Дарья Кузнецова

Сердце непогоды

© Кузнецова Д. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог. Особняк на Сергиевской улице

25 января 1925 года, Петроград

Анна Титова любила не только трупы и свою службу, балы она также посещала с большим удовольствием, пусть возможность и выдавалась исключительно редко. Натан, её брат, посмеивался, полагая подобные интересы взаимоисключающими, однако госпожа судебно-медицинский эксперт никакого противоречия не видела. Чтобы некое дело не превращалось в рутину, наипервейшее средство – радикально сменить обстановку.

Сегодняшний вечер ещё до начала назывался идеальным во всех отношениях. Балы у князей Шехонских свет Петрограда единодушно величал образцовыми, а княгиня слыла прекрасной хозяйкой с исключительным вкусом и отменной смелостью. Удостоиться приглашения считалось честью лишь немногим меньшей, чем нанести визит в резиденцию кого-то из великих князей.

Веса Татьяне Шехонской в свете придавало особое отношение к ней императрицы Анны Александровны. Дочь императора Японии Мэйдзи, до крещения – принцесса Масако, была достойной и верной женой, она искренне привязалась к новой родине и старалась нести ей благо. В экономике и политике судьбы вершили мужчины, и в первую очередь государь Михаил, а его супруга брала на себя ответственность за вещи, казалось бы, мелкие, но способные пустить прахом все благие начинания. Новые времена требовали изменений в умах людей, в вековых традициях, и думающие люди осознавали: если не направить это течение в верное русло, оно способно смести всех.

Государыню уважали, любили, но не всегда и не во всём принимали. В продвижении новых нравственных и культурных ценностей, вроде образа смелой современной женщины, ей требовалась опора и поддержка. Кто-то из более «своих», близких и понятных обществу. Одной из таких помощниц и стала княгиня Шехонская.

Одной из первых Татьяна обрезала волосы – и не прогадала. Одной из первых ввела в свой салон танго – свет ахнул, но не успел осудить. Строгий Петроград неожиданно встряхнулся и подхватил зажигательный южный мотив, звучавший над скованными зимним льдом каналами. Непривычный танец легко вошёл в моду, как будто именно его здесь и ждали.

Татьяна водила автомобиль и занималась спортом, посвящала своё время благотворительности, её цитировали модные журналы и с её слов делились советами обо всём, от выбора белья до ведения хозяйства. Блестящий образ современной энергичной женщины.

Каждый раз, встречая подругу, Титова не могла сдержать восхищения и удивления. Всего пять лет назад это была скромная и тихая девушка из благородной, но небогатой семьи. Тогда Татьяна не считала себя красавицей и больше витала в стихах и книгах. В шестнадцатом году она ушла на фронт сестрой милосердия, полагая это жертвенно-романтичным, подумывала даже о религиозной стезе. Теперь же она превратилась в прекрасную, уверенную в себе княгиню и блистает в шелках от Вионне.

Шехонские странно смотрелись вдвоём. Она – тонкая, изящная, хрупкая, похожая на знаменитых актрис кино. Он – тяжёлый, рослый, темноглазый, по-медвежьи бурый с проседью, с изувеченной левой рукой и жёсткой бородой, прикрывающей ожог на шее – памятный привет от крейсера «Святая Анна», которым этот бывалый моряк командовал в войну. Красавица и чудовище. Уже мало кто помнил, что светской красавицей Татьяна стала только после замужества. И замуж она пошла вовсе не из-за денег князя. Он любил её и помогал верить в себя – чего ей так не хватало в юности, а супруга платила в ответ искренними чувствами и преданностью.

Сегодня Шехонский Станислав Леонтьевич давал бал в честь дня ангела супруги, и та выглядела по-особенному счастливой. Зная подругу, Анна не сомневалась: не один этот бал был тому причиной, случилось что-то ещё, что-то замечательное и важное. Но если она сама не спешила рассказывать, то расспрашивать сейчас было неуместно, так что Анне оставалось лишь мучиться любопытством и радоваться прекрасному празднику.

Немало удовольствия добавлял Титовой и собственный облик. Подаренное сестрой на Рождество платье долго ждало своего часа, и сейчас Анна охотно ловила на себе восхищённые взгляды мужчин. Ещё только первый вальс, а бальная карточка уже полностью расписана, не считая тех туров, которые Анна намеревалась пропустить для отдыха. Какое женское сердце не согреет такое внимание?

Вызывал искреннюю улыбку обаятельный мичман – статный красавец в элегантных усах и парадном мундире, круживший её в танце. Ещё одна причина, по которой считалось большой удачей получить приглашение на бал к Шехонским: князь имел чин контр-адмирала и мог, заботясь о развлечении гостий своей супруги, выписывать к себе в наряд блистательных молодых офицеров. Эта их тяжёлая трудовая повинность всегда забавляла Анну, что не мешало всё же наслаждаться стройным и строгим видом мужчин.

На танго её перехватил один знакомый из старших офицеров, друг хозяина. Этот бравый капитан первого ранга по фамилии Петрищев разменял шестой десяток, но отплясывал так лихо, что многим молодым мог служить примером. Титова любила с ним танцевать: вёл он великолепно, обладал природной грацией и удивительным обаянием, был отменным кавалером и заправским остряком. Парой вскользь брошенных фраз умудрялся рассмешить, и двигаться это немного мешало, но всё равно доставляло удовольствие.

Именно за это Анна обожала балы: за лёгкость. Она бы ни за что не променяла любимую службу ни на какую другую судьбу, но как приятно порой позабыть на несколько часов о важном, сбросить пропахший формалином халат! Спору нет, профессор Минаков пару лет назад подобрал гениальный состав для бальзамирования, избавивший от мороки с ядами и сложными смесями, но до чего же въедливый и привязчивый у него запах...

Кремовый шёлк, бутоны чайной розы в убранных наверх тёмных волосах, капля духов – и всего-то, а чувство, будто и она уже не она, и мир кругом совсем иной. Блеск драгоценностей, золото шитья на офицерских мундирах, шелест лёгких платьев, великолепный оркестр... И танцы, конечно, танцы! Да, завтра с непривычки будет трудно: и усталость даст о себе знать, и ноги станут гудеть, но это будет завтра. А сегодня так приятно стучать каблуками по паркету, приподниматься на носочки и – парить!

Даже брат порадовал присутствием. Много танцевать он не мог, сказывалось давнее ранение, но уже одно согласие прийти, его вид – всё это дорогого стоило. Разрыв помолвки прошлой осенью больно ударил по Натану, сестра за него боялась, но никак не могла повлиять на происходящее. Титов, хотя и продолжал достойно нести службу, погрузился в уныние, нередко пытался залить обиду и боль вином. Одна из подобных попыток незадолго до Рождества закончилась безобразной кабацкой дракой с надворным советником Преображенским, которая лишь по случайности не принесла бо́льших проблем. Чудо, что удалось отделаться выговором и понижением в звании.

Здесь в полной мере оправдала себя народная мудрость «нет худа без добра». Натан понял, что дошёл до края, и сумел от него отшагнуть, одолев тяжёлый недуг по имени «Александра Храброва».

Анна любила брата, а с невестой его находила общий язык только из вежливости, так что после их расставания даже не пыталась проникнуться к ней пониманием. Подумывала о мести, но сдерживала себя: Александра, лишившаяся разом жениха, любовника и репутации, и без того наказана.

В общем, хорошо, что Натан наконец взялся за ум. Да, выходить в свет ему было откровенно стыдно и наверняка боязно, но благосклонное внимание хозяина приёма и ещё нескольких гостей, с которыми Титов вёл непринуждённую беседу, непременно должно сгладить последние углы и доказать, что повода для затворничества нет.

После очередного танца Анна попросила кавалера отвести её к брату. Хотелось перевести дух, и перехваченный у одного из официантов бокал холодного игристого оказался как нельзя более кстати.

До того как к их обществу присоединилась дама, офицеры явно обсуждали что-то неподходящее для женских ушей – это стало понятно по тому, как резко прервался разговор. Только неловко помолчав, господа вспомнили о существовании бесценных светских вопросов, вроде погоды, а также, что не все были представлены.

Анне отрекомендовали доброго знакомого и командира Шехонского ещё с Великой войны. Это оказался высокий пожилой человек с седыми старомодными бакенбардами и пронзительным взглядом восхитительно ярких, красивых глаз. Об адмирале Эбергарде Анна слышала от подруги, реже – от её мужа, и вразнобой – от других знакомых. В Великой войне он командовал Черноморским флотом и в противостоянии с Турцией проявил себя наилучшим образом, за что пользовался сейчас заслуженной любовью императора. Отзывались о нём как о надёжном человеке и отличном моряке.

– Польщена знакомством, Андрей Августович. Наслышана о ваших подвигах и стратегических успехах в черноморской кампании!

– Внимание столь юной и очаровательной особы всегда лестно, но молве свойственно всё преувеличивать, – с лёгкой улыбкой поцеловал он её руку.

– Равно как и большинству достойных офицеров – преуменьшать собственные заслуги, – ответила она. – Вы не одиноки в этом. И наш хозяин, и мой брат отличаются подобной же скромностью, так что я совсем не удивлена вашей дружбе с его светлостью.

– Всем достойным людям это свойственно, не так ли, милая барышня? – вмешался ещё один капитан первого ранга, Иванов. Анна заранее знала, что за этим последует, но – не оборвала и даже глаза закатывать не стала, молча пригубила ещё игристого. – Андрей Августович, сие очаровательное создание гораздо опаснее, чем видится на первый взгляд!

– Разве есть что-то опаснее для мужского разума, нежели прекрасная женщина? – с иронией заметил последний из этой компании и самый старший – кавалерии полковник Бельский, добродушный толстяк, обладавший редким качеством: он умел довольствоваться тем, что имел, и получать удовольствие от мелочей.

– Конечно! Если эта женщина ещё и умна, – рассмеялся Иванов.

От разговора о необычной службе Анны, к которому пытался подвести капитан, её спасло появление жены Эбергарда Анастасии Марковны, особы строгой и решительной – настоящей адмиральши. Она зорко следила за младшей дочкой, для которой это был первый сезон, но порой оставляла в покое, убедившись, что юная Наталья оказалась в компании достойного кавалера. При столь почтенной особе Иванов, решительно не одобрявший подобного занятия для барышни и каждый раз напоминавший об этом, смешался и заговорил о пустяках.

– Как ты находишь вечер? – спросил Натан, когда старшие офицеры отвлеклись на вопросы совсем не военные, но близкие всем им: детей. Брат и сестра Титовы от этой темы пока были далеки, поэтому извинились и отошли немного в сторону.

– Превосходно! – заверила Анна. – Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо? Помни, ты обещал кадриль!

– Разве можно такое забыть? – иронично улыбнулся он. – Я не рискну обмануть твоё доверие, это опасно для жизни.

– Будешь дразниться – кадриль превратится в вальс, – пригрозила она. – Или даже два!

– Я не посмею, – улыбка Титова стала ещё более насмешливой, но сестра только развеселилась и ласково тронула его за плечо.

– Я рада, что сумела уговорить тебя прийти. Надеюсь, ты не жалеешь?

– Спасибо, – кивнул он серьёзно. – Признаться честно, я не ожидал, что князь столь тепло нас встретит. Говорили, что Преображенского многие недолюбливают, но неожиданно насколько...

– Петроград – всё ещё очень маленький город, особенно если это касается светского общества, – напомнила Анна прописную истину. – Здесь все всё друг о друге знают. К тому же это Таня! Как можно ждать от неё лицемерия? Она прекрасно знает тебя и ни за что не поверит дурным слухам, а князь любит жену и прислушивается к ней. И он благороден.

– С этой стороны я вопрос не рассматривал. – Натан развёл руками. – Думаю даже, не погорячился ли я с этим согласием на перевод... Трусостью это отдаёт – от слухов бежать! Да и как тебя одну оставить?

– Не выдумывай. – Анна не сдержала недовольной гримасы. – При всей моей любви к Петрограду более тёплый климат пойдёт тебе на пользу, да и переменить окружение будет кстати. Я не ребёнок. Конечно, я буду ужасно скучать, но ради твоего благополучия потерплю. Трудно будет найти подходящее сопровождение на подобные вечера, – добавила с напускной печалью, – но что-нибудь придумаю.

Она бы ещё заговорила о счастье, которое может поджидать Натана в Эсской губернии, но сдержалась. Сейчас о женитьбе Титов даже слышать не хотел, зачем лишний раз бередить рану, которая едва-едва начала заживать?

Вскоре хозяйка присоединилась к обществу подруги, мужа и остальных мужчин. Она старалась держаться ровно и приветливо со всеми, как того требовал этикет, но всё равно сияла ярче своих бриллиантов. Вытерпела светский разговор Татьяна недолго, извинилась и попросила Анну составить ей компанию и пойти освежиться.

– Рассказывай! – решительно подступилась Титова к подруге, которая привела её в свой будуар.

– О чём? – хитро блеснула глазами княгиня.

– О том, о чём тебе явно хочется рассказать, – улыбнулась Анна. – Я же вижу, как ты счастлива! Неужели?..

– Да! Господь смилостивился. – Она выразительно коснулась ладонью живота.

– Поздравляю! – искренне воскликнула Титова, крепко обнимая подругу. – Как же я за вас рада! Пусть всё у вас будет хорошо!

– Спасибо! Я узнала буквально вчера, никак не могу успокоиться, – поделилась Татьяна. Подруги присели на стоявшую сбоку оттоманку, держась за руки, словно в детстве.

– Князь счастлив?

– Не то слово! Славушка готов был бал отменить, лишь бы я не утруждалась! – улыбнулась она. – Насилу уговорила, что скандал расстроил бы меня куда сильнее. Так что, думаю, это последний приём в нынешнем сезоне. Но помни, тебе я всегда рада! Ты же не оставишь меня одну в затворничестве, будешь навещать?

– Разумеется! Но не слишком ли ты сурова к его светлости? Не думаю, что он тебя запрёт.

– Конечно, не запрёт, – уверила Татьяна. – Но он бывает слишком заботливым, о верховых прогулках можно не думать, и обещание не садиться за руль он с меня уже взял. Но, к примеру, пешком в парк, да ещё с тобой, непременно отпустит.

– Какая честь, – рассмеялась Анна. – Удивительно, и чем обязана?

– Ты очень разумная и благовоспитанная барышня, – назидательно сообщила княгиня. – Жiвница к тому же, с образованием.

– Погоди, но он ведь знает, кем я работаю!

– Знает, очень тебя за это уважает и даже, между нами, немного побаивается, – захихикала она. – Славушка и его окружение очень забавно относятся к женщинам, ты не замечала? Многие искренне восхищаются образованными барышнями с профессией, но им и в голову не придёт, что их жена или дочь тоже может заниматься чем-то подобным. Не без исключений, но все эти блестящие старшие офицеры поразительно старомодны, когда речь идёт о семейных делах, гражданские чины куда как современней. Вспомнить хотя бы вашего графа Гурьева!

– Наш граф уникален, не надо по нему всех гражданских мерить, – весело возразила Анна.

– А где он, к слову?

– В Тавриде, где ещё! Пока весь полуостров не перекопает, его оттуда волом не утянешь. Оленька же этим годом окончательно перевелась в Севастополь, благо вышло порт приписки сменить. Я не рассказывала? Натан каждый раз ворчит, что Филя в Петроград в последний раз выбрался только для того, чтобы нашу сестру утащить. Впрочем, я отлично понимаю графа. Учитывая, что тут болтают о нём и их браке, даже его безграничное терпение иной раз не выдерживает.

– Собака лает – ветер носит, – раздосадованно отмахнулась Татьяна. – Глупцы. Как можно заподозрить Олю в меркантильности? На них один раз глянуть довольно, чтобы понять, какая там любовь!

– Для этого надо уметь видеть.

– Пожалуй. Но я за них рада! Таврида прекрасна, я очень по ней скучаю и надеюсь, что летом мы сумеем туда выбраться. Если в Славушке беспокойство о дальней дороге уступит мыслям о благоприятном южном климате, конечно, – иронично улыбнулась она.

– И останусь я тут совсем одна, – с преувеличенной печалью вздохнула Анна. – Хотя, кто знает, может, и меня отпустят на месяц к морю!

– Натан решился на перевод? – нахмурилась Татьяна.

– К счастью, да, – заверила Титова. – Ему лучше, но он ещё переживает, а здесь всё напоминает и о Храбровой, и об этой проклятой драке... Я боялась, что эта женщина встретится здесь, на балу, насилу уговорила брата приехать.

– Я бы ни за что не допустила подобного! – горячо сказала Татьяна. – Храброва... Видит бог, если бы ведьмы существовали, она бы непременно была одной из них. Бедный Натан, она его словно заколдовала!

Они поболтали ещё немного, но потом отправились обратно в зал, к остальным гостям, условившись, что через неделю Анна непременно придёт к подруге в гости на чай, просто так, без повода, чтобы наговориться всласть.

По петроградским и княжеским меркам бал был достаточно скромным, едва ли больше шестидесяти гостей. Шехонский приглашал только хорошо знакомых людей, но всё равно некоторых из них Аня раньше не встречала. Когда подруги подошли к князю, он беседовал с одним запоздавшим гостем.

– Позвольте отрекомендовать вам, – заговорил князь, – Ладожский Евгений, мой добрый приятель довоенных лет. Последние годы он путешествовал и оттого не бывал в Петрограде, я и не подозревал, что он уж год как вернулся! А это моя супруга, Татьяна Дмитриевна, и её подруга, Титова Анна Ильинична.

– Мы уже знакомы, – благосклонно кивнула княгиня.

Татьяна улыбалась и руку подала для поцелуя с видимой невозмутимостью, но что-то такое мелькнуло в глазах... Анна обманулась бы, если бы не знала подругу так хорошо. Кажется, этот гость её не обрадовал. Хотелось бы понять почему: элегантный стройный мужчина средних лет, русоволосый и темноглазый, производил приятное впечатление.

– В самом деле? Удивительная новость, – озадачился Шехонский.

– Наши дачи находились рядом, – пояснила Татьяна. – Мы составили знакомство летом четырнадцатого года, и оно было довольно кратким.

– Я насилу узнал вас, ваша светлость, – признался Ладожский. – Вы прекрасны, и князь – счастливый человек, раз ему досталась прекраснейшая из женщин.

– И не думал этого отрицать! – с удовольствием поддержал хозяин.

– А вы, сударь, почти не изменились за эти годы, – заверила княгиня.

– Увы, я стал гораздо скучнее и тяжелее на подъём... Могу ли я надеяться на танец, ваша светлость?

– Простите, но сегодня я не танцую, а лишь исполняю долг хозяйки, – без разочарования ответила Татьяна. – Прошу извинить, я и так уже долго манкировала обязанностями. Аня... – она тронула Титову за руку.

– О, не волнуйся, я приглашена на следующий фокстрот и не заскучаю, – заверила та.

Фокстрота Анна ждала с нетерпением, потому что ангажировал её незнакомый, но весьма интересный мужчина. Водовозова Владимира Ивановича ей представили только сегодня, и знакомство показалось приятным. Высокий, с безупречной выправкой, даром что из штатских, симпатичный по-мужски строго, без мягкой женственности в чертах породистого лица, с густыми, почти чёрными волосами.

Конечно, о приглашении он, как и положено воспитанному мужчине, не забыл и танцором оказался великолепным. Лучшим из всех, с кем Анне довелось сегодня составить пару, даже капитан первого ранга Петрищев немного потускнел в её глазах. Вёл Водовозов уверенно и мягко, чувствовал музыку и очень легко двигался для столь рослого и крепкого мужчины.

К концу танца Анна вдруг осознала, что после возвращения не видела брата. Натан не мальчишка, чтобы потеряться, но вряд ли она скоро сумеет перестать о нём волноваться. Она старалась осматриваться незаметно, чтобы не обижать кавалера, но, когда партнёр повёл её в сторону, не выдержала и несколько раз оглянулась.

– «Тем и страшен невидимый взгляд, что его невозможно поймать»? – с лёгкой иронией спросил Водовозов, заметивший её беспокойство.

– Простите... Мне очень неловко, но я не могу найти брата, – не без смущения призналась Анна.

– Поручик Титов? Я видел, как он выходил в соседнюю залу в обществе Ладожского и заметно хромал, используя трость по назначению. Возможно, решил отдохнуть?

– Да, вы правы, – она заставила себя смирить тревогу. – Ещё раз прошу меня извинить, наверное, это выглядит очень глупо.

– Нет ничего глупого в тревоге за близких. Тем более можно понять поручика после всей этой истории... Позвольте проводить вас к столу, уверен, вы встретите брата там.

– Спасибо! – Анна легко подхватила его под локоть, и пара не спеша двинулась в общем потоке к соседнему залу. – А вы ценитель современной поэзии? – Говорить о стихах, которые процитировал Водовозов, было куда спокойнее, чем о скандальной истории с братом.

– Немного, – улыбнулся он. – Как вы находите творчество господина Блока?

– Он один из двух моих любимых современных поэтов. Признаться, я только двоих и люблю, а все остальные... увы, их творчество мне не близко. Надеюсь, я этим признанием не обидела вас?

– Отнюдь, – развеселился он. – Но вы, кажется, выразились совсем не так, как хотели. Уж слишком заметно выбирали слова. Отчего же?

– Если честно, я нахожу их какими-то выспренными, многословными и пусто-заумными. Знаете, бывают такие люди... – она запнулась, подбирая слова.

– Которые уверенно рассуждают обо всём, но ничего не знают толком, – легко подхватил кавалер.

– Да, – не без удивления подтвердила Анна. – Поразительно... Приятно встретить кого-то с настолько похожим вкусом.

– Неужели это редко случается? – удивился Владимир.

– Мне не оставляют подобной возможности, – призналась она. – Брат обожает все эти словесные изощрения, восхищается многим из того, что я искренне недолюбливаю, и даже водит знакомство кое с кем из поэтов. Не самое приятное общество, увы...

Здесь разговор пришлось прервать: места их оказались в разных частях зала, и Водовозов, проводив спутницу и поцеловав её руку, откланялся – с надеждой на продолжение разговора. Здесь же обнаружился Натан. Он попытался вежливо подняться, но Анна успела удержать его за плечо и плюхнуться на отодвинутый Водовозовым стул раньше.

– Нога? – спросила участливо.

– Стоять труднее, чем ходить, – признался он виновато и тут же предпочёл переменить тему. – Беседой о чём ты настолько очаровала этого господина, что он не мог с тобой расстаться? Или это всего лишь повод подольше побыть рядом с одной из самых красивых дам в этом зале?

– Льстец! – рассмеялась она. – Откуда мне знать, что у него на уме! Но разговор и впрямь вышел интересным. Мы обсуждали современную поэзию.

– Неожиданно, – улыбнулся Титов. – Ты же её терпеть не можешь.

– Именно об этом мы и говорили, нашли друг в друге понимание, – не смогла удержаться от шпильки Анна.

– Ты, конечно, уже пожаловалась на меня? – рассмеялся Натан.

– Разве что немного. Согласись, я не могла упустить случая!

– Конечно, он ведь так редко представляется, – поддержал брат почти без насмешки.

– К слову, а что ты думаешь об этом Водовозове? Мне ведь не почудилось, вы знакомы?

– Самую малость, пересекались по службе.

– Вот как? И в каком качестве?

– Увы, не в лучшем. Водовозов – из Охранки, гражданский чин. Впрочем, – признал Натан, – всё, что я дурного могу о нём сказать, это не о нём лично, а обо всём Охранном отделении. Неужто приглянулся?

– Не без этого, – согласилась Анна, взглядом выискивая нового знакомца, но тут же одёрнула себя.

В отличие от служащего в сыскной полиции брата, не любившего Охранку за постоянное вмешательство в дела, Анна этим господам симпатизировала. Всегда вежливы, аккуратны и внимательны к деталям, никогда от них не поступали расплывчатые, неполные запросы, никогда они не подходили к делу формально, чем порой грешили сослуживцы Натана.

Решив для себя, что готова продолжить знакомство, если Владимир проявит заинтересованность, барышня Титова всецело отдалась немудрёным светским развлечениям.

Глава первая. На льду Крюкова канала

19 февраля 1925 года

– Аннушка, ты не успела раздеться ещё? Хорошо, идём, у Крюкова канала нам отыскали ледышку, очень просили прибыть в кратчайшие сроки...

– И вам доброе утро, Платон Платоныч, – невозмутимо ответила Титова и забрала из шкафа пуховый платок, который только что туда положила. – Так у меня как раз сегодня разъездной день. Фиму возьму, да прокатимся. Всё одно – мороз такой, что ежели покойник с ночи лежит, то промёрз до костей, ничего путного так сразу и не скажешь. Температуру-то померить доверите?

– Аннушка, я бы тебе и свой труп доверил без крошечки сомнения, – заверил начальник, – да только как же вы его с Фимой погрузите?

– Городового попросим и дворника, – легко нашлась Анна. – Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей по подворотням скакать...

– Ты уж меня совсем стариком выставляешь, – проворчал тот.

– Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Он тоже набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Кому лучше станет, если вы мучиться будете, – не понимаю.

– Ну полно, полно. Застыдила. – Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного упрямства. – Фимка, где тебя носит? – гаркнул он за спину.

Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Военно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор поселился в бюро.

– Платон Платоныч, я готов! – бодро сообщил он.

– Поступаешь в распоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо проступил розовый румянец: Ефим отчаянно смущался Титовой, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нежных чувствах. Самой Анне этакий ухажёр был без надобности, и она искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

Собрались, взяли инструментарий и погрузились в холодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. То ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

Штат был невелик, зато оснащение – на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна^[1], но Ряжнов мало верил авторитетам, и нынешнее тёплое отношение к подчинённой было её собственной заслугой.

Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом – старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно было, когда коллеги не позволяли таскать тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп – то ещё удовольствие, но, если бегать от работы и проявлять переборчивость, никогда не станешь настоящим специалистом.

На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл – будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с очень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» – так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

Титова давно знала, что станет заниматься судебной медициной, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких, кого окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, за всё время учёбы было две: она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. Но за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

* * *

Чиновник по особым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно выпившая компания, потом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже, не сходя с места, доказал, что счёты были давние. Времени, конечно, на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой и от всего этого особенно злой.

Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом о ночных приключениях встретил благодушно, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками да пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал службу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то, в порыве чувств, и вовсе – «батькой». За человеческое отношение, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.

Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов и одобрил ответственное решение Хмарина не ограничиваться собственными наблюдениями и допросами шантанной публики. Он велел городовым поискать знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить версию для следствия.

Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе во всех околотках: от Обводного и до Мойки. Тогда к этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан и обирали до нитки. Уже восемь трупов – и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видели тёмные фигуры, но показания расходились.

Пустой уже по большей части разговор – поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше да без новых зацепок – прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.

– Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, – подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. – Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но...

– Да уж не рассыплюсь, – махнул рукой Хмарин. – Где?

– Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.

– Вот же... – ругнулся себе под нос Константин. – Не могли на другую сторону перейти?

Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:

– Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься – и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.

Одна радость была: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина не окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.

Место было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требовала ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу – лёд канала – в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином – уже и река встала. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала из-под снега, радуя окрестных мальчишек.

На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавок и рестораций поблизости Хмарин не заметил. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало немало, вытоптали всё подчистую.

Любопытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал.

Оглядел зевак – обыкновенный набор петроградских лиц.

Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бойко лузгала семечки и порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.

Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала – пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть – вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи: в один костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот – околоточного. Каждый считал своим долгом спуститься и посмотреть, последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. Теперь все трое перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.

– Медика вызвали? – спросил Хмарин, осмотревшись.

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, – заверил околоточный Веселов. – А вы что же, не посмотрите?

– Труп переворачивали? – проигнорировал он вопрос.

– Ну... Попытались... Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, – повинился околоточный. – Подумали, что, грешным делом, спьяну повалился. Тут гулянка была, жильцы жаловались часов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать – господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.

– А вы двое? – смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.

– Сигаретку вытащил, вашвышбродье, – сознался дворник. – Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!

– Ясно. Ну держи, что с тобой делать, – вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.

– Попытался перевернуть, значит. А что не вышло-то? – продолжил он, когда все закурили.

– Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась...

– Тебя Петровичем же звать, верно? – обратился Константин к дворнику.

– Точно так, вашвышбродь! – польщённо улыбнулся тот. – Все Петровичем кличут.

– Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить попробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?

– Да рази ж упомнишь...

– Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулась она в снег?

– Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал лицом в камни – не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не сразу внимание обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!

Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.

– Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, – велел Константин и отправился встречать медика.

Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза – как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.

Стоило бы возмутиться, и уж точно – не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.

Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая – по плечо Константину. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок – хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, лишь глаза тёмные и красивые брови вразлёт.

– Вы кто, сударыня? – опомнился наконец Хмарин.

– Вам, сударь, следовало бы назваться первому. – Куколка окинула взглядом – как рублём одарила. – Где труп?

– Внизу, – отозвался Константин, но тут же встряхнулся. – Барышня, сюда нельзя посторонним!

– Если вы посторонний, так и ступайте подальше, – отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона: – Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!

– Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, – вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданом в охапке. Ложкарёва Константин знал. – Здравствуйте, Константин Антонович! – Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.

– Вы знакомы? – спросила барышня.

– Ну дык... А вы нет? – растерялся он. – Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, главный по Коломенской части.

– Странно, но нет, хотя и слыхала. – Анна Ильинична смерила полицейского очередным пристальным взглядом. Константин едва успел перехватить себя – рука против воли потянулась поправить шарф и застегнуть небрежно запахнутую шинель. – Идёмте.

Куколка уверенно зашагала к мнущейся у парапета троице, за ней поспешил Ложкарёв, на ходу пытаясь не упустить чемодан и натянуть рукавицы. Хмарин раздавил каблуком потухшую папиросу и замкнул процессию, тщетно пытаясь отыскать вежливые слова, которые все разом куда-то подевались.

– Доброе утро, господа, – бросила барышня, подошла к лестнице, перегнулась через перила. – А Платон Платоныч ещё в бой рвался! – заметила себе под нос. – Вот что, Фима. Ты давай полезай первым, я подам тебе чемодан и следом спущусь, тут невысоко. Удержишь?

– Да что вы, Анна Ильинична! Да я сам...

– Позвольте, барышня, мне? – приосанился бодрым петушком Веселов. – Ну что вы ручки утруждать станете? Мы и этого бедолагу потом подымем, как вы закончите...

Куколка царственно кивнула и отступила в сторону. Огляделась внимательно, снова перегнулась через перила.

Константин за всем этим наблюдал со стороны в некотором оцепенении, до сих пор не веря собственным глазам. Происходило нечто немыслимое – безумное даже, и не сорвался он на эту... Анну Ильиничну, прости Господи, невероятным усилием терпения и благодаря присутствию Ложкарёва. Паренёк уже показывал себя смышлёным и разумным, да и помянутого Платона Платоновича Хмарин прекрасно знал. Но всё же...

– Ты с этой барышней знаком, что ли? – спросил он наконец Веселова, когда нелепая парочка спустилась на лёд.

– Так известное дело, она ж давно у судебных. Краля вон какая, из благородных, но вроде дельная. А вы нешто не знакомы?

– Титова? – наконец вспомнилась где-то мелькавшая фамилия.

– Она.

– Погоди, а ты не в курсе дела, она нашему Титову не родственница? – сообразил Хмарин.

– Точно так, сестра родная!

Константин перемахнул ограждение и проворно спустился на снег вместе с рабочим чемоданчиком. Чужие уверения помогли смолчать и не устраивать свару, но оставлять барышню без присмотра не стоило, не ровён час наворотит чего.

Перила и лестницу в своей тяжёлой шубке она, однако, одолела весьма проворно.

– Труп двигали? – с ходу начала Титова.

– Говорят, пытались, но не смогли, – сдержал Хмарин рвущуюся с языка колкость.

Куколка бросила непонятный взгляд наверх, на перегнувшихся через перила любопытствующих, и едва заметно поджала губы.

– А место осмотрели? – придирчиво уточнила она. – Я могу заняться трупом?

– Занимайтесь трупом, – поморщился Константин и нехотя достал планшет с подколотым печатным бланком. – Тёмкин, найдите там второго понятого. Петрович, читать умеешь?

– А то, вашвышбродь, а как же! – бодро отозвался дворник.

– Вы не станете фиксировать следы? – Титова строго уставилась на сыщика.

– Барышня, я вас учу с трупом работать? – всё-таки огрызнулся Хмарин.

Он и так видел, что следы тут искать – гиблое дело. Мороз ударил недавно, до того была оттепель, и канал покрывали дубовые мелкие заструги с коркой наста, на которых хоть лезгинку пляши – не поцарапаешь. А всё, что могло быть вблизи тела и наверху, три человека смахнули уже не раз. В стороне, это он отметил, следов не было – то ли не отходил никто от трупа, то ли снежный покров виноват. Одна надежда на кровь, раз поножовщина, но и той вокруг трупа не видать. Перила осмотреть, так это не к спеху.

– Как знаете. Протокол вы составите? – ещё холоднее проговорила она.

– Диктуйте, – коротко глянув на компанию наверху, разрешил Константин. По уму бы кого другого припрячь к этому делу, но лучше держать барышню под присмотром.

– Тело расположено в аршине от стенки канала, к ней лицом, на левом боку. Ноги согнуты, левая рука подогнута под тело, правая свободно согнута...

По мере диктовки Константин нехотя признал, что хотя барышня имеет весьма несерьёзный вид и больше к месту смотрелась бы в парке с кавалером под ручку, но приехала она не случайно, опыт чувствовался. Постараешься – не подкопаешься, а Хмарин отчего-то с каждой минутой всё сильнее хотел на чём-то эту девицу поймать. Но пока не выходило, и он молча записывал, порой дыша теплом на зябнущие пальцы. Холод Константин переносил куда лучше, чем жару, но всё имеет пределы.

Когда дело дошло до измерения температуры трупа, миловидная барышня, помянув Бурмана и его метод (Хмарин аккуратно записал), с прежней невозмутимостью прокомментировала произведённый надрез на брюках и кальсонах для постановки градусника ректально. Хмарин и такое видывал, и куда худшее, но всё-таки гримасы недовольства не сдержал и в мыслях поддержал ахнувшего что-то про срам дворника.

