Глава 1

Солнце садилось, недвижные воды долины Авалон подернулись золотом. Тут и там над водной гладью топорщились зеленые и бурые метелки, едва различимые в мерцающей дымке, что в конце осени заволакивала болота даже в ясную погоду. Остроконечный тор, увенчанный стоячими камнями, возвышался посреди долины над взгорьями поменьше.

Кейлин неотрывно глядела на воду, чувствуя, как умиротворенное безмолвие снимает усталость. Пять дней провела она в дороге – а казалось, что дольше. Воистину, это было путешествие длиною в жизнь – от золы и пепла погребального костра в Вернеметоне к сердцу Летней страны. Синий плащ – знак отличия старшей жрицы – облегал ее фигуру недвижными складками

«Путешествие длиною в жизнь... – думала про себя Кейлин. – И Обители жриц я уж больше не покину». Шесть месяцев назад она приехала сюда с несколькими женщинами из Лесной обители и основала здесь, здесь, на острове, общину жриц. Шесть недель назад она вернулась назад одна – да только слишком поздно: спасти Лесную обитель от гибели она не успела. Но спасла хотя бы мальчика.

– Так это и есть остров Авалон?

Голос Гавена вернул ее в настоящее. Мальчишка прижмурился – лучи били ему прямо в глаза. Кейлин улыбнулась.

– Он самый, – отозвалась она, – сейчас я призову ладью, которая перевезет нас туда.

– Подожди немножко, пожалуйста. – Мальчуган повернулся к ней.

Гавен заметно подрос. Для своих десяти лет он был высок, и однако ж по-прежнему выглядел так, как будто его собрали по кусочкам как попало, в беспорядке – руки и ноги длиннющие, а все остальное тело за ними словно бы не поспевает. Закатные лучи подсвечивали выгоревшие под летним солнцем пряди его каштановых волос.

– Ты обещала, что ответишь на мои вопросы еще до того, как я окажусь на Торе. Что мне говорить, когда меня спросят, зачем я здесь? Я даже в собственном имени и то не уверен!

Гавен поднял на нее огромные серые глаза – в точности как у матери. У Кейлин сжалось сердце. Мальчик прав, подумала она. Она ведь и в самом деле обещала поговорить с ним, да только в пути она все больше молчала – так измучили ее напряжение и горе последних дней.

– Тебя зовут Гавен, – мягко проговорила она. – Этим именем твой отец назвался твоей матери в первую их встречу, вот почему она и тебя так нарекла.

– Но мой отец был римлянином! – Голос мальчугана сорвался, словно он сам не знал, повод ли это для стыда или для гордости.

– Да, это так, и поскольку у твоего отца других сыновей не было, полагаю, как оно принято у римлян, ты бы звался Гай Мацеллий Север, как твой отец и его отец до него. Среди римлян это имя пользуется большим уважением. Твой дед, насколько я знаю, был человеком достойным и добрым. А вот твоя бабушка была дочерью короля силуров и дала своему сыну имя Гавен, так что тебе нет нужды его стыдиться.

Гавен глядел на нее во все глаза.

– Хорошо же. Но здесь, на острове друидов, перешептываться станут не о моем отце. А правда, что... – Он нервно сглотнул и начал снова: – До того, как я уехал из Лесной обители, поговаривали... А правда, что она – Владычица Вернеметона – была моей матерью?

Кейлин не отвела глаз, помня, как больно было Эйлан хранить эту тайну.

– Это правда.

Мальчуган кивнул, выдохнул и немного расслабился.

– Так я и думал. Я часто мечтал... ну, все дети, которые воспитывались в Вернеметоне, похвалялись, что их матери – королевы, а отцы – сыны королей, и в один прекрасный день они приедут и заберут их к себе. Я тоже сочинял разные байки, но Владычица всегда была ко мне добра, и когда ночами во сне за мной приходила мать – это всегда была она...

– Она тебя любила, – еще тише проговорила Кейлин.

– Тогда почему она меня так и не признала? Почему мой отец не женился на ней, если был человеком известным и порядочным?

Кейлин вздохнула.

– Он был римлянином, а жрицам Лесной обители запрещалось выходить замуж и рожать детей – даже от соплеменников. Может статься, здесь нам удастся изменить законы, но в Вернеметоне... если бы о твоем существовании узнали, это обрекло бы ее на смерть.

– Вот, значит, что случилось, – прошептал он. Мальчуган внезапно показался старше своих лет. – Обо мне все-таки прознали и убили ее, так? Она погибла из-за меня!

– Ох, Гавен... – изнывая от жалости, Кейлин потянулась к нему, но мальчик отстранился, – причин тут множество. Политика... и разные прочие вещи... ты все поймешь, когда подрастешь. – Она прикусила язык, опасаясь сказать слишком много, ибо само существование этого ребенка и впрямь послужило той искрой, от которой запылал пожар, и в этом смысле слова его были правдой.

– Эйлан любила тебя, Гавен. Когда ты родился, она могла бы отослать тебя на воспитание, но она не нашла в себе сил расстаться с тобой. Она бросила вызов архидруиду, своему деду, и добилась, чтобы ты оставался при ней, и он согласился при одном условии: никто не должен был знать о том, что ты – ее сын.

– Но это несправедливо!

– Справедливо? – фыркнула она. – А с чего ты взял, что в жизни есть место справедливости? Тебе очень повезло, Гавен. Возблагодари богов и не жалуйся.

Мальчуган вспыхнул и тут же побледнел как полотно, но ей не ответил. Кейлин почувствовала, как гнев его схлынул так же внезапно, как и накатил.

– Теперь это уже не важно: что случилось, то случилось, и ты здесь, со мной.

– Но я тебе не нужен, – прошептал он. – Никому я не нужен.

Мгновение она задумчиво рассматривала мальчика.

– Полагаю, тебе следует знать – Мацеллий, твой дедушка-римлянин, хотел забрать тебя в Деву и воспитывать как родного внука.

– Тогда почему ты не отдала меня ему?

Кейлин неотрывно глядела на него без тени улыбки.

– А ты хочешь быть римлянином?

– Еще не хватало! Ни за что на свете! – воскликнул он, покраснев до корней волос. Кейлин кивнула. Друиды, обучавшие мальчиков в Лесной обители, конечно же, привили ему ненависть к Риму. – Но ты должна была сказать мне! Ты должна была позволить мне выбирать самому!

– Так я и сделала! – бросила она. – Ты сам решил поехать сюда!

Гавену вдруг расхотелось протестовать и возмущаться: он отвернулся и снова уставился на воду.

– Это правда. Чего я в толк взять не могу, так это зачем я тебе понадобился...

– Ах, Гавен, – вздохнула Кейлин: гнев ее разом угас. – Даже жрица не всегда понимает, что за силы ее направляют. Отчасти дело в том, что ты – все, что осталось мне от Эйлан, которую я любила как родную дочь. – В горле у нее стеснилось. Прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла спокойно продолжить рассказ. Теперь голос ее был холоднее камня. – А отчасти – в том, что мне показалось, будто твоя судьба неразрывно связана с нашей...

Гавен по-прежнему не сводил взгляда с золотой водной глади. Тишину нарушал только тихий плеск небольших волн о тростники. Наконец мальчик поднял глаза.

– Хорошо же. – Голос его срывался: таких усилий ему стоило держать себя в руках. – А ты будешь мне матерью, чтобы у меня была хоть какая-то семья?

Мгновение Кейлин глядела на него во все глаза, не в состоянии произнести ни слова. «Мне следует сказать “нет”, иначе однажды он разобьет мое сердце».

– Я – жрица, – наконец проговорила она. – Так же, как жрицей была твоя мать. Обеты, что мы приносим богам, связывают нас, порою вопреки нашим собственным желаниям – или я бы осталась в Лесной обители и сумела бы защитить Эйлан, – мысленно докончила она. – Ты это понимаешь, Гавен? Ты понимаешь, что, хоть я и люблю тебя, какие-то мои поступки и решения, возможно, причинят тебе боль?

Мальчик рьяно закивал, и ее собственное сердце мучительно заныло.

– Приемная матушка – а что со мной будет на острове Авалон?

Кейлин ненадолго задумалась.

– Ты уже слишком взрослый, чтобы оставаться на попечении женщин. Тебя поселят вместе с мальчиками, которые обучаются на жрецов и бардов. Твой дед был прославленным певцом: возможно, ты унаследовал его таланты. Тебе хотелось бы изучать бардовское искусство?

Гавен заморгал, словно испугавшись этой мысли.

– Не сейчас... пожалуйста... я сам не знаю.

– Тогда не бери в голову. В любом случае жрецам требуется время, чтобы узнать тебя получше. Ты еще совсем юн, и прямо сейчас нет нужды решать твое будущее...

«А когда придет время, то выбирать, кем ему быть, станут не Куномаглос с его друидами, – мрачно подумала Кейлин. – Я не смогла спасти Эйлан, но я хотя бы смогу оберегать ее дитя, пока мальчик не решит для себя сам...»

– Что ж, – коротко сказала она, – мне нужно в обитель: дела не ждут. Давай-ка я призову ладью и отвезу тебя на остров. Обещаю, нынче вечером от тебя никто ничего требовать не станет: просто поужинаешь, и спать. Ты доволен?

– А что мне остается? – прошептал он, словно бы сомневаясь и в ней, и в себе самом.

К тому времени солнце уже село. На западе небо угасало до светозарного розового оттенка; туманы растекались по воде расплавленным серебром. Тор был едва виден; как если бы, внезапно подумала Кейлин, некая магия отделила его от мира. Ей вспомнилось другое его название – Инис Витрин, Стеклянный остров. Эта странная фантазия согревала ей душу. Она была бы только рада уйти из мира, в котором Эйлан волей друидов сгорела на погребальном костре вместе со своим возлюбленным-римлянином! Кейлин заставила себя встряхнуться, из мешочка, подвешенного на поясе, достала костяной свисток и подула в него. Раздалась тонкая, пронзительная нота – звук этот, вроде бы и негромкий, отчетливо разнесся над озерной гладью.

Гавен вздрогнул, заозирался, и Кейлин указала в нужном направлении – туда, где, за тростниковыми зарослями и мочажинами, изрезанными сотней извилистых проток, начиналась открытая вода. Из одной такой протоки, раздвигая тростники, появилось суденышко с квадратным носом и низкой осадкой. Гавен нахмурился: лодкой правил человек не крупнее его самого. Только когда лодка подошла ближе, мальчик заметил, что обветренное лицо гребца изборождено морщинами, а темные волосы сбрызнуты сединой. Завидев Кейлин, лодочник поприветствовал ее, подняв шест. Лодка, разогнавшись, двигалась прямо к берегу.

– Это Водомерка, – тихо объяснила Кейлин. – Его народ обитал здесь еще до римлян и даже до того, как на здешние берега пришли бритты. Никто из нас не пробыл здесь достаточно долго, чтобы овладеть языком его соплеменников, но он знает наш и объяснил мне, что значит его имя. На болотах выжить не просто: эти люди рады той малой толике еды, что мы можем им уделить, и нашим целебным снадобьям, когда занедужат.

Мальчуган, все еще хмурясь, занял место на корме. Он сидел, опустив руку в воду и следя, как по воде пробегает легкая зыбь: лодочник снова оттолкнулся от берега и повел суденышко к Тору. Кейлин вздохнула, но, видя, что Гавен угрюмо замкнулся в себе, не стала и пытаться разговорить своего юного спутника. В минувшем месяце оба они пережили тяжкое потрясение и утрату, и, если Гавен не вполне понимал всю значимость случившегося в Лесной обители, ему и сносить боль было куда труднее.

Кейлин поплотнее запахнулась в плащ и повернулась лицом к Тору. «Я не в силах ему помочь. Ему придется самому справляться и со скорбью, и с растерянностью... как и мне, – мрачно докончила она про себя, – как и мне...»

Вокруг них заклубился туман – а затем снова развеялся, и прямо впереди воздвигся Тор. С вершины донесся гулкий голос рога. Перевозчик в последний раз налег на шест – и киль заскреб по гальке. Гребец выпрыгнул из лодки, втащил ее подальше, и, наконец, на берег сошла и Кейлин.

С полдюжины жриц спускались по тропе к озеру; у каждой по спине струилась заплетенная коса, все были одеты в некрашеные льняные платья с зелеными поясами. Все они выстроились в линию перед Кейлин.

Маргед, самая старшая из девушек, почтительно поклонилась.

– Добро пожаловать к нам назад, Владычица Авалона. – Она умолкла, уставившись на долговязую фигуру Гавена. На мгновение она в буквальном смысле слова утратила дар речи. Кейлин почти слышала, как на устах жрицы подрагивает вопрос.

– Это Гавен. Он будет жить здесь. Не поговоришь ли ты с друидами и не подыщешь ли ему место на сегодняшнюю ночь?

– Охотно, Владычица, – шепотом произнесла Маргед, не сводя глаз с Гавена. Тот так и залился краской. Кейлин вздохнула; если при одном только виде ребенка мужеска пола – ведь даже теперь она никак не могла заставить себя думать о Гавене как о юноше – ее молодые подопечные теряют голову, то в своих попытках перебороть предрассудки, привезенные с собой из Лесной обители, ей есть куда стремиться. Присутствие Гавена среди девушек пойдет им только на пользу.

Позади юных послушниц маячила еще одна фигура. В первый момент Кейлин подумалось, что это кто-то из жриц постарше – может, Эйлунед или Рианнон – спустилась к озеру ее поприветствовать. Но нет: слишком уж она миниатюрна. Кейлин разглядела темные волосы; а затем женщина прошла сквозь строй жриц вперед, навстречу новоприбывшей.

Кейлин заморгала. «Чужачка», – подумала она и сморгнула снова: ей внезапно померещилось, будто она знает эту женщину от сотворения мира и здесь, на острове темноволосая пришелица – как у себя дома. Вот только никак не удавалось вспомнить, когда и где Кейлин ее видела прежде и кто она такая.

А незнакомка на Кейлин и не взглянула. Ее темные прозрачные глаза были устремлены на Гавена. И с какой стати эта женщина в первый миг показалась миниатюрной? – сама Кейлин была рослой и осанистой, а пришелица-то еще выше нее! Ее длинные темные волосы были убраны так же, как у жриц, – заплетены в одну косу за спиной, но одета она была в платье, сшитое из оленьих шкур, а на челе покоился узкий венок из алых ягод.

Незнакомка присмотрелась к мальчику – и поклонилась ему до земли.

– Сын Сотни Королей, добро пожаловать на Авалон... – промолвила она.

Гавен потрясенно воззрился на нее.

Кейлин откашлялась, пытаясь подобрать слова.

– Кто ты и что тебе от меня нужно? – резко осведомилась она.

– От тебя – ничего, – так же коротко ответила женщина, – а имя мое тебе ни к чему. У меня дело к Гавену. Но ты давно меня знаешь, Черный дрозд, хотя и не помнишь.

Черный дрозд... «Лонду» на языке Гибернии. При звуке имени, которое она носила в детстве и о котором не вспоминала вот уже лет сорок, Кейлин разом замолкла.

Она снова словно наяву почувствовала острую боль между бедер; заныли синяки, и, что еще хуже, ей казалось, она опозорена, замарана грязью. Негодяй, совершивший над нею насилие, пригрозил убить ее, если она проболтается о случившемся. Тогда ей казалось, что очистить ее способно только море. Девочка продралась сквозь заросли ежевики на краю утеса, не обращая внимания на шипы, царапающие кожу: еще миг – и она бросилась бы в волны, что пенились вокруг клыкастых скал внизу.

Внезапно тень между кустами шиповника сгустилась – и превратилась в женщину не выше нее самой, но не в пример сильнее: незнакомка обняла девочку, привлекла ее к себе, ласково что-то зашептала – для такой нежности у ее родной матери никогда не находилось ни сил, ни времени! – и назвала ее детским именем. Должно быть, бедняжка так и уснула в объятиях дивной госпожи. Когда же она пробудилась, тело ее очистилось от скверны, ссадины и синяки почти не болели, а воспоминание о пережитом ужасе показалось дурным сном.

– Госпожа... – прошептала Кейлин. Много лет спустя, обучаясь у друидов, она смогла наконец дать имя своей спасительнице. Но женщина-фэйри сосредоточила все свое внимание на Гавене.

– Владыка, я направлю тебя к твоей судьбе. Жди меня у кромки воды, и однажды я приду за тобой. День этот уже недалек. – Она снова поклонилась, на сей раз не так низко, и внезапно исчезла – как будто ее и не было.

Кейлин зажмурилась. Шестое чувство, подсказавшее ей привезти Гавена на Авалон, ее не подвело. Если Владычица народа фэйри воздает мальчику почести, воистину он здесь не просто так. Однажды в видении Эйлан повстречала мерлина. Что он ей пообещал? Пусть отец этого мальчика и был римлянином, умер он как Летний король, дабы спасти народ. Что это значило? На краткий миг ей словно бы открылся смысл жертвы, принесенной Эйлан.

Сдавленный всхлип Гавена вернул Кейлин в настоящее. Мальчик был белее мела.

– Кто она такая? Почему со мной заговорила?

Маргед переводила взгляд с Кейлин на мальчика, недоуменно изогнув брови. Жрица внезапно задумалась: а видели ли хоть что-нибудь остальные?

– Она – Владычица Старшего народа – тех, кого называют «фэйри». Однажды, давным-давно, она спасла мне жизнь. В наши дни Древний народ нечасто показывается людям, и она, конечно же, появилась здесь не без причины. Но почему – я не знаю.

– Она поклонилась мне. – Гавен сглотнул и еле слышно прошептал: – Приемная матушка, ты ведь меня отпустишь?

– Отпущу? Да я бы не посмела тебе помешать. Когда она придет за тобою, ты должен быть готов.

Гавен поднял взгляд: ясные серые глаза блеснули сталью, внезапно напомнив ей Эйлан.

– Значит, выбора у меня нет. Но я не пойду с нею, пока она не даст мне ответа!

– Владычица, я, конечно, оспаривать твое решение не дерзну, – проговорила Эйлунед, – но ради всего святого, зачем ты притащила сюда малого ребенка, да еще мужеска пола?

Кейлин глотнула воды из кружки, вырезанной из древесины граба, и со вздохом отставила ее на обеденный стол. Ей порою казалось, что все шесть месяцев с тех пор, как жрицы впервые приехали на Авалон, эта женщина только и делает, что оспаривает ее решения. Интересно, обманывает ли Эйлунед показным смирением хотя бы саму себя? Ей было только тридцать, но она выглядела старше своих лет: сухопарая, хмурая, вечно совала нос в чужие дела. Однако ж помощница из нее получилась незаменимая – Эйлунед добросовестно выполняла все, что ей ни поручи.

Прочие жрицы, безошибочно распознав интонации, отвернулись и снова принялись за еду. Когда в начале лета друиды только-только отстроили для жриц длинный чертог у подножия Тора, он казался таким просторным. Но как только разнесся слух о новом Доме дев, приехали еще послушницы, и Кейлин уже подумывала, что еще до конца следующего лета жилье придется расширить.

– Друиды принимают в обучение мальчиков и помладше него, – безмятежно отозвалась Кейлин. Отсветы очага мерцали на гладком лице Гавена – на миг он показался куда взрослее, нежели на самом деле.

– Вот пусть друиды его и забирают! Здесь ему не место... – Эйлунед обожгла мальчика негодующим взглядом; тот, вскинув глаза на Кейлин в поисках поддержки, ложкой зачерпнул еще проса с бобами. Дика и Лизанда, самые младшие среди послушниц, захихикали; Гавен вспыхнул и отвернулся.

– Я договорилась с Куномаглосом, чтобы мальчика на первое время приютил бард, старик Браннос. Ты довольна? – холодно осведомилась она.

– Превосходная идея! – кивнула Эйлунед. – Старикан уже почти совсем из ума выжил. Я все боюсь, однажды ночью он споткнется и упадет в горящий очаг или забредет в озеро...

Эйлунед говорила правду; но Маргед выбрала барда за его доброту, а не за старческую слабость.

– Так чей это ребенок-то? – полюбопытствовала Рианнон, сидевшая по другую сторону от Кейлин. Ее рыжие кудряшки задорно подпрыгивали. – Он ведь воспитывался в Вернеметоне, так? А что стряслось в обители, когда ты вернулась? По округе такие невероятные слухи ходят... – Она выжидательно глядела на Верховную жрицу.

– Мальчик – сирота, – вздохнула Кейлин. – Не знаю, чего вы тут наслушались, но Владычица Вернеметона мертва, и это правда. Вспыхнуло восстание. На севере друидов разогнали, погибло и несколько старших жриц. В том числе Диэда. По чести сказать, я не знаю, выстоит ли Лесная обитель, но если нет, значит, останемся только мы – хранить древнюю мудрость и передавать ее дальше.

Уж не предвидела ли Эйлан свою судьбу, уж не знала ли, что уцелеет только новая община на Авалоне?

Женщины отшатнулись, глаза их удивленно расширились. Если из слов Верховной жрицы они заключили, что Эйлан и всех прочих убили римляне, тем лучше. Кейлин не питала теплых чувств к Бендейгиду, нынешнему архидруиду, но, даже если он и лишился разума, все равно он – один из своих.

– Диэды больше нет? – Нежный голосок Кеи беспомощно дрогнул, девушка схватилась за руку Рианнон. – Но ведь я уже этой зимой должна была поехать к ней – совершенствоваться в музыке! Как же мне обучать послушниц священным песнопениям? Это тяжкая потеря! – Она откинулась назад; в серьезных серых глазах заблестели слезы.

Да, потеря и в самом деле велика, мрачно подумала про себя Кейлин, разумея отнюдь не только познания Диэды и ее музыкальный талант. Какой бы жрицей она стала, если бы не предпочла любви ненависть! Это урок и для нее самой: урок, о котором ни в коем случае нельзя забывать, когда ожесточение и горечь грозят подчинить себе душу.

– Наставлять вас буду я, – тихо произнесла Кейлин. – Я не обучалась таинствам бардов Эриу, но священные песнопения и сакральные обряды друидических жриц пришли из Вернеметона, я хорошо знаю их все.

– Ох! Я вовсе не то хотела сказать... – Кея умолкла на полуслове и залилась краской. – Конечно же, ты и поешь, и на арфе тоже играешь. А сыграй нам, Кейлин, ну пожалуйста! Твоя музыка так давно не звучала здесь, у нашего очага!

– Это не арфа, а крота^[2], – машинально поправила Кейлин. И вздохнула. – Не сегодня, дитя. Я слишком устала. Лучше ты спой для нас и утоли нашу печаль.

Она заставила себя улыбнуться – и Кея приободрилась. Юная жрица не обладала вдохновенным даром Диэды, но голос ее, пусть и не сильный, звучал мелодично и верно, и она очень любила старинные песни.

Рианнон потрепала подругу по плечу.

– Сегодня мы все будем петь для Богини, и Она нас утешит. – Она обернулась к Кейлин. – По крайней мере, к нам вернулась ты. Мы боялись, не успеешь приехать до полнолуния.

– Надеюсь, я вас хоть чему-то научила! – воскликнула Кейлин. – Для того, чтобы совершить обряд, мне с вами быть не обязательно – вы и сами справитесь!

– Может, и справимся, – усмехнулась Рианнон. – Но без тебя обряд полнолуния – не то же самое, что с тобой!

Жрицы вышли из дома в непроглядную тьму; было холодно, но ветер, поднявшийся с наступлением ночи, разогнал туманы. За черной громадой Тора в ночном небе ослепительно сияли звезды. Кейлин глянула на восток: у горизонта уже разливалось серебристое зарево, хотя сама луна из-за холма еще не вышла.

– Давайте-ка поторопимся, – подгоняла она остальных, поплотнее кутаясь в теплый плащ. – Госпожа уже грядет. – Кейлин двинулась вверх по тропинке, остальные цепочкой выстроились за ней. В стылом воздухе дыхание срывалось с губ белыми облачками.

Только дойдя до первого поворота, Кейлин оглянулась назад. Дверь дома осталась открытой, в освещенном проеме обозначился темный силуэт. Гавен тоскливо глядел вслед уходящим женщинам; в его позе – во всем его облике – ощущалось душераздирающее одиночество. В первый момент Кейлин захотелось окликнуть мальчика и позвать его с собой. Но возмущенная Эйлунед такой шум поднимет! По крайней мере, он здесь, на священном острове. Дверь закрылась, Гавен исчез. Кейлин вдохнула поглубже и решительно зашагала вверх по холму.

Ее не было с месяц, и теперь крутой подъем давался ей непросто. Дойдя наконец до вершины, она остановилась, с трудом переводя дыхание и борясь с искушением ухватиться за один из стоячих камней. Постепенно подтянулись и остальные. Мало-помалу головокружение прошло, и Кейлин заняла свое место у алтарного камня. Одна за другой жрицы входили в каменный круг, двигаясь посолонь вокруг алтаря. На поясе у каждой поблескивало отполированное серебряное зеркальце. Кея поставила на камень плоскую и широкую серебряную чашу, а Бериан – она принесла обеты совсем недавно, в день середины лета, – наполнила чашу водой из священного источника.

Очерчивать круг не было нужды. Это место и без того было священным, подниматься сюда имели право только жрицы; когда же кольцо женщин замкнулось, воздух внутри него словно бы загустел и застыл недвижно. Даже ветер, пробиравший до костей, улегся.

– Мы славим купол небес в лучистом сиянии! – Кейлин воздела руки, остальные последовали ее примеру. – Мы славим священную землю, из коей вышли! – Она наклонилась и тронула заиндевелую траву. – Хранители Четырех Сторон Света, мы приветствуем вас! – Жрицы все как одна поворачивались в каждом направлении и всматривались в даль – казалось, они вот-вот разглядят смутно мерцающие силуэты Стихий, имена и обличия которых сокрыты в сердцах мудрецов.

Кейлин снова оборотилась лицом на запад.

– Мы чтим наших предков, ушедших до нас. Оберегайте наших детей, о священные. «Эйлан, любимая, храни меня... Храни своего сына». Жрица закрыла глаза, и на краткий миг ей почудилось, будто волос ее мягко коснулась незримая рука.

Кейлин оборотилась к востоку – туда, где уже меркли звезды в зареве встающей луны. Воздух вокруг жрицы словно бы напряженно завибрировал в предвкушении; остальные женщины последовали ее примеру, ожидая, чтобы над холмами показался сияющий краешек. Сверкнул серебристый проблеск, Кейлин облегченно выдохнула – высокая сосна на дальней вершине внезапно резким силуэтом выступила из тьмы. А в следующий миг луна уже засияла во все небо – громадная, чуть подкрашенная золотом. С каждой минутой она поднималась все выше и, оставляя землю позади, разгоралась все светлее и ярче, пока не поплыла над миром свободно и вольно в своей незамутненной чистоте. Жрицы все как одна молитвенно воздели руки.

Кейлин с усилием заставила голос звучать ровно, погружаясь в знакомый ритм ритуала.

– Восходит на востоке Владычица Луна, – запела она.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи! – хором подхватили остальные.

– Да святится все сущее, что озарено Твоим светом... – Голос Кейлин звучал все громче, равно как и поддерживающий ее хор; могущество ее росло, подкрепляясь силой прочих жриц, а сила жриц прибывала вместе с ее вдохновением.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи...

– Да пребудет прекрасно всякое деяние, явленное в Твоем свете... – Каждая новая строка давалась все легче, ответ хора отражал назад волну силы. А по мере того, как мощь росла и множилась, Кейлин становилось все теплее.

– Да воссияет ясный Твой свет на вершинах холмов... – Теперь, заканчивая строку, Кейлин удерживала ноту на протяжении всего хорового ответа, а прочие жрицы, в свой черед выпевая последнее созвучие, подкрепляли тему Кейлин дивной гармонией.

– Да воссияет ясный Твой свет над лугом и лесом... – Луна уже поднялась высоко над верхушками деревьев. Перед Кейлин раскинулась долина Авалон со своими семью священными островами; на глазах у жрицы видение словно бы ширилось – теперь Кейлин видела перед собою всю Британию.

– Да осияет дивный Твой свет все пути-дороги и всех странников... – Кейлин раскинула руки в благословляющем жесте; звонкое сопрано Кеи внезапно воспарило над всей музыкальной тканью хора.

– Да осияет дивный Твой свет волны морские... – Взор Кейлин скользил по водам все дальше. Она уже почти не чувствовала тела.

– Да воссияет дивный Твой свет среди звезд небесных. – Лунный свет наполнял все ее существо, музыка возносила ее ввысь. Кейлин парила между землей и небесами, видела все сущее и изливала душу в ликующем благословении.

– Матерь Света, дивная луна времен года... – Кейлин чувствовала, как ее сознание сужается: теперь она видела одну только лучезарную луну.

– Приди к нам, о Госпожа! Да станем мы Твоим зерцалом!

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи...

Кейлин удерживала последнюю ноту до тех пор, пока не отзвучал хор, и даже после того; прочие, ощущая, как нарастает сила, подкрепляли ее своей собственной гармонией. Могучий аккорд вибрировал эхом, пока певицы переводили дух – вибрировал, но не смолкал.

Жрицы полностью отдались этой силе: они сами чувствовали, не нуждаясь ни в каком знаке, в какой момент достать зеркальца. Вот, по-прежнему распевая, женщины сдвинулись теснее и встали полукругом лицом к луне. Кейлин, все еще стоя с восточной стороны алтаря, повернулась к ним. Музыка стихла до приглушенного отзвука.

– О Госпожа, сойди к нам с небес! О Госпожа, пребудь среди нас! О Госпожа, явись! – Она уронила руки.

Жрицы наклонили зеркальца, пытаясь поймать лунный свет: тринадцать серебряных поверхностей полыхнули белым огнем. Бледные лунные блики затанцевали по траве, скользя по направлению к алтарю. Мягко замерцала серебряная чаша, рассыпая яркие отблески по стоячим камням и недвижным фигурам жриц. Но вот отраженные зеркалами лунные лучи сошлись в одной точке – на глади воды в чаше. Тринадцать трепещущих маленьких лун слились вместе как шарики ртути – и стали едины.

– Госпожа, Ты безымянна, и однако ж имен твоих не счесть, – негромко говорила Кейлин. – Ты, что лишена формы, и однако ж с тысячью лиц – так же, как луны, отраженные нашими зеркалами, сливаются в единый образ, да будет так же с Твоим отражением в сердцах наших. Госпожа, мы взываем к Тебе! Сойди к нам с небес, пребудь с нами!

Кейлин медленно выдохнула. Негромкий гул голосов смолк; тишина запульсировала ожиданием. Все взгляды, все внимание, само бытие сосредоточились на ослепительно-яркой вспышке света в серебряной чаше. Жрица чувствовала, как разум меркнет и сознание знакомо смещается – она все глубже погружалась в транс, плоть ее словно бы растворялась, таяла, и не оставалось ничего, кроме зрения.

Но вот затмилось и оно: отражение луны в воде уже не просматривалось. Или, может статься, менялось не отражение, но исходящее от него сияние: оно разгоралось все ярче, пока луну и ее образ на воде не соединил луч света. В лунном луче закружилась искристая пыль – и соткалась в смутно мерцающую фигуру, что глядела на Кейлин сияющим взглядом.

«Госпожа, – взывала жрица в сердце своем, – я потеряла ту, кого любила. Как жить мне одной?»

«Но ты не одна – у тебя есть сестры и дочери, – донесся ответ, укоризненный и, вероятно, чуть насмешливый. – У тебя есть сын... и есть Я...»

Кейлин смутно сознавала, что ноги у нее подкосились и теперь она стоит на коленях. Это не имело ровным счетом никакого значения. Душа ее устремилась к Богине, та улыбнулась ей, и в следующий миг любовь, которой жрица дарила Богиню, хлынула назад таким неодолимым потоком, что на какое-то время жрица обо всем позабыла.

Когда Кейлин очнулась, луна уже миновала половину своего пути по небу. Мистическое присутствие Богини, благословившей жриц, больше не ощущалось. Резко похолодало. Повсюду вокруг Кейлин женщины постепенно приходили в себя. Кейлин с усилием напрягла затекшие мышцы и, вся дрожа, поднялась на ноги. Фрагменты видения все еще мелькали в ее памяти. Богиня говорила с нею, сказала ей все, что нужно – но с каждой минутой бессвязные обрывки гасли и таяли.

– Владычица, Ты благословила нас, так прими нашу благодарность, – прошептала Кейлин. – Дозволь нам нести Твое благословение в мир.

Вместе жрицы вполголоса возблагодарили Хранителей. Кея вышла вперед, взяла в руки серебряную чашу и вылила воду в ручей, поблескивающий за камнем. Затем, снова двигаясь посолонь, они обошли алтарь кругом и вернулись к тропе. Рядом с алтарным камнем осталась одна Кейлин.

– Кейлин, ты идешь? Холодина-то какая – зуб на зуб не попадает! – Эйлунед, замыкающая цепочку жриц, остановилась ее подождать.

– Нет еще. Мне надо о многом подумать. Я тут задержусь ненадолго. Не тревожься, у меня теплый плащ, – добавила она, хотя, по правде сказать, холод пробирал ее до костей. – А ты ступай.

– Ну ладно, – с сомнением откликнулась жрица. Однако последние слова Кейлин отчетливо прозвучали приказом. Так что спустя мгновение и Эйлунед тоже повернулась и скрылась за выступом холма.

Когда все ушли, Кейлин преклонила колени у алтаря и обняла его – как будто могла тем самым удержать в своих руках Богиню, еще недавно стоявшую тут.

– Госпожа, не молчи! Скажи мне ясно, чего ты от меня требуешь!

Но ответа не было. В камне заключалась некая сила – Кейлин всей кожей ощущала легкое покалывание, но Госпожа исчезла и камень остыл. Жрица со вздохом откинулась назад, на пятки.

Луна скользила по небу, тени от стоячих камней словно бы заградили доступ в круг. Кейлин глубоко погрузилась в себя: она смотрела прямо перед собою невидящим взглядом и, лишь поднявшись на ноги, осознала, что глаза ее прикованы к одному из самых крупных менгиров.

Круг камней на вершине Тора был небольшого размера, и большинство их доходили жрице только до пояса или до плеча. Но этот внезапно вырос на целую голову. Едва Кейлин это заметила, камень словно бы дрогнул – и от него отделилась темная фигура.

– Кто... – начала было жрица, но едва заговорив, уже поняла, так же ясно, как и днем, кто перед нею. Послышался тихий смех, и женщина-фэйри выступила в лунный свет – как и прежде, в платье из оленьих шкур и в венке из ягод. Холода она словно бы не ощущала.

– Владычица Фаэри, приветствую тебя, – тихо произнесла Кейлин.

– Привет мой и тебе, Черный дрозд, – снова рассмеялась женщина-фэйри. – Впрочем, нет, ты теперь стала лебедицей – и плаваешь по озеру в окружении своих лебедят.

– Что ты тут делаешь?

– А где мне и быть, дитя? Иной мир соприкасается с вашим во многих точках, хотя таких точек сейчас стало куда меньше прежнего. Каменные круги в определенные времена становятся вратами, как и все грани и кромки земли – горные вершины, пещеры, берега, где море сходится с землей... Но кое-что из этого неизменно существует в обоих мирах, и Тор среди них – одно из самых могущественных мест силы.

– Я это чувствую, – тихо проговорила Кейлин. – Так иногда было и на Девичьем холме неподалеку от Лесной обители.

Женщина-фэйри вздохнула.

– Тот холм – священное место, и сейчас – еще больше прежнего, но пролитая там кровь запечатала врата.

Кейлин закусила губу: она снова живо как наяву видела остывшую золу под плачущим небом. Неужто она никогда не перестанет горевать об Эйлан?

– Ты правильно поступила, уехав оттуда, – похвалила женщина-фэйри. – И правильно, что привезла сюда мальчика.

– Зачем он тебе? – резко спросила Кейлин, вдруг испугавшись за Гавена.

– Чтобы подготовить мальчика к его судьбе... А ты, жрица, чего для него хочешь – можешь ответить?

Кейлин заморгала, пытаясь вновь направить разговор в нужное ей русло.

– И что же такое ему суждено? Он поведет нас против римлян и восстановит древние обычаи?

– Это не единственная возможная победа, – отвечала Владычица. – Почему, как ты думаешь, Эйлан пошла на все, чтобы родить этого ребенка и уберечь его от опасностей?

– Она была ему матерью... – начала Кейлин, но женщина-фэйри перебила ее на полуслове.

– Она была Верховной жрицей – одной из самых могущественных! А еще в жилах ее текла кровь того народа, что принес величайшую мудрость человеческую на эти берега. В глазах людей она нарушила обеты, а римлянин, ее возлюбленный, умер позорной смертью, но ты-то знаешь лучше!

Кейлин неотрывно глядела на нее. В душе жрицы снова пробудилась боль давних насмешек, шрамы от которых, как ей казалось, давно изгладились.

– Я не в этой земле родилась, и роду я незнатного, – с трудом выговорила она. – Ты пытаешься мне сказать, что я не имею права ни воспитывать мальчика, ни вообще здесь стоять?

– Черный дрозд, – женщина-фэйри покачала головой, – послушай, что скажу. Все то, чем владела Эйлан по праву наследия, принадлежит тебе в силу твоего обучения и в силу трудов твоих, и как дар Владычицы Жизни. Сама Эйлан доверила тебе эту миссию. Но Гавен – последний в роду Мудрых и единственный их наследник: отец его был сыном Дракона по линии матери и кровью своей связал себя со здешней землей.

– Так вот что ты имела в виду, когда назвала его Сыном Ста Королей... – прошептала Кейлин. – Но что в том для нас толку сейчас? Правят-то римляне.

– Не могу сказать. Мне дано знать только то, что его должно подготовить. Ты и жрецы-друиды наставят его величайшей мудрости рода человеческого. А я, если ты заплатишь мою цену, открою ему тайны этой земли, которую вы называете Британией.

– Твою цену, – повторила Кейлин, судорожно сглотнув.

– Пора наводить мосты, – промолвила королева. – У меня есть дочь, Шианна, я родила ее от мужчины из твоего народа. Она – ровесница мальчика. Я хочу, чтобы ты взяла ее на воспитание в ваш Дом дев. Обучи ее вашим обычаям и вашей мудрости, Владычица Авалона, а я обучу Гавена всему, что знаю сама...

Глава 2

Стало быть, ты приехал, чтобы вступить в наш орден? – спросил старик.

Гавен удивленно вскинул глаза. Когда накануне вечером жрица Кея отвела его к Бранносу, мальчик решил про себя, что дряхлый бард выжил из ума, да и музыкальный дар давно утратил. Волосы его поседели, руки так тряслись, что перебирать струны арфы он уже не мог; когда Гавен вошел в хижину, Браннос приподнялся с постели только для того, чтобы показать мальчику на ворох овчин – ложись, мол, туда, устраивайся поудобнее! – и снова крепко уснул.

На первый взгляд, бард не очень-то годился на роль наставника в этом незнакомом месте, зато овчины были теплые, блохи в них не водились, а мальчуган очень устал. Не успел Гавен толком обдумать все странные события, что случились с ним за последний месяц, как его уже сморил сон. Но поутру Браннос оказался совсем не полоумным растяпой, каким предстал накануне вечером. Слезящиеся серые глаза смотрели на удивление вдумчиво: Гавен чувствовал, что краснеет под этим пытливым взглядом.

–

– Сам не знаю, – опасливо отозвался он. – Моя приемная матушка пока еще не сказала мне, что я буду тут делать. Она спросила, хочу ли я стать бардом, но я покамест выучил только самые простенькие песенки – те, что пели дети, воспитанники Лесной обители. Петь мне нравится, но ведь для барда этого мало...

Здесь мальчуган немного слукавил. Гавен просто обожал петь, но архидруид Арданос, величайший из бардов своего времени, на дух мальчика не переносил и не разрешал ему даже пытаться. Теперь, когда Гавен узнал, что Арданос приходился ему родным прадедом и хотел убить Эйлан, обнаружив, что она ждет ребенка, он понял причину его неприязни, но все еще побаивался выказывать свой интерес к музыке открыто.

– Если бы таково было мое призвание, ведь я бы в неведении не остался, правда? – осторожно подбирая слова, спросил мальчик.

Старик сплюнул в огонь.

– А чем бы тебе хотелось заниматься?

– В Лесной обители я помогал с козами, иногда работал в саду. А в свободное время играл в мяч с другими детьми.

– То есть учиться ты не любишь – тебе бы на вольной воле бегать, так? – Бард снова так и впился в него испытующим взглядом.

– Мне нравится что-то делать своими руками, – медленно проговорил Гавен, – но и учиться мне тоже нравится – если, конечно, это что-то интересное. Друиды, помнится, рассказывали сказания о героях, а я все слушал и не мог наслушаться... – Мальчик задумался про себя, а каким таким преданиям учат своих детей римляне, но на всякий случай решил не спрашивать.

– Если тебе нравятся истории, мы с тобой поладим, – улыбнулся Браннос. – Хочешь остаться у меня?

Гавен отвел взгляд.

– Мне кажется, в моей родне были барды. Возможно, именно поэтому госпожа Кейлин и определила меня к тебе. Но захочешь ли ты держать меня при себе, если таланта к музыке у меня все-таки нет?

– Увы, мне нужны твои крепкие руки и ноги, а вовсе не музыка. – Старик вздохнул – и снова сдвинул кустистые брови. – Тебе «кажется», что в твоей семье были барды? То есть ты доподлинно не знаешь? Кто твои родители?

Мальчуган настороженно глядел на него. Кейлин не говорила, что он должен хранить свое происхождение в секрете, однако знание это было Гавену настолько в новинку, что казалось каким-то ненастоящим. Но может статься, Браннос живет на свете так долго, что уже разучился удивляться?

– Ты не поверишь, но до недавнего времени я даже имен своих родителей не знал! Они мертвы, и, наверное, им уже не повредит, даже если люди про меня и узнают... – Слова мальчика, неожиданно для него самого, зазвенели обидой. – Говорят, моей матерью была Верховная жрица Вернеметона, госпожа Эйлан. – Он вспомнил ее нежный голос, смутное благоухание, исходящее от ее покрывал, и часто-часто заморгал, пытаясь сдержать слезы. – А мой отец был римлянином, так что, сам видишь, мне и родиться-то не следовало.

Престарелый друид петь уже не мог, но вот на слух не жаловался. Он безошибочно распознал горькую ноту в мальчишеском голосе – и вздохнул.

– В этом доме не важно, кем были твои родители. Сам Куномаглос – который главенствует здесь над жрецами-друидами, так же, как госпожа Кейлин главенствует над жрицами – родился в семье горшечников под Лондинием. На земле никому из нас не дано знать, кроме как понаслышке, кем была его мать и кем был отец. А перед лицом богов имеет значение только то, чего ты сумел достичь сам.

«Это не совсем так, – подумал про себя Гавен. – Кейлин сказала, что была рядом, когда я появился на свет, так что уж она-то знает, кто моя мать. Но, наверное, это и есть «узнать понаслышке», ведь я вынужден поверить ей на слово. А могу ли я ей доверять? – внезапно спросил себя мальчик. – Или этому старику, или кому угодно из здешних?» Как ни странно, перед мысленным взором Гавена вдруг возник лик королевы Фаэри. Вот ей доверять можно, подумал он, сам себе удивляясь: он ведь даже не поручился бы, что она существует на самом деле.

– Среди друидов нашего ордена происхождение значения не имеет, – говорил старик. – Все люди приходят в мир одинаково – орущими голыми младенцами, и не важно, сын ты архидруида или бездомного бродяги – все начинают жизнь с чистого листа – и я, и ты, сын нищего, или короля, или сотни королей – все ровно так жизнь и начинают, да и заканчивают одинаково – завернутыми в саван.

Гавен уставился на него во все глаза. Владычица народа фэйри тоже так сказала – «Сын Ста Королей». Мальчика бросало то в жар, то в холод. Она обещала прийти за ним. Наверное, тогда она и объяснит ему, что значит этот титул. Сердце его неистово забилось; Гавен сам не знал, что это – волнующее предвкушение или страх.

Луна, поприветствовавшая возвращение Верховной жрицы на Авалон, шла на убыль; Кейлин вернулась к заведенному порядку, как будто никуда и не уезжала. Поутру, когда друиды поднимались на Тор восславить рассвет, жрицы совершали свои моления у горящего очага. Вечерами, когда на далеком море начинался прилив и вода на болотах поднималась, жрицы, глядя на запад, воздавали почести закатному солнцу. Ночами Тор принадлежал жрицам: в честь полнолуния, и новолуния, и молодой луны у жриц были свои обряды и таинства.

Это просто поразительно, как быстро зарождаются традиции, думала про себя Кейлин, спеша следом за Эйлунед в амбар. Община жриц на священном острове еще и года не просуществовала, а Эйлунед уже воспринимает распорядок и правила, предложенные Кейлин, как нерушимый закон и вековой обычай.

– Помнишь, когда Водомерка пришел сюда впервые, он принес нам мешок ячменя! А на сей раз, когда он явился за лекарством, он вообще ничего не принес. – Эйлунед первой спускалась по тропке к амбару – и не умолкала ни на минуту. – Владычица, ты должна понять: так дальше продолжаться не может. У нас здесь обученных жриц и без того мало, они не успевают лечить даже тех, кто готов хоть что-то дать взамен; а если ты еще и всех сиротинушек подбирать будешь, вообще не представляю, как нам растянуть наши скудные запасы, чтобы не помереть с голоду зимой!

На мгновение Кейлин потеряла дар речи. Ускорив шаг, она нагнала свою спутницу.

– Этот мальчик не просто сирота – он сын Эйлан!

– Так пусть Бендейгид его и забирает! В конце концов, он ей отец.

Кейлин покачала головой, вспоминая их последний разговор. Бендейгид безумен. И лучше ему вообще не знать, что Гавен остался в живых.

Эйлунед отодвинула засов на двери амбара. Дверь распахнулась – какая-то мелкая серая живность метнулась им под ноги и юркнула в кусты.

Эйлунед взвизгнула и прянула назад, прямо в объятия Кейлин.

– Да будь ты проклята, мерзкая тварь... Будь ты проклята!..

– Замолчи! – прикрикнула Кейлин, встряхнув ее хорошенько за плечи. – Не тебе проклинать живое существо, которое так же вправе добывать себе пропитание, как и мы. Не тебе отказывать в помощи тем, кто о ней просит, тем более Водомерке, который возит нас по озеру туда и сюда, а вместо платы довольствуется разве что благословением!

Эйлунед обернулась, щеки ее зловеще побагровели.

– Я всего лишь выполняю ту работу, которую ты же мне и поручила, – воскликнула она. – И вот благодарность!

Кейлин выпустила товарку и тяжко вздохнула.

– Я не хотела тебя обидеть; я не говорю, что ты делаешь что-то не так. Мы здесь обосновались не так давно и все еще приноравливаемся к нашей новой жизни: пытаемся разобраться, что нам делать и в чем наша нужда. Но я твердо знаю одно: если для того, чтобы выжить, мы должны стать жестокими и жадными стяжателями, подобно римлянам, так значит, нам здесь и не место! Мы здесь для того, чтобы служить Госпоже. Давай доверимся Ей – и Она нас поддержит!

Эйлунед покачала головой; но румянец гнева на лице ее постепенно угас.

– По-твоему, Госпожа задумала нас голодом уморить? Глянь-ка сюда, – она приподняла каменную плиту над овощной ямой и указала вниз, – яма наполовину пуста, а до середины зимы еще месяц!

«Яма наполовину полна», – возразила про себя Кейлин. Но ведь для того она и поставила Эйлунед заведовать кладовыми – чтобы самой о хозяйственных нуждах не задумываться.

– У нас есть еще две ямы, и они-то пока еще полны доверху, – невозмутимо напомнила Верховная жрица, – но спасибо тебе за то, что обратила мое внимание на эту.

– В закромах Вернеметона зерна было запасено на несколько зим, а теперь ртов там меньше, – промолвила Эйлунед. – Может, тамошние жрицы поделились бы с нами?

Кейлин зажмурилась: она ясно, как наяву, снова видела перед собою кучу пепла на Девичьем холме. Да, верно, Эйлан и многих других кормить уже не придется, ни в эту зиму, ни когда бы то ни было. Жрица напомнила себе, что это был чисто практический совет: конечно же, Эйлунед не хотела причинить ей боль.

– Я спрошу. – Кейлин изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал спокойно и ровно. – Но если, как поговаривают, женская община в Лесной обители будет распущена, в грядущем году мы уже не сможем полагаться на ее поддержку и помощь. В любом случае, возможно, будет лучше, если в Деве о нас позабудут. Арданос замешался в дела римлян и едва не погубил нас всех. Полагаю, нам стоит затаиться, а если так, то надо придумать, как самим добыть пропитание.

– Это уж тебе решать, Владычица. Я только заведую запасами, которые у нас есть, – промолвила Эйлунед. Она задвинула каменную плиту обратно. «Нет, решать Госпоже, – подумала Кейлин, пока они подсчитывали мешки и бочки. – Мы здесь ради Нее, и не след нам о том забывать».

Да, она сама и многие другие жрицы постарше никогда не знали иного дома, кроме обители. Но женщин, обладающих столь ценными знаниями и умениями, приняли бы с распростертыми объятиями в доме любого бриттского вождя. О том, чтобы покинуть общину, тяжко и думать, но, во всяком случае, от голода никто не умрет. Все они сошлись служить Богине, потому что Богиня их призвала, и если Богине нужны жрицы, подумала Кейлин, улыбаясь краем губ, пусть Она и изыщет способ накормить их.

...И одна я не справляюсь! – возмущалась Эйлунед. Вздрогнув, Кейлин осознала, что пропустила мимо ушей все ее жалобы, словно невнятный шум где-то на заднем плане. Она вопросительно изогнула брови.

– Не могу ж я отслеживать каждое зернышко ячменя и каждую репку! Пусть девчонки отрабатывают свое содержание – пусть мне помогают!

Кейлин нахмурилась: в голову ей внезапно пришла идея. «А вот и ответ – воистину дар Госпожи!» – подумала она. Девушки, которые обучаются у жриц, проходят хорошую школу: таким в любом доме и в любом хозяйстве только порадуются. А почему бы не принимать в обучение дочерей влиятельных фамилий? – пусть воспитываются в обители, пока им не придет пора выйти замуж! Римлянам дела нет до того, чем занимаются их женщины – ну так им и нет нужды знать.

– Будут тебе помощницы, – пообещала она Эйлунед. – Ты станешь обучать их, как вести хозяйство, Кея обучит их музыке, а я обучу древним преданиям нашего народа и мудрости друидов. А какие истории станут они рассказывать своим детям, как ты думаешь? Какие песни станут петь своим новорожденным малышам?

– Наверное, наши, но...

– Конечно, наши, – подтвердила Кейлин, – а римские папаши, которые видят своих детей раз в день за обедом, ничего ровным счетом не заподозрят. Все, что говорит женщина, римляне считают полной чепухой. Но весь этот остров можно отвоевать у них через детей тех женщин, что обучались на Авалоне!

Эйлунед пожала плечами и улыбнулась, не вполне понимая замысел Верховной жрицы. Женщины вновь принялись рачительно подсчитывать и оценивать припасы, а Кейлин между тем напряженно раздумывала про себя. В общине уже есть одна послушница, маленькая Алия, которая обетов жрицы принимать не собирается. Когда она вернется домой, она обо всем расскажет женщинам, а друиды известят мужчин знатных семей, в которых по сей день чтят древние обычаи.

Ни римлянам с их армиями, ни христианам с их разглагольствованиями о вечных муках никогда не перебороть тех самых первых слов, что слышит дитя на руках у матери. Пусть мужчины телом принадлежат Риму, но на их души станет влиять Авалон, священный остров, надежно укрытый среди болот, – с нарастающим волнением предвкушала Кейлин.

Гавен проснулся спозаранку и полежал немного с открытыми глазами: в голове теснились мысли и заснуть уже не удавалось, хотя краешек неба, что просматривался сквозь трещину в стене хижины-мазанки, только-только озарился светом дня. Браннос все еще тихонько похрапывал на соседней постели, но под его окном слышалось покашливание и шуршание одежд. Мальчуган выглянул наружу. Небеса над головой были еще темны, но на востоке разливался бледно-розоватый румянец – там, где вот-вот запылает заря.

Сын Эйлан жил на Авалоне уже с неделю и понемногу начинал усваивать тамошние обычаи. Перед домом друидов собирались мужчины – послушники в сером, старшие жрецы в белом – готовясь встречать рассвет. Все молчали: Гавен знал, что друиды не проронят ни слова до тех пор, пока солнечный диск не засияет над холмами светло и ярко. День будет ясным; уж настолько-то мальчуган в погоде разбирался – недаром же он прожил всю свою жизнь в друидическом святилище.

Гавен поднялся с постели; не побеспокоив престарелого жреца, потихоньку оделся – спасибо, его не определили в Дом дев, где с ним нянчились бы как с девчонкой! – и выскользнул из хижины. Вокруг царила предрассветная полумгла; во влажном воздухе разливалась благоуханная свежесть раннего утра. Мальчуган вздохнул полной грудью.

Словно повинуясь некоему немому сигналу, рассветная процессия двинулась по направлению к тропе. Гавен подождал в густой тени под свесом соломенной крыши, пока друиды не прошли мимо, а затем неслышно спустился к озеру. Женщина-фэйри велела ждать там. И с тех самых пор, как Гавена привезли на Авалон, он каждый день приходил на берег. Ему не то чтобы верилось, что королева Фаэри и впрямь за ним придет, но он полюбил смотреть, как над болотами медленно разгорается сияние дня.

По небу уже разливался первый розовый отблеск зари. Светало; в утренних лучах солнца четко вырисовывалось скопление построек у подножия Тора. Взгляд различал длинный высокий конек крыши над залом собраний – прямоугольным на римский манер. Позади него тускло поблескивали соломенные крыши круглых хижин: в тех, что попросторнее, жили жрицы, в тех, что поменьше – послушницы. Чуть в стороне стоял домик Верховной жрицы, а еще дальше – кухни, и ткацкие мастерские, и сарай для коз. С другой стороны холма виднелись куда более обветшавшие крыши строений, принадлежавших друидам. Еще ниже по склону, как хорошо знал Гавен, бил священный источник; а на выгонах и пастбищах стояли принадлежавшие христианам круглые каменные домишки – ни дать ни взять пчелиные ульи! Эти домики скучились вокруг тернового куста, который вырос из посоха отца Иосифа.

Но так далеко Гавен еще не забредал. Жрицы, посовещавшись немного о том, какую работу можно поручить мальчику, приставили его помогать пасти коз, которых держали ради молока. А вот поехал бы он к своему деду-римлянину, так уж верно, не стал бы козопасом! – думал про себя Гавен. Ну да козы – не такая уж плохая компания. Мальчуган окинул взглядом светлеющее небо: скоро проснутся жрицы, все сядут завтракать, придет к общему столу и он – подкрепиться хлебом и элем. А тут и козы громким блеянием напомнят, что им давно пора в луга. Единственная его возможность побыть наедине с собой – это сейчас.

В голове мальчика снова зазвучали слова королевы Фаэри: «Сын Ста Королей». Что она имела в виду? Почему он? Эти мысли не давали покоя. С тех пор, как к нему обратились с таким странным приветствием, минуло уже много дней. Когда же она придет за ним?

Гавен долго сидел на берегу, глядя на серую гладь воды: на его глазах она превращалась в расплавленное серебро, отражая бледное осеннее небо. Подмораживало, но мальчуган к холоду был привычен, да к тому же Браннос дал ему теплую овчину – укутаться на манер плаща. Вокруг царила тишина – но не безмолвие: мальчуган и сам попритих, прислушиваясь к шепоту ветра в кронах деревьев и к легким вздохам волн, целующих берег.

Он закрыл глаза, затаил дыхание: в этот миг все негромкие звуки повсюду вокруг него становились музыкой. Мальчик не столько услышал, сколько почувствовал, как обретает бытие песня – он не знал, доносится ли она извне или это поет его дух, но мелодия звучала все нежнее. Не открывая глаз, он достал из кармана ивовую свирель, подарок Бранноса, и заиграл.

Раздались первые ноты, такие визгливые и резкие, что мальчик едва не швырнул свирель в воду; но вот нота зазвучала чище. Гавен набрал в грудь побольше воздуха, сосредоточился – и попытался еще раз. Снова послышалась звонкая, напевная трель. Мальчуган осторожно переставил пальцы и принялся медленно выстраивать мелодию. Он расслабился, задышал ровнее и глубже – и с головой погрузился в нарождающуюся гармонию.

Растворившись в музыке, Гавен не сразу заметил появление Госпожи. В мерцающей дымке над озером обозначилась тень – и постепенно обрела четкие очертания: словно по волшебству, тень скользила по поверхности, пока наконец не приблизилась настолько, чтобы мальчик смог разглядеть низкий нос челна, на котором стояла женщина-фэйри, и тонкий прямой шест в ее руке.

Челн был похож на ту лодку, на которой Водомерка перевез Кейлин с мальчиком на остров, но только ýже; Госпожа направляла челн, отталкиваясь шестом – размашистыми, уверенными движениями. Гавен не сводил с нее глаз. При первой встрече мальчуган слишком смутился, чтобы рассмотреть женщину-фэйри как следует. Ее изящные мускулистые руки были обнажены, несмотря на холод; темные волосы собраны в узел надо лбом, высоким и гладким, перечеркнутым темными прямыми линиями бровей. Темные глаза сверкают как два драгоценных камня. А при ней – совсем юная девочка: крепко сбитая, на румяных – кровь с молоком! – щечках, нежных, как густые сливки, играют ямочки, а пышные блестящие волосы – медно-золотого оттенка, как некогда у Владычицы Эйлан – у его матери. Волосы девочки были заплетены в одну длинную косу, под стать жрицам. Девочка улыбнулась ему быстрой улыбкой, румяные щечки трогательно сморщились.

– Это моя дочь Шианна, – промолвила Владычица, глядя на него яркими и зоркими, как у птицы, глазами. – А тебя каким именем нарекли, господин?

– Моя мать звала меня Гавен, – отозвался он. – Но почему ты...

– Ты умеешь управляться с шестом, Гавен? – перебила мальчика Владычица, не дав задать вопрос.

– Не умею, госпожа. Меня не учили ничему, что связано с водой. Но прежде чем мы отправимся в путь...

– Вот и хорошо. Тебе не придется переучиваться; а уж этому умению я тебя наставить смогу. – И снова ее слова помешали Гавену договорить. – Но пока что тебе достаточно просто сесть в лодку, по возможности ее не опрокинув. Перешагивай осторожнее. Для купанья сейчас холодновато. – Она протянула мальчугану миниатюрную, твердую как камень ладонь и поддержала его. Челн накренился; Гавен неуклюже сел, схватившись за борта; по правде сказать, растерялся он не только потому, что лодка раскачивалась: мальчика удивляло и тревожило, что он с такой готовностью отзывается на повеление королевы.

Шианна захихикала, и темные глаза Владычицы с неодобрением обратились на нее.

– Если бы тебя никто никогда не учил, ты бы тоже ничего не умела. Пристало ли насмехаться над неведением?

«Вот и развеяла бы мое неведение», – подумал Гавен про себя. Но повторять свой вопрос не стал и пытаться. Может, Владычица выслушает его позже, когда они доплывут до места. Но куда же она его везет?

– Да мне просто представилось, каково это – искупаться в такой денек... – запротестовала Шианна. Она изо всех сил старалась казаться серьезной, но не сдержалась и захихикала снова. Владычица снисходительно улыбнулась, оттолкнулась шестом, и челн плавно заскользил по глади озера.

Гавен оглянулся на девочку. Может, конечно, она над ним и потешается, но глаза ее так мило при этом сощуриваются – да пусть себе дразнится на здоровье! Посреди всего этого бескрайнего пространства серебряных вод и бледного неба она казалась ярким язычком пламени: хоть руки грей о ее рыжие волосы! Гавен робко улыбнулся. В ответ Шианна одарила его такой лучезарной улыбкой, что растопился ледяной панцирь, в который мальчуган пытался заковать свои чувства. Лишь гораздо позже он осознал, что в этот самый миг она навсегда вошла в его сердце.

Но тогда он просто почувствовал, что согрелся, и ослабил кожаный ремешок, стягивающий плед из овчины. Челн тихо скользил по воде, солнце поднималось все выше. Гавен смирно сидел на месте, наблюдая за Шианной из-под ресниц. Владычица, похоже, в словах не нуждалась; девочка следовала ее примеру. Гавен, не смея нарушить молчание, прислушивался к негромкому плеску воды да к случайным крикам птиц.

Озеро было спокойно, вот разве что налетевший ветерок поднимал легкую зыбь – и подрагивала рябь в тех местах, где, как объяснила Владычица, на дне таились коряги или наносы песка. Осень выдалась дождливая, вода стояла высоко; Гавен глядел, как колыхаются над водой метелки полевицы, и воображал себе затопленные луга. Над поверхностью выступали кочки и пригорки, тут и там между ними топорщились заросли тростника. Полдень уже миновал, когда Владычица наконец-то причалила лодку к галечному берегу одного из островков, который – по крайней мере, в глазах Гавена – ничем не отличался от всех прочих. Она вышла на твердую землю и знаком поманила детей за собой.

– Ты умеешь разводить костер? – спросила она мальчика.

– Прошу прощения, госпожа, этому меня тоже не учили. – Гавен покраснел до корней волос. – Я знаю, как поддерживать пламя, но это все. Друиды почитают огонь священным. Ему дозволяли погаснуть только по особым случаям, и тогда его снова зажигали сами жрецы.

– Как это похоже на мужчин – сделать таинство из того, что умеет любая хозяйка на хуторе, – презрительно фыркнула Шианна. Но Владычица покачала головой.

– Огонь – это воистину великое таинство. И, как и любая сила, может представлять опасность, а может быть слугой или богом. Важно то, как мы его используем.

– И какой же огонь мы разведем здесь? – невозмутимо полюбопытствовал Гавен.

– Да просто дорожный костерок – сготовить нам обед. Шианна, покажи ему, где берется растопка.

Шианна протянула Гавену руку; ее маленькие теплые пальчики легли на его запястье.

– Пошли, надо набрать сухих листьев и хвороста: все, что легко вспыхивает и быстро горит; мелкие прутики, кору – вот, смотри. – Она выпустила руку мальчика и подобрала несколько веточек. Вместе они принялись собирать сушняк и складывать листья и ветки небольшой кучкой в неглубокую обугленную яму во влажной земле. Рядом лежала аккуратная груда сучьев покрупнее. Видимо, Шианна с матерью были в этом месте не в первый раз.

Когда Владычица сочла, что растопки достаточно, она достала из кожаного мешочка, висящего на поясе, кремень и кресало, и показала Гавену, как с их помощью разжечь огонь. Вверх взметнулись алые язычки. Мальчуган подивился про себя, что его заставляют выполнять работу прислуги – после того, как назвали королем. Но, глядя в пламя, он вспомнил, что королева Фаэри только что рассказывала – и на краткий миг все понял. Даже костер для приготовления пищи – сакрален; и, наверное, в нынешние времена, когда во внешнем мире правят римляне, даже священный король может быть призван к служению – пусть даже в мелочах и тайными способами.

Очень скоро над ямой уже весело плясало пламя. Владычица подбрасывала в костер все более крупные ветки, а когда он разгорелся, пошарила в лодке и достала из мешка обмякшую безголовую тушку зайца. Небольшим кремневым ножом она освежевала и выпотрошила тушку и нанизала ее на зеленые ветки, уложенные поверх костровой ямы. Часть сучьев уже прогорели; над углями поднимался ровный жар. Спустя несколько мгновений в огонь закапал жир и мясной сок. От аппетитного запаха у Гавена предвкушающе заурчало в животе; мальчик остро осознал, что пропустил завтрак.

Мясо поджарилось, Владычица разрезала тушку кремневым ножом и оделила обоих детей, себе, однако, не взяв ни куска. Гавен уплетал за обе щеки. Когда с трапезой было покончено, королева показала, где закопать кости и шкурку.

– Госпожа, – промолвил Гавен, вытирая руки о тунику, – спасибо за угощение. Но я все еще знать не знаю, чего ты от меня хочешь. Не ответишь ли мне теперь, когда мы поели?

Некоторое время Владычица пристально его разглядывала.

– Тебе кажется, будто ты знаешь, кто ты, но на самом деле нет. Я же сказала тебе, я – проводник. Я помогу тебе понять, к чему предназначает тебя судьба. – Она направилась к челну и жестом поманила за собою детей.

«А как же сто королей?» – хотелось спросить мальчику. Но он не посмел.

На сей раз женщина-фэйри вывела челн на открытую воду, туда, где впадающая в болото река промыла в нем широкую протоку; Владычица низко наклонялась, чтобы достать шестом до дна. Остров, к которому она направлялась, был довольно большим; от возвышения, что просматривалось чуть западнее, его отделял лишь узкий пролив.

– Постарайтесь не шуметь, – наказала королева Фаэри, когда все вышли на берег, и повела детей сквозь рощу.

Даже в начале зимы, когда листья уже опадали, пробираться между стволами и под низко нависающими ветками было задачей не из простых; под ногой неосторожного путника хрустко шуршали сухие листья. Поначалу Гавен так старался ступать потише, что даже не задавался вопросом, а куда они идут. Женщина-фэйри двигалась совершенно бесшумно; Шианна – почти так же неслышно, как ее мать. Глядя на них, мальчуган ощущал себя неуклюжей коровой.

Владычица подняла руку, подавая знак остановиться. Гавен облегченно выдохнул. Женщина-фэйри медленно отвела в сторону ветку орешника. Взгляду открылась полянка, на которой благородные олени пощипывали жухлую траву.

– Присмотрись к оленям, Гавен: тебе должно изучить их повадки, – тихо велела она. – Летом ты их здесь не встретишь. В полуденный зной они прячутся и кормиться выходят только в сумерках. Но сейчас они знают – надо нагулять побольше жиру в преддверии зимы. Для охотника очень важно понимать зверей, которых он выслеживает.

– Выходит, мне предстоит стать охотником, госпожа? – спросил Гавен полушепотом, набравшись храбрости.

Владычица ответила не сразу.

– Что ты станешь делать, это не важно, – так же тихо промолвила она. – Другое дело – кто ты и что ты. Вот этому тебе и предстоит научиться.

Шианна завладела его рукой и потянула вниз, заставляя улечься в ложбинку среди травы.

– Будем наблюдать за оленями вот с этого места, – прошептала она. – Отсюда мы все увидим.

Гавен устроился бок о бок с Шианной. Тесно прижавшись к ней, он вдруг остро осознал, что Шианна – девочка, и не старше его. Прежде он девочек почти не видел, и уж конечно, ни к одной из них не прикасался; в Эйлан и Кейлин, которых мальчуган знал всю жизнь, он видел не столько женщин, сколько жриц. Внезапно в памяти воскресло все то, что он всю жизнь слышал, не понимая. Это новое знание накрыло его с головой: щеки запылали жарким румянцем. Чтобы себя не выдать, он спрятал лицо в прохладную траву. Он ощущал влажный потный аромат Шианниных волос и резкий запах ее грубо выделанной кожаной юбки.

Спустя какое-то время Шианна ткнула его в бок и зашептала:

– Смотри!

Появилась лань – она изящно ступала по траве, высоко поднимая точеные ноги и легко балансируя на миниатюрных копытцах – как они выдерживают ее вес, оставалось только гадать. За нею, приотстав на несколько шагов, семенил подросший олененок, детские пятнышки уже почти исчезли – к зиме он перелинял и постепенно обрастал длинной лохматой шерстью. Малыш шел за матерью, но в сравнении с ее уверенной грацией его движения казались то неуклюжими, а то невыразимо трогательными. «Он прямо как я», – усмехнулся про себя Гавен.

На глазах у мальчика лань с олененком медленно прошли через всю поляну, время от времени останавливаясь, чтобы принюхаться. Затем, верно испугавшись какого-то звука, которого Гавен даже не услышал, лань вскинула голову и прянула прочь. Олененок, оставшись один, сперва словно прирос к месту, мгновение-другое постоял неподвижно – и резко метнулся следом за ней.

Гавен выдохнул – только теперь осознав, что вот уже какое-то время наблюдал за происходящим на поляне, затаив дух.

«Эйлан, моя мать, была совсем как эта лань, – думал он, не в первый раз пытаясь справиться с этой мыслью. – Она была так занята ролью Верховной жрицы, что на самом деле даже и не сознавала, что я тут, рядом, и уж тем более не задумывалась, кто я и что я».

Сейчас он уже почти свыкся с этой болью. Под боком у него устроилась Шианна, и это знание казалось куда более настоящим, чем любое воспоминание. Гавен крепче сжал в пальцах ее маленькую повлажневшую ладошку. Он зашевелился, устраиваясь поудобнее, но тут девочка указала на опушку леса. Гавен замер не дыша: из-под деревьев появилась тень. Шианна невольно охнула: через поляну неспешно прошествовал великолепный олень, увенчанный короной ветвистых рогов. Он шел, гордо вскинув голову – живое воплощение благородного величия.

Вот он повернул голову и на миг замешкался – как если бы мог рассмотреть Гавена сквозь листву.

Рядом громко зашептала Шианна:

– Король-Олень! Он, верно, вышел поприветствовать тебя! Мне он порою за целый месяц так ни разу и не покажется!

Словно повинуясь чьей-то чужой воле, Гавен поднялся на ноги. На одно бесконечно-долгое мгновение мальчик встретился взглядом с оленем – глаза в глаза. Но вот рогач дернул ухом и изготовился к прыжку. Гавен закусил губу, уверенный, что это он вспугнул зверя, но в следующий миг черная оперенная стрела пронеслась в воздухе и воткнулась в землю в том самом месте, где только что стоял олень. За ней – еще одна. Но к тому времени все стадо уже скрылось за деревьями: поляна опустела, только ветки на опушке еще подрагивали.

Гавен обернулся в ту сторону, откуда вылетели стрелы. Из-за деревьев вышли двое, затеняя глаза рукой от послеполуденного солнца.

– Стойте! – Губы Владычицы задвигались, но голос раздавался словно бы со всех сторон одновременно. Охотники остановились как вкопанные и испуганно заозирались. – Эта дичь не для вас!

– Кто смеет запрещать нам... – начал было тот, что повыше. А вот его спутник осенил себя знаком, ограждающим от зла, и шепотом одернул приятеля.

– Запрещает сам лес – и Богиня, дарующая жизнь всему сущему. Других оленей стреляйте, если угодно – в эту пору года охота дозволена! – но не этого. Вы дерзнули угрожать Королю-Оленю. Ступайте поищите другой след.

Оба охотника задрожали от страха. Не осмелившись даже подобрать стрелы, они развернулись, нырнули обратно в подлесок и кинулись прочь, с треском продираясь сквозь кусты.

Госпожа выступила из тени раскидистого дуба и поманила детей рукой.

– Нам пора возвращаться, – проговорила она. – День уже на исходе. Я рада, что мы увидели Короля-Оленя. Его-то я и хотела тебе показать, Гавен – за этим я тебя сюда и привезла.

Гавен хотел уже было заговорить, но передумал. От внимания королевы Фаэри это не укрылось:

– Что такое? Не бойся говорить со мною начистоту. Вероятно, я не всегда смогу выполнить то, что ты просишь, или открыть тебе все, что ты желаешь знать; но ты спрашивай, не робея; если мне придется отказать тебе в просьбе, то я всегда объясню почему.

– Ты помешала этим людям подстрелить рогача. Почему? И почему они тебя послушались?

– Эти люди – жители здешних мест, попробовали бы они меня не послушаться! А что до оленя – никакой охотник, принадлежащий к одному из старших народов, не причинит ему вреда намеренно. Короля-Оленя вправе убить только король.

– Но у нас нет короля, – прошептал мальчик, чувствуя, что он приближается к разгадке, и страшась узнать правду.

– Сейчас – нет, – согласилась женщина-фэйри. – Пойдем. – И она зашагала обратно к лодке.

Гавен тяжело вздохнул.

– Мне не хочется возвращаться. Для обитателей Тора я – просто-напросто лишняя обуза.

К немалому удивлению мальчика, Госпожа не стала уверять его в том, что у воспитателей его намерения самые благие. Он-то привык к тому, что взрослые всегда заодно.

А Госпожа словно бы замялась. И наконец медленно проговорила:

– Мне тоже не хочется, чтобы ты возвращался на Тор: мне не по душе, когда ты несчастен. Но рано или поздно каждый взрослый человек вынужден делать то, к чему у него нет ни желания, ни таланта. Я сочла бы за честь взять на воспитание отрока столь славного рода и всегда мечтала о сыне, который рос бы вместе с моей дочерью, однако тебе должно оставаться в святилище столько, сколько нужно, чтобы выучиться на друида. Те же познания необходимы и моей дочери тоже.

Гавен ненадолго призадумался.

– Но я не хочу быть друидом, – заявил он.

– Я не сказала, что ты станешь друидом. Я сказала только, что тебе необходимо обучиться всему, что знают друиды, дабы исполнить свое предназначение.

– Так в чем же состоит мое предназначение? – выпалил мальчик.

– Я не могу тебе этого сказать.

– Не можешь – или не хочешь? – закричал он.

Шианна побледнела как полотно, и от Гавена это не укрылось. Ему совсем не хотелось на глазах у девочки ссориться с ее матерью, но он должен был узнать правду.

Женщина-фэйри долго смотрела на него, не говоря ни слова.

– Когда ты видишь недобрые, подсвеченные алым тучи, ты ведь знаешь, что идет гроза, так? Но ты не можешь сказать доподлинно, где именно прольется дождь и насколько сильный. Вот так же и с погодой нашего духовного мира. Я знаю ее приливы и отливы, знаю ее циклы. Я читаю знаки и распознаю скрытые силы. Я вижу в тебе силу, дитя; вижу, как от тебя расходится магическая зыбь – так вихрится вода над затопленной корягой. И хотя сейчас это тебя не утешит, я знаю, что ты здесь не просто так, а с какой-то целью. Но что это за цель, я не знаю, а если бы знала, то не имела бы права ее назвать; ведь зачастую люди, стараясь исполнить пророчество или, наоборот, помешать его исполнению, совершают ровно то, чего делать ни в коем случае не следует.

Гавена это все не особо обнадежило. Но, дослушав королеву Фаэри до конца, мальчуган спросил:

– Госпожа, а увижу ли я тебя снова?

– Всенепременно увидишь. Ведь моей родной дочери предстоит жить среди послушниц Авалона, так? Когда я приду повидаться с ней, я навещу и тебя. Ты ведь приглядишь за ней в общине друидов так же, как она приглядывала за тобой в лесу?

Гавен изумленно воззрился на нее: на его взгляд, Шианна никак не походила на служительниц Богини. В глазах мальчика образцовым примером жрицы была Эйлан, ну, или хотя бы Кейлин.

Выходит, Шианна станет жрицей? Неужели у нее тоже есть предназначение?

Глава 3

С приближением зимнего солнцестояния становилось все темнее, дождливее и холоднее. Даже козы уже не рвались на волю. Все чаще и чаще Гавен наведывался к похожим на пчелиные улья домикам – туда, где у подножия Тора расстилались пастбища. Поначалу, заслышав распевный речитатив, доносящийся из большого круглого строения, которое христиане называли своей церковью, мальчик не уходил с поля, но музыка его просто завораживала. День ото дня он подходил все ближе.

Гавен твердил себе, что это просто потому, что дождь идет и ветер уж больно холодный, так что ему просто хочется следить за козами из укрытия. Будь с ним хоть один приятель его лет, все могло бы сложиться иначе, но королева Фаэри еще не исполнила своего обещания привезти на Авалон Шианну, и мальчику было одиноко. Если показывался кто-нибудь из монахов, Гавен прятался, но их протяжная, медленная музыка волновала его и будоражила не меньше, чем напевы бардов, – пусть и совсем иначе.

Однажды, незадолго до солнцеворота, мальчуган в очередной раз спрятался под стеной – он нуждался в укрытии как никогда: в ночи ему снились кошмары, его мать в окружении языков пламени взывала к сыну, умоляя спасти ее. У Гавена разрывалось сердце, но во сне он не знал, что Эйлан зовет именно его, и не пришел к ней на помощь. Только проснувшись, он вспомнил, что он – ее сын. Тогда мальчик расплакался – он ведь не успел ни спасти мать, ни даже просто сказать ей, что любил бы ее всем сердцем, если бы она только ему позволила.

Он устроился под оштукатуренной плетеной стеной, подоткнул под себя овчину. Сегодня музыка звучала красиво как никогда: она полнилась радостью, хотя слов мальчик не понимал. Она разгоняла ночную скорбь – так иней тает в первых лучах солнца. Гавен завороженно смотрел, как в ледяных кристалликах играют радужные отсветы. Постепенно веки его отяжелели, и он сам не заметил, как уснул.

Разбудили его не звуки, но тишина. Пение смолкло, дверь распахнулась. Из круглого строения вышло двенадцать старцев в серых одеждах – по крайней мере, мальчугану они показались стариками. С неистово колотящимся сердцем Гавен забился под овчину и затаился, как мышь при виде совы. Замыкал процессию сухонький, маленький старичок, согбенный годами и совершенно седой. Он остановился, огляделся, сразу высмотрел дрожащего Гавена и так и впился в него острым взглядом. А затем шагнул к мальчику и дружелюбно кивнул ему.

– Я тебя не знаю. Ты, верно, юный друид?

Монах, шедший впереди старика в самом хвосте процессии, – высоченный, с редеющими волосами и угреватой кожей, – оглянулся назад и негодующе воззрился на чужака. Но старик воздел руку – не то предостерегая, не то благословляя, – и тот, все еще хмурясь, отвернулся и следом за всеми прочими удалился в свою похожую на улей хижину.

Ободренный приветливостью старика, Гавен поднялся на ноги.

– Нет, господин. Я – сирота, моя приемная матушка привезла меня сюда, потому что другой родни у меня нет. Но моя мать была жрицей, так что, полагаю, и мне тоже суждено стать друидом.

Старик с легким удивлением поглядел на него.

– В самом деле? А мне казалось, жрицы у друидов приносят обет целомудрия, так же, как и наши девы: они не выходят замуж и детей не рожают.

– Так и есть, – подтвердил Гавен, вспоминая кое-какие замечания Эйлунед: та, когда думала, что мальчик ее не слышит, в словах не церемонилась. – Иные говорят, что мне вообще не следовало появляться на свет. И что нам с матерью лучше было бы умереть.

Старый священник окинул его сочувственным взглядом.

– Господь наш, когда Он еще жил среди нас, сжалился даже над женщиной, взятой в прелюбодеянии^[3]. А еще Он говорил про малых детей, что таковых есть Царствие Небесное^[4]. Но не припоминаю, чтобы Он уточнял, рождены эти дети в законном браке или же вне такового.

Гавен нахмурился. А имеет ли его душа хоть какую-то ценность в глазах старика-священника? Поколебавшись мгновение, он набрался храбрости спросить.

– Души всех людей равно ценны в глазах истинного Бога, маленький брат. И твоя ценна не менее любой другой.

– В глазах истинного бога? – эхом повторил Гавен. – То есть твой бог, кем бы он ни был, считает, что моя душа принадлежит ему, хоть я ему и не поклоняюсь?

– Первейшая из истин твоей веры, равно как и моей, заключается в том, что все боги, какими бы именами мы их ни называли, суть воплощение единого Бога, – мягко проговорил священник. – Источник всего один; единый Бог владычествует и над назарянином, и над друидом.

Старик улыбнулся и тяжело опустился на скамейку, поставленную рядом с кустиком терновника.

– Мы тут с тобой толкуем о бессмертных душах, а до сих пор не познакомились! Мои братья зовутся Брон и Алан – они наши запевщики; Брон женат на моей сестре. Брат Павел присоединился к нам последним. А я – Иосиф; в общине меня называют «отец». Если твой земной отец возражать не станет, мне было бы приятно, если бы и ты меня так называл.

Гавен смотрел на старика во все глаза.

– Своего земного отца я никогда в жизни не видел, а теперь он мертв, так что никому не ведомо, понравилось бы ему это или нет! А что до моей матери, ее я знал, но... – мальчуган нервно сглотнул, вспомнив свой сон, – но не знал, что я ее сын.

Старик помолчал немного, не сводя взгляда с мальчика. А затем вздохнул.

– Ты называешь себя сиротой, но это не так. У тебя есть и Отец, и Мать...

– В Ином мире... – начал было Гавен, но отец Иосиф перебил его:

– Нет, повсюду вокруг. Господь и Отец твой, и Мать. Но мать у тебя есть и в этом мире тоже, ты ведь воспитанник юной жрицы Кейлин, так?

– Кейлин? Юная? – рассмеялся Гавен.

– Для меня – а я по-настоящему стар – Кейлин все равно что дитя, – благодушно отозвался отец Иосиф.

– Выходит, она обо мне рассказывала? – подозрительно спросил мальчуган. Он хорошо знал, что Эйлунед и прочие жрицы любят посплетничать на его счет. Мысль о том, что жрицы еще и христианам про него разболтали, выводила мальчика из себя. Но старик-священник просто улыбнулся ему:

– Мы с твоей приемной матушкой частенько беседуем промеж себя. Во имя Господа, который говорил, что все мы – дети Божии, я буду тебе отцом.

Гавен пожал плечами, вспоминая, какая молва ходит о христианах.

– Такого сына, как я, тебе не надобно. У меня ведь есть и вторая приемная матушка, Владычица Старшего народа – тех, кого называют фэйри. Ты с ней знаком?

Старик покачал головой.

– Увы, нет, я не имею чести знать ее, но не сомневаюсь, что она во всех отношениях достойная особа.

Гавен облегченно выдохнул – однако ж он все еще не вполне доверял своему новому знакомцу.

– Я слыхал, христиане считают, будто все женщины – зло.

– Но я так не считаю, – возразил отец Иосиф. – Ведь даже сам Господь, когда Он жил среди нас, водил дружбу со многими женщинами: вот, например, с Марией из Вифании, которая стала бы Ему женой, проживи Он чуть дольше; или с другой Марией, из города Магдалы, о которой Он сказал: «прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много»^[5]. Так что, конечно же, в женщинах зла нет. Твоя собственная приемная матушка, Кейлин, очень достойная женщина. Я так скажу: женщины не злы сами по себе, но порою заблуждаются или совершают ошибки – точно так же, как и мужчины. И если кто-то из них и поступает дурно, так уж никоим образом не все до одной.

– Значит, Владычица Старшего народа не является воплощением зла – и ее дочь тоже? – Старик, судя по его словам, угрозы не представлял, но Гавену хотелось убедиться наверняка.

– Я с Владычицей незнаком, так что не знаю. Про Старший народ чего только не рассказывают! Одни считают, что это меньшие ангелы, которые не сражались ни на стороне Господа, ни на стороне Сатаны, когда он восстал, и были приговорены вечно жить здесь, на земле. А другие уверяют, будто Еве стало стыдно, что она народила такое множество детей, и нескольких она спрятала, и Бог не благословил их и не наделил душой.

Мои наставники учили, что народ Фаэри – это духи, они говорят от имени всего сущего в природе, что голосом не наделено. Но, конечно же, сотворил их Господь, кто ж еще? И точно так же, как люди, которые, попав в страну Фаэри, не умрут вовеки, те, кто принадлежит к Старшему роду, ежели решают связать свою судьбу с людьми, становятся смертны, а если живут они праведной жизнью, Господь Всемогущий дарует им душу. Что до ее дочери, она всего лишь дитя. А если она наполовину смертная, тогда душа у нее наверняка уже есть. Как дети могут быть воплощением зла? Повторю еще раз: сам Господь говорил, что таковых есть Царствие Небесное.

Отец Иосиф поглядел на Гавена и улыбнулся.

– Ты частенько приходишь послушать, как мы поем, так? Может, уже изнутри послушаешь, а не снаружи?

Гавен подозрительно зыркнул на него. Сердцем он уже потянулся к старику, но мальчику страшно надоело, что взрослые вечно объясняют ему, кто он такой и как обязан поступать.

– Это совсем не обязательно, – добавил отец Иосиф, – но изнутри лучше слышно, поверь моему слову. – Говорил он серьезно, но в глазах его прыгали озорные искорки. Мальчуган, не выдержав, рассмеялся. – А после праздника зимнего солнцестояния, когда свободного времени поприбавится, ты сможешь, если захочешь, поучиться петь...

Гавен затаил дыхание.

– Как ты узнал? Как ты узнал, что мне этого хочется больше всего на свете? Но разрешит ли мне Кейлин?

Но отец Иосиф только улыбнулся.

– Кейлин я беру на себя.

В просторном зале собраний разливалось пряное благоухание сосновых веток. Друиды загодя нарезали их с деревьев, растущих на соседнем холме вдоль лей-линии^[6], что вела от Авалона. Эта линия шла через Тор с северо-востока и тянулась до самой дальней точки, где берег Британии далеко вдавался в западное море. Через Тор пролегали и другие лей-линии – с северо-запада и с севера: они были отмечены стоячими камнями, заводями или холмами, которые по большей части поросли соснами. Во плоти Кейлин этих линий не исследовала, но видела их, когда дух ее странствовал над землей. Ей казалось, что ныне все они так и пульсируют силой.

Согласно расчетам друидов, нынешняя ночь была самой темной в году. Завтра солнце пустится в обратный путь от южных небес, и хотя самые холодные месяцы зимы были еще впереди, уже затеплилась надежда, что лето все-таки вернется. «То, что мы делаем здесь, в узловой точке на пересечении линий, разошлет эхо силы по всей стране», – подумала Кейлин, веля Лизанде закрепить конец гирлянды на одном из столбов.

То же самое можно было с полным правом сказать не только об обрядах нынешней ночи, но обо всех деяниях жриц. Кейлин все яснее и яснее осознавала, что это прибежище среди болот – на самом деле тайное сердце Британии. Римляне могут править в «голове» страны – в Лондинии, – управляя всем тем, что происходит на внешнем плане. Но, просто находясь здесь, жрицы Авалона могут обращаться к ее душе.

В дальнем конце зала раздался девичий визг. Раскрасневшаяся Дика накинулась на Гавена и принялась хлестать его сосновой веткой. Эйлунед, грозно нахмурившись, зашагала было к ним, но Кейлин успела раньше.

– Да не трогал я тебя! – запротестовал мальчуган, прячась за Кейлин. Краем глаза жрица заметила, как Лизанда бочком-бочком отходит в сторону, и ухватила ее за руку.

– Первейший долг жрицы – правдивость, – строго напомнила Кейлин. – Если здесь мы будем говорить только правду, правда восторжествует по всей стране. – Послушница перевела взгляд с нее на Гавена и виновато покраснела.

– Просто Дика подвинулась не вовремя, – пробормотала Лизанда. – Я ж не ей, а ему нацеливалась пинка дать.

Кейлин не нужно было даже спрашивать зачем. В этом возрасте мальчишки и девчонки живут как кошка с собакой – эти два вида существ настолько разные, что непохожесть друг на друга их то завораживает, то отталкивает.

– Сегодня не до игры, ты же знаешь, – мягко проговорила Кейлин. – Ты думаешь, мы эти ветки развешиваем только ради приятного запаха? Сосна священна – она обещает продолжение жизни, теперь, когда все прочие деревья голы.

– И остролист тоже? – спросила Дика. Возмущение девушки уступило место любопытству.

– И остролист, и еще омела, которая рождается от молнии и зеленеет, не касаясь земли. Завтра друиды срежут омелу золотыми серпами, чтобы использовать ее в своей магии. – Кейлин умолкла и огляделась по сторонам. – Мы тут почти закончили. Ступайте пока погрейтесь, ведь солнце скоро сядет и мы погасим все огни.

Худенькая, щуплая Дика, которая вечно мерзла, кинулась к кованой жаровне, установленной посреди комнаты по римскому обычаю, и вытянула руки над огнем. Лизанда последовала за ней.

– Если негодницы тебя совсем задразнят, скажи мне, – посоветовала Кейлин Гавену. – Они, в сущности, еще дети, а ты здесь – единственный мальчик, близкий им по возрасту. Радуйся, что пока еще вы можете играть вместе: потому что, когда девочки повзрослеют и станут женщинами, им уже не дадут резвиться на воле.

– Ладно, не бери в голову, – добавила жрица, видя, что мальчуган окончательно сбит с толку. – Лучше сбегай к Рианнон: она как раз напекла сладких лепешек к празднику, может, какая и поломалась – глядишь, тебе перепадет! Мы связаны обетами и в преддверии обряда от еды воздерживаемся, но вам, подросткам, голодать нет нужды.

Гавен широко усмехнулся и убежал. Кейлин улыбнулась: какой он, в сущности, еще ребенок!

Когда погасили все огни, общий зал в доме жриц показался еще огромнее: точно глубокая пещера, заполненная стылой тьмой, в которой того гляди заплутаешь. Кейлин восседала посреди зала в парадном кресле, Гавен прижался к ней. Он чувствовал сквозь складки одежды тепло ее тела – и это успокаивало мальчика.

– Вот так и был возведен Хоровод Великанов, – завершила свою повесть Кея, в свой черед выступая в роли рассказчицы. – И никакие силы зла не смогли этому помешать!

На закате все собрались вместе в общем зале, и жрицы принялись по очереди рассказывать истории о ветрах и деревьях, о земле и солнце, о духах мертвых и о деяниях живых, и о неведомых созданиях, которые не то и не другое: они рыщут на пустошах между мирами. Кея поведала о постройке гигантского каменного хенджа^[7] на открытой всем ветрам центральной равнине, что раскинулась на востоке Летней страны. Гавен про нее слышал, но сам никогда там не бывал. Мальчику подумалось, что мир полон чудес, которых он не видел и не увидит, если Кейлин намерена и дальше держать его здесь, взаперти.

Но прямо сейчас он был рад укрыться в четырех стенах – и не в одиночестве. Гул ветра в кровле нашептывал что-то одновременно с голосом Кеи; порою Гавену казалось, что он разбирает слова. Жрицы говорили, что в эту темную пору на волю вырываются силы, которым род человеческий не люб, и, слыша зловещий шепот, мальчуган охотно в это верил.

– И что, злые людоеды так и сидели сложа руки? – спросила Лизанда.

– Ну, не то чтобы сложа руки, – отозвалась Кея. В голосе ее звенел смех. – Самый здоровущий, тот, чье имя я в такую ночь, как сегодня, вслух называть не стану, поклялся, что завалит землей кольцо камней, где мы поклоняемся Матери – то, что высится к северо-востоку отсюда. Одна из линий силы, которые проходят под землей, соединяет нас, и в эту ночь тамошние жители зажгут огонь на центральном камне.

– Но людоед-то что сделал? – не отступался Гавен.

– А – ну да, конечно! – я слыхала, он набрал в горсти побольше земли и понес было ее в круг, но восстала Владычица – и остановила его, так что великан-людоед выронил свою ношу и убежал, и вся эта земля просыпалась громадной кучей. Если не верите, ступайте и посмотрите на холм своими глазами: он высится чуть к западу от круга камней. Мы всякий год посылаем туда жреца и жрицу совершить обряд весеннего равноденствия.

От сильного порыва ветра содрогнулись стены. Гавен коснулся ладонью утоптанного земляного пола: в первое мгновение ему почудилось, будто весь мир сотрясается под тяжкой вековой поступью. А что же народ фэйри? – задумался мальчик про себя. Что же Шианна и королева? Они летают над землей, оседлав ветер, или справляют праздник в каком-нибудь потаенном глубинном укрывище? После того памятного дня на озере он часто о них вспоминал.

– Мы ведь здесь в безопасности, правда?

Гавен порадовался про себя, что вопрос задала малышка Дика.

– Остров Авалон – это священная земля, – ответила Кейлин. – Пока мы служим богам, сюда нет доступа никакому злу. – Повисла тишина; Гавен слышал, как ветер подвывает над крышей и затихает вдали.

– А долго еще ждать? – прошептала Дика. – Скоро ли свет вернется?

– Ждать осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться на вершину Тора и спуститься вниз, – отозвалась Рианнон: подобно всем прочим жрицам, она обладала просто-таки сверхъестественной способностью определять и оценивать время.

– Тогда получается, что друиды, которые принесут огонь, уже там, наверху, – промолвил Гавен, вспоминая, что ему рассказывал Браннос.

Ответила ему Кейлин:

– Друиды ждут полуночи, бросая вызов холоду и опасностям тьмы. А теперь тише, дети мои, помолитесь Госпоже, чтобы она затеплила свет во тьме ваших душ, ибо, хоть вы, возможно, этого и не сознаете, ваша тьма глубже и опаснее, нежели ночь, объявшая мир.

Верховная жрица умолкла. Долгое время никто не двигался. Гавен затих, прильнув щекой к колену Кейлин. Не было слышно ни звука, только тихое дыхание; женщины жались поближе друг к другу; даже ветер улегся, словно весь мир застыл в ожидании – равно как и души людские. Мальчуган вздрогнул, почувствовав чье-то легкое прикосновение – но тут же осознал, что это рука Кейлин легла на его лоб. Гавен потрясенно замер; его обледеневшее сердце понемногу оттаивало. А ласковые пальцы все гладили и гладили его волосы; мальчик уткнулся лицом в колени Кейлин, радуясь, что в зале слишком темно и никто не увидит его слез.

Но вот Гавен опомнился – тишины не нарушал ни один звук, однако что-то неуловимо изменилось, возможно, в самом воздухе. Тьма царила кромешная, но тени, обступившие мальчика, уже не давили невыносимой тяжестью. Кто-то зашевелился; послышались шаги – кто-то подошел к двери.

– Слушайте! – Дверь распахнулась, за нею четко обозначился иссиня-черный прямоугольник, испещренный звездами; едва слышно, как если бы пели сами звезды, донесся отзвук песни.

Гавен напряг слух, пытаясь разобрать слова. Кто-то ахнул; мальчик поднял глаза. На вершине Тора разгорался свет – замерцал первый крохотный язычок пламени, спустя мгновение вспыхнул еще один, и еще. Девушки зашептались, указывая в нужном направлении, но Гавен ждал следующего куплета песни.

Росчерк света потек вниз, спиралью змеясь вокруг Тора. Когда огонек уходил на противоположный склон горы, голоса затихали, а когда возвращался – снова набирали силу. Как и в те минуты, когда душа его отзывалась на музыку христиан, Гавен затрепетал, внимая гармонии. Но если литургия монахов была торжественным апофеозом порядка, мелодии друидов сходились и расходились, взмывали ввысь и гасли вместе с такой же вольной и неотвратимой гармонией птичьего хора.

Процессия подошла уже так близко, что в свете факелов мальчик различал тех, кто их нес – друиды, облаченные в белые плащи, спускались вниз по холму. Гавен, не трогаясь с места, слегка раскачивался в лад музыке, словно стремясь слиться с нею.

Певцы, во главе с седобородым Куномаглосом, подошли к дому. Женщины расступились, пропуская мужчин внутрь. Браннос, чье морщинистое лицо сияло, воодушевленное музыкой, поймал восторженный взгляд Гавена – и улыбнулся.

«Я стану бардом, – подумал мальчик. – Обязательно стану! Я непременно попрошу Бранноса меня обучить».

Протолкавшись обратно в зал позади всех, Гавен растерянно заморгал: он слишком долго просидел в темноте, и теперь ослепительно яркий свет застал его врасплох. Дюжина пылающих факелов отбрасывали блики на улыбчивые лица; но вот в глазах у Гавена прояснилось – и взгляд его обратился к одной из девушек. Ее медно-золотые волосы нимбом лучились вокруг лица, ясного, словно день; глаза сияли. Очень медленно в сознании Гавена воскресло имя – Шианна – да только сейчас он видел перед собою отнюдь не дитя человеческое из плоти и крови – не девчонку, с которой он однажды осенним днем бродил по лесу рука об руку и болтал по душам. Сегодня ночью она казалась истинной дочерью Фаэри.

Кто-то сунул ему в руки печенье с тмином, и Гавен принялся жевать, не сводя глаз с гостьи. По мере того, как он утолял голод, к нему постепенно возвращались обычные человеческие чувства. Гавен снова видел на ее щеках россыпь веснушек и пятно на подоле платья. Но, вероятно, из-за того, что он провел столько часов в темноте, тот первый образ запечатлелся в душе его как некое озарение.

«Помни! – сказал себе Гавен. – Что бы ни случилось, истинный ее облик – таков. Помни!»

Кейлин затаила дыхание. Из года в год в ночь Середины зимы – и не важно, сколько таких ночей уже было в ее жизни! – в то время как она ждала возвращения света, наступала минута, когда ее захлестывали сомнения: а вдруг на сей раз чуда не случится? Вдруг огонь не вспыхнет и мир поглотит тьма? Сегодня, как и всегда, едва на вершине холма замерцал первый язычок пламени, Кейлин испытала невыразимое облегчение. Пожалуй, в этом году у нее было еще больше причин для благодарности, нежели всегда. После стольких трагедий обещание возрождения было особенно желанным.

В жаровне посреди зала запылали дрова; от горящих факелов разливалось отрадное тепло, дом быстро прогревался. Кейлин распахнула плащ и огляделась. Все счастливо улыбались. Даже Эйлунед в кои-то веки пребывала в благодушном настроении.

Отец Иосиф, отслужив полунощницу, принял приглашение Верховной жрицы: он как раз входил в дверь вместе с одним из своих монахов – не с кислолицым братом Павлом, а с юношей помоложе по имени Алан.

«В каких иных телах, в каких иных землях, в каких иных воплощениях нам с ним уже доводилось вместе ждать возвращения света?» – гадала про себя Кейлин. При встречах с отцом Иосифом ее частенько одолевали подобные мысли. В том, что, невзирая на скорби и треволнения их нынешней жизни, нечто вечное и неизменное пребудет в веках, Кейлин находила своеобразное утешение.

Верховная жрица протолкалась сквозь толпу поздороваться с гостями.

– Во имя Света прими и мое ответное благословение. Да пребудет мир со всеми собравшимися в этих стенах, – ответил ей отец Иосиф. – Надобно мне поговорить с тобою, Владычица, об обучении отрока по имени Гавен.

Кейлин обернулась, высматривая мальчика в толпе. Гавен, раскрасневшийся, с сияющими как звезды глазами, как завороженный смотрел куда-то по другую сторону огня. Сердце у жрицы сжалось. Вот так же выглядела Эйлан после обряда посвящения, когда вышла из купели. Кейлин проследила направление его взгляда – и увидела светловолосую девчушку с таким веселым, ясным и живым личиком, как будто она родилась из пламени. Позади нее тенью застыла королева Фаэри.

Кейлин перевела взгляд с нескладного мальчугана на светозарную девочку и почувствовала – так, как дано почувствовать только обученным жрицам, – что вот теперь все встало на свои места – узор сложился. После той ночи, когда ей довелось беседовать с Владычицей Фаэри, Кейлин много думала о девочке, которую пообещала принять в число послушниц, и о ее возможном будущем здесь, в обители. Обучать девочек из людских земель и то куда как непросто. А что прикажете делать с ребенком, воспитанным в стране Фаэри? Но Шианна так и не приехала, и спустя какое-то время повседневные хлопоты вытеснили эту заботу из ее мыслей.

– Отче – мы непременно переговорим с тобой о мальчике, но сперва мне нужно кое с кем поздороваться, – торопливо проговорила Кейлин. Отец Иосиф посмотрел туда же, куда и она – и глаза священника расширились.

– Понимаю. Мальчик говорил про них, да только я не до конца поверил. Воистину, мир по-прежнему полнится чудесами!

Завидев приближающуюся Кейлин, женщина-фэйри выступила из тени и шагнула ей навстречу. Она обладала даром привлекать к себе всеобщее внимание по желанию своему: у всех тех, кто прежде скользил по ней взглядом, не замечая, внезапно словно бы открылись глаза. Гул разговоров стих.

– Я пришла, о Владычица Авалона, за милостью, мне обещанной. – Негромкий голос королевы разносился по всему залу. – Вот моя дочь. Прошу, прими ее в обитель, дабы прошла она обучение, подобающее жрице.

– Я вижу и приветствую ее в этих стенах – здесь ждет ее добрый прием! – промолвила Кейлин. – Но что до обучения, решение должна принять сама девочка и никто другой.

Женщина-фэйри что-то шепнула дочери. Шианна вышла вперед и встала перед Кейлин, опустив голову. Блики пламени играли в ее светлых волосах.

– Я знаю, что ты здесь с согласия своей родни. Но по своей ли воле ты к нам пришла? Тебя не принуждали и не заставляли угрозами? – спросила Кейлин.

– Да, Владычица, я пришла по доброй воле, – произнесла она тихо, но отчетливо: она, конечно же, понимала, что все взгляды устремлены на нее.

– Обещаешь ли ты, что будешь жить в мире и в ладу со всеми женщинами этого святилища и станешь относиться к каждой как к матери или к сестре, как к родне своей по крови?

Шианна вскинула глаза. Внешне она походила на своего оставшегося неизвестным отца, но глубокий, выразительный взгляд унаследовала от матери.

– Обещаю, и да поможет мне Богиня.

– На все время своего обучения наши девы вверяют себя Госпоже: им не дозволено отдаваться мужчине, кроме как по велению Богини. Ты согласна исполнять это правило?

– Согласна. – Шианна смущенно улыбнулась и опять уставилась в пол.

– Тогда добро пожаловать – я принимаю тебя в число послушниц. Когда ты вырастешь, если Богиня призовет тебя, ты сможешь принести обеты и стать одной из наших жриц, но пока других обещаний от тебя не требуется. – Верховная жрица раскинула руки, обняла и привлекла к себе девочку. От нежного благоухания золотых волос у Кейлин на миг закружилась голова.

Она шагнула назад. Все прочие жрицы, одна за другой, выходили поприветствовать свою новую сестру. Стоило им в свой черед обнять Шианну, и сомнения развеивались, а хмурые лбы разглаживались – даже Эйлунед, вопреки обыкновению, не супилась и не ворчала. Кейлин оглянулась через плечо на мать девочки: в темных глазах женщины-фэйри затаилась улыбка.

«Она навела на девочку чары, чтобы ее здесь хорошо приняли, – подумала Кейлин. – Надо будет положить конец подобным фокусам, раз и навсегда. Шианна должна завоевать себе место среди нас трудом и усердием, иначе добра не жди». Ну да девочке и без того придется нелегко: ей еще предстоит свыкнуться со строгой дисциплиной святилища и освоиться в чужом и странном человеческом мире. Немножечко чар, чтобы облегчить ей первые минуты в незнакомом месте, – зло невеликое.

– Это – Дика, а это – Лизанда, – представила она Шианне последних девочек в череде послушниц. – Вы трое будете жить вместе в маленькой хижине за кухнями. Постель для тебя уже готова; сестры покажут тебе, куда сложить твои вещи. – Кейлин оглядела тунику Шианны – из тонкой шерсти, богато расшитую листьями и цветами, и улыбнулась. – Теперь ступай поешь чего-нибудь. А утром мы подыщем тебе платье, в каких ходят все наши послушницы.

И она мягко подтолкнула девочек в сторону выхода. Лизанда, которая всегда была не робкого десятка, ухватила Шианну за руку, и все трое побежали к двери. Дика шепнула что-то новообретенной товарке, и Шианна весело рассмеялась в ответ.

«Будьте к ней добры, и она станет благословением для вас. Сегодня ты завоевала право на мою благодарность...»

Кейлин осознала, что слова эти не были произнесены вслух, только когда обернулась – и поняла, что королева Фаэри исчезла, словно ее и не было. Все разом заговорили, засмеялись: люди, воздерживавшиеся от еды весь день, жадно набросились на угощение, расставленное на столах. Римляне сочли бы такую трапезу скромной и непритязательной, но в глазах служительниц святилища, привычных к самым простым кашам, овощам и сыру, лепешки, подслащенные фруктами и медом, тушеная зайчатина и жареная оленина были ошеломительной роскошью.

– Так значит, это и есть дочка Владычицы Старшего народа, о которой мне рассказывал Гавен? – спросил у Кейлин отец Иосиф.

– Она самая.

– И ты рада ее приезду?

– Была б не рада, так не позволила бы ей принести временные обеты.

– Она не из твоей паствы.

– Равно как и не из твоей, отче, – медленно проговорила Кейлин. – Не обманывайся на ее счет. – Она взяла из корзины яблоко и вгрызлась в него. Отец Иосиф кивнул.

– Вот поэтому я и удивился, увидев здесь ее мать. Она – из того народа, что жил здесь еще до бриттов... иные говорят, еще до появления рода человеческого. Несомненно, ее сородичи были здесь, когда народ Мудрости из Затонувших земель впервые пришел на эти берега.

– Я доподлинно не знаю, кто такая на самом деле Владычица Лесного народа или что она такое, – отозвалась Кейлин. – Но однажды она помогла мне – когда я больше всего в том нуждалась. Мне думается, ее сородичи хранят мудрость, нами давно утраченную. Мне бы хотелось сблизить Старший народ с нами и обрести доступ к его знанию. Владычица пообещала обучить моего приемного сына Гавена.

– Вот о Гавене я и хотел поговорить, – промолвил отец Иосиф. – Он ведь сирота, так?

– Сирота, – кивнула Кейлин.

– Тогда, во имя Учителя, который говорил: «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне»^[8], дозволь своему воспитаннику Гавену быть сыном и мне. Он попросился учиться нашей музыке. Если девочка тоже того захочет, она станет мне дочерью и сестрой Гавену во Христе.

– А ничего, что они принесли клятвы древним богам? – осведомилась Кейлин. Кто-то из друидов расчехлил арфу и заиграл. Гавен стоял рядом, завороженно следя, как на струнах мерцает свет.

– Я-то ничего не имею против того, что девочка стала одной из ваших послушниц. – Отец Иосиф вздохнул. – Вот брату Павлу это не понравится. Он присоединился к нам не так давно и искренне считает, что даже здесь, на краю мира, мы должны обращать в свою веру каждого встречного-поперечного.

– Да слыхала я его, – хмуро отозвалась Кейлин. – Он свято уверен, что ежели по упущению вашему хоть одна душа в целом мире останется прозябать в язычестве, то значит, вы долга своего не исполнили, так? И что мне теперь, вообще запретить Гавену с вами общаться? Я не хочу, чтобы он стал назарянином.

– Так считает Павел, – невозмутимо произнес отец Иосиф. – Я не сказал, что я с ним согласен. Тот, кто отрекся от своей исконной веры, с вероятностью, отступится и от веры новообретенной. Думается мне, это справедливо и для мужчин, и для женщин. – Он улыбнулся кротко и благостно. – Я глубоко уважаю тех, кто исповедует твою веру.

Кейлин облегченно выдохнула. Она видела: она может без страха доверить своих юных подопечных отцу Иосифу.

– Но, сдается мне, я только что слышал, как ты потребовала, чтобы юная дева сама сделала выбор, так? Вот и мальчик в итоге итогов сам решит, какой веры держаться.

Мгновение она растерянно смотрела на священника, затем покачала головой и улыбнулась.

– Ты, конечно же, прав. Я вечно забываю о том, что выбор – дело обоюдное, и что решение не только в моей воле, и даже не в его воле – решают еще и боги...

Она протянула старику-священнику руку.

– Я должна распрощаться – пойду погляжу, как там устроилась Шианна. Спасибо тебе за твою доброту к Гавену; он для нас очень много значит.

– Помочь ему на его пути – это большая честь, – заверил отец Иосиф. – Мне тоже пора: нам на рассвете вставать к заутрене, дабы восславить Господа нашего; и мне еще предстоит обьяснить свое решение брату Павлу, который и без того на меня уже косо смотрит: я, мол, слишком терпим к язычникам. Но Господь мой учил, что Истина Божия важнее, нежели слова людские, и в основе своей все религии едины.

Кейлин устремила взгляд на отца Иосифа: перед глазами у нее все расплывалось, словно смотрела она сквозь огонь. На мгновение она увидела его иным: высоким и статным мужчиной в расцвете сил, с развевающейся темной бородой. Он был облачен в белые одежды, но на груди у него висел не крест. Кейлин и сама была куда моложе; ее темные покрывала трепетали на ветру.

– И это – первая из великих истин. – Эти слова поднялись откуда-то из самых глубин памяти. – Все боги едины, и нет религии выше Истины.

– Да восторжествует Истина, – просто ответствовал отец Иосиф. И двое адептов Великих Мистерий улыбнулись друг другу.

Глава 4

Зимой, на второй год пребывания Гавена на Авалоне, по холму прокатился пожар. Никто не знал доподлинно, что именно произошло. Эйлунед ругалась, что одна из послушниц небось кое-как накрыла угли в очаге Большого дома накануне вечером. Но как тут проверишь? В общем зале никто не ночевал, и к тому времени, как жриц разбудил яркий свет, все строение было объято огнем. Свежий ветер раздувал пламя, расшвыривая горящие головни во все стороны, и вот уже занялась кровля Дома дев.

Оттуда пожар распространился вниз по холму, к хижинам друидов. Гавена разбудил натужный кашель старого Бранноса. Сперва мальчуган подумал было, что старику нездоровится, но тут почуял запах гари и раскашлялся сам. Гавен вскочил с постели и кинулся к двери.

На фоне слепяще-яркого зарева суматошно метались темные фигуры, крича во все горло. Жаркое дыхание опалило мальчику волосы: это переменился ветер. Искры, шипя, падали в тронутую изморозью траву.

– Браннос! – заорал Гавен, обернувшись. – Вставай! Пожар!

У самого Гавена не было ничего, о чем стоило бы пожалеть, кроме разве пледа из овчины. Одной рукой он набросил плед себе на голову, другой рывком поставил старика на ноги.

– Ну же, обувайся! – Он помог Бранносу надеть башмаки и поддернул ночную рубаху на тощих старческих плечах. Бард выпрямился, слегка пошатываясь. Гавен решительно потянул его в сторону двери; старик сопротивлялся и бормотал что-то невразумительное.

– Моя арфа... – Наконец-то мальчику удалось разобрать слова.

– Да ты ж на ней никогда не играешь... – начал было Гавен и зашелся кашлем. Огонь, верно, перекинулся на их крышу; едкий дым неумолимо заполнял комнату. – Беги, – прохрипел Гавен, подталкивая старика к порогу. – Я ее вытащу!

В дверном проеме возникло чье-то лицо; кто-то схватил Бранноса и с криком выволок его наружу. А Гавен уже повернул назад. Перед ним внезапно ручьем разлилось пламя – это от порога потянуло сквозняком. Мальчуган кинулся в угол, где стоял инструмент, накрытый шкурами, отшатнулся от разлетевшихся по полу искр – и решительно нырнул вперед, отмахиваясь от частичек горящей соломы словно от мух.

Тяжеленная арфа размером была не меньше его самого, но в этот самый миг мальчуган вдруг ощутил в себе небывалую силу – и потащил инструмент к выходу. Его обдало жаром – пламя уже рвалось с крыши вниз; но Гавен успел-таки вытолкнуть арфу и выскочить за дверь следом за ней.

– Вот дурной! – завопила Эйлунед. Ее лицо было все в саже, растрепанные волосы стояли дыбом. – Ты о Кейлин вообще не думаешь? Если б ты сгорел, она бы себе не простила!

Гавен, разгоряченный, вспотевший от жара, переминался босыми ногами на холодной земле и ошарашенно глядел на жрицу: Эйлунед ярилась так, что он просто-таки дар речи утратил. Но тут мальчик прочел в ее глазах ужас и понял, что, браня и обвиняя его, она прячет свой собственный страх. А ведь наверняка многое из того, что раздражает его в людях, – просто способ защиты, внезапно подумал про себя Гавен. Так еж топорщит иголки, когда испугается.

«Вот так и буду представлять себе, будто она ежик, – усмехнулся про себя Гавен. – Пусть себе бранится да ругается, а я вспомню, какой она на самом деле робкий и пугливый зверек».

Несколько друидов пытались заливать кровлю строений, еще не сгоревших дотла, водой из священного источника, но ведер было мало, и к тому времени жрецы и жрицы в большинстве своем просто стояли в стороне, глядя на догорающие руины. Длинный чертог был охвачен огнем, над крышей Дома дев к небу рвались языки пламени. Чертог друидов тоже загорелся, как и несколько построек поменьше. Скот вывели из сараев, козы встревоженно блеяли, но хозяйственные постройки находились достаточно далеко от пожара: хотелось бы верить, что они уцелеют.

Одни женщины рыдали, другие сидели в оцепенении, глядя на бушующее пламя.

– Как же нам теперь жить? – перешептывались они. – Куда мы пойдем?

Браннос обнимал иcхудалыми руками арфу. По щекам у него текли слезы.

А Гавен недоумевал про себя, с какой стати он рисковал жизнью, чтобы спасти инструмент. И как, во имя всего святого, ему это удалось – ведь арфа-то тяжеленная и едва ли не с него ростом?

И в голове у него сам собою возник ответ: «У тебя всегда достанет сил на то, что ты должен исполнить».

Браннос поднял голову, глаза его ярко сияли в неверном свете огня.

– Иди сюда, – прокаркал он. Не обращая внимания на Эйлунед, мальчик поднялся на ноги и подошел к нему. Старый бард схватил руку мальчика и положил ее на колонну арфы. – Твоя... Ты ее спас. Она твоя.

Гавен судорожно сглотнул. Золотые отблески пламени играли на отполированном дереве, инкрустированном тонкой вязью металла, и на бронзовых струнах. Голоса людей вокруг слились в негромкий гул, подобный ревущему пламени. Мальчик осторожно протянул руку и тронул мерцающую струну, извлекая одну-единственную мелодичную ноту.

Он вовсе не собирался громко дергать струны, но нота повисла в воздухе. Те, кто стоял ближе, обернулись на звук; остальные, заметив движение, тоже посмотрели в нужную сторону. Гавен переводил взгляд с одного лица на другое и видел: напевный звук заставил людей ненадолго позабыть о панике и об отчаянии. Среди темных фигур он высмотрел закутанную в покрывало Кейлин. Ее лицо в отсветах пламени было искажено горем. Морщины обозначились глубже; она словно разом постарела на много лет. Когда-то Кейлин рассказала ему про погребальный костер, на котором сгорели его родители. Это про него она сейчас вспоминает? В глазах у Гавена защипало от жалости к самому себе – ведь он даже не знал того, что утратил! – и от жалости к Кейлин – она ведь так близко знала его мать.

А ныне они оба снова потеряли все, что имели.

Нота арфы умолкла. Кейлин перехватила затравленный взгляд мальчика. На миг нахмурилась, словно недоумевая, как он сюда попал. А в следующий миг преобразилась, словно по волшебству. Позже, вспоминая этот миг, Гавен мог описать то, что увидел в ее глазах, одним-единственным словом: «изумление». На его глазах Кейлин выпрямилась, расправила плечи, снова обретая величие, подобающее Владычице Авалона.

– Госпожа... – Эйлунед говорила от имени всех собравшихся, – что будет с нами? Вернемся ли мы теперь в Лесную обитель?

Кейлин обвела взглядом толпу. Друиды тоже смотрели на нее, даже Куномаглос, их глава: он некогда приехал на Тор, мечтая о тихой и мирной созерцательной жизни – и разрастающаяся община удручала его все больше.

– Вы, как и всегда, свободны в своих решениях. Чего бы вам хотелось? – прозвучал холодный голос Верховной жрицы.

Лицо Эйлунед сморщилось от слез, и впервые в жизни Гавену стало ее жаль.

– Скажи нам, что делать! – всхлипнула она.

– Я могу вам сказать, что буду делать я, – проговорила Кейлин уже мягче. Она снова оглянулась на пламя. – Я дала клятву создать оплот древнего знания на этом священном холме. Огонь способен уничтожить только то, что видимо для глаза, то, что создано человеческими руками. Но в сердце нашем Авалон нерушим... – Она снова оглянулась на Гавена. – Как торжествующий дух покидает тело, сгорающее на погребальном костре, так и истинный Авалон невозможно удержать в пределах мира людей. – Кейлин умолкла, как если бы эти слова удивили ее саму не меньше, чем тех, кто им внимал. – Прислушайтесь к голосу своего сердца и примите решение. Я останусь служить Богине на этом священном холме.

Гавен перевел взгляд с Верховной жрицы на прочих женщин: спины распрямлялись, глаза вспыхивали новым светом. Кейлин снова обернулась к нему, и мальчуган вскочил на ноги, словно принимая вызов.

– Я останусь, – заявил он.

– И я тоже, – прозвучало совсем рядом.

Гавен подпрыгнул от неожиданности. Это подошла Шианна: неслышную поступь девочка унаследовала от матери. Все остальные дружно загомонили, обещая отстроить обитель заново. Мальчик нашарил руку Шианны и крепко ее стиснул.

Зима – не лучшее время для строительства. Гавен дохнул теплом на закоченелые пальцы, потянулся с крыши нового Дома дев за перевяслом – жгутом из скрученной соломы, что подавала ему снизу Шианна, и принялся крепить очередной сноп соломы к обрешетке. Девочка вся дрожала, ее щечки, обычно такие розовые, пунцовели от холода. В Фаэри, рассказывала она ему, погода всегда мягкая – от осенней бодрящей свежести до благоуханного весеннего тепла. Наверное, дочь королевы то и дело задается вопросом, зачем она только согласилась поселиться в смертных землях.

Но Шианна ни разу ни словом не пожаловалась, вот и он жаловаться не будет, и даже не посетует, что, поскольку он тут самый маленький и легкий, именно его отправили работать на крышу, где от порывов леденящего ветра укрыться некуда. Гавен усмехнулся девочке и принял из рук друида новый сноп. Затем осторожно сдвинулся вбок, уложил солому как можно плотнее к обрешетке и накрепко привязал сноп к месту, взяв у Шианны еще одно перевясло. По крайней мере, нет нужды строить такое же огромное здание, как прежде. Часть жриц нашли приют у Водомерки и его народа, но остальные вернулись к своим семьям. Мальчишки и друиды постарше поселились в маленькой, похожей на улей церкви отца Иосифа. Мужчины тоже остались далеко не все. Ушел даже Куномаглос, глава друидов: он решил жить отшельником в холмах. Один дом для женщин, второй – для мужчин: до лета как-нибудь перемогутся. Спасибо, овощные ямы и скот не пострадали.

