36], приготовленных сестрой.

Однако это было лишь подобие того, как они отмечают обычно, и у Фэй Чжао больно щемило в груди. Он пропустил все приготовления, пропустил застолье, не мог никого обнять, не мог сам первым запустить петарды. Вокруг него были стены палаты с выключенным светом, а Лю Лэй, Лю Лянь и родители в праздничной красной одежде – очень маленькие на горящем в темноте экране телефона.

Но так все же лучше, чем ничего.

Только вот нельзя было как следует рассмотреть выражение лица матери, когда она в своем поздравлении желала Фэй Чжао поскорее поправиться и выписаться из больницы. Он стал смотреть на нее иначе. Как на женщину, которая, видимо, почему-то не позволяет себе демонстрировать привязанность иначе как жесткостью и упреками. Даже слишком грустно, чтобы обижаться.

Если ощущение легкости внутри и радости оттого, что мягкий оранжевый свет из окна до краев заполняет палату, можно считать праздничным настроением – у Фэй Чжао его было с лихвой. Свой красный конверт^[37] он получил лично из рук папы почти ровно в девять утра. В мессенджере потом за день прилетела куча поздравлений: кажется, телефон просто не успевал замолкать от постоянного пиликанья уведомлений. Пришлось даже включить беззвучный режим.

Во время европейского Нового года было гораздо спокойнее. Во-первых, потому что тогда Фэй Чжао телефон еще никто не отдал и приходить к себе посторонним он не позволял. Во-вторых, потому что этот праздник особо и не принято отмечать с размахом: так, поздравить друг друга в полночь в кругу семьи, посидеть немного за столом. Некоторые предпочитают устраивать вечеринки с друзьями, сматываясь на ночь из общежития. Некоторые запускают фейерверки. В официальных группах и общих чатах публикуют посты. Но не более того.

Лю Лэй, Лю Лянь и родители навещали в привычном ритме. Но кроме них за пятнадцать праздничных дней в его палате перебывала чуть ли не половина университета, не захотевшая ограничиться сообщением в мессенджере. Кто-то приходил во время недельных каникул, а кто-то, кто уезжал домой, как, например, Ши Дин, – после. Но больше всего, конечно, в первый день и в заключительный.

Фэй Чжао даже не представлял, что у него столько друзей и знакомых. С одной стороны, с ними было легче, но с другой – чувство какой-то неправильности накрывало сильнее и сильнее.

Все представления оставалось смотреть исключительно по телевизору. За фейерверками – наблюдать из окна. Фэй Чжао даже фонарики не запускал в этом году! И загадки отгадывал только те, которые в палату притаскивали^[38]. И смотрел с белой завистью чужие фотографии в мессенджере. И юаньсяо^[39] съел всего несколько штучек, потому что Хо Чжэнь запретила ему сладкое.

Но вот теперь, двадцатого февраля, спустя пять дней после Праздника фонарей, его наконец выписывают. Выпускают на свободу.

Хо Чжэнь вручает кучу словесных рекомендаций, не меньшую кучу бумажек, исписанных мелким убористым почерком, и строгий взгляд, смысл которого Фэй Чжао, к сожалению, понимает. В словесных рекомендациях – запрет перенапрягаться и использовать духовные силы в ближайшее время, кроме как для медитаций, а также предписание ходить на реабилитационную терапию раз в неделю. В бумажках – перечень препаратов, которые ему нужно принимать.

Вырваться из выбеленной стерильной палаты на свободу, на свежий воздух, в котором, оказывается, столько запахов, на которые Фэй Чжао никогда не обращал внимания, – непередаваемо. И цвета, оказывается, такие яркие, а звуки такие хрустяще-чистые в морозном воздухе, что колко оседает в легких и щиплет кожу на щеках – только на них она и осталась открытой. Фэй Чжао закутали, как капусту, чтобы «не навредить ослабшему организму».

Лю Лэй, забирающий его, смотрит и улыбается. И дает слабый подзатыльник, когда Фэй Чжао пытается языком поймать снежинку.

Можно.

Хотя бы чуть-чуть – можно.

Сейчас Фэй Чжао может свободно двигаться, хотя все еще довольно быстро устает и серьезные физические нагрузки ему запрещены. Он вполне способен поднимать нетяжелые предметы и почти восстановил мелкую моторику, хотя его почерк теперь похож на травяное письмо^[40], и вряд ли преподаватели там хоть что-то разберут.

Фэй Чжао радуется, что еще в течение месяца ему не положено посещать занятия по заклинательству. Да и вообще занятия – он даже экзамены за прошедший семестр будет сдавать в индивидуальном порядке только ближе к середине марта. Лю Лэй смеется, что ему повезло, ведь есть куча времени для подготовки, и, как обычно, несильно пихает кулаком под ребра. Фэй Чжао смеется в ответ, пытаясь не акцентировать внимание, что его смех до сих пор звучит как скрипучая дверь.

Фэй Чжао эту самую кучу времени собирается потратить на кое-что другое. Тем более пока у него проблемы с памятью: новая информация запоминается катастрофически плохо, будто он и не пытается ее воспринимать, а просто пропускает мимо глаз, ушей и прочего. Но ничего, выкрутится как-нибудь. Всегда же выкручивался.

На самом деле, собственное состояние его уже не так сильно беспокоит. Нормально. Почти поправился. Гораздо хуже – то, что в общежитии нет Цзюэ Мэя, то, что он ни разу не пришел, не написал, что от него вообще ни единой весточки не было за все время, хотя два с лишним месяца прошло. А Цзюэ Мин талантливо отмалчивался и игнорировал прямые вопросы. Или заводил привычное про «нервный срыв».

Конечно, Фэй Чжао счастлив был видеть своих друзей, несмотря на то что многие вели – и до сих пор ведут – себя так, будто он превратился в хрустальную вазу. Счастлив был наблюдать облегчение и радость на лице Лю Лэя и Лю Лянь, на лице папы и – неожиданно, но приятно – матери. Ему жаль, что им в принципе пришлось пережить те десять дней, пока он валялся в коме и даже снов там не видел. Как будто выпил вина, вырубился через пару секунд – и сразу открыл глаза в палате, плавая в вязком полубессознательном состоянии, как муха, влипшая в сироп.

Он бы сам лично угробил Хо Ана, если б того уже не посадили. Как печально, что не на пожизненное. Но для этого Фэй Чжао, вероятно, пришлось бы скончаться, не просыпаясь.

Цзюэ Мэй спас его, осмелившись ударить Хо Ана, а потом притащил в больницу и передал врачам. Фэй Чжао до боли, до тупой ноющей безнадежности перманентно хотел и все еще хочет увидеть его. Посмотреть в лицо, в глаза, поговорить, поблагодарить, в конце концов. И Фэй Чжао уверен, что он не мог просто так исчезнуть после того, что сделал.

Сейчас в соседней комнате только Цзюэ Мин, с момента возвращения Фэй Чжао из больницы почти откровенно избегающий его и чуть ли не прячущийся по углам, как привидение. При том что с Лю Лэем они все еще общаются. И Фэй Чжао совершенно не устраивает подобный расклад.

Поймать Цзюэ Мина получается дня через три. Пока Лю Лэй на парах, а Хунь Лан прогуливает часть своих, потому что с его мозгами он уж точно может позволить себе прогуливать, Фэй Чжао выползает в коридор блока, чтобы набрать себе воды. Меридианы дичайше пульсируют, но он уже привык. Главное, не забывать пить таблетки.

Цзюэ Мин, вернувшийся с занятий – должно быть, сегодня у него две пары, – застывает на пороге блока, едва не столкнувшись с Фэй Чжао. Коротко приветствует – и тут же шарахается в сторону своей двери. Но Фэй Чжао, хоть и слегка немощный, скорости реакции не утратил. Он успевает схватить Цзюэ Мина за рукав зимнего пальто и чуть дернуть, удерживая.

– Чжао-ди. – Цзюэ Мин выглядит обреченно, словно ему сейчас петлю на шею накинут и поведут казнить. И, видимо из повышенного чувства совести, не пытается вырваться, потому что у него бы это получилось. – Ты что-то хотел?

– Хотел. Уже давно, – кивает Фэй Чжао. – Узнать, что с Мэй-гэ и почему он не здесь.

– У него нервный... – заводит привычную песню Цзюэ Мин.

– Мин-гэ, – перебивает Фэй Чжао, – я, конечно, дурак иногда, но даже я понимаю, что нервный срыв не длится несколько месяцев. Скажи честно. Я сделал что-то не так? Он не хочет видеть меня? Не хочет возвращаться в общежитие? А-Лэй мне не все рассказал? Или что-то случилось?

Цзюэ Мин широко распахивает глаза – а потом опускает взгляд. Руки на мгновение сжимаются в кулаки, под хваткой Фэй Чжао проходит рябь дрожи. А потом ладонь Цзюэ Мина осторожно накрывает его собственную, прохладные пальцы мягко, но настойчиво давят вниз, и Фэй Чжао приходится отцепиться от рукава. Цзюэ Мин молча указывает на дверь двести шестой комнаты и идет открывать.

Сердце подпрыгивает в горло и беспокойно, испуганно трепещет. «Неужели дело настолько серьезное, что он не может сказать в коридоре?» – думает Фэй Чжао.

В комнату его пропускают первым. Она оказывается гораздо более аккуратной и минималистичной, чем их собственная, – хотя, впрочем, чего еще ожидать от братьев Цзюэ? На кроватях почти ничего не лежит, кроме пары книг, учебники и тетради на столах собраны ровненькой стопочкой, а рядом – по гордому черному органайзеру с ручками, карандашами и текстовыделителями.

Фэй Чжао разувается. Защелкнув замок, Цзюэ Мин так же молча указывает ему на один из стульев. Тревога все нарастает, заставляя ладони холодеть. Фэй Чжао и так чувствовал себя не очень хорошо, а теперь, кажется, у него еще и немного начинает кружиться голова.

Цзюэ Мин снимает пальто, вешает на крючок, дожидается, пока Фэй Чжао сядет, и сам пристраивается на кровати напротив. «Интересно, это его кровать? – размышляет Фэй Чжао, пытаясь унять тревогу. – Или Цзюэ Мэя? А стул, на котором я сейчас сижу?»

– Извини, что не ответил сразу в коридоре, – негромко произносит Цзюэ Мин. – Ты ничего не сделал, Чжао-ди. Дело в другом. Я не должен никому говорить, но, наверное, тебе нужно знать. – Он тихо выдыхает, прикрыв глаза. – Отец наказал Мэй-эра за то, что он защищал тебя. Наказал физически и домашним арестом. Ему нельзя выходить из комнаты до тех пор, пока он не признает, что был неправ. Но Мэй-эр не признает.

Фэй Чжао чуть со стула не сваливается.

– Что?! За то, что защищал меня? – ошарашенно выдыхает он. – Но разве это плохо?..

– У нашего отца довольно своеобразные представления о том, что хорошо, а что плохо, – уклончиво отвечает Цзюэ Мин. – Я считаю, что Мэй-эр поступил правильно. Я сам сделал бы то же самое на его месте. Но он создал угрозу для репутации семьи, и отцу это не понравилось.

– Но ведь не может он держать Мэй-гэ под замком вечно!

– Я не знаю, Чжао-ди. Я не знаю.

Цзюэ Мин выглядит очень измученным. Фэй Чжао впервые видит его таким. Обычно Цзюэ Мин само воплощение мягкости, доброжелательности и благостного настроя, прямо-таки даосский монах в миру. Фэй Чжао готов поклясться, что ни разу не заставал на его лице даже грустного выражения, а уж болезненного, раздраженного, рассерженного – тем более.

«Наказал физически». «Отцу это не понравилось».

Кулаки сами собой сжимаются при одной только мысли о том, что в мире все еще существует подобное. К лицу приливает жаркая волна. Фэй Чжао был бы, возможно, менее ошеломлен, если бы Цзюэ Мин сказал лишь о домашнем аресте. Его тоже наказывали домашним арестом, как и Лю Лэя. Это не так уж жестоко, особенно если знаешь, как аккуратно и незаметно вылезать в окно, и если есть сестра, которая может прикрыть.

Но оказывается, еще существуют люди, которые поднимают руку на других, чтобы наказать! И ладно бы это был какой-нибудь Хо Ан – его, да простят Фэй Чжао боги, избить не помешало бы до такой степени, чтобы понял, что значит оказаться в коме. Но Цзюэ Мэй... Он же и так шаг лишний вправо или влево ступить боится, у него тараканы в голове размером с дирижабль, жирные, откормленные и плохо убиваемые.

«Так, выходит, поэтому?..» – догадывается Фэй Чжао. Он давно подозревал, что в семье Цзюэ явно происходит какая-то задница, но не представлял, что все настолько серьезно.

Если бы Фэй Чжао били не только словами, он бы сбежал, хоть обратно в детский дом, куда угодно. Даже мать с ее характером никогда не позволяла себе применять физические наказания, папа – и подавно. Хотя в детстве их с Лю Лэем за некоторые выходки, объективно, убить было мало. Но в этом плане Фэй Чжао всегда чувствовал себя в полной безопасности.

У братьев Цзюэ ведь есть возможность уйти из дома, есть деньги, есть навыки социальной жизни, а у Цзюэ Мина, считай, практически есть работа, ведь он заканчивает уже в следующем году и, Лю Лэй говорил, планирует устроиться работать в издательство по рекомендации от университета. Почему они терпят?

Фэй Чжао прикусывает губу. Не ему судить. Он может смотреть со своей позиции, но не с чужой. Однако в любом случае это просто... безумие. Получается, Цзюэ Мэй всегда жил и воспитывался вот так, и сейчас он один, запертый в своей комнате, наверняка с синяками, а Фэй Чжао даже не может поговорить с ним.

Пожевав губами, он вскидывает взгляд на Цзюэ Мина. Идея приходит так неожиданно, что похожа на зажегшуюся лампочку.

– Я хочу его увидеть, – говорит Фэй Чжао.

– Чжао-ди, – вздыхает Цзюэ Мин, – это невозможно. Ты ведь понимаешь, что если придешь к нашему дому, то отец сразу...

– А если приеду? – выпаливает Фэй Чжао. И в ответ на удивленный взгляд поясняет: – Ну, ты же ездишь домой по субботам? А-Лэй сказал. Так возьми меня с собой. Тайно. И я из гаража проберусь в дом. У вас камеры не стоят, нет?

Глаза Цзюэ Мина округляются. Фэй Чжао теребит пальцами край шорт, которые носит, хотя в комнатах сейчас прохладнее обычного. Ему стало немного сложнее управляться с ци и Лю Лянь каждый день старательно напоминает о бумажках Хо Чжэнь, где черными по белому иероглифами рекомендовано беречь здоровье. В груди дурацкой тугой спиралью раскручивается что-то тревожное, дрожащее, мерцающее, как будто вместо сердца поставили плохой светильник с низкой частотой.

Фэй Чжао никогда не следовал рекомендациям. И то, что он собирается сделать, вообще нельзя назвать словами «беречь здоровье».

– Сяо Лэй говорил, – осторожно произносит Цзюэ Мин, – что ты боишься машин.

– Ну да, – кивает Фэй Чжао, будто это что-то само собой разумеющееся. – Так и есть. Но если другого способа нет, я готов. Ты можешь завязать мне глаза. Наверное, так будет легче. К тому же, мне кажется, после комы этот страх немного исчез, потому что, знаешь, я в автобусе из больницы ехал более спокойно, чем обычно.

Цзюэ Мин выглядит так, будто шока от услышанного ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Фэй Чжао понимает. Он сам от себя в шоке.

– Ты правда хочешь этого? Столкнуться со своей фобией, чтобы увидеться с Мэй-эром?

Похоже, Цзюэ Мин неправильно выбрал профессию. Ему с такими речами и мягкой-мягкой интонацией следовало идти в психологи. Может, и себя бы подлечил, и Цзюэ Мэя. И отца своего заодно. Хотя его Фэй Чжао, даже не видя ни разу в жизни, подлечил бы исключительно хорошей... беседой.

– Да, – уверенно отвечает Фэй Чжао. – Только, пожалуйста, поговори с а-Лэем. Он меня по рукам и ногам свяжет, если я сам скажу ему, что хочу сделать. Я же теперь ваза хрустальная.

– А ты не ваза?

– Разумеется, нет! Я, конечно, едва не умер, но вообще-то не умер. И более-менее восстановился, раз уж меня Хо-ишэн^[41] домой отпустила. Все будет в порядке, правда! Я не самоубийца.

Оставшуюся часть того же дня и два следующих они совместными усилиями тратят неимоверно много времени, чтобы убедить Лю Лэя и Лю Лянь. Вернее, Фэй Чжао заявляет в лоб, а Цзюэ Мин – дипломатично, с красивыми фразами, как умеет. Он совершенно на всех действует каким-то магическим образом, на Лю Лэя в частности, и в большинстве случаев – более чем эффективно.

В этот раз – тоже.

По просьбе Фэй Чжао Цзюэ Мину приходится рассказать все заново – для сестры. Лю Лэй, оказывается, уже в курсе: успел когда-то выпытать, а Фэй Чжао сообщить не соизволил. То ли опять чувства берег, то ли еще что. У Фэй Чжао нет ни времени, ни желания выяснять или обижаться.

Они разговаривают наедине, в двести шестой комнате, даже без вездесущего Хунь Лана под боком, и эта информация точно никуда не просочится. В конечном итоге Лю Лэй и ошеломленная Лю Лянь соглашаются. Возможно, из жалости к Цзюэ Мэю.

– Только вот как ты, гули^[42] тебя раздери, вообще собрался на машине ехать? – восклицает Лю Лэй.

– А-Чжао, пожалуйста, будь осторожен, ты еще не до конца оправился, – напоминает Лю Лянь.

А Фэй Чжао счастлив. Его распирает от ожидания, и к вечеру субботы, двадцать шестого числа, которую приходится проводить в комнате в очередной длительной медитации, он ощущает себя воздушным шариком, раздутым настолько, что в любой момент тонкий латекс может лопнуть с радостным «пуф-ф-ф» и разлететься яркими кусочками в разные стороны.

Он думает, что подготовил себя к предстоящей поездке в машине. Было бы неплохо, если бы его подсознание хоть немного соглашалось с ним.

Ровно в восемь Фэй Чжао, кутаясь в широкий шарф, смотрит на открытую перед ним дверцу, на зияющую пасть салона, обтянутого гладкой темно-серой кожей, как стал бы смотреть кролик в горло змее. Цзюэ Мин стоит рядом, с черной повязкой в руках. Фэй Чжао неконтролируемо дрожит всем телом, делая быстрые, поверхностные вдохи-выдохи, чтобы хоть немного наполнить сжатую тисками грудь.

Однако, на удивление, он все еще может себя контролировать. Разум мечется в панике, картинки, навсегда врезавшиеся, отпечатавшиеся негативом, не девшиеся никуда даже после комы, застилают взор. Но он до сих пор осознает реальность и способен заставить себя оставаться на месте. Хуже, чем с автобусами, но лучше, намного лучше, чем раньше было с абсолютно любыми машинами.

Фэй Чжао почти уверен, что Лю Лэй наблюдает из комнаты – их окна как раз выходят на парковку – и молится всем известным богам. Фэй Чжао попросил не провожать, хотел справиться сам, без посторонней помощи.

Он берет повязку из рук Цзюэ Мина, отмечая, как сильно трясутся пальцы. Завязывает, отсекая любой свет и цвет вокруг, кроме странного синевато-зеленого, мешающегося с чернотой. Нажатием активирует давно вставленные беспроводные наушники, моментально запуская прямо в мозг насыщенные, очень громкие басы и ритмичные биты. Цзюэ Мин помогает ему сделать несколько мелких шажочков и аккуратно сесть, пристегивает, пропуская ремень так, чтобы он почти не давил на грудь.

Когда чужие бережные руки исчезают, окруженный темнотой Фэй Чжао слишком отчетливо ощущает мягкое сиденье и плотную полоску ремня. Она сковывает, мешает воздуху входить в легкие, делает мир вокруг слишком удушливым, тесным, концентрированным. Фэй Чжао судорожно дышит, не слыша ничего, кроме ревущей музыки в ушах. Ци, запертая в меридианах, пытается взбунтоваться, становится беспорядочной, реагируя на эмоции, и все тело обжигает болезненным жаром.

Когда машина трогается, его все-таки захлестывает паникой окончательно. Фэй Чжао сжимает пальцами сиденье, до онемения, до судороги, отвлекается на боль. И дальше помнит только темноту, движение и страх. Приходится сконцентрироваться на собственных духовных силах, потому что даже сквозь ужас Фэй Чжао невероятно отчетливо понимает: он действительно еще не готов к таким перегрузкам, его может накрыть искажением.

Фэй Чжао нельзя пока использовать духовные силы.

Но этот запрет он и так периодически нарушает почти с самого момента выписки.

Перехватить контроль и медленно направить ци вверх. Вниз. Снова вверх. Отчаянно, через дикую боль, успокаивая ее потоки, чтобы не текла слишком быстро, чтобы не вредила слабым меридианам. Лишь бы не думать, что он сейчас зажат в салоне. Даже если это автомобиль Цзюэ Мина, в водительских навыках которого Фэй Чжао абсолютно уверен.

«Я выжил», – думает Фэй Чжао, когда сквозь накрывший разум ураган чувствует, что машина остановилась. «Я справился», – думает он, когда сбоку ударяет холодом и снова появляются чужие руки, отстегивающие ремень и помогающие выбраться наружу. Ноги дрожат и не держат, он весь дрожит. От частых поверхностных вдохов кружится голова – приходится немного постоять, цепляясь за Цзюэ Мина, чтобы мир перестал вращаться.

Только сейчас Фэй Чжао понимает, что бо́льшую часть дороги слышал вовсе не музыку, а собственный пульс, грохочущий в ушах. Чуть-чуть придя в себя, он вынимает наушники – тишина кажется оглушающей – и с трудом ослабляет узел, который затянул на затылке. Цзюэ Мин не помогает, просто стоит рядом. Ткань сползает на подбородок. Фэй Чжао требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и привыкнуть к снова появившемуся свету.

И только тогда приходит осознание: у них получилось.

– Ты в порядке? – осторожно спрашивает Цзюэ Мин.

Фэй Чжао кивает. Сердце колотится так быстро, что по ребрам почти больно, но он снова может дышать и стоит на твердой земле. Фэй Чжао впервые за кучу лет смог сесть в машину. И вот он здесь. Это важнее его страхов и важнее жара, пульсирующего в меридианах: он уже стал гораздо слабее.

– Куда мне идти? – спрашивает Фэй Чжао.

Цзюэ Мин показывает на небольшую дверь в углу гаража, обитую железом. Фэй Чжао запихивает повязку в карман и обходит машину. Серебристая громадина, если смотреть на нее снаружи, совершенно не пугает: машина и машина. Может, кома действительно немного смазала фобию и со временем он сумеет побороть ее? Периодически она приносит слишком много проблем и ему, и другим.

– Это черный ход. Сразу справа от него будет лестница, ведущая на второй этаж, – объясняет Цзюэ Мин. – Тебе нужно подняться и постучать в первую дверь слева. Два длинных удара. Отец в это время всегда готовится ко сну и занят медитацией, но я на всякий случай пойду первым. Если не услышишь голосов через минуту, иди следом. Оставь обувь и верхнюю одежду в багажнике, там есть потайной отсек внизу.

И, дождавшись еще одного кивка, он исчезает.

Фэй Чжао отсчитывает секунды, приложив ухо к холодному металлу, – ровно шестьдесят, – а потом, как и велено, засовывает ботинки, куртку, шапку и шарф в багажник. Стоит ему это сделать, как тут же на мгновение вспыхивают фары и раздается короткий звуковой сигнал, а потом тихий щелчок. Цзюэ Мин поставил на сигнализацию? Он так точно все рассчитал по времени?

В гараже холодно. Почти как на улице – хоть и конец февраля, но температура все еще держится на уровне нуля. Пол обжигает стопы даже сквозь толстые носки, а от морозного воздуха Фэй Чжао коротко передергивает плечами. Как ни странно, это еще больше помогает прийти в себя.

В темный коридор Фэй Чжао ступает почти твердо. Бесшумно проскальзывает по лестнице и даже ни разу не спотыкается с риском переломать себе либо ноги, либо шею прямо здесь и сейчас. На ощупь вдоль стены продвигается вперед, находит дверь. Деревянную, с круглой ручкой.

Из-под порога слабо пробивается свет. Фэй Чжао требуется несколько мгновений, чтобы отдышаться – все-таки физические нагрузки ему и правда пока не положены. Да и психологические тоже, но ничего, сейчас ци уже успокоилась, так что будет проще. Выпрямившись, он протягивает руку и тихо стучит. Два длинных удара, как учили.

«Интересно, куда делся Цзюэ Мин?» – проносится в мыслях.

– Дагэ? – слышится из-за двери.

У Фэй Чжао опять дрожат руки. Уже не от страха. Он сам не понимает от чего.

– Это я, Мэй-гэ, – отзывается громким шепотом.

И тут же мысленно хлопает себя по лбу: что еще за «это я»? Почему он не назвал имя?

Но дверь распахивается так резко, что едва не ударяет по носу. Фэй Чжао отшатывается назад, едва удержав равновесие и чудом не издав ни звука. Поднимает голову и сталкивается взглядом с широко распахнутыми глазами Цзюэ Мэя. Ему всегда казалось, что выражение лица у того никогда не меняется, вечно холодное и бесстрастное. Но сейчас как никогда отчетлив искренний шок. И, кажется, радость?

– Фэй Чжао... – Шепотом, на едином выдохе.

Зрачки напротив кажутся двумя огромными пропастями. Несколько мгновений Цзюэ Мэй не двигается, застыв, как статуя, и Фэй Чжао понимает, что им совершенно не безопасно вот так стоять, но, разумеется, он не посмел бы поторопить ни словом, ни жестом. А потом, резко ожив, Цзюэ Мэй быстро отходит в сторону, делает едва уловимое движение головой, позволяя Фэй Чжао проскользнуть в комнату, и закрывает дверь за его спиной.

Они замирают друг напротив друга. Белое и черное. Цзюэ Мэй в мягкой домашней одежде и со свободно, но аккуратно убранными волосами – и Фэй Чжао, растрепанный, в старых джинсах и толстовке. Осознав этот факт, он хмыкает себе под нос и, заведя руки за спину, улыбается:

– Ну... привет, что ли, Мэй-гэ?

Цзюэ Мэй снова цепенеет, слишком бледный даже для себя – статуэтка из дорогущего нефрита, а не человек. Потерянный, гораздо более худой, чем его помнит Фэй Чжао, осунувшийся, с отчетливыми темными кругами под глазами, с так сильно выступающими скулами, что их легко можно использовать в качестве канцелярского ножа. Он тяжело, рвано, коротко втягивает воздух, так же как сам Фэй Чжао совсем недавно в машине.

И, скопившись крупными каплями в уголках глаз, по щекам его вдруг катятся слезы.

– Эй, эй, эй, Мэй-гэ, ты чего? – паникует Фэй Чжао, замахав руками. – Мэй-гэ? Не плачь, пожалуйста, не надо плакать!

– Цзюэ Мэй... не будет.

Он вытирает слезы рукавом, коротко и быстро, и снова смотрит – отчаянно и счастливо. Широко распахнутые, влажно блестящие золотистые глаза с огромными, заполнившими практически всю радужку зрачками.

– Мэй-гэ, – тихо произносит Фэй Чжао, осторожно разведя руки в стороны, – можно?

Чуть дрогнув плечами, Цзюэ Мэй изумленно моргает. Фэй Чжао впервые видит, чтобы он так отчетливо проявлял эмоции. И на секунду хочется сказать, что просто пошутил, потому что, в самом деле: Цзюэ Мэй и объятия? Тем более он сейчас грязный, с улицы, а Цзюэ Мэй чистый и аккуратный, словно с картинки, – скорее всего, он готовился ко сну.