Кой чёрт понёс эту барышню в медицину, хотел бы он знать, да ещё в судебную? Детей бы нянчила, щи варила да картины вышивала, её ручкам оно куда больше в масть.

Титова и бровью не повела на недовольство окружающих, словно не заметила, продолжила уверенно описывать картину происшествия, которая вызывала вопросы.

Мужчина средних лет в вечернем костюме. Убитый сжался в позу зародыша, значит, вниз попал ещё живым, но был уже не в состоянии бороться. Верно, скинули сверху.

Скинули, а следом спрыгнул убийца и снял шапку, верхнюю одежду, стащил сапоги, да ещё так аккуратно, почти не потревожив трупа. Или с него живого всё это стащили, а убили после? Не похоже, на стопах следов снега нет... Как злодей выбрался потом обратно – тоже неясно, но мог и по каналу уйти. Его бы и не увидел никто, с перекрытым-то движением. А по ледовым застругам не понять толком, следов на них не оставалось.

Из вещей в карманах покойного – полупустая коробка спичек, портсигар с несколькими дешёвыми сигаретами и неплохие карманные часы в серебряном корпусе. Несвежий платок без монограммы, хотя и прекрасного качества, в деле установления личности ничем помочь не мог, никаких обрывков бумаг в карманах тоже не имелось – кажется, костюм недавно вычистили.

Из повреждений на теле Титова отметила только две большие колото-резаные раны чуть ниже области солнечного сплетения, никаких оборонительных порезов на руках. Пальцы у покойного были ухоженные, но что там под ногтями – это можно было прояснить, только когда труп оттает, равно как и точное наличие других ран и повреждений.

Причина смерти сомнений почти не вызывала. На белоснежной рубашке мало крови, но зато она нашлась на губах и во рту, откуда натекла на снег. Не ударила фонтаном, но вполне могла попасть на убийцу – или когда нанёс удар, или позже, когда избавлялся от тела.

Немного крови было на парапете, и даже пара потёков на стенке набережной, кажется, тоже изо рта – если судить по положению тела, что подтвердило падение на лёд уже после удара. На мостовой наверху высмотреть её следы не удалось никому – и рядом, и в отдалении. Константин постарался прогнать недостойное и неуместное злорадство по этому поводу: с таким недовольным видом куколка выбиралась осматривать окрестности и такое явственное разочарование проступило на её лице. Наверняка вообразила уже, как утрёт нос полицейским.

По первой прикидке температуры трупа выходило, что умер неизвестный вчера вечером, с восьми до часу ночи. Константин занёс цифры в протокол, но без особого воодушевления: он и так предполагал, что прирезали мужчину в тот отрезок времени, а появление городового на гулянке заставило преступников скинуть тело вниз и не дало до конца обчистить.

Впрочем, могло статься, прикончили его и после ухода городового. Едва ли убийца поджидал в подворотне случайного гуляку, вероятнее, пришёл следом до тихого места.

– Надо достать труп, – наконец заявила Титова, сдавшись. – Может быть, в морге скажу больше.

– Погодите, – вмешался Хмарин и, в свою очередь, принялся потрошить рабочий саквояж. – Умбру надо снять.

– Вы вѣщевик? – не поверила Титова.

– Порой бывает, – Константин ухмыльнулся на одну сторону – не из общей паршивости натуры: на две не получалось.

Ничего больше не спрашивая, Анна отошла в сторону и освободила ему место. На мужчину она смотрела с недоверием, но любопытством. Вѣщевиков даже в полиции Петрограда было немного, и приглашали их не всегда, а тут – интересная новость! Кажется, Хмарин был единственным одарённым в сыскной полиции, во всяком случае, прежде Титова с ними не сталкивалась.

Жiвники работали исключительно с людьми, их умения выросли из опыта деревенских знахарей и врачевателей, напрямую пользовавших пациентов, воздействуя на них собственной силой. А вѣщевая наука началась с обережных узоров и касалась рукотворных предметов. С помощью особых схем ими высвобождалась внутренняя сила, дремлющая в каждом неживом объекте.

Конечно, они уже давно перестали быть обыкновенными ремесленниками, давно вывели нужные закономерности, научились делать вѣщи куда более сложные, чем вышитая рубашка или резная доска прялки. Чаще всего вѣщевики трудились на заводах или в мастерских, вместе с инженерами подкидывая угля в топку несущегося на всех парах локомотива прогресса. Да, полиция также не обходилась без них – как и без экспертов в других областях. Но чтобы полицейский чиновник сам снимал показания?

Умброй, тенью иначе, назывались незримые следы, оставленные вѣщами на всём, с чем они соприкасались. Запечатлеть их помогали особые сложные регистраторы, управлять которыми могли только специалисты с помощью наборов звуков.

Воздействие на вѣщи звуков, позволявшее настраивать их куда точнее, использовалось нынче очень широко, однако привыкали к этому разве что сами вѣщевики, остальные молча страдали, ведь музыкой таковые рабочие сигналы не могли считаться ни при каких обстоятельствах и были, по совести, весьма мерзкими.

Присутствующие заранее кривились, а когда Хмарин разложил на трупе кругляшки чувствительных элементов, похожие на монетки, выставил прибор и достал губную гармошку, дворник с городовым даже перекрестились.

От заунывного протяжного воя Ложкарёв пробормотал себе под нос что-то недовольное и попытался заткнуть уши. У Анны заныли зубы, но она и бровью не двинула: сознавала, что остаётся только терпеть.

Этим своим талантом и весьма уверенными действиями Хмарин несколько выправил первое неприятное впечатление, составленное о нём Анной. Обычно вѣщевики использовали разного рода флейты и дудочки, но Хмарин весьма ловко и умело управлялся с губной гармошкой, держа её притом чудно, набок. Делал он это без всякой шпаргалки.

Если не приглядываться, он вполне мог сойти за достойного офицера. Вот только тяжело не приглядываться к человеку, который стоит на расстоянии вытянутой руки, да ещё в таком виде.

Наружность Хмарин имел соответствующую фамилии – потасканную и испитую, хотя спиртным от него как будто не тянуло. Высокий и плечистый, скорее костлявый, чем крепкий, – полурасстёгнутая офицерская шинель болталась на нём, словно на вешалке. Светлые волосы длиной чуть ниже плеч собраны в небрежный встрёпанный хвост, худое лицо обросло неаккуратной щетиной, слишком тёмной для бледной кожи и тусклых, белёсых волос.

Не добавляли привлекательности и тени под серыми глазами, и частичный парез лицевых мышц. Анна не сразу сообразила, что не так с его физиономией и отчего она так перекошена, а потом пригляделась и мысленно извинилась. Едва ли в этом был виноват разгульный образ жизни, скорее, шрамы слева на виске и справа под ухом явно оставленные боевым прошлым.

Поначалу Титова щедро дала ему лет пятьдесят пять, но, понаблюдав, пришла к выводу, что погорячилась и сыщик заметно моложе, старили его неопрятная щетина и расхристанный вид.

Слушая визг гармоники, Анна сумела наконец отвлечься от привычной процедуры осмотра и прислушаться к себе, к смутному беспокойству внутри и поискам его первопричины, которой служил вовсе не Хмарин. Эка невидаль, неприятный грубый тип, даром что в мундире! Ни звание, ни должность, ни даже героизм с профессионализмом хорошего человека не делают. Дело в трупе. Что-то она пропустила, но что?

Раны? Да, выглядели они странновато, и не только из-за малого количества крови. Слишком большие, словно пырнули не ножом, а чем-то вроде пики, толстой в середине. Но только ли это?

Мысль озарила тогда, когда Хмарин уже закончил и свернул выплюнутую прибором перфоленту в колечко для передачи дешифровщикам. Титова дождалась, пока сыщик всё упакует, и подошла к нему.

– Константин Антонович, два слова, – ровно начала Анна. Разговаривать с ним не хотелось, один только недовольный взгляд отталкивал вернее любых слов, но личная неприязнь – не повод вредить делу.

Хмарин ничего не сказал, но поощрительно кивнул.

– Первое. Точнее скажу после вскрытия, но полагаю, что оружие – не простой нож, а нечто с заметным утолщением в середине, возможно, обоюдоострое. Нетипичное. Совсем не похоже на работу той банды, которая орудует в городе.

– Вы видели те следы? – вздёрнул бровь Хмарин.

– И даже вскрывала две жертвы, – в тон ответила Анна.

– А второе?

– Кажется, я могу помочь с опознанием, – призналась она, заставив выразительно подняться и вторую бровь. – Я не вполне уверена, но он похож на одного человека, представленного мне в январе этого года. Не поручусь, тем более я не успела его толком рассмотреть, а смерть сильно меняет лицо. Но с чего-то надо начинать...

– Короче, сударыня.

– Возможно, его зовут Евгений и фамилия от Ладоги, точно не помню, – сказала она, сдержав раздражённую реплику. – Ладогин, возможно? Мы познакомились на приёме у Шехонских, и они точнее смогут сказать, кто он и чем занимался.

– Князья Шехонские? – Лицо его приобрело непонятное выражение.

– Если хотите, я узнаю подробности у княгини, сейчас не вполне удобно будет беспокоить её по такому ничтожному поводу. – Волновать подругу совсем не хотелось, она уже жалела, что это признание вырвалось. Куда лучше было тишком навести справки и только после сообщать, не ссылаясь на подругу.

– Спасибо, я как-нибудь сам, – ожидаемо отмахнулся сыщик.

Нестерпимо хотелось указать на его внешний вид и предупредить, что его и на порог не пустят, но воспитание оказалось сильнее. Пусть его. Как бы ни выглядел, навряд ли он, со своим чином и положением, полный дурак. О начальнике сыскной полиции Шуховском Натан отзывался исключительно уважительно, да и те случаи, когда Анне доводилось самой встречаться с ним, говорили о его проницательности и ответственном отношении к делу. Стал бы он терпеть дурака на такой должности? Едва ли.

Так себя успокоив, Титова постаралась сосредоточиться на служебных делах.

Тело доставили в морг и оставили оттаивать. Платон Платоныч осмотрел его лично, выслушал отчёт подчинённой, молча покивал, обошёлся без претензий и уточнений – считай, похвалил за хорошую работу – и благословил работать дальше.

День выдался насыщенный, не поножовщиной единой. Подобрали ещё одного замёрзшего, но на него уже лично Ряжнов выезжал. Навскидку предположили обычный сердечный приступ, но второй неизвестный лёг оттаивать рядом с первым. Третьим «пациентом» за день стал не замороженный, но тут уж, скорее, к сожалению, потому что нашли его в подвале одного из новых домов за Обводным и пролежал он там пару недель. И дольше бы пролежал, да на водопроводе произошла авария, и слесарь полез смотреть. Ряжнова в тот момент как раз вызвали в суд для свидетельства по убийству в начале января, в подвал пришлось лезть Анне с Фимой.

Ложкарёв, хотя и позеленел быстро, держался молодцом. Хотелось его отослать, но Титова решила не обижать парня недоверием и пару раз поднялась на воздух вместе с ним, вдвоём, – ей тоже очень хотелось проветриться.

После этакого подарка от родного города Анне остаток вечера мерещился тошнотворный запах, слышался хруст мушиных трупиков под ногами и рябило от этой мерзости перед глазами, так что дома она первым делом забралась в ванну, где долго тёрла кожу с ароматным мылом, два раза промыв волосы. Обычно Анна купалась быстро, не любила тратить на это лишнее время, так что брат встретил её за ужином с пониманием:

– Сложный день?

– Немного, – призналась она. – Лежалый труп нашли, но как будто без следов насилия. А в остальном спокойно, вот разве что...

Титовы жили в унаследованной от отца хорошей квартире на пять комнат на Выборгской стороне с окнами на Неву. Прислугу они, очень в духе последних веяний, приглашали приходящую раз в неделю: горничную прибраться да кухарку, благо вѣщеэлектрический ледник прекрасно сохранял еду даже летом, а примус позволял быстро разогреть. Да, свежее куда лучше, но так всем было спокойнее.

Раньше, когда они были детьми, в квартире было хорошо – дружно, весело. Сейчас их осталось двое, она казалась слишком большой и пустой.

Вечера они, если не задерживались по службе, проводили в библиотеке вместе – за книгами ли, шахматами или другими немудрёными развлечениями. Порой Анне удавалось уговорить брата потанцевать под граммофон, когда его не беспокоила нога.

Сегодня, пока сестра приходила в чувство и пыталась изгнать привязчивый запах гниения, ужин разогревал для них Натан, он же и на стол накрывал – на правах без малого отдыхающего с чемоданными настроениями.

– К слову, а ты ведь знаком с этим... Как его? – заговорила Анна за чаем.

– Мне кажется, его фамилия Ладожский, – припомнил Натан. – Или всё-таки Ладогин?.. Нет, я тоже видел его единственный раз у Шехонских. Полагаешь, это был он?

– Не знаю, что и думать. А ещё я теперь на себя сердита, что рассказала об этом твоему коллеге. Он произвёл крайне неприятное впечатление, и боюсь, как бы Таню не обидел...

– Это кто же удостоился столь низкой оценки? – заинтересовался брат.

– Хмарин, знаешь такого?

– Конечно. А вы что, не знакомы?

– Да вот сама удивилась. Фамилию слышала, но как-то так вышло, что до сих пор не встречались. Утешь меня и скажи, что у него только видимость такая, а на деле он благородный и добрый человек!

– Эк ты хватила, – улыбнулся Натан. – Мы не близко знакомы, но что точно скажу – сыщик он хороший. Умный, толковый, въедливый. В разведку я с ним не ходил, долгой дружбы не водил и точно про нрав и благородство не скажу, но не думаю, что у тебя есть повод переживать за Татьяну. С чего вдруг ему обижать её?

– Не знаю, – призналась Анна. – Наверное, я предвзята и просто не способна оценить его по достоинству. Полагаю, у нас это взаимно.

– Ах вот в чём дело! – рассмеялся Натан. – Позволь угадать, вы встретились над трупом, и он отказался видеть в тебе хорошего специалиста? Дорогая сестрица, тебе просто неприлично везло до сих пор, что он первый такой.

– Я знаю, но тем неожиданнее было встретить подобное отношение, – поджала губы Анна. – Справедливости ради стоит отметить, что вёл он себя лучше, чем мог бы, и недовольство вовсе уж неприлично не демонстрировал. Думаю, я сама виновата, – признала она наконец. – Он выглядит как пропойца, и это сказалось на впечатлении.

– Хмарин не пьёт, это я знаю точно, – заверил Титов. – Причём ни капли. Вроде меня, контуженый, да и с женой его история сказалась, наверное, боится...

– Он женат? – опешила Анна.

– Он вдовец, – поправил Натан серьёзно. – Несколько лет как. Несчастный случай, у автомобиля отказали тормоза. Шофёр не справился, и её сбил, и сам убился в столб, чудо, что больше никто не пострадал. Я отчего так хорошо помню это происшествие – именно я на место трагедии выезжал и дело вёл. Константин Антонович вот только к нам на службу пришёл, аккурат под последнюю реформу, учёбу заканчивал. У Хмарина, верно, ангел-хранитель тогда постарался, не дал сорваться или руки на себя наложить, но ходил – краше в гроб кладут. Он вообще здорово переменился после той трагедии. Но про пропойцу ты всё равно маху дала... Сегодня какой день? Девятнадцатое? Так его дежурство в ночь было, видать, задалось.

– Боже... – пробормотала Анна. – Мне теперь чудовищно стыдно!

– Не так он плох сейчас, чтобы бояться лишнее слово сказать, это всё ещё в восемнадцатом году случилось. Не думаю, что ты могла всерьёз его задеть и обидеть, – улыбнулся Натан. – Да и раз вы за столько лет умудрились ни разу не встретиться, не исключено, что ещё столько же не увидитесь.

* * *

1918 год

Гармонь годится для деревенского парня, а совсем не для блестящего морского офицера, но Константин влюбился в эти звуки и работу сложного инструмента, похожую со стороны на волшебство, ещё в раннем детстве, случайно услышав на улице. Да он даже губную гармошку для обучения, когда открылся дар вѣщевика, выбрал по одному только названию! Очень удивился, насколько инструменты внешне непохожи.

Его легко взяли бы в полковой оркестр. Звали. Безупречный слух, длинные ловкие пальцы, умение на лету схватывать мелодию – всё это пришлось бы кстати, если бы не одна проблема: на гармошке в полковом оркестре не играли. Тщетно его уговаривали, тщетно предлагали попытать себя с другими инструментами, тщетно грозились – упёртым он был с раннего детства.

Никакие наказания, вплоть до жестокой порки, никогда не помогали добиться от мальчишки того, чего он не хотел. За музыку, конечно, никто наказывать не пытался, а вот с остальным случалось. Годам к десяти и пытаться перестали, бесполезно, да и особо суровых офицеров-воспитателей, которые считали порку доброй наукой, потихоньку сменили более молодые и прогрессивные.

Учитель музыки и вѣщевой науки, специально приглашённый в кадетский корпус для таких, как Хмарин, коих была пара десятков, сдался быстрее всех. Он был человеком невоенным, но очень талантливым и разносторонним; баян для воспитанника нашёлся вскоре, а там уже и остальные смирились. Получив вожделенный инструмент, Константин провалился в него с головой, выныривая лишь для учёбы, и стал одним из самых смирных мальчишек на своём курсе.

Учёба кончилась, началась служба, куда баян отбыл вместе с хозяином, а там вдруг оказалось, что не так уж и плох он для офицера. В собрании не щегольнёшь, там всё больше рояль да гитару ценили и хорошие голоса, зато матросы любили и восхищённо прицокивали, когда он на спор, по свисту, подбирал любую мелодию. А ещё Хмарин никогда не отказывался в свободное время поддержать веселье музыкой, почти не пил, не наушничал командованию и за пустяки не гонял – как такого мичмана не ценить! Хоть камаринского с «Яблочком», хоть марш, хоть романсы – с инструментом Константин проводил почти всё свободное время, владел им виртуозно и играл что придётся. Понемногу и из офицеров друзья втянулись.

Он даже на войну с собой баян возил, и там инструменту невероятно везло: ни командование не придиралось всерьёз, ни обычные военные злоключения не тронули. Музыканту порой доставалось, а инструмент словно заговорённый. Они и в отставку вышли вместе, и в Петроград вернулись, и в новой жизни как будто неплохо устроились.

– Костя, почему я никогда не слышала, как ты поёшь? – На плечи легли ладони жены – мягкие, белые, очаровательно полные. Паша вся была такой – спелой, округлой, словно наливное яблочко. – В лучшем случае насвистываешь.

– Вот ещё чего не хватало, – отмахнулся Хмарин, коротко прижался к её ладони щекой, не прекращая наигрывать. – Петли дверные и то музыкальнее скрипят! Я лучше тебя послушаю. – Сложная фортепианная пьеса, над которой он бился больше для тренировки, чем из удовольствия, в полтакта перетекла в игривые переливы романса.

– Хитрец! Моя любимая, – рассмеялась Павлина, обняла его за плечи, дождалась нужного такта и замурлыкала негромко, на ухо: – В лунном сиянии снег серебрится...

Голос у неё был таким же, как наружность и нрав – мягкий, уютный. В него хотелось укутаться, словно в тёплую шаль. Константин с удовольствием позволил себе эту малость, прикрыл глаза и с улыбкой окунулся в чужую песню.

Глава вторая. Доходный дом на Таракановской

19 февраля 1925 года

Напрасно Титова сомневалась в Хмарине: и без её напоминаний он догадался, что после пропахшего перегаром шантана тащиться в княжеский дом как есть – дурная затея.

Сначала Константин отдал распоряжение полицейским об опросе жителей окрестных домов, потом отослал просьбу о визите судебного художника в морг. Перекошенную и замёрзшую физиономию трупа показывать кому-то не стоило, едва ли по ней можно опознать, а вот когда он оттает, да с «натурой» поработает хороший портретист – другой разговор.

Перед последним делом на сегодня – визитом в княжеский дом – Хмарин заглянул к себе, чтобы освежиться, побриться, причесаться и переменить рубашку. Он терпеть не мог высокие визиты, родовитых снобов и игру в куртуазность, но давно вышел из того возраста, когда бунт против светских условностей может казаться достойным идолом для принесения в жертву пользы.

Да, с разночинцами и даже последним отребьем всяко проще, не найти ни одного толкового сыщика, который любил бы раскапывать дела, связанные со столбовым дворянством. Как приговаривал его знакомец: «что свинью стричь: визгу много, шерсти мало».

Кроме того, у Хмарина имелся и не связанный со службой интерес к дому Шехонских. Не какие-то определённые планы, слова и действия, но раз выдалась оказия – интересно взглянуть, чем живёт и дышит этот человек.

По всему выходило: жил прекрасно. Особняк на Сергиевской по фасаду не из самых видных, немного в глубине за маленьким сквером, но зато внутри – благолепие. Зеркала, хрусталь, латунные ручки на дверях и паркет – всё так сияет, что глазам больно.

Иной раз для доступа к хозяевам таких домов приходилось целый бой выдерживать, но здесь к визитам служивых как будто привыкли: у Хмарина приняли шинель и шапку, вежливо сопроводили в гостиную и даже предложили чай или кофе, пока хозяйка спустится. Шехонский давно отбыл на службу и принять полицейского не мог.

От кофе Константин отказываться не стал, и к лучшему: княгиня не спешила. Кофе ожидаемо оказался превосходным, а костяной фарфор столь тонким, что боязно в руки взять. Хмарин украдкой полюбопытствовал, перевернув блюдце, и неопределённо хмыкнул, рассмотрев клеймо Императорского завода: он ждал чего-нибудь заграничного.

При появлении хозяйки Константин поднялся, коротко поклонился и назвался ещё раз.

Она оказалась под стать дому, на этом фронте у князя также наблюдался полный порядок. Красивая, ухоженная молодая женщина в лёгком дневном туалете, с густыми гладкими тёмными волосами в модной стрижке, скульптурным лицом и точёными ключицами в неглубоком вырезе свободного платья.

Было в её внешности что-то поэтически нервическое. То ли взгляд с поволокой, то ли движения – Хмарин ни за что не смог бы объяснить, но впечатление она производила странное, почти театральное.

– Чем могу помочь, сударь? – спросила Шехонская, когда устроилась в кресле и жестом разрешила последовать её примеру.

– Прошу извинить за беспокойство, но сегодня на Крюковом канале было обнаружено тело убитого человека.

– Боже, только не говорите, что это Станислав! – она подалась вперёд, нервно обхватив себя руками.

– Нет, разумеется, – поспешил заверить Хмарин, не сразу сообразив, о ком речь, и удивлённо уточнил: – Вы беспокоитесь за его жизнь?

– Конечно, он же мой муж, – с явным облегчением ответила она.

– И есть основания для тревоги? Отчего вы решили, что это именно он?

– Что?.. Ах, вы имеете в виду, не угрожает ли ему какая-то определённая, известная мне опасность? Нет, слава богу, ничего такого. Просто вы пришли ко мне утром и заговорили о мертвеце, я сразу подумала о худшем и рада обмануться, – княгиня улыбнулась, сложила руки на коленях. – Но что тогда?

– Нам пока не удалось установить его личность, но, возможно, вы сможете помочь. Лет тридцати пяти, худощавый, коротко подстриженные светло-русые волосы, человек явно из высшего общества. Вероятно, его зовут Евгений Ладогин.

– Ладожский? – вырвалось у неё как будто с испугом.

– Возможно. Стало быть, вам он знаком?

– Да. Да, немного. – Шехонская справилась с волнением. – До войны, когда мы летом с семьёй отдыхали на даче на Сиверской, он жил по соседству. Почему вы обратились именно ко мне? – отпираться она не стала, раз уж выдала свою осведомлённость, держалась теперь спокойно, но всё равно Хмарину чудилась фальшь.

– Его без уверенности опознала Титова Анна Ильинична. – Константин не видел смысла молчать.

– Ах, Аня... Да, кажется, они столкнулись здесь на балу, – медленно вымолвила княгиня.

– Вы знаете, где он живёт?

– Нет, откуда! – легко отмахнулась она. – Я не помню, как он попал на тот бал, но я точно не отсылала ему приглашения. Если хотите, могу отыскать список, он должен был сохраниться среди бумаг...

– Нет нужды, – уверил Хмарин. – Вы помните его отчество?

– Дайте подумать, – едва заметно нахмурилась она. – Что-то греческое... Аполлинарьевич?.. Нет, Аристархович, определённо!

– Благодарю. Полагаю, остальное мы сумеем выяснить сами. Позвольте откланяться, не стану дольше обременять вас своим присутствием.

По дороге домой Константин обдумывал состоявшийся визит и крутил в голове подозрительный разговор. Княгиня что-то недоговаривала, но имеет ли это отношение к делу? Для адюльтера и вести об убитом любовнике она держалась уж слишком спокойно, но кто знает, насколько эта женщина владеет собой? Притягательная версия, что и говорить, но едва ли всё будет так просто.

На том Хмарин решил закончить со службой на день и пойти на законный отсыпной, доложив начальнику по телефону. Шуховской одобрил предпринятые действия, пообещал инициировать поиски информации о Ладожском и разрешил отдыхать – всё равно до ответа хоть с какой-то стороны Константин не мог ничего предпринять.

20 февраля 1925 года

Первой новостью, поджидавшей Хмарина на службе, стала расшифровка показаний умбрографа с комментариями. Не самыми воодушевляющими.

Весь отчёт сводился к тому, что картина – неопределённая, мутная и смазанная. Константин не рассчитывал всерьёз на какие-то откровения, но такой ответ был даже хуже, чем никакого, и расспросы составившего заключение вѣщевика мало что прояснили. То ли было что-то этакое рядом, то ли нет. То ли оружие особенное, то ли верхняя одежда убитого была непростой, то ли убийца таскал с собой оберег, чем и наследил, пока раздевал. В общем, зря время потратил.

Кое-какая польза от этого имелась: убийство ещё дальше отодвинулось от всех случаев разбойных нападений дерзкой шайки. Там-то всё было куда более однозначно. Не бог весть какой признак, и всё же в сочетании с остальными...

Едва ли грабители могли не заметить часы с толстой серебряной цепочкой. Да, не золотые, но поди разбери в темноте! Может, их спугнули, но всё одно странно как-то: стащить обувь успели, портмоне забрали, а часы даже из кармана не вытащили. Скорее уж стоит предположить, что под бандитов пытался подделаться кто-то другой, не из опытных преступников, и уж точно не ради наживы.

Подозрительных отпечатков на часах и портсигаре – медном в посеребрении и дешёвом – не нашлось, только следы честно признавшегося в хищении сигареты дворника и ещё одна группа, очевидно, хозяйская: дактилокарту из морга ещё не прислали.

Отчиталась и городская полиция с места убийства. Пока удалось отыскать пару свидетелей, видевших после гулянки мужчину в шинели, быстро уходящего вдоль набережной, но имел ли он отношение к происшествию – неясно. Кого в Петрограде удивишь шинелью!

А вот дальше всерьёз повезло. Пока Константин выяснял все эти несущественные детали и знакомился с бумагами, городская полиция установила место проживания Ладожского. По словам местного дворника, этот господин как ушёл куда-то восемнадцатого днём, так с тех пор и не возвращался, так что сомнений в личности покойника почти не осталось.

Проживал Ладожский в доходном доме барона Бистрома на Таракановской, и это, на первый взгляд незначительное, обстоятельство вынудило Хмарина сделать огромный крюк через весь Петроград аж до Литейного, чтобы там получить от товарища прокурора^[2] бумагу с печатью, разрешающую провести обыск. На нынешнюю хозяйку дома, старую вдову барона, ругмя ругался за крючкотворство один из коллег, так что Константин предпочёл заранее подстраховаться, чем тратить время после.

Дом этот из-за хозяйки пользовался не лучшей славой в Нарвской полицейской части. Слишком деятельно она стояла на страже покоя жильцов, чем порой пользовались не самые законопослушные лица – из тех, у кого водились деньги. Притязательная публика в доме Бистрома не селилась. С другой стороны, и комнат для совсем бедных не имелось, и к сдаче жильцами углов в поднаём хозяйка относилась неодобрительно, тщательно подселенцев проверяла, так что и от её крючкотворства порой имелась польза.

Товарищ прокурора подивился чудесам человеческого упрямства, пошутил над сыщиком, но противиться не стал и всё необходимое выписал.

Гербовая бумага с печатью и размашистой подписью оказала на упрямую особу поистине волшебное воздействие. Вдова в первый момент решительно отрицала всё и требовала немедленно покинуть её дом, но по предъявлении документа расстелилась ковровой дорожкой. Послали за дворником взломать дверь, потому что ключей у баронессы не было, сразу позвали понятых.

Комната вкупе с уже известными деталями рисовала своего обитателя как человека с непостоянными доходами, любящего пустить пыль в глаза. Великолепный фрак, пошитый на заказ у отличного портного, соседствовал в шкафу с дешёвыми рубашками, к которым шли прекрасного качества манишки и манжеты. Нашлись вторые часы и полный отличного табака портсигар – с золотом, немалой цены. Галстучная булавка, украшенная бриллиантом, соседствовала с простым бумажным бельём. К тому прилагались паршивый чай, дешёвая посуда и сухари.

Ценности на всякий случай описали и изъяли – проверить, не краденое ли. Куда больше них Хмарина заинтересовал небрежно заваленный бумагами письменный стол и запертый несгораемый шкаф. Документы, чтобы не тратить время и заняться ими в более удобной кабинетной обстановке, изъяли скопом, сгрузив в наволочку. Туда же, не побрезгав, отправили и черновики из мусорной корзины, и несколько газет, и игральные карты – пару дорогих запечатанных колод, пару умеренно засаленных.

С интересом осмотрел Константин и нож для бумаг – широкий, толстый и тяжёлый, чем-то напоминавший данное Титовой описание предполагаемого орудия убийства. Едва ли именно этот нож оборвал жизнь своего хозяина, но, возможно, другой, похожий? Хотя это более чем странно – нападать на кого-то со столь неподходящим оружием.

Несгораемый шкаф оказался отличным, нестарым, враз не вскроешь. Табличка с указанием на авторство «Бр. Смирновы» была Хмарину знакома, подобные сейфы пользовались заслуженной популярностью среди купцов. Баронесса показала, что железный ящик этот принадлежал жильцу и прибыл сразу после его вселения около года назад. Такая «мебель» в комнате светского франта, который пытался жить столь явственно не по средствам, вызывала подозрения.

Дворник развёл руками, уверяя, что вскрыть несгораемый ящик без инструмента не сумеет, а с инструментом – не поручится за сохранность содержимого.

Лучшим решением было бы отыскать припрятанный ключ, который не попался на глаза при первичном осмотре, – если убитый не таскал его с собой и если не ради него Ладожского прикончили. Ключей-то от комнаты у него при себе не нашлось!

Понадеявшись на лучшее, Константин взялся за поиски тайника. Задача осложнялась размерами вещицы, но упрощалась личностью хозяина. По беспорядку в комнате и бумагах он рисовался человеком небрежным, по обстановке – не обладающим изощрённой фантазией. Обычное прибежище обычного франта, про каких говорят «блеск и нищета». Кроме того, если предполагаемым хранилищем пользовались достаточно часто, едва ли ключ прятали под половицу или каждый раз двигали тяжёлую мебель.

– А что вы вообще можете сказать о жильце, каков он был? – заговорил Хмарин одновременно с поисками.

– Неорганизованный, – поджав тонкие губы, сухо сказала баронесса. – Деньгам счёта не знал. Иной раз платит за два месяца вперёд и сорит деньгами, шикует со стерляжьей ухой и перепелами из дорогой ресторации. А в другой раз поиздержится так, что неделями не платит и мои постные щи за манну небесную почитает.

– И много задолжал?

– Долги он отдавал исправно, тут его попрекнуть нельзя, – уверила госпожа Бистром. – Однако деньги счёт любят. Если бы молодой человек подходил к тратам бережливо, мог бы и капиталец какой-никакой скопить уже за этот год, спустил-то он изрядно.

– А нет предположений, откуда он эти деньги получал?

– Нет, сударь, я в дела своих жильцов не лезу, покуда они ведут себя прилично и другим обитателям не мешают.

– Ладожский жил спокойно, гостей не водил? – ухватился Хмарин за ещё одну интересную тему.

– Нечасто и потихоньку, без шума. Гульнуть любил, но не здесь.

– Кто к нему приходил, не припомните?

– Да мне почём знать! Никита Андреич, кто был?

– Так, барыня, не упомню, – развёл руками дворник. – Барышень не водил, это бы приметил, подозрительных также не было. Какие-то господа в штатском, прилично одетые. Обыкновенные. Вот ежели глянуть – я б, может, и припомнил, был или нет, а так чтобы ещё и по имени...

– Баронесса, вы мудрая и опытная женщина, много всяких людей повидали, – польстил Хмарин. – Как вы думаете, откуда этот франт деньги брал? Возможно, ваше предположение поможет найти его убийцу.

– Право, я не знаю... – слегка смутилась Бистром. – Могу разве что предположить, как вы понимаете, без малейших доказательств...

– Весь внимание. – Константин даже отвлёкся от поисков и подошёл к хозяйке.

– Думается мне, не самым честным образом он эти деньги получал, – снова поджала губы баронесса. – Прихвастнуть Ойген любил, была бы у него какая-то служба денежная – не удержался бы, растрепал за чаем. А он всё пошучивал. Только с кровью мараться не стал бы. Шулерствовал, может быть?

– Благодарю, это ценное наблюдение. – Хмарин вежливо склонил голову и вернулся к обыску.

Баронесса неплохо знала этого типа, своих постояльцев и жизнь, так что её наблюдение заслуживало внимания, тем более оно явно укладывалось в обстановку и в складывающийся портрет Ладожского. Хорошо бы объяснились ухоженные пальцы погибшего. Стоило спросить в морге, не подпиливал ли Ладожский подушечки. И карты осмотреть со всем тщанием.

– А родственники у него были?

– Как будто и нет. Родители точно преставились, – перекрестилась женщина, – мир их праху. Братьев и сестёр не имелось. Может, кто из более дальней родни...

– Никита Андреевич, а вы не припомните, в какой верхней одежде ходил господин Ладожский? В шинели?

– Отчего же, помню, шуба у него была.

– Шуба? У петроградца? – озадачился Хмарин.

– Как есть. Волчья. Длинная, тяжеленная, ух!