По всей видимости, за главную осталась Кейлин. Во всяком случае, никто так и не приехал из Вернеметона и не распорядился иначе. Если Верховная жрица и разочаровалась в слабодушных беглянках, вслух она этого не говорила. Гавену казалось, что она смотрит на понесенные потери как на необходимый отбор – так отделяют зерно от мякины: тем крепче сплотятся оставшиеся, тем сильнее они будут. Мальчуган слыхал, что и в большом мире за пределами долины Авалон все точно так же: Траян^[9] победил в гражданских войнах и теперь наводил порядок в империи.

Ветер крепчал: у Гавена зуб на зуб не попадал. Он скрестил руки на груди, спрятав застывшие пальцы под мышки.

– Слезай! – крикнула ему Шианна. – Давай я немножко поработаю. Я ж еще легче тебя.

Гавен помотал головой.

– Я сильнее... – начал было он. Девочка сердито зыркнула на него. Она бледнела и краснела попеременно: верх одерживали то жаркий гнев, то холод.

– Пусть поработает, – властно прозвучал новый голос. Гавен заморгал: внизу, под крышей стояла Кейлин.

– Ее нельзя сюда пускать! – запротестовал мальчик. – Здесь слишком холодно!

– Она сама решила жить среди нас, и мой долг – не щадить ее, – сурово ответствовала жрица.

Шианна, негодующе сверкая глазами, переводила взгляд от одной к другому, словно никак не могла решить, на что обидеться – на резкость Кейлин или на покровительственную заботу Гавена. Внезапно она приподнялась на цыпочки, ухватила Гавена за лодыжку и резко дернула. Мальчуган вскрикнул – и заскользил вниз; мгновение – и он съехал на ту часть крыши, которую уже покрыли соломой: там уцепиться было не за что. Он мешком свалился к ногам Кейлин.

Шианна отпрыгнула и проворно, как белочка, вскарабкалась на самый верх крыши. Гавен насупился – но долго злиться на хохотушку Шианну он не умел. Мальчуган помотал головой, поднялся на ноги и принялся скручивать перевясла. Кейлин, все еще неодобрительно хмурясь, ушла.

Тем вечером, завернувшись в одеяла и слушая, как Браннос и отец Иосиф спорят о музыкальной гармонии, Гавен вдруг осознал, что в жизни не был так счастлив. Он наконец-то согрелся, набил живот овсянкой. В их разговоре мальчик понимал далеко не все, но чередование звучных распевных фраз и зыбкого перезвона арфы напитывали его душу.

Прошла зима, а потом и лето. На месте сгоревших зданий выросли другие, еще лучше; жрицы поговаривали о том, чтобы строить из камня. Первые неуклюжие попытки Гавена в обращении со струнами постепенно уступали место подлинному искусству. А еще он продолжал учиться пению у отца Иосифа и христиан: его звонкое мальчишеское сопрано взлетало ввысь над низким рокочущим гулом монашеского хора.

Месяцы складывались в годы, и Гавен наконец-то осознал, что больше не мучается неопределенностью рядом с Кейлин. Он уже не ждал, что Кейлин заменит ему мать, и, по правде говоря, по мере того, как он рос и вытягивался все выше, он об этом больше и не мечтал. Гавен знать не знал, что она там думает на его счет; но община на Авалоне процветала и крепла, вступить в нее стремились многие, и Кейлин была слишком занята, обучая новеньких, чтобы уделять внимание своему воспитаннику.

Становясь старше, юницы и отроки, обучающиеся у друидов Тора, обычно проводили дни отдельно друг от друга. Но порою сходились и вместе: когда их учили тому, что надобно знать и тем, и этим; а также и в дни празднеств. Так прошло шесть лет.

– Не сомневаюсь, что все вы сможете назвать семь островов Авалона – но сумеете ли вы объяснить, почему каждый из них – священен?

Вопрос Кейлин вывел мальчика из сонного забытья: Гавен заморгал и резко выпрямился. Лето стояло в разгаре, над землей разливался дремотный покой. В эту пору года жители Авалона почти все время проводили под открытым небом, и Владычица собрала своих учеников под раскидистым дубом на берегу озера. Интересно, зачем? Названия островов они вызубрили еще детьми. С какой стати Верховная жрица снова возвращается к давно пройденному уроку?

Повисло изумленное молчание. Руку подняла Дика: из щуплой и жилистой языкастой малявки она выросла в стройную, изящную девушку; ее хитренькое, как у лисички, личико обрамляло пышное облако огненно-рыжих волос. По-прежнему острая на язык, сейчас она явно строила из себя паиньку.

– Первый – это Инис Витрин, Стеклянный остров, на котором высится Священный Тор, – чинно ответила она.

– А почему же он так называется? – промолвила Кейлин.

– Потому что... говорят, когда видишь его в Ином мире, он сияет и лучится, словно свет в римском стекле.

Да правда ли это? В ходе своего обучения Гавен уже освоил начатки духовного странствия – что-то вроде сна наяву; но ему пока еще не дозволялось покидать тело, чтобы взглянуть на материальный мир очами духа.

– Очень хорошо, – похвалила Кейлин. – А следующий? – Она вопросительно посмотрела на одну из новеньких девочек, темноволосую Бреаку из Думнонии.

– А второй – это остров Бриги, он исполнен благости, пусть и невысок. Туда нисходит к нам Богиня в образе Матери, несущей новорожденное солнце. – Девочка смущенно вспыхнула, но не сбилась и не запнулась ни разу.

Гавен откашлялся.

– Третий – это остров крылатого бога, он находится поблизости от крупного поселения болотного народа. Крылатому богу посвящены все водяные птицы, никому не дозволено убивать их вблизи его святилища. В благодарность птицы никогда не оскверняют его кровли.

Мальчик уже несколько раз побывал там вместе с Владычицей народа фэйри и своими глазами убедился, что это правда. При этой мысли он оглянулся на Шианну: девочка сидела позади всех, как всегда, когда урок вела Верховная жрица. Выслушав ответ Гавена, Кейлин вроде бы осталась довольна, но, проследив направление его взгляда, сердито нахмурилась.

– А четвертый? – резко спросила она.

Ответил Туарим: этот коренастый темноволосый паренек был принят друидами в обучение год назад. Он смотрел на Гавена снизу вверх и изо всех сил пытался ему подражать.

– Четвертый – это остров на болотах, который защищает долину Авалон от сил зла.

– А пятый – это остров у озера, там тоже стоит деревня болотного народа. – Это заговорил Амбиос, ему уже исполнилось семнадцать и ему вскорости предстояло пройти посвящение у друидов. Обычно он сторонился малолеток, но сейчас, по-видимому, решил, что пора ему продемонстрировать собственное превосходство. – На том острове под могучим раскидистым дубом бьет священный источник; каждый год мы там развешиваем наши приношения на дубовых ветвях.

Гавен снова оглянулся на Шианну, удивляясь про себя, что она не спешит ответить – это она-то, кто обо всем об этом, верно, узнала еще до того, как говорить научилась! Наверное, в этом-то все и дело: с ее стороны несправедливо было бы отвечать вперед прочих. Девочка сидела молча, не поднимая глаз и чинно сложив руки. Легкий ветерок раскачивал ветки дуба, солнечные блики мелькали в листве и зажигали огнем золотые волосы Шианны.

«Я никогда не видел, как остров этот сияет внутренним светом, но сейчас я вижу, как свет сияет в тебе...» – внезапно подумал он. В тот момент красота Шианны не несла в себе никакого скрытого смысла. Более того, Гавен едва ли связывал эту ослепительную красоту с человеческой девчонкой, которую поддразнивал и с которой играл несколько лет, прежде чем в ней проснулась женщина и ей запретили находиться в обществе мужчины одной, без сопровождения. Красота Шианны была самодостаточной данностью: как изящество цапли, взмывающей над озером на заре. Гавен почти не вслушивался в ответ Дики: та как раз назвала следующий остров.

– На шестом острове живет буйный бог холмов, которого римляне называют Паном. Он приносит безумие или восторг; таков же и плод лозы, посаженной здесь, у нас, из которого получается хмельное вино.

– Седьмой остров – это высокий холм, – снова заговорил Амбиос, – сторожевая башня и врата Авалона. Там стоит деревня Водомерки, и его соплеменники всегда перевозили на лодках жрецов с Тора.

– Отличный ответ! – похвалила Кейлин. – Скоро ты принесешь жреческие обеты: кому, как не тебе, подобает знать и помнить, что жрецы-друиды отнюдь не первыми искали мудрости на здешнем Торе.

Она строго посмотрела на Амбиоса, а потом и на Гавена; тот ответил ей ясным, незамутненным взглядом. До посвящения Гавену оставалось еще два года; считалось само собою разумеющимся, что именно такую судьбу он и выберет – и мальчика это ужасно раздражало. Он неуклонно совершенствовался в игре на арфе – да он и сейчас играл уже достаточно хорошо, чтобы его приняли на службу в любой дом бриттской знати – где ныне присягали на верность Риму, но по-прежнему соблюдали древние обычаи. Или он мог бы отправиться к своему деду – ну, тому, второму! – и заявить о своем римском происхождении. Гавен в жизни не бывал в римских городах. Говорят, там шумно и грязно. Ходили слухи, что после стольких лет мира северные племена вновь готовы восстать. Но в такие дни, как сегодня, когда мальчик чувствовал, будто задыхается в дремотной безмятежности Авалона, даже война казалась ему чем-то многообещающим.

– Стеклянный остров, остров Бригантии, остров Крыльев, Болотный остров, остров Дуба, остров Пана и Сторожевой холм. У других народов они называются иначе, но такова их суть, как учили нас мудрые, явившиеся из-за моря от Затонувших земель. А почему именно эти острова почитаются священными, если, как вы сами видите, они отнюдь не самые высокие и не так впечатляют взгляд?

Ученики недоуменно глядели на Верховную жрицу – и молчали. Никому прежде и в голову не приходило задаться этим вопросом.

Кейлин открыла было рот, собираясь продолжить, но тут из-под дерева донесся голос Шианны:

– А я знаю...

Кейлин изогнула брови, но Шианна словно бы не сознавала, что вторгается в древние таинства. Впрочем, скорее всего, для нее все это было не таинствами, но повседневностью. Девочка подошла к кромке воды.

– На самом деле все очень просто, если знать, куда смотреть. – Шианна подобрала треугольный камень и воткнула его стоймя в мягкую почву. – Вот это – Инис Витрин, а вот это, – она взяла округлый камешек поменьше и пристроила его рядом с первым, – вот это – остров Богини. Вот – остров Крыльев и остров Дуба, – она поместила маленький камешек и камешек побольше чуть подальше друг от друга, чтобы вместе с первыми двумя они образовали скошенный прямоугольник, – а вот остров Пана и Болотный остров, – она положила рядом маленький камешек и еще один, заостренный, на некотором расстоянии левее и выше острова Крыльев, – и вот Врата, – еще левее она поставила крупный камень.

Позабыв про Кейлин, юноши и девушки обступили Шианну тесным кольцом. Гавен был готов согласиться, что сверху все это походило на очертания некоей земли, да только какой?

– Как, вы не видите? – Шианна нахмурилась. – Вспомните, как ночами старый Рис заставлял вас смотреть на звезды. «Ага, девушки с одной стороны холма, и юноши с другой», – вспомнил Гавен, усмехаясь про себя.

– Да это ж Медведица! – внезапно воскликнула Дика. – Холмы образуют ту же фигуру, что и звезды Большой Медведицы!

Все остальные закивали: они тоже заметили сходство. И наконец обернулись к Кейлин.

– Но что это означает? – спросил Амбиос.

– То есть вы все-таки взыскуете мудрости? – саркастически осведомилась Верховная жрица.

Шианна вспыхнула, чувствуя, что ее отчитали, но не понимая за что. Гавен света невзвидел от обиды за подругу.

– Хвост Большой Медведицы указывает на ее Стража, самую яркую звезду в северном небе. Звезда, которая и есть наш Тор, находится в самом центре небес. Вот что видели древние мудрецы, глядя в небо; они-то и строили храмы на земле, чтобы мы не забывали чтить Силу, защищающую эту землю.

Гавен чувствовал на себе взгляд Кейлин, но сам по-прежнему смотрел куда-то вдаль, за болото. Внезапно ему стало холодно.

Когда Верховная жрица отпустила учеников, он приотстал и задержался в тени ив, надеясь перемолвиться словом с Шианной.

– Впредь не смей заступать на место наставницы! – резко отчитала девочку Кейлин. Гавен наблюдал за происходящим сквозь листву. Шианна во все глаза смотрела на жрицу; в лице ее отражалось искреннее недоумение.

– Но ты же сама задавала нам вопросы...

– Я использовала вопросы, чтобы подвести учеников к осмыслению небесных таинств – а не ради детских игр!

– Ты спросила, я ответила, – пробормотала Шианна, глядя в землю. – Зачем было принимать меня в обучение, если ты не ценишь то, чем я готова поделиться?

– Что до древнего знания, ты постигла его глубже, нежели большинство посвященных жриц, еще до того, как впервые пришла сюда. Ты сможешь достичь куда большего, нежели они все... – Кейлин прикусила язык, словно и без того наговорила лишнего. – Я должна научить тебя тому, чего ты не знаешь! – сурово добавила она. И, отвернувшись, рассерженно зашагала прочь.

Дождавшись, чтобы Кейлин ушла подальше, Гавен выскользнул из своего укрытия и обнял девочку за плечи: та беззвучно рыдала. Гавена переполняли гнев и жалость, но, неожиданно для себя самого, он вдруг осознал, как податливо ее нежное тело... От золотых волос разливалось тонкое благоухание.

– Но почему? – в сердцах воскликнула Шианна, немного подуспокоившись. – Почему она меня терпеть не может? А если я ей здесь не нужна, почему она меня не отпустит?

– Ты мне здесь нужна! – яростно прошептал он. – Не обращай на Кейлин внимания – у нее слишком много забот и она порою бывает резка и сурова, сама того не замечая. Просто держись от нее подальше, вот и все.

– Да я пытаюсь, да только не всегда получается: здесь, на Авалоне, мы все друг у друга на виду. – Девочка вздохнула и потрепала его по руке. – А тебе – спасибо. Если бы не твоя дружба, я бы давно сбежала, не задумываясь, что матушка скажет!

– Еще год-другой, и ты принесешь обеты жрицы, – ободрил ее Гавен. – Тогда ей волей-неволей придется с тобой считаться, ты же будешь совсем взрослая!

– А ты завершишь первую ступень обучения у друидов... Она задержала его руку в своей чуть дольше, чем нужно. Пальцы ее поначалу казались прохладными, но теперь между молодыми людьми разливалось незримое тепло. Гавен внезапно вспомнил про еще один обряд посвящения, отмечающий вступление во взрослую жизнь, и по жаркому румянцу на щеках девушки понял, что она думает о том же самом. Шианна резко выдернула руку.

В ту ночь, перебирая в памяти события дня, прежде чем уснуть, Гавен понял сердцем: то, что происходит между ними, это больше чем дружба – и обещание дано.

Минул год, а потом еще одна зима, да такая дождливая, что вся долина Авалон превратилась в разливанное море слякоти, а озеро плескалось у самых порогов хижин болотного народа. Гавен, спускаясь навестить отца Иосифа, поскользнулся в жидкой грязи и, чертыхнувшись, едва не упал. С тех пор, как голос у него начал ломаться, он уже не так часто пел на службах, но отец Иосиф в молодости много попутешествовал и знал не только иудейскую музыкальную традицию, но и теорию музыки греческих философов, и они с мальчиком с удовольствием сопоставляли то и другое с древним знанием друидов.

Но, заглянув в церквушку, Гавен не обнаружил там отца Иосифа.

– Он молится у себя в хижине, – заявил брат Павел; его длинное лицо от неодобрения вытянулось еще больше. – Господь послал ему лихорадку для умерщвления плоти, но постом и молитвой он всенепременно очистится.

– А можно его повидать? – спросил Гавен. В горле у него стеснилось от тревоги.

– От нехристя ему ничего не надобно, – отрезал монах. – Приходи к нему как сын Христов, и встретишь добрый прием.

Гавен покачал головой. Если сам отец Иосиф не настаивал, чтобы он стал назарянином, уж брат Павел-то его точно не обратит!

– Полагаю, благословение от «нехристя» ты ему передавать не станешь, – процедил он сквозь зубы, – но надеюсь, у тебя хватит сострадания сказать отцу Иосифу, что я сочувствую ему в его недуге и шлю ему свой сердечный привет.

После такой тяжкой зимы все обитатели Авалона заметно исхудали. Гавен, правда, здорово вымахал и раздался в плечах – мальчишке его возраста помешало бы расти разве что полное истощение, думала про себя Кейлин, наблюдая за воспитанником во время церемоний, отмечающих приход Весны. Ему уже исполнилось семнадцать; высокий рост он унаследовал от родни своей матери. А вот волосы после бессолнечной зимы поменяли оттенок на темно-русый, как у римлян. Челюсть стала шире, и зубы уже не казались несоразмерными; волевой подбородок и нос с горбинкой заключали в себе нечто орлиное.

Физически Гавен вполне возмужал; он был очень хорош собою, хотя сам, по-видимому, этого не сознавал. Он играл на арфе во время церемоний; его длинные искусные пальцы уверенно порхали по струнам. Но в глазах читалась настороженность, как будто он до сих пор опасался сделать что-то не так.

«Это просто возраст такой – или я была с ним слишком строга, требуя от ребенка слишком многого?» – гадала про себя жрица.

Позже она призвала юношу к себе.

– Ты очень вырос, – промолвила она и неожиданно для себя самой почувствовала неловкость, встретив его ясный взгляд. – И на арфе выучился играть мастерски. Ты все еще занимаешься музыкой с отцом Иосифом?

Гавен покачал головой.

– Отец Иосиф занедужил вскорости после зимнего солнцестояния. Я несколько раз пытался его навестить, но меня к нему не пускают. Говорят, он уже не встает с постели.

– Мне они отказать не посмеют! – воскликнула Кейлин. – Я пойду прямо сейчас, а ты будешь сопровождать меня.

– Почему ты мне не сказал, что отец Иосиф болен? – спросила она по дороге вниз.

– Ты всегда так занята... – Заметив, как она изменилась в лице, Гавен прикусил язык. – Кроме того, я думал, ты знаешь.

Кейлин вздохнула.

– Прости меня – нечестно с моей стороны вымещать на тебе свои тревоги. Или винить тебя за то, что ты сказал мне правду. Порою у меня такое ощущение, что каждый миг кто-нибудь да требует моего внимания, и день и ночь напролет, но надеюсь, я всегда сумею найти время для тех, кто действительно во мне нуждается. Знаю: я уже давным-давно не разговаривала с тобой по душам, а теперь ты уже скоро принесешь обеты, подобающие друидам. Как время-то летит!

Они обогнули круглую хижину, выстроенную для жриц, хранительниц Кровавого источника и посаженного там же сада, и зашагали дальше по тропе, что вилась по возвышенности. Христианская часовня была крыта соломой, так же, как и все прочие постройки, но над ее первым ярусом поднимался еще один, в виде конуса, так что она казалась двухэтажной; в окружении жилых хижин она походила на курицу-мать среди своих цыплят. Молодой монашек подметал тропу: за ночь ветер расшвырял по ней палую листву. При виде гостей юнец поднял голову и поспешил им навстречу.

– Я принесла отцу Иосифу варенья и сладких лепешек. – Кейлин указала на корзинку. – Ты меня к нему проводишь?

– Брату Павлу это не понравится... – нахмурился было монах, а затем решительно встряхнул головой. – Ну и пусть его! Может, отец Иосиф хоть твоего угощения отведает, а то нашу грубую пищу его нутро уже не принимает. Если ты уговоришь его подкрепиться, мы все тебя благодарить будем; скажу тебе как на духу, с тех пор как мы отпраздновали Христово рождение, он ест – как птица клюет.

Монашек провел гостей к одной из круглых хижин, размером не больше остальных, хотя тропа к ней была выложена побеленными камешками, и приподнял кожаный полог.

– Отец, к тебе пришла Владычица Авалона. Впустить ли?

Кейлин заморгала: после яркого весеннего солнца глаза не сразу привыкли к полумраку. Отец Иосиф лежал на соломенном тюфяке на полу, рядом тускло мерцала лучина. Монашек приподнял старика, подложив ему под спину несколько подушек, и принес для Кейлин трехногий табурет.

«Да он и впрямь на птицу похож», – подумала жрица, беря старика за руку. Его исхудавшая грудь едва приподнималась; последние искры жизни, что еще теплились в этом немощном теле, сияли разве что в глазах.

– Мой добрый друг! – тихо проговорила гостья. – Что с тобою?

В воздухе прошелестело что-то похожее на смех.

– Ты ведь и сама все видишь, о мудрая жрица! – В ее взгляде отец Иосиф прочел все то, что гостья не хотела произносить вслух, и улыбнулся. – Но ведь и в твоем ордене посвященным дано понять, когда наступает пора уйти. Мой срок на исходе, и я тому рад. Я снова увижу Господа... – Он ненадолго замолчал, уйдя в себя и улыбаясь тому, что открывалось его внутреннему взору.

Наконец отец Иосиф вздохнул и снова сосредоточил взгляд на Кейлин.

– Но мне будет недоставать наших с тобой бесед. Лишь в конце всего сущего встретимся мы вновь – разве что старик на смертном одре сумеет убедить тебя принять Христову веру.

– Я тоже буду скучать по нашим беседам, – промолвила Кейлин, смахивая слезы. – Может, в иной жизни я и последую твоей дорогой. Но в этой мои обеты принесены над иным алтарем.

– Это верно, что человек не знает своего пути, пока не дойдет до конца... – прошептал отец Иосиф. – Когда переменилась моя жизнь, я был не сильно моложе, чем ты сейчас... Мне бы хотелось рассказать тебе свою историю, если ты готова ее выслушать. На душе у меня станет спокойнее.

Кейлин улыбнулась и сжала его пальцы в своих. Какая хрупкая, невесомая рука – насквозь просвечивает! Эйлунед и Рианнон ждут Верховную жрицу, чтобы обсудить девушек, желающих вступить в общину, ну да дело терпит. Многое можно почерпнуть из рассказов людей о том, как они пришли к Свету, а у отца Иосифа почти не осталось времени!

– Я родом из города Аримафеи в восточной части империи. Я был торговцем в Иудее. Мои корабли бороздили все моря и доплывали даже до Думнонии, где скупали олово; так я скопил огромные богатства. – Голос старика постепенно набирал силу. – В те времена я задумывался только о тратах и прибылях завтрашнего дня, и если во сне иногда и вспоминал землю, ныне погребенную под волнами, и тосковал по ее мудрости, с зарей все забывалось. Я приглашал к своему столу искусных мастеров и ремесленников, а когда разнеслась молва о новом учителе из Галилеи – люди называли его Иешуа – я позвал к себе и его.

– А ты тогда уже знал, что он – один из Сынов Света? – спросила Кейлин. Боги никогда не молчат – они вещают через деревья, и холмы, и молчание сердец человеческих, но говорится, будто в каждую эпоху они посылают Просветленного – говорить с миром на языке людей. Но знала Кейлин и то, что в любую эпоху услышать его способны лишь немногие.

Отец Иосиф покачал головой.

– Я слушал речи Господа и находил в них приятность, но я не узнал Его ближе. Древнее учение оставалось от меня сокрыто. Но я видел, что Он несет людям надежду. Я оделял деньгами Его последователей, когда они нуждались; я позволил им отпраздновать Песах в принадлежавшем мне доме. Когда Его арестовали, меня в Иерусалиме не было. К тому времени как я возвратился, Он уже был на кресте. Я пошел на холм, где совершилась казнь, ибо я слышал, что там Его мать, и хотел предложить свою помощь.

Старик замолчал, вспоминая; в глазах его блеснули слезы. Молчание нарушил Гавен: он ощущал, сколь сильные чувства обуревают старика, но не понимал их.

– А какая она была – Его мать?

Иосиф перевел взгляд на мальчика.

– Она походила на вашу богиню, когда она в пору урожая оплакивает смерть бога. Она была и юна, и стара; хрупка – и несокрушима как камень. Я видел ее слезы – и я стал вспоминать свои сны. И я подошел к подножию креста и посмотрел вверх, на Ее Сына.

К тому времени невыносимая мука почти выжгла в Нем человеческую личину. Осознание Его истинной природы накатывало волнами: Он то вскрикивал в отчаянии, а то говорил слова утешения тем, кто ждал внизу. Но когда Он посмотрел на меня, я едва не ослеп в Его Свете; в этот самый миг я и вспомнил, кем был я сам в прошедшие времена и какими клятвами некогда клялся. – Старик перевел дух. Видно было, как он устал, но теперь никто и не подумал бы его останавливать.

– Говорят, когда Он умер, содрогнулась земля. Не знаю: сам я был потрясен до глубины души. Впоследствии, когда в Него ткнули копьем, проверяя, в самом ли деле Он мертв, я собрал немного его крови в свою флягу. Воспользовавшись своим влиянием на римлян, я добился, чтобы мне отдали Его тело – дабы похоронить его в своей семейной гробнице.

– Но он оттуда исчез... – докончил Гавен. Кейлин удивленно посмотрела на мальчика: ну да, конечно, он же так долго он учился музыке у назарян! Видимо, он хорошо затвердил их предания.

– Он никогда там и не был. – Отец Иосиф улыбнулся краем губ. – Только плоть, которую Он носил... Господь забрал ее, чтобы явить могущество духа тем, кто считает, будто нет ничего, кроме жизни тела, – но мне-то не было нужды видеть Его своими глазами. Я знал.

– А зачем ты пришел сюда, в Британию? – спросил Гавен.

Взгляд Иосифа опечалился; старик заговорил медленнее.

– Последователи Господа принялись спорить, кто будет главным и кто станет толковать смысл Его речей. Меня они не слушали, а я не захотел, чтобы меня втянули в их свары и распри... Тогда я вспомнил про эту зеленую землю за морем, где еще живы те, кто хоть сколько-то помнит древнюю мудрость... И я обрел прибежище здесь, и ваши друиды приветили меня как собрата в поисках Истины, сокрытой за всеми мистериями.

Он зашелся в кашле и прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Кейлин успокаивающе зашептала и крепче сжала руку старика в своей, вливая в умирающего собственную силу. Губы Иосифа приоткрылись, и он снова закашлялся.

– Не пытайся говорить, – предостерегла Кейлин.

– Я должен... сказать... тебе. – Старик с усилием вдохнул поглубже и постепенно успокоился, хотя слабел на глазах. – Фляга со святой кровью...

– Разве она хранится не у твоих братьев? – спросила Кейлин. Отец Иосиф покачал головой.

– Его мать мне сказала... хранить ее должна женщина. Я привязал ее к старому кольцу в нише... в колодце священного источника.

Глаза Кейлин расширились. Богатая железом вода источника оставляла пятна, похожие на кровь, хотя была чиста и холодна как лед. Мудрецы древних времен с помощью своего искусства построили на этом месте колодец – проложили шахту и установили сверху колодезный домик, вырезанный из цельного массивного камня. Все это было на виду. Но о существовании ниши в колодезной шахте – неглубокой, в человеческой рост – знали только посвященные. Самое подходящее место, чтобы сокрыть там жертвенную кровь, подумала Кейлин; наверняка в былые времена именно для этой цели ниша и использовалась.

– Понимаю... – медленно проговорила Верховная жрица. – Я буду беречь ее как зеницу ока.

– Ох... – Отец Иосиф откинулся на подушки. Обещание Кейлин его явно успокоило. – А ты... – Взгляд старика обратился к Гавену. – Ты примкнешь к моим братьям и объединишь древнюю мудрость с новой?

Юноша откинулся к стене, глаза его расширились, точно у испуганного оленя. Мгновение он глядел на Кейлин – не умоляюще, как она ожидала, но настороженно. Жрица заморгала. Неужто мальчик и впрямь хочет уйти к назарянам?

– Дитя, дитя, – понимающе проговорил Иосиф, – я вовсе не пытаюсь давить на тебя. В свой срок ты выберешь сам...

На языке у Кейлин крутилась сотня ответов, но она промолчала. Не спорить же о религии со стариком на смертном одре! Но чтобы боги да назначили безотрадный и пресный монашеский удел этому ребенку, которого сама Владычица Фаэри назвала «Сыном Ста Королей», – такое у жрицы просто в голове не укладывалось!

Отец Иосиф закрыл глаза. Видя, что он задремывает, Кейлин выпустила его руку.

Выйдя из хижины, жрица оглянулась по сторонам, высматривая молодого монашка, который их впустил. Но поджидал их не кто иной, как брат Павел: глаза его пылали такой яростью, что, по-видимому, только уважение к умирающему удерживало его от бранных слов.

При виде Гавена взгляд его немного смягчился.

– Брат Алан написал новый гимн. Придешь завтра его разучивать?

Гавен кивнул, и возмущенный отец Павел зашагал прочь, шурша истрепанным подолом серой рясы по камням.

В течение последующих нескольких дней Гавен в страхе ждал известия о том, что отец Иосиф скончался. Но, как ни удивительно, этого не случилось. Отец Иосиф продолжал цепляться за жизнь, а с приближением праздника Белтайн Гавена отвлекли другие заботы. В канун Белтайна ему и еще двоим отрокам предстояло пройти посвящение, и его одолевал страх.

Юноша сам не знал, как выразить свои чувства в словах. На самом-то деле никто его не спрашивал, а хочет ли он стать друидом; считалось само собою разумеющимся, что, раз он завершил первую ступень обучения, то будет продолжать учиться и дальше. Один только отец Иосиф предположил, что у него есть и другой выбор, но, хотя Гавен восхищался самоотреченной набожностью назарян и внимал их проповедям с превеликой пользой для себя, их образ жизни казался ему еще более ограниченным и косным, нежели у друидов на Торе. По крайней мере, друиды не вовсе отгородились от женщин.

Община Авалона унаследовала традиции Лесной обители, но Кейлин не принуждала своих подопечных соблюдать правила, которые некогда установили тамошние друиды, считаясь с предрассудками римлян. Жрецы и жрицы Тора по большей части жили в целомудрии, но запреты снимались в Белтайн и в день середины лета, когда сила, рожденная от союза мужчины и женщины, напитывала землю жизнью. Но участвовать в этих обрядах могли только те, кто уже принес обеты.

Шианну посвятили в жрицы еще прошлой осенью. Это будет ее первый обряд Белтайна. В своих снах Гавен видел, как тело девушки сияет в свете священных костров, и, просыпаясь, стонал от неутоленного желания – его собственное тело недвусмысленно откликалось на эти грезы.

Одно время – еще до того, как веления плоти заявили о себе столь властно, кружа голову и смущая душу, – Гавена и впрямь манила мудрость друидов, ожидающая в конце жреческого пути. Но это непорочное стремление давно угасло. Назаряне утверждали, что возлечь с женщиной – это чернейший из грехов. Поразят ли его боги за нечестие, если он соглашается принять обеты друидов только потому, что желает Шианну? Но ведь им движет не просто вожделение, говорил он себе. То, что он испытывает к Шианне – это не что иное, как любовь! Но после ее посвящения Гавен еще ни разу не оставался с девушкой наедине. Чувствует ли она то же самое, что и он – или относится к нему просто как к другу, с сестринской теплотой?

В смятении чувств Гавен устремлял взгляд за болота, к далекой линии холмов: так пойманная птица смотрит на вольный мир сквозь прутья клетки. Наверное, в римских владениях мальчику стать мужчиной проще. А как сложилась бы его жизнь, если бы его взял на воспитание отец его отца Мацеллий, а не Кейлин? Порою безмятежный покой Авалона казался ему тюрьмой: Гавену так надоедало видеть изо дня в день одни и те же лица, что ему хотелось закричать. А вот римлянин – гражданин мира.

Гавен прикидывал про себя, что если бы поехал к Мацеллию, то стал бы солдатом, как и его отец. Солдатам полагается просто выполнять приказы, а не принимать решения, как вот сейчас. Порою такая участь представлялась мальчику очень даже завидной. А в другие дни ему казалось, что все вокруг пытаются им командовать, и все требуют разного, и хотелось ему только свободы.

Однажды утром, когда Гавен вышел вместе с прочими друидами встречать рассвет, от подножия холма донеслись сетования и плач. Юноша поглядел вниз – и все понял еще до того, как увидел, что монахи жмутся друг к дружке, словно растерянные дети.

– Увы, – промолвил брат Алан. По его бледным щекам текли слезы. – Наш отец Иосиф покинул нас. Брат Павел зашел нынче утром к нему в хижину – а тот неживой лежит: тело уже и остыть, и окоченеть успело. Не след мне плакать, – продолжал монах, – я ведь знаю, что он ныне на небесах с Господом нашим. Но так горько думать, что ушел он один, в темноте, и не было рядом сыновей, чтоб его утешить, а еще горше – что он с нами не попрощался. Даже когда он уже занедужил, нас поддерживала мысль о том, что он с нами. Он был нам отцом. Как же нам теперь жить дальше?

Гавен кивнул. В горле у него стеснилось: юноше вспомнился тот необыкновенный день, когда старик рассказывал им с Кейлин о том, как попал на Авалон. Гавен не видел Света, о котором говорил отец Иосиф, – но видел его отражение в глазах старика и не думал, что священник умер в одиночестве.

– Он был отцом и мне. Я сбегаю на холм и скажу всем. – Но, спеша вверх по тропе, думал Гавен о Кейлин.

В тот же день Владычица Авалона в сопровождении жрецов и жриц спустилась с Тора выразить свои соболезнования – и, как и прежде, взяла с собою Гавена. Утренняя суматоха уже улеглась. Из круглой церквушки доносилось протяжное пение. Друиды столпились снаружи, а Гавен подошел к дверям.

Тело старика покоилось в гробу перед алтарем, повсюду вокруг горели светильники. Курился ладан; призрачные силуэты монахов терялись в густых клубах благовонного дыма, но на краткий миг Гавену почудилось, что над ними парят лучезарные тени, как если бы ангелы, о которых так много рассказывал отец Иосиф, несли стражу над покойным. Внезапно от группы коленопреклоненных теней отделилась одна: словно почувствовав на себе святотатственный взгляд язычника, из сумрака выступил отец Павел.

Назарянин вышел за порог: Гавен отступил на шаг. Глаза Павла покраснели от слез, но горе нисколько его не смягчило. Он неприязненно воззрился на Кейлин.

– Что тебе здесь нужно?

– Мы пришли разделить вашу скорбь, – мягко проговорила Верховная жрица, – и почтить уход святого и доброго человека, ибо воистину Иосиф был словно отец для всех нас.

– Выходит, он не был так уж свят, как казался, и добрым христианином тоже не был, иначе вы, язычники, ликовали бы и радовались его смерти, – сухо отозвался Павел. – Но теперь во главе общины стою я, и я позабочусь, чтобы братья мои ни на малую толику не отступали от истинной веры. Женщина, изыди. Ни твоему сочувствию, ни твоему приходу здесь не рады.

Гавен непроизвольно шагнул вперед, словно чтобы встать между монахом и жрицей. Друиды возмущенно загомонили, но Верховную жрицу нападки отца Павла, по-видимому, изумили и позабавили одновременно.

– Не рады? Но разве не мы дали дозволение вашим людям построить здесь свою церковь?

– Это так, – угрюмо буркнул отец Павел, – но земля эта принадлежала Господу, а не вам, и не вам ею распоряжаться. Мы не считаем себя ничем обязанными нечестивцам, которые поклоняются демонам и ложным богам.

Кейлин удрученно покачала головой.

– Тело отца Иосифа еще не погребено, а ты уже предаешь его память? Он говорил, что истинная религия запрещает хулить и порочить имена, которыми человек называет своего бога, ибо за всеми именами стоит Единый Господь.

Отец Павел осенил себя крестом.

– Какая мерзость! Я никогда не слышал такой ереси из его уст! Убирайся, или я прикажу братьям вышвырнуть тебя отсюда! – Лицо его пугающе побагровело, в бороде запутались брызги пены.

Лицо Кейлин превратилось в каменную маску. Она дала знак друидам уходить. Гавен повернулся было последовать за ними, но Павел ухватил его за рукав.

– Сын мой, не уходи с ними! Отец Иосиф любил тебя – не губи душу идолопоклонством, не отдавай тела на поругание! Там, в кругу камней, эти нехристи станут призывать Великую Блудницу, которую величают Богиней! Ты – назарянин во всем, кроме имени! Ты преклонял колена перед алтарем и пел вместе с нами хвалы Господу! Останься, Гавен, останься!

В первый миг Гавен оцепенел от изумления. Затем его захлестнула ярость. Юноша вырвался, переводя взгляд с Павла на Кейлин, а та уже протянула к нему руку, словно чтобы силой потащить за собою.

– Нет! – тяжело дыша, выкрикнул Гавен. – Еще не хватало, чтоб вы грызлись из-за меня, как собаки – за кость!

– Тогда пошли, – позвала Кейлин, но Гавен помотал головой. Он отказывался остаться с отцом Павлом, но и обычаи друидов после обличений священника вдруг показались ему словно бы замаранными грязью. Сердце юноши рвалось к Шианне, но посмеет ли он прикоснуться к ней теперь? Все его смятение, вся его тоска внезапно сменились убежденностью: он ни за что здесь не останется!

Шаг за шагом Гавен начал отступать назад.

– Вы оба пытаетесь завладеть мною, но моя душа принадлежит только мне! Деритесь за Авалон, если угодно, но не за меня! А я ухожу, – вместе с этими словами пришла решимость, – ухожу к своей римской родне!

Глава 5

Гавен быстро шел по кочкарнику: благодаря умениям и навыкам, которым его научила Владычица Фаэри, он чувствовал себя на болоте как дома. По правде сказать, только она одна и смогла бы остановить беглеца, и весь первый день он шел, изнывая от страха, что Кейлин пошлет королеву ему вослед. Но отказалась ли Владычица Фаэри вмешиваться, или его приемной матушке просто не пришло в голову попросить ее о помощи, или – как думалось ему теперь – ей просто было все равно, Гавену на пути встречались только громкоголосые водяные птицы, и выводок выдр, и пугливые олени.

За прошедшие семь лет он ни разу не покидал долины Авалон, но в ходе своего обучения многое узнал о границах владений бриттских племен и о местонахождении римских крепостей и городов, а также затвердил наизусть карту лей-линий, по которым текла сила земли. Он выучил достаточно, чтобы отыскать дорогу на север, и хорошо знал лес, так что в пути не голодал. Две недели спустя он уже входил в ворота Девы.

Гавен в жизни не видывал такого количества людей, занятых самыми разными делами, в одном месте! Громадные, запряженные волами телеги, груженные красным песчаником, поскрипывая, катились к крепости за пределами города. Земляной вал с частоколом был частично срыт: на его месте высилась каменная стена. Острой необходимости в ней не ощущалось – здешний край был полностью замирен, – но римляне недвусмысленно давали понять, что так оно и пребудет впредь.

Юноша поежился. Друиды насмехались про себя над римлянами: они, мол, одержимы мирской властью. Однако власть духа здесь тоже ощущалась, а святилищем его служила крепость из красного камня. Что ж, теперь назад пути не было. Гавен расправил плечи, пытаясь вспомнить латынь, – зря он считал, будто она ему никогда не понадобится! – и следом за вереницей осликов, нагруженных сетчатыми мешками с глиняной посудой, вошел под арку ворот и вступил в мир Рима.

– Ты так похож на отца – и вместе с тем чужой... – Мацеллий Север оглядел Гавена с головы до ног и отвернулся. Юноша отметил про себя, что старик проделывает это не в первый раз с момента его прихода, словно сам не знает, радоваться или огорчаться нежданному появлению внука. «Примерно так же чувствовал себя и я, когда узнал, кто были мои родители...» – подумал про себя Гавен.

– Я вовсе не жду, что ты меня признаешь, – вслух произнес он. – Я кое-что умею – я сам пробью себе дорогу в жизни.

Мацеллий выпрямился, и Гавен впервые разглядел в ним римского офицера, каким тот был много лет назад. Годы согнули его могучий стан, волосы поредели до жиденьких седых клочьев, но некогда он, по-видимому, обладал недюжинной силой. Лицо его избороздила морщинами скорбь, однако ж старик явно сохранил здравый ум и твердую память, за что Гавен был признателен судьбе.

– Ты боишься меня скомпрометировать? – Мацеллий покачал головой. – Я слишком стар, чтобы зависеть от чужого мнения, а все твои единокровные сестры уже замужем или помолвлены, так что на их будущем твое появление не отразится. Однако ж проще всего будет дать тебе мое имя через усыновление, если ты того хочешь. Но прежде расскажи мне, почему ты все-таки пришел ко мне – спустя столько лет.

Орлиный взгляд, – некогда, надо думать, повергавший рекрутов в трепет, – пригвоздил Гавена к месту. Юноша до боли стиснул пальцы.

– Госпожа Кейлин рассказывала, ты про меня спрашивал... Нет, она тебе не солгала, – быстро добавил Гавен. – Когда ты к ней приехал, она еще не знала, где я.

– И где же ты был? – Вопрос прозвучал мягко, однако Гавен всей кожей почувствовал опасность. Но ведь все это в прошлом – что за беда, даже если старик и узнает, как было дело?

– Одна из воспитанниц постарше, которая приглядывала за детьми в Лесной обители, спрятала меня, когда мой второй дед, архидруид, взял под стражу мою мать и моего отца. А потом – когда все закончилось – Кейлин забрала меня на Авалон.

– Из друидов Лесной обители никого больше не осталось, – рассеянно проговорил Мацеллий. – Бендейгид, твой второй дед, умер в прошлом году – говорят, так до последней минуты и молол какую-то чушь о священных королях. А я и не знал, что в южной Британии еще живут друиды... И где же он, этот твой «Авалон»?

Вопрос застал юношу врасплох. Гавен ответил раньше, чем задумался, а зачем, собственно, старику понадобилось это знать.

– Это совсем маленькая обитель, – сбивчиво пробормотал он. – Дом, где живут женщины и несколько стариков; а у подножия холма – община назарян.

– Понимаю, почему крепкому юноше в расцвете сил захотелось оттуда сбежать... – Мацеллий встал; Гавен позволил себе расслабиться. – Ты читать умеешь?

– Я умею читать и писать на латыни – примерно так же, как на ней говорю – то есть не ахти как, – отозвался Гавен. Перед дедом явно не стоило хвастаться, что друиды заставили его заучить наизусть огромное количество всевозможных сведений. – А еще я играю на арфе. Но, по правде сказать, самые мои полезные навыки вот какие: я хорошо знаю лес, и охотник из меня неплохой, – добавил юноша, вспоминая, чему учился у Владычицы Фаэри.

– Ну, допустим. Что ж, уже недурно. Мацеллии всегда служили в армии, – добавил старик, внезапно смутившись. – Хочешь стать солдатом?

В глазах Мацеллия загорелась надежда. Гавен попытался изобразить улыбку. «Еще полмесяца назад я собирался стать жрецом-друидом», – подумал про себя он. Поступить на военную службу означало отречься от этой части своего наследия окончательно и бесповоротно. А Мацеллий между тем продолжал:

– Я подыщу тебе место. В армии скучать не приходится, а ежели новобранец мозгами не обделен, он сумеет выслужиться из рядовых в офицеры. Конечно, когда в стране царит мир, продвигаться по службе не так просто, но, может, когда ты немного поднаберешься опыта, тебя отправят куда-нибудь на границу. А тем временем надо бы нам поправить тебе произношение и грамматику – ты ж, в конце концов, римлянин, но по твоей латыни этого не скажешь.

Гавен кивнул, и дед его просиял улыбкой.

Весь следующий месяц Гавен провел в доме Мацеллия: днем он сопровождал старика в прогулках по городу, а вечерами читал ему вслух речи Цицерона или рассказ Тацита о войнах Агриколы. Усыновление Гавена было должным образом засвидетельствовано перед магистратами, и юноше преподали первые уроки по ношению тоги – в сравнении с ее бессчетными складками облачения друидов казались образчиками простоты.

В часы бодрствования Гавен полностью погружался в мир Рима. И лишь ночами душа его тосковала по Авалону. Ему снилось, как Кейлин наставляет послушниц. Чело ее избороздили новые морщины; время от времени она устремляла взгляд на север. Гавену так хотелось сообщить ей, что с ним все в порядке, но, проснувшись, он понимал, что не сможет послать ей весточку, не подвергая опасности Авалон.

В канун Белтайна он забылся неспокойным сном: ему привиделся Тор в слепящем свете праздничных костров. Но вот Шианну он не видел. В поисках ее духа дух юноши кружил по окрестностям и удалялся от холма все дальше, влекомый к девушке словно магнитом. На Торе Шианны не было; она обнаружилась на каменной скамье подле священного источника.

«Без тебя мне не в радость танцевать среди костров. Зачем ты меня оставил? Ты разве меня не любишь?» – печально вопрошал ее призрак во сне.

«Я люблю тебя, – отвечал Гавен, – но ведь в день Белтайна все воздают должное Богу и Богине...»

«Все, кроме девы – хранительницы источника, – отвечала она с горькой гордостью. – Теперь над назарянами главенствует отец Павел; он не дозволяет им сноситься с Авалоном. Однако ж своих святых женщин у них нет, а ведь даже Павел не в силах отменить последнюю волю отца Иосифа: поэтому священный источник хранит дева с Авалона. Пока я соблюдаю этот обет, мне дозволено жить в непорочности и ждать тебя... – Шианна улыбнулась ему. – Если этот ночной сон изгладится из твоей памяти, пусть сердце твое сохранит воспоминание о моей любви...»

Когда Гавен пробудился, щеки его были мокры от слез. Он тосковал по Шианне – но ничего ровным счетом не изменилось. Он порвал с друидами – а назвать Шианну своей он может только как жрец, и не иначе.

Примерно в то же самое время, в середине лета, римляне справляли праздник в честь Юпитера. Мацеллий как магистрат взял часть расходов на себя. Вместе с прочими почетными жителями города он восседал на возвышении над площадкой для игр. Однажды, гордо заявлял он, будет построен амфитеатр, и отцы города смогут смотреть гладиаторские бои из ложи, подобно императору в Риме.

Гавен кивал. На латыни он теперь говорил гораздо лучше, без ошибок, хотя от бриттского акцента так и не избавился. Но ему по-прежнему приходилось думать, прежде чем что-то сказать, и сколько бы он ни изучал Тацита и Цицерона, ему не удавалось поучаствовать в легкомысленной болтовне других юношей, сопровождавших сегодня своих отцов.

Большинство их были куда младше него. Гавен видел: те, кто с ним незнаком, недоумевают, почему в его годы он еще не в армии, а те, кто его знает, рассказывают другим о том, как Мацеллий неожиданно для всех усыновил бастарда-полукровку. Думая, что их не слышат, юнцы потешались над деревенщиной, но чуткое ухо Гавена, привыкшее отслеживать каждый звук на охоте, улавливало и этот оскорбительный смех.

Гавен мрачно думал про себя, что не подружился бы с этими мальчишками, даже если бы они до него, так уж и быть, снизошли. Их шуток он по большей части не понимал, а те, которые понимал, не казались ему смешными. Он выбрал Рим, но презирать бриттов, к которым принадлежал по крови, не мог.

Юноша наблюдал сверху за сражением гладиаторов и скорбел об их напрасно загубленных жизнях, хотя и восхищался их ловкостью и мастерством. «Я здесь всем чужой... – горестно думал он. – Так же, как и на Авалоне. Эйлунед была права. Мне лучше бы вообще не рождаться на свет!»

Но по крайней мере друиды обучили его владеть собой: чувств своих он не выдал, и когда они с Мацеллием вернулись домой, старик, очень довольный успехом празднества, ни о чем не догадался. Перебирая в уме события дня, Мацеллий сиял от счастья.

– Вот как надо устраивать увеселения, мальчик мой! С размахом, не скупясь! Не скоро еще Юний Варон и прочие балаболы смогут с нами потягаться – куда им! – Он порылся в куче свитков на рабочем столе, вытащил один и развернул его. – Я рад, что ты был со мной, мальчик мой, и своими глазами видел, как...

Гавен, с облегчением сбросивший с себя душную складчатую тогу, вскинул глаза: тон деда разом изменился.

– Что такое? – спросил он.

– Хорошие новости, по крайней мере, я надеюсь, тебе они придутся по душе – я подыскал для тебя место в армии. Письмо, видимо, доставили, пока мы были на играх. Ты вступаешь в IX Испанский легион, место дислокации – Эбурак.

Легион! Теперь, когда час пробил, Гавен сам не знал, радоваться ему или страшиться. По крайней мере, он уедет подальше от наглых, заносчивых щенков, которые здесь беззастенчиво над ним насмехаются, а в армии, среди стольких новых обязанностей, ему некогда будет тосковать по Авалону.

– Да, мальчик мой, это как раз то, что тебе нужно, – все мужчины в роду Мацеллиев были солдатами – но богам ведомо, как я буду скучать по тебе! – В лице Мацеллия, как в зеркале, отражались обуревающие его противоречивые чувства. Он раскинул руки.

Гавен крепко обнял деда. В мыслях юноши царил хаос, но он ясно понимал одно: он тоже будет скучать по старику.

Римское слово, обозначающее армию, восходило к термину exercitio («упражнение», «тренировка») и, как Гавен обнаружил в первые же дни службы, по-видимому, только этим в армии и занимались. Все новобранцы были молоды, понятливы, в хорошей физической форме, – по этим критериям их и отбирали, но для марш-броска с полной выкладкой на двадцать римских миль за пять часов требовалась хорошая подготовка. Когда они не занимались маршевой подготовкой, они в утяжеленных доспехах учились биться на мечах и длинных метательных копьях – пилумах, или отрабатывали строевые приемы, или возводили полевые укрепления.

Гавен примерно представлял себе, что местность под Эбураком более суровая, чем его родные холмы, но, если не считать этого знания, – всего того, что открыли ему не столько глаза, сколько стертые ноги и ноющие бедра, – окрестности сливались для него в одно расплывчатое пятно. С солдатами и офицерами регулярных когорт новобранцы почти не сталкивались; разве что какой-нибудь загорелый и обветренный старый служака насмехался над вспотевшей вереницей зеленых новичков на пробежке. Приходилось тяжко; но армейские будни вызывали не больше удивления, нежели первое знакомство Гавена с римской жизнью в Деве. Как ни странно, обучение у друидов наделило Гавена самообладанием и стойкостью и закалило его силу воли настолько, чтобы выдержать армейскую дисциплину, в то время как многие мальчики из богатых римских семей, не сдюжив, возвращались домой.

Обучение новобранцев шло своим чередом. Иногда им выпадал свободный день: будущие солдаты империи отдыхали, чинили снаряжение или даже наведывались в город, разрастающийся за пределами крепостных стен. Звуки напевной бриттской речи после стольких недель солдатской латыни застали юношу врасплох, напомнив ему, что он все еще Гавен, а «Гай Мацеллий Север» – его имя только по усыновлению. Но бриттские торговцы и погонщики мулов, которые, нимало не смущаясь, чесали языками в его присутствии, даже не догадывались, что этот парнишка с чертами римлянина и в тунике легионера понимает каждое слово.

Рынок в Эбураке бурлил и полнился слухами. Местные поселяне толпами стекались в город продавать свой товар, громкоголосые торговцы зазывали покупателей полюбоваться на всевозможные диковины, привезенные со всех концов империи. А вот молодые парни из племени бригантов, что обычно прохаживались по рынку и пялились на солдат, сейчас словно сквозь землю провалились – и это бросалось в глаза. Шептались о междоусобице и розни; поговаривали о союзе с северными племенами.

На душе у Гавена было неспокойно, но он помалкивал: в стенах крепости ходили слухи и сплетни еще более тревожные, чем все то, что он слышал снаружи. Квинт Макриний Донат, легат легиона – legatus legionis – получил этот пост благодаря покровительству губернатора, своего двоюродного брата, а трибун из сенаторского сословия, второе лицо после легата, слыл вздорным, самодовольным щеголем, которому вообще не стоило уезжать из Рима. В обычных обстоятельствах это особого значения не имело, но несмотря на то, что Луций Руфин, центурион, отвечающий за обучение новобранцев, был человеком неплохим, поговаривали, будто среди офицеров, командующих когортами, злобных жестоких негодяев больше обычного. Гавен подозревал, что незавидную работенку – превращать деревенских увальней в опору империи – поручили Руфину не иначе как по причине его врожденной порядочности.

– Еще недельку потерпеть осталось, и все, – проговорил Арий, передавая Гавену черпак. В конце лета даже на севере Британии было жарковато, и после утреннего марш-броска вода из источника, рядом с которым сделали привал, казалась вкуснее вина. На склоне холма бил родник, его обложили несколькими камнями – вот тебе и колодезь. Выше дорога вилась вверх по цветущему вереску – ярко-пурпурному на фоне пожухшей травы. А ниже, под холмом, вперемешку раскинулись поля и пастбища, подернутые августовским маревом.

– Жду не дождусь, скорее бы уж принести присягу, – продолжал между тем Арий. – Обычные доспехи покажутся летней туникой после этакой тяжести, и мне осточертело, что легионеры из ветеранских когорт свистят и улюлюкают нам вслед всякий раз, когда мы проходим мимо.

Гавен вытер губы и вернул черпак приятелю. Арий был из Лондиния: этот жилистый, верткий паренек отличался открытым, общительным характером. Гавену, который так и не научился находить общий язык со сверстниками, этого компанейского весельчака сами боги послали.

– Интересно, определят ли нас в одну когорту? – Срок обучения подходил к концу, и Гавен уже с тревогой задумывался, а что же будет дальше. Если байки старожилов, завсегдатаев винных лавок, рассчитаны не на то, чтобы просто-напросто напугать новичков, то в регулярной армии тоже несладко приходится. Но не это лишало юношу сна.

Гавен полжизни готовился к тому, чтобы связать себя обетами друидов, а накануне взял и сбежал. Как за одно-единственное лето он может решиться принести присягу – пусть и не такую священную, однако ж не менее обязывающую?

– Я пообещал Марсу рыжего петуха, если только попаду в пятую, под начало старика Ганнона, – отозвался Арий. – Этот прожженный старый лис для своих людей всегда рад расстараться!

– Вот и я об этом слышал, – кивнул Гавен, снова прикладываясь к черпаку. Отступившись от своих собственных богов, римским богам он молиться не смел.

К источнику подошла следующая колонна. Гавен отдал черпак и вскарабкался вверх по склону, к своим. Новобранцы вновь построились в походный порядок. Юноша поглядел на север, туда, где белая дорога змеей убегала в холмы. Преграда казалась такой ненадежной: даже милевый замок вдалеке выглядел крохотным, словно детская игрушка посреди необозримой гряды холмов. Но дорога, вдоль которой тянулся глубокий ров – vallum, обозначала рубеж империи – limes. Среди армейских инженеров находились фантазеры, которые уверяли, будто лимеса недостаточно и единственный способ обеспечить безопасность южной Британии – это возвести полноценную крепостную стену. Но пока граница себя оправдывала. Так ведь сама идея Римской империи как раз и является той магической чертой, переходить которую диким племенам запрещено, внезапно понял Гавен.

– Что на этой стороне, что на той – все едино, – заявил Арий, эхом откликаясь на невысказанные мысли приятеля. – А что там, за укрепленным рубежом?

– Наши наблюдательные посты, ну и кое-где поселения местных, – пояснил кто-то из солдат.

– А, так вот в чем дело, – откликнулся Арий.

– О чем ты?

– Вон, видите – дым поднимается? Наверное, племена жгут стерню на полях.

– И все равно стоило бы доложить командиру. Он наверняка захочет выслать дозор, – заметил Гавен. Но центурион уже отдал приказ продолжать движение. Руфин наверняка уже и сам заметил дым и знает, что делать. Гавен подхватил суму и занял место в строю.

В ту ночь крепость бурлила слухами. Дым заметили еще в нескольких местах вдоль границы; уверяли, что в землях бриттских племен была замечена стрела войны. Но командующие легионом ограничились тем, что выслали когорту укрепить сторожевые крепости вдоль границы. Легат как раз принимал у себя в гостях офицеров, приехавших из Девы на охоту. А толки да пересуды на границе – дело обычное: нет нужды приводить легион в состояние боевой готовности только потому, что поселяне жгут солому на полях.

Гавен, помня рассказ Тацита о восстании Боудикки, не был в этом так уверен. Но за последнее время не произошло ровным счетом ничего такого, что подстрекнуло бы племена к бунту – вот разве что не смолкал топот подбитых гвоздями сандалий по римской дороге.

На третью ночь, когда охота была в самом разгаре, в холмах над городом внезапно вспыхнуло пламя. Гарнизону крепости приказали вооружиться, но командующий легионом и его заместитель еще не вернулись, а префект лагеря не обладал полномочиями отдавать приказ к выступлению. После бессонной ночи боевую готовность отменили – одни только караульные наблюдали за клубами дыма в рассветном небе.

Новобранцы из когорты Гавена всю ночь глаз не смыкали, да и старым воякам было не до сна. Высланные префектом разведчики вернулись с дурными вестями. Одной «идеи» стены и впрямь оказалось недостаточно. Воины из племени новантов и селговов перешли границу; их родичи бриганты взбунтовались и примкнули к ним. К полудню кроваво-алое солнце едва проглядывало сквозь дымную пелену.

К ночи прискакал Квинт Макриний Донат, весь в пыли, раскрасневшийся от возбуждения или, может, гнева: охоту-то пришлось прервать. Человек – дичь более благородная, подумал про себя Гавен, стоя в карауле, когда прибыл командующий. Но, учитывая предполагаемую численность бриттских воинов, сами охотники того гляди стали бы добычей.

– Ну, наконец-то покажем себя в настоящем деле! – говорили в легионе. – Эти размалеванные синей краской дикари даже понять не успеют, откуда смерть пришла. Легион разгонит их как перепуганных кроликов – моргнуть не успеем, как эти трусы уже разбегутся и попрячутся по своим норам в холмах!

Весь следующий день ничего не происходило. По слухам, командующий ждал новых донесений от разведчиков. Кто-то уверял, что нет, на самом-то деле он дожидается приказов из Лондиния, но в это слабо верилось. Если IX легион поставлен в Эбураке не для того, чтобы охранять границу, тогда зачем он вообще?

На третий день после прорыва границы наконец-то в легионе запели трубы. Когорту новобранцев, несмотря на то что присягу юнцы еще не приносили, распределили между ветеранскими когортами. Гавена, который знал лес как свои пять пальцев, и Ария, в силу причин, ведомых одним только армейским богам, присоединили в качестве разведчиков к когорте Сальвия Буфона. Никто не жаловался – впрочем, до жалоб ли в преддверии боя? Буфон был ничем не лучше и не хуже любого другого центуриона и в прошлом несколько лет прослужил в Германии. Если его опыт пригодится в нынешних обстоятельствах, что ж, значит, его людям повезло.

При виде присланных новобранцев бывалые солдаты повздыхали и поворчали про себя, но, к вящему облегчению Гавена, Буфон рявкнул: «Возмущаться будете, когда врага встретите!» – и ропот смолк. К полудню когорта уже выступила, и Гавен мысленно благословил бесконечную маршевую подготовку, закалившую его и приучившую к тяжести снаряжения и к многочасовому походному движению по римской дороге.

В ту ночь легион встал укрепленным лагерем на краю болот. После трех месяцев, проведенных в казармах, Гавен, в кои-то веки укладываясь спать не в четырех стенах, ощущал себя до странности неуютно. Походный лагерь обнесли рвом и частоколом; юноша лежал в кожаной палатке, битком набитой людьми, но даже многоголосый храп не заглушал звуков ночи, а сквозняк, просачивающийся сквозь боковой шов, нес с собою запахи топей.

Может, поэтому Гавену и приснился Авалон.

Ему привиделось, будто друиды – и жрецы, и жрицы – собрались в кругу камней на вершине Тора. На шестах, установленных снаружи круга, пылали факелы; между камней метались черные тени. На алтаре теплился огонек. На глазах у юноши Кейлин бросила в огонь какие-то травы. Клубами повалил дым, закручиваясь в северном направлении; друиды приветственно простирали руки. Губы их двигались, но слов разобрать не удавалось.

Дым над огнем густел, мерцая алым в отблесках факелов, и, к вящему изумлению Гавена, постепенно обретал очертания женской фигуры с мечом и копьем. Ее лицо и тело менялись на глазах – Гавен видел перед собою то старую каргу, то богиню, – а дым все клубился – или это развевались ее волосы? Фигура стремительно росла; жрецы с громким криком воздели руки к небу; порыв ветра выхватил дымную фигуру из круга и понес ее на север, а за ней – целый сонм крылатых теней. Факелы вспыхнули и погасли. В последнем отблеске света Гавен заметил лицо Кейлин. Руки ее были раскинуты – юноше показалось, что она выкликает его имя.

Гавен проснулся, весь дрожа. По краю дверного клапана брезжил тусклый свет. Юноша встал, пробрался к выходу, перешагивая через ноги спящих, и выскользнул наружу. На болотах лежал густой туман, но в небе разгоралась заря. Было тихо. Часовой обернулся к нему, вопросительно изогнув бровь, и Гавен указал на латрину – выкопанное в стороне отхожее место. Росная трава холодила босые ноги.

Когда он вернулся в палатку, тишину взорвало хриплое карканье. А в следующий миг туман застлали черные крылья. Во́роны – Гавену никогда еще не доводилось видеть стольких птиц сразу! – налетели с юга и покружили вокруг холма. Трижды черные птицы пронеслись над римским лагерем и умчались на запад; они уже исчезли из виду, но Гавен все еще слышал их недобрые крики.

Часовой сложил пальцы в обережном жесте. Гавена била крупная дрожь – но оправдываться нужды не было. Теперь он знал имя Владычицы Воронов, которой молились жрецы Авалона, и для того, чтобы истолковать знамение, не нужно было обучаться у друидов. Нынче днем они сойдутся с воинами бриттских племен в открытом бою.

Позади громко хрустнула ветка. Гавен резко обернулся; сердце его неистово заколотилось в груди. Красный от стыда Арий вскинул глаза и покаянно развел руками. Гавен кивнул и, по-прежнему не говоря ни слова, попытался показать, как пробираться через заросли папоротника и можжевельника совершенно беззвучно. Только сейчас юноша осознал, как многому научился у Владычицы Фаэри. Разум подсказывал, что за несколько минут объяснений он не превратит городского юнца в следопыта, а если бриганты выступили в большом числе, то римские разведчики услышат их раньше, чем те заметят их. И все-таки Гавен едва не подпрыгивал всякий раз, как Арий наступал на сучок или шуршал листвой.

Им уже удалось проследить отпечатки конских копыт до дымящихся развалин одинокой фермы. Некогда хозяйство процветало: в золе отыскались черепки самосской посуды из красной глины и несколько бусин. А еще – несколько мертвых тел. У одного недоставало головы. Завернув за угол, обнаружили и отрезанную голову: ее за волосы пришпилили кинжалом к двери. Друзей бросило в дрожь: такой ужас внушал безжизненный взгляд остекленевших глаз. Фермер, по-видимому, под римским владычеством жил припеваючи – и с ним обошлись как с врагом.

Арий аж позеленел: его пугала и способность Гавена так быстро восстановить картину событий, и сами зримые свидетельства трагедии. Но бриганты здесь не задержались; значит, и разведчикам нужно идти дальше. Враг впервые объявился под Лугувалием и двигался к Эбураку вдоль лимеса. Если бы бриганты повернули на юг, разведчики, высланные в противоположном направлении, уже подняли бы тревогу.

Приказ Буфона не оставлял места сомнениям. Если Гавен с Арием так и не увидят врага в течение ближайших нескольких часов, останется предположить, что бриганты движутся на восток очевидным путем – к Эбураку. Теперь друзьям нужно было подняться на возвышенность, откуда открывался бы хороший обзор, убедиться, что враг идет, и предупредить римлян, уже занимающих позиции для защиты города. Гавен окинул местность опытным взглядом и повел друга вверх по склону: в незапамятные времена, вследствие сотрясений земли, почва здесь вспучилась, и тут и там торчали скальные выступы – словно обглоданные кости.

Они дошли до искривленных сосен на вершине утеса, утерли пот шейными повязками – фокале, ведь утро выдалось жарким, и принялись собирать хворост для сигнального костра. Позади них раскинулась травянистая долина – удобная и широкая дорога естественного происхождения для всех тех, кто пробирается в плодородные земли на побережье. Было очень тихо. Слишком уж тихо, подумал про себя Гавен, оглядывая долину. По спине у него пробежал холодок. Продолжают ли мятежники грабить окрестности или повернули домой – они в любом случае должны пройти этим путем. А может, бриганты тоже выслали разведчиков, предположил Гавен, прячась за деревом. Может, они уже смеются и потирают руки, предвкушая, как перестреляют всех этих римлян, сдуру высунувшихся за пределы надежных городских стен.

Дальше земля понижалась к северу: там, подернутые дымным маревом, раскинулись протяженные заболоченные ложбины. Это напомнило Гавену Авалон: его окрестности точно так же временами терялись в туманах, словно остров уже не был частью этого мира. С приграничными землями всегда так. Юноша полгода прожил в мире своего отца, но в здешних краях – которые не принадлежали всецело ни Британии, ни Риму – он все острее ощущал свое смешанное наследие и свою неприкаянность и задавался вопросом, а есть ни на земле такое место, где он бы не чувствовал себя чужим.

– Любопытно, что предпримет наш новый император в связи с этим бунтом... – раздался за его спиной голос Ария. – Этот испанец, Адриан^[10]...

– Ни один император со времен Клавдия никогда не бывал в Британии, – отозвался Гавен, по-прежнему внимательно изучая окрестности. Это облако пыли – или дым над догорающим костром? Юноша приподнялся, сощурился – и снова уселся на землю. – Бригантам, чтобы заслужить его внимание, нужно будет ну очень сильно расстараться...

– Это верно. Бритты вообще не умеют действовать согласованно – даже когда у них был вождь, в битве у горы Гравпий племена проиграли окончательно и бесповоротно.

– Вот и мой отец так думал, – проговорил Гавен, вспоминая, с какой гордостью его дед рассказывал о военной карьере своего сына. – Он там был.

– Ты мне не говорил! – Арий обернулся к другу.

Гавен пожал плечами. Он так и не привык думать о Гае-старшем как об отце, хотя достаточно было просто сравнить портрет, который Мацеллий держал в рабочем кабинете, со своим отражением в бронзовом зеркале, чтобы убедиться: это правда. Да, отец его храбро сражался на горе Гравпий. Невзирая на все, чему его обучили в военном лагере, Гавен не был уверен, сумеет ли сам достойно показать себя в час испытания.

– Думаю, что племена очень скоро перестанут представлять для нас опасность – разве что у них объявится новый вождь, не уступающий Калгаку, – вслух проговорил он.

Арий вздохнул.

– Да уж конечно, все закончится, не успев начаться, как только IX догонит бригантов. Адриану если и доложат о случившемся, то как о пустячной пограничной стычке. Эта битва даже отдельного названия не получит и в историю не войдет.

«Да уж конечно...» – мысленно повторил Гавен. За последние три месяца он хорошо узнал дисциплину и мощь римской армии. Невзирая на отчаянную храбрость каждого из бриттов по отдельности, выстоять против легионеров они смогут разве что чудом. На мгновение юноше вспомнился сон про Владычицу Воронов – ну да это просто ночная фантазия, не иначе! А в свете дня действительность – это железная поступь легионов.

– И разойдемся мы все обратно по казармам, – продолжал Арий. – К муштре и учениям... Скукотища!

– «Создав пустыню, они говорят, что принесли мир...»^[11] – тихо процитировал Гавен. – Тацит сказал это о замирении севера после битвы у горы Гравпий. После такого скуке можно только порадоваться!

– Ты просто весь извелся от долгого ожидания! – Арий широко усмехнулся. – Я все понимаю – мне ж тоже неспокойно!

Да, наверное, в этом-то все и дело. Его сомнения – это не более чем тревожные мысли в преддверии битвы, вот и все. Гавен деланно рассмеялся. Как же хорошо, что с ним Арий! И юноша снова принялся внимательно оглядывать северные холмы.

Первым врага заметил Арий. Возбужденно размахивая руками, он бегом вернулся из рощицы, куда уходил справить нужду, и Гавен, снова шагнув под прикрытие сосен, заметил на западе – там, где солнце уже склонялось к холмам – облако пыли, которое постепенно превращалось в движущуюся массу людей и лошадей.

Наступление бригантов замедляли запряженные волами повозки с награбленной добычей. Это они зря, подумал Гавен. Одно из основных преимуществ племен – быстрота и маневренность. Но врагов оказалось куда больше, чем он предполагал – тысячи и тысячи. Прикидывая в уме время и расстояние, юноша оглянулся на юг, где должен был ожидать легион.

– Пусть основные силы неприятеля пройдут; а тогда зажжем костер.

– А что потом? – спросил Арий. – Если мы окажемся отрезаны от нашего собственного войска, мы ж все веселье пропустим!

– Если мы подождем, битва сама к нам придет. – Гавен не был уверен, обнадеживает его это или пугает. Только сейчас он осознал, какая опасность угрожает разведчикам в промежуток между тем, как вспыхнет костер, и тем, как появится римская армия – если, конечно, когорты успеют дойти до позиций и заметят сигнал.

А враг был уже почти под ними: судя по одежде – бриганты, хотя Гавен разглядел в авангарде и нескольких дикарей с севера. Арий поймал взгляд приятеля и, мрачно нахмурившись, достал кремень и кресало. Искра вспыхнула не с первой попытки, но очень скоро над трутом заклубилась тоненькая струйка дыма. Юноши подбросили еще растопки, дым повалил гуще – и вот уже забушевало пламя. В костер осмотрительно подложили зеленых веток, и белые клубы потемнели; дымный столб колыхнулся, снова выпрямился и потянулся ввысь, пятная небо.

Видят ли его римляне? Гавен напрягся и до боли в глазах вгляделся в нужном направлении. Над гребнем дальнего холма что-то сверкнуло. Юноша узнал серебряный отблеск копий и яркую вспышку золота. Орел... Не говоря ни слова, он указал на знамя легиона, и Арий кивнул. Под знаменем словно бы обозначилась тень: вот она сгустилась и хлынула вниз по склону неотвратимо, как прибой. Затрубили трубы – на таком расстоянии они звучали скорее напевно, чем резко; и движущаяся темная масса превратилась в три колонны: центральная слегка замедлилась, а две фланговые наступали выше по склону с обеих сторон.

Но и бриганты их тоже заметили. В первый миг враги дрогнули, затем нестройно взревели рога. По толпе словно прокатилась рябь: воины перебрасывали щиты из-за спины на руку и выставляли вперед копья. Крики усилились. Гавен и Арий, которые уже спускались по противоположному склону, задержались у зарослей можжевельника посмотреть, что происходит.

Римский строй надвигался с грозной неотвратимостью осадной машины: легионеры наступали ровным фронтом, размеренным шагом, фланги выгибались, прикрывая центр. А кельты с ревом спешили им навстречу необузданной мятущейся толпой, словно лесной пожар.

Бритты понимали, в чем состоит план римлян, но даже офицеры легиона не могли быть уверены, что задумали кельтские воины. В какой-то момент, когда уже казалось, что все войско бригантов вот-вот будет окружено и смято римскими когортами, от толпы бриттов внезапно отделилось несколько верховых отрядов, состоящих из воинов более диких племен.

– Они бегут! – воскликнул Арий. Но Гавен промолчал.

Северными дикарями овладела не паника, но ярость: в следующую минуту стало ясно, что они не разбегаются, а обходят римлян, собираясь ударить во фланг. Римляне, находившиеся на возвышенности, над самым центром вражеского воинства, внезапно оказались в невыгодном положении – ведь кельтские всадники оказались прямо над ними. С яростными воплями они помчались вниз по склону: их малорослым лошадкам было не привыкать к головоломной скачке.

На такой местности никакая пехота не смогла бы выстоять перед конницей. Легионеры спотыкались, падали под копыта коней и сшибали друг друга, пытаясь убраться с дороги свирепых всадников. Ряды пришли в смятение. Сверху разведчикам было видно, как упорядоченный римский строй рушится, как фланги оказываются оттеснены в центр, в то время как передовую линию сминают пешие воины – основные силы бригантов.

Двое разведчиков, оцепенев от ужаса, наблюдали за происходящим: кони и люди смешались в одну барахтающуюся, беспорядочную кучу-малу. Гавен внезапно вспомнил, как однажды подбил камнем белку, и она свалилась в гнездо диких пчел. В мгновение ока злополучный зверек оказался погребен под тучами рассерженных насекомых. Невероятно, но что-то подобное он наблюдал и теперь. Гавен не отводил глаз от побоища – и вздрагивал от каждого удара. Что ужаснее – находиться в самом пекле сражения или здесь, где на его глазах тысячами гибнут соратники и он переживает каждую из смертей как свою?

Но поголовно перебить неприятеля бригантам не удалось: щиты и доспехи римлян защищали от ударов лучше, нежели все военное снаряжение бриттов. Да, многие легионеры погибли на месте, но те, кто сумел, пробились сквозь вражеские орды и обратились в бегство. Командующий легионом и его ставка находились на невысоком холме поодаль. Яркие плащи всколыхнулись: первая волна отступающих докатилась до командиров. Сможет ли Донат сплотить воинов и вновь повести их в атаку?

Гавен так и не узнал, а попытался ли командующий легионом сделать хоть что-нибудь. Алые плащи отступали; вот их захлестнула беспорядочно бегущая толпа, и заблестели окровавленные клинки – это бритты настигли неприятеля. Еще несколько отчаянных мгновений Орел легиона реял над побоищем – а затем рухнул вниз.

– Юпитер Фидий^[12], – прошептал Арий. Лицо его приобрело желтоватый оттенок сыра. А Гавен, видя, как над полем битвы стаями кружат во́роны, понял – здесь торжествует победу не римский бог, но Великая Королева, Владычица Воронов, Катубодва.

– Пойдем, – прошептал он. – Им мы уже ничем не поможем.

Разведчики двинулись вниз по дальнему склону. Арий пошатывался как пьяный. Но Гавену некогда было утешать и подбадривать приятеля – он и сам нетвердо стоял на ногах. Все его чувства были напряжены до предела: он настороженно прислушивался и озирался по сторонам, выискивая опасность. Металл лязгнул о камень; Гавен поспешно толкнул Ария в заросли папоротников у ручья, заставил вжаться в землю и шикнул: «Молчи!»

Там приятели и затаились, словно затравленные кролики. А шум между тем приближался. Гавену вспомнилась отрезанная голова на ферме. Воины племен иногда забирали головы в качестве трофеев. На миг ему представилось жуткое зрелище: его собственная голова и голова Ария жутко скалятся со столбов перед домом какого-нибудь северного дикаря. К горлу подступила тошнота, и юноша поспешно сглотнул, опасаясь, что, если его вырвет, враги услышат.

Сквозь папоротники Гавен видел исцарапанные голые ноги чужаков, слышал их пение. Северяне гоготали и выводили протяжным речитативом бессвязные, обрывочные фразы, которым предстояло сложиться в победную песнь. Юноша вслушивался в невнятную речь севера, пытаясь разобрать слова.

Арий внезапно встрепенулся и неспокойно завозился в папоротниках. Гавен вскинул глаза: над головами бриттов раскачивался Орел легиона. Арий приподнялся; Гавен попытался было удержать приятеля, но тот уже вскочил на ноги и выхватил гладиус^[13]. Сталь блеснула под солнцем; нестройное пение оборвалось. Гавен перекатился на корточки и тоже взялся за меч. Бриганты расхохотались. Юноша в тревоге осознал, что их тут десятка два.

– Отдавайте Орла! – хрипло потребовал Арий.

– Отдавай меч! – приказал самый высокий из бриттов. Он говорил по латыни, но с сильным акцентом. – И так и быть, останешься в живых.

– Подарим его нашим женщинам, лишний раб в хозяйстве всегда пригодится, – предложил рыжеволосый здоровяк.

– Точно – бабам на забаву!

– Ой как им понравятся эти кудряшки – да это небось переодетая девчонка, на войну за своим парнем увязалась!

Последовал поток непристойностей на языке бригантов – воины изощрялись в предположениях, что именно сделают с пленником женщины. На мгновение Гавен словно окаменел: его попеременно захлестывали то страх за друга, то одуряющая паника, побуждающая вскочить и бежать куда глаза глядят. Словно помимо своей воли, он поднялся на ноги.

– Он безумен, – сообщил Гавен на языке племен, схватил Ария за подол туники и удержал рядом. – А безумцам покровительствуют сами боги.

– Побезумствовать мы тут все горазды! – Вождь бригантов подозрительно воззрился на юношу, пытаясь понять, почему тот одет как римлянин, но говорит по-бриттски. – И боги даровали нам победу.

«Это верно, – подумал Гавен, – а главный сумасшедший здесь – я». Но не мог же он спокойно стоять и смотреть, как убивают его друга! От одного этого воспоминания он бы точно с ума сошел.

– Боги нашего народа добры, – неубедительно возразил юноша. – Им не понравится, если вы станете бесчестить богов побежденного противника. А это – их жрец. Отдайте ему Орла и отпустите с миром.

– А ты кто такой, чтоб нам приказывать? – осведомился вождь, недобро хмурясь.

– Я – сын Авалона, – отвечал Гавен, – и я своими глазами видел, как Катубодва летит на крыльях ветра!

Бритты встревоженно зашептались, и Гавен уже подумал было, что выкрутился. Но рыжеволосый сплюнул и взялся за копье.

– Значит, ты предатель! Предатель и полоумный, хороша парочка!

Арий с силой рванулся из рук приятеля и кинулся на врага. Гавен попытался было остановить юношу, но опоздал на какую-то долю секунды: с невыносимой отчетливостью он видел, как копье бриганта по дуге взвилось в небо.

Панцирь защитил бы от удара – но разведчикам полагались лишь тяжелые туники из выделанной кожи. Арий пошатнулся, глаза его удивленно расширились: острие впилось ему в грудь. Еще до того, как он рухнул на землю, Гавен знал: такая рана смертельна. Это была последняя связная мысль, промелькнувшая в его голове. Перед ним возник лик Катубодвы – и он с пронзительным криком ринулся на бригантов.

Гавен почувствовал, как клинок его входит в плоть. Не задумываясь, он отбил очередной удар и поднырнул под рукой противника. Для ближнего боя длинные мечи кельтов не подходили: ими не размахнешься толком. А короткий гладиус бил снизу вверх, колол, рубил, рассекал кожу и мышцы, задевал кость. Долгие часы отработки приемов мечевого боя не пропали даром; но проклятия друидов, которые выкрикивал Гавен, размахивая клинком, внушали его врагам еще больший страх, нежели сталь.

В какой-то момент Гавен осознал, что натиск врагов ослаб; а следом обнаружил, что никого рядом нет. Юноша заморгал, тяжело дыша, словно загнанный конь.

Воины бригантов исчезли за гребнем холма. На залитой кровью земле распростерлись восемь мертвых тел. Чуть пошатываясь – боевое безумие, переполнявшее его, разом иссякло, – Гавен вернулся к Арию. Тот лежал неподвижно, глядя пустыми глазами в небо. А рядом с ним, брошенный убегающими бригантами, тускло поблескивал Орел IX легиона.

Надо предать прах друга земле, отрешенно подумал Гавен. Надо похоронить его как героя: насыпать над ним курган, вокруг уложить тела убитых врагов, а надгробным памятником поставить Орла. Но юноша знал, что сил у него не хватит. Да и что изменится? Ария уже не воскресить, и остальных тоже. Даже Орел Арию теперь ни к чему: Орел – это просто повод перебить как можно больше людей.

«Здесь мне не место», – убито размышлял Гавен, выронив меч. Негнущимися пальцами он распутал завязки кожаной туники и сбросил с себя тяжелую одежду. Стало легче; но от него по-прежнему разило кровью. В тишине слышалось негромкое журчание ручья. Гавен, спотыкаясь, побрел назад сквозь папоротники туда, где ручей, разлившись, образовывал глубокую заводь, погрузил лицо в ледяную воду, смыл с себя кровь, утолил жажду. К превеликому удивлению юноши, перепачкался он по большей части в чужой крови, не в своей: сам он почти не был ранен. Холодная вода немного взбодрила юношу, но кровь – кровь его же собственных соплеменников – пятнала его душу.

«Я не приносил присяги императору, – сказал себе он. – Я не обязан оставаться в армии, я не убийца и не палач!» Удержат ли его силой, если он вернется в Эбурак? Как бы то ни было, дед не переживет такого позора. Пусть лучше старик думает, что внук погиб, нежели узнает, что Гавен в ужасе бежал с поля боя. Глядя на мертвые тела, юноша понимал: он не смерти боится; ему претит убивать.

Наконец он поднялся на ноги. Золоченые крылья Орла зловеще посверкивали среди трупов в лучах заходящего солнца.

– Ты, по крайней мере, никого больше не поведешь на смерть! – пробормотал про себя Гавен и отнес Орла к ручью. Золотое сияние кануло в заводь: так вода забирала себе блеск многих других сокровищ, принесенных в жертву богам соплеменниками его матери.

Вероятно, по другую сторону кряжа еще кипело сражение и гибли люди, но здесь царила тишина. Гавен пытался понять, что же ему теперь делать. Вернуться в легион он не мог, но и племена его не примут – с его-то римской внешностью! На самом деле есть только одно-единственное место, где никому нет дела, римлянин он или бритт; где важно только то, что у него в душе. Внезапно ему мучительно захотелось домой, на Авалон.

Глава 6

Стояла ранняя осень; над долиной Авалон царили мир и покой. Золотистый свет струился сквозь кроны яблонь, пронизывал струи благоуханного дыма, клубящиеся над жаровней, мягко мерцал в покрывалах жриц и на блестящих шелковистых волосах сидящей между ними девушки. В серебряной чаше перед нею вода дрогнула под ее дыханием и вновь застыла неподвижно. Кейлин, касаясь пальцами плеч Шианны, чувствовала, как уходит напряжение и девушка все глубже погружается в транс. Жрица удовлетворенно кивнула: она долго ждала этого дня.

– Расслабься, вот так, – шептала она. – Вдыхай... выдыхай... и смотри на поверхность чаши. – Кейлин вобрала в себя магию тлеющих трав; ее собственный взор на миг затуманился, мир утратил четкость – и жрица поспешно отвернулась от жаровни и решительно вернула сознание в настоящее.

Шианна вздохнула и качнулась вперед; Кейлин ее поддержала. Верховная жрица всегда была уверена, что девушка обладает даром Зрения; но ее нельзя было допускать к этому обряду до тех пор, пока Шианна не принесла обетов жрицы. А потом Гавен сбежал неведомо куда, и бедняжка сделалась ко всему безразлична и так исхудала, что Кейлин вообще запретила ей иметь дело с магией. Лишь месяц назад, к вящему облегчению Кейлин, Шианна немного воспряла духом. Среди всех девушек, поступивших в обучение к жрицам, дочь королевы Фаэри оказалась самой талантливой. Неудивительно – с ее-то происхождением! Верховная жрица всегда подходила к ней строже, нежели к прочим, и требовала от нее больше, чем от других послушниц, но Шианну это не сломило. Вот она – дева, способная постичь всю древнюю магию и воспользоваться ею, когда Кейлин не станет!

– Вода – это зеркало, в котором ты сможешь рассмотреть многое из того, что удалено от тебя во времени и в пространстве, – тихо объяснила Кейлин. – А теперь попытайся направить свой взгляд к вершине Тора и расскажи мне, что ты видишь...

Шианна задышала глубже. Кейлин – тоже, немного ослабив самоконтроль, чтобы разделить с девушкой ее виде́ние, сохраняя при этом связь с внешним миром.

– Я вижу... круг камней сияет в солнечных лучах... Ниже лежит долина... Я вижу узоры... мерцающие тропы, проложенные через все острова, лучезарную дорогу, что ведет от Думнонии к восточному морю...

Сквозь полуприкрытые веки Кейлин различала рельеф земной поверхности – холмы, леса и поля, а под ними – сияющие линии силы. Как она и надеялась, Шианна оказалась способна прозревать не только внешний мир, но и внутренний.

– Хорошо, очень хорошо, – похвалила Верховная жрица, но Шианна продолжала:

– Я иду по сияющей дороге: она ведет на север, к Альбе^[14]. Клубится дым; границы залиты кровью. Была битва; во́роны пируют средь мертвых тел.

– Римляне, – выдохнула Кейлин. Когда на Авалон дошли вести о мятеже, друиды согласились поддержать племена с помощью своей магии, и жрицы, поддавшись общему воодушевлению, охотно примкнули к ним. Кейлин помнила, как все возликовали при одной только мысли о том, чтобы выдворить из страны ненавистных римлян; но потом накатило сомнение – а подобает ли использовать силу Авалона таким образом?

– Я вижу и римлян, и бриттов, их тела лежат вповалку на поле боя. – Голос Шианны дрогнул.

– Кто же победил? – спросила Кейлин. Друиды и жрицы призвали магическую силу в помощь восставшим; говорят, было сражение. А потом – ничего: ни слуху ни духу. Если сами римляне и знают, что произошло, они приняли меры, чтобы вести не распространялись дальше.

– Во́роны жируют на трупах друзей и врагов. Дома лежат в руинах, по округе рыщут банды мародеров.

Верховная жрица выпрямилась и нахмурилась. Если бы восстание подавили легко, Рим об этих беспорядках и не вспомнил бы – подумаешь, одной приграничной стычкой больше, одной меньше! Если бы племена полностью уничтожили римскую армию, империи пришлось бы отступиться от Британии. Но вот такое двусмысленное положение дел – непонятно, кто тут победитель, а кто проигравший, – римлян только разъярит.

– Гавен, где ты? – прошептала Шианна, дрожа всем телом.

Кейлин похолодела. У нее еще остались кое-какие связи в Деве. Она знала, что мальчишка отправился к своему деду и спустя некоторое время был отослан в IX легион, расквартированный в Эбураке. С тех пор она жила в непрестанном страхе, что Гавен окажется на поле боя. Но этой девочке-то откуда и что известно? Кейлин не собиралась заставлять юную жрицу искать беглеца, но она знала, как сильна связь между Шианной и Гавеном, и не смогла устоять перед соблазном попытаться выяснить то, что ей тоже так отчаянно хотелось узнать.

– Посмотри шире, – тихо посоветовала она. – Пусть сердце направит тебя в нужную сторону.

Шианна застыла недвижно, не сводя глаз с чаши: поверхность воды замерцала переливами света и красок.

– Он спасается бегством... – выговорила девушка наконец. – Он пытается отыскать дорогу домой. Но вокруг кишат враги. Владычица, защити его своей магией!

– Я не могу, – прошептала Кейлин. – У меня достанет силы охранить эту долину – но не более. Нам остается только молиться богам.

– Если ты не можешь помочь ему, значит, у него есть только одна заступница – та, что ближе, чем Богиня, пусть и не столь могущественна. – Шианна выпрямилась, и видения на поверхности воды разом погасли. – Мама! – пронзительно закричала девушка. – Твой приемный сын в опасности! Мама, я люблю его! Верни Гавена домой!

Гавен рывком приподнялся и прислушался: над вереском прошелестел еле слышный отзвук. Шум нарастал. Юноша ощутил щекой стылое дыхание холода и снова устроился поудобнее. Это просто ветер поднялся – на закате так обычно и бывает. На сей раз – просто ветер. Битва закончилась три дня назад, и все это время он только и делает, что убегает и прячется. Банды мародеров-бригантов и одиночные отряды легионеров в равной степени представляли для него угрозу, и любой пастух мог его выдать. Гавен рассчитывал, что с голоду не умрет – будет ставить ловушки на мелкое зверье и на птиц, да в фермерских хранилищах найдется чем поживиться, но с каждым днем холодало. На севере он – один из многих, бежавших с поля битвы, и опасность грозила ему с обеих сторон. А вот на юге он, самоочевидно – дезертир. Формально это не так, но римляне, потерпев поражение в бою, наверняка ищут виноватых, на ком можно выместить гнев и досаду.

Подмораживало; юноша поплотнее закутался в плащ. Куда ему податься? На Авалон? Да есть ли на земле такое место, где он чувствовал бы себя как дома – при его-то смешанном происхождении? На западе догорал последний отсвет дня, и Гавен чувствовал, как в душе его угасает надежда.

Той ночью ему приснился Авалон. Там тоже была ночь; на Торе среди камней танцевали девушки. Их стало заметно больше, нежели Гавену помнилось; он высматривал, не блеснут ли где волосы Шианны. Девушки скользили, сплетая сложный узор фигур, сквозь тени и лунный свет; под их легкой поступью трава Тора словно бы слабо мерцала ответным отблеском, как если бы танец юных жриц пробуждал силу, дремлющую под холмом.

«Шианна!» – мысленно воскликнул он, зная, что девушка его не услышит. И однако ж, едва ее имя сорвалось с губ Гавена, одна из фигур замешкалась, обернулась, раскинула руки. Это была Шианна: он узнал ее гибкое, грациозное тело, гордую посадку головы, лучезарный блеск ее волос. А рядом с нею, словно тень, обозначилась фигура ее матери, королевы Фаэри. На глазах у Гавена тень росла и густела – теперь это была дверь в темноту. Юноша отпрянул, опасаясь, что его того гляди затянет внутрь, и каким-то шестым чувством – не слухом, нет! – уловил ее слова: «Путь ко всему, что ты любишь, лежит через Меня».

Проснулся Гавен на рассвете: он насквозь продрог и закоченел; однако ж в груди у него теплилась надежда. В его силки попался заяц, и юноша подкрепился. Но в полдень, когда он спустился напиться к ручью, удача снова ему изменила. Нужно было, утолив жажду, идти дальше, не задерживаясь, но день выдался теплым, а беглец так устал! Гавен уселся в траву, привалился спиной к стволу ивы – и смежил глаза.

Он резко открыл глаза: разбудил его звук, который не был ни шумом ветра в кронах, ни журчанием ручья. Где-то совсем рядом слышались чужие голоса и чеканная поступь подбитых гвоздями сандалий. Гавен вгляделся сквозь листву: да, это римские солдаты, причем не деморализованные беглецы с поля боя, а регулярное подразделение под командованием центуриона.

По тунике они, конечно же, сразу признают в нем легионера, подумал юноша, озираясь в поисках укрытия. За его спиной высился холм, густо заросший деревьями. Гавен раздвинул ивовые ветки и, пригнувшись, направился туда. Но не успел он вскарабкаться вверх по склону, как его уже заметили.

– Стоять!

Голос прозвучал так властно, что Гавен непроизвольно остановился. Но тут же снова ломанулся вперед. Брошенный вдогонку пилум прошуршал в кустах и звякнул о камень позади него. Гавен подобрал копье и машинально метнул обратно. Кто-то выругался; юноша лихорадочно карабкался вверх по склону, с запозданием осознав, что если римляне и не собирались его преследовать, то теперь точно бросятся вдогонку.

Он уже подумал было, что спасся, и тут склон внезапно закончился: сотрясения земли в незапамятные времена сокрушили скалу – и разверзлась пропасть. Юноша балансировал на краю обрыва, переводя взгляд с острых камней внизу на оружие преследователей. «Лучше умереть, сражаясь», – в отчаянии подумал он; мысль о том, что его приволокут обратно в цепях и станут судить за дезертирство, казалась невыносимой.

Гавен уже различал лица преследователей – красные от натуги, но исполненные грозной решимости. Он вытащил длинный кинжал и пожалел, что расстался с копьем. И тут кто-то позвал его по имени.

Он насторожился: но ведь легионеры слишком запыхались на подъеме, чтобы еще и окликать беглеца – даже если бы знали, кто он такой. Должно быть, слух его обманывает – это просто кровь стучит в висках, или, может, ветер шумит среди камней.

«Гавен – иди ко мне! – вновь раздался женский голос. Юноша непроизвольно обернулся. Внизу, на дне пропасти, на его глазах сгущалась тень. – Вспомни, путь к безопасности лежит через Меня».

«Отчаяние свело меня с ума», – решил он. Гавену почудилось, будто он видит перед собою лицо с резкими чертами в обрамлении темных волос и сияющие темные глаза. Юноша вздохнул: страха больше не было. Первый из легионеров уже поднимался на скальный уступ. Гавен улыбнулся и шагнул в пустоту.

Римлянам показалось, будто он просто рухнул во тьму. Налетел холодный ветер – точно дыхание зимы коснулось их душ, и даже самым храбрым не захотелось спускаться на дно пропасти и искать тело беглеца. Если он был врагом, так все равно убился; если дру́гом – значит, поплатился за собственную глупость. Римляне спустились обратно вниз по холму: отчего-то они избегали обсуждать увиденное, и к тому времени, как они возвратились к отряду, странное происшествие уже кануло в самые глубины памяти, где место дурным снам. Даже центурион не стал упоминать о нем в докладе.

В конце концов, прямо сейчас римлянам приходилось разбираться с проблемами куда более насущными. Остатки разбитого наголову IX легиона постепенно возвращались в Эбурак, где VI легион, который спешно перебросили туда из Девы, встречал их с нескрываемым презрением. По слухам, новый император Адриан рвал и метал; поговаривали, что он собирается самолично приехать в Британию и навести порядок. IX подлежал расформированию, а уцелевших должны были перевести в другие легионы, разбросанные по всей империи. Неудивительно, если в ответ на все расспросы солдаты угрюмо помалкивали.

Один только центурион Руфин, которого действительно заботила судьба вверенных ему новобранцев, смог сообщить хоть что-нибудь суровому старику с военной выправкой, который тоже приехал из Девы. Да, Руфин помнил молодого Мацеллия. Мальчика отправили в разведку, так что в битве он, скорее всего, участия не принимал. Но с того самого дня никто его больше не видел.

VI легион выступил в поход – предстояло еще немало долгих и жестоких боев, прежде чем север снова будет замирен; а Мацеллий вернулся домой, в Деву, так толком ничего и не узнав о судьбе мальчика, к которому за несколько коротких месяцев так прикипел душой.

В этом году зима выдалась суровая. На севере бушевали грозы, проливные ливни превратили всю долину Авалон в серое море, а холмы – в самые настоящие островки, на которых ютились местные жители – и молились о скорейшем приходе весны.

В день весеннего равноденствия Кейлин проснулась ни свет ни заря, дрожа от холода. Она по самый нос закуталась в шерстяные одеяла; соломенный тюфяк был застелен овчиной, но промозглая зимняя стынь просачивалась повсюду и пробирала до костей. С тех пор, как ее лунные крови прекратились, Кейлин на здоровье не жаловалась, напротив – была бодра и деятельна; но нынче утром, вспомнив, как всю зиму мучилась болями в суставах, вдруг почувствовала себя ветхой старухой. Накатила паника: сердце неистово заколотилось в груди. Она не может позволить себе одряхлеть! Авалон процветал – даже после такой тяжкой зимы; но в общине слишком мало обученных жриц, на которых она могла бы положиться со спокойной душой. Если ее не станет, Авалону не выжить!

Кейлин вдохнула поглубже, унимая бьющееся сердце, заставляя расслабиться сведенные мышцы. «Ты жрица или нет? Где же твоя вера?» Кейлин улыбнулась, осознав, что отчитывает себя, словно одну из своих же послушниц. «Доверься Богине – Она ли не позаботится о Своих детях?»

От этой мысли на душе сделалось полегче, но по собственному долгому опыту Кейлин отлично знала: Владычица больше склонна помогать тем, кто уже попытался помочь себе сам. Ее прямой долг – воспитать себе преемницу. Без Гавена утрачена священная кровь королевского рода, ради продолжения которого Эйлан отдала жизнь, но тем больше причин сохранить Авалон – ведь именно здесь живы ее труды и сберегается древнее учение.

«Шианна... – вдруг подумала Кейлин. – Вот кто придет мне на смену».

Девушка уже дала обеты жрицы, но на празднестве Белтайн ей недужилось, и к кострам она не пошла. А потом она стала хранительницей источника. Но эту миссию можно поручить кому-нибудь из младших девочек. Некоторые жрицы – те, которые в Лесной обители привыкли к вынужденному целомудрию, – упорно отказывались понимать, с какой стати жрецам и жрицам дозволяется соединяться в священном ритуале. Но те, кто в этом участвовали, предавались любви не удовольствия ради – то есть не только для этого! – но как воплощения могучих мужского и женского начал, тех самых сил, что люди называют богами. Будущая Верховная жрица Авалона должна принести эту жертву.

«В этом году я не приму никаких отговорок. Она должна пройти посвящение до конца и отдаться богу».

Кто-то поскребся в дверь. Кейлин, ежась от холода, села на постели.

– Владычица! – Кейлин узнала голос Лунет: молодая жрица захлебывалась от волнения. – Приплыл Водомерка. Он кого-то привез. Похоже, это Гавен! Владычица, беги скорее на берег!

А Кейлин уже вскочила с постели, и натянула сапоги из овчины, пошитые шерстью внутрь, и набросила на плечи теплый плащ. Выбежала за порог – и невольно зажмурилась от яркого солнца. Воздух, что еще мгновение назад обжигал ледяным холодом, теперь бодрил как вино.

Они встретились на тропе. Внизу, под холмом, Водомерка уже отчалил от топкого берега. Лунет и прочие жрицы, разбуженные ее криками, попятились назад, в ужасе глядя на Гавена – как если бы он восстал из мертвых.

Окинув юношу придирчивым взглядом, Кейлин поняла, что смущает ее товарок. Гавен сильно изменился. Он вытянулся, исхудал, но эти длинные руки и ноги сделались крепки и мускулисты, а скуластое, с резкими чертами лицо со всей определенностью было лицом не мальчика – но мужчины. Однако в глазах плескалось недоуменное изумление.

Кейлин покачала головой – и взмахом руки отослала жриц прочь.

– Вот дурехи, нынче ж не Самайн, когда в мир возвращаются мертвые; никакой он не призрак, а человек из плоти и крови. Ступайте сделайте ему горячего питья и найдите сухую одежду, если никакой другой пользы от вас не добьешься – ну же, пошевеливайтесь!

Гавен остановился и растерянно огляделся. Кейлин тихо окликнула его по имени.

– Что произошло? – спросил Гавен, наконец-то сосредоточив внимание на жрице. – Вокруг так сыро и мокро, но дождя вроде бы не было, и как так вышло, что на ветках набухают почки, когда листва только что опала?

– Сегодня равноденствие, – промолвила Кейлин, ничего не понимая. Гавен кивнул.

– Ну да, битва случилась за месяц до равноденствия, а потом я несколько дней скитался в глуши...

– Гавен! – перебила его жрица. – Великая битва на севере произошла в начале прошлой осени, полгода назад!

Юноша пошатнулся и едва не упал.

– Уже шесть лун минуло? Но ведь с тех пор, как Владычица Фаэри меня спасла, прошло только шесть дней!

Кейлин подхватила его под руку: она начинала понимать.

– В Ином мире время течет иначе. Мы знали, что ты в опасности – но не знали, что с тобою сталось. Вижу, мы должны благодарить Владычицу Фаэри за то, что уберегла тебя. И нечего жаловаться, дитя – зато ты пропустил зиму, а зима выдалась тяжкая! Но теперь ты дома – и надо решить, что с тобой делать!

Гавен судорожно вздохнул – и выдавил из себя улыбку.

– Дом... Только после битвы я понял, что мне нет места ни в римских, ни в бриттских владениях. Дома я – только здесь, на этом острове, который не вполне принадлежит миру людей.

– Я не буду навязывать тебе выбор, – осторожно проговорила Кейлин, стараясь не выдать своего волнения. Какой архидруид из него получится! – Но, если других обетов ты не давал, ты все еще можешь пройти посвящение, от которого отказался когда-то, покинув Авалон.

– Еще неделя – и я принес бы присягу императору, но тут нагрянули бриганты, и новобранцев отправили в бой безо всякой присяги, – отвечал Гавен. – То-то брат Павел рассвирепеет! – Юноша широко усмехнулся. – Я с ним столкнулся, поднимаясь вверх по холму, и он принялся уговаривать меня присоединиться к своей пастве. Я отказался – а он ну кричать! Что там творится у назарян с тех пор, как умер отец Иосиф? Павел, похоже, совсем спятил, пока меня не было!

– Он теперь не просто брат, а отец Павел, – поправила Кейлин. – Назаряне выбрали его своим главой, и он, похоже, вознамерился воспитать из всех прочих таких же одержимых фанатиков, каков он сам. Мне страшно жаль – после стольких-то лет, что мы мирно прожили на этом холме бок о бок! – но он не желает иметь никакого дела с общиной, где распоряжается женщина. Назаряне вот уже много месяцев с нашими жрецами даже не заговаривают. Однако речь не о Павле, – продолжала она. – Ты сейчас сам должен решить, что намерен делать.

Гавен кивнул.

– Похоже, в Ином мире я потратил целых шесть месяцев на раздумья, пусть время и пролетело незаметно. Я готов... – он помолчал, обвел взглядом обветшавшие хижины и поднял глаза к вершине Тора, увенчанной кольцом камней, – я готов посмотреть в лицо судьбе, которую уготовили мне боги.

Кейлин зажмурилась: на краткое мгновение ей показалось, что юноша одет золотым сиянием, словно король, – или, может, пламенем?

– Может статься, ты сам до поры не ведаешь, сколь великий удел тебе назначен, – произнесла она чужим голосом.

А в следующий миг видение погасло. Она вгляделась в лицо юноши, пытаясь понять, как он воспринял ее слова, но Гавен неотрывно смотрел куда-то мимо нее. Лицо его преобразилось: в нем не осталось ни малейших следов усталости. Кейлин не нужно было оборачиваться, чтобы понять: там стоит Шианна.

Молодая луна опускалась к горизонту. Сквозь дверной проем приземистой хижины из валежника Гавен видел, как ее хрупкий серп задел край холма. Бедная малютка-луна торопится на покой в свою колыбель; еще несколько мгновений – и она оставит его в полной темноте. Юноша заерзал, пытаясь устроиться поудобнее. Завтра – канун Белтайна. Гавен пробыл в хижине с самого заката, когда новорожденная луна стояла уже высоко. Ему сказали, это время дано ему для раздумий и созерцания – чтобы подготовить душу. На самом-то деле он чувствовал себя так же неуютно, как и в те томительно-долгие часы, когда они с Арием ждали начала битвы между римлянами и бригантами.

На месте его удерживала только собственная воля. Ускользнуть во тьму не составило бы труда – а там ищи-свищи! Если он передумает, обитатели Авалона его, конечно же, не выгонят – ему снова и снова задавали вопрос, по доброй ли воле он желает пройти посвящение. Но если он откажется и все-таки останется здесь – всякий раз в глазах Кейлин он будет читать разочарование, а что до Шианны... в чем бы уж там это посвящение ни состояло, за право на ее любовь он был готов и не на такое.

Гавен снова выглянул наружу. Луна зашла. Оценив опытным взглядом положение звезд, юноша понял, что близится полночь. «Скоро они придут – я их дождусь. Но почему?» Что его удерживает – только ли страсть к Шианне или некое глубинное понуждение души?

Юноша уже пытался бежать с Авалона – и обнаружил, что от собственной двойственной, противоречивой природы никуда не денешься. Теперь ему казалось, что единственный способ обрести внутреннюю цельность – это решить наконец, кому и чему служить, и всем своим существом отдаться этому служению.

Снаружи что-то зашуршало; Гавен посмотрел на небо – положение звезд изменилось. У хижины собирались друиды, их белые одеяния призрачно мерцали в свете звезд.

– Гавен, сын Эйлан, взываю к тебе в этот полночный час. Ты по-прежнему желаешь быть допущенным к священным мистериям? – Юноша узнал голос Бранноса, и на сердце у него потеплело. Старик-бард казался древним как горы; из-за ломоты в суставах его скрюченные пальцы настолько одеревенели, что играть на арфе он уже совсем не мог; но при необходимости он по-прежнему облекался жреческой властью при совершении обрядов.

– Желаю, – подтвердил Гавен внезапно осипшим голосом.

– Так иди же сюда: испытание начинается!

В темноте юношу отвели к священному источнику. Журчание воды звучало непривычно – не так, как всегда. Вглядевшись, Гавен понял, что ручей направили в другое русло. Вниз, в колодезную шахту уводили ступени – а в стене ее смутно просматривалась ниша.

– Дабы переродиться духовно, тебе сперва должно совершить обряд очищения, – проговорил Браннос. – Спускайся в колодец.

Ежась от холода, Гавен стянул с себя рубаху и двинулся по ступеням вниз. За ним последовал Туарим – он уже принес обеты в прошлом году. Внезапно Туарим опустился на колени – и защелкнул на его лодыжках железные кандалы. Гавена предупреждали о чем-то подобном; он знал, что, если мужество ему изменит, он сумеет освободиться; но, ощущая кожей стылую тяжесть металла, юноша преисполнился страха. Однако ж он даже не вскрикнул. Зашумела вода: ручей снова хлынул по привычному пути; колодец постепенно заполнялся.

Вода быстро прибывала. Она обжигала холодом, и в первые мгновения никаких других мыслей в голове у юноши не осталось. Но ведь все жрецы до единого – те самые жрецы, о которых он вспоминал со снисходительным презрением, готовясь стать солдатом империи, через это наверняка прошли; не может же он сбежать, если все прочие выдержали! Гавен попробовал отвлечься, задумавшись, все ли еще здесь священный сосуд, о котором говорил отец Иосиф, или Кейлин забрала его к себе для вящей сохранности. Если попытаться, он, наверное, что-нибудь да почувствует – отголосок радости, которая сильнее боли. А между тем вода неуклонно поднималась.

К тому времени, как вода дошла до груди, Гавен уже почти не чувствовал собственных ног. Послушаются ли его мышцы, если он попробует спастись бегством? А может, его просто заманили в ловушку – обманом вынудили покорно пойти на смерть? «Ну-ка, вспоминай! – приказал себе юноша. – Вспоминай, чему тебя учила Кейлин! Призови внутреннее пламя!»

Ледяная вода уже дошла до шеи; зубы стучали. Юноша в отчаянии ухватился за первое же воспоминание об огне – во тьме разума затеплилась искорка; Гавен жадно хватал ртом воздух, искра разгоралась все ярче – и вот вспыхнуло и забушевало жаркое пламя, и расплескалось, и разлилось по жилам. Свет! Гавен позабыл обо всем, кроме этого слепящего зарева. На краткое мгновение он словно бы увидел, как бесформенный мрак пронзила одна-единственная молния – и отделила свет от тени, и следом привнесла в мир порядок и смысл.

Гавен снова чувствовал свое тело, но уже иначе. Он обнаружил, что способен видеть – ведь темнота вокруг подсвечивалась сиянием, исходящим из глубины его существа. Ему больше не было холодно – ему казалось, что еще миг, и его внутренний жар обратит воду в пар. Когда вода дошла до его губ, он только рассмеялся.

И тут уровень воды стал понижаться. Как только приток перекрыли, а отток освободили, колодец опустел очень быстро – и друиды сняли с юноши кандалы. Впрочем, Гавен едва это заметил. Он был – воплощенный свет! Только это новое знание его и занимало.

Неподалеку от колодца развели большой костер: наверное, юноша смог бы тут согреться, если бы потерпел неудачу. Ему сказали: для того, чтобы продолжать испытание, он должен пройти сквозь огонь, и Гавен снова рассмеялся. Да он сам – огонь; ему ли страшиться пламени? Как был, нагишом, он прошагал по горящим углям, и хотя жар высушил капли воды на его теле, на пальцах ног не осталось ни следа ожога.

Браннос ждал его по другую сторону костра.

– Ты прошел сквозь огонь и воду – две основных стихии, из которых, как учат нас древние мудрецы, создан мир. Остаются земля и воздух. Дабы завершить испытание, ты должен отыскать дорогу на вершину Тора – если сможешь...

Пока старик объяснял, что нужно сделать, прочие друиды принесли и расставили вокруг юноши глиняные курильницы, где тлели сухие травы. Заклубился одуряюще-сладковатый дым; Гавен узнал резкий, пряный аромат тех растений, с помощью которых вызывали видения; но никогда прежде ему не доводилось вдыхать запах настолько насыщенный. Он непроизвольно втянул в себя воздух, закашлялся, заставил себя дышать ровнее, борясь с накатившим головокружением.

«Пропусти его сквозь себя, подчини себе, воспари с ним вместе», – напомнил себе юноша былые уроки. Дым благовоний помогал разуму отделиться от тела, но если ученик не владел собою должным образом, дух того гляди заплутал бы в дурных снах. Однако Гавен, уже охваченный священным пламенем, не нуждался в помощи, чтобы выйти за пределы привычных ощущений. С каждым вдохом юноша чувствовал, как дым выталкивает его все дальше за грань обыденного сознания. Он взглянул на друидов: все они были окружены лучистым ореолом.

– Взойди на священный холм и прими благословение богов... – Голос Бранноса звучным эхом разносился по всем мирам.

Гавен заморгал, глядя на нависающий сверху склон. Добраться до вершины нетрудно, даже если дух парит отдельно от тела. За семь лет он так часто поднимался на холм, что ноги его уже сами запомнили дорогу. Юноша сделал шаг – и ступни его увязли глубоко в почве. Еще шаг... ему казалось, он переходит вброд глубокую реку. Гавен вгляделся вперед: по склону словно бы стлался туман, пронизанный отсветами пламени... нет, сияние исходит от самой земли! Холм обрел светозарную прозрачность римского стекла. Камень, обозначивший начало подъема, обратился в огненный столп.

В точности такое же свечение исходило от его собственного тела – подобно ореолам, окружавшим жрецов. «Я не один такой! – вдруг понял Гавен. – Все сущее состоит из Света!»

Но все то, что открывалось взгляду в этом сиянии, выглядело иначе, нежели в лучах дня. Теперь Гавен видел со всей отчетливостью: извилистая тропа, так хорошо ему знакомая, вела не вокруг, но внутрь Тора. Гавен на миг испугался – что, если зрение его подведет и он окажется под землей, как в ловушке? Но это новое понимание казалось таким интересным; он не мог противиться желанию узнать, что же такое таится под священным холмом.

Гавен вдохнул поглубже – и на сей раз дым, вместо того чтобы сбить его с толку, лишь обострил его зрение. Вот она, дорога! Юноша храбро зашагал вперед.

От западной оконечности Тора дорога уводила прямо в сердце холма. Гавен осознал, что движется по широкой дуге сквозь какое-то прозрачное вещество, которое сопротивляется, как вода, и покалывает, как огонь, но не является ни тем ни другим. Ощущение такое, словно тело превратилось в жидкость, думал про себя Гавен, преодолевая очередной поворот и возвращаясь на круги своя; он скорее тек, нежели проталкивался сквозь почву, и помнил о том, кто он есть, только потому, что крепко-накрепко держался за свое светоносное тело.

Он уже подходил ко входу, но вместо того, чтобы сделать очередной виток, дорога повернула обратно, и он еще раз обогнул холм. Этот изгиб оказался длиннее предыдущего; Гавен чувствовал, что не приближается к центру, но удаляется от него. Однако та же неодолимая сила погнала его в обход холма, так близко к поверхности, что он видел запредельный мир словно бы сквозь хрустальную дымку. Он снова описал круг и вернулся в исходную точку, и наконец дорога увела его прямиком внутрь холма.

Как глубоко он зашел! Сила пульсировала в сердце Тора так мощно, что юноша с трудом стоял на ногах. Он рванулся туда, навстречу этой силе, и, прикоснувшись к преграде, в восторге ощутил, что его человеческое естество уже начинает распадаться. «Путь закрыт, – раздался голос из недр. – Твое преображение еще не завершилось».

Гавен отпрянул. Он понимал, что выбраться отсюда возможно, только идя вперед, но, поневоле удаляясь от центра, он испытывал почти непереносимую боль. Этот поворот лабиринта оказался круче прежних; юноша наконец преодолел резкий изгиб и пошатнулся – поток силы, текущий сквозь Тор, подхватил его и понес в сердце холма.

Откуда-то из-за кругов мира раздался голос:

– Пендрагон идет по Драконьей тропе...

С чем сравнить эти ощущения? С солнечным светом, что блещет на обледеневших ветвях зимнего леса; с ликующим ревом труб и трепетными переливами нот всех арф мира; само блаженство, сама красота – вот что это такое! Он был Главой Дракона, он парил в этом раскаленном добела центре мира.

Казалось, прошла вечность, времени неподвластная. Но вот ему померещилось, будто кто-то зовет его земным именем.

– Гавен... – зов доносился издалека, еле слышно: женский голос казался ему смутно знакомым. – Гавен, сын Эйлан, возвращайся к нам! Выходи из кристального грота!

«Зачем бы? – удивился он. Ведь здесь – венец всех желаний».

«Да и смогу ли я выйти?» – недоумевал Гавен, утопая в этой лучезарной красоте без конца и начала.

Но зов звучал все требовательнее, все настойчивее: он то и дело распадался на три голоса, а затем все три вновь сливались в едином хоре. Невозможно было ему противиться. На Гавена нахлынули образы красоты менее совершенной, но более настоящей. Он вспоминал вкус яблока, приятную усталость в мышцах после долгого бега, и эту незамысловатую человеческую радость – ощущение девичьей руки в своей руке.

А следом перед мысленным взором возникло и ее лицо. Шианна...

«Я должен вернуться к ней», – подумал Гавен, всматриваясь в разлитое повсюду переливчатое сияние. Но как уйти, если не видишь, куда?

«Это – испытание Воздуха, – прозвучало в памяти. – Ты должен произнести Слово Силы».

Да только никто и никогда не учил его этому слову.

В сознании замерцали обрывки древних преданий – истории, рассказанные стариком Бранносом, мудрость, ведомая бардам. Имена заключают в себе магию, вспомнил Гавен, но прежде, чем дать чему-то имя, нужно назваться самому.

– Я – сын Эйлан, дочери Бендейгида, – прошептал он и неохотно добавил: – Я – сын Гая Мацеллия Севера. – Казалось, разлитая повсюду вокруг сила выжидательно внимает. – Я бард, и воин, и друид, обученный магии. Я – дитя священного острова. – Что еще можно к тому прибавить? – Я – бритт, и я – римлянин, – и... – В памяти всплыло новое воспоминание. – Я – Сын Ста Королей... – Кажется, здесь это имело какой-то смысл: сияние переливчато замерцало, и на краткий миг проглянула дорога. Но юноша словно окаменел, не в силах стронуться с места. Он застонал, пытаясь выудить из глубин памяти еще какое-нибудь имя. Кто он такой? Кто он – здесь и сейчас?

– Я – Гавен, – произнес он, а затем, вспомнив о стихии, увлекшей его внутрь холма, добавил: – Пендрагон.

Едва прозвучало это слово, как неведомая, непостижимая сила подхватила его, стремительно повлекла по коридору света, вынесла на вершину Тора и швырнула на влажный дерн внутри круга камней.

Гавен полежал немного, оглушенно хватая ртом воздух. В ушах звенело; постепенно он осознал, что где-то вдалеке робко зачирикали птицы: еще немного, и грянет многоголосый хор, приветствуя наступление дня. Трава была мокра от росы. Юноша пошевелил пальцами... да, вот они, снова при нем! Он схватился за траву, ощущая ее упрямую силу, жадно, полной грудью впивая густой, терпкий запах сырой земли. Сердце пронзила острая боль утраты: он осознал, что снова стал всего-навсего человеком.

Кажется, вокруг него собралась целая толпа. Гавен приподнялся, протер глаза – нет, не все вернулось в привычное русло: несмотря на то, что солнце еще не встало, все были одеты светозарным ореолом. Самое яркое сияние исходило от трех женских фигур, застывших прямо перед ним: в струящихся одеждах и покрывалах, с символами Богини на груди и на челе.

– Гавен, сын Эйлан, я призвала тебя в этот священный круг...

Женщины говорили хором; у Гавена зашевелились волосы на загривке и на руках. Он с трудом встал, обнаружив, что совершенно наг – но смутился он разве что на краткий миг. Перед ними – перед Ней – он всегда все равно что раздет донага, даже будь на нем штаны и рубаха.

– Госпожа, я здесь, пред тобою, – хрипло проговорил он.

– Ты прошел испытания, назначенные друидами; ты все их выдержал. Готов ли ты принести клятву Мне?

Гавен что-то пробормотал в знак согласия, и первая из женщин выступила вперед. Стройная и хрупкая, она казалась выше прочих, хотя еще мгновение назад все трое были одного роста. На ее белом покрывале покоился боярышниковый венок – словно звездная корона.

– Я – Дева, что вовеки чиста и непорочна, я священная Невеста, – тихо и мелодично проговорила она.

Гавен напряг зрение, пытаясь рассмотреть ее черты под покрывалом. Это, конечно же, Шианна, его любимая, и однако ж ее лицо и фигура непрестанно менялись у него на глазах, и любовь, которую он к ней испытывал, была то любовью отца к дочери, то беззаветной любовью брата к сестре, а то – пылкой страстью возлюбленного, которым он так мечтал для нее стать. Одно лишь было ему ясно: он уже любил эту девушку прежде, в прошлых жизнях – и как отец, и как брат, и как жених.

– Я – начало начал, – продолжала она, – я – возрождение души. Я – Истина, которую не замарать и не опорочить. Поклянешься ли ты неизменно радеть о рождении добра и блага? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?

Он глубоко вдохнул благоуханный рассветный воздух.

– Я клянусь.

Дева подошла к нему и приподняла покрывало. Он узнал Шианну и наклонился поцеловать ее в губы; да, перед ним Шианна – но при этом больше, чем Шианна; ее прикосновение было что белое пламя.

Дева отошла назад. Трепеща, Гавен выпрямился: ему навстречу шагнула вторая из трех женщин. На ее багряном покрывале покоился венок из пшеничных колосьев. Кого же нашли на эту роль в священном ритуале? – гадал про себя юноша. Ее фигура то казалась совсем миниатюрной, а то вырастала до исполинских размеров – для такой великанши троном служил целый мир.

– Я – Матерь, вовеки плодовитая и благодатная, я – Владычица сей Земли. Я – рост и сила, я питаю все живущее. Я меняюсь, но никогда не умру. Станешь ли ты служить источнику Жизни? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?