Но Цзюэ Мэй выглядит как человек, которого срочно нужно обнять. И он вдруг кивает, тут же опустив взгляд. Фэй Чжао, воспрянув духом, с улыбкой делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и осторожно обнимает, не надавливая, лишь едва касаясь ткани одежды. Цзюэ Мин говорил, конечно, что Цзюэ Мэй уже в порядке и его синяки после «физического наказания» почти исчезли, но Фэй Чжао понимает: он не может судить в полной мере.

Цзюэ Мэй заметно напрягается в его руках и часто, прерывисто дышит. Фэй Чжао уже хочет отстраниться обратно, но Цзюэ Мэй вдруг вцепляется пальцами в его толстовку, натянув ее. Его плечи мелко дрожат, и секундой позже Фэй Чжао слышит тихий, сдавленный, всхлипывающий выдох в собственное плечо, заглушенный плотной тканью одежды, отчего тянущая боль охватывает сердце.

– Фэй Чжао, – выдыхает Цзюэ Мэй, голос до краев наполнен облегчением, – вернулся.

– Ты обещал не плакать. Я же вернулся, а не умер.

– Цзюэ Мэй не плачет, – упрямо возражает Цзюэ Мэй.

– Конечно, – улыбаясь и чувствуя, что у самого чуть жжет уголки глаз, произносит Фэй Чжао. – Я верю.

И словно не было тринадцати с лишним лет, когда Фэй Чжао бесполезно пытался подступиться к Цзюэ Мэю и проломить толстенную замерзшую стену, с которой не сравнятся даже айсберги где-нибудь в Антарктиде. Словно Цзюэ Мэй не начал относительно доверять ему только после того, как они застряли вместе в ловушке.

Они ведь могли подружиться гораздо раньше, если бы не господин Цзюэ. Потеряли столько времени...

Поддавшись порыву, Фэй Чжао осторожно проводит ладонью по дрожащей спине Цзюэ Мэя, медленно, сверху вниз, чуть задевая волосы и запутываясь в них пальцами. Так его раньше, в детстве, успокаивала сестра. Почему-то кажется, что Цзюэ Мэю тоже должно помочь. Наверное, в какой-то момент он слишком увлекается и неосторожно надавливает, потому что Цзюэ Мэй вздрагивает под очередным прикосновением, глухо выдыхает и напрягается. Фэй Чжао тут же поспешно отстраняется. Цзюэ Мэй отводит взгляд покрасневших глаз.

– Прости, Мэй-гэ. Твои синяки... я забыл.

– Фэй Чжао... знает? – Цзюэ Мэй смотрит изумленно и уязвимо.

– Мне сказал Мин-гэ. Можешь винить его, если не должен был. – Фэй Чжао неловко зарывается пальцами в волосы на макушке. – Или, скорее, меня. Это ведь я... впутал тебя в это.

– Нет, – уверенно говорит Цзюэ Мэй, едва заметно мотнув головой. – Фэй Чжао не виноват. Цзюэ Мэй сам решил, что должен делать. Защитить Фэй Чжао было правильно, игнорировать раньше – неправильно. Но Цзюэ Мэй боялся наказания. Теперь не боится.

Во-первых, Фэй Чжао хочется об стену убиться – или кого-то убить – из-за того, что Цзюэ Мэй называет себя по имени. А во-вторых, нельзя просто брать и говорить такие серьезные вещи с таким каменным выражением лица!

И вдруг Фэй Чжао видит, что Цзюэ Мэй улыбается. Чуть-чуть, одними только уголками губ. Но Фэй Чжао в принципе никогда не видел, чтобы Цзюэ Мэй улыбался. За сегодняшний вечер – да что там вечер, за последние минут пять или десять – он узрел больше, чем за все время учебы в школе, почти совместного проживания в общежитии, да и вообще их знакомства в целом. Это так... невероятно.

В дверь вдруг стучат.

Два длинных.

Фэй Чжао облегченно выдыхает, даже не успев толком напугаться, – но его все равно на мгновение будто ошпаривает кипятком.

– Дагэ, – откликается Цзюэ Мэй.

Цзюэ Мин – уже в почти таком же домашнем костюме, как у брата, – немного приоткрывает дверь и, пройдя внутрь, тут же закрывает ее за собой. С расслабленной улыбкой скользит взглядом по Фэй Чжао, смотрит на Цзюэ Мэя. Почему-то не хмурится, хотя на бледном лице у того немного видно следы слез. И выглядит все еще немного измученным, но будто сбросившим наконец часть какого-то неимоверно тяжелого груза.

– Дагэ, – подает голос Цзюэ Мэй. – Спасибо.

– Ты выглядишь счастливым, – замечает Цзюэ Мин. – Я рад этому.

Фэй Чжао всегда поражался умению Цзюэ Мина различать настроение своего брата. Хотя сейчас, наверное, он и сам может немного увидеть: это как сияние, которое чуть ли не обволакивает Цзюэ Мэя. Фэй Чжао даже представить не мог, что его появление настолько способно кого-то осчастливить. Кроме Лю Лэя и Лю Лянь разве что.

Хорошо, что он придумал эту авантюру и решился на нее.

– Я могу увезти тебя завтра рано утром, – говорит Цзюэ Мин. – Около пяти, когда отец медитирует, прежде чем зайти к Мэй-эру. Тебе нужно будет уходить очень быстро.

Фэй Чжао кивает. Конечно, ему очень смутно «улыбается» перспектива вставать к пяти утра – он даже не очень понимает, сколько сейчас времени и сколько осталось спать, – но достаточно уже и самой возможности увидеться с Цзюэ Мэем, которой, вообще-то, могло не случиться вовсе. И он теперь уже уверен, что сумеет выдержать обратную дорогу.

– Я принесу из своей комнаты дополнительный матрац, чтобы тебе было где спать, – предлагает Цзюэ Мин. – Еще один спальный комплект у Мэй-эра есть.

– Спасибо, – произносит Фэй Чжао. – Хотя, в принципе, можешь ничего не нести, я посплю просто на полу. А то еще Цзюэ-сяньшэн^[43] заметит.

– Фэй Чжао не должен спать на полу, – возражает Цзюэ Мэй. – Ночи холодные. Можно простудиться.

– Соглашусь. У тебя и так сейчас слабое здоровье, Чжао-ди, – кивает Цзюэ Мин. – Не беспокойся, отец теперь до утра не пойдет в наши комнаты. Все будет в порядке.

Фэй Чжао, тронутый такой заботой о собственной персоне, невольно улыбается и решает не спорить.

Внутри становится очень тепло.

Глава 14

Последние два с половиной месяца стали настоящим испытанием для выдержки Цзюэ Мина, его нервов и эмоций, которые каждый день подхватывали, как на качелях, и угрожали рано или поздно сбросить с высоты наземь. Цзюэ Мин не знает, насколько тлеющей была в нем любовь к отцу с момента, как тот изменился до неузнаваемости, – но теперь ее, кажется, не осталось вовсе. Она изошла искрами, подобно бенгальскому огню, и потухла.

Цзюэ Мэй в самом деле не превысил мер необходимой обороны. Но отцу было неважно. На теле Цзюэ Мэя живого места не осталось, он едва стоял на ногах, – но гордо выпрямился, смело глядя отцу прямо в лицо. А спустя несколько часов, ближе к ночи, полностью проявились синяки. Кожа сплошь была покрыта красно-лиловым. Цзюэ Мэй с трудом мог лежать даже на боку, но упорно терпел боль. Как всегда.

Цзюэ Мин за использование талисманов тоже, разумеется, получил свою порцию наказания. Через час после брата, когда отец про эти самые талисманы вспомнил. Пятнадцать ударов розгами – такое количество было почти привычным. По крайней мере, Цзюэ Мина не избили, как брата, и он остался достаточно в порядке, чтобы позаботиться о нем.

В то первое воскресенье декабря Цзюэ Мин понял, что здание на окраине Сяньчэна перестало быть его домом. Он не хотел здесь оставаться, даже предложил Цзюэ Мэю улучить момент наутро и уехать вместе, чтобы больше не вернуться. Но брат упрямо заявил, что поступил правильно и не станет никуда уходить – ведь это выглядело бы так, словно он признает вину и пытается сбежать.

Вот единственная причина, по которой Цзюэ Мин все еще не разорвал все связи с отцом. Его выходные с тех пор стали проходить одинаково: приехать в субботу, передать брату задания от преподавателей, проверить его самочувствие, провести в доме ночь и наутро вернуться в общежитие. И сердце разрывалось оттого, что там, за закрытыми дверями, он оставлял собственного брата в одиночестве.

Однако еще существовал Лю Лэй, которому было плохо не меньше – даже больше. Цзюэ Мин прекрасно понимал, что должен быть рядом, поддерживать в непростой период, пока Фэй Чжао находится в коме, ведь непонятно, что с ним, проснется ли он, получит ли Хо Ан полагающееся наказание.

Приходилось задвигать собственные переживания в дальний угол истекающей кровью души и каждый вечер проводить с Лю Лэем. И самому Цзюэ Мину становилось легче. Не так давили стены, не так оглушала тишина. Он сам почти не говорил, чаще это делал Лю Лэй. Долго, яростно, отчаянно – а потом затихал. Его хотелось защитить от боли, которая обрушилась на плечи.

Вот только кто бы защитил самого Цзюэ Мина.

Он помнит, как единственный раз позволил проявить эмоции себе. Когда вымотался и был разгневан поведением полицейских настолько, что с губ сорвались слова, не произнесенные ни разу прежде. Словно после того, как он морально почти отказался от связи с отцом, один за другим начали слетать предохранители, которые не успел доломать.

И Цзюэ Мин очень хотел бы рассказать о том, что случилось с братом, о своих переживаниях, но слова застревали на полпути к языку каждый раз, когда он пытался. Потому что понимал: Лю Лэй может отнестись слишком остро, и с его тягой к справедливости... Цзюэ Мин просто боялся, что дойдет до отца. И тогда неизвестно, что он сделает и с ним самим, и – тем более – с Цзюэ Мэем.

Позже, когда Фэй Чжао пришел в себя, Цзюэ Мин, конечно, был рад, но в то же время стал реже контактировать с Лю Лэем, запираясь в своей комнате. Писал сообщения вместо прямых разговоров. Отнекивался: все в порядке, сейчас его персона не столь значительна, Лю Лэю нужно больше времени проводить с семьей, чем с ним.

Судя по беспокойству, что проскальзывало в глазах Лю Лэя, наверное, это выглядело так, будто он прятался. Но Цзюэ Мин по-прежнему был полон боли, обиды на отца и беспокойства за брата и не хотел нагружать Лю Лэя, которому стало легче, своими проблемами, накрывать копящейся внутри липкой удушающей чернотой.

Цзюэ Мэй настолько сильно переживал, что почти не ел и только медитировал целыми днями. Он не говорил ничего, разумеется, но Цзюэ Мин прекрасно видел, когда приезжал: и нетронутые тарелки, и то, как брат заметно похудел. Каждый раз первым, что Цзюэ Мин слышал, входя к нему, был вопрос о состоянии Фэй Чжао. Пока тот лежал в коме, Цзюэ Мэй был похож на иссушенный цветок с перерезанными корнями. Когда очнулся – стало немного лучше.

Но Цзюэ Мэю запрещено выходить из комнаты – к счастью, там хотя бы есть отдельный санузел, а еду приносит отец. Запрещено пользоваться телефоном, так что в течение учебной недели Цзюэ Мин не может позвонить или написать и поинтересоваться, как дела. Цзюэ Мэю доступны только тетради, учебники и ноутбук, где не заблокированы лишь некоторые адреса в браузере и электронная почта. Отец даже как-то получил справку для деканата и договорился насчет особой формы сдачи зачетов и экзаменов.

Цзюэ Мин чувствовал, что рассыпается. Он даже не смог испытать удовлетворения от того, что Хо Ан наконец оказался за решеткой. Все эмоции стали тусклыми, почти бесцветными.

А на следующий же день после суда Лю Лэй вдруг решительно и бесцеремонно проскользнул за ним в комнату до того, как успела закрыться дверь. И задал вопрос в лоб. А Цзюэ Мин впервые не смог уйти от ответа. Чернота выплеснулась наружу и разлилась по комнате, пачкая пол, стены и мебель.

Лю Лэй сначала остолбенел. А потом закричал. Он был в ярости, как будто это его родственник, а не чужой. Цзюэ Мин, держа за руки, отчаянно попросил быть потише, попросил никому больше не говорить и не вмешиваться. Взгляд Лю Лэя горел, пульсировал готовым взорваться сгустком пламени – но, прерывисто выдохнув, он пообещал молчать. И Цзюэ Мина затопило благодарностью. Стало немного легче, когда правда, горько сочившаяся через многочисленные трещины в душе, была хоть кем-то принята.

Он продолжил приезжать к Цзюэ Мэю, даже провел дома праздники – по большей части чтобы не оставлять брата одного. Снова спокойно общался с Лю Лэем. Навещал в больнице Фэй Чжао – когда тот сам объявил, что ему гораздо лучше и он не против «гостей». Однако после настойчивых расспросов о Цзюэ Мэе пришлось постараться – во избежание – ограничить контакты теперь уже с Фэй Чжао. И после его выписки тоже.

Но, в конце концов, в своей настойчивости Фэй Чжао почти такой же, как Лю Лэй. Даром что неродные братья.

Цзюэ Мин опасался огласки. Сейчас ему мучительно стыдно за собственные мысли: он ведь знает прекрасно, что Фэй Чжао весьма рассудителен, несмотря на кажущуюся взбалмошность, и тайны хранить умеет. Как и Лю Лэй, который и правда ничего не говорил – даже брату, – как и обещал.

В итоге, даже несмотря на то, в какую авантюру все вылилось, Цзюэ Мин ни на секунду не пожалел. Цзюэ Мэй ожил, наполнился до краев ярчайшим светом, и глаза его влажно блестели – но от счастья. Для него важна была эта встреча с Фэй Чжао, который отважился перебороть фобию, чтобы увидеться.

Цзюэ Мин перебирает в голове воспоминания и размышления, уже медленно засыпая. То, что кто-то настолько сильно ценит Цзюэ Мэя, отзывается живительным теплом в груди, залечивая рану, и даже страх, что отцу станет известно, отступает.

С утра Фэй Чжао, однако, выглядит не очень хорошо. Он отговаривается тем, что спал мало и потому чувствует себя «как вареный овощ», но Цзюэ Мин подозревает подвох. Фэй Чжао не сонный, скорее измученный. Он двигается скованно, будто каждое движение причиняет боль, разговаривает экспрессивнее и торопливее обычного – пытается показать, что все в порядке.

Цзюэ Мэй, может быть, не видит – по крайней мере, никак не демонстрирует этого. Зато видит Цзюэ Мин. Он не мог отделаться от ощущения какой-то маленькой упущенной детали еще вчера, и теперь оно только усиливается.

Уезжать приходится быстро, пока отец не закончил утреннюю медитацию и не направился в комнату. Цзюэ Мэй провожает Фэй Чжао печальным взглядом, и Цзюэ Мин невольно думает: когда же отец одумается и наконец отменит пребывание взаперти? Иногда кажется, что он провалился на десять веков назад, пока пребывал в своем горе, а дорогу назад потерял. И теперь будет бесконечно придумывать новые достаточно правдоподобные оправдания для окружающих, чтобы у них не возникало лишних вопросов по поводу отсутствия Цзюэ Мэя в университете.

Фэй Чжао продолжает вести себя немного странно, хотя на первый взгляд повторяет ровно то же самое, что и вчера. Он завязывает глаза, Цзюэ Мин осторожно усаживает его и пристегивает. Потом всю дорогу обеспокоенно наблюдает в зеркало, помогает выбраться из салона, когда они оказываются на парковке, и позволяет какое-то время цепляться за себя, чтобы успокоиться.

Но Фэй Чжао гораздо более скован и, наверное, думает, что это незаметно. Цзюэ Мин тактично предпочитает не спрашивать, но его гложет, сворачивается скользким червем тревога: что, если не до конца восстановившийся организм не выдержал нагрузки и плохо Фэй Чжао сейчас потому, что Цзюэ Мин не отговорил его? Не отказал, не переубедил, более того, еще и добился разрешения Лю Лэя с Лю Лянь.

Цзюэ Мин надеется, что не навредил все-таки Фэй Чжао.

Утром морозно и темно, воздух хрусткий, как стекло, и им трудно дышать. В общежитие, к счастью, начинают пускать с шести часов, так что проходят они беспрепятственно. На закономерный вопрос сонного охранника, где оба пропадали всю ночь, Фэй Чжао воодушевленно отвечает, что задержались в гостях у друзей. Охранник окидывает Цзюэ Мина очень выразительным взглядом, и тот едва сдерживается, чтобы не закрыть лицо ладонью.

Слух о том, что старший отпрыск семьи Цзюэ ходит по гостям не то ночью, не то с утра пораньше, вероятно, разлетится даже быстрее, чем он может предположить. И наверняка дойдет до отца. Впрочем, Цзюэ Мина уже мало интересует.

Когда они поднимаются по лестнице и идут по коридору, он держится позади Фэй Чжао и внимательно наблюдает за ним. Все та же неловкость в движениях и медленная, несвойственная ему походка. Цзюэ Мин еще сильнее чувствует грызущую тревогу, но не может дать ей волю.

– Ну, что ж, – с широкой улыбкой говорит Фэй Чжао уже в блоке. – Мин-гэ, спасибо тебе огро...

Посередине фразы он вдруг сгибается пополам.

Хватается за живот и, вскрикнув, даже опускается на одно колено. Цзюэ Мина опаляет паникой: ему не показалось, что Фэй Чжао было плохо, он не зря подозревал, что что-то не в порядке. Первый порыв – сесть рядом и попытаться передать ци, но он не уверен, что это можно делать.

Цзюэ Мин бросается к двери двести пятой комнаты и громко, отчаянно стучит в нее. Фэй Чжао корчится от боли, согнувшись на полу. На лбу, не закрытом шапкой, выступает пот, губы белеют – все лицо похоже на лист бумаги, и он рвано хватает ртом воздух.

«Не нужно было позволять ему ехать!» – в панике думает Цзюэ Мин.

На пороге комнаты наконец появляются Хунь Лан и Лю Лэй – оба растрепанные, в одежде для сна. Цзюэ Мин, кажется, к этому моменту успел получить несколько искажений подряд, голова кружится, в висках бьется обезумевший пульс. Еще до того, как они успевают задать хоть один вопрос, он на негнущихся ногах отступает в сторону и указывает на Фэй Чжао. Только рукой – горло пережало спазмом.

Раздраженное выражение лица Лю Лэя мгновенно сменяется испуганным. Побледнев, он бросается к Фэй Чжао, хватает его за руки, втаскивает в комнату и усаживает на пол, придерживая спину.

– А-Чжао! А-Чжао, что с тобой?

Цзюэ Мин закрывает дверь и застывает на пороге. Пальцы холодеют. Цзюэ Мин сжимает их и сам сжимается, переполняясь чувством вины. Он должен был подумать о том, что Фэй Чжао небезопасно делать подобное. Ведь именно это и было странным, именно это его тревожило!

– А-Лэй... – выдавливает Фэй Чжао. – На моем столе... коробочка с пилюлями.

Лю Лэй бросается к столу и судорожно шарит в царящем на нем бардаке, пока Хунь Лан быстро стаскивает с Фэй Чжао шапку и куртку. Они летят в дальний угол. Фэй Чжао пытается отвести плечи назад, но опять съеживается с дрожащим коротким стоном. Его ноги полускрещены, ладони прижаты к животу, спина выгибается дугой.

– За Нуань-ди не надо сходить? – спрашивает Хунь Лан. – Ему же Хо-ишэн наверняка сказала, что с тобой делать, если плохо станет.

Фэй Чжао мотает головой – на слова его, кажется, уже не хватает. Лю Лэй наконец находит коробочку и торопливо вытаскивает из нее круглую коричневую пилюлю. Фэй Чжао бьет крупной дрожью, у него трясутся руки, и Лю Лэй сам дает ему лекарство, протолкнув через плотно сжатые губы. Фэй Чжао с трудом сглатывает.

– Что с ним происходит? – спрашивает Цзюэ Мин, хрипло, тяжело выдавив слова из пересохшего горла.

Лю Лэй резко поворачивает голову в его сторону, словно только сейчас осознав, что Цзюэ Мин тоже находится в комнате. Они сталкиваются взглядами, и, моргнув, Лю Лэй тут же отворачивается. Чувство вины захлестывает Цзюэ Мина еще сильнее.

Он не хочет даже смотреть.

Фэй Чжао делает несколько судорожных вдохов. Его лицо прямо на глазах снова приобретает нормальный цвет, мышцы расслабляются, хотя по телу все еще прокатываются судороги. У Лю Лэя, сидящего рядом на коленях, напряжены плечи, зрачки расширены от шока, и Цзюэ Мин чувствует острую потребность извиниться хотя бы сейчас, пока хватает сил и решимости.

– Сяо Лэй, – тихо произносит Цзюэ Мин, – прости меня. Я не уследил.

– Что? – Лю Лэй дергается от слов, как от удара, и поворачивается, растерянный и ошеломленный. – Ты-то тут при чем вообще? Забей. Я бы больше хотел знать, – он снова смотрит на Фэй Чжао, – что, демоны тебя дери, происходит?! Почему Хо-ишэн не говорила, что тебе может стать настолько плохо?

Хунь Лан садится на кровать и смотрит на Фэй Чжао выжидающе, все еще непривычно растрепанный после сна, но даже сейчас с мягкой повязкой на лбу. Фэй Чжао опускает взгляд, словно совершил что-то непростительное. Поджимает губы. Молчит. В голове Цзюэ Мина мысли путаются, сливаются в один большой клубок. Шумное прерывистое дыхание Лю Лэя оглушает, а Цзюэ Мин не смеет сдвинуться с места.

Фэй Чжао вдруг протягивает руку запястьем вверх. Лю Лэй смотрит на нее растерянно. Цзюэ Мин невольно отмечает, как тонко сейчас запястье Фэй Чжао и как отчетливо проступают темно-синие вены.

– Прослушай мои меридианы, а-Лэй, – говорит Фэй Чжао.

– Зачем?

– Просто прослушай. Я ведь тебе не позволял долгое время.

Лю Лэй, помедлив, прижимает пальцы к нужной точке на запястье, прикрывает веки, сосредоточиваясь, – и спустя несколько мгновений вдруг распахивает глаза, ошеломленно приоткрывает рот и поднимает на Фэй Чжао треснувший, мечущийся взгляд. Тот не смотрит в ответ. Все его внимание сосредоточено не то на линиях пола, не то на собственной обуви – конечно же, никто не снял с него уличные ботинки.

Что мог почувствовать Лю Лэй, чтобы так отреагировать?

– Этого не может быть, – непонимающе выдыхает Лю Лэй.

– Что там? – спрашивает Фэй Чжао.

– Я не уверен, что правильно понял. Совсем не уверен.

Фэй Чжао, резко выдохнув, перехватывает его запястье и молча тянет вниз, припечатывая ладонь к собственному животу чуть ниже пупка. Лю Лэй вздрагивает, пытается вырвать руку, но Фэй Чжао сжимает ее так крепко, что видно, как у него белеют костяшки. Он слегка качается, плечи слабо подрагивают, но, кажется, это мало его волнует.

– Что ты...

– Тише, – произносит Фэй Чжао почти шепотом, так и не подняв взгляд. – Это чтобы ты убедился, что понял правильно.

Лю Лэй сводит брови к переносице. Хмурится. Чуть наклоняет голову в сторону – у него есть такая привычка, когда он напряженно думает. И тут, вырвав руку, отшатывается с таким взглядом, словно увидел перед собой призрака.

– Твое ядро... сшито с другими меридианами. Которые должны быть для темной ци, – выговаривает он побелевшими губами. Голос дрожит, зрачки мечутся из стороны в сторону. – А те, что для светлой... все перерезаны.

– Не все. Парочка осталась, – глухо, ровно отзывается Фэй Чжао, будто рассуждая о погоде за окном. – Но да, ты прав. Меридианы выжгло ядом. Ядро успели сохранить как раз только потому, что их вовремя перерезали. Его временно погрузили в «спящее» состояние, и, когда я нормально начал соображать, Хо-ишэн предложила мне два варианта. Либо ядро остается «спать», а я больше никогда не смогу пользоваться духовными силами, либо... вот так, как сейчас.

– Но это же опасно! – выпаливает Лю Лэй. – Ты можешь искажение получить!

– Могу. – Тон Фэй Чжао все еще пугающе спокойный. – И сейчас был к этому близок, скрывать уже нет смысла. Хо-ишэн предупреждала, что пока перенапрягаться нельзя, потому что второй ряд меридианов пришлось насильно расширять и ткани еще приживаются. А я, ну, переборщил. Устроил себе эмоциональную встряску, когда не надо было. Но я не жалею.

Он делает паузу, а потом вдруг смеется, коротко и нервно. И с ненормальной веселостью в голосе добавляет:

– Помнишь, я еще совсем недавно хотел узнать, каково управлять темной ци? Вот, теперь уже никогда не узнаю. Забавно, да?

Цзюэ Мина прошибает холодным потом. Все это время... Фэй Чжао ходил по очень тонкому и катастрофически острому краю. Он знал, что либо перестанет быть заклинателем, либо постоянно будет испытывать мучения, существовал с этим ужасным знанием и даже ни капли виду не подавал.

Чудовищно.

Чудовищно невероятно.

Лю Лэй очень долго смотрит на Фэй Чжао, а потом вдруг крупно вздрагивает. И в порыве накрывает, сжимает его руку чуть выше локтя.

– Ты!.. – Голос Лю Лэя дрожит, и Цзюэ Мину страшно это слышать. – Когда ты толкнул меня, ты... Ты знал!

– Не то чтобы знал, – возражает Фэй Чжао. – Просто догадывался, что там дрянь, даже несмотря на их заверения. И что отказываться нельзя, но тебе это пить ни в коем случае не надо, потому что хоть один из нас должен остаться в порядке. Гораздо лучше, если ты.

– Почему ты ничего не сказал?! Я думал, что все нормально, что ты подлечишь меридианы, и...

– А тебе надо было это знать? Зачем? Чтобы еще больше переживать за меня? – горько отзывается Фэй Чжао. – Хо-ишэн вам сначала не сообщала, потому что операция могла закончиться неудачно. А потом я ее попросил не говорить. И в выписке максимально умные слова написать, чтоб непонятно было. Вы бы и не узнали никогда, может быть, если б не сегодня. Я бы просто всю жизнь тайком пилюли покупал и принимал.

– Но, – подает голос Цзюэ Мин, – тебе ведь пришлось бы тяжело во время учебы.

– Конечно, – кивает Фэй Чжао. – Я уже смирился с этим. И понемногу сейчас пользуюсь духовными силами – да, мне пока запретили, но я делаю это осторожно и слежу за своими ощущениями. Препараты – вроде этих пилюль – стабилизируют меридианы, но теперь гнать по ним ци всегда будет больно и опасно. Мне нужно привыкнуть, нужно научиться держать все под контролем, чтобы более-менее нормально вернуться к заклинательству.

Волна глухой ярости вздымается внутри Цзюэ Мина. Не на Фэй Чжао. На Хо Ана. Он видит, как начинает трясти Лю Лэя. А если бы у Фэй Чжао не было этой редкой мутации? Если бы Лю Лэй тоже выпил вино?

Для заклинателя нет ничего хуже потери духовных сил. Цзюэ Мину страшно представить, как он бы себя чувствовал, узнав, что его меридианы уничтожены – при том что ядро осталось целым, но стало бесполезным. От одной только мысли темнеет в глазах. Фэй Чжао... такой сильный. Даже не зная, что именно в бокале, он не раздумывая выпил сам и не дал выпить Лю Лэю. Не показывал, что случилось, находил в себе силы улыбаться, шутить, рвался к восстановлению.