Под сейфом и рядом с ним ключа не оказалось, каких-то потайных ящиков и полостей в столе – тоже, картин на стенах не висело. Константин потратил около часа на вдумчивое ощупывание и простукивание. За это время хозяйка дома выгнала на службу дворника, сама устала и ушла, понятые пригорюнились и расселись, один только городовой терпеливо переминался при входе.

Повезло где-то на середине комнаты: ключ оказался припрятан между оконными рамами.

В сейфе нашлось чуть больше двухсот рублей наличными, немного ценных бумаг на предъявителя суммой около двух тысяч, неожиданно – французский револьвер с коробкой патронов, несколько писем и бумага из банка об аренде ячейки, составленная чуть меньше полугода назад. Ни один из конвертов не был надписан. Заглянув в одно письмо и пробежавшись взглядом по красивому, округлому, явно женскому почерку, Константин с ходу определил, что адресатом значился Евгений, таинственная незнакомка подписывалась «Ваша Т. С.» и содержало послание какую-то романтическую чепуху.

Странное место для хранения любовной корреспонденции заставило отнестись к ней со всей серьёзностью. Обнаружение банковского договора вызвало у Хмарина вялое неудовольствие: наверняка там что-то ценное, но в банк без товарища прокурора дороги нет, а перед тем – без чин по чину опознанного тела, чтобы официально всё, с бумагой. Оставалось надеяться, что в морге со вскрытием уже управились и художник навестил покойного.

Если нет – тоже невелика беда, он с этими бумагами провозится не один день.

Закончив с обыском, Хмарин вместе с городовым опросил соседей, но те ничего путного добавить к словам вдовы Бистром не сумели. Спокойный вежливый человек, гостей не водил, накоротке с соседями не держался и не откровенничал... Даром время потратили.

* * *

В Бюро существовало негласное правило, диктующее распределение работы: кто на труп ездил, тот его и вскрывает. Поэтому день эксперты катались по городу, день работали в морге, день отдыхали. Конечно, всё это прихотливо тасовалось, порой приходилось и за полночь задерживаться, и помогать друг другу с материалом, и подменять товарищей по той или иной надобности. Коллектив в Бюро сложился дружный, сработанный, так что сложностей обычно не возникало, да и Ряжнов своим подчинённым шёл навстречу при условии старательности в работе.

На службу Анна добиралась пешком, тут ей очень повезло, было совсем рядом. Она шагала с робкой надеждой, что именно в этот день у кого-то из коллег произойдёт внеплановое обострение галантности и к прибытию припозднившейся Титовой вчерашний тухлый покойник окажется уже вскрытым. Отлынивать от неприятной обязанности барышня не собиралась, но нежелание возиться было особенно острым.

Конечно, именно поэтому не повезло: «хляк», как называл подобных Ряжнов, дожидался свою «крёстную». Предпочитая отмучиться сразу, Титова начала с него, а жертву поножовщины оставила на потом.

Труп принадлежал мужчине за шестьдесят, который вёл отнюдь не праведный и спокойный образ жизни: много пил, плохо питался и вряд ли когда-то посещал врачей. Гнилые зубы, чёрные пальцы, из которых один отсутствовал, больная печень.

На лице удалось отыскать старый синяк, полученный за несколько дней до смерти и не связанный с причиной смерти, ею оказался обширный апоплексический удар. Было бы не так жаль времени и сил, окажись смерть насильственной, но Анна не позволила себе послабления и честно провозилась часа полтора с попытками снять хотя бы пару отпечатков. Существовал большой шанс, что следы этого субъекта найдутся в полиции. Кем бы он ни был и какую бы ни вёл жизнь, а крещёный человек имел право на собственное имя на казённом кресте, под которым его закопают. С одним пальцем повезло, ещё с одного удалось снять центральный фрагмент, и хотелось надеяться, что этого хватит.

Три часа сосредоточенной возни с трупом и его отделёнными для дактилоскопии пальцами принесли чувство глубокого удовлетворения от хорошо проделанной работы и частичную атрофию обоняния: под конец Титова просто перестала замечать отвратительный запах.

Коллеги помогли убрать покойника, и, пока они геройски бились с разлагающимся телом, стараясь ничего не потерять, Анна занялась уборкой. Это была обязанность санитаров, но инструменты и рабочую поверхность эксперты им не доверяли: слишком велик риск недосчитаться чего-то нужного или столкнуться с порчей ценных реактивов. Случалось такое не по злому умыслу, а по общему скудоумию: умные и образованные люди на грошовую работу не шли, да и крепкие нервы не так часто встречались. Порой приходили подрабатывать студенты, но сейчас в Бюро толковых помощников недоставало. Вот отправить протереть пол с хлором и перетащить опрятного вида труп – тут на них можно было положиться.

Ряжнов и остальные старшие коллеги, начиная с учителей, старались воспитать в учениках более спокойное отношение к трупам, чем у обывателей. Равнодушие, однако, тоже было лишним: от труда эксперта зависело не только возмездие за отнятую жизнь, но и жизни подозреваемых и обвинённых.

Хотя излишняя трепетность порицалась особенно. Мёртвые стыда не имут, как говорила старинная поговорка. А ещё часто вспоминались циничные, но верные слова маститого профессора, что никакая живая душа не застрахована от того, чтобы после смерти оказаться на столе в прозекторской, а ни один эксперт не застрахован от того, что перед ним окажется тело знакомого человека, возможно, хорошо знакомого.

С Анной такое случилось впервые, и чувство оказалось тягостным. Не настолько, чтобы отказаться от работы и позвать на помощь – всё же видела она этого человека единственный раз в жизни, но достаточно для навязчивых мыслей о бренности бытия и скоротечности жизни. Меньше месяца минуло с тех пор, как это был полный жизни и планов молодой мужчина, а вот – лежит перед ней на жестяном столе, душа его отлетела, и больше никакие тяготы не тревожат. Впрочем, не зря ведь поговаривают, что невинно убиенные часто не могут успокоиться, пока суд земной не покарает убийцу, не дожидаясь суда небесного...

Пока срезала одежду, Анна вдруг вспомнила, что ещё после бала хотела расспросить об этом человеке Татьяну, но за хлопотами вылетело из головы. А теперь и спрашивать глупо, только расстраивать подругу. С другой стороны, наверняка её уже расстроил Хмарин, и хорошо, если ему хватило такта не наговорить гадостей!

Титова успела закончить внешний осмотр тела, провела положенные измерения, дактилоскопию и зафиксировала несколько кровоподтёков, полученных за пару часов до смерти, когда явился полицейский художник, он же – фотограф. Знакомый степенный мужчина отличался нервами поистине стальными, а кроме того – дружелюбием, обаянием и прекрасным воспитанием. Анна с удовольствием помогла ему с подготовкой к фотографированию, а потом составила компанию, пока тот твёрдой рукой набрасывал графический портрет.

Каждый раз Титова наблюдала за его работой с восхищением. Искажённое посмертием лицо на рисунках представало живым и узнаваемым, сейчас воскрес и Ладогин, или как там его фамилия. Если до сих пор у Анны ещё имелись сомнения, этого ли человека она видела на балу у Шехонских, то теперь их не осталось. Чувствовалась в этом подлинная магия, пусть Анна прекрасно понимала подоплёку: художник знал анатомию лицевых мышц не хуже доктора.

Всё это немного перекликалось с методом профессора Гиса, который в Лейпциге в конце прошлого века успешно реконструировал лицо по черепу, да и другие учёные после него не оставляли эту тему. Даже Анне довелось наблюдать случай подобной успешной реконструкции, который позволил опознать скелетированные останки, но это было ещё во время учёбы: к трудоёмкому и дорогому способу прибегали редко.

Художник не создавал мышцы вновь, он лишь восстанавливал их положение, но работа всё равно требовала большого мастерства.

Через час, отправив с художником в полицию дактилокарты обоих покойников, Анна наконец приступила к делу.

Прояснить время остановки сердца не получилось. Незадолго до смерти покойный плотно поел – то ли перед тем, как получил по лицу, то ли после. Сдачи обидчику убитый, кажется, не дал, потому что костяшки ухоженных пальцев были целыми, а под ногтями нашлись тёмные волокна.

Но интереснее всего оказались раны. Глубокие, около двенадцати сантиметров, под углом снизу вверх, они прошили диафрагму, одна пронзила сердце, вторая – лёгкое. Не приходилось сомневаться, что именно колотые раны стали причиной смерти.

Нашлось в этом две странности. Раны были нанесены почти одновременно, и орудие убийца некоторое время не вынимал из тела, так что крови пришлось искать другой выход – в брюшную полость, в лёгкие и в пищевод. Входные отверстия находились слишком близко для того, чтобы предположить удар двумя руками разными орудиями, а дальше каналы расходились под небольшим углом. Представлялось что-то вроде двузубой вилки с плохо закреплёнными зубьями или ножниц, которые в теле повело в разные стороны.

Форма и материал зубьев тоже вызывали вопросы. Нечто обоюдоострое, плавно сужающееся, прямое, шириной у основания раны чуть больше двух сантиметров и с утолщением посередине до сантиметра – не гранёным выступом, а округлым и плавным. Кроме того, орудие имело шершавую грубую поверхность и на своём пути разрывало ткани, словно напильник.

Записав заключение, как полагалось, в сантиметрах и добавив для следователя пояснение в вершках, Анна задумалась, ещё раз посмотрела образец тканей под микроскопом. Проясняться картина не спешила. Титова сняла перчатки и фартук и отправилась советоваться со старшими коллегами. Самостоятельность хороша, но во всём лучше знать меру, а не спросить в трудном случае совета – это ближе к самонадеянности.

Ряжнов сегодня отдыхал – даже при всей его фанатичной преданности работе подобное порой случалось, – но и без него было к кому обратиться. Смирнов Анатолий, энергичный высокий тип сорока пяти лет с густыми пшеничными усами и поэтической в хорошем смысле натурой, да Венедиктов Дмитрий, крепкий коренастый брюнет лет тридцати двух, большой любитель рыбной ловли. Оба к Анне относились с немного снисходительным, но – уважением.

Почти сразу Венедиктов вынужденно откланялся и отправился на вызов, а вот с Анатолием Титова долго обсуждала странные раны. Увы, в практике коллеги не было ничего похожего на эти повреждения.

– Знаете, на что это больше похоже? – проговорил он. – Два условно ножа воткнули по очереди. И, вероятно, ручки у них были плоскими. Не представляю, однако, как подобное можно воплотить!

– Похоже на заточенные пики с ограды, а не на ножи, – ворчливо заметила Анна. Труп они временно оставили в покое и сейчас в четыре руки наводили порядок. – Ну знаете, как в Летнем саду? Только плоские. Старинное копьё, наверное, так могло ударить. Так и сила удара объясняется.

– Ваша правда, – кивнул Смирнов. – Это ж кто с подобным орудием поджидал его на тёмной улице? Да ещё перед тем не просто заточил железку, а и тщательнейшим образом отмыл – так, что металлической пыли не осталось! К чему сложности?

– Даже предположить ничего не могу! Пусть над этим следователь бьётся, надеюсь, он своё место не просто так занимает.

– Это кто же там такой сомнительный? – удивился коллега.

– Хмарин. Возможно, я к нему несправедлива, – пристыдила себя Анна и постаралась смягчить резкие слова, – но прежде иметь дело с этим человеком не доводилось.

– Ну, тот толковый, может, и разберётся.

Они закончили, тщательно вымыли руки, сняли халаты и вышли в кабинет, смежный с архивом. Вообще-то для работы с документами он и назначался, но чаще в нём отдыхали, пили чай или обсуждали волнующие работников вопросы – от профессиональных до сугубо личных. Анатолий взялся греть воду на примусе, чтобы приготовить чай, велев Титовой устроиться ближе к теплу. Та послушалась с превеликим удовольствием.

С обогревом Бюро повезло: разместили его на территории Военно-медицинской академии, а для той ещё до войны поставили котельную с общим отоплением. Но трупохранилище почти не грелось, да и в прозекторской совсем не жарко, а Титова провела там без малого весь день. Сесть поближе к чугунной батарее и вытянуть ноги – удовольствие будто бы маленькое, но до чего нужное!

– И как вы с Хмариным не встретились до сих пор? – подивился Смирнов, но ответить Анна не успела.

– Живые есть? – прервал его зычный хриплый голос из небольшого фойе.

– Лёгок на помине, – усмехнулся Анатолий, Анна же едва удержалась от досадливой гримасы. – Мы здесь, проходите!

Хмарин шагнул в кабинет через пару мгновений, на ходу снимая шапку и распространяя холод. Анна сидела далеко от двери, но и то зябко поёжилась.

– Добрый день. – Он кивнул Анне, снял тёплые перчатки и пожал руку поднявшемуся ему навстречу Смирнову. – Анатолий, мне бы на труп глянуть...

– На который из? – улыбнулся тот. – У нас нынче четверо, и за одним ещё Митя поехал.

– Который с ножевыми, с Крюкова канала. На руки его, если точнее.

– Анна, а его карты дактилоскопические...

– Я ещё с художником в полицию отправила. – Титова постаралась ответить ровно, упрямо не глядя на сыщика, чтобы не выдать лишнего негодования.

Он же прекрасно знал, что телом занималась она, но продолжал делать вид, будто Анна тут в гостях. Досадно, неприятно, но вовсе не повод рваться ему что-то доказывать и требовать к себе уважения. Натан прав, столько лет они не встречались – так, может, её ангел на какое-то важное дело отвлёкся, а до того берёг и впредь станет.

– Мне не отпечатки нужны. Идёмте, покажете? Это недолго.

– Почему нет. Анечка, поможете?

– Пусть... Анна Ильинична отдыхает, идёмте. Дольше болтать будем, – неодобрительно дёрнул он щекой.

– Но... – Смирнов беспомощно обернулся на коллегу, однако полицейский подхватил его под локоть.

– Жарко стоять.

Анатолий очнулся только в коридоре: Хмарин прекрасно ориентировался в здании и точно знал, где находится трупохранилище.

– Что такое? – спросил он растерянно. – Когда вы с Аней поругаться успели, если вчера только первый раз встретились?

– Никто ни с кем не ругался, – пробурчал Константин и скривился, когда Смирнов открыл дверь в хранилище. – Кто это у вас тут такой... ароматный?

– Неопознанного привезли из-за Обводного канала, Титова и его карту к вам отправила. С одним отпечатком повезло, она сумела восстановить, может, опознают. Смерть естественная. Вот ваш красавец. Зачем он вам сдался? Не доверяете?

– Подозрение возникло, что он шулерством промышлял, – пояснил Хмарин и, отдёрнув простыню, укрывавшую покойника, поднял холодную кисть, держа за запястье. Склонился к ней, едва не уткнувшись носом, щупал, поворачивал...

– Да вы что, ради этакой малости через весь город тащились? Проще телефонировать было...

– Не совсем, – отвлёкся Хмарин. – С оказией. У меня на Витебской грабёж, потерпевшего допрашивал, а он тут, в больнице.

– Опять эта банда? – помрачнел Смирнов.

– Другие же мазурики перевелись, – ответил сыщик со своей всегдашней кривой улыбкой. – Посмотрите, никак и правда на пальцах кожа подпилена?

– Похоже на то, – решил наконец Анатолий, с лупой внимательно изучив пальцы покойника. – Но я бы сказал, что если и так, то сделано это не вот намедни перед смертью. С неделю.

– А по вскрытию что скажете? – спросил Хмарин.

– Ну, знаете ли, Константин Антонович, это уже неприлично – через голову коллеги лезть, – нахмурился Смирнов. – С ним Анна работала, всё, что можно сказать по трупу, она в заключении изложила. Желаете вопросы какие-то задать – обратитесь к ней.

Настаивать полицейский не стал, простился и ушёл, а Анатолий вернулся в кабинет озадаченный.

– Выяснили? – с деланым равнодушием спросила Анна, которая в это время уже хлопотала над чаем.

– Да, он предположил, что покойный промышлял шулерством, руки посмотрели – похоже на то. Но, не зная, что искать, и не углядишь. Что на него нашло, непонятно!

– Что вы имеете в виду?

– Отчего он так к вам не расположен? Пытался меня о вскрытии расспрашивать, чего удумал! Я уж тут не выдержал, в заключение отправил. А он и поехал.

– Спасибо, – улыбнулась Титова с облегчением. – Да нет тут загадки, что нашло. Неженским делом занята, только и всего. Для некоторых это важнее дела и порядочности.

– О! – Лицо Анатолия забавно вытянулось. – Право, я от него такого не ожидал...

– Пусть его. Давайте лучше чай пить.

* * *

Дело по грабежу Хмарин открыл с неделю назад, в нём имелись уже подвижки и несколько подозреваемых, за которыми приглядывали полицейские агенты. Допрос пострадавшего, который наконец пришёл в себя, должен был расставить всё по местам. Так и вышло.

Мелкому купчишке повезло в том, что человеком он был крепким, да ещё шапку носил основательную: приезжему из Ростовской губернии местные холода приходились не по нутру, вот и кутался в меха.

Шубу с него сняли, шапку тоже, но второй удачей стал дворник, случайно обнаруживший бедолагу почти сразу, а то бы тоже околел. Верно, на это преступники и рассчитывали – убить с одного удара или отдать это дело на откуп февральским морозам. Не таились даже почти, один другого по кличке назвал – Бобёр.

Других дел, кроме убийства на Крюковом канале, у Хмарина не имелось, и это радовало. Труп Ладожского вызывал уйму вопросов, и возможность сосредоточиться на нём была кстати, так что вечером Константин планировал засесть с бумагами из квартиры покойного. Версия с расплатой за дела шулерские выглядела крепкой, а разгадка личности мстителя могла прятаться в документах из квартиры.

Пока ехал до управления, Константин, однако, размышлял совсем не о деле: из головы не шла Титова. Она была до странности похожа на свою подругу-княгиню – брюнетка, глаза тёмные, тонкое лицо, светлая кожа, сложение одинаковое. Одета строже, немного старомодно, и волосы длинные наверх заколоты. Не сказать чтобы писаная красавица, но такая вся ладненькая, маленькая, аккуратная – как есть куколка!

И всё же впечатление барышня производила совсем иное. Взгляд прямой и колючий, какая там княгинина томность! Та «духами и туманами» дышит, а эту скорее на политической трибуне можно представить, вещающей о правах женщин.

Хмарин не любил крикунов и политических выступлений, независимо от того, какие взгляды поддерживало то или иное сборище. Шума много, толку мало, зато раздолье карманникам, давка и драки.

Утверждать, что барышня Титова участвовала в подобных кружках и сборищах, Константин не мог и даже скорее склонялся к тому, что не участвовала, но на отношении к ней это не сказывалось. Не место этакой особе в морге, что за нелепое желание? В грязи, в крови, в кишках по локоть – этакими вот кукольными ручками. Ну куда годится?

В полиции ещё с прошлого века имелись агентши, и без них трудно пришлось бы – не всякое дело можно мужчине поручить, не ко всякому фигуранту подослать, и, казалось бы, служба Титовой не должна была вызывать подобного отторжения, родственная же. Но Константин чувствовал досаду: «Словно городовым институтку поставить, глупость несусветная! А попробуй ей возрази...»

Хмарин делил кабинет с Котиковым Петром Степановичем, и обоих такое соседство устраивало. Оба достаточно аккуратно вели дела, оба были неразговорчивыми людьми, оба не лезли в душу без нужды – на том и сдружились, хотя вернее было бы назвать эти отношения приятельскими. Кроме того, Котиков был для Хмарина кем-то вроде наставника: в сыскной полиции служил с юности и к нынешним сорока трём годам обзавёлся огромнейшим опытом, знанием профессии, чутьём на людей и массой иных важных для хорошего сыщика качеств.

Очень многому он научил Хмарина и очень выручил в первое время после смерти жены. Константина тогда от всего с души воротило, небо с овчинку казалось. А ничего, Пётр завалил младшего товарища делами, всюду таскал, шевелиться заставлял. Бог знает, чем и где бы Хмарин кончил без его поддержки. Его и полицмейстера Шуховского. С коллегами ему очень повезло.

Сейчас Котиков тоже нашёлся на месте, он и сообщил, что бумаги из морга по делу Ладожского доставили и заодно нищего по отпечатку опознали – не раз он попадался на мелких кражах и сидел в тюрьме. Так что морг ждало освобождение от ароматного квартиранта, а бедолагу – погребение за казённый счёт.

Первым делом Хмарин отдал несколько распоряжений: отправил человека с портретом официально опознавать Ладожского у баронессы, да и подозреваемых по делу о грабеже на Витебской следовало арестовать и провести обыски в давно установленных слежкой «лёжках». Только после этого Константин засел за рассмотрение добычи.

Сам он посмотрел заключение о смерти, но ничего нового там не нашёл, разве что следы побоев, нанесённых незадолго до смерти. Да и то – побоев! Несколько раз с правой руки двинули кулаком в грудь и живот. Имело это отношение к делу или его кто другой приголубил – непонятно, но запомнить стоило.

Установить предполагаемое орудие убийства не удалось, описание и правда выходило странное; какой рукой нанесли «косовосходящую» рану – тоже непонятно, время уточнить не получилось, разве что эксперт «по косвенным признакам» склонялся к концу заранее обозначенного диапазона времени. Хмарин склонялся к тому же.

Составлена бумага была по всем правилам, грамотно, а что куколка чуда не совершила... Да он бы ни от кого более обширного материала не ждал, не первый год в полиции. Хуже мороженых трупов – только гнилые. Оставалось искать убийцу своими силами, с помощью улик и методичного прояснения обстоятельств жизни и смерти Ладожского, благо тот оставил немало зацепок.

Изучать чужие письма по долгу службы Хмарину уже приходилось неоднократно, но чаще куда менее личные. Читать же столь трепетные послания, да ещё женские, было неловко, однако – необходимо, и сыщик подошёл к ним со всей внимательностью, вооружившись блокнотом и карандашом.

Некая Т. С. писала к Евгению (очевидно, Ладожскому) с большим чувством и искренностью. Не оставляло сомнений, что неизвестная барышня влюблена, влюблена отчаянно и крепко, а вот предмет её чувств явно не отвечал взаимностью – во всяком случае поначалу.

Писем было всего четыре, порой в них упоминались прежние встречи, но, как назло, – ни единого имени или места, за которое можно ухватиться. Удалось определить только, что весь этот роман развивался летом где-то на лоне природы – мелькали дачные мелочи, бегучие воды, деревья, зелёные яблоки и прочая столь же милая, но безликая чепуха. Так себе зацепка, учитывая, что на лето за город выбиралась половина Петрограда, а вторая – навещала первую на выходных.

Первые два письма показались совершенно пустыми. Третье также не содержало конкретики, но намекало на то, что роман сдвинулся с мёртвой точки. Т. С. восхищалась тем, как был нежен при последней встрече Евгений, как трепетало её сердце и тому подобное. Однако таинственная барышня высказывалась столь же неопределённо, так что за поэтической ерундой могло прятаться что угодно – от скромного поцелуя в щёку до успешного совращения.

А вот четвёртое резко отличалось по тону от трёх предыдущих, хотя рука явно была та же. Кажется, между двумя этими посланиями разыгралась нешуточная драма, о которой снова не говорилось прямо, но впечатление складывалось мрачное. После того, что совершил Ладожский, Т. С. не находила возможным больше видеть его и писать. Она уверяла, что сохранит в сердце «отраву чувств», но поняла, как неуместны они были, как обманулась она в предмете своего восхищения. Адресантка «не призывала повиниться», поскольку сознавала, что он совсем не тот человек, но приглашала в свидетели и судьи высшие силы.

Насчёт этих сил Константин ничего сказать не мог, но воздаяние своё Ладожский получил.

Весь роман от первого письма до драматической развязки, кажется, занял меньше месяца, если то вообще был роман, а не фантазия неизвестной барышни. Понятнее, почему эти вещи хранились в сейфе, не стало. Последнее из четырёх писем можно было считать компроматом на Ладожского, который совершил нечто дурное, да и то – из текста не понять, что именно. Соблазнил и бросил подругу Т. С.? Бесчестный поступок, но едва ли всё это могло нести для него опасность.

Если Т. С. дорожила своей репутацией, эти послания, представленные в неприглядном свете, могли серьёзно по ней ударить. Да, в словах и подробностях она осторожничала – но это легко могло сыграть и против неё. С учётом сейфа... Ладожский шантажировал её? И поплатился именно за это? Были у него только письма или это лишь часть плана?

Шантаж трепетной барышни совсем не вязался со способом убийства. С такой силой ударить на улице чем-то неясным вроде садового инструмента – точно не женский поступок. Хотя у той мог найтись заступник, который и разобрался с негодяем...

Но все эти теории можно было городить бесконечно, без персоналий они оставались пустыми, так что Константин перешёл к остальной добыче, начиная с содержимого мусорной корзины. Собирать разорванные бумажки и рассматривать мятую промокашку – дело скучное и кропотливое, но именно так можно откопать жемчужину. Насколько Хмарин изучил людей, большинство из них полагали, что выброшенный предмет перестаёт существовать. То, что поостереглись бы хранить при себе даже в сейфе, разорванным вдруг теряло смысл, хотя восстановить его, пусть частично, нетрудно. Да, самые осторожные предпочитали сжигать опасные вещи, но тоже порой забывали про черновики и промокашки.

Старания оказались вознаграждены сторицей после полутора часов кропотливой работы. Ещё десять минут Константин потратил на то, чтобы перепроверить себя, потому что выходило невероятное, фантастическое совпадение, и верилось в него с трудом.

– Пётр Степаныч, а у нас, помнится, по рукам ходила дворянская родословная книга позапрошлогоднего издания. У кого она сейчас, не припомнишь? Первый том.

– Отчего же, припомню, – спокойно ответил тот. – У нас. Вон там, в шкафу, глянь, на третьей полке.

Нужная статья отыскалась сразу, и искомая информация – тоже.

Некоторое время Хмарин стоял, молча пялясь в книгу, и очнулся только тогда, когда коллега окликнул:

– Ты нашёл что-то?

– Справедливость, – пробормотал Константин себе под нос. Захлопнул книгу, аккуратно поставил на место и, вернувшись за стол, спросил, с растерянной насмешкой глядя на товарища: – Как думаешь, что скажет Сан Саныч на известие о том, что в убийстве Ладожского я подозреваю князя Шехонского?

– Дела-а!.. – протянул Котиков, умело передразнивая манеру начальника. – Тот Шехонский, который контр-адмирал с черноморской кампании? И чем же ему твой шулер не угодил?!

– Мой шулер шантажировал его супругу Татьяну Дмитриевну, в девичестве Сундукову. Старыми письмами, а может, чем ещё. Покойный-то красавец в сравнении с князем, а старая любовь живуча...

* * *

5 мая 1918 года, Севастополь

Больше всего на Чёрном море Константину нравилась весна. В начале мая она напоминала отличное петроградское лето – с солнцем в чистом небе, с прохладными ночами и зеленью на улицах. Летом-то жара страшная, а сейчас в летнем кителе хорошо – и днём жить можно, и ночью не холодно. Нынешняя Пасха выпала на самое чудесное время в Тавриде.

Здесь, на Чёрном море, Хмарин начал лучше относиться к Церкви. Сколько он себя помнил, и кадетов, и юнкеров на молебны водили строем, и чувство от этого было гадостное, по плацу шагать – и то интереснее. Но, как говорится, на войне неверующих нет, да ещё отец Георгий, полковой священник, здорово повлиял. Большого ума и мудрости человек, а главное – простой и очень смелый, что здесь, на фронте, говорило о людях куда больше всего остального.

На пасхальную службу Хмарин пошёл не из веры, не из желания праздника, даже не из уважения к отцу Георгию, а по самой что ни на есть не подходящей церковному празднику причине.

Он ещё неделю назад приметил хорошенькую барышню со светло-русой, золотистой косой и круглым личиком. Талантливая жiвница, хотя и самоучка, она помогала в госпитале.

Константин восстанавливался там после второй контузии и искренне считал, что ваньку валяет, но врачи настаивали, да и, по совести, со сломанной рукой – какой из него боец? Может, Хмарин и поспорил бы, и поскандалил, и попытался удрать к своим, но последние полгода на южном театре боевых действий было сравнительно тихо. Турки почти не рыпались, и, хотя изредка пытались огрызаться, на что-то серьёзное с их стороны рассчитывать не приходилось.

Говорили о переговорах и подготовке сепаратного мира. Выглядело правдоподобно, хотя простые моряки негодовали: отчего бы не взять Александрию и уже оттуда с султаном разговаривать? Кто-то кликушествовал и предрекал новую бурю после этого затишья. Многие просто радовались передышке и тихо надеялись, что война скоро кончится – новости с других фронтов приходили воодушевляющие, и чем дальше, тем больше. Скорая победа виделась делом решённым, но завершиться кампания должна была на западном фронте, а здесь...

В Севастополе вовсю цвела весна, шла пасхальная служба, и с очень серьёзным видом на службе этой стояла славная девушка с неподходящим ей вычурным именем Павлина. Алёнушка уж скорее, особенно вот такая, в аккуратно повязанном нарядном платке.

Константин внимательно приглядывался к ней издалека. На госпитальной койке знакомиться с хорошенькой барышней – дело последнее, а вот невзначай поспрашивать, да разузнать, да послушать... Всё по законам воинского искусства: задача, разведка, план операции и один молниеносный удар.

Отец Павлины, моряк, погиб в пятнадцатом году, матушка осенью скончалась от тифа, но Паша невзгоды переносила стойко, и качество это подкупало. Искренняя, добрая, светлая – о ней с теплом отзывались даже самые тяжёлые пациенты, за которыми она и помогала ходить.

И прехорошенькая, конечно. Это тоже важно.

С тщательно забинтованной, недавно обритой головой, с рукой на перевязи и в чистом кителе, Хмарин потащился на службу исключительно ради её финала. Устроился так, чтобы рядом, но – не впритирку.

План был прост и испытан не раз, пусть и не им самим. Дождавшись, пока люди начнут расходиться, он зажёг свечку вслед за своей Павлиной, ловко прикрыл огонёк от ветра заранее свёрнутым бумажным кулёчком. Барышня такой догадливостью не отличалась, защищала огонёк от ночного ветра ладошкой, закусив губу от усердия, и шла тихонько, словно не огонь несла домой, а полную до краёв склянку, которую нельзя расплескать.

Дождавшись удобного момента, Константин принялся её как будто обгонять, неловко споткнулся, слегка толкнул, взмахнул рукой...

– Что вы наделали?! – ахнула она расстроенно, глядя на вьющийся от погасшей свечки дымок едва не со слезами.

– Простите, бога ради, не зашиб? – обеспокоился он. Вполне серьёзно: а ну как силу не рассчитал? – Христос воскресе!

– Да что там... Свечка! – Павлина расстроенно подняла на него взгляд и вымолвила, опомнившись, словно нехотя: – Воистину воскресе.

– Позвольте исправиться? – он протянул свою свечку, предлагая поджечь огонёк.

Барышня строго поджала пухлые губы, посмотрела недоверчиво – видать, тоже знала этакий метод знакомства. Но повязанная голова моряка её смягчила, и Павлина протянула свечку.

– Эк вы хитро приспособили! Но это разве честно?

– Да где уж мне тут до честности! – Офицер выразительно двинул локтем на перевязи. – Дозвольте отрекомендоваться: старший лейтенант Константин Хмарин к вашим услугам. Разрешите проводить прекрасную незнакомку?

– Да где же незнакомку, если вы в нашем госпитале лечитесь? – поддразнила она. – Уж простите, не заметить вас трудно.

– Виноват, – улыбнулся он – криво, на один бок, потому что после первой контузии подвижность лица справа так и не восстановилась. – Я вас сразу приметил, но всё не отваживался подойти...

– Оттого эту глупость и выдумали? – В ответ ему досталась новая улыбка – светлая, солнечная, и Константин ощутил, как сладко замерло от неё внутри. – А и проводите, отчего бы нет, всё одно нам по пути.

...Потом пришла победа, и они поженились – удивительно скоро, не сомневаясь. В июне Хмарин вышел в отставку и увёз в Петроград молодую жену. Уже после она призналась смущённо, что тоже сразу приметила рослого молодого офицера, только внимание привлечь не умела. Павлина радовалась, что он хочет перейти на службу в полицию, тогда под реформу охотно брали и переучивали отставных военных: тоже дело нелёгкое, но всяко не в поход за тридевять земель. Счастливые, влюблённые, полные надежд...

А потом она умерла. И надежд не осталось.

Глава третья. От «Братьев Пивато» и дальше

21 февраля 1925 года

Из интересного среди вещей Ладожского удалось отыскать записную книжку с телефонами, адресами и какими-то сумбурными пометками, но внимательно изучить её Хмарин не успел: вызвали на обыски. Там пришлось провозиться до глубокой ночи, благо хоть не напрасно время убили и награбленное, которое сообщники успели поделить, отыскали.

Следующий день Константин начал с разбора всё тех же бумаг и записей. Сразу в сторону отложил унылое творческое наследие щёголя: две тетрадки и россыпь листов, заполненных посредственными стихами о тленности бытия его собственного сочинения, словно Ладожский до сих пор не вышел из декадентства. Стихи прерывались выписанными цитатами, четверостишиями признанных мастеров и современных дарований, а также остротами и анекдотами – то ли придуманными, то ли где-то услышанными. Легко представлялось, как всем этим он марал альбомы юных барышень и щеголял в светских беседах.

Кроме словесной шелухи, нашлись какие-то хозяйственные подсчёты и всевозможные чеки с погашенными расписками, в которых Ладожский выступал то должником, то заимодавцем. Большинство имён Хмарин не знал, но чаще всего попадалась фамилия известного промышленника Миронова.

Тот владел громадным автозаводом в Тверской губернии, выпускавшим основную часть грузовых автомобилей, которые решительно вытесняли с улиц Петрограда ломовых извозчиков. Миронов одалживал Евгению большие суммы – по нескольку тысяч, иной раз сам брал долг, но гасил эти расписки на следующий же день. Для миллионщика суммы мелкие, но Хмарина заинтересовала их регулярность. С Мироновым стоило поговорить в первую очередь.

Большинство сумм в расписках значились заметно скромнее, нередко меньше сотни рублей. Если Ладожский действительно промышлял шулерством, то делал это весьма осторожно и не наглел – надо думать, именно поэтому до сих пор не попался полиции на глаза.