Этот голос ему знаком! Юноша вгляделся пристальнее – и вздрогнул: из-под покрывала ярко сверкнули темные глаза. Но Гавен узнал – не столько рассмотрев, сколько угадав по наитию, – Владычицу Фаэри, свою спасительницу.

– Ты – Врата ко всему, что мне желанно и дорого, – тихо проговорил он. – Я тебя не понимаю, но я стану служить тебе.

Она рассмеялась.

– Разве семя способно понять, что за сила заставляет его прорваться из тьмы в свет дня; разве младенец способен уразуметь, что выталкивает его наружу из безопасного материнского лона? Твое согласие – это все, чего я требую...

Женщина широко раскинула руки, и он порывисто бросился в ее объятия. Когда Гавен знал ее как Владычицу Фаэри, их всегда разделяло некоторое расстояние. Но сейчас, прижимаясь к ее мягкой груди, Гавен ощутил такое безоговорочное принятие, такое теплое радушие, что едва не разрыдался. Он снова почувствовал себя малым ребенком, которого убаюкивают ласковые руки под старинный колыбельный напев. Гавена обнимала его настоящая мать. В воспоминании, которое он подавлял в себе с самого детства, он снова видел ее белоснежную кожу и золотистые волосы; и впервые в сознательном возрасте понял, что мать действительно его любила...

И вот он уже снова стоял лицом к лицу с Богиней: Ее третья ипостась с трудом заковыляла ему навстречу. Ее корона была сделана из костей.

– Я – Старуха, – прокаркала она, – я – Древняя Карга, Владычица Мудрости. Я все повидала, все испытала, все отдала. Я Смерть, Гавен, без которой ничего не может преобразиться. Ты дашь мне клятву?

«Я знаю, что такое Смерть», – подумал про себя Гавен, вспоминая пустой, обвиняющий взгляд тех, кто пал от его руки. В тот день Смерть косила людей, словно жнец, срезающий серпом колосья. Что в том хорошего? Но тут перед его мысленным взором возникли снопы пшеницы в поле.

– Если в Смерти есть какой-то смысл, я буду служить даже ей, – медленно проговорил он.

– Обними меня... – велела Карга.

Гавен словно прирос к месту, не сводя с нее глаз. В этой сгорбленной фигуре его не привлекало ровным счетом ничего. Но он дал клятву! На негнущихся ногах он сделал шаг навстречу старухе – и вот уже черные покрывала затмили ему свет, а костлявые руки сомкнулись вокруг него.

Он ничего больше не чувствовал; он парил во тьме, в которой со временем начал различать звезды. Он стоял в пустоте, лицом к лицу с женщиной: покрывала ее трепетали на ветру, а в глазах заключалась красота более могущественная, нежели даже юность. Это была Кейлин, и еще кто-то, кому в минувшие века он служил и кого любил. Гавен поприветствовал ее низким поклоном.

А затем он снова стал самим собой. Дрожа всем телом после пережитого, он завороженно глядел на жриц – под черным, и белым, и красным покрывалами. На востоке небо порозовело в первых лучах зари.

– Ты принес клятву, и клятва принята. – Жрицы снова заговорили хором. – Одно только осталось: призвать дух мерлина, чтобы он сделал тебя жрецом и друидом, служителем Таинств.

Не поднимая головы, Гавен преклонил колена. А жрицы запели. Поначалу то была музыка без слов: женщины выводили ноту за нотой, пока юноша не ощутил во всем теле легкое покалывание от вибрирующих звуков. А затем послышались слова – на неведомом юноше языке. Но о чем это моление, было понятно и так.

«О Мудрый! – заклинал про себя Гавен. – Приди к нам, если будет на то твоя воля, приди через меня. Ибо здесь у нас великая нужда в твоей мудрости!»

Кто-то сдавленно всхлипнул; Гавен вскочил на ноги и заморгал: в глаза ударил ослепительно-яркий свет. Сначала ему подумалось, что солнце встало, а Повелитель Мудрости так и не явился. Но нет, это было не солнце.

В середине каменного круга сиял и лучился столп огня. Гавен призвал собственный свет, чтобы защититься от слепящего блеска, и измененным зрением увидел призванный Дух: древний, и однако же в расцвете сил, мерлин опирался на посох, подобающий его званию; седая борода, символ мудрости, струилась по груди; в венце мерцал драгоценный камень.

– Господин, он принес клятву, – воскликнул Браннос. – Ты принимаешь его служение?

Мерлин обвел глазами круг камней.

– Служение его я принимаю, но не пришло еще время мне объявиться среди вас. – Он задержал взгляд на Гавене – и улыбнулся. – Ты дал клятву, ты стал одним из жрецов, однако ж ты не чародей и не маг. В кристальном гроте ты назвал свое Имя. Ответь, сын мой, с помощью каких Слов ты обрел свободу?

Гавен неотрывно глядел на мерлина. Юношу всегда учили: то, что происходит в такие минуты между человеком и его богами, следует навсегда сохранить в тайне. Но, вспоминая все то, что он сказал тогда, в гроте, Гавен начинал понимать, почему эти имена, в отличие от всего прочего, должны быть провозглашены вслух.

– Я – Пендрагон... – прошептал он. – Я – Сын Ста Королей.

Над кругом собравшихся поднялся изумленный гул. В воздухе посветлело. В восточном небе полыхали золотые стяги, солнечные лучи обвели гряду холмов огненным ободком. Но люди смотрели не туда: все глаза были устремлены на Гавена. Юноша почувствовал, как на чело его легла тяжесть сияющей золотой короны; увидел, как тело его облеклось в королевское одеяние, вышитое и изукрашенное драгоценными камнями так искусно, как не под силу сработать ни одному мастеру из числа смертных.

– Пендрагон! Пендрагон! – закричали друиды, величая юношу титулом Священного Короля, который правит с помощью духа, но не меча – как живое связующее звено между людьми и землей, в которой живут они.

Гавен воздел руки, принимая титул и приветствуя свой народ – и взошло солнце, и мир исполнился славы, и величия, и благодати.

Глава 7

Предплечья Гавена покрывали татуировки в виде драконов: кожу все еще немного пощипывало в тепле послеполуденного солнца. Юноша оглядел их с благоговейным удивлением – это чувство не покидало его с той самой минуты, как ему явился мерлин. Извивающиеся змеи, выгибаясь кольцами, оплетали его крепкие мускулистые руки. Рисунок наносил старик из низкорослого смуглого племени, живущего на болотах: он втыкал в кожу шипы, обозначая контуры, а затем втирал в места уколов синюю вайду. Он приступил к работе, пока Гавен еще не вполне вышел из транса; но когда юноша почувствовал боль, он усилием воли снова отозвал свой дух из тела. Поначалу предплечья резко саднило, но теперь юноша ощущал разве что легкое покалывание.

Его выкупали, переодели в вышитую льняную тунику, уложили на постель из овчин и велели набираться сил; но отдых этот казался таким же невероятным и немыслимым, как перенесенные испытания. Гавен не мог отрицать всего того, что с ним произошло, но понимать по-прежнему ничего не понимал. Друиды называли его Пендрагоном и чествовали как короля-жреца, подобного тем, которые правили в землях, ныне канувших на дно моря. Но ведь долина Авалон – королевство совсем маленькое! Может статься, он, подобно тому Христу, которого отец Иосиф называл царем, обретет царство не от мира сего?

А может, когда ночь эта завершится, они с Шианной станут королем и королевой в Фаэри? – думал про себя юноша, потягивая разбавленное водой вино из кубка, поставленного рядом с ложем. При этой мысли сердце неистово заколотилось в груди. Он не видел девушку с тех пор, как она явилась ему во время обряда на рассвете. Но нынче ночью она будет танцевать у костра Белтайна. А он, как король, пройдет между пирующими: ему дано право выбрать любую женщину, которая ему приглянется. Гавен уже знал, которая ему нужна. С тех пор как он впервые увидел Шианну, ни на какую другую девушку он и не смотрел; он думал о ней даже в армии; только с ней он мечтает впервые познать женскую любовь.

Тело его с готовностью отозвалось на эти грезы. Если бы все пошло как задумывалось, они с Шианной соединились бы еще год назад, но он ее покинул. Ждала ли она его? Гавену снилось, что да, ждала, но он знал, что долг принуждает жриц к участию в обрядах, а спросить – не смел. Это и не важно. Душой она принадлежит ему. Из-за болот донесся глухой рокот барабанов. Сердце Гавена застучало в такт с ними; он заулыбался, не открывая глаз. Скоро, очень скоро все свершится.

На следующий год нужно будет перенести празднества на луг у подножия Тора, думала про себя Кейлин, глядя на танцоров. На открытой площадке позади каменного круга едва хватало места для друидов и юных жриц, а жители болот все прибывали и прибывали. Близко к костру они не подходили – держались у самой границы круга света и глядели на происходящее изумленными темными глазами. Просто поразительно, как быстро разносятся вести; ну да старый охотник, которого призвали нанести татуировки в виде драконов, наверняка все рассказал своим соплеменникам.

Жрицы, конечно же, уже знали, что произошло – с тех самых пор, как рано поутру друиды с сияющими лицами вновь спустились с холма. Кейлин казалось, она ощущает в традиционном предвкушении праздника нечто непривычное – остроту и накал, которых не было прежде. Во всяком случае, жрицы убрали волосы и украсили себя тщательнее обычного. Ведь нынче ночью к ним явится Король. Кого же он выберет?

Кейлин не нужно было смотреть в серебряную чашу с водой: ответ она знала и так. Даже если бы Гавен не любил Шианну с тех самых пор, как оба были еще детьми, – после того, как нынче утром она предстала перед ним Девой-Невестой, сердце его переполнено воспоминанием о ее красоте и изяществе. Жрецы и жрицы Авалона не вступали в брак, как обычные люди, но когда они предавались любви в Великом Ритуале, они становились орудиями, посредством которых соединялись Владыка и Владычица. А нынче ночью грядет королевская свадьба: сближение Гавена и Шианны одарит благословением землю.

Она давно знала, что Гавену уготована великая судьба, но такого никто даже и вообразить не мог! Кейлин поулыбалась собственной восторженности. В каком-то смысле она была ослеплена и восхищена не меньше любой юной послушницы: в грезах она уже видела, как Гавен с Шианной, священные король и королева, станут с Авалона владычествовать над самой душой Британии, а за ними будет незримо стоять она, Кейлин.

Для праздника купили двух быков: их туши жарились на вертелах у основания холма. Готовое мясо таскали на вершину в корзинах; жители болот принесли оленину, водную дичь и сушеную рыбу. Вересковый эль в кожаных мехах и медовый напиток в глиняных кувшинах немало способствовали всеобщему веселью. А между пирующими, рассевшимися полумесяцем, и кругом камней пылал костер Белтайна.

Глядя в юго-западном направлении, Кейлин различала отсвет костра, зажженного на Драконьем холме. А оттуда можно увидеть еще один костер, и еще – и так до самого Края Земли: вот так же и лей-линия, уводящая на северо-восток к громадному кругу камней под священным холмом, в эту ночь отмечена кострами.

«В эту ночь вся Британия опутана светозарной сетью, – удовлетворенно сказала себе Кейлин, – даже рожденным единожды, при всей их духовной бедности, дано разглядеть сей свет!»

Совсем юная девушка из болотного народа – ее черные волосы пышной волной ниспадали на спину, схваченные венком из цветов шиповника – с застенчивой грацией преклонила колена перед жрицей и предложила ей из корзины сушеные ягоды в меду. Кейлин отбросила с лица синее покрывало и с улыбкой запустила руку в корзину. Девушка, заметив серебристый лунный серп, мерцающий над полумесяцем поменьше, вытатуированном над переносицей жрицы, быстро опустила глаза в знак почтения.

Девушка ушла, но прикрывать лицо Верховная жрица уже не стала. Сегодня – ночной праздник; двери между мирами открыты и духи вольно летают туда-сюда. В таинственности нет нужды. Как бы то ни было, покрывало – не более чем символ; при необходимости Кейлин умела наводить на лицо иллюзорную тень. Девочки-послушницы свято верили, что она, подобно Королеве Фаэри, умеет неожиданно появляться из воздуха.

В рокот барабанов, что пульсировал подобно сердцебиению на фоне праздничного шума и гама, внезапно вплелся перезвон арфы. Кто-то из молодых друидов притащил переносную арфу на вершину Тора. Он уселся, скрестив ноги, рядом с низкорослым смуглым барабанщиком и, склонив светловолосую голову набок, вслушался в ритм. А в следующее мгновение к музыке добавился сладостно-горький рев коровьего рога: он врывался в переливчатые аккорды арфы снова и снова – так теленок резвится на цветущем лугу.

Девушка в венке из цветов шиповника задвигалась в такт музыке – сплетая и расплетая руки, покачивая узкими бедрами под платьем из оленьей кожи. К ней присоединились Дика с Лизандой – поначалу они танцевали робко и неуверенно, но неистовое упоение танца подчиняло их с каждой минутой. Барабанный бой нарастал и учащался; на лбу у девушек выступила испарина, тонкая синяя ткань туник липла к телу. Что за красавицы, подумала про себя Кейлин, не сводя с них глаз. Она вдруг поймала себя на том, что и ей музыка не дает стоять на месте – а ведь она вот уже много лет как не танцевала на празднествах.

Но вот мелодия изменилась – так неуловимо меняется течение реки, стоит человеку войти в воду. Кейлин настороженно вскинула голову. Танцоры расступились, прянули в стороны, и появился Гавен. На нем был королевский белоснежный килт, перехваченный золотым поясом. На груди покоился драгоценный медальон старинной работы; голову венчала корона из зеленых дубовых листьев.

Помимо этих двух знаков отличия украшали его только синие змеи, вытатуированные на предплечьях. Но ничего другого ему и не требовалось. Несколько месяцев обучения в римском лагере придали скульптурную форму его торсу; окрепли мускулы на икрах и бедрах. Более того, его правильные чеканные черты окончательно утратили юношескую мягкость; весь его облик обрел гармоничную соразмерность. Мальчуган, которого она так любила и за которого так переживала, исчез. Перед ней стоял мужчина.

Да, это король, подумала Кейлин, глядя на одетого мерцающим ореолом Гавена. Желанен ли он ей? Верховная жрица знала: она до сих пор обладает способностью облекаться в чары, рядом с которыми померкнет даже сияющая юность Шианны. Но если, как она подозревала, связь между их душами была откована в минувшие века, Гавен выберет свою вторую половину, даже если она предстанет перед ним в обличье старухи. Как бы то ни было, Шианна молода и сможет подарить Гавену дитя; а вот Кейлин, при всей ее мудрости и магии, родить уже неспособна.

«Нет, он не возлюбленный души моей, – подумала Кейлин с легкой грустью. – Душа мужчины, которого ей назначено любить, сейчас не воплощена в теле». То, что ее влечет к юноше – это просто ожидаемый отклик на неодолимое мужское обаяние Короля: такова сила костров Белтайна! Нынче ночью в Гавена влюблены все – мужчины и женщины, молодые и старые.

Наверное, именно таким предстал перед Эйлан отец мальчика у костра Белтайна? Гавен вымахал выше ростом, нежели Гай, и хотя гордый нос с горбинкой выдавал в нем римлянина, в глазах было что-то от Эйлан. Но по правде сказать, в этот миг Гавен не походил ни на одного из своих родителей: он напоминал Верховной жрице кого-то совсем другого, кого она знала давным-давно, в другой жизни.

«Летний король», – перешептывались люди. Гавен проходил между танцорами, и сердце Кейлин сжималось от недоброго предчувствия. Отец юноши принял этот титул перед смертью. Но ведь Гавен отмечен татуировками с изображением священных змеев! Он не просто Летний король, которого чтят в течение одного годового цикла, а затем приносят в жертву, если времена того требуют; он – Пендрагон, который служит земле, покуда жив.

Девушки, окружив Гавена, вовлекли его в танец. Смеясь, он взялся с одной из девушек за руки, стремительно закружил ее, – очень скоро она уже задыхалась от хохота; подхватил следующую, ненадолго привлек к себе – и толкнул в объятия кого-то из юношей. Танец длился, пока не обессилели все, кроме Гавена – сам король, похоже, был готов плясать до утра. Он позволил отвести себя к деревянному креслу, устланному мягкими оленьими шкурами: на таком же восседала Кейлин – по другую сторону от костра.

Королю принесли еду и питье. Барабанный бой смолк; теперь в гомон голосов и смех вплетались только напевные переливы костяной флейты. Кейлин пила разбавленное водою вино и с благодушной улыбкой озирала толпу.

Но вот снова зазвучали барабаны – размеренно и негромко, как биение сердца. Кейлин обернулась.

Барабанщик, сам из народа болот, по-видимому, знал заранее, что должно произойти, но Кейлин нахмурилась, гадая про себя, что такое задумали Водомерка и старик, пришедший с ним вместе. Вряд ли что-то недоброе – болотные жители были безоружны, если не считать ножей в ножнах, висящих у пояса, – но явно что-то более серьезное или даже более торжественное, нежели беззаботное веселье праздника. Этих двоих сопровождали трое юношей: и все они не сводили сияющих глаз с Гавена. Что они там несут? Кейлин встала и неслышно обошла костер, дабы лучше видеть.

– Ты – король. – Гортанная речь Водомерки прозвучала не вопросом, но утверждением. Он скользнул взглядом по драконам, обвившим предплечья Гавена. – Как древние, что приходят из-за моря. Мы помним. – Старейшины кивнули. – Мы помним старые сказы.

– Это так, – отозвался Гавен, и Кейлин поняла, что перед глазами юноши проходят его предыдущие жизни, которые он смог вспомнить благодаря обряду посвящения. – Я снова пришел к вам.

– Тогда мы вручаем тебе вот это, – проговорил старик. – Наши первые кузнецы выковали его из падучей звезды – ох, и давно это было! А когда он сломался, чародей из твоего народа перековал его заново. В те времена, господин, ты защищал нас этим клинком, а когда ты умер, мы его спрятали. – И он протянул юноше сверток – что-то длинное и узкое, обернутое в раскрашенные шкуры.

В наступившем безмолвии Гавен принял дар. Кейлин слышала, как громко стучит ее сердце – медленно и тяжко. На нее в свой черед нахлынули воспоминания – и подсказали, что внутри свертка покоится меч.

Длинное, темное лезвие, вытянутое в виде листа, размером примерно с римский кавалерийский меч – спату: на памяти Кейлин похожие бронзовые клинки использовали в своих обрядах друиды. Но у бронзы нет этого зеркального блеска. Звездный металл... Верховная жрица только слышала о таких мечах; увидеть один из них своими глазами ей до сих пор не доводилось. Кто бы мог подумать, что болотные жители хранят у себя подобное сокровище? Нет, не след забывать, что этот полудикий, прозябающий в бедности народ – древний как мир.

– Я все помню... – тихо произнес Гавен. Рукоять легла в его ладонь как влитая. Он поднял меч – и блики костра, отразившись от зеркального клинка, заплясали по лицам собравшихся.

– Тогда прими его, дабы защищать нас, – промолвил Водомерка. – Клянись!

Меч невесомо взлетел вверх. Мальчик, которым Гавен был еще недавно, непременно выронил бы клинок. Юноша ловко крутнул его в руке, рассекая воздух. Как странно, что именно римляне обучили его оборонять тех, кого сами же и угнетают, подумала про себя Кейлин.

– Я поклялся служить Госпоже, – тихо проговорил Гавен. – Теперь я принесу клятву и вам, и Матери-Земле. – Он повернул лезвие и провел острием по руке. Ему даже сильно надавливать не потребовалось – клинок был остер как змеиное жало. Вдоль пореза проступила темная кровь и закапала на землю.

– В нынешней своей жизни, и в нынешнем своем теле, волей своего духа я возобновляю клятву, которой клялся раньше... – продолжил он.

Кейлин поежилась. Что за воспоминания проснулись в мальчике там, на холме? Если повезет, со временем они изгладятся. Тому, кто слишком хорошо помнит свои предыдущие жизни, обычной жизнью жить трудно.

– В жизни и в смерти, господин, мы твои слуги. – Водомерка погрузил палец в лужицу крови на земле, а затем коснулся своего лба и оставил на нем алую отметину. Остальные юноши проделали то же самое и выстроились вокруг Гавена почетным караулом, по двое с каждой стороны. Молодые друиды ошеломленно наблюдали за происходящим: у них явно не укладывалось в голове, как преобразился их юный воспитанник, который вплоть до прошлого года ничем не отличался от всех прочих мальчишек.

Кейлин посмотрела вверх. Судя по рисунку созвездий, близилась полночь, костер постепенно прогорал. Астральные потоки изменили направление; близилось время вершить древнейшую, глубинную магию.

– Где Шианна? – тихо спросил Гавен. Кейлин поняла, что даже до того, как ему принесли меч, юноша только ее в толпе и высматривал.

– Ступай в круг. Позови свою невесту, и она явится.

Глаза его вспыхнули новым светом – то не был отблеск костров. Не говоря больше ни слова, он зашагал к кругу камней. Почетный караул последовал за ним, но когда юноша шагнул между двумя каменными столпами внутрь, его спутники замерли на страже перед входом. Гавен встал лицом к алтарю, воздел меч – и возложил его перед камнем как подношение. И уже с пустыми руками обернулся назад – туда, откуда пришел.

– Шианна! Шианна! Шианна! – воскликнул он, и зов его, звенящий любовью и тоской, разнесся по всем мирам из края в край.

Над холмом воцарилось безмолвие: Тор словно застыл в ожидании.

А затем откуда-то издалека донесся перезвон серебряных колокольчиков. И вместе с ним – барабанный бой: быстрый танцевальный ритм, заставляющий сердце биться еще радостнее, еще веселее. Кейлин вгляделась в темноту: внизу, у основания холма замельтешили огоньки. Факелоносцы поднимались все выше, и вскоре жрица уже различала лица – это шли болотные жители, а с ними – те, кто не принадлежит к роду людскому: те, что способны являться к смертным в такую ночь, когда отворяются врата между мирами.

Над толпой мерцало и переливалось что-то белое – полог из тонкой, полупрозрачной ткани над той, кого все эти люди, и не только люди, сопровождали. Музыка звучала все громче, голоса взмывали к небу в свадебной песне; торжественная процессия дошла до вершины, и пирующие почтительно расступились, пропуская гостей.

Коронация для короля, свадьба для жениха, посвящение для жреца – это миг наивысшей славы. А Гавен, ожидающий невесту, был всеми тремя сразу – и королем, и женихом, и жрецом.

Но Шианна... как бы ни был красив Бог, Богиня затмевала и его. Полог отдернули, и увенчанная цветами боярышника дева прошла между каменными столпами навстречу Гавену. При взгляде на нее Кейлин поняла, что даже со всей своей магией не сумела бы с нею сравниться. Ведь пока Гавен спал, Шианна возвратилась во владения своей матери, и теперь дочь Королевы Фаэри украшали драгоценные камни Иного мира.

Сердце Гавена неистово колотилось в груди, все его тело била крупная дрожь. Юноша порадовался про себя, что отложил меч – руки его тряслись так, что он неминуемо порезался бы. Факельщики, сопровождавшие Шианну, теперь выстроились снаружи круга камней. Как только Шианна прошла в каменные врата и приблизилась к Гавену, факелы словно бы вспыхнули ярче, а мир за пределами каменного кольца исчез.

В этом миг он затруднился бы сказать, красива ли она. «Красива» – это человеческое слово; а он, даром что выучился на барда, не находил слов, чтобы выразить переполняющие его чувства. Ему хотелось преклониться пред нею и целовать землю у ее ног – и однако ж божественное начало внутри него самого устремлялось ей навстречу и отражалось в ее глазах.

– Ты звал меня, возлюбленный мой, и вот я здесь... – Голос ее звучал негромко и напевно, а в глазах плясали такие знакомые искорки, живо напомнившие ему человеческую девочку, вместе с которой он когда-то искал по кустам птичьи гнезда. Тем проще стало справляться с божественной силой, что пульсировала внутри него.

– Наш союз послужит земле и народу, – с трудом выговорил он. – Но я спрошу тебя, Шианна, в радость ли тебе возлечь со мною сейчас?

– А что ты будешь делать, если я скажу «нет»? – улыбнувшись, мягко поддразнила она.

– Я возьму другую – все равно кого – и попытаюсь исполнить свой долг. Но в обряд будет вовлечено только мое тело, но не сердце и не душа. Ты – жрица. Я хочу, чтоб ты знала: я все пойму, если... – Он не сводил с нее глаз, пытаясь донести до нее взглядом то, чего не мог произнести вслух.

– Но я не сказала «нет», – откликнулась она, – и другая тебе не понадобится.

Шианна шагнула ближе, возложила ладони на его плечи, запрокинула голову в ожидании его поцелуя – и Гавен, все еще не поднимая рук, жадно наклонился к ней, принимая ее дар. Губы их соприкоснулись – и юноша почувствовал, что в него и впрямь вошел Бог, и теперь он не принадлежит сам себе.

Как и накануне ночью, его охватило пламя – но не столь жгучее, а ласковое, золотистое. Юноша помнил, что он – Гавен, но сознавал и присутствие Иного, того, кто, в отличие от него самого, знал, как развязать сложный узел на поясе Девы и открепить фибулы, сколовшие ее платье. И вот уже она стоит перед ним нагая, и нежные изгибы девичьего тела кажутся прекраснее драгоценных уборов, которые все еще блещут на ней.

Шианна расстегнула его золоченый пояс, дернула за завязки килта, и килт упал к ногам юноши. Потрясенно, благоговейно Гавен коснулся груди девушки – и они снова неодолимо потянулись друг к другу, сгорая от желания стать единой плотью, – и снова слились в поцелуе.

– Где нам возлечь, любовь моя? – прошептал Гавен, задыхаясь.

Шианна шагнула назад и опустилась на камень. Гавен возвышался над ней, чувствуя, как древняя сила, что неодолимым потоком струится сквозь Тор, рвется из каменного сердца холма, перетекает в него через ступни ног и разливается по позвоночнику, сотрясая все его тело. Очень осторожно, словно от любого резкого движения он того гляди разобьется вдребезги, Гавен склонился над ней; Шианна раздвинула бедра – и тела их слились.

В первый миг их единения Гавен ощутил преграду – Шианна не солгала, она и впрямь сберегла свою девственность! – но это уже не имело никакого значения. Наконец-то он пришел к итогу своего пути: к сладостному наслаждению, о котором он как мужчина не смел и мечтать, и к уверенности, которую радостно распознал бог, в него вселившийся. На долю секунды он и она замерли неподвижно, но сила, что свела их вместе, уже вступила в свои права.

Гавен задвигался в ритме древнейшего из танцев, сознавая, что он – лишь проводник для могущественной стихии, его переполняющей и заставляющей отдавать всю свою силу женщине, в объятиях которой он покоится. Гавен чувствовал, как Шианна воспламеняется в его руках, открывается ему еще больше, и приникал к ней все теснее, словно пытаясь пробиться сквозь человеческую плоть куда-то за пределы человеческой сущности.

В тот последний миг, когда ему казалось, что способность связно мыслить он уже утратил, он услышал, как она шепчет:

– Я – алтарь...

– ...а я – жертва... – докончил Гавен, и вместе с этим ответом он наконец-то дал выход и мужской страсти, и божественной силе.

Бурлящий поток силы, умноженный через союз Бога и Богини, хлынул обратно через Тор. В свое основное русло эта река уже не вмещалась – и устремлялась по всем каналам, куда только могла прорваться, растекалась по малым лей-линиям, дабы благословить всю землю от края до края. Кейлин, ожидавшая снаружи каменного кольца, поняла: свершилось! – и со вздохом откинулась назад. Все прочие каждый по-своему почувствовали то, что произошло, и, просияв, вскочили на ноги. Размеренно рокочущие барабаны, не смолкавшие с тех пор, как Шианна шагнула в круг камней навстречу Гавену, вдруг словно взорвались торжествующим грохотом; в него вплелся ликующий возглас, затем еще один, и вот уже над холмом из конца в конец прокатилось радостное эхо.

– Бог соединился с Богиней, и Владыка – с Матерью-Землей, – возгласила Кейлин.

Громоподобные раскаты барабанов сменились развеселым танцевальным ритмом. Люди со смехом пустились в пляс. Все – даже самые дряхлые друиды – облегченно выдохнули. Мучительное напряжение схлынуло, а вместе с ним ушли усталость и внутренняя скованность – люди словно стряхнули с себя незримые путы. Все те, кто прежде наблюдали за танцем со стороны, задвигались в такт музыке. Совсем юная девушка из народа болот вытащила к костру Бранноса, и тот резво запрыгал и закружился в пляске: Кейлин думать не думала, что старик на такое способен!

Огонь уже угасал – тем жарче пылали угли. Вскоре танцующие уже обливались пóтом. К удивлению Кейлин, первой сбросила тунику одна из ее жриц, Лизанда; ее примеру тут же последовали прочие. Парень и девушка из народа болот, освободившись от опасно развевающихся одежд, соединили руки и прыгнули через костер – на счастье!

Глядя на них, Кейлин подумала, что вот уже много лет не видела столько радости на празднествах Белтайна. А возможно, что и никогда: ведь в Вернеметоне обрядам препятствовала боязнь вызвать неодобрение римлян, а здесь, на Авалоне жрицы пока что еще изучали обычаи и уклад земли. Но теперь все исправлено благодаря союзу сына друидов с дочерью народа Фаэри. Церемониями сегодняшнего дня останутся довольны все, решила она, любуясь неутомимыми танцорами.

Но никакая ночь, даже самая радостная, не длится вечно. Мужчины и женщины парами, по двое, уходили прочь, чтобы совершить свои собственные обряды на склоне холма. Все прочие завернулись в плащи и улеглись отсыпаться у костра – щедро воздав должное вересковому элю. Факелы тех, кто нес стражу у каменного круга, давным-давно догорели, но тень от самих камней надежно оберегала уединение тех двоих, что укрылись внутри.

Незадолго до рассвета молодежь отправилась срубить древо Белтайна и набрать зеленых веток, чтобы украсить строения у подножия Тора. Днем танцы в честь древа, ничуть не менее веселые, нежели ночные торжества у костров, отличались куда большей пристойностью: в этом празднике могли поучаствовать и непосвященные девушки, и малые дети, что с наступлением вечера на Тор не поднимались.

Кейлин, которая танцевала и пила меньше прочих и которая была привычна к ночным бдениям, досидела до самой зари, так и не стронувшись со своего тяжелого резного кресла у костра. Но едва рассвет разогнал ночные тени, усталость наконец-то взяла верх, и даже Верховная жрица забылась сном.

День выдался погожий и ясный. Сквозь завесу зеленых веток, из которых соорудили шалаш, чтобы защитить молодых от любопытных глаз, Гавен глядел с вершины Тора на лоскутное одеяло из озер, лесов и полей, залитое рассветным солнцем Белтайна. Юноша не сомневался, что день показался бы ему не менее прекрасным, даже не будь он так счастлив. Да, все тело его ныло в непривычных местах; да, контуры его новых татуировок зарубцевались и отзывались болью, стоило напрячь мускулы под ними, но это все были сущие пустяки, их и не замечаешь рядом с удивительным ощущением счастья, что поет в крови.

– Повернись-ка, я тебе спину потру, – велел Амбиос, плеснув воды на тряпицу. По другую сторону перегородки, где омовение совершала Шианна, зазвенел нежный девичий смех.

– Спасибо, – поблагодарил Гавен. Да, любого новопосвященного окружали заботой, но благоговейная почтительность Амбиоса застала его врасплох. Неужто так будет всегда? Почувствовать себя королем в исступлении ритуального восторга – дело одно; но теперь юноша спрашивал себя, а каково это – нести бремя титула изо дня в день.

Предплечья защипало; Гавен окинул взглядом драконов. Кое-что в нем и впрямь изменилось навсегда. Эти татуировки уже никуда не денутся. И Шианна навеки принадлежит ему.

Он торопливо домылся и надел принесенную ему льняную тунику без рукавов, выкрашенную в яркий зеленый цвет и расшитую золотом. Он и вообразить не мог, что в запасах у друидов хранится такая роскошная вещь. Юноша затянул кушак и препоясался мечом. Клинок казался новехоньким – годы и века не оставили на нем своего отпечатка; а вот кожа ножен изветшала и швы местами разошлись. Надо будет распорядиться, чтобы сшили новые, подумал про себя Гавен, выходя из лиственного шалаша.

При виде Шианны он напрочь позабыл о мече. Молодая женщина была одета в платье такого же по-весеннему яркого зеленого цвета, как и его туника; чело ее венчал свежий боярышниковый венок. В солнечном свете ее волосы сияли червонным золотом.

– Владычица... – Гавен поднес к губам протянутую ему руку. «Счастлива ли ты так же, как и я?» – словно бы спрашивал он своим прикосновением.

– Любовь моя... «Еще счастливее», – отвечал ее взгляд. Гавену внезапно отчаянно захотелось, чтобы поскорее настала ночь и они снова остались вдвоем. Сейчас Шианна была просто смертной женщиной, но в его глазах она казалась прекраснее самой Богини, явившейся ему предыдущей ночью.

– Гавен... господин мой... – пролепетала Лизанда. – Мы принесли завтрак.

– Надо бы подкрепиться, – прошептала Шианна. – Внизу готовятся к пиру, но к еде приступят только после того, как в полдень потанцуют вокруг древа.

– Я уже насытился, – промолвил Гавен, ласково сжимая ей руку, – но очень скоро проголодаюсь снова...

Шианна покраснела, рассмеялась и потащила его к столу, где уже расставляли холодное мясо, хлеб и эль.

Но не успели молодые люди приступить к трапезе, как от подножия холма послышались истошные крики.

– Нас уже зовут вниз? – удивилась Шианна. Однако ж голоса звучали не по-праздничному тревожно. Вскоре уже можно было разобрать слова:

– Бегите! Они идут – спасайтесь, прячьтесь!

– Да это Туарим! – воскликнула Лизанда, оглядев склон. – Что же случилось?

Гавен вскочил на ноги – сказалась военная выучка, которая, как ему казалось, осталась в далеком прошлом, – и схватился за рукоять меча. Шианна хотела было что-то сказать, но, встретившись с ним взглядом, прикусила язык, поднялась от стола и встала рядом с юношей.

– Говори. – Гавен шагнул навстречу молодому друиду, который, пошатываясь и хватая ртом воздух, уже преодолел последние несколько шагов до ровной площадки на вершине.

– Это отец Павел со своими монахами, – пропыхтел Туарим. – У них веревки и молоты. Он грозится обрушить священные камни Тора!

– Да это же просто горстка дряхлых стариков, – успокаивающе проговорил Гавен. – Мы не подпустим их к кругу камней. Они не сумеют сдвинуть с места ни нас, ни камни, даже если вконец обезумели. – Юноше просто не верилось, что добросердечные монахи, у которых он учился музыке, вдруг превратились в разъяренных фанатиков, даже при том, что они целый год внимали громогласным обличениям отца Павла.

– Дело не в монахах, – Туарим сглотнул. – Здесь солдаты! Гавен, мы должны увести тебя в безопасное место! Отец Павел послал гонца в Деву и призвал римлян!

Гавен вдохнул поглубже; сердце его неистово заколотилось в груди – юноша от души надеялся, что его волнения никто не заметил. Он отлично знал, как римляне обходятся с дезертирами. В первое мгновение он уже был готов броситься наутек. Но ему уже доводилось спасаться бегством, и если его до сих пор жег стыд при мысли о том, что он удрал с войны, которая не имела к нему никакого отношения, и из армии, в рядах которой никакой присяги не приносил, как он сможет жить в ладу с самим собою, если бросит народ, еще вчера приветствовавший его как Пендрагона на Священном Торе?

– Вот и славно! – Гавен заставил себя широко улыбнуться. – Римляне – разумные, здравомыслящие люди; их закон защищает все религии. Я им объясню, что происходит, и они помешают назарянам повредить нашим камням.

Лицо Туарима прояснилось, и Гавен позволил себе выдохнуть, от души надеясь, что слова его обернутся правдой. Как бы то ни было, менять решение было поздно: сам отец Павел, побагровевший от натуги и ярости, уже вскарабкался на вершину.

– Гавен! Сын мой, сын мой, что они с тобой сделали? – Священник шагнул к юноше, заламывая руки; следом за ним появились еще трое братьев. – Тебя принудили поклоняться идолам? Эта мерзкая блудница совратила тебя на грех и позор?

Разъяренный старик выглядел до крайности нелепо, но Гавену было не до смеха. Побледнев от гнева, он встал между монахом и Шианной.

– Меня никто ни к чему не принуждал – и никогда не принудит! А эта женщина – моя жена, так что придержи свой грязный язык за зубами и не смей говорить про нее гадости! – К тому времени на вершину Тора поднялись и остальные назаряне; при них и впрямь были молоты и веревки из сыромятной кожи. Гавен жестом велел Туариму увести Шианну подальше.

– Она – бесовка, сеть дьявольская, орудие Сатаны, который через искусительницу Еву вверг во грех весь род человеческий! – завопил отец Павел. – Но еще не поздно, мальчик мой! Даже блаженный Августин сумел покаяться, а ведь все свои юные годы он провел во грехе. Если ты исполнишь епитимью, эта одна-единственная провинность тебе не зачтется! Отринь ее, Гавен! – Он протянул руку. – Ступай поскорее со мной!

Гавен в изумлении глядел на него.

– Отец Иосиф был святым человеком, благословенной душой; он благовествовал о любви. К нему я, возможно, и прислушался бы, да только он никогда не произнес бы подобных слов. Ты, старик, совсем помешался! – Юноша ожег остальных негодующим взглядом, и оробевшие монахи испуганно отпрянули.

– А теперь мой черед приказывать! – проговорил Гавен, чувствуя, как на плечи его легла незримая королевская мантия. – Вы пришли к нам как просители, и мы дали вам прибежище и позволили вам построить свою церковь под нашим священным холмом. Но этот Тор принадлежит древним богам, кои хранят страну Британию. У вас нет права здесь быть; своим присутствием вы оскверняете эту священную землю. И я говорю вам: прочь, или могущественные стихии, коих вы называете демонами, поразят вас на этом самом месте!

Он воздел руку – и хотя рука была пуста, монахи в страхе отшатнулись. Гавен недобро улыбнулся. В следующую минуту назаряне обратились бы в бегство. Но тут послышался размеренный топот подбитых железом сандалий по камню. Это подоспели легионеры.

Их было десять, во главе со взмокшим декурионом^[15]; в каждой руке солдаты сжимали по пилуму. Почти не запыхавшись на подъеме, легионеры смотрели на рассерженных назарян и на возмущенных друидов одинаково неприязненно.

Декурион, приглядевшись к золотой вышивке на тунике Гавена, по всей видимости, посчитал ее знаком отличия и обратился к юноше:

– Я ищу Гая Мацеллия Севера. Эти монахи дали нам знать, что вы, вероятно, удерживаете его у себя.

За спиною у Гавена кто-то громко охнул, и вновь повисло молчание. Юноша покачал головой, надеясь, что декурион пробыл в Британии не настолько долго, чтобы распознать по лицу собеседника его явственно римское происхождение.

– Мы справляем праздник согласно нашему вероучению и совершаем подобающие обряды, – негромко проговорил он. – Мы никого и ни к чему не принуждаем.

– А ты сам кто такой и по какому праву так говоришь? – Декурион хмуро зыркнул на него из-под шлема.

– Меня зовут Гавен, сын Эйлан...

– Дурень ты набитый! – рявкнул отец Павел. – Это же сам Гай и есть!

Глаза римлянина расширились.

– Господин, – промолвил он, – твой дед послал нас...

– Хватайте его! – снова перебил Павел. – Он дезертировал из вашей армии!

Колонна солдат всколыхнулась, заволновалась; друиды не сводили глаз с легионеров, а отец Павел, воспользовавшись моментом, подтолкнул одного из своих братьев к кругу камней.

– Это ты Мацеллий-младший? – с сомнением оглядел его декурион.

Гавен выдохнул. Если его дед в Деве за него вступится, он, пожалуй, еще выпутается из этой неприятности.

– Да, это мое римское имя, но...

– Ты был в армии? – рявкнул декурион.

Заслышав удар молота по камню, Гавен резко обернулся. Двое монахов обвязали петлями один из менгиров и теперь тянули за веревки изо всех сил, а третий замахивался на соседний камень молотом.

– Солдат, смир-но! Отвечай на вопрос!

В течение трех долгих месяцев Гавена приучали отзываться на командный окрик. Не думая, не рассуждая, он непроизвольно вытянулся по струнке – как его вымуштровали в легионе. В следующий миг он попытался было принять небрежную позу, но поздно: он себя выдал.

– Я не приносил присяги! – крикнул он.

– Это уж пусть другие разбираются, – отозвался декурион. – Ты пойдешь с нами.

Над холмом разнесся оглушительный грохот: молот ударил по выбоине в камне, и менгир с громким треском надломился. Пронзительно закричала женщина, и Гавен, оглянувшись, увидел, как один из столпов, обозначивших вход в круг, рухнул наземь и раскололся надвое.

– Господин, остановите их! – закричал юноша. – Осквернять храмы запрещено, а здесь – святилище!

– Это друиды, солдат! – сплюнул назарянин. – Или ты думаешь, что Паулин и Агрикола и в самом деле с ними покончили? Рим не терпит тех, кто использует против империи – магию. Друиды и их нечестивые обряды – вне закона, твой долг – изничтожить всех тех, что еще остались! – Отец Павел кинулся ко второму столпу, который пугающе зашатался, и с силой толкнул его. Монахи с молотами, ободренные успехом, уже накинулись на соседний камень.

Гавен неотрывно глядел на Павла: все мысли о Риме и об опасности, которой подвергался он сам, развеял по ветру ураган королевского гнева. Пропустив мимо ушей приказ декуриона, юноша шагнул к священному кругу менгиров.

– Павел, здесь владения моих богов, а не твоих. Руки прочь от столпа! – Этот голос уже не принадлежал ему: от него завибрировали сами камни. Прочие монахи побледнели как полотно и отпрянули назад, но Павел лишь расхохотался.

– Отрицаюся вам, демоны! Satanas, retro me!^[16] – Он снова набросился на менгир.

Руки Гавена легли на костлявые плечи монаха; юноша оторвал его от камня и швырнул наземь. Выпрямился, услышал звук, который ни с чем не спутаешь – из ножен извлекли гладиус, – обернулся и нащупал рукоять собственного клинка.

Легионеры взяли на изготовку копья, но Гавен усилием воли разомкнул пальцы. В голове у него вихрем проносились мысли: «Я не стану проливать кровь в священном месте! Я не в военные вожди избран, я – король-жрец».

– Гай Мацеллий Север, именем императора ты арестован. Бросай оружие! – Гулкий голос декуриона эхом разнесся над площадкой; подкрепляя слова жестом, легионер угрожающе взмахнул мечом.

– Только если ты арестуешь и их тоже. – Гавен указал на монахов.

– Твоя религия запрещена законом, а сам ты изменник и перебежчик, – прорычал офицер. – Бросай меч, или я прикажу своим людям проткнуть тебя копьями.

«Это я во всем виноват, – обреченно подумал Гавен. – Если бы я не сбежал в римский город, никто никогда не узнал бы, где находится Авалон!»

«Но теперь римляне знают, – подсказывала ему некая крамольная часть души. – Зачем жертвовать жизнью ради нескольких старых камней?»

Гавен окинул взглядом менгиры. Где та магия, что полыхала над камнями, когда появился мерлин? Это всего-навсего куски горной породы, в ярком солнечном свете они смотрятся так жалко и голо; да и сам он дурак набитый, раз возомнил себя королем. Однако ж, не важно, что там ложь, а что правда, – но на этом самом алтарном камне Шианна подарила ему свою любовь, и нельзя допустить, чтобы алтарь оскверняли нечистые руки отца Павла. Позади строя солдат юноша заметил Шианну и попытался ей улыбнуться, но тут же быстро отвернулся: отчаяние любимой лишало его мужества.

– Я не приносил присягу императору, но я дал клятву защищать этот священный холм! – тихо произнес он, и рукоять древнего меча, врученного ему болотными жителями – не далее как прошлой ночью! – удобно легла в его ладонь.

Декурион подал знак. Смертоносное острие пилума блеснуло под солнцем. И тут нежданно-негаданно метко брошенный камень со звоном ударил в железный шлем, пилум взвился в воздух слишком рано – и промахнулся мимо цели.

Друиды были безоружны, но камней на вершине Тора валялось в изобилии. На легионеров обрушился настоящий град. И те поспешили дать отпор. На глазах у Гавена в воздух взвился пилум и пронзил Туарима, и молодой друид рухнул наземь. Жрицы, благодарение всем богам, оттащили Шианну подальше.

К Гавену кинулись трое солдат, подняв щиты и с мечами на изготовку. Гавен опустился в полуприсед, отразил первый колющий удар ловким отбивом, как его когда-то научил Руфин, и в свой черед сделал выпад: клинок рассек ремни, удерживающие вместе грудную и спинную части доспеха, и вошел противнику в бок. Солдат с воплем опрокинулся навзничь, Гавен стремительно крутнулся на месте и нанес удар следующему неприятелю: несокрушимая сталь его меча пронзила нагрудник насквозь. В лице солдата отразилось неописуемое изумление: Гавен оценил бы всю комичность картины, будь у него время обращать внимание на такие пустяки; но на юношу уже накинулся третий нападающий. Гавен пробил защиту противника, шагнул вплотную, вражеское лезвие устремилось вниз и скользнуло по его спине, но звездный клинок вошел под римский доспех и пронзил недруга прямо в сердце.

Безжизненное тело рухнуло в траву, увлекая за собою и меч, но Гавен успел-таки выдернуть клинок. Четверо молодых друидов уже лежали на земле. На помощь подоспело несколько болотных жителей, но их дротики и стрелы римскую броню не пробивали.

– Бегите! – Гавен махнул рукой. Почему дурни не бросились наутек, пока еще возможно? Но оставшиеся друиды, напротив, пробивались к нему, выкликая его имя.

Атака Гавена застала римлян врасплох. Одного он сразил первым же ударом; второй вовремя прикрылся щитом и рубанул в ответ. Лезвие задело плечо юноши, но боли он не почувствовал. Следующий удар пришелся в спину: Гавен пошатнулся, но тут же выпрямился и, взмахнув мечом, отсек противнику руку. Оставалось еще пятеро и декурион; и они уже убедились, что юношу голыми руками не возьмешь. А ведь, пожалуй, еще не все потеряно! Свирепо усмехнувшись, Гавен оттеснил назад очередного нападающего, обрушив на щит град быстрых ударов – аж щепки во все стороны полетели!

Синие драконы на предплечьях Гавена окрасились багрянцем, и, хотя юноша по-прежнему ничего не чувствовал, кровь эта по большей части была его собственной. Густая тень волной пала на него; он сморгнул, увернулся от следующего удара – уже не так проворно, как раньше. Дело не в потере крови, подумал он, рискнув поднять глаза к небу, где по ясному синему небу стремительно расползался темный туман.

«Кейлин и Шианна», – мрачно подумал он про себя. Сейчас они разгонят римлян. Надо только продержаться еще немного.

В живых оставалось еще пятеро врагов. Гавен размахнулся мечом; лезвие грозно блеснуло в солнечных лучах. Легионер отскочил назад, Гавен зловеще захохотал. И тут, словно гром с небес, что-то ударило его между лопатками. Гавен дернулся вперед и рухнул на колени, недоумевая, что такое сбило его с ног и отчего вдруг ему так трудно дышать.

Он опустил взгляд: из его груди торчало смертоносное острие пилума. Юноша покачал головой, не веря глазам своим. Быстро темнело – и все-таки не настолько быстро, чтобы помешать римским мечам рубануть его в спину, по ногам и по плечам.

Мир погрузился во тьму. Звездный меч выпал из безжизненной руки. «Шианна», – прошептал Гавен и повалился на священную землю Авалона с долгим вздохом – так же, как накануне ночью, когда, обессилев, он в изнеможении рухнул в объятия любимой.

Глава 8

– Он мертв?

Кейлин очень осторожно выпустила руку Гавена. Пытаясь отыскать жизненную силу с помощью внутреннего ви́дения, она обнаружила разве что слабую искру. Жрице пришлось пощупать пульс, чтобы убедиться наверняка.

– Он жив... – голос ее сорвался, – хотя одним только богам ведомо почему. – Столько крови вытекло! Священная земля Тора насквозь пропиталась этой кровью. Сколько же дождливых лет понадобится, чтобы ее смыть?

– Это сила Короля поддерживает в нем жизнь, – промолвила Рианнон.

– Даже королевскому мужеству не одолеть стольких врагов сразу, – отвечал Амбиос. Сам он отделался легкими царапинами. Несколько друидов были убиты. Но погибли и римляне – когда пала колдовская тьма и только те, что наделены духовным зрением, могли отличить друга от врага.

– Я должна была быть рядом, – прошептала Кейлин.

– Ты нас спасла. Ты призвала тень... – напомнила Рианнон.

– Слишком поздно... – Дыхание у нее перехватило. Тьма уже развеялась. Но сама она этого не видела: в глазах ее стояли слезы. – Я опоздала его спасти...

Когда пришли римляне, Кейлин была у себя – отдыхала, готовясь к дневным празднествам. Она ни в чем не виновата, наперебой твердили все. Как она могла знать?

Но никакие оправдания не могли изменить того факта, что Эйлан погибла, потому что Кейлин не смогла вовремя добраться до Вернеметона десять лет назад. А теперь вот умирает сын Эйлан, которого Верховная жрица так полюбила, – умирает, потому что ее не случилось рядом, когда он в ней так нуждался.

– Можно ли его перенести отсюда? – спросила Рианнон.

– Вероятно, да, – отозвалась Маргед: она считалась целительницей общины. – Но только недалеко. Лучше бы возвести над ним навес. Если срезать древко копья, можно будет уложить его на спину. Ему станет полегче.

– А выдернуть острие никак нельзя? – неуверенно предложил Амбиос.

– Тогда он сразу умрет.

«Причем умрет быстро, так и не узнав, что с ним произошло, вместо того чтобы испустить дух немного позже, мучаясь болью», – подумала про себя Кейлин. Она-то знала, как умирают те, кто ранен в легкое. Было бы милосерднее выдернуть пилум немедленно, сейчас. Но Гавен был Пендрагоном, пусть и недолго, а королям, так же, как и Верховным жрицам, не дано уйти из жизни просто так, как обычным людям.

Нужно дать возможность Шианне с ним попрощаться, твердила себе Кейлин, но в глубине души понимала: она решила так, а не иначе, только потому, что ей самой жизненно необходимо услышать последнее слово из уст своего воспитанника.

– Перенесите сюда шалаш из веток, который построили для него нынче утром. Мы срежем древко пилума и позаботимся о раненом как сможем.

Кейлин медленно обошла священный круг. Пока Гавен сражался с римлянами, монахи-назаряне продолжали свой разрушительный труд. Столпы по обе стороны от входа были повалены, а также и еще три камня поменьше; поперек алтарного камня зияла глубокая трещина. По давней привычке она шагала посолонь, но сила, которая при ее приближении обычно пробуждалась и плавно перетекала от камня к камню, теперь расплескивалась вяло и мешкотно, без цели и смысла. Тор был тоже ранен, подобно Гавену, и сила его сочилась из расколотых камней, словно кровь.

Кейлин замедлила шаги, как будто сердце ее так изнемогло, что не могло больше разгонять кровь по венам. Колотилось оно неровно, с перебоями. «Наверное, я тоже умру». Сейчас жрица даже обрадовалась такой мысли.

Гавен лежал на сооруженной наспех постели за пределами круга: раны его омыли и перевязали; рядом с ним бодрствовала Шианна. Кровотечение удалось унять; но наконечник копья все еще торчал в его груди, а дух блуждал в пограничных пределах между смертью и сном. Кейлин запретила себе оборачиваться, чтобы посмотреть, не изменилось ли чего-нибудь. Если Гавен очнется, кто-нибудь ее позовет; она не станет отнимать у Шианны последнее жалкое утешение – возможность побыть с Гавеном наедине.

Угасающий день одел землю золотистой дымкой, мерцая в туманах, что уже заклубились вокруг невысоких холмов. Недвижно застыли тростники, и открытая вода, и деревянные понтоны. Ничто не нарушало тишину и покой заливных лугов и поросших деревьями островов-холмов. Куда бы Кейлин ни кинула взгляд, везде царил мир. «Это все иллюзия, – внушала себе она. – В такой день над землей должно бушевать грозе и огню!»

Взгляд ее задержался на плетеных из лозы хижинах, скучившихся вокруг церквушки отца Иосифа – и Верховную жрицу внезапно захлестнула жгучая ненависть. Святой старик мечтал о том, как две общины будут жить бок о бок и каждая пойдет своим путем к общей цели, которая объединяла Кейлин с отцом Иосифом; но Павел уничтожил эту мечту. Однако ж и у хижин не видно было ни души. Болотные жители рассказали, что, когда сгустилась тьма, монахи в панике бежали прочь, моля о спасении от демонов, которых сами же и вызвали.

За церковью пролегала дорога на Акве Сулис – белая лента вела на север. Сейчас она казалась пустынной; но как скоро старик Мацеллий забеспокоится о судьбе солдат и вышлет новый отряд – выяснить, что сталось с первым?

Гавен убил пятерых, а когда пала тьма, острые ножи болотных жителей покончили с остальными. Тела оттащили подальше и бросили в болото, чтобы не осквернять Тора. Но монахи наверняка уже на пути к городу – спешат сообщить римлянам, что сюда приходили солдаты; и возмездие уже грядет – армия сурово расправится с бунтовщиками.

«Они придут – и докончат то, что начали, явившись с огнем и мечом на остров Мона, когда я была еще дитя. Орден друидов и служение нашей Богине обречены...» – мрачно думала Кейлин. Но в тот момент ей было все равно. Окаменев от горя, она глядела вдаль; солнце село, и мир погрузился во тьму.

В кромешной тьме на плечо Кейлин легла чья-то рука – и жрица пришла в себя. Никаких надежд она не питала; но, уйдя в себя, она по крайней мере немного успокоилась.

– Что такое? Это Гавен?..

Рианнон покачала головой.

– Он все еще спит. Но ты нужна всем нам. Владычица, все друиды и посвященные жрицы собрались здесь. Они напуганы: одни хотят бежать прочь, прежде чем явятся римляне; другие намерены остаться и сражаться до конца. Поговори с ними – скажи нам, что должно делать!

– Сказать вам? – Кейлин покачала головой. – Вы вправду думаете, будто моя магия так могущественна, что мне достаточно прошептать заклинание, и все снова станет хорошо? Я не сумела спасти Гавена – с чего вы взяли, что я смогу спасти вас?.. – В сумеречном свете Верховная жрица заметила, как лицо Рианнон исказилось от боли, и умолкла на полуслове.

– Ты – Владычица Авалона! Ты не можешь просто взять и отойти в сторону только потому, что утратила надежду. Мы в таком же отчаянии, как и ты, но ты всегда учила нас, что нельзя идти на поводу у своих чувств: надобно успокоиться, взять себя в руки и предоставить решение нетленному духу, что живет внутри нас...

Кейлин вздохнула. Ей казалось, что дух ее умер, когда Павел обрушил священные камни; но поступки и действия женщины, которой она была когда-то, по-прежнему связывали ее по рукам и ногам. «Это правда, что самые прочные цепи – те, которые мы куем себе сами», – подумала она.

– Хорошо же, – произнесла она наконец. – От этого решения зависит жизнь каждой из нас. Я не могу принять его за вас, но я приду – и мы обсудим, что делать.

Один за другим друиды, прихрамывая, входили в оскверненный круг. Амбиос принес кресло Верховной жрицы, и Кейлин обессиленно опустилась на него, с болью осознав, сколько времени провела на ногах. Она давно научилась не обращать внимания на нужды тела, но сейчас она как никогда ощущала тяжкое бремя всех своих шестидесяти лет.

На земле расставили несколько масляных светильников. Их неверный подрагивающий свет казался Кейлин отображением ее собственной тоски и страха.

– Нам нельзя здесь оставаться. Я не настолько хорошо знаю римлян, но все слыхали о том, какие кары ожидают поднявших руку на римских солдат. Если пленников захватили в ходе войны, то их продают в рабство, но если мирные жители посмеют взбунтоваться и ответить захватчикам ударом на удар, их распинают на кресте.

– Нам, бриттам, не дозволено носить оружие, чтобы мы не использовали его против римлян, – подсказал кто-то.

– Стоит ли удивляться? – с горькой гордостью произнесла Рианнон. – Вы посмотрите на Гавена: он римлян своим мечом в капусту искрошил! – Все взгляды на миг обратились к двум недвижным фигурам под лиственным навесом.

– Как бы то ни было, нас они, ясное дело, не пощадят, – проговорила Эйлунед. – Мне рассказывали, как легионеры обошлись с женщинами Моны. Лесную обитель для того и основали, чтобы защитить уцелевших жриц. Зря мы оттуда ушли!

– Вернеметон лежит в руинах, – устало сообщила Кейлин. – Лесная обитель продержалась так долго только потому, что старый архидруид Арданос заручился дружбой нескольких влиятельных римлян. А мы тут с тех пор жили в мире, поскольку власти знать не знали о нашем прибежище.

– Если мы тут останемся, нас всех перебьют – а уцелевшие позавидуют мертвым, – промолвила Маргед. – Но куда же нам идти? Даже в горах Деметии нам не спрятаться. Может, попросить болотных жителей, чтобы они смастерили нам кораклы^[17], и уплыть на острова за западным морем?

– Увы, – вздохнула Рианнон, – бедный Гавен, надо думать, окажется на тамошних островах раньше нас.

– Тогда бежим на север! – предложил Амбиос. – Каледонцы не склонились перед Римом.

– Во времена Агриколы каледонцев удалось усмирить, – отвечал Браннос. – Как знать, не попробует ли однажды какой-нибудь честолюбивый император снова прибрать их к рукам? Кроме того, у северян есть свои жрецы. Чего доброго, нам они не обрадуются.

– Выходит, Ордену друидов Британии пришел конец, – тяжко вздохнула Рианнон. – Нужно будет отослать детей, которых доверили нам на воспитание, обратно к их родне, а самим нам придется бежать порознь из этих мест и выживать как сможем.

Браннос покачал головой.

– Стар я уже для такой беготни. Я останусь здесь. И пусть себе римляне делают с моими дряхлыми костями все, что хотят.

– И я тоже остаюсь, – объявила Кейлин. – Владычица Эйлан назначила мне служить Богине на этом священном холме, я дала ей клятву и не нарушу ее.

– Матушка Кейлин! – начала было Лизанда. – Мы не можем бросить... – Но жрицу перебили на полуслове; это Шианна приподнялась со своего места и крикнула:

– Гавен очнулся! Бегите скорее сюда!

Как странно, подумала Кейлин: ее усталость не то чтобы прошла – она просто отступила куда-то на задний план. Верховная жрица первой добежала до раненого, опустилась на колени по другую сторону от него и провела ладонями в воздухе над его телом, пытаясь ощутить жизненную силу. Сила пульсировала куда ровнее, чем она ожидала; ну да, Гавен же в расцвете юности, он силен и крепок, и здоровье у него отменное. Это тело так просто с духом не расстанется.

– Я рассказала ему обо всем, что случилось после того, как он потерял сознание, – тихонько проговорила Шианна, когда остальные собрались вокруг раненого. – А что вы в конце концов решили?

– Ордену укрыться негде, – объяснил Амбиос. Он глянул на пепельно-бледное лицо Гавена и быстро отвернулся. – Нам придется бежать кто куда и надеяться, что римляне махнут на нас рукой и не станут разыскивать.

– Гавена переносить нельзя, а я его не оставлю! – воскликнула Шианна.

Заметив, как раненый непроизвольно дернулся, Кейлин накрыла его руку своей.

– Лежи спокойно! Тебе нужно беречь силы!

– Зачем? – одними губами выговорил Гавен. Поразительное дело – в глазах его блеснула смешливая искорка. Затем взгляд его обратился к Шианне. – Она не должна подвергаться опасности... из-за меня...

– Ты не покинул священные камни, – напомнила Кейлин.

Он попытался вдохнуть поглубже и поморщился от боли.

– Тогда было что... защищать. Теперь со мной... все кончено.

– А что останется для меня в этом мире, если тебя в нем не будет? – закричала Шианна, снова склоняясь над ним. Ее шелковистые, пронизанные светом волосы окутали раненого; плечи девушки сотрясались от рыданий. Лицо Гавена исказилось от боли: он осознал, что у него недостает сил даже для того, чтобы приподнять здоровую руку и утешить любимую.

Кейлин, с трудом сдерживая жгучие слезы, приподняла его руку и осторожно положила ее на плечо Шианне. Внезапно по коже жрицы побежали мурашки. Она подняла взгляд: замерцал потревоженный воздух – и в светящемся мареве обозначилась хрупкая, стройная фигура Королевы Фаэри.

– Если жрицы не в силах защитить тебя, дочь моя, тогда тебе придется вернуться в Фаэри, и твоему возлюбленному тоже. На моем попечении в Ином мире он не умрет.

Шианна выпрямилась; в глазах у нее надежда боролась с отчаянием.

– А исцелится ли он?

Темные очи женщины-фэйри обратились к Гавену – с неизбывным состраданием и неизбывной скорбью.

– Не знаю. Может быть, спустя какое-то время... очень долгое время по меркам смертных!

– Ах, Владычица, – прошептал Гавен, – ты была добра ко мне, но ты сама не понимаешь, о чем просишь. Ты готова предложить мне бессмертие Старшего народа, но что оно мне даст? Нескончаемую боль в израненном теле и страдания духа при мысли о жителях Авалона и об оскверненных камнях. Шианна, ненаглядная, велика наша любовь, но даже она такого не переживет. Неужто ты этого от меня потребуешь? – Он закашлялся; на повязках, наложенных на грудь, расползалось и ширилось алое пятно.

Всхлипнув, девушка помотала головой.

– Я могу забрать у тебя эти воспоминания, – предложила ее мать.

Гавен вытянул руку, обвитую королевским драконом: иссиня-черные контуры змеиных изгибов резко выделялись на фоне бескровной кожи.

– А их ты тоже заберешь? – спросил он. – Тогда я умру, ведь та оболочка, которую ты пытаешься сохранить, – это буду уже не я. Я не приму спасения, в котором отказано друидам и священным камням.

«Неужто его отец тоже обрел перед смертью такую мудрость? – гадала про себя Кейлин. – Если так, то Эйлан оказалась куда прозорливее меня, а я-то все эти годы недооценивала ее выбор». Как нелепо, что понимание это пришло к Верховной жрице только сейчас.

Королева глядела на них с грустью и жалостью.

– Еще до того, как высокий народ явился из-за моря, я внимательно наблюдала за людьми. И однако ж я все равно вас не понимаю. Я послала свою дочь изучить вашу мудрость, но вместе с мудростью ей передались и ваши слабости. Но я вижу, что вы тверды в своем решении, так что я расскажу вам о том, как спасти жриц и друидов Авалона. Это будет непросто и даже опасно, и я не могу с уверенностью сказать, что из этого выйдет: я слыхала, что такого рода попытка предпринималась лишь единожды или дважды за все время моего бытия, и то не всегда удачно.

– Но что именно ты предлагаешь сделать? Матушка, что ты имеешь в виду?

Кейлин откинулась назад на пятки и сощурилась: ей казалось, что и она тоже что-то такое слыхала – в старых преданиях, не иначе.

– Есть способ отделить ваш Авалон – Авалон, на котором живете вы, – от всего остального мира людей. Римляне будут видеть только остров Инис Витрин, где назаряне построили свою церковь. Но для вас будет существовать и другой Авалон, перемещенный туда, где время течет иначе, – это еще не Фаэри, но уже и не человеческий мир. Для смертного взора он будет окутан туманом: пройти сквозь него смогут только те, кто обучен направлять потоки силы. – Ее сумеречный взгляд обратился к Кейлин. – Ты меня понимаешь, Владычица Авалона? Ты готова попытаться свершить сие великое деяние ради тех, кого любишь?

– Готова, – хрипло проговорила она, – даже если попытка эта испепелит меня. Я отважилась бы и на большее ради принесенного мною обета.

– Однако такое возможно, только когда потоки силы достигнут высшей своей точки. Если ждать до Летнего солнцестояния, то того гляди нагрянут враги, да и Гавен, боюсь, столько не проживет.

– Но ведь силы Белтайна только-только начинают убывать – а обряд, совершенный здесь прошлой ночью, пробудил могучие стихии, – тут же откликнулась Кейлин. – Мы приступим прямо сейчас.

Когда наконец все подготовили к началу священнодействия, было уже очень поздно. Переместить целиком всю долину Авалон напрасно было и надеяться; даже семь священных островов представляли задачу почти непосильную. Кейлин загодя отправила парами жреца со жрицей отметить нужные точки кострами, зажженными от углей костра Белтайна. Все остальные собрались на Торе.

И вот звезды замерли в преддверии полуночи, и Браннос шагнул к краю Тора, поднес к губам рог и затрубил. Пусть его заскорузлые пальцы уже не могли совладать со струнами арфы, но легкие-то были в полном порядке! Голос рога поплыл сквозь тьму: сперва совсем тихий, он постепенно нарастал, словно черпая силу у самой ночи, наполняя мрак музыкой такой глубокой и раскатистой, что казалось, звезды вибрируют в ответ. У Кейлин по спине пробежал холодок: она понимала, что уже впадает в транс и то, что она слышит – это не эхо физического мира: разве звуки, произведенные человеком, способны заполнить собою вселенную? Да и какие органы чувств способны воспринять эту песнь? То, чему внимал ее дух, было вызвано к жизни волевым усилием старого друида.

Кейлин обвела взглядом священный круг. Его восстановили насколько могли, подняли и подперли упавшие камни, а расколовшиеся куски кое-как скрепили друг с другом; но настоящий круг сегодня был составлен из плоти и духа человеческих. Обитатели Авалона встали внутри и снаружи каменного хоровода живыми продолжениями менгиров как средоточий силы. Пробил час танца, для которого не нашлось времени днем. Кейлин подала знак Рианнон – и зазвучала музыка.

Полилась мелодия – величавая и вместе с тем задорная: так цапля расхаживает среди камышей, что были древними как мир, еще когда друиды впервые пришли на этот остров. Две цепочки танцоров двинулись посолонь вокруг камней; разделяясь, они огибали менгир за менгиром, пересекались и сходились снова, так что каждый камень словно бы обтекали извилистые ручейки света. Внутрь и наружу, туда-сюда скользили танцоры, а музыка с каждым витком все убыстрялась.

Кейлин чувствовала, как поток силы нарастает: зримый свет воплощал в себе ту стихию, что вихрилась вдоль границы круга. Волна эта чуть подрагивала, накатывая на разбитые камни: так течение сталкивается с преградой на дне реки. Но вода бездумно следует по пути наименьшего сопротивления. А целеустремленное упорство танцоров помогало этому потоку силы преодолеть любое заграждение.

Танец ускорялся, сила выплескивалась наружу – от окружности отходили подрагивающие языки и истончались, вытягиваясь вовне. А вот направленная внутрь сила оставалась в границах: она закручивалась неспешным водоворотом, могучим и неодолимым, пусть и чуть неровным и прерывистым там, где камни были повреждены.

Верховная жрица, надежно утвердившись на земле Тора, направила свой дух вниз, в недра холма. Она не единожды проделывала это прежде – и всякий раз, в тот миг, когда она ощущала, что сила и впрямь потекла мощным потоком, Кейлин захлестывало изумление.

Воздух внутри круга постепенно густел. Жрица заморгала: и камни, и танцоры оделись зыбкой золотой дымкой. Кейлин воздела руки, вбирая в себя свет. Совсем рядом, в ином измерении, ждала Королева Фаэри. Если друиды смогут призвать достаточно силы и если Кейлин сумеет правильно ее направить, женщина-фэйри с помощью этого мощного потока переместит Авалон между мирами.

Волны силы бушевали вокруг, голова кружилась, перед глазами все плыло; искажение, исходящее от разбитых камней, нарастало с каждой минутой. Кейлин с трудом удерживала равновесие, вспоминая ту ночь, когда она возвращалась на Тор по воде, бушевала гроза, ладью швыряло туда-сюда, а Водомерка пытался причалить. Дружеские руки были уже готовы подтащить их к безопасной бухте, если бы только Кейлин удалось перекинуть веревку на берег. Она попыталась – широко размахнулась и бросила веревку, и сама едва не полетела за борт. Ветер ненадолго улегся – только это их и спасло.

Так было и сейчас. Она зашаталась: бешеный шквал сбивал с ног; она призвала силу – но не могла направить ее туда, куда нужно.

– Отпускай!

Кейлин не знала, донесся ли этот голос снаружи или изнутри. Как бы то ни было, дольше она не выдержала. Воля, до сих пор поддерживающая ее, ослабела, сила вырвалась на волю, и жрица рухнула замертво.

– Простите... я оказалась слишком слаба... – Кейлин понимала, что лепет ее звучит жалко. Она заморгала, не вполне понимая, в сознании ли она или все это ей грезится. Постепенно мир перестал раскачиваться. Она сидела на земле, привалившись спиной к алтарному камню; из смутной тьмы вокруг нее выплывали бледные лица, то обретая, то вновь утрачивая четкость. – Простите, – повторила она, на сей раз тверже. – Я не хотела вас напугать. Помогите мне встать.

По крайней мере, мрачно подумала она, озираясь по сторонам, она сохранила достаточно самообладания, чтобы направить в землю ответный удар силы и не дать ей сокрушить каменный круг. Все остальные, несмотря на пережитое потрясение, на ногах устояли. Самой Кейлин казалось, будто по ней промчался табун диких коней; сердце неистово колотилось, но надсадная боль в груди постепенно успокаивалась.

За пределами круга возникло какое-то движение. Что происходит? Четверо друидов помоложе уложили Гавена на носилки – и теперь переместили раненого внутрь круга.

– Такова его воля, Владычица, – объяснил Амбиос. Тон его голоса яснее слов говорил: «Даже на пороге смерти он все равно остается королем...» Притащили скамейки и водрузили носилки поперек них. Как только тряска прекратилась, напрягшееся лицо юноши разгладилось – и он открыл глаза. Кейлин поглядела на него сверху вниз.

– Но зачем?..

– Чтобы помочь тебе, чем смогу, когда ты попытаешься снова... – отозвался Гавен.

– Снова? – Кейлин покачала головой. – Я сделала все, что могла.

– Надо попробовать по-другому, – вмешалась Шианна. – Не ты ли учила нас, что для такого рода магии триада обладает особым могуществом? Три точки всегда уравновешены куда лучше, чем одна.

– Ты имеешь в виду меня, Гавена и себя? Да ему даже оставаться в круге и то опасно! Если он пропустит через себя такую великую силу, это его убьет!

– Так я ж в любом случае умру от ран или меня добьют римляне, – тихо произнес Гавен. – Я слыхал, смерть короля заключает в себе великую магию. Думается мне, что в смерти я обладаю куда бóльшим могуществом, нежели еще неделю назад, будучи в полном здравии. Понимаешь, теперь я помню, кто я таков и кем был всегда. Жизнь, что во мне еще теплится – невеликая цена за такую победу.

– А Шианна тоже так считает? – горько спросила Кейлин.

– Я люблю его... – Голос девушки чуть дрогнул. – Как я могу ему отказать? Он всегда был королем в моих глазах.

– Мы снова найдем друг друга... – Гавен поднял глаза на Шианну, а затем на Кейлин. – Не ты ли сама учила нас, что эта наша жизнь – лишь одна из многих?

Кейлин выдержала его взгляд, хотя сердце у нее рвалось на части. В этот миг она прозревала самую суть не только Гавена, но и Шианны, и понимала: тот пламенный дух, что сиял в глазах девушки, знаком ей издревле: встарь ей доводилось и любить его, и противостоять ему.

– Да будет так, – нехотя согласилась она. – Попытаем счастья вместе, ибо кажется мне, что мы связаны одной цепью. – Верховная жрица выпрямилась и обвела взглядом остальных.

– Если вы все еще полны решимости попытаться, тогда займите свои места вокруг камней и возьмитесь за руки. Но на сей раз мы танцевать не будем. Поврежденные камни не могут удержать в себе силу. Вам нужно направить ее поток посолонь через соединенные руки, пока мы поем...

И снова Тор объяло безмолвие. Вдохнув поглубже, Кейлин крепко утвердилась на месте – словно бы все ее существо проросло в землю корнями! – и затянула первую вибрирующую ноту священного созвучия. Поначалу негромкая, она нарастала – в хор вливались все новые и новые голоса; теперь Кейлин не только слышала, но видела вибрацию – как подрагивающую в воздухе дымку. Как только нота зазвучала мощно и ровно, сама Кейлин петь перестала. Шианна и Гавен тоже умолкли, но жрица чувствовала: они используют звук для того, чтобы собрать и сосредоточить свою силу и направить ее туда, куда нужно.

Это внушало надежду; но может, дело было в том, что она сама все глубже погружалась в транс и могла наблюдать за происходящим беспристрастно и отрешенно. Кейлин сосредоточилась еще больше – и затянула вторую ноту созвучия.

Гармония усложнялась, смутное свечение разгоралось все ярче. Если стихия, пробуждаемая танцем, бушевала мятежно и яростно, то этот свет казался устойчивее и ровнее. Более опытные друиды заняли места у поврежденных камней; их мощь уравновешивала способности всех прочих.

И снова Кейлин призвала на помощь все свои внутренние силы – и в сгустившемся воздухе зазвучала третья нота.

Более высокие голоса молодых женщин дополнили созвучие. «Кажется, получается...» – подумала про себя Кейлин: мерцающее марево переливалось радужными оттенками – и постепенно закручивалось посолонь. Эту стихию не обуздаешь: нужно полностью отдаться на ее волю, позволить нарастающему потоку подхватить и увлечь себя – и исподволь направлять его в нужную сторону.

– Я воспеваю священные камни, камни долинного Авалона, – протянула она на четвертой ноте, поддерживаемой созвучием.

– Я воспеваю круг света и песнопения... – эхом подхватила Шианна.

– Я воспеваю дух, воспаряющий ввысь над болью... – Голос Гавена зазвучал с неожиданной силой.

– Свят наш высокий холм...

– И его зеленые склоны...

– И вихрь лепестков на ветру...

Голоса вступали поочередно, творя заклинание. В радужных переливах Кейлин различала образы Авалона: зыбкую дымку, заволакивающую розовый рассветный отблеск на поверхности озера; гладь воды, искрящуюся серебром в полдень; осколки пламени в тростниках на закате дня. В песне воскресала красота Тора в уборе яблоневого цвета по весне, в буйной зелени лета, в недвижном мареве серых туманов осени. Мелодия обращалась то к зеленым островам, то к вековым дубам, устремленным в небеса, то к сладким ягодам в зарослях дикого шиповника.

Сейчас Кейлин не ощущала лихорадочного возбуждения, как при первой попытке – но лишь нарастающую уверенность в том, что музыка, воодушевляя жрецов и жриц, свершит невозможное. Сила, замкнутая внутри круга, неуклонно нарастала, постепенно расходясь лучами по всей области, принадлежавшей друидам. Но осью громадного, медленно вращающегося колеса были те трое, что застыли у алтарного камня. Кейлин ощущала рядом любящее сердце Шианны и храбрую душу Гавена; что до нее самой, она уже отрешилась от всего мужского и женского и достигла мудрости не мужской и не женской, и при этом женской и мужской в равной мере, и сосредотачивала внимание то на одном начале, то на другом по мере того, как звучал слаженный хор.

Но вот ей померещилось, будто она слышит еще чей-то голос, такой мелодичный и такой далекий, – голос из Иного мира. Эта песня тоже рассказывала об Авалоне, но в ней шла речь о красотах непостижимых и вечных, принадлежавших к тому Авалону сердца, который существует между мирами.

В земной юдоли ничто не смогло бы противиться этому зову. Дух Кейлин затрепетал, словно готовый выпорхнуть из гнезда слеток. Земля содрогнулась; Верховная жрица качнулась вперед и схватилась за алтарный камень. Почва ушла у нее из-под ног; но связь Кейлин с остальными двумя участниками обряда была той спасительной веревкой, за которую она цеплялась, пока разбушевавшиеся волны уносили жрицу все дальше и дальше от обыденной действительности.

Она уже не видела каменный круг – но только двух своих помощников, парящих в светозарной дымке. Она понимала, что все трое покинули свои тела: ведь одетый лучистым ореолом Гавен стоял перед ней невредимый, как накануне вечером, а рядом с ним – Шианна. Кейлин потянулась к ним, все соединили руки, и едва пальцы их соприкоснулись, жрицу на краткий миг опалила яростная вспышка силы – а затем накатили тишина и безмятежный покой.

– Свершилось... – послышался голос откуда-то сверху. Все подняли глаза: перед ними стояла Королева Фаэри – такая, какой предстает по ту сторону, в своих владениях, – сияющая великолепием, в сравнении с которым ее прекрасное обличье среди людей – это не более чем слабый отсвет и обманчивая личина.

– Вы справились. Теперь осталось только призвать облака и сокрыть остров Авалон от мира. А вам, дети мои, пора вернуться в свои тела. Владычица Авалона привычна надолго покидать тело: она и засвидетельствует все то, что произошло, и выучит заклинание, с помощью которого возможно проходить сквозь туманы во внешний мир.

Кейлин отошла в сторону от остальных. Шианна, заулыбавшись, тоже повернулась было идти, но Гавен покачал головой.

– Узы, соединяющие меня с этим обличьем, расторгнуты.

Глаза Шианны расширились.

– Ты умер?

Гавен широко усмехнулся.

– Я разве похож на мертвеца? Я просто расстался с телом. Теперь я свободен.

«И для меня ты потерян навек... – подумала Кейлин. – Ох, милый ты мой мальчик, сын мой!» Жрица потянулась было к нему – и тут же бессильно уронила руки. Теперь он для нее недосягаем.

– Тогда я останусь здесь, с тобой! – Шианна крепко-накрепко вцепилась в него.

– Но это место – всего-навсего порог, и скоро исчезнет, – объяснила ей мать. – Гавену должно идти дальше, а тебе следует вернуться в мир людей.

– Но Авалон в безопасности, – воскликнула молодая жрица. – Зачем мне возвращаться?

– Если тебе дела нет до той жизни, которую ты еще не прожила, тогда вернись ради ребенка, которого носишь в себе...

Глаза Шианны расширились еще больше; в душе Кейлин воспряла надежда, об утрате которой она доселе и не подозревала. А сияние, окутывающее Гавена, разгоралось все ярче, как будто с каждым мгновением условности плоти утрачивали всякое значение.

– Живи, возлюбленная моя, живи; живи и взрасти наше дитя, чтобы что-то от меня осталось в этом мире.

– Живи, Шианна, – воскликнула Кейлин, – ты молода и сильна; времена грядут непростые, и мне так нужна твоя помощь!

Гавен заключил жену в объятия; исходящее от него нестерпимо-яркое сияние теперь струилось и сквозь Шианну.

– На земле время летит быстро. А когда твой срок подойдет к концу, мы снова будем вместе!

– Ты обещаешь?

Гавен рассмеялся.

– Здесь нет места лжи. – При этих словах вспыхнул слепящий свет. Кейлин зажмурилась.

– Я люблю тебя, – проговорил Гавен. И хотя слова эти, по-видимому, предназначались для Шианны, душа Верховной жрицы услышала их – и Кейлин поняла, что Гавен обращается и к ней тоже.

Когда она наконец открыла глаза, оказалось, что она стоит на широком илистом берегу болотистых угодьев, где отлив катил вспять солоноватые воды Сабрины. А рядом ждала Королева Фаэри, на сей раз снова в обличье лесной жительницы, хотя и не вовсе чуждой чарам Иного мира. Ночь минула; с каждой минутой светлело. Чайки с воплями пикировали вниз; в густом влажном воздухе ощущался резкий привкус далекого моря.

– Неужто получилось? – спросила Кейлин.

– Оглянись по сторонам, – донесся ответ. Кейлин обернулась. В первое мгновение ей показалось, что ничего не изменилось. Но тут она заметила, что круг камней на вершине Тора цел и невредим: менгиры стоят на своих местах, высокие и прямые, словно и не были никогда осквернены, а зеленый склон позади священного источника, где некогда теснились похожие на пчелиные улья хижины отца Иосифа и его монахов, пуст и безлюден.

– Туманы защитят вас – призови же их...

Кейлин снова поглядела на запад. Над гладью воды курилась легкая дымка, сгущаясь чем дальше, тем плотнее, пока не слилась с непроглядной завесой мутной хмари, что наползала с моря вместе с рассветом.

– Но каким заклинанием мне их призвать?

Королева Фаэри достала из поясного мешочка нечто, завернутое в пожелтевшую льняную тряпицу. Это оказалась маленькая золотая табличка, испещренная странными письменами. При виде них в Кейлин пробудилась древняя память: буквы эти начертали пришлецы из могучих земель, ныне покоящихся на дне моря. Она взяла табличку в руки – и хотя в теперешней жизни она никогда не слышала этого языка, теперь она понимала, какие слова должно произнести.

Вдали заклубились густые туманы – и неспешно потекли к острову. Кейлин звала – и они надвигались волной, перекатывались через деревья, и тростники, и заводи, расплескивались по низким заболоченным берегам, вихрем закручивались вокруг жрицы, заключая ее в прохладные объятия, заставляя утихнуть последние отголоски боли.

Кейлин взмахнула руками, заставляя белое марево растечься в обе стороны.

– Да окутает нас туман, да обступит нас, да утянет все глубже в клубящийся морок, где никакие фанатики не станут осыпать нас бранью и призывать проклятия на наши головы, и найти нас сумеют одни только боги. Да накроет Авалон завеса тумана, чтобы мы во веки веков пребывали здесь в безопасности!

Верховная жрица поежилась от холода. На границе ви́дения над водой повисла плотная белая пелена тумана; Кейлин чувствовала, что за нею скрывается не знакомая местность, не долина, куда она некогда приехала из Девы, но скорее нечто чужеродное, неизведанное, жутковато-загадочное и видимое смертному взору лишь отчасти.

Сколько времени она здесь пробыла – несколько минут или часов? Все ее мышцы одеревенели и немилосердно ныли, как будто она тащила на своих плечах весь Авалон по бесконечно долгой изнурительной дороге.

– Свершилось. – Голос Королевы дрогнул. Она вдруг показалась меньше ростом, как будто и она тоже исчерпала все свои силы в трудах минувшей ночи. – Ваш остров лежит теперь между Фаэри и миром людей. Если кто-то попытается отыскать Авалон, то, не обладая древней магией, найдет он только священный остров назарян. Ты можешь научить заклинанию кого-то из народа болот, если сочтешь их достойными такого доверия, но, помимо них, знанием этим должно владеть одним только посвященным жрицам.

Кейлин кивнула. Влажный воздух был свеж и нов. Отныне и впредь друиды и жрицы станут жить в неоскверненной земле, ничем не обязанные ни князьям, ни императору, подчиняясь воле одних только богов...

Глава 9

Дождь зарядил с самого утра – мелкая, пронизывающая насквозь морось. Плащи путников отяжелели от влаги; гряду холмов застлали завесы белесого тумана. Четверо вольноотпущенников, нанятых сопровождать Владычицу Авалона в Дурноварию, сгорбившись, тряслись в седле; с крепких дубинок каплями стекала вода. Даже юная жрица и двое сопровождающих ее друидов натянули капюшоны ворсистых шерстяных плащей чуть ли не на самые глаза.

Диэрна вздохнула: ей очень хотелось поступить так же, но мать ее матери столько раз внушала ей, что Верховная жрица Авалона должна подавать пример, и сама ездила верхом с прямой спиной до самой смерти. Вот и Диэрна теперь даже помыслить не могла о том, чтобы расслабиться: жесткая дисциплина вошла в плоть и кровь. А ведь когда-то честь проследить свое происхождение через семь поколений жриц от госпожи Шианны ей не казалась такой уж завидной. Ну да терпеть непогоду оставалось недолго. Местность постепенно повышалась; на дороге уже появились повозки и всадники. Маленький отряд окажется в Дурноварии еще до наступления ночи. Путь был долог и труден: Диэрна от души надеялась, что девушка, за которой они едут, того стоит.

Конек, младший из друидов, указал вдаль: между деревьев изящно изогнулся акведук.

– Воистину чудо из чудес, – согласилась Верховная жрица. – Тем более, что жителям Дурноварии ничто не мешает брать воду из городских колодцев. Богатые римляне любят пустить пыль в глаза, возводя в своих городах сооружения одно другого великолепнее. Похоже, вожди дуротригов изо всех сил пытаются им подражать.

– Владыку Эйддина Минока больше занимают оборонительные укрепления, – возразил Льюал, друид постарше: коренастый, плотно сбитый, с волосами песочного цвета. Он был целителем и присоединился к отряду, чтобы пособирать травы, которые не росли на Авалоне.

– Что ж, его можно понять, – вмешался один из вольноотпущенников. – Ведь пираты из Пролива с каждым годом наглеют все больше.

– А римский флот-то что ж баклуши бьет? – фыркнул второй. – Не мы ли каждый год платим налог Риму?

Юная Эрдуфилла, легонько толкнув коня пятками, подъехала ближе к Диэрне, словно опасалась, что из-за ближайшей купы деревьев выскочат злобные пираты.

Маленький отряд уже поднялся на гребень холма, и глазам их открылся город на крутом меловом берегу реки. Крепостной вал со рвом Диэрна помнила, но теперь прямо перед ними выросла новая каменная стена. Под обрывом текла бурая безмолвная река, окаймленная полосами черного ила. Должно быть, сейчас отлив, подумала жрица, вглядываясь сквозь мутную изморось в свинцово-серую даль, туда, где небо сходилось с морем. Чайки с приветственными воплями покружились над всадниками – и унеслись прочь. Друиды выпрямились в седле, и даже лошади, почуяв, что конец путешествия уже близок, пошли резвее.

Диэрна глубоко и облегченно выдохнула, только теперь признаваясь себе самой, что и впрямь переволновалась не на шутку. По крайней мере, нынче ночью они будут спать в тепле и в безопасности за новыми стенами Эйддина Минока. Вот теперь она может позволить себе задуматься о девушке, ради которой им и пришлось предпринять столь далекое путешествие под дождем.

– Телери, ты меня слышишь? Верховная жрица отужинает с нами уже нынче вечером. – Гулкий голос Эйддина Минока грохотал подобно далеким раскатам грома.

Телери заморгала, усилием воли заставляя себя отвлечься от стремительно приближающегося будущего, в котором жрицы уже увозили ее с собою на Авалон. И вернулась в настоящее – она стояла посреди рабочего кабинета своего отца в Дурноварии и нервно оправляла платье, словно перепуганное дитя.

– Да, отец, – произнесла она на латыни: вождь дуротригов заставлял всех своих детей в совершенстве овладеть языком римлян.

– Владычица Диэрна проделала такой путь только для того, чтобы познакомиться с тобою, дочь моя. Ты по-прежнему твердо настроена уехать с ней? Я не навязываю тебе этого решения, но, как только ты его примешь, возврата назад не будет.

– Да, отец, – повторила Телери, и видя, что отец ждет продолжения, добавила: – Да, я хочу уехать с ней.

Неудивительно, что владыке кажется, будто дочь его напугана: она застыла перед ним, онемев, не смея поднять глаза, точно кухонная рабыня. А между тем Эйддин Минок – добрый снисходительный отец; большинство девочек ее возраста уже выданы замуж, и никто не спросил, хотели они того или нет. А вот жрицы замуж не выходят. Они по желанию своему соединяются с возлюбленными в ходе священных обрядов и рожают детей, но не обязаны держать ответ перед мужчиной. Жрицы Авалона обладают могущественной магией. Телери молчала не из страха; при одной только мысли о священном холме ее захлестывала необузданная радость.

Как она об этом мечтала! – стоит ей только начать рассказывать отцу о том, что она на самом деле чувствует, и она запоет, завопит во весь голос, закружится по отцовскому кабинету как безумная. Вот поэтому Телери и стояла, потупив очи долу, как подобает скромной девице, и еле слышно, односложно отвечала на нетерпеливые расспросы отца.

«Жрицы еще до ночи будут здесь!» – ликовала девушка про себя: отец наконец-то позволил ей уйти, и она возвращалась в свои покои. Дом был построен по римскому образцу: все его помещения выходили во внутренний двор – атриум; цветы в горшках, расставленные вдоль стен, поблескивали под струями дождя. Вот и вся ее жизнь такова же, подумала про себя Телери, прислонившись к одной из колонн: она растет под надежной защитой, в неге и в холе; но, запертая в четырех стенах, словно бы замкнулась в себе.

На крышу вела приставная лестница. Отец оставил, чтобы наблюдать с высоты за возведением новых стен. Подобрав юбки, Телери взобралась наверх и приподняла опускную дверцу. В лицо ей ударил ветер. Дождь жалил щеки; спустя несколько мгновений волосы ее вымокли, струйки воды потекли по шее и пропитали платье. Но ей было все равно. Отцовские стены тускло мерцали под дождем, а над ними просматривались размытые очертания серых холмов.

– Скоро я своими глазами увижу, что там, за стенами, – прошептала она. – Скоро я стану свободной!

Городской дом, где жил владыка дуротригов, когда приезжал в племенную столицу, был выстроен в римской манере, украшен бриттскими мастерами, которые попытались переосмыслить мотивы собственной мифологии в римском духе, и обставлен с полным пренебрежением к единству стиля: здесь ценилось в первую очередь удобство. Плотные ковры из полосатой шерсти местной работы устилали холодную плитку; небрежно брошенное покрывало из лисьих шкурок так и манило присесть на кровать. Диэрна с тоской посмотрела на него; она знала, что стоит ей опуститься на мягкое ложе, и встать снова будет непросто.

Домашние рабы принесли гостям теплой воды для умывания. Диэрна с удовольствием сбросила с себя дорожную рубаху и штаны и переоделась в длинное платье с широкими рукавами – одеяние жрицы Авалона. Украшений она не носила; зато одежды ее были сшиты из тонкой шерсти превосходной выделки, окрашенной в глубокий и ровный, изысканно-неброский синий цвет – секрет изготовления этого красителя знали только на священном острове.

Диэрна взяла бронзовое зеркальце и заправила выбившуюся прядь: свои пышные волосы она заплела в косы и уложила короной; затем набросила край столы^[18] на голову и уложила складки на груди так, чтобы свободный конец свисал вниз по спине. И платье, и прическа отличались строгой простотой, но мягкая шерсть изящно облегала округлые контуры груди и бедер, а ее волосы, во влажном воздухе закручивающиеся непокорными завитками, на фоне густой синевы полыхали огнем.

Верховная жрица оглянулась на Эрдуфиллу – та все еще пыталась выровнять складки своей собственной столы – и улыбнулась.

– Пойдем уже. Хозяину дома наверняка не терпится сесть за стол; не след заставлять его ждать.

Молоденькая жрица вздохнула.

– Знаю. Но все прочие женщины будут щеголять в вышитых туниках и золотых ожерельях; а в этом невзрачном платье я чувствую себя такой дурнушкой!

– Понимаю тебя – когда моя бабушка в очередной раз покинула Авалон, а я впервые сопровождала ее в разъездах, я конфузилась точно так же, как и ты. А она меня поучала: «Не завидуй. Пышное убранство этих женщин означает всего-то навсего, что их содержат и ублажают мужчины. А ты сама себя одеваешь – трудом рук своих. Когда окажешься среди расфуфыренных красавиц, держись так гордо, чтобы они в свой черед устыдились своих кричащих нарядов и позавидовали тебе.

Эрдуфилла, с ее мелкими чертами лица и мышиного цвета волосами, красотой отнюдь не блистала. Но при словах Диэрны она с достоинством выпрямилась, а когда Верховная жрица направилась к двери, девушка последовала за нею грациозной скользящей походкой: то был дар Авалона.

Дом поражал своими размерами: внутренний двор окружали четыре крыла. Правитель и его гости собрались в просторном зале крыла, наиболее удаленного от дороги. Одна стена была расписана фресками, изображающими сцены свадьбы Молодого Бога с Цветочной Девой на желтовато-красном фоне; на мозаичном полу вились плетеные узоры. На других стенах висели щиты и копья; вождь Эйддин Минок восседал на кресле, застеленном волчьей шкурой.

Это был человек средних лет; его темные волосы и бороду густо припорошила седина. Некогда он отличался богатырским сложением, но теперь отъелся и располнел; в глазах светился острый ум, унаследованный им от матери, некогда – дочери Авалона. Ни одна из его сестер не проявляла никаких талантов; но, если верить посланию Эйддина, у младшей его дочери, которая, кстати, недурна собой, «голова настолько забита странными фантазиями да всякой блажью, что девчонке прямая дорога на Авалон».

Диэрна оглядела зал, ответив на приветственный кивок хозяина дома точно таким же учтивым наклоном головы. Этому ее тоже научила бабушка. В своем мире Владычица Авалона – ровня императору. Прочие гости – несколько почтенных матрон, одетых на римский манер, дородный мужчина в тоге сословия всадников и трое крепких мускулистых юнцов – надо думать, сыновья Эйддина Минока, – разглядывали ее с почтительным любопытством. А где же девушка, ради которой она приехала – еще прихорашивается или слишком застенчива, чтобы показаться гостям?

Одна из женщин подчеркнуто не смотрела в ее сторону. Жрица заметила на ней подвеску в виде серебряной рыбки на тонкой цепочке: стало быть, гостья – христианка. Диэрна слышала, что в восточных областях империи христианство постепенно набирает силу; но в Британии последователей новой веры было сравнительно немного, хотя небольшая монашеская община и обосновалась на острове Инис Витрин – «двойнике» Авалона, по-прежнему остававшемся частью здешнего мира. Со стороны казалось, эти христиане вечно спорят, бранятся, вздорят и грызутся друг с другом: того гляди, очень скоро сами себя уничтожат, безо всякой помощи императора.

– Стены твои, господин, растут на глазах, – заявил гость, одетый в тогу. – С тех пор, как я побывал здесь в последний раз, они уже полгорода охватили.

– К следующему твоему приезду мы все достроим, – гордо пообещал Эйддин Минок. – И пусть морские волки рыщут в других местах: сколько бы они ни выли, в землях дуротригов они себе обеда не добудут.

– Эти укрепления – щедрый дар твоему народу, – заявил человек в тоге, пропустив мимо ушей слова собеседника. Диэрна вспомнила, что однажды уже встречалась с ним раньше – это Гней Клавдий Поллион, один из здешних высших магистратов.

– Да, вот он – единственный дар, который римляне, так уж и быть, разрешают нам сделать своим подданным, – пробормотал один из сыновей правителя. – Нам не дозволено вооружать своих людей, а войска, которые должны бы защищать нас, римляне увезли за Пролив – сражаться за них в тамошних войнах.

Его брат рьяно закивал.

– Это несправедливо – взимать с нас налоги и ничего не давать взамен. До того, как пришли римляне, мы хотя бы защитить себя могли!

– Если император Максимиан отказывается нам помогать, значит, нам нужен свой император! – буркнул третий юноша.

Сказал он это негромко – себе под нос, но Поллион устремил на него неодобрительный взгляд.

– Ну а кого бы ты избрал, молодой петушок? Себя, любимого?

– Нет-нет, – быстро вступился его отец, – мы тут изменнических речей не ведем. В мальчике говорит кровь его предков, которые защищали дуротригов еще до того, как из Галлии пришел Юлий Цезарь. Верно и то, что когда в Риме неспокойно, до провинции Британии руки доходят в последнюю очередь; и все-таки нам куда лучше жить в границах империи, нежели вечно грызться промеж себя...

– Нас должен защищать римский флот. На что Максимиан с Константином тратят деньги, которые мы им высылаем? Они ж клялись и божились, что покончат с пиратами, – пробормотал кто-то из мужчин постарше, качая головой. – У них что, адмиралов нет, чтобы повести корабли против такого отребья?

Диэрна, с интересом слушавшая перепалку, раздраженно оглянулась: кто-то потянул ее за рукав. Ну конечно: Витрувия, супруга Поллиона, разряженная богаче всех прочих вместе взятых!

– Госпожа, я слыхала, ты сведуща в травах и снадобьях... – Голос ее понизился до шепота: она встревоженно принялась жаловаться на учащенное сердцебиение. Диэрна видела: несмотря на все ее роскошные украшения и искусно наложенную косметику, эта женщина растеряна и всерьез напугана, – и заставила себя прислушаться внимательнее.

– А месячные крови у тебя не сбились ли с привычного ритма? – спросила жрица. Мужчины увлеченно спорили о политике – и даже не заметили, что женщины отошли в сторону.

– Я все еще способна забеременеть! – запротестовала Витрувия. Ее нарумяненные щеки запылали жарче.

– Да, конечно, – мягко промолвила Диэрна, – но ты уже переходишь из-под власти Матери под власть Мудрой Ведуньи. На завершение преображения потребуется несколько лет. А пока принимай настойку пустырника: по несколько капель, как только сердце забьется чаще, и тебе станет легче.

Из соседнего помещения донесся аппетитный аромат жареного мяса, и Верховная жрица внезапно остро осознала, как давно был завтрак. Она-то думала, что дочь вождя присоединится к трапезе, но, может статься, Эйддин Минок придерживается старомодных взглядов и считает, что незамужних девушек следует держать взаперти. В дверях появился раб – и возвестил, что ужин подан.

Все вышли в коридор. Внезапно Диэрна что-то почувствовала – легкое дуновение, словно где-то неподалеку отворилась дверь наружу, – и оглянулась. В дальнем конце зала мелькнула бледная тень; возникла женская фигура – она приближалась стремительным легким шагом, словно на крыльях ветра. Верховная жрица остановилась так резко, что Эрдуфилла врезалась в нее.

– Что такое?

Диэрна не знала, что и ответить. Она видела перед собою совсем юную девушку, почти девочку, высокую и стройную, как гибкая ива, с бледной кожей, темными волосами и резковатыми скулами и линией лба, как у Эйддина Минока. Но чувство, замкнувшее ей уста, Верховная жрица описала бы не иначе как узнавание.

Сердце Диэрны заколотилось часто-часто, как у бедной Витрувии; она заморгала – на мгновение перед ее взором возникла хрупкая дева с пышными светлыми волосами в облачении жрицы; и тут же – другая, невысокая, с рыжеватыми проблесками в темных кудрях; ее предплечья обвивали золотые браслеты, точно змеи.

«Кто она такая?» – задалась вопросом Диэрна, и тут же: «Кем она была и кем была я, раз встречаю ее возвращение с такой мучительной радостью?» А в следующий миг она услышала имя: «Адсарта...»

А незнакомка уже стояла перед нею, лицом к лицу; при виде синих одежд ее темные глаза изумленно расширились, с текучей грацией она опустилась на колени, подхватила и поднесла к губам развевающийся край Диэрновой столы. Верховная жрица, словно окаменев, глядела сверху вниз на склоненную девичью голову.

– А вот и она, моя непутевая дочка! – раздался за ее спиною голос Эйддина Минока. – Телери, родная, да встань же! Что Владычица о тебе подумает?

«Ее зовут Телери...» Живая реальность тут же вытеснила все прочие имена и лица: вот же она, девушка, настоящая, взаправдашняя! Диэрна поняла, что снова способна дышать.

– Воистину, дочь моя, ты оказываешь мне большую честь, – тихо проговорила она, – но здесь не место и не время тебе преклонять передо мною колена.

– Значит ли это, что будет другое время и другое место? – переспросила Телери и поднялась на ноги, опершись на протянутую руку Диэрны. Благоговение в ее лице уже уступало место ликующему смеху.

– Ты в самом деле этого хочешь? – спросила Диэрна, не выпуская ее ладони. Не случайный порыв, но сила, идущая, казалось, из самых глубин ее души, подсказала ей нужные слова. – Я повторю этот вопрос в присутствии жриц, но спрошу и сейчас. По доброй ли воле, не под давлением или принуждением ли со стороны отца или кого бы то ни было ты стремишься вступить в священную сестринскую общину на Авалоне?

Диэрна поймала на себе потрясенный взгляд Эрдуфиллы, но с тех пор, как она стала Верховной жрицей, она не часто бывала настолько уверена в правильности происходящего, как сейчас.

– Клянусь в том луной, и звездами, и зеленым покровом земли, – пылко заверила Телери.

– Тогда, в преддверии того радушного приема, что сестры мои окажут тебе по нашем возвращении, я говорю тебе: добро пожаловать! – Диэрна обняла ладонями лицо девушки и поцеловала ее в лоб.

Той ночью Телери долго не могла заснуть. Когда ужин подошел к концу, Эйддин Минок, напомнив, что жрицы весь день провели в дороге и, верно, с ног падают от усталости, пожелал им доброй ночи и отправил спать и дочь. Разумом Телери понимала, что отец прав и что ей самой следовало заметить, насколько путешественницы утомлены. Девушка твердила себе, что успеет еще наговориться с ними по дороге обратно на Авалон – да что там, всю оставшуюся жизнь проведет в беседах со жрицами! Но сердце ее изнылось от тоски – так не хотелось ей расставаться с долгожданными гостьями.

Телери ожидала, что Владычица Авалона произведет на нее ошеломительное впечатление. Кто не слыхал об островерхом Торе, сокрытом, подобно Фаэри, пеленой туманов, преодолеть которую способен лишь посвященный! Иные думали, что это просто легенда, ведь когда жрицы выезжали с Авалона в большой мир, они обычно скрывали свою истинную суть. Но в древних королевских семействах племен знали правду, ведь многие их дочери жили по три, а то и по шесть месяцев на священном острове, а порою, когда этого требовало здоровье земли, кого-нибудь из жриц посылали заключить Великий Брак с одним из вождей у костров Белтайна. А вот чего Телери никак не могла ожидать, так это того, что всем сердцем потянется к Верховной жрице, как если бы знала и горячо любила Диэрну когда-то в далеком прошлом.

«Она, верно, сочла меня дурочкой! – твердила себе Телери, беспокойно ворочаясь на постели. – Ведь все преклоняются пред нею, ее едва ли не боготворят». В сказаниях говорилось, что Владычица Авалона повергает в благоговейный трепет – и да, это правда! Госпожа Диэрна – что пламя сигнального огня на фоне полуночного неба. Рядом с этим ослепительным сиянием Телери ощущала себя тусклой тенью. А вдруг в ней и впрямь живет душа той, что знавала Диэрну в какой-нибудь иной жизни?

При этой мысли Телери не сдержала смеха. Не хватало еще вообразить себя Боудиккой или римской императрицей! «Если и так, я, скорее всего, была при Диэрне смиренной служанкой», – сказала себе она. И, все еще улыбаясь, уснула.

Телери охотно выехала бы в путь уже следующим утром, но, как справедливо напомнил ее отец, негостеприимно было бы выставить гостей с Авалона за дверь, не дав им отдохнуть хотя бы денек после тягот долгого пути. Кроме того, так уж совпало, что им понадобилось кое-чем закупиться на рынках Дурноварии. Телери ходила за Диэрной хвостиком. То ощущение ошеломительной близости, что возникло в миг первой встречи, больше не повторялось, но в обществе Верховной жрицы девушка чувствовала себя на диво легко и непринужденно.

Постепенно Телери осознала, что разница в возрасте между ними не так уж и велика, как ей казалось. Ей исполнилось восемнадцать, а Верховная жрица была всего-то на десять лет старше. Бремя ответственности и жизненный опыт – вот в чем состояло ключевое отличие между ними. Эрдуфилла рассказала Телери, что Диэрна стала Верховной жрицей в возрасте двадцати трех лет, нося во чреве свое первое дитя, и отослала дочку на воспитание, когда той еще и трех годов не исполнилось. Думая о детях Диэрны, Телери и сама ощущала себя ребенком. Той ночью девушка уснула, совсем по-детски предвкушая долгожданный отъезд, назначенный на следующее утро.

Маленький отряд выехал из Дурноварии на рассвете, окунувшись в промозглую сырость и оставляя позади город, все еще погруженный в сон. Верховной жрице хотелось пуститься в путь как можно раньше, ведь первый отрезок пути предстоял долгий. Вольноотпущенник, отворивший им ворота, все еще позевывал и тер глаза. Телери подумала про себя, что тот путешественников и не вспомнит. Завернувшись в темные плащи, две жрицы выскользнули из города словно призраки, и даже сопровождающим охранникам отчасти передалась их неприметная безликость.

У самой Телери сна не было ни в одном глазу; она всегда просыпалась ни свет ни заря, а уж сегодня, во власти волнующего предвкушения, поднялась задолго до того, как ее пришли будить. Даже хмурые небеса не сумели испортить ей настроения. Она нетерпеливо дергала за повод, заставляя кобылку идти быстрее, и слушала, как первые птицы встречают песней наступающий день.

Путешественники уже спускались по склону к реке, как вдруг послышался птичий крик, девушке незнакомый. Была осень, и множество крылатых стай пролетало через здешние земли по пути на юг. Телери заозиралась, пытаясь высмотреть неизвестную ей птаху. Рассказывали, будто в заболоченных низинах вокруг Авалона водяные птицы кишмя кишат. Наверняка она, Телери, обнаружит там и таких, каких прежде не видела. Крик повторился; кобылка насторожила уши. Телери, ощутив смутное беспокойство, откинула капюшон, чтобы лучше видеть.

Среди ив ей померещилось какое-то движение. Она придержала лошадь и заговорила с ближайшим из вольноотпущенников; тот выпрямился в седле, схватился за дубинку и посмотрел туда, куда указывала девушка. И тут послышался резкий свист, ветви ив задрожали, а в следующий миг на дорогу выскочили вооруженные мужчины.

– Осторожно! – закричал младший из двух друидов, ехавший впереди. Взвилось копье; лицо Конека исказилось от боли, невысокая лошадка, пронзительно заржав, понесла; всадник рухнул в траву. Телери попыталась развернуть свою кобылку; та приподнялась на дыбы; и тут девушка осознала, что Диэрна осталась без защиты, и, осадив лошадь, направила ее к Верховной жрице.

Дорогу заполонили разбойники. В рассветных лучах посверкивали острия копий; блеснул меч. Вольноотпущенники вовсю размахивали дубинками, да только с таким оружием против острых лезвий долго не выстоять. Одного за другим их стащили с коней; в воздухе эхом звенели их вопли. Кобылка Телери, почуяв кровь, прянула в сторону. Прямо перед всадницей возникло глумливо ухмыляющаяся рожа; загрубелая ручища ухватила девушку за лодыжку. Девушка наотмашь хлестнула нападающего кнутом, и тот отскочил назад.

Диэрна, бросив поводья, воздела руки и принялась чертить в воздухе какие-то странные знаки. У Телери зазвенело в ушах: Верховная жрица запела, и сумятица вокруг нее словно бы зримо замедлилась. Но тут откуда-то сзади раздался басовитый рев. Девушка обернулась: в Диэрну летело тяжелое копье. Телери, ударив кобылу пятками, послала ее вперед. Однако до Верховной жрицы было слишком далеко. Но тут Эрдуфилла, которая всю дорогу держалась рядом с Диэрной, непроизвольно дернулась – и оказалась между Верховной жрицей и копьем.

На глазах у Телери смертоносное острие ударило в грудь жрицы; та пронзительно вскрикнула и опрокинулась назад в объятия Диэрны. Перепуганные лошади поднялись на дыбы, и обе женщины вылетели из седел. Телери снова хлестнула кнутом; головорез выругался, ухватил кобылу девушки под уздцы, и та резко встала. Телери попыталась вырваться, но поводья выдернули из ее руки. Она пошарила под плащом, ища поясной нож, и ударила первого же разбойника, который потянулся к ней. А в следующее мгновение ее схватили сзади и стащили с седла.

Она истошно завизжала, отбиваясь изо всех сил; ее оглушили могучим ударом. Когда Телери снова пришла в себя, она лежала на траве в лесу, связанная по рукам и ногам. Сквозь деревья было видно, как по дороге удаляются их лошади. Разбойники, оседлавшие коней, заблаговременно набросили на головы капюшоны. Интересно, а заметили бы стражники у ворот, что всадники уже другие? Но тем двоим, которых приставили охранять пленников, не было нужды прятать свои соломенного цвета космы.

«Пираты! – мрачно подумала Телери. – Саксы, а не то так мятежники-фризы из Белгики». Разговоры, казавшиеся девушке такими скучными за отцовским столом, внезапно исполнились жестокого смысла. Сморгнув слезы ярости, пленница отвернулась.

Рядом обнаружилась Диэрна. В первый миг Телери испугалась, что Верховная жрица погибла; но девушка тут же заметила, что руки и ноги Диэрны тоже скручены веревками, а связывать труп не имеет смысла. Жрица лежала не шевелясь, словно мертвая. Ее и без того светлая кожа была бледна как полотно; на лбу набухал безобразный синяк. Но на горле пульсировала жилка, и грудь поднималась и опадала, пусть и медленно.

Еще дальше распростерлись недвижные тела тех, кто рухнул с лошади, когда на отряд напали. Юный друид и вольноотпущенники... у Телери сжалось сердце – она узнала Эрдуфиллу. Девушка попыталась убедить себя, что удивляться тут нечему – с такой раной никто бы не выжил. Кроме нее самой и Диэрны из всего отряда уцелел только лекарь Льюал.

Телери шепотом позвала его по имени. Сперва ей показалось, что друид не услышал; но вот он повернул голову.

– Ее ударили? – Она кивнула в сторону жрицы. Льюал покачал головой.

– По-моему, при падении ее лягнула копытом лошадь, но осмотреть ее мне не дают.

– Она выживет? – еще тише прошептала Телери.

Льюал на миг закрыл глаза.

– Если будет на то милость богов. В случае ушиба головы остается только ждать. Даже будь я свободен, я бы мало что сумел сделать, разве что позаботился бы о том, чтобы согреть ее и не дать замерзнуть.

Телери поежилась. Дождя не было, но небеса по-прежнему пасмурно хмурились.

– Перекатись к ней поближе, и я поступлю так же, – негромко подсказала Телери. – Может, тепло наших тел ее хоть сколько-нибудь согреет.

– Как это не пришло мне в голову... – В глазах его вспыхнул огонек. Осторожно, замирая всякий раз, как кто-нибудь из похитителей на них оглядывался, Телери с Льюалом подползли поближе к Диэрне.

Казалось, прошла целая вечность, – хотя на самом-то деле не больше двух часов, – когда пленники услышали, что основной отряд разбойников возвращается. Телери вспомнила, что в обычае этих мерзавцев – нанести неожиданный удар и тут же сбежать вместе с добычей, прежде чем их жертвы соберутся с силами, чтобы противостоять недругам.

Один из воинов рывком поставил Телери на ноги и пощупал тонкую шерсть ее платья. Когда же его ручища облапила грудь под тканью, девушка плюнула в негодяя; тот расхохотался и выпустил свою жертву со словами, которых пленница не поняла.

– Я сказал им, что ты богата и за тебя можно взять хороший выкуп. Я немножко выучил их язык, я ж покупаю у них травы, – объяснил целитель.

Свирепый пират склонился над Диэрной, явно недоумевая, как ее белые руки сочетаются с грубым сукном дорожной одежды. Впрочем, размышлял разбойник недолго: он пожал плечами и потянулся за кинжалом.

– Нет! – закричала Телери. – Она – sacerdos, opulenta. Жрица! Очень богатая! – Наверняка кто-нибудь из этих людей понимает латынь. Девушка в отчаянии оглянулась на Льюала.

– Gytha! Rica! – вторил он девушке.

Сакс недоверчиво сощурился, но кинжал убрал, подхватил обмякшее тело Диэрны и перебросил через плечо. Те, что стерегли Телери и Льюала, подтолкнули их вперед; очень скоро всех троих пленников уже взвалили на спины украденных лошадей и надежно привязали.

К тому времени, как отряд доехал до места, Телери пожалела про себя, что не лишилась чувств подобно жрице.

Пиратские корабли стояли в укромной бухточке; на берегу разбили временный лагерь. Портящуюся добычу укрыли в наспех сооруженных шатрах; все остальное громоздилось кучами у костров. Пленников сгрузили подле мешков с зерном и, по всей видимости, напрочь про них позабыли: разбойники принялись разжигать огонь и угощаться награбленной снедью и особенно вином.

– Если повезет, они про нас позабудут, – шепнул Льюал, когда Телери спросила, а накормят ли их, – по крайней мере, до завтра, пока не проспятся. – Целитель, извиваясь, приподнялся в сидячее положение и тыльной стороной руки коснулся лба Диэрны. Когда ее стаскивали с лошади, она тихонько застонала; казалось, жрица вот-вот придет в сознание – но глаза ее пока что оставались закрыты.

Стемнело. В лагере воцарилось подобие порядка: все расселись у костров. Среди светлокудрых саксов и фризов попадалось немало черноволосых и темно-русых голов; обрывки скверной латыни смешивались с гортанными звуками германских языков. Дезертиры из армии и беглые рабы объединились с варварами. По-видимому, в разношерстную команду принимали любого: единственным условием были жестокость и грубость, да крепкие руки, способные орудовать веслами и мечом. От аромата жареной свинины у Телери потекли слюнки; она отвернулась и попыталась вспомнить хоть одну молитву.

Девушка уже задремывала – неуютно, вполглаза, – как вдруг рядом захрустел песок под ногой. Она разом стряхнула с себя сон. Дрожа, попыталась было перевернуться на другой бок, как вдруг ее с силой пнули под ребра, заставив приподняться. Телери свирепо зыркнула на обидчика, но пират только расхохотался. Выглядел он ничуть не чище остальных, но поверх меховой фуфайки блестело золото – видимо, это был вождь. Он ухватил Телери за плечи, рывком поставил на ноги, лицом к себе. Девушка попыталась было сопротивляться, но куда там! – разбойник одной лапищей крепко притиснул пленницу к груди, обездвижив ее связанные руки, а другую запустил ей в волосы. Широко ухмыльнулся, глядя на жертву сверху вниз – и жадно впился в ее губы.

Он не скоро оторвался от девушки. Одни его соратники одобрительно загомонили, другие нахмурились. Телери хватала ртом воздух: ей до сих пор не верилось, что с ней может произойти что-то подобное. А загрубелая рука уже скользнула под вырез ее платья, принялась мять грудь. В намерениях насильника сомневаться не приходилось.

– Послушайте... – вырваться девушка не сумела бы, но теперь хотя бы могла повернуть голову. – Если он причинит мне вред, выкупа вы не получите! Пожалуйста, заставьте его меня отпустить!

Среди разбойничьего сброда нашлись и такие, кто худо-бедно знал латынь. Двое-трое встали, один шагнул к ее мучителю. Телери не поняла, что тот сказал, но, по-видимому, бросил вызов: вождь нехотя отвлекся и потянулся к мечу. На мгновение все замерли. Предводитель шайки переводил недобрый взгляд с одного разбойника на другого; все, стушевавшись, отводили глаза – боевого духа в этих людях заметно поубавилось. Наконец главарь рассмеялся, и Телери поняла, что обречена.

Он легко подхватил девушку на руки; Телери брыкалась и вырывалась, но разбойник лишь крепче прижал ее к себе и потащил к неопрятной постели по другую сторону от костра. Пираты глумливо расхохотались.

Диэрна долго блуждала в призрачном мире, сотканном из туманов и теней. Не болота ли это под Авалоном? – на границе между внешним миром и защищенной областью вокруг Священного Тора всегда лежит облако. Стоило ей так подумать, и в глазах у нее прояснилось. Она стояла на одном из бессчетных островков, где две-три чахлые ивы цеплялись корнями за холмик над тростниками. Среди ила застряло несколько перышек; ну да, где-то рядом – гнездо кряквы. Живо, как наяву, Диэрна различала свои собственные маленькие босые ножки и намокший подол платья. Но было что-то еще... что-то еще обязательно нужно вспомнить! Она встревоженно заозиралась.

– Д’рна... подожди меня!

Крик донесся откуда-то сзади. Диэрна быстро обернулась, вспомнив, как строго-настрого запретила младшей сестренке увязываться за нею, когда пошла искать птичьи яйца. А малышка опять ослушалась.

– Бекка! Я уже иду – не двигайся, стой где стоишь! – В свои одиннадцать лет Диэрна хорошо знала болота и все потаенные тропы и в провожатых не нуждалась. Она отправилась пособирать свежих яиц для занедужившей жрицы. А Бекке было только шесть: слишком мала, чтобы перепрыгивать с кочки на кочку. Диэрне не хотелось брать ее с собой: с ребенком далеко не уйдешь. Но мать их умерла год назад, и малышка хвостиком ходила за старшей сестрой. И как она только добралась сама так далеко?

Диэрна брела по колено в темной воде, внимательно оглядываясь по сторонам. Вдали закрякала утка, но вокруг царили неподвижность и тишь.

– Бекка, ты где? Плесни водой, я пойду на звук! – крикнула она. «Дайте мне только отыскать сестренку и вывести отсюда в безопасное место, то-то я отшлепаю негодницу, мало не покажется!» – говорила себе Диэрна. Это нечестно! Она и так целыми днями возится с ребенком; неужто ей и нескольких часов нельзя побыть наедине с собой?

Из-за следующего холмика послышался всплеск. Диэрна застыла на месте и насторожила уши; всплеск повторился. Она ускорила шаг, но не рассчитала: одна нога ушла в жидкий ил и, не находя опоры, погружалась все глубже. Диэрна неистово замахала руками, ухватилась за низко свисающую ветку ивы, судорожно вцепилась в нее, крепче уперлась той ногой, что стояла на твердой земле, и осторожно принялась вытягивать вторую, пошевеливая ступней туда-сюда, пока болото не выпустило добычу.

Диэрна уже вымокла по пояс. Дрожа от холода, она снова окликнула сестру. За деревьями шумно заплескалось, забулькало.

– Д’рна, я не могу выбраться... – донесся ответ. – Помоги!