Цзюэ Мин ужасается и восхищается одновременно.

– И почему у тебя такая тяга к тому, что буквально может тебя убить? – вдруг произносит Хунь Лан, прикрыв глаза.

– Да потому что мне нельзя не быть заклинателем! – выпаливает Фэй Чжао, повернувшись. – Повезло, что у меня параллельный ряд, хоть шанс есть, иначе...

– Что «иначе»? – порывисто спрашивает Лю Лэй.

Фэй Чжао вздрагивает. Впервые за весь разговор поднимает на него взгляд, дикий, раненый, как у загнанного в угол зверя. Глаза похожи на небо перед дождем, которое вот-вот изойдет ливнем. Он втягивает голову в плечи, как будто ждет осуждения.

– Так ведь янму... – Фэй Чжао неровно усмехается. – Янму вышвырнет меня из дома, если я потеряю магические способности. Мне нельзя. А тебя я толкнул, потому что тебе тем более нельзя, ты наследник семьи, и...

– Идиот! – восклицает Лю Лэй, перебивая. – Главное, что ты остался жив! Мне плевать, заклинатель ты или нет, ты мой брат, и, если бы даже мама от тебя отказалась, я бы сам из дома ушел, и а-Лянь бы ушла, кусок ты дурака! Но она бы не отказалась. Она приняла тебя. Никогда больше так думать не смей! И молчать тоже! Хочешь – пользуйся ци сколько угодно, но осторожно! И говори об этом!

– Ты... не против? – В глазах Фэй Чжао мерцает что-то хрупкое.

Цзюэ Мину становится почти больно. Он вдруг узнает в этой маленькой эмоции собственного брата, не доверяющего миру вокруг. Он никогда не думал, что внутри Фэй Чжао тоже есть такой крошечный испуганный человечек, боящийся чужого порицания.

– А если даже против – разве тебя переубедишь? – возмущается Лю Лэй. – Решил пойти на риск – ладно, хорошо, Хо-ишэн, думаю, знала, что именно тебе предлагает. Но помни, что я буду очень сильно против, если ты опять переусердствуешь и умрешь в процессе! Если снова станешь защищать меня, жертвуя собой! Если решишь, что о таких важных вещах можно не рассказывать! Зачем я тебе нужен? Чтоб чувства мои беречь? Ты моя семья! Я должен знать, что с тобой происходит!

– А-Лэй, я... ты... – выдавливает Фэй Чжао. – Спасибо, а-Лэй. Спасибо большое.

Лю Лэй сначала дает Фэй Чжао подзатыльник, а потом крепко обнимает. Хунь Лан, приоткрыв один глаз, смотрит в их сторону устало и лениво. Фэй Чжао в руках Лю Лэя подрагивает плечами и прерывисто втягивает воздух.

Цзюэ Мин очень тихо выходит в коридор блока, чтобы не быть лишним в этом моменте между ними.

Глава 15

В последнее время Гань Юэ, кажется, появляется в двести пятой комнате чаще, чем в собственной.

Бин Чуань, впрочем, после Нового года примерно с той же периодичностью возвращается в общежитие на пару-тройку часов позже обычного, что удивительно с его четко расписанным режимом дня, и держит направление, в котором пропадает, в величайшей тайне. А Ши Дин никаких возражений не имеет: одному ему, похоже, великолепно.

Гань Юэ не интересуется тем, что происходит с Бин Чуанем, и не обижается на Ши Дина. Он просто пользуется возможностью и все чаще спускается на этаж ниже, чтобы пройти два блока и повернуть в третий.

Тем более никто не против. Раньше, когда Фэй Чжао лежал в больнице и Лю Лэй бо́льшую часть дня проводил там, Гань Юэ с Хунь Ланом вдвоем пили чай, смотрели фильмы и готовились к сессии. Сейчас возможность делать все то же самое никуда не исчезла: братья Лю – Хунь Лан часто зовет их так, хоть фамилии и разные, – принимают Гань Юэ весьма тепло и порываются угощать тем, что передает их сестра.

Гань Юэ теперь не отказывается. Хунь Лан после того памятного разговора постепенно научил его не только отдавать, но и брать. Гань Юэ, наверное, очень не хватало понимания, что он может и должен полагаться на кого-то, кроме себя.

Осталось только научить самого Хунь Лана не изображать всесильного. Конечно, он заметно расслабляется в присутствии Гань Юэ, позволяет себе гораздо больше, чем с другими людьми, он более мягок, открыт и снимает свою ледяную самоуверенную маску, – но признать, что ему плохо, больно, холодно, жарко, грустно, все еще не может.

В основном как раз благодаря хождению «в гости» к Хунь Лану за три зимних месяца на Гань Юэ свалилось очень много информации.

В конце декабря он узнал, что за личностью Чэнчжэня предположительно может скрываться ректор, и это совершенно выбило его из колеи.

В начале января, спустя неделю после Нового года, еще и выяснилось, что Хунь Лан решил проверить Чэнчжэня. Гань Юэ тогда зашел в очередной раз в двести пятую. Хунь Лан возился с заваркой для чая, а телефон лежал на столе с непогашенным почему-то экраном. Гань Юэ не хотел ничего читать, но получилось почти как со скетчбуком: взгляд совершенно случайно упал на открытую переписку с крупными темно-лиловыми пузырями сообщений и зацепился за имя пользователя. А потом за слово «ректор».

Гань Юэ ощутил, как его опрокинуло в воду с плавающими в ней кусками льда. Ему действительно было с чем сравнивать – не самый приятный эпизод за два года армии. И в этой воображаемой воде он настолько захлебнулся, что даже не услышал, как Хунь Лан подошел к нему. И вздрогнул всем телом, когда плеча коснулась ладонь.

– А-Юэ? Ты в порядке? – В голосе Хунь Лана дрожало беспокойство. – Что-то случилось?

После сбивчивых объяснений лицо Хунь Лана приобрело такое выражение, словно Гань Юэ воткнул в него меч и провернул в ране. На горящий экран телефона Хунь Лан посмотрел с паникой, растерянностью и надломом, как если бы его предали. Гань Юэ всего за секунду, видя эти эмоции, пожалел о том, что вообще сказал что-то.

– Я хотел сообщить тебе потом, – наконец выдавил Хунь Лан после долгого молчания, – когда все получится. Прости, а-Юэ. Да, мы с Янь-гэ решили написать с просьбой отомстить ректору. И посмотреть на реакцию.

Все, на что хватило Гань Юэ, – замахать руками и выпалить, что Хунь Лану не за что извиняться. А потом, чтобы перевести тему хоть немного, Гань Юэ перескочил на свой отказ от предлагаемой миссии. Хунь Лан моментально просветлел, и взгляд его заметно смягчился. Он прошел к столу, взял телефон и, погасив экран, попросил рассказать немного подробнее.

«Дополнительное задание», на самом деле, и правда выглядело несложным. Но Гань Юэ попросту не мог смотреть на ужас в глазах Хунь Лана, поэтому решил все-таки отказаться – что и сделал за несколько часов до этой неприятной ситуации.

Ректор не выглядел недовольным. Скорее крайне удивленным. Возможно, из-за слов Хунь Лана у Гань Юэ началась легкая паранойя, но он стал отмечать во время разговора тревожные черты.

– Гань Юэ, какова причина твоего отказа? – спокойно спросил Мянь Шэнь, уперевшись подбородком в переплетенные пальцы. – Ты ведь изучил материалы, которые я тебе прислал, верно?

– Верно, – кивнул Гань Юэ. – Однако этот недостойный смеет напомнить, что его меридианы повреждены.

– Разве ты не хочешь реабилитироваться? – поинтересовался ректор.

– А если не реабилитируюсь, а сделаю только хуже, Мянь-лаоши? – парировал Гань Юэ. – Нет, пожалуй, пусть мои баллы останутся теми же.

Мянь Шэнь сощурился. Всего на мгновение – чтобы тут же прикрыть глаза и сокрушенно покачать головой. Его руки легли на стол, одна поверх другой. Правая поверх левой. Гань Юэ почему-то пробрало ознобом. Он никогда не зацепился бы вниманием, если бы не подозрения, которые заронил в его голову Хунь Лан.

Он прекрасно понимал, что это не поклон, что Мянь Шэнь имеет право так складывать руки на столе, как заблагорассудится^[44]. Однако внутри все равно что-то мелко забилось.

– С каких же пор ты стал так низко оценивать себя, Гань Юэ? – произнес Мянь Шэнь, глядя прямо на него. Светлые глаза вдруг показались пустыми.

– Не низко, Мянь-лаоши, – осторожно возразил Гань Юэ. – Этот недостойный оценивает себя так, как полагается, и реалистично смотрит на собственные возможности.

Отпуская его, Мянь Шэнь выглядел разочарованным. Когда-то Гань Юэ катастрофически страшился хоть кого-нибудь разочаровать. Теперь ему, повзрослевшему и почти очистившему разум от этих установок, было до странного все равно.

В конечном итоге Гань Юэ согласился на то, чтобы проверить ректора таким способом, но при условии: в любой момент, когда что-то пойдет не так, Хунь Лан отзовет свою «заявку». И они принялись ждать ответа. Говорили, иногда он приходит почти сразу, а иногда спустя месяц или даже несколько – не угадаешь. Ждали не вдвоем – с Хэй Янем, тоже пострадавшим от Чэнчжэня.

«Не слишком ли много людей в университете пострадали от него?» – периодически невольно думал Гань Юэ.

Еще через пару дней он узнал и то, что Хэй Янь нашел Цин Е, которого отчислили после громкого разоблачения декана экономического факультета, и спрятал его. В общежитии. В их же комнате. Хунь Лан поделился этим после того, как прочитал несколько пришедших на телефон сообщений. Он оторвал взгляд от экрана со странным выражением лица, откинулся на спинку стула и низко, коротко засмеялся невпопад. А после закономерного вопроса рассказал все касательно Хэй Яня и Цин Е.

В ответ на все дальнейшие расспросы Хунь Лан лишь отмахивался: «А-Юэ, не думай об этом, они разберутся сами». Говорил, что ему все равно. Пришлось смириться и не пытаться лезть в жизнь людей, с которыми тем более едва знаком. Перед самим Хэй Янем, когда тот иногда появлялся на пороге двести пятой, Гань Юэ, разумеется, делал вид, будто ему ничего не известно.

Середина и конец января прошли без происшествий и очередных ошеломляющих событий. А вот в начале февраля, во время недельных каникул, которые они вдвоем с Хунь Ланом проводили в общежитии – потому что у одного ехать праздновать было не к кому, а у другого отсутствовало желание, хотя было к кому, – а Хэй Янь – с семьей в отдаленном от Сяньчэна селе, Гань Юэ все же решил тайком сходить к Цин Е. Ведь ему, наверное, было одиноко в пустой комнате.

Гань Юэ до сих пор представления не имеет, с чего вдруг в нем взыграла подобная сентиментальность.

Цин Е внезапному гостю и собеседнику обрадовался, хотя дверь долго не открывал и пришлось убеждать его, что опасаться нечего. Вопреки ожиданиям, он выглядел... счастливым? На лице не было признаков боли или горя. Разве что едва заметные, полустершиеся. Во время разговора Цин Е заверил, что вовсе не скучает: они с Хэй Янем переписываются, а в ночь на первое февраля даже говорили по видеосвязи и он общался с его родителями и сестренкой.

Еще Цин Е сказал, что оформил документы на получение наследства отца, что готовится к новому поступлению на следующий год по учебникам и пособиям, которыми поделился Хэй Янь, и что нашел несложную работу онлайн, чтобы потихоньку копить собственные деньги. Из разговора стало ясно, что он, в принципе, привык к вынужденному затворничеству: нельзя высовываться из блока и кому-то попадаться на глаза, иначе с Хэй Яня сдерут сотню шкур и, возможно, даже выселят из общежития.

– Юэ-гэ пришел, потому что беспокоился?

– Да, – не стал скрывать Гань Юэ. – У тебя погиб отец и отняли квартиру. Это ведь... тяжело.

– Ты от Янь-гэгэ знаешь про квартиру и про то, что я здесь? – предположил Цин Е. – Хотя нет, Янь-гэгэ предупредил бы меня, что есть человек, которому можно открывать.

– От а-Лана, – ответил Гань Юэ. И тут же поправился: – То есть Хунь Лана. Янь-ди не знает, что я в курсе.

– О. – Цин Е удивленно округлил глаза. – Точно, Янь-гэгэ говорил, что вы дружите. Я ничего ему не скажу, можешь не волноваться. – Он слегка улыбнулся. – В любом случае, хоть я тебя почти и не знаю, спасибо, что зашел. Как видишь, я в полном порядке. Можешь писать иногда, если хочешь.

Гань Юэ, отчаянно чувствуя подвох, но не понимая, где именно, потому что все слова вроде бы звучали вполне искренне, провел тогда у Цин Е еще пару часов, обменялся с ним контактами и ушел в странном расположении духа. С Хунь Ланом он этот визит не обсуждал, уверенный, что вести откуда-нибудь все равно донесут на хвостах случайные птицы. В течение февраля Гань Юэ и Цин Е еще несколько раз общались в мессенджере на какие-то отвлеченные темы.

Странно. Крайне странно. Хэй Янь сейчас ходит по лезвию ножа, держа в общежитии того, кому там находиться нельзя, хотя создает впечатление того, кому безразличны люди. Но Гань Юэ еще ни разу не встречал тех, кто подвергал бы себя риску ради человека, которого терпеть не может. К тому же Цин Е так легко отзывался о Хэй Яне...

В итоге Гань Юэ решил, что Хунь Лан прав. Они разберутся сами.

В двадцатых числах, после возвращения Фэй Чжао из больницы, Гань Юэ предложил объединить усилия по разоблачению Чэнчжэня, раз уж не только он пострадал от Исполнителя желаний. К тому же Фэй Чжао – ходячий генератор идей, и кома его ничуть не изменила. Хунь Лан согласился – и братья Лю были быстро введены в курс дела.

В середине февраля Чэнчжэнь наконец ответил. Хунь Лан и Фэй Чжао вдвоем придумали Исполнителю желаний для начала просьбу осуществить какое-нибудь маленькое покушение. Гань Юэ просто поставили перед фактом. Он пытался спорить, но переубедить их не смог. У этих двоих слишком много праведного гнева, и они слишком поверили, что Чэнчжэнем может оказаться ректор.

А Гань Юэ все еще не хочет думать, что это правда, но детали... так сходятся.

Когда наступает граница февраля и марта, Гань Юэ чувствует себя переполненным информацией. И в то же время в группе университета появляется запись про набор добровольцев-старшекурсников, которые помогали бы проводить летом ежегодный обход по выявлению заклинательских способностей у детей. Гань Юэ видит среди записавшихся Цзюй Си и Лай Чжи. И в сердце входит игла, которая давно уже висела напротив.

Его бывшие друзья. Дорогие – все еще дорогие – ему люди, с которыми он смеялся и плакал, делил комнату, еду и быт, радостные моменты и неудачи. Люди, которые всегда готовы были поддержать. Люди, которых он оттолкнул.

А ведь они почему-то все еще регулярно ищут с ним контакта и безрезультатно бьются в стеклянную стену, которую Гань Юэ построил с такой тщательностью. Особенно Цзюй Си. И это несмотря на то, как он их покинул и как вел себя прошедшие полгода. Его вылавливают, как рыбку, а он пытается ускользнуть, закрывает глаза, затыкает уши... Но быть слепым и глухим с каждым днем все сложнее.

И вот, спустя бесконечно долгое время, Гань Юэ наконец ощущает, что готов попробовать сделать шаг. Хунь Лану почему-то не нравится подобная идея, но, хмурясь, он соглашается, бросив фразу вроде «главное, чтобы тебе стало легче». Гань Юэ благодарен и надеется, что легче и правда станет.

Вечером двадцать восьмого февраля он приходит в триста пятую комнату с конфетами, которые они часто ели втроем. Застывает на пороге, когда дверь открывается, наблюдая крайне изумленные – нет, даже шокированные – лица. Сердце мерцает в груди, трепещет пойманной в банку бабочкой, и вся решимость стремительно тает, как почти весенний снег за окнами. Он не находит ничего лучше, как протянуть конфеты и, не контролируя язык, ляпнуть:

– Не хотите... поговорить?

Как ни удивительно, они говорят. В атмосфере дикой неловкости, устроившись кругом на подушках на полу и время от времени шурша фантиками от конфет. А потом бросая их прямо в коробку – этот жест первым повторяет Цзюй Си, и у Гань Юэ щемит сердце от того, насколько он знаком. Они всегда так делали.

На мгновение он ощущает себя в прошлом, почти дома. И сидят они как раньше, и конфеты такие же, и Цзюй Си все с тем же пучком, закрепленным карандашом, а Лай Чжи – с уложенным волосок к волоску хвостом и тонким корпусом электронной сигареты в руках. Только теперь оба непривычно серьезные и растерянные.

Это снова подкрепляет его решимость, и словам срываться с языка становится намного проще. Гань Юэ рассказывает обо всем, что случилось с того самого момента, как он получил сообщение от мамы, только опускает некоторые... детали. Например, что смерть родителей – его рук дело, а не тварей. И что именно из-за него Хунь Лан вынужден закрывать лоб, потому что он тоже приезжал в особняк.

Он просит у друзей прощения за то, что ранил их, и говорит спасибо за то, что они тогда за ним приехали. Приподнимает напульсники, чтобы показать незаживающие порезы. Прежде он открывал запястья только перед Хунь Ланом, и сердце колотится в горле, когда ткань не прячет надежно кожу и шрамы.

– Я так понимаю, это вы позвали Мянь-лаоши? – спрашивает Гань Юэ.

– Ну да, он с нами и приехал, – отвечает Цзюй Си. – Меридианы твои починить пытался, когда застал... в таком состоянии.

Гань Юэ на мгновение холодеет, но не подает виду. Он смутно помнит, что в мареве искажения, увидев лица своих друзей, посчитал их за монстров и именно поэтому поднял меч. И помнит невидимую силу, которая перед этим взялась из ниоткуда и пронзила его меридианы. Хо Чжэнь потом говорила, что они как будто повреждены и снаружи, от воздействия темной ци, и изнутри.

До нынешнего момента Гань Юэ думал, что Мянь Шэня там сначала не было, что он приехал позже. Выходит, это не так. Наверное, Гань Юэ был бы в курсе, если бы они с Хунь Ланом обсуждали прошлое иначе, кроме как короткими упоминаниями вскользь, но тот, по всей видимости, бережет его чувства. И теперь, после слов Цзюй Си, мелькает страшная догадка: что, если ректор и не пытался ничего «починить»?

– Знаешь, ты кажешься... совсем другим, – замечает вдруг Цзюй Си, опустив взгляд. – Я не понимал, как подступиться к тебе.

– Я и правда совсем другой, – кивает Гань Юэ. – И я боялся, что вы не сможете принять этот факт, потому что хотите видеть меня прежнего. Но уже поздно. Гань Юэ четырехлетней давности больше нет.

– Ты есть. Прежний или какой-то там «новый», – возражает Цзюй Си. И бросает очередной фантик – серебристо-красную бумажку, которую немилосердно долго сминал в пальцах почти в шарик. – Мы... ждали тебя.

– Почему ты не сказал нам, что жив? Не написал даже! – подает голос Лай Чжи, скрещивая руки на груди и разгрызая очередную конфету. – Это было довольно подло с твоей стороны. Мы переживали, вообще-то. Оплакивали тебя.

– Лай Чжи! – одергивает Цзюй Си.

– О нет, он... прав, – замечает Гань Юэ, примирительно вскинув ладони. – Хотя я скорее назвал бы это не подлостью, а трусостью. Я сбежал. Мне нужно было побыть там, где вас нет. В принципе нет никого, кого я знал прежде. А вернувшись, я не хотел восстанавливать старые связи, потому что считал себя... большим дураком, без которого вам будет лучше. Признаю, это было неправильно.

– А как же Хунь Лан? – вскидывается Лай Чжи.

– Его я – будете смеяться – не узнал. А когда узнал, было уже поздно.

Комнату плотной тканью накрывает тишина, слишком громкая, чтобы в ней можно было услышать чужие мысли в ответ. Лай Чжи поджимает губы, и Цзюй Си опускает ладонь ему на плечо. Судя по тому, как близко они сейчас сидят, их отношения, пока Гань Юэ отсутствовал, стали... более теплыми? Это отрадно видеть.

– Юэ-гэ, – произносит Лай Чжи. Его голос едва уловимо дрожит – как же странно подобное слышать. – Мне нужно тебе кое-что рассказать.

И приходит очередь Лай Чжи говорить.

Гань Юэ уже знает, что все произошло из-за Чэнчжэня. До сих пор плохо верится, но, учитывая, как тот смог помочь Хо Ану достать яд и как подсказал одному из студентов заклинание, помешавшее Хэй Яню нормально сдать вступительные испытания... Гань Юэ больше не удивляется.

Он слушает сбивчивые, спотыкающиеся фразы, непривычно неловкие для Лай Чжи, речь которого обычно течет плавной, хоть иногда и отравленной рекой. Цзюй Си сжимает его плечо, пальцами чуть натянув ткань черной футболки, и Лай Чжи выталкивает из себя слова, пропитанные насквозь горечью и стыдом. Они тоже не удивляют. И не вызывают никаких эмоций, кроме боли, оттого что Лай Чжи так долго носил в себе абсолютно бесполезное чувство вины, которой на нем нет.

– Ты боишься, что я стану осуждать тебя? – мягко спрашивает Гань Юэ, когда Лай Чжи заканчивает.

– А разве не должен? – глухо спрашивает тот. Впервые поднимает голову – в темно-серых глазах что-то неумолимо идет трещинами, сквозь которые пробивается отчаянная надежда.

– А за что? – невозмутимо спрашивает Гань Юэ, пожав плечами. – Во-первых, это давно в прошлом и ты не виноват, потому что сам ничего не делал. Учитывая то, как относились ко мне люди... рано или поздно кто-то написал бы, это был лишь вопрос времени. Во-вторых, все, что случилось, было к лучшему.

– К лучшему?! – Цзюй Си смотрит на него, вытаращив глаза. Рука его вспархивает с плеча Лай Чжи, чтобы сжаться в кулак. – Ты серьезно? Что из этого вообще может быть к лучшему?

– Это опыт. – Гань Юэ горько улыбается. – Опыт, который научил меня слушать не только себя и не быть самонадеянным.

Цзюй Си, помедлив, вдруг протягивает руку вперед. Раскрытой ладонью вверх – их жест примирения, который Гань Юэ успел забыть. Лай Чжи повторяет движение за ним, и Гань Юэ, просияв, делает то же самое. Становится легко. В груди расслабляется узел, который сжимал ее так долго, что Гань Юэ потерял счет времени и, кажется, даже не замечал, как трудно дышать, пока снова не вдохнул свободно.

Гань Юэ изменился. Они все изменились. У него появился – фактически заново – Хунь Лан, с которым они теперь общаются гораздо больше, чем раньше. Он познал другую сторону жизни и никогда не взглянет на нее так, как смел делать это в наивной юности. А Цзюй Си и Лай Чжи, существовавшие без него, повзрослели и, похоже, сблизились.

Но, кажется, их снова трое.

– Знаете, касательно Чэнчжэня... Я думаю, вы должны знать, – осторожно сообщает Гань Юэ. – Мы считаем, что это Мянь Шэнь.

Сказать, что Цзюй Си и Лай Чжи едва не роняют на пол челюсти от такого заявления, – ничего не сказать. Они закономерно спрашивают, кто это «мы», и выражают довольно яростное намерение выяснить все с самого начала. Хунь Лан после уговоров Гань Юэ соглашается принять их обоих в маленькую, уже сформировавшуюся коалицию по выведению Чэнчжэня на чистую воду.

Спустя три дня после того, как пять человек плавно превращаются в семь, новости прямо с утра пестрят заголовками, что кто-то ночью поджег загородный домик, принадлежащий ректору. Пожар, подобно верховому, перекидывается на коридоры и аудитории. Очень скоро не остается ни единого человека, который бы не вплел свой голос в раскинувшуюся над Сяньчэном сеть слухов и домыслов.

На экранах в холле показывают короткое интервью с Мянь Шэнем. Гань Юэ не читает субтитры, полностью сосредоточиваясь на кадрах. Ректор смотрит в камеру, держа дежурное нейтральное выражение лица, никак не показывая, что случившееся как-то эмоционально пошатнуло его. Но в его глазах видна злорадная усмешка.

Гань Юэ все чаще начинает думать, нет ли у него паранойи.

Новости про пожар не вызывают в нем почти никаких чувств. Только странную пустоту. Как будто случилось что-то, что должно было потревожить гладь его души, но не потревожило. Ему неинтересны обсуждения, кто это мог сделать, ведь он прекрасно знает кто. И Мянь Шэнь никоим образом не пострадал, его там даже не было. Только потерял одну из своих многочисленных недвижимостей – и даже не самую важную.

Произошло то, что ничего не произошло. Буквально. Но коридоры тем не менее пылают, а Хунь Лан рвет и мечет. Он и так после отправленного сообщения был слегка на взводе, а теперь срывается окончательно. Когда они всемером собираются после пар, он ходит из стороны в сторону, щелкая пальцами.

Их небольшая коалиция едва помещается в комнате, не рассчитанной на такое количество человек. Фэй Чжао и Лю Лэй устраиваются на одной кровати, Хэй Янь, скрестив ноги, сидит на полу, а Цзюй Си и Лай Чжи достаются два стула. Гань Юэ забирает третий. Несмотря на то что вроде как целых две кровати остаются свободными, создается ощущение, будто место совершенно закончилось. Как и воздух, в котором почти мелькают электрические разряды.

– Демоны, – выплевывает Хунь Лан. – Он переиграл нас!

– Подожди, почему? – встревает Фэй Чжао, подперев подбородок ладонью. – Потому что его не было в доме?

– Именно! – выпаливает Хунь Лан. Гань Юэ первый раз видит его таким перевозбужденным и не скрывающим свое состояние перед посторонними. – Пишут, что о пожаре ему сообщили соседи. А Чэнчжэнь сейчас заявил мне в переписке, будто не знал, что ректора там не будет. Чушь! Он всегда все знает!

– Но ты, – сухо замечает Лай Чжи, – никак не сможешь доказать, что это в самом деле так.

– Ты что, на стороне Чэнчжэня? – Хунь Лан бросает на него испепеляющий взгляд.

Гань Юэ чувствует, как начинает болеть голова. Воздух почти физически пахнет озоном – и если Лай Чжи ответит тем же едким тоном, то они с Хунь Ланом станут попросту опасны для окружающего пространства, как натрий и вода. Однако – наверное, к счастью – Лай Чжи ответить не успевает.

– Слушайте, ну очевидно, что Чэнчжэнь нашу просьбу вроде как исполнил и покушение совершил, – заявляет Фэй Чжао. – Мы не уточняли, что нужно, чтобы пострадал сам ректор. И он воспользовался лазейкой.

– Еще есть сведения, – немного невпопад встревает Хэй Янь, – что в одной из обгоревших комнат нашли остатки странного оборудования вроде капсулы. Ректор в интервью сказал, что не был в этом домике уже около года и вообще не в курсе, что там без его ведома творилось.

– А что за капсула? Для чего она? Ты ведь уже узнал? – живо интересуется Фэй Чжао.

– Почему бы тебе не выяснить самому? – холодно отзывается Хэй Янь. – Я не должен целыми днями вылавливать ответы на ваши вопросы.

– Эй, но это же ты у нас главный умник и живой поисковик! Ты и выясняй. У меня вообще с соображалкой пока проблемы.

– С мозгом у тебя проблемы, – ворчит Лю Лэй. – Глобальные.

– Мозг и соображалка – это одно и то же, – парирует Фэй Чжао.

– Хватит! – властным тоном останавливает перебранку Хунь Лан.