Аккуратно разложив расписки и счета по времени, выписав имена и собрав в разные папки, Константин сосредоточился на записной книжке.

Имена там в основном перекликались, а записи относились к тем распискам, которые Константин уже нашёл, но попадались и «непогашенные».

Кроме того, несколько раз встретился некий В., не обозначенный телефоном или чем-то ещё, который пару раз в месяц передавал суммы порядка ста рублей. Записи об этом В. имелись двух видов: «Получил от В. N рублей» или «говорил с В.». Для ещё одной жертвы шантажа мелко. Возможно, В. давал Ладожскому незначительные поручения? Но какого рода?

Какой-либо стройной системы в этих встречах не прослеживалось – или Ладожский по безалаберности не всё записывал. Иной раз встречи шли подряд, иной – получение сумм. Последними сорока рублями покойный разжился за три дня до смерти.

Ни князь, ни его супруга в заметках не фигурировали – или денег от них Ладожский не добился, или попросту осторожничал и нигде эти суммы не указывал. Расписки давались с той или иной долей добровольности, чего нельзя сказать о добытых угрозами деньгах.

Газеты были последней недели, среди них выделялась только одна, от тринадцатого января. Обыкновенная газета с обыкновенными объявлениями обо всём на свете: от предложений о знакомстве до некрологов, от продажи посуды до найма квартир, от поисков места для службы и до потерянных собак. Ладожский не облегчил поиски и ничего не подчеркнул, так что газету пришлось отложить – возможно, она вообще случайно затерялась и не попала в мусорную корзину.

В общем, бумаг оказалось маловато. Ладожский как будто не вёл ни с кем переписку, не держал мелочей в напоминание о покойных родителях – ни единой фотокарточки во всей квартире. Шулеру вполне подходило отсутствие сентиментальных привязанностей, но Хмарин сделал себе пометку: не исключено, что жильё у баронессы Бистром было не единственным, хотя не попалось никаких сведений, позволяющих предполагать другой наём или собственность. Вот только как её искать – непонятно, разве что из знакомых кто припомнит.

На всю эту возню ушло больше половины дня. Хотелось пойти и припереть Шехонского к стенке, только Хмарин прекрасно сознавал глупость подобного шага. Князь – не мелкий жулик, которого легко взять на испуг, человек с положением в обществе и флоте, к нему с доказательствами надо идти, а не со смутными подозрениями. Так что пока стоило сосредоточиться на зацепках более простых. Например, поговорить с щедрым миллионщиком.

О местонахождении Миронова сыщик справился в конторе, и там, недолго попрепиравшись, сознались, что хозяин четверть часа назад отбыл обедать к «Братьям Пивато» на Большую Морскую, а поскольку Иван Данилович «обыкновенно изволят кушать с толком», можно было попытаться его там застать.

Хмарин, направляясь в ресторан, пожалел, что не успел пообедать. «Пивато» – не «Палкин» и не «Кюба», и хотя жалование полицейский получал приличное, но тратить на обед от пяти рублей, да ещё из-за такого пустяка, – ещё чего не хватало.

Иван Данилович Миронов был человеком видным, притом издалека и со всех сторон. Трёх аршин роста, с могучими плечами и пудовыми кулачищами, в которых изящные столовые приборы казались игрушечными. Куда естественнее выглядело бы, рви он такими руками цельного поросёнка на части.

Уже отдав на руки прислуге шинель, Хмарин запоздало подумал, что отвлекать человека от еды разговором о трупе – дурное, и хорошо, если промышленник вообще не откажется говорить.

Не отказался. Помчавшийся спросить его мнения метрдотель быстро вернулся и с поклонами препроводил Константина к нужному месту в середине торжественного зала. Шагая между столами, Хмарин с досадой ловил себя на желании поправить ремень и застегнуть китель до конца. Буквально выросший в мундире, Константин раньше и не задумывался, что к подобным вещам можно относиться проще, но небрежность, которая началась с равнодушия к жизни после смерти Павлины, быстро вошла в привычку. Поначалу никто не обращал на это внимания, относились с пониманием, а теперь – и окружающие привыкли. Даже Шуховской почти не ворчал, иногда только, под настроение, и больше о том, что Хмарин упрямо отказывался носить светлую летнюю форму. Её непрактичность признавали все, но уж больно нравилась она государю-императору!

Иногда небрежность шла на пользу, к такому «неидеальному» полицейскому чиновнику отчего-то были больше расположены простые граждане – он казался «своим». Но порой выглядела совсем не к месту – в таких заведениях, как «Пивато».

Когда Хмарин назвался, Миронов привстал на месте, чтобы пожать руку, и приглашение сопроводил широким жестом:

– Садитесь, Константин Антонович, составьте компанию. Подай ещё приборы, – велел он официанту. – Угощаю. Я ж с пониманием. Служба-то собачья!

– Да нет, спасибо. Я сыт. Кофе можно.

– Ну воля ваша. Я тогда тоже повременю, – отложил он приборы. – И чем я сыскной полиции-то понадобился? Нешто на моём грузовике кого сбили? – пошутил он и удивлённо нахмурился, когда собеседника перекосило: – Правда, что ли?

– Нет, – справился с чувствами Константин, заставил себя разжать челюсти и не цедить сквозь зубы на незнакомого человека, да ещё на ровном, с его точки зрения, месте. Не вина промышленника, что к автомобильным авариям у Хмарина с некоторых пор особенное отношение. – Нет, вопрос касается Ладожского Евгения. Знаком вам такой?

– А как же не знаком! – охотно подтвердил Миронов. – Занятный малый. Болтает хорошо, никакой театр не нужен.

– О чём болтает? – Хмарин положил руки на стол и переплёл пальцы – чтобы суметь их расслабить.

– Честно? Да пёс его знает! – хохотнул Миронов. – Я ж этих философиев сроду никогда не читал, три класса приходской школы в Весьегонском уезде Тверской губернии – всё образование. А он то про науку чего-нибудь умное ввернёт, то про древних греков, как они понт Эксейский бороздили.

– Эвксинский? – вырвалось у Константина.

– Правда, что ли? – не обиделся собеседник. – Тьфу ты, бесов язык. Так чего Женька натворил такое?

– Наоборот. Его убили, – не стал юлить Хмарин. Собеседник излишней трепетностью души явно не отличался, Ладожский ему – не родня и не близкий друг, вряд ли такая новость шокирует и лишит аппетита.

– М-да, – крякнул Миронов и слегка помрачнел. – Упокой, Господи, его душу! – Он размашисто перекрестился, поцеловал нательный крест. – Кто ж его?

– Выясняем, – дежурно отмахнулся Константин. – Как вы думаете, мог он натворить что-нибудь такое, за что его убили?

– Этот? Да как-то о мёртвых нехорошо такое говорить...

– А вы говорите не «такое», а правду. За что-то же его прикончили! Уж всяко не за то, что человек был хороший. Это от смерти не спасает, но и на мотив не годится.

– Тоже верно, – сдался Миронов. – Деньги он любил и жить не по средствам, вот что, а это до добра не доводит.

– Деньги все любят, – хмыкнул Хмарин.

– Ваша правда. Я ж вон тоже деньгами сорю нынче, как барин какой. Да только я чего сорю? И позволить себе могу, и не поймут вон эти, – он неопределённо дёрнул головой, – если я вместо «Пивато» копеечные пирожки у лотошников на Садовой брать буду. А то, может, те пироги и получше, если места знать. Была там бабка Агафья лет двадцать назад, уж такие у неё были пироги с капустой! – Миронов ностальгически вздохнул и качнул головой. – А Женька... Да он голодать станет, а не помыслит на людях скромничать. Вот позвал бы я его так, как вас, к столу, малознакомого, – ещё бы угощать начал. Последнее отдал бы, но сделал вид, что для него это пустяки. Глупость это. Навроде умный, начитанный такой, слова всякие знает – а такой дурак, прости Господи, был. Пропащая душа.

– Вы пытались на него как-то повлиять?

– Тятька я ему, что ли? – скривился Миронов. – Если до таких годов своего ума не нажил, весь какой есть – чужой и книжный, да и тот не впрок, уже и не наживёшь. Иной раз подбрасывал деньжат немного, благо долги-то он честно отдавал, это для такого народа редкость. Погулять звал, когда душа просит. Он, шельмец, умел как-то так душевно... На гитаре поигрывал ещё, да только не люблю я это. То ли дело гармошка! Вот как мехи – р-раз! – и душа так же разворачивается, – он выразительно двинул руками, а Хмарин не сдержал усмешки, которой собеседник не заметил. – А это брынь-брынь... Барышень высокородных завлекать, они на это падки. Да вот как раз третьего дня я в ресторации, что при «Луна-парке», сделку одну обмывал, как раз он там же был...

– Восемнадцатого вечером? – подобрался Константин, не веря своей удаче.

– Точно. А что?

– Его по дороге домой и убили, видимо.

– Вона что! – насупился Миронов. – Где же это?

– На Крюковом канале.

– Да что же он, пешком потащился? – опешил Иван Данилович. – Быть такого не может, он при деньгах был нынче! Да и без денег ни за что не потащился бы!

Дальнейшие расспросы позволили выяснить, что, по всей вероятности, Миронов был одним из последних, кто видел Ладожского перед смертью, не считая убийцы и, возможно, швейцара ресторана.

Рассказ промышленника принёс неожиданные подробности. В последнюю гулянку перед своей смертью Ладожский был заметно менее весел, чем обычно, и обмолвился, что предстоит ему сложная, судьбоносная даже встреча, проявлял перед ней беспокойство и ушёл из «Луна-парка» рано, почитай, ещё самое веселье не началось – около одиннадцати часов вечера, так что время убийства можно было считать установленным достаточно точно. С кем собирался встречаться – этого Миронов не знал и даже выяснять не пытался. Терпеть не мог, когда в его дела лезли, особенно во время отдыха, и сам никогда о делах не спрашивал.

Как человеку Хмарину этот подход импонировал, а вот как полицейскому – усложнял работу. Да ему в общем-то Миронов понравился: вышел из простых, состояние сколотил без подлостей, за дело своё горел, к богатству относился просто. Повоевать успел в Восточную, имел награды – это тоже производило приятное впечатление, как и умеренное отношение к возлияниям. Казалось бы, отличный повод – помянуть знакомого, однако водки Миронов не попросил.

Досадно, что он не знал, с кем у Ладожского встреча и кто его по морде отоварил – это было не в «Луна-парке», – но последний вечер убитого начал вырисовываться.

Очередной ресторан для посещения находился совсем близко к управлению сыскной полиции, на той же Офицерской, и Хмарин решительно прервал рабочий день ради того, чтобы плотно пообедать в местной столовой. Что бы там Миронов ни вещал про лотошные пирожки, а пахло у Пивато превосходно, и хоть второй такой визит Хмарин бы выдержал, но к чему страдать попусту.

Метрдотель ресторана прекрасно помнил Миронова и поначалу даже запирался, не желал разговаривать с полицией об уважаемом человеке, но, когда понял, что интересует визитёра не промышленник, а один из его гостей, стал гораздо дружелюбней и откровеннее.

Обладающий прекрасной профессиональной памятью, он без труда опознал Ладожского по копии портрета, рассказал, где тот сидел и во сколько ушёл – почти трезвый, к слову, едва ли светского щёголя могла всерьёз пошатнуть пара бокалов шампанского, да с обильной едой. Правда, кроме этого подтверждения, ничего толком метрдотель не сказал.

Зато припомнил швейцар, да что припомнил! Он был куда менее памятливым на лица, нежели обслуга зала, но Ладожского запомнил потому, что произошла с ним странная история. Едва вышел тот из ресторана в шубе нараспашку, на ходу застёгиваясь, как появился некий господин. Господин был бородат, в отличной шинели, могучего сложения, ходил чуть вразвалочку. Он быстро подошёл к Ладожскому, они коротко поспорили, потом незнакомец сгрёб покойного за воротник и поволок куда-то в сторону. Швейцар думал вмешаться, но на помощь Ладожский не звал и, хотя шёл без охоты, как будто не особо возражал. А незнакомый господин уж больно солидно выглядел, издалека видать – не прощелыга какой. Лезть в свару промеж двух благородных – это не швейцарье дело, тем более скандал не в ресторане случился, а за его пределами.

Опознать сердитого господина в шинели привратник не взялся бы, но назвал очень приметную черту: тот явственно берёг левую руку. За грудки обыкновенно двумя хватают, а этот – одной и правой.

Показания эти Хмарин взял под подпись, да ещё на всякий случай с привлечением двух понятых. А то бог его знает, как начнёт отпираться швейцар, когда сообразит, что перечислил приметы князя Шехонского.

От ресторана эти двое ушли влево, как раз в направлении Крюкова канала, докуда было рукой подать. Хмарин прошёлся этим маршрутом, поспрашивал дворников и городовых, но двух хорошо одетых господ, притом одного в волчьей шубе, к досаде полицейского, никто не видел. Вообще пешеходов было в ту пору немного, и уж точно никого – благообразной наружности. Моторы и извозчики проезжали, но их никто и не запоминал.

Не все обстоятельства складывались друг с другом, Хмарин даже со всей своей предвзятостью это понимал: «Идти, положим, меньше десяти минут, да только – зачем? Отчего князь поволок туда обидчика своей жены, чтобы с ним расправиться? Будто поближе подворотни не нашёл! А если у Шехонского за углом стоял автомобиль, так и вовсе нет ничего проще – затолкать внутрь труп, а там и вывезти куда подальше.

Орудие убийства тоже не вяжется с контр-адмиралом. Хотел бы благородной мести – пырнул кортиком, да и неужели в княжеском распоряжении не оказалось хорошего, надёжного ножа? Или убивать не планировал, ткнул тем, что под руку попалось? Из автомобильного инструмента, например. Авто заглохло аккурат на набережной, а там слово за слово...»

До полицейского управления Хмарин шагал не спеша, поставив воротник шинели и сунув руки в карманы. Поднялся сильный ветер, небо затянули облака, и смягчившийся было поутру мороз вгрызся в петроградцев с особенным остервенением: дуло влажно, с залива, зло – погода менялась, со дня на день можно ждать снега.

Переменчивость погоды горожане всегда отчаянно ругали, а Константин, напротив, любил. В этом ощущалась жизнь – бурная, разная, безостановочная. Службу на Чёрном море он всегда вспоминал с неприязнью: там шторма тоже налетали вдруг, но редкие, полгода жарило солнце, и к осени трава ссыхалась и выгорала – а это куда хуже столичных затяжных дождей и уж точно неприятнее, чем здешние летние дни, когда то солнце, то дождь поливает, то дует так, что юные барышни едва не взлетают вместе с зонтиками. Одно время, после гибели Паши, эта переменчивость здорово его выручала, постоянно напоминая о том, что жизнь не стоит на месте.

Нынче погода настала из сложных, но это Хмарина тоже не беспокоило. Толстая шерсть хорошей шинели отлично защищала от жалящих порывов ветра.

О непредсказуемой, точно как здешние погоды, жизни Константин и размышлял по дороге. К Шехонскому он не просто не питал тёплых чувств – искренне хотел, чтобы именно князь оказался виноватым. Да, едва ли князя накажут всерьёз или пошлют на каторгу, тем более убийство такое, что он честь жены защищал – не худший мотив. Да каторги ему Хмарин и не желал – жалел Татьяну Дмитриевну: она ничего дурного не сделала, и в письмах её – чувствительных, юных – не было ничего предосудительного, одна только девичья искренность.

Но очень хотелось сбить с контр-адмирала спесь и лоск, пошатнуть репутацию «героя войны», потому что Хмарин получше многих знал цену этого его «геройства». Или уж хотя бы от души потрепать мерзавцу нервы: разницу их положения Константин сознавал прекрасно и напрасных надежд не питал.

Ещё бы кто позволил князя допрашивать! Но по этому поводу разговаривать надо было с Шуховским, если кто и придумает что – так только он.

* * *

– Дела-а-а! – покачал лысеющей головой начальник сыскной полиции и раздосадованно шевельнул усами. – Экую ты, Костя, кашу-то заварить хочешь... И что, думаешь, не брешет швейцар?

– Думаю, если бы он признал князя – в жизни бы не сознался, – заверил Хмарин. – Но сами посудите, приметы – один к одному. Борода, шинель, походка, а главное – рука! Такой набор, что не спутать.

– И что ж ты делать хочешь, задерживать его?

– По-хорошему – в каталажку бы на пару дней сунуть, – сознался Константин. – Но кто мне позволит! Для начала бы хоть поговорить и на руку его здоровую глянуть.

– Рука-то для какой надобности?

– В ресторации Ладожского не били, – напомнил Хмарин. – А судя по тому, как встречающий его уволок, без зуботычин не обошёлся, и повреждения у покойного наверняка от его руки. Вот и хочется взглянуть на костяшки. Врачом быть не надо, чтобы понимать: следы останутся. Если это его рук дело, – добавил справедливости ради. Начальству вовсе не обязательно знать о его личном отношении к подозреваемому.

– Тоже верно. – Полицмейстер опять рассеянно шевельнул усами – густыми, ухоженными, настоящей гордостью хозяина. – Вот что, посиди-ка тихо, а я кое-кому телефонирую.

Шуховской достал из сейфа небольшую кожаную книжицу с тиснёным двуглавым орлом и золочёным обрезом, отыскал там нужный номер, потом поднял трубку. Названные телефонистке цифры Хмарину знакомы не были, зато первые же слова, сказанные вслед за представлением, расставили всё по местам.

– Полицмейстер Шуховской беспокоит, могу я с Русиным поговорить? Дело важное, безотлагательное... Благодарю, жду. – Ожидание продлилось недолго. – Александр Иванович, доброго дня вам, Шуховской беспокоит, начальник сыскной полиции. Как ваши дела? Как супруга поживает?

Обращение начальника за помощью именно к этому человеку вызвало у Хмарина смешанные чувства. С одной стороны, начальник Морского генерального штаба – почитай, второе лицо после министра и с его поддержкой можно хоть чёрта лысого допрашивать, не только контр-адмирала. А он почти наверняка расследование поддержит: Шехонский служил в Главном морском штабе, а эти две структуры друг друга недолюбливали. Люди посторонние о таком разделении и знать не знали, полагая, что флот один, и как у него может быть два командования? Но Константин морской офицер, так что тонкости знал и чем один от другого отличается – тоже.

Упорно ходили слухи, что вотчину Русина подумывают прикрыть. Ирония судьбы состояла в том, что лично Хмарин, если бы кто-то нашёл нужным спросить, это упразднение охотно поддержал бы. МГШ появился недавно, туда набрали много штатских и сугубо штабных, и, по совести, вреда для флота от него было побольше, чем пользы.

Это сотрудничество выглядело сделкой с совестью, но Хмарин смолчал и сдержался. Он же не собирался никого бездоказательно обвинять? Не собирался. А если князь и правда виновен в смерти Ладожского, то какая разница, с чьей помощью обеспечивать исполнение закона?

Начальник полиции проявил осторожность: в подробности дела посвящать собеседника не стал, напустил туману и выхлопотал довольно расплывчатое указание о содействии, которое обещали передать с адъютантом.

– Ох в какую мы с тобой дрянь лезем, – пробормотал Шуховской, повесив трубку. – Тут уже не уголовщина, тут уже политика начинается. Хоть иди да добровольно в Охранку сдавайся, ей-богу... Уф, заварили кашу наваристую!

– Может, ещё окажется, что это не он, – приободрил его Константин, но напоролся на ответный мрачный взгляд.

– Да уж вижу я, что ты не сомневаешься. А князя наследного под суд отдать... Ох, получим по шапке!

– Вы, похоже, тоже не сомневаетесь.

– Да пёс знает... Князь же! – вздохнул начальник. – А с другой стороны, это ведь не точно, что ежели он его побил, так он и заколол, верно? И орудие ещё странное...

– Верно. – Спорить Хмарин, конечно, не стал.

– Ну ступай к себе, как бумагу привезут – вызову. Ох и заварил кашу... Дела-а!

– Александр Александрович, а что с запросом в банк-то? – уже поднявшись, вспомнил сыщик о ещё одной важной детали.

– Да что с запросом... В понедельник утречком поедем изымать с товарищем прокурора, всё честь по чести, во вторник как придёшь – сразу ко мне за добычей. С банковскими ещё хуже, чем с дворянским родом, аж тошно, тьфу! Ну да прорвёмся. Ступай.

Чтобы не крутить в голове план допроса – вопросов к князю у Хмарина было немного, и предсказать, как повернётся разговор, он всё равно не мог, – сыщик более внимательно занялся разбором доходов и долгов Ладожского, а также поиском его друзей.

В последнем хорошим подспорьем оказалась телефонная книга, и продолжительное общение с телефонной барышней, а через неё – со знакомцами Ладожского принесло некоторые результаты.

Заметных конфликтов не нашлось. Никто из должников не бросал в злости трубку, услышав фамилию, кто-то нехотя, кто-то спокойно отвечал на вопросы, кто-то сослался на невозможность говорить, и Хмарин согласился встретиться завтра утром для обсуждения. А там и пристальное изучение игральных карт дало свои плоды: оказалось, что новые пачки были уже не новые, а краплёные, в аккуратно и незаметно вскрытой упаковке.

Ладожский шулерствовал, но делал это осторожно. Все должники считали его просто хорошим, удачливым игроком, притом весьма благородным: он прекращал игру, видя, что «жертва» вошла в неуправляемый азарт и готова проиграться до последней нитки. Иной раз с ним даже ссорились об этом, зато потом, наутро, от души благодарили.

Кое-кто из давних знакомцев покойного припомнил историю, которой тот объяснял свой отказ играть дальше. Он обыграл приятеля до полного разорения, а тот взял да сгоряча той же ночью застрелился, едва оказавшись дома. Было это на летних дачах в четырнадцатом году, после чего Ладожским овладела нервная охота к перемене мест, сошедшая на нет буквально год назад.

Этого было недостаточно, чтобы быстро найти подробности давней истории, но вполне хватило задуматься: уж не это ли происшествие охладило романтический пыл совсем юной тогда Татьяны Сундуковой, ещё никакой не княгини? Если событие настолько впечатлило шулера и любителя жить на широкую ногу, что он начал дуть на воду, обжёгшись на молоке, сорвался путешествовать в неспокойное военное время, и явно не в благоустроенную Европу, тогда полыхавшую, то как оно могло сказаться на влюблённой девушке?

Да, не обязательно именно так всё было, но... Уж больно ладно сходилось. Подробности бы вызнать, да только станет ли княгиня откровенничать? А ведь эта история тоже может быть следом убийцы. Для мести за того несчастного как будто поздновато, но кто знает, что за друзья и родные у него остались?

Приказ о содействии доставили через два часа, и Шуховской благословил подчинённого на сложный разговор, едва не перекрестив в спину.

Первым делом, явившись в дом князя, Хмарин спросил, на месте ли хозяин. Оказалось, тот вернулся со службы, и Константин не знал, к добру это или к худу. Вроде бы и неплохо сначала поговорить с Татьяной Дмитриевной, она наверняка куда менее стойкая особа, нежели муж, особенно если сказать ей про письма. Но Хмарину претило давить на молодую женщину, которая ни в чём не виновата, а лишь имела несчастье в юности влюбиться в недостойного человека, даже если она не сохранила верности мужу и что-то с Ладожским у них произошло.

Шехонская музицировала за роялем, и недурно, а вот подстроить инструмент стоило бы, особенно в малой и второй октавах. Однако музыка при появлении гостя оборвалась, и он напомнил себе, для чего явился.

Княгиня сидела на изящной банкетке, а её супруг стоял рядом, облокотившись на инструмент, но, увидев Хмарина, выпрямился.

Положенные приветственные расшаркивания много времени не заняли.

– Чем обязаны визиту? – заметно хмурясь, спросил князь.

– Я расследую убийство господина Ладожского, произошедшее в ночь со среды на четверг на набережной Крюкова канала, – ровно проговорил Хмарин, пристально следя за реакцией князя. Теперь уже нет сомнений, что это был он.

– Вот как? Мне казалось, вы уже разговаривали с моей супругой, не понимаю, что ещё нужно, – проговорил князь строго.

Но Константин видел: лжёт. Можно было и не проверять его руки, контр-адмирал препаршиво умел врать, однако формальность соблюсти требовалось.

– Мне бы хотелось взглянуть на вашу правую кисть.

– Это ещё что за номер? – Шехонский сцепил руки за спиной. – На каком основании?

– На теле покойного обнаружены следы побоев, и есть свидетель, который видел возле «Луна-парка» на Офицерской человека, очень похожего на вас, и начало конфликта – тоже.

– Это чушь! – выплюнул князь, набычился. – Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?!

– В данный момент, очевидно, с мужем оскорблённой женщины, который пожелал вступиться за её честь. – Хмарин очень старался говорить ровно и выбирать наиболее нейтральные формулировки, он бы и не вспомнил, когда последний раз настолько тщательно следил за словами. Слишком опасно было сказать что-то лишнее, слишком хотелось сказать лишнего.

Если бы себя не выдал Шехонский, его бы выдала жена. На этих словах княгиня побледнела, брякнули клавиши под уроненной на них ладонью.

– Верните письма! – процедил контр-адмирал, шагнув вперёд, чем с головой выдал собственную осведомлённость о шантаже и его предмете.

– Не могу, они являются вещественным доказательством и приобщены к делу.

– Ах ты щенок!.. – Пальцы левой руки судорожно дрогнули, правой – сжались в кулак.

– Ваше превосходительство, держите себя в руках, пока не превратились из благородного мстителя в обычного разбойника, – не шелохнулся Хмарин.

– Пошёл отсюда! Вон из моего дома, чтобы ноги твоей здесь не было! – прогромыхал в ответ князь. – И простись с погонами, мерзавец! Твоему начальству будет доложено. Вон, пока лакеи не выволокли! – он указал на дверь. – А то и плетей получишь!

– Ваше превосходительство, вы забываетесь. – Губы настойчиво пыталась растянуть ухмылка, но Константин контролировал себя. – Вы можете отдать такой приказ или даже убить меня, воля ваша, но хуже сделаете только себе. Я здесь при исполнении и с санкции вашего командования, давайте не будем усложнять. Мне и без того с каждой минутой всё меньше верится, что вы ограничились только парой затрещин.

– С какой ещё санкции? – взял себя в руки контр-адмирал. Гербовая бумага лежала у Константина в специально для этого прихваченной плотной солидной папке. Пробежав её глазами, князь ещё больше посмурнел. – Ах вот кто тебя послал! Русин! Ну, теперь-то ясно, кто это затеял...

– Хочу напомнить, что и без этой бумаги вы, ваше превосходительство, не проявили особого рвения в помощи следствию. Полно вам, я не задал ни одного оскорбительного вопроса ни вам, ни тем более госпоже княгине и даже пока не обвиняю в убийстве. Предъявите, пожалуйста, правую руку и расскажите, чем, по вашей версии, завершился разговор с Ладожским, и я оставлю вас в покое.

Шехонский молча подошёл и под нос сыщику предъявил сбитый кулак, который начал подживать.

– Благодарю, – невозмутимо кивнул полицейский, и не подумав отшатываться. При всей суровости контр-адмирала в Хмарине сейчас не было ни капли страха, одно только чувство удовлетворения. – Так чем закончился разговор?

– Поговорили и разошлись. Это всё? – Князь смотрел на пришельца почти с ненавистью и – это Хмарин отмечал с особенным удовольствием – с затаённой тревогой.

– Госпожа княгиня, как фамилия того молодого человека, который застрелился из-за проигрыша Ладожскому?

– Алёшин, – пробормотала она растерянно, потом опомнилась: – Погодите, какого молодого человека?

– Благодарю. Вопросов много, но вы же не желаете сотрудничать со следствием. Честь имею! – не без насмешки щёлкнул каблуками Хмарин и развернулся.

– Да что ты о чести знаешь, щенок! – выцедил Шехонский в спину.

Константин сумел не запнуться, не обернуться и, уж конечно, – смолчать. Легко сбежал по ступеням внутренней лестницы, принял от лакея верхнюю одежду. Шапку нахлобучил не глядя, на ходу накинул шинель, намотал шарф и так выскочил на крыльцо. Ещё несколько ступеней, чисто выметенный скверик – пара десятков шагов. Там завернуть за угол, зажать под мышкой папку, дрожащими пальцами выдрать из портсигара папиросу, прихватить её мундштук губами, закурить, закрывая спичку от ветра и сквозь зубы матерясь.

Разжать сведённые бешенством челюсти Хмарин сумел только через пару затяжек, тут же опомнился и принялся застёгивать одежду. Ледяной ветер горстями швырял в лицо снежную крупу и мелкую гранитную крошку, которой посыпали тротуары. Очень хотелось поднять воротник.

Он бы многое мог рассказать этому человеку о чести, но едва ли тот понял бы хоть слово. Проще глухому музыку показать.

* * *

22 февраля 1925 года

В субботу у Анны по плану предполагался выходной, но один из коллег слёзно просил подменить, и Титова согласилась. Знала бы, какую погоду подкинет родной Петроград... Да всё одно не смогла бы отказать, повод-то солидный – коллега дочку замуж выдавал! Этим она и утешала себя весь день, который выдался весьма насыщенным. Люди, словно сговорились, старательно погибали вне тёплых домов. По счастью, хотя бы с гнилостными изменениями не попалось ни одного, тут студёная зима играла на руку. Впрочем, устанавливать давность смерти этаких вот замороженных – тоже дело неблагодарное.

На следующий день утром, готовясь прожить второй день в том же безумном ритме, Анна с удивлением обнаружила, что все желавшие непременно отправиться в лучший мир на этой неделе сделали это раньше, так что ей удалось спокойно поработать в морге, а единственный выезд оказался не на улицу, а в огромный магазин Гвардейского экономического общества на Конюшенной, где в толпе некоего господина не самой благообразной наружности ловко пырнули под ребро чем-то тонким и острым. Поначалу вовсе подозревали сердечный приступ, но внимательный осмотр расстроил и городового, и чиновника сыскной полиции.

К облегчению Анны, прибыл не новый её знакомец, а один из давних, работать с которым было легко и приятно: начальник Казанской части Котиков.

– Может, сговоримся и вы напишете в заключении, что умер от приёма чего-то острого? – устало предложил он, выслушав предварительный вердикт.

– Отчего это вы, Пётр Степанович, так не настроены работать?

– Да настроен, – сокрушённо вздохнул он. – Только безо всякой картотеки этого господина назову. Христенко Васька, вор и мошенник. А ежели кто этого ловкого малого шильцем или заточкой пырнул, так из своих явно, может, из тех, кто и без него в розыске, а этих ловить – морока. Ну да что делать, будем работать!

Городовой, взяв себе в помощь одного из местных знакомцев, отнёс труп до фургона.

Обратно на Выборгскую Анна попросила ехать через Петроградскую сторону, чтобы заглянуть, пользуясь случаем, в родную «Пижму» для консультации кое с кем из преподавателей. На удачу. День воскресный, но вдруг повезёт?

Не о Ваське Христенко посоветоваться, конечно, правдоподобное заключение о его смерти многоопытно выдал ещё полицейский. Титовой не давали покоя раны на теле Ладожского. Всякие случаи попадались в практике и ей, и коллегам, всякие разбирались во время учёбы, но этот – совсем ни на что не похож. «Не станет никто в здравом уме столь тщательно отмывать некий весьма неудобный инструмент, а если так готовился – отчего не взял обычный нож? А если не готовился – как оружие у него оказалось столь чистым?» – вопрошала она сама себя.

Знакомых преподавателей нашлось трое, остальные спокойно отдыхали по домам. Повезло, что среди них оказался большой любитель холодного оружия и коллекционер разнообразных экзотических повреждений Яков Степанович Бабин. Более того, он даже слегка обнадёжил ученицу.

– Вот что, голубушка, что-то мне это всё напоминает, а что – я и не соображу пока, – признался он, привычно сложив полные руки на большом круглом животе, который носил перед собой очень гордо и торжественно и за который получил среди учениц прозвище Барабан. Бабина любили – он был незлым, умным и умел интересно рассказывать. – Записи надо смотреть. Удачно, завтра понедельник, и я дома, спокойно обдумаю всё. Если соображу что путное, я вам в Бюро или Ряжнову лично телефонирую, его номер у меня имеется.

Анна была согласна на звонок хоть чёрту лысому, если тот черкнёт ей после записку. Задачка никак не решалась, и все встреченные на пути предметы девушка первым делом мысленно примеряла к ране – и не находила совпадений. Что же такое необычное оказалось под рукой у кого-то на тёмной улице, что поставило в тупик всех экспертов Бюро? Очевидно, нечто такое, на что и не подумаешь с ходу, для убийства как будто не предназначенное...

С этой мыслью она прожила весь день, на это же жаловалась брату вечером.

– Попробуй отвлечься, – сочувственно предложил Натан. – Вы ведь завтра с Водовозовым на оперетту идёте?

– Да, в «Луна-парке» премьера новой работы Кальмана, «Графиня Марица». Говорят, с большим успехом идёт.

– Та самая? В газетах писали, что в феврале начались спектакли. Странное время для премьеры.

– Пьеса совсем новая, когда сумели раздобыть – тогда и поставили. «Буфф» на зиму закрывается, и здешний хозяин не мог не воспользоваться преимуществом. Тумпаков, верно, локти кусает, но ничего не поделаешь, тут он со своим летним садом проигрывает, нынче все ломятся в «Луна-парк». Уж не знаю, как Владимир достал билеты.

– Постарался. Одного я в толк не возьму, он за тобой ухаживает или нет?

– Да я и сама не понимаю, – рассмеялась Анна. – Знаешь, мне кажется, ему нравится разговаривать со мной и посещать подобные увеселения, но едва ли он рассматривает меня как будущую супругу. У него как будто совсем нет друзей, и меня он видит именно в таком качестве.

– Находишь это странным?

– Да нет. Он не тушуется без повода, легко поддерживает беседу, не бежит от общества и интересуется жизнью света. Да и неплохой как будто, уж всяко не отъявленный мерзавец! И вот такому не с кем в театр сходить?

– А ты что же, тоже не видишь в нём возможного супруга?

– Он славный, но нет. Мне больше по душе Олин пример. Если выходить замуж не по любви, то стоит ли это делать? – проговорила Анна.