Раньше Диэрна наивно полагала, будто знает, что такое страх; но сейчас кровь в ее жилах заледенела от невыразимого ужаса. Хватаясь за тростники и осоку и даже не замечая, что изрезала ладони в кровь, девочка рванулась вперед, вскарабкалась по древесным корням и, не переставая звать, продралась сквозь заросли меч-травы на другую сторону островка. Здесь лежал густой туман; в двух шагах ничего не было видно. Но Диэрна слышала всхлипывания Бекки – и снова шагнула в болото, идя на звук.

Путь преградила поваленная ива. Диэрна вскарабкалась на ствол, опираясь на ветки; ноги оскальзывались на гниющей коре.

– Бекка! – пронзительно закричала девочка. – Ты где? Ответь мне!

– Помогите! – Крик прозвучал снова.

На сомкнутых веках Диэрны плясали отблески пламени. Жрица застонала. Она же на болоте... откуда здесь костер? Ну да не важно; сестренка зовет на помощь, нужно поспешить к ней. Диэрна резко вдохнула. Она не может двинуться! Неужто ее тоже засосало в трясину? Она дернулась раз, и другой, пытаясь вспомнить свое собственное тело; чувствительность постепенно возвращалась, а вместе с нею и боль.

Послышался чей-то смех... Диэрна застыла неподвижно. И снова – отчаянный крик сестры.

Диэрна резко села. Голова у нее кружилась; когда же она попыталась за что-нибудь ухватиться, то обнаружила, что руки у нее связаны, и снова рухнула навзничь. Сквозь полусомкнутые веки она видела костер, ухмыляющиеся рожи и женщину, что отчаянно боролась с головорезом в меховой фуфайке. А тот уже и штаны приспустил; розоватые ягодицы зримо напряглись – негодяй пытался подмять свою жертву под себя.

Жрица с ужасом глядела на происходящее. Она не знала, где находится, но отлично понимала, что творится на ее глазах; и в этот самый момент ее сестра снова позвала на помощь. Яростно зарычав, Диэрна поднатужилась, разорвала веревки, стягивавшие ей запястья, и села.

Разбойники и не глядели в ее сторону. Все они жадно наблюдали за борьбой и бились об заклад, как долго она продлится. Диэрна вдохнула поглубже, взыскуя не спокойствия, но самообладания, которое позволило бы направить ярость в нужное русло.

– Брига, – шепнула Верховная жрица. – Великая Матерь, даруй мне свою магию, дабы спасти это дитя! – Что тут можно пустить в ход? Никакого оружия в пределах досягаемости не было, даже если бы она и умела сражаться одна против многих; зато горел костер. Сделав еще один глубокий вдох, Диэрна вложила всю свою волю в пляшущие языки пламени. Жар опалил ее душу – такой желанный после ледяной болотной воды из воспоминаний. Жрица всецело отдалась этой муке, стала ее частью; и вот она восстала, выпрямившись во весь рост, посреди бушующего огня.

А разбойникам, рассевшимся вокруг костра, померещилось, будто, откуда ни возьмись, налетел незримый ветер и раздул пламя – оно заревело, взметнулось ввысь, закрутилось смерчем, и в огненном столпе явилась женщина. Несколько мгновений она парила в воздухе, от волос ее сыпались искры; затем она пришла в движение. Разбойники вскочили на ноги. Кое-кто, сложив пальцы в ограждающем жесте, бочком-бочком попытался отойти подальше от костра. Кто-то метнул кинжал; кинжал пролетел сквозь огненную фигуру и со стуком упал наземь.

Один только главарь, задумавший надругаться над Телери, ничего не видел. Всей своей тяжестью придавив ноги девушки, чтобы не брыкалась, он пытался стянуть с нее штаны.

– Ты возжелал любовного огня? Так ступай в мои объятия и сгори! – воскликнула богиня.

Огненные руки потянулись к насильнику; главарь с воплем отпрянул от девушки. И заорал снова, разглядев наконец, откуда исходит жар. Перекатился набок, пытаясь отползти в сторону – мешали полуспущенные штаны – но пламя так и нависало над ним палящим облаком.

Однако стоило разбойнику отодвинуться от жертвы, как огненные языки прянули вниз, притиснули его к земле и обездвижили, как он – девушку. Мгновение – и меховая фуфайка задымилась, соломенные волосы занялись. Вот тогда главарь заорал не на шутку, да только толку от его воплей было еще меньше, нежели от недавних криков Телери: его люди с треском ломились сквозь деревья, спотыкались о собственное снаряжение и сталкивались друг с другом, торопясь убраться подальше от этого жуткого места.

А огню было все равно. Разбойник горел заживо, и пламя не ослабляло своей смертоносной хватки. Лишь когда прекратились последние судороги, огонь полыхнул вовне россыпью искр и исчез, будто его и не было.

– Диэрна...

С прерывистым всхлипом жрица вернулась в тело. Ее развязанные руки невыносимо ныли – наконец-то восстанавливалось кровообращение. Диэрна закусила губу от боли. Льюал старательно перерезáл веревки, стягивавшие ей лодыжки; еще мгновение – и путы упали наземь, и мучительное покалывание распространилось и по ногам.

– Диэрна – посмотри на меня! – Перед глазами смутно замаячило новое лицо – бледное, в обрамлении спутанных темных волос.

– Бекка, ты жива... – прошептала жрица и недоуменно заморгала: перед ней стояла взрослая женщина. Разорванное платье соскользнуло с плеча, глаза потемнели от пережитого ужаса, щеки мокры от слез.

– Я – Телери, госпожа, – ты разве не узнаешь меня?

Диэрна оглянулась на костер, на обугленное тело рядом, и вновь всмотрелась в лицо Телери.

– Теперь я все вспомнила. Я приняла тебя за свою сестру... – Жрица содрогнулась: она снова видела зыбь на поверхности темной воды; под водой что-то смутно белело. Диэрна тогда прыгнула в заводь, нащупала ткань платья, потом – руку сестренки. Жрица задышала чаще: слишком хорошо она помнила, как тянула девочку из трясины, как поднырнула под нее, приподняла ее голову над водой, как схватилась за плавающее бревно. Ценой неимоверных усилий подогнала бревно к берегу и, опершись на него, снова попыталась вытащить сестренку.

– Ее засосало в болото. Я услышала ее крики, но, когда я добежала до места, она уже ушла в трясину с головой, а у меня не хватило сил ее вытянуть. – Диэрна закрыла глаза. Даже зная, что это безнадежно, она оставалась там, одной рукой держась за Бекку, другой – за бревно, пока ее не нашли люди с факелами, прочесывавшие болото в поисках пропавших девочек.

– Госпожа моя, не плачь! – Телери склонилась над жрицей. – Ты успела спасти меня.

– Да – и теперь тебе придется стать мне сестрой. – Диэрна подняла глаза на девушку и улыбнулась вымученной улыбкой. Она раскинула руки, и Телери бросилась в ее объятия – как будто так и надо. «Эту я уберегу, – твердо сказала себе жрица. – Я не позволю себе снова ее потерять!»

– Владычица, ты сможешь ехать верхом? Нам надо поскорее убираться отсюда, прежде чем эти звери вернутся! – вмешался Льюал. – Поищем чего-нибудь съестного и мехи для воды. Я заседлаю трех лошадей, а остальных пущу на волю.

– Звери... – эхом повторила Диэрна. Телери помогла ей встать на ноги. – Ну нет – ни один зверь не проявляет столько жестокости по отношению к своим сородичам. На такое зло способны только люди. – Голова у нее раскалывалась, но жрица давно научилась справляться с телесными недомоганиями. – Помогите мне взобраться на лошадь, и я уж с нее не свалюсь, – добавила она. – Но ты-то как, маленькая? Ты сильно пострадала?

Телери быстро оглянулась на бесформенную груду обгорелой плоти, что еще недавно была человеком, и судорожно сглотнула.

– Я вся в синяках, – прошептала она, – но я по-прежнему чиста.

«Телом – да, – подумала Диэрна, – но этот дьявол надругался над ее душой». Держась за плечо Телери, жрица выпрямилась и воздела руку.

– Этот больше не станет насиловать женщин, но он лишь один из многих. Да поглотит их всех пламя Богини! Проклинаю их огнем и водою, ветрами небесными и священной землей, на которой мы стоим. Да поднимется противу них море, да не обретут они прибежища ни в одной гавани. Живущие войной и мечом, да сойдутся они с недругом, от чьего меча и погибнут!

Диэрна чувствовала, как сила оставляет ее – проклятие устремилось к цели. С уверенностью, которая порою приходит вместе с магией, жрица знала: словам ее вняли в Ином мире, и хотя она, скорее всего, никогда не услышит, что сталось с пиратами, они обречены. Если будет на то милость Богини, в один прекрасный день она повстречает героя, их покаравшего, и пожмет ему руку. Жрица пошатнулась; Телери поспешила поддержать ее.

– Пойдем же, госпожа, – позвал Льюал. – Я помогу тебе сесть в седло, и только нас и видели.

– Да, поедем поскорее домой, на Авалон... – кивнула Диэрна.

Глава 10

Телери зачерпнула горстью шерсть из корзинки и добавила ее на кудель, которую держала в левой руке. А правой рукой подхватила идущую от кудели нить, проверяя натяжение, и быстро крутанула свисающее веретено: оно завращалось, и пряжа побежала между пальцев. Живительные лучи ранней весны согревали девушке спину и плечи. В этом укромном уголке яблоневого сада, защищенном от ветра, она охотно сиживала и зимой, но сейчас, когда солнце уже начинало выманивать цветы из бутонов, здесь было особенно красиво.

– Какая у тебя нить ровная да гладкая, – вздохнула маленькая Лина, с сожалением оглядывая комковатую, бугристую пряжу на своем собственном веретене.

– Так я почитай что всю жизнь только этим и занималась, – с улыбкой отозвалась Телери, – хотя думать не думала, что мне это умение пригодится здесь, на Авалоне. Наверное, раз уж и короли, и жрицы нуждаются в одежде, кто-то должен для них прясть, вот как мы сейчас. Женщины в чертогах моего отца только и болтали, что о мужчинах и о младенцах. По крайней мере, здесь за прялкой хоть разговоры осмысленные ведутся. – Телери оглянулась на старую Сигфоллу, которая как раз рассказывала девушкам о том, как так вышло, что на Авалоне была основана обитель жриц.

Лина с сомнением поглядела на нее.

– Но ведь дети рождаются и у жриц. Даже у самой Диэрны их трое. Да такие хорошенькие! Я прямо сплю и вижу, как бы покачать на руках младенчика.

– А я – нет, – отрезала Телери. – Женщины, среди которых я выросла, только на это и были способны. Наверное, людям свойственно мечтать о том, чего они лишены.

– Во всяком случае, выбирать – нам, – вмешалась еще одна девушка. – Давным-давно, когда наши жрицы еще жили в Лесной обители, им запрещалось возлечь с мужчиной. Я так ужасно рада, что обычай был изменен! – с жаром воскликнула она, и все рассмеялись. – Жрицы Авалона могут рожать детей, но они не обязаны это делать. Наши дети появляются на свет по воле Богини и по нашему собственному желанию, а не для того, чтобы угодить какому-то мужчине!

«Значит, я рожать не стану», – подумала про себя Телери, зачерпывая из корзины еще шерсти.

По милости Богини и благодаря магии Диэрны Телери сберегла свою девственность – и расставаться с нею не собиралась. Во всяком случае, она поклялась хранить целомудрие до самого конца обучения – до тех пор, пока не принесет невозвратные обеты. Телери была самой младшей в семье отца – а в Доме Дев на Авалоне вдруг оказалась старше всех прочих. Даже королевские дочери, которых посылали сюда приобрести немного лоска перед замужеством, обычно приезжали в более раннем возрасте. Телери неуютно задумывалась про себя, а не будут ли прочие девушки смеяться над ее невежеством – сколько времени она потратила зря, а ведь столько всего еще предстоит узнать! Но за время путешествия с Диэрной толика обаяния Верховной жрицы, по-видимому, отчасти передалась и ей: все сразу стали воспринимать ее как старшую сестрицу. Как бы то ни было, недолго ей оставаться с послушницами. Она пробыла на Авалоне почти два года. В следующем году она, надо думать, принесет обеты и станет самой младшей из жриц.

Сожалела она только об одном: что так редко видится с самой Диэрной. Сразу по возвращении Верховная жрица Авалона с головой ушла в дела, и хлопоты, и священные ритуалы. Телери внушала себе, что нужно быть благодарной уже за то, что она провела столько времени рядом с Владычицей. Прочие послушницы ей откровенно завидовали: еще бы, ей посчастливилось сопровождать Верховную жрицу в далеком путешествии! Откуда им было знать, что даже сейчас, спустя столько месяцев, Телери то и дело просыпалась в слезах: в ночных кошмарах на нее опять и опять набрасывался страшный саксонский вождь.

Веретено становилась все тяжелее от веса спряденной шерсти. Телери опустила его, уперев заостренным концом в плоский камень, чтобы легче вращалось, и выпустила спряденную нить подлиннее между пальцами и куделью. Как только очередная порция шерсти закончится, надо будет смотать пряжу в клубок.

Старая Сигфолла, которая, несмотря на онемевшие суставы, пряла ловче́е любой из девушек, тянула из кудели тончайшую льняную нить. Шерсть для пряжи жрицы брали от своих же овец, а вот лен покупали или выменивали – или же его привозили как дань Авалону. Может статься, этот лен – из кладовых ее собственного отца и был прислан на Авалон в числе прочих даров после того, как в общину вступила Телери.

– Шерсть пойдет на теплую одежду, грубый лен – на повседневную, – вслух рассуждала Сигфолла. – А на что мы пустим вот такую ниточку? – Крутнулось веретено, и нить снова удлинилась – такая тонкая, что казалась почти невидимой.

– Из нее соткут покрывала для жриц, поскольку ничего совершеннее из рук пряхи не выходило? – предположила Лина.

– Именно так; но не потому, что эта нить чем-то лучше других – просто потому, что на покрывало потребна совсем тонкая ткань. Это не значит, что ваша пряжа не должна быть столь же ровной и гладкой, – строго пояснила старуха. – Яблоня не более священна, чем дуб; пшеница не более священна, чем ячмень. У каждого – свое предназначение. Одни из вас станут жрицами, а другие вернутся домой и выйдут замуж. В глазах Богини все пути одинаково почетны. Вы должны стараться исполнить любую порученную Богиней работу как можно лучше. Даже если вы прядете пеньку на дерюгу, все равно нужно душу в работу вкладывать. Понимаете?

Двенадцать пар девичьих глаз встретили суровый взгляд слезящихся глаз старухи – и опустились долу.

– Вы думаете, вас тут заставляют прясть, чтобы занять ваши руки чем-то полезным? – Сигфолла покачала головой. – Мы могли бы покупать или выменивать ткани так же, как и многое другое. Но материя с Авалона обладает особым свойством. Прядение само по себе – это могучая магия, вы разве не знали? Когда мы разговариваем за работой о священных вещах, в нить вкладывается больше, нежели шерсть или лен. Посмотрите на свою работу – видите, как волокна переплетаются друг с другом? По отдельности они не более чем пушинка на ветру, но вместе обретают великую силу. Но они станут еще сильнее, если вы поете за веретеном или нашептываете заклинание над каждой прядью.

– А какое заклинание, о Мудрая Ведунья, ты поешь, когда прядешь льняную нить на покрывало для Владычицы Авалона? – спросила Телери.

– В эту нить свивается все, о чем мы говорим, пока вращается веретено, – отвечала Сигфолла. – Циклы и времена года, солнцевороты и равноденствия. А когда я начну ткать – добавится и другое: прошлое и настоящее, мир за туманами и эта священная земля, основа и уто́к, сплетающие новую судьбу.

– А как же окрашивание? – спросила Лина. Сигфолла улыбнулась.

– А окрашивание – оно как любовь Богини, что пронизывает и расцвечивает все, что мы делаем...

– Да охранит и убережет Она дочерей своих от всех бед и невзгод, – прошептала Лина.

– Воистину Она и хранит нас, и оберегает! Ведь, сколько я себя помню, Британия как одна из провинций объединенной империи живет в мире. И обитель наша процветает.

– Товаров на рынках в изобилии, но покупать их людям не на что, – возразила Телери. – Возможно, вы этого и не видите, живя здесь, вдали от внешнего мира, но я столько лет выслушивала тех, кто приходил с просьбами к моему отцу, что не могу закрывать глаза на происходящее. Все то, что мы ввозим из других областей империи, непрерывно дорожает, наши люди требуют платить им больше, чтобы они могли купить хоть что-нибудь, и в итоге здешние мастера тоже вынуждены поднимать цены.

– А мой отец говорит, это все по вине Постума^[19]: это ведь он попытался расколоть империю надвое и прибрать к рукам западную ее половину, – вмешалась Адвен: ей предстояло принести обеты вместе с Телери.

– Но Постум же потерпел поражение, – возразила Лина.

– Может, империя и объединилась заново, да только делу это не очень-то помогло. Цены все растут и растут, наших юношей увозят сражаться в войнах на другой конец света, а вот защищать наши побережья не присылают никого, – с жаром воскликнула Телери.

– Это верно! – хором подтвердили остальные. – Пираты совсем обнаглели!

Сигфолла добавила в кудель еще горсть льняных волокон и снова крутнула веретено.

– Вот так и мир вращается, как это веретенце... Добро и зло следуют друг за другом – только в этом мы и можем быть уверены. Если бы не перемены, ничего нового не появлялось бы. Когда повторяются старые сюжеты, все происходит по-новому: меняется лицо Госпожи, но сила Ее не иссякает; Летний король, отдавший жизнь ради благополучия земли, возрождается, чтобы снова принести себя в жертву. Иногда меня одолевает страх, но перед глазами у меня прошло слишком много зим, чтобы не верить: на смену холодам всегда приходит весна... – Старуха запрокинула голову навстречу солнцу: в лице ее сиял свет.

Но часами сидеть и прясть вместе с прочими женщинами... нет, не так представляла себе Телери свободную жизнь, когда умоляла отца отпустить ее на Авалон! «Неужто мне суждено всегда мечтать о счастье, которое для меня недостижимо? – гадала про себя девушка. – Или я со временем приучусь жить в довольстве за стеною туманов?»

С каждым днем становилось все теплее. Заболоченные низины подсыхали, на заливных лугах зеленели густые травы. В большом мире за пределами Авалона дороги тоже высохли, и торговцы и путешественники принялись разъезжать по стране из края в край, везя с собою товары и новости. Этой весной порою казалось, что новости преобладают: ведь как только распогодилось, открылась навигация, и в море вышли не только торговые суда, но и пираты, почитающие их своей законной добычей.

И хотя Диэрна не покидала Авалона, вести доходили и до нее: от женщин, которые некогда обучались на священном острове, и от тех, кому эти женщины в какой-то момент помогли; от странствующих друидов, от обширной сети осведомителей по всей Британии. И пусть обо всем происходящем ей сообщали не так быстро, как римскому наместнику, она получала сведения из самых разных источников и выводы делала несколько иные.

Накануне летнего солнцестояния, незадолго до полнолуния, Верховная жрица удалилась в затвор на острове Бриги, дабы молиться и размышлять в одиночестве. Она пробыла там три дня, воздерживаясь от еды: пила она только воду из священного источника. Все полученные ею известия нужно было осмыслить и понять, и тогда Госпожа, возможно, подскажет ей, что делать.

Первый день всегда давался тяжелее всего. В голову постоянно лезли мысли о делах повседневных и о тех, кто остался в общине. Старая Сигфолла управляла делами Авалона не хуже, а может, даже и лучше ее самой, а Ильдег, которая была старше Диэрны всего-то на несколько лет, брала на себя заботу о Доме дев: никто бы не усомнился в том, что послушницам она потачки не даст. Всякий раз, уезжая с Авалона, Диэрна оставляла хозяйство на этих двоих.

Жрицы понимали необходимость затворничества, но вот дети... Как объяснить малышам, что к маме нельзя, если они знают, что мама здесь, неподалеку? Перед ее внутренним взором стояли детские лица: ее первая дочка, хрупкая, тоненькая, темноволосая – «дитя фэйри», говорили жрицы, – и рыжеволосые, непоседливые близняшки. Диэрне отчаянно хотелось взять их на руки, ощутить их тяжесть. Она твердила себе, что ее дочери, как и она сама, родились, дабы служить Авалону, и цену этого служения полезно узнать с самого детства. Отцом старшей дочки стал один из друидов в ходе священного обряда; ее уже отослали с острова и отдали на воспитание в семью, которая вела свой род с Авалона и дом себе отстроила из камня с развалин древнего друидического святилища на острове Мона. Близнецы родились от бриттского вождя, который попросил ее возродить плодородие его пораженных ржой полей; скоро и их отдадут в чужую семью. Диэрна изболелась за них сердцем; но, по крайней мере, они есть друг у друга и никто их не разлучит.

Диэрна покачала головой, понимая: эти мысли только попусту отвлекают ее от важных вопросов, на которых разум так не хочет сосредотачиваться. Отмахиваться от таких мыслей бесполезно: каждую нужно осмыслить и постепенно направить в более спокойное русло. Жрица снова устремила взор на мерцающий огонек масляного светильника.

На следующее утро, проснувшись, Диэрна обнаружила корзинку с грибами, оставленную для нее прислужницей, невысокой, худощавой женщиной из болотного народа: ее соплеменники собирают такие на торфяниках. Жрица поулыбалась и, хорошенько промыв и почистив грибы, мелко их нарубила и бросила в котелок вместе с запасенными загодя травами. Склонившись над котелком, она принялась помешивать варево, нараспев повторяя заклинание.

Приготовление такого зелья – само по себе чародейство; Диэрна еще ни глотка не сделала, а едкий пар, заклубившийся над темной поверхностью, уже начинал постепенно влиять на нее. Она процедила содержимое котелка в серебряную чашу и вынесла ее из дому.

Хижина затворницы была обнесена колючей изгородью. Луна уже поднялась над восточным горизонтом; бледный овал сиял перламутром словно ракушка; возвращающиеся к гнездам птицы взмывали вверх и камнем падали вниз на фоне золотого неба. Диэрна вознесла чашу над головой в знак приветствия.

– Тебе, о Госпожа Жизни и Смерти, подношу я сию чашу, а вместе с нею вручаю и себя саму. Если Тебе нужна моя смерть – я в Твоих руках; но если будет на то воля Твоя, даруй мне благословение – видение того, что есть, и того, что быть дóлжно, и мудрость это понять...

Такая неопределенность возникала всегда, ведь действенное количество снадобья ненамного отличалось от смертельного: нужно было учитывать, в каком состоянии ингредиенты, насколько здоров тот, кто принимает настой, и, как наставляли Диэрну, в конечном счете все зависело от воли богов. Поколебавшись лишь мгновение-другое, жрица поднесла чашу к губам, осушила до дна, поморщившись от горечи, и отставила пустую чашу на землю. Затем запахнулась в плащ из светлой некрашеной шерсти и улеглась на длинный и серый алтарный камень.

Диэрна вдохнула поглубже и медленно выдохнула, считая про себя и расслабляя руки и ноги по очереди, пока не почувствовала, что словно бы тает и сливается с холодным камнем. Небесный купол над ней постепенно угасал от лучезарно-фиолетового закатного оттенка до сумеречно-серого. Диэрна неотрывно глядела вверх: вот она моргнула раз, другой, но между двумя движениями век успела заметить, как вспыхнула первая звезда.

А в следующее мгновение небо словно бы подернулось светящейся рябью. У Диэрны захватило дух; она заставила себя дышать ровнее – за годы бесконечных упражнений Диэрна научилась подавлять инстинктивный порыв воспротивиться или убежать. Ей довелось видеть, как одна юная жрица сошла с ума оттого, что у нее не хватило силы воли всецело отдаться буйству чувств, сотрясавших ее тело, в то время как дух трав завладевал плотью, – и одновременно удержать контроль над душой.

Теперь звездный свет расходился радужными волнами. На миг у Диэрны закружилась голова – небо словно вывернулось наизнанку, – но она вдохнула поглубже и направила сознание внутрь себя, к источнику света внутри своей головы. Вселенная закручивалась вокруг нее спиралями многокрасочного света, но наблюдающее «я» пульсировало внутри размеренно и ровно. Исполинские чудовищные тени обступали ее, но Диэрна отгоняла этих призраков так же, как еще недавно гнала прочь навязчивые мысли.

Очень скоро буйство чувств улеглось, в глазах прояснилось. Диэрна пришла в себя: она лежала на камне и вглядывалась вверх, в ночной простор. Жрица наблюдала за небесами с таким пристальным вниманием, какого в обычном состоянии сознания не достичь.

Лунный свет осиял восточные горизонты, но Диэрна неотрывно глядела точно вверх, в звездную даль, в которой того гляди утонешь, словно в колодце. Она пришла сюда не ради собственного удовольствия. Вздохнув про себя, жрица принялась высматривать великие созвездия, расчертившие небеса. Смертный взор мог видеть только сами звезды, рассыпанные по небу в кажущемся беспорядке. Но погруженный в транс дух Диэрны различал и призрачные очертания, давшие созвездиям их имена.

Через все небо неуклюже ковыляла Большая Медведица. В течение ночи Медведица круговым путем пройдет на запад и снова спустится к горизонту. Большая Медведица была небесным двойником островов в долине Авалон – наблюдение за другими звездами, сияющими в небе одновременно с нею, подсказывало Диэрне, какие силы управляют будущим, которое рождается у нее на глазах.

Взгляд жрицы сместился к югу, к созвездию Орла – уж не римский ли это орел? Орел сиял ярко, и все же его затмевал Дракон, свернувшийся кольцами в самой середине неба. Поблизости восседала Дева, величественная и непорочная. Диэрна повернула голову, выискивая более ровный свет блуждающих звезд, и у северного края западного горизонта приметила переливчатое мерцание Богини Любви, там, где рядом с нею роняла красноватый отблеск планета бога войны.

По небу снова пробежала разноцветная рябь; жрица затаила дыхание – и снова заставила себя выдохнуть, зная, что травы уносят ее на тот уровень, где образ и значение едины. Два огня струили слепящее сияние, и вот уже Диэрна увидела, как бог преследует свою избранницу, а богиня приманчиво лучится, и уступчивость ее тоже оборачивается победой.

«Ключ – это любовь, – подумала она, – любовь – та самая магия, что способна привязать воина к нашему делу». Взгляд Диэрны скользнул вдоль горизонта к югу и отыскал планету небесного короля. «Но власть обретается на юге...» Жрица заморгала, перед ее внутренним взором внезапно возникло видение мраморных колонн, золоченых портиков, процессий и людских толп – такого количества народу она отродясь не видывала в одном месте. Уж не Рим ли это? Диэрна оглянулась по сторонам: золотые Орлы вели легионы к белому храму, где их уже ждала задрапированная в пурпур фигура, дабы оказать им добрый прием.

Это великолепие восхищало взгляд, но казалось чужим. Неужто этим людям есть дело до забот и бедствий Британии, которая ютится где-то на задворках империи?

«Пусть Орел сам заботится о своих! А мы должны призвать Дракона, дабы охранял он свой народ, как встарь...» Стоило жрице это подумать, как звездный Дракон оборотился радужным змеем и, развернув кольца, вытянулся через все небо на север.

Этот переливчатый блеск кружил голову; невзирая на все ее самообладание, Диэрну захлестнул вихрь видений, который она не могла ни сдержать, ни подчинить себе. Оттенки и краски превращались в облака, летящие над бурным морем. Выл ветер, подвергая испытанию слух так же, как и зрение. Потоки силы, что направляли ее дух, когда она странствовала по земле, терялись в этом неистовстве стихий; Диэрна с трудом обуздывала ужас глубин, принуждая себя перестать противиться буре, и ловила ритмы, лежащие в основе ее разноголосых созвучий.

Морские волны швыряли корабли как щепки – еще более уязвимые для неистовства стихии, нежели она сама, ведь они сделаны из деревянных досок и пеньковых веревок, а управляют ими существа из плоти и крови. Дух Диэрны мчался на крыльях ветра к самому большому из судов; она видела – люди изо всех сил налегают на весла. Корабль вертело и кидало туда-сюда; никто не знал, где берег – где укрыться от неистовства шторма. Из всей команды не дрогнул только один: палуба кренилась, ходила ходуном, а он стоял неколебимо как скала, широко расставив ноги, чуть раскачиваясь вместе с настилом. Среднего роста, круглоголовый, грудь колесом; светлые волосы, вымоченные дождем, липли к черепу. Подобно всем прочим, он встревоженно вглядывался в даль.

Усилием воли Диэрна направила свой дух вверх, словно бы вливаясь в бурю. С высоты она видела торчащие из воды морские скалы: у их подножия, среди выщербленных, зубастых камней, вскипала пена. Но дальше обнаружилась спокойная заводь. Сквозь завесу дождя жрица различала бледный изгиб бухты и мерцающие огоньки на берегу.

Сперва она высматривала командующего, движимая лишь состраданием. Но, приблизившись, она ощутила в нем грозную силу и неукротимый дух. Не он ли – вождь, которого она ищет?

Воспользовавшись стихийной мощью шторма, Диэрна сотворила иллюзорный фантом, увидеть который способны даже глаза смертных. Облаченная в белое фигура заскользила по волнам. Кто-то из матросов громко закричал; и вот уже все глаза обратились к видению. Диэрна приподняла призрачную руку и указала в сторону земли...

– Вон – вон она, видите? Вон там... – заорал впередсмотрящий со своего места на носу. – Белая госпожа идет по волнам...

Ураган обрушился на воду словно удар могучего кулака, всколыхнул волны и настиг хрупкие корабли. Дубрисскую эскадру разметало в разные стороны. Адмирал эскадры, Марк Аврелий Мавзей Караузий, опершись о высокий штевень «Геркулеса», смахнул брызги с ресниц, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

– Держитесь крепче, ребята! – прогремел голос Элия, капитана корабля. Высматривайте скалы, а не пену морскую!

По правому борту вздыбился вал – громадный, словно дом: гладкая крутизна его переливчато замерцала – это луна на миг пробилась сквозь тучи. Палуба либурны^[20] резко накренилась, гребцы беспорядочно замахали веслами, точно перевернутый на спину жук – лапками; с левого борта донесся зловещий треск: дерево не выдержало – весла глубоко ушли в воду, застряли и переломились под непомерной тяжестью.

– Помоги нам Нептун! – воскликнул капитан: корабль, содрогнувшись, медленно выпрямился. – Еще один такой шквал, и мы пойдем ко дну, рыб кормить.

Караузий кивнул. В это время года подобного шторма никто не ждал. Эскадра вышла из Гесориака на рассвете, рассчитывая пересечь Пролив в самой узкой его части и к ночи дойти до Дубриса. Но ураган спутал все планы – сам Гадес его наслал, не иначе. Корабль отнесло далеко к западу, и привести его в безопасную гавань теперь могли разве что боги. Боги – или дух, которого увидел кормчий. Караузий до боли в глазах вглядывался в морскую даль. Здесь и вправду была фигура в белом – или это блик лунного света играл на волне?

– Господин... – По мостику, пошатываясь, неуклюже спускалась темная фигура. Караузий узнал начальника гребцов – хортатора; он все еще сжимал в руке молоток, с помощью которого задавал ритм. – Шесть весел разлетелись в щепки, и у двоих матросов сломана рука, грести они не смогут. – Моряки глухо роптали; всякий раз, как скамьи обдавало брызгами, в голосах отчетливо звучала пронзительная нота паники.

– Боги нас покинули!

– Да нет же, они послали нам проводника!

– Молчать! – Резкий голос Караузия разом пресек пустопорожние сетования; воцарилась тишина. Он оглянулся на капитана. Караузий оставался командующим эскадрой – если, конечно, какие-то из его кораблей уцелели – но «Геркулес» принадлежал Элию. – Капитан, – негромко проговорил он, – в шторм грести бесполезно, но когда море утихнет, нам понадобится соразмерить нагрузку на весла. – Элий заморгал; но вот в его глазах засветилось понимание.

– Перемести часть людей со скамей правого борта, чтобы уравнять число, и прикажи перераспределить весла, – приказал он начальнику гребцов.

Караузий снова окинул взглядом море. И в какой-то момент тоже увидел то, что так потрясло впередсмотрящего: фантом одетой в белое женщины. Какой горестный у нее вид! – но сокрушалась она явно не о себе, ведь ее ноги едва касались волн. Глаза их встретились – в ее взоре читалась отчаянная мольба; она указала рукой в западном направлении. Но тут на призрачную женщину обрушилась волна, прокатилась сквозь нее, рассыпаясь брызгами – и видение исчезло.

Адмирал на миг зажмурился. Если это не какой-нибудь отблеск лунного света, значит, он только что видел бесплотный дух – и со всей очевидностью не злонамеренный. В жизни, как и за игрой в кости, порою наступает момент, когда ты вынужден все поставить на кон.

– Вели кормчему править влево, пока не развернемся по ветру.

– Там же ме́ли, – возразил капитан.

– Может, и так – хотя, сдается мне, нас забросило слишком далеко на запад, и эта опасность нам не грозит. Но, в любом случае, лучше сесть на мель, чем перевернуться, а следующий шквал нас точно опрокинет. – Караузий вырос на илистых берегах в устье Рейна. Отмели Белгики казались куда безобиднее в сравнении с обезумевшим морем.

Корабль по-прежнему раскачивало и швыряло туда-сюда под его ногами, но стоило «Геркулесу» сменить курс, и его движения сделались более предсказуемыми. Теперь волны, гонимые ветром, несли его вперед. Всякий раз, как нос зарывался в воду, Караузий опасался, не пойдут ли они на сей раз ко дну; но нет, следующая же волна снова возносила корабль вверх, и морская вода каскадами сбегала с носовой фигуры, и водопадом – с видавшего виды бронзового тарана под нею.

– Возьми еще чуть левее, – приказал Караузий кормчему. Куда их занесло, ведомо одним только богам, но лунный проблеск помог ему угадать правильное направление: если белый призрак не солгал, они смогут укрыться от бури где-то у побережья Британии.

Теперь корабль шел наперерез волне, и килевая качка немного утихла, хотя время от времени блуждающая волна, идущая навстречь остальным, ударяла в борт. Уже половина команды не покладая рук вычерпывала воду. Чтобы продержаться до рассвета, «Геркулесу» потребуется вся сила его тезки.

Но, как ни странно, Караузий больше не испытывал страха. В детстве одна старая ведунья, женщина из его народа, живущего в дельте Рейна, погадала ему на рунах – деревянных палочках с начертанными на них магическими знаками, – и объявила, что мальчика ждет великая судьба. Дослужиться до адмирала эскадры – уже неплохое достижение для паренька из народа менапиев, маленького захудалого германского племени. Но если белый призрак приведет их в безопасную гавань, значит, пророчество подразумевало нечто большее. Людям ничуть не выше его по рождению случалось добиться пурпурной тоги, хотя до сих пор никому еще не доводилось подняться так высоко благодаря подвигам на море.

Адмирал завороженно смотрел на волны. «Кто ты? Чего ты хочешь от меня?» – взывал его дух. Но женщина в белом исчезла, словно ее и не было. Караузий видел только пенные гребни, что постепенно сглаживались: шторм утихал.

Жрица пришла в себя перед самым рассветом. Луна уже села, с юга наползали тяжелые тучи, заволакивая звезды. Шторм! Стало быть, он ей не примерещился. Буря бушевала в самом деле – и теперь надвигалась на землю. Влажный ветер взметнул волосы Диэрны; ныли затекшие от долгой неподвижности мышцы. Жрица поежилась, вдруг почувствовав себя ужасно одинокой. Но прежде, чем она с кем-то заговорит, она должна почерпнуть в глубинах своего прозрения те образы, которые помогут ей принимать правильные решения в ближайшие месяцы. Движения звезд она помнила ясно. Но что до последнего видения – в памяти сохранились только обрывочные фрагменты: был какой-то корабль, ветра швыряли его по бурному морю, и был какой-то человек...

Диэрна повернулась навстречу надвигающейся буре и воздела руки.

– О Богиня, спаси его и сохрани, кто бы он ни был, – шепотом взмолилась она.

Солнечный луч только-только пробился сквозь тучи над Проливом, блеснул в бурых лужах на земле и на серых волнах моря, когда мальчишка-рыбак из Клаузента, высматривающий плáвник, выброшенный на берег штормом, вдруг замер на месте и устремил взгляд куда-то вдаль, за смутную громаду острова Вектис.

– Парус! – Крик его подхватили и другие. Сбежались люди, возбужденно указывая на море, туда, где возникло прямоугольное, пропитанное солью парусиновое полотнище. С каждой минутой парус приближался, увеличиваясь в размерах. Даже на берегу люди в полной мере ощутили мощь ночного урагана. Как же мог уцелеть корабль на море – в такую-то бурю?

– Либурна, – отметил один, заметив, что гребцы сидят на веслах по двое.

– С адмиралом на борту! – закричал другой, едва на мачте взвился флаг.

– Клянусь сиськами Амфитриты, это ж «Геркулес»! – завопил дюжий торговец, не дававший односельчанам позабыть, что он двадцать лет прослужил во флоте. – Я ж ходил на нем из Дубриса кормчим последние два года, прежде чем выйти в отставку. На борту-то небось сам Караузий!

– Тот самый, который месяц назад потопил два пиратских корабля!

– Он не только свой кошелек набивает, он и о людях заботится – чтоб без своей доли добычи не остались! Даю обет пожертвовать ягненка тому из богов, кто его уберег! – выдохнул торговец. – Его гибель обернулась бы тяжкой потерей для всех нас!

Либурна легла на другой галс, вошла в устье Иктиса и медленно двинулась по излучине реки к пристаням Клаузента.

Торговцы и рыбаки толпой хлынули на берег; заслышав крики, за ними поспешили и жители деревни.

«Геркулеса» вытащили на берег; корабль простоял там почти неделю, пока вокруг него роились плотники, залечивая его раны. Порт Клаузента бурлил жизнью; и даже если ремонт малость и недотягивал до флотских стандартов, тем не менее здешние мастера свое дело знали. Между тем Караузий воспользовался возможностью посовещаться с магистратами и капитанами торговых судов, что в тот момент стояли в гавани: адмирал пытался вычислить закономерности пиратских набегов: где именно, когда и как обычно нападают морские разбойники. Однако ж заметили, что в свободное время Караузий прохаживался в одиночестве вдоль берега, задумчиво хмурился, и никто не смел спросить его почему.

Перед самым солнцестоянием Караузий и свежеотремонтированный «Геркулес» вышли в море и снова взяли курс на Гесориак.

На сей раз море было спокойное, как стекло.

Многовековые обряды середины лета на Авалоне соблюдали свято: обычаи эти были овеяны древностью, еще когда друиды впервые пришли в эти земли. У подножия Тора мычали коровы, почуяв дым костров, что развели друиды, дабы благословить скот. Телери радовалась про себя, что ей назначили петь вместе с другими послушницами вокруг другого костра: того священного пламени, что зажгли на холме.

Девушка оправила белое платье, восхищаясь, с какой грацией Диэрна бросает в пламя благовония. В каждом движении Верховной жрицы ощущалась несокрушимая уверенность – или правильнее было бы сказать «властность» – что, вероятно, приходит с опытом длиною в жизнь. Сама Телери пришла к участию в Таинствах слишком поздно: ей просто не верилось, что однажды и она станет двигаться с таким же непринужденным изяществом и все, что она делает, покажется частью чародейского заклинания.

Под холмом скотину уже прогоняли между двух костров; люди взывали к богам, прося благословить стада. А на вершине Тора звучал молитвенный распев, напоминая, что все на свете, и свет, и тьма – преходящи. Полная луна убывает, исчезает, сгинув в ночи, чтобы потом возродиться тонким осколочком света. Солнечный цикл длиннее, но Телери знала: сегодня, в самый долгий день в году, начинается его угасание. И однако ж в середине зимы, в самом сердце тьмы, солнце непременно возродится.

«А в чем еще видна эта вечная повторяемость?» – вдруг задумалась девушка. Римская империя раскинулась на полмира. Сколько раз она оказывалась под угрозой – и однако ж Орлы всегда возвращались, обретя еще бóльшую власть. Случится ли так, что могущество Рима однажды достигнет апогея – и склонится к закату? И сумеет ли ее народ распознать этот момент, когда он все-таки наступит?

Диэрна отошла от костра и поклонилась Керидахосу, старейшему из друидов, архидруиду Британии: пора было начинать обряд. Настал полдень самого долгого дня в году, когда стихия света обладает наивысшей силой – и возглавить церемонию подобает и следует жрецам. А когда стемнеет, в свои права вступят жрицы. Старик взмахнул руками, взлетели и затрепетали в воздухе широкие рукава.

– Что было в начале? Попытайтесь вообразить – пустота, зияющее ничто? Плодоносное чрево, в котором созревает мир? Если вы способны такое представить, оно уже существовало как некая вероятность, и однако ж всего вообразить вам не дано, ибо то была Сила, то была Бездна. Оно Было – и Не Было... Вечное, неизменное Единство...

Друид умолк; Телери закрыла глаза, чуть покачиваясь при мысли о такой беспредельности. А Керидахос заговорил снова: звонко, нараспев, словно читая заклинание:

– Но в один миг все изменилось... недвижное безмолвие всколыхнулось...

– Мы зовем Его Лугом, Владыкой Света! – воскликнули друиды. Позади них юноши негромко запели.

– Мы зовем ее Ригантоной – Великой Королевой! – с противоположной стороны круга откликнулись жрицы. Телери затянула ноту на терцию выше той, что выпевали друиды.

Последовали новые имена. Телери слышала их все – как вспышки света, они ослепляли чувства. Всем своим существом она ощущала, как вокруг жрецов, стоящих по ту сторону от алтарного камня, сгущается сила и как набирает мощь ответный отклик жриц.

И снова Диэрна выступила вперед и воздела руки. Ее слова отзывались в груди Телери, и девушка понимала: Верховная жрица говорит от имени их всех.

Керидахос шагнул ей навстречу: теперь жрец и жрица стояли лицом к лицу по обе стороны алтарного камня. Телери заморгала: в лице старика ей виделся то юноша и воин, то отец и целитель, исполненный лучезарной силы. Когда же друид ответствовал жрице, девушке вдруг показалось, что его словам вторит великое множество голосов:

Диэрна простерла руку над сложенным на алтарном камне костерком.

– Из моего чрева...

– ...по моей воле... – подхватил друид, в свой черед протягивая руку, так, чтобы пальцы их почти соприкасались. Телери на миг зажмурилась: в воздухе между их ладонями затрепетало сияние.

– ...рождается Свет Жизни! – хором воскликнули жрец и жрица, и затейливо перекрещенные ветки внезапно вспыхнули пламенем.

– Так пылает Священное Пламя! – докончил друид. – Свет восторжествовал – в сей миг мы заявляем на него права. Наша объединенная сила сохранит этот свет и не даст ему угаснуть в самые темные часы, и победа будет за нами.

– Огонь сей станет для нас маяком, который увидят во всех землях окрест, – промолвила Диэрна. – Да призовет он к нам Защитника, дабы Британия жила в мире и благоденствии. – И Верховная жрица выхватила из огня пылающую головню.

– Да будет так! – отозвался жрец. Он тоже взял в руки горящую ветку и воздел ее над головой.

Один за другим друиды и жрицы брали из костра по ветке и выстраивались по обе стороны от камня, пока срединный костер не оказался в круге пламени, как будто солнце, в полном блеске славы пылающее в небесах, направило к земле свои лучи и воспламеняло тех, кто стоит внизу.

Телери, запрокинув голову, заслонилась ладонью от яркого света. И тут же протерла глаза: в синеве возникла черная точка. Увидели ее и остальные: все принялись было указывать на нее пальцами, но тут же благоговейно примолкли, осознав: это орел, мерно взмахивая могучими крыльями, спешит к ним с юга, от моря. Все ближе и ближе подлетал он, и вот уже девушка смогла рассмотреть его во всех подробностях – как будто гордую птицу приманило к себе пламя.

Вот он уже над головой... Орел камнем пал с высоты, трижды облетел алтарь и снова взвился ввысь, поднимаясь по спирали все выше и выше, пока не потонул в солнечном свете.

Телери зажмурилась, сомкнула веки, ослепленная лучистым заревом, но перед ее внутренним взором по-прежнему танцевал на фоне слепящего солнца величественный орел. Орел вольно парил в небесах – отчего же ей казалось, будто птица спаслась от власти огня только для того, чтобы угодить в ловушку к солнцу? Фантазия разыгралась, не иначе, одернула себя Телери, следуя за остальными послушницами по тропе вниз с вершины Тора. Ведь если свобода дикого орла в небесах – не больше чем иллюзия, кто тогда свободен по-настоящему?

На краткий миг воспоминание, пришедшее откуда-то из прошлой жизни, подсказало: свобода если и существует, то не иначе как частица великого замысла. Но разум, осознающий себя как Телери, не смог постичь этой истины; и в следующее мгновение озарение погасло – мысль исчезла, подобно орлу.

Глава 11

– До чего ж я рад тебя видеть – мы уже всякую надежду утратили после этакого шторма! – Август Максимиан оторвался от восковых табличек и улыбнулся вошедшему.

Караузий вытянулся по стойке «смирно», резко стукнув себя в грудь в приветственном жесте. Он не рассчитывал застать младшего императора в Гесориаке. Максимиан, приземистый и коренастый, с проседью в волосах, слегка раздобревший, правил западной частью Римской империи. За двадцать лет службы Караузий приучился отвечать так, как будто в комнате находился сам Диоклетиан.

– Боги явили мне милость, – проговорил адмирал. – Один из моих кораблей затонул, но второму удалось вернуться в Дубрис. А меня ветра зашвырнули через Пролив: повезло мне добраться до Клаузента, прежде чем «Геркулес» разбило о скалы или вынесло в открытое море.

– Воистину так. Но боги благоволят к тем, кто не сдается, даже если надежды не осталось. Ты удачлив, Караузий, а удача – свойство еще более редкое, чем умения и таланты. Нам было бы жаль потерять тебя.

Максимиан жестом пригласил гостя сесть. В комнате присутствовал еще один человек, помоложе; теперь и он явно почувствовал себя свободнее. Караузию хватило одного взгляда, чтобы опознать в нем офицера римской армии: военную выправку – как будто поверх туники надет незримый стальной панцирь – ни с чем не спутаешь. Незнакомец был на полголовы выше Караузия; соломенно-желтые волосы уже начинали редеть.

– Ты ведь знаешь Констанция Хлора, полагаю? – продолжал император.

– Только понаслышке, – отозвался Караузий.

Констанций одно время служил в Британии – и пользовался там немалой популярностью. Ходили слухи, что он взял себе конкубину^[21] из местных. С тех пор он вышел победителем из нескольких крупных стычек на германской границе. Караузий пригляделся к Констанцию повнимательнее: а тот вдруг широко улыбнулся – по-мальчишески доверчиво и бесхитростно. Но в следующий миг лицо его вновь превратилось в непроницаемую маску. «Идеалист, причем души своей не открывает никому», – подумал про себя Караузий. Из таких людей получаются полезные друзья – или опасные враги.

А каким предстает стороннему наблюдателю он сам? За годы, проведенные в море, волосы его выгорели, кожа обветрилась и загорела; одно слово, грубый морской волк, ничем не лучше всех прочих – вот разве что во взгляде его до сих пор отражается видение, явившееся ему во время шторма.

– Мне есть чем тебя порадовать: добыча, которую ты отнял у пиратов в прошлом месяце, принесла кругленькую сумму, – промолвил Максимиан. – А ты мне все твердишь, что нам нужна еще одна база на южном побережье... Еще несколько таких побед – и ты получишь необходимые тебе средства.

Император улыбнулся странноватой, напряженно-выжидательной улыбкой. Караузий нахмурился: в словах Максимиана ему почудился какой-то подвох. Боги свидетели, он давным-давно пытается убедить императора, да только уже перестал и надеяться, что его однажды услышат.

– Кого ты поставишь ею командовать? – осторожно спросил он.

– А кого ты посоветуешь? – вопросом на вопрос откликнулся император. – Решать тебе, Караузий, – я отдаю тебе британский флот и крепости Саксонского берега^[22].

Наверное, Караузий сморгнул – даже Констанций широко усмехнулся. Но адмирал не смотрел в его сторону: перед его внутренним взором вновь возник белый призрак, скользящий по волнам.

– А теперь нам надо согласовать расположение наших сил по обе стороны Пролива, – деловито заявил Максимиан. – Сколько людей тебе потребуется и как ты предполагаешь их расставить? Не обещаю выполнить все твои просьбы, но попытаюсь...

Караузий вдохнул поглубже и усилием воли заставил себя сосредоточиться на собеседнике.

– Для начала нам нужна новая морская база. На побережье под Клаузентом есть удобная гавань. Ей служит прикрытием остров Вектис, все необходимое можно туда поставлять из Венты Белгарум. – Караузий увлекался все больше, и видение женщины в белом померкло: его вытеснили те самые мечты, что одолевали адмирала, пока он расхаживал по палубе либурны во время долгого плавания через Пролив.

Телери отчаянно не хотелось покидать Авалон. Когда вскорости после летнего солнцестояния Диэрна, отправляясь в новое путешествие, выбрала ее в сопровождающие, девушка попыталась воспротивиться. Но к тому времени как маленький отряд прибыл в Венту Белгарум, Телери уже плохо удавалось изображать безразличие. Древняя столица белгов пряталась в укромной долине с зелеными заливными лугами и величественными рощами. После болот и топей вокруг Тора тучная земля под ногами казалась такой твердой, такой надежной. Повсюду вокруг разливалось ощущение спокойной уверенности, незыблемости совсем иного толка, нежели эхо глубокой древности, что Телери улавливала на Авалоне – как будто эта земля была чужда переменам. Невзирая на шум и суматоху ярмарочного дня, Вента показалась девушке островком тишины и покоя.

Жриц принял у себя дуумвир^[23] Квинт Юлий Цериал, влиятельный местный магистрат, потомок древнего королевского дома. Сейчас при взгляде на него никто не заподозрил бы в нем бриттскую кровь. Дородный, благодушный Цериал больше походил на римлянина, нежели сами римляне. Он предпочитал говорить на латыни, и Телери, которая с детства владела латынью не хуже, чем бриттским языком, зачастую выступала толмачом для Адвен и Криды – младших жриц, приехавших вместе с ними. Даже сама Диэрна порою просила девушку о помощи, ведь хотя Верховная жрица хорошо понимала язык римлян, ее познаний порою оказывалось недостаточно для официальных церемоний: какие-то тонкости неизбежно от нее ускользали.

И однако ж без Телери вполне можно было бы и обойтись. Ведь все девушки, которых предполагалось забрать с собой для обучения на Авалоне, бегло говорили по-бриттски. Подчас молодая послушница недоумевала, зачем ее отторгли от мирного Авалона – причем еще до того, как она принесла нерушимые обеты.

Погода стояла ясная, солнце сияло во все небо. В нынешнем году хорошо уродится и хлеб, и сено, несмотря на прошедшие грозы. Цериал не уставал повторять, что боги к Венте добры: по всей видимости, так оно и было. Но холмы вокруг Венты заграждали город от ветра; с каждым днем становилось все теплее, и Телери затосковала по свежему морскому бризу Дурноварии. Когда Диэрна объявила, что все они отправляются на побережье совершить обряд закладки первого камня для новой морской крепости, девушка несказанно обрадовалась.

Ведь речь шла не просто о развлекательной прогулке к морю. Когда одна из жриц спросила, зачем бы Верховной жрице благословлять римскую крепость, Диэрна напомнила ей про орла, слетевшего с небес во время обряда середины лета.

– Когда-то мы были врагами, но теперь наша безопасность зависит от римлян, – объяснила она, и Телери, памятуя о саксонских пиратах, всецело с ней согласилась.

– А, вот и ветерок подул! – воскликнул Цериал. – Пусть овеет прохладой ваши розовые щечки, голубушки мои!

Телери вздохнула. Невзирая на широкополую шляпу, Цериал раскраснелся от жары. Вот кому неплохо бы остудить щеки!

За поворотом дороги сквозь деревья блеснула синяя гладь воды. Дорогу построили совсем недавно: от берега она уводила к Клаузенту, где жрицы переночевали, и дальше еще немного на юго-восток. Хороший наездник обернулся бы из Венты за день, но Цериал явно считал, что благородные гостьи – существа нежные.

– Ты думаешь, новая крепость отобьет у саксов охоту разбойничать на побережье? – кое-как приноровившись к раскачиванию конных носилок, Телери подняла взгляд на своего спутника.

– Ну, разумеется, разумеется! – Цериал энергично закивал. – Каждая стена и каждый корабль недвусмысленно дают понять этому морскому отребью, что Британию голыми руками не возьмешь. – Он выпрямился в седле; в первое мгновение девушке показалось, что он того гляди отсалютует.

– А я вот не согласен, – возразил сын Цериала Аллект, подъезжая к ним ближе. – Отец, все зависит от солдат и от моряков – наша сила в них! Без людей корабли – это просто гниющее дерево, а стены – обрастающие мхом камни.

Телери подумалось, что юноша ей ровесник или даже чуть помладше: угловатый, нескладный, напряженный, в отличие от упитанного добродушного отца; лицо узкое, глаза – темные, пронзительные. Судя по его виду, в детстве он часто хворал: видимо, поэтому сейчас и не в армии.

– Верно... все верно говоришь... – Цериал обеспокоенно оглянулся на сына.

Телери сдержала улыбку. Дуумвир обладал неплохой деловой хваткой, но по слухам, сын его, пусть крепким здоровьем похвалиться не мог, в цифрах разбирался просто виртуозно. Это благодаря его необыкновенным талантам состояние семьи выросло настолько, чтобы финансировать общественные работы и увеселения, как оно и пристало магистрату; и Цериал это отлично понимал. Аллект был кукушонком в гнезде жирного голубя... нет, скорее птенцом ястреба-перепелятника, придумала девушка сравнение поблагороднее, глядя на его резкий профиль. Как бы то ни было, пожилой дуумвир совсем не понимал своего сына.

– Во всяком случае, новый адмирал убедил императоров укрепить нашу оборону, – живо вмешалась Телери. – Верный знак того, что этот человек достоин нашего доверия!

– Так и есть. При бездарном вожде даже лучшие из мужей потерпят неудачу, – назидательно покивал Цериал.

Во взгляде Аллекта промелькнуло презрение, но погасло так быстро, что Телери усомнилась, не подвели ли ее глаза.

– Лучшие из женщин – тоже, – сухо дополнила она. Девушка очень сомневалась, что римская армия, со всей ее суровой муштрой и железной дисциплиной, дотягивает до испытаний, налагаемых на жриц Авалона. Она поглядела вперед – туда, где во вторых носилках ехала Диэрна вместе с маленькой Адвен. В сердце кольнула ревность, но Телери сей же миг поборола недостойное чувство. Может, Верховная жрица предложит ей ехать вместе на обратном пути.

Носилки накренились: дорога пошла вниз, к берегу. Кавалькада выехала из-под деревьев; Телери села прямее и с любопытством заозиралась по сторонам. Новый адмирал хорошо выбрал место, в чутье ему не откажешь! Площадку для крепости расчистили в северо-западном углу обширной гавани, что соединялась с морем узким проливом. Здесь можно было укрыться и от штормов, и от пиратов, хотя в такой лучезарный летний день и в то, и в другое верилось с трудом.

Да, крепость была задумана с размахом. Траншеи под фундамент выкопали на прямоугольном участке площадью в несколько акров^[24]: здесь протянутся стены с п-образными бастионами. Цериал не преминул похвастаться, что эта твердыня превзойдет все прочие прибрежные форты, даже Рутупию. Подъехав ближе, дуумвир по-хозяйски оглядел рабочих и надулся от гордости. Прежде Телери казалось, что такого рода оборонительные сооружения обычно строят легионеры, но даже она видела, что траншеи роют люди, одетые не по-военному.

– Ты правильно, очень правильно подметила, – подтвердил Цериал, проследив ее взгляд. – Это рабы из моих собственных поместий: я прислал их в помощь строителям. Мне кажется, крепость для защиты Венты окажется более полезным вкладом магистрата в благосостояние города, нежели новый городской амфитеатр.

Тонкие губы Аллекта изогнулись, да только не в улыбке. Он что, не одобряет постройку крепости? Нет, подумала про себя Телери, вспоминая его недавние слова. Скорей всего, именно он и внушил эту мысль отцу.

– Превосходный план! Я уверена, что новый командующий флотом оценит вашу помощь по достоинству, – с жаром откликнулась девушка и заметила, что землисто-бледные щеки юноши вспыхнули предательским румянцем.

При этом он не сводил глаз с рабочих. По стройке туда-сюда расхаживали какие-то люди, наблюдая за ходом работ. А где же сам адмирал? Но тут Диэрна выпрямилась и затенила глаза рукой. Аллект осадил коня. Насторожился, как породистый охотничий пес, взявший след. Телери проследила за его взглядом. К гостям уже направлялся один из офицеров, в нарядной в алой тунике и при поясе из позолоченных бронзовых пластин; его сопровождал крепко сбитый, коренастый, широкоплечий мужчина в матросской тунике без рукавов, выцветшей от солнца и соли до неопределенного цвета.

Аллект соскользнул с лошади поприветствовать их. Однако ж отсалютовал он второму. Глаза Телери изумленно расширились. Неужто этот мужлан, чьи светлые волосы слиплись от пота, а высокий лоб побагровел от жары – тот самый герой, о невероятных подвигах которого им прожужжали все уши? Шел он враскачку – узнаваемой походкой моряка, что бо́льшую часть жизни проводит на корабле; приблизившись, он одним взглядом охватил и море, и лес, и новоприбывших – и улыбнулся. Как ни странно, это напомнило ей Диэрну: Верховная жрица точно так же обводила глазами собравшихся жриц, прежде чем приступить к обряду.

Сама Диэрна смотрела на Караузия с явным одобрением. Римлянин обменялся рукопожатием с Аллектом, снова обернулся к конным носилкам, присмотрелся к Верховной жрице – и глаза его в свою очередь удивленно расширились. Но тут все загомонили, принялись представлять жриц римлянам, а римлян – жрицам, и момент был упущен. Когда девушка вспоминала о том впоследствии, ей казалось, что в лице адмирала мелькнуло узнавание. Но должно быть, это у нее снова фантазия разыгралась: ведь Диэрна говорила, что с Караузием не знакома.

За невысоким отрогом, защищающим гавань, садилось солнце. Караузий стоял у основания крепости вместе со своими офицерами, наблюдая, как жрицы готовятся к проведению обряда. Легионеры выстроились в боевой порядок там, где очень скоро вырастут ворота, а местные рабочие столпились по обе стороны позади них.

Месяцем раньше, когда только приступили к рытью траншей, из Венты Белгарум пришел жрец храма Юпитера Фидия и принес в жертву быка, а гаруспик совершил гаруспиции^[25]. Знамения оказались благоприятны – по правде говоря, Караузий не сумел бы вспомнить ни одного случая, когда планы были бы уже составлены, средства выделены, а гаруспик не сумел бы усмотреть добрых предзнаменований во внутренностях убитого животного.

«Тысячу лет и дважды тысячу лет простоит этот фундамент, дабы славить имя Рима в сей земле...»

Превосходное пророчество, подумал про себя Караузий. И однако ж сам жрец, толстопузый бодрячок, – повар его славился на всю Венту! – не производил впечатления боговдохновенного глашатая высших сил. Теперь, глядя на жриц в синих одеяниях, Караузий понимал, почему ему казалось, что римской церемонии недостаточно, и почему, прослышав, что в здешние края прибыла Владычица Авалона, он попросил ее приехать и провести обряд. Да, крепость Адурни – римская, но земля-то, которую ей предстоит защищать, – это Британия.

Караузий простоял на ногах до самого конца римской церемонии – в жаркой шерстяной тоге под полуденным солнцем. Сегодня на нем была льняная туника, выкрашенная в темно-красный цвет, вышитая по подолу и вдоль ворота бриттскими узорами, и легкий шерстяной плащ, скрепленный золотой фибулой. Такой наряд был очень похож на одежду его соплеменников с болот Германии – и на Караузия нахлынули воспоминания о прошлом, которое он отринул, когда присягнул на верность Риму. Народ его отца приносил жертвы Нехаленнии. Интересно, а какой богине молятся здесь?

Небо на западе ярко пылало. Адмирал оглянулся – краешек солнца, точно ободок из расплавленного металла, на миг вспыхнул над изгибом холма и канул вниз. Как только он исчез, Караузий заметил свет менее яркий. Одна из женщин зажгла факелы. Вот она воздела факелы над головой: она стояла словно богиня, и руки ее были полны света. Караузий заморгал и с запозданием вспомнил, что это младшая из жриц, вроде бы дочка какого-то вождя из местных. Ему она показалась холодной и отчужденной, но сейчас, когда блики огня играли в ее темных волосах, а бледная кожа словно светилась изнутри, она ослепляла красотой.

Верховная жрица – лицо ее, сокрытое под покрывалом, оставалось загадкой, – встала позади девушки; за ней последовали остальные двое, одна держала в руке рябиновую ветку, другая – жезл из яблоневого дерева, украшенный звенящими серебряными колокольчиками.

– В этот час между ночью и днем нам открыт переход между мирами, – раздался из-под покрывала голос Владычицы Диэрны. – Стены, что возведете вы здесь, будут сложены из крепкого камня, способного отражать оружие людей. Но мы, совершая свой обход, возведем еще одну преграду – духовный щит, которого не преодолеть душам врагов ваших. Будьте нашими свидетелями, вы, кто служит Британии и Риму!

– Свидетельствую, – промолвил Караузий.

– И я, – послышался мягкий голос Аллекта.

– И я, – торжественно подхватил Цериал.

Легким наклоном головы Диэрна подтвердила, что принимает их поручительство. Так императрица могла бы дать понять, что оценила оказанную ей услугу, подумал Караузий. Наверное, Верховная жрица Авалона в своем мире равна императрице. Неужто это и впрямь – женщина из его видения? А если так, узнала ли она его? Держалась она с ним как-то отстраненно: Караузий не понимал, расположена ли она к нему или только терпит в силу его положения.

А жрицы уже чинно двинулись направо, в обход будущей крепости. Тихонько, переливчато зазвенели серебряные колокольцы.

– А нам еще долго тут стоять? – спустя какое-то время спросил Цериал. Жрицы уже дошли до ближайшего левого угла и остановились, чтобы принести пожертвования духам земли. – Не понимаю, зачем мы ей понадобились в качестве свидетелей. Смотреть-то не на что!

– Не на что? – срывающимся голосом прошептал Аллект. – Ты разве ничего не чувствуешь? В их песне рождается стена силы. Ты разве не видишь: там, где они проходят, в воздухе разливается переливчатое мерцание?

Цериал закашлялся и смущенно оглянулся на адмирала, словно говоря: «Он еще совсем мальчик, голова фантазиями забита!» Но Караузий своими глазами видел, как Владычица Авалона шествует по волнам! Сейчас он, правда, ничего не замечал, но какое-то шестое чувство нашептывало ему, что Аллект прав.

Все ждали; жрицы продолжали обходить посолонь фундамент будущей крепости; они уже дошли до дальнего конца прямоугольной площадки – и теперь снова приближались к зрителям. Сумерки постепенно сгущались – вечера на севере долгие! – закатные краски сменялись от золотых переливов до оттенков розового, от розового до царственного пурпура – словно через все небо разостлали императорскую мантию. Процессия совершила приношение духам в ближайшем правом углу и прошествовала к тому месту, где однажды воздвигнутся ворота.

– Приди же, о ты, кто станет оборонять эту крепость от врагов наших! – воскликнула Владычица. Караузий не сразу понял, что речь идет о нем. С запозданием осознав, что Диэрна указывает на него, он вышел вперед и остановился перед жрицей. Лица ее адмирал не видел, но ощущал на себе ее пристальный, требовательный взгляд.

– Что ты готов отдать, о сын моря, ради безопасности жителей этой земли? – Мягкий, выразительный голос жрицы был исполнен глубинного смысла: по спине Караузия пробежала дрожь.

– Я дал клятву защищать империю, – начал было он, но Диэрна покачала головой.

– Здесь решает не воля, но сердце, – тихо возразила она. – Ты прольешь кровь своего сердца, если будет в том нужда, чтобы уберечь эту землю?

«Эту землю...» – подумал он. Наверное, за многие годы с тех пор, как он получил назначение во флот, охраняющий Пролив, Британия стала ему сколько-то мила: так солдат привязывается к военному гарнизону, где прослужил достаточно долго. Но не этого требовала от него Верховная жрица.

– Я родился в земле за морем и при рождении был благословлен от имени ее богов, – негромко ответил он.

– Но ты переплыл это море – и властью Богини, которой я служу, тебе была снова дарована жизнь, – отозвалась Диэрна. – Ты помнишь?

Караузий вгляделся в ее черты, едва различимые под покрывалом, – так же смутно он некогда видел их сквозь шторм.

– Это и в самом деле была ты!

Владычица торжественно кивнула.

– И теперь я требую цену за то, что спасла тебя. Твоя кровь привяжет тебя к этой почве. Протяни руку.

В ее голосе звучала несокрушимая уверенность, и он, по чьему слову в море выходил британский флот, повиновался.

В руке ее возник маленький серп – на лезвии замерцали отблески факелов. Не успел он задать вопрос, как Диэрна уже провела острием по внутренней стороне его руки. Караузий, закусив губу, смотрел, как вдоль пореза вспухает темная кровь и каплями стекает на землю.

– Ты питаешь эту землю, как она питает тебя, – прошептала Владычица. – Кровь за кровь, душу за душу. Как ты обязался оберегать и защищать, так и земля обязуется питать и насыщать... – Диэрна резко вскинула глаза и дрогнувшим голосом продолжила: – Ты разве не помнишь? Телом ты взрастал в племени менапиев, что живет за морем, но душа твоя куда древнее. Ты уже приносил такой обет прежде!

Караузий поежился, глядя на темные пятна там, где кровь его, впитавшись, напоила землю. Да, он видел такое прежде... Он вдохнул поглубже, вдруг осознав, как лесные ароматы смешиваются в остывающем воздухе с запахом моря. Вспыхнуло и погасло видение: высокий холм, увенчанный стоячими камнями. Повсюду вокруг него – враги, римские солдаты. Кровь течет из его ран, окропляет землю, а он размахивает сияющим мечом...

Один из факелов затрещал, догорая, – и Караузия словно выдернуло в настоящее. Теперь он понял, почему испытывает к Британии больше, нежели приязнь, подсказанную чувством долга. Теперь он будет защищать Британию не только из честолюбия, но во имя любви.

Диэрна поманила младшую из жриц – ту, которую называли Телери. Та передала свои факелы другим, серьезно и сосредоточенно вытерла руки о кусок ткани, заткнутый у нее за пояс, и перевязала рану Караузия белой льняной тряпицей.

Верховная жрица начертала в воздухе какой-то тайный знак над тем местом, где темная кровь впиталась в землю.

– Для тех, кто придет с миром, этот путь всегда будет открыт, – нараспев произнесла она, – и вовеки защищен от тех, кто придет с войной! – Она повернулась лицом на восток, воздела руки, и, словно в ответ, над гаванью поднялась луна – как серебряный щит.

На следующий день Цериал пригласил римских офицеров на пир, устроенный прямо на берегу. Когда прибыли гости-римляне, Диэрна стояла под дубом, наблюдая, как слуги устанавливают столы и скамьи. Караузий, дабы воздать честь хозяину, явился в белой военной тунике с алой полосой, при поясе и в сандалиях из крашеной красной кожи, украшенных позолоченными рельефными пластинами и бляшками. Сегодня в нем нетрудно было с первого взгляда опознать римского командующего. Но прошлой ночью, когда благословляли основание его крепости, он выглядел как король...

«Что же значит для него эта церемония?» – гадала Диэрна. Караузий не ожидал, что его призовет Владычица, но, не колеблясь, отозвался на призыв. На самом-то деле она не собиралась связывать его с землей. Однако когда жрицы дошли до будущих врат, образы адмирала с палубы корабля и воина с вершины холма слились воедино, и Диэрна сказала себе, что ее землю защитят не камень и известка, но кровь тех, кто поклянется оборонять Британию. Теперь земля узнала его, и боги тоже, но понял ли он сам, что произошло?

Требовалось нечто большее – нужно заставить его захотеть исполнить взятое на себя обязательство. Всю ночь Диэрне снились священные короли и королевские свадьбы. И наконец перед ее внутренним взором возник образ: горящие факелы на фоне ночного неба – и ее осенило. «Чего доброго, Телери мой замысел по душе не придется, – подумала Верховная жрица, – но это то, что нужно!» Диэрна не стала задаваться вопросом, каково придется ей самой – когда девушка станет невестой Караузия.

Один из рабов Цериала предложил ей корзинку с ягодами – заморить червячка в ожидании трапезы. Верховная жрица кивнула, взяла одну ягодку и тронула мальчугана за рукав.

– Если к столу еще не зовут, я бы прогулялась по берегу. Ступай к римскому командующему и спроси, не согласится ли он меня сопроводить.

Диэрна смотрела мальчугану вслед, размышляя про себя, что и это тоже не планировала заранее. Но, конечно же, ее порыв подсказан внушением свыше. С тех пор, как незадолго до летнего солнцестояния ей явилось достопамятное видение, ее направляют сами боги; если она отпустила свой дух на свободу, чтобы услышать их, значит, остается только верить, что она действует не по собственному желанию – но исполняет волю богов.

Манеры адмирала были безупречны. Пока они вдвоем неспешно спускались к воде, Караузий держался от жрицы на подобающем расстоянии: и не пытался к ней прикоснуться, и вместе с тем был готов подхватить и удержать ее, если она споткнется на гладких камнях. Но глаза его смотрели настороженно – как если бы он взял курс на врага.

– Ты недоумеваешь, во что ты ввязался. И ты мне не доверяешь, – тихо произнесла Диэрна. – Так часто бывает после судьбоносных событий. Едва возбуждение схлынет, накатывают сомнения. На следующий день после того, как я прошла посвящение, мне захотелось сбежать с Авалона. Не бойся: то, что произошло, никак не повредит твоей чести.

Караузий изогнул бровь; резкие черты и линии его лица на мгновение смягчились. От Диэрны эта перемена не укрылась. Сердце ее непривычно дрогнуло. «Хотелось бы мне увидеть, как он смеется», – подумала она про себя.

– Все зависит от того, в чем именно я поклялся...

– Защищать Британию до самой смерти... – начала было она, но он покачал головой.

– Это и без того мой долг. Нет, было что-то еще. Ты принудила меня колдовством?..

Они прошли еще несколько шагов; Диэрна размышляла про себя. То, что он осознает, какую силу пробудил обряд, это хороший знак; однако ж в разговоре с ним надо осторожнее подбирать слова.

– Я – не деревенская знахарка, я – жрица Великой Богини, и связать твою волю я не могу – это идет вразрез с моими собственными клятвами... И однако ж, сдается мне, что на тебя и впрямь были наложены нерушимые узы. Самими богами, – продолжала она, – еще до того, как мы повстречались вживую.

– Это когда я увидел тебя среди шторма? – отозвался Караузий. Выражение лица его снова изменилось; он не смеялся, нет – в глазах его отражались чувства куда более глубокие, едва ли не ужас. И снова Диэрна испытала странную боль – на сей раз еще острее, как если бы в сердце вошел нож. В ходе обряда она различала в его лице лицо совсем иное – моложе, с римскими чертами, и волосы как у римлянина... Верховная жрица знала, что в той жизни он был священным королем. «А кем же была она сама – в другой жизни, давным-давно?»

– А как женщина из плоти и крови может ходить по волнам?

– Мое тело пребывало в трансе – ты видел мой дух, который способен покидать тело и уноситься на далекие расстояния: этому учат Таинства Авалона.

– Друидическая волшба? – подозрительно спросил он.

– Мудрость, которую хранят друиды, переняв ее от тех, кто пришел задолго до них, из-за моря, из Затонувших земель. Все то, что осталось от этого знания, хранит моя священная сестринская община. Авалон по сей день обладает немалой силой, – добавила она, – силой, которая оказалась бы для тебя великим подспорьем при защите этой страны. С нашей помощью ты сразу узнавал бы о набеге пиратов и немедленно выходил бы им навстречу, как только они повернут домой.

– И как же я получу эту вашу помощь? – Губы его горестно изогнулись. – Я все время в море, мотаюсь то вдоль побережья, то через Пролив; мои обязанности призывают меня то туда, то сюда. Ты же не сможешь все это время быть бесплотным духом, поддерживая меня советом!

– Это верно: в моем собственном мире у меня есть обязанности не менее важные и обременительные, чем твои. Но если бы с тобою рядом находилась одна из моих сестер, она бы помогала тебе в делах повседневных, и всякий раз, когда потребовалось бы большее усилие, мысленно говорила бы со мною, как дух с духом. Я предлагаю союз, а чтобы скрепить его, я отдам тебе одну из моих жриц.

Караузий покачал головой.

– В армии не позволяется держать при себе женщину...

– Она станет твоей женой, – перебила Диэрна. – Мне говорили, ты холост.

Караузий заморгал, его загорелое лицо потемнело еще больше, вспыхнув жарким румянцем.

– Но я военный, я на службе... – беспомощно пробормотал он. – А кого ты мне назначила?

Верховная жрица облегченно выдохнула про себя.

– Ты отвык, чтобы тобой командовали, и я кажусь тебе деспотичной и властной, – улыбнулась ему Диэрна. – Я все понимаю. Но я забочусь о твоем же благополучии – и о благоденствии этой земли. Девушка, которую я думаю тебе вручить – это Телери, дочь Эйддина Минока. Она достаточно высокого рода – это достойный союз; кроме того, она красива.

– Та, что в ходе вчерашнего обряда несла в руках факелы? – переспросил Караузий. – Она и впрямь очень хороша собой, но я с ней и двумя словами не обменялся.

Диэрна покачала головой.

– Я не стану принуждать ее к этому союзу против ее воли. Когда я получу ее согласие, я поговорю с ее отцом – и пусть все думают, что вы с ним договорились об этом браке обычным порядком.

Телери, скорее всего, будет жаль покидать Авалон, подумала про себя жрица, но она наверняка оценит возможность стать законной супругой и спутницей человека, облеченного такой властью, наделенного такой силой. Диэрна окинула взглядом адмирала – его широкие плечи, его могучие, чуткие руки, – и пульс ее непроизвольно участился. Жаль, что им не довелось сойтись у костров Белтайна!

Но Телери моложе и куда красивее. Она, Диэрна, станет исполнять свой долг на Авалоне, а Караузий обретет счастье в объятиях Телери.

Небо постепенно заволакивали облака. Телери отерла лоб покрывалом и всей грудью вдохнула спертый воздух. На обратном пути к Венте Белгарум в конных носилках немилосердно укачивало – грунтовая дорога была вся в колдобинах и рытвинах. Девушку слегка подташнивало, а тут еще эта духота. Телери знала: легче не станет до тех пор, пока напряжение не схлынет, пролившись дождем.

По крайней мере, назад Телери ехала вместе с Диэрной. Она украдкой глянула на Верховную жрицу: та сидела неподвижно, невозмутимо, с закрытыми глазами, словно погрузившись в себя. Когда Порт Адурни остался позади, девушка возликовала: они наконец-то возвращаются на Авалон! Но чем дольше молчала Диэрна, тем больше нервничала Телери.

На полпути к Клаузенту они объехали отряд солдат, которые выравнивали полотно дороги и укладывали камень. Отсюда и далее дорога была засыпана гравием, теперь укачивало не так сильно. Словно разбуженная этой переменой, Верховная жрица наконец-то встрепенулась.

Телери попыталась было заговорить с ней, но Диэрна опередила послушницу:

– Ты прожила с нами на Авалоне больше двух лет. Скоро ты сможешь принести обеты жрицы, если того пожелаешь. Счастлива ли ты здесь?

Телери недоуменно воззрилась на Верховную жрицу.

– Счастлива? – наконец выговорила она. – Авалон – дом сердца моего. Сдается мне, нигде и никогда не была я счастлива так, как с вами! – Конечно, ей случалось порою подосадовать на жесткую дисциплину, но все равно на Авалоне куда лучше, нежели томиться взаперти в отцовском дому – как птица в клетке!

Диэрна кивнула, но глядела она как-то невесело.

– Я прилежно училась, – промолвила Телери. – Разве жрицы мною недовольны?

Суровое лицо Диэрны смягчилось.

– Довольны, конечно. Ты прекрасно себя показала. – Повисла пауза. – А что ты видела, когда мы благословляли крепость?

В первый момент Телери растерялась. Затем заставила себя мысленно вернуться в подзвездные сумерки, на поле, озаренное светом факелов.

– Мне кажется, мы пробудили могучую силу. У меня мурашки побежали по коже... – Она нерешительно посмотрела на Диэрну.

– А командующий флотом, Караузий – что ты о нем думаешь?

– Мне кажется, он сильный... опытный и надежный... и, наверное, добрый, – медленно протянула девушка. – Я так удивилась, когда ты потребовала его кровь для благословения земли.

– Вот и он тоже удивился не меньше. – Диэрна улыбнулась краем губ. – Накануне летнего солнцестояния, когда я удалилась в затвор, дабы искать в видениях ответы на свои вопросы, мне явился он. – Изумленно распахнув глаза, девушка слушала рассказ жрицы. – Он и есть Орел, которому суждено нас спасти, Избранный Защитник, – закончила Диэрна. – Я предложила ему союз с Авалоном.

Телери нахмурилась. Как по ней, Караузий не очень-то годился на роль героя. К тому же он такой старый... А Диэрна между тем продолжала:

– Богиня дарует нам такую возможность; в этом человеке, хоть он и не нашей крови, живет древняя душа. Но душа эта еще не вполне пробудилась. Ему нужна спутница, которая напомнит ему о прошлом и станет посредницей между ним и Авалоном...

Внезапно Телери снова затошнило. Диэрна наклонилась к ней и завладела ее рукой.

– Прежде случалось, что деву, обученную на Авалоне, отдавали в жены королю или военному вождю, чтобы связать их с Таинствами. Когда я была еще девочкой, Эйлан, принцесса деметов, – римляне на своем языке называли ее Еленой, – была выдана за Констанция Хлора. Но его перевели из Британии в другую провинцию. А теперь вновь возникла нужда в таком союзе.

Телери судорожно сглотнула – и прошептала:

– Но почему ты рассказываешь об этом мне?

– Потому что ты самая красивая и самая одаренная из всех наших девушек, еще не принесших нерушимые обеты; кроме того, ты – высокого происхождения, а значит, римляне посмотрят на тебя с почтением. Это тебе назначено стать невестой Караузия.

Телери отшатнулась: при одной только мысли о том, чтобы возлечь с мужчиной, ее захлестнули воспоминания о том, как сильные, загрубелые руки насильника-сакса придавили ее к земле. К горлу подступила тошнота; девушка схватилась за борт носилок и отдернула полог. Словно издалека она слышала, как Диэрна кричит рабам придержать лошадей. Постепенно спазмы в опустошенном желудке утихли, и мир снова обрел четкость.

– Выйди, – прозвучал невозмутимый голос жрицы. – Тут неподалеку течет ручей; ты сможешь умыться и попить. Тебе сразу полегчает.

Телери, вся красная от смущения, позволила рабам помочь ей выйти из носилок: она сгорала от стыда, ощущая на себе любопытные взгляды других жриц – и сочувственный взгляд Аллекта, возглавлявшего эскорт.

– Ну вот, совсем другое дело, – наконец заверила Диэрна.

Девушка вытерла губы и села. Вода ее оживила; на твердой земле ей действительно стало лучше. С необычайной отчетливостью она видела сгущающиеся тучи, и алые маки в траве, и блики солнца на поверхности ручья. Порыв ветра пошевелил влажную прядь волос, прилипшую к ее лбу.

– То, что ты сказала... – прошептала она, – я не в силах этого выполнить. Я выбрала Авалон, потому что хотела служить Богине. А кому и знать, как не тебе, почему я не смогу, ни за что не смогу вручить себя мужчине. – Диэрна сама не знает, о чем просит! Требует, чтобы она сама, по доброй воле, пошла в кабалу! Жена – все равно что рабыня; а она, Телери, этого человека даже не знает толком!

Диэрна вздохнула.

– Когда меня избрали Верховной жрицей, я попыталась сбежать. Я носила под сердцем свое первое дитя и хорошо знала: если меня постигнет такая участь, я не смогу быть хорошей матерью для своей дочурки – ну какая из меня мать, если я в первую очередь стану думать о благе Авалона! Я заночевала в болотах: я прорыдала всю ночь, а надо мной клубились туманы. Но, выплакавшись, я осознала: позаботиться о моих детях могут и другие, но в ту пору не было никого, кто сумел бы выдержать груз тягот и забот Владычицы Авалона. Я скорбела о простом, немудрящем счастье, в котором мне было отказано, но куда больше меня пугало бремя вины – не в пример более тяжкое, нежели муки совести, при мысли о том, что я не смогу отдать всю свою любовь своему ребенку; бремя вины, что ляжет на мои плечи, если я отрекусь от своего долга. Сдается мне, даже смерть показалась бы мне в тот момент желанным облегчением.

Но перед самым рассветом, когда слезы мои иссякли, мне вдруг стало тепло и покойно – словно в материнских объятиях. В тот миг я поняла, что мое дитя обретет всю необходимую ей любовь, потому что сама Богиня приглядит за девочкой; да и мне тоже не стоит бояться подвести тех, кто от меня зависит – ведь Она сделает все, что нужно, моими руками.

Вот почему я вправе просить тебя о такой жертве, Телери, даже зная, как она для тебя трудна. Когда мы приносим обеты Авалона, мы обещаем служить Госпоже сообразно Ее воле, не своей. Или ты не знаешь, что я куда охотнее никогда с тобою не разлучалась бы – и любовалась, как расцветает твоя красота, словно молодая яблонька? – Диэрна снова потянулась к девушке, и на сей раз Телери не отпрянула. – Знаменья ясны и недвусмысленны: как от них отмахнуться? Британия нуждается в этом человеке, но он слишком запутался в делах житейских, чтобы вспомнить мудрость своей души. Ты должна стать для него Богиней, родная моя, ты должна пробудить его!

Голос Диэрны сорвался. Телери подняла взгляд: она понимала – не могла не понимать! – как она дорога Верховной жрице.

– Жестоко со стороны Госпожи так распоряжаться нами! – воскликнула девушка. Но сердце ее стенало: «Или ты недостаточно меня любишь, чтобы оставить при себе? Ты разве не видишь: я не хочу уезжать!»

– Она делает что должно, для всеобщего блага... – прошептала жрица. – Вот и мы, Ее служительницы, должны поступать так же.

Телери протянула руку, коснулась блестящих шелковистых волос своей наставницы, и Диэрна порывисто привлекла ее к груди.

Спустя какое-то время Телери почувствовала, что щеки ее влажны, но знать не знала: это ее собственные слезы – или сама Госпожа рыдает в небесах.

Глава 12

Хлеб сжали и связали в снопы; скошенное сено сметали в стога. Над землей царил безмятежный покой ранней осени: времени жатвы, поры урожая. Поля за пределами долины Авалон пестрели золотыми крапинами. Это хорошая примета, говорила себе Диэрна, когда за ними смыкалась стена тумана. Свадьбы обычно играли по весне или в начале лета, но, конечно же, Караузию лучше сочетаться браком в преддверии зимы, когда пиратские набеги прекратятся и у него будет время узнать жену получше, прежде чем долг снова призовет его в битву. А если она, Диэрна, ощущает себя бесконечно усталой, так только потому, что в течение последних двух месяцев трудилась не покладая рук, готовя Телери к свадьбе.

Надо думать, именно поэтому и Телери так осунулась и побледнела. Забираясь в крытую повозку, которую прислал Эйддин Минок, чтобы отвезти жриц в Дурноварию, Диэрна ободряюще похлопала девушку по плечу. Телери старалась как могла, завершая свое обучение: овладевала умением смотреть в воду и прозревать видения.

Конечно, проще всего смотреть в священную заводь, но серебряная чаша тоже годится – если Ясновидящая вдохнет достаточно священного дыма, а воду благословят подобающим заклинанием. Ведь дело не в воде, но в смотрящем. Сама Диэрна освоила это искусство так хорошо, что при необходимости могла вызвать видения в грязной лужице, всего-навсего вдохнув поглубже несколько раз, безо всяких трав и дыма. Иногда даже случалось так, что Зрение приходило к ней нежданно, само по себе, и такие видения, подсказанные великой нуждой, оказывались самыми важными из всех.

Однако Телери верила, что священно не только содержимое, но и форма, так что в числе прочего скарба она взяла с собою ларец, в котором хранилась старинная серебряная чаша, покрытая выгравированным узором из замысловатых спиралей, притягивающим взгляд, и несколько кувшинов воды из священной заводи.

Диэрна украдкой наблюдала за Телери, а та, отдернув кожаный полог, неотрывно смотрела прямо перед собою – как будто взгляд ее был способен пронзить туманы, окутавшие Тор. Но рассмотреть удавалось только христианскую церковь да скопление хижин, в которых жили тамошние монахи. Выше по холму, над священным источником, обосновалась сестринская обитель. А над ней виднелась округлая вершина Тора – голая с тех пор, как во времена первой Верховной жрицы монахи обрушили священные камни. Порою, глядя извне, трудно было поверить, будто те, кто наделен способностью проходить сквозь туманы, и впрямь обнаружат на Авалоне Большой дом, и Дом дев, и Дорогу шествий, и стоячие камни.

Для мысленного взора Верховной жрицы они были более настоящими, нежели все то, что удавалось увидеть невооруженным глазом. Многое изменилось с тех пор, как Владычица Кейлин с помощью магии отделила Авалон от мира. При Шианне жрицы начали строить из камня. К тому времени, как правление перешло к дочери Шианны, поднялись стены Большого дома, вытянутого в длину, словно римская базилика; но крыт он был соломой, а не черепицей. Внучка Шианны освятила первые колонны Дороги шествий. А бабушка самой Диэрны возвела новый Дом дев.

«А что построю я?» – задумалась Диэрна. Она покачала головой: ради ответа на этот вопрос и было предпринято нынешнее путешествие. Ее праматери строили из камня, но она, впервые за много лет обратившись ко внешнему миру, возводила незримые укрепления в сердцах людей. Или, скорее, одного человека. Но человек этот, если заложить надежную основу, воздвигнет заслон из кораблей и людей, дабы оградить Британию от саксов, – еще более надежный, нежели любая каменная стена.

Диэрна откинулась к подбитой чем-то мягким спинке сиденья, полог упал, и повозка тронулась в путь. Телери уже смежила глаза, но пальцы ее были сцеплены слишком крепко – девушка не спала. Жрица нахмурилась, впервые заметив, как исхудали запястья послушницы. После первой вспышки протеста Телери больше не возражала против брака. Напротив, исполняла все, что от нее требовалось, послушно, как то и подобает дочери Авалона. Диэрна полагала, что Телери примирилась со своей участью, но теперь задумалась: что, если девушка с головой ушла в приготовления и хлопоты, чтобы избежать неудобных расспросов?

– Телери. – Верховная жрица говорила совсем тихо, но веки девушки дрогнули. – Умение прозревать в воде видения работает в обе стороны. Каждую ночь ты будешь смотреть в воду, дабы увидеть, что происходит в Британии, – эти образы стану направлять тебе я, а со временем ты, возможно, и сама научишься их отбирать и улавливать. Но с помощью таких картин на воде можно также посылать и вести. Погрузившись в транс – если ты должным образом подготовлена и воля твоя сильна – ты сумеешь передать сообщение мне. Если что-то случится – если ты окажешься в беде – позови, и я приду.

– Больше двух лет пробыла я на Авалоне, – ответила Телери, не открывая глаз. – Я-то надеялась, что в это самое время буду проходить посвящение, а не к свадьбе готовиться. То была прекрасная мечта. Но теперь меня изгоняют – я возвращаюсь в мир. Ты сказала, меня выдадут за хорошего человека. Значит, судьба моя ничуть не хуже участи любой другой девицы высокого происхождения. Так не лучше ли одним махом разорвать все связи – раз и навсегда?

Диэрна вздохнула.

– Как ты сама говоришь, ты провела два года среди жриц. Ты отмечена знаком Авалона, Телери, даже если на челе твоем не начертан полумесяц. Жизнь твоя никогда уже не будет прежней, ведь и ты ныне не та, что когда-то. Даже если все сложится хорошо, на душе у меня будет спокойнее, если я смогу узнавать, как тебе живется. – Она подождала: ответа не последовало. – Ты злишься на меня – и, возможно, не без причины. Но не забывай ни на минуту, что Богиня – здесь, с тобой, она утешит тебя, даже если ко мне ты обращаться не захочешь.

При этих словах Телери выпрямилась и пристально поглядела на Диэрну – глаза в глаза.

– Ты – Владычица Авалона... – медленно произнесла она. – Для меня Богиня – это ты. – И девушка снова отвернулась.

«Госпожа, что я натворила?» – думала про себя Диэрна, неотрывно глядя на профиль девушки, суровый и непорочный, как на римском барельефе. Но что сделано, то сделано, – ну, или почти сделано! – а насущная необходимость, предопределившая это предательство – если, конечно, это оно и есть, – никуда не делась. Верховная жрица в свой черед закрыла глаза. «Госпожа, тебе ведомы сердца людей. Это дитя не в силах понять: то, чего Ты от нас потребовала, для меня так же трудно, так же мучительно, как и для нее. Госпожа, даруй ей утешение, которого она не приемлет от меня; даруй ей любовь...»

Поправляя впереди свободный конец тоги, Караузий пытался вспомнить, что там говорил Поллион: крупный землевладелец на территориях дуротригов, человек влиятельный, с обширными связями – и торговыми интересами в Риме. Ну да все гости, приглашенные вождем Эйддином Миноком на свадьбу дочери, могли похвастаться либо знатностью, либо могуществом, либо и тем, и другим. Мужчины – в тогах, женщины – в богато вышитых льняных платьях: столь аристократическое общество сделало бы честь даже столице империи. Лишь жрицы в строгих синих одеяниях, застывшие у двери, напоминали о том, что у Британии – свои боги и свои Таинства.

– Превосходный союз, – повторил Поллион. – Безусловно, мы все были рады узнать, что Максимиан поручил тебе командование флотом, но, породнившись с одним из наших самых именитых семейств, ты теперь и интересы Британии станешь воспринимать как свои собственные.

Внезапно оказалось, что сосредоточиться на разговоре не так уж и трудно. Жрица предложила ему этот брак как своего рода средство сообщения. Получается, в женитьбе на дочери бриттского вождя есть еще и политический подтекст, которого он, Караузий, не учел? Клеопатра вручила Антонию весь Египет, но от Телери-то ему нужна только связь с Авалоном! Надо как-то дать понять владыке Эйддину Миноку и всем прочим, что ни на что большее он не рассчитывал!

А Поллион, взяв с подноса, поданного рабом, румяный пирожок, продолжал:

– Я бывал в Риме. Даже спустя три сотни лет там по-прежнему считают, что мы прозябаем в глуши на краю света. В неспокойные времена, когда безопасность самого Рима под угрозой, о нас вспомнят в последнюю очередь, после того как справятся со всеми прочими бедами. Сколько раз мы уже это видели: Рим оттягивал войска от наших границ – под знамена воюющих императоров!

– Я присягал императору... – запротестовал было Караузий, но Поллион еще не закончил:

– Служить можно по-разному. И, может статься, тебя не потянет делать карьеру в Риме, если тебя будет кто-то ждать здесь, э? Ведь невеста твоя так хороша собой, что, уж верно, способна заставить мужчину думать только о доме! – Поллион широко усмехнулся, и адмирал тут же ощетинился. – Я ж ее помню еще нескладной девчонкой; за последние год-два она на диво расцвела!

Караузий посмотрел через всю комнату на Телери: она стояла рядом с отцом под венком из пшеничных колосьев и сухих цветов. Почему-то совсем не получалось представить ее неуклюжим, угловатым подростком! Надушенная благовониями, разубранная драгоценностями, под покрывалом из огненноцветного шелка, привезенного из восточных областей империи, Телери казалась еще прекраснее, чем в крепости. Но хотя разодета она была под стать дочери вождя, украшения лишь еще больше подчеркивали ее красоту благодаря тому, с каким уверенным достоинством и грацией девушка их носила.

Словно почувствовав на себе взгляд жениха, Телери обернулась – и на краткий миг Караузию удалось рассмотреть сквозь розоватое полупрозрачное покрывало чистые, безупречные линии ее лица – как у статуи богини на празднестве. Он быстро отвернулся. Он был мужчина, и этим все сказано – мужчина со своими, мужскими потребностями; и по мере того, как он поднимался все выше, женщины его своим вниманием не обделяли. Но даже в Риме, когда он отправлялся к куртизанкам, ему не доводилось разделить ложе с женщиной королевской крови, тем более с такой красавицей. Ей хочется поклоняться, подумал про себя он. А вот получится ли из него хороший муж, Караузий отнюдь не был так уж уверен.

– Нервничаешь? – Элий сжал его плечо. Пока «Геркулес» стоял на ремонте в Клаузенте, капитан приехал поддержать адмирала. – Я тебя понимаю! Ну да жениху поволноваться простительно! Не тревожься – в темноте все женщины одинаковы. Вспоминай, как ты провел корабль через дельту Рейна – и все получится! Главное, не торопись и почаще замеряй глубину!

Караузий попытался испепелить его взглядом, но Элий только расхохотался.

На предплечье его легла чья-то рука. Караузий, воспользовавшись предлогом, отвернулся – и встретил пронзительный взгляд темных глаз. Перед ним стоял худощавый юноша – адмирал не сразу вспомнил его имя.

– Господин, я с лета столько всего передумал... – пробормотал юнец. – Вы совершаете великое деяние во имя Британии. – Он чуть заикался, как будто речь не поспевала за обуревающими его чувствами.

Аллект, вот как его звать! Мальчик вместе с отцом приезжал на церемонию закладывания первого камня крепости Порт Адурни и потом сопроводил жриц домой. Караузий кивнул: продолжай, мол!

– В детстве я часто хворал, так что послужить в армии мне не довелось. Но тебе, чтобы достичь цели, потребуются деньги. Больше денег, чем согласится выделить император. А я в деньгах понимаю, господин! Если ты возьмешь меня в свой штат, я буду служить тебе верой и правдой!

Караузий, нахмурившись, оглядел юношу оценивающим командирским взглядом. Воина из Аллекта не выйдет, но так-то он вроде бы здоров, и если верить слухам, то он не хвастает. И, конечно же, юнец прав; адмирал и сам уже начинал понимать, что для защиты жителей Британии от него может потребоваться куда больше, нежели изложил ему в своем коротком наказе Максимиан. Что ж, страну он защитит – но и только. Так внушал себе Караузий, а в памяти, как назло, всплывали истории об армейских офицерах, которые провозглашали себя императорами.

– А твой отец что скажет?

Глаза Аллекта вспыхнули.

– Он согласен. Думается мне, он будет горд и рад.

– Хорошо. Я беру тебя на службу – пока неофициально; поработаешь с нами всю зиму. Если хорошо себя зарекомендуешь, посмотрим, не оставить ли тебя в штате на постоянной основе, когда весной начнется военная кампания.

– Господин! – Аллект по-военному отсалютовал – не слишком-то удачно, зато с таким восторгом, что внезапно показался сильно младше своих лет. Возникла неловкость: Аллект отчаянно пытался справиться с обуревающими его чувствами. Наконец Караузий сжалился над юношей:

– Вот тебе мой первый приказ – пойди выясни, когда наконец начнется церемония!

Аллект выпрямился и зашагал прочь, изо всех сил пытаясь по-военному чеканить шаг. А Караузий спрашивал себя, прав ли он, что взял юнца в штат. Молодой бритт представлял собою любопытную смесь: зеленый юнец, рассуждающий как зрелый муж; неуклюжий и неловкий на людях, но по всем отзывам – умный, пробивной, напористый делец. Ну да в армии найдется применение самым разным талантам. Если Аллект сможет выдержать физические нагрузки, сопряженные с военной службой, а также и жесткую дисциплину, он, глядишь, окажется весьма полезен.

Адмирал на мгновение нахмурился, задумавшись о своих обязанностях командующего флотом. Свадьбу назначили на самый конец сезона навигации, но хорошая погода продержалась дольше, чем ожидалось. Тем, кто приехал на праздник из дальних мест, несомненно, повезло; но какие-нибудь дерзкие саксы вполне могут ухватиться за возможность сходить в последний набег, прежде чем начнутся шторма. А если пираты и впрямь нагрянут, он будет здесь – вместо того, чтобы нанести ответный удар от одной из крепостей Пролива; а к тому времени, как он узнает о нападении, морских волков уже и след простынет.

Некое чувство, не в пример более тонкое, чем слух, вернуло его в настоящее. Караузий поднял голову: перед ним стояла Диэрна.

Он вдохнул поглубже и жестом указал на толпу гостей.

– Ты хорошо потрудилась: все мы пляшем под твою дудку. Ты довольна?

– А ты? – Верховная жрица невозмутимо глядела на него, глаза в глаза.

– Как принято говорить в ходе битвы: еще не вечер.

Диэрна изогнула бровь.

– Боишься?

– С тех пор, как я познакомился с тобой, я чего только не наслушался об Авалоне. Говорят, будто Рим одолел друидов, но не их жриц; будто все вы – колдуньи и чародейки, подобно тем, что жили на острове Сена в Арморике – наследницы древней силы. – Некогда Караузию удавалось одним только взглядом нагнать страху на врагов, пришедших убить его, но сейчас для того, чтобы не опустить глаза перед этой женщиной, ему потребовалась вся его сила воли.

– Мы – всего лишь смертные женщины, – мягко проговорила жрица, – хотя все, чему мы обучены, дается ценой немалых трудов; возможно, правда и то, что мы храним некие Таинства, римлянами давно утраченные.

– Я гражданин Рима, но я не римлянин. – Караузий снова поддернул свободный конец тоги. – Когда я был мальчишкой, в болотах Германии, там, где Рейн впадает в Северное море, еще жили ведуньи племени менапиев. Они тоже владели мудростью, но в вас я ощущаю нечто более упорядоченное, более жесткое: нечто такое, что напоминает мне жрецов, которых я встречал в Египте.

– Очень может быть... – Верховная жрица с интересом посмотрела на него. – Рассказывают, будто те, кто бежал из Затонувших земель, нашли прибежище во многих гаванях, и что египетские мистерии сродни нашим. А ты помнишь?

Караузий заморгал: ее многозначительный тон сбивал его с толку. Что-то похожее она уже спрашивала в крепости Порт Адурни.

– Помню? – переспросил он, и жрица с улыбкой покачала головой.

– Это не важно. В любом случае, сегодня все твои мысли заняты невестой...

Оба оглянулись на Телери.

– Она красавица. Но я не ждал такой традиционно римской церемонии...

– Ее отец хотел быть уверенным, что этот союз признают, – объяснила Диэрна. – Сколько-то лет назад одну из наших женщин выдали за римского офицера Констанция по нашему обряду, и мы слыхали, что теперь ее считают его конкубиной.

– А каковы же обряды Авалона? – Голос Караузия в свою очередь понизился едва ли не до шепота.

– Мужчина и женщина соединяются как жрец и жрица Владыки и Владычицы. Он несет в себе силу Увенчанного Рогами, который одаряет жизнью поля и стада, а она принимает его как Великая Богиня, как Мать и как Невеста.

Интонации ее голоса всколыхнули в нем неведомые чувства. На долю секунды ему померещилось, будто он того гляди вспомнит что-то давно позабытое, но бесконечно важное. Затем снаружи послышалось блеяние предназначенной в жертву овцы, и момент был упущен.

– От такой церемонии я бы не отказался, – тихо проговорил Караузий. – Но пора уже приступать к обрядам Рима. Благослови нас, Владычица Авалона, а мы уж сделаем все от нас зависящее.

Гаруспик, стоя в дверях, жестом пригласил их войти. Караузий выпрямился, ощущая на предплечьях знакомое волнующее покалывание: так бывало, когда после долгого ожидания начиналась битва. Вот и сейчас все то же самое, внушал он себе, выходя вперед; свадебные гости выстраивались за ним. Да, это был праздник – но он вступал в неизведанные воды.

За пределами брачного покоя веселье шло полным ходом. Правитель, радуясь, что не потерял дочь, отправив ее на Авалон, а, напротив, выдал ее замуж за влиятельного человека, закупил огромное количество галльского вина, и свадебные гости воздавали угощению должное. Караузий глядел на невесту и жалел про себя, что не может поступить так же. Но хороший офицер при исполнении не пьет.

А он, конечно же, был при исполнении – ему предстояло исполнить супружеский долг. Женщина, что ждала его на широком ложе, была чудо как хороша собой. И, наверное, добронравна – и, раз прошла обучение на Авалоне, мудра. Но она ему чужая.

Караузию и в голову не приходило, что это окажется проблемой. Ему ведь доводилось развлекаться с куртизанками и с блудницами при военном лагере, не поинтересовавшись даже именем девицы. Но сейчас он осознал, что от брака хочет большего. Телери лежала, натянув простыню под самый подбородок, и смотрела на него перепуганным взглядом – как лань на охотника. Караузий улыбнулся, пытаясь ее успокоить, и стянул с себя тунику. Она стала его женой по римскому закону, но по обычаю бриттов, равно как и его собственного народа, брак не совершен, пока не закончится свадебный пир и жених не овладеет невестой.

– Хочешь, я погашу светильник? – спросил он.

Телери молча кивнула. Караузий испытал минутное сожаление – что толку жениться на хорошенькой женщине, если нельзя полюбоваться ее телом? Однако ж при виде такой красоты он того гляди оробеет, а в темноте все женщины одинаковы. Караузий откинул покрывало и лег рядом с молодой женой: кровать застонала под его тяжестью, а вот Телери по-прежнему молчала. Вздохнув, он протянул руку и коснулся ее волос. Кожа у нее – словно шелк... Рука его сама собою скользнула от щеки к шее, а оттуда – к тугой округлой груди. Девушка резко вздохнула и замерла, вздрагивая под его ладонью.

Не попытаться ли расположить к себе молодую жену любовной беседой? Молчание девушки обескураживало, слова на ум не шли. Но если разум Караузия бездействовал, то тело жадно откликалось на трепет упругой плоти под его пальцами. Караузий попытался замедлить происходящее, подождать, пока не будет готова и она, но Телери просто лежала неподвижно, безучастно принимая его ласки. Он раздвинул ей бедра. И сдержаться уже не смог. Со стоном он вошел в нее, впившись ей в плечи. Телери вдруг всхлипнула, отбиваясь, забарахталась под ним, но он уже сорвал свой приз.

Все закончилось быстро. Потом Телери свернулась калачиком на боку, спиной к мужу. А Караузий долго лежал без сна, прислушиваясь к ее дыханию, пытаясь понять, не плачет ли она. Но нет, ни звука... Постепенно он расслабился. Он твердил себе, что на первый раз все прошло очень даже неплохо – а постепенно, по мере того как они попривыкнут друг к другу, станет еще лучше. Возможно, какой-то неземной любви ждать не стоит, но пройдет какое-то время, они с Телери сживутся друг с другом и, конечно же, проникнутся друг к другу уважением и теплыми чувствами, а большинству пар не дано и этого.

Караузий не привык спать не один, так что сомкнуть глаза долго не удавалось. Он глядел в потолок и размышлял про себя о дислокации войск, о снабжении и поставках продовольствия; больше всего ему хотелось зажечь светильник и поработать. Но он не знал, задремала ли жена, и боялся ее потревожить. Спустя какое-то время он все-таки забылся беспокойным сном, и привиделось ему, что он снова на корабле, палуба под его ногами ходит ходуном, а он рубится с полчищами безликих врагов.

Когда в дверь постучали, он сперва подумал, что это таран ударил в борт корабля. Затем послышались голоса; постепенно Караузий разобрал слова.

– Госпожа, до утра просили не беспокоить – ну не в третьем же часу! Во имя Юноны, сегодня у адмирала первая брачная ночь! Никак нельзя к нему врываться!

– Если адмирал рассердится, я возьму вину на себя, – возразил женский голос. – Ты готов понести ответственность за то, что вовремя не сообщил адмиралу важные для него вести?

– Вести? – удивился стражник. – Но никаких посыльных не приходило...

– А я в посыльных не нуждаюсь. – Голос женщины изменился; Караузий уже поднялся с постели и, натягивая тунику, поежился: на него словно бы дохнуло стужей, которая не имела никакого отношения к ночной прохладе. – Ты сомневаешься в моих словах?

Злополучный стражник, оказавшийся между молотом и наковальней – с одной стороны приказ, с другой – всесильная жрица, – был избавлен от необходимости отвечать: Караузий уже приоткрыл дверь.

– Что случилось?

При виде него напряженное лицо Диэрны расслабилось, она улыбнулась. Она была в накидке поверх ночной рубахи; распущенные волосы рассыпались по плечам словно пламя. Но Верховная жрица тут же снова посуровела.

– Саксы опять напали.

– Откуда ты знаешь... – начал было он, но Диэрна только рассмеялась.

– Ты выполнил свою часть нашей договоренности. А я, по-твоему, о своем обещании забуду? Я знаю, как ты тревожишься о том, что оставил побережье без присмотра; нынче ночью я смотрела в чашу Прозрения. Я же тебе рассказывала – я всю осень учила этому Телери.

Караузий глубоко вздохнул и окончательно стряхнул с себя сон, осознав наконец зловещий смысл ее слов.

– И что ты увидела?

– Город в огне – кажется, это Клаузент, – два корабля вытащены на берег. Пираты не торопятся: они уверены в своей безнаказанности. Если поспешишь, застанешь рассветный прилив и подкараулишь их за островом Вектис, когда разбойники поплывут домой вместе с награбленной добычей.

Адмирал кивнул – и принялся отрывисто отдавать приказ за приказом. Застывший с открытым ртом стражник разом отмер и вытянулся в струнку. Караузий с трудом сдержал улыбку; а в следующую минуту его захлестнуло предвкушение битвы – и все прочие соображения отступили на задний план. Воевать – это он умеет, в этом он разбирается.

Ту зиму новобрачные провели в Дубрисе, римской крепости на юго-восточном побережье, в области, известной как Кантий, по названию тамошних племен. Телери думала, что возненавидит Дубрис уже за то, что это не Авалон. Но если вилла над меловыми утесами, где поселил ее Караузий, и напоминала клетку, то очень уютную, со всеми удобствами; а высокие и рослые светловолосые кантии хоть и не походили на ее бойких, быстроглазых соплеменников из западных областей, встретили молодую хозяйку радушно и были к ней неизменно добры. Ее муж то и дело отлучался из дому – лично присмотреть за возведением новой крепости Порт Адурни или дополнительных укреплений в Дубрисе.

Часть добычи, отобранной у пиратов, разбитых на следующий же день после свадьбы адмирала, Караузий вернул законным владельцам. И послал в Рим за разрешением продать все то, на что никто не заявил своих прав, а вырученные средства вложить в оборону Саксонского берега.

И даже будучи дома, Караузий почти все время проводил со своими офицерами: корпел над картами, обсуждал стратегию. Телери почти не видела мужа. Поначалу она облегченно выдохнула: она-то боялась, что мужские прикосновения вновь пробудят в ней воспоминания о страшном насильнике, но практики Авалона сослужили ей добрую службу.

Когда Караузий искал супружеской близости, ей нужно было всего-то отозвать свой дух из тела – и она ровным счетом ничего не чувствовала, ни боли, ни страха. Ей и в голову не приходило, что муж это замечает; но спустя какое-то время Телери начала подозревать, что он нарочно ее избегает.

В день середины зимы римляне праздновали Сатурналии. Адмирал дал своим людям выходной и вернулся на виллу: он нуждался в отдыхе, как никто другой. В канун солнцестояния был устроен пышный пир. То было время для веселья и радости, и вино лилось рекой. Даже Телери позволила себе чуть больше сладкого галльского вина, чем обычно. На Авалоне эту ночь отметили бы священными обрядами, дабы, подобно повитухам, помочь новорожденному солнцу вернуться в мир. Телери видела церемонии зимнего солнцестояния только раз – и однако ж при одной только мысли об их красоте на глаза у нее наворачивались слезы.

Так что она немного злоупотребила вином – и к вящему своему изумлению, когда все встали от стола, обнаружила, что ноги у нее подкашиваются.

– Меня ноги не держат! – возмущенно воскликнула она. Люди засмеялись; да ей и самой это показалось ужасно забавным. Но от хохота она и впрямь зашаталась – Караузий едва успел подхватить ее на руки. Глядел он озадаченно – словно сам не понимал, как она туда попала.

– Я твоя жена, – торжественно покивала она. – Можешь меня отнести.

Караузий понес ее по коридору; голова у Телери кружилась, перед глазами все плыло; она крепко-накрепко вцепилась в мужа – и не выпустила его даже тогда, когда он бережно уложил ее на постель.

– Послать за твоей прислужницей, чтоб она тебя раздела? – спросил Караузий, пытаясь осторожно разжать ее пальцы.

– Раздень меня сам, муженек, – пробормотала Телери, посмотрела ему в лицо и улыбнулась. Она и сама знала: ею движет не любовная страсть, но одиночество. Однако если он останется с нею, она перестанет неотступно думать про Авалон.

– Ты просто выпила лишнего, – успокоил Караузий. Мышцы его рук уже не ощущались твердыми как камень под ее пальцами.

– Так и ты тоже! – неожиданно хихикнула она.

– И в самом деле так, – удивленно отозвался он, словно совершив неожиданное для самого себя открытие.

Телери потянула его за тунику; Караузий тяжело плюхнулся на постель рядом с женой и неловко поцеловал ее. Просто быть рядом, просто прижаться к родному человеку – уже утешение, думала про себя молодая женщина, когда Караузий принялся раздевать ее. На сей раз она искренне хотела, чтобы муж почувствовал себя желанным, да только почему-то мысленно отдалялась от него больше и больше, словно все это происходило не с нею. Когда наконец Караузий подмял ее под себя, Телери попыталась найти прибежище в круговерти обрывочных образов – но среди них неожиданно предстало лицо Аллекта.

Поутру Телери проснулась с больной головой, плохо помня, что было накануне. Караузий уже ушел, но на полу так и остался лежать его плащ, сброшенный ночью. Значит, супружеские ласки ей не приснились. По крайней мере, муж больше не внушает ей страха, думала молодая женщина, пока служанка ее одевала. Но когда супруги встретились за завтраком, Караузий был смущен и растерян, и словно бы не знал, что делать и что говорить. Или, может, у него тоже голова разболелась с похмелья.

Впрочем, если после этой ночи отношения супругов и не ухудшились, ближе друг к другу они не стали.

Потянулись темные зимние дни. Караузий все чаще приглашал на виллу старших офицеров. А Телери то и дело оказывалась в обществе Аллекта и сочувственно его выслушивала, когда тот жаловался на бестолковость армейской жизни. Терпение юноши и впрямь было на исходе.

– Финансирование армии поставлено из рук вон плохо! – восклицал Аллект, когда они вдвоем гуляли вдоль утесов. – Налоги взимают в Британии, отправляют деньги в Рим, и только тогда, если император сочтет нужным, небольшая их часть возвращается обратно. Да любой торговец при такой системе давно разорился бы! Не разумнее ли было бы рассчитать, сколько средств необходимо выделить для защиты Британии, и вычесть эту сумму из налогов, поступающих в столицу?

Телери кивала. Убеждать Аллект умел. Молодая женщина привыкла к гражданской форме правления, когда финансирование осуществляется за счет пожертвований от богачей, занимающих должности местных магистратов; она никогда не задумывалась о том, как трудно наладить оборону целой провинции.

– А нельзя ли потребовать, чтобы здешние жители, для защиты которых и возводятся форты Караузия, вкладывали деньги в их постройку?

– Так нам и придется поступить, если Максимиан не выделит еще денег. – Аллект, подбоченившись, глядел в морскую даль. Телери подумала про себя, что армейская жизнь сказалась на нем самым благотворным образом. Пронзительный взгляд не поменялся, но в ходе многочасовых упражнений кожа его загорела до бронзового оттенка. Спина выпрямилась, тощие руки-ноги обросли мышцами.

– Я ссудил значительные суммы под проценты, со сроком выплаты в начале навигации; это принесет нам некоторую прибыль. Но, чтобы делать деньги, нужны еще деньги. Попросить магистратов о пожертвованиях – это хорошая идея, – Аллект улыбнулся молодой девушке той самой улыбкой, что преображала его лицо словно по волшебству, – да только чтобы вытрясти золото из наших соотечественников, понадобится больше, нежели веские доводы. Они умеют быть щедрыми – если хотят пустить пыль в глаза. По достоинству оценить укрепления, которые защищают земли соседнего племени – на это их воображения не хватит. Надо бы мне взять тебя с собою, Телери, ты магистратов очаруешь – они кошельки и развяжут! Перед твоей улыбкой им ни за что не устоять!

Телери невольно краснела, думая про себя, что, невзирая на все его жалобы, армия пошла Аллекту на пользу: он не только окреп физически, но и общаться с людьми научился. Еще год назад он бы до такого комплимента ни за что не додумался!

С каждым днем становилось теплее, хотя шторма все еще обрушивались на побережье. Караузий перенес ставку в крепость и увез с собою супругу. Союз с вождем Эйддином Миноком и незримое покровительство Авалона были, безусловно, ценны, но на Телери адмирал женился не только поэтому. Настало время проверить, удастся ли достичь главной, тайной цели, ради которой Караузий и держал воспитанницу Авалона при себе. Телери взяла за привычку ложиться рано – что было не так уж и трудно теперь, когда Караузий по необходимости проводил все вечера за работой со своими подчиненными. Никто не знал, что молодая женщина поднимается еще до рассвета, в кромешной темноте садится перед серебряной чашей и неотрывно вглядывается в воду, проясняя сознание и ожидая весточки с Авалона.

Поначалу ей было непросто сосредоточиться, но очень скоро это время суток ей особенно полюбилось. В тихие часы, когда вся крепость спала, Телери воображала, будто снова вернулась в Дом дев. Она занимала свои мысли, размышляя обо всем, что когда-то там узнала; и с удивлением обнаружила, сколько всего помнит по сей день – и насколько лучше понимает все то, чему ее учили.

Однажды ночью, в конце месяца Марса, Телери вдруг осознала, что думает о Диэрне скорее с сожалением, нежели с гневом, который прежде так часто примешивался к ее воспоминаниям. Эта перемена в восприятии сработала удивительным образом – так камень, сдвинувшись, дает выход воде, скопившейся за плотиной: в воде проступили черты Верховной жрицы.

Глаза Диэрны расширились: Телери поняла, что и жрица ее видит. Сердце молодой женщины болезненно сжалось: Диэрна смотрела на нее с облегчением и с любовью. Губы ее задвигались. Телери ничего не слышала, но поняла вопрос и ободряюще улыбнулась. И в свою очередь с помощью жеста попыталась спросить: как там, на Авалоне? Верховная жрица закрыла глаза, нахмурилась. Лицо ее помутнело. И Телери увидела Авалон, мирно дремлющий под звездами. Увидела Дом дев и жилище жриц, ткацкие мастерские и красильню, и кухни, и сарай, где сушили травы и готовили из них снадобья. Вон яблоневый сад, вон дубовая роща, а вон поблескивает священный источник; а над всем над этим, точно неусыпный часовой, высится островерхий силуэт Тора.

Телери тоже закрыла глаза, пытаясь вызвать перед внутренним взором крепость Дубриса и гавань, где на волнах прилива покачивались пришвартованные военные корабли. Затем в мыслях возник Караузий, широкоплечий, сосредоточенный; седины в его волосах в сравнении с прошлым годом поприбавилось. У его плеча непрошеным явился Аллект – глаза его сияли радостным возбуждением. А в следующий миг воля Телери, непривычной к таким трудам, дрогнула, ослабела; молодая женщина растерянно заморгала – в чаше перед нею тускло поблескивала вода, а за окном занимался бледный рассвет.

Караузий оторвался наконец от карты береговой линии и выпрямился, поморщившись: мышцы спины немилосердно ныли. Как долго простоял он, склоняясь над столом? Карта была начертана на коже: ее можно было свернуть и взять с собой или растянуть на столе, прибив колышками к деревянной поверхности. Деревянные фишки, изображающие корабли и поставки, расставлялись рядом с изображениями крепостей или городов: их было нетрудно пересчитать и передвинуть. Если бы с той же легкостью можно было перемещать корабли и людей! Но непредсказуемость погоды и сердца человеческого способны сорвать самый продуманный план!

В крепости царили покой и безмолвие, как это обычно бывает между полуночью и рассветом, когда спят все, кроме часовых на стене. Ну и Караузия с Аллектом. Юноша передвинул еще три деревянных «мешка с зерном» от картинки с изображением Дубриса к Рутупии и вскинул глаза на своего командира.

– Думаю, зерна нам хватит. – Аллект поставил черточку на восковой табличке. – Разжиреть мы не разжиреем, но и голодать никто не будет. – Он подавил зевок.

– Людям нужно не только есть, но и спать, – напомнил Караузий, с улыбкой глядя на него. – Даже нам с тобой. Ступай уже в постель, Аллект, добрых тебе снов.

– Да я не устал, правда! Другие крепости...

– Подождут до завтра. На сегодня ты сделал больше чем достаточно.

– Значит, ты моей работой доволен? – спросил вдруг Аллект. Караузий нахмурился, не понимая, чем вызван такой вопрос.

– Прошлой осенью ты принял меня на службу неофициально, – продолжал Аллект. – Твои офицеры меня знают, но за пределами крепости военная форма подкрепила бы мой авторитет. Ну то есть, – добавил он, внезапно оробев, – если я заработал себе место в твоем штате.

– Аллект! – Адмирал схватил его за плечи и основательно встряхнул. Юноша выпрямился; его темные глаза блестели, словно он с трудом сдерживал слезы. На краткий миг он напомнил Караузию Телери: ведь у обоих – тонкие черты лица и темные волосы, характерные для племен западных областей. Их можно было бы принять за родственников – очень дальних, конечно; как говорится, седьмая вода на киселе.