Замолкают все. Даже Гань Юэ, сидевший тихо в сторонке, испытывает странный трепет в груди. Он точно не завидует тем, у кого с Хунь Ланом плохие отношения.

– Во-первых, Чжао-ди прав, – говорит Хунь Лан, когда воцаряется тишина, – тон жесткий, но спокойный. – Чэнчжэнь воспользовался тем, что мы размыто сформулировали «желание». Покушение было, но только на имущество. Во-вторых, про капсулу действительно лучше выяснить, это может оказаться важным. В-третьих, мы должны придумать что-то новое. И на этот раз расписать четко.

– А-Лан, – осторожно произносит Гань Юэ, – а если Мянь-лаоши все-таки невиновен? Если ты ошибаешься – если мы все ошибаемся – и в следующий раз он может серьезно пострадать?

– Вот как раз когда пострадает, – отчеканивает Хунь Лан с каменным выражением лица и острым взглядом, – тогда я и поверю, что это не он. До тех пор – нет.

Гань Юэ с таким доводом спорить не может. Он помнит полный злорадства взгляд ректора и уверен, что ему не показалось. Гань Юэ не достиг особых высот в уровне эмоционального интеллекта, но тем не менее некоторые навыки у него все же имеются. Однако говорить о своих наблюдениях он не спешит, откладывая их на отдельную полочку, в коробку с толстыми стенками, и плотно закрывая крышкой до поры до времени.

Чэнчжэнь не жалеет тех, кого ему заказывают. Это и правда странно – что он выбрал для поджога не тот дом, где живет ректор, а тот, где его ноги уже давно не было.

Еще около получаса все спорят, обсуждая разные варианты. Гань Юэ отчаянно прижимает пальцы ко лбу и тонет в шуме, вновь не принимая никакого участия. Ему по большей части неважно, что именно они решат. Несмотря на службу в армии, в нем осталось слишком много пацифизма, чтобы собственными руками пытаться решать чью-то судьбу. Он примет то, что делают остальные, но сам – не будет.

На мгновение Гань Юэ ловит на себе обеспокоенный взгляд Хунь Лана – даже в творящемся хаосе тот умудряется волноваться и обращать внимание на такие мелочи – и едва заметно качает головой, мол, все в порядке. Хунь Лан отворачивается нехотя, и то, видимо, лишь потому, что нужно поймать зрительный контакт с Лю Лэем, чтобы ему ответить.

Шум голосов прорезает телефонный звонок.

Гань Юэ требуется несколько секунд, чтобы узнать собственный рингтон и изумленно дернуть головой в сторону – посмотреть на стол, куда он гаджет и положил экраном вниз. Все взгляды впиваются в него. Гань Юэ ощущает себя экспонатом на выставке, когда тянется рукой, чтобы перевернуть телефон. По спине пробегает колючий озноб.

На экране отображается имя Бин Чуаня. С чего бы вдруг ему звонить?

Гань Юэ приподнимает уголки губ в извиняющейся улыбке и сдвигает кружок посередине экрана вправо, заставляя его вспыхнуть зеленым.

Глава 16

С утра третьего марта Бин Чуань чувствует себя самым счастливым человеком на свете.

У него первой парой естествознание, и на перемене, после того как все расходятся, они с Цю Вэнем – теперь он знает, что это именно Цю Вэнь, – договариваются вместе пойти в музей естественной истории в Сяньчэне. Цю Вэнь смотрит почти равнодушно и соглашается только после долгих уговоров, но теперь-то Бин Чуань понимает, что он – муха-журчалка, очень хорошо изображающая осу.

– Для студента факультета иностранных языков ты проявляешь поразительно сильное рвение к биологии, – замечает Цю Вэнь.

– Это плохо, Цю-лаоши? – с улыбкой спрашивает Бин Чуань.

– Нет. Просто интересно.

Бин Чуань не уточняет, что, вообще-то, по большей части просто хочет провести время в обществе Цю Вэня. Узнай кто-нибудь, что именно он предложил самому ненавистному преподавателю в университете, стопроцентно посчитали бы сумасшедшим. Для многих это, наверное, на одном уровне с тем, чтобы перейти дорогу Хунь Лану.

Бин Чуань теперь чувствует себя посвященным в особую тайну, которую больше никто не знает – кроме Цзи Цюаня и, как сказал Цю Вэнь чуть позже, Гун Шаня. Довольно странно, но в то же время занимательно наблюдать за тем, как под маской того самого Цю-лаоши проступают другие черты. Настоящий Цю Вэнь мягче. Он умеет улыбаться, может говорить тепло и спокойно, без ледяного яда в голосе и позволяет себе быть неидеальным.

У Бин Чуаня немного ломается мир, когда приходит осознание: человек, которого он знал все время, на самом деле придуманный и тщательно сконструированный образ, нечто, что каждый раз после пар сбрасывается, как одежда, обнажая другую душу, запертую в не предназначенном для нее теле. Что непоколебимый стержень хрупок и порой готов сломаться.

Но в то же время Цю-лаоши становится в его глазах таким... человечным. Из-за того, что у него тоже есть слабости. И поразительно – но на людях Цю Вэнь держит свою маску настолько безупречно, что Бин Чуаня эта разница начинает немного пугать. Как будто в одном человеке живут сразу два.

Он уже пару месяцев как забегает к Цю Вэню после пар. Домой больше не является, заскакивал только ненадолго на Праздник весны, но в кабинете и лаборантской появляется с завидной регулярностью.

Во-первых, чтобы вливать ци, ведь так Цю Вэнь сможет дольше обходиться без приступов. Бин Чуань беспокоится до свербящего чувства в груди и догадывается, что все серьезнее, чем на словах. Цзи Цюань говорил про очаг гниения. Когда гниет тот, кто еще жив, – это совсем ненормально.

Во-вторых, чтобы просто общаться. С Цю Вэнем сейчас, когда он открывает настоящую личность, довольно комфортно. Иногда он рассказывает о собственной учебе в университете, о своем научном руководителе, некоем профессоре Мо. Бин Чуань делится впечатлениями в ответ и даже не чувствует разницы в возрасте в одиннадцать лет.

Бин Чуань не помнит, чтобы куда-то с кем-то ходил, кроме как с классом на школьные экскурсии, и то редко. В знаменитом сяньчэновском музее естественной истории Бин Чуань тоже не был. Слишком насыщенный первый семестр попросту не дал возможности. Теперь же, когда Бин Чуаня запомнили преподаватели, по словам Ши Дина, должно стать чуть легче, так что он позволяет себе заиметь немного свободного времени. И потратить его так, как считает нужным.

В данном случае – первый раз выбраться куда-нибудь с Цю Вэнем.

Тот уславливается встретиться у остановки недалеко от «взлетки». Бин Чуань приходит минута в минуту, чтобы и не заставлять ждать, и не вынуждать думать, будто ждал сам. На Цю Вэне знакомое бежевое пальто, аккуратно повязанный светло-зеленый шейный платок – и снова маска ледяного безразличия на лице. Но было бы странно, если бы в общественном месте он вел себя иначе.

Сегодня довольно тепло, около плюс десяти, так что Бин Чуань упрашивает Цю Вэня пройтись пешком – до музея около километра, сначала сквозь небольшой парк недалеко от университета, потом по улицам. Бин Чуань изучал карты.

– Ты выглядишь подозрительно довольным, – тихо замечает Цю Вэнь, не поворачивая головы и соединяя широкие рукава пальто на уровне груди, чтобы спрятать ладони.

– Потому что вы согласились пойти, – кивает Бин Чуань.

Цю Вэнь сощуривается и приподнимает едва заметно уголки губ, но улыбка тут же исчезает, будто ее стер мимолетный порыв ветра. Каким чудом он согласился, до сих пор загадка. Ведь в его образ, холодный и неприступный, не вписывается проведение персональных экскурсий для студентов факультета иностранных языков. Бин Чуань, наверное, может гордиться собой.

Волосы Цю Вэня сегодня вместо хвоста убраны в сложный пучок, заколотый двумя шпильками. Лишь тонкие пряди, выпущенные у висков, спадают на лицо и покачиваются от движения и слабого ветра. Это делает черты немного мягче. Шаги Цю Вэня медленные и плавные, так что Бин Чуань легко подстраивается под них. На фоне Цю Вэня ему довольно неловко за растрепанные волосы и простенькую черную куртку, но Бин Чуань старается не думать о подобном.

Не время портить себе настроение.

Бин Чуань никогда прежде не был в городском парке. Узкая, вымощенная серовато-коричневой плиткой тропинка идет не ровно насквозь, а немного петляет между деревьями, по бокам от нее стоят резные скамейки. Наверное, более поздней весной и летом здесь красивее. Сейчас, когда еще даже не распустились почки, парк кажется голым и очень тихим. Только размокшая грязь хлюпает под обувью и подошвы стучат о плитку.

Они с Цю Вэнем практически одни. Бин Чуань глубоко вдыхает прохладный влажный воздух и озирается по сторонам, пытаясь уловить хоть что-то интересное, кроме стволов и ветвей. Внимание привлекает ярко-красное пятно – и, приглядевшись, он с удивлением распознает телефонную будку. Ему казалось, что стационарные телефоны давно пропали. Но нет – какой-то человек даже выходит оттуда. Бин Чуань его не рассматривает.

– Цю-лаоши, – окликает он негромко. Дожидается, пока Цю Вэнь повернет голову, и спрашивает: – А что вы будете говорить, если вас спросят, почему вдруг вы меня в музей водили? Это ведь, ну, не в вашем стиле.

– Скажу, что это было твоим наказанием, – отзывается Цю Вэнь, дернув плечом. – Так что будь чуть менее довольным.

Подавив смешок, Бин Чуань лишь коротко хмыкает в ответ. И даже не думает подчиняться, произносит: «Да, Цю-лаоши!» – и широко улыбается. Позади слышится негромкий звук чьих-то шагов. Наверное, того человека, который выходил из телефонной будки. Вряд ли он стоит того, чтобы обращать на него внима...

– Постой-ка! – раздается выкрик. – Цю-лаоши?!

Бин Чуань останавливается и еще даже не успевает обернуться. Глаза Цю Вэня испуганно расширяются, всего секунда – он быстрым жестом задвигает Бин Чуаня, не успевшего ничего понять, себе за спину, и закрывает собой.

Перед ними стоит человек в порванной темно-красной куртке, с зачесанными назад грязными волосами, наполовину крашенными, светлыми, почти белыми, наполовину темными из-за отросших корней. Он бросает на землю какой-то талисман, и Бин Чуань моментально чувствует, как вокруг них вздыбилась неровным кругом темная ци, отсекая от остального пространства, ударяя по меридианам, по всему телу, до резкой боли в висках.

– Ты!.. – выпаливает человек, пальцем указывая на Цю Вэня.

– Цан Юань, – медленно, ровным тоном выговаривает тот. – Ты столько времени прятался с помощью таких же талисманов «отведения взора»?

Человек насмешливо, рвано фыркает и делает шаг вперед. Бин Чуань, стоя позади, чувствует, как Цю Вэня колотит дрожью, как сотрясаются его плечи, – чувствует, но не видит. Внешне тот остается абсолютно спокойным, даже лицо все такое же невозмутимое, а рука, которой он загораживает застывшего Бин Чуаня, такая же твердая.

«Цан Юань. Это имя человека, который похитил Цю Вэня!» – вспоминает Бин Чуань.

– Узнал, значит. Ты... – с губ Цан Юаня срывается смех, режущий и безумный, – ты, выходит, просто ускользнул и спрятался в другом теле. Оно твоему брату принадлежало, да? И ты его... Ха, боги, как в твоем стиле. Только как ты это в университете объяснил, а, Цю Вэй?

Бин Чуань вздрагивает, когда слышит другое имя. Темная ци, вздымающаяся языками пламени, мутит сознание, перед глазами все так и норовит уплыть. Какой-то человек проходит мимо, даже не обратив на них внимания. Бин Чуань не может как следует сосредоточиться, чтобы прогнать по меридианам светлую ци из ядра. И не может сообразить, мысли путаются. Цан Юань не понимает, кого похищал?

– Никак, – сухо отзывается Цю Вэнь.

– Да правда, что ли? – язвительно интересуется Цан Юань. – И никто никаких вопросов не задавал?

– Не задавал. – Он вскидывает такой взгляд, что Бин Чуань, если бы не чувствовал отчетливо его дрожь, никогда в жизни не поверил бы, что этот человек боится. – Уходи, Цан Юань. Не трогай ни меня, ни этого студента. Ты изначально выбрал не того человека. Тело, которое ты забрал, – это тело Цю Вэня. Мое настоящее тело.

Цан Юань застывает. Цю Вэнь морщится и едва заметно покачивается, тут же восстанавливая равновесие, – неужели темная ци влияет и на него? А если случится приступ? Разве Бин Чуань сумеет среагировать вовремя и помочь прежде, чем Цан Юань успеет воспользоваться моментом и навредить? Пульс начинает стучать в висках слишком громко, чтобы одновременно с ним можно было думать.

– Чего?! – выпаливает Цан Юань. – Не неси чушь! Ты называл себя Цю Вэем! Всегда называл! И ты выглядел...

– ...Как тот из близнецов, который никогда не изменял свою внешность. Ведь так? – холодно произносит Цю Вэнь. – Я думал, ты хотел подружиться с моим братом, но прекрасно понимал, что он никогда не согласится. И притворялся им, ведь его внешность изменилась, а моя нет, – я был уверен, что ты не заметишь. Хотел сделать тебе приятное, потому что ты казался хорошим человеком. Откуда мне было знать...

– Но ты ничего не сказал, даже когда я раскрыл себя!

– Если ты забыл, я не мог говорить, – отчеканивает Цю Вэнь. – А даже если бы и мог... ты правда думаешь, что я подставил бы под удар брата? Я решил притворяться до конца, чтобы ты оставил его в покое.

– Какие высокие отношения! – фыркает Цан Юань. – Ты еще скажи, что он сам тебе свое тело пожертвовал, ага.

– Так и есть, – кивает Цю Вэнь. – Ты пытаешься вернуть душу человека, который уже давно мертв.

В голове Бин Чуаня, разрываемой нарастающей пульсацией и болью, каша. Он не знает истории до конца, только общие детали. И сейчас все выглядит так, будто Цан Юань всегда был искренне уверен, что имеет дело с Цю Вэем, а не с его братом.

Бин Чуань вспоминает: Ши Дин говорил, что Цю Вэй поймал Цан Юаня на попытке дать взятку и позаботился о том, чтобы его посадили в тюрьму. Так выходит, из-за пластической операции и попытки «подружиться» Цан Юань перепутал братьев? И хотел... издеваться? Пытать? Убить? Тело Цю Вэня, его настоящее тело... все еще в порядке?

Хоть бы оно было в порядке.

Едва подавив желание опуститься на колени, Бин Чуань с трудом заставляет ци двигаться по меридианам. Она будто превратилась в замороженное масло. Цан Юань выглядит так, словно ему с размаху влепили пощечину. Лицо его искажается от гнева:

– Что?! Эта сволочь... он мало того что после проклятия выжил и мне в руки не попался, так еще и сдох?! По своей воле?! Он должен был страдать! Должен был умолять о смерти передо мной, чтобы я его убил – но не сразу, не-е-ет, он не заслужил сразу! А он просто... сам? Взял и сдох?!

– Когда вновь зажгу благовония, чтобы помянуть его душу, передам, что он разочаровал тебя, – неимоверно спокойно отзывается Цю Вэнь.

– Но этот ведь говорил... говорил, что я все делаю правильно! – выпаливает Цан Юань, отворачиваясь – разговаривая с пустотой, с воздухом, а не с Цю Вэнем. Дергает рукава куртки, резко, нервно, почти делая по краям новые дыры. – Он дал мне яд, дал дом, он обещал, что... Он обманул меня!

– Кто «этот»? – спрашивает Цю Вэнь, хмурясь.

– Чэнчжэнь! – выплевывает Цан Юань. – Ха, он ведь... он даже не явился, когда дом сгорел. Я связаться с ним не могу! Все меня обманули! Все!

Цан Юань делает к ним еще несколько стремительных шагов, застывая в метре напротив. Дрожь Цю Вэня усиливается, теперь ее даже видно – то, как мелко-мелко сотрясается все еще вытянутая рука. Бин Чуань пытается дернуться вперед – защитить, несмотря на головную боль и едва-едва текущую ци, – но Цю Вэнь останавливает его тихим: «Не нужно, это опасно».

Бин Чуань повинуется, замирает снова за чужой спиной, хотя ему катастрофически страшно видеть, как колотит Цю Вэня. Этот человек на его памяти никогда ничего не боялся, разве что своих приступов. Однако сейчас, стоя перед Цан Юанем, он пытается казаться невозмутимым, но все равно не может до конца скрыть собственную реакцию.

Это значит, что бояться стоит?

Скользнув взглядом по Бин Чуаню и по руке Цю Вэня, Цан Юань вдруг утробно смеется. Звук пробирает до костей. Он безумец. И он даже может не оставить их в живых – эта мысль заставляет все внутренности Бин Чуаня покрыться изморозью, съежиться, скрутиться в тугой беспорядочный ком.

– Да, ты и правда не он, – произносит Цан Юань. – Эта сволочь никогда не стала бы никого защищать.

– Так уходи. Я не тот, кто тебе нужен, а этот мальчишка вообще ни при чем, – произносит Цю Вэнь. Впервые за все время дрожь проникает в его голос. – Цю Вэй давно мертв. Считай, что ты отомстил.

– Уйти? – Ядовитая усмешка. – Ты когда-нибудь слышал про кровную месть? Твой братец меня кинул. Дважды. Значит, теперь за него расплатишься ты. Сначала я расправлюсь с этим твоим телом, а потом с тем, которое спрятал. Обещаю, ты умрешь быстро. Ты же сам ничего мне не сделал, в отличие от него, правда?

Он тянется куда-то за пазуху.

Бин Чуань даже не успевает сообразить, что делает. От резкого рывка, которым он проталкивает ци к пальцам – почему-то не светлую – голова взрывается болью, перед глазами всплескивает тьма, густая, как смола. Он целится в руку Цан Юаня. И, кажется, попадает – куда-то уж точно. Слышится звук удара и яростное шипение. Ноги Бин Чуаня не держат, земли больше нет.

Его подхватывают чьи-то мелко дрожащие ладони.

Знакомый горький травяной запах немного прочищает мозги. Когда перед глазами светлеет, Бин Чуань видит, что Цю Вэнь поддерживает его, не давая упасть. А Цан Юань рычит от боли, схватившись за предплечье, за разорванный рукав, и сквозь пальцы сочится красное. Бин Чуань прерывисто выдыхает и жадно втягивает воздух, чувствуя какую-то ненормальную, застилающую разум гордость. Но не чувствуя сил сорваться и бежать.

Цан Юань вскидывает на них волчий взгляд.

– Маленький поганец, – сплевывает он.

И все-таки выхватывает нож, за которым тянулся. Бин Чуань от ужаса прирастает к месту, застывает, не в силах пошевелить ни единым мускулом, как тогда, во время практики, перед чудовищной птицей гудяо. Цан Юань летит на него, а Бин Чуань видит каждое его движение настолько отчетливо, словно перед ним включили замедленную в тысячу раз киноленту. Он даже не может зажмуриться, смотрит не отрываясь – мгновение, одно, второе...

Цю Вэнь заслоняет его собой. Снова.

Удар. Его вытянутая ладонь впечатывается точно в грудь Цан Юаня, заставляет того сдавленно захрипеть, пошатнуться и упасть с закатившимися глазами. Нож выпадает из руки, со звоном ударяется о плитку. Бин Чуань, с трудом борясь с головокружением, смотрит на Цю Вэня, спасшего его уже дважды, и ликует. Несколько секунд.

Пока не видит на ноже кровь.

Цю Вэнь медленно-медленно прижимает пальцы к разорванному пальто на груди и поднимает их снова на уровень глаз, испачканные красным. Усмехается коротко и рвано, словно увидел что-то забавное. И оседает вдруг на колени резким ломаным движением.

– Цю-лаоши! – вскрикивает Бин Чуань, бросаясь к нему. – Цю-лаоши, вы...

– Тш-ш-ш, – сипит Цю Вэнь, хватая ртом воздух. Он тяжело приваливается к Бин Чуаню, а пальцами вцепляется в его руку – они холодные, катастрофически холодные и в крови. – Нож был... пропитан темной ци. И попал в сердце. Больно... У меня, скорее всего... скоро начнется тампонада^[45] и я... я умру через несколько минут, никто даже... не успеет приехать.

– Я могу вылечить! – выпаливает Бин Чуань. – Просто скажите как!

Цю Вэнь резко, сдавленно стонет, сжимая зубы. Его лицо бледное, почти белое, губы стремительно синеют. Он сжимает руку Бин Чуаня настолько сильно, что впивается до боли ногтями в кожу, смотрит безумным, затуманенным взглядом, в котором плещется всепоглощающий ужас. А по пальто расползается темное пятно, кровь немилосердно пропитывает светлую ткань.

Бин Чуань развязывает Цю Вэню шейный платок, расстегивает верхние пуговицы пальто, глупо надеясь, что хотя бы так будет лучше – но лучше не становится. Цю Вэнь задыхается, на шее сильно-сильно набухают вены, на лбу отчетливо выступает испарина. Это страшно, и Бин Чуань совершенно беспомощен, сам погруженный в туман и головную боль, накатывающую волнами.

Его трясет – Цю Вэня трясет тоже, короткими обрывочными судорогами, руки ледяные, и Бин Чуань почти не слышит пульса, когда прижимает пальцы к запястью. Он подавляет порыв зажать рану на груди. Бин Чуань слышал, что такое тампонада сердца. Он ничего не сделает. Даже если сейчас в скорую позвонит, и правда не приедут вовремя.

Цю Вэнь умирает прямо на его руках, а Бин Чуань просто смотрит.

– Даже... не пытайся, – выдавливает Цю Вэнь. Его глаза закатываются, закрываются, он едва произносит слова. – Все... в порядке. Разорви его амулет, пусть кто-то... вызовет полицию. Просто найдите тело. Оно... еще живо. Он сам говорил... не убил.

Договорив последнюю фразу, он обмякает, наваливается сильнее. Закрывает глаза. Расцепляет белые-белые пальцы – ладонь соскальзывает вниз и падает, стукаясь костяшками о плитку. У Бин Чуаня сердце выстреливает автоматной очередью, в животе разрастается режущими кристаллами лед.

– Цю-лаоши? Цю-лаоши!

Крики разбиваются вдребезги. Он не трясет Цю Вэня за плечи, потому что боится сделать хуже. Хотя куда еще хуже. Дрожь Цю Вэня прекращается, дыхание становится тише, почти не растворяясь в воздухе паром, и Бин Чуань прекрасно понимает – это не хорошо, это очень плохо. Он ощущает себя никчемной, ни на что не способной песчинкой, подхваченной исступленными, дикими волнами океана.

Бин Чуань почти не видит и не слышит ничего. Тьма вокруг него, внутри него, внутри Цю Вэня, который даже больше не задыхается – просто лежит в руках Бин Чуаня, на его коленях, смертельно бледный, со вздувшимися на шее венами. Его пульс угасает.

«Боги, нет, – думает Бин Чуань. – Нет-нет-нет. Он не умер. Его душа не принадлежала этому телу».

Чудовищным усилием воли Бин Чуань заставляет себя осторожно переложить Цю Вэня – нет, уже не Цю Вэня, всего лишь его оболочку – на плитку. Не на землю, она холодная и мокрая, склизкая от грязи. Запах крови провоцирует тошноту. Но приходится подняться, почти проползти к впечатанному в лужу амулету и дернуть за один его край, разрывая пополам.

Кружившая вокруг темная ци мгновенно оседает на землю, как пыль, прибитая дождем. Жгучий океан, отхлынув от переполненных меридианов, оставляет только отупляющую слабость и пульсацию в голове. Тут же слышится крик. Потом – почти визг, бьющий по ушам. Бин Чуань, застывший на четвереньках, с трудом борющийся с кислым рвотным позывом, воспринимает его как сквозь вату.

– Пожалуйста, вызовите полицию, – бормочет он. – Пожалуйста.

Он вынуждает себя думать, что это всего лишь тело, что Цю Вэнь жив и его душа переместилась туда, куда должна была, – надо только найти. Бин Чуань садится прямо на землю. Штаны мгновенно промокают, ногам и заднице холодно, но Бин Чуаня и так уже давно колотит дрожью. Он просто не замечает.

Проходит вечность, тягучая, как клей. Бин Чуань смотрит только на тело в крови, будто тающее, рассыпающееся на глазах. Не на бессознательного Цан Юаня рядом, не на людей, суетящихся вокруг, что-то постоянно спрашивающих и порывающихся коснуться. В какой-то момент его дергают за плечо особенно сильно, и он, вздрогнув, механически поворачивает голову. Черно-синяя форма. Полицейские.

– Что здесь произошло? – Вот теперь Бин Чуань впервые понимает обращенную к нему фразу.

Перед глазами расплывается от жгучей влаги. Лицо полицейского кажется дрожащим бежевым пятном с размытыми линиями поверх. Очень хочется спать. Может быть, это все окажется просто кошмаром.

– Этот человек... Цан Юань... напал на меня и Цю-лаоши... Цю Вэя, – почти шепотом выговаривает Бин Чуань. Бессмысленно блуждает взглядом, пытаясь снова отыскать оболочку, но чужой силуэт загораживает ее. Глаза закрываются. Но он помнит, что должен говорить: – Найдите его брата, пожалуйста. Он должен быть еще жив. Цан Юань сказал, что он жив.

Бин Чуань говорит «брата» и называет не то имя, потому что Цю Вэнь притворялся не собой и никому не нужно об этом знать.

Полицейские что-то быстро говорят друг другу. Потом Бин Чуаня насильно поднимают, сажают в машину, а он даже не сопротивляется, слишком тряпочный для этого. Руки в засыхающей крови, он старается ничего не касаться ими, чтобы не пачкать салон. Зябкая, нервная дрожь охватывает все тело, голова немного кружится, и он медленно соскальзывает в вязкую темноту.

– Эй, парень, – окликает один из полицейских, поворачиваясь назад. В голосе у него проскальзывает сочувствие. – Ты бы позвонил кому. Родителям своим или друзьям. Чтоб проводили тебя потом от участка.

Бин Чуань дергается, словно просыпаясь от этой фразы. Заторможенно кивает. Шарит по карманам куртки, ищет телефон, плюнув на ее чистоту, – его руки, к счастью, не сковали, он не преступник, лишь свидетель.

Сам не понимая почему Бин Чуань звонит Гань Юэ.

Глава 17

Хунь Лан попросту устает удивляться всему, что происходит за последние пару недель. Или даже за последние несколько месяцев. События несутся настолько головокружительно, что за ними с трудом удается уследить.

Дремлющий вулкан рано или поздно просыпается – и сейчас извержения происходят практически постоянно. За короткий срок случилось слишком многое: Фэй Чжао отравили, Чэнчжэнь стал на слуху буквально у всех, и регулярные статьи Гэ Лю в газете только подливают масла в огонь, у Мянь Шэня сгорел загородный дом, а у них собралась коалиция по его разоблачению. Теперь еще и убили Цю Вэя.

Хунь Лан, в принципе, не удивлен: по душу конкретно этого преподавателя уже давно кто-то должен был нанять киллера, но... на фоне остальных событий новость выглядит почти ошеломляющей. Периодически начинает казаться, что вокруг вроде бы ничего не изменилось: пары, задания, подготовка к защите курсовой, – но в то же время события сменяют друг друга, как в сюрреалистическом фильме.

В коридорах, аудиториях и даже в общежитии уже невозможно дышать от скопившихся в воздухе разговоров и слухов, они почти физически набиваются в горло, как дым, более едкий, чем от сигарет Лю Лэя. Концентрация лавы и пепла от разбушевавшегося вулкана настолько высока, что Хунь Лан невольно вспоминает Везувий: пока никого не погребло, но, кажется, все близится к этому. Вопрос в том, кто сумеет спастись.