По лицу брата промелькнула тень, и только тут она поняла, что невольно задела свежую ещё рану – Александру брат любил искренне и отчаянно, а вон чем кончилось!

Неловкий момент прервало дребезжание дверного звонка, и Натан отправился открывать – чтобы через минуту вернуться в гостиную с весьма неожиданной гостьей.

– Таня? Что с тобой? – ахнула Анна и слетела с кушетки, на которой до сих пор читала, забравшись с ногами. – Что-то с ребёнком?!

Она обняла бледную подругу за плечи, бросив испуганный взгляд на брата. Натан растерянно развёл руками, а там и княгиня дёрнула головой, сумела унять дрожь, сдержать слёзы и проговорила:

– Слава... Он...

– Что Слава?! – Титовы переглянулись.

– Его обвиняют в убийстве!

Анна сначала облегчённо выдохнула, потому что по виду подруги поначалу предположила худшее, а потом осознала смысл сказанных слов:

– В каком ещё убийстве? Что за нелепость?!

– Ладожского! Он... Аня, но ведь он не мог! Он собирался с ним только поговорить! Да, ударить мог, Слава, бывает, горячится, но... Аня, он не мог убить человека вот так! Он письма потребовал вернуть, и Евгений согласился. Но этот сыщик! Я уверена, он уже Славу приговорил. Ты бы видела, какие у него жуткие, злые глаза!

– Пойду воды принесу. – В другой ситуации Натан предложил бы коньяк, но не беременной женщине же!

Княгиню удалось успокоить через четверть часа, и тогда она сумела наконец внятно рассказать всю историю. О том, как влюбилась в этого Ладожского, писала ему письма, а потом как застрелился, проиграв ему в карты, жених её подруги Марьи – Алёшин Владимир. Из-за этой смерти разразился страшный скандал, уже тогда Татьяна заподозрила, что играл этот человек нечестно. Разум понимал, что любить такого нельзя, а глупое сердце – продолжало к нему тянуться. Затем больше в борьбе с собой, чем по зову милосердия, Татьяна отправилась на фронт, встретила там своего князя и за минувшие годы думать забыла о юношеском увлечении, лишь иногда с грустью вспоминала всю эту историю, потеряв связь с подругой.

Как оказалось, не забыл Ладожский. Притащился на именины, а после начал являться незваным, писал – длинно, красиво. Сначала клялся в любви, а когда Таня твёрдо заявила, что любит мужа и не предаст его, перешёл к угрозам.

Письма. Глупые письма влюблённой девушки. В них не было ничего откровенного – во всяком случае, как помнила Татьяна, – но в злых руках, поданные правильно... Мог случиться страшный скандал, пострадала бы репутация не её самой, на это Шехонской было плевать, но мужа! Катастрофа. Ни о какой карьере и снисхождении командования тогда бы и речи не шло! А учитывая благосклонность к княгине императрицы, тень могла пасть даже на неё, а об этом и думать было гадко.

Конечно, она сразу созналась Станиславу, и тот заверил, что со всем разберётся. В среду приехал поздно, сказал, что договорился, шантажист отдаст письма и не станет продолжать донимать Татьяну... А наутро явился этот следователь, пытавшийся опознать Ладожского.

– Не знаю, как я не умерла тогда на месте, – прерывисто вздохнула она. – Но казалось, он мне поверил, ушёл, а теперь...

– Почему ты мне ничего не говорила? – посетовала Анна. – Боже, и я его к тебе отправила! Да если бы знала...

– Ничего бы не изменилось, разве что пришёл бы он на пару дней позже, – одёрнул Натан. – Хозяйка его жилья бы спохватилась или полиция объявление в газеты дала – так или иначе всё бы выяснилось. Но почему ты думаешь, будто Хмарин винит твоего мужа?

– Он вчера приходил. Натан, он как к врагу приходил, понимаешь? Жуткий тип, невероятно жуткий! От взгляда мороз по коже, и его лицо... – Татьяну явственно передёрнуло.

– Ты преувеличиваешь, – укорил Титов. – Обычный он. Аня, ты ведь с ним разговаривала!

– Грубый и совершенно невоспитанный тип, – отозвалась та, и брат вздохнул.

– Натан, можно что-нибудь сделать? – Княгиня схватила его за запястье. – Я уверена, Слава никого не убивал, но этот человек не слышит, что ему говорят! Слава обращался к Эбергарду, тот поговорил с министром, но Русин первый успел, и министр отказался вмешиваться. Сказал, дело сыскной полиции. А если это человек Русина, то ясно же, что он решит! Чтобы ослабить Эбергарда, тот и не на такое пойдёт, он терпеть не может адмирала ещё с войны... – торопливо, на одном дыхании выговорила княгиня, и Титовы снова озадаченно переглянулись.

– Таня, я вполне уверен, что Хмарин – честный человек и ни на кого он...

– Да он же с приказом от Русина явился! – княгиня вновь судорожно вздохнула. – Слава мрачнее тучи, слухи уже ходят... Я не представляю, что делать!

– Успокойся, во-первых, тебе о ребёнке заботиться надо. Мы что-нибудь придумаем. Я уверена, никто не обвинит князя в том, чего он не совершал.

Натан качнул головой и ничего не сказал. Спорить – ещё больше расстраивать едва пришедшую в себя Шехонскую, она и так взвинчена до крайности, а уговаривать... Даже из лучших побуждений Титов не любил врать. Он плохо знал князя и не мог столь же слепо и искренне поверить в его невиновность, как женщины, зато знал репутацию Хмарина. Человек жёсткий и упрямый, тот, однако, отличался принципиальностью и честностью, взяток не брал, так что если подозревает контр-адмирала – значит, располагает уликами. Что тут сделаешь!

Разве что расспросить, попытаться в чём-то следователя убедить, да вот только... Натан уже сдал дела, да и после давешнего скандала репутация его оставляла желать лучшего. И даже если не брать это в расчёт, с Хмариным они не друзья, тут сунешься – только хуже сделаешь, подтолкнёшь к мысли, что дело нечисто, раз такая суета поднялась.

Всё это он объяснил сестре через полчаса, когда Татьяну усадили в автомобиль и отправили домой, к мужу, который наверняка встревожится, если не застанет супругу дома по возвращении.

– Ты прав, – печально признала Анна. – Во всём прав. Но мы же не можем оставить всё как есть! Понять бы, отчего он так вцепился в Станислава.

– Ну знаешь! У него был мотив, и морду Ладожскому набил именно князь. Тут сложно не уцепиться! И бумагу от этого Русина я отлично понимаю, с ним Шуховской знается.

– Эти их штабные игры меня в последнюю очередь беспокоят! – отмахнулась сестра. – Бедная Таня...

Они некоторое время ещё обсуждали эту историю, а потом разошлись спать. Говорить брату, что одна идейка имеется, пусть и безумная, Анна не стала, стоило бы обдумать её до утра и не рубить сплеча. Вдруг придумается что-то менее глупое?..

* * *

11 августа 1916 года, местечко Чантра, Чёрное море

Солнце жарило так, словно искренне ненавидело копошащихся внизу людей и жаждало спалить их дотла. Ни движения ветра внизу, ни облачка в зените белёсого, выгоревшего неба; белые кляксы мчались вдоль горизонта, но всё мимо, будто они тоже избегали огненного глаза.

Невыносимо хотелось сбросить мундир, а лучше – всё до нитки, и ухнуть прямо с причала в рябую, дрожащую воду. Расстёгнутый китель не спасал, рубашка под ним промокла насквозь, сапоги казались раскалёнными. Хмарин, человек северный, всегда недолюбливал жару, но здесь даже командир роты старший лейтенант Филимонов ругался, а он – урождённый севастополец, привычный.

Жара тяготила, но сильнее тревожили знакомые каждому моряку признаки близкой непогоды. И тишина. Пыльная, гудящая крыльями вездесущих мух и орущая чайками над головой. Командир то и дело поднимал к глазам бинокль, остальные тоже нет-нет да и поглядывали в подёрнутую дымкой даль, на обводы одинокой «Святой Анны» – броненосного крейсера прикрытия.

Десант начался легко. Боя не случилось: тех, кто мог бы оказать сопротивление, удалось застать врасплох перед рассветом, а остальные забились по домам и старались лишний раз не показывать носа на улицу. И даже таких в этом сонном городке с каботажным портом было немного. Эта Чантра даже на картах мало каких значилась.

Момент рассчитали точно, и место для высадки выбрали отличное. Турки были слишком уверены в собственном флоте, готовились к сражению в другой части побережья и проворонили несколько мелких посудин под прикрытием крейсера. И до сих пор не очухались. Но долго ли ещё они будут смотреть в другую сторону? Минуты утекали сквозь пальцы, и недалёк тот час, когда чаша клепсидры опустеет...

Константин проверил караулы и пулемёты. Люди ругали жару и ворчали: уж лучше бой, чем этакое ожидание. Больше боя ждали только кораблей.

Доложил командиру.

– Что? – коротко дёрнул головой в сторону моря.

– Тихо, – плюнул Филимонов.

Крейсер недавно отошёл от берега. По рации обещал подойти в четверть часа по команде, а пока не хотел привлекать внимания – на горизонте маячили чужие миноноски.

– Где эти чёртовы основные силы? Чего телятся?! – Мичман Кроль, щурясь на край неба, крепко ругнулся.

Ему никто не ответил и за матерщину не окоротил: вопрос тревожил всех. Радист, притихший со своими наушниками у стены в теньке, тоже выглядел хмурым.

– Разойтись по местам, – буркнул в усы Филимонов.

Разошлись. Константин по дороге завернул к мелкой полусухой речке, дававшей жизнь городку, умылся, полил на голову, набрал во фляжку свежей холодной воды. Стало легче, но ненамного. В ёжик постриженные волосы высохли, казалось, ещё до того, как он распрямился.

Солнце перевалило за зенит, а жара ещё не подобралась к своему пику. Горизонт темнел на глазах. Ржавый привкус во рту отдавал кровью. Дышалось туго, вязко, словно с каждым вдохом сильнее давило на грудь.

Не жара давила. Тишина. Близкий шторм. Неизвестность. А есть ли там где-то эти основные силы?..

Когда первый раз грохнуло, никто не понял – гром или взрыв. Подобрались, до рези в глазах вглядываясь в море, в дорогу, в небо. Кожей ощущая особенно звонкую, напуганную тишину.

За первым раскатом пришёл второй. А за третьим – дождь пополам с пламенем хлынули на пристань. На лодки. На надежду выжить.

– Навесом кладут, – сквозь зубы выцедил кто-то из матросов.

Клали прицельно, словно пристрелялись когда-то. От бессилия хотелось грызть камни: даже если пойти на самоубийство и попробовать подобраться к орудиям, всё равно будет уже поздно.

– Сёмин, за камень вон туда и семафорь на «Аньку»! – велел Хмарин.

Чёрт знает, где там радист, жив ли вообще! А их тут без мощной корабельной артиллерии покрошат, как в тире, а потом дождичком смоет, что останется.

Через четверть часа в бухте не осталось ни одной лодки на плаву, на суше – ни одного целого дома. Ещё через минуту, с испуганным криком матроса «командир, они уходят!», не стало шанса спастись.

А потом пламя и грохот обрушились на головы смертников.

Глава четвёртая. На казённой квартире

23 февраля 1925 года

Воскресенье у Хмарина получилось выходным только наполовину – пришлось встретиться с теми знакомцами Ладожского, которые не согласились говорить по телефону. Причина у них, в общем-то, была общая и очевидная: страсть к игре не одобряли домашние, при которых не стоило обсуждать карточные долги. Один только, совсем зелёный прапорщик Измайловского полка Терентьев, сказал, что не желал обсуждать друга по телефону с незнакомым человеком, потому предпочёл потратить время и встретиться лично.

Дружба этих двоих носила карточно-светский характер и особенной душевной близостью не отличалась, но такое отношение Константину импонировало. Да и вообще это был первый человек, который из всех знакомых Ладожского считал себя его другом, и Хмарин не упустил шанса расспросить подробнее.

Не зря потратил время. Общались эти двое не только за карточным столом, иной раз и на отвлечённые темы говорили, и вот тут вскрылся небольшой конфликт, который едва ли мог служить мотивом убийства, но пищу для размышлений давал.

Терентьев был ярый монархист, от восторженности которого даже Хмарину стало неловко, и категорически не одобрял резко либеральных воззрений приятеля. Ладожский был сторонником буржуазно-демократического устройства, порой даже с революционным оттенком. Поначалу они страшно ругались по этому поводу, но, понимая, что таким образом рискуют не просто разругаться, а и до поединка дойти, пришли к соглашению не поднимать политических тем и стараться избегать их в обществе. Похвальный компромисс, что и говорить.

Терентьев не знал, участвовал ли Евгений в каких-то кружках или его политические пристрастия являлись лишь пассивным выражением мнения, но для следствия это обстоятельство занятное.

Политических друзей Ладожского прапорщик назвать не смог. Терентьев честно признался, что ему тяжело даются всяческие намёки и уловки с их толкованием, так что он легко мог не заметить за кем-то из общих знакомых даже вполне явных примет.

Связавшись с агентами, которые знались с различными политическими группами, и дав им задание, Хмарин с чистой совестью отбыл домой.

Утро понедельника началось рано, с визита в магазин неподалёку, где уже две недели дожидалась своего часа большая коробка. Ветер принёс потепление, небо прохудилось и трясло на город снежную муку грубого помола, а позёмка охотно закручивала её кренделями и подгоняла привычно ворчащих на погоду петроградцев. У Константина же настроение с утра было приподнятым и умиротворённым. В воздухе чудился запах весны, а смена сезонов всегда примиряла Хмарина с действительностью и заставляла чувствовать себя живым.

Возле своего парадного сыщик остановился, чтобы без спешки покурить. Туда не задувало, так что показалось даже жарко после улицы. Мимо прошёл дворник Редькин, с которым Константин поздоровался, перекинулся парой фраз. Жалобы именно дворников на переменчивость Петрограда действительно вызывали сочувствие, так что он угостил Редькина папиросой, которую тот хозяйственно припрятал на потом.

Хмарин уже почти докурил, когда подкатил незнакомый автомобиль, судя по виду – наёмный мотор. С помощью шофёра наружу выбралась совершенно неожиданная особа, а вовсе не приглашённые гости.

В совпадения сыщик не верил и очень сомневался, что барышню Титову к его дому могло привести какое-то постороннее, случайное дело. И точно: заметив его, та махнула белой ручкой шофёру и устремилась к полицейскому.

– Здравствуйте, Константин Антонович, я бы хотела с вами поговорить. По делу.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся он и подхватил свою коробку. – Ну идёмте, что с вами делать...

Он даже не стал спрашивать, откуда куколка узнала его адрес. Барышня, по всему видать, упрямая как мул, эта что хочешь выяснит. Придержав для неё дверь, Хмарин напутствовал:

– Второй этаж.

Изящную клетку лифта Анна вниманием не удостоила, бодро застучала каблучками по ступеням. Под эту дробь они и поднялись, и Константин потянул незапертую дверь квартиры.

– Проходите.

Изнутри тепло дохнуло свежей сдобой с корицей, и Анна от неожиданности едва не запнулась. Дом этого человека в воображении рисовался мрачной пещерой с духом сырости и пыли, а в действительности обнаружилась хорошая, светлая квартира на несколько комнат.

– Погодите, сейчас шубу приму, – уронил позади Хмарин.

– Тятя, тятя вернулся! – Топоча босыми пятками, в прихожую неожиданно выкатился ребёнок лет шести в холщовых штанах и великоватой рубахе навыпуск. – Это мне?! – Глаза при виде коробки восторженно загорелись.

– Не уверен, – прохладно ответил Константин, без труда поднимая коробку на большую полку над вешалкой. Рыжие брови ребёнка сердито сошлись над переносицей.

Как-то так Анна представляла себе Джонни, мальчишку из истории «Вождь краснокожих», которую читала пару лет назад: копна жёлто-рыжих нечёсаных волос, россыпь слегка поблёкших по зиме веснушек и курносый нос. И хулиганская дырка вместо переднего зуба.

Всего одно но.

– Это девочка?! – потрясённо пробормотала Анна себе под нос, но Хмарин услышал и не оставил без внимания.

– Вы поразительно наблюдательны, – бросил насмешливо. Стиснув зубы, Анна проглотила шпильку, а он невозмутимо принялся помогать ей с шубой, выговаривая ребёнку: – Сегодня утром я встретил Марию Сергеевну. Знаешь, что она мне рассказала?

– Ябеда! – насупившись, проворчала девочка.

– Паша, сдай рогатку.

– Но тя-ать! – надутые губы обиженно задрожали.

– Мы договаривались. Сдай рогатку. Весной поедешь на дачу с тётей Глашей – заберёшь. Если заработаешь.

– Я не поеду с Глашкой! – девочка топнула ногой. – Она противная! Она про тебя гадости говорит!

– Она о тебе того же мнения. Рогатку, Паша.

Голоса он не повышал, но это раскатистое хриплое «р-р» даже Анну заставило почувствовать себя неуютно. Паша, ещё больше надувшись, медленно побрела куда-то в другую комнату.

– Проходите, – обернулся Хмарин к гостье и потянул одну из дверей.

Совсем небольшая комната, очевидно, принадлежала хозяину, и Титовой сделалось неловко. Ещё более неловко, чем в тот момент, когда в прихожую выбежал ребёнок, ожидающий подарка.

Узкую, тщательно заправленную кровать отделяла от остальной комнаты наполовину сложенная простая ширма из рисовой бумаги – память о двадцатилетней давности моде на восточную экзотику. Под окном стоял небольшой письменный стол, чисто прибранный и с блестящим телефонным аппаратом, шкафы с книгами по сторонам, большой сундук в углу, на нём несколько диванных подушек и электрическое бра на стенке. На гвозде на плечиках висел полицейский мундир. Пахло табаком и немного – резко, горько – одеколоном. Причём, кажется, не в комнате, а больше от кителя.

Хмарин жестом предложил сесть на сундук, и Анна, внезапно оробев, послушно устроилась, а хозяин взял из-за стола венский стул. Тот тихо скрипнул, когда Константин сел и выразительно уставился на гостью.

– Итак, что такого неотложного у вас произошло?

– Вы подозреваете князя Шехонского в убийстве Ладожского, верно? – вспомнила она о цели визита.

– А вы за него просить пришли? – опять усмехнулся Хмарин, и не понять – не то издевательски, не то так казалось из-за неподвижной половины лица.

– Нет, хотя я совершенно уверена, что он невиновен. Князь – благородный человек, герой войны, он бы никогда такого не совершил.

– Герой, – брезгливо скривился Константин.

– Не понимаю вашего пренебрежения. – Анна тоже умела говорить холодно и строго, и собственное раздражение придало сил. – Вы не имеете права его судить, вы ничего о нём не знаете!

– Я знаю, что его... геройство двум ротам жизни стоило, – выцедил Хмарин, с которого слетела расслабленная насмешливость. Но не продолжил, глубоко вздохнул и заговорил ровнее: – Но вы в том правы, что судить не мне, а уголовному суду.

– Между тем я совершенно уверена, что Станислав Леонтьевич не убийца. И по характеру преступления, и по оружию это очевидно. Не понимаю причины вашего упрямства и знать её не хочу, однако не могу позволить подруге мучиться, мой долг человека и жiвника – помочь ей всеми силами. Поскольку убедить вас, верно, не получится, я предлагаю пари.

– Пари? – переспросил он с явным изумлением.

– Пари, – твёрдо повторила Титова и встала, протянув ему правую руку. – Если князь невиновен, вы извинитесь перед ним за несправедливые обвинения и признаете наконец, что профессиональные навыки совершенно не зависят от пола.

– А если он виноват?

Анна не могла даже понять, улыбается Хмарин или нет, но не придала значения странному выражению лица.

– Придумайте сами. Ну так что? – спросила она, неодобрительно хмурясь, и выразительно шевельнула пальцами. Мало того что он заставлял её стоять с протянутой рукой, так ещё и продолжал сидеть!

О последнем своём недовольстве Титова пожалела почти тотчас же, потому что мужчина поднялся, и теперь, чтобы смотреть ему в лицо, приходилось запрокидывать голову.

Ладонь её он обхватил и вовсе чудно́, неловко, тремя пальцами. А может, иначе и не получилось бы: руки у него оказались какими-то особенно большими, с длинными пальцами, сухими и горячими. Анна отметила это, когда он ещё у Крюкова канала подавал ей руку, помогая спуститься из фургона, но тогда не обратила внимания.

– Пари, – вновь повторил, словно пробуя на вкус, Хмарин.

– Только одно условие! – Титова крепко вцепилась в его пальцы, словно это могло помочь добиться согласия. – Я буду участвовать в расследовании, так или иначе.

– Иначе – это как те деятельные безмозглые девицы из популярных романов, которые постоянно ввязываются в неприятности? – Вот теперь он ухмылялся откровенно ехидно, но тут Анна не растерялась.

– Именно, – спокойно кивнула она. – Поскольку и вы, и я понимаем, насколько это будет глупо и вредно для следствия, гораздо разумнее объединить усилия.

– И что вы можете предложить этому объединению?

– Как минимум я смогу разговорить князя, да и вообще со мной будут откровеннее многие из тех, кто попросту откажется говорить с вами. Я знаю светское общество и смогу помочь с кругом общения Ладожского. Ну так что? Вы согласны?

– А как же ваша неженская работа? – продолжил насмешничать он.

– Я сумею отпроситься на неделю. Больше того, я уже поговорила с Ряжновым, и он разрешил.

Сыщик молча смотрел на неё очень долго, с полминуты, так что Титова полностью прочувствовала неловкость происходящего, становящуюся с каждым мгновением всё острее. Незащищённой перчаткой руке было горячо от прикосновения, Хмарин нависал и думал наверняка о чём-то дурном, ведь она – скандал! – предлагала мужчине пари, и всё это происходило в его комнате без свидетелей.

– Поцелуй, – наконец вымолвил он.

– Что? – опешила Анна.

– Моя ставка на случай победы – ваш поцелуй.

– Вы намеренно грубите, чтобы я отказалась? – предположила Титова, ещё больше выпрямив спину, хотя будто и некуда было.

– Вы предлагаете мне пари с женщиной, – напомнил Хмарин. – Что мне ещё называть? Не деньги же с вас брать. Но вы ведь уверены в своей правоте, разве нет?

– Хорошо, – решилась она. – Сегодня вы?..

– Сегодня у Пашки именины, а у меня – выходной. Уверяю, по делу Ладожского я сегодня не планирую куда-либо выезжать, вы ничего не пропустите.

– В таком случае я завтра к девяти приеду на Офицерскую.

– Вот уж увольте, – качнул головой Хмарин, только теперь наконец выпустив её руку, словно забыл о ней. – Вы сегодня своими поисками уже изрядно взбудоражили общественность, довольно с них. К десяти я приеду к вам в Бюро.

– Хорошо. – Анна нехотя признала справедливость его слов и посетовала на себя, что утром не подумала о возможных слухах.

– Идёмте, провожу.

Приглашать её задержаться на чай он не стал – едва ли это кому-то пойдёт на пользу и доставит удовольствие, проводил к двери, подал шубу. На обратном пути к себе в комнату снял с ручки двери уныло висящую рогатку, бросил на стол и подошёл к окну. За тонким тюлем виднелась улица, и вскоре на неё выскочила изящная фигурка в каракуле и поспешила по тротуару, пряча руки в муфту, а нос – в воротник.

Кой чёрт дёрнул его согласиться? Спасительница на его голову выискалась, куколка в кружевной блузке. А то бы не разобрался без этой пигалицы!

Её упрямая настойчивость и неожиданный напор обескуражили Хмарина. Он ждал бы уговоров, возмущения, оправданий Шехонского, наконец, упора на те странности и противоречия дела, которые и сам прекрасно знал. А она – ишь ты! – разбираться ринулась. В сыщицу играть.

Посмеяться бы да отправить восвояси, но кое-какая польза от Титовой могла быть, это она верно сказала. Допросить князя по делу стоило, независимо от того, убийца он или нет, а в обществе подруги его жены это наверняка получится куда лучше. Если Шехонский не пырнул колом шантажиста, то мог направить следствие в верную сторону. Куда Ладожский так спешил, что самое веселье в «Луна-парке» пропустил? Уж конечно, не к князю в распростёртые объятия.

Да и Константину, видит бог, лучше разговаривать с контр-адмиралом при свидетелях, и юная барышня как нельзя более кстати: при ней легче не сорваться, удержаться в разговоре от лишних слов и вопросов.

Большой беды в том, чтобы привлечь Титову к расследованию, Хмарин не видел, да и Шуховской не стал возражать. Барышень из благородных в роли агентов привлекали исключительно редко, но бывало. Годы идут, времена меняются, традиции – тоже, да и не чета эта куколка другим сверстницам, с её-то службой и нервами.

Пожалуй, и впрямь стоит утром к Сан Санычу заглянуть, оформить честь по чести. Поворчит да согласится и с чистой совестью барышне выпишет законное вознаграждение – если прок от неё будет.

Про поцелуй вот только ляпнул сгоряча, это верно, но ничего другого в голову не пришло. Пари она затеяла! А что ещё предложить, да так, чтобы вышло честно и лазейка осталась? Свои условия Титова выставила так, что смешно, он хоть сейчас готов выполнить. Извиняться не за что, он никого не обвинял, а в том, что она судмедэксперт толковый, уже убедился. Не в толковости же дело, не в умениях. Хорошенькая молоденькая барышня, жiвница вот ещё, оказывается, а занятие выбрала...

Выучилась ведь! Институт окончила, а потом сознательно пошла трупы резать. Бог знает с чего. Павлина оттого и согласилась в Петроград перебраться, что учиться хотела – на настоящего врача. А барышня Титова...

Константин прихватил папиросы и накинул шинель, чтобы выйти на крыльцо покурить и проветриться. Никогда не любил дымить дома, тем более когда вспоминалось всякое, о чём лишний раз лучше не думать. Старая потеря уже не так травила душу, как в первый год, но всё равно к горлу подкатывала привычная горечь.

Но это ничего, нетрудно пережить. Немного выстудить голову, как избу от тараканов, и пройдёт. На службу ещё отвлечься недурно, но не сегодня. Сегодня он обещал Пашке праздник, и никакой полиции. Девочка воспринимала его службу забавно, словно некую строгую женщину вроде Тамары Сергеевны, хозяйки её начальной школы.

За разбитый фонарь, конечно, стоило бы наказать построже, ну да сам хорош – нашёл кому рогатку давать!

Когда Константин докурил и вернулся домой, стало не до посторонних мыслей: заполучив отца в единоличное владение на весь день, Пашка пользовалась редкой оказией от души и почти не замолкала. Только горки и дали передышку: Хмарины пошли гулять в парк, и вот там некоторое время девочка была занята чем-то более интересным, чем отец. Правда, недолго.

– Нет, тять, я лучше с тобой, – серьёзно заявила она, пару раз скатившись с большой ледяной горки и отказавшись идти в третий. – Горки до весны не пропадут, а тебя завтра убить могут.

Возразить на это было нечего.

Достался Пашке и заготовленный подарок – красивый парусник, который она давно хотела. От немедленных испытаний на открытой воде спасла лишь толща льда на каналах и Неве, пришлось набрать большой медный таз, в котором Арина Семёновна стирала бельё, и до прихода гостей именинница оказалась занята.

В первое время вдовцу с младенцем на руках и без родни помогали сердобольные соседи, а потом через них же к нему в дом пристроили Арину Семёновну Мальцеву, бездетную солдатскую вдову шестидесяти с лишком лет. Столичное существование приносило ей мало радости, довелось помыкаться и по ночлежкам, но женщина умудрилась удержаться на краю – и, найдя свой угол в жизни, шанса не упустила.

Тут не большую взыскательную семью обихаживать, всех забот – единственный ребёнок да мужчина, который домой-то являлся лишь переночевать. Зато квартира хорошая, тепло, вода всегда есть, хозяин – человек спокойный и не то что руку не поднимает – голоса лишний раз не повысит. За пять лет жизни у Хмарина Арина Семёновна так привыкла, что относилась к Константину если не как к сыну, то уж как к племяннику – точно. Пашка её любила, особенно когда Мальцева затевала печь пироги.

Ещё порой помогала соседка, Глафира Аскольдовна. Из девяти рождённых ею детей пятеро выжили, младшему сейчас было десять, так что опыт имелся, и порой она соглашалась приглядеть и за Пашкой, но больше лет до трёх. Отношения у них не сложились, и её обществом и дачей Хмарин больше стращал, как стращают маленьких детей Бабой-ягой.

И Верещагин тоже помогал, конечно, с семейством, которые как раз были приглашены на вечер. Вот, пожалуй, и весь круг знакомств Хмарина за пределами службы. Ещё имелся брат, Егор, но тот жил в Москве и всё общение сводилось к редким письмам.

Верещагины прибыли в срок.

– А где тут наша именинница, а где наша красавица? – ласково проворковала Анастасия. – Ангелочек мой золотой! Дай я тебя поцелую!

Пашку очень редко – и чем дальше, тем реже – кто-то называл ангелочком, так что ласка «тёти Настасии» была принята благосклонно, именинница охотно утонула в сдобных объятиях. Да и вообще Верещагина ходила у неё в любимчиках: добросердечная Анастасия, про себя жалея сироту, лишённую материнской ласки, всегда старалась хоть немного поддержать и от души её баловала, порой даже вызывая ревность собственных детей – семилеток-близнецов Оли и Коли.

К Анастасии Хмарин относился тепло, за друга радовался искренне и видел в его жене всего один недостаток: сердобольная Верещагина уж слишком часто заговаривала о том, что Паше нужна мать, а Константину – довольно уже вдовствовать. Благо хоть до сводничества не опускалась, но и то чувствовалось – со временем дойдёт и до этого.

Сегодня, однако, был Пашин день ангела, так что всё внимание ей доставалось совершенно законно. А у Константина по этому поводу выдалась возможность отвести друга в свою комнату, чтобы немного отдохнуть от звонких детских голосов и расспросить о важном. Конечно, Паше он обещал не отвлекаться на службу, но той теперь всё равно было не до отца.

Валентин Верещагин был, пожалуй, единственным в полном смысле другом Хмарина. Они служили вместе, вместе воевали, вместе погибали, разве что со службы Валя по ранению уволился в шестнадцатом году, после того драматического десанта в Чантре. Константин оклемался, а друг, хотя и выжил, здоровье своё подорвал куда сильнее. Без рук, без ног не остался – и за то спасибо.

Некоторое время говорили о постороннем. Со смущённым весельем Верещагин рассказал, как его едва не облапошили на десять тысяч – дёшево продали несуществующего шёлка, благо тесть вовремя вмешался. Он был крепкий потомственный купец и, пристроив дочку за дворянина, поначалу очень радовался, что зять достался без обычных офицерских пороков – не играл, почти не пил, супругу не обижал и искренне любил, даром что женился отчасти на деньгах. Проблема обнаружилась потом, когда Валентина попытались пристроить к делу.

Он искренне старался, но толковый, мужественный, неглупый офицер, показавший в бою и смелость, и смекалку, оказался в делах коммерческих наивен как ребёнок. На беду тестя, ребёнок был старательный и ответственный, и, видя свои промахи и досаду родственника, упрямо пытался исправиться и разобраться в чуждом для себя деле. Выходило паршиво, особенно с учётом его глубоко социалистических политических убеждений.

Убеждения друга Хмарина и интересовали.

– Валя, а ты знаешь такого – Ладожского?

– Ладожский? – Верещагин свёл светлые тонкие брови.

– Евгений. Погоди, у меня его портрет имеется. – Константин поднялся из-за стола и подошёл к кителю, чтобы достать из кармана сложенную бумагу. – Вот таков этот Ладожский собой.

– И что тебе нужно? – подобрался и явно встревожился Валентин.

– То есть знаешь?

– Видел пару раз, – небрежно пожал он плечами и вернул бумагу.

– Валь, мы с тобой сколько знакомы? – вздохнул Хмарин. – Лет пятнадцать? Ты думаешь, я за это время не научился видеть, когда ты врёшь?

– И всё же мне больше нечего тебе сказать, – насупился тот. – Ты мне друг, но... – Верещагин запнулся. – Я же не на допросе? Да и на допросе другого не скажу!

– С чего бы мне тебя допрашивать? Не ты же его убил, – проговорил Константин.

Валентин неопределённо пожал плечами и кривовато улыбнулся:

– А ты расследуешь его убийство?

– Да. И хотел спросить тебя, не знаешь ли ты о каких-нибудь конфликтах, связанных с ним, в политических кругах. Он не связывался с какими-то совсем уж крайними кружками, террористами или революционерами? Валя? Ты что, правда что-то об этом знаешь?.. – насторожился он: уж слишком серьёзным стало лицо друга в этот момент, знакомо похолодел взгляд.

– Прости, Хмарин, но я не стану с тобой это обсуждать. Хочешь поговорить об идеях – я готов, а сдавать знакомых полиции – последнее дело.

Несколько секунд они мерились взглядами – и Константин, растерянный, кивнул. Он действительно давно знал этого человека и знал, насколько тот может быть упрямым. Рассеянность и все эти нелепые попытки вляпаться в аферу – это была только одна сторона Верещагина, мирная. А вот к своим политическим друзьям он относился как к боевым товарищам. Давить бесполезно и даже вредно, да и исподволь едва ли вытянешь что-нибудь дельное.

– Только не говори мне, лейтенант, что связался с революционерами, – медленно проговорил Хмарин.

– Ты знаешь моё отношение к таким методам, – твёрдо ответил Верещагин. – Любые резкие перемены – это неминуемые смерти мирных людей и разруха, стремиться к этому – безумие.

– Рад, что ты в этом не переменился. – Константин принял примирительный тон. – Что ж, поищу ответы в других местах.

– Ты не в ту сторону смотришь. – Валентин улыбнулся живее и заметно расслабился. – Вряд ли причину смерти Ладожского надо искать там.

– Я смотрю во все стороны, – уверил Константин. – Скажи хотя бы о взглядах! Ладожский мог связаться не с теми людьми?

– Едва ли, – покривился Верещагин. – Ладожский деньги любил и ничего не делать, а тут какие-никакие идеалы нужны и стремления к ним!