– Мальчик мой, и ты еще сомневаешься? У меня в голове не укладывается, как я вообще без тебя справлялся! Если тебе нужна форма, ты ее получишь.

Аллект ослепительно улыбнулся и, склонившись, поцеловал адмиралу руку. Караузий выпустил его плечо – такая чувствительность его несколько удивила, но и растрогала.

– Ступай поспи, – мягко посоветовал он. – Тебе нет нужды изнурять себя до полусмерти у меня на службе, чтобы лишний раз доказать свою преданность.

Аллект ушел, а Караузий еще долго смотрел ему вслед и улыбался. «А ведь у меня мог бы быть такой сын... сын от Телери», – подумал он вдруг. Да, он взял за себя Телери по другим причинам, но она его жена. Так почему бы ей и не подарить ему сына – сына, который родится в этой земле и последует по его стопам?

Караузий зашагал по коридору к своим покоям – еще более нетерпеливо, чем обычно. Телери ясно дала ему понять, что его объятия ей неприятны, но ведь большинство женщин мечтает о детях. А если она родит ребенка, может, она со временем преисполнится теплых чувств к отцу своего малыша.

Он вошел в спальню: постель была пуста.

Караузий застыл на пороге: при мысли о том, что его предали, обманули, сердце пронзила невыносимая боль. Но тут вмешался здравый смысл. Даже будь Телери из тех женщин, которые не прочь закрутить любовную интрижку за спиной мужа, она слишком умна, чтобы проделывать это ночью, когда все спят по своим комнатам, всем известно, кто и где находится, а по коридорам расхаживают часовые. Адмирал на цыпочках пересек спальню и толкнул дверь во внутреннюю комнату.

На низком столике горел светильник. Отблески отражались от ободка серебряной чаши и скользили по белым одеждам Телери. Адмирал переступил порог, и пламя дрогнуло, но молодая женщина не двинулась с места. Едва смея дышать, Караузий опустился на колени рядом с женой.

Телери не сводила глаз с темной поверхности воды, губы ее шевелились.

– Диэрна... – прошептала она и снова замерла, словно прислушиваясь.

– Госпожа, – промолвил наконец Караузий так же тихо, – обрати взор свой к берегам Британии. Что ты видишь? – Адмирал сам не знал, к которой из двух обращается; Телери пошевелилась, но Караузий не был уверен, кто ему отвечает.

– Черная вода... вижу реку, низкие берега, темные кроны деревьев на фоне звезд. – Мерно раскачиваясь из стороны в сторону, она перевела дух. – Сильное течение... Мерцает рябь на воде... Блестят мокрые весла, поднимаясь над водой...

– Это военные корабли? Сколько их? – рявкнул Караузий. Молодая женщина вздрогнула, но спустя несколько секунд ответила:

– Шесть... идут вверх по течению...

– Где? – На сей раз Караузий говорил тише, но в голосе звенело нетерпение. – Что за река? Что за город?

– Я вижу мост... красные каменные стены... – не сразу последовал ответ. – Диэрна говорит... это Дуробриве! Спеши! Нельзя терять ни минуты! – В последних словах, хоть произнесла их и Телери, настолько явственно прозвучал голос Диэрны, что Караузий недоуменно заморгал. Молодая женщина покачнулась, и муж подхватил ее на руки.

С неистово бьющимся сердцем Караузий отнес молодую женщину на постель. И хотя ему не терпелось пуститься вдогонку пиратам, он задержался, чтобы заботливо подоткнуть ей одеяло. Телери не пробудилась, но дыхание ее постепенно выравнивалось, становилось все размереннее и спокойнее, как оно и бывает во сне. Лицо ее казалось отрешенно безмятежным, как у весталки или ребенка; Караузий просто не понимал, как это он еще недавно смотрел на нее глазами страсти.

– Госпожа, благодарю тебя. – Караузий нагнулся и поцеловал ее в лоб. И стремительным шагом вышел из комнаты, на ходу отдавая приказы. Едва переступив порог, он напрочь позабыл о жене.

С военной точки зрения последующие несколько месяцев оказались по большей части успешными. Зрению Диэрны случалось и ошибиться, а Телери не всегда могла понять видения, ей посылаемые. А иногда Караузий уже был в море и предостеречь его не представлялось возможным. Но, как и обещала Верховная жрица, союз с Авалоном наделил адмирала преимуществом, позволившим если не уничтожить врага полностью, то хотя бы уравнять силы. И если римляне не всегда успевали к месту событий, чтобы помешать грабежам, обычно они прибывали вовремя, чтобы покарать негодяев. Торговые суда выходили из гаваней Британии, доверху нагруженные невостребованной добычей, которую Караузий отправлял в Рим.

В конце лета, когда на лугах уже высились стога сена, а ячмень клонился под серпом жнеца, Караузий созвал на совет всех бриттских вождей с территорий Саксонского берега, чтобы обсудить будущее обороны Британии. С помощью Телери адмирал добился куда большего, чем ожидал от него Максимиан. Но и этого было недостаточно. Чтобы по-настоящему обезопасить вверенную ему страну, Караузию следовало каким-то образом убедить тех, кто живет вдали от моря, помочь ему. Встречу назначили в большой базилике Венты Белгарум – ведь только она вместила бы всех приглашенных.

Караузий встал и машинально расправил тогу, чтобы она ниспадала изящными складками, как на римских статуях. За последние два года ему приходилось носить тогу достаточно часто, так что он давно уже не раздражался на неудобство. Он перекинул свободный конец через левое плечо, поднял руку и призвал собрание к порядку, подумав про себя, что величавые, церемонные движения, обусловленные ношением тоги, во многом объясняют римский идеал dignitas – достоинства.

– Друзья мои, я не могу похвастаться ораторским талантом, которому обучают в Риме. Я простой солдат. Не будь на меня возложены обязанности дукса дорог Арморики и Нервии – Dux Tractus Armoricani et Nervicani^[26] – я бы тут перед вами не стоял, так что прошу меня простить, если я стану говорить с солдатской прямотой. – Караузий помолчал, оглядев тех, что сидели перед ним на скамьях, задрапировавшись в собственные тоги. Если судить по платью, можно было подумать, адмирал обращается ни много ни мало как к римскому сенату, однако среди собравшихся попадались и такие, чья светлая кожа и рыжие волосы выдавали чисто кельтское происхождение, а тонкие, выразительные лица свидетельствовали о принадлежности к народу еще более древнему.

– Я созвал вас, чтобы поговорить об обороне ваших родных земель, которые стали домом и мне, – продолжал он.

– Это дело армии – защищать наши земли, – откликнулся кто-то с задней скамьи. – И у тебя хорошо получается. Я-то тут при чем?

– Не так хорошо, как хотелось бы. – Дюжий детина возмущенно зыркнул на говорившего, а затем, набычившись, обернулся к Караузию. – Двух месяцев не прошло с тех пор, как это пиратское отребье напало на Вигниацис. А ты где был, когда горели мои мастерские?

Караузий нахмурился. Сидевший рядом Аллект шепнул:

– Его звать Требеллий, ему принадлежит бронзовая плавильня. Он поставляет на наши корабли арматуру.

– А я как раз гнался за пиратом, который потопил судно с твоим грузом, – не задержался с ответом адмирал. – Воистину твой товар служит нам на совесть; молю богов, чтобы плавильня поскорее заработала снова. Ты ведь не думаешь, что я готов поставить под удар мастерские, в изделиях которых так отчаянно нуждаюсь?

Поднялся одобрительный гул.

– Флот делает для нас все возможное, Требеллий. Не надо жаловаться, – вмешался Поллион: он-то и помогал устроить эту встречу.

– Мы действительно делаем все возможное, – эхом подхватил Караузий, – но порою, как только что указал наш друг, этого оказывается недостаточно. У нас кораблей – раз, два и обчелся, они не могут оказаться в нескольких местах сразу. Если бы мы смогли перестроить и дополнительно укрепить наши форты и возвести новые, если бы у нас было больше кораблей, вам не пришлось бы оплакивать разграбленные дома и сожженные стены.

– Это все хорошо, но от нас-то ты чего хочешь? – откликнулся один из жителей Клаузента.

В поисках вдохновения Караузий оглядел настенные фрески, где Юпитер, подозрительно похожий на Диоклетиана, вручал венок Гераклу с лицом Максимиана.

– Хочу, чтобы вы вспомнили о вашем долге как отцы города и почетные граждане. Вам не впервой жертвовать средства на благоустройство площадей и улиц и вкладываться в постройку общественных зданий. Я лишь прошу, чтобы часть этих денег была направлена на их защиту. Помогите мне возвести новые крепости и накормить своих воинов!

– Ну, ты их задел за живое! – пробормотал Аллект. Собравшиеся загомонили, заспорили, поднялся оглушительный шум.

– Одно дело – отстраивать свои города. – Поллион решительно поднялся на ноги и заговорил от имени всего собрания. – Мы к этому привычны, и средств у нас пусть впритык, но хватает. Но защита страны – это обязанность императора. Иначе зачем мы облагаем наш народ такими непомерными налогами и отсылаем деньги в Рим? Если бы мы сами оплачивали свои оборонительные укрепления, стал бы он разбазаривать наши денежки на Сирию или на очередной поход против готов?

– Пусть нам позволят оставлять налоги, собранные здесь, в Британии, для поддержки своих собственных правителей, и мы охотно вложимся в постройку крепостей! – подхватил вождь Эйддин Минок. – Но несправедливо отбирать все и ничего взамен не давать.

Стены содрогнулись: большинство собравшихся одобрительно завопили. Караузий попытался объяснить людям, что у него нет возможности заставить императора прислушаться – он может только слать отчеты и доклады с пожеланиями и рекомендациями, но голос его потонул в общем гуле.

– Император обязан нам помочь! – кричали люди. – Если ты походатайствуешь перед Диоклетианом о защите нашей страны, мы тебя поддержим. А защитить нас он должен, и никак иначе! Пусть тот, кто желает именоваться императором Британии, заслужит право на этот титул!

– Что будешь делать? – спросил Аллект, встревоженно глядя на адмирала. Караузий болезненно поморщился.

Цериал расставил в саду ложа для трапезы. Сумерки позднего лета одевали деревья золотистой дымкой, сквозь которую доносился тихий плеск реки среди тростников. Нарушить эту мирную грезу разговорами о войне казалось едва ли не святотатством.

– Пошлем письмо Диоклетиану. – Караузий понизил голос, словно опасаясь, что его подслушают, хотя рядом были только Аллект с Элием. – Конечно, именно так мы и поступим, но я знаю, насколько он сейчас стеснен в средствах: на помощь Рима я бы особо надеяться не стал.

Адмирал допил вино, надеясь с его помощью облегчить головную боль, и подоспевший раб наполнил его кубок заново.

– Не понимаю, почему вы, бритты, так недальновидны! Просить императора о деньгах просто бессмысленно. Он же надзирает над всей империей: со своего места он видит и другие провинции, города и страны, которые, возможно, нуждаются в средствах куда больше, нежели Британия.

– В том-то и беда, – вдумчиво ответил Цериал. – Моих соотечественников трудно заставить выглянуть за стены своих собственных городов, а уж дальше наших берегов они и вовсе не видят. Они считают, что уже оплатили защиту и не должны платить дважды...

Караузий закрыл глаза; голова у него раскалывалась надвое. С одной стороны, за двадцать лет военной службы он затвердил наизусть ответы на такого рода вопросы и теперь досадовал на этих провинциалов, которые в толк взять не могут, что благополучие отдельных провинций зависит от силы империи в целом. Но с другой стороны, его новое «я», родившееся, когда жрица оросила землю его кровью, возражало: безопасность Британии важнее всего на свете – и даже его клятвы императору.

– Я сделал все возможное, чтобы добыть денег, но с помощью доступных нам средств ничего больше не добьешься. – Голос Аллекта доносился словно бы откуда-то издалека.

– С помощью доступных нам средств... – повторил адмирал. Внезапно у него родилась идея – не иначе как подсказанная внутренним разладом. Если ни император, ни бриттские вожди на помощь не придут, придется придумать третий способ. Он приподнялся на локте и окинул угрюмым взглядом гостей.

– Боги свидетели, я пытался играть по правилам! Но если мой долг требует от меня этими правилами поступиться, что ж, так тому и быть! Когда мы захватываем пиратский корабль, даже по императорскому закону я имею право на долю добычи. Отныне и впредь часть военных трофеев будет отходить и Британии. Аллект, полагаюсь на тебя: верю, ты сумеешь составлять наши доклады так, чтобы... из них не явствовало, что происходит.

Глава 13

Над болотами разнесся резкий, пронзительный свист дозорного. Его услышали у подножия Тора – и в воздухе завибрировал ответный крик:

– К нам гость. Призовите туманы и вышлите ладью, чтобы доставить его на Авалон!

Диэрна набросила длинное покрывало на голову и плечи. Накатило непривычное волнение: сердце забилось чаще; она выждала мгновение, удивляясь себе самой, затем вдохнула поглубже и вышла из полумрака дома в яркий летний день. И придирчиво оглядела ожидающих ее жриц.

Крида, поймав ее взгляд, тряхнула головой.

– Ты никак боишься, что мы тебя подведем? Было бы перед кем выставляться! Это же всего-навсего римлянин.

– Не совсем так, – возразила Верховная жрица. – Он из племени, не слишком-то отличного от нашего; его, как и столь многих наших юношей, перекроили по римскому образцу. Но он – отмечен богами...

Присмиревшая Крида опустила на лицо покрывало. Диэрна кивнула и первой зашагала вниз по петляющей тропе. Как только жрицы приблизились к берегу, им навстречу вышел Керидахос, облаченный в церемониальные одежды архидруида. Его сопровождал Льюал: ему доводилось встречаться с гостем прежде.

Интересно, какое впечатление произведет Тор на адмирала? – гадала про себя Диэрна. За многие годы первые, плетенные из ивовых прутьев и побеленные хижины были заменены на каменные, но и они, как встарь, жались к склону холма. Лишь впечатляющая Дорога шествий с ее парными колоннами воплощала в себе мощь и величие под стать римским постройкам, пусть и совсем иного рода. А стоячие камни, венчавшие Тор, были бесконечно древними уже тогда, когда Рим представлял собою всего-то несколько лачуг, разбросанных тут и там по семи холмам.

Громадная и тяжелая ладья Авалона, вытащенная на берег, лежала под яблонями. Ее построили во времена матери Диэрны; на ней перевозили не только людей, но и лошадей; и она была оснащена веслами – а не шестом, как маленькие юркие лодочки, на которых болотные жители сновали в тростниках. Диэрна сошла в ладью и заняла место у носа; по ее слову гребцы оттолкнулись от берега, и ладья беззвучно заскользила по озеру. Впереди на воде мерцала лучистая дымка, одевая золотом далекие холмы. Оказавшись на середине озера, Диэрна поднялась на ноги, удерживая равновесие с легкостью, которая приходит вместе с долгой практикой. Впрочем, сегодня поверхность воды была гладкой и ровной, как площадка для танца.

Жрица вдохнула поглубже и воздела руки: ее подвижные пальцы словно бы пряли незримую нить. Гребцы подняли весла; ладья застыла на границе между мирами. Заклинание, призывающее туманы, ткалось в уме, но проявлялось и во внешнем мире, увязывая разум и пространство вокруг с помощью такого рода движений. Дыхание жрицы набирало силу; завибрировали мышцы гортани, хотя по-прежнему не раздавалось ни звука. Диэрна закрыла глаза, мысленно воззвала к Богине и вложила всю себя в одно могучее усилие воли.

Мир пошатнулся, уровни сместились. Очень хотелось приоткрыть глаза и посмотреть, что происходит, но Диэрна не поддалась искушению, помня, что этот момент безвременья – самый опасный. За годы с тех пор, как Владычица Кейлин оградила Авалон стеной тумана, многих жриц обучили этому заклинанию. Но в каждом столетии раз или два случалось так, что кого-то из жриц отправляли на испытание – и, попытавшись отдернуть туманную пелену и вернуться, та исчезала, заплутав между мирами.

Внезапно повеяло сырым холодом. Диэрна открыла глаза – и увидела серую воду, и смутные силуэты деревьев, и расступившуюся завесу туманов, и алый плащ человека, дожидающегося на берегу. Телери с ним не было. Когда Диэрна общалась со своей воспитанницей через чашу Прозрения, ей казалось, молодая женщина не держит на нее зла. Вплоть до сего момента Диэрна втайне надеялась, что та приедет.

На краткий миг мысли ее устремились на юго-запад. «Телери, я люблю тебя, люблю по-прежнему. Как ты не понимаешь? С Авалона тебя изгнала насущная необходимость, а вовсе не я».

Телери, гуляя по саду на вилле в Дубрисе, пошатнулась: на миг у нее закружилась голова, как будто она заглянула в чашу Прозрения. Молодая женщина кое-как добрела до каменной скамьи и опустилась на нее, сомкнув веки: перед ее внутренним взором возникло озеро Авалона. Телери захлестнула тоска – да такая острая, что ей сделалось дурно.

«Караузий небось уже там, – говорила себе Телери. – Он будет сидеть рядом с Диэрной; может, она даже разрешит ему подняться на Тор».

Правильно ли она поступила, отклонив приглашение Верховной жрицы? Когда-то ей отчаянно хотелось поехать на Авалон: вот так же отчаянно ей сейчас хотелось вернуться. Она отказалась ехать с мужем не потому, что ее больше не тянуло в обитель – но потому, что тянуло слишком сильно.

«Вот пусть и наслаждаются обществом друг друга: я там лишняя! – Телери до боли стиснула пальцы в складках платья. – А я... если я когда-либо вернусь на Авалон, живая или мертвая, я никогда уже его не покину!»

– Узри же долину Авалон, – промолвила Диэрна. Ладья снова прошла сквозь туманы и теперь скользила по воде к Тору. Караузий заморгал и выпрямился, словно пробуждаясь от сна. Сопровождающая его охрана осталась ждать на берегу вместе с лошадьми. Эскорт, конечно, запротестовал; но жрица, привыкшая читать по лицам, видела в глазах воинов неприкрытое облегчение и понимала, что эти люди немало наслышаны о священном острове. Даже вождям и знати из бриттских королевских родов не часто дозволялось ступить на священную почву. Когда возникала в том нужда, жрицы сами приезжали в их владения благословить землю.

Диэрна пригласила Караузия не как влиятельного, высокопоставленного военачальника римлян. Нет, верховной жрице было видение. И то, что даже в это время года, когда его буквально разрывали на части, адмирал ответил на ее призыв, она сочла хорошим предзнаменованием: замыслы ее всенепременно увенчаются успехом. Действительно, с тех пор как в конце прошлого лета Караузий решил использовать прибыль от добычи с захваченных пиратских кораблей для обеспечения своих боевых операций в конце прошлого лета, удача ему покровительствовала. Флот одерживал победу за победой; немалые средства, вырученные за богатые трофеи, шли на переоснащение и усиление кораблей и укрепление обороны берега. Может, враг наконец настолько измотан, что перестанет им докучать.

Жрицы в синих одеяниях стояли под яблонями; за ними выстроились друиды. Как только ладья подошла ближе к берегу, они запели.

– О чем они поют? – спросил Караузий; слова звучали на древнем диалекте бриттского языка.

– Они славят Защитника, Сына Ста Королей...

– Если это про меня, то не по заслугам честь, – возразил ошеломленный гость. – Мой отец ходил на лодчонке вроде этой по протокам дельты, там, где Рейн впадает в Северное море.

– Царственный дух превыше кровных уз. Но об этом мы поговорим в другой раз, – откликнулась Диэрна.

Ладья причалила, Караузий сошел на берег. Крида вышла вперед и подала ему приветственную чашу – из простой глины, но до краев полную прозрачной, с железным привкусом воды. Диэрна с удовольствием отметила, что если в лице Криды и читалась обида, под вуалью было не разглядеть.

Верховная жрица вверила адмирала заботам Льюала, поручив накормить гостя и показать ему обитель со всеми ее строениями, разбросанными у подножия Тора – и вернулась вместе со жрицами к повседневным заботам. В следующий раз они с Караузием увиделись только после вечерней трапезы.

– Жрецы-друиды совершают свои обряды на вершине Тора при свете дня, – объяснила Диэрна, уводя Караузия к Дороге шествий. – А ночью холм принадлежит жрицам.

– Римляне говорят, будто ночные часы – это время Гекаты, а ведьмы – ее дочери: под покровом тьмы они творят такое, на что не осмеливаются днем, – отвечал он.

– Ты тоже считаешь нас колдуньями? – Перед ними воздвиглись каменные колонны, ограждающие дорогу. Диэрна чуть замедлила шаг и оглянулась на гостя: в наклоне его головы и в линии плеч ощущалось напряжение, которого не было прежде. – Что ж, отчасти это правда: возможно, нам порою и случается прибегнуть к колдовству во имя блага земли. Но даю тебе слово: я не хочу тебе зла и не стану подчинять твою волю магией.

Караузий последовал за нею между колоннами. Внезапно он остановился и заморгал:

– Вероятно, тебе и не понадобится... Здесь достаточно магии, чтобы сбить с толку любого мужчину...

Диэрна, не дрогнув, встретила его смятенный взгляд.

– Значит, ты и впрямь это чувствуешь! Ты храбр, Караузий. Если не оробеешь, Тор не причинит тебе вреда. Большего не скажу... если мои видения правдивы, тебе уже доводилось ходить этим путем...

Караузий озадаченно нахмурился – и дальше зашагал в молчании. До полнолуния оставался от силы день; серебристый диск уже засиял над холмами и поднимался все выше в восточном небе. Тропинка спиралью вилась вокруг холма: Диэрна и ее спутник то выходили из тьмы на свет, то снова ныряли во тьму. К тому времени, как они добрались до вершины, луна проплыла полпути по небу; резкие черные тени от стоячих камней, вытягиваясь, перечеркивали круг, но центральный алтарь озаряли бледные лучи: стоявший на нем серебряный сосуд с водой сиял, словно подсвеченный изнутри.

– Госпожа, зачем ты привела меня сюда? – Слова прозвучали отрывисто, едва ли не грубо, но голос дрожал: Диэрна понимала, что гость пытается справиться с пониманием, которое сам же и отрицал.

– Тише, Караузий, – мягко проговорила она, отойдя к противоположной стороне алтарного камня. – Когда ты стоишь на палубе, ты ведь прислушиваешься к голосу ветра, ты пытаешься понять настроение моря? Молчи – пусть с тобой говорят камни! Ты же видел, как Телери смотрит в серебряную чашу; ты сам знаешь, что вреда от того нет. Теперь твоя очередь.

– Телери вы обучали как жрицу, – воскликнул он. – А я – солдат, не жрец. В делах духовных я ничего не смыслю: если я и стяжал славу, то только благодаря собственному уму и крепкой руке.

– Ты знаешь куда больше, чем помнишь! – возразила Диэрна. – На тебя это не похоже – признаваться в собственном бессилии, даже не попытавшись. Посмотри в чашу, господин мой, – голос ее смягчился, – и скажи мне, что видишь.

Они стояли лицом к лицу; луна поднималась все выше; и если для Караузия время тянулось невыносимо медленно, то Диэрна привыкла к таким ночным бдениям – для нее это была передышка от мирских забот. В наступившей тишине жрица ощущала все более и более ясно, что когда-то в ином месте, в иное время они с этим человеком, вот так же застыв по разные стороны от алтарного камня, неотрывно глядели друг на друга.

Но вот Караузий пошатнулся. Неуклюже шагнул вперед и, вцепившись в край камня, нагнулся над серебряной чашей. Он наклонялся все ниже – вода словно притягивала его. Диэрна накрыла ладонями его руки, успокаивая, усилием своей воли уравновешивая силу, что струилась сквозь него, и в свой черед поглядела вниз, на чашу, отрешенным провидческим взором. На поверхности воды проступили образы; жрица понимала, что они с Караузием видят одно и то же.

Лунный свет играл на волне; Диэрна глядела на остров в окружении серебряного моря. Никогда еще ей не доводилось видеть его иначе как во сне, но она узнала чередующиеся контуры воды и суши, и тучные поля вдоль берега, и корабли в гавани; и островок посреди острова, в самом его сердце – многоярусный холм с лестницами и террасами, увенчанный храмами, что бледно мерцали в лунном свете. Холм был огромен – размером со всю долину Авалон, но его очертания повторяли Священный Тор. То была древняя земля, праматерь таинств. Взгляду Диэрны предстал остров, откуда бежали учителя друидов: остров, что ныне покоился на морском дне.

А видение между тем разворачивалось и ширилось: теперь Диэрна смотрела на остров с террасы, огражденной мраморной балюстрадой. Рядом стоял мужчина. Татуировки в виде драконов обвивали мускулистые предплечья, сильные пальцы вцепились в перила; королевский венец, символ солнца, мерцал на его челе: лучезарный диск чуть потускнел в лунном свете. Черные волосы, орлиный профиль... но в глазах владыки светился так хорошо знакомый Диэрне дух.

Караузий обернулся к жрице, глаза его расширились.

– Сердце Пламени!

Неожиданно для себя самой Диэрна почувствовала, как в груди пробуждается ответный отклик. Караузий потянулся к ней – и тут видение потонуло в потоке воды: на остров обрушилась великая волна.

Сердце неистово колотилось в груди. Диэрна с трудом овладела собою – недаром ее с детства учили обуздывать чувства! Когда в глазах у нее прояснилось, Караузий стоял на четвереньках, серебряная чаша валялась перевернутой, вода блестящим ручейком растекалась по камню. Жрица поспешила на помощь гостю.

– Дыши глубже, – шепнула она, ухватив Караузия за плечи и крепко удерживая до тех пор, пока его дрожь не унялась. – Скажи – что ты видел?

– Остров... в лунном свете... – Он сел на корточки, потер предплечья, поднял взгляд на жрицу. – Сдается мне, ты там тоже была... – Караузий покачал головой. – А потом возникли и другие картины. Я там был! – Он дико заозирался по сторонам. – Какая-то битва... кто-то пытался уничтожить камни! – Нахмурившись, он поднял взгляд на Диэрну. – Все погасло. Ничего больше не помню...

Диэрна вздохнула, изнывая от желания заключить его в объятия, как того, другого, давным-давно. Но не ей рассказывать ему о связи между ними, если он сам отказывается понимать. Впрочем, она и сама не была вполне уверена в том, что значит это видение: но оно пробудило чувства, в которых сомневаться не приходилось. Она любила этого мужчину в другой жизни – может статься, что и не в одной! – и, возвращаясь мыслями к их первой встрече, понимала, что любит его до сих пор. Но она – жрица, обученная держать в узде и сердце, и волю; даже к отцам своих дочерей она испытывала не более чем уважение – жаркая страсть была только частью обряда. Диэрна сама удивлялась собственной слепоте.

– Ты был одним из морских королей, – тихо промолвила она, – давным-давно, в земле, которой больше нет. Британию всегда защищало море. Вот и здесь малая толика традиции сохранилась. Что до камней... – Диэрна сглотнула. – Давным-давно юноша по имени Гавен погиб здесь, на этом самом месте, защищая камни. Он тоже был священным королем. Я не знаю, ты в самом деле он или тебе как воину та битва просто-напросто открылась в видении. Но я свято верю: ты возродился того ради, чтобы снова послужить Британии: оборонить и уберечь ее от врагов.

– Но я дал клятву служить императору, – срывающимся голосом напомнил Караузий. – Зачем мне это все показали? Никакой я не король.

Диэрна пожала плечами.

– Титул не имеет значения. Важно только посвящение: а ты прошел его, когда пролил собственную кровь, чтобы благословить будущую крепость. У тебя душа короля, ты – владыка моря, ты накрепко связан с Таинствами. И, думается мне, близок день, когда перед тобой встанет выбор: принять свою судьбу или отречься от нее.

Караузий поднялся на ноги; жрица чувствовала: дух его несокрушим, как стена. Да, этот человек обладает великой силой, пусть и не обучен ею пользоваться. Что ж, она все сделала так, как велела ей Богиня. Теперь выбирать – ему; а она смирится с его выбором. Не говоря больше ни слова, Диэрна повела гостя обратно, вниз по холму.

Поутру из-за болот сообщили: пришло срочное послание для Караузия. Диэрна приказала доставить гонцов на остров, предварительно завязав им глаза. Адмирал извлек свиток из кожаного футляра; жрица ждала, не сводя с гостя глаз. Караузий изменился в лице.

– Опять пираты? – встревожилась Диэрна.

Караузий покачал головой: во взгляде его читались досада и гнев.

– Нет, это не саксы – это от римских ворюг! – Он снова взялся за свиток и начал переводить на ходу – не дословно, но общий смысл.

– Меня обвиняют в преступном сговоре с врагами Рима: я, дескать, обманом лишаю императора причитающихся ему денег. Говорят, я нарочно выжидаю и атакую пиратов уже на обратном пути, чтобы захватить награбленное! Глупцы – они что, думают, я способен быть в нескольких местах сразу или читать мысли варваров? – Адмирал перевернул пергамент и невесело рассмеялся. – Да, по-видимому, именно так они и считают: я, оказывается, втайне стакнулся с морскими разбойниками, подсказываю им, куда нанести удар, и делюсь с ними добычей. – Караузий покачал головой. – Даже если я однажды вздумаю выступить против Рима, я сделаю это открыто, а не тайком!

– Но ты же тратишь деньги на благо Британии!

– Верно; но поверят ли мне? Меня призывают в Рим, на императорский суд. Даже если меня оправдают, меня наверняка отправят служить на другой конец империи, и в Британию я уже не вернусь.

– Не уезжай! – воскликнула жрица. Караузий покачал головой.

– Я клялся в верности императору.

– Ты клялся в верности этой земле и задолго до этого давал обет защищать Таинства. Никто другой во всей Диоклетиановой армии на такое не способен!

– Если я откажусь, меня объявят бунтовщиком. А это означает гражданскую войну. – Караузий угрюмо глядел на жрицу.

– А кто сможет остановить тебя? Максимиану не до того: он воюет с франками на Рейне, а Диоклетиан – с готами на Данувии^[27]. У них недостаточно сил, чтобы призвать к ответу своевольного адмирала, который, что бы уж там они ни думали о его методах, ревностно защищает империю! Но если дело дойдет до войны – что ж, не впервой! – Диэрна бестрепетно встретила жесткий взгляд собеседника. – Да Диоклетиан сам – внук рабов: славу ему предсказала друидическая жрица из Галлии. А мое слово не менее весомо.

Глаза Караузия расширились.

– Но я не стремлюсь в императоры!

Улыбка Диэрны скорее напоминала оскал.

– Возвращайся к своему флоту, Караузий, и погляди, поддержит ли он тебя. Я попрошу богов охранить тебя. Но если дойдет до боя, очень может статься, что выбора у тебя не будет, кроме как воспользоваться плодами победы!

Телери объясняла служанке, какую одежду следует взять с собою из Дубриса на виллу, когда в дверях ее покоев возник легионер.

– Госпожа, прибыл гонец. Ты к нему выйдешь?

– С адмиралом что-то случилось? – Сердце неистово затрепыхалось в груди: в надежде или в страхе, Телери не знала и сама. Год назад Караузий бросил вызов императорам, создал могучий флот, и набеги саксов почти прекратились. Вот и в нынешнем году он не собирался останавливаться на достигнутом.

Три дня назад Караузий отплыл – он надумал преподать саксам очередной урок. Если пожечь их деревни, возможно, они расхотят соваться в Британию. Но в разгар сражения погибнуть может даже полководец. Телери чувствовала себя предательницей. Муж был к ней добр – и защищал ее народ. С ужасом осознавала она, сколь тягостно ей оставаться рядом с Караузием из чувства долга.

– Не думаю, – покачал головой легионер. – Мне кажется, посланец прибыл не от Караузия, а, напротив, хочет ему что-то сообщить. Но этот мужлан на латыни и двух слов связать не может: он говорит на бриттском диалекте, которого никто из наших не понимает.

– Хорошо, сейчас приду. – И, отдав последние распоряжения служанке, Телери последовала за солдатом в привратницкую.

Гонец, обветренный морской волк в выцветшей рыбацкой тунике, глазел на каменные стены, словно опасаясь, что они того гляди на него обрушатся. Телери поприветствовала его на диалекте Дурноварии, и рыбак просиял. И быстро, взволнованно заговорил.

– Он из Арморики, – объяснила Телери. – Их племя часто торгует с нашим, и язык очень похож.

Гонец между тем продолжал: молодая женщина подалась вперед и нахмурилась. На пороге появился Аллект.

– Что, Максимиан все-таки выступил против нас? – спросил казначей на латыни, когда рыбак закончил рассказ.

– Так он говорит, – подтвердила Телери. – Но зачем императору вмешиваться именно сейчас? Мне казалось, Диоклетиан признал, что Караузий опроверг все обвинения, и простил его за то, что он отказался возвращаться в Рим.

– Так это было в прошлом году, – мрачно напомнил Аллект, – тогда императоры еще сражались на Рейне. Но нынешней весной пришли известия о том, что Максимиан замирился с франками в Белгике. Ты ведь не думаешь, что Рим станет до бесконечности терпеть наше неповиновение? Не удивлюсь, если младший император воспользовался передышкой, чтобы понастроить кораблей в Арморике. – Аллект скривил губы. – В конце концов, мы же тут тоже строили свой флот! Жаль только, что нам не хватило времени как следует подготовиться!

– Но Караузий вовсе не хочет сражаться с Максимианом! Он же присягал императорам! – запротестовала Телери.

– Клятва, которую он принес на собственной крови в крепости Порт Адурни, связывает куда крепче! Ты же там была – ты слышала, как он дал обет защищать эту землю!

Чем дольше Аллект служит в армии, тем больше это идет ему на пользу, подумала про себя Телери, невольно залюбовавшись его прямой осанкой. Караузий, конечно, великий воин, но финансовый гений юного казначея дал полководцу средства, необходимые для ведения войны. На смену робости и неуверенности в себе, из-за которых Аллект казался моложе своих лет, пришла законная гордость.

– Ты хочешь, чтобы он взбунтовался... – медленно проговорила Телери. – Ты хочешь, чтобы он провозгласил себя императором Британии!

– Да, хочу. Христиане говорят, что никто не может служить двум господам^[28]. Вот и Караузию пришло время выбирать. – Аллект шагнул в открытые ворота и замер, глядя на море. – Когда развивается торговля, в выигрыше не одни только купцы. Ты, возможно, этого не видишь, но я-то знаю, откуда берутся деньги и куда уходят. А сейчас процветают все. Ты знаешь, что в храмах возносят молитвы за Караузия, как будто он уже император?.. Вот пусть им и станет на самом деле: именно такой правитель нам и нужен. Максимиан сам заставит его сделать выбор!

Аллект покачал головой, достал из мешочка на поясе восковые таблички и снова повернулся к рыбаку.

– Спроси его, сколько кораблей он видел и сколько на них людей. Спроси, когда они отчалили, – коротко перечислял он. – Если я не могу встать с мечом в руке рядом со своим командиром, я дам ему нечто более ценное – сведения, необходимые ему, чтобы спланировать битву, и флот, приведенный в состояние боевой готовности! Быстро – корабль, который повезет это послание, должен выйти с приливом!

Чтобы римляне – сражались с римлянами! От одной этой мысли по спине Телери пробежали мурашки. «Богиня, защити Караузия! – пристыженно взмолилась она, поймав жаркий взгляд Аллекта. – И прости мне мои сомнения! Сегодня я снова посмотрю в серебряную чашу. Может, и у Диэрны найдутся для меня новости!»

Рыбак переводил озадаченный взгляд с одного на другую, явно не понимая, что происходит. Телери перевела дух и принялась его расспрашивать.

Караузий стоял на юте «Ориона», подлаживаясь под мерные движения палубы: трирема^[29] со свернутыми парусами покачивалась на волнах. Нижнего ряда гребцов вполне хватало, чтобы удержать трирему на месте; остальные отдыхали. Остальные корабли выстроились тремя колоннами, за исключением одной юркой либурны: ее адмирал выслал вперед на поиски врага. Слева по носу зеленым расплывчатым пятном виднелась земля: на западе невысокие холмы и песчаные косы сменялись отвесными утесами. Казалось, тут, у побережья, царят тишь да гладь; но порою наперерез волнам шла полоса бурлящей воды, выдавая подводное течение.

«Орион», самый большой из кораблей под командованием Караузия, достроили за зиму; его исполинские размеры напоминали о громадных триремах древних дней; дерево сияло белизной в солнечных лучах. На носу высилась резная фигура: охотник целился в невидимого врага. Да, вполне римский образ; однако имя для корабля подсказала Диэрна. В созвездии с таким именем заключена великая сила, дарующая победу, уверяла Верховная жрица. А на корме в маленьком святилище пряталась статуя богини в шлеме, при щите и с копьем. Римские офицеры видели в ней Минерву, но и здесь без совета Верховной жрицы не обошлось: она велела Караузию молиться богине по имени Брига: ее чтили на Авалоне, на Девичьем острове.

– Госпожа, с тяжким сердцем взываю я к тебе, – пробормотал Караузий. – Я не хочу сражаться с Максимианом. Подай мне знак, укажи мне путь; а если битва неизбежна, то, ради храбрецов, что следуют за мною, взгляни на нас благосклонно и даруй нам победу.

Адмирал рассыпал на алтаре еще одну горсть ячменя и совершил возлияние, плеснув вина. Менекрат, поставленный капитаном на «Орионе», бросил на угли щепоть благовоний. Острый запах моря приятно смешивался со сладким ароматом ладана.

Адмирал молился – а некая часть его сознания уже просчитывала, планировала, готовилась к сражению. Послание Аллекта заставило Караузия примчаться обратно из дельты Рейна: когда он добрался до Дубриса, там его уже ждали эскадры Рутупии и Адурни. Пришли новые вести и от Телери: флот Максимиана отчалил и идет против ветра вверх по Проливу. Телери сама разглядела их в видении: три эскадры по десять кораблей в каждой, и на борту полным-полно людей. Кораблей под началом Караузия было больше, но его силы были по необходимости рассредоточены для обороны провинции, а Максимиан мог обрушить весь свой флот на любую из крепостей.

Телери писала, что Верховная жрица обещала призвать ветра́, дабы замедлить приближение Максимиана, но она могла только задержать его на некоторое время – и не более. Этого вполне хватит, думал про себя Караузий; ведь тот же самый ветер нес его корабли вниз по Проливу так быстро, что они уже миновали Порт Адурни.

Максимиан превосходил Караузия в численности, но ему приходилось довольствоваться рабами и призванными на военную службу рыбаками в придачу к нескольким офицерам, отозванным из Средиземноморья и с Рейна. Император, конечно же, надеялся прижать своего врага к берегу и навязать ему абордажный бой, в ходе которого можно с успехом использовать взятых на борт легионеров.

С другой стороны, корабли британского флота, если и уступали римским по числу людей, то превосходили их маневренностью. Караузий тут же одернул себя: излишняя самонадеянность к добру не приводит. Саксы, с которыми он привык воевать, были неплохими мореходами, но как воины стремились скорее к личной славе, нежели к общей победе. Люди Караузия никогда еще не сражались с кораблями, на которых господствовали римские дисциплина и порядок. Однако ж противник плохо знал Пролив, и сегодня это вполне могло оказаться значительным преимуществом.

Понимая, что все глаза устремлены на него, Караузий договорил последние слова молитвы и закрыл дверцы святилища. Менекрат вытряхнул угли из курильницы за борт. Караузий огляделся по сторонам и довольно усмехнулся. Корабль у него всем хорош – от парусов из тяжелой и плотной льняной ткани до ростра – бронзового тарана, что взрезает волны чуть ниже ватерлинии. И люди как на подбор – корабельные офицеры, должным образом обученные, и в придачу за последние два года поднабравшиеся опыта в борьбе с пиратами; две дюжины закаленных в боях легионеров и сто шестьдесят два гребца из числа свободных людей, обязавшихся защищать Британию. А боги послали им погожий весенний день: на небе – два-три белых облачка, легкий попутный ветер вздувает пену на гребешках волн, густо-синих, как ляпис-лазурь: в такой день и смерть сладка, и победа отрадна.

Адмиралу очень не хватало Аллекта: его острый ум и сардонический юмор скрашивали Караузию часы уныния. Но хотя юноша заслуженно занял место в штате адмирала, на море ему делалось худо.

Чайки с воплями покружили вокруг мачты и стрелой унеслись к берегу: эти пернатые пираты жаднее любого сакса! «Потерпите чуток, – подумал адмирал, – скоро будет вам обед!»

С носа донесся крик впередсмотрящего. Караузий замер и вгляделся в морскую даль, затеняя глаза рукой.

– Либурна! – снова гаркнул впередсмотрящий. – Идет полным ходом!

– Какой сигнал? – коротко бросил адмирал, перепрыгивая через две ступеньки, спустился в проход между рядами весел и кинулся вперед.

– «Вижу неприятеля!»

Теперь уже и Караузий видел раскачивающуюся мачту и вскипающую белую пену там, где весла гребцов зарывались в волны. Кораблик неуклонно увеличивался в размерах и наконец пристроился рядом: словно утенок, поспешающий под материнское крыло. В груди у адмирала стеснилось. Вот он – решающий миг: сейчас или никогда!

– Сколько их? – крикнул адмирал, вцепившись в леер.

– Три эскадры – идут вверх по Проливу походным строем, под малыми парусами.

Караузий чувствовал, как его затягивает в круговорот событий – едва ли не помимо его воли.

– Они небось готовятся высадиться под крепостью Порт Адурни: думают лечь в дрейф, дождаться темноты и захватить нас врасплох. Ну, будет им сюрприз, ребята! – Он повернулся к команде. – Поднять щит!

Щит, качнувшись, пополз вверх; на золоченой поверхности вспыхнуло солнце – точно падучая звезда. Яркий отсвет – это, конечно, риск; но даже если какой-нибудь остроглазый враг и заметит вспышку, он не поймет, что это, если не увидит парусов. Позади Караузия с грохотом сворачивали парусиновый навес, под которым укрывались гребцы. Воины взялись за мечи, средний и верхний ряд гребцов – за весла.

В наступившей тишине плеск волн о борт гремел гулким громом. По носовой палубе скользнула тень. Караузий поднял глаза – и увидел в небе орлана: их еще называют морскими орлами. Солнце стояло точно над головой, птица черным силуэтом выделялась на фоне неба. Орлан пронесся мимо, заложил вираж, блеснув черно-белым опереньем, облетел корабль кругом – раз, и второй, и третий. А затем с пронзительным криком унесся на запад, словно уводя бриттов навстречу врагу.

– Знамение! – Крик Менекрата донесся до Караузия еле слышно, едва пробившись сквозь оглушительный рев в ушах. Итак, боги ответили! Все сожаления адмирала разом развеялись по ветру.

– Сам Владыка Небес отдает их в наши руки! Вперед! Орел указывает нам путь!

Палуба заходила ходуном под его ногами: сто восемь весел одновременно поднялись – и ушли в воду. «Орион» рванулся вперед, качнулся туда-сюда и наконец пошел ровнее: гребцы поймали ритм, корабль, набирая скорость, рассекал волны. За «Орионом» кильватерной колонной шли триремы покрупнее, мачты их располагались в одну линию, так что пересчитать суда было непросто. По обе стороны от колонны летели, не отставая, легкие суда; адмирал с удовлетворением отметил, что и они выстроились в боевой порядок и держат строй так умело, как только позволяет морская практика.

Караузий сощурился и затенил глаза рукой. На горизонте снова мелькнуло что-то белое, и он широко усмехнулся.

– Ну же, мои красавцы, идите, идите сюда... нашу численность вы оценить не можете – думаете, мы легкая добыча? – сюда, скорее сюда, мы вас ждем!

И враги словно бы его услышали. Флот Максимиана показался во всей красе: паруса в спешке убирали – четко очерченные полотнища сморщивались, шли складками; вспенивались буруны – гребцы взялись за весла. Корабли шли клином: строй постепенно уплотнялся, но скорости они не сбавляли. Караузий подал знак трубачу.

Менекрат рявкнул приказ. Кормчий «Ориона» навалился на руль, палуба накренилась – тяжелый корабль поворачивал вправо. Линия мачт дрогнула: корабли в колонне один за другим повторили маневр флагмана. На «Орионе» гребли ровно; триремы, идущие за ним, прибавили ходу, а легкие, быстрые суда двух внешних колонн стремительно летели над водой – и, меняя курс, сворачивали в стороны.

– «Орион», – шепнул адмирал, – твои псы взяли след! Да пошлют им боги добрую охоту! – Командующий римским флотом, конечно же, попытается навязать противнику привычный абордажный бой, чтобы выиграть битву за счет численного превосходства. А вот британскому флоту нужно попытаться уничтожить или вывести из строя как можно больше вражеских судов, прежде чем корабли сойдутся борт к борту.

Расстояние между флотилиями стремительно сокращалось. Слуга Караузия подал ему щит и шлем. Притащили метательные копья; матросы «Ориона» складывали их грудой на носу и на корме; пращники готовили камни. Вот уже на палубе надвигающейся триремы блеснули вражеские доспехи. Караузий в последний раз огляделся по сторонам. Как адмирал, он мог планировать стратегию, но в ситуации, которая менялась каждую секунду, капитаны кораблей сами решали, как именно выполнять полученный приказ. Теперь, когда жребий был брошен, Караузий испытал странное облегчение при мысли о том, что сам он играет не больше роли, чем любой другой солдат.

«Орион» резко накренился, по приказу Менекрата лег на другой галс и взял курс на небольшое суденышко, которое наметил своей первой добычей. Судно, осознав опасность, начало разворачиваться: протаранить его нос больше не представлялось возможным, но столкновение с разогнавшейся бриттской триремой было неминуемо. Весла по левому борту подняли повыше, два корабля сошлись, заостренный ростр «Ориона» снес весла противника и пропорол глубокую рваную борозду в борту. Уничтожить судно не получилось; но из строя его вывели, по крайней мере на какое-то время. Вражеское копье ударило в палубу и со стуком откатилось в сторону; гребцы «Ориона» снова схватились за весла, вывели корабль за пределы досягаемости и направили в самую гущу противника.

Крики и трубный рев с обеих сторон дали Караузию понять, что фланговые эскадры уже охватывают вражеский клин с тыла; даже легкие суда могли нанести немалый урон, тараня корму противника.

Следующий неприятельский корабль, сосредоточив свое внимание на «Геркулесе», слишком поздно заметил новую угрозу. Караузий спрыгнул на переходной мостик и схватился за край заграждения: «Орион» врезался во врага. Затрещали шпангоуты, через борт перелетело несколько копий, но матросы Менекрата уже гребли в обратную сторону, вовсю работая веслами: они высвободили корабль прежде, чем жертва, опомнившись, выровняется и сцепится с ним с помощью абордажных крюков, не давая разойтись. Один из солдат рухнул с копьем в плече, но его соратники не выпустили из рук оружия, зная, что море вскоре отомстит за их товарища.

Истошные вопли и лязг оружия подсказали адмиралу, что еще два корабля сцепились на абордаж и завязалась битва. Но «Орион» рвался вперед. Мачты раскачивались над водой, как кроны деревьев в бурю. Караузий различал вдалеке отвесные утесы вдоль береговой линии: теперь они казались куда ближе.

Над его головой просвистели выпущенные из пращи камни; впередсмотрящего сбило с ног. Спустя мгновение один из солдат рывком помог ему подняться: тот ругался на чем свет стоит, из ссадины на виске текла кровь. Корабль, на котором засели пращники, разворачивался носом к «Ориону», да только завершить маневр не успел. Менекрат прокричал приказ – и «Орион» атаковал незащищенный борт противника.

Корабли сшиблись; обломки весел разлетелись в разные стороны как щепки. Острая щепка вонзилась гребцу в шею точно стрела; тот рухнул как подкошенный. Под тяжестью вражеского корабля нос «Ориона» наклонился к самой воде. В воздух взлетели абордажные крюки, но солдаты сумели-таки отшвырнуть их от борта. Караузий уже начал опасаться, что корабли все-таки сцепятся неразрывно, но «Ориону» снова удалось отойти на безопасное расстояние. Берег неотвратимо приближался. Караузий поднял голову, посмотрел на солнце и понял, что, верно, уже начинается вечерний прилив. Он ухватил сигнальщика за руку и прокричал ему в ухо приказ.

В следующее мгновение, заглушая грохот и треск гибнущих кораблей и предсмертные стоны и хрипы людей, взревела труба, подавая сигнал «выйти из боя». «Орион» дал задний ход, и римляне радостно загалдели. Но они не знали здешнего побережья с его течениями.

Бриттские корабли начали отходить назад, римляне бросились в погоню, но их триремы, тяжелые и притом хуже укомплектованные, двигались медленно и неуклюже. Римляне бранились и сыпали проклятиями, а их проворные, верткие противники между тем перегруппировались, выжидая, чтобы прилив усилился и неумолимо потащил врагов к опасному бриттскому берегу. Римские капитаны осознали опасность: теперь им следовало сражаться не с людьми, а с морем. Несколько судов подошли уже совсем близко, и ловушка захлопнулась: они поневоле развернулись носом к земле и, понимая, что неизбежно сядут на мель, принялись высматривать удобную бухту. Остальные, взбивая веслами волны, кое-как отвернули от побережья в открытое море.

Караузий выжидал, мысленно просчитывая время и расстояние; «Орион» «пас» неприятеля, готовый в любой момент перекрыть вражеским кораблям путь к отступлению. За утесом берег выгибался назад, образуя неглубокий заливчик. Адмирал окинул его взглядом и снова отдал приказ сигнальщику.

Над волнами снова прокатился трубный гуд: это «Орион» скликал своих псов, натравливая их на добычу. Караузий указал на самый большой из оставшихся кораблей, палуба накренилась – корабль разворачивался. Весла стремительно заходили вверх-вниз: требовалось нечеловеческое напряжение всех сил для последнего броска, чтобы преодолеть небольшое расстояние, разделявшее врагов.

Караузий уже мог рассмотреть лица противников. Он узнал центуриона, вместе с которым служил на Рейне, еще когда оба они были совсем мальчишками, и отсалютовал ему мечом. Вражеский корабль, почуяв опасность, попытался развернуться; адмирал заметил на носу резное изображение нереиды. Римляне выгребали против прилива, а «Ориона» подхватила и несла мощь моря. Корабли сшиблись с оглушительным грохотом; обоих резко подбросило вверх; люди попáдали за борт.

Караузия швырнуло на колени; повсюду вокруг валились с ног вооруженные воины. Удар был так силен, что корабли протаранили друг друга насквозь; на сей раз чтобы намертво сцепиться друг с другом, не было нужды в абордажных крюках, и никакие весла не смогли бы развести их в разные стороны. Гребцы уже повскакивали со скамей и похватали оружие. Сверкнул меч; адмирал с трудом поднялся на ноги и закрылся щитом; а в следующий миг в голове у него не осталось никаких мыслей, кроме как о необходимости защищаться.

А сражаться ему предстояло с серьезным противником: то были ветераны, закаленные в тысяче подобных схваток. Они быстро пришли в себя после столкновения, перегруппировались – и теперь с сокрушительной неотвратимостью прорубались через носовую палубу. Караузий принимал их удары на щит и в свою очередь колол и рубил что есть сил. Вражеский клинок скользнул по шлему, адмирал пошатнулся, но в следующий миг солдат и гребец, сцепившиеся в смертельной схватке, рухнули на его противника – и тот полетел за борт.

Пробормотав благодарственную молитву, Караузий снова поднялся на ноги. В воде барахтались утопающие; среди переломанных весел громоздились бездыханные тела. Везде, где только находилось свободное место, воины рубились на мечах или орудовали пилумами. Битва перекинулась и на второй корабль, но адмирал не видел, кто побеждает. Он резко вдохнул: над ними навис отвесный утес.

Тень его уже накрыла сцепившиеся друг с другом корабли; двое-трое солдат подняли глаза, но большинство были слишком увлечены битвой. А в следующий миг стало уже поздно. Корабль римлян ударился левым бортом о скалы, взлетел вверх на волне и с оглушительным грохотом и треском обрушился вниз, на камни. От мощного удара нос «Ориона» сдвинулся, заскрипел и постепенно высвободился.

Римская трирема была разбита вдребезги, но команда ее еще могла надеяться одержать победу, сражаясь на «Орионе». Через бортовое ограждение вражеского судна на палубу бриттского флагмана перепрыгивали все новые легионеры. Караузий, скрипнув зубами, собрал остатки своих сил – и приготовился биться до последнего.

Если и до того бой шел яростный, то теперь закипел в десять раз жарче; биться так отчаянно бриттам не доводилось даже с саксонскими пиратами. Правая рука Караузия, сжимавшая меч, начала уставать; левая, со щитом, ныла, принимая на себя всю тяжесть ударов. Адмирал был весь изранен; очень скоро потеря крови скажется на его движениях. «Орион» уже отнесло от разбитой римской триремы; теперь и бриттский флагман оказался на милости прилива: встать к рулю было некому.

Повсюду вокруг валялись трупы. Двое римлян – центурион и еще кто-то – перебрались через завалы мертвых тел и ринулись к Караузию. Тот встал как скала – и изготовился защищаться. Наверное, ему стоило просто спланировать битву – а самому остаться на берегу; Максимиан, конечно же, поступил именно так. Удар вражеского меча пришелся Караузию в голову, рассек завязки шлема и сбил его на палубу. Юнцам не верится, что их могут убить – да и старикам, пожалуй, тоже, – подумал про себя адмирал, с трудом поднимая онемевшую руку, чтобы парировать следующий удар.

Он поскользнулся в чьей-то крови и рухнул на одно колено. Оглянулся через плечо – и обнаружил, что в ходе боя, сам того не заметив, оказался рядом со святилищем Богини. Караузий резко втянул в себя воздух и медленно выдохнул: отчаяние сменилось безмятежным спокойствием. «Владычица, жизнь моя в твоих руках», – воззвал его дух.

На палубу упала тень. Караузий попытался поднять щит, зная, что все равно не успеет. А в следующий миг палуба дрогнула, доски заходили ходуном, удар, который должен был бы рассечь ему голову, пришелся мимо цели. Адмирал заметил открытую шею врага и размахнулся мечом; алым фонтаном брызнула кровь, и римлянин упал.

Караузий с трудом приподнялся, опираясь на меч. Живых рядом не было, только мертвые. Он поднялся на ноги – и осознал, что берег неподвижен. Сама почва Британии пришла ему на помощь: «Орион» сел на мель.

Битва на палубе закончилась. В уцелевших, несмотря на их залитые кровью лица, Караузий узнал своих людей. Неподалеку от берега на воде покачивались и другие корабли: тоже по большей части бриттские.

«Да я жив!» Не помня себя от изумления, адмирал озирался по сторонам. «Победа осталась за нами...» Ему вдруг показалось, что статуя улыбается.

Той ночью крупные бриттские суда, взяв на буксир захваченные корабли, встали на якорь в неглубокой бухте; суда поменьше вытащили из воды на песок. Бритты разбили лагерь на лугу над взморьем и поделили поровну скудные припасы. Слух о выигранной битве быстро распространился по округе, и вот уже к морю прикатили телеги, груженные снедью и питьем, дабы отпраздновать победу.

Командующего усадили, словно на трон, на груду плáвника, накрытую плащами, отобранными у врагов. Караузий твердил себе, что ему следовало бы отдавать распоряжения и строить новые планы, но голова у него кружилась – он потерял слишком много крови и воздал должное вину, которое нашлось на вражеском флагмане. Кроме того, он был слишком счастлив. Вечер выдался роскошный, а люди, его люди, показали себя героями и храбрецами: такой армией ни один военачальник не мог похвастаться! Караузий лучезарно улыбался им всем, точно заходящее солнце; а солдаты и матросы, в свой черед, наперебой восхваляли своего командира – все громче и громче по мере того, как рекой лилось вино.

– Будут знать, как над нами насмехаться да дразнить провинциалами и деревенщиной! – закричал кто-то из гребцов.

– Лучших кораблей, чем бриттские, в целом свете не сыскать, да и мореходам нашим нету равных!

– Еще не хватало, чтоб какой-нибудь дурак набитый из Рима нам приказывал! – пробормотал один из солдат.

– Эти воды принадлежат Британии, мы и будем их защищать!

– Караузий их защитит! – Имя это эхом звенело по всему побережью.

– Караузия в императоры! – заорал Менекрат, потрясая мечом.

– В императоры! В императоры! – подхватили все.

Всеобщий восторг передался и Караузию. Орел Юпитера повел его в битву, Владычица Британии спасла его от верной смерти. Он больше не сомневался; и когда солдаты и матросы подняли его на щит и провозгласили императором, он воздел руки и принял их любовь – и их землю.

Глава 14

Порою, когда воздух над холмами густел и туман заволакивал болота под Стеной, Телери представлялось, будто она снова вернулась на Авалон. И всякий раз, к вящему ее изумлению, эта мысль отзывалась в сердце невыносимой болью. Нет, это не Летняя страна, напоминала себе молодая женщина, глядя по сторонам с седла невысокой лошадки; это болота во владениях бригантов, и сама она больше не жрица Авалона, но императрица Британии.

Всадник, едущий впереди нее, придержал лошадь, оглянулся и вопросительно посмотрел на свою спутницу, как будто услышал ее вздох. Телери изобразила улыбку. За два года, с тех пор как Караузий объявил себя императором, Аллект стал ей хорошим другом. Он не выдерживал длительных переходов, и моряк из него был никудышный, но за рабочим столом он свершал чудеса, а императору такие люди еще нужнее, чем военачальнику: без талантливых финансовых советников ему как без рук.

Иногда Телери просто поражалась тому, что Караузий удерживается у власти так долго. Когда, на основании единодушного одобрения армии, он провозгласил себя императором, молодая женщина была уверена: Рим обрушится на узурпатора огнем и мечом еще до конца года. Но, по-видимому, в Британии можно было позволить себе бунтовать безнаказанно, в отличие любой другой провинции – во всяком случае, если ты царишь на море и пользуешься покровительством Авалона. И однако ж Телери показалось, что даже Караузий изрядно удивился, когда Максимиан, проиграв морское сражение, ответил на его дерзкое заявление сухим официальным письмом, признавая его своим августейшим собратом-императором.

Разумеется, у римлян были свои резоны: мир, заключенный Максимианом с франками, продлился недолго; младший император все еще пытался приструнить алеманнов на Рейне и помешать франкским племенам заполонить Галлию, а Диоклетиан сражался с сарматами и готами на Данувии. Ходили слухи о беспорядках в Сирии. У Рима не хватало людей, чтобы одновременно вести войну где-то еще. Пока Британия не угрожала остальной части империи, императоры, видимо, решили, что могут предоставить Британию самой себе – пускай сама себя и защищает. А сам Караузий постепенно убеждался, что править Британией куда сложнее, нежели просто оборонять Саксонский берег.

Телери окинула встревоженным взглядом серую каменную гряду, что волнистой линией вилась по холмам. По ту сторону жили пикты – такие же кельты, как и бриганты по эту сторону Стены; и однако ж дикие племена Альбы испокон веков внушали своим романизированным сородичам не меньший ужас, нежели ныне саксы – южным бриттам.

Телери набросила на голову капюшон тяжелого плаща: туман все густел, мир съеживался до клочка песчаной дороги в окружении белесой мути. Песок потемнел от влаги, на вереске поблескивали капли воды. Если так пойдет и дальше, придется зажечь факелы, хотя до вечера еще далеко. Проводник остановился, предостерегающе поднял руку; Телери натянула поводья и прислушалась. В такую погоду звуки распознать непросто, но эскорт явно обеспокоился...

Воины окружили ее кольцом и выставили копья. Сражаться они были готовы, а вот спасаться бегством было бессмысленно – ведь даже на дороге в двух шагах ничего не разглядишь. Телери насторожила уши: из тумана доносилась мерная чеканная поступь и бряцанье металла – непохоже на разнузданных и буйных пиктских всадников, они ж к дисциплине не приучены! Звук приближался, делаясь все громче. Аллект осадил коня, загородил собою молодую женщину и со скрежетом вытащил из ножен меч. Да много ли от того меча толку? Телери знала, что Аллект регулярно упражняется с одним из центурионов, но учиться мечевому бою он начал всего-то два года назад. Однако ж решимость юноши встать между нею и опасностью немало ей польстила.

Мир словно застыл. Затем в сумраке замаячили какие-то тени – из тумана выступил отряд легионеров и остановился прямо перед Телери.

– Опцион Гай Мартин из Виндоландского гарнизона, откомандирован сопровождать императрицу. – Воин лихо отсалютовал.

– Но при госпоже Телери есть эскорт... – начал было Аллект.

– Нам приказано обеспечить подкрепление на пути до Корстопита, – строго пояснил опцион. – Прошлой ночью пикты прорвались под Верковицием. Император бросился в погоню, а нас отрядили доставить вас до города в целости и сохранности. – Опцион, похоже, был не слишком-то рад назначению в охрану, когда его товарищам предстоит жаркое дельце.

Вот теперь Телери поняла, почему Караузию так не хотелось отпускать ее из безопасного Эбурака. Она всегда воспринимала Стену как преграду столь же несокрушимую, как туманы вокруг Авалона, но каменная лента казалась такой хрупкой на фоне грозных бескрайних болот. Ведь заграждение это возведено руками людей, а то, что построили одни, могут разрушить другие.

К тому времени, как отряд добрался до Корстопита, уже стемнело, а туман превратился в мелкую промозглую морось. Город был удачно расположен на северном берегу реки, там, где военная дорога пересекалась со старым наезженным трактом, уводящим в Альбу. В былые годы население Корстопита подросло: сюда переселили множество ремесленников, производящих все необходимое для снабжения войск; здесь обосновались те, кто заведовал имперскими зернохранилищами. Но молодой императрице, пока она ехала по главной улице к гостинице, городишко показался унылым и мрачным. Струйки дождя затекали за шиворот, бедра ныли. Многие дома стояли заброшенными; другие явно нуждались в починке.

Вот уже много лет каждый император, приезжающий лично осмотреть Стену, останавливался в Корстопите, и казенная гостиница была и вместительной, и комфортной. Пусть ее не украшали мозаики, зато дощатый пол устилали плотные ковры – полосатые, по обычаю местных племен; а в сценах охоты, нарисованных на стене каким-то солдатом с художественными наклонностями, была своеобразная грубая красота. Телери переоделась в сухое, согрелась у пылающей жаровни; к тому времени, как она присоединилась к Аллекту в просторной трапезной, она взбодрилась настолько, чтобы с сочувствием выслушать его сетования.

– Император силен и крепок, его хранят сами боги, – ответствовала Телери, когда казначей в третий раз вслух забеспокоился, а удалось ли Караузию найти укрытие. – Того, кто привык расхаживать по палубе в бурю и шторм, легким дождичком не напугаешь.

Аллект поежился – и тут же широко усмехнулся собеседнице. Морщинки тревоги, из-за которых он обычно казался старше своих лет, разгладились.

– Караузий вполне способен сам о себе позаботиться, – повторила Телери. – Я очень рада, что ты здесь, со мной!

– Наш союз оказался успешен. – Аллект посерьезнел, но в выражении его лица по-прежнему ощущалось что-то мальчишеское – удивительно ли, что при взгляде на него у Телери всегда теплело на душе. – У Караузия – сила и власть, люди за ним идут. А я – работаю головой: я просчитываю, помню и предвосхищаю все то, о чем воителю задумываться некогда. А ты, госпожа – Священная королева. Ты воплощаешь в себе любовь, ради которой все и совершается!

Любовь? Телери изогнула бровь, но ничего не сказала: ей не хотелось подтачивать его наивную веру. Когда-то она любила Диэрну и Авалон; но их у нее отобрали. С тех пор как Караузий стал императором, он стал чаще разделять ложе с женой – он нуждался в наследнике, но Телери так и не забеременела. Может статься, малыш сблизил бы супругов; как бы то ни было, молодая женщина привыкла смотреть на мужа с уважением и даже с теплотой, но связывал их в первую очередь долг.

А любила ли она Британию? Но что такое Британия? Телери были милы земли дуротригов, где она родилась, а вот в здешних северных болотах она ровным счетом ничего хорошего не видела. Возможно, если бы ей позволили изучать Таинства так же долго, как Диэрне, она бы научилась любить и отвлеченную идею.

Вот из-за пристрастия Диэрны к отвлеченным идеям бедную Телери и отправили в изгнание! Ей никогда не хотелось быть императрицей Британии – не больше, чем править в самом Риме. Для нее и то, и другое казалось чем-то ненастоящим. Она уже и о свободе-то перестала мечтать. Внезапно молодой женщине подумалось, что она вообще разучилась испытывать сильные чувства к чему бы то ни было.

Известия о Караузии пришли за какой-нибудь час до того, как император прибыл собственной персоной – на конных носилках, с глубокой раной в бедре: какой-то пиктский всадник сумел-таки пробиться к нему сквозь строй охраны.

– Драться на море я привык – даже когда волны швыряют корабль туда-сюда и палуба уходит из-под ног, – объяснял он, морщась от боли, пока армейский хирург менял повязку на ране, – но сражаться верхом – совсем другое дело! Ну да мы их остановили; сбежало не больше полудюжины – пусть теперь расскажут своим вождям, что император Британии сумеет защитить свои земли не хуже, чем когда-то – римляне.

– Но господин мой, даже если б ты сидел на лошади крепко, как какой-нибудь сармат, ты все равно не можешь успеть везде! Сила Стены – в людях, но и людям надо что-то защищать! Последним из императоров, у кого дошли руки укрепить Стену, был Север – а с тех пор два поколения сменилось. В здешних краях перестраивать надобно все, а у нас нет средств на подвоз древесины и камня.

– Верно, – кивнул Караузий, – но здесь и населения меньше, и многие строения заброшены. Мы их снесем, а камень пустим на упрочение оставшихся. Так про них и скажут: маленькие, зато удаленькие. – Караузий закусил губу: хирург как раз умащал рану целебной мазью. – Прямо как наша Британия... – быстро докончил император. На лбу его выступила испарина.

Аллект раздосадованно покачал головой.

– Все плохо? – спросил он, когда хирург принялся убирать инструменты. – Последствия скажутся?

Хирург, родом из Египта, уже не первый десяток лет жил вдали от родного солнца, но до сих пор зябко кутался в шарфы и накидки. Он пожал плечами и улыбнулся.

– Силы ему не занимать. Случалось мне обрабатывать раны куда серьезнее, причем пострадавший вскакивал с постели и шел в бой уже на следующий же день.

– Я возьму на себя заботу о больном, – заявила Телери. – Если императрица приказывает, то даже император обязан подчиняться.

Врач кивнул.

– Если он будет лежать спокойно и даст ране зажить, все будет хорошо – только шрам останется.

– Еще один шрам... – недовольно откликнулся Караузий.

– Сам виноват – как можно рисковать своей головой в стычке, когда там за глаза хватило бы прослужившего лет пять командира конного отряда! – сурово отчитал его Аллект.

– Если бы такой командир у нас был, – возразил император. – В том-то и беда. Теперь, когда мы больше не отправляем в Рим собранные налоги, Британия процветает – и становится тем более соблазнительной добычей для хищных волков с моря или с суши. Южным племенам запрещалось носить оружие на протяжении стольких поколений, что ополченцы из них никакие, и в большинстве своем они вообще не хотят покидать свои дома и служить в армии. Мне рассказывали, с той же проблемой столкнулся Рим в первые годы империи.

– И как же эта проблема решилась? – спросила Телери.

– Солдат набирали в недавно покоренных варварских землях: ведь тамошние юнцы еще не успели позабыть о том, что они воины.

– Не думаю, что Диоклетиан позволит тебе набирать рекрутов в своих владениях, – покачал головой Аллект.

– Правда твоя... но где-то найти людей надо... – Караузий умолк и даже не стал возражать, когда врач велел всем остальным выйти и дать больному отдых.

Ох и задаст он всем жару, как только боль поутихнет, подумала про себя Телери. Прикованный к постели Караузий выглядел непривычно беспомощным, и у молодой женщины неожиданно для нее самой болезненно сжалось сердце от жалости к нему.

На протяжении всей зимы, пока заживала рана, Караузий напряженно размышлял о том, как бы ему уравновесить денежные и людские ресурсы. Под его властью и под управлением Аллекта страна процветала и богатела, но пока золото лежит в казне, от него ни толку, ни проку. Деньги нужны для того, чтобы покупать боевую силу. Дикие племена севера – это заклятые враги: жители романизированной Британии их не потерпят, даже если бы и удалось нанять их на службу императору. Караузий понимал, что искать нужно не здесь.

Караузий все чаще и чаще грезил о песчаных пустошах и заросших тростником и ситником болотах своей родины на противоположном берегу Пролива и о плодородных полях, отвоеванных у моря. Люди, эти поля возделывающие, честны и надежны, тверды сердцем, хорошие воины, а для младших сыновей земли всегда не хватает. Надо думать, если их позвать сюда, кто-нибудь да явится.

А что до саксов... на их побережье вдоль Северного моря, к востоку от земли ютов, выжить так же трудно, как и в землях менапиев. Саксы ходят в набеги не только во имя славы, но еще и того ради, чтобы взять богатую добычу и накормить дома голодные рты. Если Караузий обратится к ним как земляк, возможно, он сумеет связать их договором; а если он оплатит безопасность своих земель данью, он будет отнюдь не первым императором, который тратит собранные налоги на то, чтобы откупиться от врагов.

Дайте ему только вернуться в Лондиний – и так он и поступит. Другого решения проблемы Караузий не видел.

В майские иды у юго-восточного побережья Британии появились три паруса. За прошедшие годы даже последний из подпасков научился распознавать паруса саксонского судна, сшитые из кожаных лоскутов. В деревнях ударили было тревогу – но тут же изумленно примолкли: ладьи прошли мимо.

Дозорные под Рутупией, памятуя о приказе, в угрюмом молчании наблюдали, как корабли вошли в устье реки Стаур и на веслах двинулись вверх по течению. На закате дня они добрались до Дуроверна, племенного города кантиев: его новоотстроенные стены отсвечивали розовым в закатных лучах.

С крыльца базилики Караузий наблюдал, как германские вожди прошествовали по главной улице вместе со всеми своими воинами; их сопровождали легионеры с факелами, идя след в след и с беспокойством сознавая, что им, чего доброго, придется защищать давних врагов от ненависти горожан. Если гости и ощущали нависшую в воздухе напряженность, то виду не подавали; оглядываясь по сторонам, они то и дело широко усмехались – не иначе радуясь опасности.

Но Караузий изложил свое приглашение в словах, саксам понятных, и если сам он родной язык подзабыл, молодые воины из племени менапиев, которых он набрал в Нижней Германии в свою личную охрану, пришли ему на помощь. А чтобы доводы его прозвучали еще убедительнее, он загодя велел пошить себе одежду на германский манер: длинные штаны, стянутые у лодыжки, из тонкой шерсти, выкрашенной в густой золотистый цвет, и синюю льняную тунику, богато отделанную тесьмой из греческой парчи; и украсил себя браслетами и золотым торквесом. На поясе, искрящемся круглыми золотыми накладками, висел видавший виды римский меч конника – спата, как напоминание гостям о том, что они имеют дело с воином. А поверх всего Караузий накинул имперскую пурпурную мантию и скрепил ее тяжелой золотой фибулой – как оно и подобает императору.

Весь наряд его недвусмысленно говорил: вот стоит знатный, могущественный вождь, а не какой-нибудь там пронырливый римлянин, который собственную честь за золото продаст; король-кольцедаритель, с которым вольному воителю не зазорно заключить почетный союз. Впрочем, глядя на приближающихся гостей, Караузий думал не о символике своего наряда, но о том, насколько он удобнее римской тоги.

В базилике накрыли пышный пир. Караузий воссел во главе длинного стола, германские вожди – по левую и правую его руку. Дальше на скамьях разместились их дружинники; рабы щедро подливали им галльского вина. Бритты привыкли всех пиратов считать саксами, но на самом-то деле среди морских разбойников встречались представители самых разных племен. Высокий, статный гость, сидевший справа от императора, звался Хлодовиком: он был из тех самых салических франков, что как раз сейчас причиняли столько беспокойства Максимиану. Рядом устроился коренастый здоровяк с седой бородой – один из последних герулов, еще живших на севере: он вместе со всей дружиной присоединился к вождю англов, Вульфхере. И тут же – угрюмый фриз по имени Радбод.

– Доброе у тебя вино, – похвалил Вульфхере, осушив чашу до дна и жестом веля рабу наполнить ее заново.

– Пью за тебя, – отозвался Караузий, в свой черед поднимая чашу. Он загодя подготовился: уменьшил вместимость чаши за счет того, что частично заполнил ее воском. Пить он умел: сказывалась служба во флоте; но германские воины по части выпивки любого заткнули бы за пояс, а отставать от них было нельзя – уважать перестанут!

– Твоим вином мы, конечно же, не побрезгуем, но дома у нас найдутся амфоры с вином ничуть не хуже этого, – встрял Хлодовик.

– За них плачено кровью, – отозвался Караузий. – Не лучше ли получить вино в подарок, а кровь лить во имя более благородных целей?

– Да ладно? – расхохотался Хлодовик. – Твое вино разве не из Галлии? Не оскудели ли, часом, твои погреба с тех пор, как ты раздружился с Максимианом?

– Так за последние год-два твои родичи в Белгике ему скучать не дают, – Караузий рассмеялся. – Чтобы помешать торговле с Британией, у него ни кораблей, ни людей не хватит.

– Вино – хорошо, – согласился Радбод, – но золото еще лучше.

– У меня и золото есть... для друзей. И еще серебро с Мендипских рудников. – Караузий подал знак, и рабы внесли корзины с хлебом, блюда с яйцами, сыром и устрицами, жареную телятину и оленину.

– А каких же даров ты в свой черед ждешь от «друзей»? – осведомился Хлодовик, отрезая от телячьей голяшки кусок за куском. Пировали они, по варварскому обычаю сидя за столом; однако ж вожди ели с серебряных блюд и пили из стеклянных кубков: такого рода предметы роскоши они ценили ничуть не меньше, чем римляне.

– Пусть ваши юноши ищут славы на других берегах. Награда удвоится и утроится, если сами вы выступите против тех, кто нападет на нас с моря.

– Но ты ж, господин, боец не из худших. Зачем ты лишаешь себя возможности отличиться в бою? – со смехом спросил Вульфхере, осушив очередную чашу.

– Правду сказать, я бы предпочел драться на море. Но теперь, когда я стал тут Верховным королем, я вынужден много времени проводить на севере, воюя с Расписным народом.

– И ты хочешь, чтобы волки стерегли овец в твое отсутствие? – Вульфхере, забавляясь, покачал головой.

– Волк – благородный зверь; волкам я доверяю больше, чем псам, – отозвался Караузий. С первым мясным блюдом покончено; теперь воины отрезали сочные ломти от зажаренного целиком кабана, глазурованного медом и обложенного яблоками.

Вульфхере оторвался от еды и внимательно пригляделся к хозяину.

– А ты не римлянин, пусть тебя и зовут императором...

– Я родился в болотах менапиев, – улыбнулся Караузий. – Но теперь я принадлежу Британии.

– Мы, волки, голодны, и волчат нам кормить надо, – вмешался Радбод. – Сколько дашь?

Когда с мясом было покончено, внесли блюда с томлеными фруктами, сладкими лепешками и пирогами, и разговор сделался более предметным. Амфоры с галльским вином пустели одна за другой. Караузий осушал чашу за чашей, не отставая от гостей, и надеялся про себя, что утром сумеет-таки вспомнить все, о чем шла речь.

– Что ж, по рукам, – заявил наконец Хлодовик. – Об одном лишь еще хочу тебя просить.

– О чем же? – спросил Караузий. В крови его пело вино – или, может, радость победы.

– Весьма хотелось бы мне послушать о том, как ты разбил флот императора Максимиана...

Караузий медленно встал, держась за край стола, дождался, чтобы мир перестал вращаться, и, переставляя каждую ногу с предельной осторожностью, двинулся в бесконечно-долгий путь к двери. У него получилось! Именем Юпитера Фидия он поклялся платить дань, а варварские вожди присягнули ему на верность, призвав в свидетели Инга, и Сакснута, и Водена-Копейщика. Теперь все они так и уснули, сидя за столом, подложив под голову руку, а их воины похрапывали, растянувшись на лежанках, что разложили для них прямо на полу пиршественного зала. Но он – Караузий – всех победил: и в переговорах, и в попойке – только он один уходит из зала на своих ногах!

Ему хотелось в постель. Ну то есть в постель к Телери. Он явится к жене прямиком с поля боя и вручит ей свою победу. Эфрид, младший из телохранителей-менапиев, ждал у двери. Караузий оперся на его плечо и рассмеялся, путаясь в словах. Донести смысл до мальчишки ему все-таки удалось: тот повел его по коридорам, потом на улицу и через дорогу к близстоящему дому, принадлежавшему городскому магистрату: там император разместился вместе со своей свитой.

– Тебе нужна помощь, господин? – спросил Эфрид на пороге спальни. – Позвать ли раба или...

– Нет... – благодушно отмахнулся Караузий. – Я ж моряк, ты чо, забыл? Во флоте тебя на смех подымут, если пить не умеешь! Щаз разденусь... – Он споткнулся, схватился за стену, чтобы не упасть. – Небось жена поможет... – Он снова расхохотался.

Покачав головой, телохранитель открыл дверь в покои императрицы и поднял факел повыше, освещая Караузию дорогу.

– Телери! – заорал тот. – Свершилось! Я победил! – Он, пошатываясь, двинулся к постели; перед ним в мерцающем свете факелов изломанными волнами катилась его тень. – Морские волки заключили с нами союз! – Весь вечер Караузий изъяснялся на языке германцев и, сам того не сознавая, продолжал говорить на нем и сейчас.

Факел осветил постель. Покрывала всколыхнулись. Побелевшее лицо, расширенные глаза... Телери пронзительно закричала.

Караузий отпрянул назад – и почувствовал, что падает. Последнее, что он запомнил – все выпитое на пиру вино наконец-то его одолело! – это неизбывный ужас в глазах жены.

Поутру император проснулся: голова раскалывалась, во рту словно козел ночевал. Он поморщился, от души надеясь, что германским вождям сейчас еще хуже. Он что, стареет, если после развеселой ночной пирушки чувствует себя совсем разбитым? Он открыл глаза и обнаружил, что лежит в постели Телери. Один.

Он громко застонал, дверь открылась. Личный слуга ловко и деликатно снял с господина залитый вином германский наряд, дал умыться и надел на него чистую тунику.

Караузий обнаружил жену в небольшой столовой – триклинии – где они частенько завтракали. Молодая женщина подняла глаза на вошедшего, и Караузий словно прирос к месту: в лице Телери, так же, как и накануне ночью, читался панический страх.

– Я прошу прощения за то, что потревожил тебя, – сухо проговорил он. Телери молча смотрела в свою тарелку. – Мне хотелось рассказать тебе о своей победе. Мы заключили договор. Германские вожди пришлют своих воинов.

– Саксы... – прошипела Телери, до боли стискивая кулачки в складках своего платья.

– Фризы, франки и герулы, – поправил Караузий. Да что такое на нее нашло? Она же знала о прибытии германских вождей!

– Для меня все они – саксонские волки! Я думала, что справлюсь, выдержу – так много времени прошло... – Телери помотала головой. По щекам ее текли слезы.

– Телери! – воскликнул Караузий, шагнув к ней.

– Не прикасайся ко мне! – закричала она и вскочила на ноги так резко, что опрокинула скамью. – Ты – один из них! Я думала, ты римлянин, но сейчас я смотрю на тебя – и вижу его лицо!

– Чье лицо, Телери? – голос Караузия дрожал от напряжения: он с трудом сдерживался, чтобы не наорать на жену.

– Того сакса... – ответила она еле слышно. – Разбойника, который попытался взять меня силой, когда мне было восемнадцать...

Шло лето. Для южных областей провинции год выдался спокойным и мирным как никогда. Саксы, на устах которых еще не отзвучали слова клятвы, а в кошелях звенело бриттское золото, уплыли к другим берегам. А вот ирландцев никакие договора не связывали: участились набеги в земли силуров и деметов. Император вместе с домочадцами выехал на запад, чтобы оборонить тамошних жителей.

Телери просила оставить ее с отцом, но Караузий, памятуя о том, с каким почтением западные племена относятся к своим королевам, решил взять жену с собой: как зримое свидетельство того, что император уверен в своей способности защитить своих подданных. Телери думала про себя, что он, верно, надеется в поездке снова залучить ее на свое ложе. Она пыталась обуздать свои чувства, но после пиршества в Дуроверне прикосновения мужа сделались для нее невыносимы. Даже когда он не одевался на манер менапиев и вокруг не толпились его варварские телохранители, она по-прежнему видела в нем ненавистного врага.

У императрицы были свои слуги и домочадцы. Она ехала в конных носилках в окружении собственной свиты и если отказывалась разделять супружеское ложе, то с легкостью оправдывалась тем, что устала в дороге и нуждается в отдыхе. Когда они доберутся до Венты Силурум, покои у супругов будут общие и отговариваться станет труднее. Так что, когда отряд приблизился к устью Сабрины, Телери испросила дозволения свернуть на юг, к Акве Сулис, дабы омыться в целебных водах. Караузий, вероятно надеясь, что время сгладит разлад, согласился.

Вечером накануне того дня, когда супругам предстояло разъехаться в разные стороны, отряд остановился на отдых в Коринии, древней столице добуннов, где дорога Фосс-Уэй пересекала главный западный тракт. Городок был небольшой, но богатый: здесь было много мозаичных мастерских, и местные искусники славились на всю Британию. Постоялый двор – mansio – просто-таки ослеплял роскошью. Пожалуй, даже в Риме такого великолепия не сыщешь, подумала про себя Телери, опускаясь на ложе. Каково же было ее изумление, когда дверь открылась – и в комнату вошла Диэрна!

Как всегда, одним своим присутствием Верховная жрица затмевала все и вся: рядом со строгой простотой ее синего одеяния вся обстановка вдруг показалась громоздкой и кричаще-безвкусной. Но в следующий миг Телери вспомнила о том, что она сама – императрица и, значит, стоит выше всех жриц вместе взятых, с достоинством выпрямилась и осведомилась, что Диэрна тут делает.

– Исполняю свой долг – я пришла поговорить с твоим мужем и с тобою. – Жрица уселась на скамью. Телери внимательно пригляделась к гостье: ее судорожно сцепленные руки до странности не вязались с невозмутимо-спокойным обликом.

– А Караузий знает, что ты здесь? – Телери снова откинулась к стене, изящно расправив складки темно-красной паллы^[30].

В ответе нужды не было: дверь снова открылась и на пороге возник Караузий собственной персоной. За ним по пятам, как всегда, следовал Аллект. Позади маячили рослые фигуры телохранителей; молодая женщина непроизвольно напряглась. Дверь закрылась, отгородив от нее ненавистных варваров.

Император остановился как вкопанный, воззрился на гостью во все глаза и почтительно ей отсалютовал:

– Госпожа, ты оказываешь нам великую честь.

– Это так, – отозвалась Диэрна. – Я оказала тебе честь, а вот ты, вырядившись в эти варварские тряпки, нам чести не делаешь.

Телери затаила дух. Диэрна, надо отдать ей должное, попала в самую точку! Караузий опустил глаза на свои штаны – такие только германцы и носят! – и покраснел, но когда он снова поднял голову, в лице его не читалось ни тени раскаяния.

– Я родился варваром, – тихо проговорил он. – Это одежда моей юности, она удобна. Так одеваются мои союзники.

Глаза Диэрны метали молнии:

– Выходит, ты отвергаешь богов Британии, которые вознесли тебя так высоко? Свинье не зазорно рыться в грязи, но человек-то понимает, чего можно и чего нельзя! Ты стоял на Священном Торе и слышал пение летних звезд. На твоих предплечьях были изображены драконы задолго до того, как Атлантида ушла на дно морское. Или ты отречешься от мудрости, обретенной в течение столь многих жизней, и снова увязнешь в трясине, где барахтаются младенческие расы? Ты принадлежишь не им, но Британии!

– Согласен. Но что такое Британия? Дерево, под которым укрываются народы, воздевает ветви к небу, – медленно проговорил Караузий, – но корнями оно уходит в землю, иначе погибнет. Британия – больше, чем Авалон. Я много разъезжал по острову из конца в конец, я повидал людей из всех уголков империи, чьи сыновья любят эту землю как свою родину. Я намерен защищать их всех – всех тех, кто был отдан под мою руку. Не осуждай меня, если я утешаюсь чем могу и где могу... – Он нашел взглядом Телери – и тут же отвел глаза.

– Тебя поддерживает бриттская знать, короли и вожди, в жилах которых течет древняя кельтская кровь – они-то и сделали тебя императором! – вскричал Аллект. – Или ты отдашь их дары рабам?

Караузий выпрямился, кровь снова бросилась ему в лицо.

– Ты тоже против меня, да? Я думал, что уж на твою-то верность могу рассчитывать!

– Тогда, может статься, тебе стоит задуматься, а кому присягал на верность ты! – горько бросил Аллект. – Если ты твердо решил вернуться к корням своим, так не жалуйся, если я вспомню о том, что мои праотцы были королями белгов!

Караузий долго всматривался в его лицо. Затем перевел взгляд на Диэрну, а потом и на Телери; та отвернулась. Наконец он вздохнул.

– Поступайте как знаете. Но вы все не правы. Я отлично помню, кто сделал меня императором – первыми меня признали солдаты и матросы с моих кораблей, а вовсе не бриттские правители, которые и оружие-то носить разучились. Когда-то Британия была кельтской, но те времена давно прошли. Выходцы из самых разных народов льют свою кровь в Моридуне, чтобы защитить вас. Мое место – рядом с ними. А спорить о доктринах и принципах я предоставляю вам.

Императрица Британии отправилась в Акве Сулис, дабы омыться в священных водах и сделать подношения Богине. А женщина по имени Телери надеялась исцелить в этих едких, пузырящихся водах мятущуюся душу. Удастся ли? Диэрна объявила, что поедет с нею, и даже сама императрица не смогла отказать Владычице Авалона. Но, пока ее конные носилки, раскачиваясь, плыли над каменным мостом через Эйвон, Телери подняла глаза на лесистые холмы над городом – и ощутила, как на нее мало-помалу нисходит умиротворение.

Храм и прилегающие здания были построены в эллинистическом стиле еще императором Адрианом. При Адриане святилище, должно быть, ослепляло великолепием, подумала про себя Телери. Но за много лет камни истерлись, фрески поблекли. Молодой женщине казалось, что это место стало частью самой Богини – приветное, уютное, словно одежда, которая со временем принимает форму тела своего владельца.

Войдя во внутренний двор, Телери задержалась перед алтарем напротив источника и бросила на угли щепоть-другую благовоний. Она всей кожей ощущала близость Диэрны: под ее покрывалом таилась великая сила – так же, как за тенью маячит свет. Жрицы Сулис поприветствовали Владычицу Авалона как сестру и сподвижницу, но в храме Сулис Диэрна власти не имела: Телери подумала об этом не без тайного удовольствия.

Они пересекли двор и поднялись по ступеням храма: с фронтона на них недобро глядели стражницы-Горгоны в окружении нимф. Внутри мягкое сияние светильников озаряло статую Минервы Сулис, изваянную в полный рост; под бронзовым шлемом поблескивали вызолоченные черты. Несмотря на воинские доспехи, в лице ее читалась безмятежная задумчивость.

«Госпожа, – думала Телери, глядя на Богиню снизу вверх, – научи меня мудрости! Даруй мне душевный покой!» Нежданно-негаданно Телери вспомнилось, как поют жрицы на Священном Торе, омытые серебряным заревом луны. Тогда она и впрямь чувствовала незримое присутствие Богини и всем своим существом вбирала ее свет. А здесь ощущала только эхо той силы – и сама не знала, в чем кроется причина: в природе ли храма или в ее собственной душе.

На второй день своего приезда Телери омылась в водах. Для всех прочих гостей доступ в храм был закрыт, дабы императрицу с ее спутницами никто не побеспокоил. Сквозь колоннаду, ограждающую Большую Купель, хорошо просматривался внутренний двор и алтарь, у которого она молилась накануне. Свет, отражаясь от воды, мерцал на потолочных балках; в следующем помещении водяное марево над подогретым бассейном одевала полутьму завесой тайны. Вода была чуть теплой, а к серному запаху быстро привыкаешь. Телери откинулась назад и, полулежа, попыталась расслабиться. Но ей никак не удавалось забыть горе в глазах мужа при расставании и боль столь же острую, пусть и вызванную иной причиной, в глазах Аллекта. Мысль о том, что эти двое поссорились, жгла ей душу.

Вскоре жрица Сулис велела им перебраться в горячий бассейн: его, как и все прочие, питал священный источник, но подогревал гипокауст^[31]. У Телери даже дух захватило от жара, но Диэрна вошла в воду так же охотно, как в озеро Авалона; закусив губу, молодая женщина заставила себя последовать за нею. В первые минуты она не могла думать ни о чем, кроме как об ощущениях в теле. Сердце гулко заколотилось в груди, на лбу выступила испарина.

Когда Телери почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, служительница храма помогла ей выйти и проводила во фригидарий^[32]: после кальдария студеная вода вовсе не казалась такой уж холодной. Теперь, когда во всем теле возникло легкое покалывание, каждый нерв завибрировал и кровь запела в жилах, молодой женщине позволили вернуться в Большую Купель. Резкие перепады температуры взбодрили ее и одновременно изнурили. На сей раз ей не составило труда погрузиться в бездумное забытье.

– Это – лоно Богини, – тихо проговорила Диэрна. – Римляне зовут ее Минервой, а те, что жили здесь до римлян, именовали ее Сулис. Мне она является как Брига, Владычица сей земли. Погружаясь в эти воды, я возвращаюсь к истоку и возрождаюсь. Благодарю, что позволила мне сопровождать тебя.

Брови Телери изумленно поползли вверх. Но слова столь учтивые, несомненно, заслуживали ответа.

– Ты здесь – желанная гостья. Не притязаю на размышления столь возвышенные, но здесь воистину царят мир и покой.

– Мир и покой царят и на Авалоне. Теперь я жалею, что отослала тебя прочь. Я радела о благе, но тяжко пришлось той, что не желала себе подобной судьбы. Мне следовало измыслить иной путь. – Диэрна полулежала в зеленоватой воде, ее длинные волосы колыхались вокруг лица, закручиваясь бронзовыми завитками; полные груди с потемневшими после нескольких родов сосками чуть приподнимались над поверхностью.

Телери себя не помнила от изумления. Она принесла в жертву три года своей жизни, а теперь ее наставница дает понять, что нужды в том не было?

– Ты внушала мне, что от моего согласия зависит судьба Британии. О каком другом пути ты говоришь?

– Я была не права, связав тебя браком по римскому обычаю. – Диэрна встала; с волос ее стекала вода. – Я в ту пору не понимала, что Караузию суждено стать королем – а значит, ему должно сочетаться со священной королевой в древнем ритуале.

– Что ж, сделанного не воротишь... – начала было Телери, но жрица покачала головой.

– Отнюдь нет. Связать императора с древними Таинствами стало еще более важно – сейчас, когда его манят другие дороги. Телери, ты должна привезти его на Авалон и там свершить вместе с ним Великий Обряд.

Телери поднялась на ноги так стремительно, что всколыхнула громадную волну.

– Не поеду! – прошипела она. – Клянусь Богиней здешнего священного источника! Ты вышвырнула меня с Авалона – и я не прибегу побитой собачонкой обратно только потому, что ты передумала! Опутывай какими угодно чарами Караузия, но раньше содрогнется земля и обрушатся небеса, чем я приползу к твоим ногам!

Поднимая тучу брызг, Телери прошлепала к краю бассейна и поднялась по ступенькам туда, где уже ждали с полотенцами рабыни. Спиной она ощущала на себе неотрывный взгляд Диэрны, но оборачиваться не стала.

На следующее утро, когда императрица пробудилась от сна, ей сообщили, что Владычица Авалона уехала. В первое мгновение ее захлестнула горечь утраты. Затем она вспомнила, что произошло между ними, и сказала себе, что все к лучшему. Еще до обеда трубы возвестили прибытие нового гостя. Это приехал Аллект; Телери так ему обрадовалась, что даже не стала спрашивать, почему он не с императором. Лесистая гряда вокруг Акве Сулис вдруг показалась ей тюрьмой. Внезапно она затосковала по пологим холмам над Дурноварией и по морю.

– Аллект, отвези меня к отцу! – воскликнула она. – Отвези меня домой! – Аллект вспыхнул до корней волос, снова побледнел – и поцеловал ей руку.

Глава 15

Той зимой некий военачальник в Египте по примеру Караузия провозгласил себя императором. В ответ правители Рима назначили двух военачальников младшими соправителями – цезарями: Галерия – в помощь Диоклетиану на востоке, и Констанция Хлора – на западе. То было, по всей видимости, мудрое решение: оно не только напомнило египтянам об их прямом долге, но, при поддержке Констанция, Максимиан смог сдержать натиск франков и алеманнов на Рейне. Когда же в остальных провинциях воцарился мир, у римских императоров наконец-то оказались развязаны руки, чтобы заняться проблемами второстепенной важности – такими, как Британия.

Когда с приходом нового года на морях стало поспокойнее, прибыла либурна под стягом Констанция: она обогнула остров Танат и поднялась вверх по эстуарию реки Тамезис до Лондиния. Корабль доставил послание – короткое и недвусмысленное. Августы Диоклетиан и Максимиан призывали узурпатора Караузия отказаться от притязаний на провинцию Британия и вернуться под руку законного государя. Ему предписывалось безотлагательно прибыть в Рим и предстать перед судом. А если откажется, то на него обрушится гнев августов – и вся мощь империи.

Император Британии сидел в своем рабочем кабинете во дворце наместника в Лондинии, невидящими глазами глядя на послание Диоклетиана. Перечитывать его нужды не было: Караузий уже запомнил наизусть все до последнего слова. Во дворце царила тишина, но снаружи доносился ропот, подобный плеску прилива, что время от времени перерастает в грозную бурю.

– Люди ждут, – напомнил сидящий у окна Аллект. – Они требуют, чтобы их выслушали, – и имеют на это право. Ты должен сказать им, что намерен делать.

– Я их отлично слышу, – отозвался Караузий. – Ишь расшумелись – словно море ревет под окном. Но океан я понимаю. А жители Лондиния куда более переменчивы – и куда более опасны. Если я ослушаюсь приказа, поддержат ли они меня? Когда я принял пурпур, они ликовали и радовались. Но боюсь, если я паду, моего победителя они поприветствуют так же восторженно.

– Может, и так, – невозмутимо откликнулся Аллект. – Но нерешительностью ты их на свою сторону не перетянешь. Они хотят быть уверены, что у тебя все просчитано, что их домам и доходам ничего не угрожает. Скажи им, что ты намерен защищать Лондиний, и они останутся довольны.

– Но мне этого недостаточно. Я хочу, чтобы слова мои оказались правдой. – Караузий отодвинул стул и принялся расхаживать туда-сюда по мозаичному полу. – И не думаю, что я добьюсь своей цели, если моя армия встанет лагерем на Дубрисской дороге, дожидаясь, пока явится Констанций.

– А что еще тут можно поделать? Лондиний – это сердце Британии, источник ее жизненной силы; иначе зачем ты основал тут монетный двор? Его необходимо защитить!

Караузий стремительно развернулся к нему.

– Защитить необходимо всю Британию, а морская мощь – ключ к обороне страны. Даже укрепление фортов Саксонского берега – это не выход. Я должен навязать битву противнику, а не наоборот. Нельзя допустить, чтобы римляне высадились на здешнем побережье – пусть ни один легионер не сойдет с корабля!

– Ты отправишься в Галлию? – спросил Аллект. – Здешние жители решат, что ты их бросаешь.

– Но наша морская база Гесориак – в Галлии. Если Констанций захватит Гесориак, наш передовой оборонительный рубеж падет – а вместе с ним мы утратим и верфи, и пути снабжения, связывающие нас с империей.

– А если ты проиграешь сражение?

– Однажды я уже разбил римлян наголову... – Караузий остановился, стиснув кулаки.

– В ту пору твой флот только что одержал несколько побед над саксами и был в наилучшей форме, – отметил Аллект. – А теперь у тебя осталась от силы половина твоих солдат и матросов: остальных ты откомандировал на север, чтобы усилить гарнизоны Стены. Или ты позовешь на помощь своих союзников-варваров?

– Если понадобится...

– Еще чего! – Аллект, в свою очередь, вскочил на ноги. – Ты им и без того уже уступил слишком много! Если ты одержишь победу с их помощью, они потребуют большего. Я радею о свободе Британии ничуть не меньше тебя, но я всяко предпочту, чтобы нами правили римляне, а не саксонские волки!

– Сейчас вами правит один из менапиев! – Караузий словно со стороны услышал свой срывающийся на крик голос и попытался взять себя в руки. – Среди наместников Британии были выходцы из Галлии, и Далмации, и Римской Испании; легионы, которые вас защищают, носят чужеземные имена.

– Возможно, родились они варварами, но с тех пор цивилизовались. Они сознают, что эта земля – владения кельтов. А саксы думают только о том, чтоб животы набить. Это отродье на британской почве никогда не укоренится.

Караузий вздохнул, вспомнив, как жрица пролила его кровь, чтобы напитать землю.

– Я поеду на юг, где люди еще помнят, как я спас их дома, и пошлют своих сыновей со мной в Гесориак. А ты, Аллект, хорошо понимаешь торговцев Лондиния. Оставайся здесь и управляй от моего имени, пока меня не будет.

Землисто-бледные щеки юноши внезапно полыхнули румянцем – а в следующий миг от его лица вновь отхлынули все краски. Да что с ним такое? – недоумевал Караузий. Они же с ним вместе пуд соли съели; Аллект не может не понимать, что император ему доверяет. Однако ж Караузию некогда было переживать из-за чьих-то там чувств. Он открыл дверь и кликнул секретаря, уже продумывая распоряжения, которые необходимо отдать до отъезда.

На Торе в начале лета обыкновенно красили мотки льна и шерсти, спряденные за долгую зиму. Так уж повелось, что в работе помогала сама Владычица Авалона. Говорили, что она тем самым подает добрый пример послушницам, но Диэрне всегда казалось, будто традиция эта сохранялась только потому, что Верховная жрица очень радовалась возможности отвлечься от прочих своих обязанностей на приготовление красителей и замачивание пряжи. Нет, дело это не такое уж и простое – для того, чтобы правильно смешать красители, рассчитать время и получить нужный оттенок синевы, требовался опыт и верный глаз. Заведовала красильней Ильдег: Диэрне было приятно работать под ее началом.

Несколько мотков шерсти уже висели, обтекая, на ветках ивы; в кору дерева намертво въелись пятна – здесь пряжу развешивали на просушку и в прошлом году. Чуть дальше по течению ручья дымились еще котлы. Ильдег расхаживала от одного к другому, проверяя, все ли в порядке. Маленькая Лина, помогавшая Диэрне, принесла два мотка, сложила их на циновку, затем подбросила в огонь еще полено-другое. Важно было держать раствор на медленном огне, не доводя до кипения.

Диэрна подцепила очередной моток и бережно погрузила его в котел. Красили вайдой: в этом свете она казалась такой же густо-синей, как волны в открытом море. Диэрне только один-единственный раз довелось оказаться за пределами видимости берега: когда Караузий вывез ее далеко в Пролив на своем флагманском корабле. Он хохотал над ее неведением и говорил, что Владычице надо научиться понимать воды, защищающие ее обожаемый остров. Она поглядела в котел – и снова увидела море: течения, взбаламученные черпаком, и белые гребни пены на волнах.

А Караузий, надо думать, сейчас как раз в море, сражается с врагом, – подумала Верховная жрица. Ей уже сообщили, что император отплыл в Гесориак и взял с собой все свои корабли до единого. А вот Телери не взял; и даже если бы жрице открылось в видении что-нибудь важное, у нее не было способа сообщить об увиденном без помощи либо второй обученной жрицы, которая приняла бы сообщение, либо особого ритуала подготовки с использованием священных трав, чтобы умножить свою собственную силу. Диэрна думать не думала, что с таким нетерпением будет ждать вестей.

– Скорей вынимай шерсть, милая моя, а не то передержишь: слишком темной получится. – Голос Ильдег вернул Диэрну в настоящее. Верховная жрица достала курящийся моток и отнесла его к иве, а Лина пошла за следующими.

Диэрна вдохнула поглубже, прежде чем опустить в краситель новый моток, – от едких испарений кружилась голова, – и осторожно погрузила шерсть в густо-синее море... Сверху слетел палый лист – и неспешными кругами заскользил по поверхности. Жрица попыталась убрать его – и, вскрикнув, выронила черпак. Это был вовсе не лист, а корабль, а вот и еще целая дюжина судов: они то появлялись, то исчезали в клубах пара. Диэрна схватилась за край котла, не чувствуя боли в обожженных ладонях, и нагнулась ниже, отчаянно пытаясь рассмотреть подробности.

Верховная жрица глядела на происходящее с высоты, точно морская птица, что парит над морским сражением. Она различила «Орион» и еще несколько кораблей. И даже если бы она никогда прежде не видела этих судов своими глазами, она бы узнала их по скорости и проворству. А вот и еще корабли – крупнее, тяжелее, неповоротливее – надо думать, римские. Позади них просматривалась протяженная песчаная коса: сражение кипело в огромной гавани, где маневренность бриттских кораблей давала мало преимущества. Как Караузий только позволил загнать себя в такую ловушку? Его давняя битва с армориканским флотом Максимиана стала своего рода проверкой морской выучки, но сейчас, когда один римский корабль за другим брал свою жертву на абордаж, становилось ясно, что в этой битве одержит верх грубая сила, а не искусство кораблевождения.

«Беги! – кричало сердце Диэрны. – Здесь ты не победишь; беги, спасайся!» Жрица наклонялась все ниже, изо всех сил напрягая зрение; в какой-то момент она ясно увидела Караузия с окровавленным мечом в руке. Он посмотрел вверх. Заметил ли он ее? Услышал ли? Затем видение захлестнула алая волна. Море превращалось в кровь! Должно быть, Диэрна закричала: раздались голоса, выкликающие ее имя словно бы с далекого расстояния; ласковые руки оттащили ее от котла.

– Вода покраснела... – прошептала она. – Там кровь...

– Нет, госпожа, – возразила Лина, – краска синяя, это же вайда! Ох, Владычица, ты посмотри на свои руки!

Диэрна охнула: ладони запульсировали болью. Жрицы столпились вокруг нее, принялись перевязывать ожоги, и во всеобщей суматохе никому не пришло в голову спросить, что такое она видела.

На следующее утро Верховная жрица позвала Адвен, велела ей уложить вещи в дорогу, взяла с собой Льюала и одного из младших друидов и приказала болотным жителям отвезти их на ладье сквозь туманы во внешний мир. Никто не осмелился подступиться к ней с расспросами. И в любом случае она предпочла не рассказывать о своем видении, если, конечно, это было истинное Зрение, а не фантазия, порожденная ее страхами. Коль скоро император потерпел поражение, то вернется он в Порт Адурни – либо туда прибудут вести о его гибели. Именно в Порт Адурни ей и надо ехать первым делом. Если Караузий жив, ему понадобится помощь Авалона. Диэрна не могла больше пребывать в неведении.

Ехали они неделю; в пути пришлось нелегко. К тому времени, как маленький отряд добрался до Венты Белгарум, ладони Диэрны зажили, и одна забота сменилась другой. Дурная молва летела как на крыльях; все западные области уже знали, что под Гесориаком произошла кровопролитная битва. Однажды ночью Диэрна долго ворочалась, не в силах уснуть; измученная тревогой, она даже не попыталась искать Караузия на дорогах духа, не зная, жив ли он.

А поутру пришли новые вести: флагманский корабль вернулся домой с императором на борту, и с ним – жалкая горсточка кораблей. Флот, вселявший страх в сердца саксов, погиб, вместе с судами сгинули почти все солдаты и матросы, а Констанций Хлор собирал войско, готовясь ко вторжению в Британию. Повсюду нарастал недовольный ропот. Люди, которые процветали под властью мятежника, теперь боялись потерять все непосильным трудом нажитое. А прочие пожимали плечами – какая разница, кто будет хозяином в стране, тот ли, этот ли! – или прикидывали, не перепадет ли какая награда за помощь захватчикам-римлянам.

Но как бы уж там римляне ни обошлись с местным населением, если Констанций победит, Караузию пощады не будет. Диэрна нетерпеливо пришпорила лошадку; та вскинула голову и пошла легкой рысью.

Воздух в крепости Порт Адурни был спертым и душным, несмотря на свежий ветер с моря. Диэрна думала про себя, что, даже если бы не слухи, она сердцем почувствовала бы беду. Настроение в крепости царило если не упадническое, то настороженно-тревожное. Примечательно, что дежурный офицер даже возражать не стал, когда она заявила, что пришла к императору. Как гражданское лицо она не имела никакого права находиться в военном гарнизоне, который вот-вот окажется в зоне боевых действий. Но было ясно, что сил у Караузия осталось слишком мало и его солдаты в таком отчаянии, что готовы обрадоваться даже сомнительной помощи от местной ведуньи.

Император, склонясь над разложенной на столе картой Британии, двигал деревянные фишки туда и сюда, просчитывая передвижения войск, маневры и диспозиции. Щеку его расчертил рваный шрам, голень была перевязана. Диэрна замерла в дверях; при виде него она испытала такое невероятное облегчение, что у нее подкосились ноги. Она стояла недвижно, не в силах пошевелить и пальцем, но Караузий поднял глаза.

– Телери? – прошептал он. Диэрна шагнула вперед, вышла на свет. Караузий сморгнул; надежда, что на краткий миг озарила его лицо, сменилась едва ли не страхом.

«Чему тут удивляться? – внушала себе Диэрна, усилием воли смиряя неистово бьющееся сердце. – Я сама хотела, чтобы он ее полюбил. Мне не следовало приходить...» Но Караузий уже направился к ней.

– Госпожа, – хрипло проговорил он, – ты пришла напророчить удачу или отчаяние? – Взгляд его сфокусировался; но то было спокойствие человека, который заставляет себя взглянуть в лицо судьбе. Вот, значит, что она для него такое? Диэрна закусила губу, напоминая себе, что только это она и могла себе позволить – предстать перед ним глашатаем рока.

– Ни то ни другое. Я пришла помочь тебе, если сумею.

Караузий задумчиво свел брови.

– Быстро ты добралась – если ты приехала с Авалона. Или это Телери послала... – Диэрна покачала головой; в глазах его заплескалась скорбь, но он тут же опустил веки.

– Разве она не здесь, не с тобой?

– Она в Дурноварии, у отца. – Повисла неловкая пауза.

Теперь нахмурилась Диэрна. В Акве Сулис было понятно, что Телери несчастна. Но, по-видимому, все куда хуже, чем ей казалось. «Телери во всем винит меня, – догадалась жрица. – Вот почему она со мной и говорить не желает». Но прямо сейчас она ничем не могла помочь своей воспитаннице. Обуздав тревогу, она подошла к столу и всмотрелась в карту.

– Где, как ты думаешь, высадится Констанций и много ли сил сможешь ты выставить против него?

– Первое, что он предпримет, это попытается захватить Лондиний, – проговорил Караузий. Обсуждая положение дел, он словно бы немного подуспокоился. Ведь поиск решения – это тоже своего рода действие. А он – не тот человек, что покорно смиряется с судьбой, как велят своей пастве христианские священники.

– Констанций, конечно, может ударить и напрямую. Но если город надежно защищен, то причалить там будет непросто, – продолжал Караузий. – Тогда Констанций, возможно, попытается высадиться на Танате и пройдет маршем через Кантий; однако ж он знает, что южане меня поддерживают. Будь я на его месте, я бы атаковал по двум направлениям и переправил дополнительные силы где-нибудь еще, например, между Лондинием и Клаузентом. Там Аллект разместил вспомогательный монетный двор; разумно было бы захватить его как можно скорее.

Рассуждая вслух, Караузий передвигал по карте цветные фишки; в какой-то момент Диэрне померещилось, будто по дорогам маршем идут солдаты – как будто она смотрела в священный источник. Жрица помотала головой, прогоняя фантазию, и снова сосредоточилась на карте.

– И ты налаживаешь оборону?

– Аллект удерживает Лондиний, – отвечал Караузий. – Гарнизоны Стены я ободрал как липку – забрал оттуда всех, кого можно: все эти силы идут маршем на юг, чтобы усилить тамошние форты. Хочу сосредоточить как можно больше сил здесь и в Венте. Нам необходимо оборонять города. А на юге, кроме как в морских крепостях, никаких войск вообще нет. В них и нужды не было: во времена Клавдия все боевые действия велись на побережьях и вдоль северной границы. Ты можешь помочь мне, если хочешь: поезжай в Дурноварию и попроси владыку Эйддина Минока набрать боевой отряд из тамошней молодежи.

– Но Телери...

– Телери от меня ушла, – сухо произнес Караузий, подтверждая худшие ее страхи. – Прошу, избавь меня от соболезнований. Ты отлично знала, что наш брак – не более чем символ заключенного союза. Она меня никогда не любила, а мне некогда было за ней ухаживать да изображать нежного воздыхателя. Мне очень жаль, что я не сумел дать ей счастье, но удерживать ее при себе против ее воли я не стану. Однако ж в союзниках я по-прежнему нуждаюсь, а просить ее замолвить за меня слово не могу...

Его застывшее лицо ровным счетом ничего не выражало, но за внешней невозмутимостью скрывалась глубокая боль. Диэрна закусила губу: она ни за что не стала бы оскорблять его жалостью. Ей казалось, она устроила этот брак во имя всеобщего блага, а в результате причинила зло девушке, которую любила как сестру, и мужчине, которого она... уважала? Уважением ли объясняется все то, что она испытывает сейчас? Верховная жрица напомнила себе, что ее чувства никакого значения не имеют. У них с Караузием и без того дел по горло.

– Конечно, я поеду, – медленно проговорила она, гадая про себя, не согласится ли Телери хоть теперь поговорить с ней? – Но мне будет спокойнее, если командовать в Лондинии ты поставишь кого-то другого. – Диэрна сама не знала, что ее беспокоит – Аллект сказал что-то не то в Коринии?

– То есть более опытного офицера? – переспросил Караузий. – Но Аллект достаточно умен, чтобы во всех военных вопросах полагаться на командующего гарнизоном. Однако ж нам необходима поддержка гражданского населения, а Аллект в превосходных отношениях со всеми до одного торговцами Лондиния. Если кто-то и способен на них повлиять, то только он. Я тем более ему доверяю, что он не из армейских. Офицер, прослуживший в регулярных когортах не один год, столкнувшись лицом к лицу с легионерами цезаря, чего доброго, вспомнит о своей присяге Диоклетиану. Но я уверен, Аллект по доброй воле ни за что не допустит, чтоб Британия вновь оказалась под римским игом.

– Ты прав, – кивнула Диэрна, думая о королевских родословных, – но так ли он предан тебе, как этой стране?

Караузий выпрямился, устремил на нее пристальный взгляд. Диэрна словно оцепенела: воздух между ними зримо завибрировал от напряжения.

– А тебе-то что до этого за дело? – устало спросил он.

Диэрна молчала, не находясь с ответом.

– Тебе не был нужен император для Британии, тебе был нужен Священный Король, – продолжал он. – Ты призвала меня на этот остров с помощью магии и вручила мне невесту королевской крови; ты убедила меня отречься от воинской присяги и от моей родной страны. Но Аллект-то душой и телом принадлежит этой земле! Он-то никогда бы не оскорбил твой взор, щеголяя в варварских тряпках!

Выходит, Караузий тоже не позабыл их перепалки в Коринии! При виде его печальной улыбки у Диэрны разрывалось сердце, но в глазах его она читала не только боль, но и гордость.

– Может, я и родился варваром, госпожа моя, но я далеко не глуп. Думаешь, я не понимаю, что для тебя я – только орудие для защиты Британии? Но орудия ломаются, и тогда мастер берется за другое. Можешь сказать мне в лицо, что, если я паду, ты перестанешь пытаться освободить эту землю от Рима?

В глазах у Диэрны защипало, но она не отвела взгляда. За свое терпение собеседник заслуживал ответа.

– Не перестану, – прошептала она наконец, – но это потому, что все мы – орудия в руках Богини, и ты, и я – в Ее воле.

– Тогда почему ты плачешь? – Караузий шагнул к ней. – Диэрна! Если мы оба – сами себе не хозяева, если мы скованы одной цепью, хотя бы раз в жизни не пытайся манипулировать людьми согласно своим собственным представлениям о долге и скажи мне правду!

«Правду... – в отчаянии думала она. – А сама-то я знаю правду? Или я позволяю себе видеть только долг и ничего больше?»

– Я пла́чу, потому что я люблю тебя, – проговорила она наконец.

Караузий словно окаменел. Все его напряжение разом схлынуло, голова поникла.

– Любишь... – прошептал он с таким удивлением, как будто слышал это слово впервые в жизни.

«И с какой стати ему любить меня?» – задалась вопросом она. И быстро промолвила:

– Это ничего не значит. Ты спросил – я ответила.

– Ты – Верховная жрица Авалона, столь же неприкосновенная в своей святости, как весталки в Риме. – Он поднял глаза на нее, и она вздрогнула: такая буря чувств бушевала в этом взгляде. Диэрна понимала, что не имеет никакого права ждать от него любви – но снести его ненависть ей не под силу.

– Говоря, будто чувства твои ничего не значат, ты принижаешь и себя, и меня. – Караузий неотрывно глядел на нее – словно вчитывался в ее лицо как в некую книгу, написанную на незнакомом языке.

– Я говорила не как Верховная жрица, но как женщина... – прошептала она. Глаза ее наполнились слезами.

– И я так понимаю, женщина эта давным-давно не позволяла себе никаких чувств? – не без иронии отозвался он. – Император Британии может сказать о себе то же самое.

Перед глазами у нее все плыло – и черты Караузия словно бы преображались. Она видела это лицо прежде, когда они вдвоем наблюдали видения в серебряной чаше на вершине Тора. Внезапно Диэрна со всей убежденностью осознала: «Я любила этого человека прежде».

Караузий выпрямился. От него снова исходило ощущение властной силы, благодаря которому он всегда казался самым высоким и статным из мужчин в любом зале. Но не императора прозревала в нем Диэрна; она распознала величие короля. Караузий правильно угадал, что именно Верховная жрица хочет для Британии. Но Священным Королем, которого она искала, был не Аллект, а он сам. Караузий подошел к двери, отдал приказ караульному. Затем захлопнул дверь и обернулся к гостье.

– Диэрна... – Он снова назвал ее по имени.

Сердце ее неистово заколотилось в груди. А вот способность двигаться она, похоже, утратила: ни руки, ни ноги ее не слушались. Караузий схватил ее за плечи и припал к ее губам, как жаждущий – к озерцу. Она вздохнула, закрыла глаза, подалась к нему всем телом; Караузий крепко прижал ее к себе. Диэрна затрепетала, внезапно остро прочувствовав все то же, что и он: его неодолимое желание передалось и ей. В тот миг ей было все равно, император ли он, или король, или просто мужчина.

Очень не скоро он наконец разомкнул объятия – и взялся за застежки ее платья. Диэрна не протестовала: ведь и ее руки были ничуть не меньше жадны до его тела. Какая-то небольшая часть ее сознания, еще не затуманенная страстью, не без удивления отметила, что она неумела, как девственница. В самом деле, Диэрна доселе не знала мужчины – иначе как при совершении друидических ритуалов; она никогда не брала себе возлюбленных просто по желанию своему. Она непроизвольно задумалась, как же они смогут обладать друг другом – ведь кровати в кабинете не было.

Караузий снова поцеловал ее; Диэрна льнула к нему, тело ее таяло, всем своим существом она текла ему навстречу, как река стремится к морю. Он подхватил ее на руки и уложил на стол поверх карты Британии. Диэрна негромко рассмеялась, мгновенно оценив символичность происходящего и понимая, что Богиня благословила даже это торопливое сближение, ведь Верховная жрица и император невзначай, безо всяких церемоний, все-таки совершили Великий Обряд.

Эйддин Минок окружил город высокими, крепкими стенами. Телери могла при желании гулять весь день – и так и не увидеть моря. С тех пор, как она приехала из Акве Сулис, она часами прохаживалась туда-сюда, к великому неудовольствию прислужниц, приставленных к ней отцом. После приезда Диэрны она не находила покоя.

Молодая женщина гадала про себя, что такого хотела ей сказать Верховная жрица. Телери отказалась с ней встречаться, опасаясь, что Диэрна станет ее уговаривать вернуться к мужу или на Авалон. Но гостья целыми часами напролет беседовала с правителем дуротригов, так что, по-видимому, она вообще не ради Телери приехала. Как бы то ни было, Верховная жрица уже отбыла прочь, и братья Телери вместе с друзьями охотно отрабатывали разные кавалерийские маневры верхом на своих чистокровных лошадях и учились применять охотничьи навыки на поле боя. Скоро уедут и они, и ничто больше не будет ей напоминать о Караузии и об этой войне.

Ей наперерез с воплем пронеслась чайка; Телери отскочила, непроизвольно сложив пальцы в ограждающем от зла жесте.

– Ох, госпожа, не след поддаваться суевериям, – пожурила прислужница по имени Юлия, недавно принявшая христианство. – В птицах зла нет – только в людях.

– А что, если это не обыкновенная птица, а обольщение Сатаны? – поддразнила вторая служанка, Бет, и расхохоталась, видя, что Юлия поспешила осенить себя крестом.

Телери отвернулась. Пустопорожняя перебранка прислужниц казалась ей такой же бессмысленной, как чаячьи крики.

– Мы идем на ярмарку, посмотрим на тарелки и миски.

– Но, госпожа, мы ж были на ярмарке только два дня назад... – начала было Юлия.

– Новую партию касторского фаянса^[33] должны подвезти, – объяснила Телери и зашагала так быстро, что служанке некогда было дух перевести, не то что спорить.