Хунь Лан не хочет снова никого хоронить. Он уже однажды мысленно подобное сделал.

Почему сумасшедший первокурсник решает позвонить Гань Юэ, а не кому-то другому, Хунь Лан даже представить не может. Здесь нужна совершенно особенная, не вполне адекватная работа мозга. Когда Гань Юэ берет трубку, а лицо его в повисшей тишине стремительно искажается шоком, у Хунь Лана сердце будто останавливается на мгновение.

В итоге, кроме основной задачи, которая все еще висит над ними и никак не желает разрешаться, потому что Чэнчжэнь оказался той еще изворотливой змеей, приходится заниматься проблемами Бин Чуаня. Они, к счастью, ограничиваются тем, чтобы забрать его из полицейского участка после допроса – руки в крови, одежда в грязи, выглядит так, будто сам кого-то убил, – и потом, уже в общежитии, успокаивать.

Разумеется, Хунь Лан не участвует. У него есть заботы важнее, чем состояние первокурсников с эмоциональным диапазоном первоклассника.

Около десяти вечера Гань Юэ пишет из своей комнаты, что Бин Чуань был в состоянии, близком к истерике, несколько часов и едва удалось уговорить его немного поспать. А еще он слишком настойчиво просил контакты Цзи Цюаня, которых, само собой, у Гань Юэ нет. Хунь Лан только удивляется: зачем Бин Чуаню преподаватель психологии?

А уже на следующее утро появляется новость, что полиция нашла брата Цю Вэя, которого искала вроде бы полгода. Вернее, судя по постам в интернете, он практически сам нашелся, выйдя полумертвым из какого-то подъезда. По словам Гань Юэ, Бин Чуань, узнав, почему-то очень обрадовался и как сумасшедший бросился в центральную больницу.

Хунь Лан выдыхает, когда удается стряхнуть этот репейник, – и понимает, что даже не замечал собственного напряжения, звеневшего в каждом нерве. Хунь Лан без раздумий взыскал бы с Бин Чуаня за нарушенное спокойствие Гань Юэ, окажись они втянуты в нечто серьезнее, чем истерика и мониторинг новостей. Вторым и так приходится заниматься постоянно, чтобы ничего не пропустить по поводу Чэнчжэня.

Спустя пару дней после того, как находят Цю Вэня, поздно вечером Гань Юэ уже традиционно приходит к ним в двести пятую и вслух с телефона читает статью, которую они почему-то умудрились пропустить, а Хэй Янь, вероятно, не умудрился, но ничего не написал. Впрочем, он сейчас занят Цин Е. Прямо-таки не отходит от него, кроме как на пары и на работу, разрушая сказки о собственной нелюдимости, как карточный домик.

В комнате больше никого нет, кроме братьев Лю. Может, оно и к лучшему.

Хунь Лан усмехается, слушая эти строчки. Так их преподаватель психологии, выглядящий как вечный, неуверенный в себе студент, принадлежит к династии и занимается подобными практиками? Даже Хунь Лан был не в курсе до этого момента – потому что попросту не интересовался. А вот Бин Чуань, видимо, был и про описанную в статье ситуацию знал, раз спрашивал контакты Цзи Цюаня. Поразительно. Даже поразительнее его переживаний из-за смерти преподавателя, которого все терпеть не могут.

Но пока непонятно, при чем здесь Чэнчжэнь, – ведь Гань Юэ, войдя в комнату, объявил, что в статье говорится именно про него. Братья Лю тоже слушают, сосредоточенно нахмурившись. В случае с Фэй Чжао это выражение лица выглядит почти смешно.

Будь Цю Вэнь по характеру такой же, как братец, то ничего удивительного и не было бы, что их удалось перепутать. Но Хунь Лан видел его весь прошлый год. Просто пересекался в коридорах: предметы естественно-научной направленности закончились еще на первом курсе. Этого хватило, чтобы сложить впечатление. Цю-младший – максимально доброжелательное и безвредное создание. Цан Юань просто сказочный идиот. В плане выбора места, где перепрятал похищенного, – тоже.

Хунь Лан чуть не давится воздухом. Вернее, давится, но проглатывает зацарапавший горло кашель. Гань Юэ делает паузу, отводит в сторону руку с телефоном и поднимает голову, торжественно оглядывая остальных и явно ожидая реакции. Фэй Чжао и Лю Лэй смотрят на него огромными глазами, и Хунь Лан их прекрасно понимает.

Все встает на свои места. Вот почему Гань Юэ пришел. Но поразительно, как же Мянь Шэнь потрясающе прокололся. Даже не верится, что с такими многоходовыми стратегиями он упустил подобное.

– Постой, что? – переспрашивает Фэй Чжао. – То есть Чэнчжэнь предоставил ему дом ректора?

– Выходит, что так, – кивает Гань Юэ. – Здесь дальше написано про «забросил этот дом». Примерно то, что Мянь-лаоши и сам недавно говорил.

– А я теперь понимаю, почему он именно этот дом поджечь решил. И откуда взялась капсула, и что она примерно собой представляет, – усмехается Хунь Лан, закидывая ногу на ногу – лодыжкой упираясь в колено. – Надоело держать Цан Юаня на шее. Видимо, не рассчитал, что тот из пожара сумеет выбраться и пойдет с ножом по улицам.

– Подожди, подожди, – машет рукой Лю Лэй, прерывая его. Он в принципе один из немногих, кому дозволено прерывать Хунь Лана без риска для физического и психологического здоровья. – Читай дальше.

– Они либо полные идиоты, либо пока не раскрывают карты из соображений собственной безопасности, – замечает Хунь Лан, цокнув языком. – Здесь очень трудно не свести воедино все данные. Они буквально выложили информацию на блюдце и разжевали, как младенцам.

– А почему ничего про Юэ-гэ и Янь-гэ не сказано? – удивляется Фэй Чжао.

– Потому что мы никогда не сообщали, что случившееся с нами как-то связано с Чэнчжэнем, – поясняет Гань Юэ. – В случае со мной – я узнал-то об этом лишь недавно. И на самом деле... у меня есть одна идея.

Хунь Лан, только посмотрев на его горящий взгляд и решительно поджатые губы, сразу все понимает. Дергается, выпрямляя спину и ставя ноги ровно, пальцы сжимаются на сиденье стула.

– Даже не думай, – напряженно говорит Хунь Лан. – Я запрещаю тебе.

– Эй, он ведь еще не сказал ничего, – встревает Фэй Чжао.

– Мне не нужно, чтобы а-Юэ говорил, я и так знаю, что он задумал, – сквозь зубы произносит Хунь Лан, не сводя пристального взгляда с Гань Юэ.

– А-Лан, – тот мягко улыбается, – это единственный путь окончательно вывести Чэнчжэня на чистую воду. Если я расскажу, он...

– Я не дам тебе быть живой приманкой! – не выдержав, выпаливает Хунь Лан. – Не может не быть другого пути.

– А вы не хотите уже нас посвятить в свои разборки, а?! – перебивает Лю Лэй. – Мы как бы все еще здесь, забыли?

Хунь Лан замолкает, тяжело дыша – катастрофически не хватает воздуха, вместо него в легких концентрированный страх. Гань Юэ выглядит немного сконфуженно, но упрямо, и его лицо отпечатывается на сетчатке нестерпимо ярко и отчетливо.

– Я собираюсь публично признаться, что тоже пострадал от Чэнчжэня в свое время, – наконец объясняет Гань Юэ. – И добавить, что мне известна его личность. Скорее всего, после этого он захочет связаться со мной. И я постараюсь сделать все так, чтобы мы назначили встречу.

– То есть ты, – медленно произносит Фэй Чжао, – собираешься его шантажировать? – Он заливисто хохочет, едва не упав с кровати. – Боги, Юэ-гэ, вот на тебя никогда бы не подумал!

– Ты не станешь этого делать, – настаивает Хунь Лан, готовый убить Фэй Чжао на месте за восхищение в голосе. – Пусть это будет любой другой из нас. Кто угодно. Но не ты!

– А-Лан, ты ведь прекрасно понимаешь: он не просто так хотел дать мне задание, – рассуждает Гань Юэ. – Уверен, он не упустит возможности.

– Он может подослать кого-нибудь за тобой. – В голос Хунь Лана проникает сталь, и он одергивает себя: этот тон не для Гань Юэ. Для других, но не для него.

– Не думаю, – возражает Гань Юэ. – Да, вряд ли он придет на встречу сам, но очень мала вероятность, что ему помогают другие люди.

– К чему ты клонишь? – хмурится Лю Лэй.

– Если это действительно Мянь-лаоши... Он однажды писал статью в крупный научный журнал про редкую магическую технику и, скорее всего, прекрасно владеет ею, – поясняет Гань Юэ. – Духовные проекции. От души отделяются кусочки, способные существовать самостоятельно, и она становится неполной. Это объяснило бы, почему я видел во время искажения а-Си и а-Чжи, но не видел его.

– И чем тебе поможет эта информация?

– На данный момент – ничем, – качает головой Гань Юэ. – Но тут написано про Цзи-лаоши. Я поискал в интернете: семья Цзи и правда много поколений занимается манипуляциями с душами. Значит, проекции должны входить в его компетенцию. Я собираюсь подойти к нему завтра после пар – и потом уже, когда получу совет, начать действовать. Полагаю, помощь с Чэнчжэнем... и в интересах Цзи-лаоши тоже.

Прижимая пальцы к переносице, Хунь Лан осознает, что отговорить Гань Юэ невозможно. Он все решил, все продумал, даже запланировал обратиться к Цзи Цюаню – хотя это не спасет, если Чэнчжэнь решит, что тихо убрать человека, которому известно имя стоящего за безликим аккаунтом, намного проще, чем разговаривать с ним.

Хунь Лан чувствует, как что-то нарастает и давит, дрожит, бьется изнутри грудной клетки. Что-то, что другим видеть не следует. Он поднимается со стула и, не произнеся ни слова, стараясь не казаться слишком торопливым, выходит из комнаты. От Гань Юэ и братьев Лю его отделяет хлопок двери. От собственного былого спокойствия его отделяет многокилометровая пропасть.

Он сначала хочет пойти на балкон – но для этого нужно миновать весь коридор и попасть к запасному выходу, а ему стоит успокоиться как можно быстрее. Дверь, ведущая в кухню, расположена ровно за их блоком. И там никого нет. В такой поздний час все либо готовятся ко сну, либо занимают очереди в душ, уж точно не стоят у плиты. И то, чем можно перекусить на ночь глядя, в общем холодильнике не хранится.

Не включив свет, Хунь Лан в липкой, тянущей цепкие щупальца темноте подходит к окну, подсвеченному снаружи слепящими оранжевыми шарами фонарей, открывает его и глубоко втягивает холодный воздух. Здесь, в городе, почти всегда пахнет грязью и выхлопными газами.

Хунь Лану не нравится весна. Снег тает, и улицы превращаются в жидкую грязь, обнажающую то, что люди пытались скрыть. Они сами тоже становятся грязью, которая в течение зимы была проморожена, а с приходом тепла оттаяла и проявила себя. Почему-то мусор всегда видно лучше, чем робкие, редкие весенние цветы. Возможно, потому что его намного больше и он слишком бросается в глаза.

Первой весной, которую возненавидел Хунь Лан, с Гань Юэ случилось несчастье. Когда пришла вторая, он уже исчез. И, едва начинает приближаться это отвратительное время года, Хунь Лан впадает в состояние странной ломки. Он переживал ее дважды, на втором курсе и на третьем.

Сейчас Гань Юэ рядом. Он вернулся, он в порядке, и о том, что произошло, говорят только потрепанные свитки в воображаемом архиве воспоминаний, а еще зажатость в движениях и словах Гань Юэ и шрам на лбу Хунь Лана, который он принципиально не станет убирать. Но Гань Юэ собирается подвергнуть себя опасности. Снова. И Хунь Лан не имеет сил – или, может, права – его отговорить.

Хунь Лан сжимает пальцами подоконник. Ветер врывается в окно, задевает холодными прикосновениями волосы, лицо, пробирается под тонкую свободную футболку. Хунь Лан, обычно нечувствительный к низкой температуре, с трудом подавляет желание зябко сжаться: внезапно пробирает озноб. Опустив ладонь на плечо, он бездумно потирает его, вглядываясь в стылую тающую черноту и даже не пытаясь разогнать ци, чтобы согреться. Сердце все еще толкает по сосудам яд медленного действия.

– А-Лан, – слышится вдруг неловкое за спиной.

Застыв, Хунь Лан выпрямляет спину, почти сводит лопатки вместе, намеренно причиняя себе боль. Он не слышал. Не заметил, потеряв бдительность, – будь это кто-то другой, оплошность могла бы дорого обойтись. Как минимум его увидели бы жалким и потерянным. Свет в кухне так и не зажигается. Шаги Гань Юэ мягкие, как у кошки, он подходит вплотную и останавливается за правым плечом.

– А-Лан, прости меня, – произносит тихо. – Я должен был посоветоваться с тобой.

– Дело не в этом. – Хунь Лан опускает голову, пряча лицо за челкой. Слова оцарапывают горло: – Я... не хочу снова потерять тебя.

У какой-то далекой машины по ту сторону окна срабатывает сигнализация – тонкий, спиралью взвивающийся вой слишком ярко перекликается с тем, что хочет говорить Хунь Лан вместо того, что должно срываться с губ. Гань Юэ молча протягивает руку, касаясь его плеча – открытой заледеневшей на ветру кожи, – и Хунь Лан неожиданно для самого себя вздрагивает от тепла пальцев. Гань Юэ ахает.

– Боги, а-Лан, ты совсем холодный, – обеспокоенно произносит он, тут же бросаясь закрывать окно. – Так можно простудиться.

Простудиться? На мгновение Хунь Лан позволяет себе эгоистично подумать, что, может, тогда Гань Юэ останется рядом, чтобы позаботиться во время болезни, и никуда не пойдет. И опускает голову еще ниже, не в силах выдержать обеспокоенного выражения чужого лица и чувствуя, что если поднимет сейчас взгляд, то Гань Юэ в оскольчатом свете фонарей увидит то, что ему видеть не надо.

– Все будет в порядке, а-Лан, – заверяет Гань Юэ. – Ты не потеряешь меня, обещаю.

– Ты не можешь такого обещать, – тихо отзывается Хунь Лан.

– Могу, – решительно возражает Гань Юэ. – Потому что я сделаю все, чтобы этого не случилось.

– Тогда позволь мне хотя бы последовать за тобой, когда пойдешь на эту «встречу», – глухо выговаривает Хунь Лан. Вскидывает все-таки взгляд, сталкиваясь с растерянно распахнутыми глазами.

– Но если он заметит тебя...

– Не заметит. Мы с Чжао-ди не так давно вместе дорабатывали талисман сокрытия. Это почти как «отведение взора», только мощнее. Вернее, по большей части дорабатывал Чжао-ди – а я много раз говорил тебе, насколько он хорош в рисовании талисманов. – Хунь Лан сжимает его ладонь холодными пальцами – впервые за долгое время руки Гань Юэ теплее. – Я доверяю тебе. Но я не доверяю ему. И если с тобой что-то случится, я...

Он давится словами, так и не произнеся «никогда себя не прощу». Гань Юэ прикрывает глаза, медленно выдохнув. Здесь, почти без света, его лицо кажется непривычно жестким, с ломаными грубыми линиями, будто на нем разом проступают многолетние боль и усталость. Он медленно размыкает пальцы Хунь Лана – чтобы тут же аккуратно, но твердо сжать его плечи. Хунь Лан снова вздрагивает и впервые ощущает, насколько в самом деле замерз, стоя у открытого окна. Холод становится отчетлив, лишь когда появляется тепло.

– Хорошо, – выдыхает Гань Юэ. – Иди со мной. Только будь осторожен. От этого может зависеть судьба очень многих людей, до которых он еще не успел добраться.

Хунь Лан кивает, чувствуя, как с души свалился огромный булыжник, – как тот, что в качестве наказания был назначен древнегреческому Сизифу. И сглатывает горький ком в горле, не давая воли подступающим слезам. Хунь Лан и так чувствует себя бесполезным дураком, которого приходится успокаивать. Немного легче только от факта, что Гань Юэ не осуждает, как сделал бы кто угодно другой.

С этого разговора в кухне пролетает еще два дня – как во сне, Хунь Лан практически не помнит их. В понедельник Гань Юэ возвращается в общежитие очень поздно, часам к семи, и в их комнате не появляется, только сообщает через мессенджер, что с Цзи Цюанем поговорил и все, что нужно, узнал. «Лучше бы этого преподавателя в университете не существовало», – думает Хунь Лан.

Братья Лю тактично молчат, что неожиданно – особенно для Фэй Чжао. Но, возможно, они просто слишком устали, стараясь подготовить праздничный сюрприз для своей сестры, в детали которого Хунь Лан не вдавался, ибо ему хватило с головой университетского мероприятия после пар^[46] и последующего шума в общежитии, действующего на нервы. Но Лю Лянь, кажется, была рада.

На следующий день, пока все, включая Лю Лэя и Фэй Чжао, носятся с поздравлениями и подарками для женщин-преподавателей и работающих родственниц – существование собственной матери Хунь Лан предпочитает, как обычно, игнорировать, – Гань Юэ сам, никого не предупредив, записывает видеообращение и выкладывает в общий доступ. У Хунь Лана чуть не случается искажение, когда он видит его, открыв очередное уведомление о «новой записи» на странице Гань Юэ.

Уверенность на лице. Расправленные плечи. Горящие глаза. Позади простенький фон, обычная крашеная стена, Хунь Лан не может даже понять, где именно в университете сделана запись. Гань Юэ выглядит так, словно в момент произнесения своих смелых слов владеет целым миром.

От любопытных глаз, ушей и языков он потом скрывается в двести пятой. По словам его соседа по комнате, Ши Дина, который Гань Юэ и приводит, в триста третью начинается чуть ли не паломничество половины общежития, а Бин Чуань принимается задавать слишком много вопросов.

– Я не знаю, что вы там задумали, но прекрасно понимаю, что отвечать ему сейчас не надо, – заявляет Ши Дин. – Пусть у вас отсидится. Он все равно тут теперь появляется чаще, чем у нас.

Хунь Лана раздражает это повышенное внимание до скрежета по самым костям, до ноющей глухой боли в их глубине. Гань Юэ даже ночевать остается с ними, временно поменявшись комнатами с Фэй Чжао.

Чэнчжэнь связывается с Гань Юэ следующим утром. Всю двести пятую, забывшуюся после дневной суматохи беспокойным чутким сном, в пять часов поднимает громкий звук входящего сообщения. Исполнитель желаний назначает встречу в этот же вечер в парке, на заброшенном аттракционе, который, как помнит Хунь Лан, выглядит декорацией к постапокалиптическому фильму. Сердце будто навылет прошивает пуля. Хунь Лан, пытаясь скрыть дрожь в руках, с отчаянием думает: началось.

На пары не идет никто из их семерки, даже Гань Юэ, для которого важна дисциплина. Он выглядит поразительно спокойным, словно ничего необычного не происходит, словно не ему сегодня идти на встречу с человеком, который может сделать с ним что угодно.

Фэй Чжао подключает Лю Лэя, и они мастерят какой-то защитный амулет в плюс к талисману, который вырисовывают для Хунь Лана. Где-то в восемь утра к ним присоединяется Хэй Янь. На его запястье сегодня самодельный бежевый браслет – бо́льшую часть времени закрытый рукавом толстовки, но Хунь Лан успевает заметить.

Цзюй Си и Лай Чжи, явившиеся часом позже, вызывают Гань Юэ «поговорить» и уводят в свою комнату перебежками, как скрывающегося преступника. После этого Гань Юэ возвращается странным. Словно что-то изменилось. Хунь Лан не может понять, что именно, и до зуда под кожей хочется отвести этих двоих в сторонку и серьезно обсудить, о чем они там «говорили». Но Гань Юэ это не понравится, и Хунь Лан сдерживается.

Отказавшись от помощи Фэй Чжао, Гань Юэ садится сам рисовать талисманы для так называемой ловушки души – и поясняет, что, по словам Цзи Цюаня, ею можно поймать и проекцию в том числе. Он использует фотографию с образцом, где сбоку расписано, в какой последовательности какие штрихи наносить и как потом устанавливать, – оказывается, действуют такие талисманы всего двенадцать часов, поэтому Цзи Цюань не дал готовые.

Хунь Лан вспыхивает мимолетной яростью, узнав, что тот еще и выбрал позицию «приеду на место, только если у вас все получится, а если нет – то моего участия не было». Но с другой стороны... ради посторонних людей – которыми они и являются – сам Хунь Лан тоже в пекло не полез бы.

Он сидит рядом с Гань Юэ, глядя, как тот, закусив кончик языка, внимательно и сосредоточенно выводит линии. И почти не чувствует собственного застывшего сердца. Хунь Лан подвешен над распахнувшей пасть бездной, заперт в никчемном, ставшем внезапно слишком тесном теле, ведь больше никак и ничем помочь не способен. Только наблюдать всеобщую суету, только чувствовать, как его болезненно распирает изнутри.

Он не поделится с Гань Юэ ци, потому что они заклинатели разных направлений. Он даже не уверен, что при случае сумеет что-то сделать там, в парке. Мянь Шэнь... не его уровень.

Хунь Лан рассчитывал осторожно, безопасно поработать с данными, аккуратно, анонимно подключить СМИ с участием Хэй Яня, возможно, сделать наводку для полиции. Что угодно, лишь бы не идти на прямой контакт. Та авантюра, которую задумал Гань Юэ, – чистой воды самоубийство. Слишком велик риск вовремя не сорваться с заботливо подставленного крючка.

Никогда в жизни Хунь Лан не возносил молитв к богам, но этим вечером он впервые молится о том, чтобы все было в порядке.

Гань Юэ, чтобы спокойно выбраться из общежития, тоже использует талисман сокрытия, который, правда, сразу же снимает при подходе к парку. Хунь Лан, налепивший на свою кожанку сразу несколько, следует по пятам, дав фору в пару минут. Нервы скручиваются, пульсируют, заставляя все тело нестерпимо гореть тлеющими углями под кожей и колкими искрами по сосудам и меридианам.

Мянь Шэнь, разумеется, вполне может сперва использовать духовные силы и попытаться просмотреть возможные иллюзии. В том месте не так много темной ци. Если талисманы вдруг окажутся бессильны, Хунь Лан превратится в чернильную кляксу на белоснежном листе бумаги. Тогда весь план пойдет прахом. Но Хунь Лан надеется, что талисманы Фэй Чжао достаточно хороши, чтобы подобного не случилось. Этому прохвосту нет равных, а проекции, по словам Цзи Цюаня, не так сильны, как их создатель.

Гань Юэ к тому моменту, как приходит Хунь Лан, уже устраивается на ограждении аттракциона, кутаясь в куртку. Он выглядит поразительно расслабленным. Как этот человек может переживать по пустякам и вести себя так перед встречей, цена которой неимоверно высока? Хунь Лан включает запись видео, не дав Гань Юэ никакого знака, где именно стоит. Лучше, если он не будет в курсе, чтобы не смотреть ненароком в ненужную сторону.

Проекция, которую подсылает вместо себя Мянь Шэнь, появляется пешком и выглядит как обычный человек. Черты лица такие, что через несколько минут, даже внимательно вглядевшись, уже забудешь – не очень красивый, ничем не примечательный мужчина с короткой стрижкой и в темно-синем пальто. Гань Юэ, едва завидев его, поднимается с непонятной улыбкой. Кланяется, сложив руки перед грудью.

– Здравствуйте, Мянь-лаоши, – произносит мягким, доброжелательным тоном.

Губы проекции изгибаются в едва заметной улыбке. В этом единственном выражении, которое много раз имел сомнительную честь наблюдать в видео, Хунь Лан мгновенно узнает Мянь Шэня. Рука сама собой сильнее сжимается на корпусе телефона. Хунь Лан едва подавляет порыв приблизиться, темной волной взметнувшийся в груди.

– Начнешь сразу так, Гань Юэ? – с иронией интересуется Мянь Шэнь. – Даже нисколько не потянешь время?

– Не вижу смысла отрицать, что мне это известно, – невозмутимо – по мнению Хунь Лана, даже слишком невозмутимо – произносит Гань Юэ, чуть склонив вежливо голову. – Иначе я не стал бы записывать то видео.

Мянь Шэнь коротко смеется, делая шаг к нему. Он значительно выше, даже в виде проекции, и будто нависает над Гань Юэ тяжелой скалой, в любой момент готовой к обрушению. Хунь Лан медленно-медленно сжимает кулак свободной руки, стараясь даже не дышать. Но Гань Юэ вскидывает взгляд и смотрит снизу вверх так, будто на самом деле сверху вниз.

– Раньше ты не смел так разговаривать со мной, – замечает Мянь Шэнь.

– Раньше я не знал, что вы причастны к случившемуся. Или, даже более, ответственны за это. – Тон Гань Юэ становится холодным, подобно вечернему воздуху – он все еще полон дыхания отступающей зимы настолько, что изо рта отчетливо вырывается пар. – Тех тварей тоже подослали вы? Именно в мой город?

– Темные твари очень любят пищу, – уклончиво произносит Мянь Шэнь. – Их достаточно немного прикормить, и они остаются. Так что я не подсылал. Всего лишь подманил к миске со вкусной едой.

Ногти впиваются в ладонь, когда Хунь Лан сжимает пальцы еще немного сильнее. Телефон дрожит в другой руке, изображению с камеры не помогает даже стабилизация. Хунь Лана опаляет панической мыслью: если Мянь Шэнь прямо сейчас столь открыто признает, что причастен, значит, он не планирует отпускать Гань Юэ обратно.

Но если этот пес хотя бы пальцем тронет Гань Юэ, то Хунь Лан умрет, но сделает все, чтобы скорее отправился на тот свет сам Мянь Шэнь.

– Я убил своих родителей из-за вас. И вы повредили мне меридианы, – горько произносит Гань Юэ.

Внутри Хунь Лана все холодеет: не может быть, он действительно считает себя убийцей и считал с самого начала?

– Гань Юэ, Гань Юэ, – Мянь Шэнь разочарованно цокает языком, – неужели ты понял столь многое, но не это? Ты никого не убивал. Твоих родителей и правда разорвали твари. Но я затуманил твой разум и заставил поверить, что никто, кроме тебя, не знает истины. Ты должен был жить с мыслью «я – убийца». Заказчик хотел, чтобы тебя сломало морально и физически. А я всегда выполняю пожелания заказчиков.

На побледневшем лице Гань Юэ застывает выражение шока. Хунь Лан, переполненный яростью, уже готов броситься и разорвать Мянь Шэня прямо на месте. Мало того что Гань Юэ потерял родителей, он еще и думал, что сам лишил их жизни! И столько лет, оказывается, отравлял себя сожалениями о том, чего не совершал, потому что одна сволочь позавидовала ему и решила «показать трудности жизни», а другая – без зазрений совести выполнила то, о чем попросили!

– Вы предлагали мне новое задание, потому что вам написал кто-то еще? – наконец после долгого молчания спрашивает Гань Юэ дрогнувшим голосом. Мянь Шэнь игнорирует вопрос, и спустя пару мгновений Гань Юэ добавляет: – Я знаю, что человек, который заказывал меня Чэнчжэню четыре года назад, давно отчислился.

– Нет, – наконец соизволяет отозваться Мянь Шэнь.

– Тогда зачем? У вас какие-то счеты конкретно со мной?

Мянь Шэнь снова смеется – так резко и раскатисто, что удивительно, как Гань Юэ не вздрагивает. Потом Мянь Шэнь протягивает руку, попытавшись коснуться макушки Гань Юэ, но тот ловко отклоняется в сторону, уходя из-под прикосновения. Его лицо снова спокойно – какие бы эмоции ни обуревали, он сумел с ними справиться. Хунь Лана накрывает омерзением, словно дотронуться попытались до него самого – этой рукой, запачканной кровью и слезами многих людей.