– Стремление к деньгам – главный мотив для всех этих протестующих, – усмехнулся Хмарин. – Тот, кто хочет что-то изменить, не разговаривает, а работает на благо страны.

– Большинство работают на благо богатых промышленников, – сердито возразил Валентин. – Как ты предполагаешь это изменить?

– Ладно, извини, – сдержался от продолжения вечного спора Константин. – Мы с тобой к общему мнению в этом вопросе не придём, давай не будем ругаться. Скажи хотя бы, к кому он тяготел? Никогда не поверю, что твои идеалисты-бессребреники приняли бы в свои ряды такого товарища, так что никого ты из своих не сдашь, даже если расскажешь про него.

Верещагин немного помолчал, опустил взгляд.

– Он в разных кружках тёрся. Больше от скуки, по-моему. Примкнул к кому, нет ли, не знаю.

Явно недоговаривал, но дальше давить Константин не стал. Похоже, всё-таки кого-то из знакомых Валентин подозревал, дальше выспрашивать – только ссориться.

– Пойдём, пока Анастасия про нас не вспомнила. Не хочу давать ей очередной повод попрекать меня невнимательностью.

Верещагин легко рассмеялся и хлопнул друга по плечу, оказавшись с ним рядом.

– Смирись, она не успокоится, пока ты не женишься. Доставай баян, отвлечёшь её музыкой, глядишь – забудет о нравоучениях!

* * *

Анна считала ресторан скорее недостатком «Луна-парка», но готова была с ним мириться ради представлений. Классическое искусство отказывалось сдавать позиции новому, так что послушать хорошую оперетту можно было в немногих местах, а зимой – так и вовсе только здесь. Поговаривали об открытии театра оперетты, но пока это были лишь слухи.

Титова хорошо относилась к театру, но высокое искусство – оперу и балет – недолюбливала ровно так же, как творчество большинства современных поэтов, находя слишком заумным, оторванным от жизни и даже устаревшим. Конечно, взгляды эти она старалась держать при себе – неприлично заявлять о таком вслух, но из музыкальных постановок посещала только оперетту.

Постановка была чудесной. Остроумной и лёгкой, с хорошими голосами и забавными моментами, прекрасной музыкой и отличными актёрами – но, к стыду своему, Анна с трудом могла сосредоточиться.

Днём она была занята хозяйственными хлопотами и необходимыми покупками, поэтому всё никак не могла обдумать расследование. Потом встретились ещё несколько шапочных знакомых, отвлекли оживлённой болтовнёй и сплетнями. Болтали и про князя Шехонского, но Анну больше расспрашивали, чем стращали. Она не могла точно сказать, как относились люди к заверениям в невиновности контр-адмирала, но спорить с ней никто не пытался и явственно не возражал.

А вот вечером, когда она встретилась с Водовозовым уже в ресторане, как-то незаметно догнали впечатления утра.

Вроде бы добилась, чего хотела – Хмарин согласился на её участие в расследовании, но всё равно внутри собрался и не пропадал неприятный осадок смутной тревоги. Так ли выбило её из колеи известие, что у него есть ребёнок? И Натан ведь ни словом не упомянул... Но какое её дело, есть и есть! Даже если выглядит и ведёт себя эта девочка словно мальчишка-сорванец, всё это определённо не касается Анны.

Больше задело условие, поставленное полицейским. Она не сомневалась в невиновности Шехонского, но всё равно наглость и прямолинейность этого мужчины обескураживали. Титова не хотела, но перебирала в голове слова и мысли, придумывала какие-то ответы, которых уже не сможет дать, и ощущала мучительно тянущую неудовлетворённость. Надо было поступить как-то иначе, сказать другое, возмутиться, потребовать иных условий – просто ради приличия, потому что... да как он вообще посмел такое заявить!

Глупое, досадное ощущение, от которого, однако, не получалось отделаться.

– Анна, вас явно что-то беспокоит, – заговорил наблюдательный Водовозов в перерыве, когда многие мужчины вышли покурить, а ей и другим барышням принесли десерты.

Владимир табак не любил, к сладкому тоже был равнодушен и после ужина лениво щипал кусочки свежего ржаного хлеба, поданного к еде. О прошлом Владимира Анна знала немногое: только об отсутствии близкой родни. Очень начитанный и заметно образованный, в еде он, однако, был удивительно неприхотлив и питал особенную нежность именно к хлебу, с которым ел всё. Деревенская манера, которая совершенно не вязалась с этим человеком. Анна поэтому даже подозревала наличие неких драматических страниц в давнем прошлом.

– Вы правы, – виновато улыбнулась она. – Простите, одно дело не даёт покоя и занимает всё внимание...

– Позвольте мне устроить сеанс чтения мыслей? – предложил мужчина. – Речь об убийстве, в котором подозревают Шехонского, верно? Вы, насколько я помню, дружны с его женой.

– Вы проницательны, – оценила Анна. – Конечно, дело в нём. Я очень тревожусь за Татьяну. Станислав Леонтьевич сильный человек, он непременно выдержит эту клевету, а вот его супруга...

– Я думаю, в вас говорит дружеское беспокойство, всё же княгиня – женщина стойкая, напрасно вы так о ней тревожитесь. А князь... Полагаю, всё это быстро разрешится так или иначе, полиция не станет затягивать.

– Мне кажется, полиция решительно настроена свалить вину на него, – вздохнула Анна. – Все говорят мне, что Хмарин – хороший сыщик, но я с трудом верю. Он производит неприятное впечатление...

– Анна, вы же учёный и врач, негоже руководствоваться в таких делах личными симпатиями, – укорил Водовозов. – Константин – человек сложный, но и князь, будем откровенны, не робкий юноша, а боевой офицер. Он способен на убийство, как бы вы к нему ни относились, и если он виновен – это придётся принять. Впрочем, я тоже надеюсь, что за всем этим стоит кто-то другой, – примирительно закончил он.

– Скажите, Владимир, а почему это дело не забирает себе Охранка? – вспомнила Анна о службе собеседника. – Оно ведь касается титулованной особы...

– Точно не скажу, могу только предполагать. Не я же эти решения принимаю, да и я – совсем не следователь.

– Неужели? – изумилась Анна. – А чем же вы занимаетесь? Простите моё любопытство, но я всегда думала, что именно это – как раз и есть обязанности вашей службы. Расследовать особенно щекотливые дела.

– Щекотливость – слишком неопределённое понятие, чтобы вносить его в инструкции, – улыбнулся Водовозов. – Наше отделение занимается расследованиями, касающимися безопасности императорской фамилии и всей империи, а случай с Ладожским едва ли имеет подобный масштаб. Даже если преступление совершил князь Шехонский, то по причинам личного характера, а это дело полиции.

– Странно, отчего же Натану тогда столь невероятно везло, что его расследования всё время с вашими коллегами пересекались? Неужели у нас столько преступлений совершается именно по названным мотивам?

– Боюсь, мне нечего ответить, – он развёл руками. – Простите, Анна, но я не интересовался, какие именно дела вёл ваш брат. Да и обязанности мои лежат очень далеко от следственной деятельности. А рассказать вам о них подробнее я не могу, не имею права.

– Это вы меня извините, Владимир, – опомнилась она, – я не должна была об этом заговаривать и совать нос в ваши дела.

– Вам не за что извиняться. Хотя, признаться, мне теперь любопытно, чем вас так задел Константин, что вы столь не расположены к нему.

– А вы хорошо знакомы?

– Лучше, чем с Натаном Ильичом, – уверил Водовозов. – Но избавлю вас от уверений в его достоинствах и талантах. Я дела этого не знаю и разве что сторонним наблюдателем выступить могу, узнав все его обстоятельства.

– Знать бы ещё эти обстоятельства, – вздохнула Анна. – А больше – что там в голове у сыщика!

Владимир ответил острым коротким взглядом, задумчиво качнул головой.

– Что ж, если захотите обсудить всё это – я к вашим услугам. А там время покажет, кто был прав, а ошибаются и разочаровывают порой и те, в ком мы ни минуты не сомневались.

Последнее прозвучало с чувством, как нечто личное, но Анна постеснялась расспрашивать, кто именно так его расстроил. Хотя слова эти невольно задели.

Анна наконец осознала и сумела признаться себе в том, что подспудно тревожило. Да, она хотела Тане добра и мужа её уважала, но... настолько ли хорошо она его знала, чтобы столь убеждённо говорить о невиновности? Водовозов прав. Порой даже те, кого мы, казалось бы, хорошо знаем, преподносят сюрпризы. Князь – человек горячий, жену любит искренне и преданно, ради Татьяны он мог бы совершить что-то невероятное и даже ужасное.

В том году Натан – брат, которого, казалось бы, знала едва ли не лучше, чем самоё себя, – и то сумел не просто удивить, а озадачить и встревожить, даже почти напугать своим поведением. А тут...

Анна решила обязательно поговорить с князем. Что не вызывает ни толики сомнения – так это прямолинейность, честность и порядочность Шехонского, и если он станет врать о Ладожском, она это заметит. Наверное. Очень хотелось, чтобы это было именно так.

– Скажите, Владимир, а Евгения вы знали? Ладожского. Что он был за человек?

– Увы, и тут я не помощник, – признался он. – Мы были едва знакомы, порой встречались на светских приёмах, и только. Не припомню, где именно нас представили, но это было недавно. Визитов мы друг другу не наносили, дружбы не водили. Я равнодушен к картам, а он предпочитал их любым другим развлечениям, к тому же при службе, вы это лучше меня знаете, не выходит вести насыщенную светскую жизнь.

– Да и не хочется, – легко подхватила Анна. Этот вопрос они обсуждали не раз.

Тут им пришлось остановить разговор: окончился перерыв, свет частично померк и представление двинулось дальше своим чередом.

Тревогу разговор не умалил, но Анна сумела отвлечься от переживаний и увлечься опереттой, так что остаток вечера прошёл в удовольствие.

* * *

1916, август, берег Чёрного моря

От двух рот их осталось шестеро. Возможно, кто-то попал в плен, только неизвестно, что хуже: смерть или турки.

Вчера было семь, но раненый матрос Рожин не пережил ночь. Похоронить толком не могли, нашли неглубокую щель под скалой да привалили камнями, Верещагин скрутил из колючих веток крест – вся могила.

Наверное, скоро останется пятеро, потому что связист Штепа тоже был плох, не приходил в себя, иногда только бредил. Тащили его по очереди, но больше Константин – как самый здоровый. От контузии лейтенанту перекосило физиономию, говорил он с трудом и одним ухом почти не слышал, но идти мог, а силы ему всегда было не занимать.

Сёмин пытался ныть, что все они подохнут в этих горах, не от голода – так на турок нарвутся, но Хмарин однажды молча двинул ему в морду, и матрос заткнулся. С тех пор от него слышали едва ли больше пары слов, лицо было злым, челюсти – сжаты, но хотя бы шёл без истерики. Берёг правую руку, но рана выглядела пустяковой, только что болезненной, и пока не воспалилась.

Правый бок Верещагина от бедра до подмышки заливал тёмный кровоподтёк, Валентин подволакивал ногу и не мог распрямиться, но упрямо ковылял и вроде держался, тоже без жара. Матрос Юдин почти не слышал, легко контуженный, и порой шатался, тогда его поддерживал Таиров – последний из выживших. Ему повезло больше всех, мальчишка отделался ссадинами, но проку от него немного – мелкий, щуплый, он был двужильным и выносливым, только силой бог обделил. Зато наблюдательный и ловкий, он бегал на разведку, когда останавливались передохнуть.

После артиллерии тех, кто остался в живых, добивали пешим строем – пытались сохранить оставшиеся дома и сжавшихся в подвалах людей. Предлагали сдаться, только не на тех напали. Константину тоже претило поднимать руки или прятаться, однако быстро стало понятно, что оборону не организовать, да и принимать командование у убитого Филимонова... На словах хорошо, а кем командовать, кого организовать? Против кого? Бились с остервенением, да только сколько их – против целой армии! А шторм поставил крест на надежде на подкрепление.

Не было никакого плана, когда он решил прорываться в горы. Было несколько человек рядом – и сумасшедшее желание жить. Назло. В справедливость он не верил, наказать виноватых и предателей – кто ж ему позволит. Но хотя бы не сдохнуть, хотя бы иметь возможность плюнуть этой мрази в лицо! А дальше пусть в матросы разжалуют, плевать.

До сих пор не верил, что удалось, и не понимал – как? В дыму, в дожде, за грохотом и криками... С Божьей помощью, не иначе.

Хмарин перед десантом вызубрил карту окрестностей и теперь вёл свой чуть живой отряд из Чантры в соседнюю бухту, надеясь разжиться там хоть какой-то лодкой. Повезёт – доберутся до своих, а нет... Подохнуть никогда не поздно, а тут – какая-никакая цель, не для него, но хотя бы для отчаявшегося Сёмина и Вальки, который пытался шутить и подбадривать хмурых товарищей, пусть и сам чуть дышал.

Днём они не шли – после дождя опять навалилась жара. Не такая мучительная, но тяжёлая для раненых. Солнце днём выедало глаза, заставляя людей молиться о сумерках и дожде. Но с облаками не везло.

К бухте они вышли на третий день к вечеру, без новых потерь. Не деревня даже – несколько халуп, облепивших крутые склоны.

И лодка была. Моторный катер, такой же облезлый, как дома рядом. Точно не военный, а на остальное плевать.

Таирова отпускать на разведку было тревожно. Не из подозрений в предательстве, Хмарин боялся: а ну как вляпается? Это не пустые горы, там люди! Да только выбора особого не было, Хмарин и на родном языке едва говорил, двигался неловко, где ему с турками переговоры вести! А татарин смышлёный, веры с местными одной. Авось и поймёт чего-то...

Одно радовало после его ухода: в деревне было всё так же тихо и мирно, а поймают лазутчика – наверняка шум подымется. Час, другой... ожидание притупляло внимание и выматывало нервы, так что, когда Таиров вдруг возник возле их убежища, да не один, а с невысоким толстым турком, Хмарин едва не пристрелил обоих.

Повезло. Им чертовски повезло опять. Турок оказался наполовину греком, сносно болтал по-русски, сетовал на то, что война торговле мешает, и кой шайтан султаны между собой не поделили – то ему неинтересно, а вот его маленькая торговля...

Контрабандисты.

По всему видать, в проклятой Чантре ангел осенил кучку моряков крылами, иначе объяснить всё посыпавшееся на головы везение не получалось. Ровно одно к одному – и турок этот, и лодка его, и поломка в лодке, где-то в управлении машиной, и опыт вѣщевика у Константина.

Русского производства машиной! Он глазам своим не поверил, когда увидел знакомые буквы и клейма. Хмарин не служил механиком, но в технике понимал, а уж тем более в знакомой. И гармошка губная не потерялась, оттягивала карман, благословенна будь любовь к музыке и нежелание с ней расставаться, и даже перекорёженный рот не помешал...

Сторговались. Вырвались. С машиной он справился, грек не подвёл, радист оклемался...

Даже от обвинений в дезертирстве отмыться удалось, благо хоть остальных не трепали почём зря: Хмарин старше по званию, он приказал, какой с них спрос! А вот ему нервы вымотали, невзирая на контузию. Уж думал – так и сожрут.

Потом он уже узнал, что спасли его рация, выживший радист и – неожиданно! – Сёмин, у которого оказался какой-то совсем непростой крёстный. А ещё случайно выяснил, что командиру «Святой Анны», бросившему две роты на смерть, за тот бой дали Георгия третьей степени.

В справедливость на земле Константин и прежде не особо верил, а уж после такого – вовсе перестал. Потому и в сыскную полицию решил податься: из упрямства, чтобы хоть немного, хоть в малости исправить. Всем не поможет – так хоть двум, трём, пяти людям! Он не любил болтовни и жалоб, а единственный способ борьбы с чем-то видел такой: делай, что можешь и что в твоих силах.

А там высшая справедливость рассудит, кому и за что причитается.

Глава пятая. Главный морской штаб

24 февраля 1925 года

– Георгиевский кортик? Чей? – удивился Хмарин, когда Шуховской полез в несгораемый шкаф, выложил на стол несколько тонких брошюр и придавил их оружием в ножнах.

– Не ответили пока, – отозвался Сан Саныч и вернулся за стол. – Всё, что было у Ладожского в банке, вот оно. Как думаешь, откуда кортик?

– Выиграл, – без колебаний ответил Константин. – Его вряд ли награждали, к воровству как будто не склонен, а покупать – да на кой?

– Кто же этак оскандалился-то? – нахмурился Шуховской. – Позор какой – наградное оружие заложить!

– Нового образца кортик, – заметил Хмарин. – За Великую войну. Может, наследник продул?..

– Неизвестно, что хуже, – недовольно шевельнул усами старший сыщик. – Но за такое и убить могли, как думаешь? Тут-то позор заметнее старых любовных писем жены...

– Могли, – не стал спорить Константин. – Особенно если Ладожский много запросил и грозился ославить. А что за типография? – Он взглядом спросил разрешения и после кивка взял одну брошюру.

– Это, видать, на Ладожского компромат, дома хранить боялся. Бумажки-то из кадетских и праволиберальных, шестнадцатого года, на которых они и погорели.

– Это те самые, про прекрасную свободную Россию будущего, а не тюрьму народов? Поделённую на полсотни княжеств? – скривился Хмарин. – Стоит только скинуть злого царя – и заживём?

– Они самые.

– Повод для шантажа посерьёзнее остальных. За прочее честью поплатиться можно, а тут – свободой, как бы не жизнью.

– Тоже дело, только по ним же не понять чьи. Отпечатки не снять, надписей с пометками нет.

– А вы не помните, старые когда и где печатали? – Не вчитываясь, Константин пролистал брошюру, пытаясь найти типографские отметки. – Тут ни слова нет.

– И верно! – Шуховской взял ещё одну прокламацию. – Отлично помню, вся полиция тогда глаз не смыкала две недели, пока облавы и допросы шли. На той мерзости и год стоял, и место. Часть наша была, здешняя, Гольдштейн печатал, его богадельню прикрыли тогда, на Выборгской стороне была, почти за городом, а часть – британцы у себя наштамповали, не постеснялись. Это что же выходит, они свежие? Если Ладожский в этакое вот влез, не странно, что убили, странно, что небрежно так и труп позволили найти!

– Выходит, Охранке передаём дело? – помрачнел Хмарин.

– Ну тут ещё бабушка надвое сказала, за это его убили или нет, может, он просто не к тем людям из интереса прибился, – пошёл на попятную начальник. – Так что не увиливай, ищи. А бумажки я сегодня же Осташкову на Мытнинскую набережную отвезу. Может, они давно уже знают, что эта дрянь в ходу, глядишь, подскажут что...

– Или дело заберут, – мрачно предрёк Хмарин.

– А вот пока не забрали, ты, друг мой, ищи лучше. Сейчас что делать думаешь?

– Попытаюсь с Шехонским поговорить, – без удовольствия поделился он.

– Всё же на него грешишь?

– Чем я грешу – оно к делу не относится, при всём уважении, – возразил Константин.

– Дерзишь, – укорил Сан Саныч беззлобно.

– Виноват. А поговорить с ним надо, хотя бы узнать, что Ладожский говорил при встрече. Может, хоть сегодня он на разговор согласится!

Он рассказал про предложение о помощи от Титовой, умолчав о пари, и возражать Шуховской не стал, легко согласился, что при барышне, да ещё знакомой, князь себя иначе поведёт. О назначенной встрече с агентом, который должен был выведать политические знакомства убитого, тоже упомянул и получил одобрение. Версию с изменой княгини озвучивать не стал вовсе: наговаривать на женщину без каких-либо оснований было низко, а подтверждений и свидетельств подобного у него не было.

На том и расстались: Хмарину ещё предстояло добраться на Выборгскую, чтобы встретиться со своей деятельной помощницей.

Титова полицейского ждала, но пока без особого воодушевления: требовалось уладить последние формальности с Ряжновым. Она уверяла Хмарина, что её служба от такого пренебрежения не пострадает, но с Платоном Платоновичем пришлось изрядно поспорить и даже поругаться – конечно, заранее она этого не сделала. Если бы уговорить сыщика не вышло, а она бы уже уломала начальника, вышло бы глупо и вдвойне обидно.

Она достаточно хорошо изучила старого врача, тот хотя и ворчал, но больше не из-за желания подчинённой взять несколько дней отдыха, а из-за внезапности этого события. Он принял во внимание обстоятельства и благородное стремление помочь подруге, но всё равно сердился.

Буря улеглась аккурат к появлению пунктуального Хмарина. Клятвенно пообещав заглядывать и помогать, если вдруг произойдёт нечто из ряда вон выходящее, Анна с облегчением распростилась с коллегами и торопливо вышла на крыльцо, где сыщик обещал дождаться. Ждал он, конечно, с папиросой.

– Куда мы теперь? – деловито спросила Анна, пряча руки в муфту. На улице потеплело, валил снег, но от промозглой сырости хотелось укутаться ещё плотнее, чем от сурового мороза. – Поедем говорить с князем?

– Дался вам этот князь, – досадливо дёрнул здоровым уголком рта Хмарин и не спеша затянулся. – С агентом надо поговорить, он должен был про политические связи Ладожского разузнать.

– Постойте, каким агентом? – Анна растерянно уставилась на Хмарина. – Какие политические связи?..

– Из-за которых его могли убить, – невозмутимо пожал плечами тот.

– Позвольте, но... Вы разве не думаете, что его убил Шехонский?

На лице куколки появилось такое по-детски обиженное выражение, что Константин не удержался от смешка и с огромным удовольствием ответил правду:

– Это лишь одна из версий, я все рассматриваю. И иные объекты шантажа, и картёжные похождения, и запрещённые партии. Это вы отчего-то решили, будто дело с князем решено.

Пару мгновений Анна оторопело взирала на него, не веря своим ушам, после чего проговорила неуверенно, ощущая нарастающее смущение:

– Отчего вы не сказали это вчера? Отчего согласились на моё участие?

– Вы были так очаровательно настойчивы! – ухмылка стала ещё шире и насмешливей. – Спорить с женщиной – себе дороже, тем более когда она столь решительно настроена.

Анна опустила взгляд и вымолвила с трудом, холодно:

– И на пари это глупое вы согласились, верно, чтобы меня поддразнить, да? Ещё и условие такое назвали специально...

Хмарин не отказал себе в удовольствии несколько секунд помолчать, вновь затянувшись папиросой и разглядывая смятённую барышню. Такой, растерянной, с порозовевшими щёчками, она нравилась ему куда больше, так что дразнить её и впрямь было приятно.

– Условие я вам назвал такое, чтобы вы могли без обиды для собственной чести от него уклониться, – наконец признался он и пояснил, когда Анна вскинула полный недоумения тёмный взгляд: – Поцеловали бы меня в лоб, едва ли это могло вас как-то скомпрометировать.

Ответ её он понял ещё до того, как Анна сумела его озвучить, – по тому, как слабый румянец вспыхнул ярче и вновь стыдливо опустились глаза.

– Я об этом не подумала.

– Да уж вижу.

– Но отчего вы всё-таки согласились? Едва ли удовольствие поставить на место малознакомую девицу вы цените выше пользы дела. – Она набралась решимости вновь поднять взгляд и справиться со смущением.

Хмарин окончательно признал, что в барышне Титовой он в первом впечатлении ошибся. Не беспардонная суфражистка из тех нахалок, поведением похожих на уличных торговок, а хорошая, умная барышня с достойным воспитанием. Ошибки признавать умеет, смущаться не разучилась. Её странный выбор жизненного призвания всё ещё вызывал негодование, но уже куда меньшее.

– С вашим участием больше шансов разговорить Шехонского, – серьёзно ответил он и, затушив папиросу, бросил окурок в урну. – Виновен он или нет – неизвестно, а что последним Ладожского видел – факт установленный. Кроме него, никто и не скажет, куда тот дальше отправился. Садитесь.

Сегодня Хмарин взял не авто, которое по свежему снегу далеко не уедет, а извозчика с санками. Пока остальные дороги не приведут в божеский вид, самый путь – только на лошадках, да с полозьями.

– Константин Антонович, – окликнул возница. – Может, до Садовой городом-то не поедем? Встрянем нынче, по такому снегу уж небось на улицах заторы. По Екатерининскому каналу подберёмся, а там вот по лесенке подняться – и тут ваш дом нужный.

– Поехали, – согласился сыщик.

Новомодных автомобилей в Петрограде с каждым годом становилось всё больше, вот только зима пока отказывалась сдаваться полностью. Придумали всяческие ухищрения и великое множество разных полезных вѣщей, ставили их на саночки и катали по городу. Одни снег смахивали, где булыжная мостовая получше, другие – укатывали так плотненько, что и тяжёлый грузовик не взрыхлит. Только для всего этого время требуется, а когда за пару часов сугробы наваливает – никуда не денешься, ждать приходится, пока погода смилостивится.

Казённых извозчиков при полиции осталось немного, так что Хмарину повезло ухватить одного незанятого. Хорошего. Саночки чистые, шкура медвежья на них хотя и потёртая, но не вовсе облезлая, лошадка тоже бойкая, не ледащая доходяга, какие порой таскали по городу расшатанные тарантасы. Шли бойко. С лихачом^[3] не сравнить, но по такой погоде только лихача и не хватало, чтобы шею свернуть на повороте.

Анна устроилась в санках, потеснившись, чтобы уместился спутник. От шкуры остро пахло мокрой шерстью, от Хмарина – куревом и одеколоном. От резкой смеси она звонко чихнула, спрятав лицо в горностаевый мех, и тут же, только санки мягко тронулись, поспешила заговорить, отвлекая себя от размышлений:

– Отчего вы решили, что Ладожский связался с какими-то опасными людьми?

Константин искоса глянул на неё и нехотя ответил:

– Нашлись у него кое-какие прокламации неожиданные, из тех, что не на всяком углу подберёшь. Если князя шантажировал, мог и на хозяина тех бумажек замахнуться. Но не верится мне в политический след, за такое бы иначе убили. Но разузнать стоит, хотя бы чтобы дружков его установить.

– А ваш агент – он кто?

– Пронырливый типчик один, всем понемногу на жизнь зарабатывает. Да вы глянете на него – сразу поймёте, это особый сорт людей, ни на кого не похожий и вездесущий. Вроде и дела постоянного нет, и не преступники, а деньжонки всегда водятся, так что на хлеб с маслом хватает. Полезный в нашем деле человек.

– Мне всегда интересно было, откуда берутся эти полицейские агенты? Ну вот сыщиков учат, это понятно, а с ними-то как?

– А что же Натан, он вам не рассказывает? – усмехнулся Хмарин.

– Если бы ещё к слову пришлось вспомнить, – пожала она плечами, не обидевшись на подначку.

– По-разному бывает. Некоторые по наследству переходят от старших товарищей, других сам находишь. Кому приключений хочется, кто из благородных побуждений, кому – и деньги нелишние, за помощь полиции вознаграждение полагается, а уж если дело с помощью агента раскроют – то и премия неплохая. Иных городовые сватают, других – примечаешь по какому-нибудь делу. Третьи сами являются – возьмите меня, дескать, в помощники, я вам пригожусь. Берёшь.

– Вы обо мне, что ли? – сообразила Анна.

– Не только, – со смешком ответил тот. – Но и о вас тоже. Нешто вы думаете, я вас втайне за собой таскать стану? Шуховской не против, лишь бы опасности не подвергал, но вы ведь не планируете геройски побеждать страшных убийц своими руками?

– Упаси боже! – искренне ответила Титова. – Я никогда не смогу живого человека ударить! И стрелять не умею... Но выходит, как только мы поговорим с Шехонским, вы отправите меня обратно?

– Посмотрим, – не стал ничего обещать Константин. – Есть у меня предчувствие, что вы ещё пригодитесь. Уж хотя бы тем, что не привлечёте ненужного внимания в высшем свете.

– А кого ещё мог шантажировать Ладожский? Вы думаете, их несколько было? – Анна только через минуту нашла новую безобидную тему для разговора.

– Да не ясно пока ничего. Есть пара подозрений, но всё проверять надо, – отмахнулся Хмарин, явно не желавший продолжать разговор и посвящать её в сомнительные детали. Настаивать дальше было уже неприлично, пришлось остаться наедине с собственными мыслями и попытками отыскать более общий вопрос, обсуждать который мужчина согласится.

На беду, на языке вертелось только неуместное, личное. Например, о том, откуда у Константина Антоновича взялась эта девочка Паша? Утром Натан заверил, что у Павлины Хмариной никаких детей на момент гибели не было, и не верить ему глупо – раз он это дело вёл, уж такое обстоятельство выяснилось бы! А если жена к девочке отношения не имела, вновь сыщик так и не женился, то что за девочка? Которую зовут так же, как покойную супругу.

Анна не подозревала сыщика в чём-то дурном, всё наверняка объяснялось просто и безобидно, но любопытство покусывало.

А ещё не давал покоя состоявшийся перед дверями морга короткий разговор. Давно Анна не чувствовала себя настолько глупо! Примчалась с ним воевать, толком не поговорила и слова вставить не дала, а стоило бы послушать Натана и коллег, уверявших, что Хмарин не дурак и сыщик хороший. Так ведь нет же, не поверила, а потом чуть от стыда не сгорела.

– Константин Антонович, по поводу пари... – наконец решилась она прояснить этот вопрос.

– Предлагаете его расторгнуть? – усмехнулся он.

– Да уж выходит, пари-то смехотворное, расторгай или нет – один итог. Я о том и спросить хотела. Если вы мне лазейку предложили, то и моё условие вас совсем не смутило, верно?

– Правду говорить легко и приятно, – раздумчиво промолвил Константин.

– То есть? – вновь озадачилась она. – Какую правду?

– Что женщина может быть хорошим мастером, а мужчина – плохим, – пояснил он. – Там, где много силы надо, понятно, барышня едва ли больших высот добьётся, ну так и вы не о кузнечном ремесле говорить хотели, верно? А где умение требуется – там только малая Божья искра да уйма старания.

– Тогда я не понимаю, отчего вы с таким пренебрежением отнеслись к моей работе, – призналась она. Хмарин ответил долгим странным взглядом:

– Анна... Ильинична, – запнулся он, словно не сразу вспомнил. – Вы очаровательная молоденькая барышня, да ещё с даром жiвницы. Вы людей могли бы лечить, живым помогать, а вы – в трупах ковыряетесь. Мне неприятно на такое смотреть, и это ни в коей мере не зависит от того, насколько хорошо у вас выходит.

Подобного Титова предположить не могла и после этого разъяснения умолкла в замешательстве, не понимая, как к такому относиться и как можно парировать. Во время учёбы и после было сложнее, но понятнее: нужно быть внимательной и аккуратной, делать что можешь и не поддаваться на окрики. А здесь... неприятно ему, видишь ли! Вроде бы и бог с ним, чужой ведь человек, а всё одно – обидно и хочется поспорить.

* * *

Вопреки всем предположениям и ожиданиям после чтения авантюрных романов, встреча с агентом оказалась назначена в весьма приличной чайной. Посетителей в этот час было немного, но хватало: мелкие чиновники, праздношатающаяся публика, несколько офицеров с барышнями. Анна в компании с Хмариным оказалась удивительно к месту, на них не обращали внимания.

Титова не отказала себе в удовольствии съесть пирожное, спутник бросил на неё ироничный взгляд, но ничего не сказал и ограничился чаем, поглядывая на красивые ходики с кукушкой в дальнем углу. Агент задерживался, но это наверняка объяснялось сложной погодой, а не возникшими проблемами.

– Отчего вы выбрали для себя эту работу? – Теперь именно он решил завести светскую беседу. Глупо сидеть в таком месте молча, а ему и впрямь было любопытно.

– Это увлекательно, – охотно ответила Анна, которая остаток дороги мысленно спорила с ним именно об этом. – Вы вот говорите, что живым помогать надо, а мёртвые, может, нуждаются в заботе куда сильнее. Сами за себя они уже не постоят – ни за честь свою, ни за отнятую жизнь. Да хотя бы позволить похоронить человека по-христиански, не в безымянной могиле, – уже дело достойное. Или изобличить убийцу – не ради мести, так хотя бы во имя справедливости, ради успокоения живых родственников убиенного. Что в этом дурного?

– Ровным счётом ничего, – проговорил он. – Но неужели вы даже не задумывались о том, чтобы стать врачом?

– Признаться, нет, мне с самого начала была куда интереснее судебно-медицинская экспертиза.

– Из-за службы брата?

– Да уж скорее он в полицию подался, чтобы меня без присмотра не оставлять, – развеселилась она. – К тому моменту, как Натан выздоровел и в сыщики пошёл, я уже окончательно определилась с будущей профессией. Не понимаю, отчего она вас так смущает. Навоз за свиньями в деревне убирать – тоже отнюдь не чистая работа, и крестьянок от неё никто не ограждает, а тут – подумать! – беда какая.

– Возможно, дело в том, что у крестьянок и выбора особенного нет? – не смутился Хмарин. – Впрочем, это пустой спор, всё одно каждый при своём останется.

Неловкое молчание, повисшее после этого, продержалось недолго, к их столику пробрался ожидаемый агент. Титова оценила меткость краткого описания Хмарина. Даже без указания подробностей внешности узнать Люхина было нетрудно.

То был невысокий худощавый человек неопределённого возраста с неописуемым, подвижным лицом, он слегка шепелявил, держался развязно и одновременно заискивающе, не вызывал ни малейшей приязни – но, к удивлению, и возмущения тоже.

– Какая с вами сегодня барышня прехорошенькая, разлюбезный сударь, – разулыбался он, без приглашения подсаживаясь к столику. – Нешто нынче такие теперь и в полиции бывают? Эх, и где мои юные годы, а то бы тоже подался!

– Вадим, давай к делу. Узнал что-нибудь?

– Так не извольте тревожиться! Всё как есть, всё вызнал! Уж вы, любезный Константин Антонович, во мне и не сомневайтесь!..

– Люхин, деньги будут только по результатам. Пока ты и на грош не наговорил, – одёрнул его Хмарин.

Как только речь зашла о деньгах, агент заметно оживился и заговорил куда ближе к делу.

Вернувшись из своего продолжительного путешествия, Ладожский некоторое время жил затворником, а потом возжаждал интересного общества. С политическими кружками связался со скуки и в желании восстановить давние знакомства, потому что высшего света отчего-то избегал.