К тому времени, как они вернулись в городской особняк Эйддина Минока, прислужницы со всей осторожностью несли два темно-коричневых горшка, украшенных рельефными сценами охоты, – солнце уже садилось на западе. Покупка горшков немного отвлекла Телери, но новообретенная посуда ей уже прискучила, и когда девушки спросили, что с горшками делать, она пожала плечами и предложила отнести их домоправительнице или на помойку – ей все равно.

Телери ушла в свои покои, рухнула было на кровать – но тут же снова поднялась на ноги. Она очень устала, но заснуть боялась – ее то и дело одолевали тревожные сны. Молодая женщина опустилась на стул – и тут в дверях появился один из домашних рабов. Он почтительно поклонился.

– Госпожа, тебя отец зовет. Господин Аллект приехал!

Телери вскочила столь стремительно, что у нее закружилась голова, и она была вынуждена ухватиться за резную спинку кровати, чтобы не упасть. Аллект явился ходатайствовать за императора – или есть другая причина? Внезапно застыдившись своего неряшливого вида, она сбросила пропыленную столу, в которой ходила на ярмарку, и отшвырнула ее прочь.

– Скажите, чтоб мне принесли воды для умывания; а Юлия пусть приготовит для меня розовую шелковую тунику и покрывало в цвет!

К тому времени, как Телери присоединилась к отцу и его гостю в трапезной, внешне она была невозмутимо спокойна, хотя в душе у нее бушевала буря. Она присела на скамью – и разговор вновь вернулся к ожидаемому вторжению.

– Так что же, ваша разведка сообщает, что римляне уже близко? – спросил вождь дуротригов.

– Не думаю, что у Констанция достаточно судов для перевозки всей живой силы, которая ему здесь понадобится. Да и военных кораблей он потерял много, надо новые строить. Он, конечно, разбил Караузия под Гесориаком, но наши ребята его знатно потрепали.

Аллект пригубил вина, то и дело искоса поглядывая на Телери. Он вспыхнул, когда она вошла, но поприветствовал ее со всей подобающей церемонностью. Он заметно окреп и поздоровел; кожа побронзовела от бесконечных разъездов под солнцем. Теперь он выглядел старше – от былой мальчишеской мягкости не осталось и следа.

– А что скажешь о наших здешних парнях – под силу ли им, как ты выражаешься, «знатно потрепать» римлян? – спросил Эйддин Минок.

– Если мы выступим единым фронтом, то да, – отвечал Аллект. – Но, разъезжая по стране, я слышу: люди ропщут. Наш народ – те, в чьих жилах течет древняя кельтская кровь, – пробуждается. Сбросить с себя римское ярмо – это дорогого стоит; но кое-кто говорит, что нужно идти дальше и избрать короля из числа наших соотечественников.

Телери оглянулась на отца: тот невозмутимо очищал от кожицы яблоко.

– А как, по-твоему, возможно выбрать верховного короля? – спросил Эйддин Минок. – Если бы наш народ был способен объединиться, Цезарь – тот самый, первый, – никогда не сумел бы утвердиться на здешних берегах. Наша беда в том, что мы всегда охотнее деремся друг с другом, нежели с иноземным врагом.

– Но если бы племена все-таки договорились? Если бы на короля указали сами боги, явив нам знак? – тихо осведомился Аллект.

– Знаменья знаменьям рознь, толковать их можно по-разному. В свой срок вождь принимает решение на основе того, что видит своими глазами...

Телери глядела во все глаза, недоумевая – это ей снится? Или эти двое словно во сне? А как же Караузий? Разговор между тем перешел на более общие темы: обучение новобранцев, поставки продовольствия, пути подвоза и движения войск.

Вечер выдался теплым; после ужина Аллект позвал Телери в атриум, подышать свежим воздухом. Какое-то время они молча прохаживались туда-сюда. Но вот Аллект резко остановился.

– Телери – почему ты ушла от Караузия? Он был жесток с тобой? Обижал тебя?

Молодая женщина устало покачала головой. Она ожидала чего-то подобного.

– Обижал? Нет, что ты – ему настолько дела до меня нет, что он даже обидеть меня не удосужился. Караузий меня и пальцем не тронул; просто я в нем всегда видела сакса.

– И ты никогда его не любила?

Телери посмотрела ему в лицо.

– Никогда. Но, Аллект, ты-то – любил, или, по крайней мере, видел в нем героя! Что ты хочешь от меня услышать?

– Я думал, он спасет Британию! – воскликнул Аллект. – Но он такой же, как все прочие: не лучше и не хуже. Мы просто сменили одного хозяина на другого. А я всегда оставался в его тени. А ты принадлежала ему...

– Ты всерьез сказал отцу то, что сказал, или просто его испытывал? – спросила Телери.

Аллект глубоко, с перерывами, выдохнул.

– Телери, я могу встать во главе этой страны. Для успешного правления нужны деньги, а денежные потоки в моих руках. В моих жилах течет королевская кровь: мои предки – вожди племени белгов и силуры по линии матери. Я понимаю, этого недостаточно. Но если бы ты меня полюбила... люди последуют за мною, если ты согласишься стать моей королевой.

Она затеребила ткань платья.

– А ты меня вправду любишь или так же, как и он, хочешь жениться на мне только того ради, чтобы обрести власть? – Она подняла взгляд: Аллекта била дрожь.

– Телери, – прошептал он. – Или ты сама не знаешь, что я к тебе чувствую? Ты являлась мне в снах. Но когда мы встретились, ты была жрицей Авалона, а потом внезапно взяла и вышла замуж за Караузия. Хочешь, я вручу тебе свое сердце на блюде? – да только куда охотнее я бы отдал тебе Британию! Подари мне свою любовь, и ты станешь не императрицей, но Верховной королевой.

– А как же мой муж?

Взгляд его, такой открытый и сияющий, разом посуровел.

– Я уговорю его, и он согласится...

Телери даже представить себе не могла, чтобы Караузий согласился по доброй воле отказаться от власти – даже если и отпустит жену. Но Аллект уже преклонил перед нею колени, и молодой женщине вдруг стало не до мыслей о политике. Аллект завладел ее рукой, поцеловал ее, бережно перевернул и коснулся губами ладони.

Как нежны его прикосновения, подумала про себя Телери. Если она сейчас встанет и уйдет, Аллект, конечно же, не посмеет ее задерживать. Но, глядя сверху вниз на его склоненную голову, молодая женщина изнывала от желания защитить его от всех опасностей, пожалеть и приласкать. Впервые в жизни Телери осознала, что тоже обладает властью. Для Караузия она была лишь связующим звеном с бриттами и с Авалоном. А этому мужчине нужна ее любовь.

Телери ласково погладила его по волосам. Аллект поднял взгляд – и она приняла его в объятия.

Эйддин Минок послал к императору гонца, сообщая, что его люди выступят из Дурноварии в июньские иды. Пусть офицер, который примет над ними командование, встретит отряд в Сорвиодуне, там, где главный тракт, ведущий с юго-запада, сходится с дорогами от Акве Сулис и Глева, – советовал вождь.

За несколько дней до середины лета Караузий, неделю просовещавшись с местными сенаторами Венты, вышел из терпения и решил сам выехать им навстречу. Для поездок верхом он по-прежнему надевал штаны по обычаю германцев, но советники убедили-таки его облачить своих телохранителей-менапиев в римские доспехи. Оглядываясь назад, на колонну всадников, Караузий думал про себя, что теперь его соплеменники ничем не отличаются от любых других рекрутов, отправленных служить на противоположный конец империи.

Когда Караузий добрался до Сорвиодуна, дуротриги еще не прибыли, но погода выдалась ясная и солнечная; в такой день никому не сиделось в четырех стенах, если можно было подышать свежим воздухом. Ведя своих людей по Дурноварской дороге, Караузий думал, что больше всего ему хотелось бы оказаться на палубе корабля. Уж больно хороший день для выхода в море. А он вместо того трясется в седле, подлаживаясь под конскую поступь, да пытается вообразить, что гряды холмов – это набегающие морские волны.

Ближе к полудню кто-то из менапиев крикнул: едут! Караузий вскинул голову: над дорогой клубилось облако пыли. За последние несколько лет он научился оценивать конницу на расстоянии: по его прикидкам, приближалось десятка четыре всадников, причем лошадей они гнали быстрее, нежели посоветовал бы опытный командир: скорее всего, необходимости в том не было – просто молодецкая удаль взыграла. Караузий стиснул бока своего скакуна, и менапии, перейдя на рысь, помчались навстречу дуротригам.

Караузий заулыбался: он сразу узнал старшего брата Телери – крепко сбитого и коренастого, в отличие от сестры; вот только волосы такие же темные. Ну да император и без того сразу догадался, что это за всадники. Он окинул взглядом остальных и остался доволен: снаряжение их – развевающиеся по ветру султаны и кисти, позвякивающие украшения – скорее подходило для парадов, нежели для поля битвы; зато они решительны, и боевиты, и полны силы. И да, в седле держатся – залюбуешься.

Лишь один из всадников не мог похвалиться таким же непринужденным изяществом: он сидел на коне неуклюже и кособоко. Караузий затенил глаза рукой – и недоуменно заморгал: да это же Аллект! Император узнал его не сразу: он привык видеть своего казначея в римском платье и не иначе. А теперь на нем была шафранного цвета туника и алый плащ – как то и подобает принцу белгов.

Похоже, не он один вспомнил о своих корнях – теперь, когда им предстоит биться с Римом, подумал Караузий. Дуротриги подскакали вплотную и осадили коней в вихре пыли; он усмехнулся – и помахал рукой.

– Аллект, мальчик мой, ты что здесь делаешь? Я думал, ты в Лондинии.

– Это моя страна и мой народ, – отозвался Аллект. – Мое место здесь.

У Караузия по спине пробежал холодок, но он продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

– Что ж, и не поспоришь: ты привел дуротригов, а они – сразу видно! – храбрые воины! – Император оглянулся на всадников, и предчувствие беды усилилось: никто из них не улыбался.

Брат Телери выехал чуть вперед.

– А ты думал, что сражаться умеете только вы, римляне – или правильнее будет сказать, вы, германцы? Стены Рима сотрясались под натиском кельтов, когда твои соплеменники еще из болота не вылезли!

Теудиберт, один из телохранителей-менапиев, угрожающе заворчал было, но Караузий дал ему знак молчать.

– Если бы я не почитал вас за храбрецов, я бы не просил твоего отца прислать мне в помощь отряд, – спокойно проговорил он. – Сейчас Британия нуждается во всех своих сынах до единого – и в тех, чьи предки сражались с Цезарем, и в детях легионов, привезенных из Сарматии и Римской Испании, и изо всех уголков империи, чтобы пустить корни в этой земле. Мы теперь все – бритты.

– Только не ты, – перебил один из дуротригов. – Ты ж родился за морем.

– Я отдал свою кровь Британии, – возразил Караузий. – Сама Владычица Авалона приняла мою жертву. – Даже сейчас при мысли о Диэрне он воспрял душой. В крепости Порт Адурни он отдал больше, чем кровь; той ночью в ее объятиях он излил свое семя – саму свою жизнь! – и возродился к новым свершениям.

– Богиня бриттов отвергает твою кровь, – заявил Аллект. Воины разъехались в стороны, пропуская его вперед. – Дочь Эйддина Минока – не жена тебе больше. Союз разорван, мы больше не подчиняемся тебе.

Караузий побагровел от гнева. Да мальчишка никак спятил!

– Сыны племен славятся своей храбростью, – проговорил он, в последний раз попытавшись решить дело миром. – Но вот уже три сотни лет они не брали в руки оружия, кроме как для охоты. Без помощи бриттских легионов вы окажетесь для Констанция легкой добычей.

– Легионы пойдут за тем, кто им заплатит, – презрительно фыркнул Аллект. – Не такова ли вся история вашей империи? А монетные дворы – в моих руках. Из любви или за деньги, вся Британия поднимется на захватчиков. Но бриттов должен возглавить тот, в чьих жилах течет древняя кровь.

На виске Караузия запульсировала жилка.

– То есть ты...

Аллект кивнул.

– Будь у вас с Телери сын, все могло быть иначе, но она отвергла твое семя. Она вручила верховную власть мне.

Караузий невидящим взором смотрел на него. Он знал, что ему так и не удалось завоевать любовь Телери, но не думал, что она его настолько ненавидит. Мысль эта причиняла боль, ведь он по-прежнему думал о жене с теплотой, хотя Диэрна и показала ему, что такое любовь. Та часть его сознания, что еще не утратила способности рассуждать здраво, подсказывала: Аллект говорит все это, чтобы побольнее его ранить. И если бы Диэрна не вручила ему себя столь безоглядно, Аллект, может, и преуспел бы. Но воспоминание о ее любви питало Караузия как живая вода – и никакие насмешки Аллекта не могли поколебать его мужество. Это Диэрна вручала избраннику верховную власть – Диэрна, а вовсе не Телери.

Однако дуротриги явно верили Аллекту, а Караузий не мог предать доверие Диэрны, рассказав им о полученном от нее даре.

– Эти люди не связаны обещаниями, – медленно проговорил Караузий, – но ты, Аллект, клялся мне в верности. Как они могут доверять тебе, если ты предашь меня?

Аллект пожал плечами.

– Я клялся богами Рима – теми же самыми богами, которыми ты клялся служить Диоклетиану. Одна нарушенная клятва стоит другой – «око за око», как говорят христиане.

Караузий подъехал ближе, вынуждая собеседника посмотреть ему в глаза.

– Нас с тобою, Аллект, связывает больше, чем клятва, – тихо произнес он. – Мне казалось, ты меня любишь.

Юноша качнул головой.

– Телери я люблю больше.

«Телери, не Британию», – подумал Караузий.

– Ты можешь забрать ее себе, вместе с моим благословением, – мрачно проговорил он, – я в ней утешения не обрел, пусть хоть тебе повезет. Но что до Британии, сдается мне, у легионов хватит ума отказаться выполнять приказы неопытного мальчишки, пусть даже у него полны горсти золота. И может статься, что другие племена не очень-то захотят повиноваться белгам, которые подчинили их себе еще до прихода римлян. Ты, Аллект, конечно, волен попытаться, но не думаю, что народ этой земли пойдет за тобой, а я не брошу тех, кто в меня поверил...

Смерив предателя презрительным взглядом, император поворотил коня. Но отъехал он недалеко: кто-то из менапиев предостерегающе вскрикнул, Караузий прянул в сторону – и копье, брошенное братом Телери, вонзилось ему не в спину, а в бок.

В первое мгновение Караузий ощутил только сильный толчок. Затем копье под собственной тяжестью высвободилось, со стуком упало на дорогу – и Караузий почувствовал, как из-под ребер потекло что-то теплое и липкое, а следом обожгла внезапная острая боль. Послышались крики, звон мечей. Громко заржала лошадь. Караузий заморгал, пытаясь сосредоточиться – и увидел, как рухнул наземь один из его телохранителей.

«Я еще жив, – сказал он себе, – а из-за меня гибнут другие люди!» Он вдохнул поглубже: в глазах прояснилось, он выхватил меч – и, пришпорив коня, поскакал прямо на Аллекта. Но их разделяло слишком много людей. Совсем рядом блеснул клинок; Караузий отбил его, сделал выпад, почувствовал, как лезвие входит в плоть; увидел, как враг падает. Повезло, подумал Караузий; но в нем уже проснулась битвенная ярость; с каждой минутой силы его прибывали. Его менапии, видя, что вождь вступил в бой, воспряли духом и яростно атаковали противника.

Время утратило четкость. Внезапно враги куда-то подевались. Послышался стук копыт; дуротриги, окружив Аллекта тесным кольцом, отъехали в сторону: они яростно размахивали руками – по-видимому, о чем-то спорили.

– Господин, ты весь в крови! – воскликнул кто-то из менапиев.

Караузий убрал меч в ножны и прижал ладонь к боку.

– Ничего серьезного, – выдохнул он. – Оторви лоскут от плаща мне на повязку. Они превосходят нас числом, но мы им задали жару. Если мы сейчас отступим, они дважды подумают, прежде чем бросаться в погоню.

– Едем обратно в Сорвиодун? – спросил Эдфрид.

Император покачал головой. Предательство Аллекта его подкосило; он не мог себе позволить полагаться на людскую преданность – во всяком случае, пока не исцелится. Извернувшись, он посмотрел вниз, на свой бок. Рана сочилась кровью; рассмотреть мало что удавалось, но было и так понятно: положение его серьезно. И хотя держался он стойко и не жаловался, однако ж хирург, способный справиться с такой раной, вряд ли сыщется ближе чем в Лондинии. Караузий выпрямился в седле и устремил взор на запад, туда, где в голубой дымке тонули холмы.

– Перевяжи мне бок, – велел он Теудиберту.

– Господин, рана очень глубокая. Тебе требуется помощь.

– Нам туда, – заявил Караузий, указывая рукой в нужном направлении. – Исцелить такую рану возможно только в Летней стране. Мы поедем назад: сделаем вид, будто возвращаемся в город, и свернем в сторону, как только окажемся за пределами видимости. Они станут искать нас на дороге – и потеряют драгоценное время. Ну же, быстрее – из-за меня не задерживайтесь. Если я не смогу держаться в седле, привяжите меня к лошади. Если я буду не в состоянии говорить, спрашивайте дорогу на Авалон.

Глава 16

Диэрна охнула: острая боль пронзила ей бок. В пальцах порвалась слишком туго натянутая нить; веретено покатилось в траву.

– Госпожа, что с тобой? – воскликнула Лина, приставленная прислуживать ей в этом месяце. – Тебя пчела ужалила или ты палец уколола? – Слова ее потонули во встревоженном гвалте: к месту происшествия сбежались и остальные женщины.

Прижимая ладонь к боку, жрица вдохнула поглубже, пытаясь обуздать боль. Это не сердце: остро жгло ниже, под грудной клеткой, словно там что-то сломалось. Причем терзало и мучило ее что-то такое, что ощущалось не только изнутри. Жрица осторожно ощупала себя: кожа болезненно отзывалась на прикосновения; однако, когда приподняли тунику, никакой раны не обнаружилось.

Никакие чары, никакой сглаз не могли пробиться сквозь установленные Диэрной обережные заграждения. И только одному человеку на всем белом свете она открылась настолько, что могла почувствовать его муку. Диэрна осознала, что в ту ночь любви отдалась Караузию больше, нежели телом – она вручила ему часть души. Верховная жрица высвободила свой дух – и отослала его вдаль тем путем, по которому пришла боль, и почувствовала, как возлюбленный тоскует и зовет ее.

– Это болезнь, насылаемая эльфами, – рассудительно проговорила старуха Сигфолла. – Поднимите ее со всей осторожностью, дочери мои. Нужно отнести ее в постель.

К Диэрне вернулся голос.

– Это не... моя... боль. Мне нужен отдых, но ты... Адвен... ступай к священному источнику. Кто-то... идет... Попытайся – не покажет ли его тебе Зрение!

До самого вечера Диэрна пролежала в прохладном полумраке своего жилища, призвав на помощь все свои умения и познания, чтобы оставаться в трансе и не чувствовать боли. Постепенно физические страдания утихали, но нарастала тоска. Караузий ищет ее, но доберется ли до нее вовремя?

Хороший был план, подумал про себя Караузий, натягивая поводья и жадно хватая ртом воздух. Вот только выносливость свою он явно переоценил. Невзирая на повязку, каждый шаг отдавался у него в боку резкой болью. Когда дело доходило до выбора – перевести дух или рухнуть без сознания – он думал, что потеряет меньше времени, если передохнет малость. Однако задерживаться ему приходилось все чаще, а на предыдущем привале его догнал арьергард и сообщил, что дуротриги мчатся в погоню.

– Давай остановимся здесь, господин, и примем бой, – предложил Теудиберт. Караузий покачал головой. Заросли здесь были слишком густы для маневров и при этом недостаточно высоки, чтобы укрыться. – Тогда разделимся: пусть часть отряда спускается в долину – почва там мягкая, следы четко видны, – предложил воин. – А ты уходи через пустошь. Если повезет, мы их отвлечем.

Император кивнул. Так хотя бы кому-то из его людей удастся спастись. Он знал: только так он сможет убедить своих телохранителей его оставить. Аллект – предатель, но эти люди – его дружина, comitatus, они присягнули ему на верность; для них позорно уцелеть в битве, в которой погиб вождь.

– Да благословит и сохранит вас Нехаленния! – Караузий воззвал к богине менапиев, прося о помощи, – и отряд галопом унесся прочь.

– Едем, – сказал Теудиберт, – надо поторопиться, пока за грохотом их копыт не слышно нас.

Караузий едва держался в седле: Теудиберт повел его коня в поводу. Он с трудом подавил крик: конь пошел шагом, и каждое движение отдавалось во всем теле раненого; голова кружилась, волнами накатывала невыносимая боль.

В последующие два дня та же сцена повторялась еще несколько раз. Выносливым и отважным менапиям к тяготам долгого пути по бездорожью было не привыкать, но дуротриги хорошо знали местность. Обманный маневр ненадолго срабатывал, но в конце концов врагам удавалось-таки отыскать беглецов. Караузию оставалось только надеяться, что, когда он доберется до Авалона, туда за ним бритты не сунутся – они слишком благоговеют перед священным островом.

Под вечер третьего дня они подъехали к болотам Летней страны с востока. К тому времени Караузий настолько ослаб, что сам уже не держался в седле: теперь он ехал с Теудибертом, обвязавшись с ним веревкой. Менапии умели ходить по болотам, да только верхом там было не проехать. Двоих воинов отослали прочь вместе со всеми лошадьми, кроме одной, последней, на которой везли Караузия. Шестеро оставшихся двинулись в обход вдоль края озера, высматривая деревню болотных жителей, которые могли бы переправить их на Авалон.

Им и в голову не приходило, что бритты, знакомые со здешними местами, уже догадались, куда их противники направляются, и загодя проехали в обход вдоль Полденского кряжа, чтобы их перехватить. А Караузий, который мог бы это предвидеть, к тому времени почти утратил способность мыслить четко. Пришел он в себя только от резкого толчка – конь встал, как вкопанный. Теудиберт громко выругался. Караузий выпрямился и недоуменно огляделся по сторонам.

Смеркалось. За недвижной гладью воды виднелись хижины на сваях: деревня болотных жителей. Прямо перед ними от кряжа отходил изогнутый выступ – полоса твердой земли: там четкими силуэтами на фоне солнца застыли конники. Они ждали.

– Я спрячу тебя в болотах, – пообещал Теудиберт, разматывая веревку, связавшую их друг с другом, и закрепляя свободный конец на поясе Караузия.

– Нет... – прохрипел Караузий. – Я бы хотел умереть в бою. Но пошли Эдфрида в ту деревню. Пусть попросит призвать Владычицу Авалона.

Еще несколько мгновений назад он и пошевелиться не мог, но теперь, видя перед собою врага, Караузий нашел в себе силы слезть с коня и обнажить меч.

– Вот и славно, – обронил Теудиберт. Всадники сорвались с места и понеслись к ним. – Я тоже устал убегать. – Он усмехнулся, и Караузий с трудом изогнул губы в ответной улыбке, больше похожей на гримасу боли.

В конце концов все снова становится до жути просто. Караузий и прежде ощущал что-то подобное в начале битвы, когда все планы и приготовления утрачивали значимость и он оказывался лицом к лицу с врагом. Но прежде он вступал в бой не израненным и обессиленным. А на сей раз все, на что он может надеяться – это нанести пару-тройку добрых ударов, прежде чем убьют его самого.

Стук подков громом отзывался в его ушах. Какая-то лошадь оступилась и рухнула, но остальные мчались, не сбавляя скорости: они надвинулись уже совсем близко. Караузий прянул в сторону и рубанул всадника, проносящегося мимо. Блеснуло копье Теудиберта; бритт упал. Вот и еще один всадник; император отступил назад в илистую воду, и зашатался, пытаясь сохранить равновесие; конь резко остановился, не желая ступить в чавкающую жижу. Всадник едва не вылетел из седла и ухватился за гриву, чтобы не упасть; меч Караузия вошел ему в бок.

То, что было дальше, слилось в поток обрывочных образов. Караузий стоял с Теудибертом спина к спине, привалившись к телохранителю. Он ощутил толчок, потом еще один, но боли он уже не чувствовал. Он заморгал, озираясь по сторонам: почему так плохо видно – уже настала ночь или он потерял слишком много крови? Подоспели еще всадники; Теудиберт удивленно вскрикнул, Караузий качнулся назад, вдруг оставшись без поддержки. В последнем порыве ярости он стремительно развернулся. Его удар пришелся точно в шею убийцы Теудиберта: тот как раз наклонился, чтобы вытащить копье.

Караузий пошатнулся, пытаясь замахнуться мечом. Но сражаться было не с кем. Вокруг лежало с дюжину тел: кто-то стонал, кто-то простерся недвижно. От кряжа доносился шум битвы, но в глазах было темно. Затем угасли и звуки. «Мои храбрые менапии подарили мне эту последнюю передышку, – подумал Караузий. – Нельзя ею не воспользоваться».

По правую руку от Караузия росли ивы: густые заросли спускались к самой воде. Если спрятаться меж ветвей, никто его не отыщет. Голова кружилась от потери крови, но он из последних сил дополз-таки под прикрытие деревьев.

Три дня и три ночи Диэрна несла свое бдение – дух ее тосковал и томился по возлюбленному. К концу второго дня связь то и дело прерывалась, как будто Караузий то лишался чувств, то вновь приходил в сознание. На третий день вернулась мучительная боль, а вместе с нею – невыносимая тревога. Только после полуночи ей удалось забыться беспокойным сном: в кошмарах она убегала от безликих демонов и тонула в кровавом море.

Разбудил Диэрну стук в дверь. Она открыла глаза: ее дверной проем окаймляло бледное зарево самого долгого дня в году.

– Входи... – прошептала она. И села, впервые за три дня осознавая, что боль ушла. Выходит, Караузий мертв? Ей так не думалось: на душе у нее было по-прежнему тяжело.

На фоне рассветного неба четко выделялся силуэт Лины.

– Госпожа, пришел человек из болотного народа. Говорит, на берегу озера была битва. Один из воинов добрался до их деревни и твердит, что они-де должны отыскать его господина и отвезти его к Владычице Авалона.

Диэрна встала с постели, удивляясь, что ноги у нее подкашиваются, и закуталась в плащ. Лина уже приготовила ее корзинку с запасами целебных снадобий. Опираясь на плечо прислужницы, жрица спустилась вниз по тропе. К тому времени, как они дошли до ладьи, свежий воздух немного оживил ее.

Они прошли сквозь туманы и доплыли до хижин на сваях среди тростников. В деревне уже не спали: среди малорослого смуглого народца обнаружился дюжий светловолосый парень: он расхаживал взад-вперед вдоль берега и встревоженно озирался по сторонам.

– Domina^[34], – поприветствовал он ее на грубой солдатской латыни. – На нас напали дуротриги – их привел Аллект. Господин мой Караузий был ранен в бою. Он велел нам привезти его сюда. И, клянусь всеми богами, мы сделали как он просил.

Парень горестно покачал головой.

– Он послал меня в деревню за помощью. Но здешние видели битву – и перепугались. Я их не виню. – Он окинул взглядом смуглых коротышек. – Мне все кажется, это детишки малые, хотя умом я понимаю, что они взрослые. Я вернулся назад к месту битвы – и нашел только мертвецов. Но моего господина среди них не было. В темноте эта малышня сидит по домам, демонов боится. С первым светом мы снова вышли на поиски, но Караузия так и не отыскали!

Император Британии лежал наполовину на земле, наполовину в воде, глядя, как алое облако крови окрашивает воду в свете нового дня. Прежде он и знать не знал, что восход – это так красиво. Ночь была полна ужасов. Много часов подряд он боролся за жизнь: переползал через древесные корни и барахтался в жидкой грязи, что грозила утянуть его в свои илистые объятия. Какое-то время его, по-видимому, лихорадило, но сейчас жар схлынул; ему было холодно – слишком холодно, он ничего не чувствовал, ноги словно отнялись. Не так рассчитывал он встретить свой конец.

Из тумана, застлавшего воду, появился белый лебедь и проплыл мимо, грациозно, как во сне. С того места, где Караузий лежал, холмов видно не было; он словно перенесся на болота своей родины, где отец всех рек распадался на множество рукавов по пути к морю. В тех краях, вдруг вспомнилось Караузию, людей отдавали богам тройной смертью. Он криво усмехнулся, осознав, что две трети этого пути уже прошел: получил дюжину ран копьем и наполовину утонул.

«Это милость, – подумал Караузий. – Я пришел в себя, я не умру в бреду. Самое меньшее, что я могу сделать, это докончить свой труд...» Мудрость, почерпнутая за пределами нынешней жизни, подсказывала: Богиня бессмертна, а вот Бог отдает свою жизнь во имя земли. Караузий вспомнил, что совершал это прежде, усилием воли преображаясь из жертвы бездумного насилия в дар, поднесенный с надеждой на то, что Богиня найдет ему применение.

Веревка, с помощью которой Караузий привязал себя к Теудиберту, все еще обвивала его пояс. Неуклюжими пальцами он развязал узел, обмотал веревку вокруг шеи и прикрутил другой конец к корню дерева. Он просидит прямо, сколько сможет – ведь утро выдалось такое красивое! – но долго он вряд ли протянет.

Где-то там, за туманами, ждет императрица его сердца. Узнает ли она, как сильно он ее любил? «Это мой дар тебе и Богине, которой ты служишь, – думал про себя Караузий. – Я родился по ту сторону Пролива, но моя смерть принадлежит Британии». Может, это все ничего не значит. Диэрна как-то рассказывала, что бог един, при всей множественности имен и обличий. Сожалел Караузий только об одном: он больше не увидит моря.

Солнце поднималось все выше, роняя на воду яркие отблески. Эта усеянная блестками рябь так напоминает блики на поверхности океана, мечтательно подумал Караузий... и тут рябь и впрямь превратилась в волны, и ветер запел в корабельных снастях, а голова закружилась от качки – судно, рассекая пенные валы, несло его в голубую даль. И Караузий понял, что если все боги едины, то и воды тоже, ибо все воды земные – лоно Богини, древнейшее из морей.

Впереди в океане воздвигся остров, опоясанный утесами из красного камня, усеянный зелеными полями. В самой его середине возвышался остроконечный холм; золотой купол храма, воздвигнутого на его вершине, бросал вызов солнцу.

Караузий знал это место – а при виде него осознал и самого себя: жреческий венец покоился на его челе, а предплечья обвивали изображения драконов, знак короля. Он шагнул вперед и приветственно воздел руки – ему и дела не было до того, что брошенное им тело бессильно обмякло в своих путах.

Из-за моря доносился голос женщины, которая, переходя из одной жизни в другую, всегда была его возлюбленной и его королевой – она звала его.

Диэрна бродила по берегу озера, выкликая возлюбленного по имени. Ведь теперь, когда Караузий где-то поблизости, их незримая связь непременно притянет ее к нему. Верховная жрица знала, что за ней спешат и другие, но, зажмурившись, шла между мирами по следу духа. Когда же она наконец нашла то, что искала, на обоих уровнях пришло осознание, что недостающая часть ее души здесь, рядом.

Диэрна открыла глаза и увидела недвижное тело мужчины, застрявшее между корней деревьев, наполовину погруженное в воду и настолько перепачканное грязью вперемешку с обрывками тростниковых стеблей, что, казалось, уже стало частью здешней земли. Эдфрид пробежал мимо жрицы, остановился как вкопанный, заметив на шее Караузия веревку, и осенил себя благоговейным жестом, после чего дрожащими руками распутал узлы и вытащил тело своего господина на берег.

Болотные жители в ужасе забормотали что-то невнятное; Эдфрид умоляюще воззрился на жрицу.

– Это не позорная смерть. Ты ведь понимаешь?

Диэрна молча кивнула: в горле у нее застрял комок.

«Неужто ты не мог чуть-чуть подождать? – стенало ее сердце. – Неужто ты не мог продержаться подольше, чтобы успеть со мной попрощаться?»

– Я заберу его и похороню как героя... – начал было воин, но Диэрна покачала головой.

– Наша Богиня избрала Караузия Королем. В этой жизни или в иной, но он накрепко связан с этой землей. А через него, – добавила Диэрна, ибо на нее снизошло новое знание, – через него ваш народ тоже связал себя с Британией и однажды станет ее частью. Заверните павшего в мой плащ, уложите в ладью, и мы захороним его на Авалоне.

Весь этот день, самый долгий день в году, Владычица Авалона просидела в священной роще над источником, бодрствуя над телом своего императора. Когда менялся ветер, до нее долетали обрывки гимнов: это друиды пели на Торе. Обязанности Верховной жрицы взяла на себя Ильдег. Диэрна была приучена смирять чувства, если надо делать дело, но знала она и то, что порою никакая подготовка не помогает заглушить крик истерзанного сердца. На посвященной жрице лежала вся тяжесть ответственности: ей следовало вовремя понять, что такой час пробил, и отойти в сторону, чтобы не навредить никому своей магией.

«Если бы я сегодня вошла в каменный круг, я, верно, его бы уничтожила, – думала Диэрна, глядя в недвижное лицо Караузия. – Лоно мое все еще плодоносно, но я сейчас чувствую себя Старухой, Вестницей Смерти...

Тело Караузия уже омыли водой из священного источника и перевязали его страшные раны. А сейчас для него рыли могилу рядом с могилой Гавена, сына Эйлан, который, если верить преданиям, тоже был отчасти римлянином. Диэрне хотелось похоронить возлюбленного с почестями, подобающими королю Британии, да только холодное это ложе для человека, с которым она возлежала в радости.

«Если бы я только посмела, я бы кинулась в ту же могилу и совершила бы Великий Обряд, как бывало в древние времена, когда Королева следовала за своим мужем и господином в загробный мир...» Но она не была Караузию женой, и это горе терзало ее еще больше, чем боль утраты: она проклинала собственную гордыню, заглушившую в ней голос сердца. Ведь это она во всем виновата – это ее решения принудили Караузия и Телери вступить в брак без любви, что и подтолкнуло Аллекта к предательству – это все ее рук дело! Если бы она не вмешалась, Караузий и по сей день бороздил бы свои обожаемые моря, а Телери была бы счастлива здесь как жрица Авалона. Диэрна раскачивалась взад-вперед, обняв себя руками, и рыдала, оплакивая их всех.

Много позже, когда шум празднества стих и землю окутали долгие сумерки середины лета, невыносимое горе, терзающее Диэрну, поутихло; она выпрямилась, заморгала, огляделась по сторонам. Она чувствовала себя опустошенной, словно слезы смыли все прочие чувства. Владела ею одна-единственная мысль. Пусть ее удел – рыдать, но другие женщины уснут сегодня в объятиях своих мужей, рядом с мирно посапывающими детьми, потому что Караузий защитил Британию.

В воздухе завибрировала барабанная дробь, размеренная, как биение ее собственного сердца. Диэрна поднялась на ноги: процессия облаченных в белое друидов спускалась по извилистой тропинке с Тора. Она отступила в сторону, пропуская их к погребальным носилкам; друиды подняли их и понесли; она зашагала следом. Так они сошли к кромке озера, где ждала задрапированная черной тканью ладья, чтобы увезти повелителя моря в его последнее плавание.

Могилу вырыли на Сторожевом холме – самом дальнем острове, что остался в пределах туманов и считался Вратами Авалона. Тот, кто не умел проходить сквозь туманную завесу, не обнаружил бы на нем ничего интересного: вот разве что у подножия холма угнездилась жалкая деревенька болотных жителей, точно так же, как у подножия Тора не было ничего, кроме нескольких христианских скитов. Но в незапамятные времена здесь был погребен еще один Защитник Авалона – дабы дух его оберегал долину и впредь. Когда Караузий прибыл на остров в первый раз, друиды встретили его песнопениями, величая гостя этим титулом. И теперь останкам его подобало упокоиться подле героя, о ком был сложен этот гимн.

К тому времени, как ладья доплыла до Сторожевого холма, совсем стемнело. Вокруг захоронения пылали факелы, роняя обманчиво-теплый отблеск на лицо покойного, озаряя светлые одежды друидов и синие платья жриц. Но Диэрна облеклась в черное, и хотя отблески огня мерцали и вспыхивали как падучие звезды, отражаясь от кусочков золота, вшитых в черное покрывало, никакой свет не пробился бы сквозь его тень: нынче ночью Диэрна была Владычицей Тьмы.

– Солнце ушло от нас... – негромко проговорила жрица, когда пение смолкло. – В этот день солнце полновластно царит в небесах, но теперь пала ночь. С этого мгновения и далее сила света будет убывать, пока мир не подчинит себе стужа середины зимы. – С каждым словом жрицы факелы словно бы тускнели. Учение о Таинствах придавало огромное значение колесу года – повторяющимся природным изменениям; теперь Диэрна прочувствовала их всей душой.

– Дух этого мужчины покинул нас... – Голос ее почти не дрожал. – Подобно солнцу, царил он во всем своем блеске; подобно солнцу, канул с небес. Куда же уходит солнце, когда нас покидает? Говорят, оно странствует в южных землях. Вот так же и этот дух летит ныне в Страну Вечного Лета. Мы оплакиваем его утрату. Но мы знаем, что в самом сердце зимней тьмы свет возродится. Посему мы отдаем это тело земле, из которой оно создано, в надежде, что его лучезарный дух однажды снова облечется в плоть и объявится среди нас в час нужды для Британии.

Тело опустили в могилу и принялись забрасывать ее землей. Кто-то заплакал, но глаза Диэрны были сухи. Ее слова не оставляли надежды для нее самой – да она ни на что и не уповала. Но Караузий не сдался – он продолжал бой, даже когда судьба от него отвернулась; и Диэрна знала, что и она тоже не отступится.

– Караузий одержал победу. Но победу – в мире духа. А в этом мире его убийца все еще жив и похваляется содеянным. Это Аллект – Аллект, которого он так любил – Аллекта ждет кара за предательство! В этот самый миг, когда потоки силы обращаются вспять, к разрушению и упадку, я насылаю на него проклятие.

Диэрна вдохнула поглубже и воздела руки к небесам.

– О Силы Ночи, я призываю вас обрушиться на убийцу – не жалкая волшба мне в помощь, но древние законы Неизбежности! Да не воссияет для него белый день, да не согреет его огонь, да не обретет он счастья в любви, пока не расплатится сполна за свое преступление!

Верховная жрица обернулась и простерла руки к озеру, что тихо плескалось под холмом.

– О Силы Моря, о лоно, из которого мы все вышли, о могучий океан, течения которого несут всех нас, пусть все его замыслы потерпят крах! Восстань во гневе, о Море, пожри убийцу, утопи его в своих темных потоках!

Диэрна опустилась на колени перед могилой и погрузила пальцы в рыхлую землю.

– О Силы Земли, коим мы ныне вручаем этот прах, пусть убийца не обретет покоя на земной тверди! Пусть сомневается в каждом своем шаге и в каждом сподвижнике, от которого зависит, и в каждой женщине, которую полюбит, пока не разверзнется под его ногами пропасть и не поглотит его!

Диэрна снова поднялась на ноги и улыбнулась жестокой улыбкой, глядя на потрясенные лица вокруг нее.

– Я – Владычица, и я налагаю на Аллекта, сына Цериала, проклятие Авалона. Так я рекла – да будет так!

Колесо года неспешно проворачивалось, близилась пора урожая; погода стояла солнечная и теплая, но в бурях недостатка не было – в стране бурлили и бушевали слухи. Император исчез. Кто-то говорил, он мертв, подло убит Аллектом. Другие возражали: да быть того не может, тела-то не нашли! Он, конечно же, жив и прячется от своих врагов! Перешептывались, что император бежал за море засвидетельствовать свою покорность Риму. Доподлинно знали одно: Аллект провозгласил себя Верховным королем и разослал гонцов во все концы Британии, созывая вождей и военачальников на великое клятвоприношение в Лондиний.

Жители Лондиния шумно ликовали и радовались. Телери вздрогнула от развеселых воплей и задернула плотные кожаные занавеси повозки. Внутри было душно, но весь этот гвалт и гам действовал молодой женщине на нервы; или, может, ее тяготило всеобщее внимание – столько глаз и мыслей сосредоточились на ней одной! Раньше, с Караузием, такого не было. Ну да к тому времени, как она приехала сюда к нему, его уже провозгласили императором. На сей раз все иначе: она – неотъемлемая часть церемонии. Ей полагается гордиться и восторгаться. Тогда почему же она чувствует себя пленницей, которую выставляет напоказ римский полководец-триумфатор?

Как только доехали до базилики, стало легче, хотя и там люди толпились в великом множестве. Столы уже ломились от яств. Правители и магистраты разглядывали Телери не столько с любопытством, сколько оценивающе. Телери пыталась высоко держать голову – и все-таки цеплялась за отцовскую руку.

– Ну и чего ты испугалась? – подбодрил ее Эйддин Минок. – Ты ж и без того уже императрица. Мне б догадаться заранее, когда ты еще нескладным подростком была, что я воспитываю Верховную королеву Британии, – я б тебе учителя греческого нанял.

Телери оглянулась на отца: в глазах его прыгали смешливые искорки. Она выдавила из себя улыбку.

Буйство красок в дальнем конце длинного прохода распалось на несколько отдельных фигур. Аллект, облаченный в пурпурную мантию поверх алой туники, казался сущим карликом рядом со своими дюжими широкоплечими спутниками. При виде Телери глаза его вспыхнули.

– Владыка Эйддин Минок, добро пожаловать, – церемонно произнес он. – Ты привез с собой дочь. Прошу, отдай ее мне в жены.

– Для того мы и приехали, господин...

Телери переводила взгляд с отца на Аллекта. А ее-то что ж, никто не спросит? Молодая женщина напомнила себе, что, в сущности, ее согласие было получено той ночью в Дурноварии, а остальное – убийство Караузия и все, что случилось потом – это лишь следствие того разговора.

Она вышла вперед, и Аллект взял ее за руку.

Пиршество грозило затянуться до бесконечности. Телери неохотно ковырялась в тарелке, без особого интереса прислушиваясь к разговорам. Обсуждали подарок, который Аллект сделал солдатам, провозгласив себя королем. Согласно традиции, императоры всегда так поступали – особенно узурпаторы, но Аллект проявил неслыханную даже по меркам императоров щедрость. С другой стороны, торговцы, по-видимому, ждали новых милостей. На Телери обращали внимание только вожди, в чьих жилах текла древняя кельтская кровь. Да, ее отец был прав: отчасти благодаря ей они и явились.

К тому времени, как новобрачных проводили в спальню, Аллект явно перебрал вина. Он шел, пошатываясь и едва не падая на жену. Телери, стиснув зубы, осознала, что никогда еще не видела, чтоб тот хоть ненадолго утратил контроль над собой. Объятия своего первого мужа она выносила с трудом. Но, помогая Аллекту раздеться, молодая женщина засомневалась, а сумеет ли ее второй муж вообще выполнить супружеский долг.

Телери уложила Аллекта на широкое супружеское ложе и сама прилегла рядом. Теперь, когда они остались одни, ей хотелось о многом его расспросить – не в последнюю очередь о том, как именно умер Караузий. Ее мучила совесть с самых тех пор, как она услышала о его гибели; в тот момент, когда она приняла любовь Аллекта, она в какой-то степени поняла, что тот задумал. Но Телери не ожидала, что известие о смерти первого мужа причинит ей такую боль.

Однако, когда она повернулась к новобрачному, тот уже храпел. В темные часы ночи Аллект проснулся, крича, что приближается Констанций во главе огромной армии, и у всех окровавленные копья. Всхлипывая, он прильнул к жене; Телери принялась утешать его как ребенка. На службе у Караузия тот явно чувствовал себя счастливее. А она, пусть счастливее и не была, по крайней мере, еще не утратила чести. Кто же из них троих виноват в этой трагедии? Пожалуй, что и Диэрна, с горечью подумала молодая женщина.

Спустя какое-то время Аллект подступился к жене с поцелуями, его объятия становились все более лихорадочно-пылкими, пока наконец он не овладел ею нетерпеливо и жадно. В конце концов он уснул, а Телери еще долго лежала в темноте, не смыкая глаз. Она так мечтала о свободе – и выбрала эту клетку! Но сделанного не воротишь; остается только терпеть.

Когда Телери забылась наконец беспокойным сном, ей привиделось, будто она молится Богине – так жарко и страстно она молилась только в детстве, мечтая вырваться из отцовского дома.

На Авалоне Диэрна тоже вооружилась терпением. Она наслала на Аллекта проклятие; а уж как именно оно сбудется, это зависело от высших сил. Но высшим силам, по-видимому, было не до того. Минула годовщина гибели Караузия, мир жил своей жизнью, как будто так и надо. Жрица ждала, сама не зная чего.

Прошел еще год. Если Британия и не была счастлива под властью Аллекта, никто не смел выразить свое недовольство вслух. Но он продолжал платить варварам, и на Саксонском берегу царил мир. Что до Констанция, хоть флот его и одержал победу над Караузием, но и сам понес немалые потери; как Караузий и предсказывал, римлянам требовалось время и деньги, чтобы построить достаточное количество транспортных судов и конвойных галер для вторжения на остров.

Луна стояла высоко в небе. И хотя она уже шла на убыль, однако ж светила достаточно ярко, затмевая летние звезды. В ее лучах мягко поблескивала соломенная кровля Дома дев, и колонны Дороги шествий словно бы светились изнутри. Диэрна вдохнула полной грудью ночную прохладу. Повсюду вокруг царило безмолвие. Безотчетная тревога, не дающая ей уснуть, по всей видимости, возникла на духовном плане. Что-то менялось, и отзвуки перемен эхом отзывались в мире чувств.

С тех пор как Британия отвергла владыку, избранного Авалоном, настал и минул еще один год; за все это время Верховная жрица не покидала острова, но время от времени до нее доходили слухи. Констанций наконец-то начал вторжение. Одни говорили, что он высадился под Лондинием и там вступил в бой с силами Верховного короля. Другие уверяли, что корабли причалили под Клаузентом и войско идет маршем к Каллеве. Будь Караузий жив, Диэрна призвала бы всю магию Авалона ему в помощь. Но никогда больше не станет она вмешиваться в события внешнего мира.

Диэрна уже собиралась вернуться в постель, как вдруг заметила, что кто-то бежит со всех ног вверх по холму. Это была Лина: ей поручили нести бдение у священного источника. Верховная жрица, нахмурившись, поспешила ей навстречу.

– Тише, тише, я здесь, с тобой. – Верховная жрица обняла девушку за плечи и подвела к скамейке. – Дыши глубже, еще глубже. Ты в безопасности... – Диэрна привлекла Лину к груди и не размыкала рук до тех пор, пока рыдания юной жрицы не превратились в судорожные всхлипывания, а дрожь не унялась. – А теперь расскажи мне, дочь моя, что тебя так напугало?

– Источник. – Лина со стоном перевела дух. – В лунном свете вода блестела словно зеркало. Я заглянула туда – и вдруг вокруг меня заклубились туманы, и я увидела битву: люди сражались на мечах. Так страшно! Столько крови! Хорошо, я хоть криков не слышала!

– Это были римляне? Ты видела Аллекта?

– Думаю, да... римские солдаты напали на бриттский лагерь. Палатки горели. В свете луны и огня все было видно как на ладони. Римляне явились во всеоружии, а наши – спали. Некоторые успели похватать щиты, но большинство выскочили в чем есть. Самое ожесточенное сражение кипело вокруг худощавого темноволосого бритта с золотым обручем на челе. Он бился храбро – но неумело.

«Аллект! – подумала Диэрна. – Наконец-то мое проклятие его настигло».

– Его дружинники пали один за другим. Римляне призывали короля сдаться, но он отказался признать себя побежденным, и его проткнули копьем – раз, и другой, и третий, пока он не рухнул на землю.

– Итак, он мертв, – вслух проговорила Диэрна, – и Караузий отомщен. Покойся с миром, возлюбленный, покойся с миром и ты, предавший его. Может статься, в другой жизни мы встретимся снова.

Той осенью, пока император Констанций, отвоевав для Рима Лондиний, купался в восхвалениях столичных льстецов, на землю обрушились ливни. В долине Авалон облака окутали Тор и нависли над самой водой, как если бы туманы, заграждавшие остров, стерли с лица земли внешний мир. Но невзирая на свинцовые небеса, Диэрна ощущала небывалую легкость, как будто у нее гора с плеч свалилась. Ее настроение передалось и жрицам: они наперебой обсуждали, как хорошо было бы обнести новой стеной овечий загон и заменить прохудившуюся соломенную кровлю над залом собраний.

Однажды утром вскорости после равноденствия прибежала в слезах послушница, выпасавшая овец: одна из ярочек протиснулась сквозь временное заграждение – и ищи свищи. После целой недели проливных дождей тучи наконец-то расступились и в воздухе повисла туманная морось, сквозь которую того гляди пробьется луч-другой солнца. После многих месяцев унылого безразличия Диэрне вдруг захотелось размяться – и она вызвалась сама поискать беглянку.

Это оказалось куда как непросто. После ливней вода поднялась, луговины, прежде сухие, теперь тоже превратились в болота. Диэрна тщательно выбирала, куда поставить ногу: и что ж этой глупой овце в загоне-то не сиделось! Однако ж на влажной земле отпечатки копыт отлично просматривались. Жрица прошла по следам вокруг холма, над священным источником и затем вниз через плодовые сады. Но следы уводили все дальше, обратно вдоль края озера и в направлении невысокого холма Бриги, чье святилище было обсажено яблонями.

Диэрна нахмурилась и постояла немного, размышляя. Этот холм, островом считавшийся весьма условно, теперь в самом деле превратился в остров. Над водой низко стелился туман, да такой густой, что даже неба не было видно, хотя белесое марево переливалось и мерцало в свете солнца. И однако ж Диэрне показалось, что под деревьями виднеется что-то серое. Где пролегает тропа, она знала, пусть рассмотреть ее и не могла. Жрица подобрала шест, прибитый к берегу волнами, и, прощупывая дорогу, вошла в воду.

Вокруг нее заклубился туман: стоило ей сделать первый шаг – и затрепетало полупрозрачное покрывало; второй шаг, третий – и густая завеса сокрыла от Диэрны и покинутый ею берег, и ее цель. Жрицу захлестнул древний страх; она застыла на месте, мутная вода заплескалась у лодыжек. «Это мои владения! – решительно сказала она себе. – Я знаю эти тропы с тех пор, как ходить научилась – я могу отыскать дорогу даже с завязанными глазами или во сне!» Диэрна вдохнула поглубже, призывая на помощь умения и навыки, помогающие успокоиться и взять себя в руки – за годы, проведенные на Авалоне, жрица овладела ими в совершенстве.

Рев в ушах стих – и тут невесть откуда донесся крик:

– Д’рна... помоги!

Голос звучал едва слышно – либо из-за расстояния, либо потому, что зовущий совсем обессилел; понять не удавалось – ведь туман заглушает звуки. Но Диэрна, разбрызгивая воду, кинулась вперед.

– Кто-нибудь, помогите... неужто никто не слышит?

Диэрна задыхалась, в глазах темнело: ее захлестывали воспоминания.

– Бекка! – Голос ее сорвался. – Кричи, не молчи! Бекка, я уже иду! – Она пробиралась вперед, нащупывая тропу шестом.

– Ох, Богиня, умоляю... я так старалась найти дорогу... – Слова стихли до невнятного бормотания. Но и этого вполне хватило. Диэрна развернулась, зашла в воду глубже, призвала на помощь внутренние зрение и слух – вот так же она некогда искала Караузия, – и наконец высмотрела в белесом мареве силуэт дерева: за корни его из последних сил цеплялась какая-то женщина.

Темные, перепачканные волосы, безжизненно обвисшие, словно водоросли; худенькая, перемазанная в иле рука... Диэрна вытянула утопающую из воды и втащила повыше на бугор: та оказалась легче ребенка. Но нет, это не дитя... Диэрна прижала ее к груди – и заглянула ей в глаза. Телери!

– Я думала... – Мысли Диэрны смешались. – Мне почудилось, что ты – моя сестра...

Изумление в лице Телери угасло, молодая женщина закрыла глаза.

– Я заблудилась в тумане, – прошептала она. – С тех пор, как ты отослала меня прочь, я все плутаю, не находя дороги. Я пыталась вернуться на Авалон.

Диэрна потрясенно глядела на нее сверху вниз, не находя слов. Услышав о том, что Телери вышла замуж за Аллекта, она хотела было проклясть и ее, да только сил не хватило. Похоже на то, что даже без ее проклятия Телери покарали те же самые силы, что сокрушили убийцу Караузия. Но Телери осталась жива! Туман стелился вокруг них точно вязкая, влажная завеса. В целом мире не осталось больше ничего: только они с Телери и яблоня.

– Ты прошла сквозь туманы... – медленно проговорила Диэрна. – Это возможно только для жрицы... или если откроется путь через Фаэри.

Осознание приходило медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды. Сможет ли она простить эту женщину, из любви к которой Аллект обратился против своего господина? Сможет ли она простить себя за то, что была так уверена, будто знает волю Богини, и всех их запутала в тенетах злой судьбы? Диэрна вздохнула, сбрасывая с плеч бремя, о котором до сих пор даже не догадывалась.

– Прости меня... Я не та, кого ты искала... – прошептала Телери.

– Разве? «Обещаю, что стану относиться к каждой женщине, живущей в этом святилище, как к сестре, матери или дочери, как к родне своей по крови...» – Жрица повторяла клятву Авалона, и голос ее постепенно набирал силу.

– Диэрна... – Телери подняла на нее взгляд: темные глаза, по-прежнему дивно прекрасные на искаженном от горя лице, наполнились слезами. Диэрна попыталась улыбнуться, но она уже и сама плакала: она смогла лишь крепче прижать Телери к себе, баюкая словно ребенка.

Верховная жрица сама не знала, сколько времени прошло, прежде чем обе они успокоились. Их по-прежнему окружало белое облако; резко похолодало.

– Похоже, мы тут застряли до тех пор, пока туман не рассеется, – заявила она бодрым тоном, так не подходящим к ее словам. – Но с голоду мы не умрем: на ветках еще остались яблоки. – Бережно усадив Телери под деревом, Диэрна встала и потянулась за спелым плодом. И тут на ее глазах воздух над водой словно бы всколыхнулся, а затем из тумана появилась женщина с шестом на небольшой плоскодонке вроде тех, которыми пользовались болотные жители.

Женщина остановила плоскодонку и, сощурившись, всмотрелась в туман. Она казалась знакомой, и однако ж, мысленно перебирая жителей болотных деревень, жрица никак не могла вспомнить ни ее лица, ни имени. Несмотря на холод, лодочница была боса и одета лишь в накидку из оленьей кожи; на челе ее красовался венок из ярких ягод.

– Эй! – Диэрна наконец-то обрела голос. – Сможет ли твоя лодка перевезти двух заплутавших женщин обратно на Тор?

– То есть двух Владычиц Авалона – нынешнюю и будущую; за этим я и пришла... – донесся ответ.

Диэрна заморгала, наконец-то поняла, кто за ними приехал, и низко поклонилась.

Опасаясь, что королева Фаэри исчезнет так же неожиданно, как и появилась, Диэрна поспешно подсадила Телери в лодку и вскарабкалась на борт следом за нею. А в следующее мгновение плоскодонка уже заскользила внутрь облака, в густой переливчатый туман: таким он порою казался на пути во внешний мир.

Они вынырнули из облака – и окунулись в ясный свет Авалона.

Глава 17

На Британию обрушились небывалые холода. До Самайна оставалось еще десять дней, но последняя буря вытянула из земли все краски и одела инеем колеи и выбоины; стылый ветер пробирал до костей. Даже по прямым римским дорогам передвигаться было опасно: слишком скользко. Остров Мона, отделенный от большого острова узким проливом, сковало ледяное безмолвие. Островные жители такой чудно́й погоды давненько не видели.

То-то удивилась Вивиана, когда, выглянув из-за двери коровника, приметила, что на тропу, ведущую к хутору, свернул какой-то путник верхом на муле. Мул, высокий и костлявый, был забрызган грязью по самое брюхо, а сам всадник закутался в плащи и накидки так плотно, что из этого кокона торчали только ступни ног. Девочка заморгала: ей вдруг показалось, что гость ей хорошо знаком. Но откуда бы? Вивиана подхватила тяжелое ведро с молоком и зашагала к дому. Под маленькими ножками похрустывал ледок, затянувший лужицы на тропе.

– Па, там какой-то чужак явился...

Говор ее звучал распевно и мелодично, на северный лад, хоть родилась она в месте под названием Летняя страна. Сынишка Нейтена с Беток, которого она звала братом, как-то шепнул ей, что на самом-то деле она родом с острова под названием Авалон, который вообще не часть этого мира. Отец одернул мальчишку, и, на самом-то деле, наяву Вивиана в это не верила – ну какой остров может быть посреди твердой земли? Чушь, небывальщина! Но иногда во сне к ней возвращались воспоминания – и просыпалась она со странным ощущением утраты. Ее настоящая мать была Владычицей Авалона: это все, что девочка знала.

– Что еще за чужак? – Из-за угла дома появился Нейтен, ее отец, с охапкой хвороста в руках: он возвращался из дровяного сарая.

– Похож на кучу старых тряпок: замотался всем, чем попало, по самый нос, чтоб не замерзнуть; ну да и мы с тобой ничем не лучше! – Девочка усмехнулась отцу.

– Беги-ка в дом, девонька, пока молоко льдом не покрылось, – шутливо шуганул ее Нейтен.

Вивиана со смехом скрылась за дверью, а Нейтен остался снаружи, поджидая гостя. Девочка поставила ведро на пол, сбросила плащ и, заслышав голоса, насторожила уши. Беток, ее приемная мать, перестала помешивать в котелке и тоже прислушалась.

– Талиесин! Стало быть, это ты, – услышали они голос Нейтана. – Каким недобрым ветром тебя к нам занесло?

– Ветром с Авалона, которому недосуг ждать благоприятной погоды, – ответствовал голос на диво звучный и глубокий, даже несмотря на легкую хрипотцу с мороза.

– Сдается мне, ты проделал такой путь не затем, чтобы передать Вивиане от матери добрые пожелания по случаю Самайна! – донесся ответ Нейтена. – Но заходи, друг, заходи, пока в ледышку не превратился! Не хватало еще, чтоб потом говорили, будто лучший бард Британии замерз насмерть на моем крыльце! Нет-нет, ступай в дом, а я отведу твоего мула в коровник.

Дверь открылась, гость вошел внутрь. Он был высок и, как оказалось, изящен и строен. Вивиана попятилась назад: Талиесин принялся разматывать плащи и шарфы, мелкие льдинки разлетались во все стороны и таяли на отмытых добела камнях очага. Под бессчетными слоями теплой одежды обнаружилось белое шерстяное одеяние друида. Стало понятно, почему фигура его поначалу показалась такой несуразной и угловатой: гость снял с плеча арфу в чехле из тюленьей кожи и бережно поставил ее на пол. И с облегчением выпрямился.

Какие красивые у него руки, отметила про себя Вивиана; и волосы такие немыслимо светлые, не то золотые, не то серебряные, чуть редеющие на высоком лбу. Он до самой старости не изменится; впрочем, девочке он и показался глубоким стариком. Талиесин поймал на себе ее взгляд – и глаза барда изумленно расширились.

– Да ты ж еще дитя малое!

– Мне пятнадцатый год пошел, я уже до замужества доросла, – отпарировала она, с достоинством выпрямившись. Талиесин улыбнулся ей неожиданно ласково: девочка глазам своим не поверила.

– Ах да, конечно – я и позабыл, что ты вылитая мать, а она, по правде сказать, мне по плечо, несмотря на то что всем кажется высокой и статной.

Бард поклонился девочкиной приемной матери: возмущение и гнев в ее лице уже сменились тоскливой обреченностью.

– Благословение этому дому и его хозяйке, – негромко произнес он.

– И путнику, что почтил наш очаг, – отозвалась Беток, – хотя, сдается мне, не благословение ты нам принес.

– Вот и мне так думается, – подхватил Нейтен от порога.

Он повесил на крюк плащ; Беток налила в деревянную чашу сидра и поднесла ее гостю со словами:

– И все равно добро тебе пожаловать. Ужин скоро сготовится. – Она вернулась к котлу, побулькивающему над огнем, а Вивиана принялась расставлять резные миски.

– Итак, что у тебя за новости?

Вивиана, все еще с миской в руках, насторожила слух. Талиесин вздохнул.

– Дочь Владычицы, Анара, месяц назад умерла.

«Моя сестра», – подумала Вивиана, гадая про себя, полагается ли ей сокрушаться и грустить, – она ведь Анару совсем не помнила.

– Это не та, что вышла за сына Вортигерна? – вполголоса спросила Беток. Ее муж покачал головой.

– Нет, то была Идрис, но я слыхал, она тоже умерла – в родах. – Нейтен обернулся к гостю. – Мне страшно жаль... – Он выжидательно умолк, явно недоумевая, почему барду понадобилось ехать в такую даль, только чтобы сообщить эту горестную весть.

– Владычица Ана послала меня увезти Вивиану на Авалон... – промолвил Талиесин.

– Но мой дом здесь! – воскликнула Вивиана, переводя взгляд с отца на барда.

Талиесин посерьезнел.

– Знаю. Но ты нужна Владычице.

– Отец! Скажи ему, что никуда меня не отпустишь!

Талиесин озадаченно посмотрел на хозяина дома.

– Вы что, ей не сказали?

– Что такого мне не сказали? – Вивиана возвысила голос. – Что он имеет в виду?

Нейтен покраснел и отвел глаза.

– Что я не твой отец и не имею права удерживать тебя здесь: я так надеялся, что тебе о том знать не понадобится.

Вивиана стремительно обернулась к нему.

– Тогда чья же я дочь? Ты говоришь, ты мне не отец. А теперь скажешь, что и Владычица мне не мать?

– Да нет, как раз она-то тебе мать, – хмуро подтвердил Нейтен. – Она нам с Беток подарила этот дом, когда отдала тебя нам на воспитание, и пообещала, что земля навсегда останется нам и ты будешь нашей дочкой, разве что по какой-то несчастливой случайности обе твои сестры умрут, не произведя на свет ребенка женского пола. Если скончалась старшая, которую она держала при себе и воспитывала как жрицу, выходит, ты ее единственная наследница.

От лица Вивианы отхлынули все краски.

– А если я скажу, что не хочу ехать – это ничего не изменит?

– Нужды Авалона важнее наших желаний, – мягко отозвался Талиесин. – Вивиана, прости.

Девочка гордо выпрямилась, сдерживая слезы.

– Тогда я тебя не виню. Когда нам отправляться в путь?

– Я бы сказал, прямо сейчас, но моему бедному мулу необходимо дать отдых, а не то он падет. Мы выедем завтра на рассвете.

– Так скоро! – Девочка покачала головой. – Она не могла предупредить меня заранее?

– Смерть заранее не предупреждает, милая. Ты уже достаточно взрослая, чтобы начать обучение, а погода скоро совсем испортится, и дороги сделаются непроходимы. Если я не привезу тебя сейчас, раньше весны ты на Авалон не попадешь.

Вивиана вскарабкалась на чердак собираться в дорогу – тут-то слезы и закапали. Она словно осиротела. Ясно было, что мать зовет ее к себе по необходимости, а не из любви. Авалон казался дивным сном, но девочке совсем не хотелось уезжать от приемных родителей, заменивших ей семью, и со скалистого острова, который она привыкла считать своим домом.

Талиесин сидел у огня с чашей подогретого сидра в руках. Выспался он на славу, в тепле и уюте, впервые за много дней. В этом доме царил мир. Отдав дочь на воспитание Нейтену, Ана сделала хороший выбор. Жаль, что оставить здесь девочку она не может. Перед внутренним взором Талиесина воскресло лицо Владычицы – таким, каким оно запомнилось барду в последнюю их встречу: широкий лоб избороздили новые морщины, губы крепко сжаты, подбородок заострился. Кому-то она показалась бы безобразной карлицей, но с того самого дня, как Талиесин впервые пришел к друидам двадцать лет назад, она была для него воплощением Богини.

Ану обучала ее родная мать, а ту – ее тетка. Дочь не всегда наследовала матери, но за несколько веков многие дети Авалона породнились через брак со знатными семействами Британии и отослали своих собственных дочерей обратно на священный остров – чтобы те в свой черед стали жрицами. Дочь Аны могла проследить свое происхождение, пусть и не напрямую, до самой Шианны, про которую говорили, будто она – дочь королевы Фаэри.

Внимание барда привлекло какое-то движение, и он поднял глаза. С чердака свесилась пара ног в штанах и обмотках. Талиесин удивленно воззрился на смешную фигурку в просторной тунике, а та как ни в чем не бывало спустилась по приставной лестнице вниз и, обернувшись к нему, вызывающе нахмурилась. Бард изогнул бровь, и личико Вивианы преобразилось как по волшебству: хмурые складки превратились в смешливые морщинки.

– Ты стащила одежду у своего приемного брата?

– Меня учили сидеть на лошади по-мужски; так почему бы мне и не одеться по-мужски для поездки верхом? Ты сердишься – что, моя мать такого не одобрит, да?

Уголки его губ поползли вверх, но Талиесин быстро переборол смех.

– Ей это не понравится. «Брига благословенная, до чего ж она похожа на Ану! – подумал он про себя. – Ближайшие несколько лет сулят нам немало всего интересного».

– Вот и славно! – Вивиана присела с ним рядом, упершись локтями в колени. – Я и не хочу ей нравиться. Если она станет возражать, я скажу: а я возражаю, что меня увезли из дома!

Талиесин вздохнул.

– Я тебя не виню.

«Не права она была, что отослала тебя прочь совсем крошкой, а теперь призывает обратно, даже не предупредив заранее, как будто ты – марионетка, которую можно заставить плясать напоказ, – подумал он про себя, – но Ана всегда решает по-своему. Она и меня за ниточки дергает...»

Во взгляде Вивианы отразилось потрясенное изумление, и бард осознал, что девочка его слышит. Не раздумывая, он сделал еле уловимый жест левой рукой; лицо Вивианы разгладилось, и она потянулась за чашкой. Впредь надо быть осторожнее. Чего доброго, эта еще необученная малявка унаследовала все таланты своей матери. А ему никогда и ничего не удавалось скрыть от Владычицы Авалона.

Вскоре после полудня они выехали в путь, Талиесин – верхом на своем муле, а Вивиана – на выносливом горном пони, какие не редкость в северных краях. Пролив между Моной и большим островом замерз, и путники переехали его по льду. Миновали деревню, что выросла поблизости от крепости легионеров в Сегонтии, и двинулись в направлении Девы по дороге, которую римляне некогда проложили через владения декеанглиев.

До сих пор Вивиане доводилось ездить верхом только по острову Мона, не дальше чем от одного его берега до другого, и девочка быстро притомилась. Однако ж она не отставала от барда, ничем не выдавая, насколько она устала и выбилась из сил. А друиду, обученному не обращать внимания на нужды тела, даже в голову не приходило, что его юной спутнице нелегко выдержать много часов в седле. Но Вивиана, при всей своей миниатюрной хрупкости, отличалась стойкостью и выносливостью под стать смуглому народу болот, на который так походила внешне. С матерью она не виделась с тех пор, как девочке исполнилось пять лет от роду, и теперь твердо решилась ни за что не выказывать слабости. Вивиана все гадала про себя, кто же ее настоящий отец. Он тоже живет на Авалоне? Может статься, он ее полюбит?

Так ехала она все дальше, на щеках у нее замерзали слезы, а к ночи она валилась на постель такая измученная, что даже заснуть не могла: все тело немилосердно ныло. Но постепенно, по мере того как они продвигались все дальше на юг по долине реки Уай, Вивиана попривыкла к тяжким переходам, хотя так и не полюбила ни верховую езду как таковую, ни своего пони. В несносное животное не иначе как вселился демон своеволия: пони упорно стремился идти своим путем – а вовсе не туда, куда его направляла наездница.

Между Девой и Глевом Рим следа почти не оставил. На ночь путники находили пристанище у пастухов или у небольших семей, тяжким трудом добывавших себе пропитание в холмах. Друида эти люди окружали таким почтением, как если бы принимали у себя в гостях бога, а вот в Вивиане видели соплеменницу. Чем дальше на юг, тем лучше были дороги, хотя по-прежнему стояли лютые холода; и тут и там попадались крытые черепицей виллы посреди обширных полей.

Чуть севернее Кориния Талиесин свернул к одной из таких старинных вилл. Очень скоро путники уже въезжали в уютный внутренний дворик, окруженный разнообразными постройками.

– Было время, – рассказывал друид, – когда моих собратьев-жрецов принимали как почетных гостей в любом бриттском доме; а римляне относились к ним с уважением как к служителям родственной веры. Но в наши дни христиане столь многих настроили против нас – называя всех прочих верующих демонопоклонниками, даже если они молятся благим богам, – что я путешествую под личиной странствующего барда и открываю свою истинную суть только тем, кто держится старых обычаев.

– А что за хозяева живут здесь? – спросила Вивиана. Залаяли псы, тут и там люди выглядывали за двери, посмотреть, кто приехал.

– Христиане, но не фанатики. Юний Приск – добрый, хороший человек, он заботится о здоровье своих домочадцев, равно как и скотины, а что до души, тут он не вмешивается: сами, мол, разберутся. А еще его хлебом не корми, дай послушать арфу. Здесь нас ждет добрый прием.

Навстречу им вышел крепко сложенный мужчина с пышной гривой рыжих волос. Следом за ним выбежали и собаки. Пони Вивианы выбрал этот самый момент, чтобы взбунтоваться, и к тому времени, как девочка его утихомирила, Приск уже радостно здоровался с новоприбывшими.

Отобедали они по старинному римскому обычаю: мужчины удобно устроились на ложах, а женщины расселись на скамейках у очага. Дочь хозяина, Присцилла, восьмилетняя непоседа, уже вымахавшая едва ли не выше Вивианы, не сводила с гостьи любопытных глаз: она уселась на табуреточку у ее ног и то и дело подкладывала ей еще вкусностей, как только замечала, что тарелка пуста. А тарелка пустела быстро, ведь в последние дни путники напрашивались на ночлег к бедноте, и девочка стеснялась объедать хозяев: в это холодное время года каждая крошка на счету! Сейчас Вивиане казалось, что ей вот уже целый век не удавалось поесть досыта и толком согреться. Она жадно набросилась на угощение, не особо прислушиваясь к разговорам вокруг, но, утолив первый голод, вдруг осознала, что говорят про Верховного короля.

– Да так ли плох Вортигерн? – спросил Талиесин, отставляя чашу с вином. – Ты разве не помнишь: когда из Рима приехал епископ Герман, мы были в таком отчаянном положении, что епископа попросили повести войска на пиктов, потому что до того, как стать священником, он служил в легионах? Кстати, в тот самый год и родилось это дитя. – Бард улыбнулся Вивиане и снова оборотился к хозяину.

– Саксы, которых Вортигерн поселил на севере, сдерживают натиск Расписного народа; он перебросил вотадинов в Деметию, а корновиев – в Думнонию, чтобы могучие племена стали нашим заслоном от ирландцев; а вождь англов Хенгест и его люди охраняют Саксонский берег. Когда в стране царит мир, мы, конечно, можем себе позволить ссориться друг с другом, да только несправедливо оно получается, если наградой Вортигерну за все его успехи станет гражданская война.

– Саксов слишком много, – возразил Приск. – Вортигерн отдал Хенгесту и его людям весь Кантий, даже не испросив дозволения у тамошнего короля. Пока Совет поддерживал Вортигерна, его признавал и я, но наш законный император – Амброзий Аврелиан, как и его отец до него. Я сражался под его знаменами под Гволлопом. Если бы кто-то из них двоих одержал полную и окончательную победу, у нас была бы хоть какая-то определенность – а так, похоже, бедную Британию ждет участь того младенца, которого царь Соломон предлагал убить и поделить поровну между двумя матерями в угоду их гордыне.

Талиесин покачал головой.

– Да, но мне помнится, что угроза короля заставила спорщиц одуматься; может, образумятся и наши вожди.

Хозяин дома вздохнул.

– Друг мой, тут угрозами не обойдешься – нужно чудо, никак не меньше. – Он было нахмурился, затем поднялся и улыбнулся жене и двум дочкам. – Больно мрачный это разговор для такого холодного вечера. Что ж, Талиесин, я тебя накормил-напоил, а теперь не порадуешь ли нас песней?

Путники провели на вилле два дня, и Вивиане очень не хотелось уезжать. Но друиды обучали своих жрецов распознавать погоду, и Талиесин сказал, что если они не выедут прямо сейчас, то на Авалон до первых снегов не доберутся. Малышка Присцилла, прощаясь с гостьей, повисла у нее на шее и твердила, что никогда ее не забудет. Вивиана, растроганная простодушной искренностью девочки, гадала про себя, а найдет ли она на Авалоне подругу, которая пришлась бы ей настолько по сердцу.

В тот день они ехали, почти не останавливаясь, и на следующий день тоже: поспать удалось от силы пару часов в придорожной пастушеской хижине. По дороге Вивиана все больше помалкивала, вот разве что время от времени ругалась себе под нос на упрямого пони. На ночь они остановились в таверне в Акве Сулис. Вивиане запомнились великолепные здания, постепенно приходящие в упадок, и ветер, пропитанный запахом серных паров. Но осматривать достопримечательности было некогда; на следующее утро они уже трусили по дороге на Линдинис.

– А мы к ночи до Авалона доберемся? – крикнула Вивиана в спину барду. Бард обернулся; дорога уводила вверх, в Мендипские холмы, и продвигались путники медленно.

– Верхом на добром коне всенепременно добрались бы, – нахмурился Талиесин. – Но эти ленивые скоты плетутся нога за ногу, и всадник им не указ. Ну да мы попытаемся.

Ближе к вечеру Талиесин почувствовал на руке словно бы чье-то влажное прикосновение и поднял глаза: небо затянули сплошные облака, и в воздухе замелькали первые снежинки. Как ни странно, с началом снегопада словно бы стало теплее, но бард знал, что это иллюзия. Девочка не жаловалась, но, вскоре после того, как они пересекли дорогу, проложенную к свинцовым рудникам, стало темнеть, и бард свернул на тропу, уводящую к группке строений в окружении деревьев.

– Летом здесь делают черепицу, – пояснил Талиесин, – но в это время года в мастерских пусто. Никто возражать не станет, если мы тут переночуем; лишь бы запас дров пополнили. Мне уже доводилось пережидать здесь ночь.

В заброшенной мастерской царила промозглая сырость, от которой не спасало даже тепло очага. Вивиана, дрожа, жалась к огню; бард поставил кипятиться воду для овсянки.

– Спасибо тебе, – поблагодарила девочка, когда каша сварилась. – Я в это путешествие не просилась, но я благодарю тебя за заботу обо мне. Даже мой отец – ну то есть мой приемный отец, – не сумел бы сделать для меня больше.

Талиесин быстро вскинул на нее глаза – и принялся накладывать себе овсянку. Смуглая кожа девочки приобрела от холода желтовато-землистый оттенок, но в ее темных глаза вспыхивали отблески пламени.

– Ты мой отец? – вдруг спросила Вивиана.

В первое мгновение потрясенный Талиесин словно окаменел. В голове вихрем проносились мысли: по правде сказать, за время долгого пути он и сам не раз и не два задавался этим вопросом. На празднестве, на котором была зачата Вивиана, он впервые пришел к кострам Белтайна как мужчина: он только что прошел посвящение и принес жреческие обеты. Ана была на пять лет его старше и уже родила двух дочерей, однако ж красота Богини венчала ее как короной.

Бард помнил, как целовал ее; помнил привкус хмельного меда на ее губах. Все они пили мед той ночью, и сближались, и расходились в упоении танца. Время от времени какая-нибудь пара, соприкоснувшись, уже не размыкала рук: жрец и жрица, прильнув друг к другу, уходили в тень, дабы предаться танцу, древнее которого нет. Он помнил, как какая-то женщина вскрикивала в его объятиях; помнил, как излил свое семя и душу. Но в тот, первый раз, в исступлении восторга, он не запомнил ни ее лица, ни ее имени.

Девочка терпеливо ждала; конечно, она заслуживала ответа.

– Об этом меня не спрашивай. – Бард изобразил улыбку. – Приписывать себе отцовство ребенка, рожденного Владычицей, – кощунство. Даже звероподобные саксы, и те это понимают. В твоих жилах течет королевская кровь Авалона, и ничего больше ни я, ни кто-либо другой тебе не скажут.

– Ты клялся служить Правде, – нахмурилась она. – Вот мне правду и открой!

– Любой мужчина был бы горд назваться твоим отцом, Вивиана. Ты так стойко переносила тяготы этого путешествия. Когда ты сама придешь к кострам Белтайна, ты, вероятно, поймешь, почему я не в силах тебе ответить. Вот тебе правда как есть, дитя мое, – такое возможно, но я и сам доподлинно не знаю.

Вивиана подняла голову, поймала и удержала его взгляд – и при всей своей бардовской выучке Талиесин не смог отвести глаз.

– Если один отец от меня отторгнут, я должна найти другого, а тебя я бы назвала отцом охотнее, чем кого угодно другого.

Талиесин неотрывно глядел на девочку, что, нахохлившись, как маленькая бурая пташка, угнездилась у огня, и впервые в жизни с тех пор, как стал бардом, не находил слов. В мыслях царил хаос. «Пожалуй, Ана еще пожалеет, что отправила меня на Мону. Эта дочка – ни разу не Анара, она не пойдет безропотно по слову Владычицы ни за водой на колодец, ни навстречу собственной смерти. А я вот не жалею, что поехал: какая из этой девочки получится жрица для Авалона!»

А Вивиана все ждала.

– Наверное, нам с тобой не стоит рассказывать об этом разговоре твоей матери, – промолвил он наконец, – но могу пообещать тебе вот что: я изо всех сил постараюсь быть для тебя хорошим отцом.

Они добрались до озера в сумерках. Вивиана разглядывала окрестности без особого восторга. Вчерашний снег затянул грязь хрусткой коркой и окаймил тростники; в воздухе вновь кружились белые хлопья. Лужицы промерзли до дна, широкие полосы льда легли на оловянного оттенка воду, тускло поблескивая в угасающем свете. Дальше по берегу над болотным илом торчало несколько хижин на сваях. За озером возвышался холм, вершину его окутывали облака. Откуда-то оттуда доносился приглушенный колокольный звон.

– Нам туда, да?

Талиесин коротко усмехнулся.

– Надеюсь, что нет – хотя, не будь мы с Авалона, нашим взорам открывался бы только один священный остров – Инис Витрин.

Он снял с ивовой ветви бычий рог, изукрашенный резными спиралями, и протрубил в него. В недвижном воздухе разнесся зычный раскатистый гуд. Вивиана затаила дыхание: что же сейчас произойдет? Бард глядел куда-то в сторону хижин, так что девочка первой заметила какое-то движение: как будто с места стронулась груда хвороста.

Перед путниками предстала старуха, закутанная в шерстяные накидки, в изодранном плаще из какого-то серого меха. Судя по ее невысокому росту и темным глазам – только глаза Вивиане и удалось разглядеть в ее лице – она, по-видимому, принадлежала к болотному народу. Девочка не понимала, почему Талиесин смотрит на нее так странно: с веселым изумлением и вместе с тем настороженно, словно гадюку на тропе заметил.

– Милостивый господин и ты, юная госпожа, в такой холод ладья не ходит. Не соизволите ли отдохнуть в моем доме до лучших времен?

– Нет, не соизволим, – решительно отрезал Талиесин. – Я поклялся привезти это дитя на Авалон как можно скорее; мы устали и измучены долгой дорогой. Или ты хочешь, чтобы я нарушил клятву?

Женщина тихонько рассмеялась. По коже Вивианы побежали мурашки; впрочем, может быть, она просто продрогла.

– Но озеро замерзло. Вы можете и пешком дойти. – Она оглянулась на Вивиану. – Если ты рождена жрицей, значит, ты наделена и даром предвидения – ты поймешь, куда ступать. Отважишься попробовать?

Девочка молча смотрела на нее. Да, ей в самом деле являлись видения, обрывочными фрагментами, вспышками и проблесками – насколько ей удавалось запомнить; и Вивиана знала, что такого рода Зрению доверяться не стоит без должного обучения. Однако в этом разговоре девочке чудился двойной смысл, пусть и непонятный.

– Лед опасен – на первый взгляд он кажется прочным, а потом треснет под ногой – и все, пиши пропало. После того, как это дитя привезли из дальней дали, жаль будет, если она утонет... – промолвил бард.

Слова его повисли в стылом воздухе; Вивиане показалось, будто старуха вздрогнула, словно от боли. Почудилось, не иначе: ведь в следующий момент она обернулась, хлопнула в ладоши и позвала на каком-то щебечущем, раскатистом языке, девочке незнакомом.

Сей же миг вниз по приставным лестницам соскользнули низкорослые смуглые человечки, закутанные в шкуры – так проворно, как будто только этого и ждали. Вытащили из тростников ладью, длинную, с низкой посадкой, способную вместить даже мула и пони; нос ее был задрапирован какой-то темной тканью. Вывели ладью на воду: лед под ней трескался и крошился, и Вивиана порадовалась про себя, что не стала искушать судьбу. Неужто старуха и впрямь позволила бы ей попробовать? Ведь она-то наверняка знала, насколько тонок лед.

На дне ладьи лежали еще шкуры. Вивиана благодарно зарылась в мех, ведь как только лодочники оттолкнулись от берега шестами и ладья заскользила по воде, леденящие пальцы ветра так и впились в свою жертву. Девочка с удивлением отметила, что старуха, которую она поначалу приняла за поселянку, уселась на носу – держась очень прямо, как будто вообще не чувствовала холода. Она словно преобразилась – и внезапно показалась смутно знакомой.

Вот и середина озера. Болотные жители взялись за весла; ветер крепчал, ладья раскачивалась на волнах. Даже сквозь метель Вивиана отчетливо различала сумрачный берег острова и круглую церквушку, сложенную из унылого серого камня. И тут гребцы подняли весла над водой.

– Владычица, ты призовешь туманы? – спросил один из них по-бриттски.

В первый момент Вивиана с ужасом подумала, что гребец обращается к ней; но тут, к немалому ее изумлению, старуха поднялась на ноги. Теперь она уже не казалась карлицей... да и не так уж она и стара! Должно быть, в лице девочки отразились обуревающие ее чувства: на лице Владычицы промелькнула насмешливая улыбка, и она повернулась лицом к острову. Вивиана не видела мать с пятилетнего возраста и совсем ее не помнила – а вот теперь наконец узнала. Девочка негодующе зыркнула на Талиесина – мог бы и предупредить!

Но ее отец – если, конечно, он и впрямь приходится ей отцом! – неотрывно глядел на Владычицу: та воздела руки – с каждым мгновением она словно бы делалась выше ростом и прекраснее. Она постояла так краткий миг, выгнувшись всем телом, затем с уст ее сорвался звучный зов – череда непонятных слогов, – и руки плавно опустились вниз.

Всем своим существом девочка ощутила легкую дрожь – отголосок заклинания, переместившего их из одной реальности в другую. Еще до того, как туманы переливчато замерцали, она поняла, что происходит, и глаза ее изумленно распахнулись: белесая пелена расступилась – и взгляду открылся остров Авалон, блистающий в последних лучах солнца, что во внешнем мире пряталось за тучами. На круге камней, венчающих Тор, снег не лежал, но сверкающее белое покрывало одевало берег и искрилось на яблоневых ветвях подобно цветам, ведь Авалон даже теперь был не вовсе оторван от человеческого мира. Это видение незамутненного света ослепило девочку: за все последующие годы Вивиане не суждено было увидеть ничего прекраснее.

Гребцы со смехом вспенили воду веслами, и ладья птицей полетела к причалу. Их заметили: вниз по холму уже бежали облаченные в белое друиды и девушки и женщины в одеждах из некрашеной шерсти или в темно-синих жреческих платьях. Владычица Авалона, сбросив отрепья, скрывавшие истинный ее облик, первая сошла на берег и протянула руку Вивиане.

– Дочь моя, добро пожаловать на Авалон! Тебе здесь рады.

Вивиана, словно обжегшись, отдернула руку: вся ее досада, накопленная за время путешествия, выплеснулась в горьких словах:

– Если мне тут так рады, почему же ты ждала так долго, прежде чем послать за мною; а если я твоя дочь, почему ты безо всякого предупреждения отторгла меня от того единственного дома, что я привыкла считать своим?

– Я никогда не объясняю своих поступков, – холодно отозвалась Владычица.

Какой знакомый тон! Вивиана разом вспомнила, как совсем маленькой девочкой, бывало, ждала ласки, а мать обдавала ее холодом, жестоким, словно удар.

– Дочь моя, придет время, когда и ты, возможно, станешь поступать так же, – уже мягче добавила Владычица. – Но сейчас, ради тебя же самой, тебе нужно приучиться к беспрекословному повиновению, как любой послушнице на этом острове – и не важно, родилась ли она в деревенской хижине или во дворце. Понимаешь?

Вивиана молчала: слова не шли с языка. А Владычица – девочка не могла даже в мыслях назвать ее матерью – поманила к себе одну из своих подопечных.

– Роуан, отведи ее в Дом дев и дай платье послушницы. Она принесет временные обеты перед вечерней трапезой, в общем зале.

У хрупкой, тоненькой Роуан из-под головного платка выбивались светлые кудряшки. Как только девочки отошли подальше от Владычицы, она промолвила:

– Не бойся...

– Я не боюсь. Я злюсь! – прошипела Вивиана.

– Тогда почему дрожишь так, что того гляди мою руку выпустишь? – Светловолосая девочка рассмеялась. – Бояться тут нечего, правда-правда! Владычица не кусается! И даже почти не лает, если выполнять все, что она велит. Поверь, придет день, когда ты порадуешься тому, что ты здесь.

Вивиана покачала головой, думая про себя: «Если бы моя мать выказала гнев, я бы даже и поверила, что она меня любит...»

– И задавать вопросы она нам не запрещает. Ей случается вспылить, что правда, то правда, но нельзя подавать виду, будто ты ее боишься – вот тогда она и впрямь рассердится. Ну и плакать при ней нельзя – слез она не терпит.

«Выходит, начала я неплохо, надерзив ей с первой же минуты», – решила про себя Вивиана. По пути сюда, думая о матери, совсем не так представляла она себе их первую встречу.

– А ты видела ее раньше?

– Она моя мать, – заявила Вивиана, наслаждаясь благоговейным ужасом собеседницы. – Но ты наверняка знаешь ее лучше, чем я – я ее с самого раннего детства не видела.

– Странно, что она нам не сказала! – воскликнула Роуан. – Может, решила, что мы к тебе будем как-то иначе относиться. А может, потому, что мы все в каком-то смысле ее дети. Нас, послушниц, теперь четверо, – весело тараторила она, – мы с тобой, Фианна и Нелла. Нам предстоит жить всем вместе, в Доме дев.

За разговорами они дошли до нужного здания. Роуан помогла девочке снять с себя забрызганную грязью дорожную одежду и помыться. К тому времени Вивиана была только рада избавиться от мирского наряда. Да она бы и в мешковине охотно походила, лишь бы в сухой и чистой! Но нет, не пришлось: Роуан вручила ей платье из плотной, коричневатой, словно овсянка, шерсти, и набросила на плечи серый шерстяной плащ: и то и другое оказалось мягким и теплым.

Когда девочки пришли в общий зал, обнаружилось, что преобразилась и Владычица. Ничто больше не напоминало в ней старуху. Она стояла, выпрямившись во весь рост, облаченная в темно-синее платье и такую же мантию, с венком из осенних ягод на челе. На сей раз, глядя в эти темные глаза, Вивиана узнала – нет, не мать, что помнила с детства, но образ, который являлся ей в лесном озерце.

– Дева, зачем ты приехала на Авалон?

– Затем, что ты за мной послала, – отвечала девочка. Глаза ее матери потемнели от гнева, но Вивиана, помня о предостережении Роуан, храбро смотрела ей в лицо. Младшие послушницы боязливо захихикали, но под взором Владычицы разом умолкли.

– По доброй ли воле ты вступаешь в общину жриц Авалона? – сурово вопросила Владычица, удерживая ее взгляд.

«А вот это важно, – подумала про себя Вивиана. – Она может приказать Талиесину отправиться через всю страну на далекую Мону, чтобы привезти меня сюда, но ни он, ни она, при всей ее власти, не могут вынудить меня здесь остаться. Я ей нужна, и она это знает». Девочку так и подмывало сказать «нет» – и посмотреть, что будет.

В конце концов она решила, что все-таки останется – не из любви к матери и не из страха, и даже не потому, что во внешнем мире царила зима. Пока она плыла через озеро – и даже раньше, пока ехала по дорогам с Талиесином – в ней постепенно просыпались чувства, о которых, живя на хуторе, девочка и не подозревала. Когда ее мать отдернула завесу туманов, Вивиана впервые вкусила магии – своего законного наследия – и ей захотелось большего.

– В силу какой бы причины я ни приехала, я желаю здесь остаться – по доброй воле, – звонко и отчетливо произнесла она.

– Тогда от имени Богини я принимаю тебя. Отныне и впредь ты посвятила себя Авалону. – И мать заключила Вивиану в объятия – впервые с ее приезда.

Остаток вечера прошел как в тумане: внушения о том, что ко всем женщинам общины ей должно относиться как к родне своей по крови; имена всех тех, кого с ней знакомили; ее собственное обещание хранить чистоту... Еда была простая, но вкусно приготовленная; девочка так утомилась за день, что в тепле очага ее окончательно разморило: она начала задремывать прямо за столом. Остальные послушницы со смехом увели ее за собою в Дом дев, уложили в постель и вручили льняную ночную сорочку, благоухающую лавандой.

Но заснуть удалось не сразу – в незнакомой постели, когда рядом слышалось дыхание товарок, а дом зловеще поскрипывал на ветру. В памяти Вивианы, словно сон наяву, проносилось все то, что произошло в ее жизни с того самого момента, как Талиесин подъехал к дому ее приемных родителей.

На соседней кровати заворочалась Роуан. Вивиана тихонько позвала ее по имени.

– Что такое? Тебе холодно?

– Нет. «Во всяком случае, не телу», – докончила про себя Вивиана. – Я просто хотела спросить у тебя – ты ведь уже давно тут живешь – а что случилось с Анарой? Как умерла моя сестра?

Повисло долгое молчание – и наконец послышался тихий вздох.

– Я не знаю доподлинно, – отозвалась Роуан, – до нас только слухи доходят. Но... она закончила обучение, и ее отправили за завесу тумана – дабы она сама отыскала дорогу назад. А большего, верно, и сама Владычица не знает. Только никому не передавай моих слов – с тех пор имя Анары здесь не произносят. Я лишь слышала, что, когда она так и не вернулась, ее долго искали и нашли в болотах... она утонула.

Глава 18

Владычица Авалона расхаживала по саду над священным источником. Твердые зеленые яблочки на ветвях только-только тронул румянец. Они – словно юные послушницы, устроившиеся у ног Талиесина, подумала Ана – маленькие, неспелые, ну да со временем созреют. Под деревьями слышались девичьи голоса – и звучная речь барда. Владычица облеклась в чары, делающие ее незримой для всех глаз, и подошла ближе.

– Четыре Сокровища хранятся на Авалоне с тех пор, как в землю эту пришли римляне, – говорил бард. – Знаете ли вы, что это за Сокровища и почему они священны?

Четыре послушницы сидели рядышком на траве и внимательно слушали; стриженые головки склонились друг к другу – светлая, рыжая, темная, русая. Девочкам по обычаю обрезали волосы на лето удобства ради. Вивиана бурно протестовала: своими волосами, густыми и глянцевитыми, как конская грива, она гордилась как главным своим достоинством. Но если девочка и плакала, то только наедине сама с собою.

Светловолосая послушница, Роуан, подняла руку.

– Одно из Сокровищ – это Меч Таинств, верно? Тот самый клинок, что принадлежал Гавену, королю древности?

– Да, Гавен сражался этим мечом, но на самом-то деле клинок гораздо древнее и был откован из звездного металла... – Голос барда зазвучал торжественно и распевно: Талиесин принялся пересказывать старинную легенду.

Вивиана восторженно внимала. Ана подумывала, не сказать ли дочери, что волосы ей остригли отнюдь не в наказание. Но ведь Владычица Авалона не объясняет своих поступков! Как бы то ни было, нежничать с дочерью она не станет – потворство ребенку только во вред. У Аны захватило дух: перед ее внутренним взором возникло бледное личико Анары под водой, с запутавшимися в водорослях волосами – и наложилось на лицо Вивианы. Владычица в который раз повторила себе: Анара погибла, потому что была слишком слаба и безвольна. Придется Вивиане потерпеть – пусть закаляет характер, ради собственного же блага.

– А каковы же остальные Сокровища? – спросил Талиесин.

– Кажется, есть еще Копье, – промолвила Фианна. В ее волосах цвета осени играло солнце.

– И Блюдо, – подсказала Нелла, тряхнув пышной копной русых кудряшек. Она уже сравнялась ростом с Вивианой, хотя годами была младше.

– И Чаша, – шепотом добавила Вивиана, – иные еще говорят, будто Чаша – это то же, что Котел Керидвен или Грааль, который Арианрод хранила в своем хрустальном святилище, изукрашенном жемчугами.

– Да, Грааль – все это, вместе взятое, ибо вмещает в себя и то, и другое: он есть и он содержит в себе священную воду источника. И однако ж, если вы взглянете на все эти святыни без должной подготовки, они, вероятно, вам покажутся ничем не лучше самого обычного меча, или копья, или блюда, или чаши – и это учит нас, что великая святость может быть заключена даже в вещах повседневных. А вот прикоснуться к ним – это дело другое, – бард покачал головой, – для человека неподготовленного прикоснуться к Таинствам – это верная смерть. Поэтому мы и сокрыли их здесь, на Авалоне.

– Где же? – встрепенулась Вивиана. Девочка так и впилась взглядом в рассказчика. Что ею движет? – задумалась ее мать. Любопытство, благоговение или жажда власти?

– А это – тоже одно из Таинств, – отозвался Талиесин. – Об этом знают только посвященные, призванные быть хранителями сих святынь.

Вивиана откинулась назад, полуприкрыв глаза, а бард между тем продолжал:

– Вам достаточно знать, что такое сии Сокровища и что они значат. Нас учат, будто Символ – ничто, а Реальность – все, и что реальность, заключенная в этих символах, – это четыре стихии, лежащие в основе всего сущего: Земля, Вода, Воздух и Огонь.

– Но не ты ли рассказывал нам, как важны символы? – возразила Вивиана. – Мы рассуждаем о четырех стихиях, но на самом-то деле понять их не способны. Символы – это то, что использует наш разум, дабы творить магию...

Талиесин улыбнулся девочке с особой теплотой, и у Аны вдруг защемило в груди. «Она слишком нетерпелива, – сказала себе Владычица. – Ее необходимо испытать!»

Вивиана поежилась, оглянулась – и, невзирая на чары, увидела стоящую рядом мать. Ана холодно воззрилась на нее; спустя мгновение Вивиана вспыхнула и отвела взгляд.

Тогда и Владычица повернулась к ней спиной и стремительно зашагала назад сквозь деревья. «Мне тридцать шестой год пошел, – думала она, – и лоно мое по-прежнему плодоносно. У меня могут родиться еще дочери. Но до тех пор эта девочка – мое единственное дитя и надежда Авалона».

Вивиана присела на корточках, потирая поясницу. Позади нее оттертые дочиста камни мощеной дорожки влажно поблескивали, а впереди ждали еще сухие. Колени ныли, руки покраснели и потрескались от воды. Отмытые камни, высыхая, ничем не отличались от тех, до которых очередь еще не дошла, что и неудивительно: дорожку драили уже в третий раз.

В первый раз необходимость в уборке и впрямь была: коровы ушли с пастбища и загадили дорожку. Поручить это дело Вивиане было только справедливо, ведь это она недоглядела за стадом.

Но намывать камни дважды и трижды нужды не было. Вивиана не боялась тяжелого труда – на хуторе приемного отца она лодырничать не привыкла – но много ли духовного смысла в том, чтобы переделывать работу, уже выполненную на совесть? Да и в том, чтобы скот пасти, если на то пошло – за коровами она и дома могла присматривать!

Ей упорно внушают, будто теперь ее дом – Авалон, угрюмо думала про себя девушка, макнув щетку в ведро и небрежно мазнув ею по следующему камню. Дом – это место, где тебя любят, где тебе рады... Владычица ясно дала понять, что призвала свою дочь на Авалон не из любви к ней, но в силу необходимости. И Вивиана в отместку выполняла все, что ей велели, угрюмо и безрадостно.

Все было бы не так плохо, если бы она изучала магию, говорила себе Вивиана, переходя к следующему камню. Но магия – это для старших. А младшим послушницам только детские байки перепадают да сомнительная честь прислуживать всей общине. А она даже сбежать не может! Порою кто-нибудь из девушек постарше сопровождал Владычицу в ее разъездах, но малолетки – ни ногой с Авалона! Если она попытается, она только заплутает в туманах и, чего доброго, утонет в болоте, так же, как и ее сестра.

Может, если попросить Талиесина, он увезет ее во внешний мир. Вивиане казалось, он ее любит. Но бард Владычице в рот смотрит – осмелится ли он навлечь на себя ее гнев ради девчонки, которая, чего доброго, ему даже не дочь? Вивиана прожила на Авалоне уже год и девять месяцев – и за все это время только один раз видела, как мать разгневалась не на шутку – это когда Ана узнала, что Верховный король отослал от себя законную супругу, воспитанницу Авалона, и женился на дочери Хенгеста-сакса. Поскольку истинный виновник находился в Лондинии и для Верховной жрицы оставался недосягаем, ярость Аны от нанесенного Авалону оскорбления не находила выхода, и воздух над островом искрил таким напряжением, что Вивиана, поднимая глаза к небу, удивлялась его синеве. По-видимому, именно это и имели в виду ее наставницы, говоря о том, что посвященная жрица должна уметь обуздывать свои чувства.

«Нужно просто запастись терпением, – говорила себе Вивиана, медленно продвигаясь вперед. – Время у меня есть. Когда я дорасту до посвящения и меня отправят за завесу туманов, я просто возьму да и уйду отсюда, только меня и видели...»

Солнце садилось, обращая облака в золотые стяги; все затихло – как это бывает, когда мир балансирует между ночью и днем. Вивиана поняла: надо бы поторопиться, чтобы закончить работу до вечерней трапезы. Да и вода в ведре почти закончилась. Девушка заставила себя подняться на ноги и зашагала вниз по тропе набрать еще. Ведро мерно позвякивало в ее руке.

Над колодезной шахтой возвышался древний каменный оголовок: открывали его только для некоторых церемоний. Вода утекала по желобку в Зеркальную заводь: жрицы смотрели в нее, желая узнать будущее; а уже оттуда лишнюю воду отводили к корыту, откуда ее и черпали для питья или для других целей – как, например, отмывание камней на мощеной дорожке.

Проходя мимо Зеркальной заводи, Вивиана невольно замешкалась. Учил же Талиесин, что важна реальность, а не символ; а реальность такова, что вода в корыте точно такая же, как и в заводи. Девушка опасливо огляделась по сторонам.

Время уходит, а вокруг – никого... Вивиана проворно шагнула в сторону и наклонилась зачерпнуть ведром воды.

Заводь полнилась огнем.

Ведро выскользнуло у девушки из рук и с грохотом покатилось по камням, но Вивиана, опустившись на колени, неотрывно глядела на воду. Вцепившись в невысокое заграждение, она тихонько постанывала – в ужасе от того, что видит, но не в силах отвернуться.

В городе бушевал пожар. Алое пламя лизало стены домов, выстреливало золотыми языками, найдя себе новую поживу; столп черного дыма пятнал небо. На фоне слепящего зарева мельтешили черные фигуры: люди вытаскивали добро из пылающих домов. В первую минуту Вивиане показалось, что это хозяева пытаются спасать свое имущество – и тут блеснул меч. Какой-то человек рухнул наземь, из разрубленной шеи фонтаном забила кровь; его убийца расхохотался и швырнул отнятый у бедняги ларчик на одеяло, на котором уже громоздилась целая груда такого рода осколков чужих жизней.

Улицы были завалены трупами; в чердачном окне Вивиана заметила чье-то лицо с раззявленным в беззвучном крике ртом. Светловолосые варвары повсюду сеяли смерть. Видение отодвинулось вглубь, развернулось шире, охватывая не только город, но и окрестности; по выходящим из ворот дорогам бежали люди; одни везли свои пожитки на телегах, запряженных лошадьми или мулами; другие сами впрягались в телеги или тащили мешки и тюки или, хуже того, брели вперед с пустыми руками, глядя в никуда бессмысленным взглядом, отупевшие от пережитых ужасов.

Вивиана прочла на опрокинутом камне название «Вента», но вокруг города, сколько хватало глаз, простирались заболоченные равнины: значит, это не Вента силуров. По всему судя, видела она столицу древних владений иценов, что лежат далеко на востоке. Сознание упрямо цеплялось за эти расчеты, всеми силами пытаясь отдалиться от увиденного.

Но видение ее не отпускало. Вивиана видела огромный город Камулодун и его ворота, объятые пламенем, и множество других римских городов, разрушенных и охваченных пожаром. Саксонские тараны сокрушали стены и башни. По опустевшим улицам по-хозяйски расхаживали банды мародеров, во́роны отскакивали от них в сторону – и улетали попировать всласть среди непогребенных тел. Шелудивый пес, победно ухмыляясь, протрусил через форум, таща в зубах отрубленную человечью руку.

Сельскую глубинку разор и разгром затронули меньше, но ужас, проносясь на черных крылах, вымел землю подчистую. Хозяева отдельно стоящих вилл закапывали в землю серебро и уходили на запад, топча хлеб на корню. Казалось, весь мир обратился в бегство пред натиском саксонских волков.

Огонь и кровь растекались по Британии алыми ручьями; глаза Вивианы наполнились слезами, она зарыдала – но отвести взгляд по-прежнему не могла. Постепенно она осознала, что кто-то говорит, обращаясь к ней – говорит уже давно:

– Дыши глубже... Вот так, хорошо... То, что тебе явлено, оно далеко, оно не может причинить тебе вред... Вдыхай и выдыхай, успокаивайся и расскажи мне, что ты видишь...

Вивиана судорожно, с перерывами, выдохнула, вдохнула уже спокойнее, сморгнула слезы. Видение по-прежнему удерживало ее в своей власти, но теперь девушке казалось, будто это всего лишь череда картинок во сне. Ее сознание парило где-то вне тела; она отстраненно сознавала, что кто-то задает ей вопросы, а ее собственный голос на них отвечает.

– Я надеюсь, девочке верить можно? Она ведь не склонна впадать в истерику или выдумывать всякую небывальщину, чтобы привлечь к себе внимание? – уточнил старый Нектан, архидруид и глава друидов Авалона.

Ана сардонически улыбнулась.

– Даже не пытайся утешать себя мыслью, что я выгораживаю свою дочь. Жрицы тебе подтвердят, что я ей никаких поблажек не делаю – я бы ее своими руками убила, если бы считала, что она надругалась над Таинствами. Но что смысла придумывать такую байку, если тебя никто не слышит? Вивиана была совсем одна – пока ее подруга не забеспокоилась, что та не пришла к ужину, и не пошла ее искать. К тому времени, как позвали меня, она пребывала в глубоком трансе, и, полагаю, даже ты признаешь, что я способна отличить истинное видение от притворства и лицедейства.

– В глубоком трансе, – эхом повторил Талиесин. – Но она же еще не обучена!

– Верно. И мне потребовались все мои силы, чтобы вывести ее из этого транса!

– И после такого ты продолжала ее расспрашивать? – удивился бард.

– Когда Богиня посылает видение такой силы и так внезапно, с ним нельзя не считаться. Мы не можем закрыть глаза на предостережение, – отозвалась Владычица, подавляя собственную тревогу. – Как бы то ни было, сделанного не воротишь. Все, что мы можем – это вызнать как можно больше, а потом уже оказать девочке необходимую помощь...

– Она поправится? – спросил Талиесин. Он был бледен как полотно; Ана нахмурилась. Она и не догадывалась, как сильно бард привязался к девочке.

– Вивиана сейчас отдыхает. Не думаю, что есть причины для беспокойства: она у нас двужильной породы – есть в кого! – сухо отозвалась Ана. – Проснется она совсем разбитая, но если чего и вспомнит, то смутно, словно давний сон.

Нектан откашлялся.

– Хорошо же. Если видение истинно, что нам нужно делать?

– Первое, что следовало сделать – и что я уже сделала! – это послать гонца к Вортигерну. Сейчас лето в разгаре, а девочка видела поля в пору жатвы. Если предупредить короля сейчас, у него будет немного времени подготовиться.

– Если он нашим предупреждением воспользуется, – с сомнением откликнулась Юлия, одна из старших жриц. – Но эта саксонская ведьма крепко держит его за... – Поймав на себе взгляд Аны, жрица умолкла на полуслове.

– Даже если Вортигерн выступит против Хенгеста вместе со всей своей дружиной, он ничего не добьется, – быстро вмешался Талиесин. – Что там, говоришь, за слова выкрикнула Вивиана в самом конце?

– «Орлы улетели навсегда. Днесь пробуждается Белый Дракон – и пожирает землю...» – прошептала Ана, дрожа.

– Этой беды мы и боялись, – тяжко вздохнул молодой друид по имени Таленос. – Близок рок, который мы так надеялись отвратить!

– И что же ты предлагаешь – ну, кроме как стенать и бить себя в грудь под стать христианам? – ядовито осведомилась Ана. Да, все так плохо, как он говорит, и даже хуже, подумала она про себя, вспоминая ужас в словах Вивианы – с тех пор, как Верховная жрица их услышала, ей кусок в горло не шел. Но нельзя, чтобы другие видели, как она напугана.

– А что мы можем поделать? – откликнулась Елена, старшая из жриц. – Авалон отделен от мира: здесь наше тайное прибежище, и со времен Караузия оно сокрыто от всех чужих глаз. Подождем, пока пожары вокруг нас не догорят сами собою. По крайней мере, мы тут в безопасности... – Под презрительными взглядами остальных она смешалась и умолкла.

– Будем молить Богиню о помощи, – подсказала Юлия.

– Этого недостаточно, – покачал головой Талиесин. – Если король не может или не хочет пожертвовать собою ради своего народа, значит, это должен сделать мерлин Британии.

– Но у нас нет... – начал было Нектан. Его румяные щеки разом побледнели. Ана, у которой сердце заныло от мучительной тревоги – она-то сразу догадалась, куда клонит Талиесин! – не могла не усмехнуться с горечью, видя, как перепугался старый жрец при одной только мысли о том, что роль эта достанется ему.

– ...нет мерлина, – докончил Талиесин. – И нету жреца, достойного носить этот титул, – нету с тех пор, как римляне впервые вторглись в Британию: тогда мерлин умер, чтобы Карактак мог продолжать борьбу.

– Мерлин – один из великих учителей, светозарная душа; ради того, чтобы по-прежнему опекать и оберегать нас, он отказался вознестись за пределы этой сферы, – объяснил Нектан, снова усаживаясь на скамью. – Новое воплощение ослабит его силу. Мы можем молить его вразумить нас и наставить, но не должны просить, чтобы он опять явился к нам во плоти.

– Даже если другого способа спастись нет? – спросил Талиесин. – Если он такой просветленный, он сам решит, согласиться или отказаться. Но он, конечно же, не явится, пока мы не попросим!

Юлия подалась вперед.

– Во времена Карактака это не сработало. Король, ради которого мерлин принял смерть, был захвачен в плен, и римляне перебили друидов священного острова.

Нектан покивал.

– И хотя тогда это казалось великим бедствием, завоеватели-римляне – тот самый народ, гибель которого мы оплакиваем сейчас! Как знать, может, настанет день, когда и с саксами мы будем жить в мире и согласии, как до сих пор жили с Римом!

Все глаза устремились на него, и Нектан, в свою очередь, замолчал.

Римляне, подумала Ана, умели не только воевать – они несли цивилизацию. А саксы немногим лучше диких лесных волков.

– Даже если бы мерлин родился завтра, к тому времени, как он повзрослеет, будет уже слишком поздно, – вслух произнесла она.

– Но я слыхал, есть и другой способ, – негромко возразил Талиесин. – Это когда кто-то из ныне живущих открывает свою душу, дабы впустить Другого...

– Нет! – Голос ее, исполненный страха, хлестнул собеседника, словно плетью. – Именем Богини я запрещаю! Мне не нужен мерлин – мне нужен ты, ты сам, здесь, рядом! – Ана глядела на него, глаза в глаза, призывая на помощь всю свою силу, не давая опустить взгляд: мучительное противостояние грозило затянуться до бесконечности – но вот наконец геройский пыл в серых глазах барда угас.

– Владычица Авалона изрекла свою волю: я повинуюсь, – прошептал он. – Но скажу тебе вот что. – Талиесин посмотрел ей прямо в лицо. – В итоге итогов без жертвы не обойтись.

Вивиана лежала в своей постели в Доме дев и глядела, как танцуют пылинки в последних солнечных лучах, пробившихся в зазор между дверным проемом и пологом. Она чувствовала себя совершенно разбитой и измочаленной – внутри и снаружи. Старшие жрицы объяснили ей: это потому, что к видению она не была подготовлена. Ее тело напряглось каждой своей клеточкой, сопротивляясь вторжению, мышцы давили друг на друга: оставалось только удивляться, что она костей не переломала. Разум ее перетянуло в ту, другую реальность. Если бы мать не открыла собственный разум и не отыскала ее, Вивиана могла бы погибнуть.

Больше всего Вивиана дивилась тому, что ее мать согласилась подвергнуться такой опасности и что ее собственный дух без страха отозвался на прикосновение Аны. Надо думать, Владычице просто хотелось узнать, что говорилось в видении, подсказывал Вивиане вечно сомневающийся внутренний голос. И однако ж было в мыслях Аны нечто такое, что разум ее дочери, по всей видимости, сразу же признал. Наверное, они с матерью похожи друг на друга куда больше, нежели та или другая готовы признать. Видимо, поэтому они с матерью и не ладят, с улыбкой подумала Вивиана.

Но Владычица Авалона обладала всеми нужными навыками, умениями и опытом. Возможно, Вивиана унаследовала таланты своей матери и даже больше, но до тех пор, пока она не научится ими пользоваться, она представляет опасность как для себя самой, так и для окружающих.

Пережитый опыт отрезвил ее куда действеннее, нежели любое наказание, которое сочла бы нужным наложить на нее мать. Вивиана с неохотой признавала, что сама виновата в случившемся. Да, после ее приезда на Авалон ударили лютые морозы – зима выдалась одной из самых суровых за всю историю; на Самайн лед был не лед, а одно название, но к середине зимы озеро замерзло, и болотные жители привозили жрицам съестные припасы на санях через сугробы и заносы. В ту пору жрецы и жрицы были слишком озабочены тем, чтобы выжить, и об обучении почти не думали. Но с тех пор Вивиана все делала без души, словно отбывая тягостную повинность; казалось, она бросает матери вызов: ну же, попробуй, заставь меня учиться!

Дверной полог сдвинулся, и по спальне поплыл аппетитный запах – у Вивианы аж слюнки потекли. Между кроватями прошла Роуан – и с улыбкой поставила на скамью накрытый поднос.

– Ты проспала всю ночь и весь день. То-то проголодалась небось!

– Еще бы, – отозвалась Вивиана и, морщась от боли, приподнялась на локте. Роуан сдернула тряпицу, и Вивиана жадно зачерпнула ложкой из дымящейся миски с тушеными овощами. Там попадались даже кусочки мяса, что несказанно удивило девушку, ведь будущие жрицы, проходя обучение, ели легкую, щадящую пищу, чтобы очистить тело и обострить чуткость и восприимчивость. По-видимому, старшие решили, что прямо сейчас обостренная чувствительность ей ни к чему.

Но, несмотря на голод, девушка обнаружила, что больше половины миски съесть не в силах – желудок не принимает. Она со вздохом откинулась обратно на постель.

– Поспишь еще? – спросила Роуан. – Надо сказать, выглядишь ты – как будто тебя палками молотили.

– Примерно так я себя и чувствую; очень хочется отдохнуть – но боюсь, опять кошмары приснятся.

Роуан с жадным любопытством уставилась на товарку и наклонилась ближе.

– Старшие говорят, ты какую-то напасть увидела, но объяснять отказываются. А что это было? Что тебе открылось-то?

Глядя на Роуан снизу вверх, Вивиана содрогнулась всем телом: даже такой простой вопрос воскресил в памяти пережитые ужасы. За дверью послышались голоса, и Роуан поспешно выпрямилась. Вивиана облегченно выдохнула: откинув полог, в спальню вошла Владычица Авалона.

– Вижу, о тебе хорошо заботятся, – сдержанно проговорила Ана. Роуан почтительно поклонилась Владычице – и от греха подальше убежала прочь.

– Спасибо... что вернула меня обратно, – проговорила Вивиана. Повисла неловкая тишина, но девушке показалось, что щеки матери зарумянились чуть ярче обычного.

– Мать из меня... не ахти какая, – с трудом выговорила наконец Ана, – но, возможно, оно и к лучшему, ведь я вынуждена ставить обязанности жрицы на первое место, а обязанности матери – на второе. Как жрица я бы поступила точно так же. Но я рада видеть, что ты идешь на поправку.

Вивиана заморгала. Это, конечно, не бог весть что – уж конечно, не такие слова мечтала она в детстве услышать от матери. Но прямо сейчас Ана отнеслась к ней добрее, нежели за все те два года, что девочка пробыла на Авалоне. Дерзнет ли она попросить о большем – о сущей малости?

– Мне уже лучше, но я боюсь засыпать... Если бы Талиесин поиграл на арфе, его музыка навеяла бы мне хорошие сновидения.

В первое мгновение Владычица, похоже, рассердилась. Но тут в голову ей пришла какая-то новая мысль – и она кивнула.

Когда ближе к ночи бард явился к изголовью больной, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Вивиана спросила, что случилось, но тот только улыбнулся и сказал, что ей и без того изрядно досталось, для одного-то дня; нагружать ее еще и своими неприятностями он не станет. А в музыке, что рождалась под его пальцами в блестящих струнах арфы, печаль не звучала; в ту ночь Вивиана спала крепко, без сновидений.

Следующий же год подтвердил истинность пророчества Вивианы. Это придало ей веса в глазах прочих жриц, но девушка куда охотнее сносила бы их презрение, ведь с наступлением поры урожая стали приходить известия – хуже не придумаешь, пусть Авалон и отделяло от места событий изрядное расстояние. Сакс Хенгест, жалуясь, что Вортигерн не выплатил обещанных денег, обрушился на города Британии огнем и мечом. За несколько коротких месяцев все южные и восточные области были разорены, а западные земли наводнили беженцы.

Саксов было великое множество, и все-таки недостаточно, чтобы занять весь остров. Кантием владел Хенгест; владения триновантов к северу от реки Тамезис стали охотничьими угодьями восточных саксов, а их союзники-англы прочно утвердились в землях иценов. В иных краях хозяйничали разбойники: они совершали набеги и снова откатывались назад. Но бриттские беженцы в дома свои не возвращались, ведь как зарабатывать себе на жизнь, если не осталось рынков, на которых можно продать свой урожай и свои изделия? Завоеванные земли были что язва на теле Британии, а пограничные с ними области омертвели еще до того, как недуг затронул и их.

Дальше к западу жизнь текла более или менее своим чередом – но страх давал о себе знать. На Авалоне, отрезанном от мира, жрицы жили в безопасности – но можно ли наслаждаться покоем и миром, если повсюду вокруг гибнут люди и горят города? Время от времени болотные жители находили среди топей заплутавших беженцев. Христиане обретали приют у монахов на их острове, но кое-кто добрался и до Авалона.

Верховный король, невзирая на жену-саксонку, сложа руки не сидел. Мало-помалу распространялись слухи о том, как Вортигерн оборонил Лондиний и как его сыновья пытаются объединить людей, и сплотить силы, и отобрать захваченные британские земли обратно, ища поддержки в краях, войной не затронутых.

Весной следующего года, когда Вивиане исполнилось семнадцать, сквозь туманы пришел один из болотных жителей с неожиданным посланием. Сын Верховного короля явился просить о помощи Авалон.

В Доме дев послушницы жались друг к другу и кутались в одеяла: стояла ранняя весна, и было еще очень зябко.

– Так ты его своими глазами видела? – шептала маленькая Мандуя, приехавшая на Авалон только прошлым летом. – Он красавчик, да?

Мандуя была совсем юна, но развита не по летам; Вивиана подумала про себя, что долго та на Авалоне не задержится и жрицей вряд ли станет. Но, с другой стороны, сама она до сих пор ходит в послушницах, и хотя ростом не вышла, годами старше их всех. Из всех тех, кого Вивиана застала в Доме дев по приезде, сейчас оставалась только ее подруга Роуан.

– Все принцы хороши собой, и все принцессы писаные красавицы, – расхохоталась Роуан. – Работа у них такая.

– Он ведь был женат на твоей сестре, так? – спросила Клавдия. Беженка из Кантия, она происходила из хорошей семьи; впрочем, теперь она об этом предпочитала не вспоминать. Вивиана покачала головой.

– Моя сестра Идрис вышла замуж за Категирна, старшего сына Вортигерна. А это – младший, Вортимер. – Она видела гостя мельком, когда он только прибыл: худощавый, темноволосый, под стать ей самой, но выше ростом. Слишком молод для ратных подвигов – совсем еще мальчишка! Во всяком случае, так подумалось Вивиане – пока она не заглянула в его глаза.

Деревянная зимняя дверь в дальнем конце зала распахнулась, все головы повернулись на звук.

– Вивиана, – донесся голос одной из старших жриц, – тебя мать зовет. Поспеши – и надень церемониальное платье.

Вивиана встала, недоумевая, что бы это значило. Пять пар круглых от удивления глаз неотрывно наблюдали за нею, пока она облекалась в плащ, но ни одна из послушниц не отважилась произнести ни слова. А вернется ли она по-прежнему девушкой? – гадала про себя Вивиана. Она слыхала о магическом обряде, для которого требуется такая жертва. Она неуютно поежилась; но по крайней мере, если такое случится, им придется, хочешь не хочешь, посвятить ее в жрицы.