– Гань Юэ, – произносит ректор, растянув губы в доброжелательной улыбке, – у меня, можно сказать, счеты с каждым, кого заказывают Чэнчжэню. Иначе я просто не берусь. Людям полагается знать свое место. Кроме того, я не вижу, чтобы ты был сломлен. А значит, заказ еще не выполнен.

– Для чего вам это? – порывисто вскинув голову и сощурившись, выпаливает Гань Юэ. – Вы ведь даже денег не берете за свои «услуги». И «заказчики» потом сами же страдают оттого, что обратились к вам.

– В том и суть. Это сложно объяснить, – качает головой Мянь Шэнь. – Вряд ли ты захочешь слушать. И вряд ли захочешь понять.

– Вы можете хотя бы попробовать.

Только Хунь Лан видит, что, будто бы нервно заводя руки за спину, Гань Юэ осторожно, незаметно вытягивает из рукава куртки талисман. Последний из тех, что должны замкнуть круг, который, должно быть, он быстро установил еще до того, как Хунь Лан догнал его. Но Гань Юэ ни разу не тренировался замыкать круг, лишь прочитал указания Цзи Цюаня и несколько раз проговорил их про себя, беззвучно шевеля губами. Если ошибется, останется там вместе с Мянь Шэнем.

Хунь Лан предпочитает не думать об этом.

– А зачем? – усмехается ректор. – Ты ведь понимаешь, что я не просто так это рассказываю. Ты подписал себе приговор, Гань Юэ. Обратно в университет ты не вернешься. Но так как я уважаю твою смелость и стойкость, то трачу какое-то время на рассуждения вместо того, чтобы убить сразу. Ты даже можешь выбрать, как именно хочешь умереть. Я прислушаюсь к твоему пожеланию. Представь, что прямо сейчас делаешь мне заказ. И все будет обставлено так, будто ты сам захотел раньше срока уйти к мосту Найхэ^[47].

– Вы уверены, что у меня есть это пожелание, Мянь-лаоши? – мягко спрашивает Гань Юэ.

Удар сердца.

Талисман, выскользнув из пальцев с легкой вспышкой ци, мгновенно припечатывается к земле прямо у ног Гань Юэ. Он в ту же секунду делает быстрый, скользящий шаг назад, выходя из круга, не споткнувшись, не задержавшись ни на миг, все с таким же спокойствием. Четыре полоски на земле вспыхивают ярко-голубым, взметывая вверх тысячи сияющих лучей, – раньше, чем Мянь Шэнь успевает осознать, что произошло.

Еще один удар.

Когда до него доходит, проекция с утробным звуком бросается на поднявшуюся полупрозрачную преграду. Но не может ничего сделать, только отлетает к противоположной стене, впечатываясь в нее спиной. Гань Юэ шарит в рукаве, отыскивая еще талисманы. Хунь Лан чувствует, что еще мгновение – и у него сломаются напрочь ребра. Пальцы немеют и слабеют настолько, что телефон едва не падает.

«Неужели получилось?..»

– Как ты?.. – выдыхает Мянь Шэнь, застывая посередине ловушки разъяренной взъерошенной хищной птицей.

– Мянь-лаоши, – сухо произносит Гань Юэ, составляя второй круг снаружи первого, – не только я пострадал от Чэнчжэня. Вы же не думаете, что встретиться с вами было исключительно моей личной идеей? Я и еще несколько человек догадались, что вы посылаете вместо себя духовные проекции, на которых можно использовать вот такую ловушку. Вы ведь и сами однажды дали понять, что знакомы с подобной техникой.

Хунь Лан, со злорадством видя растерянность и ярость на лице проекции, подходит ближе несколькими быстрыми шагами прямо по жидкой грязи и полурастаявшему снегу, не заботясь о том, что пачкает ботинки. Свободной рукой отлепляет талисманы сокрытия от кожанки. Лицо Мянь Шэня искажается еще больше. Поразительно быстро теряют благородный образ люди, охваченные эмоциями, когда вся наполняющая их гниль изливается наружу.

Гань Юэ дергается, стоит Хунь Лану внезапно материализоваться рядом с ним, но тут же улыбается с радостным «а-Лан!», широко и светло, совершенно не соответствующе ситуации. Вот теперь, оказавшись вплотную, Хунь Лан видит, как мелко дрожат его руки. Гань Юэ облегченно выдыхает, приваливаясь к боку Хунь Лана в доверительном «мне было так страшно, но я очень старался». У самого Хунь Лана сердце едва не проламывает грудную клетку, но, разумеется, показывать этого он не собирается.

– Здравствуйте, Мянь-лаоши, – едко, нагло произносит Хунь Лан, держа камеру телефона перед собой на вытянутой руке. – Может быть, расскажете, почему стали Чэнчжэнем?

Разумеется, ему не отвечают. Впрочем, этого уже не требуется. Мянь Шэнь и так наговорил достаточно, чтобы слова можно было использовать против него. Главная ошибка заключалась уже в том, что он отреагировал на провокацию со стороны Гань Юэ и не стал ничего отрицать. Ошибка, которая могла либо сыграть им всем на руку, либо похоронить.

Но они справились. Общими усилиями. По крайней мере, заключили проекцию в ловушку и получили эту видеозапись, которую можно будет и обнародовать, и показать полиции. А там пусть сами разбираются. Хунь Лан ощущает странную легкость и потерянность, как после сданного экзамена, к которому слишком долго готовился и забыл, как можно иначе проводить время.

Достаточно было бы и того, чтобы Мянь Шэнь ответил за уже совершенное и не смог делать ничего... нового. Но, наверное, из-за решетки это будет проблематично.

Проекция, закрывшая глаза и сложившая пальцы в магической печати, на мгновение становится размытой, идет помехами, – но ее резко выбрасывает обратно. Мянь Шэнь пытается снова. И снова. И снова. Абсолютно молча, методично, как заводная игрушка с одной-единственной программой. Хунь Лан, не прекращая запись, усмехается.

И все не может понять: как Гань Юэ смог создать ловушку настолько прочной, если его духовные силы... повреждены и не должны были этого позволить?

– Что будем делать дальше? – спрашивает Хунь Лан, игнорируя существование взбешенной проекции. – Позвоним в полицию?

– Полагаю, нужно сначала связаться с Цзи-лаоши, – произносит Гань Юэ. – Он сказал, что умеет как-то переводить ловушку в компактное состояние, чтобы ее можно было передвигать. Но не дал мне инструкций, пояснив, что для этого нужно обладать определенным уровнем навыков.

– Тогда звони, – кивает Хунь Лан. – У меня нет номера.

Стоит Гань Юэ чуть отстраниться и потянуться в карман куртки, как тут же слышится оглушительный треск и звук, похожий на вой. Стенки ловушки вспыхивают голубым пламенем, которое, вздыбившись, уходит внутрь, прямо к проекции. Хунь Лан отшатывается, убирает телефон, закрывая собой Гань Юэ – и в ярком свете талисманов видит невозможное. То, что заставляет кровь застыть, а по спине скатиться волну озноба.

Проекция не ускользает из ловушки и не разрушает ее.

Она просто схлопывается прямо внутри.

Глава 18

Лю Лэй окончательно перестает понимать, что происходит в университете. Если вообще хоть когда-нибудь понимал.

Нового научного руководителя вместо Цин-лаоши ему утвердили только ближе к концу февраля. Лю Лэй думал, что на этом все проблемы закончились и он может хотя бы без всяких нервотрепок закончить работу, которую, вообще-то, предстоит сдавать уже в начале мая, а он до сих пор толком не оформил практическую часть. Фэй Чжао вернулся из больницы, сестра и Бао Фэн начали обсуждать, как и когда устроить свадьбу, а Лю Лэй уже почти и не чувствовал отторжения от такой перспективы.

Но приходит март, и начинается круговерть с Чэнчжэнем.

Лю Лэй никогда не влезал ни в какие серьезные разборки. Одно дело – Хо Ан, потому что все знают, что он подонок и держался только на авторитете папочки, и совсем другое – ректор университета. Человек, уважаемый не только во всем городе, но и во всем заклинательском мире. Обвинять его в чем-то, а тем более строить такие многоходовые схемы, как у Хунь Лана и Фэй Чжао, – настоящее безумие.

Но чем больше сходятся детали, тем больше Лю Лэй ощущает ползущий вдоль позвоночника холод. И тем больше ему становится плевать на курсовые проекты, пары и прочие мелочи. Ректора Лю Лэй знал как исключительно честного, благородного человека, который всегда встает на сторону студентов. Он как будто долгое время стоял перед искусно разрисованной стеной из рисовой бумаги, которая теперь рвется в нескольких местах сразу.

Лучше было бы пребывать в неведении.

Однако уже поздно. Как бы Лю Лэю ни было противно и страшно, он больше не в силах отрицать, что все детали действительно кричат о Мянь Шэне, все нити ведут к нему, но они, слишком заигравшиеся в сыщиков, объективно никак и никому не могут это доказать. Полиции в том числе.

Кроме как...

Гань Юэ, оказывается, умеет шантажировать и спорить, Хунь Лан – нервничать и хлопать дверьми, а сам Лю Лэй – брать и помогать делать амулет для самоубийственной авантюры. Он никогда прежде не узнавал столько нового о людях и о себе в настолько короткие сроки.

Когда Гань Юэ уходит из общежития и следом за ним ускользает Хунь Лан, Лю Лэй не чувствует ничего. Он устал за последние дни и особенно за последние часы испытывать так много эмоций. Но Фэй Чжао сидит как на иголках, иногда вскакивает, заламывает пальцы, ходит из угла в угол, и нервозность, которой он наполнен до краев, перекидывается все-таки на Лю Лэя, как заразная болезнь. Остальные расходятся по своим комнатам.

Они буквально сами себе, совершенно добровольно, приставили нож к горлу. Пусть даже Исполнитель желаний был замешан в отравлении Фэй Чжао, пусть Лю Лэю хочется отомстить, – им не надо было самим в это все лезть.

Встреча у Гань Юэ назначена в шесть. К семи Лю Лэй успевает выкурить целую пачку сигарет. Нервы превращаются в такие же несчастные, рассыпающиеся пеплом окурки, как те, что Лю Лэй бросает с балкона общежития, забыв и про правила приличия, и про вездесущую мать.

Он возвращается и садится на свою кровать, не сняв куртку, в которой выходил на балкон. Зажимает ладони между коленями, не глядя на снова мельтешащего Фэй Чжао. Горло скребет, как не скребло от сигарет, наверное, года два из тех шести, что он курит. Нога сама собой начинает дергаться – а он-то думал, что уже избавился от этой привычки.

Чэнчжэнь его точно доконает.

– Я написал ему. Ну, Лан-гэ, в смысле, – говорит Фэй Чжао, с размаху плюхаясь рядом. – Он пока не ответил.

– Ты с ума сошел? – вскидывается Лю Лэй, так резко дернув головой, что хрустят суставы. – А если они сейчас как раз...

Что именно «как раз», он не договаривает. Гань Юэ и Хунь Лан даже не поделились толком своим планом. Если он у них вообще был.

– У Лан-гэ и в обычное время беззвучка стоит, а сейчас уж точно, – возражает Фэй Чжао. – И он обещал вмешаться только в крайнем случае, ты же помнишь, они с утра чуть снова не поспорили об этом с Юэ-гэ.

– А ты откуда можешь знать, настал там крайний случай или нет? – нервно выпаливает Лю Лэй. – Я надеюсь, эти двое из триста пятой не собрались Юэ-гэ писать?

Про Хэй Яня он даже не задумывается, потому что Хэй Янь-то уж точно ни с кем связываться не станет.

– Это я тоже только что узнавал. Мы недавно обменялись контактами с Си-гэ, – отзывается Фэй Чжао, на мгновение поджав губы. – Он сказал, что очень нервничает, но дождется, пока Юэ-гэ сам напишет.

Лю Лэй взвинчен. Он не может разговаривать спокойно, потому что весь здравый смысл в голове осыпался серо-белым. А потом – в следующую секунду – раздается короткое «дзинь». Лю Лэй даже не сразу понимает, что это звук входящего сообщения у Фэй Чжао. А когда понимает, тот уже, вскочив, хватает телефон со стола и мгновенно зажигает экран.

Лю Лэй никогда в жизни еще не наблюдал так пристально за выражением чужого лица и не чувствовал, как от частящего пульса мутится в голове и плывет перед глазами. Даже когда Фэй Чжао попал в больницу, было похоже, но не так. Вместе с Фэй Чжао он потерял бы собственный мир, мир сестры, матери и папы, а сейчас на кону мир многих людей.

Прочитав и нахмурившись, Фэй Чжао разворачивает телефон экраном к нему. Там открыта переписка с Хунь Ланом. Лю Лэй смотрит на нижние сообщения, самые недавние.

Лю Лэй не понимает, что он чувствует. Не облегчение, потому что они в порядке и «Мянь Шэнь сам себя разоблачил», и не беспокойство, потому что фраза «одновременно получилось и не получилось» далеко не вселяет уверенность и радость. Просто какую-то тупую нудную пульсацию в голове, которая даже места для вопросов не оставляет.

– Поехали, – требует Фэй Чжао, засовывая телефон в карман.

– Куда? – опешив, спрашивает Лю Лэй.

– Как куда? В участок. Туда автобус ходит.

– Ты время видел? – ошарашенно выдыхает Лю Лэй.

– Видел. Поехали, – настаивает Фэй Чжао с серьезным лицом. – Мы тоже в этом участвовали. Они не должны отдуваться только вдвоем.

– Ты, может, еще друзей Юэ-гэ прихватить предложишь? И Янь-гэ?

– Нет. Их не надо, слишком много людей будет, к тому же они внесли меньший вклад. Про Янь-гэ вообще полиции говорить не надо. А мы с тобой талисманы рисовали, я вообще помогал Лан-гэ план придумывать. Так что давай собирайся. И надо выйти так, чтобы янму и янцзе не спросили, куда мы.

Одеваться Лю Лэю не нужно: куртку так и не снял. Только натянуть ботинки и застегнуться. И проследить, чтобы Фэй Чжао позаботился хотя бы о шапке, чтобы лишний раз не тревожить меридианы.

И сестра, и папа, и даже мать – все отреагировали нормально, когда узнали о его «тайне» в прошлые выходные. Ругали, конечно, за то, что не рассказал сразу, что подверг себя опасности. Папа с печальной улыбкой бросил фразу, мол, можно было бы обойтись и без таких жертв. Мать промолчала. Но и не спорила, что с ее стороны можно расценивать как согласие.

Они вдвоем спускаются вниз, минуют охранника и проскальзывают мимо комнаты, где обычно вечером сидит мать. Фэй Чжао выглядит непринужденно, словно просто в магазин собрался, и Лю Лэй надеется, что у него самого не очень сильно читается на лице выражение вроде «все плохо и дальше будет только хуже».

Лю Лэй вместе с Фэй Чжао вылетают в ночной город, садятся в автобус и едут в полицию. Участок – полутемное здание, где вечно будто бы холоднее, чем на улице, даже зимой. Лю Лэй был здесь всего три раза за всю жизнь – хотя создается впечатление, что и все тридцать. Лучше бы не был никогда.

Эмоции схлынули, остается только вязкий туман и противное, сосущее под ложечкой ощущение. Стены участка ассоциируются со страхом и яростью, с желанием либо сорваться с места и действовать, либо лечь и проспать несколько дней, либо разнести что-нибудь в щепки. Сейчас Лю Лэй пребывает в смутно похожем состоянии.

В приемной с ними здоровается полицейский, уже немолодой, лет пятидесяти, с уставшим, почти равнодушным взглядом, проседью в зачесанных назад волосах и длинным шрамом наискось через щеку. Лю Лэю он кажется знакомым, хотя дело Хо Ана вроде бы вел кто-то другой. Первой же фразой после этого приветствия и короткого поклона оказывается брошенный в воздух вопрос стоящего рядом с полицейским Хунь Лана:

– А вы здесь что делаете?

Гань Юэ что-то стремительно строчит в телефоне и, кажется, целиком и полностью погружен туда, так что внимание на Лю Лэя и Фэй Чжао обращает только вскользь. Его губы искусаны в кровь, но других повреждений вроде нет. И на Хунь Лане тоже. Вообще они выглядят больше растерянными и шокированными. Лю Лэй даже не знает, радоваться ли.

«Что у них там вообще произошло? – бьется вопрос в голове. – И что случилось с проекцией?»

– Свидетелями пришли быть, – бросает Фэй Чжао.

– Свидетелями чего? – нахмурившись, уточняет полицейский.

– Ну, очевидно, того, что они вам на видео показывали сейчас. Мы вместе планировали и прочее, и нам тут нужно быть тоже, потому что...

– Потому что вы такие же безбашенные? – слышится голос. Женский, с насмешливо-саркастичной интонацией.

Он кажется знакомым, и Лю Лэй понимает почему, когда обладательница выходит из какой-то узкой двери сбоку. Свободные брюки, плотная рубашка, тугой пучок на голове – на ней разве что нет белого халата. Хо Чжэнь. Бросив взгляд на них, она изгибает губы в неровной улыбке и почти весело хмыкает.

– Дядя, ты умудрился всего за полчаса собрать у себя самых отчаянных студентов университета. Только семьи Цзюэ не хватает. И этого... Бин Чуаня, – говорит Хо Чжэнь, обращаясь к полицейскому. Так, значит, это и есть ее дядя. – И почему у меня такое чувство, что я вечно просто хочу заниматься больными, а попадаю на какие-то истории?

– Вы из-за нас приехали, Хо-ишэн? – ненормально радостно спрашивает Фэй Чжао.

– Не обольщайся, – усмехается Хо Чжэнь. – Я всего лишь хотела посмотреть материалы по Цю Вэю после очередного пациента. Изучала бумаги, разговаривала с дядей, пила хороший чай. А тут внезапно полон участок стал старых знакомых, которые рвутся к мосту Найхэ.

– Мы не рвемся, – поправляет Гань Юэ, наконец оторвавшись от телефона. Он наклоняет экран к Хунь Лану, видимо показывая какую-то переписку. Тот читает, едва заметно кивая.

– О, неужели? – притворно удивляется Хо Чжэнь. – А как вашу идею еще охарактеризовать? Сами пошли ловить... что вы там пошли ловить? Духовную проекцию? Сами сделали талисманы, сами что-то придумали, никому не сказав, сами непонятно к чему пришли. Вполне в вашем духе.

На последней фразе она очень выразительно смотрит на Фэй Чжао – и тот неловко улыбается, отводя взгляд. Лю Лэй чувствует жаркий всплеск внутри и особенно сильное желание покурить. Но у него нет ни пачки, ни возможности. Хо Чжэнь была в курсе, что Фэй Чжао собирается ходить по грани, да что там Хо Чжэнь – даже Хо Нуань, задачей которого, как оказалось, было не столько напоминать о реабилитационных процедурах, сколько контролировать состояние Фэй Чжао в общежитии.

А Лю Лэй должен был довольствоваться иллюзией благополучия. Все его обманывали. И это создание, что безобиднее божьей коровки, оказывается, тоже врать умеет, зачем приходил и прослушивал меридианы раз в день. Теперь-то Хо Нуань уже не скрывается и общается с ними свободнее, чем прежде. Он вообще стал со временем гораздо более открытым, сам подходит, сам заговаривает, не шарахается – неужели метод Фэй Чжао все-таки сработал?

Фэй Чжао боялся быть отвергнутым, и Лю Лэю почти физически больно осознавать такое недоверие – ведь они, в конце концов, семья. И все же он прекрасно понимает, откуда растут ноги этого страха. Мать могла бы признать Фэй Чжао не только после того, как тот в самом деле чуть не умер.

Но что было, то было. У Лю Лэя нет больше ни сил, ни желания злиться и обижаться. Гораздо больше в данный момент его интересует, что там на видео: они-то с Фэй Чжао не смотрели и не в курсе. Но попросить показать сейчас будет странно. Остается довольствоваться обрывочными фразами, пытаясь сложить примерную картину. Свидетелями пришли быть, называется. Сами толком ничего не знают, но пришли.

– В конечном итоге у нас есть доказательство. Мы получили признание Мянь-лаоши, что Чэнчжэнь – это он, – замечает Хунь Лан. – А насчет проекции Цзи-лаоши сейчас написал, что, судя по всему, она разрушилась из-за попыток вырваться из ловушки.

– Да, – кивает Гань Юэ. – И что носитель может...

Его прерывает телефонный звонок. От него вздрагивают все, кажется, кроме Хо Чжэнь и господина Хо. Агрессивную, шумную мелодию Лю Лэй смутно узнает – Хо Чжэнь тут же тянется в карман брюк. На ее чехле теперь другая наклейка, не та, которую он помнит: что-то вроде потеков крови.

– Подожди секунду, потом закончишь, – говорит Хо Чжэнь, прикладывая телефон к уху. – Да, слушаю. Что? Когда обнаружили? – Пауза. – Постойте, а мне вы зачем звоните? Нет, я, конечно, хороший врач, но не бог. Сами сказали: повреждена энергетическая структура. Ее никто не восстановит, даже... Нет, не перебивайте меня! Причем здесь семья Цзи? Вы по новостям один раз про выращивание тел услышали и решили, что души они тоже создавать умеют? Вы вообще хоть немного понимаете, о чем говорите?

В голосе Хо Чжэнь слышится отчетливое раздражение. По тесной комнатке расползается тишина, делая воздух душным и тяжелым. Лю Лэй даже собственного дыхания не слышит. Он не совсем осознает, о чем речь, но что-то мелко бьющееся внутри, шариком скачущее по ребрам, подсказывает, что это касается их. И, несмотря на холод, резко становится жарко.

– А какие меры я, по-вашему, могу рекомендовать? – произносит Хо Чжэнь. – И что, если важная персона в заклинательском мире? Эта важная персона, к сведению... Нет, стоп. Стоп. Мои целительские способности не изменяются в зависимости от количества денег у родственников. Квалифицированная сиделка и поддерживающие процедуры. Все. Закончили разговор. Во-первых, я занята. Во-вторых, сейчас нерабочее время. До свидания.

Она завершает вызов, довольно грубо ткнув пальцем в экран. Лю Лэй судорожно втягивает воздух, осознавая вдруг, что все время, пока Хо Чжэнь говорила, в самом деле практически не дышал. Грудь больно, в горле по-прежнему першит. Хунь Лан и Гань Юэ странно переглядываются, а Фэй Чжао смотрит на них обоих и на Хо Чжэнь так растерянно, словно его оглушили.

– ...И что носитель может серьезно пострадать физически, – неуверенно заканчивает Гань Юэ. – Я полагаю, вам звонили... по этому поводу?

– Можно и так сказать. – Хо Чжэнь засовывает телефон в карман и скрещивает руки на груди. – Вашего драгоценного ректора парализовало. Его жена позвонила в скорую, сейчас он в больнице. Меридианы в мясо, ядро расколото, энергетическая структура нарушена. Ну, грубо говоря, куска души у него не хватает.

Лю Лэя как ледяной водой окатывает.

На лице Хунь Лана появляется злорадная ухмылка, Фэй Чжао, просветлев, выглядит чуть ли не ликующим, Гань Юэ облегченно выдыхает, а Лю Лэй думает: может быть, с ним что-то не так? Может быть, он ненормальный? Почему они радуются, а он не в состоянии, и в голове только одна мысль: что их вообще за это ждет?

Они причинили вред человеку. Каким бы этот человек ни был, они и сами совершили преступление. Эти трое не понимают, что их всех теперь посадить могут? Не говоря уже о том, что мать как минимум Лю Лэю и Фэй Чжао точно открутит головы и выкинет на корм уличным псам.

– Это нарушение закона, – резко произносит господин Хо. Сердце Лю Лэя, дрогнув, падает вниз. – Мы должны...

– Нет, дядя, – вдруг перебивает Хо Чжэнь, повернувшись к нему. – У этих детей были причины поступить так, как они поступили.

– Эти «дети» совершили организованное покушение на человека, не согласовав свои действия с полицией и даже не сообщив, что им известно, – отчеканивает господин Хо. – Нами была бы спланирована официальная операция. Без подобных последствий. Без причинения вреда здоровью.

– Организованное покушение? – вдруг холодно переспрашивает Хунь Лан. – Он свел в могилу несколько человек и поломал жизни как минимум двум стоящим прямо перед вами людям – и это только то, что мы успели узнать. На видео, которое вы смотрели, он прямым текстом угрожал убить.

– А-Лан. – Гань Юэ касается его руки, пытаясь успокоить.

Но пальцы Хунь Лана сжаты в кулак, и, хотя лицо еще кажется спокойным, это показатель того, что он очень зол.

– Хо-сяньшэн, скажите, в чем бы заключалась ваша «официальная операция»? Я не сомневаюсь, что вы прекрасно раскрываете преступления, но конкретно с ним вы не сталкивались лицом к лицу. И не знаете, что надо просить и какими крючками цеплять. Вы просто спугнули бы его, и он спокойно продолжил бы губить людей. А чтобы этого не случилось, вам все равно понадобилось бы привлекать кого-то из нас, и пришло бы примерно к такому же результату.

Крылья носа Хунь Лана часто, тяжело раздуваются. Гань Юэ чуть сильнее сжимает пальцы поверх рукава его кожанки. Фэй Чжао смотрит с восхищением. Внутри Лю Лэя – только ужас и единственная паническая мысль, бьющая мячиком в стенки черепа: хоть бы не сказал лишнего.

– Мы не совершали никакого «организованного покушения», – продолжает Хунь Лан. – Это была встреча, которую, кстати говоря, назначил он. Разумеется, нам хватило мозгов подготовиться и даже спросить совета у преподавателя, потому что мы знали, что он не чай собирается с нами пить.

– По словам Цзи-лаоши, – встревает Гань Юэ, – ловушка безопасна и не способна ничего сделать с духовной проекцией. Она лишь ограничивает ее. Но Мянь-лаоши сам пытался вырваться. Мы не собирались ему вредить, только задержать до того, как вызовем, собственно, полицию. Если мы и совершили что-то противоправное – наверное, то, что не сообщили заранее. И... сами спровоцировали Чэнчжэня.

– Но так было надо, – говорит Хунь Лан. – В этом случае полиция бы только все испортила. Мы должны были действовать одни. Студенты ведь глупые и наивные, вряд ли за их действиями может скрываться какое-то двойное дно, верно? А если бы он не хотел навредить, нам бы и не пришлось использовать ловушку.

– Они правы, – вдруг добавляет Хо Чжэнь. – Мне известно о жертвах Чэнчжэня. Я имела дело с проклятием Цю Вэя. Я лечила Гань Юэ и Фэй Чжао. Полагаю, случаев намного больше, просто о них пока неизвестно. Дядя, ты не думаешь, что ущерб, причиненный Мянь Шэнем, значительнее, чем то, что он получил в итоге? Они защищались как умели. И пытались защитить тех, кто может пострадать в будущем.

Господин Хо молчит. Лю Лэю почти тяжело стоять, кажется, будто пол под ним тонкий-тонкий, как готовое сломаться и осыпаться стекло. Хо Чжэнь подходит к своему дяде и, наклонившись, что-то негромко ему говорит. А в голове Лю Лэя сами собой считаются секунды. Десять, двадцать, тридцать – они тянутся медленно, как часы или даже сутки.

Наконец господин Хо, вздохнув, снова переводит взгляд на них четверых.

– Вас еще пригласят в участок для уточнения обстоятельств, – сухо говорит он. – Я свяжусь с адвокатом и проконсультируюсь, есть ли вероятность классифицировать ваши действия как необходимую оборону при угрозе убийством. Если нет, можно подвести под причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности. Тогда будет назначен штраф. Каждому из вас. Сейчас оставьте заявление, перешлите видеозапись на наш адрес электронной почты и отправляйтесь обратно в общежитие. Ожидайте повестки.