Ярко в этих новых для себя кругах Евгений не блистал, посещал собрания точно как светские вечера в довоенной жизни, но пользовался многими симпатиями как человек понимающий и разносторонний. Притом социалисты его недолюбливали, называя болтуном, но большинство принимало. Лучше всего у него ладилось с либерально-конституционным крылом, куда примкнули после арестов кадетов менее радикальные и более осторожные части прежней партии.

Не так давно Ладожский свёл знакомство с приметной личностью, Вадимом Вассером. Только, по слухам, с неделю назад страшно разругался с ним. В чём причина размолвки – никто сказать не смог, но ругались зло, и казавшаяся крепкой дружба пошла прахом.

Константин задал ещё несколько вопросов, записал фамилии и имена, Люхин отвечал старательно – за что и получил причитающееся ему вознаграждение, расшаркался и отбыл, пообещав продолжить расспросы и сообщить, если выяснит что-то ещё. Разглядывая несколько размашисто записанных имён, сыщик потянулся к карману за папиросами – и опомнился на полдороге, всё-таки он в приличном месте.

– Кто такой этот Вассер? – спросила Анна.

– Прелюбопытная личность, – рассеянно проговорил Хмарин.

– И в чём это выражается? – подбодрила она. – Или вы решили не посвящать меня в детали?

– Обдумать бы их сначала, – недовольно поморщился он, но не стал отказывать спутнице в этой малости, тем более Вассера действительно знали многие.

Переменчивый и очень порывистый тип. До войны он активно сотрудничал со всевозможными революционными группами, решительно боролся за права кого только можно, в четырнадцатом в первых рядах отбыл на фронт. Воевал без оговорок героически, не раз был награждён. Снискал славу и почёт вместе с прощением всех прежних прегрешений, однако после войны его деятельной натуре снова стало тесно в обществе, тогда особенно увлечённом восстановлением мирной жизни. Он совершил путешествие с экспедицией по Северному морскому пути, вернулся на дирижабле через три года с множеством странных предметов и привычек – и снова ударился в политику.

Пожалуй, этот и впрямь мог столкнуться с Ладожским. Да и убить его в горячке тоже, потому что в драках участвовал не единожды, порой с удручающими последствиями, но от вины Вассер ускользал. Сейчас мог и не ускользнуть.

– Скажите, Анна, а вы умеете кокетничать? – вдруг спросил Хмарин, закончив свой рассказ и глядя на собеседницу странно, чуть склонив голову к плечу. Он вольготно откинулся на спинку стула и в своём не до конца застёгнутом кителе снова смотрелся небрежно, пусть и был чисто выбрит да причёсан, а рубашка выглядела свежей.

– Что вы имеете в виду? – Титова нахмурилась: в первый момент показалось, что она ослышалась, столь неожиданно прозвучал вопрос.

– Флиртовать. Кокетничать. Использовать женские чары, чтобы увлечь мужчину и, возможно, лишить его разума и осторожности, – с обычной своей кривоватой улыбкой разъяснил Хмарин.

– Вы возмутительно грубы и нахальны! – не сразу нашлась она со словами, с трудом проглотив более резкий ответ.

– Ну а всё же? – ничуть не смешался сыщик.

– Всё же ваши вопросы и поведение неприемлемы! – отчеканила Анна.

– То есть нет? – перевёл мужчина.

– То есть да! – неожиданно для себя сообщила она, опомнилась и поспешила выказать негодование: – Но я не понимаю, на каком основании...

– С Вассером надо осторожно поговорить. – Хмарин не дослушал возмущённую тираду. – Меня он прекрасно знает в лицо, о смерти Ладожского осведомлён, и, если я к нему явлюсь – спугну, тут к гадалке не ходи. Вы ведь желали участвовать в расследовании? Ну так проявите себя!

– Вы сейчас серьёзно? – Анна глубоко вздохнула, унимая недовольство. – Вы выговаривали мне о глупости книжных барышень с их подвигами, а теперь что – сами меня к такому подталкиваете?

– Вы передёргиваете, – покривился Хмарин.

– Я... что? – вновь не поняла она.

– Лукавите, – пояснил он. – Карты подтасовываете. Я предлагаю вам не задерживать опасного преступника в притоне, а попытаться разговорить охочего до женского общества и более чем обходительного офицера в пристойной компании.

– И на том спасибо, – проговорила Титова с иронией.

– Пожалуйста. Всё одно в притоне от вас бы толку не было, – не сдержался от подначки Хмарин, но развивать тему не стал. – Ну так что? Желаете поучаствовать в расследовании и попробовать себя в роли полицейской агентши?

Анна несколько мгновений молча смотрела на него, жалея, что не выходит проникнуть в чужую голову и понять, что за затейливые мысли там бродят.

– Определённо, я вас не понимаю, Константин Антонович, – наконец заговорила она. – То вы ведёте себя как достойный господин приличного воспитания, то – от Люхина не отличить. Я бы ещё могла понять, если бы вы ставили себя в разном обществе по-разному, но я-то одна за что удостоилась такого разнообразия?

– Туше, – улыбка его стала более явственной. – Признаться откровенно, мне просто интересно, что вы за птица, никак разобраться не выходит.

– То есть я угадала и вы дразните меня намеренно?

– А если так, то что?

– Да ровным счётом ничего, – безмятежно улыбнулась она, сумев окончательно взять себя в руки. – И где же вы предлагаете встретиться с этим Вассером? Что я должна у него вызнать? Едва ли с незнакомой барышней он станет обсуждать, как убивал бывшего друга.

– Само собой. А вот причину ссоры понять можно, – проговорил Хмарин. – Это не прямо сейчас, ещё надо кое-какими сведениями разжиться. Зато пора отправиться к Шехонскому. Он уже должен быть на службе, там и поговорим.

– И что же, вы не станете вызывать его в полицию, явитесь к нему? – озадачилась Анна.

– Почему вас это смущает?

– Он же может и силу применить, и там его послушаются...

– Вы полагаете, он совсем дурак? – усмехнулся Константин. – Вот и проверим.

– Может, стоит всё-таки приехать к нему домой?

– Вы намереваетесь до вечера счастливо бездельничать? Увольте. Стоит пользоваться возможностью и свободным временем, пока ещё что-нибудь не стряслось.

– Вы поразительно самоуверенны.

Хмарин на это не ответил. Уверен он не был, но зачем барышню разочаровывать? Без скандала на весь Петроград затащить контр-адмирала на Офицерскую не получится, а шума вокруг этого, на первый взгляд, заурядного дела и без того выходило немало, не нужно усугублять. Допрашивать же дома... Шехонский явно считал своим долгом защищать и оберегать жену, бог знает, как он отреагирует на повторный визит полицейского!

– Аннушка, вы ли это? Вот уж неожиданность, – прозвучал красивый женский голос, когда они уже покинули столик и Хмарин помогал Анне надеть шубу.

– Добрый день, Александра, – коротко кивнула Титова, обернувшись.

Константин заметил, как строго выпрямилась барышня, как заледенело её лицо, и на подошедшую особу взглянул с любопытством.

Она оказалась хороша настолько, что, единожды встретив, ни за что не забудешь. Особенно ярко выглядела эта женщина рядом с Анной, потому что они были похожи – ростом, сложением, цветом волос и кожи, – но у Александры были куда более броские, приметные черты. Губы пухлые и яркие, казалось, от природы, блестящие белоснежные зубы, взгляд – тёмный с поволокой. В песцовой шубке она была чудо как хороша и, наверное, потому не спешила её снимать.

– А вы, я гляжу, наконец-то с кавалером? – она с любопытством оглядела сыщика. – Представите меня? Или опасаетесь?

– С вами теперь даже рядом стоять опасно? – приподняла Анна брови. – Извольте, Константин Антонович, чиновник сыскной полиции. Это Александра Витальевна Храброва, а о её нынешнем роде занятий и положении я не осведомлена.

– Так вы по службе? – немного поскучнела Александра, протягивая руку. – Жаль, такой интересный мужчина!

– Приятно познакомиться, прекрасная госпожа. – Хмарин с кривой своей усмешкой – опять не понять, искренней или едкой, – бережно пожал протянутые пальцы и коротко поклонился.

– Уже уходите? – спросила она с лёгким разочарованием, томно и призывно поглядывая на Константина.

Анна сначала постаралась унять злость, чтобы не сказать гадость, дескать, она уходит, а насчёт Константина уже не уверена, но тот удивил.

– Увы, вынуждены откланяться. Служба.

Распрощался Хмарин столь же любезно, а Титова гордилась собой уже потому, что сумела выдавить положенные слова вежливости. На ходу натягивая перчатки, она вышла наружу, благодарно кивнув спутнику, галантно придержавшему дверь.

– Какая эффектная особа, – с непонятной интонацией заметил Константин.

– Приглянулась? – резковато спросила Анна. Отчего-то такая вероятность задевала. Впрочем, чего удивительного, если её злило всё, связанное с этой женщиной?

– Упаси боже! – неожиданно ответил тот, за что удостоился удивлённого взгляда.

– Неужели? Она же так хороша! Мужчины к её ногам обычно падают стройными рядами.

– Дураки, что ещё сказать, – хмыкнул он.

Анна замешкалась с ответом, испытав противоречивые чувства: вроде и приятно, что Константин так резко о ней отозвался, а с другой стороны...

– Это бывшая невеста Натана.

– А, та самая? – Хмарин приподнял брови. – В таком случае ему чрезвычайно повезло выжить, избавившись от неё.

– Что вы имеете в виду? – опешила Анна.

Почему-то он нашёлся с ответом не сразу, сначала как-то раздосадованно поморщился и дёрнул головой.

– Жизненный опыт. Видно, особа мстительная и самолюбивая, и как бы она не подумывала остаться счастливой вдовой вскоре после замужества, – спокойно озвучил он те страхи, которые и Анну посещали после разрыва помолвки брата. – А тут ещё этакий скандал. Учитывая, что ей сейчас живётся не так уж жирно, едва ли она осталась довольна исходом.

– А последнее-то вы откуда узнали? – удивилась она.

– Она явилась одна в весьма заурядное место, а не куда-нибудь к «Пивато». Песцы роскошные, конечно, но уже пожелтели, да и платье под шубой куда как скромнее того, как она себя держит.

– Когда вы это разглядеть успели?! – ещё больше растерялась Анна.

– Профессиональное. – Хмарин усмехнулся. – Надо же понимать, с кем дело имеешь. Да и про меха наслушаешься, когда кражи расследуешь. Это вас попробуй разгадай, а эта... Куда проще. Как только ваш брат на такое польстился! Умный ведь человек.

– Она поначалу производила другое впечатление, – нехотя признала Анна. – Была мила и улыбчива. Да она и сейчас пытается такой казаться, только я с ней достойно держаться не могу. Как вижу – так и хочется гадостей наговорить.

– Вы достойно держитесь, – неожиданно похвалил он. – Так и продолжайте. С подобными особами нельзя давать себе волю и показывать истинные чувства. Не знаю уж, в чью светлую голову пришла идея перевести Натана Ильича в другой город, но она весьма хороша. Чем дальше от этой невесты – тем лучше.

– Дай-то бог!

Обычно редкие случайные встречи с Александрой оставляли у Анны на душе мутный осадок и чувство неудовлетворённости, как будто она должна была сделать что-то другое. Каждый раз Титова перебирала в голове всё сказанное. Репетировала новые встречи, и каждый раз всё это вылетало из головы. А сегодня первый раз чувствовала себя довольной. То ли слова Хмарина так повлияли, то ли его неожиданная и мелочно-приятная проницательность вкупе с устойчивостью к чарам красотки, только настроение у Анны стало прекрасным.

* * *

Князь Шехонский после войны попал в Главный морской штаб и заведовал там учёным отделом, то есть фактически начальствовал над всеми флотскими учебными заведениями. Хмарин, выросший при них, испытывал смешанные чувства, шагая к кабинету этого человека.

К офицерам-воспитателям и командирам своих учебных лет он питал искреннее уважение и сетовать на них, по совести, не мог. Всякое бывало, иной раз наказывали весьма сурово, но – за дело. Сейчас, наблюдая за Пашкой и вспоминая себя в её возрасте, он прекрасно понимал, насколько туго приходилось наставникам. Самому иной раз за ремень взяться хотелось, останавливало только то, что – девчонка же, да и силу боязно не рассчитать. А у него и характер был похуже, и он не один такой был – три десятка малолетних балбесов. Зато и к дисциплине приучили, и морскую науку в дурные головы вбили накрепко, так, что и две контузии не вышибли.

Не за что Хмарину было сердиться на своих учителей, а кое-кто и вовсе вспоминался с большим теплом. И теперь, находясь среди высочайшего их начальства, Константин невольно испытывал нечто вроде священного трепета, словно в тот день, когда впервые ступил на палубу настоящего броненосца. Было ему тогда двенадцать лет, а помнилось – словно вчера случилось. И строй матросов, и палуба, и высоченные трубы, и огромные корабельные орудия...

С другой стороны, командовал теперь всем этим – Шехонский. Всё тот же.

Какого чёрта Ладожского прирезали именно на его берегу Крюкова канала? Пара саженей в сторону – и это была бы уже чужая заноза.

Анна тоже робела, пусть и старалась этого не показывать. Ей прежде не доводилось посещать князя на службе – да что там, она никогда прежде не разговаривала с ним без общества подруги! – и теперь Титова с каждым шагом всё больше волновалась. Предлагая собственное участие, она рассчитывала на визит к князю домой, где в родной обстановке он мог проявить терпимость. А тут...

Просторные коридоры, много людей в непривычных морских мундирах. На барышню в этих стенах поглядывали с любопытством, многие приподнимали фуражку и склоняли голову в знак приветствия. И хотя Анна благосклонно кивала в ответ, всё крепло ощущение, что проникла она сюда обманом, её немедленно разоблачат и выдворят с позором.

Шагавший рядом невозмутимый Хмарин в шинели, которому доставалось куда меньше внимания, вызывал одновременно и нелепую зависть, и огромное желание подцепить его под локоть для уверенности. Он, конечно, язва изрядная и нахал, но зло уже почти привычное и понятное.

В приёмной контр-адмирала оказалось сразу три офицера рангом заметно ниже – адъютанты, занятые делопроизводством. И, к облегчению Анны, одного из них она знала, а он – узнал её.

– Анна Ильинична, добрый день! – поднялся лейтенант с роскошными светлыми усами. – Какой неожиданный визит...

Остальные офицеры проявили обходительность. Все назвались, представились по имени-отчеству. Константина они восприняли лишь как сопровождающее лицо. Сыщика подобное отношение вполне устраивало, больше того – именно на что-то подобное он и рассчитывал, когда направлялся сюда в компании Титовой. Просто не ожидал, что всё пройдёт так спокойно, без малейших затруднений.

Распустившие хвосты офицеры успели принять у барышни шубку, предложить чай и не сразу вспомнили о своих обязанностях. Все эти светские реверансы заняли чуть ли не четверть часа, после чего один наконец опомнился:

– Анна Ильинична, вы к его превосходительству по делу? А сударь?..

– Он составляет мне компанию, – улыбнулась Анна. Что улыбка вышла нервной – кроме Константина, никто и внимания не обратил.

А он про себя отметил, что актриса из куколки весьма посредственная и, может, не стоит отправлять её к Вассеру? Обидеть-то не обидит, известный дамский угодник и франт, но проку от того визита будет... Кого бы потолковее найти, да, на беду, обе подходящие барышни сейчас ничем не могли помочь: одна отбыла в Минеральные Воды на отдых, а другая была в положении, причём уже в таком, что не заметить невозможно.

С другой стороны, отправляя Анну, он ничем не рискует и хуже не сделает. Мужчин к Вассеру подсылать – смысла нет, тот их насквозь видит, а если так не получится – то уже сам напрямую пойдёт, деваться некуда.

Как и рассчитывал Хмарин, адъютант доложил командиру только об Анне «с сопровождающим». Бог знает, кого ожидал контр-адмирал, но при виде полицейского его заметно перекосило.

– Анна Ильинична, прошу простить великодушно...

– Станислав Леонтьевич, позвольте мне объясниться! – с жаром перебила она и приблизилась. – Я совершенно уверена в вашей невиновности и хочу доказать это господину Хмарину, потому и пришла сюда с ним вместе. Расскажите ему, пожалуйста, что случилось тем вечером! Это поможет найти настоящего убийцу.

– Вы, Анна, добры и слишком хорошо думаете о некоторых людях, – сквозь зубы выцедил князь, глядя не на неё, а на полицейского. Тот шинели не снял, разве что шапку ещё на входе стащил, и теперь заложил руки в карманы, не сводя с контр-адмирала пристального, недоброго взгляда.

– Я могу считать это чистосердечным признанием? – ровно, но через губу ответил Хмарин.

– Именно об этом я и говорю. Вы уже для себя всё решили, верно? Или не вы, а Русин? Честно не вышло – он вот так решил дотянуться?

– То есть вы полагаете, что адмирал сначала приказал Ладожскому шантажировать вашу жену, после – заставил вас его побить, лично заколол... Не многовато ли чести, ваше превосходительство? – Обращение он произнёс с таким количеством яда, что различить в нём хотя бы намёк на уважительность не удалось бы и при изрядной доле фантазии.

– Вы бы о чести не заговаривали, с таким-то покровителем! – скривился князь. – За сколько вы ему продались?

– А вы по собственному примеру судите? Если у вас определённые подозрения или обвинения есть – предъявите их моему начальству. Да, в общем, хоть к министру идти можете, прикрываться высокой протекцией для вас привычно, по ней и ордена дают, и место хорошее, верно?

– Если вы сию же секунду... – начал князь севшим от злости голосом – и осёкся, дёрнувшись от неожиданности.

Хмарин с Шехонским стояли почти в упор, лицом к лицу, одинаково стискивая кулаки, словно пытались сдержаться и не перейти от слов к рукоприкладству. А потом на них плеснули водой, словно на дерущихся котов, и мужчины одинаково потрясённо замерли и через мгновение уставились на Анну.

– Благодарю, что наконец соизволили обратить на меня внимание, – проговорила барышня, подчёркнуто аккуратно вернув стакан на поднос рядом с хрустальным графином.

– Анна Ильинична, – укоризненно начал князь, платком смахивая с лацканов капли и промокая лицо. – При всём моём уважении...

– При всём моём уважении, я обескуражена вашим поведением! – тоном строгой учительницы оборвала она. – Знать не знаю, какие вы там роты убили и у кого какие отношения с адмиралом Русиным, но речь, мне казалось, шла о смерти Ладожского, который уж точно ни к одному, ни к другому отношения не имеет!

– Какие роты? – озадаченно уточнил князь. Кажется, всё остальное вопросов не вызывало.

– А это с вами не единожды случалось? – опять не сдержался Константин, который, не снимая, встряхнул шинель и по-простецки утёр рукавом лицо. – Я знаю только о десанте в Чантре, который вы изволили бросить.

– Ах вот оно что! – вдруг успокоился князь, как-то странно осел, словно стал ниже ростом, и уже иначе взглянул на сыщика. – У вас там кто-то погиб?

– У меня там вся рота погибла, – тоже тише, но зло выцедил тот.

Князь несколько секунд смотрел на него, приподняв брови в растерянности, потом пробормотал:

– Ах да! Мичман Хмарин... я запамятовал. А вам бы легче стало, сударь, если бы с вашими двумя ротами и экипаж крейсера пошёл ко дну? – хмуро, с тяжёлой усталостью проговорил князь. Видя молчаливое недоумение собеседника, уточнил: – Неужто вы за столько лет вызнать не удосужились? Так я скажу. Ожидаемое подкрепление до нас так и не добралось, застряло, зато турецкий отряд очень даже явился. Чудо, что «Святая Анна» вообще смогла уцелеть и дотянуть до своих. Об этом вы не слышали?

– Будто передо мной кто отчитываться станет? Не адмирал, чай, – проворчал Хмарин.

На несколько мгновений повисло напряжённое молчание. Князь хмурился, подавленный мрачными воспоминаниями, а сыщик глядел на него, стиснув зубы и не зная, что сказать. Когда шло следствие, он заикнулся было об уходе «Святой Анны», но получил решительный отлуп – «не ваше дело обсуждать решения старших офицеров». Он тогда же всё для себя решил, а больше и спрашивать не пытался, старался выкинуть ту историю из головы. Выходит, напрасно?

Тишину вновь нарушила Анна – вовсе не святая, в отличие от тёзки, и оттого не обладающая долготерпением.

– Надеюсь, господа, теперь-то мы можем перейти к делу? – с усталым раздражением проговорила она.

– Один вопрос. Русин в этом замешан? – уставился на сыщика Шехонский.

Анна едва слышно выдохнула что-то себе под нос – казалось, ругательство. Хмарин вскользь бросил на неё насмешливый взгляд и ответил спокойно:

– Я этого вашего Русина в глаза не видел. Шуховской с ним знакомство водит и заручился поддержкой, иначе без высочайшей протекции вы полицию и на порог бы не пустили. Как и вышло, – не сдержался он от колкости, но цели та не достигла.

Хозяин кабинета испытующе смотрел на сыщика ещё несколько секунд, пытаясь понять, искренен тот или лукавит, но потом махнул рукой:

– Садитесь.

Хмарин не забыл выдвинуть стул Анне, и та с облегчением опустилась на предложенное место. Стоять-то она не устала, но уж слишком выбила из равновесия эта непонятная свара между мужчинами. «Взрослые, разумные люди, а отчего так сцепились – не понять. То есть с сыщиком всё немного прояснилось, пусть и без подробностей, в которые совсем не хотелось вдаваться, а Шехонскому-то не пойми какая вожжа под хвост попала!» – думала она.

Шехонский легко признался, что – да, намеренно приехал дожидаться Ладожского, чтобы поговорить в тихом месте без свидетелей. Прибыл он на личном автомобиле, который согласился даже предъявить к осмотру, чтобы показать: нет там ни крови убитого, ни следов его, потому что хозяин его туда не приглашал.

Говорили мужчины недолго.

– Не сдержался я, двинул ему пару раз, – хмуро сознался контр-адмирал. – Хлыщ. Скользкий, как медуза. В мой дом гостем приходил – и Танюше угрожать посмел. Забить я его, пожалуй, мог, тут правда ваша, но только прямо там, у «Луна-парка» этого, и уж точно без ножа. Да он не дурак оказался. Каялся, мол, бес попутал, клялся, что письма отдаст и больше слова дурного не скажет.

– Так-таки и отдаст? – качнул головой Хмарин.

– Не верите? – остро глянул князь, помолчал. – Да я тоже не очень-то поверил, но время ему решил дать. Ну и другую управу поискать заодно, чтобы знать, чем его поприжать, если на попятную пойдёт. Может, через неделю и я бы его убил, если бы иного способа не нашёл, да только кто-то раньше успел. Едва ли он одной Танюше подлость сделал, если человек такой, вот и кончил так...

– Он что-нибудь говорил, не касающееся вашего вопроса? Может, упоминал, что торопится? Про беса того, что попутал, никаких уточнений не было?

– Да я и не слушал, – неуклюже пожал могучими плечами князь. – Дались мне его интересы!

– Ну хоть пошёл он куда?

– По Офицерской дальше, в сторону канала, – на этот вопрос Шехонский ответил уверенно.

– А шёл как?

– Как шёл? – не понял тот. – Ногами. Как люди ходят?..

– Быстро, медленно? Спешил, может, на часы поглядывал? Или стоял, долго после разговора с вами в себя приходил? Или по сторонам озирался? Ну как будто в непривычном месте оказался и номер дома разыскивает?

– А, вот вы к чему! Да нет, обычно шёл. Уверенно. Шубу на ходу застегнул, шапку пониже натянул. Шапка у него хорошая, песцовая, я внимание обратил.

– Что именно он говорил, когда обещал письма отдать? Так дословно и сказал – бес попутал? А про деньги чего-то говорил? Какой он в этот момент был? Как держался?

Хмарин долго подталкивал наводящими вопросами, а князь хмурился и пожимал плечами, но в конце концов сумел припомнить кое-что важное.

– Ты вот сейчас спросил... А ведь он не так чтобы боялся, – задумчиво проговорил Шехонский. – Я всё думал, отчего так быстро остыл и в покое его оставил, а он же не трясся от страха тогда. И обещал не то что в ажитации и ужасе, когда что хочешь ляпнешь, лишь бы шкуру спасти. Как будто всерьёз даже. И не попытался ни пугнуть меня, ни иную какую гадость сказать. Я ему с ходу пару раз двинул – а он сам заговорил о том, чтобы письма вернуть. Словно бы они ему не очень нужны или сам подумывал отдать.

Больше ничего путного князь не припомнил, да Анне и это-то казалось ерундой, хотя Константин над сказанным крепко задумался. Для осмотра машины пообещал прислать к вечеру человека, но видно было, что для него это пустая формальность.

– Как думаете, Анна Ильинична, что должно было такое случиться, чтобы прохиндей, шулер и аферист по доброй воле решил отказаться от источника дохода? – заговорил Хмарин, когда они шли от кабинета Шехонского к выходу.

– По доброй воле – это в кулаке у контр-адмирала? – улыбнулась она. – Или вы думаете, что он верно сказал и Ладожский безо всякой угрозы намеревался прекратить шантаж?

– Вы уж слишком упираетесь в конкретику, – возразил сыщик. – Допустим, Шехонский правильно вспомнил и не врал. Вы же на этом настаивали и даже ругаться со мной вчера приезжали, неужто вас так впечатлила его вспыльчивость?

– Немного, – нехотя призналась Титова. – Ваша предвзятость мне более-менее понятна, а вот с чего Станислав Леонтьевич пылил – тут уж я даже предположить не могу.

Хмарин неопределённо пожал плечами, но на спутницу покосился со странной задумчивостью.

– Отчего вы так на меня смотрите, словно это именно я – причина его злости?

– Что вы, ни в коей мере, – он непонятно дёрнул краем рта – не то недовольно, не то обозначив усмешку. – Тут в политике дело. Русин с покровителем князя, Эбергардом, в противостоянии, вот он и рассердился на бумагу от противника. Да и во мне тоже отчасти. Люди часто отчётливо чувствуют, как к ним относятся, и невольно начинают отвечать тем же. Не замечали?

– Пожалуй, – после короткой паузы согласилась Анна, отогнав ощущение, что сказал он совсем не то, что подумал. – И вы, значит, так успокоились, что готовы поверить на слово?

– Отчего же на слово? Проверить его слова не так уж трудно, а там по результату судить.

– Мы всё ещё о Ладожском или о «Святой Анне»?

– Об обоих, – усмехнулся Хмарин. – Ну так что? Как вы думаете, могла в шулере совесть проснуться? Или осторожность победить?

– Да я его и не знала почти. Кроме того, он очень расстроил и обидел мою подругу, я не могу относиться к нему непредвзято. А вы верите в раскаяние?

– По-всякому бывает, – рассудительно заметил он. – Ладожский, конечно, был жуликом, это бесспорно, а всё же... Вы знаете ту историю с картами, после которой проигравший мальчишка застрелился?

– Алёшин. Да, Таня упоминала. И что?

– Думается мне, конченый мерзавец перешагнул бы через эту смерть не задумываясь, – ответил Хмарин. – Не он первый, не он последний, а игроки и каталы не переводятся и не переведутся никогда. Но случай этот весьма заметно ударил по нашему убиенному шулеру.

– Почему вы так решили?

– Он очень старался не брать лишнего. Для такого человека – любителя роскоши, игрока, который не гнушается шантажа, – это неожиданное благородство, не находите?

– А он точно старался? Или так казалось жертвам его махинаций?

– Как будто и впрямь. На него многие даже сердились, что не давал отыграться. Его буквально умоляли, но Ладожский отказывался, а это ровно тот момент, в который шулер обычно раздевает жертву до исподнего. Даже до драки доходило порой от азарта. Такой человек мог бы отступиться от идеи шантажа, но – почему?

– Возможно, узнал, что княгиня ждёт ребёнка? – осторожно предположила Анна.

– А она ждёт? – растерялся Хмарин.

– Да, хотя это пока не афишируется. Но я думала, вы знаете... – пробормотала она.

– Теперь знаю, – кивнул он. – А от кого?

– Что?! – ахнула Анна и, остановившись, стремительно обернулась, благо они уже вышли из здания и свернули к лестнице. – Да как вы себе такое... Да как вам в голову только пришло! Это гадко!

– То есть не знаете?

– От мужа, конечно! Как вы вообще посмели предположить иное?! – она даже стиснула кулаки, с трудом сдержавшись, чтобы не дать Хмарину пощёчину. И то сдержалась из-за его роста – не подпрыгивать же!

– А вы словно не при полиции, а при Смольном служите, – хмыкнул Константин, ничуть не пристыженный её возмущением, снисходительно глядя с высоты своего роста. – Почти все убийства, которые не из-за денег, совершаются из-за адюльтера. Ваша подруга была в Ладожского влюблена в юности, и старые чувства вполне могли проснуться.

– Не могли! – отрезала Анна.

– И такое возможно, – с прежним спокойствием кивнул он. – И даже более вероятно, судя по поведению четы Шехонских. Но я обязан учитывать все возможные варианты.

– Вы совершенно несносны! – выдохнула она гневно. – То у вас шулер – порядочный человек, а то вы достойную женщину чёрт знает в чём обвиняете!

– Я никого и ни в чём не обвиняю, – поправил Хмарин с усмешкой. – Идёмте уже, если не передумали участвовать в расследовании.

– Теперь я его ни за что не оставлю! – горячо возразила Анна и зашагала дальше. – Бог знает до чего вы вообще дойдёте в своих рассуждениях.

– Вам очень к лицу этакий пыл, даже неожиданно, – вдруг сообщил он и, пока Титова пыталась понять, это был комплимент или оскорбление, продолжил: – И тем не менее ваша версия имеет право на жизнь. Одно дело – вымогать деньги у блистательной княгини, которая порхает по приёмам, а если женщина в тягости – мог и перемениться. Скорее всего, переменился бы.

Он невозмутимо подал Анне руку, чтобы помочь спуститься по скользкой лестнице, и она, поколебавшись, помощь приняла. Она сердилась на себя за эту вспышку, всё-таки Хмарин прав: случалось всякое, и это ей Таня – подруга детства, а сыщик видел её один или два раза в жизни. Но как он это говорил...

– Скажите, вы сейчас меня опять намеренно дразнили? – К концу лестницы она сумела взять себя в руки.

– Немного, – сознался он и неожиданно серьёзно добавил: – Не тревожьтесь, подозрения эти я никому озвучивать не собираюсь, у меня нет ни желания, ни намерения как-то обидеть вашу подругу. Я не настолько дикое чудовище, как вы себе успели вообразить.

– Вы очень старательно выстраиваете этот образ, – парировала она, – но – нет, я не нахожу вас чудовищем. Только наглецом и грубияном.

Хмарин тихо засмеялся, явно довольный, но Анна уже успокоилась, и её это не задело. Когда они уселись в санки, она заговорила о другом – отстранённо, задумчиво, потому что опять было неловко сидеть впритирку с Хмариным и не хотелось молчать рядом с ним:

– Мне очень хочется, чтобы поскорее нашёлся настоящий убийца. Отчего-то это дело меня очень тревожит. И думается – не из-за Татьяны...

– За неё вы уже спокойны?

– В отличие от вас я знаю Таню и совершенно уверена в её добропорядочности, да и уже видно, что вы не считаете князя виноватым. А всё равно неспокойно. Бог знает почему!

– Просто вы прежде не участвовали в расследованиях, а тут я вас ещё и к Вассеру отправить грозился, – улыбнулся Хмарин.

– Наверное. Мы сейчас едем туда?

– Для начала навестим одну даму, которая с вами поработает и скажет точно, стоит вас отправлять на это задание или уж не тратить время зря.

– Что за дама такая? – полюбопытствовала Анна.

– Скоро увидите, – отмахнулся Константин.

– Как ваша... дочка? – всё-таки вырвалось у неё через несколько секунд тишины – другую тему найти не удалось.

– Дочка, – правильно понял её заминку Константин и усмехнулся. – За вчерашний день никого не побила – уже событие.

– То есть мне не показалось, она весьма своеобразна, – задумчиво проговорила Анна. – Простите...

– За что? – улыбка стала шире. – Можно подумать, без вас я не знал, что Пашка – настоящий сорванец и та ещё заноза.

– Извините... – пробормотала Анна, осеклась, глубоко вздохнула. – У меня никак не укладывается в голове, что у вас есть ребёнок. Это было очень неожиданно. Натан говорил... – начала она и вновь осеклась, чувствуя, как щёки и шею обдало жаром смущения. Хорошо, что холод на улице и румянец можно списать на петроградскую погоду – верное и безотказное оправдание.

– Пашка – подкидыш, – подкрепив её смущение понимающим смешком, неожиданно признался Константин.

– И вы не отдали её в воспитательный дом? – озадачилась она.

– Пожалел, – задумчиво проговорил он. – Сиротская жизнь и без того не сахар, а уж в воспитательном доме... Подкидышей и незаконнорождённых в Петрограде, увы, исключительное множество. Выжила бы – уже радость, да и то вряд ли. Дома эти... Вы хоть один видели?

– Нет. – Титова опустила глаза. Смущение стало горьким и колючим.

– Ну вы уж совсем раскисли, – заметил Хмарин. – Это было не в упрёк вам, а в пояснение. Я посчитал, что это судьба, да и... Неизвестно ещё, кто кому больше помог.

– О чём вы? – Анна искоса глянула на него – и Константин тут же отвёл глаза, отозвался небрежно, заметно раздосадованный вырвавшимися словами:

– Пустое.

Конечно, настаивать на продолжении личной беседы Титова не стала. Пряча нос в воротник шубы, а руки – в муфту, она уже не смущалась, что сидит рядом с совсем незнакомым человеком, невольно тесно прижавшись к его боку: слишком озадачило её новое открытие, чтобы отвлекаться на подобные эфемерные мелочи.

Опять выходило, что Хмарина она понимала совсем неправильно. «Не так уж он груб, порой даже слишком внимателен и на дело смотрит широко, гораздо шире, чем могла бы я. А ещё, кажется, куда мягкосердечнее, чем виделось со стороны. И как относиться к этому, новому, Хмарину?»