Владычица, уже облаченная в багряные одежды Матери, ждала в Большом доме вместе с прочими. Седовласая Елена, вся в черном, явно была выбрана на роль Старухи. В черном был и Нектан; алый наряд Талиесина ослеплял великолепием. Но белое платье Вивианы затмевало всех и вся. «Да мы же принца ждем», – вдруг осенило ее.

Вивиана ничего не услышала – но Ана обернулась и велела ей опустить покрывало. Вошел принц Вортимер, дрожа от холода в белой шерстяной тунике, одолженной у одного из друидов помладше. Он поклонился, не сводя взгляда с Владычицы Авалона.

«Боишься? Вот и правильно!» – улыбнулась под покрывалом Вивиана. Не говоря ни слова, Владычица повела их прочь из чертога. Уже шагая вверх по тропе к вершине Тора, девушка поняла, что ей тоже страшно.

Нынче ночью луна была еще совсем юна, ее лучезарный лук выгибался на запад; мир клонился к полуночи. «Она похожа на меня», – подумала Вивиана, завороженно глядя ввысь. Девушка поежилась; факелы, установленные по обе стороны от алтаря, струили мерцающий, неверный свет, но тепла не давали. Вивиана вдохнула поглубже, как ее учили, приказывая телу пренебречь стылой прохладой.

– Вортимер, сын Вортигерна, – Владычица говорила совсем тихо, но голос ее гулко разносился по всему кругу, – зачем ты пришел сюда?

Остальные двое жрецов вышли вперед, сопровождая принца, так, что он встал лицом к лицу с Владычицей по разные стороны алтарного камня. Со своего места за плечом матери Вивиана видела, как глаза его потрясенно расширились: он видел перед собою не невысокую смуглую женщину по имени Ана, но статную и величавую Верховную жрицу Авалона.

Вортимер судорожно сглотнул, но когда он заговорил, голос его почти не дрожал.

– Я пришел ради Британии. Хищные волки рвут ее тело, а христианские священники в бессилии своем твердят, что это наказание, посланное нам за грехи наши. Но в чем грешны малые дети, гибнущие в пожарах, или младенец, голову которого расшибли о камни? Я видел все эти злодеяния своими глазами, о Владычица, и в сердце моем пылает жажда мести. Я взываю к древним богам, к исконным защитникам моего народа, прося о помощи!

– Ты хорошо говоришь, но дары богов просто так не даются, – отвечала Верховная жрица. – Мы служим Великой Богине, она безымянна, и однако ж имен ее не счесть; она лишена формы, и однако ж с тысячью лиц. Если ты пришел посвятить свою жизнь служению Ей, может статься, Она и услышит твой зов.

– Моя мать воспитывалась здесь, на священном острове, и научила меня любить древние обычаи. Я готов отдать все, что потребуется, дабы заручиться благоволением Авалона.

– И даже жизнь? – Вперед вышла Елена. Вортимер снова сглотнул, но кивнул. Старуха рассмеялась сухим как прах смехом. – Однажды от тебя могут потребовать твою кровь, но еще не сегодня...

Настал черед Вивианы.

– Не кровь твою потребую я от тебя, но твою душу, – тихо произнесла она.

Вортимер обернулся к ней: горящий взгляд юноши едва не прожигал ее покрывало.

– Душа моя принадлежит тебе... – Он внезапно сморгнул. – Она всегда принадлежала тебе. Я помню... я уже приносил сию жертву прежде.

– Вручить должно и тело, и дух, – сурово произнесла Ана. – Если ты и впрямь того желаешь, алтарь ждет тебя.

Вортимер сбросил белую тунику и, нагой и дрожащий, простерся навзничь на холодном алтарном камне. «Невзирая на мои слова, он думает, мы собираемся его убить», – подумала про себя Вивиана. Сейчас юноша казался едва ли не малолетним подростком: Вивиана решила, что он старше ее всего-то на год-другой.

Елена и Нектан встали со стороны севера и юга, Вивиана заняла место на востоке, Талиесин – на западе. Тихо напевая, Верховная жрица подошла к краю круга и, повернувшись посолонь, заскользила в танце промеж камней, петляя туда-сюда, то внутрь, то наружу. Один раз, и дважды, и трижды обошла она круг; когда же она проплывала мимо Вивианы, сознание девушки туманилось: иным, измененным взглядом она видела, как мерцающий проблеск пронизывает стоячие камни, которые словно бы повисают в воздухе. Закончив, Верховная жрица вернулась в центр круга.

Вивиана выпрямилась в полный рост, встала поустойчивее, мысленно потянулась к небу – и принялась заклинать древними, тайными именами стихии, охраняющие Восточные врата. Каменный круг наполнился благоуханием яблоневого цвета.

Гулко разнесся голос старой Елены: внутри круга разлился южный зной. Затем музыкальный голос Талиесина обратился к западу, и Вивиану подхватил поток силы. Лишь когда моление Нектана призвало хранителей севера, Вивиана снова почувствовала себя на твердой земле. Но каменное кольцо, в которое она возвратилась, больше не было частью мира – во всяком случае, не всецело. Даже Вортимер перестал дрожать: в кругу заметно потеплело.

Ана откупорила стеклянный фиал, висевший у нее на поясе; в воздухе разлился тяжелый, густой аромат благовонного масла. Елена нанесла масло на кончики пальцев, наклонилась к стопам Вортимера и начертала на них знак силы.

– Связую тебя со священной землею, – прошептала она. – В жизни и в смерти ты принадлежишь этой стране.

Верховная жрица в свой черед взяла масло и осторожно умастила его фаллос, напрягшийся под ее ладонью. Вортимер отчаянно покраснел.

– Я притязаю на твое семя жизни, дабы служил ты Госпоже всей своей силой.

Владычица передала фиал Вивиане, и та начертила третий знак на челе юноши. Она заморгала: в воспоминаниях об иной жизни возник образ светловолосого мужа с глазами синими, словно море, а затем – еще один юноша, почти мальчик: предплечья его только что украсили татуировками в виде драконов – символом королевской власти.

– Все твои мечты, и стремления, и священный дух внутри тебя я ныне посвящаю Ей... – негромко проговорила Вивиана и сама удивилась, как нежно и сладостно звучит ее голос. Может, в иных жизнях она его любила? Приподняв покрывало, она наклонилась и поцеловала юношу в губы – и на краткий миг увидела в его глазах отражение богини.

Вивиана отошла к матери и Елене: они стояли в изножье каменного ложа. Все трое соединили руки: голова у девушки закружилась, реальность сдвинулась – это отпала ее прежняя суть. Накатила паника, Вивиана задрожала крупной дрожью: ей доводилось видеть этот обряд прежде, а вот участвовать – никогда.

А в следующий миг ее сознание уступило место Иной сущности, которая сосредоточилась в трех фигурах, застывших в кругу, и однако ж три фигуры ее не вмещали, ибо Она объяла весь мир. Вивиана сознавала, что у Ее тройственной природы есть и другие лица, и однако ж она была Едина, пусть и вещала тремя парами губ, но один и тот же голос доносил Ее слова до распростертого на алтаре юноши.

– Ты, кто взыскует Богини и полагает, будто знает, о чем просит – узнай же теперь, что я никогда не буду такой, как ты ожидаешь, но всегда иной, и всегда – чем-то бо́льшим...

Вортимер поднялся, выпрямился – и преклонил колена на алтаре. Какой он маленький и хрупкий!

– Ты вслушиваешься, надеясь услышать Мой голос, но Меня ты услышишь в тишине; ты жаждешь Моей любви, но когда ты обретешь ее, ты познаешь страх. Ты молишь Меня о победе, но власть Мою ты поймешь, только потерпев поражение. Зная все это, ты по-прежнему готов принести жертву? Ты вручаешь себя Мне?

– Ты – мое начало и исток... – Голос его дрогнул, но Вортимер продолжал: – Я только возвращаю Тебе то, что и без того принадлежит Тебе по праву... Я не ради себя прошу, но ради народа Британии. – При этих словах Вортимера сияние внутри круга разгорелось ярче.

– Я – Великая Мать всего живого, – донесся Ее ответ. – Детей у Меня великое множество. Ты полагаешь, будто какие-то деяния людские способны погубить эту землю или что ты можешь отторгнуться от Меня?

Вортимер склонил голову.

– У тебя благородное сердце, сын мой, посему на какое-то время ты обретешь желаемое. Я принимаю твое служение, как принимала прежде. Ты был некогда Священным Королем, был и императором. Ты снова встанешь на защиту Британии. Твоя рука свершит то, чего дано достичь одному человеку, но для полной победы над саксами время еще не пришло. В веках запомнят иное имя. Твои труды в этой жизни только подготовят почву... Ты согласен?

– Согласен, Госпожа – а как иначе? Я смиряюсь с Твоей волей, – тихо проговорил он.

– Тогда отдыхай; ты хорошо послужишь Мне, и я сдержу данное тебе обещание; а когда у Британии снова возникнет нужда, ты вернешься...

Лицо его просияло. Богиня наклонилась к нему, обвила его руками, когда же объятия Ее разомкнулись, он свернулся в клубок на алтарном камне и заснул как малое дитя.

Глава 19

Лето близилось к концу; в безоблачном небе пылало солнце, обращая траву в золото. Друиды вырыли для жриц купальню на краю озера. По такой жаре не было нужды в одежде: женщины расстилали на траве широкие полотнища и обсыхали под солнцем или рассаживались поболтать на скамейках в тени раскидистого дуба.

Волосы у Вивианы немного отросли после ежегодной стрижки, но, чтобы избавиться от влаги, достаточно было хорошенько встряхнуть головой. К тому времени девушка попривыкла к короткой длине; а в такой день, как этот, отсутствие избыточной тяжести воспринималось как великое благо. Вивиана расстелила на траве тунику и прилегла на солнышке, подрумянивая тело до того же коричневого оттенка, который уже обрели руки и ноги. Ее мать сидела на пеньке в тени, запрокинув голову так, чтобы на волосы падало солнце – Юлия как раз их расчесывала.

Владычица обычно оборачивала волосы вокруг головы и скрепляла шпильками; распущенные они падали ниже пояса. Гребень подхватывал каждую темную прядь по очереди, и красновато-коричневые блики пробегали по ней сверху вниз волнами пламени. Сквозь сощуренные веки Вивиана наблюдала за Верховной жрицей: та потягивалась от удовольствия, словно кошка. Девушка привыкла думать о матери как о безобразной карлице: угловатой и хмурой, кроме как в те моменты, когда она облекалась в красоту Богини в ходе обряда. Но сейчас Ану никто не счел бы уродиной.

Восседая на пеньке словно на троне, она выглядела богиней в миниатюре: тело словно изваяно из старой слоновой кости, гладкий живот исчерчен серебристыми шрамами, следами родов; грудь высокая и крепкая. А какой счастливый у нее вид! Заинтересовавшись, Вивиана расфокусировала взгляд, как ее учили, и увидела, что Ану словно бы одевает слепящее розоватое зарево – причем ярче всего оно сияет над животом. Неудивительно, что даже невооруженному глазу кажется, будто она светится изнутри.

Похолодев от внезапного подозрения, возмущенная Вивиана села. И направилась к матери, волоча за собой тунику.

– Красивые у тебя волосы, – сдержанно произнесла девушка. Глаза Аны распахнулись, но она по-прежнему улыбалась. Со всей определенностью, она сама на себя не похожа! – Ну да ты ведь их растила так долго. Ты стала жрицей в пятнадцать лет, так? И первого ребенка родила год спустя, – задумчиво рассуждала Вивиана вслух. – А мне уже девятнадцать. Тебе не кажется, матушка, что пора бы и мне принять посвящение – и тоже начать отращивать волосы?

– Нет. – Ана не изменила позы, но все тело ее ощутимо напряглось.

– Почему нет? Я уже старше всех послушниц в Доме дев. Или мне суждено стать самой старой девственницей в истории Авалона?

Вот теперь Ана выпрямилась, однако ж гнев еще не вполне возобладал над благодушием.

– Я – Владычица Авалона, и мне решать, готова ты или нет!

– Какой же урок я не усвоила? С каким заданием не справилась? – вскричала Вивиана.

– Урок послушания ты не усвоила! – Темные глаза полыхнули огнем; Вивиана ощутила силу матери – словно порыв горячего ветра.

– Да неужто? – Вивиана ухватилась за единственное доступное ей оружие. – А может, ты просто-напросто ждешь, чтобы надобность во мне отпала – когда на свет родится дитя, которое ты носишь?

Ана вспыхнула, и подозрения Вивианы превратились в уверенность. По всей видимости, это случилось в день середины лета. Интересно, кто отец... и знает ли он о ребенке?

– Стыдись – в твои-то лета, когда тебе пора бы стать бабушкой, взять и снова забеременеть!

Вивиана и сама расслышала в своем голосе капризные нотки – вместо дерзкой уверенности! – и в свой черед покраснела до корней волос. Ана расхохоталась – и девушка отвернулась, натянула тунику и бегом кинулась прочь. Материнский смех преследовал ее словно проклятие.

Выносливости Вивиане было не занимать: за летние месяцы в трудах на свежем воздухе она закалилась и окрепла. Девушка бежала куда глаза глядят, но ноги сами выбирали безопасную тропу вдоль края озера, прочь от Тора. За лето болота местами высохли, и вскоре она забрела невесть куда: так далеко от Авалона она никогда еще не оказывалась с тех пор, как сюда приехала. Но она спешила все вперед и вперед, не оглядываясь.

Остановиться ее заставила не усталость, но туман, что вдруг стеной воздвигся перед нею, заслонив свет. Вивиана замедлила шаг, сердце ее неистово колотилось в груди. Она твердила себе, что это просто белесая хмарь, поднимающаяся над заболоченной почвой жарким днем. Однако ж такие пары начинают клубиться ближе к ночи, когда воздух охлаждается; а, судя по солнцу, полдень миновал не так давно. Повсюду вокруг мерцало серебряное марево; и – ни дорог, ни тропинок.

Вивиана застыла на месте и огляделась. Рассказывали, будто Авалон перенесен в некое место, находящееся на полпути между миром людей и Фаэри. Те, кто владел нужным заклинанием, проходили сквозь туманы к смертным берегам. Но бывали случаи, когда что-то шло не так и мужчина или женщина, заплутав, терялись в волшебной стране.

«Мать моя наверняка поступила бы мудрее – послала бы меня в туманы со стороны смертного мира», – подумала девушка, чувствуя, как высыхает на коже холодный, липкий пот.

Завеса истончалась; Вивиана сделала еще шаг – и остановилась как вкопанная: глазам ее открылся зеленый склон, заросший пышными травами, испещренный незнакомыми цветами. Там было дивно красиво – но местность она не узнавала.

По ту сторону пригорка слышалось чье-то пение. Вивиана нахмурилась: голос звучал приятно, но в ноты попадал не всегда. Девушка осторожно раздвинула папоротник и выглянула из-за бугра.

Среди цветов сидел старик – и самозабвенно распевал. Лоб у него был выбрит, как у друида, но на груди его поверх неприметной туники из темной шерсти висел деревянный крест. Девушка так удивилась, что, вероятно, забыла об осторожности: старик увидел ее и улыбнулся.

– Да пребудет с тобою благословение, красавица, – тихо произнес он, словно опасаясь, что она того гляди исчезнет.

– Что ты тут делаешь? – спросила Вивиана, спускаясь вниз по склону.

– То же самое я могу спросить у тебя, – отозвался он, окидывая взглядом ее исцарапанные ноги и вспотевший лоб. – Ибо хоть ты куда как похожа на жителей Фаэри, я вижу, ты смертная девушка.

– Ты их видишь? – воскликнула она.

– Воистину дарован мне такой дар, и хотя братья мои по вере предостерегают меня – мол, существа эти демоны или обольщения Врага, – я отказываюсь верить, что такая красота таит в себе зло.

– Тогда ты очень необычный монах, судя по тому, что мне доводилось слышать, – отозвалась Вивиана, усаживаясь рядом со стариком.

– Боюсь, что так, ведь мне все кажется, что наш Пелагий был прав, когда учил, будто добродетельный человек, живущий в ладу и в мире со всеми, всенепременно попадает на небеса. Меня рукоположил епископ Агрикола, и я принял имя Фортуната. Агрикола почитал ересью учение Августина о том, что все мы рождаемся грешниками и можем надеяться спастись только по прихоти Господней. Но в Риме считают иначе, так что в Британии мы вне закона. Братья с Инис Витрина приняли меня к себе и приставили приглядывать за часовней на Птичьем острове.

Старик поулыбался – и тут взгляд его сделался сосредоточенно-напряженным, и он указал куда-то мимо нее:

– Тсс... вот она, дивное создание – видишь?

Вивиана медленно повернула голову: радужно-переливчатое мерцание, исходящее от бузины, соткалось в стройную, гибкую фигуру в венке из белых цветов, облаченную в глянцевые иссиня-черные ткани.

– Благая матушка, приветствую тебя, – прошептала девушка, склонив голову и сложив руки в ритуальном жесте.

– В этой девушке течет древняя кровь, сестрицы – добро ей пожаловать к нам! – При этих словах в воздухе закружились лучезарные существа в многоцветных одеждах. Несколько мгновений они вихрем вились вокруг гостьи; кожу слегка покалывало под ласковыми касаниями бесплотных рук. А затем, заливисто рассмеявшись, они унеслись прочь.

– А! – теперь понимаю. Ты с другого острова – с Авалона, – промолвил отец Фортунат. Девушка кивнула.

– Меня звать Вивиана.

– Говорят, это благословенный остров, – просто сказал он. – Как же тебя угораздило забрести сюда?

Вивиана подозрительно покосилась на него. Он встретил ее взгляд с обезоруживающим простодушием. Конечно же, старик не воспользуется ее признаниями во вред ей – или ее матери, если на то пошло; спросил он просто из сочувствия и не иначе.

– Я рассердилась. Моя мать беременна – в ее-то возрасте! – а меня по-прежнему за ребенка держит! – Вивиана встряхнула головой. Почему-то здесь и теперь с трудом вспоминалось, что ее так разозлило.

Отец Фортунат широко распахнул глаза.

– Я не имею права тебе советовать; воистину я мало знаю о женщинах, но ведь новая жизнь – это повод для ликования, тем более, если зарождение ее граничит с чудом. Когда младенец родится, матери наверняка понадобится твоя помощь. Разве не отрадно тебе будет качать на руках малое дитя?

В свой черед оторопела и Вивиана. В ослеплении обиды она ни разу не подумала о ребенке. Бедная малютка, много ли времени найдется на нее у матери? Пусть Ане до взрослой дочери и дела нет, но будущая сестренка в Вивиане нуждается! Отец Фортунат – забавный старик, но от разговора с ним девушке сделалось легче.

Она подняла взгляд, гадая, как отсюда выбираться, и осознала, что серебристое сияние, в котором нет ни путей, ни троп, постепенно темнеет до лиловых сумерек, пронизанных проблесками нездешнего света.

– Ты права – пора возвращаться в мир, – кивнул священник.

– А как ты находишь дорогу?

– Видишь вон тот камень? Он очень древний – он стоит и на Птичьем острове; наступив на него, я прохожу в Фаэри, пусть и недалеко. Думается мне, таких мест силы много – там, где завесы между мирами тонки и полупрозрачны. В воскресенье, отслужив обедню, я прихожу сюда восславить Господа и творение Его, ибо если Он – Создатель всего сущего, выходит, и это место тоже создал Он, а ничего прекраснее я не видывал. Ты, девонька, можешь пойти со мной, если хочешь. На острове Бриги живут святые женщины, они охотно приютят тебя...

«Вот и он, удобный случай, которого я так ждала, – подумала Вивиана, – возможность сбежать, чтобы самой строить свою жизнь». И все-таки она покачала головой.

– Я должна вернуться обратно домой. Может статься, я найду и другие такие же места, где завесы истончились.

– Хорошо, но про камень все-таки помни. Если я тебе понадоблюсь, приходи – я всегда буду тебе рад. – Старик поднялся на ноги и простер руки в благословляющем жесте, и Вивиана склонилась перед ним, словно перед одним из старших друидов.

«Богиня, направь меня, – подумала про себя Вивиана, когда старик исчез в сумерках. – На словах-то я храбрая – но я понятия не имею, куда идти».

Девушка встала, закрыла глаза и представила в уме остров Авалон, мирно дремлющий в лиловых сумерках, когда на водах мерцает последний розовый отблеск западного неба. И едва она утихомирила свои мысли, в безмолвии зазвучали первые ноты музыки – словно серебряный дождь. Мелодия эта заключала в себе почти неземную красоту. Но то и дело музыка сбивалась, и в эти мгновения, свидетельствующие о человеческом несовершенстве, Вивиана понимала, что слышит не эльфийскую музыку, а песнь арфиста – арфиста, одаренного едва ли не превыше меры, отпущенной смертным.

Если небеса Фаэри никогда не сияли ярким светом, то и кромешной тьмы они не знали. В лиловых сумерках была видна дорога, и Вивиана медленно побрела в сторону музыки. Теперь она звучала громче – и так жалобно, что хотелось рыдать. Душу сокрушала не только гармония созвучий, но звенящая в них тоска. Арфа пела о скорби, арфист пел о печали – и звал скиталицу домой через холмы и озера...

Следуя на звук, Вивиана наконец-то вышла в поле, где над сырой землей уже курились вечерние туманы. Вдали на фоне неба четко выделялся знакомый силуэт Тора. Но девушка смотрела не на холм, а куда ближе – на Талиесина, который сидел на истертом сером камне, играя на арфе.

Играя на арфе, Талиесин вызывал видения такие яркие, что ему самому казалось, он того гляди ощутит их под пальцами, если только протянет руку. В первую минуту хрупкая, стройная девушка, окутанная туманами Фаэри, что вышла ему навстречу, показалась барду одной из жительниц волшебной страны: голову она несла так высоко, а ступала так легко, словно и земли-то не касалась. Но если она и была видением, то видением с Авалона, ведь этот скользящий шаг был поступью жрицы.

Талиесин оторопело глядел на нее, а пальцы его, словно сами по себе, все перебирали струны. Бард узнал ее – но она вдруг показалась чужой, ведь его сердце взывало к ребенку, которого он успел полюбить, а перед ним стояла дивно прекрасная женщина.

Вивиана окликнула его по имени – и чары рассеялись. Он едва успел поставить наземь арфу – и девушка бросилась ему на грудь, горько рыдая.

– Вивиана, милая... – Бард похлопал ее по спине, остро осознавая, что держит в объятиях тело отнюдь не детское. – Я так за тебя беспокоился!

Девушка отстранилась, подняла на него глаза.

– Ты испугался до смерти – я слышала это в твоей песне. А моя мать – она тоже испугалась? Я думала, чего доброго, уже болота прочесывают – в поисках моего бездыханного тела...

Талиесин задумался. Владычица почти ничего не сказала, но в глазах у нее плескался панический страх.

– Она волновалась, да. Почему ты убежала?

– Я разозлилась, – объяснила Вивиана. – Не бойся. Больше я убегать не стану... даже когда ребенок родится. А ты знал? – внезапно спросила она.

Она заслуживает правдивого ответа, подумал Талиесин и утвердительно кивнул.

– Это случилось у костров на праздник летнего солнцестояния. – В лице девушки отразилось понимание, и бард, сам не зная почему, сконфузился.

– То есть на сей раз ты все-таки запомнил, – тонким, ломким голосом произнесла она. – И теперь я не нужна ни тебе, ни ей.

– Вивиана, это не так! – Талиесину хотелось запротестовать, заверить, что он всегда будет для нее отцом, тем более теперь, когда ее мать носит под сердцем его дитя, но девушка вдруг так напомнила ему Ану в юности, что бард, смутившись, умолк.

– Она отказывается посвящать меня в жрицы! Что мне делать?

Талиесин был друидом: как мужчина он пришел в замешательство, но как жрец тотчас же отозвался на этот отчаянный крик о помощи.

– Вот что ты можешь делать, будучи девой: то, в чем у нас великая нужда, – промолвил он. – Друиды хранят Четыре Сокровища. Меч и Копье вверены жрецам, Блюдо – женщине, но Чаша должна находиться в руках непорочной девы. Ты готова принять на себя эту обязанность?

– А мать мне позволит?

Мучительная боль в ее лице сменилась благоговением.

– Думается мне, такова воля Богини – поручить Чашу тебе, Вивиана, а волю Богини не дерзнет оспорить даже Владычица Авалона.

Вивиана заулыбалась, но сердце Талиесина по-прежнему полнилось печалью, а в мыслях рождались новые строки, как продолжение песни:

Вращалось колесо года; близилась пора урожая; в западных краях люди торопились сжать хлеб – ведь саксы в свой черед собирали страшную жатву окровавленными мечами. Над полями и холмами реяли слухи – как крикливое воронье. Боевой отряд под началом Хенгеста сжег Каллеву; другой отряд, возглавляемый его братом Хорсой, не сумел захватить Венту Белгарум, но двинулся дальше – на Сорвиодун. Уж верно, если саксы намерены пробиваться дальше, они отправятся на север, за богатой добычей в Акве Сулис и в Мендипские холмы. Но была и другая дорога, не такая наезженная, что вела прямиком на запад, в Линдинис.

Если саксов и было недостаточно, чтобы заселить эти земли, воинов у них хватало, чтобы их разорить и обескровить и сделать легкой добычей на будущее. Говорили, будто варварам дела нет до городов и мастерских. Выпив до капли похищенное вино, они снова принимались хлестать пиво. В их глазах ценностью обладала только земля – плодородная земля, не низинная, которую не заливают соленые волны моря, как на их собственной родине.

Жители Летней страны кивали и твердили друг другу, что на своих болотах они в безопасности, но в нынешний засушливый год луга на возвышенностях скосили на сено, а низины, обычно затопленные водой, теперь покрылись ярким зеленым ковром.

Но Вивиана особо не прислушивалась. Чего бы уж там ни уничтожили варвары, ясно было, что до Авалона они ни за что не доберутся. Девушку больше не смущала материнская беременность, которая с каждым днем становилась все заметнее, ведь Талиесин сдержал слово – и наконец-то в жизни Вивианы появилась цель. Вместе с прочими послушницами она, конечно же, изучала предание о Четырех Сокровищах, но теперь оказалось, что это были только самые азы – притом, что большинство живущих и того не знают. А теперь она нуждалась не в новых познаниях – при обращении со святынями требовалась мудрость не разума, но сердца. Чтобы стать Хранительницей Грааля, ей предстояло преобразиться самой.

Это обучение оказалось по-своему столь же изнурительным, как и ее послушничество, но куда более предметным. Каждый день Вивиана омывалась в водах священного источника. Этой водой утоляли жажду все жрицы, не только она; но теперь она ела более щадящую пищу: плоды, овощи и совсем немного злаков, – и воздерживалась даже от молока и сыра. Она похудела, голова порою кружилась; она шла по миру словно бы под водой, но в этом мерцающем свете все вокруг становилось прозрачным, взор ее проницал сквозь предметы и пространства – и все яснее различал границу между мирами.

В ходе обучения Вивиана начинала понимать, почему так трудно найти деву для этой миссии. Ни тело, ни разум юной девочки еще не обладают достаточной силой; но в ее возрасте девушка обычно уже посвящена в жрицы – и воспользовалась своим правом пойти к кострам Белтайна. Вивиане было приятно, что младшие послушницы, которые давно уже недоумевали, из-за какого такого проступка или вины ее посвящение все откладывается, теперь взирали на товарку едва ли не с благоговением.

Наблюдая, как тело матери некрасиво оплывает и грузнеет из-за беременности, Вивиана ходила по общине безмятежная, грациозная, радуясь собственной девственности. Она знала, что Грааль, так же, как и Богиня, предстает во множестве воплощений, но понимала, что самое из них важное – то обличье, в каком он вверен друидам: лучезарный, незамутненной чистоты сосуд.

В канун осеннего равноденствия, когда год балансирует на пороге между солнцем и тьмой, за Вивианой пришли друиды. Ее облачили в платье, непорочная белизна которого затмевала даже их собственные белые одежды, и безмолвная процессия сопроводила ее в подземную пещеру. Там, на каменном алтаре, лежал меч; ножны его потрескались и облупились со временем. У стены стояло копье. Рядом в стене были две ниши. В нижней на белой ткани покоилось широкое блюдо. В верхней... у Вивианы захватило дыхание: она впервые увидела перед собою Грааль.

Каким Грааль предстал бы непосвященному взгляду, она не знала – может, глиняной чашей, или серебряным кубком, или стеклянным фиалом, изукрашенным мозаичным узором – мерцающими янтарными цветами. Вивиана видела перед собою сосуд такой прозрачный, что казалось, сделан он не из хрусталя, а из самой воды, которая пожелала принять форму чаши. Наверняка ее смертные пальцы пройдут сквозь тонкие стенки! Но Вивиане велели взять Грааль в руки – и она шагнула вперед.

Подходя ближе, она ощутила легкое сопротивление – но с каждым шагом напор делался все мощнее, словно она брела по реке вброд против течения. Или, может статься, это воздух дрожит, отрешенно думала она; ведь теперь ей слышался напевный гул – если, конечно, это не звон в ушах. Поначалу тихий, едва уловимый, очень скоро он заглушил все прочие звуки. Еще шаг – и Вивиане померещилось, что звук этот того гляди расплавит ее кости.

Девушка неуютно поежилась. Она оглянулась – друиды выжидательно глядели на нее: не останавливайся! Вивиана твердо сказала себе, что обуревающий ее ужас неразумен, безоснователен – да только он накатывал снова и снова.

Что, если Талиесин и ее мать сговорились от нее избавиться? Правда это или вымысел, но Вивиана знала про себя, что если прикоснется к Граалю в страхе – то умрет. Девушка напомнила себе, что никто ее, собственно, не заставляет. Она вольна развернуться и уйти – и жить дальше, покрыв себя позором. Но если смерть предпочтительнее той жизни, что она вела до сих пор, так она ничего не теряет.

Взгляд ее снова обратился к Граалю: на сей раз она увидела котел, заключающий в себе океан вселенной, в которой зарождаются звезды. Из тьмы донесся голос – негромкий, еле слышный, и однако ж Вивиана чувствовала его всем своим существом.

– Во Мне растворяется все минувшее; от Меня исходит все грядущее. Прими Меня, и Мои темные воды унесут тебя прочь, ибо Я – Жертвенный Котел. Но Я тако же и сосуд Жизни, в Моих глубинах ты возродишься заново. Дщерь Моя, придешь ли ты ко Мне и понесешь ли Мою силу в мир?

По щекам Вивианы покатились слезы: в этом голосе ей слышалась не Ана, но истинная Мать, о которой неизменно тосковала ее душа. Она шагнула к границе, разделяющей Тьму и Свет, и взяла Грааль в руки.

Переливчатое, огнистое сияние – не Свет и не Тьма – заплескалось в пещере. Кто-то из друидов, вскрикнув, опрометью выбежал наружу; еще один замертво рухнул наземь. Все остальные, не опуская глаз, потрясенно взирали на происходящее. Дева, сознавая себя ныне не просто Вивианой, а чем-то бóльшим, подняла Грааль над головою – и все лица озарились радостью.

Она прошла сквозь толпу и поднялась по лестнице, неся в руках священный сосуд. Мерной торжественной поступью прошествовала по тропе, что вела к священному источнику, и там, где из потайных родников непрестанно сочилась вода, опустилась на колени и наполнила чашу. Из ниши в колодезной шахте вспыхнуло ответное свечение: в ней был сокрыт фиал со святой кровью, доверенный жрицам отцом Иосифом. Вода вытекала из священного источника чистой и прозрачной, но пятнала камни словно бы кровавыми разводами. Вивиана снова взяла в руки полную до краев чашу, и Грааль замерцал розоватым отблеском.

Вивиана зашагала вниз по тропе к озеру; волшебный свет в ее руках мерцал и лучился, как рассвет в полночь. Дойдя до берега, она снова подняла Грааль над головой и блистающей струей вылила содержимое чаши в волны. Обострившимся зрением девушка видела, что вода источника несет в себе сияние: оно растекалось искристыми частицами, пока все озеро не оделось перламутрово-радужным блеском. Теперь все, чего только коснется эта вода, обретет толику благословения, не только в Авалоне, но во всех мирах.

Церемония Грааля даровала душе Вивианы покой и мир. Но во внешнем мире по-прежнему рыскали хищные саксы.

Несколько недель спустя, однажды вечером, когда с приближением Самайна дни сделались короче, от озера прибежала одна из девушек, крича, что к берегу подходит лодка. На веслах сидел Цапля, один из болотных жителей: он знал заклинание, позволяющее раздвинуть туманы и добраться до Авалона. А рядом с ним примостился незнакомец: судя по платью – монах с Инис Витрина. Верховная жрица не успела еще и слова вымолвить, а все, кто оказался в пределах слышимости, уже неслись сломя голову вниз к воде, чтобы посмотреть на гостя своими глазами.

Лодка ткнулась в илистый берег; монах остался сидеть на корме – глаза его были завязаны, – а лодочник прошлепал вброд по мелководью на сушу.

– Отец Фортунат! – воскликнула Вивиана. Ана одарила ее изумленным взглядом, но сейчас ей было не до расспросов.

– Цапля, почему ты привез сюда чужака без моего дозволения?

Голос Верховной жрицы хлестнул болотного жителя словно плетью: бедняга рухнул на колени и низко поклонился, уткнувшись лбом в грязь. Монах поворачивал голову туда-сюда, словно мог видеть ушами. Руки у него не были связаны, но убрать повязку с глаз он не пытался.

– Владычица, я привез его сюда, чтобы он замолвил за меня слово! Люди-волки... – Он потряс головой и умолк на полуслове, дрожа как осиновый лист.

– Это он про саксов, – пояснил Фортунат. – Саксы разграбили Линдинис и пришли сюда. Деревня Цапли, та, что на южном берегу озера, объята пламенем. Его соплеменники укрылись в нашем аббатстве, но если саксы нагрянут туда, а, по-видимому, так и выйдет, мы не сможем им противостоять.

Не вини этого человека, это я надумал поехать к тебе. Мы, монахи аббатства, готовы принять мученическую кончину во имя нашей веры, но ведь несправедливо, что гибнут невинные люди, в том числе женщины и малые дети! Мы пытались обратить их, но они упрямо держатся старых богов, не доверяя новым. Не вижу, какие силы могли бы защитить их, если не силы Авалона.

– Странный ты монах, если и впрямь в это веришь! – воскликнула Верховная жрица.

– Это тот самый отец Фортунат, который способен видеть фэйри и снискал их благоволение, – подсказала Вивиана.

Монах повернул голову в ее сторону и заулыбался:

– Так это ты, моя дева-фэйри? Рад узнать, что ты благополучно возвратилась домой.

– Я выслушала твою просьбу, но такие решения требуют обдумывания, – отозвалась Ана. – Тебе придется подождать, пока я созову совет и мы посовещаемся промеж себя. Пусть Цапля отвезет тебя обратно. Если мы решим прийти к вам на помощь, провожатые нам не понадобятся – мы дорогу и так знаем!

Жрицы совещались в зале собраний до глубокой ночи.

– Со времен Караузия Авалон остается сокрытым, – доказывала Елена. – Я слыхала, что до того Верховная жрица порою вмешивалась в события внешнего мира – и добром это не заканчивалось. Не думаю, что нам стоит менять правила, которые до сих пор были только во благо.

Один из друидов рьяно закивал.

– Верно, верно! И сдается мне, это страшное нападение лишний раз подтверждает, как мы были правы, отгородившись от мира.

– А саксы, между прочим, язычники, – напомнил Нектан. – Они, пожалуй, окажут нам добрую услугу – очистят страну от христиан, которые обзывают нашу Богиню демонессой и всех нас готовы изничтожить как дьяволопоклонников!

– Так они ж не только христиан убивают! – возразила Юлия. – Если они перережут всех болотных жителей, кто станет переправлять нас на лодках туда и обратно, когда нам понадобится побывать во внешнем мире?

– Стыд нам и позор, если мы бросим в беде тех, кто верой-правдой служил нам столько лет, – вмешался один из друидов помоложе.

– Да и христиане аббатства совсем не такие, – робко вмешалась Мандуя. – Разве сама матушка Кейлин не привечала основателя их обители?

– Так когда же нам и пустить в ход нашу силу, если не сейчас? – вопросил молодой друид. – Зачем вообще постигать магию, если не для того, чтобы прибегнуть к ней в час нужды?

– Нам должно дожидаться Избавителя, обещанного богами, – промолвила Елена. – Он возьмет в руки Меч и прогонит этих разбойников с нашей земли!

– Да родится он поскорее! – выдохнула Мандуя.

Спорщики униматься и не думали. Вивиана, не в силах долее сдерживать раздражения, вышла из зала. Отец Фортунат просто пожелал ей добра, но так вот просто взять и вычеркнуть его из памяти девушка не могла. Если среди христиан есть и такие, уж верно, не все они фанатики! Кроме того, Вивиана знала, что Авалон и Инис Витрин до сих пор связаны друг с другом. Жрицы могут сколько угодно бахвалиться, что Авалон-де неуязвим, но если Инис Витрин уничтожить, как это скажется на Авалоне?

Вивиана шла, не разбирая дороги, но ноги сами вывели ее к святилищу, где хранились Сокровища. В последние дни это с нею случалось то и дело. Как Хранительница она имела право приходить и уходить по желанию своему, и стоявший на страже друид посторонился, пропуская ее внутрь.

«Зачем тут вообще выставлять стражу?» – дивилась она про себя, глядя, как призрачное мерцание силы струится сквозь полотно, прикрывающее святыни. Да, она воспользовалась Граалем, чтобы благословить землю, но Авалон и без того свят. Это внешний мир нуждается в благословении. Никто не брал в руки этот Меч со времен Гавена; а когда в последний раз использовалось Блюдо или Копье, Вивиана и вовсе не знала. Для кого их сберегают-то?

Словно почувствовав ее мысли, Грааль засиял ярче. «Он хочет этого, – потрясенно подумала Вивиана. – Он хочет проявить себя в мире!»

Девушка напрягла память, вспоминая последние несколько дней. Хотя за несколько недель до равноденствия обрядовые ограничения смягчались, Вивиана уже привыкла к воздержанности в еде, а из-за сегодняшней суматохи ни крошки в рот не брала с полудня. Вдохнув поглубже, она шагнула к Граалю.

– Что ты делаешь? – В дверном проеме стоял Талиесин; в глазах его читался страх. – Ты же не готовилась, не проводилось никакой церемонии...

– Что до́лжно. Вы все никак не придете к согласию, но я вижу только крайнюю нужду – и чувствую, что Грааль желает ответить. Ты станешь отрицать, что я в своем праве?

– Ты в своем праве. Ты – Хранительница, – неохотно подтвердил Талиесин. – Но если ты неверно поняла его волю, Грааль испепелит тебя...

– Я подвергаю опасности свою собственную жизнь, и здесь я тоже в своем праве... – мягко произнесла она. Лицо барда преобразилось на глазах: черты человека несовершенного, способного ошибаться, преисполнились нового величия – как это прежде случалось во время священных ритуалов и в некоторые иные часы.

– Как ты попадешь на остров внешнего мира?

– Если судьбе угодно, чтобы я туда отправилась, уж верно, Грааль обладает силой указать мне путь.

Талиесин склонил голову.

– Все так. Ступай к источнику, обойди его трижды, думая о том месте, куда тебе хотелось бы попасть, и, когда дойдешь до конца третьего круга, окажешься там. Я не могу запретить тебе, но я отправлюсь за тобой следом, если позволишь, чтобы присмотреть за тобой...

Вивиана кивнула; а в следующий миг торжествующее ликование вытеснило все повседневные мысли: девушка взяла в руки Грааль.

Талиесин понимал, что Силы Авалона сохранили свои тайны, ведь Дева, уносящая Грааль из сокровищницы, была уже не Вивианой. Однако сам он сознавал происходящее в достаточной мере: на пути между мирами его захлестывал благоговейный страх. Но вот благоуханные сумерки Авалона сменились запахом гари, и ночная песня сверчков – криками и стонами умирающих.

Воины Белого Дракона напали на Инис Витрин. Несколько окраинных домов уже полыхали огнем. Смуглые жители болот пытались защищать обитель, но саксы расшвыривали их словно малых детей. От скитов, обступивших древнюю церковку, люди с боем отступали через сады монахов и через хлева и сараи, построенные ниже источника.

Дева застыла, глядя сверху вниз на происходящее. Грааль, все еще прикрытый белым полотном, она прижимала к груди; все ее тело словно бы мерцало и переливалось. Из глубин колодезного домика, словно отражение, полыхнул алый отсвет. Но вот кто-то заметил девушку и громко завопил: «Сокровище!» Болотные жители подались назад, но саксы, услыхав заветное слово, кинулись к ней, завывая, словно волки, взявшие след.

Саксы пришли с огнем и мечом. Это только справедливо, если отпор им даст сила Воды, – подумал про себя Талиесин. От душераздирающих воплей его бросало в дрожь, но он твердо, как скала, стоял за спиною Девы, а та спокойно и безмятежно глядела прямо перед собою. И тут – когда бард уже различал отблески пламени на оскаленных зубах вырвавшегося вперед сакса, она сдернула покров с Грааля.

– О, кровавые убийцы, узрите кровь Матери своей! – воскликнула она голосом звонким и чистым и медленно вылила воду, зачерпнутую из источника на Авалоне. – О, алчные души, вот вам сокровище, коего так желали вы – придите же ко Мне!

Талиесину померещилось, будто навстречу саксам хлынула река Света – такая ослепительно-яркая, что он поневоле зажмурился. А саксы, по-видимому, разом ослепли – спотыкаясь, они заметались туда-сюда, крича что-то о сгустившейся тьме. И поток воды захлестнул и поглотил их, и они утонули все до единого.

В последующие дни об этом событии чего только не рассказывали – причем каждый видел что-то свое. Монахи клялись, что им явился сам святой Иосиф – и в руке его огнем пылал фиал с кровью Христа, кою он некогда принес с собою в Британию. Уцелевшие саксы уверяли, будто им явилась сама великая королева Преисподней – за миг до того, как река, опоясывающая мир, вышла из берегов и затопила их. А болотные жители, загадочно улыбаясь, толковали промеж себя о богине священного источника, что снова пришла им на помощь в час нужды.

Наверное, ближе всех к правде подошел Талиесин – когда сообщил Верховной жрице о том, что произошло: он ведь был достаточно мудр, чтобы понимать: слова человеческие способны лишь исказить истину, когда в мире случается нечто недоступное пониманию.

Сама Вивиана ничего рассказать не могла. В ее памяти остался только лучезарный миг торжества – да отец Фортунат через одного из болотных жителей прислал ей венок из эльфийских цветов.

Глава 20

Зима прошла бестревожно. С первыми холодами разбойники отступили в свои логова на востоке, а их жертвы перевязали раны и принялись заново отстраивать свои дома. Пришли известия о том, что сыновья Вортигерна оттеснили Хенгеста обратно к острову Танат и осадили его там. Мир терпеливо ждал весны; а на Авалоне ждали, когда на свет появится дитя Владычицы.

После нападения саксов Вивиана снова просила о посвящении, но ничуть не удивилась, когда мать ей отказала. По словам Аны, ослушницу, вздумавшую действовать на свой страх и риск, следовало бы примерно наказать. Оправдывало ее только то, что она преуспела. Совет никогда не дал бы ей своего дозволения, но неудача сама по себе обернулась бы суровой карой. То, что одобрил сам Грааль, не могла осудить Верховная жрица. И однако ж она не собиралась вознаграждать дочь за дерзкую самонадеянность.

Но на сей раз Вивиана не жаловалась. И она, и ее мать обе понимали, что, если Вивиане того захочется, она в любой момент может просто взять и уйти восвояси. А решение она примет после того, как на свет появится дитя: ведь все зависит от того, мальчик родится или девочка, которая сможет ее вытеснить. Так что Вивиана, так же, как и Ана, с нарастающим нетерпением ждала весны.

Миновал праздник Бриги, с яблонь опадали цветы. Близилось равноденствие, луга, пышно зеленеющие после зимних паводков, украсились одуванчиками, крохотными пурпурными орхидеями и первыми белыми звездочками купыря. В заболоченных низинах тут и там белел шелковник и золотились калужницы; по берегам взметнул золотые стяги водяной ирис; голубели куртинки первых незабудок – словно осколки неба. Погода то и дело менялась: сегодня, дохнув зимним холодом, налетала гроза, а назавтра природа улыбалась обещанием лета. Дитя Аны, защищенное от всех опасностей мира в материнской утробе, подрастало день ото дня.

Ана, тяжело опершись на посох, поднялась со скамьи и побрела по тропе дальше. До сих пор ей и в голову не приходило считать «восхождением» то, что младшие жрицы проделывали по десять раз на дню, но в ее нынешнем состоянии скамейка, установленная для пожилых жрецов и жриц на полпути между озерным берегом и залом собраний, оказалась необычайно кстати. Посох был ей нужен не для постоянной поддержки, но для того, чтобы не упасть, если вдруг ненароком споткнется о камень.

Со странной смесью раздражения и гордости она оглядела свой непомерно раздувшийся живот. Ни дать ни взять кляча, толкающая перед собой тележку. Высоким и статным женщинам беременность придает величавости, а вот она выглядит до нелепого комично. Талиесин, может, и худощав, но высок, и дитя, верно, пойдет в него. Ана напомнила себе, что первых двух дочерей родила легко, а они-то удались крупными и светловолосыми. С Вивианой роды тоже прошли быстро и гладко – она ведь была такая кроха.

«Но в ту пору мне не было под сорок», – криво усмехнулась она. В шестнадцать лет она носилась вверх-вниз по Тору, не переводя дыхания, вплоть до дня родов. На сей раз, хотя эйфория беременности помогла ей продержаться первые две трети срока в бодром, приподнятом настроении, последние три месяца ясно показали, что ее тело уже утратило упругую выносливость юности. «Это будет мое последнее дитя...»

Некое шестое чувство, более тонкое, нежели слух, заставило ее остановиться. Ана посмотрела вверх – и заметила дочь: та не сводила с нее глаз. Как всегда, при виде Вивианы Верховная жрица испытала и гордость, и боль. В резких чертах девушки невозможно было ничего прочесть, но за бесстрастной маской Ана ощущала зависть и презрение, обуревавшие Вивиану с тех самых пор, как та впервые узнала про ребенка. Зависть, впрочем, убывала по мере того, как живот матери увеличивался.

«Вот теперь она начинает хоть что-то понимать... Если б только она осознала, что и все остальное – труды жрицы, и в особенности бремя Владычицы Авалона – приносит столько же боли, сколько и радости! Нужно как-то открыть ей глаза!»

Задумавшись о дочери, Ана перестала смотреть под ноги – и тут же поскользнулась на грязевой лужице. Не помог даже посох. Падая, она попыталась извернуться так, чтобы приземлиться на бок, и больно потянула мышцы руки, принявшей на себя первый удар. Но остальной вес пришелся на раздутый живот: уберечь его не удалось. Ана света невзвидела от боли, охнула – и на миг лишилась чувств.

Когда в глазах у нее прояснилось, рядом с ней на коленях стояла Вивиана.

– С тобой все в порядке?

Ана закусила губу: легкая дрожь, что всю последнюю неделю время от времени давала о себе знать, скрутила спазмом мышцы живота. Но на сей раз чрево отозвалось глубокой, вязкой, тянущей болью. Жрица судорожно, с перерывами, выдохнула.

– Все будет хорошо, – прошептала она. – Помоги мне встать.

Опираясь на сильную мускулистую руку Вивианы, Владычица кое-как поднялась на ноги. Между бедрами заструилось что-то влажное и теплое. Ана поглядела вниз – и увидела, как на землю упали первые капли: это отходили воды.

– Что такое? – воскликнула Вивиана. – У тебя кровотечение открылось? Ох... – Сопоставив то, что видела, с тем, что узнала из уроков повивального искусства, обязательных для всех послушниц, она подняла глаза на мать, чуть побледнела и нервно сглотнула.

Ана скривилась, видя смятение девушки.

– Да, все так. Началось.

Вивиана завороженно наблюдала, как живот матери сотрясает очередная схватка. Ана перестала расхаживать взад-вперед и, резко втянув в себя воздух, схватилась за край стола. От одежды она уже избавилась; в ее жилище загодя растопили очаг, чтобы согреть роженицу. Вивиана в своей тонкой рубахе обливалась пóтом, но Юлия, самая опытная из повитух, и старая Елена, похоже, не испытывали никаких неудобств, болтая у огня.

За долгие часы, пока длились схватки, Вивиане не раз и не два пришло в голову, что человеческие существа появляются на свет крайне неудобным способом – просто-таки уму непостижимо! Куда легче было поверить в байки римлян о чудесном рождении из лебединого яйца и в прочие диковины. В детстве на хуторе Нейтена Вивиане, конечно, доводилось видеть, как рождаются телята и ягнята, но это было очень давно, и хотя она помнила, как мокренькие малыши выскальзывают наружу, извиваясь и барахтаясь, самого процесса она никогда не видела во всех подробностях так ясно, как теперь, когда под кожей у матери зримо вспучивались мышцы.

Ана вздохнула и выпрямилась, выгнувшись дугой.

– Тебя растереть? – спросила Юлия. Ана кивнула и покрепче оперлась о стол. Повитуха начала разминать ей спину.

– Как у тебя только хватает сил ходить туда-сюда? – спросила Вивиана. – Ты ж небось совсем изнемогла. Не легче ли будет прилечь? – Она указала на постель, где поверх свежей соломы расстелили чистую простыню.

– Да, я очень устала, – откликнулась ее мать, – и нет... – она заскрежетала зубами, давая Юлии знак перестать, пока не закончится очередная схватка, – ... нет, не легче, по крайней мере мне. Когда я стою на ногах, малышка опускается вниз под собственной тяжестью.

– Ты так уверена, что это девочка! – воскликнула Вивиана. – А что, если ты носишь мальчика? Может, это Защитник Британии рвется в мир?

– Сейчас я порадовалась бы даже гермафродиту, – выдохнула роженица.

Юлия осенила себя обережным жестом; Вивиана заморгала. Эта схватка оказалась сильнее всех предыдущих; когда она закончилась, лоб Аны блестел от испарины.

– Но может, ты и права. Пожалуй... я и впрямь прилягу отдохну малость. – Ана выпустила край стола, и Вивиана довела ее до постели. Ясно было, что в положении лежа схватки ощущаются болезненнее, но Ана и впрямь с ног валилась от усталости.

– При родах всегда доходишь до того предела... когда хочется позабыть это все как кошмарный сон... – Ана закрыла глаза и размеренно задышала: новая схватка не заставила себя ждать. – Совсем молоденькие девчонки зовут маму... Даже жрицы. Я частенько такое слышала. Да я и сама звала, когда рожала впервые.

Вивиана подошла ближе, и когда снова накатила боль, Ана вцепилась в ее руку. Вцепилась так крепко, что девушка поняла, чего стоит роженице не закричать в голос.

– Значит, ты уже до предела дошла?

Ана кивнула. Вивиана смотрела на нее сверху вниз, кусая губу; пальцы матери снова впились в ее ладонь. «Она прошла через это, чтобы привести в мир меня...» Эта мысль разом отрезвила девушку. В течение последних пяти лет Вивиана без зазрения совести воевала с матерью, не сдаваясь, не уступая, пытаясь всегда оставаться собой. Но сейчас Ана лежала беспомощная, во власти Богини, не в силах противостоять Ее власти. И как только Владычица допустила, чтобы дочь увидела ее в этот миг – уязвимую, слабую! Вот уж чего Вивиана от матери никак не ждала.

Схватка прошла, Ана откинулась на постель, хватая ртом воздух. Вивиана откашлялась.

– Зачем я тебе здесь понадобилась?

– Это входит в твое обучение: увидеть своими глазами, как появляется на свет дитя...

– Именно твое дитя? Я могла бы обрести такой опыт, помогая какой-нибудь женщине из болотного народа...

Ана покачала головой.

– У них дети появляются на свет как котята – раз, и готово! Да и со мной так было первые три раза. Говорят, поздние дети рождаются быстрее, но, похоже, мое лоно позабыло, как это делается. – Ана вздохнула. – Мне хотелось, чтобы ты видела... есть на свете такое, перед чем бессильна даже Владычица Авалона

– Ты ж не желаешь посвящать меня в жрицы. Так мне-то что за важность? – В голосе Вивианы звенела обида.

– Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты прошла посвящение? Да, сдается мне, я понимаю, о чем ты думаешь. Но настоящая причина... – Ана прервалась на полуслове и покачала головой. – Материнская любовь и обязанности жрицы порой вступают в противоречие. Это дитя может оказаться мальчиком или девочкой, вовсе лишенной способностей. Долг Верховной жрицы – подготовить себе преемницу. Я не могу рисковать тобой, пока не узнаю наверняка... – Снова накатила боль, и у роженицы перехватило дыхание.

«А что ты скажешь как мать?» Вивиана не посмела произнести эти слова вслух.

– Помоги мне подняться, – хрипло произнесла Ана. – Если встать, все закончится быстрее.

Владычица села, опираясь на руку Вивианы, и схватилась за плечо девушки. Невысокая Вивиана ростом как никто другой подходила для того, чтобы послужить матери поддержкой. Ана всегда казалась такой величавой и статной; дочь ее прежде и не сознавала, как они на самом деле похожи.

– Поговори со мной... – попросила Ана, пока они расхаживали по комнате из конца в конец, останавливаясь, когда начиналась очередная схватка. – Расскажи мне про... Мону... и про хутор.

Вивиана в удивлении воззрилась на мать. Прежде Ане вроде бы дела не было до детства дочери. Девушка порою задавалась вопросом, а помнит ли Верховная жрица имя Нейтена. Но женщина, что сейчас, задыхаясь, повисала на ее руке, не была той матерью, которую Вивиана так ненавидела, – и жалость отворила ее сердце, и воспоминания хлынули потоком. Вивиана рассказывала о зеленом, открытом всем ветрам острове, где деревья жмутся к берегу со стороны большой земли, а дальний берег бросает вызов серому морю. Рассказала о разбросанных тут и там камнях, что некогда были друидическим храмом, и о тех обрядах, что по сей день соблюдаются в семьях, предки которых не погибли в резне, учиненной Паулином. Рассказала про хутор Нейтена и про спасенную ею телочку.

– Наверное, она с тех пор успела вырасти и состариться, и сама народила множество телят.

– Судя по твоему рассказу, ты жила здоровой, счастливой жизнью – там, на Моне. На это я и надеялась, когда позволила Нейтену увезти тебя. – Боль схлынула, Ана выпрямилась, и мать с дочерью снова принялись расхаживать туда-сюда, но уже медленнее.

– А этого ребенка ты тоже отошлешь на воспитание в чужую семью? – спросила Вивиана.

– Надо бы... даже если с самого начала будет ясно, что она рождена жрицей, – выдохнула Ана. – Хотя по нынешним временам даже и не знаю, найдется ли такое место, где она могла бы расти в безопасности.

– А почему ей нельзя остаться здесь? Мне вот все твердили, что в моем возрасте начинать обучение уже поздно!

– Думаю... мне стоит прилечь, – промолвила Ана. По ноге ее стекала тоненькая струйка крови. Подошла Юлия, осмотрела роженицу, заявила, что матка открылась на четыре пальца и все идет как нельзя лучше. Вивиане, впрочем, в это по-прежнему не особо верилось.

– Ребенку... полезно пожить во внешнем мире и узнать его поближе. Анара росла здесь. Думаю, в каком-то смысле это сделало ее более уязвимой. – Взгляд роженицы затуманился, челюсти напряглись – она снова стиснула зубы, сдерживая крик боли.

– А что с нею сталось? – прошептала Вивиана, наклоняясь совсем близко. – Из-за чего моя сестра умерла?

В первое мгновение девушке подумалось, что мать не ответит. Затем из-под ее сомкнутых век выкатилась одна-единственная слезинка.

– Какая она была красавица, моя Анара... на нас совсем не похожа, – очень тихо проговорила Ана. – Волосы – чистое золото, как пшеница под солнцем. Она так старалась всем угодить...

«Вот уж в самом деле – на нас совсем не похожа!» – с мрачной иронией подумала Вивиана, но промолчала.

– Она сказала, что готова к испытанию, а мне хотелось ей верить... Мне хотелось, чтобы так оно и было. И я ей позволила... – Ана судорожно сжала плечо девушки. – Да не допустит Богиня, чтобы тебе однажды довелось держать на руках мертвое тело своей дочери!

– Вот поэтому ты и откладываешь мое посвящение? – потрясенно спросила Вивиана. – Потому что боишься за меня?

– За остальных я могу решать, но не за тебя... – Ана тихонько всхлипнула – снова накатила боль – и обессиленно откинулась назад. – Мне казалось, я вижу, что Анара готова... Мне казалось, я вижу.

– Госпожа, расслабься! – Юлия склонилась над роженицей и сердито зыркнула на Вивиану. – Пусть она уходит, а я с тобой побуду.

– Нет... – прошептала Ана. – Вивиана тоже останется.

Юлия нахмурилась, но ничего больше не сказала и принялась легко массировать закаменевший живот роженицы. В наступившей тишине зазвучала негромкая музыка, точно журчание ручья – и Вивиана вдруг осознала, что слышит ее уже давно. Мужчинам не позволялось присутствовать при родах, но Талиесин, по-видимому, ждал под дверью.

«Жаль, что ему сюда нельзя! – в сердцах подумала Вивиана. – Каждому мужчине стоит своими глазами увидеть, как мучается женщина того ради, чтобы подарить ему дитя!»

Схватки участились. Теперь Ана едва успевала перевести дух между двумя приступами боли. Елена удерживала в своих ладонях одну ее руку, Вивиана – другую, а Юлия снова ощупала роженицу между бедер.

– Долго еще? – прошептала девушка. Ана мучительно застонала.

Юлия пожала плечами.

– Да не то чтобы. Материнское чрево постепенно открывается, и тело готовится вытолкнуть ребеночка. Успокойся, госпожа моя, – обратилась она к Ане, снова принимаясь разминать ей живот легко порхающими пальцами.

– Ох, Богиня... – простонала Ана. – Богиня, молю тебя!..

Это просто невыносимо, подумала про себя Вивиана. Она подалась вперед и зашептала что-то ободряющее и ласковое. Глаза ее матери, расширенные от боли, остановились на ней – и внезапно лицо Аны преобразилось. На краткий миг она словно помолодела; ее длинные, влажные от пота волосы сделались короче, превратившись в копну спутанных кудряшек.

– Изарма! – прошептала Ана. – Помоги мне и ребенку!

«Да будут плоды нашей жизни сочтены и измерены, и посвящены Тебе, о Матерь, о Вечная Женственность, ибо не Ты ли удерживаешь в ладонях своих жизнь и душу каждой из Твоих дочерей?» – эхом прозвучало в ответ. Вивиана не сводила глаз с бескровного лица роженицы – и знала, что слова эти слышали они обе. В это самое мгновение они были уже не матерью и дочерью, но просто двумя женщинами, сестрами, родственными душами, накрепко связанными друг с другом и с Великой Матерью от воплощения к воплощению, с тех самых пор, как из-за моря пришли Мудрые.

А вместе с этим воспоминанием пришло и другое знание, постигнутое в иной жизни, в храме, где о родах и повивальном искусстве ведали куда больше, нежели открыто было женщинам Авалона. Свободной рукой Вивиана начертала на чреве роженицы знак Богини.

Ана с долгим вздохом откинулась назад, и Вивиана, вернувшись в настоящее так резко, что даже голова закружилась, вдруг похолодела от страха. А мать ее снова открыла глаза: в них полыхнула новообретенная решимость.

– Приподнимите меня... усадите прямо! – прошипела она. – Пора!

Юлия отрывисто отдавала распоряжения. Ане помогли спустить ноги с постели; она уселась на корточки, а Елена с Вивианой поддерживали ее, стоя на коленях среди соломы. Юлия поспешно расстелила новую чистую простыню; Ана кряхтела и тужилась, остальным оставалось только ждать. Еще усилие, еще; помогать ей было все равно что подталкивать некую могучую стихию. А Юлия все понукала ее и уговаривала: дескать, вот уже и головка показалась – еще разок, еще один хороший толчок, и младенчик выйдет на свет.

Вивиана, чувствуя, как все тело ее матери сотрясает дрожь, и сама взывала к Богине с молитвой такой пылкой, как никогда прежде. Она жадно вбирала в себя воздух, а в груди нарастал жар, как будто она вдыхала огонь. Слепящий свет растекался по ее рукам и ногам – плоть человеческая уже не могла послужить вместилищем для такой мощной силы; но в тот момент Вивиана сама была Великой Матерью, в потугах рождающей целый мир.

Она выдохнула – сила, неодолимая, словно молния, хлынула из нее, перетекая в тело роженицы: та забилась в судорогах, тужась что было мочи. Закричала Юлия – мол, головка уже вышла; Ана снова поднатужилась – с душераздирающим воплем, который наверняка услышали аж на Инис Витрине; и что-то мокрое, красное, извивающееся выскользнуло прямо в выжидательно подставленные руки повитухи.

Девочка... В гулком безмолвии все завороженно загляделись на новую жизнь, только что вступившую в мир. И тут малышка повернула голову – и тишину нарушило тихое жалобное мяуканье.

– До чего ж хорошенькая! – пробормотала Юлия, обтирая крохотное личико мягкой тряпицей и разворачивая девочку стоймя, чтобы обеспечить отток крови от пуповины. – Елена, поддержи Владычицу, а Вивиана пособит мне.

Вивиане загодя объяснили, что от нее потребуется. Дрожащими руками девушка туго перетянула пуповину в двух местах кожаными ремешками, а затем, когда участок между зажимами перестал пульсировать и провис, взяла острый нож и рассекла его надвое.

– Хорошо. Теперь подержи младенца, пока я удалю послед. Чистая пеленка вон там, на столе.

Вивиана, едва дыша, взяла малышку на руки. Под потеками крови кожа ее была розовой, а подсыхающие волосенки – светленькими. Нет, это не дитя фэйри, это дочь златовласого народа королей.

– Как назовем девочку? – спросила Елена.

– Игрейна... – прошептала Ана. – Имя ей – Игрейна.

Словно в ответ на собственное имя, малышка открыла глаза – и сердце Вивианы беспомощно дрогнуло. Девушка заглянула в смутную голубизну младенческих глаз – и тут, нежданно-негаданно, пришло Зрение. Вивиана увидела молодую женщину дивной красоты и узнала в ней выросшую малютку. Женщина держала на руках собственного младенца, крепыша-мальчишку. А в следующее мгновение и он предстал уже взрослым: он выехал в битву, в глазах у него сиял победный свет, а на поясе висел Меч Авалона.

– Имя ей – Игрейна, – голос Вивианы доносился словно бы откуда-то издалека. – Из ее чрева родится Защитник Британии.

Талиесин, устроившись у очага в просторном зале собраний, перебирал струны. Той весной он то и дело брался за арфу. Жрецы и жрицы улыбались, слыша музыку, и говорили, что бард дарует голос их общей радости, такой же звучный и ликующий, как клики перелетных птиц над болотами Авалона с наступлением теплой погоды. Талиесин улыбался, кивал и продолжал играть в надежде, что никто не заметит печали в его глазах.

Ему полагалось быть на верху блаженства. Хотя он не мог объявить об этом вслух, он стал отцом замечательной дочери, и Ана шла на поправку.

Но выздоравливала Ана медленно. Хотя при родах она не кричала в голос, как иные женщины, Талиесин ждал под дверью и слышал все, что происходит – а схватки затянулись до бесконечности. Бард играл и тогда – лишь бы не слышать этих стонов и всхлипов; ну и, конечно, чтобы подбодрить тех, кто внутри. Как только выдерживают мужчины, у которых рождается по ребенку каждый год? Как вынести понимание того, что любимая женщина всякий раз оказывается на грани смерти, дабы привести в мир ребенка, тобою зачатого?

Может, они просто не любят своих жен так, как он любит Владычицу Авалона. Или может, судьба к ним милосердна и они не обладают той обостренной чуткостью друидического жреца, что позволила Талиесину разделить муку Аны. Арфист стер все пальцы в кровь, пытаясь возвести в музыке преграду для невыносимой боли.

А теперь вот у него новое горе. Рождение Вивианы он помнил смутно – он был тогда по уши занят повседневными заботами, да и роды прошли куда легче, и он не знал доподлинно, его ли это дитя. Но, кто бы ее ни зачал, теперь Вивиана – его дочь. А Верховная жрица наконец-то дозволила ей пройти посвящение. Только сейчас бард понял, почему Владычица мешкала так долго. И ему тоже суждено жить в страхе, пока девушка благополучно не вернется из-за пелены туманов.

И Талиесин все играл и играл, и большая арфа горько оплакивала все то, что уходит безвозвратно, а если и возвращается, то уже не тем, что прежде. Так, в музыке его боль и страх переплавлялись в гармонию.

Вивиана брела по берегу озера, глядя вдаль, за воду, туда, где высился островерхий Тор, и собиралась с духом для испытания, пройдя которое она станет жрицей Авалона. Если она и нуждалась в подтверждении того, что находится уже не в привычном мире, где провела последние пять лет, то достаточно было одного взгляда: вместо знакомого круга камней вершину Тора венчала недостроенная башня. Девушке рассказывали, что башня эта посвящена богу по имени Микаэль, хотя монахи называли его ангелом. То был сам Владыка Света: встарь христиане призвали его сразиться с драконом, воплощавшем в себе власть богини земли, которая некогда жила в холме.

«И по сей день живет, но на Авалоне», – нахмурилась девушка. Но в чем бы ни заключался замысел строителей, эта фаллическая башня, казалось, не столько грозит земле, сколько бросает вызов небесам; она – маяк, веха, обозначившая поток силы. Эти христиане так много унаследовали от более древних религий – и так мало понимают истинный смысл своего наследия! Но, наверное, надо только радоваться, если в мире еще сохранились Таинства, пусть и в такой искаженной форме.

И других Таинств она вовеки не увидит, если не отыщет дороги обратно на Авалон. Испытание было одновременно и посвящением, ведь именно преображая реальность Инис Витрина, являвшегося частью мира людей, в реальность Авалона, жрица утверждала свою власть.

Вивиана оглянулась через плечо, на пойму реки Брю: заливные луга и болота тянулись вдаль, к дельте реки Сабрины. Девушке казалось, что если вдохнуть поглубже, то можно уловить терпкий соленый запах далекого моря.

Взгляд ее скользнул дальше, туда, где белая полоса дороги петляла тремя широкими изгибами до серых гряд Мендипских холмов, а с другой стороны высился более приветный Полденский кряж. Где-то за ним лежал Линдинис и римская дорога. Девушке вдруг пришло в голову, что она вольна отправиться в любую сторону – и начать там новую жизнь. Когда-то она, вероятно, именно так и поступила бы. Но сейчас Вивиана могла и вернуться, если того пожелает. При ней не было ничего: лишь нательная сорочка да маленький серебряный серп у пояса; но мать наконец-то отпустила ее от себя.

Вивиана присела на поваленное бревно, глядя, как носится вверх-вниз зимородок – словно небесный дух. Солнечные блики играли на воде – и посверкивали на истертых деревянных боках плоскодонки, которую оставили для девушки – такими пользовались болотные жители. В воздухе по-прежнему разливалось полуденное тепло, но на западе всколыхнулся легкий ветерок, неся с собою прохладное дыхание моря. Вивиана улыбнулась, сведенные напряжением мышцы расслабились под ласковыми лучами солнца. Получить возможность выбирать, уйти ли в большой мир или вернуться на Авалон – это уже победа; но девушка уже знала, каким будет ее решение.

Сколько ночей подряд она грезила об этом испытании, в воображении своем представляла каждое мгновение, просчитывала, что станет делать! Не идти же теперь на попятный! Но решилась она не поэтому. Девушку больше не волновало, кто однажды станет Верховной жрицей, она сама или малютка Игрейна, но ей отчаянно хотелось доказать матери, что древняя кровь в ней, в Вивиане, и впрямь сильна. Умиротворенная радость, переполняющая душу при виде рождения новой жизни, уже поугасла, и девушка знала: они с Аной и впредь будут жить как кошка с собакой – слишком уж они похожи друг на друга. Но теперь они хотя бы лучше понимают друг друга.

И хотя Вивиана преследовала все ту же, прежнюю, цель после того, как родилась сестра, побуждения девушки изменились. Чтобы поддержать достигнутое понимание, она должна доказать, что она – жрица. И да, ей хотелось вернуться – чтобы препираться с матерью, видеть, как подрастает Игрейна, слушать музыку Талиесина.

Это все прекрасно, подумала она про себя, вставая и идя вдоль берега дальше. Дело за малым: осталось пройти испытание.

«Магия, – учили ее, – это умение сосредоточить вышколенную волю. Но порою бывает и так, что самообладание только мешает. Секрет в том, чтобы понимать, когда требуется жесткий самоконтроль, а когда нужно расслабиться и предоставить событиям идти своим чередом». Небеса прояснились, но ветер с моря усиливался: того гляди от Сабрины влажной волной наползет туман, неотвратимый, как прилив.

Преображать нужно не туманы – необходимо преобразиться самой.

– Владычица Жизни, помоги мне, ибо без Тебя я не смогу добраться до Авалона. Покажи мне дорогу... Дай мне понять, – прошептала девушка, и тут же, понимая, что речь идет не о взаимообмене, но о бесспорной данности, добавила: – Отдаюсь на милость Твою, вверяюсь Твоей воле...

Вивиана поудобнее уселась на бревне, опустив руки ладонями вверх на колени. Для начала нужно обрести внутреннее равновесие. Она сделала вдох, задержала дыхание, медленно выдохнула – и вместе с воздухом отринула все мятущиеся мысли, отвлекающие ее от цели. Вдох-выдох... она повторяла последовательность, считая про себя, направляя поток сознания внутрь, нежась в покое безвременья.

Когда в голове осталась одна-единственная мысль, Вивиана вдохнула поглубже – и направила разум вниз, глубоко в почву. Здесь, на болотах, это было все равно, что погрузиться в воду – не оказаться в тисках твердого камня, как на Торе, но окунуться в текучую, зыбкую породу, сквозь которую остается только плыть. Но хотя глубины эти были неустойчивы и шатки, они полнились силой. Вивиана впивала в себя эту силу через корни, выпущенные в землю духом, вытягивала ее наверх жгучим потоком – пока мощная струя не забила из ее головы прямо к небу.

В первые мгновения восторга девушке померещилось, будто душа уже покидает тело, но все ее существо привычно обратило неодолимую реку вспять, сила хлынула вниз по позвоночнику и впиталась в землю. И снова фонтаном взметнулась ввысь, но на сей раз Вивиана встала, выпрямилась в полный рост и воздела руки – и древняя мощь, трепеща, растеклась по ее телу. Постепенно поток превратился в вибрирующий отзвук – в столп силы от земли к небесам – а сама Вивиана была лишь проводником от одного к другому.

Руки ее опустились, протянулись вовне, а вместе с ними и дух раздался вширь, охватывая мир до самого горизонта. Вивиана ощущала все, что есть вокруг – озеро, луг и болото, вплоть до холмов и моря – как тени света в пределах ее видимости. Туман подвижным, изменчивым покрывалом застлал ее восприятие, холодя кожу, пульсируя силой. Все еще не открывая глаз, девушка медленно повернулась лицом к белесому мареву и всю свою жажду, всю нужду свою вложила в безмолвный зов.

Туман накатил громадной серой волной, затопив и луг, и болото, и само озеро, пока Вивиане не показалось, что в целом мире осталась только она одна. Девушка открыла глаза: ничего не изменилось. Земля лежала темной тенью под ее ногами; впереди чуть колыхалась вода. Она на ощупь двинулась вперед, пока сквозь белесое марево не проступил длинный силуэт плоскодонки – размытый и бледный, словно туман вытянул из нее не только краски, но и самую сущность.

Однако ж даже ее измененному восприятию лодка показалась вполне осязаемой; когда же девушка вошла в нее и оттолкнулась шестом, плоскодонка знакомо накренилась, выплывая на глубину. Спустя мгновение-другое темные очертания берегов исчезли. Теперь Вивиана лишилась последней опоры – твердой земли, и утратила всякое чувство направления: в мутной хмари не за что было зацепиться смертному взору. Что ж, выбор за ней: просидеть так до рассвета, когда ветер с земли разгонит туманы – или попытаться пробиться сквозь туманы на Авалон.

Вивиана принялась вызывать из глубин памяти заклинание. Ее учили, что для каждого, кто им пользуется, оно немного отличается – а порою меняется еще и всякий раз, как к нему прибегают. Роль играли не слова как таковые, но сущности, к которым слова подбирали ключи. Недостаточно было просто проговорить заклинание: слова служили только мнемонической подсказкой: благодаря им начинал преображаться дух.

Вивиана представила себе гору, в определенном свете похожую на фигуру спящей богини. Представила себе Грааль – сам по себе он самая обыкновенная чаша, пока не посмотришь на него глазами духа. Что такое туман, когда он не просто туман? Что есть преграда между мирами?

«Нет никакой преграды...» – вторглась в ее сознание нежданная мысль.

– Что такое туман?

«Нет никаких туманов. Это просто иллюзия».

Вивиана задумалась. Если туман – это иллюзия, тогда как же быть с землей, которую он скрывает? Неужто Авалон – это наваждение, морок? – или, может статься, иллюзорен христианский остров? Возможно, ни то, ни другое не существует за пределами ее сознания, но тогда что такое «я», их вообразившее? Мысль следовала за иллюзией по бесконечной спирали абсурда, на каждом повороте теряя связность: границы, с помощью которых люди очерчивают бытие, стирались одна за другой.

«Нет никакого “Я”...»

Мысль, что еще недавно была Вивианой, затрепетала в преддверии распада. Некое шестое чувство подсказывало, что в этой тьме и утонула Анара. Значит, это и есть ответ – и ничего не существует?

«Нет ничего... и есть Все и Вся...»

– Кто Ты? – воззвал дух Вивианы.

«Твое “Я”...»

Ее «Я» – это ничто, тусклая искорка на грани исчезновения; и тут – в тот же миг, или мгновением раньше или позже, ведь Времени здесь не существовало – ее «я» влилось в Божественное Начало, стало лучезарным светом, заполонившим все сущности. В момент вечности без начала и конца она оказалась причастна к этому упоению восторга.

А затем, словно лист, недостаточно легкий, чтобы парить на ветру, она рухнула вниз, и вовнутрь, вновь вбирая в себя все утраченные составляющие. Но Вивиана, которая вернулась в плоть, была уже не совсем той, которую исторгли из тела силой. А пока она переосмысливала себя, к ней вернулся голос, и она вслух пропела заливистое заклинание перехода, и с его помощью переосмыслила мир.

Еще до того, как расступились туманы, Вивиана поняла, что сделала. Нечто подобное ей уже доводилось пережить: некогда она выбралась из непролазной чащи, уверенная, что идет не туда, и вдруг, между первым и вторым шагом, почувствовала, как в сознании что-то сдвинулось, и поняла, куда лежит ее путь.

Впоследствии, гадая про себя, как это ей удалось преуспеть там, где потерпела неудачу Анара, Вивиана решила про себя, что, по-видимому, за пять лет борьбы с матерью она так закалила характер, что ее «Я» смогло противостоять даже прикосновению Пустоты. Но понимала она и то, что зазнаваться не стоит: ведь некоторые из тех, что сгинули во время испытания, на самом деле были так близки к Божественному Началу, что души их воссоединились с Ним, не думая, не рассуждая, так же, как капля воды становится частью моря.

Восторг этого единения еще недавно ощущался так живо, что, стоило ему угаснуть, и Вивиана не сдержала слез. Внезапно сердце у нее сжалось от боли: она вспомнила, как плакала, когда мать отослала ее прочь с Нейтеном. До сих пор она не разрешала себе возвращаться мыслями к тому дню.

– Госпожа... не оставляй меня одну! – прошептала девушка, и эхом пришло осознание: «Я тебя не оставляла; я тебя никогда не оставлю. Пока длится жизнь и за пределами жизни, я – здесь, рядом...»

Но если внутренний свет померк, то туманы переливчато замерцали, поредели, и в следующий миг Вивиана вырвалась в слепяще-яркий солнечный свет.

Она оторопело заморгала: золотые блики играли на воде, и на светлом камне построек, и на зеленой траве Тора; девушка твердо знала, что во всех мирах не найдется зрелища прекраснее. Послышался чей-то крик; она затенила глаза рукой и узнала светлые кудри Талиесина. Девушка окинула взглядом склон, выискивая мать, и снова вся сжалась от внутренней боли. Талиесин высматривал ее – вероятно, с того самого момента, как она ушла. А матери, выходит, даже теперь все равно, преуспела Вивиана или потерпела поражение?

А в следующий миг девушка воспряла духом: она вдруг поняла, что мать ее прячется, поскольку не готова признаться ни себе самой, ни кому-либо еще, как ей важно, чтобы старшая из ее выживших дочерей благополучно возвратилась домой.

Глава 21

– На ручки! Фиви, на ручки! – Вивиана подхватила хохочущую Игрейну и усадила к себе на плечо. Они играли в эту игру по всему саду: пухленькая малышка сперва требовала, чтобы ее спустили вниз, и с любопытством изучала цветы и травы, а потом снова просилась на ручки, чтобы посмотреть на мир с высоты.

– Уф! Пора бы ссадить тебя на землю, родная, пока у Фиви спина еще цела! – Четырехлетняя Игрейна уже доросла Вивиане до пояса. Не приходилось сомневаться, что она и впрямь дочь Талиесина; ее золотые волосы отливали рыжиной, но вот глаза были в точности отцовские – глубокого синего цвета.

Игрейна, заливаясь радостным смехом, помчалась в погоню за бабочкой. В рыжих кудряшках запуталось солнце.

«Милостивая Богиня, какой же красавицей наша девочка вырастет!» – подумала Вивиана, залюбовавшись малышкой.

– Нет-нет, детка! – вскрикнула вдруг она, видя, что Игрейна свернула к зарослям ежевики. – Эти цветочки не любят, когда их рвут! – Но предостережение запоздало. Игрейна уже попыталась сграбастать целую горсть цветов – и теперь вдоль свежей царапины поперек детской ладошки набухали красные капли. Лицо девочки покраснело, она набрала в грудь побольше воздуха и оглушительно завопила. Вивиана поспешно подхватила ее на руки.

– Ну полно, полно, лапушка моя! Гадкий цветочек тебя оцарапал? Нужно быть поосторожнее! Дай поцелую, и все пройдет! – Вивиана ласково баюкала малышку, и рыдания постепенно затихали.

К несчастью, легкие у малышки были о-го-го какие! Все, кто оказался в пределах слышимости – то есть едва ли не все до одного обитатели Авалона – уже бежали на помощь.

– Да это просто царапина... – начала было Вивиана, но первой к месту событий примчалась ее мать, и девушка, несмотря на синий полумесяц на челе, внезапно почувствовала себя последней из младших послушниц.

– Я думала, уж тебе-то можно ребенка доверить!

– Да все с ней в порядке! – закричала Вивиана. – Пусть учится осторожности – такого рода мелочи серьезного вреда не причинят! Ты не можешь вечно держать ее в четырех стенах, обложив подушками на гусином пуху!

Ана протянула руки, и Вивиана неохотно выпустила девочку.

– Своих детей будешь воспитывать как знаешь, а мне не нужно объяснять, как растить моих! – бросила через плечо Ана, унося Игрейну прочь.

«Если ты такая заботливая мать, почему бы это обе твоих старших дочери, которых ты растила сама, не дожили до сегодняшнего дня, и уцелела только та, которую ты отослала прочь?» Вся красная от смущения – зрителей-то собралась целая толпа! – Вивиана прикусила язык. Она не настолько разозлилась, чтобы бросить в лицо матери тот единственный упрек, простить который Ана не сможет – не потому ли, что правда глаза колет?

Она отряхнула юбки и сурово воззрилась на Аэлию с Сильвией, двух новеньких послушниц.

– Вы никак овечью шкуру уже дочиста выскребли? Ах, нет? Тогда пойдем скорее, – девушка прочла ответ по их опущенным глазам, – чем шкура свежее, тем работать с ней проще, надо вычистить ее как следует и солью присыпать.

И Вивиана зашагала вниз по склону к дубильне, предусмотрительно поставленной с подветренной стороны от всех прочих строений. Две провинившиеся послушницы поплелись следом. В такие моменты, как сейчас, Вивиана недоумевала про себя, и зачем ей так уж понадобилось становиться жрицей. Работа все та же, только ответственности поприбавилось.

Уже подходя к озеру, она заметила, что по воде стремительно несется плоскодонка.

– Это же Цапля! – воскликнула Аэлия. – Что ему тут понадобилось? Ишь, как торопится-то!

Вивиана остановилась как вкопанная, вспомнив о нападении саксов. Да быть того не может! – два года назад Вортимер во второй раз отбросил Хенгеста к Танату! Аэлия с Сильвией уже бежали со всех ног к берегу. В свой черед не спеша спустилась и Вивиана.

– Владычица! – Невзирая на отчаянную спешку, Цапля обратился к ней с церемонным приветствием. С тех пор, как Хранительница Грааля спасла болотных жителей от верной гибели, они чтили ее наравне с Владычицей Авалона, и Вивиане так и не удалось положить этому конец.

– Цапля, в чем дело? Что-то случилось? Неужто опять саксы?

– Мы-то в безопасности! – Он выпрямился в полный рост. – Доброго священника – отца Счастливчика^[37] – забрали! – приехали какие-то люди и увезли его!

– Кто-то увез отца Фортуната? – Вивиана нахмурилась. – Но почему?

– Сказали, у него в голове неправые мысли, которые их богу не нравятся. – Цапля покачал головой, со всей очевидностью не понимая, в чем проблема.

Вивиана разделяла недоумение болотного жителя, хотя ей смутно помнилось, как Фортунат говорил, будто некоторые христиане считают его воззрения ересью.

– Ступай к ним, Владычица! Тебя они послушают!

В этом Вивиана очень сомневалась. Болотные жители так трогательно в нее верили, но сама девушка понимала, что пугнуть банду саксов и то проще, чем вмешаться в распрю между христианскими сектами. Почему-то ей не думалось, что на епископов, которым подчиняется Фортунат, произведет такое уж благоприятное впечатление свидетельство с Авалона.

– Цапля, я попытаюсь помочь чем смогу. Отправляйся домой, а я переговорю с Владычицей Авалона. Но большего не обещаю.

Вивиана ожидала, что ее мать просто отмахнется от сетований Цапли – ну, разве что вежливо выразит сожаление; но к вящему изумлению девушки, Верховная жрица встревожилась не на шутку.

– Мы отделены от Инис Витрина, но по-прежнему с ним связаны, – нахмурилась Ана. – Мне рассказывали, что тамошние жители порою видят нас во сне, а наши труды идут прахом, если на Инис Витрине беда. Если вместе с христианскими фанатиками на остров придут страх и гнев, мы наверняка ощутим последствия здесь, на Авалоне.

– Но что мы можем поделать?

– Я давно уже задумываюсь о том, что Авалону следует знать больше о правителях внешнего мира и об их политике. В былые времена Владычица Авалона разъезжала по всей стране и помогала королям и вождям мудрыми советами. С тех пор, как явились саксы, мы считаем, что покидать остров неблагоразумно. Но сейчас в Британии спокойно, как вот уже много лет не бывало.

– И ты поедешь, Владычица? – потрясенно вопросила Юлия. Ана покачала головой.

– Я решила послать Вивиану. А по дороге она заодно порасспросит и про этого своего Фортуната. Такой опыт окажется весьма ценен.

Вивиана глядела на мать во все глаза.

– Но я ничего не знаю о королях и вождях и совсем не разбираюсь в политике...

– Ты поедешь не одна. Я отправлю с тобой Талиесина. Римлянам скажешь, что ты его дочь – это они способны понять.

Девушка украдкой покосилась на мать. Это – ответ на вопрос, который ни она, ни Талиесин так и не осмелились задать? Или Владычица доходчиво объясняет ей, какие чувства ей подобает питать к барду? Уже собираясь в дорогу, Вивиана подумала про себя, что какова бы ни была причина, но Ана выбрала того единственного спутника, с которым Вивиана согласилась бы уехать с Авалона.

След Фортуната привел в Венту Белгарум: крепкие стены, пусть местами и пострадавшие от атак варваров, стояли незыблемо. Гостям сообщили, что местный магистрат по имени Элафий принимает у себя в гостях заезжего епископа, того самого Германа, который десять лет назад очень кстати подоспел на помощь в борьбе против пиктов. Однако на сей раз он, по-видимому, приехал дать бой своим же единоверцам-христианам. Он уже сместил двух бриттских епископов и заключил в темницу несколько священников – пока те не осознают своих заблуждений.

– Фортунат наверняка среди них, – заявил Талиесин своей спутнице, въезжая в укрепленные ворота. – Набрось-ка покрывало на голову, родная, прикрой волосы. Не забывай, ты – скромная девушка из хорошей семьи.

Вивиана испепелила его возмущенным взглядом, но послушалась. Ехать в мужском платье ей так и не позволили, несмотря на все ее протесты. Девушка поклялась про себя, что если когда-нибудь и впрямь станет Владычицей Авалона, то будет одеваться так, как ей угодно.

– Расскажи мне о Германе, – попросила она. – До разговора со мной он вряд ли снизойдет, но врага хорошо бы знать в лицо.

– Он – один из последователей Мартина, епископа Цезародуна, что в Галлии; ныне его почитают святым. Святой Мартин был человеком богатым, но раздал все свое добро и даже последний плащ разделил пополам с бедняком, которому нечем было прикрыть спину. В своих проповедях Герман обличал богатеев, жирующих на чужом горе, чем и снискал народную любовь.

– Пока звучит не так уж и плохо, – отметила Вивиана, придерживая лошадку и пристраиваясь поближе к Талиесину, восседающему верхом на муле. После Линдиниса и Дурноварии она немного попривыкла к городам, но Вента просто-таки ошеломила Вивиану своими размерами. Ее лошадка ощущала себя в толпе крайне неуютно, так же, как и сама наездница.

– Верно; но толпу проще подчинить при помощи страха, нежели доводов рассудка. Так что Герман внушает людям, что все они будут гореть в аду, если не уверуют и бог не решит простить их, и, уж разумеется, одни только священники Римской церкви обладают властью судить, кто прощен, а кто нет. В своих проповедях Герман утверждает: то, что вандалы заняли Рим, и то, что саксы предают огню и мечу наши города – это все кара божья за грехи богачей. В неспокойные времена, как вот сейчас, такая философия легко находит отклик в сердцах.

– Да... всегда хочется найти виноватого, – кивнула Вивиана. – А я так понимаю, что Пелагий и его последователи с ним не согласны?

Всадники уже выехали на широкую улицу, ведущую к форуму. Привратник подсказал новоприбывшим, что как раз сейчас в базилике идет суд над еретиками.

– Сам Пелагий вот уже много лет как умер. А его последователи в большинстве своем – это представители старой римской культуры, хорошо образованные, привыкшие думать своей головой. Здравый смысл им подсказывает, что бог скорее вознаграждает добросердечие и благие деяния, нежели слепую веру.

– Иными словами, на их взгляд важно не то, во что ты веришь, а то, что ты делаешь; а для римских священников все наоборот... – язвительно отметила Вивиана. Талиесин одобрительно усмехнулся девушке.

Мимо пробежали двое; лошадка шарахнулась в сторону. Талиесин нагнулся и поймал ее за узду, а затем всмотрелся вперед: при его росте, да еще верхом на высоком муле, он видел куда дальше своей спутницы.

– Там какие-то беспорядки... давай переждем...

– Нет, – отрезала Вивиана. – Я хочу посмотреть, что там такое. – Всадники снова двинулись вперед, но уже медленнее, и наконец добрались до площади.

Перед базиликой уже собралась целая толпа. Слышался ропот – как первые отзвуки грома, предвосхищающие грозу. Большинство собравшихся были обычными работягами, судя по грубой одежде, но встречались и другие, в дорогом, хотя и обтрепанном и заляпанном грязью платье. Беженцы, надо думать; ищут, кого бы обвинить во всех своих горестях! Талиесин, наклонившись в седле, спросил, что происходит.

– Еретики! – Горожанин сплюнул на мостовую. – Ну да епископ Герман их прижучит, мало не покажется; кто, как не он, спасет эту грешную землю!

– Кажется, мы попали куда надо, – невозмутимо произнес Талиесин, потемнев лицом.

«Вот только не ко времени...» – подумала про себя Вивиана. Страх сковал ей язык.

Дверь базилики распахнулась; вышли двое стражников и встали по обе ее стороны. Зловещий ропот усилился. Блеснуло золото, и появился священник в вышитой накидке поверх белой туники. Небось сам епископ, подумала Вивиана: голову его венчала странного вида шапка, а в руках он сжимал резное, раззолоченное подобие пастушеского посоха.

– Люди Венты! – воскликнул он, и гул голосов стих до приглушенного бормотания. – Тяжко страдаете вы от мечей язычников. По всей земле рыщут разбойные тати, аки волки рыкающие. Вы взываете к Богу – на коленях вопрошаете вы, за что обрушилась на вас сия кара!

Епископ воздел посох над головами людей; все склонились пред ним, жалобно стеная и причитая. Герман окинул взглядом толпу – и уже спокойнее продолжил:

– О дети мои, лучше бы вы воззвали к Царю Небесному о пощаде, ибо все в воле Его, и лишь по Его благодати избежим мы вечных мук!

– Молись за нас, Герман! – взвизгнула какая-то женщина.

– Я сделаю больше – я очищу от скверны эту землю! Все вы рождены во грехе, и спасет вас только вера! Что до Британии, это грехи владык ваших навлекли на вас эту напасть. Но сильные мира сего повергнутся во прах. Ибо язычники – серп в руке Господней. Те, что пировали за богатым столом, ныне молят о куске хлеба; те, что щеголяли в шелках, ныне одеты в лохмотья. – Епископ шагнул вперед, рассекая воздух своим изогнутым посохом.

– Воистину! Так и есть! Да смилуется над нами Господь! – Люди били себя в грудь, простирались ниц на камнях мостовой.

– Иные похвалялись, что делами своими спасутся; твердили, что богатство их – знак благоволения Господнего. И где теперь благоволение Господне? Гнусная пелагианская ересь совращает вас с пути истинного, но милостью нашего Отца Небесного мы вырвем плевелы с корнем!

Вид у него – будто самого вот-вот вырвет, подумала девушка: ишь, глазами свирепо вращает и слюной брызжет во все стороны. Ну как можно верить в такую чушь? Но люди разразились восторженными воплями. Маленькая кобылка Вивианы жалась к мулу Талиесина, словно и она тоже искала защиты от этого разгула безумия.

Крики усилились: новые стражники вытолкали за двери троих узников. Вивиана оцепенела, отказываясь верить, что один из этих несчастных, с трудом передвигающих ноги – это Фортунат. Словно услышав ее мысли, первый из них выпрямился и с печальной улыбкой оглядел толпу. Лицо его было все в синяках, волосы всклокочены, но девушка узнала своего давнего друга. А стражники уже погнали бедолаг вниз по ступеням.

– Еретики! – надрывались люди. – Диаволы! Это вы навлекли на нас полчища язычников!

«Ах, если бы!» – с сожалением подумала Вивиана. Будь при ней языческое воинство, она бы расшвыряла весь этот сброд в мгновение ока!

– Побьем их камнями! – заорал кто-то, а в следующее мгновение крик этот прокатился по форуму из края в край. Люди принялись выковыривать камни из мостовой и бросали их в узников. Вивиана успела заметить, что по виску Фортуната течет кровь, а затем толпа плотной стеной сомкнулась вокруг своих жертв.

На бесконечно долгое мгновение епископ словно застыл, наблюдая за происходящим; в лице его отражались ужас и удовлетворение. А затем он, по-видимому, с сожалением вспомнил, что христианам полагается исповедовать мир и любовь, обратился к одному из стражников, и солдаты ринулись в кучу-малу, охаживая нарушителей спокойствия тупыми концами копий.

Превратившись из зачинщиков избиения в жертв, горожане мешкать не стали: толпа быстро поредела и наконец распалась на мелкие группки, да и тех разогнали стражники. Церковники скрылись в базилике, едва началась драка. Вивиана оглядела опустевший форум – и пришпорила кобылку пятками.

– Вивиана, куда ты? – Мул Талиесина, звонко цокая копытами, помчался следом за нею. Но девушка уже доскакала до того места, где бесформенными грудами остались лежать те, кого сбили с ног в общей свалке. Кое-кто, постанывая, попытался сесть, но трое распростерлись недвижно среди валяющихся в беспорядке камней.

Вивиана соскользнула с седла и склонилась над Фортунатом. Бедняга был весь в крови; к старым ранам прибавились новые. Один глаз заплыл. Девушка лихорадочно пощупала ему пульс, и, почувствовав ее прикосновение, монах приоткрыл здоровый глаз. Вивиана осторожно повернула ему голову, так, чтоб он мог ее видеть.

– Прекрасная госпожа... – Фортунат недоуменно заморгал. – Но здесь ведь не Фаэри.

– Фортунат, как ты себя чувствуешь? – Еще мгновение раненый недоуменно глядел на нее, а затем заулыбался.

– Да это же ты... моя дева из холмов! Но у тебя волосы отросли... Что ты тут делаешь?

– Я пришла помочь тебе. Ах, если бы я только успела раньше! Но теперь мы увезем тебя с собою, залечим твои раны, и все будет хорошо!

Фортунат попытался было покачать головой, поморщился от боли и замер не шевелясь.

– Да мне ничего не стоило сбежать от епископских посланцев, – прошептал он. – Всего-то и надо было, что войти в Фаэри. Но можно ли не повиноваться своему епископу?

– Я не пущу тебя обратно: еще не хватало, чтоб тебя снова попытались убить! – воскликнула Вивиана.

Фортунат улыбнулся безмятежной, кроткой улыбкой:

– Нет-нет... идти мне осталось уже совсем недалеко...

Болотные жители привозили на Авалон своих больных, и порою случалось, что кто-нибудь из них умирал. И теперь Вивиана распознала под потеками крови знакомую землистую бледность кожи, заострившийся нос, впалые виски, синеватые пятна. Человек помоложе, возможно, и выжил бы после таких истязаний и побоев, но у Фортуната не выдержало сердце.

– Ты за меня помолишься?

Теперь уже Вивиана изумленно распахнула глаза.

– Но я же язычница... я жрица! – Она указала на синий полумесяц между бровями.

– Боюсь, я куда больший еретик, чем думает Герман, – прошептал Фортунат. – Мне не верится, что Господа возможно втиснуть в придуманные человеком рамки. Если Он – отец, тогда отчего бы Ему не быть и матерью, а если так, то, может статься, Богиня, которой вы служите – это одна из Его ипостасей?

Вивиана задохнулась было от возмущения, но тут же вспомнила миг Единения с Божественным Началом, пережитый ею, когда она возвращалась сквозь туманы на Авалон. Сила, с которой Вивиана соприкоснулась, не была мужской сущностью, не была и женской.

– Может статься, так оно и есть, – пробормотала девушка. – Я стану молиться Единому – тому, кто превыше всех различий и разногласий, – дабы ты легко и мягко вознесся к Свету. – Лицо монаха сморщилось от боли, но спустя мгновение-другое он задышал ровнее.

– Я частенько думал... что умереть... это все равно как уйти в Фаэри. Шаг вперед и вбок... за пределы этого мира.

Вивиана кивнула и взяла его за руку. Слезы жгли ей глаза. Губы Фортуната задвигались, как будто он пытался улыбнуться. А затем улыбка постепенно угасла.

Девушка сидела рядом с раненым, чувствуя, как капля по капле утекает его жизнь, точно вода из треснувшей миски. Казалось, времени прошло очень много, но когда Вивиана подняла глаза от бездыханного тела – этой опустевшей оболочки – Талиесин только-только подъехал к месту событий. Жрица покачала головой, сдерживая рыдания.

– Он умер, но его тело я им не отдам. Помоги мне увезти его.

Талиесин развернулся в седле, начертил в воздухе какой-то знак и пробормотал наводящее морок заклинание. Осознав, что бард задумал, Вивиана в свой черед принялась подкреплять его чары. «Вы нас не видите... Вы нас не слышите... Никого тут нет и не было...» Пусть христиане, если им угодно, считают, будто Фортуната унесли демоны, – лишь бы ничего не заметили.

Талиесин подсадил в седло Вивиану, водрузил тело старого монаха на спину мула, накрыл покойника своим плащом и повел в поводу и мула, и лошадку назад через площадь.

Морок защищал их до тех пор, пока они не выехали из города. Вивиана предпочла бы похоронить старика на его собственном священном острове рядом с камнем, открывающим ему доступ в Фаэри, но Талиесин знал неподалеку одну христианскую часовенку, ныне заброшенную: она стояла на священной земле. Там они и погребли покойного по обряду друидов; а Вивиана, вспоминая тот миг среди туманов, когда она приобщилась к Свету и поняла, что все Истины – Едины, подумала, что Фортунат возражать не стал бы.

Если первая часть их путешествия окончилась неудачей, то в дальнейшем они преуспели несколько больше, хотя в первое время Вивиана ни о чем, кроме своего горя, думать не могла. Они добрались до Лондиния, где Верховный король пытался создать видимость успешного правления. Плечом к плечу с ним стояли его могучие сыновья. Вивиана узнала Вортимера – того самого, что приезжал на Авалон, хотя теперь он выглядел заметно старше. Поначалу он принял Вивиану за ее мать; она не стала ему рассказывать, что во время обряда была той самой жрицей под покрывалом, которая выступала воплощением Девы. Вортимер сдержанно гордился своими победами над варварами, и она ни на минуту не усомнилась в его преданности Авалону.

А вот его отец Вортигерн – хитрый старый лис, ныне женатый на рыжей, как лиса, саксонке, – дело другое! Правил он долго, многое пережил и, как полагала про себя Вивиана, порадовался бы любому союзу, который помог бы ему и далее оставаться у власти. Девушка рассказала ему о епископе Германе и о том, как его фанатизм сеет в стране раздор и ведет к расколу, хотя почти не надеялась, что Верховный король захочет или сможет выступить против него. Но к посланию от Владычицы Авалона Вортигерн прислушался: ради Британии он согласился встретиться со своим давним соперником Амброзием и обсудить возможности взаимопомощи, если такие переговоры возможно было бы устроить на нейтральной территории.

Дальше путь Талиесина с Вивианой пролег к западным крепостям, куда саксы пока что не добрались. В Глеве Амброзий Аврелиан, отец которого именовал себя императором и оспаривал у Вортигерна верховную власть, собирал войско. Он выслушал послание Владычицы с большим интересом: хотя сам он был христианином рационального склада, он уважал друидов как философов, а с Талиесином водил знакомство и раньше.

Амброзий был высоким мужчиной лет сорока с небольшим, темноволосым, с орлиным римским профилем; но его воины в большинстве своем были совсем молоды. Один из них, долговязый и тощий светловолосый парнишка по имени Утер, оказался ровесником Вивианы. Талиесин поддразнивал девушку – мол, вот тебе и поклонник нашелся! – но Вивиана не обращала внимания на обоих. В сравнении с принцем Вортимером у этого Утера, считай, еще молоко на губах не обсохло.

Амброзий сочувственно выслушал ее жалобу на Германа – ведь он и сам принадлежал к кругу людей образованных и просвещенных – к тому самому классу, на который так яростно нападал галльский епископ. Но Вента Белгарум находилась в той области, которая более не присягала ни ему, ни Вортигерну; и, в любом случае, светский правитель имел мало власти над духовенством. Амброзий ответил гостье куда учтивее, нежели Верховный король, но Вивиана чувствовала, что предпринимать и он ничего не станет.

Когда наконец они с Талиесином повернули обратно по дороге, уводящей к Авалону, девушка мрачно раздумывала, не проклясть ли убийц Фортуната. Останавливала ее только мысль о том, что сам старик-священник, скорее всего, их простил.

Убеждая Вортигерна и Амброзия заключить союз, Вивиана посеяла первые семена объединения Британии, но только на следующий год семена эти дали первые всходы. Пришли известия о том, что саксы снова собирают силы к востоку от Кантия, и Вортимер, твердо вознамерившись уничтожить их раз и навсегда, воззвал к Авалону. Вот так вышло, что незадолго до Белтайна Владычица Авалона покинула священный остров и отправилась на восток вместе со своей старшей дочерью, своими жрицами и своим бардом, дабы встретиться с правителями Британии.

Местом встречи выбрали Сорвиодун, городишко на берегу реки, где северная дорога пересекалась с главным трактом, ведущим от Венты Белгарум. От перекрестка дорог, уютного уголка в тени деревьев, в северном направлении открывался вид на широкую равнину. С прибытием посланцев с Авалона на лугах повсюду вокруг выросли шатры – точно новая разновидность весенних цветов.

– Мы тут на востоке проливаем кровь в защиту Британии, – заявил Вортигерн со скамьи под дубом. Невысокий, но плотно сбитый, он был по-прежнему бодр и крепок; с тех пор, как Вивиана видела его в последний раз, в волосах его заметно прибавилось седины. – В последнем сражении мой сын Категирн сразил брата Хенгеста, но и сам пал от его руки – жизнь за жизнь! – у брода Ритергабайл. Тела наших воинов – вот заслон, ограждающий вас от саксов. – Он указал на черепичные кровли Сорвиодуна, мирно поблескивающие в лучах солнца.

– Вся Британия исполнена признательности, – невозмутимо откликнулся Амброзий с противоположной стороны круга собравшихся.

– Так ли? – парировал Вортимер. – Словами играть легко, но саксов с помощью слов не остановишь. – Он тоже выглядел старше – на место пылкого юнца, посвятившего себя служению Богини, заступил закаленный воин. В тонких, резких чертах по-прежнему ощущалось что-то от ястреба, а зеленые глаза полыхали неуемной гордостью.

«Вот он, герой, – думала про себя Вивиана, наблюдая за Вортимером со своего места рядом с матерью. – Теперь он – Защитник Британии». Все отлично знали, что встречу двух правителей устроили жрицы, но признаваться в этом прилюдно и во всеуслышание не стоило. Так что гости с Авалона разместились в тени колючей изгороди, достаточно близко, чтобы хорошо видеть и слышать все, что происходит.

– Да возможно ли их остановить? – спросил кто-то из мужчин постарше. – Мы убиваем их тысячами, но Германия, похоже, плодит их еще быстрее.

– Допустим; но если мы сделаемся достаточно сильны, они уйдут искать более легкую добычу. Пусть себе грабят Галлию, как франки! Да, выдворить их из страны нам вполне по зубам! Еще один военный поход – и мы преуспеем! Сейчас меня заботит, как не дать им вернуться.

– И это правильно, – кивнул Амброзий. Он настороженно свел брови, словно выискивая в словах Вортимера скрытый смысл. Вортигерн рассмеялся лающим смехом. По слухам, в успех переговоров он не верил и приехал только по настоянию сына.

– Ты не хуже меня понимаешь, что для этого нужно, – заявил Верховный король. – Вот она, причина, по которой я и сражался с твоим отцом столько лет. Правитель над всей Британией должен быть только один – зовись он хоть императором, хоть королем. Только так Рим сдерживал натиск варваров на протяжении стольких веков.

– И ты хочешь, чтобы мы пошли за тобой? – воскликнул кто-то из воинов Амброзия. – Чтобы мы доверили овчарню человеку, который сам пригласил волков?

Вортигерн стремительно развернулся, и Вивиана поняла, каким образом этот могучий старик удерживал в своих руках власть на протяжении стольких лет.

– Я натравливаю одну стаю волков на другую, как не раз и не два поступали сами римляне. Но прежде, чем я связался с Хенгестом, я голос сорвал, уговаривая свой народ взяться за мечи и постоять за себя – я умолял, я упрашивал, как сейчас взываю к вам!

– Нам нечем было заплатить Хенгесту, и он обратился против нас, – уже спокойнее пояснил Вортимер. – С тех пор на борьбу с ним брошены все остатки наших сил – те жалкие отряды, что еще уцелели в непрекращающейся войне с ордами саксов. А вы что сделали, отсиживаясь в своих мирных холмах? Нам нужны люди, нам нужен провиант и снаряжение – и не только для этого похода, но каждый год, чтобы защищать то, что удалось отвоевать!

– Наши земли разорены, но дайте нам несколько лет мира, и раны их затянутся, – снова заговорил Вортигерн. – А тогда, объединив силы, мы пробьемся сквозь болота и леса, за которыми засели англы, и отберем назад земли иценов!

Амброзий молчал, не сводя глаз с Вортимера. В силу естественного порядка вещей он вполне мог рассчитывать пережить старика; а в этом юноше ему предстояло обрести соперника либо союзника.

– Ты заслужил всеобщее уважение своей доблестью и своими победами, – медленно проговорил он, – и, несомненно, вся Британия тебе многим обязана. Если бы не ты, волк уже вцепился бы нам в глотку. Но люди сами решают, за кем идти и кто будет тратить их деньги. Твои подданные присягали тебе на верность. А вот люди запада – нет.

– Но они пойдут за тобой! – воскликнул Вортимер. – Я прошу только, чтобы ты и твои дружины сражались на моей стороне!

– Ты-то, возможно, и просишь только об этом, но вот твой отец, сдается мне, хочет, чтобы я признал его верховным владыкой, – отозвался Амброзий. Повисло тяжелое молчание. – Я вот что сделаю, – промолвил наконец правитель западных областей. – Я открою свои кладовые и помогу вам продовольствием. Но, по совести, я не могу встать под знамена Вортигерна.

Все разом заспорили, поднялся невнятный гул; переговоры зашли в тупик. Слезы разочарования жгли Вивиане глаза, девушка смахнула их прочь – и заметила, что Вортимер глядит на нее с какой-то отчаянной надеждой. Людская мудрость не оправдала его ожиданий. Что же ему оставалось, как не обратиться за советом к Авалону? Вивиана ничуть не удивилась, когда Вортимер, повернувшись спиной к остальным, направился к жрицам.

Всю свою жизнь Вивиана слышала про Хоровод Великанов, хотя сама там никогда не бывала. Скача верхом на север вдоль реки, она нетерпеливо высматривала, когда же на равнине покажутся характерные темные крапины. Но первым стоячие камни заметил Талиесин, самый высокий в отряде, и указал на них Вортимеру, а затем и Вивиане с Аной. Вивиана была бесконечно благодарна принцу за эту желанную возможность. Когда он попросил Владычицу Авалона предсказать ему будущее, та ответила, что лучше всего это делать, черпая силу в древнем святилище неподалеку. Вивиана гадала про себя, правда ли это или Ана просто не хотела творить магию на глазах у стольких скептически настроенных зрителей.

Уж разумеется, трехчасовая поездка праздных зевак не прельщала. Несмотря на жаркое полуденное солнце, Вивиана неуютно поежилась. Равнина, раскинувшаяся под необъятным открытым небом, казалось, не имела ни конца, ни края. Вивиана чувствовала себя до странности беззащитной – словно муравей, ползущий по камню мостовой. Но мало-помалу темные крапины увеличивались в размерах. Теперь девушка даже различала отдельные камни.

Ей был хорошо знаком каменный круг на вершине Тора, но этот был не в пример крупнее и обнесен глубоким рвом; менгиры тщательно обтесали, придав им нужную форму, и многие из тех, что еще стояли стоймя, были накрыты сверху камнями-перемычками, так что все вместе скорее напоминало здание, нежели священную рощу. Некоторые камни обрушились, но силы своей почти не утратили. И хоть за пределами Хоровода Великанов пышно зеленела трава, внутри круга почти ничего не росло. Вивиана слышала, что там и снег не идет – и изморозь на камнях не оседает.

Присмотревшись внимательнее, Вивиана заметила, что из земли торчат обломки внешнего кольца камней. Внутри круга высились колонны, образуя кольцо поменьше, и четыре высоких трилита охватывали полукругом алтарный камень. Интересно, в какие миры можно пройти сквозь эти темные врата? Все спешились и стреножили лошадей – привязать их было некуда, ведь деревья на равнине не росли. Вивиана с любопытством прошлась вдоль насыпи надо рвом.

– Ну, что думаешь? – полюбопытствовал Талиесин, когда девушка вернулась.

– Как ни странно, мне видится Авалон – или скорее Инис Витрин, где живут монахи. Эти два места нисколько не похожи друг на друга, и однако ж круг трилитов почти того же размера, что и кольцо хижин, обступивших тамошнюю церковь.

– Все верно, – быстро, взволнованно подтвердил Талиесин. С прошлой ночи он воздерживался от пищи, чтобы подготовить себя к участию в магическом обряде. – Наши предания гласят, что это святилище построили мудрецы, в былые времена приплывшие сюда по морю из Атлантиды; кроме того, мы верим, что в святом основателе общины на Инис Витрине возродился один из этих ученых магов. Несомненно, он владел древней мудростью и знал принципы пропорций и исчисления. Есть и еще одна причина, почему ты ощущаешь здесь присутствие Авалона. – Бард указал через всю равнину на запад. – Одна из линий силы ведет прямиком к священному источнику.

Вивиана кивнула и, отвернувшись, снова обвела глазами окрестности. К востоку высился ряд погребальных курганов – могильники древних королей; но помимо них взгляд не усматривал никаких следов присутствия человека и лишь отдельные, истрепанные ветрами купы деревьев нарушали волнистую гладь травяных просторов. То было место глухое и безлюдное; и если по всей стране жители Британии готовились отпраздновать веселый Белтайн, то казалось, эта суровая пустошь вовеки чужда непорочной весне.

«И никто не уйдет отсюда прежним...» Вивиана снова поежилась.

Солнце садилось, тени камней длинными черными лучами ложились на траву. Вивиана непроизвольно отошла от них подальше, но тем самым оказалась у одиночной колонны, что стояла на страже в северо-восточной части круга, охраняя подступы к хенджу. Талиесин перешел через ров к длинному плоскому камню, лежащему на земле у самого края круга, и преклонил колена. В руках его барахтался связанный рыжий поросенок. На глазах у Вивианы он вытащил нож и ударил поросенка в шею точно под челюстью. Поросенок дернулся, пронзительно заверещал и, задыхаясь, умолк. Бард приподнял тушку, и красная кровь струей хлынула на выщербленную поверхность камня. Губы Талиесина беззвучно задвигались в молитве.

– Мы сперва испробуем путь друидов, – тихо подсказала Ана Вортимеру. – Жертва питает их души и духов этой земли.

Когда вся кровь из поросенка вытекла и дух его отлетел, Талиесин оттянул полоску кожи и отрезал немного мяса. Бард встал, отрешенно глядя куда-то вдаль и держа на ладони сырой ломтик, что казался еще краснее в алом отсвете умирающего солнца.

– Пойдем, – тихо позвала Ана. Талиесин, словно во сне, зашагал к кругу камней. Вивиана, вздрогнув, перешла через ров и миновала камень, на котором принесли в жертву поросенка: похожее ощущение, только куда более сильное, она испытала в тот момент, когда раздвигала туманы, чтобы вернуться на Авалон.

Друид снова остановился перед самым хенджем. Челюсти его заходили ходуном; спустя мгновение он достал изо рта пережеванный кусочек мяса, положил у основания одного из камней и пробормотал молитву.

– Господин, мы пришли в место силы, – обратилась Ана к принцу. – Скажи еще раз, зачем ты нас сюда привел.

Вортимер нервно сглотнул, но голос его не дрогнул.

– Владычица, я хотел бы узнать, кто станет править Британией и кто поведет ее воинов к победе.

– Друид, ты слышал вопрос – можешь ли дать нам ответ?

Талиесин повернулся лицом к ним, распахнул незрячие глаза. Неторопливо, словно во сне, он прошел между двумя камнями под перемычкой и вступил в хендж. Солнце уже опустилось к самому горизонту; черные силуэты камней были очерчены пламенем. Вивиана, идя следом, на миг словно заплутала в пространстве и во времени. Когда же она опомнилась, ей померещилось, будто в подрагивающем воздухе танцуют крохотные вспышки света. Друид воздел руки навстречу угасающему зареву, повернул их ладонями к себе и пробормотал новое заклинание. Тяжело выдохнул – и, спрятав лицо в ладонях, свернулся калачиком под плоским центральным камнем.

– Что теперь будет? – прошептал Вортимер.

– Подождем, – промолвила Верховная жрица. – Он погрузился в подобный сну транс и, пробудившись, сможет пророчествовать.

Все ждали; небеса погасли; смеркалось, но в пределах круга можно было видеть, хоть и смутно – словно бы благодаря исходящему изнутри свету. Сияющие звезды уже начали свое шествие по небу. Однако ж время утратило значение. Вивиана затруднилась бы сказать, сколько прошло минут или часов, прежде чем Талиесин забормотал что-то и заворочался.

– Спящий, пробудись; призываю тебя во имя Той, что зажигает звезды. Поведай нам на языке людей, что ты видел. – Ана опустилась перед бардом на колени; тот, опершись о камень, рывком приподнялся.

– Три короля станут сражаться за власть: Лис, что правит ныне, а после него – Орел; и Красный Дракон, что постарается удержать в своих руках страну. – Талиесин говорил медленно, с трудом, словно во сне.

– Уничтожат ли они саксов? – спросил Вортимер.

– Ястреб обратит Белого Дракона в бегство, но только Красный Дракон родит сына себе на смену; его-то и назовут победителем Белого Дракона.

– А как же Ястреб... – начал было Вортимер, но Талиесин перебил его.

– В жизни Ястреб править не будет; в смерти он будет защищать Британию до скончания дней... – Друид уронил голову на грудь, и голос его угас до еле слышного шепота. – Не пытайся узнать больше...

– Не понимаю. – Вортимер опустился на корточки. – Я уже посвящен Богине. Чего Она от меня хочет? Ты наговорил слишком много – или же недостаточно. Призови Богиню и дай мне услышать Ее волю из Ее собственных уст.

Вивиана в тревоге оглянулась на него, желая предостеречь юношу, чтоб был поосторожнее в речах: ведь слова, произнесенные в этом месте и этой ночью обладали великой силой.

Талиесин с трудом встал, мотая головой и моргая, словно вынырнул из глубины на поверхность.

– Призови Богиню! – Теперь Вортимер говорил как принц, привыкший повелевать, а друид еще не вовсе очнулся от транса – и беспрекословно повиновался.

Вивиана вздрогнула всем телом – вспыхивающие и гаснущие проблески силы откликнулись на этот зов. Но устремились они не к девушке, а к ее матери. Вортимер задохнулся: невысокая, хрупкая фигура Верховной жрицы внезапно выросла выше человеческого роста. От камней эхом отозвался тихий смех. Несколько мгновений Она просто стояла, вытягивая руки и шевеля пальцами – словно бы проверяла новообретенное тело; а затем замерла, переводя взгляд со смятенного лица Вивианы на Талиесина. Судя по его неподдельному ужасу, бард только сейчас осознал, что совершил – без подготовки, никого не спросясь.

Глаза Вортимера вспыхнули надеждой. Он бросился к ногам Богини.

– Госпожа, помоги нам! – воскликнул он.

– И что же ты Мне дашь? – лениво, словно бы потешаясь, протянула Она.

– Мою жизнь...

– Жизнь ты мне уже предлагал, и воистину однажды я ее заберу. Но не сейчас. Нынче ночью я требую... – Богиня огляделась по сторонам и снова засмеялась, – ...требую в жертву девственницу.

Повисло потрясенное молчание. Талиесин, стиснув рукоять ножа так крепко, словно опасался его упустить, покачал головой.

– Довольствуйся кровью поросенка, Госпожа. Девушку ты не получишь.

Одно бесконечно-долгое мгновение Богиня не сводила с него глаз. В свою очередь наблюдая за нею, Вивиана заметила призрачные тени летящих воронов и поняла: нынче ночью к ним явилась Темная Мать, владычица котла.

– Вы клялись служить Мне... все вы клялись! – сурово проговорила она. – И однако ж вы отказываете мне в том единственном, о чем я прошу.

– А если Ты получишь, что просишь, какая Тебе с того выгода? – неожиданно для себя самой нарушила молчание Вивиана. Голос ее дрожал и срывался.

– Мне? Никакая. У меня и без того все есть. – Судя по голосу, Богиня явно забавлялась. – Это вам должно усвоить... что только через смерть приходит жизнь, а поражение иногда оборачивается победой.

«Это испытание», – подумала про себя Вивиана, вспоминая Голос в тумане. Она расстегнула застежку у горла, и плащ соскользнул к ее ногам.

– Друид, как посвященная жрица Авалона я повелеваю тебе, во имя тех сил, коим мы клялись служить. Свяжи меня, дабы не дрогнула смертная плоть, и исполни волю Богини. – И Вивиана шагнула к камню.

Талиесин, дрожа всем телом, взял из рук девушки пояс и прикрутил ей руки к телу. Вортимер наконец-то обрел голос.

– Нет! Не делай этого!

– Принц, если бы я принялась умолять тебя уклониться от битвы – ты бы послушался? Это мой выбор; это моя жертва. – Голос Вивианы звучал звонко и отчетливо, но словно бы откуда-то издалека.

«Я сошла с ума, не иначе, – подумала про себя девушка, когда Талиесин подсадил ее на камень. – Это темные духи здешнего места меня заморочили». По крайней мере, она умрет быстро; она уже видела, как убивает нож друида. Женщина, которая была и одновременно не была ее матерью, неумолимо наблюдала за происходящим от изножья алтарного камня. «Матушка, если это твоих рук дело, я буду отомщена, ибо я-то обрету свободу, а тебе, когда ты снова станешь самой собою, придется жить с этим воспоминанием».

В первое мгновение камень показался холодным, а затем приветно потеплел. Темный силуэт Талиесина четко обозначился на фоне звезд. Он извлек нож; свет замерцал вдоль острия – дрожь руки передалась и лезвию. «Отец, не подведи меня...» – мысленно взмолилась девушка, зажмуриваясь.