У Лю Лэя от облегчения перед глазами пляшут звездочки. Он не сдерживает шумного выдоха – в унисон с остальными. Хо Чжэнь довольно усмехается, и Лю Лэй бесконечно благодарен ей. Слава богам, никто из них не будущий юрист, никого не отчислят за это – и штраф не приравнивается к судимости, насколько Лю Лэю известно. Хотя головомойка от матери его и Фэй Чжао все же ждет знатная.

Обратно возвращаются вчетвером на автобусе, устроившись на соседних сиденьях – благо салон полупустой. Молча, потому что непонятно, о чем вообще говорить. Переварить бы хоть в собственной голове. Не произносит ни слова даже Фэй Чжао – сидит, погрузившись в себя, как взъерошенный воробей. Шумит двигатель автобуса, бормочет какая-то реклама на экране в хвосте салона, негромко шелестят голоса других пассажиров. А за окном – еще не успевшая загустеть темнота.

Лю Лэй не надеялся, что эта затея может закончиться благополучно, – но Чэнчжэнь разоблачен и обезврежен. Не надеялся, что они выйдут из участка, сравнительно легко отделавшись, – но им обещали только штраф. Только внутри теперь дурацкая пустота, как будто мозаику складывали-складывали, а потом, едва закончили, сразу разломали обратно.

Он так долго существовал в постоянном напряжении, что забыл, как можно иначе. Пожалуй, когда они вернутся в общежитие, он выкурит еще пару-тройку сигарет подряд, чтобы заполнить дымом голову, и, проигнорировав домашнюю работу, завалится спать. С него уже хватит.

– А-Юэ, – вдруг негромко произносит Хунь Лан. Они с Гань Юэ сидят впереди. – Как ты себя чувствуешь?

– Немного потерянным, – после паузы отзывается Гань Юэ. – Но я... рад, что на самом деле ни в чем не виноват. Это очень долго не давало мне покоя.

– Я все еще задаюсь вопросом, – осторожно замечает Хунь Лан, – откуда у тебя взялось так много духовных сил. Ведь твои меридианы...

– За это стоит благодарить а-Си и а-Чжи, – мягко отвечает Гань Юэ. – Они вдвоем передали мне огромное количество ци. Я до сих пор потратил ее не полностью. И моим меридианам стало немного лучше. И, ох... я же совсем забыл написать хоть кому-то из них. Они, наверное, беспокоятся.

Фэй Чжао и Лю Лэй переглядываются, но никак не реагируют. Этот кусочек разговора им, скорее всего, слышать не надо было. У Хунь Лана выражение лица – немного видно сбоку – становится одновременно радостно-ошарашенным и кислым, словно его заставили за один присест заглотить целый лимон. Гань Юэ, прикрыв рот рукавом, издает тихий смешок и, достав телефон, принимается что-то печатать – видимо, как раз сообщение Цзюй Си или Лай Чжи.

К тому моменту, как они возвращаются в общежитие, Фэй Чжао периодически морщится и держится за низ живота. Как ему кажется, незаметно. Он получает втык сначала от Лю Лэя, а потом от Хунь Лана, и его утаскивают в комнату, чтобы побыстрее выпил лекарство. Гань Юэ уходит к себе, чтобы не мешать. А Лю Лэй пока хочет еще немного проветрить голову.

Разумеется, просто так шляться по общежитию он не станет. Мог бы пойти на балкон и выкурить оставшиеся сигареты... но его внезапно тянет к соседней двери. За сегодняшний день – да и не только за сегодняшний – в жизни Лю Лэя так много случилось, внутри все сильней закручивается водоворот, а даже и поделиться не с кем. Потому что все, с кем можно было бы, и так в курсе. Кроме сестры и родителей – но им пока знать не надо. Потом, попозже. Когда Лю Лэй с духом соберется.

Он в последнее время ничего Цзюэ Мину не рассказывал. Это неправильно. Лю Лэй стучится в дверь, чувствуя себя странно легким, как воздушный шарик. Цзюэ Мин открывает почти сразу, но... Лю Лэй почти тут же забывает, зачем вообще собирался заявиться в двести шестую.

Ему не нравится, как выглядит Цзюэ Мин. И как он пытается держать взгляд опущенным, тоже не нравится.

– Сяо Лэй? – чуть удивленно произносит Цзюэ Мин. – Ты довольно поздно. И... в куртке? Что-то случилось?

– Это, похоже, я у тебя спросить должен.

Цзюэ Мин мастер прятать эмоции, потому что его так воспитали. Лю Лэй, к счастью, хотя бы научился вытаскивать из него правду, даже если он сам не хочет. Глаза у Цзюэ Мина сейчас влажно блестят, и Лю Лэй не идиот, чтобы не заметить. В сердце словно врезается тонкое лезвие. Что такого должно было произойти, чтобы Цзюэ Мин был близок к слезам?

– Сяо Лэй, я не...

– Впусти меня.

Цзюэ Мин впускает, по-прежнему отводя взгляд, хотя в остальном его вид почти такой же, как и всегда. Ровная осанка, слишком аккуратные одежда и волосы, сдержанное выражение лица. Лю Лэй, игнорируя заполошные удары в груди, разувается, снимает куртку и бесцеремонно устраивается на стуле, выдвинув его почти на середину.

– Давай выкладывай, – говорит он. – Только учти, ты не а-Чжао, у тебя врать плохо получается.

Застывший у порога Цзюэ Мин медленно проходит к другому стулу и садится на него, сложив руки на коленях. Лю Лэю очень хочется сплюнуть: даже сейчас этот человек не может просто взять и... Но вдруг, вскинув голову, Цзюэ Мин смотрит на него очень беззащитно, растерянно, почти с мольбой во взгляде. Словно сейчас в самом деле заплачет.

– Сяо Лэй, – тихо произносит он, – скажи: ненавидеть того, кто дал тебе жизнь, – это нормально? Не чувствовать ничего, кроме этой ненависти и страха, – нормально?

«Ах вот оно что», – думает Лю Лэй.

Сколько же Цзюэ Мин носил в себе эти переживания, чтобы сконцентрировать их до такого состояния? В груди всплескивает кипящая смола, простреливает болью виски, и Лю Лэй сжимает их пальцами, пытаясь не злиться слишком сильно. Цзюэ Мин хоть когда-нибудь будет вовремя говорить, что его беспокоит? Сам, а не когда Лю Лэй выпытывает?

Какой там Чэнчжэнь. Тут проблема посерьезнее.

– Учитывая, чего я наслушался про вашего отца, – отвечает Лю Лэй, оставаясь как можно более спокойным, – более чем нормально.

– Я запутался, – обреченно выдыхает Цзюэ Мин. – Я думал, что уважаю отца. Может быть, даже люблю его. Но все эти события как будто меня сломали. Я не ощущаю его своим отцом. И тот дом – словно не мой. Мне хочется забрать оттуда Мэй-эра, сбежать и больше никогда не возвращаться.

Пальцами он комкает ткань светлых вельветовых брюк, говорит тихо, выдавливая слова. Даже плечи горбятся, делая его меньше и болезненнее, и у Лю Лэя сжимается сердце, когда он видит такого Цзюэ Мина, всегда светлого и яркого, всегда похожего на безоблачное небо.

– Я в шоке, как ты не сломался раньше, – честно говорит Лю Лэй. – Ты очень сильный. И брат твой сильный. Но вы не дикие звери, чтобы вас дрессировать.

– Это казалось правильным. – Глаза Цзюэ Мина блестят сильнее, наполняются влагой – и, когда он моргает, две капли все же скатываются по щекам. – То, что делал отец. Для нашего же блага.

– Избивать ради блага – это бред, – резко выпаливает Лю Лэй.

– Он не избивал, он просто... – Цзюэ Мин, запнувшись, вдруг поджимает губы и качает головой. Медлит, прежде чем снова начать говорить, и следующие фразы выходят еще тяжелее, чем прежние: – Нет, я снова нахожу оправдания. Я не могу больше этого делать. Отец действительно наказывал нас так, как ему было удобно. И для него никогда не существовало по-настоящему верного поведения. Как бы мы ни поступали... он находил ошибки. Находил повод осудить нас.

– И ты еще спрашиваешь, нормально ли ненавидеть его?

– Но... – Цзюэ Мин моргает, глядя как пойманный зверек, даже не пытающийся защищаться. – Раньше у меня была семья. Я чувствовал опору. А теперь, из-за этих чувств, я не знаю, за что держаться. Не знаю, по каким правилам жить, потому что четырнадцать – нет, уже пятнадцать – лет для меня существовали только указания отца. Как мне отвечать за Мэй-эра, если я даже за себя ответить не могу?

К концу последней фразы его голос почти срывается, на пальцах белеют костяшки. Лю Лэй не выдерживает. Он подрывается со стула, всего одним шагом преодолевает расстояние, отделяющее от Цзюэ Мина. Опускается на колени напротив, ловя на себе изумленный взгляд широко распахнутых, нехорошо покрасневших глаз с каплями на ресницах. Накрывает его ладони, мелко-мелко дрожащие, прячет в собственных.

Они оба должны быть в порядке. Не только один из них. Лю Лэй просто не в состоянии радоваться победам, что своим, что совместным с Фэй Чжао и другими, если Цзюэ Мин будет терзать себя такими дурацкими мыслями.

– Забудь к демонам то, что было раньше. Придумай собственные правила. Собственную жизнь. Ты можешь, – говорит Лю Лэй, глядя прямо ему в глаза. – И держись за меня, если захочешь. Я буду рад, если ты доверишься мне. Доверишься, а не будешь опять все скрывать. Хорошо?

Цзюэ Мин смотрит так, словно у него перевернулся мир. И когда он слегка приподнимает уголки губ и едва-едва заметно кивает – тонкий светлый лучик, проскользнувший на заполненном свинцом небе, – Лю Лэя окатывает от макушки до самых кончиков пальцев горячей волной облегчения. Он улыбается в ответ.

– Спасибо большое, сяо Лэй, – тихо произносит Цзюэ Мин.

«Да не за что», – думает Лю Лэй.

Но вслух ничего не произносит. Только крепче сжимает его руки.

Глава 19

Цю Вэнь открывает глаза, едва небо начинает светлеть новым днем, и больше не засыпает до самого позднего вечера. Как и вчера, и позавчера, и пару дней до этого.

Он никогда не считал себя жаворонком, однако его сон и так был слишком долгим.

Собственное тело, родное, настоящее, то, в котором он жил много лет, пока не пришлось принять непрошеную жертву брата, кажется чужим. Цю Вэнь слишком привык к гипертрофированным ощущениям, к тому, что звуки громкие, запахи резкие, а картинка яркая и предельно детализированная.

Он помнит, как умирал. Даже с осознанием того, что настоящее тело все еще живо и его душе есть куда вернуться, это было... страшно. Не хватало воздуха, он чувствовал только дикую, разрывающую боль в груди и водоворот темной ци в ране. Душа, трепыхаясь изувеченной птицей, рвалась прочь, только и выжидая момент, когда сможет освободиться. И перед глазами смертельной виньеткой от периферии к центру смыкалась чернота.

Последнее, что видел Цю Вэнь перед тем, как упасть в холодное ничто, – перепуганное лицо Бин Чуаня. Бедный мальчишка. Хорошо хоть, что успел узнать правду, иначе... для его психики это, наверное, был бы слишком серьезный удар. У Цю Вэня на руках никто не умирал. Даже смерть брата для него превратилась в аккуратные иероглифы на кусочке бумаги.

А к Бин Чуаню он и сам успел привыкнуть. К его вечно торчащим во все стороны волнистым волосам, к долгим разговорам, к тому, что он залетает в кабинет или лаборантскую после пар как к себе домой, – вроде кажется стеснительным, а выкидывает такое, будто чувство стыда напрочь отсутствует. И, теряя связь с реальностью, оставалось надеяться, что Бин Чуань понимает: это не конец. Цю Вэнь, как бы абсурдно ни звучало, умирает не насмерть.

Второе перемещение было почти похоже на первое. Мгновенное, ошеломляющее, дезориентирующее. Цю Вэнь открыл глаза в темноте, не понимая, где он и почему вдруг стало так легко дышать. Потом до него постепенно начали доходить ощущения – от кожи, соприкасающейся с какой-то тканью, от отдельных мышц, органов. Звук тикающих часов. Запах затхлости и пыли. Холодный воздух.

Живой. Снова в своем теле. На нем даже была одежда, хоть и похожая больше на пижаму. Когда Цю Вэнь понял, что может двигаться, что у него есть какие-то жалкие силы, то тут же поднялся и пошел прямо босиком, шатаясь от слабости и постоянного головокружения. Отыскал входную дверь, открыл замки, повернул защелки дрожащими руками, вышел в подъезд – оказывается, это была квартира – и, щурясь от резко появившегося света, выбрался на улицу.

Его окружило еще бо́льшим холодом и какофонией звуков, голосов, сигналов машин. Цю Вэнь не соображал толком, что происходит, чувствовал себя птицей, которую приложили головой об стену. Но он был жив, грудь распирало от дыхания, и ветер бил иглами по коже. Жив по-настоящему, а не взаймы.

Теперь он заново привыкает к себе прежнему. Врачи – в том числе Хо Чжэнь, которая появилась один раз, – говорят, что его тело, судя по всему, держалось в неких особенных условиях. Нет атрофии мышц, органы работают нормально: и легкие, и сердечно-сосудистая система, и пищеварительный тракт – хотя откуда ему было получать еду и воду? Даже с мозгом все в порядке, сознание не замутнено, когнитивные функции не нарушены.

По идее, тело, столько времени пробывшее без души, должно ощущаться, словно он едва вышел из комы. Но Цю Вэнь будто всего лишь поспал дольше обычного. Что делал с ним Цан Юань? Каким образом можно поддерживать жизнедеятельность без специальных медицинских аппаратов и вливания ци? У него ведь другая, темная. Ей бы он скорее прикончил Цю Вэня.

Так долго сохранять тело ненавистного человека потому, что хочешь убить, пока он в сознании, да не просто убить, а поиздеваться вдоволь... Настоящее сумасшествие, но оно спасло Цю Вэню жизнь.

Первые пару дней еще были слабость, вялость и легкая головная боль, но и они быстро прошли. Сейчас Цю Вэнь находится в больнице по большей части для галочки, чтобы за ним понаблюдали положенную неделю. Врачи разводят руками со словами вроде «и сами хотели бы узнать про такую невероятную технологию». С ним все в порядке. Он может хоть прямо сейчас пойти и продолжить работать, и...

Что-то скользкое, склизкое сворачивается внутри – большой змеей, туго оплетающей кольцами сердце. Он так привык к чужой жизни, что совершенно забыл: она ему не принадлежит и никогда не принадлежала. Он просто притворялся, играл роль, примеряя на себя маску человека, которого знал едва ли не лучше, чем себя.

Жертва брата была такой, в какую бы ни за что не поверили – собственно, судя по поведению людей, либо и в самом деле не поверили, либо Цан Юань не рассказал никому, что услышал. Ведь для всех Цю Вэй – бесчувственная сволочь, не способная на сострадание и начисто лишенная эмпатии. Отдать собственную жизнь, чтобы сохранить чужую, – по мнению людей, Цю Вэй не был способен на подобное.

Лучше бы и правда не был.

Один вопрос не дает Цю Вэню покоя: если Цан Юаню помогал Чэнчжэнь, почему он узнал про подмену только в тот злополучный день в парке? Понятно, что прятался. Возможно, даже избавился от телефона или хотя бы отключил его, иначе зачем звонить из будки, и не то чтобы следил за событиями в Сяньчэне. Но ведь Чэнчжэнь слывет всезнающим. Он вполне был способен указать Цан Юаню на допущенную ошибку.

Но не указал. Продолжил укрывать в доме, пока не случился пожар. Почему? Решил поиграть, посмотреть, что выйдет? Специально ввел в заблуждение? Просто не стал говорить, когда выяснил, что «Цю Вэй» до сих пор «жив»? Было ли ему известно про перемещение душ и про то, что в теле находится вовсе не его полноправный владелец?

Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

В любом случае Цан Юань вышел из укрытия и узнал, что его обманули. Даже к лучшему: учитывая талисманы, которые он использовал, если бы не это появление «на людях» – кто знает, сколько бы еще полиция занималась поисками, и Цю Вэню приходилось бы отыгрывать затянувшийся спектакль, состоящий из одного уже уставшего актера.

Цю Вэню до стылого, болезненного озноба под кожей мерзко слышать, как люди, приходящие в палату один за другим, словно он вдруг сделался очень важной персоной, выражают соболезнования. Во-первых, потому что лгут: они ненавидели Цю Вэя, и сожаление на их лицах даже не выглядит настоящим. Во-вторых, потому что опоздали на пять месяцев, хоть и не знают об этом и знать не должны. А у Цю Вэня уже почти переболело.

Спокойно, когда приходит Цзи Цюань, своей суетливостью и расспросами принося в палату чуть больше жизни, – он с самого начала этой истории знает слишком много. Когда приходит Гун Шань, с мягким, ненавязчивым беспокойством интересуясь самочувствием, – его скорбь по Цю Вэю, наверное, единственная, не пропитанная насквозь лживой горечью. Еще спокойно, когда приходит Бин Чуань.

То есть в первый день, когда Цю Вэнь в больницу только попал, при появлении Бин Чуаня было вовсе не спокойно – наоборот, тревожно и немного страшно. У Цю Вэня задрожали руки, когда Бин Чуань, зайдя в палату в накинутом на плечи халате, молча застыл у двери и долго смотрел с внимательностью и осторожностью зверька, делающего шаг из норы. А потом произнес робкое, тихое, почти захлебнувшееся:

– Цю-лаоши...

– Ты можешь больше не называть меня так, – хрипло произнес Цю Вэнь.

Бин Чуань замотал головой и упрямо поджал губы. Сделал несколько шагов к койке, сел на стул рядом, сжав пальцами ткань джинсов, тех самых, черных, выцветших на коленках, в которых приходил на Новый год. У него под глазами были темные круги, делающие радужку слишком отчетливой, резкой, яркой, и черты лица как будто заострились, истончились, заставив выглядеть взрослее лет на пять.

Бин Чуань растерял всю воодушевленность, с которой влетал из коридора в палату. Снова долго смотрел, не произнося ни слова, изучал, разглядывал, словно перед ним оказался незнакомец. Хотя, наверное, так и было. А потом, порывисто сжав ладонь Цю Вэня и согнувшись, вжавшись лицом и грудью в белую, горько пахнущую лекарствами простынь койки, тихо-тихо заплакал.

– Я так испугался, Цю-лаоши, – шептал он. – И я так рад, что вы живы. Мне немного странно видеть вас, ну, другим. Но я привыкну, правда! Я же обещал. Я же говорил, что хочу узнать вас настоящего.

Цю Вэнь с трудом смаргивал соленую влагу, держа ладонь на голове Бин Чуаня, чуть перебирая мягкие волнистые пряди.

Теперь Бин Чуань приходит каждый день хотя бы на полчаса. Улыбается, делится новостями, светлый, искристый и непосредственный. Больше не боится, не подбирается робким неприрученным зверем, видимо поняв, что под другой внешностью скрывается все тот же человек. И Цю Вэнь может выдохнуть облегченно.

У Цю Вэня нет телефона, а выходить в коридор к телевизору слишком утомительно. От Гун Шаня он узнает про то, что Чэнчжэнем оказался сам Мянь Шэнь. От Бин Чуаня, который даже показывает видео, – про «встречу» с участием Гань Юэ и Хунь Лана. А от Цзи Цюаня слышит новость, что ректор теперь парализован из-за неудачного использования духовной проекции и что по этому поводу сейчас ведут расследование.

Вопрос, почему Чэнчжэнь не указал Цан Юаню на ошибку, становится еще более острым. Отчего-то Цю Вэня волнует только это – он почти не удивляется, кажется, личности Чэнчжэня. Может быть, просто устал удивляться.

Во всяком случае, у него не переворачивается мир, не меняются местами небо и земля, ничего не рушится в жизни от факта, что человеком, поломавшим судьбы многих людей, в том числе их с братом, оказался ректор университета. Цю Вэнь ощущает только глухую ярость, жгущую грудь дотлевающими углями. И прокручивает с каким-то мрачным удовлетворением кощунственную мысль: так ему и надо. Заслужил.

Самым неожиданным посетителем для Цю Вэня оказывается профессор Мо, который приходит на пятый день его бессмысленного времяпрепровождения, состоящего из медицинских процедур, еды по расписанию и рассматривания либо потолка, либо вида за окном. Весьма унылого вида: во дворе больницы есть небольшой сквер, но деревья, практически голые, печально тянутся к небу.

Именно место профессора Мо, их научного руководителя, в свое время занял брат. Цю Вэнь, ждущий вообще-то Бин Чуаня и ошарашенный тем, кто оказывается на пороге палаты почти сразу после ушедшей медсестры, подрывается встать. Но профессор осаживает его коротким взмахом руки. Цю Вэнь садится в постели, складывая ладони перед грудью.

– Здравствуй, здравствуй, сяо Цю. Давно не виделись. Не надо, брось эти церемонии, – с легкой улыбкой произносит профессор Мо, чуть хлопая его сухой узловатой ладонью по локтю и вынуждая опустить руки. – Ну что, как идет восстановление? Ты ведь надолго пропал. Пять месяцев, я правильно посчитал? Немаленький срок.

– Восстановление... хорошо, – отвечает Цю Вэнь, отчего-то, как мальчишка-студент, преисполняясь робости перед своим бывшим преподавателем. – На самом деле я не совсем понимаю, зачем мне...

– ...Зачем тебе здесь надо находиться? – хмыкает профессор. – Знаю. Все-таки капсулу, в которой тебя держали, начинал разрабатывать я.

Цю Вэнь растерянно моргает. Капсулу?..

Профессор Мо, проигнорировав его вопросительный взгляд и не дав больше никаких пояснений, присаживается на стул. Его движения все так же ловки и расторопны, хотя на голове явно прибавилось седых волос. И он все так же делает традиционный пучок на макушке, заколотый гуанью^[48], и так же оставляет небольшую бородку, что придает ему миролюбивый вид. Но Цю Вэнь знает, каков профессор Мо, если разозлить. Лучше не знать.

– Почему не спрашиваешь ничего? Тебе не сказали про капсулу? – наконец интересуется профессор. Цю Вэнь качает головой. – Странно, кажется, я буквально вчера давал одному научному журналу интервью... Но ладно. Это особое устройство, которое использовал Цан Юань, чтобы сохранять твое тело в таком прекрасном состоянии. Она работает на энергии нескольких артефактов. Поддерживает мышцы, питает ткани, выводит и перерабатывает продукты обмена. Жаль, что лишь на заклинателях можно применять.

– Но как... она оказалась у Цан Юаня? – растерянно произносит Цю Вэнь, вроде бы что-то улавливая. – Если это ваша разработка, Мо-лаоши.

– Незаконченная разработка, – поправляет профессор Мо, закидывая ногу на ногу и переплетая пальцы на колене. – И у него, очевидно, никак. Он бы ей и дать ци для работы не смог бы. А вот у сяо Мяня... Вероятно, он самостоятельно продолжил наши исследования, в то время как я оставил их. Жаль, что теперь сгорела...

Цю Вэнь понимает, что окончательно запутался. «Сяо Мянь»? Профессор что, говорит про ректора? Мысли беспорядочно наскакивают друг на друга от переизбытка информации, и никак не получается толком схватиться хоть за одну, чтобы начать расплетать и соединять последовательно. Видимо, выражение лица Цю Вэня на сей раз слишком красноречиво, потому что профессор Мо хмыкает.

– Ты не знал и того, что Мянь Шэнь учился на биологическом? – В ответ на очередное покачивание головой он цокает языком. – Вот молодежь, никакого интереса к истории университета. А он ведь считался лучшим студентом, гордостью и любимцем преподавателей. Не закончил, правда. – Профессор вдруг поджимает губы, становясь серьезным. – Наша научная работа как раз была посвящена искусственному поддержанию жизнедеятельности с помощью энергии артефактов.

– А почему... не закончил? – спрашивает Цю Вэнь, догадываясь, что именно это важно. Он раньше никогда не верил интуиции, но за последнее время она слишком много раз его спасала вместо здравого рассудка и пресловутого логического мышления.

– Неудачно помог одному своему «другу», – отвечает профессор Мо, постукивая пальцами по колену – все еще поразительно гибкими и подвижными для его возраста. – Сяо Мяня подставили и оклеветали одногруппники, и он был отчислен. Пропал на несколько лет. Потом поступил снова, уже на управление персоналом.

Тон подчеркнуто отстранен и кажется равнодушным, но Цю Вэнь прекрасно помнит: так профессор Мо разговаривает, когда не хочет показывать эмоции. Цю Вэнь хмурится.

– На самом деле, – продолжает профессор Мо, – вы не помните, а вот я очень даже помню. Этот «Чэнчжэнь» появился уже лет десять назад. Почти одновременно с тем, как сяо Мянь прошел внутриуниверситетский конкурс и занял кресло ректора. Тридцать семь ему было, совсем молодой...

– Случалось что-то и до истории с Гань Юэ? – спрашивает Цю Вэнь, припоминая, что это самое раннее происшествие из тех, о которых ему известно.

– Случалось, разумеется. Завистники-то были и есть всегда. Но подозрений ни у кого не возникало. У одного проблемы, у другого – бывает, случаются ведь темные полосы и без всякого Чэнчжэня. Странно, на самом деле, что Гун Шаня не коснулось. Хотя, вероятно, это дитя просто не способно у кого-либо вызывать зависть и ненависть, чтобы его захотели... как это называется, «заказать»? Слышал, кстати, именно ему прочат теперь место ректора.

Цю Вэнь впервые за весь разговор чуть приподнимает уголки губ и кивает. Гун Шань говорил об этом пару дней назад – со свойственной ему скромностью, вскользь, словно этот факт совершенно не стоит внимания. Но он и вправду заслужил. Сколько они знакомы, Гун Шань, старательный и ответственный, очень много делал и делает, а еще по-настоящему любит студентов и беспокоится за них. Ему подойдет эта роль.

Профессор Мо молчит несколько мгновений, глядя не на Цю Вэня – куда-то в стену.

– Сяо Мяня иногда звали Исполнителем желаний в группе за безотказность в помощи, – наконец выдает он в тишине палаты. – Я заподозрил неладное, еще когда пошли слухи про эту «игрушку», но ничего из ряда вон выходящего не происходило. А потом Гань Юэ, боги, бедный мальчик... И я на правах бывшего научного руководителя захотел поговорить с сяо Мянем. Спросить, правда ли творится именно то, что я предполагаю.

– Так он знал, что вы в курсе? – изумленно спрашивает Цю Вэнь.

– Определенно. Я напрямую сказал ему. И он даже признался, зачем делает это. По его словам, те, кто стал лучшим в чем-то, должны повторить его собственное падение и ощутить, каково это – оказаться никем. Спуститься с небес на землю. И те, кто приписал себе право распоряжаться чужой жизнью, как когда-то его одногруппники, тоже должны поплатиться за свою наглость.

Осознание пронизывает Цю Вэня почти мгновенно.

Цю Вэй был студентом с «абсолютно красным» дипломом, настоящим профессионалом и прекрасным заклинателем. Несмотря ни на свой характер, ни на методы, ни на всеобщую ненависть, выдавал потрясающие результаты по вдалбливанию материала студентам в головы. Его погубил Цан Юань – а потом и сам оказался по уши в проблемах и теперь сядет в тюрьму уже во второй раз.

Фэй Чжао – взбалмошный, неусидчивый, своенравный, но с незаурядными способностями. Его отравили опасным ядом. Еще в эту историю оказались втянуты двое братьев Цзюэ, образцы педантичности, точности и неукоснительного соблюдения дисциплины. Хо Ан, сделавший заказ Чэнчжэню, был разоблачен и наказан.

Про еще один случай, которые был в университетской статье авторства Гэ Лю, Цю Вэнь знает в основном из нее – Бин Чуань показывал.