Во тьме снова послышался смех Богини.

– Друид, убери нож. Я требую иной крови, а пронзить жертву должно принцу...

В первое мгновение Вивиана не могла взять в толк, что Богиня имеет в виду. Бард разжал пальцы и выронил нож; металл звякнул о камень. Девушка открыла глаза; Талиесин, прильнув к одному из внешних менгиров, беззвучно рыдал. А Вортимер словно прирос к месту.

– Возьми же ее: она твоя... – уже мягче проговорила Богиня. – Или ты думаешь, что я потребовала бы ее жизнь в канун Белтайна? Ее объятия сделают тебя королем. – Богиня неторопливо приблизилась к принцу и поцеловала его в лоб. А затем вышла из круга; спустя несколько мгновений Талиесин последовал за Нею.

Вивиана села.

– Можешь развязать меня, – подсказала она, видя, что Вортимер не трогается с места. – Я от тебя не убегу.

Вортимер нервно рассмеялся и, опустившись на колени рядом с девушкой, неумело затеребил узел. Вивиана глядела сверху вниз на его склоненную голову, и ее захлестывала нежность – предвестница страсти. Когда путы наконец-то пали, юноша обнял ее ноги, прижался щекой к ее бедру. Разлитое между ними тепло усилилось до опаляющего жара; внезапно задохнувшись, Вивиана запустила пальцы в его темные волосы.

– Иди же ко мне, мой возлюбленный, мой король... – прошептала она наконец. Вортимер поднялся на ноги – и улегся на камень рядом с нею.

Руки Вортимера становились все смелее; девушка чувствовала, что тает под его прикосновениями. И вот он всей своей тяжестью притиснул ее к камню алтаря, и сознание ее распылилось по линиям силы, лучами расходящимся от менгиров. «Это и есть смерть...» Промелькнувшая мысль отлетела прочь. «Это и есть жизнь...» – Его исступленный крик призвал мысль обратно.

В ту ночь они множество раз познали смерть – и вновь возрождались в объятиях друг друга.

Глава 22

Когда принц Вортимер отбыл обратно на восток, вместе с ним отправилась и Вивиана. Ана, восседая верхом на своей низкорослой кобылке бок о бок с мулом Талиесина, провожала их взглядом.

– Спустя столько лет ты по-прежнему меня удивляешь, – промолвил бард. – Когда она заявила, что хочет уехать, ты даже спорить с ней не стала!

– Я утратила это право, – глухо отозвалась Верховная жрица. – Вивиане и впрямь лучше жить в безопасности, подальше от меня.

– Это была Богиня, а вовсе не ты... – возразил было Талиесин, но голос его предательски дрогнул.

– Ты так уверен? Я все помню...

– Что ты такое помнишь? – Талиесин повернулся к ней, и Ана заметила, что морщин в его лице поприбавилось.

– Я слышала сама себя: я произносила те слова и ликовала, глядя, как ты склоняешься над ней с ножом, и видя, как вы все напуганы. Все эти годы я была уверена, что исполняю волю Госпожи; но что, если я обманывалась и через меня вещала лишь моя собственная гордыня?

– По-твоему, я тоже обманывался? – отозвался Талиесин.

– Откуда мне знать? – воскликнула Ана, вся дрожа, как будто солнце больше не способно было ее согреть.

– Что ж... – медленно протянул бард. – Я скажу тебе чистую правду. В ту ночь я был не в состоянии рассуждать здраво: страх затуманивал мой разум. Из нас всех, сдается мне, одна только Вивиана ясно понимала, что происходит, и в конце концов я признал ее право принести себя в жертву.

– А обо мне ты не подумал? – выкрикнула Ана. – Ты полагаешь, я смогла бы жить дальше, зная, что мои слова обрекли на смерть мое родное дитя?

– А я – зная, что она умерла от моей руки? – очень тихо отозвался Талиесин.

Одно бесконечно долгое мгновение они глядели друг на друга. Ана прочла в глазах барда немой вопрос – и в который раз отказалась на него отвечать. Пусть лучше думает – даже теперь! – что девушка и впрямь ему дочь.

Наконец он вздохнул.

– Твое ли истинное «я» пожелало спасти ее или Богиня передумала – вознесем же благодарность за то, что Вивиана выжила и обрела свое счастье. – И Талиесин заставил себя улыбнуться.

Ана закусила губу, недоумевая про себя, чем она заслужила любовь этого человека. Она уже немолода и красавицей никогда не была. А сейчас ее лунные крови настолько сбились с ритма, что неизвестно, способна ли она забеременеть.

– Моя дочь стала женщиной, а я – Старухой, Вестницей Смерти. Отвези меня обратно на Авалон, Талиесин. Я хочу домой...

В Дуроверне было жарко и людно, словно в его крепких стенах укрылась половина Кантия. Саксы несколько раз атаковали город – но он выстоял. Сегодня, под руку с Вортимером пробираясь сквозь толпу, Вивиана подумала, что если в Дуроверн втиснутся еще хотя бы несколько человек, он просто лопнет.

Люди, подталкивая друг дружку локтем, указывали на проходящего Вортимера. Судя по их пересудам, при виде вождя горожане разом воспряли духом. Вивиана сжала его руку; Вортимер улыбнулся жрице, глядя на нее сверху вниз. Наедине с ним девушка позволяла себе расслабиться: в такие минуты она знала доподлинно, какие чувства он к ней испытывает. Но в многолюдной толпе ей приходилось воздвигать мысленные заслоны, такие же прочные, как стены Дуроверна, чтобы не сойти с ума от шума и гвалта; так что о том, что происходит в душе у Вортимера, она могла судить лишь по тону его голоса и его взгляду. Неудивительно, что во внешнем мире люди с таким трудом понимают друг друга... суждено ли ей еще когда-нибудь окунуться в покой и мир Авалона?

Они направлялись на званый ужин к Эннию Клавдиану, одному из военачальников Вортимера: дом его стоял неподалеку от театра. Вивиане показалось странным, что Вортимер и его офицеры тратят время на развлечения в самый канун битвы, но принц объяснил, что важно продемонстрировать народу уверенность в близкой победе: дескать, привычная жизнь по-прежнему продолжается.

Быстро темнело; впереди шли рабы с факелами. Облака в небе полыхали, точно объятые пламенем. Вивиана подозревала, что своими ослепительными красками они обязаны дыму пожарищ, ведь саксы двигались на Лондиний, но зрелище было и впрямь впечатляющее. Памятуя, сколько заброшенных дворов встречалось им по пути, жрица удивлялась, что там еще осталось чему гореть.

Зачем она приехала? В самом ли деле она любит Вортимера – или просто на него жадно откликается ее тело? А может, она бежала с Авалона из-за недоверия к матери? Вивиана не знала и сама, но когда они с Вортимером перешли в атриум, где толпились элегантно разодетые римлянки, Вивиана почувствовала себя девчонкой, вырядившейся в материнское платье. Возможно, в жилах этих людей и текла бриттская кровь, но как отчаянно они цеплялись за мечту об империи! В саду щебетали флейты; в атриуме под барабанный бой прыгали и кувыркались акробаты. Угощение, как ей объяснили, не шло ни в какое сравнение с яствами, подававшимися на стол в лучшие времена; однако все блюда были великолепно приготовлены. Сколько бы Вивиана ни старалась приглушить внутренние ощущения, ей отчаянно хотелось плакать.

– Что с тобой? – Рука Вортимера легла на ее плечо, и Вивиана очнулась от задумчивости. – Тебе нездоровится?

Молодая женщина подняла глаза и, улыбаясь, покачала головой. Они с Вортимером все гадали, не забеременела ли она после их первого сближения в каменном кругу, но с тех пор минуло два месяца и лунные крови всегда приходили вовремя. У Вортимера детей не было; наверное, человеку, который привык смотреть смерти в лицо, некий врожденный инстинкт внушает желание оставить что-то после себя, рассуждала Вивиана. Да и ей самой тоже хотелось ребенка.

– Нет, просто устала. День выдался больно жаркий, я к такому не привыкла.

– Скоро пойдем домой, – промолвил он, и от его улыбки пульс Вивианы участился. Вортимер обвел атриум настороженным, цепким взглядом, и жрица поневоле забеспокоилась.

Ей казалось, Вортимер весь день словно бы чего-то ждет: когда они останутся вдвоем, она всенепременно заставит его рассказать, что происходит. Когда они впервые предались любви в Хороводе Великанов, они воистину слились воедино – безоглядно, самозабвенно, полностью открывшись друг для друга. С тех пор, когда Вивиана разделяла с ним ложе в местах, не столь защищенных, она непроизвольно возводила заградительную преграду, препятствующую столь безраздельному слиянию. Вортимер не жаловался; возможно, благодаря большему опыту, он не считал это проблемой; а возможно, удрученно думала она, отношения между мужчинами и женщинами обычно таковы и есть, а ее собственное посвящение в любовь – скорее исключение из правила.

Внезапно устав ждать, Вивиана положила руки ему на плечи – и усилием воли сокрушила все преграды. Сперва она почувствовала тепло его чувства к ней: смешение страсти, и сердечной приязни, и не в последнюю очередь благоговения. И тут осознание, которому она доселе препятствовала, захлестнуло ее с головой, и она увидела...

Вортимер вдруг показался ей бесплотным духом. Вивиана понимала, что это только иллюзия, ведь под ладонями она ощущала живую плоть, но в ее видении, явленном не глазам, но Зрению, он угасал и таял. Охнув, жрица отвела глаза, но и это не помогло. Почти все гости тоже превратились в призраков. Молодая женщина поглядела в сторону города – и нахлынули образы: опустевшие улицы, руины зданий, заросшие сорняком сады.

Ей этого не вынести, она отказывается это видеть! Последним усилием она крепко зажмурилась, отгородившись от страшных картин. Когда к ней вернулась способность рассуждать здраво, они были уже на улице, и Вортимер бережно ее поддерживал.

– Я всем сказал, что тебе стало дурно и я уведу тебя домой.

Вивиана кивнула. Отличное объяснение, не хуже всякого другого. Он не должен заподозрить, что такое ей привиделось.

Той ночью они лежали в объятиях друг друга. Ставни были распахнуты, так, чтобы видеть, как луна в третьей четверти поднимается на небеса.

– Вивиана, Вивиана... – Пальцы Вортимера поглаживали ее густые волосы. – Я впервые увидел тебя как богиню; богиней явилась ты мне и в тот раз, когда впервые вручила мне себя. Когда я просил тебя поехать в Кантий, я был все еще ослеплен божественным блеском и верил, что ты – мой талисман к победе. Но теперь я люблю смертную женщину. – Он поднес к губам прядь ее волос. – Будь моей женой – я хочу защитить и оградить тебя от всех опасностей.

Вивиана похолодела. Вортимер обречен – его ждет гибель если не в этой битве, значит, в следующей.

– Я – жрица, – ухватилась она за избитую отговорку, притом, что уже и сама не знала, правда это или нет. – Я не могу выйти замуж, иначе как соединившись со своим избранником в Великом Обряде, перед лицом богов.

– Но в глазах мира... – начал было он. Вивиана приложила палец к его губам.

– ...я – твоя любовница. Я знаю, что говорят. И я благодарна тебе за заботу. Но чтобы меня признали все, союз наш должна благословить Церковь, а я принадлежу Богине. Нет, любимый, пока ты жив, иной защиты мне не нужно: меня охранят Богиня и ты.

Вортимер надолго замолчал. А затем вздохнул:

– Нынче утром пришли известия, что Хенгест идет на Лондиний. Не думаю, что он сумеет взять город, а если не сумеет, то отступит через Кантий – здесь-то его и буду ждать я. Грядет великая битва, к которой я так долго готовился. Я надеюсь и верю, что мы одержим победу, но воин рискует жизнью всякий раз, как отправляется на войну.

У Вивианы перехватило дыхание. Она знала, что предстоит новая битва, но думать не думала, что это случится так скоро! Изо всех сил стараясь, чтобы голос ее не дрожал, она ответила:

– Ты вправду думаешь, что твое имя защитит меня, если ты падешь? Если тебя... не станет, я вернусь на Авалон.

– Авалон... – Вортимер испустил долгий, прерывистый вздох. – Я его помню, но теперь он мне кажется сном... – Рука его, оставив в покое Вивианины волосы, проследила очертания ее щеки и лба, ласково погладила нежную кожу шеи, задержалась у ее сердца. – Авалон похож на тебя... Косточки у тебя как у птички малой, я бы тебя одной рукой переломить мог, но внутри ты несокрушима как скала. Ах, Вивиана, ты меня хоть сколько-нибудь любишь?

Не говоря ни слова, Вивиана повернулась в его объятиях, поцеловала его и осознала, что плачет, только когда Вортимер смахнул ее слезы. К тому времени у ее возлюбленного тоже закончились слова, но тела этих двоих говорили друг с другом на языке, что красноречивее любых фраз.

В ту ночь Вивиане снилось, что она снова на Авалоне – и наблюдает, как ткет ее мать. Но крыша ткацкого сарая поднялась выше, и навой с намотанной на нем основой для будущей ткани уходил далеко в темноту. Молодая женщина всмотрелась ввысь и разглядела озеро и Тор; куда-то шагали люди; маленькая девочка – она сама! – ехала верхом вместе с Талиесином сквозь дождь; но по мере того, как трудилась ткачиха, законченная ткань уползала во тьму позабытых лет за пределы видимости. Чем ниже, тем яснее проступали образы. Вивиана видела Хоровод Великанов, и себя саму, и Вортимера, и армии – армии все более многочисленные строем двигались по стране, объятой пожарами, утопающей в крови.

– Матушка! – закричала Вивиана. – Что ты делаешь? – Женщина обернулась, и Вивиана увидела, что это она сама ткет на станке – и она же смотрит со стороны; она одновременно в двух местах – и все-таки одна и та же.

– Станок заправили боги, но рисунок создаем мы, – промолвила та, Другая. – Тки мудро, тки добротно...

Тут прогремел гром, и ткацкий станок стал разваливаться на куски. Вивиана пыталась ловить обломки, но они выскальзывали у нее из пальцев. Кто-то потряс ее за плечи. Она открыла глаза, увидела Вортимера. Кто-то яростно дубасил в дверь.

– Саксы... саксов отбросили от Лондиния, они отступают! Господин, не мешкай...

Молодая женщина зажмурилась; Вортимер встал открыть дверь. Вот они – известия, которых он так ждал и которых так страшилась Вивиана! В ее памяти возник ткацкий станок из сна и прозвучало предостережение. «Тки добротно...»

Что это значит? Вортимер уходит на войну; его не остановить. Что она может сделать?

Вортимер уже одевался. Вивиана порывисто обняла его, прильнула к его груди; она слышала, как сердце его забилось чаще: он выронил из рук тунику и привлек молодую женщину к себе. В дверь снова забарабанили. Вортимер встрепенулся. Вивиана крепче сомкнула объятия. Он вздохнул, коснулся губами ее волос. А затем очень мягко высвободился из кольца ее рук.

– Вортимер... – Вивиана снова потянулась к нему; он завладел ее ладонями. Жрица осознала, что плачет, только когда он утер ей слезы.

– Выходит... – голос его дрогнул. – Выходит, ты в самом деле меня любишь... так же сильно, как я тебя. Прощай, возлюбленная моя! – Он отстранился от нее, подобрал с пола тунику и пояс и шагнул к двери.

Вивиана глядела ему вслед и ждала: дверь за ним захлопнулась, и клацнула защелка. Тогда молодая женщина снова рухнула на постель, которая еще хранила отпечаток их сплетенных тел, и разрыдалась так, как будто запаса слез у нее хватило бы на целую жизнь.

Но в конце концов даже ее рыдания стихли.

А пока Вивиана лежала там, вслушиваясь в тишину, ей вдруг пришло в голову, что она все еще жрица. Зачем она столько времени потратила на изучение магии, если не может воспользоваться ею, чтобы защитить любимого?

Вивиана пустилась в путь еще до того, как солнце поднялось высоко над горизонтом. Все прошло легко, как по маслу. Дорога позади наступающей армии была совершенно безопасна – если, конечно, не забыть взять с собой запас еды. А еще она предусмотрительно переоделась в мальчика, разжившись у садовника туникой и обрезав волосы. За столько лет она привыкла ходить с короткой стрижкой, а впоследствии, если понадобится выглядеть прилично, она просто прикроет голову покрывалом.

Никакой грабитель даже не взглянул бы на ее коня, неказистого и вредного чалого мерина, который едва ноги переставлял – его и на войну-то не взяли. Но как только Вивиане удалось заставить его стронуться с места, неуклюжий мерин пошел довольно-таки ходко. В ту ночь жрица уснула в виду бивачных костров Вортимера, а на следующий день неузнанной прибилась поваренком к походной кухне. Никто ничего не заподозрил.

На третий день бриттский головной отряд столкнулся с бандой саксов. Завязался короткий бой. Хенгест отступал к своей старой крепости на острове Танат. Вортимер надеялся отрезать Хенгеста от берега и уничтожить прежде, чем он переплывет на остров. Теперь бритты повернули на восток, передвигаясь со всей возможной быстротой.

В ту ночь бритты неохотно разбили лагерь, понимая, что враг, вероятно, идет маршем дальше, не останавливаясь. Но ведь только люди способны превзойти сами себя, когда силы на исходе и разум отказывает; а вот лошади нуждались в отдыхе, если бритты хотели сохранить преимущество в коннице. Вивиана вся дрожала в пронизывающе сыром морском воздухе, ведь дорога их пролегала поблизости от дельты реки Тамезис, и мечтала о том, чтобы поскорее оказаться в объятиях Вортимера. Но выдавать себя до поры не следовало: пусть Вортимер думает, будто она в безопасности в Дуроверне. Жрица расположилась на ночлег на невысоком пригорке, с которого отлично просматривалась его матово поблескивающая кожаная палатка. Там, во тьме, она призывала древних богов Британии, прося охранить тело и укрепить руку воителя.

Бритты поднялись с первым светом, и к тому времени, как встало солнце, войско было уже в пути; обозы, далеко отстав, двигались вдогонку. Вот теперь Вивиана на чем свет стоит проклинала медлительность своего одра; ее связь с Вортимером окрепла настолько, что, когда бритты столкнулись с врагом, жрица это почувствовала.

В обозе услышали шум сражения раньше, чем своими глазами увидели бой. Лошади прядали ушами, постоянно меняющийся ветер доносил громовые раскаты, похожие на рев далекого моря. Но ближайшим водоемом был пролив, отделяющий остров Танат от остальной части Кантия, такой мелкий, что волны на нем не поднимались. Грохотало не море, а битва.

Два войска сошлись на равнине у самого пролива. Позади них высилась крепость Рутупия; позади нее плескалось море. В это время года заливные луга пересохли, в воздухе подрагивала пылевая взвесь. В небе кружили ворóны, радостно каркая в предвкушении пиршества.

Телеги остановились. Погонщики завороженно наблюдали за битвой, возбужденно тыкая пальцем туда, где, как им казалось, происходило что-то важное, и тихонько переговариваясь промеж себя. Вивиана послала коня чуть вперед и вгляделась в даль. Похоже, первая атака проломила саксонскую стену щитов и строй распался: теперь сражение кипело во многих местах сразу. Время от времени всадники съезжались в небольшой отряд и атаковали более крупную группу врагов, или рассеянные по полю саксы пытались снова объединиться и восстановить боевой порядок. Во всеобщей неразберихе невозможно было даже предположить, какая из сторон одерживает верх.

Вивиана настолько сосредоточилась на битве, что даже не обратила внимания, когда сзади послышались крики, и только когда бородатый верзила ухватил ее коня за узду, она осознала, что несколько дезертиров-саксов нацелились сбежать из битвы верхом на обозных лошадях. Спас жрицу мерин, злобно щелкнув длинными желтыми зубами. Саксонский воин, решив, что лошадь опаснее всадника, отшатнулся назад. Эта ошибка стоила ему жизни: Вивиана, разом опомнившись, вонзила кинжал врагу в шею. Под тяжестью падающего тела лезвие вышло наружу само собою, и конь рванулся прочь.

А к ним уже бежал новый мародер. Вивиана мертвой хваткой вцепилась в конскую гриву; мерин брыкался и бил задом. Жрица бросила поводья: конь понес, но это уже значения не имело – Вивиана всецело соглашалась с тем, что надо спасаться бегством. В конце концов чалый мерин остановился сам: бока его ходили ходуном, шея была вся в мыле. К тому времени Вивиана пришла в себя настолько, что снова обрела способность рассуждать здраво. Рука ее по-прежнему сжимала окровавленный кинжал. Содрогнувшись, жрица уже хотела было отшвырнуть его прочь, и тут в голову ей пришла мысль.

Лезвие во вражеской крови – есть с чем работать! – а сам кинжал ей когда-то подарил Вортимер; им он владел еще мальчишкой. Вивиана оглянулась назад, туда, где вдали кипела битва, положила обагренное лезвие на раскрытые ладони и запела заклинание.

Вивиана заклинала мечи бриттов, дабы сделались они еще острее, дабы, подобно этому кинжалу забирали жизни врагов; дабы кровь фонтаном забила из ран саксов, так же, как капля по капле вытекла кровь нападавшего. Жрица пела, взывая к духам земли: пусть ноги недругов запутаются в травах, пусть саксы захлебнутся здешним воздухом, потонут в здешних водах, пусть погаснет огонь в сердцах их и иссякнет их воля к битве.

Вивиана сама не знала, что поет; под размеренный речитатив она впала в транс, и дух ее вороном воспарил над полем битвы. Она видела, как Вортимер прорубается сквозь вражеский строй к дюжему здоровяку в золотом торквесе, с заплетенными в косы седыми волосами: тот играючи размахивал громадной секирой. С пронзительным воплем она устремилась с небес вниз, пронеслась над головой Вортимера и ринулась на недруга.

Вероятно, здоровяк оказался более чуток, нежели его соратники, или, может, жрица и впрямь явилась вдруг бесплотным призраком в самом разгаре битвы: сакс дрогнул, удар его пришелся мимо цели, и в глазах битвенная ярость сменилась сомнением.

«Ты обречен, ты обречен, беги!» – закричала она, трижды облетела вокруг головы саксонского вождя и унеслась к морю.

Вортимер обрушился на врага. Они обменялись ударами, но теперь здоровяк-сакс скорее защищался, нежели атаковал. Всадник стремительно развернул коня, меч его пошел вниз. Взлетела секира, с громким лязгом отбила клинок, описав дугу, вгрызлась в кольчугу, прикрывающую ногу Вортимера, и впилась в конский бок. Конь завизжал, зашатался, рухнул наземь, вмяв всадника в грязь, но вместо того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, варвар заорал что-то на своем языке и кинулся бежать к воде.

С полдюжины саксонских кораблей, вытащенные на песок, ждали у пролива. Прочие воины, видя, что вождь отступает, кинулись за ним. За считаные минуты первое боевое судно заполнилось и отчалило; те, кто не успел добежать вовремя, беспомощно барахтались в воде, поднимая тучу брызг. Но вот бритты настигли врагов, как гончие псы – добычу; вода окрасилась алым. Второй корабль, нагруженный так, что, казалось, вот-вот пойдет ко дну, тяжело переваливаясь, отошел от берега. Саксонский вождь неколебимо как скала врос в землю перед третьим из кораблей, в одиночку отбиваясь от атакующих, а его дружина, спасаясь бегством, обтекала его с двух сторон. Судно стронулось с места; вождя с криками втянули на борт.

Только те, кто поместились на трех кораблях, и уцелели в этой злополучной битве; да еще несколько человек сумели добраться до острова вплавь. Все остальные там и полегли: в тот день бриттские воины собрали обильную кровавую жатву. Вивиана парила над полем битвы, следя за происходящим, пока подоспевшие воины не вытащили своего вождя из-под туши коня: на ее глазах Вортимеру помогли подняться на ноги, и обессиленный принц разом воспрял к жизни, осознав, что победа одержана.

Придя в себя, Вивиана обнаружила, что лежит на земле. Чалый мерин благодушно пощипывал траву рядом с нею. Поморщившись – мышцы ее ныли так, словно она сражалась наяву, а не в трансе, – жрица приподнялась, воткнула кинжал в землю, очищая лезвие от крови, затем обтерла его и убрала в ножны. Мерин подозрительно покосился на нее: успокаивающе нашептывая ему самые что ни на есть ласковые и нежные слова, она сумела-таки поймать повод и снова взгромоздилась в седло.

Жрица предусмотрительно взяла с собою из Дуроверна мешочек с целебными снадобьями, зная, что после битвы они всенепременно понадобятся. Когда конь Вортимера рухнул, всадник наверняка пострадал. В лихорадочном нетерпении добраться до него как можно скорее, она, пришпорив коня пятками, понеслась вниз по склону.

К тому времени, как Вивиана нагнала войско, победители уже вошли в крепость Рутупия. Но даже там Вортимер был настолько занят, отдавая приказы, что пробиться к нему жрице так и не удалось, и она принялась оказывать помощь другим пострадавшим, получившим раны еще более тяжкие.

Вивиане казалось, что сам воздух этого места дышит историей. Хенгест выбрал Танат своим оплотом не просто так. Здесь были врата Британии. Рутупия выросла на месте пограничного форта, возведенного для обороны самого первого берегового плацдарма, когда в Британию пришел Цезарь. Одно время город считался главным портом провинции: в ознаменование его важности воздвигли великолепный монумент, руины которого легли в основание маяка. Сейчас если торговля и велась, то через Клаузент или Дубрис, но стены и рвы Рутупии были перестроены в прошлом веке, когда Рим укреплял другие крепости Саксонского берега, и с тех самых пор поддерживались в исправном состоянии.

Когда Вортимер наконец позволил себе присесть и Вивиана смогла-таки к нему приблизиться, уже сгустилась ночь. Он снял с себя доспехи, но заняться раной и не подумал. Кто-то обнаружил в крепости запасы вина, и бриттские вожди радостно праздновали победу.

– Ты видел, как они удирали? Рыдали как женщины, ей-же-ей, лезли через борт на свои корабли, и срывались, и шли ко дну...

– Да, но наших-то храбрых ребят сколько погибло, – промолвил еще один. – Мы сложим о них песню – обязательно сложим! – во славу этого дня!

Вивиана нахмурилась. Она уже поняла, что Вортимер потерял дюжину своих военачальников и великое множество рядовых воинов. Наверное, поэтому он так мрачно глядит в огонь. Однако ж сам Хенгест бежал, и поле битвы осталось за бриттами. Это славная победа! Молодая женщина неслышно приблизилась и склонилась к плечу принца.

– Господин мой позаботился обо всех, кроме себя. Пора заняться его раной.

– Да ерунда, пустая царапина – другим пришлось гораздо хуже!

Вивиану не удивляло, что Вортимер не узнает ее в неверном свете: она, верно, выглядела настоящим пугалом – в мешковатой тунике садовника и в штанах, по уши заляпанная грязью и кровью раненых.

– И они получили всю необходимую помощь. Теперь твоя очередь. Дай-ка взгляну... – Вивиана опустилась перед ним на колени, склонив остриженную голову, и осторожно ощупала его ногу.

Возможно, его плоть узнала ее прикосновение: Вортимер ощутимо напрягся и недоуменно нахмурился.

– Ты так молод... неужто ты разбираешься в ранах... – Жрица широко усмехнулась ему, и Вортимер прервался на полуслове.

– Ты сомневаешься в моих познаниях, господин мой?

– Боже милостивый! Вивиана! – Ее чуткие пальцы коснулись рваной раны на бедре, и Вортимер поморщился от боли.

– Богиня милостивая, кто ж, как не я! – Жрица поднялась на ноги – она уже не смеялась. – И от Ее имени я говорю тебе, что, если ты не найдешь комнату, где я смогу заняться этой раной за закрытыми дверями, я сниму с тебя штаны и примусь лечить тебя на глазах у всех собравшихся.

– Есть много других занятий, которым я бы охотно предался с тобою за закрытыми дверями... ну да будь по-твоему, – промолвил он полушепотом. – Мне тоже есть что тебе сказать. – Вортимер встал, закусив губу – рана давала о себе знать; и, изо всех сил стараясь не хромать, повел свою спутницу в покои трибуна – одного из своих погибших военачальников.

Вивиана бережно размочила ткань штанов, задубевшую от крови, и, сумев наконец их снять, принялась очищать рану. Пока жрица хлопотала над ним, Вортимер лежал на боку и, пытаясь отвлечься от боли, вызванной ее врачеванием, с пеной у рта объяснял молодой женщине, почему она дура набитая, что последовала за ним. Будь на ее месте один из его солдат, он бы, верно, сквозь землю провалился. Но Вивиана научилась ставить надежные заслоны, живя с матерью, чьи нагоняи сопровождались выбросом психической энергии, в самом деле способной уничтожить собеседника, так что обыкновенные слова не имели силы ее ранить. Особенно когда подсказаны они были не гневом, но любовью.

– Вот видишь, будь я твоей женой, ты мог бы приказать мне сидеть в крепости, – заявила она наконец. – Радуйся, что этого не случилось! Не всякий может похвастаться тем, что его выхаживает жрица с Авалона!

Само увечье было не настолько серьезным, но усугубилось тем, что конь, рухнув, придавил своей тушей Вортимерову ногу: рану необходимо было тщательно очистить от грязи и всего прочего. Вивиана сосредоточенно работала; пострадавший продолжал ворчать себе под нос.

– И еще ты свои роскошные волосы остригла! – возмущенно докончил Вортимер, когда она наконец отложила тряпицу в сторону.

– А как бы я иначе сошла за мальчика? – усмехнулась Вивиана. – Ты ж римлянин: разве я тебе такой не нравлюсь?

– Ты имеешь в виду греков... – Вортимер очаровательно покраснел. – Смею думать, я тебе не раз и не два наглядно показывал, что именно мне нравится...

Вивиана улыбнулась в ответ и вручила ему полоску кожи.

– Прикуси зубами вот это – я обеззаражу рану вином. – Вортимер дернулся от жгучей боли, лоб его повлажнел от испарины. – Ты жуй, жуй кожу, пока я зашиваю рану. У тебя останется очень интересный шрам...

Когда жрица наконец закончила, Вортимер был бледен как полотно и дрожал мелкой дрожью, но, если не считать сдавленного покряхтывания, так и не издал ни звука. Вивиана обхватила его голову руками, поцеловала – и выпустила только тогда, когда почувствовала, что кожа под ее ладонями заметно потеплела. Жрица заботливо омыла тело раненого и переодела его в чистую тунику. К тому времени, как к нему явился Энний Клавдиан, Вортимер уже спал, а Вивиана отыскала тунику погибшего трибуна, такую длинную, что на ней сошла за платье, и воспользовалась оставшейся водой, чтобы привести себя в приличный вид – так что Энний узнал ее и послушно согласился с тем, что принца тревожить ни в коем случае нельзя.

Битва под Рутупией дорого обошлась бриттам – но, вне всякого сомнения, это была победа. Даже горькая необходимость сосчитать погибших и предать останки земле не умерила всеобщего ликования. Хенгест убрался прочь – не просто с большой земли, но вообще из Британии. Его три корабля уплыли за море – в Германию, или во Владения Хель, то есть германский мир мертвых – бритты не знали доподлинно, да им и дела не было. Куда бы Хенгест ни делся, там он и останется, ведь после такого сокрушительного разгрома разве найдутся дурни, готовые за ним последовать?

– То есть все и впрямь закончилось? Мы победили? – Вивиана потрясенно помотала головой. Ведь саксы угрожали Британии испокон века!

Вортимер вздохнул и поерзал на скамье, устраиваясь поудобнее: нога все еще болела.

– Мы разгромили Хенгеста, нашего самого опасного врага. Но в Германии варвары плодятся как черви в трупе: эти изголодавшиеся волки жадны до добычи. Однажды они придут снова, а если и нет, так у нас остались и пикты, и ирландцы. Ничего еще не закончилось, маленькая моя, но мы выиграли передышку. – Он жестом указал на свежие могилы. – Их кровью куплено время на то, чтобы отстроить страну заново. Запад богат, и юг тоже. Вот теперь они наверняка нам помогут!

Вивиана с любопытством посмотрела на него.

– И что же ты задумал?

– Я поеду к Амброзию. Во имя всего святого, я же спас Британию – теперь и Амброзий, и мой отец просто обязаны ко мне прислушаться! Я мог бы провозгласить себя императором через их головы, но я не хочу раскола. Однако ж это дает мне возможность для переговоров. Мой отец стар. Если я пообещаю Амброзию поддержать его, когда Вортигерна не станет, думаю, он окажет мне помощь, в которой я так нуждаюсь сейчас.

Вивиана улыбнулась ему в ответ: воодушевление принца передалось и ей. Теперь ей казалось, будто все, что случилось после их сближения в Хороводе Великанов, было предрешено судьбой. Наконец-то она поняла, зачем, повинуясь внезапному порыву, уехала вместе с ним. Она слыхала, что Караузий, первым провозгласивший себя владыкой Британии, был женат на женщине с Авалона. Ибо воистину Спасителю Британии подобает и следует взять в супруги жрицу, дабы она оберегала его и давала мудрые советы!

Вортимер предложил Вивиане выбрать другого коня для путешествия, но жрица уже привязалась к чалому мерину и не желала с ним расставаться. И, невзирая на его тряскую поступь, Вивиане казалось, что ей на чалом куда удобнее, нежели Вортимеру верхом на его роскошном сером жеребце. Она уговаривала принца задержаться в Рутупии и залечить рану как следует, но он твердо вознамерился повидаться с Амброзием как можно скорее, пока по всей Британии гремит молва о его победе.

Их пребывание в Лондинии омрачилось бурной ссорой между Вортимером и его отцом: тот, уже готовясь объявить сына престолонаследником, самоочевидно, расстроился, узнав о его намерениях «бросить псу под хвост» (как сам старик изволил выразиться) свою победу. Вивиане подумалось, что Вортигерн и ее мать отлично нашли бы общий язык, сетуя на своих своенравных отпрысков, но вслух этого не сказала. Вортимеру приходилось тем горше, что точку зрения отца он понимал. Он часто рассказывал, как Вортигерн, некогда пригласивший саксов в Британию, сокрушался о своей ошибке и изо всех сил старался ее исправить. Молодой принц глубоко чтил отца, несмотря на все его недостатки и слабости, и тяжело переживал их размолвку. Когда путешественники наконец выехали в Каллеву, Вортимер был бледен и молчалив.

Но лишь добравшись до постоялого двора, где можно было худо-бедно отдохнуть и привести себя в порядок, в Каллеве, Вивиана осознала, что страдает Вортимер не только душой, но и телом. Когда путники разделись, чтобы помыться с дороги, жрица заметила, что края раны покраснели и припухли. Вортимер клялся и божился, что ему ни капельки не больно; Вивиана клялась и божилась, что он врет, и настояла на том, чтобы полечить рану горячими примочками.

В ту ночь ему, по всей видимости, заметно полегчало, и когда они легли спать, Вортимер впервые после битвы привлек молодую женщину к себе и осыпал поцелуями ее шею.

– Нам не следует... – прошептала Вивиана. – Ты повредишь себе...

– Да я даже не замечу... – Она задохнулась: его жаркие губы обожгли ей грудь.

– Я тебе не верю, – срывающимся голосом возразила молодая женщина, потрясенно осознавая, как она, оказывается, привыкла к их жарким любовным ласкам и как ей этого не хватало.

– Тогда нам придется проявить изобретательность... – Вортимер приподнялся на локте – и откинулся на спину, продолжая ласкать любимую одной рукой. – Ты такая махонькая... если ты проделала весь этот путь верхом на чалом, то и на мне можешь верхом покататься!

Вивиана чувствовала, что безудержно краснеет даже в темноте, но его требовательная рука пробуждала в ней жажду такую неодолимую, что закрыть на нее глаза было невозможно. Неуемное самозабвение страсти захлестнуло обоих с головой, нарастая с каждым мгновением: перед этой неодолимой силой они были беспомощны и бесправны. Все случилось как в первый раз, когда их сближение открыло врата в мир запредельным силам, людям неподвластным; и в ту ночь спальня в Каллеве тоже стала святилищем.

– Ах, Вивиана... – прошептал Вортимер, когда божественное упоение схлынуло и они снова вспомнили о том, что смертны. – Я так люблю тебя... Не покидай меня, родная. Не дай мне уйти...

– Ни за что! – отчаянно заверила она, снова его целуя. И лишь много позже задумалась про себя: почему же она не сказала, что тоже его любит?

Поутру они выехали в Глевум, но к полудню второго дня Вортимера залихорадило. Однако останавливаться он отказался и рану осмотреть не позволил. Ближе к вечеру забеспокоились даже воины из их свиты, и когда Вивиана приказала поворачивать на Кунецион вместо того, чтобы поехать по северной развилке дороги, никто спорить не стал.

В ту ночь нога на ощупь была твердая и горячая. Вивиана поняла, что, несмотря на все ее заботы, в рану, видимо, все-таки попала грязь; осторожно размочив повязку, жрица разрезала стежки, и наружу хлынул зловонный гной. Маленький постоялый двор в Кунеционе содержался не лучшим образом, но Вивиана постаралась устроить Вортимера поудобнее. Однако ж сон его был беспокоен, да и жрица глаз почти не сомкнула, тревожно размышляя, надолго ли хватит ее запаса трав и что ей делать, когда снадобья закончатся.

Когда Вивиана предложила задержаться на постоялом дворе еще на день, Вортимер возражать не стал: по одному этому жрица поняла, как ему тяжко. Она постоянно промывала рану; и если больной на поправку не шел, то и хуже ему не стало. На следующее утро Вивиана присела у постели принца и взяла его за руку.

– Ты не в силах сесть в седло, и в таком состоянии в Глевум ты ехать не можешь, – рассудительно проговорила она. – А здесь – не лучшее место за ухода за раненым. Но до Авалона не так далеко. Там большие запасы трав, и наши целительницы в искусстве врачевания опытнее меня. Позволь нам соорудить конные носилки и отвезти тебя на Авалон: я уверена, что там ты поправишься.

Вортимер долго и неотрывно смотрел ей в глаза.

– Когда мы вошли в Хоровод Великанов, я знал, что один из нас будет принесен в жертву, – промолвил он. – Я не боюсь. Я припоминаю, что уже умирал ради Британии прежде. – Поймав ее встревоженный взгляд, он улыбнулся. – Делай как знаешь. Мне всегда хотелось еще раз побывать на Авалоне.

Через два дня пути маленький отряд добрался до Сорвиодуна. Вивиане сделалось худо при мысли о том, что оттуда рукой подать до того самого каменного круга, где они с Вортимером стали единым целым; ну да за последние три дня она вся извелась от тревоги. Она понимала, что тряска наверняка причиняет ему боль; но всех ее умений едва хватало на то, чтобы не дать заражению распространиться дальше. Вортимер отличался недюжинной силой; конечно же, на Авалоне его вылечат, лишь бы поскорее туда добраться! Так что они ехали все вперед и, покинув город, вскорости свернули на старую тропу, уводящую на запад через холмы.

На вторую ночь отряд разбил лагерь на вершине круглого холма над дорогой. Там все заросло непролазным кустарником, но, отправившись набрать веток для костра, Вивиана поняла, что вершина некогда была выровнена и обнесена рвами и земляными валами: здесь было древнее городище. Она никому ничего не сказала – она знала заклинания, способные упокоить местных духов, и ей не хотелось тревожить людей понапрасну.

Все и без того разволновались не на шутку, ведь, пока ее не было, Вортимер принялся беспокойно метаться, бормоча что-то о битвах. Все подумали, он заново переживает битву под Рутупией, где получил свою рану, но, вслушавшись, Вивиана разобрала другие имена и названия: бриганты, отец Павел... а порою он вспоминал Гесориак и Максимиана.

В свете костра жрица видела, как больной исхудал всего-то за несколько дней лихорадки, а когда она сняла с раны повязку, она с ужасом обнаружила характерные темные пятна омертвелости, лучами расходящиеся к паху. Но она промыла и перевязала рану как обычно и умолчала о своих страхах.

В ту ночь она засиделась допоздна, тряпицей обтирая пышущее жаром тело раненого прохладной водой из родника. Будь это священный источник, вода бы его исцелила! В какой-то момент она ненароком задремала, все еще сжимая в руке тряпицу.

Разбудил ее крик Вортимера. Он резко сел, бормоча что-то про копья и врагов у ворот, но на сей раз он говорил на архаичном диалекте болотных жителей. Перепуганная Вивиана окликнула его сперва на том же самом языке, потом на своем. В глазах больного отразилось узнавание, и он, тяжело дыша, рухнул на постель. Вивиана подбросила еще дров в костер, и вверх взметнулось пламя.

– Я их видел... – зашептал принц. – Раскрашенные дикари в золотых ожерельях, с бронзовыми копьями. На тебя похожие...

– Да, – тихо подтвердила она. – Здесь жили древние.

Вортимер испуганно воззрился на нее.

– Говорят, в таких местах смертного могут похитить фэйри.

– Хорошо бы! Тем скорее мы добрались бы до Авалона.

Принц закрыл глаза.

– Сдается мне, туда я уже не доберусь. Вивиана, отвези меня обратно в Кантий. Если ты похоронишь меня на том берегу, где я одержал победу, я стану его бессменным стражем, и саксы никогда больше там не поселятся, какие бы еще бриттские портовые города они ни облюбовали. Пообещаешь исполнить мою просьбу, родная?

– Ты не умрешь, тебе нельзя умирать! – исступленно воскликнула она, стискивая его руку. Пальцы его пылали жаром и так исхудали, что все косточки прощупывались.

– Ты – Богиня... но ты не жестока, ты не позволишь мне и дольше мучиться такой болью...

Вивиана неотрывно глядела на него, вспоминая тот, первый обряд. Богиня даровала ему победу, а теперь, как Она и обещала, Она приняла его жертву. А Вивиана, как жрица Богини, стала орудием, посредством которого обещание было дано. Она-то надеялась помочь Вортимеру и себе самой ускользнуть из-под власти той магии, что была ее уделом по праву рождения. А все, чего она добилась – это привела его к смерти в пустынном краю, где в холмах рыщут призраки древних воинов.

– Я предала тебя... – прошептала она. – Но я не хотела... – Она взяла раненого за запястье: пульс был лихорадочным, учащенным.

Вортимер открыл глаза: в них плескалась боль.

– Неужто все было зря? Столько смертей – и все напрасно? Не отпускай меня, Вивиана, или я снова сойду с ума. Дай мне по крайней мере умереть в здравом рассудке!

Вивиана вдруг поняла, что он взывает к ней как к жрице и, если она подведет его сейчас, это и впрямь будет предательством. Она видела, как трепещет в нем жизнь – словно угасающее пламя. И хотя ей отчаянно хотелось броситься ему на грудь и разрыдаться, она кивнула и заставила себя вспоминать давние уроки: когда-то она от души надеялась, что умения эти никогда ей не пригодятся.

Вивиана завладела его руками и удерживала его взгляд до тех пор, пока дыхание раненого не выровнялось, под стать ее собственному.

– Успокойся... – нашептывала она. – Все будет хорошо. С каждым выдохом старайся отпустить от себя боль... – Жизненная сила в нем пришла в равновесие – но она была на исходе, она почти иссякла. Они посидели так молча; но вот глаза его расширились.

– Боль ушла... моя королева... – Вортимер не сводил с ее взгляда, но Вивиане казалось, что видит он не ее. – Да охранят тебя боги... до тех пор... пока мы не встретимся... снова.

Губы ее непроизвольно задвигались в размеренном речитативе: так пели некогда в далекой Атлантиде над смертным ложем короля. «По крайней мере, на сей раз я здесь, рядом, чтобы облегчить тебе уход!» – сказала себе Вивиана, сама удивляясь: из какой жизни пришла эта мысль? Пальцы его судорожно сжались на ее запястьях – а в следующий миг Вортимер с глубоким вздохом выпустил ее руки и самую жизнь – как тот, кто сражался до конца и теперь во тьме отчаяния прозревает свою победу.

Глава 23

– Один – это Богиня, ибо в ней все сущее... – Игрейна улыбнулась – точно солнышко проглянуло.

Урожай уже собрали, год повернул на Самайн, но здесь, на берегу озера, свет сиял ослепительно ярко, рассыпая блики на водной зыби и проблескивая в рыже-золотых волосах девочки.

– Верно, родная, – похвалил Талиесин, глядя на малышку сверху вниз. – А теперь скажи мне, что такое два?

За синей гладью озера земля вобрала в себя все краски осени под бледно-голубым небом.

– Два... это что-то такое, во что Богиня превращается, например, Владыка и Владычица, или Свет и Тьма.

– Очень хорошо, Игрейна! – Бард обнял девочку за плечи. По крайней мере, этого ребенка ему дозволено любить.

Он оглянулся на вторую свою дочь: та бродила вдоль берега, понурив остриженную голову, и время от времени вскидывала глаза и устремляла их вдаль, на Сторожевой холм, где погребли Вортимера. Уже почти два месяца прошло с тех пор, как болотный народ нашел в древнем городище ее и тело умершего и перевез их на Авалон, но Вивиана все еще пребывала во власти своего горя. Она умоляла жриц позволить ей отвезти прах покойного обратно в Рутупию, но это было слишком опасно – по побережью до сих пор рыскали остатки разбитого саксонского войска. Не поэтому ли так осунулось ее лицо? И однако ж фигуры худоба не затронула. Вивиана повернулась боком, на фоне воды четко выделялся ее черный силуэт – и высокая, полная грудь...

– А три – это когда у Двоих рождается ребеночек! – торжествующе воскликнула Игрейна.

Талиесин глубоко, медленно выдохнул. Вивиана, с ее по-мальчишески плоской грудью, внезапно обрела женственную плавную округлость. Почему же она не сказала, что носит дитя?

– Правильно? Ну скажи, правильно? – Игрейна нетерпеливо дернула его за рукав.

– Конечно, правильно! – В свои пять лет Игрейна была такой же смышленой и умненькой, как все ее сверстницы, но в последнее время отчаянно нуждалась в одобрении и похвале.

– Ты ведь скажешь маме, правда? Мама будет мною довольна? – Слова девочки звонко разнеслись в недвижном воздухе. Вивиана обернулась, встретилась взглядом с Талиесином – и бард заметил, что печаль в ее глазах уступила место гневу, как если бы Вивиана вспомнила свое собственное детство. Затем выражение ее лица смягчилось, она подбежала и порывисто обняла малышку.

– Я тобой довольна, Игрейна. В твоем возрасте я отвечала урок и вполовину не так хорошо!

Бард подумал про себя, что Вивиана слегка привирает: но в шестилетнем возрасте ее услали прочь с Нейтеном. За годы, проведенные вдали от Авалона, девочка многое забыла и по возвращении ей пришлось учиться заново.

– А теперь ступай поиграй на берегу, пособирай красивые камешки. – Талиесин нагнулся и поцеловал малышку. – Но только далеко не убегай и в воду, смотри, не лезь!

– Игрейна растеряна, не понимает, что происходит и в чем ее вина; оно и неудивительно, – промолвила Вивиана, глядя сестренке вслед. В это время года никакой опасности ребенку на берегу не угрожало: дождей давно не выпадало, озеро обмелело – хоть вброд переходи! – У Аны больше не находится для нее времени, так? Помню, как оно было, когда Ана начала отстраняться от меня...

Талиесин покачал головой: столько горечи прозвучало в голосе Вивианы.

– Но ведь пока Игрейна была совсем крохой, Ана в ней души не чаяла!

– Говорят, с женщинами так бывает. Они радуются беременности и обожают грудных младенцев, но в толк не могут взять, что с ними делать, когда дети начинают жить своим умом.

– Ты мудра, – кивнул бард, подтверждая ее правоту. – Уверен, со своим ребенком ты станешь обращаться иначе...

Вивиана резко выпрямилась; с лица ее сбежали все краски – словно сознание вот-вот потеряет.

– Со своим ребенком? – Рука ее непроизвольно легла на живот в попытке защитить еще нерожденное дитя от любой угрозы.

– У тебя срок где-то к Белтайну, думается мне – ты разве не знаешь, родная? – Вивиана то краснела, то бледнела – по-видимому, она и впрямь ни о чем не догадывалась вплоть до этой минуты. Талиесин ласково сжал ее руку. – Ну полно тебе, тут радоваться нужно! Я так понимаю, отец – Вортимер?

Вивиана кивнула. По щекам ее неудержимо текли слезы – на памяти Талиесина впервые с тех пор, как она привезла домой прах своего возлюбленного.

В Самайн, когда мертвые приходят разделить трапезу с живыми, а Богиня завершает свое полугодовое правление и передает власть Богу, люди Британии, ряженые в солому, праздничными процессиями ходили от деревни к деревне, распевая, кувыркаясь и приплясывая. Болотные жители плавали по озеру в лодочках, и свет зажженных факелов разливался по воде словно жидкое пламя. На христианском острове монахи пели гимны, отгоняя силы зла, что рыщут в ночи, когда открываются врата между мирами. Случалось, что какой-нибудь злополучный монах, перебегая между церквушкой и своей кельей, видел, как на воде мерцают огоньки – и уплывают в туман, и исчезают. Те, кому довелось заметить зловещие отблески, никому про них не рассказывали. А для народа болот наступало время веселья: в эту ночь так же, как в канун Белтайна, на острове Авалон завершался годовой круговорот.

Владычица Озера восседала на троне – на охапке перевязанных веревкой ветвей, покрытых белой конской шкурой, – лицом к громадному костру, разведенному на широком лугу ниже священного источника. Дело шло к полуночи; народ танцевал; земля пульсировала в такт топоту босых ног и барабанному бою. На Владычице были знаки белой лошади и лунного серпа Богини на груди и на челе, и более ничего, ибо этой ночью она стала жрицей Великой Матери для них всех.

Время пира еще не настало, однако вересковому элю уже вовсю воздавали должное. Напиток был некрепким, однако ж, если выпить много, в голове возникало приятное гудение. Впрочем, Ана пила только родниковую воду из роговой, окованной серебром чаши – столь же древней, как и ее украшения. Это барабанный бой ее опьянял, не иначе: она с трудом сдерживала смех. Глядя, как расцветает красота ее дочери на первых порах беременности, Ана ощущала себя древней старухой; но сегодня к ней снова вернулась молодость.

Владычица загляделась на вершину Тора, где на фоне темного неба мерцали факелы – точно огни фэйри. В каком-то смысле так оно и было, ведь говорилось, будто духи, которые не ушли за пределы кругов мира, но и не возродились, какое-то время живут в Фаэри. В эту ночь жрецы и жрицы Авалона приносили в дар свои тела, позволяя духам предков потеснить их собственные души и попировать с живыми; а те, кто в любое другое время чуждался и призраков, и народа фэйри, в эту ночь года охотно их привечали.

Вивиана тоже не спускала глаз с Тора: такая ее одержимость Ану изрядно тревожила. Или молодая женщина надеется, что возлюбленный к ней вернется? Ана могла бы объяснить дочери, что год и один день мертвые пребывают в Стране Вечного Лета, дабы души их исцелились. Да и слишком бурная скорбь им препятствует: их не призовут обратно, покуда не минует срок горевания. Впрочем, душа, не завершившая свою миссию в мире, может и задержаться. Что же так мучает Вивиану – горе или вина из-за какого-то недоделанного дела?

Кто-то подбросил дров в огонь; Ана проводила взглядом взлетевшие вверх искры, пока они не затерялись среди холодных небесных огней. Близилась полночь; ее нетерпение нарастало. И тут дозорный, поставленный у источника, издал громкий, с переливами, крик, перекрывший шум танцев. Факелы стронулись с места и двинулись вниз по Дороге шествий, петляющей вокруг Тора. Барабанщики воздели руки – и, точно волшебные чары, пало безмолвие.

Но вот, очень тихо, барабаны зарокотали снова – как настойчивое сердцебиение, отзывающееся дрожью в плоти и в земле под ногами. Люди попятились назад и уселись на корточки рядом с угощением, которое принесли для пиршества; призрачная процессия приближалась. Лица жрецов были выбелены, тела расписаны знаками, что считались древними еще в те времена, когда на этот остров явились из-за моря жрецы Атлантиды: эта магия уходила корнями во тьму веков. Ана высматривала и не обнаруживала среди друидов Талиесина, хотя доподлинно уверена не была. Никто не знал заранее, на кого падет жребий Увенчанного Рогами, но пульс Владычицы участился в волнующем предвкушении.

Предки, ступая в такт, двинулись хороводом вокруг костра. Люди начали выкликать их имена – и лишенные всякого выражения белые лица словно бы менялись, обретали узнаваемые черты. Пожилая женщина вскрикнула, признав родича, и один из танцоров, по-стариковски прихрамывая и бормоча что-то себе под нос, вышел из круга и присел рядом с нею. Молодая девушка, видимо, их дочь, опустилась перед ним на колени и похлопала себя по животу, приглашая возродиться в своем лоне.

Один за другим предки присоединялись к пиршеству. Вивиана, которая вглядывалась в цепочку танцующих с отчаянной надеждой в глазах, отвернулась и зарыдала. Ана покачала головой. Возможно, на следующий год, если молодая женщина не передумает, она увидит Вортимера и покажет ему их общее дитя.

Владычица поджала губы. Она сама была куда моложе, когда родила своего первенца, и все-таки никак не могла примириться с мыслью о том, что дочь ее беременна. В Хороводе Великанов она ощущала себя древней старухой; ее месячные крови прекратились на несколько лун, и она уже готова была объявить себя каргой. Но потом крови возобновились. Теперь Ане думалось, что тот сбой был вызван тревогой. А она все еще в полном расцвете сил.

Женщина из народа болот опустилась перед ней на колени, протягивая блюдо, полное дымящегося поджаренного мяса. После ритуального воздержания от еды в животе у Аны заурчало, но она махнула рукой, отказываясь от угощения. Повсюду вокруг пир шел горой. Предки, воздав должное празднику, уже покидали тела, их приютившие; жрецов уводили умыться – и те наконец-то смогли поесть сами. По спине Аны пробежал холодок: это изменили направление астральные потоки. Скоро, соединяя миры, откроются пути между прошлым и будущим.

Из мешочка на поясе она достала три небольших грибочка, мясистых и свежих, принесенных ей ведуньей из племени Цапли. Рот наполнился вяжущей горечью, но Ана продолжала жевать – медленно, тщательно, когда к ней с поклоном приблизился Нектан.

– Пора; источник ждет. Поглядим, что сулит нам судьба...

Слегка пошатываясь, Ана поднялась на ноги; старый друид поддержал ее. Над толпой поднялся возбужденный, растревоженный гул. Владычица заулыбалась. Все двинулись вверх по холму. Зеркальная заводь застыла недвижно в звездном свете: в ней отражался Охотник-за-Мирами: из глубин озерца он неспешно поднимался в небо. Верховная жрица дала факелоносцам знак отойти подальше; люди молча обступили заводь.

Вивиана шагнула вперед, чтобы заглянуть в воду: она проделывала это каждый Самайн с тех пор, как ей впервые явилось видение в озерце. Но Ана предостерегающе схватила ее за руку.

– Глупая девчонка, пока ты носишь дитя, ты Видеть неспособна!

Это было не совсем так: да, Зрение дается беременной женщине труднее, ведь дух ее крепче привязан к телу, нежели в другое время, а силы, что текут сквозь нее, опасны для младенца. Но Ана знала про себя, что оттолкнула дочь в сторону отнюдь не поэтому.

Она заморгала, заставляя взгляд сосредоточиться на реальном мире еще на мгновение-другое. Пора показать всем собравшимся, почему она до сих пор – Верховная жрица Авалона.

У края озерца расстелили овчину. Нектан помог Владычице опуститься на колени – очень осторожно, ведь видения уже почти захватили ее, Ана ухватилась за холодный камень. Мышцы разом отвердели: сказывалось самообладание, выработанное многолетней практикой. Длинные волосы упали вниз по обе стороны от лица, ограничивая боковой обзор. Ана неотрывно глядела во тьму; взгляд ее утратил сосредоточенность. Один глубокий вдох помог Владычице удержать равновесие; еще один – и тело сотрясла крупная дрожь; жрица вдохнула в третий раз – и ее сознание покинуло плоть и обрело свободу.

Рябь на воде превращалась в холмы и долины. Перекрещенные лучи лей-линий покрыли землю светозарной сетью. Нынче ночью по этим дорогам толпой слетались духи, торопясь к мерцающим кострам Самайна.

– Белая Лошадь, заклинаю тебя, говори с нами. – Над миром, который Ана покинула, поплыл голос Нектана. – Расскажи нам, что видишь.

– В земле царит мир, все дороги открыты; мертвые возвращаются домой...

– А что будет в грядущем году? Благословят ли дождь и солнце наши поля?

Серая пелена застлала взор Аны, она закашлялась, словно захлебнувшись водой.

– Наполните доверху закрома ваши и подновите дома, ибо зима грядет дождливая, по всей Британии долины уйдут под воду... – Где-то в ином мире люди горестно загомонили, но Зрение стремилось все вперед и вперед. – По весне налетят грозы, реки выйдут из берегов и затопят поля. Вижу: год выдастся тяжелым, и скудным будет урожай...

Повисла пауза. Ана парила во вневременных пределах, глядя, как проступают и гаснут радужные узоры.

– Но обретем ли мы мир? – Голос Нектана тянул ее назад, в земную юдоль. – Не грозит ли Британии опасность, исходящая от людей?

Верховная жрица залилась смехом.

– В Британии живут люди – и как же Британии от них защититься?

– Придут ли саксы снова? – внезапно прозвучал голос ее дочери.

Накатывала дурнота, Зрение кружило по спирали, показывая ей серое море и земли за ним, где бурые паводковые воды заливали низинные луга. Губы Аны шевелились, но, пребывая во власти видения, она не слышала своих же собственных слов. Она видела утонувших людей и скот, и урожай еще более жалкий, нежели она предрекла Британии. Год шел за годом – такие же дождливые, пусть и не столь холодные. Спустя какое-то время люди начали раскатывать по бревнам свои дома и строить из их древесины боевые суда. На ее глазах сходились армии; три корабля, на которых бежал Хенгест, умножились стократ.

– Нет... – Ана слышала себя словно со стороны: она отвергала видение, но закрыть на него глаза не могла. – Я не хочу...

– Что ты видишь? – неумолимо требовал голос Вивианы.

– Проходит пять зим, саксы собирают войско и как дикие гуси летят над морем. Их великое множество: никогда столько не бывало! – они с воплями обрушиваются на наши берега...

Владычица тихонько всхлипнула: жрице хотелось отринуть, опровергнуть знание, навязанное ей силой. Ей необходимо остановить эту напасть! Довольно уже страданий; она сделает все возможное, чтобы не дать пророчеству сбыться...

– Ана, хватит! – резко промолвил Нектан. – Да сгинет видение; да поглотит его тьма!

Верховная жрица разрыдалась; голос друида звучал все мягче, звал ее по имени, успокаивал ее страхи, вел ее домой. Наконец она открыла глаза – и, вся дрожа, рухнула ему на руки.

– Не надо было задавать тот, последний вопрос, – укорил кто-то.

– Не надо? – донесся ответ Вивианы. – Не она ли проделывала со мною то же самое?..

Все захлопотали вокруг Владычицы и повели ее обратно к костру, а Вивиана задержалась у Зеркальной заводи. Молодую женщину так и тянуло заглянуть в озерцо самой, но Заводь редко открывала свои секреты больше чем одной провидице за раз, и в любом случае Вивиана опасалась подвергнуть опасности ребенка. Ребенка Вортимера. В какой же мир приведет она свое дитя?

Вортимер просил похоронить его на Саксонском берегу, но ей не позволили отвезти его прах туда. Даже на смертном одре Вортимер не верил, что дух его сумеет защитить всю Британию – но разве что небольшую ее часть. Вивиана думала про себя, что на Сторожевом холме сила его многократно умножится и он сможет приглядывать за всей страной. Но если она заблуждается, выходит, она предала его и в смерти.

Пять лет... Если видение Аны правдиво, великая победа Вортимера принесла им всего лишь небольшую передышку, чтобы восстановить и заново укрепить страну. Но у Вивианы уже не хватало духу для борьбы; все, чего ей хотелось, так это забиться в теплое, уютное гнездышко и ждать там, пока не родится ребенок.

Когда молодая женщина вернулась к костру, ее мать уже мало-помалу выходила из транса: она снова восседала на троне. «Ей хорошо бы прилечь», – сердито подумала про себя Вивиана. Выглядела Ана совершенно измочаленной, но жители болот суетились вокруг нее, как пчелы, и она оживала с каждой минутой. «И зачем ей лишний раз доказывать свою значимость? – гадала про себя Вивиана. – Она ж уже больше двадцати лет – пчела-матка в этом улье... Я, по крайней мере, могу пойти спать, если захочу. Никто и не заметит, что меня нет!»

Молодая женщина зашагала было по тропе через сад – и вдруг остановилась как вкопанная. За ней наблюдал кто-то – или что-то – затаившись среди деревьев, у неверной границы между светом костра и тьмой. «Это просто тень», – сказала себе она, но в подрагивающих отсветах темный силуэт не менялся. «Это просто дерево». Но Вивиана знала все до одного деревья в саду; на этом месте ничего не росло. С неистово бьющимся сердцем она призвала на помощь обостренное чутье жрицы и направила его вовне, как бы ощупывая пространство. «Огонь... тьма... алчность хищника и леденящий ужас его добычи...»

Вивиана всхлипнула, и, словно бы ее услышав, Чужак встрепенулся. Сквозь листву выступили ветвистые рога, увитые багряными осенними листьями. Блики пламени играли на шитье из разноцветных лоскутов кожи, отблескивали от медных и костяных украшений, скользили по мускулистым ногам. Вот он шагнул вперед из-под сени деревьев. Рогатая голова повернулась в ее сторону; в глазницах тускло тлел алый отсвет. Вивиана замерла неподвижно, глаза ее расширились; древняя мудрость подсказывала – не беги!

Кто-то заметил, что происходит, и указал пальцем в нужную сторону. И снова все многолюдное сборище притихло: все голоса смолкли, воцарилась гробовая тишина. Со смертоносной грацией Увенчанный Рогами выступил вперед: в руке он сжимал копье – то самое, что некогда стояло у стены рядом с Граалем. Он остановился перед Вивианой; Его украшения колыхнулись, звякнули – и застыли недвижно.

– Ты Меня боишься? – Голос его звучал резко и холодно: незнакомый, чужой.

– Да... – прошептала жрица. Острие копья небрежно качнулось, сдвинулось от ее горла к животу.

– Нет нужды бояться... пока... – Он отвел копье. И, внезапно потеряв всякий интерес к молодой женщине, зашагал дальше.

У Вивианы подкосились ноги, и она опустилась на землю, вся дрожа. Увенчанный Рогами расхаживал среди людей, на кого-то не обращал внимания, кого-то задевал копьем. Могучих мужей бросало в дрожь; какая-то женщина рухнула без чувств. Но прочие, когда Он обращался к ним, гордо выпрямлялись, и глаза их зажигались боевым задором. Наконец Он остановился перед троном Владычицы.

– Летняя Госпожа, – продолжил он, – пора Света заканчивается. Уступи Мне власть. – Костер почти догорел; тень чужака, чудовищно вытянувшись, легла к подножию трона.

Бледная как полотно жрица, не дрогнув, гордо глядела ему в лицо.

– Шесть месяцев все живое ликовало и радовалось в моем сиянии; моей властью земля плодоносила и скот нагуливал жир в холмах.

И она тоже произносила ритуальные слова, но говорила она как жрица, а Существо под маской Увенчанного Рогами было чем-то бóльшим. Ответ его прозвучал не столько враждебно, сколько сурово:

– Твой урожай собран, твои дети выросли. Пришло время восторжествовать тьме; отныне Зиме править миром.

– Я не отдам его Тебе...

– Я возьму его сам.

Ана поднялась с трона, и, если она и не была Богиней, ее облекали чары жрицы – казалось, она не уступает ему ростом.

– Темный Охотник, с Тобой заключу я соглашение... – Послышался изумленный ропот. – Ныне в стране царит мир, но я Видела, что недруги Британии придут снова. Я предлагаю Тебе себя – ныне, в этот священный час, когда силы наши равны, – дабы мы зачали дитя, которое спасет Британию от врагов.

Мгновение Он смотрел на нее. А затем запрокинул голову и зашелся хриплым смехом.

– Женщина, я неотвратим, как листопад, как последний вздох. Не тебе торговаться со Мною. Я возьму то, что ты дашь Мне, но что до исхода, он уже начертан в звездах и его не изменить. – Копье качнулось вперед и замерло над ее грудью.

Лесной бог шагнул чуть в сторону, и Верховная жрица оказалась в свете костра. Вивиана с жалостью отметила про себя, как обвисли ее полные груди, а нежную кожу живота исчертили серебристые растяжки – последствие родов.

– Матушка... – с трудом выговорила Вивиана, проглотив комок в горле. – Зачем ты это делаешь? Это же не часть обряда...

Мгновение Ана глядела на нее. «Я никогда не объясняю своих поступков...» – прозвучало в памяти Вивианы. Затем губы ее изогнулись в горькой насмешке над самой собою – и Владычица снова обернулась к Увенчанному Рогами Богу.

– От Весны до Лета, – промолвила Верховная жрица, делая шаг к нему, – до Осени с Лета... в мир несу я Радость, Жизнь и вдоволь Света...

Копье описало круг – и острие воткнулось в землю.

– С Осени и до Зимы, – ответствовал Увенчанный Рогами, и люди с облегчением перевели дух, узнавая знакомые слова, – с Зимы и до Весны вот мои дары: Ночь, покой и сны.

– Твой восход предвосхищает Мой закат, – хором возгласили они. – Мой прибыток – череда Твоих утрат. Нам извечно возвращаться, умирать и возрождаться суждено: в бесконечном Танце Жизни мы – Одно. – Увенчанный Рогами обвил ее рукой – они сомкнули объятия. Когда же они вновь отстранились друг от друга, края Его одежды разошлись – всякий мог видеть, как Его мужское начало властно заявляет о себе.

Увенчанный Рогами подхватил Владычицу на руки и понес ее прочь; в ночном воздухе завибрировал Его гулкий, раскатистый смех. А в следующее мгновение Он исчез, словно Его и не было никогда – осталось только копье, торжественно водруженное стоймя перед опустевшим троном.

Нектан оглядел потрясенные лица собравшихся и откашлялся, пытаясь восстановить ритм ритуала.

«Что же такое пожелала Ана?» – гадала про себя Вивиана, вглядываясь в темноту, в которой исчезли жрица и лесной бог. И что теперь будет?

Близилась середина зимы. Ощущение неизбывного ужаса, подчинившее себе общину на Авалоне со времен Самайна, постепенно развеивалось, ибо погода стояла необычайно мягкая и ясная для этого времени года. Люди перешептывались о том, что жертва Владычицы, верно, принята и напророченные ею напасти удалось предотвратить, ибо к солнцестоянию Ана убедилась наверняка, что носит под сердцем дитя.

Жрецы и жрицы судили и рядили, и спорили до хрипоты. У тех, что уходили по двое от костров Белтайна или середины лета, дети рождались нередко, но вот Самайн, невзирая на приход предков, праздником плодородия никоим образом не был. Кое-кто посмеивался и приговаривал, что никаких обрядовых запретов к тому нет, вот только в это время года возлечь с мужчиной на промерзшей земле – удовольствие небольшое: на такое если и согласишься, то разве что в трансе или в порыве бурной страсти.

Одна только Вивиана беспокоилась всерьез. Она слишком хорошо помнила, как мучилась Ана, рожая Игрейну, а это было пять лет назад. Переживет ли она еще одни роды? Вивиана даже предложила матери избавиться от плода с помощью трав, ведомых жрицам, но когда Ана бросила ей в лицо обвинение – ты, мол, хочешь, чтобы все внимание досталось твоему ребенку, – они разругались так, как не ссорились вот уже много лет, и Вивиана больше не заводила о том речи.

Вскоре после праздника Бриги, когда в мире должны бы проявиться первые признаки весны, налетели бури. Три дня подряд свирепые ураганы трепали кроны деревьев и гнали перед собою тучи точно атакующие армии, а когда ветра наконец-то стихли, на беззащитную землю обрушились дожди.

На протяжении почти всего месяца Бриги и в начале месяца Марса дожди не стихали – то лило ливмя, а то в воздухе повисала туманная морось. Солнце почти не проглядывало. День ото дня вода в озере поднималась, пока не превысила обычный уровень, и уже подбиралась к отметкам уровня полной воды, оставленным былыми разливами.

Соломенные кровли насквозь пропитались водой; вода с хлюпаньем переливалась через перемычки дверей и окон и растекалась лужицами по полу. Любая одежда тотчас же промокала до нитки. Воздух был настолько сырым и влажным, что даже внутри святилища на камнях топорщился мох. Тучи висели так низко, что невозможно было разглядеть противоположный берег озера. В те редкие часы, когда тучи расступались, с вершины Тора открывался вид на оловянно-серые воды, протянувшиеся до самой дельты реки Сабрина и до моря. Лишь священные острова и Полденский кряж поднимались над водой да к северу – Мендипские холмы.

На острове Инис Витрин монахи, должно быть, гадали, не решил ли их Бог наслать второй Потоп, чтобы смыть с лица земли весь род человеческий. Перешептывания не смолкали даже на Авалоне. Но уже минул тот срок, когда Владычица могла благополучно избавиться от младенца; и воистину, хотя все прочие худели и бледнели, Владычица Авалона цвела красотой, как будто эта беременность вновь возвратила ей молодость.

А вот Вивиана тяжело переносила эту сырую, пагубную весну. Как всегда, к равноденствию житницы оскудели, а в этом году дела обстояли еще хуже: часть запасов отсырела и испортилась. Молодая женщина съедала свою долю, памятуя о ребенке, но хотя живот у нее рос, руки и ноги оставались тонкими как палочки, и она все время мерзла.

Говорили, что после Белтайна станет полегче. Вивиана, глядя на свой непомерно раздувшийся живот, охотно соглашалась: ведь именно в этом месяце ей предстояло рожать. Но до того, как потеплело и в небе засияло солнышко, пришла болезнь – изнурительный жар, и тошнота, и ломота в мышцах: все то, что у стариков или слабых, – а таких было множество, – так легко переходило в легочный жар и сводило их в могилу.

Умер Нектан, и друиды избрали Талиесина его преемником. Умерла и старуха Елена – не то чтобы неожиданно; но когда за ней последовала Юлия, все испытали настоящее потрясение. Расхворалась и малышка Игрейна: она требовала, чтобы за ней ходила ее сестра и никто другой; но едва девочка оказалась вне опасности, как Вивиана ощутила первые симптомы того же недуга.

Вивиана дрожала у огня, не в силах согреться, и размышляла, какое из травяных снадобий выпить, не подвергая опасности ребенка, когда открылась дверь и вошла ее мать. На ее плаще и в волосах поблескивали капли дождя. Среди темных прядей проблескивали серебряные нити, но в случае Аны они казались украшением, а не признаком старости. Она отряхнула плащ, повесила его на крючок и повернулась к дочери.

– Как тебе можется, дитя мое?

– Голова раскалывается, – угрюмо буркнула Вивиана, – и желудок ничего не принимает – если бы, конечно, у нас нашлось хоть что-то съедобное.

А вот мать выглядит очень даже цветущей и упитанной, подумала про себя молодая женщина. С приходом беременности ее обвисшая грудь снова туго налилась; и хотя живот ее округлился, она еще не достигла той громоздкой неуклюжести, как Вивиана, ощущавшая себя котлом на ножках.

– Надо подумать, чем тебе помочь... – начала было Ана, но Вивиана помотала головой.

– Когда заболела Игрейна, тебе было не до нее. Так на меня-то зачем время тратить?

Ана вспыхнула до корней волос, но голос ее звучал спокойно и ровно:

– Игрейна требовала тебя, а я ходила за Юлией. Богине ведомо, нынешней кошмарной весной у нас у всех работы невпроворот.

– Что ж, нас, во всяком случае, предупредили загодя, спасибо и на том. Приятно, наверное, ощущать себя истинной пророчицей!.. – Вивиана прикусила язык, ужаснувшись собственным ядовитым словам, но она настолько устала и измучилась, что от обычной ее сдержанности не осталось и следа.

– Это страшно и больно! – рявкнула ее мать. – Кому и знать, как не тебе! Но тебе недужится, и ты сама не понимаешь, что несешь.

– Или я просто так устала, что мне уже все равно, – отозвалась Вивиана. – Матушка, ступай прочь, пока я, чего доброго, не наговорила такого, о чем обе мы пожалеем.

Мгновение Ана неотрывно глядела на нее, а затем присела рядом.

– Вивиана, что это за разлад между нами? Мы обе носим в себе новую жизнь – нам бы радоваться вместе, а не пытаться порвать друг дружку на тряпочки.

Вивиана выпрямилась и потерла себе спину: раздражение брало верх над здравым смыслом. Она внушала себе, что расстроить беременную женщину легко; однако ж одна только мать умела довести ее до белого каления. Вот и сейчас Вивиана свету невзвидела от ярости.

– Вместе? Я тебе дочь, а не сестра! Тебе пристало ждать того дня, когда ты станешь бабушкой, а не самой рожать! Ты обвиняла меня в ревности, но, по-моему, все как раз наоборот! Как только ты узнала, что я понесла, так взяла и поскорей забеременела сама!

– Совсем не поэтому... – начала было Ана.

– Я тебе не верю.

– Я – Владычица Авалона, и никто не дерзнет усомниться в моих словах! А ты – своенравная упрямица, которую и в жрицы-то посвящать не следовало! – В глазах у Аны потемнело – теперь и она в свою очередь дала волю гневу. – А с чего ты взяла, что из тебя хорошая мать получится? Да ты посмотри на себя! Даже в мои годы я покрепче тебя буду! И ты еще рассчитываешь родить здорового ребенка?

– Не говори так! Не смей! – пронзительно закричала Вивиана: мать озвучила худшие ее страхи. – Ты желаешь мне зла – сейчас, когда я уже на сносях? Или, может, уже пожелала? Или тебе не достаточно, что ты забираешь себе все внимание и всю заботу остальных? Ты выпила силы из моего ребенка, чтобы выносить своего?

– Ты с ума сошла! Как бы я могла...

– Ты – Владычица Авалона! Откуда мне знать, какие заклинания тебе ведомы? Но с того самого дня, как ты зачала, мне нездоровится, я слабею и чахну! Ты отдалась Охотнику. Какой властью Он наделяет ту, что носит Его семя в своем чреве?

– Ты обвиняешь меня в том, что я преступила свои клятвы? – В лице Аны не осталось ни кровинки.

– О, я уверена, что все это делалось с самыми благородными намерениями. Ты пожертвуешь кем угодно и чем угодно ради собственных представлений о том, в чем якобы состоит воля богов! А теперь выслушай мою клятву, матушка! Меня ты не принесешь в жертву – и не повредишь моему ребенку!

Ослепленная яростью, молодая женщина напрочь позабыла про ломоту и боль. Ана что-то отвечала, но Вивиана уже ничего не слышала. Она сдернула с вешалки свой собственный плащ и хлопнула дверью.

Когда-то давно Вивиана бежала куда глаза глядят, но сейчас Авалон и впрямь превратился в остров. Молодая женщина вскочила в первую же попавшуюся лодку и шестом оттолкнулась от берега. Во время беременности она так погрузнела, что устоять на плоскодонке оказалось неожиданно трудно, да и шест плохо ее слушался, но назад Вивиана не повернула. В прошлом она часто лечила и выхаживала соплеменников Цапли – наверняка они согласятся ее приютить!

Дождь почти перестал, но на болотах лежал густой туман. Дыхание стылого, сырого ветра холодило повлажневший от напряжения лоб: сейчас Вивиана была не в лучшем состоянии для гребли. Вскоре поясница заныла еще сильнее, чем прежде. Постепенно гнев, что погнал ее прочь от Авалона, иссяк – сперва сменившись нетерпением добраться до противоположного берега, а потом и страхом. С тех пор, как Вивиана в последний раз применяла магию, прошло много месяцев. Повинуются ли туманы ее зову?

Она осторожно выпрямилась – здесь, на глубине, посох не доставал до дна, и она скорее гребла, чем отталкивалась, – и воздела руки. Непросто было отрешиться от себя самой, так яростно боровшейся за свое дитя, и от гнева на мать, но на краткое мгновение у Вивианы все получилось: она резко опустила руки и выкрикнула Слово Силы.

Равновесие мира сместилось, и молодая женщина не устояла на ногах. Плоскодонка заходила ходуном, зачерпнула воды, но не перевернулась. Вивиана сразу почувствовала, как все изменилось вокруг: воздух словно загустел, ветер принес с собою запах болотной воды и тины. Но не успела жрица подняться на ноги, как живот ей пронзила острая, резкая боль. Ухватившись за бортик лодки, Вивиана сложилась вдвое, дожидаясь, чтобы спазм прошел. Но едва она села прямо, боль накатила снова. Как ни странно, ее не тошнило; но как только мышцы живота в третий раз свело судорогой, удивление сменилось ужасом. Не может быть, чтобы начались схватки! Ведь до срока еще целый месяц!

Дети появляются на свет не в единый миг; и рассказывали, будто первые роды обычно длятся дольше. Делая передышку при каждом спазме, Вивиана погребла к берегу, туда, где виднелась купа деревьев. По крайней мере, она не родит прямо посреди озера, с облегчением подумала жрица, причаливая. Но мучительная боль по-прежнему накатывала снова и снова, и молодая женщина с тоской заподозрила, что боли в пояснице, которые она посчитала следствием простуды, на самом деле как раз и были предвестием первых схваток.

Ей вспомнилось, как легко и быстро рожали женщины из болотного народа, за которыми ей доводилось ухаживать; а ведь она так на них похожа! Вивиане отчаянно хотелось оказаться в одной из их деревень – там она была бы в безопасности. Ей вдруг пришло в голову, что она сама себя прокляла куда более действенно, нежели под силу ее матери, и что ее собственная глупость, чего доброго, будет стоить жизни ей или ее ребенку.

«Никогда, никогда больше не допущу, чтобы гнев затуманил мне разум!» – подумала Вивиана, сгибаясь пополам при очередном спазме и хватая ртом воздух. По ноге уже потекла теплая, липкая струйка.

Вивиана с трудом вскарабкалась по илистому берегу повыше, хотя и там не было видно ни клочка сухой земли. К тому времени, как она доковыляла до деревьев, она поняла, что не в силах больше сделать ни шагу. Но под густыми ветвями бузины обнаружился относительно ровный пятачок. Вивиана забилась в укрытие, расстелила на земле свой плащ и свернулась на нем в клубочек.

Там, где-то между полуднем и закатом, и появился на свет ребенок Вортимера. Это была девочка – такая хрупкая, что, казалось, не выживет, крохотная, но безупречно сложенная, с волосенками такими же темными, как у матери; налетел порыв ветра – и она тихонько захныкала. Вивиана перетянула пуповину завязкой от платья и перерезала ее серповидным ножиком жрицы, с которым никогда не расставалась. Из последних сил она приложила малышку к груди, уютно прижав ее к себе под платьем, и укутала себя и дочь плащом. Ничего больше она сделать уже не могла.

Укрывшись под бузиной, изнемогшая Вивиана забылась сном. Там, когда над заболоченными низинами уже сгущались сумерки, ее нашел охотник из народа Цапли – и отнес к себе домой.

Глава 24

Вивиана сидела на острове Святого Андрея подле свежей могилки под орешником. Земля была влажной, но не размокшей. После праздника середины лета грозы налетали уже не так часто. Это немного утешило жрицу. Ей так не хотелось, чтобы малышка Эйланта спала под холодным ливнем.

Отсюда Вивиане был хорошо виден Инис Витрин по ту сторону долины. Она была уверена, что правильно определила место, в мире людей соответствующее тому, где погребли Вортимера на Сторожевом холме Авалона. Богиня говорила, что Великий Обряд сделает Вортимера королем – но королевством ему стал загробный мир. Пусть отец Эйланты защищает и покоит ее в своих владениях, раз в этом мире мать не сумела ее уберечь. Дочка Вивианы прожила только три месяца – и под конец была немногим крупнее новорожденной Игрейны.

Налитая грудь Вивианы нестерпимо ныла и сочилась молоком, как глаза – слезами. Молодая женщина скрестила руки, обнимая сама себя непонятно зачем. Она даже не озаботилась поиском трав, способных остановить приток молока: очень скоро время сделает это за нее; а до тех пор – пусть болит! Может статься, когда-нибудь и слезы тоже иссякнут.

На тропинке послышались шаги. Вивиана подняла глаза, ожидая увидеть монаха-отшельника, который приглядывал за часовней на холме. До отца Фортуната ему, конечно, было далеко, но он не принадлежал и к тем, кто считает, будто все женщины – орудия дьявола; по-своему он ей даже сочувствовал. За спиной гостя сияло солнце, так что в первое мгновение Вивиана видела только высокую фигуру на фоне яркого света. Она оцепенела: темный силуэт чем-то напомнил ей Увенчанного Рогами. Но вот он стронулся с места, и молодая женщина узнала Талиесина.

Она медленно выдохнула.

– Так жаль, что мне не довелось ее увидеть, – проговорил он тихо. Всмотревшись в его изможденное лицо, Вивиана поняла: бард говорит правду, – и не спросила, что ему за дело до ее дочери.

– Говорят, она была подменышем, – вздохнула Вивиана. – Когда Эйланта занедужила, женщины из деревни Цапли сказали: это, мол, потому, что какая-нибудь женщина-фэйри подменила мою дочку своим собственным дитем, хилым да хворым, пока я спала после родов.

– Ты в это веришь? – мягко спросил он.

– Детей в народе фэйри рождается немного. Не думаю, что у них найдется по младенцу на каждого из тех, что умирают в землях людей. Но да, такое возможно. Владычица Фаэри знала про моего ребенка – это ведь она рассказала охотнику, меня спасшему, где нас искать. А я слишком устала, чтобы сотворить хоть какое-нибудь защитное заклинание; и мы были совсем одни.

Голос ее звучал бесцветно и слабо; Талиесин опасливо покосился на нее. Болотные жители боялись заговаривать с ней о ребенке, ну да ей-то что за забота? Теперь, когда Эйланты не стало, жизнь утратила для нее смысл.

– Вивиана, не мучь себя такими мыслями. В года, подобные нынешнему, умирает бессчетное множество младенцев, родившихся в тепле и холе под родным кровом.

– А как там поживает мой братец, новоявленный Защитник Британии? – с горечью осведомилась она. – На Авалоне небось уже пьют за его здоровье? Или, может, родилась еще одна дочка, на смену Игрейне?

Талиесин поморщился, словно от боли, но выражение его лица не изменилось.

– Младенец еще не родился.

Вивиана нахмурилась и быстро подсчитала в уме, сколько времени прошло с Самайна. Если ее дочурка появилась на свет раньше срока, то дитя Аны явно запаздывает.

– Тогда почему ты не с ней? Почему не сидишь рядом, не держишь ее за руку? Мне ты ничем не поможешь...

Бард опустил голову.

– Я бы тотчас же поспешил к тебе, дочь моя, но Цапля передал нам, что ты хочешь побыть одна.

Молодая женщина передернула плечами: Талиесин сказал правду, однако бывали минуты, когда она отчаянно в нем нуждалась – и думала про себя, что если друиды и впрямь так мудры, как принято думать, он бы почувствовал ее тоску...

– Вивиана, за тобой послала твоя мать...

– Как, снова? – Вивиана расхохоталась. – Но теперь я – взрослая женщина. Можешь передать ей, что я больше не намерена плясать под ее дудку.

Бард покачал головой.

– Я неправильно выразился. Это не приказ, а просьба. Вивиана... – голос его сорвался, и от напускного спокойствия не осталось и следа. – Она вот уже два дня разродиться не может!

«И так ей и надо!» – вспыхнуло в сознании Вивианы. А в следующее мгновение ее захлестнул страх. Нет, ее мать не может умереть! Ана – Владычица Авалона, самая могущественная женщина во всей Британии; она – все равно что Тор: любишь ты ее или ненавидишь, но она воплощает в себе некую точку опоры, то самое основание, на котором Вивиана самоутверждалась и созидала себя, свой характер, свою внутреннюю суть.

Так говорила та ее часть, что, как еще недавно казалось Вивиане, осталась погребена в могиле Эйланты. Но та ее часть, что долго и мучительно училась думать как жрица, подсказывала: подобный исход вполне возможен. Видно было, что Талиесин всерьез напуган.

– Я и свое-то родное дитя не уберегла, – с трудом выговорила Вивиана. – Чего ты от меня ждешь?

– Просто вернись к ней. Ты нужна ей там. Ты нужна мне, Вивиана. – Голос его звенел такой мукой, что молодая женщина снова вскинула глаза на барда.

– Это ведь ты был Увенчанным Рогами, так? – тихо спросила она. – Ана рожает твое дитя. – Внезапно молодой женщине вспомнилось, как Он коснулся ее живота копьем.

Талиесин закрыл лицо ладонями.

– Я не помню... Если б я только знал, я бы никогда на такое не согласился.

«Приписывать себе отцовство ребенка, рожденного Владычицей, – кощунство...» – тихо повторила она его же слова. – Талиесин, ты ни в чем не виноват. Я видела Бога и знать не знала, что плоть, в которую Он облекся – твоя. Ну же, поднимайся: отвези меня домой.

– Ох, Вивиана, я так рада, что ты приехала! – Из жилища Владычицы выбежала Роуан и судорожно стиснула ее в объятиях. – Юлия не успела обучить меня всему, что нужно; я не знаю, что делать!

Вивиана покачала головой и вскинула глаза на подругу.

– Да я ж училась еще меньше тебя...

– Да, но в прошлый раз ты была с нею, и ты ее дочь... – Роуан умоляюще воззрилась на нее: вот так, с отчаянной надеждой в глазах, люди порою глядели на Владычицу Авалона. Вивиана почувствовала себя неловко. – Я слыхала про твое дитя. Вивиана, мне так жаль, – с запозданием спохватилась Роуан.

Лицо Вивианы превратилось в бесстрастную маску. Она сухо кивнула и, отстранив подругу, вошла в хижину.

В тени комнаты нависал густой запах крови и пота. Но пока еще не смерти – уж его-то Вивиана научилась распознавать безошибочно. Глаза молодой женщины попривыкли к полумраку – и у нее перехватило дыхание при виде матери, беспомощно распростертой на соломе. Рядом с ней сидела Клавдия – единственная из жриц, кроме Аны, рожавшая больше одного раза.

– Она не на ногах?

– Она ходила взад-вперед весь первый день и во второй тоже, чуть ли не до вечера, – так же шепотом ответила Роуан, – но сейчас уже нет. Схватки замедлились, и шейка матки снова сузилась...

– Вивиана... – Голос матери, при всей его слабости, по-прежнему звучал раздражающе требовательно и властно.

– Я здесь, – откликнулась Вивиана, стараясь говорить как можно невозмутимее. Деланое спокойствие давалось ей с трудом: при виде изможденного лица и непомерно раздутого живота матери она испытала настоящее потрясение. – Что тебе от меня нужно?

Невероятно, но в ответ зашелестел смех. Затем Ана вздохнула:

– Наверное, стоит начать с прощения...

А ведь она, Вивиана, поклялась, что вовеки ее не простит – но откуда матери об этом знать? Рядом с постелью притулилась низкая скамейка; молодая женщина, внезапно осознав, что и сама с ног валится, опустилась на нее.

– Я горда, дочь моя. Думается, ты свою гордость от меня и унаследовала... Все то, что мне не нравится в себе самой, я пыталась искоренить в тебе. Без особого успеха. – Губы ее насмешливо изогнулись. – Если бы я тогда сдержалась, то, верно, и ты бы не вышла из себя. Я не хотела прогонять тебя прочь.

Ана устремила взгляд куда-то внутрь себя: живот ее сотрясла судорога – но несильная. Как только роженица снова расслабилась, Вивиана наклонилась к ней.

– Матушка, я спрошу тебя раз и навсегда. Творила ли ты магию, чтобы вычерпать силу из меня или моего ребенка?

Взгляды их скрестились – и Вивиана потрясенно осознала, что в материнских глазах блестят слезы.

– Перед лицом Богини клянусь: нет!

Вивиана кивнула. У Аны, по всей видимости, схватки начались примерно тогда же, когда умерла малышка Эйланта; но если эти два события и были как-то связаны между собою, то, конечно же, не по воле ее матери. И здесь не место и не время винить Богиню. Им с Богиней еще предстоит договариваться!

– Тогда я тебя прощаю. Если я и впрямь так похожа на тебя, то мне, чего доброго, в один прекрасный день тоже понадобится прощение. – Вивиане отчаянно хотелось разрыдаться или закричать в голос, но она не могла себе позволить даром тратить силу. А мать ее, верно, так измучена, что у нее все чувства притупились.

Губы Аны дернулись, но тут ее снова скрутила судорога. Роженица благополучно выдержала очередную схватку, но, когда боль схлынула, видно было, что она совсем изнемогла.

– Ты никак раздумываешь, что тут можно сделать? У тебя познаний не хватит; да что там, сомневаюсь, что сейчас мне даже Юлия смогла бы помочь.

– Три дня назад на моих глазах умерла моя маленькая дочь, и я ничего не могла поделать, – еле слышно произнесла Вивиана. – А ты, Владычица Авалона, еще поборешься: я не позволю тебе уйти просто так!

Повисло молчание.

– Я открыта к любым предложениям, – проговорила Ана, слабо улыбаясь. – Я всегда была с тобой строга; настала твоя очередь мною покомандовать – и поделом мне! Но сейчас речь идет не только о моей жизни. Если ничто другое не поможет, взрежь мне живот и достань ребенка.

– Я слыхала, так делают у римлян, но это же убивает мать! – воскликнула Вивиана. Ана пожала плечами.

– Говорят, Верховная жрица знает, когда приходит ее срок; но может статься, эту мудрость мы утратили. Здравый смысл подсказывает мне, что и я, и дитя все равно умрем, если мне так и не удастся разродиться. Ребенок еще жив – я чувствую, как он толкается – но если роды затянутся еще дольше, он обречен.

Вивиана беспомощно покачала головой.

– Этого я и боялась, когда умоляла тебя избавиться от плода...

– Дочь моя, ты разве до сих пор не поняла? Я знала, что ставлю себя под удар – как знала и ты в Хороводе Великанов, когда легла на алтарный камень. Если б я не понимала, какая опасность мне грозит, это не было бы истинной жертвой.

Вивиана склонила голову, вспомнив, что сказал ей Вортимер, уезжая на битву. На краткий миг ей открылся глубинный смысл всей этой муки. Вид истерзанной матери вернул ее в настоящее. Но мысль о Вортимере уже подсказала молодой женщине, что делать. Она обняла лицо Аны ладонями и глянула ей прямо в глаза.

– Хорошо. Но если ты умрешь, ты умрешь, борясь, ты слышишь меня?

– Да... Госпожа... – Ана скривилась от боли: живот у нее снова свело.

Вивиана встала и подошла к двери.

– Пусть стоит открытой – распахните и окна тоже, а то здесь дышать нечем. А ты, – она подала знак ожидающему снаружи Талиесину, – неси арфу и зови барабанщиков. Я своими глазами видела, как музыка придает сил воинам в битве. Посмотрим, не поможет ли она и в нашем случае.

До самого вечера шла борьба за жизнь матери и ребенка под мерный ритм барабанного боя. Незадолго до заката роженица выгнулась дугой, напряглась, и на краткий миг края влагалища взбугрились вокруг младенческой головки. С искаженным от боли лицом Ана тужилась снова и снова; Клавдия поддерживала ее как могла.

– Головка слишком большая, не проходит! – Роуан испуганно вскинула глаза.

– Я больше не могу. – С обреченным вздохом Ана рухнула на постель: последние потуги выпили все ее силы.

– Можешь! – неумолимо прикрикнула Вивиана. – Во имя Бриги, этот младенец всенепременно родится на свет! – Она положила руку на отвердевший живот Аны и почувствовала, как всколыхнулись и заходили ходуном мышцы. – Ну же, давай!

Ана втянула в себя воздух и принялась тужиться. Вивиана начертила на ее животе древний знак – и со всей силой надавила ладонями. Сила потоками хлынула через ее пальцы, живот роженицы вспучился; что-то внутри наконец-то подалось, стронулось с места; Ана пронзительно закричала.

– Головка вышла! – закричала Роуан.

– Тяните за нее! – По животу Аны снова прокатился волнообразный спазм; Вивиана надавила еще раз. Краем глаза она видела, как младенец постепенно протискивается наружу целиком, но все ее внимание сосредоточилось на роженице: та со стоном откинулась на спину.

– Дело сделано! Ты справилась! – Вивиана оглянулась через плечо. – Это девочка! – Младенец возмущенно завопил.

– Не... Защитник, – прохрипела Ана. – Но она... все равно... свою роль... сыграет. – Верховная жрица перевела дух: в лице ее отразилось неизбывное изумление. Роуан сдавленно всхлипнула, Вивиана обернулась. Держа на руках малютку, девушка в ужасе смотрела на Ану: из влагалища ее потоком хлынула ярко-алая кровь.

Вивиана выругалась, схватила чистую тряпицу и запихнула ее между бедер роженицы. Тряпица тут же пропиталась насквозь. Все кинулись унимать кровь; малышка протестующе орала, но от раскинувшейся на постели женщины не доносилось ни звука.

Спустя какое-то время алый поток иссяк до тонкой струйки. Вивиана выпрямилась, всмотрелась в мертвенно-белое лицо матери. Открытые глаза Аны смотрели в никуда. Вивиана захлебнулась плачем.

– Мама... – прошептала она, сама не зная, обращается к Богине или к женщине, недвижно простертой перед нею. – Почему? Мы же победили! – Но ответа не было; спустя несколько мгновений Вивиана наклонилась и закрыла незрячие глаза.

Малышка пронзительно верещала. Вивиана метнулась к ней, быстро перевязала и перерезала ей пуповину.

– Оботри и запеленай девочку, – велела она Роуан. – И накрой ее. – Она шагнула к недвижному телу и села рядом.

– Благая Богиня, – пробормотала Роуан. – Чем же ее кормить-то, такую кроху?

Вивиана вдруг осознала, что перед ее платья намок, а груди запульсировали, откликаясь на детский плач. Она со вздохом распустила шнуровку у шеи и протянула руки.

Девчушка нетерпеливо ткнулась лобиком в грудь раз, другой; Вивиана вскрикнула – крошечный ротик нашел наконец сосок, впился в него – и молоко потекло. Даже в три месяца ее собственная дочурка не сосала так жадно. Малютка закашлялась, выпустила грудь, вдохнула поглубже, уже готовясь заорать, и Вивиана поспешно втолкнула сосок обратно.

– Тсс, тише! Ты не в чем не виновата, детка, – прошептала Вивиана, неуютно гадая про себя, что за душа такая надумала воплотиться в ночь Самайна. Цветом волос и кожи новорожденная очень походила на Игрейну, но уродилась куда крупнее – слишком крупной для такой малорослой женщины, как Ана, даже будь та в расцвете молодости.

Почему этому ребенку суждена жизнь, когда ее родная дочурка умерла? Вивиана непроизвольно притиснула малышку к груди, та пискнула, но соска не выпустила. Вот тебе и ответ! Вивиана заставила себя ослабить хватку. Эта девочка жадна до жизни – и так будет всегда.

В комнату входили все новые жрицы. Не особо вдумываясь, плохо сознавая, что происходит, Вивиана отвечала на вопросы и отдавала распоряжения. Наконец тело усопшей обернули и унесли. А Вивиана все сидела, не трогаясь с места и держа на руках спящую малютку. Встрепенулась она, только когда пришел Талиесин. Как же он постарел за эти полдня, отрешенно подумала Вивиана. Совсем сдал: одряхлел, сгорбился. Но она позволила барду вывести себя из полутемной комнаты в закатный вечерний свет.

– Вивиана просто обязана согласиться, – твердила Клавдия. – Мы могли бы выбрать в Верховные жрицы Юлию, да только Юлия тоже умерла. Мы ж преемственность даже не обсуждали никогда: Ане еще и пятидесяти не было!

– А можем ли мы доверять Вивиане?.. Она ж сбежала... – напомнил кто-то из друидов помладше.

– Она вернулась, – невесело напомнил Талиесин. Он сам не понимал, зачем спорит – зачем пытается навязать дочери – если она, конечно, и впрямь его дитя! – ту самую роль, которая погубила ее мать. В ушах барда до сих пор звенел предсмертный душераздирающий крик.

– Вивиана принадлежит к королевскому роду Авалона, и она – посвященная жрица, – вмешался Таленос. – Конечно, мы изберем ее. Она так похожа на Ану, и ей уже двадцать шесть. Она хорошо послужит Авалону.

«Богиня милосердная, это правда», – подумал про себя Талиесин, вспоминая, как расцвела Ана после рождения Игрейны; а Вивиана с малышкой на руках походила на нее как две капли воды. Девочку, кстати, назвали Моргаузой. А как яростно Вивиана боролась за жизнь матери, пока сам он сидел сложа руки и ждал! Вивиане дозволено горевать прилюдно... А он вправе скорбеть об умершей лишь как о Верховной жрице – но не как об утраченной возлюбленной. «Ана, – стенало его сердце, – почему ты покинула меня так рано?»

– Талиесин, – окликнула его Роуан; бард поднял глаза и попытался улыбнуться. Во всех лицах отражалось потрясение и горе; не одни только дочери Аны рыдали о матери. – Скажи Вивиане, как велика наша нужда в ней. К тебе она наверняка прислушается.

«Зачем? – вопрошал он про себя. – Чтобы тяжкое бремя убило и ее тоже?»

Бард нашел Вивиану в саду: она кормила младенца. Для того, чтобы понять, зачем он пришел, не нужно было прибегать к Зрению.

– Я позабочусь о малышке, – устало промолвила она. – Но для Авалона выбирайте другую Верховную жрицу, не меня.

– Ты считаешь, что недостойна занять место Верховной жрицы? Этот довод ничем мне не помог, когда выбор друидов пал на меня...

Вивиана вскинула глаза – и с трудом удержалась от смеха.

– Талиесин, ты самый благородный человек из всех, кого я знаю, а я – девчонка несмышленая. Я не готова к такой ответственности; я для нее не гожусь; я ее не хочу. Довольно ли с тебя такого довода? – Малютка, наевшись и по-младенчески мгновенно уснув, выпустила грудь, и Вивиана набросила на себя покрывало.

– Ты сама знаешь, что нет, не довольно. Твоя мать готовила тебя в свои преемницы, хотя, конечно же, не ожидала, что власть перейдет к тебе так скоро. Ты очень похожа на мать, Вивиана...

– Но я не Ана, отец. Подумай сам! – внезапно добавила она. – Даже не будь иных причин, обряд, в ходе которого архидруид благословляет и освящает Верховную жрицу, мы с тобой совершить не сможем...

Талиесин потрясенно воззрился на нее: он ведь и в самом деле позабыл! Ана так и не сказала ему, от него ли родилась Вивиана – но он во всех смыслах был девочке отцом с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Впрочем, в тот момент он испытывал какие угодно чувства, только не отцовские. Вивиана так похожа на мать – ну почему, почему она не Ана, без которой он не мыслит себе жизни?

Он поднялся на ноги, весь дрожа; с губ его сорвался стон. Внезапно он понял, почему Вивиана сбежала с Авалона.

– Отец, что случилось?

Талиесин вытянул перед собою руку, словно защищаясь от удара, и ненароком задел ее мягкие волосы. Он резко развернулся, быстро зашагал прочь широким, размашистым шагом и вскоре скрылся за деревьями.

– Отец, неужто мне суждено потерять и тебя тоже? – крикнула молодая женщина ему вслед. Малютка у нее на руках проснулась и заплакала.

«Да, – лихорадочно думал он, – а я должен затеряться в нигде, избавиться от себя самого, прежде чем всех нас опозорю. Ана не позволила мне уступить свое тело мерлину, но теперь я просто должен его призвать. Другого выхода я не вижу...»

Впоследствии Талиесин плохо помнил, что происходило между этим мгновением и наступлением ночи. В какой-то момент он, должно быть, вернулся к себе в комнату за арфой, потому что, когда долгие сумерки середины лета сменились темнотой, бард осознал, что стоит у подножия Тора с чехлом из тюленьей кожи в руках.

Талиесин поглядел вверх, на остроконечную, оскалившуюся каменными зубцами вершину, густо-черную на фоне зарева встающей луны, и поручил свой дух заботе богов. Бард так часто поднимался на Тор, что ноги сами помнили дорогу. К тому времени, как он окажется наверху, луна уже засияет высоко в небе. А когда он спустится, если, конечно, вернется благополучно, он будет не тем, что прежде. При его посвящении тропа, как ему показалось, уводила не столько вверх по холму, сколько сквозь толщу земли и камня, в то место за пределами человеческого разумения, которое находится в сердце всего сущего. В тот раз ему помог дым священных трав. Но с тех пор Талиесин отдал свою душу музыке. Если могущество арфы не направит его в нужное место, значит, он туда никогда не доберется.

Талиесин подтянул ремень, удерживающий арфу на плече, коснулся правой рукой струн нижнего регистра и извлек первые напевные звуки, выбрав тот лад, что использовался в древнейшей магии, – эти гармонии, если звучали достаточно долго, обладали силой открывать дорогу между мирами. Левой рукой бард провел по струнам снизу вверх, извлекая перелив сладостных звуков. Снова и снова играл он, медленно бредя вперед, пока не приметил в траве ответный мерцающий отблеск.

Под ногами он ощущал тропу, но когда посмотрел вниз, то у его икр, а затем и у колен заколыхались призрачные травы. Арфа ликующе звенела, рассыпая череду победных аккордов: Талиесин зашагал в глубь Тора.

Священный остров существовал в реальности, по-видимому, удаленной от мира смертных на одну ступень. Живя там, так легко было позабыть, что за Авалоном есть и другие ступени, и сферы еще более странные. Талиесин следовал священным путем вокруг холма, и углублялся внутрь, и снова обходил холм по кругу. Когда он шел здесь впервые, путь вывел его в кристальный грот, сокрытый в самом сердце Тора, но теперь бард чувствовал, что тропа явно поднимается все выше. В сердце его пробудилась надежда, и пальцы быстрее запорхали по струнам.

Тем сильнее он удивился, натолкнувшись на преграду. Музыка арфы прервалась; свет вокруг разгорался все ярче. Преграда мерцала и переливалась: прямо перед ней обозначилась туманная фигура. Талиесин отступил назад; Страж последовал его примеру; бард двинулся вперед, и тот, Другой, шагнул ему навстречу. Талиесин заглянул в его глаза и понял, что это он сам – и все-таки не совсем он.

Талиесину уже случалось проделывать это прежде, при первом посвящении, с символами зеркала и горящей свечи. Но здесь все было по-настоящему. Бард застыл на месте, пытаясь успокоиться.

«Зачем ты пришел сюда?»

– Я взыскую знания во имя служения.

«Но зачем? Это не сделает тебя лучше прочих. Переходя из одной жизни в другую, все до одного мужчины и женщины под конец достигают совершенства. Не обманывайся: идя вперед, ты от своих трудностей и бед не освободишься. Если ты взвалишь на себя бремя знания, дорога покажется еще тяжелее. Не лучше ли просто дождаться просветления в свой срок, как ждут все прочие люди?»

Неужто это его собственный Голос? Безусловно, все эти истины ему известны и так. Но теперь он осознал, что прежде не понимал их.

– Закон гласит: взыскующему нельзя отказать в доступе к Таинствам... Я предлагаю себя мерлину Британии, дабы через меня Он спас эту страну.

«Узнай же, что только ты один способен отворить врата между тем, что извне, и тем, что внутри. Но прежде, чем ты достигнешь Его, тебе должно взглянуть в лицо Мне...»

Талиесин заморгал: над головой его замерцало бледное пламя. В зеркале тоже горел свет. Он неотрывно глядел прямо перед собою, в ужасе от того, что видит, ибо отраженное лицо сияло нечеловеческой красотой, и теперь бард понял, что утратит, если будет и дальше упорствовать в своем намерении.

– Дай мне пройти...

«Трижды просил ты, и я не вправе отказать тебе... Ты готов заплатить страданием за честь принести в мир знание и мудрость?»

– Готов...

«Так пусть свет Духа укажет тебе дорогу...»

Талиесин шагнул вперед. Вокруг него заискрился и замерцал светозарный ореол: он стал единым целым с фигурой в зеркале – и преграда пала.

Бард ничуть не удивился, когда, обогнув холм в очередной раз, обнаружил на своем пути новую преграду. На сей раз это была груда камней и земли: она опасно подрагивала, грозя в любой момент обвалиться.

«Стой! – прошипел недобрый голос, и вниз скатилось несколько земляных комьев. – Ты не пройдешь. Моя земля засыплет твой огонь».

– Огонь пылает в сердце земли; ей не загасить моего света.

«Что ж, проходи: огонь твой неугасим». Земляной завал превратился в тень и туманом уплыл прочь. Талиесин перевел дух и зашагал дальше.

Бард обошел вокруг холма еще раз, и еще. Прохладный ветерок, веявший по здешним переходам, все усиливался, пока не превратился в ураган, едва не сбивающий с ног.

«Стой! Ветер задует твой огонь!»

– Без ветра нет и пламени; твой ветер питает мое пламя!» – И в самом деле, при этих словах ослепительно яркий свет вспыхнул и запылал над головой барда; а затем снова померк – ветер улегся.

Талиесин двинулся вперед, весь дрожа: здесь было холодно и сыро. Слышно было, как где-то капает вода – неумолимо, неостановимо; эта безжалостная, упорная сила едва не утопила весь мир. Не далее как этой зимой бард научился страшиться дождя. Воздух становился все более влажным; меркнущее пламя беспомощно подрагивало.

«Стой! – зажурчал тихий, текучий Голос. – Вода зальет твой огонь так же, как Великое Море Смерти поглотит твою жизнь».

Повсюду вокруг сгустился туман. Талиесин жадно хватал ртом воздух. А в следующий миг свет его погас.

– Да будет так, – прохрипел бард, закашлявшись. – Вода гасит огонь, а смерть разымет это тело на частицы. Но в воде таится воздух, и частицы эти еще переобъединятся заново и напитают новое пламя... – Талиесин знал, что так и будет, но верилось – с трудом. В кромешной тьме он попытался вдохнуть, в легкие хлынула вода – и он канул в темное, бессонное море.

Все происходило совсем не так, как он ожидал.

Искра сознания, что некогда была Талиесином, размышляла, что сталось с его арфой. Бард больше не чувствовал собственной плоти. Он потерпел поражение. Может статься, поутру на Торе найдут его покинутое тело и удивятся: как это можно утонуть на твердой земле? Что ж, пусть удивляются. Он обдумывал эту мысль так отстраненно, словно речь шла не о нем. Он парил в нигде, в пустоте вне каких бы то ни было проявлений и воплощений: воля, и память, и сама его суть постепенно растворились, и он обрел покой.

Он мог бы оставаться там до скончания вечности, если бы не голоса.

«Дитя земли и звездных небес, восстань...»

«Почто ты тревожишь того, кто покончил с миром и его мучениями? Пусть спит спокойно в Моем котле. Он принадлежит Мне...»

Талиесину казалось, что он уже слышал этот разговор когда-то прежде, но тогда тьму принес с собою мужской голос.

«Он присягнул делу Жизни; он дал обет нести священный огонь в мир...»

И это тоже он уже слышал. Но кого же они обсуждают?

«Талиесин, мерлин Британии призывает тебя...» – гонгом прозвенел голос.

«Талиесин мертв, – отозвался женский голос. – Я поглотила его».

«Тело его живо, и он нужен миру».

Бард прислушался с некоторым интересом: он вдруг вспомнил, что это его звали Талиесином – когда-то давным-давно.

«Он мертв, – промолвил мужской голос. – От него потребовали больше, нежели он мог дать. Забери покинутое им тело и делай с ним что хочешь». Повисло долгое молчание, а затем в тишине внезапно раздался низкий и густой мужской смех.

«Ты тоже должен вернуться, ибо мне нужны твои воспоминания. Впусти Меня, сын мой, и ничего не бойся».

Пустота вокруг него постепенно заполнялась некоей всеобъемлющей, золотой Сущностью. Талиесин утонул во Тьме; теперь он пылал в Свете. Тьма обнимала его, но это сияние медленно, но верно пропитывало его, проникало внутрь, до самого сердца. И хотя ему было страшно, он понимал: он предложил себя в жертву, и жертва принята – и в последнем порыве самоотречения он распахнул дверь и впустил того, Другого.

Перед ним возникло лицо мерлина, а в следующий миг двое стали Едины.

Подземный коридор заблистал и заискрился. Мерлин поглядел вверх и увидел – размыто и смутно, словно бы сквозь переливчатую толщу воды – первый отблеск восходящего солнца.

Талиесина искали с самого заката, когда он так и не пришел к вечерней трапезе. Все лодки были на месте; значит, бард все еще на острове – если, конечно, не утонул в озере. Вивиана то плакала, то бранилась на чем свет стоит: вот теперь она на собственной шкуре прочувствовала, как беспокоился бард, когда она сбежала с Авалона. Если бы она только умела играть на арфе, – а она в этом искусстве так и не продвинулась дальше первооснов, – она бы песней призвала его домой. Но арфа тоже исчезла. Это давало надежду: если бы Талиесин решил свести счеты с жизнью, конечно, свой драгоценный инструмент он бы уничтожать не стал.

Перед самым рассветом, покормив Моргаузу, Вивиана снова вышла из хижины. Люди все еще прочесывали сад: пламя факелов бледно мерцало в светлеющем воздухе. Близился восход. Вивиана обернулась к Тору, окинула взглядом восточное небо – и словно приросла к месту.

Холм сделался прозрачным, как стекло; сквозь него струился свет – но не солнечный. На глазах у Вивианы зарево набирало силу, пока не заполыхало пламенем на вершине Тора. А сам холм постепенно потемнел; по мере того, как все ярче разгоралось рассветное небо, зарево на Торе поумерилось, и Вивиана смогла рассмотреть сперва неясную фигуру, а потом узнать в этой фигуре Талиесина. Но он сиял...

Жрица с криком кинулась к Тору. На чинный подъем по виткам Дороги шествий времени не было; Вивиана вскарабкалась напрямую, цепляясь за упругие стебли всякий раз, как босые ноги оскальзывались на росной траве. Но вот наконец и вершина. Задыхаясь, жадно хватая ртом воздух, Вивиана обессиленно ухватилась за один из стоячих камней, чтобы не упасть.

Тот, кого она видела снизу, стоял в самом центре круга, воздев руки навстречу встающему солнцу. Вивиана уставилась ему в спину, закусив губу и сдерживая приветственный оклик. Нет, не этого человека она называла «отец». Одежда и рост остались от Талиесина, но его осанка, и стать, и смутно уловимое ощущение, от него исходящее, – его аура – изменились до неузнаваемости. Зарево в восточном небе разливалось все шире, разворачивая розовые и золотые стяги. Но вот народившееся солнце ослепительно запылало над краем мира – и Вивиана, затенив глаза рукой, отвернулась.

Когда молодая женщина вновь перевела взгляд на незнакомца, тот уже оборотился лицом к ней. Вивиана заморгала: в первое мгновение она разглядела лишь окаймленный пламенем силуэт. Но вот глаза ее попривыкли к яркому свету, и она впервые как следует рассмотрела преображенного барда.

– Где Талиесин?

– Здесь... – Голос его тоже зазвучал иначе: глубже и выразительнее. – Пока он приспосабливается к моему присутствию, а я привыкаю к новообретенной плоти, он будет главенствовать чаще. Но в сей судьбоносный час властвую – я.

– И чему же благоприятствует этот час? – спросила Вивиана.

– Посвящению в сан Владычицы Авалона...

– Нет. – Вивиана, отстранившись от камня, покачала головой. – Я уже отказалась.

– Но я этого требую от имени всех богов.

– Если боги так могущественны, почему моя мать мертва, мертв мой возлюбленный и мое дитя тоже?

– Мертвы? – Мерлин изогнул бровь. – Они покинули свои тела, но кому и знать, как не тебе, что ты снова с ними встретишься... ты ведь знала их и раньше. Ты разве не помнишь... Изарна?

При звуке этого имени – так назвала ее Ана, когда на свет появилась Игрейна! – хрупкое тело Вивианы сотрясла крупная дрожь. Перед глазами ее пронеслись, мимолетные и яркие, как обрывки сна, все предыдущие жизни, в которых она и дорогие ей люди были неразрывно связаны друг с другом – и в каждой стремились пронести Свет еще на шаг-другой чуть дальше...

– Вивиана, в этой жизни Талиесин стал тебе отцом, но так было не всегда. Впрочем, это не важно. Сейчас имеют значение не узы крови, но союз духовный. Так что я спрошу тебя снова – Дщерь Авалона, придашь ли ты смысл всем пережитым страданиям и примешь ли свою судьбу?

Вивиана глядела на него во все глаза, лихорадочно размышляя. Мерлин предлагал ей могущество, каким не обладают и короли. Ее мать всю жизнь прожила в безопасности на этом острове, своим даром так толком и не воспользовавшись. Но Вивиана знала врага в лицо. В мире, где правил Рим, Авалон мог быть только легендой, хранилищем древней мудрости: если он и заявлял о себе, чтобы как-то повлиять на дела людей, то очень редко. Но теперь все меняется. Легионы ушли, а саксы уничтожили все то, что казалось незыблемым и неизменным. Из этого хаоса возникнет новый народ – и почему бы не Авалону направлять его?

– Если я соглашусь, – медленно произнесла она, – тогда ты должен обещать, что мы вместе подготовим приход Защитника – Священного Короля, который подчинит себе саксов и будет до конца дней своих править с Авалона! – Теперь Вивиане казалось, что миссия ее всегда была именно такова: и с Вортимером, и ранее, когда она выступала Владычицей Авалона в других жизнях, а дух Защитника жил в других мужах. Этой цели я посвящаю свою нынешнюю жизнь и клянусь: я сделаю все, что нужно, дабы задуманное исполнилось.

Мерлин кивнул, и в его глазах Вивиана прочла вековую скорбь и неподвластную времени радость.

– Король грядет, – эхом повторил мерлин, – и вечно править ему на Авалоне.

Вивиана медленно выдохнула и подошла к нему.

Мгновение мерлин постоял, с улыбкой глядя на Вивиану сверху вниз, а затем преклонил перед нею колени и коснулся губами ее ступней – сперва одной, затем другой.

– Да будут благословенны ноги, что привели тебя сюда – да врастешь ты в эту священную почву! – Он возложил ладони на ее стопы, с силой надавил, и Вивиана почувствовала, как ее душа уходит сквозь подошвы ног глубоко в Тор. Она снова вдохнула поглубже – и сила стремительным потоком устремилась обратно вверх, и жрица покачнулась, словно дерево на ветру.

– Да будет благословенно твое лоно: Святой Грааль и котел жизни, – голос его дрогнул, – в коем все мы возрождаемся. Да одарит оно мир благодатью. – Мерлин коснулся губами ее живота, и поцелуй этот словно прожег ткань платья. Вивиана вспомнила Грааль – и увидела, как чаша полнится алым заревом – ярким, словно кровь, истекающая из лона матери; а в следующий миг она сама стала Граалем, и от нее в боли и в упоении восторга неиссякаемым потоком хлынула жизнь.

Вивиана задрожала всем телом, когда мерлин поцеловал ее груди, тугие и твердые, до краев налитые молоком.

– Да будут благословенны твои груди, коим суждено напитать всех твоих детей...

Сила струей ударила ввысь; грудь запульсировала сладостной болью: сейчас она полнилась молоком для чужого ребенка. И Вивиана поняла, что, хотя со временем она, вероятно, родит еще детей, она всегда в каком-то смысле будет питать всех тех, что являются ее детьми не по крови, но по духу.

Мерлин завладел ее руками и запечатлел поцелуй на каждой из ладоней.

– Да будут благословлены твои руки, коими Богиня станет вершить Свою волю...

Вивиана вспомнила, как умирал Вортимер – и как разжались его руки, стиснувшие ее запястья. В тот миг она была для него Богиней, но ей хотелось дарить жизнь, а не смерть. Ее тянуло взъерошить рыже-золотистые волосы Игрейны, погладить шелковистую кожу Моргаузы. И однако ж, сгибая и разгибая пальцы и ощущая их силу, Вивиана понимала: потребуется ли от них нести жизнь или смерть – они справятся.

– Да будут благословлены твои губы, что объявят Слово Авалона миру... – Очень ласково и нежно мерлин поцеловал ее. То не был поцелуй влюбленного, но Вивиана запылала словно в огне. Она пошатнулась – но не упала: слишком прочно вросла она в землю.

– Возлюбленная моя, я посвящаю тебя в сан Верховной жрицы и Владычицы Авалона, дабы ты по своему выбору даровала власть королям. – Мерлин обнял ладонями ее лицо и поцеловал полумесяц на ее челе.

Разум ее взорвался светом, и открылось Зрение; вместе с мерлином они пронеслись через тысячу жизней, тысячу миров. Она была Вивианой, она была Аной. Она была Кейлин и призывала туманы, дабы укрыть Авалон; она была Диэрной и хоронила Караузия на священном холме; она была всеми Верховными жрицами, когда-либо стоявшими на Торе. В Вивиане пробуждались их воспоминания; молодая женщина поняла, что с этого дня и впредь никогда больше не будет одинока.

Но вот Вивиана пришла в сознание. Она ощущала свое тело; она снова могла переставлять ноги. И однако ж стоявшего перед нею человека она видела как бы двойным зрением; менгиры одевало зарево, и каждую травинку окаймлял свет. И поняла Вивиана, что изменилась навсегда, так же, как и Талиесин.

К тому времени солнце уже высоко поднялось над восточными холмами. Со своего места Вивиана взирала сверху вниз на озеро и все священные острова и видела, как жители Авалона потрясенно глядят на нее снизу вверх. Талиесин шагнул к ней; она подала ему руку.

Мерлин Британии и Владычица Авалона рука об руку спустились с Тора. Начинался новый день.