Гань Юэ был лучшим на курсе, всеобщим любимчиком, но однажды уехал к родителям в родной город, узнав про появившихся там тварей. Его родители были убиты, а сам он пропал на какое-то время и вернулся лишь в этом году. Заказавший его студент еще несколько лет назад отчислился. А Гань Юэ по иронии судьбы сыграл одну из ключевых ролей в разоблачении Чэнчжэня.

Сколько еще таких случаев? Тех, про которые никто не писал в газетах и в интернете, не говорил в новостях, тех, про которые молчали и продолжают молчать студенты. Может быть, случившееся с деканом экономического факультета и его сыном тоже дело рук Чэнчжэня? Ведь тот же Цин Е... и его можно считать побывавшим у небес и оказавшимся на земле.

Из-за того что сам попал в неприятную ситуацию когда-то, заставлять других чувствовать то же самое, возомнить себя человеком, что может перекраивать судьбы... Жестокость и безумие Мянь Шэня просто запредельны. Цю Вэнь вспоминает вдруг: на том видео, которое показывал Бин Чуань, Мянь Шэнь вполне недвусмысленно угрожал убить Гань Юэ, разгадавшего его секрет.

– И он ничего вам не сделал? – осторожно спрашивает Цю Вэнь.

– Всего лишь едва не пронзил сердце и оставил довольно внушительный шрам, – усмехается профессор Мо. Грудь Цю Вэня наполняется новой вспышкой ужаса и гнева. – И взял клятву, что я уйду на пенсию и буду молчать. Наверное, уважение сяо Мяня было слишком велико, чтобы он решился убить меня. А теперь... уже можно говорить. Несчастный, запутавшийся мальчик. Все искал себе несуществующую справедливость, а теперь парализован из-за собственных же экспериментов.

Он вдруг нервно смеется. Цю Вэнь от неожиданности вздрагивает. Профессор Мо наклоняет голову, чуть покачивает ею, проводит пальцами по бородке, по прядям волос, не убранным гуанью и перекинутым вперед.

– Вообще-то, я не планировал разглагольствовать с тобой на эту тему, – замечает он. – Я пришел узнать, как у тебя дела. И еще...

– Выразить соболезнования? – резко перебивает Цю Вэнь. Что-то внутри ощетинивается, даже если он понимает: профессор Мо не такой, как все лжецы, что побывали в палате до этого.

– А ты, я смотрю, уже наслушался, – понимающе, печально кивает профессор. – Но ты же понимаешь, что я не буду врать. Характер у твоего брата, конечно, сахаром не назовешь, но все люди разные. Мне действительно жаль. Я помню, он был прекрасным братом.

– Самым лучшим, – почти шепотом произносит Цю Вэнь.

Настолько лучшим, что отдал жизнь за него.

Повисает тишина, глухая, плотная, тяжелая, как толстое покрывало. Профессор Мо смотрит сочувственно и проницательно, в редкого оттенка зеленых глазах слишком много того, что он накопил за более чем семьдесят лет жизни. Цю Вэнь с трудом втягивает воздух, прикрывает абсолютно сухие глаза, комкая пальцами простынь, и медленно-медленно выдыхает. Он больше не плачет.

Наверное, ему стоит войти в комнату брата и убраться в ней, когда вернется из больницы. Переступить через себя. Цю Вэнь понял, что такое жертвовать собой ради защиты кого-то. Он знает, почему брат сделал то, что сделал, и уже отпустил его вместе со своей скорбью. Надо жить дальше, пытаться быть собой.

Дверь вдруг распахивается – резким, быстрым, ярким звуком. Цю Вэнь снова открывает глаза и поворачивает голову. В палату влетает Бин Чуань, воодушевленно-радостный и торопливый: в руках пакет, накинутый халат за спиной – как большие белые крылья. Дверь на доводчике сама захлопывается за ним, а он, заметив незнакомого человека, испуганно застывает на пороге, как крольчонок. Цю Вэнь невольно ощущает, как губы растягиваются в улыбке.

– Я... – выдавливает Бин Чуань. – Здравствуйте. Простите. Я... я, наверное, пока выйду.

– Здравствуй, – мягко смеется профессор Мо. – Не стоит, я уже ухожу. Студент? – спрашивает, повернувшись к Цю Вэню. – Я слышал, ты лаборантом с прошлого года работаешь.

Цю Вэнь кивает. Бин Чуань неловко переминается с ноги на ногу, не сводя с него взгляда и прижимая к груди пакет. Щеки раскраснелись, волосы, как всегда, растрепаны, но это делает его по-детски трогательным. Цю Вэнь, повернувшись в постели, опускает ноги на пол, касается босыми стопами прохладного покрытия. Профессор Мо, посмотрев сначала на него, а потом на Бин Чуаня, ловко поднимается со стула.

– Я пока вернусь преподавать. Попросили, так как больше сейчас некому. Так что будешь моим лаборантом. Это я тоже зашел тебе сказать, – сообщает профессор Мо. – И еще, сяо Цю. Подумай над тем, чтобы закончить все-таки аспирантуру и пройти курсы переподготовки. Тебе подойдет быть преподавателем. Как думаешь?

Но ответа не дожидается, как будто вопрос был риторическим. Подмигивает, не дав времени ни обдумать ответ, ни открыть рот, уверенной походкой проходит мимо Бин Чуаня и покидает палату, оставляя Цю Вэня оглушенным и подвешенным в воздухе.

Он понимает, что профессору Мо неоткуда знать. Но тогда, выходит, над ним смеется сама Вселенная, ведь он был в шкуре преподавателя несколько месяцев. И привык к этой работе, привязался и уже с трудом представляет, как будет всего лишь перебирать лабораторную посуду, макеты и плакаты.

Бин Чуань, отмерев, подлетает к нему птицей с взъерошенными перьями. Ставит пакет на тумбочку, сам устраивается на стуле, улыбаясь и безуспешно пытаясь пригладить волосы, – не иначе воробей, попавший под сильный ветер.

– Цю-лаоши, – выпаливает Бин Чуань, – вы же согласитесь, правда? Вы будете учиться?

– А тебе-то что? – невольно улыбается Цю Вэнь. – Когда я закончу аспирантуру, у тебя уже не будет естественно-научных дисциплин.

– И что? – невозмутимо тряхнув головой, выдает Бин Чуань. – Зато у других будут. Кто мне путь в ваш кабинет закроет? Вы когда закончите, мне еще целый год останется. И, может, я тоже потом в аспирантуру пойду. О, и еще, представляете, я же тогда в парке случайно темную ци использовал... и решил попробовать развивать второй ряд меридианов! Здорово, правда?

Цю Вэнь чувствует, как что-то тугое, скрутившееся узлом, вдруг отпустило его. Вероятно, это не такая плохая идея – преподавать. Профессор Мо уже объективно стар, хоть и держится молодцом, на факультете не хватает кандидатур, а Цю Вэню, в конце концов, даже понравилось. Да и брат был бы не против. Поворчал бы, конечно, что Цю Вэню не хватает твердости для преподавания, что он не сможет быть достаточно требовательным со студентами.

Но нет, вообще-то, теперь сможет.

Ему бесполезно искать себя прежнего. Вот в чем правда. Он не прежний, слишком много пережил, чтобы не поменяться. В черты Цю Вэня плотно, неискоренимо вплелись кусочки характера Цю Вэя, опутали изнутри, оставив следы, которые никуда не денутся. Он – все еще он, только перенявший часть привычек брата, его опыта и тех приемов, которые позволяли так хорошо контролировать студентов. Можно позаимствовать на будущее.

Пожалуй, Цю Вэнь и правда вернется. И будет преподавать уже по-своему. Вот только сейчас надо кое-что немного поменять.

– В «твой» кабинет. Не «ваш», – решает поправить он Бин Чуаня. Тот распахивает глаза, делаясь похожим не на воробья, а на сову, и Цю Вэнь, коротко засмеявшись, поясняет: – Я ведь больше тебе не преподаватель. И уже им не буду. Вот и зови меня просто по имени, когда не на парах. И... можешь на «ты».

Бин Чуань, сначала замерший в шоке, через мгновение едва не слетает со стула и становится похож на маленькое сияющее солнце.

А Цю Вэнь видит, как свет отражается в его глазах.

Эпилог

Цзюэ Мэй очень давно не выходил за пределы своей комнаты. Своей – хотя обычно отец говорит, что в этом доме нет ничего, что принадлежало бы ему и брату, что все окружающее их просто данность, пока они здесь живут.

Но комната – его. Здесь вещи Цзюэ Мэя. Здесь его воспоминания. Здесь путы самоконтроля, которые он повредил – еще недостаточно, чтобы освободиться, – и заставил с оглушающим дробным звоном упасть на пол.

Светлые стены, светлый пол, светлый потолок. Узкая дверь слева, ведущая в санузел. Без единой складки заправленная постель. Шкаф с книгами. Рабочий стол с ноутбуком и небольшим органайзером – точно таким же, как в общежитии.

С пятого декабря, с того момента, как отец избивает его и наказывает домашним арестом, Цзюэ Мэй не видит ничего, кроме этой давно знакомой комнаты и пустого сада за окном. Его реальность измеряется пропущенными приемами пищи и впервые появившейся депривацией сна, домашними заданиями и визитами брата, вопросами о Фэй Чжао и короткими ответами.

Первые десять дней Цзюэ Мэй не знает, как дышать. Потом становится легче.

Посещения отца, утром после медитации и вечером перед ней, иногда еще в середине дня, строго в одно и то же время, он не считает. Не отвечает на обращенные к нему фразы, игнорирует окрики. Не просит о прекращении наказания, хотя отец несколько раз говорит: встань на колени, извинись, и позволено будет вернуться к жизни за дверью комнаты.

Но Цзюэ Мэю извиняться не за что.

Беспокойство о Фэй Чжао – колкие холодные кристаллы под кожей и боль по линиям, где распускались лилово-синие цветы, с каждым днем менявшие цвет. И постоянный страх, свернувшийся гадюкой, засевший глубоко под ноющими ребрами. Даже когда брат говорит, что все в порядке, даже когда показывает несколько фотографий, присланных Лю Лэем, где Фэй Чжао улыбается, сидя на больничной койке, такой тонкий и незнакомый в строгой больничной рубашке.

А потом вдруг комната Цзюэ Мэя становится яркой, звонкой и настоящей. Он не верит, не может поверить, что Фэй Чжао в самом деле стоит перед ним. Слишком худой, но счастливый, живой, реальный, не видение, не сон. Фэй Чжао пришел ради него.

И достаточно просто произнести имя, вслух, в стены, этого имени не терпящие. Сжать пальцами одежду. Вдохнуть влажный запах весенней грязи, горький – лекарств, слабый, едва ощутимый – пота. Цзюэ Мэй должен лопнуть от всего, что переполняет его. Но, наоборот, становится целее прежнего.

Ночью он, снова плавая на поверхности мутной, уже привычной бессонницы, встает с постели, наклоняется и касается запястья спящего на матраце Фэй Чжао, когда тот отчего-то начинает метаться во сне. Сначала зовет – только потом касается. По-другому недопустимо, иначе будет считаться нарушением личных границ. Цзюэ Мэй проверяет меридианы, держит ладонь над нижним даньтянем – и медленно отводит руку.

У Фэй Чжао ядро отрезано от нужных меридианов, потому что они разрушены, и сращено с другим, неподходящим рядом. И его тело, похоже, пока с трудом выдерживает такую нагрузку. Цзюэ Мэй беспомощно смотрит, глубоко вдыхает, отчаянно опускает ладонь на горячее из-за жара плечо и чуть сжимает.

Дернувшись под прикосновением, Фэй Чжао возится, путаясь в одеяле... и вдруг успокаивается. Только дышит слишком шумно. Цзюэ Мэй позволяет себе вернуться в постель и заснуть. И утром ничего не говорит ни самому Фэй Чжао, ни кому-либо другому. Это чужая тайна.

Ему повредил яд Хо Ана, смешавшийся с вином, ярким, алым на полу в доме Бао, как разлитая кровь. Фэй Чжао повезло, что у него есть второй ряд меридианов. Повезло, что он может вернуться к заклинательству хотя бы так.

Но если бы второго ряда не было?.. Цзюэ Мэй не хочет об этом думать.

Последующие дни существовать проще. Фэй Чжао, даже исчезнув, остается в комнате всполохом, его свет оседает на каждом миллиметре стен, его смех застывает в воздухе рассыпавшимся мелким бисером, а улыбка отпечатывается на сетчатке. Отец по-прежнему настаивает на извинениях. Цзюэ Мэй по-прежнему молчит в ответ, смело вскинув голову. В нем никогда не было настоящей сыновьей почтительности. И не было любви, только страх сделать неправильно, неподобающе, не так.

Это осознание не приносит ожидаемой боли. Будто даже легче дышать.

Он ждет, когда отец устанет и сам откроет незапертую дверь, позволив им с братом уйти и больше не вернуться в дом, полный холода, осколков с острыми краями и контроля. Того, что Цзюэ Мэй не осознавал, пока в его жизнь не врезался с разбегу Фэй Чжао.

Спина все так же ровна, движения все так же сдержанны, а словам тяжело срываться с губ. Пятнадцать лет не перечеркиваются несколькими месяцами, они втравлены в кровь, в кожу, в мышцы, в кости, извиваясь на них ломаными насечками. Цзюэ Мэй никогда не избавится от них полностью, потому что это бо́льшая часть его жизни. Но очень постарается перебороть себя хотя бы немного.

На календаре – шестнадцатое марта, времени – чуть больше половины пятого, когда Цзюэ Мэй выполняет домашнее задание, переписывает конспект с экрана ноутбука и видит в окно машину брата. Серебро и свет фар, прорезавший подступающую темноту вечера. Под сердцем запутывается холодное и скользкое, ведь сегодня не суббота. Цзюэ Мэй поднимается, встает у двери, ожидая, пока брат поднимется и постучит.

Шаги приближаются... и проскальзывают мимо. Мгновение. Два. Три.

Тишина.

Цзюэ Мэю нельзя покидать комнату. Но в этот раз он, захлебнувшись тревогой, выходит. У брата должна быть достаточно веская причина, чтобы не зайти. В коридоре пусто и темно – только дверь в кабинет отца приоткрыта, и узкий луч света оставляет ярко-желтую, слепящую полосу на стене и полу. Цзюэ Мэй успевает услышать отзвук шагов и заметить уголок светло-голубого пальто брата, мелькнувшего в щели.

Мгновение. Два. Три.

– Что. Это. Такое?!

Голос бьет плетью, наотмашь, без предупреждения. Цзюэ Мэй застывает, сжимает пальцы, ощущая фантомную боль, ползущую по всему телу. Отец кричал на Цзюэ Мина только единожды. Когда тот выбирал гуманитарное направление. Почему кричит снова?

– Ты хоть понимаешь, что творишь? Что за внешний вид? Ты хочешь опозорить нашу семью? Ваши тела неприкасаемы! Они даны от родителей, от меня и вашей матери! Какое право ты имеешь делать первые попавшие в голову вещи? Ты не помнишь, что я говорил вам о волосах? Что они олицетворяют вашу честь и связь с семьей?

– У меня нет семьи с тех пор, как эта «семья» позволила себе избить Мэй-эра, – слышится вдруг напряженный голос Цзюэ Мина.

– Да как ты смеешь!.. – Голос отца взвивается вверх.

Звук удара.

Звук падения.

До кабинета ровно три шага. У Цзюэ Мэя все еще продолжается наказание, но он уже сам себе разрешил выйти, чтобы узнать, все ли в порядке с братом. И потому, распахнув дверь, врывается в кабинет отца. Огромное пространство с высоким потолком, как всегда, наполнено светом ламп и недовольством. Воздух звенит шумом дыхания.

Отец стоит посреди кабинета, рука не до конца опущена из замаха. Цзюэ Мин полулежит на полу с вызывающе, смело вскинутой головой. На его щеке – наливающийся красным след. И...

Его волосы. Короткие. Едва ли по плечи.

Очередного удара сердца Цзюэ Мэй не слышит. Его заполняет восхищение. Брат однажды обронил, что не чувствует больше дом тем местом, где хочет находиться, что устал подчиняться правилам. Цзюэ Мэй понимает – но он всегда сопротивлялся молча и тихо. Весь же вид брата в эту самую секунду – протест, слишком откровенный, слишком громкий и бесстрашный, вкупе с непозволительной рубашкой. Она ярко-фиолетовая, не его, даже не совсем по размеру, чуть узка в плечах. Подарок Лю Лэя?

Отец мгновенно поворачивается к Цзюэ Мэю, брови его сходятся к переносице. Цзюэ Мэй демонстративно кланяется, не опуская голову.

– Кто разрешал тебе выходить из комнаты? – резко спрашивает отец.

Цзюэ Мэй, как и много дней прежде, не отвечает. Делает шаг к брату под прожигающим взглядом отца поверх прямоугольных стекол очков, по ковру, на который несколько раз опускался на колени, на который падали почти беззвучно использованные розги и о который разбивались яростные слова. И встает за спиной Цзюэ Мина.

– Хорошо, – так и не дождавшись реакции, произносит отец. – Хорошо! Тогда полюбуйся на своего брата. Полюбуйся, во что он одет и какие жалкие огрызки на его голове! Что он должен получить за это?

– Ничего, – выдыхает Цзюэ Мэй.

Первое слово к отцу за несколько месяцев. Ничего. И оно описывает его чувства по отношению к этому человеку.

Лицо отца искажается яростью, проступают желваки. Он приближается, вскидывает руку – и направляет вверх, уже не на брата. Цзюэ Мэй, сделав еще шаг, одним молниеносным выпадом перехватывает его запястье. В сустав вступает болезненный импульс, но он сжимает крепче пальцы, останавливая чужое движение. У отца на самом деле тонкие руки, пусть бьет он сильно.

Отец растерян. Цзюэ Мэй, окончательно очистившись от страха, отталкивает его свободной ладонью. Легко, всего лишь слабым соприкосновением с грудью. Размыкает пальцы. А потом, скользнув в сторону, оказывается у рабочего стола.

– Цзюэ Мэй! – отчеканивает отец. – Объяснись сейчас же!

– Не нужно бить, чтобы показать правоту, – негромко произносит Цзюэ Мэй. – И правоты отца нет.

Внутри пусто. Чистота, белое нутро без мнимой грязи. Связей нет. Цепей нет. Он свободен и собирается стать еще свободнее, подобно брату. У него появился повод уйти, а не сбежать.

Цзюэ Мэй медленно берет со стола нож для бумаг. Отец застывает, так и не сказав то, что, видимо, собирался. Брат смотрит на него огромными глазами, в которых Цзюэ Мэй ловит страх и мимолетное, короткое отражение собственного восхищения. Слегка напитав лезвие ци, он демонстративно отрезает волосы. Черные блестящие пряди стекают у его ног на ковер. Неровно. Неидеально.

Цзюэ Мэй, стоя с криво обрезанными волосами и опуская нож обратно на стол, вымарывает каждую из этих фраз.

Отец задыхается от шока, не в силах выговорить ни слова. Как кукловод, потерявший контроль над нитями, которые держал много лет. Цзюэ Мэй молча помогает брату подняться, тянет в сторону двери. Цзюэ Мин встревоженно сжимает пальцы на его предплечье, смотрит с безмолвным «уверен?» – и Цзюэ Мэй едва заметно кивает.

Уверен. Абсолютно.

– Цзюэ Мэй! – наконец выпаливает отец. – Цзюэ Мин! Что вы творите?! А ну вернитесь сейчас же! Вы не можете просто взять и уйти!

Цзюэ Мэй останавливается – чтобы обернуться и посмотреть отцу прямо в глаза. Цзюэ Мэй уколов совести не ощущает, хотя она у него точно по-прежнему есть.

– Могу. И дагэ может.

Это первый раз в жизни, когда он говорит о себе в первом лице, и так делать неожиданно... легко.

Если бы отец задержал их, если бы признал свои ошибки, они бы остались. Но отец кричит в спину, что они больше не его сыновья, что могут «выметаться из дома» и больше никогда не возвращаться. В глазах Цзюэ Мина дрожит что-то темное, нечитаемое. Цзюэ Мэй, только переступая порог кабинета, вдруг ощущает свои нервы натянутыми до предела – еще немного, и разорвутся напополам.

Он собирает вещи всего за пятнадцать минут: их немного. Спускается в гараж. Вместе с братом они уезжают, покидают давящие стены, из слепящего болезненного света ускользают в темноту вечера, мягкий мрак города, не способный причинить вреда. От отца, который любит их как идеальные, вылепленные образы, а не как людей.

Отца, который им больше не отец.

Только в машине Цзюэ Мэй понимает, что его бьет мелкой дрожью. Под кожей горит. Почему-то только сейчас. Когда разрывал путы – не горело, не жгло. У Цзюэ Мина расширены зрачки. Глядя с облегчением и беспокойством, он рукой, не занятой рулем, накрывает ладонь Цзюэ Мэя, которую тот непроизвольно сжал на ткани пальто. Его пальцы прохладные, и жар отступает.

– Мэй-эр, – произносит Цзюэ Мин мягко и радостно, – ты молодец. Я горжусь тобой.

Цзюэ Мэй еще больше уверяется, что поступил правильно. Боли нет. Нервы снова спокойно ложатся вдоль положенных им линий.

Цзюэ Мин говорит с ним о разных вещах и не отпускает его ладонь всю дорогу: у машины коробка автомат, не нужно переключать скорости. Вдоль по окнам скользит, перетекает свет фонарей и встречных фар, меняются красно-зеленым огни светофоров. Парковка залита тусклым, рассеянным бело-желтым светом, и только здесь Цзюэ Мин берется за руль обеими руками.

Воздух вливается в легкие влажным терпким холодом. Общежитие в опустившейся темноте кажется маленьким. В груди что-то колет, коротко, остро, но тепло. Цзюэ Мэй закрывает глаза – сквозь веки пробиваются неровные пятна. Он снова здесь. Спустя много месяцев. Немного потряхивает из-за адреналина, не покинувшего кровь, но он справляется. Совсем скоро можно будет увидеть Фэй Чжао.

Брат уходит немного вперед, влетая во входную железную дверь светлым стремительным силуэтом: «Я зайду к сяо Лэю, ты ведь справишься без меня, Мэй-эр?» Разумеется, он справится. Цзюэ Мэй понимает, зачем оставлять его одного и давать время, позволяя идти медленно. Не торопиться. Снова привыкать.

Пробежать взглядом по холлу, по текстурным обоям, наклеенным так, что рисунок местами не совпадает, по потертой обивке кресла, по растению рядом с ним. Отдать охраннику пропуск. Поправить небольшую сумку на плече. Подняться по узкой лестнице с маленькими трещинами на некоторых ступенях. Пройти по коридору второго этажа, где свет, как обычно, не зажжен, и бледно-зеленый выглядит бледно-зеленым только в освещенных прямоугольниках напротив входов в блоки.

Фэй Чжао что-то готовит в кухне. Цзюэ Мэй застывает в дверном проеме, не решаясь произнести ни слова. Напевающий себе под нос, с растрепанными волосами, в съехавшей на одно плечо бордовой футболке и свободных черных шортах, Фэй Чжао выглядит очень расслабленно и мягко, по-домашнему. Он все еще довольно худой, спустя столько времени.

Повернувшись в какой-то момент, Фэй Чжао сталкивается с Цзюэ Мэем взглядом. Пустая тарелка падает из его рук на пол, не разбиваясь только потому, что сделана из пластика. Цзюэ Мэй чувствует, как что-то внутри бьется вместо этой тарелки от шока в глазах напротив.

А потом на него налетает вихрь, едва не сбивая с ног.

– Ты вернулся! – выпаливает Фэй Чжао. Отстраняется немного, окидывает искристым взглядом, сжимая неверяще плечи, скользя ладонями, словно ощупывая. – Боги, боги, боги, Мэй-гэ. Ты правда вернулся! Тебя выпустили из этого твоего заточения. Но ты... твои волосы...

– Как дагэ, – поясняет Цзюэ Мэй. – Покинул дом.

Фэй Чжао, на мгновение нахмурившись, тут же светлеет лицом. И кивает. Видимо, он в курсе, брат обрезал волосы еще несколько дней назад.

– Ну и правильно, – выдает Фэй Чжао. – Нечего больше это терпеть.

И обнимает крепко-крепко. Второй раз за месяц – и второй за всю жизнь. Теперь Цзюэ Мэй смыкает руки в ответ, мелко дрожа и наконец ощущая себя живым. Его дом пока будет здесь. Там, где брат. Там, где Фэй Чжао, который показал ему другой мир.

– Ты похудел, – вдруг замечает Фэй Чжао. – Тебя срочно надо откормить, Мэй-гэ.

– Фэй Чжао может называть а-Мэй.

Он хотел сказать это еще в тот день. Но не смог, не нашел в себе сил. Однако теперь они появились, сложившись из раскрошенных в пыль оков и окружившего его тепла.

Фэй Чжао снова отстраняется и удивленно хлопает глазами. Цзюэ Мэя пронзает мимолетным страхом, холодным, как воздух за пределами общежития: а если Фэй Чжао... против? Если он не желает употреблять подобное обращение, если оно слишком фамильярное для него?

– Тогда я для тебя – а-Чжао! – смеясь, легко говорит Фэй Чжао. И неожиданно замирает, потянув носом. – Ой, демоны, лапша!

Он бросается к сковородке, принимаясь спасать ужин, и бормочет под нос ругательства. Цзюэ Мэй чувствует новый прилив тепла и непривычной легкости в груди. Судьба сегодня благосклонна к нему. Она словно всегда знала, чем он болен и что должно было его вылечить. Периодически подкрадывается мысль, что он спит, но на самом деле Цзюэ Мэй никогда не видит настолько яркие сны.

В ближайшее время нужно будет вернуться к занятиям. Объясниться с преподавателями. И купить другой телефон, ведь прежний так и остался в отцовском кабинете. У Цзюэ Мэя есть некоторые накопления. И... ему не нравится юридический, ведь это выбор отца, никогда не нравился, но уйти сейчас будет нерационально. К тому же он может закончить, чтобы стать лучше отца. Это достойная цель.

– Ты про ректора слышал уже? – спрашивает Фэй Чжао.

– Дагэ рассказал в машине, – отвечает Цзюэ Мэй.

– Говорят, он только разговаривать теперь может и за ним ухаживает жена. Ужас, правда? Я бы лучше сразу умер, чем парализованным остался. Даже хуже, чем если бы он в тюрьму сел. – Он помешивает лапшу и после паузы добавляет: – Впрочем, поделом ему. А нам... Ну, кто участвовал, только штраф назначили. Янму, правда, чуть голову не открутила, и выговор публичный устроили. Но зато справедливость наконец!

Цзюэ Мэй молчаливо кивает. Ректор для него всегда был просто фигурой, стоящей во главе университета. Человеком, которому нужно подчиняться. Цзюэ Мэй по отношению к нему не принимал ни положительного, ни отрицательного мнения, оставаясь ровно посередине. И после слов брата качнуть чашу весов в одну из сторон оказалось просто.

«Поделом». Верно. За сломанные жизни других людей. И за едва не сломанную жизнь Фэй Чжао.

– Мне столько тебе надо рассказать, а-Мэй, ты не представляешь! – жалуется Фэй Чжао, выключая конфорку под сковородой. – Ты же и всю историю с Цин-лаоши пропустил, и Юэ-гэ тут его друзья меридианы почти вылечили, и у янцзе, похоже, скоро свадьба намечается, и я к учебе возвращаться собираюсь, и вообще у меня...

– А-Чжао, – осторожно останавливает Цзюэ Мэй. – Времени достаточно. Чтобы рассказать.

Фэй Чжао, моргнув, звонко смеется. Его глаза сияют, и Цзюэ Мэй неловко, неумело пока приподнимает уголки губ, повторяя улыбку.

Теперь и правда достаточно времени.

На все.