Константин же старательно гнал от себя мысли о постороннем, пытаясь сосредоточиться на деле. Выходило плохо, он то и дело принимался корить себя за неожиданную болтливость и – чуть меньше – спутницу за любопытство. «По-хорошему, ну какой с неё спрос? Любознательная, брата ещё вот обо мне расспрашивала... Куколка. Связался на свою голову».

* * *

28 октября 1918 года, Петроград

Хмарин ненавидел возвращаться домой. Первым приходил на службу, последним уходил – там было легче. Злили только сочувственные взгляды сослуживцев и их невысказанное «ну как ты?». Сорваться на кого-то за такое – последнее дело, а терпеть не выходило. Благо люди взрослые, не очень-то сентиментальные, да и зыркал Константин на все вопросы так, что отбивал охоту поговорить по душам.

На Шуховского не зыркнешь, начальник всё-таки, но тот нечасто лез. Когда видел, что бедовый подчинённый вконец себя загонял, отсылал куда-нибудь на другой конец губернии, не слушая возражений, да ещё наказывал тамошнему уездному исправнику работой не нагружать.

В чужом городе, в чужом доме, да ещё после бани, в которую едва ли не силком затаскивали петроградца выбить «всю столичную гарь», он засыпал как убитый. Пожалуй, единственное время, когда он толком высыпался. Шуховской ничего не спрашивал, но, кажется, всё понимал. За молчание и заботу Хмарин был искренне благодарен и платил служебным рвением.

Дом напоминал Константину склеп. Да склепом он и был, что говорить! Спал хозяин на тахте в кабинете, для того не предназначенной, – просто не мог заставить себя войти в спальню, которая понемногу покрывалась пылью. С похорон жены так ни разу не заглянул. Даже полотнище с зеркала не снял, и ходики там стояли.

В доме стояли все часы, Хмарин и карманных не носил.

Тихо, холодно, прокуренный спёртый воздух и темнота. Сменить бы квартиру, но эта – казённая, стыдно нос воротить, да и хлопотать о чём-то у него не было душевных сил.

Единственный обитатель скорбной обители подходил ей в полной мере. О бритье Константин вспоминал изредка, о еде – тоже от случая к случаю, так что и без того худощавый мужчина всё больше напоминал тощего облезлого упыря. Всё, на что его хватало, так это хоть раз в неделю мыться и менять одежду. Как бы тошно ни было, а служба требовала приличного вида.

Он бы пить начал, но проклятая контузия не давала. И ладно бы дурел, а у него с двух глотков так начинала болеть голова, что небо с овчинку казалось.

Забыться совсем – не выходило. Заглушить тоску, устав до отупения, порой удавалось. А там одно случайное слово, одна мысль – и всё по новой. Резь в горле, боль и тяжесть в груди такие, что хоть ногтями рви – лишь бы освободиться. Первые дни он от этой боли выл в подушку, закусив угол, как в припадке. Словно по живому отсекли полтела или осколок засел под рёбрами – и ёрзал, и дёргался, и ныл, ныл...

А ещё – сны. Может, являйся в них живая Паша, он бы искал забытья всеми силами, но нет, сплошь кошмары. То бомбёжки, то огонь, то тёмный Петроград, по которому он нёсся, оскальзываясь, за пропадающей в тумане фигурой – и просыпался в поту.

Сегодня он не стал задерживаться на службе. Сегодня было сорок дней, как Павлины не стало, и дом уподобился склепу ещё больше. В комнате горели свечи, пахло воском и тленом. Но последнее, наверное, мерещилось.

Константин едва ли сумел бы задуматься о традициях, но и без него нашлось кому соблюсти порядки. С утра пораньше приехал Верещагин с женой, Анастасия причитала и ахала сначала над Хмариным, потом – над тем, во что он превратил дом. От женщины, которая три месяца как родила крепеньких, здоровых близнецов, пахло молоком, и мёдом, и упрямством. От неё решительно невозможно было отвязаться. Да и сил спорить не было, поэтому Константин махнул рукой и удрал на службу.

Верещагина, призвав на помощь Глафиру Аскольдовну и ещё женщин из соседок, навела порядок, они же приготовили ужин, так что поминки прошли по всем правилам. Наверное, это хорошо. Наверное, к лучшему, и Павлине бы понравилось. А насколько от всего этого было тошно Константину... Так это его беда.

Но вскоре немногочисленные гости разошлись, а он остался. Сидел за столом, составив кулак на кулак и пристроив на них подбородок, смотрел, как катятся по свечам восковые капли, а на фотокарточке в красивой рамке с чёрной лентой пляшут тёплые блики. Было больно и пусто – а больше не было ничего. Даже мыслей. Может, и к лучшему.

Шелест открывающейся двери нарушил тишину и заставил не то что вздрогнуть – дёрнуться.

– Костенька, как хорошо, что ты не спишь ещё! – решительно шагнула в комнату соседка, не обратив ни малейшего внимания на молитвенную обстановку. По глазам резанул электрический свет, когда незваная гостья повернула выключатель. – У нас тут такое случилось! А ты же в полиции служишь, ты знать должен, что делать.

– Что случилось? – еле-еле собрался с мыслями Хмарин и даже не попенял соседке за её дурную привычку являться без стука.

– Да вот, кукушонок. Ума не приложу, что делать! – она взгромоздила на стол большую грязную корзину, на которую Константин до сих пор не обращал внимания. – Кузьмич говорит, в полицию надо, а у нас же своя полиция в доме, чего тащить-то по городу! Холодина на улице ноябрьская совсем, и ветер, и снег мокрый... И чего её к нам сунули? Но, видать, Кузьмич сразу нашёл, не помёрзла, кажись, даст Бог – не разболеется...

Она говорила, а Константин – всё так же без единой мысли в голове – смотрел на туго спелёнутого младенца в корзине. Младенец вёл себя на удивление смирно, шлёпал губами и таращился в ответ.

Очнулся Хмарин, только когда соседка начала совать в руки какую-то замусоленную бумажку, и не сразу понял, чего от него хотят. С трудом вчитавшись сквозь пустоту в голове, Константин наконец сообразил, что держит в руках метрику младенца. Почти что паспорт. Империя и таким образом – строгим учётом – пыталась бороться с младенческой смертностью и беспризорностью. Не то чтобы совсем безрезультатно, но дело шло к улучшению медленно.

Имя матери было тщательно вымарано, а имя отца – не указано вовсе. Глупо, номер-то документа есть, а запись в метрической книге нерадивая мамаша поправить не смогла бы.

Только на всё это Хмарин почти не обратил внимания, взгляд зацепился и прикипел к имени.

Павлина.

Глафира Аскольдовна продолжала причитать и рассуждать – кажется, о дурных нравах современной молодёжи.

Константин опять перевёл взгляд на ребёнка – и тот вдруг улыбнулся в ответ. Нелепо, смешно, с одним торчащим внизу зубом, словно у Бабы-яги.

– Костенька, что с тобой? – соседка тронула его за локоть, заставив вновь очнуться. Он понял, что судорожно вцепился в лист бумаги, а губы скривила усмешка – как всегда однобокая и едва ли похожая на улыбку.

– Нормально всё, – каркнул Хмарин. Кашлянул, выправляя голос. – Я разберусь. Попросите только Кузьмича мотор поймать.

Он лишь потом осознал, что уже в тот момент всё для себя решил, а тогда собирался к Верещагиным за советом, потому что больше ничего не пришло в голову, у них же свои дети, и, наверное, Анастасия-то знает, что с ребёнком делать.

Тут он просчитался, потому что счастливая мать поначалу только причитала над «бедной крошкой» и по делу сообщить ничего не сумела. Но зато кликнула няньку, и женщины принялись квохтать над ребёнком вдвоём. Они говорили о воспитательном доме, сокрушённо ахали над судьбой сиротки, гадали, куда бы её пристроить, лишь бы не туда...

Когда Хмарин – неожиданно для себя – заявил, что возьмёт ребёнка на воспитание, на несколько мгновений повисла потрясённая тишина, которую нарушил Валентин.

Если бы он спросил, не сошёл ли друг с ума, тот бы, может, задумался, засомневался и поступил иначе. Но Валя прекрасно видел, что его бывший командир сошёл с ума сорок дней назад, потеряв жену, и едва ли могло стать хуже. «Ты уверен?» – прозвучало тихо, веско.

Константин вдруг понял, что уверен в этом куда больше, чем во всём остальном. Потому что маленькая Павлина не могла появиться в этот день на его пороге случайно.

Потом уже всё та же Анастасия сумела высказать словами его чувства: душа Паши отправилась на небо и послала другого ангела в утешение.

Хмарину никогда не пришло бы в голову заговаривать про ангелов и утешение. Но в этот день внутри – впервые с сентября – появилось что-то, кроме пустоты и боли.

Глава шестая. Дом на набережной Фонтанки

24 февраля 1925 года

– Ой, какая хорошенькая! Ну точно куколка! И славная какая, святый боженька, сразу видать – жiвница! Жiвница же, правда?

– Да. Мы...

– Я за тебя ужасно рада! Это вообще-то удивительный шанс, один даже не из тысячи, а уж я не знаю, из скольких!

– Мы... – снова попытался Константин, но его опять не услышали.

– От всей души желаю вам счастья, ты не представляешь, как я ужасно за тебя переживала! Так не должно происходить, потому что...

– Маргарита! – не выдержав, тихо рыкнул Хмарин. Женщина вздрогнула и замерла от неожиданности. – Ты дашь хоть слово вставить?! Я к тебе по делу, а не с невестой знакомить. Анна не...

– Да? Очень жаль, – не смутилась хозяйка. – Ну да я всё равно познакомлюсь с удовольствием. Алёна, чаю подай! С пирожками, они у тебя такие славные вышли! Я уже с полдюжины съела, никак остановиться не могу...

Остановиться она, казалось, не могла не только с пирожками, но гости смолчали. Анна только покосилась растерянно на спутника, а тот, поймав её взгляд, состроил сложную гримасу и дёрнул плечом.

Когда Хмарин упомянул некую даму, которая должна экзаменовать Анну, та не придала этому большого значения. Ну дама и дама, какая разница, если были в тот момент вопросы куда важнее? Да и извозчик их свернул на набережную Фонтанки, стало быть, дама была весьма респектабельной.

Так и вышло. Двор оказался чистым и тихим, парадная лестница – с ковром, швейцаром и лифтом. В пахнущую свежим хлебом квартиру их впустила опрятная миловидная служанка, поздоровалась с сыщиком по имени-отчеству, приняла одежду и проводила их в приятную, несмотря на некоторую варварскую роскошь, гостиную, сообщив, что барыня одевается и скоро будет.

Ждали молча. Анна присела на низкий диванчик, а Хмарин занял высокий стул возле открытого рояля, со странным выражением лица покосившись на клавиши.

Титова за спутником не следила, с гораздо большим интересом рассматривая комнату. Сочные цвета, причудливые геометрические формы – казалось, что они попали в музей современного искусства. Решительно невозможно было оторвать взгляд от текущих по стенам золотых линий, составляющих затейливый узор, который выплёскивался на гардины, на мягкую мебель и несколько красивых этажерок с посудой и книгами. Анна рассмотрела и золотой чайный столик в форме кленового листа, и затейливый узорчатый ковёр, и рояль, тоже частично накрытый драпировкой с подходящим узором.

Анна гадала, как может выглядеть хозяйка этого места, и рисовалась ей томная, молодящаяся особа – или яркая, красивая актриса с тонкой фигурой, задрапированной цветными шелками, неподходящими петроградской зиме.

Когда хозяйка вышла к гостям, Титова сначала не поверила, что это именно она, благо ничего сказать не успела: женщина поспешила подойти к Хмарину, который при её появлении поднялся, и тараторила она так, что слова не вставишь.

Маленького роста, ещё ниже невысокой Анны, пухленькая, с собранными в две толстенных косы густыми чёрными волосами, одета она была в свободное длинное бордовое платье с драпировкой – так сразу не понять, ближе к вечернему или домашнему. Скорее, второе, потому что женщина была в положении, притом – уже в конце срока. Шла она вразвалочку, почти перекатывалась, но улыбалась настолько солнечно, что Анна даже не сумела возмутиться, что их с Хмариным так скоропалительно поженили.

– Маргарита, я к тебе по делу, – предпринял ещё одну попытку Константин, когда болтающая без умолку хозяйка взялась за чашку с чаем и пирожок.

Анна тоже не смогла удержаться, уж больно вкусно они пахли, а хозяйка смотрела почти умоляюще. Только Хмарин и сумел отказать, но он вернулся на стул к роялю и оказался достаточно далеко от женщин и еды.

– Мне нужны твой совет и помощь, – продолжил он с явным облегчением, когда занятая пирожком хозяйка милостиво кивнула. – Анна согласилась подсобить в одном расследовании, надо разговорить Вассера. Хочу услышать твоё мнение, может ли у неё получиться и что для этого надо сделать. Или не стоит пытаться.

Маргарита медленно кивнула, смерила Титову уже совсем другим взглядом, от которого Анне стало не по себе – тёмным, долгим. В ней почудилось что-то зловеще-цыганское.

– Сыграй! – вдруг потребовала Маргарита, не сводя неприятного, тяжёлого взгляда с гостьи.

– Что? – растерянно переспросила она.

– Не ты, – отмахнулась женщина и перевела взгляд на Хмарина: – Как раз к роялю сел. Сыграй.

– Ты издеваешься? – устало вздохнул он.

– Малышке музыка полезна, а ты знаешь, я совершенно не умею. Бьюсь, и всё никак не получается! Алёна вот выучилась для меня, и у неё недурно выходит, но не так, как у тебя.

– Марго, я за роялем... – начал Константин увещевательно.

– Мне нравится, когда ты так меня называешь, но нет. Или играй, или проваливай, – неожиданно резко велела она, так что Анна даже с тревогой покосилась сначала на хозяйку, потом на Хмарина.

Но тревога уступила место изумлению, когда сыщик, пару мгновений померившись с Маргаритой взглядом, отвернулся к роялю. Погладил клавиши, не нажимая. Замер на мгновение, прикрыв глаза. А потом из-под его рук полилась музыка. Что-то незнакомое, не очень сложное, но чарующее.

Это было так странно и так неожиданно, что Анна в первый момент растерянно замерла, глядя на мужчину и не веря своим глазам.

Хмарин в её представлении совершенно не вязался с музыкой. Да, он вѣщевик, а они почти все способны к музыке, но... Вечно слегка взъерошенный, в небрежном мундире и плохо выбритый, хмурый и нелюдимый мужчина. Его легко было представить с бутылкой, он недурно сочетался с папиросой и смотрелся подле трупа, да и губная гармошка в его руке казалась уместной. А вот представить его за красивым роялем в модной дорогой гостиной было невозможно – и тем не менее чувствовал он себя уверенно. Играл по памяти. Порой, кажется, сбивался, но Анна, при любви к музыке, не обладала отменным слухом и играть не умела, так что профессионализм оценить не могла.

Впрочем, наоборот, могла. Это было красиво, живо и как-то невероятно пронзительно. Что-то лирически-нежное звенело в его руках – неожиданное, но вместе с тем удивительно правильное. Странный парадокс.

Маргарита, прикрыв глаза и обняв свой большой живот, медленно покачивалась в такт музыке, и на её губах цвела слабая удовлетворённая улыбка.

Музыка стихла, повисла тишина. Женщины, наверное, просидели бы так ещё некоторое время, но Константин чарам собственноручно рождённой мелодии не поддался, обернулся к ним.

– Ты удовлетворена? – спросил не то с раздражением, не то с досадой.

– Определённо, ты занимаешься совсем не тем делом, – вздохнула Маргарита, явно нехотя открывая глаза.

– Кто бы говорил, – губы его скривила усмешка.

– Туше, – неожиданно согласилась собеседница с ответным смешком и продолжила деловито: – И что должна узнать барышня у Вассера? Они ведь не знакомы?

– Они из разных кругов, – качнул головой Хмарин.

– Вот как... Барышня не из наших? – тёмные брови удивлённо изогнулись, и Анне достался новый оценивающий взгляд.

– Нет.

– Странно. Я была совершенно уверена, что... Ладно, зато жiвница и хорошенькая.

– Из ваших – из каких? – не утерпела Анна.

– Я бы назвала это полусветом, – улыбнулась Маргарита. – Не в том смысле, о котором вы подумали. Художники и актёры, философы и студенты, игроки и политические отщепенцы... Содержанки и альфонсы, конечно, часто выходят именно из наших рядов, но это общество, мне кажется, куда честнее высокосветского, которое манит этих мотыльков огнём бриллиантов. Вы не находите?

– В этом что-то есть, – не стала спорить Анна и к словам цепляться – тоже. То её невестой посчитали, то актёркой – какая разница! По всему видно, что эта Маргарита – весьма эксцентричная особа, странно воспринимать всерьёз её чудачества.

– Ты мне нравишься, – широко улыбнулась женщина. – Ну что ж, давай проверим...

Она жестом фокусника выпростала откуда-то из складок платья колоду обыкновенных игральных карт, весьма засаленных.

– Я не умею играть, – предупредила Титова.

– И не надо! – рассмеялась Маргарита и принялась тасовать колоду. – Глянем, что ты за зверь такой, а там уже разберёмся... – пробормотала себе под нос, полуприкрыв глаза, а потом что-то неслышно зашептала на карты.

Анна бросила растерянный взгляд на Хмарина, но тот только слегка поморщился в ответ и кивнул, явно веля следовать правилам.

Титова глубоко вздохнула и постаралась расслабиться: «Возможно, Вассер – такой же странный тип, как эта Маргарита, и потому сыщик явился именно к ней?»

Ни о каких казённых домах, дальних дорогах и бубновых хлопотах хозяйка вещать не начала. Поглядывала задумчиво, выкладывая карту за картой в непонятный узор. Тёмные брови сосредоточенно хмурились, а когда женщина замирала, её ладонь начинала машинально поглаживать живот. Когда фигура из карт на столе, судя по всему, была закончена, Маргарита на несколько секунд замерла, закусив ноготь.

– Как интересно тасуется колода, – неразборчиво пробормотала она, и от этого тона Анну пробрало холодком по спине.

Она тут же встряхнулась, отгоняя пустые тревоги: «Ещё не хватало поддаться простейшим шарлатанским манипуляциям!»

– Мужчина. Близкий. Брюнет. Прошлой осенью случилась беда, но недавно её отвели... – пробормотала не столько для Анны, сколько для себя, хотя Титовой сделалось не по себе: невольно тут же вспомнился Натан. – Да кто отвёл! – приподняв брови, она рассеянно качнула головой. – Ну, такое мимо не проходит... Оно и к лучшему... – Непонятный взгляд исподлобья достался Хмарину. – Ладно. – Маргарита небрежно смахнула рисунок, собрав карты в кучу. – Костя, ты или погуляй иди, или в кухню к Алёнке, или играй, а нам бы пошушукаться.

– Буду на кухне, – не стал спорить Хмарин и, к облегчению своей спутницы, выбрал самый спокойный для неё вариант. Пожалуй, она бы не отважилась остаться наедине с этой чудаковатой особой, согласись мужчина уйти прочь.

– Совсем я тебя застращала, да? – улыбнулась Маргарита, когда женщины остались вдвоём. – Не обращай внимания, это просто дурная привычка. Я всё же актриса, скучаю без публики, – подмигнула она. – Давай мы с тобой немного познакомимся...

Отложив карты и вместе с ними – ту зловещую тень, которая порой мерещилась во взгляде, хозяйка дома показала себя очень приятной особой, так что Анна быстро сумела успокоиться в её обществе. Ничего личного та не спрашивала, ни на что не намекала, про Хмарина не вспоминала. Тёк обычный почти светский разговор. «Почти» – потому что женщине не пристало обсуждать политику, а Маргариту эти взгляды интересовали. Тут у Титовой вопросов не возникло, учитывая личность загадочного Вассера.

О себе собеседница ничего не рассказывала, отвечала больше советами, притом совсем ненавязчивыми. Как лучше сказать, о чём промолчать, как сформулировать и на чём делать акценты...

Время летело незаметно, и, когда Маргарита кликнула всё ту же Алёну, Титова с изумлением обнаружила, что провела за разговором больше часа.

Служанка позвала Хмарина, которого по собственному почину отвела дожидаться в кабинет с книгами.

– Она справится. Хорошо, что Аня к тебе пришла, на пользу, – заявила Маргарита. – Только будь всегда неподалёку. У Титовых этой весной сложные отношения с водой намечаются, и у младшей пуще всего, так что побереги её. Шулера этого жаль, конечно, но сам дурак. Тем более ледоход ранний будет, – добавила невпопад. – Сейчас, одну вещицу принесу, может пригодиться.

– Константин, я...

Анна, едва хозяйка вышла, вознамерилась оправдаться – ни о деле, ни тем более об их глупом пари она Маргарите не рассказывала, – но напоролась на предостерегающий взгляд Хмарина, который качнул головой и глазами показал на дверь. Не понять было трудно.

– Иди сюда, мой дорогой. – Маргарита вернулась, держа в руках небольшую вещицу, от которой свисал длинный кожаный шнурок, и подошла к сыщику. – Наклонись, я не достану.

Он подчинился, и тонкий шнурок скользнул на шею.

– Что это? – спросил, разглядывая небольшой кожаный мешочек.

– Суеверие, – ответила она и подмигнула Анне. – Беременной и не так можно чудить. Ну куда? Стой, иди сюда... – Она потянула его за лацкан кителя и на несколько мгновений прижалась губами ко лбу, прикрыв глаза. – Вот теперь всё, ступайте. Вассер сегодня в девять у Конкина, на Боровой за Обводным каналом, знаешь? Приглашения тот презирает, так что можно спокойно пройти. Сослаться Аня может на меня, ну да мы с ней это обговорили.

После они обменялись положенными любезностями, и гости отбыли восвояси. К собственному облегчению, Титова никаких прощальных ритуалов и подарков не удостоилась.

Ушли недалеко. Когда спустились, Хмарин ещё на крыльце закурил, так что пришлось дожидаться, пока он закончит. Анна не возражала, постоять на холодном воздухе было приятно. Она только теперь поняла, что в доме как-то удивительно навязчиво пахло, просто выпечка маскировала собой этот запах. То ли духи хозяйки, то ли...

– Какая... своеобразная женщина, – заговорила Анна, сделав несколько глубоких вздохов. – От неё голова кругом.

– Производит неизгладимое впечатление, да? – усмехнулся Хмарин.

– Не то слово! Откуда она всё это знает? Про Натана, про убийство, даже то, что я к вам пришла, хотя я ничего такого ей не рассказывала...

– Не обманывайтесь её безобидной наружностью и легкомысленностью. – Константин умолк, с чувством втянул дым, задержал на пару секунд и выдохнул носом. – Марго чертовски умная и осведомлённая особа, которая даже сейчас держит руку на пульсе.

– А кто она? Актриса?

– Всего понемногу, – пожал плечами Хмарин. – Она и сама в приступе внезапной откровенности не сумеет коротко охарактеризовать род собственных занятий. Немного актриса, немного мошенница, немного сутенёрша и хозяйка ночлежки... Что с вами? – озадачился он: уж слишком явственно переменилась Титова в лице.

– И вы так спокойно об этом говорите? Вы же в полиции служите!

– А, вот вы к чему, – усмехнулся он. – Маргарита... меньшее зло. Она с совестью, порой сентиментальная и делает много хорошего. Ночлежка дохода не приносит, а богадельню эту она из своих денег содержит. И воспитательный дом ещё, один из самых приличных в Петрограде.

– А как на это всё смотрит её муж? – уточнила Анна. – Почему вы так странно посмотрели?

– С чего вы взяли, что у Марго есть муж?

– Но... Она же...

– Не берите в голову и не принимайте близко к сердцу, – покривился он. – Она не нуждается в жалости и заботе. За этим нет какой-то трагедии, грустной потери и обмана, просто Маргарита не считает нужным ограничивать себя одним мужчиной.

– Как-то это всё... неприятно, – с трудом подобрала Анна слово.

– Считайте её гостьей из далёкой страны с чуждыми нам нравами, – предложил Хмарин.

– Нам? – ухватилась Анна. – Вам, стало быть, тоже такое претит?

– Мы с вами продукты одного общества, – слабо улыбнулся он. – Если вам интересны детали, моё знакомство с Маргаритой носит исключительно служебный характер, может быть, со слабым оттенком приятельства, не больше того.

– Я ничего подобного не имела в виду! – поспешила заверить она. Но смутилась, потому что – и правда, грешным делом, подумалось нехорошее. – Но всё равно она держится странно. Откуда ей всё это известно? Про угрозу со стороны воды ещё...

– Анна, вы попались на простейший фокус, – вздохнул он. – Никогда не видели, как работают гадалки? У Маргариты это неплохо получается. С водой вам и я предскажу сложные отношения: мы в Петрограде, они тут у всех так или иначе непростые – то наводнение, то дождь, то лужи. Я уж не говорю о Вассере. Как у вас с немецким?

– Ах да! Я не подумала... Вассер, вода. И Водовозов ещё, – она улыбнулась. – Сплошная вода кругом, и правда что!

– Конечно, вода кругом. Мы же на острове, – хмыкнул Хмарин. – А Водовозов – из Охранки, что ли? Вы знакомы?

– Приятельствуем, – не стала отрицать она. – Владимир хороший человек, у нас есть общие интересы. Мы познакомились на именинах у Татьяны Шехонской и сошлись на почве нелюбви к современным поэтам. А вы любите поэзию?

– Я к ней равнодушен, – он пожал плечами.

– И никогда не писали?

– Вот уж упаси боже, даже в юности не пытался! А что, я похож на человека, который сочиняет стихи?

– Вы и на музыканта не похожи, однако прекрасно играете, – возразила Анна. – Кто знает, какие ещё в вас скрыты таланты?

– Литературного точно нет, я бы заметил, а уж поэтического – тем более! – Константин докурил папиросу и, аккуратно затушив, бросил в урну. – Зато стреляю неплохо, это считается?

– Это неинтересно, – возразила Анна и зашагала с ним рядом. – Это свойство профессии, как моё знание анатомии, без него никуда. К слову, а какие у нас планы до вечерней встречи? Как положено одеваться на подобные... мероприятия? Что это вообще будет?

– Мужчины собираются, чтобы до хрипоты орать о том, о чём никогда не договорятся, а женщины стараются выглядеть хуже, чем они есть, почему-то полагая, что это заставит окружающих оценить их по достоинству, – едко охарактеризовал Хмарин, заставив Анну насмешливо улыбнуться. – В общем, скучно и однообразно, и у Вассера не будет шансов не обратить на вас внимание, вы слишком не похожи на обычный тамошний контингент. Что до одежды... Всё очень по-простецки, нужды в вечернем туалете нет. И маскироваться, уподобляясь тамошним барышням, нет смысла: не поможет. Вы слишком очаровательны и, заметно, не из этой среды.

– Надо же, вы умеете говорить комплименты, – задумчиво отметила Анна.

– Да, действительно, – неопределённо хмыкнул он, глянув в ответ странно пристально. – Нужно какое-то тихое место, чтобы обговорить детали. Маргарита многое рассказала о Вассере?

– Почти ничего, и я как раз хотела разузнать побольше. В полицию поехать нельзя?

– Лучше не стоит. Можно устроиться в какой-нибудь чайной или в вашем Бюро...

– Ох нет, тогда точно не получится поговорить, Ряжнов найдёт дело. Знаете что, поедемте к нам! Натан наверняка дома, так что это будет вполне прилично, и там нас точно никто не потревожит.

* * *

Титов вправду оказался дома и весьма обрадовался гостям, особенно их появлению по делу. Он сейчас пребывал в странном подвешенном состоянии человека перед дальней дорогой: между «там» и «здесь». Мелкие дела досаждают, а затеять крупное – нет возможности. От службы отстранили сначала из-за порочащего честь поведения, потом всё это сменилось хлопотами перевода, и незаметно для себя сыщик оказался на берегу жизненной реки. Не то чтобы он целыми днями страдал без дела, но свободного времени образовалось неожиданно много, и гости, да ещё непраздные, оказались кстати.

Хмарин попросил разрешения воспользоваться телефоном, а брат с сестрой завозились вдвоём на кухне, готовя чай и всё к нему необходимое. Анна за это время вкратце пересказала причину визита. Она всерьёз опасалась, что её участие в расследовании брат не одобрит и вспылит, однако он отреагировал на удивление спокойно.

– Только, пожалуйста, будь осторожна и во всём слушайся Хмарина.

– Ты ему настолько доверяешь? – удивилась она, бросив тревожный взгляд на дверь.

– Я доверяю тебе и его опыту, – серьёзно проговорил брат, потом слабо улыбнулся. – К тому же я знаю тебя, всё равно бесполезно отговаривать, если ты уже решила. Остаётся надеяться, что всё пройдёт хорошо.

– Или отменить к чертям собачьим, – мрачно проговорил возникший на пороге Константин.

– Что-то случилось? – Титовы одинаково вскинулись.

– Выяснилось кое-что.

Оказалось, что наградной георгиевский кортик, найденный у Ладожского, проиграл ему именно Вассер. Конечно, само по себе это ещё не делало его виноватым, но изрядно усиливало подозрения.

– Господа, вы перестраховываетесь, – укорила Анна. Подвигов ей не хотелось, но было обидно, потратив время на подготовку и настроившись, в ключевой момент оказаться в стороне. – Я же не стану говорить с ним об убийстве и обвинять его! Если Ладожский был вхож в эти круги, наверняка его смерть станет одним из главных вопросов вечера. Политический это кружок или садоводческий, а проигнорировать внезапную гибель знакомого никакое общество не сможет.

Они по настоянию Анны втроём расселись в гостиной за столом. Мужчины бы и на кухне прекрасно устроились, но барышня такого беспорядка не стерпела. Так что чай, чашки и блюдца взгромоздились на большой поднос, которым нагрузился хозяин дома.

– Справедливо, – со вздохом ответил брат на эти аргументы. Хмарин помалкивал и глядел на него, не спеша что-то доказывать и уговаривать. Он руководствовался похожими соображениями, но не считал себя вправе настаивать.

– Хорошо. Эти их встречи проходят, как... – он запнулся, пытаясь подобрать слова, но тут на помощь пришёл Титов.

– Как те поэтические вечера, которые ты терпеть не можешь, – с улыбкой заявил он. – Только вместо декламации стихов звучат лозунги и речи. Полагаю, это общество понравится тебе чуть больше: самомнения и претенциозности в них не меньше, но хотя бы в прозе.

– Как же вас заносит на подобные вечера, если вы их не любите? – не удержался от вопроса Константин.

– Просто их люблю я, а сестра порой милостиво соглашается составить компанию и украсить собой это странное общество, – легко пояснил Натан.

– Вы не очень-то лестно о них отзываетесь.

– Я люблю стихи, а не поэтов. Кроме того, и среди них, при всех недостатках, попадаются очень достойные люди. Чрезмерное самолюбие непростительно, если за ним пустота, но если оно подкреплено личным мужеством и талантом – я способен смириться с этим качеством. Анна куда более требовательна к людям.

– Потому что имею перед глазами другие примеры: когда мужество и прочие достоинства не исключают обыкновенной порядочности, – резко возразила та. – Если человек готов отдать собственного ребёнка в воспитательный дом просто потому, что не хочет с ним возиться, это...

– Не ругайся, – весело улыбнулся Натан, – они тебя всё равно не слышат. – Анна осеклась, недовольно сверкнула глазами, но умолкла: брат был прав. – Константин, а вы знакомы с конкретными политическими взглядами этого человека и его компании? Мне кажется, Ане было бы куда полезнее хоть немного разобраться в основных течениях...

– Быстро всё равно не разобраться, там чёрт ногу сломит, – поморщился Хмарин. – Будет вполне достаточно, если Анна станет поддерживать всё хорошее против всего плохого, не вдаваясь в детали. Призывайте к борьбе с бедностью, осуждайте взяточничество, ругайте жиреющих чиновников, грязные улицы, наводнившие город подделки всего, безграмотность – и государство, которое всё это допускает. Сойдёте за свою.

– А в чём подвох? – Анна сосредоточенно перебрала в голове сказанное. – Ведь это действительно дурно...

– Дурно, – усмехнулся сыщик. – Я и не спорю.

– Но всё-таки что не так? Что-то же заставляет вас говорить о них в подобном тоне!

– Снобизм и личная неприязнь? – Константин насмешливо приподнял брови. Анна состроила недовольную гримаску в ответ и перевела вопросительный взгляд на брата.

– Только не говори мне, что это некое высшее сакральное знание, доступное только мужскому полу! – не без ворчливости проговорила она.

– Ты просто никогда не интересовалась политикой, – отозвался Натан, наблюдавший за разговором с лёгкой ироничной улыбкой и явным удовольствием. – Нетрудно указать на проблемы, тут большого ума не надо, представить себе справедливый идеал способен почти каждый. Трудно привести к нему действительность и не сделать, пытаясь, хуже. Да и сравнивать стоит не с абсолютом, а с недавним прошлым. У тех, кто посещает подобные кружки, едва ли хватит широты познаний и компетентности, чтобы создать план, жизнеспособный хотя бы при поверхностном взгляде. В лучшем случае это рядовые последователи крупных партий, мнящие себя причастными к великим делам, а по сути – орудие в чужих руках. В худшем – просто горячие головы без какой-нибудь системы собственных воззрений.

– И к какой группе относится Вассер? – Анна перевела внимательный взгляд на Хмарина.

– Пару лет назад был из числа последних, – ответил тот после недолгой паузы. Он ожидал от барышни возмущения и недовольства хотя бы в малом, но она отреагировала на диво спокойно. Впрочем, он уже не единожды обманулся в госпоже Титовой, отчего не сделать это ещё раз? – Но за это время всё могло измениться.

– Да полно вам, за пару лет – подобного сорта человек? – усомнился Титов.

И Анне, и Константину хотелось бы перевести разговор в более деловой тон, обсудить расследование, но беда в том, что обсуждать пока было нечего, сплошь догадки и предположения.

Причина размолвки Вассера с Ладожским, с учётом кортика, выглядела очевидной, но стоило выяснить, как Вадим относится к этому происшествию и что о нём рассказывает.

Политические брошюры тоже как будто указывали на Вассера, но плохо с ним вязались. Может, он был горячим и взбалмошным типом, но больше склонялся к социалистическим воззрениям, нежели буржуазным.

Ещё имелся некий (или некая?) В., безвозмездно снабжавший Ладожского ощутимыми суммами, но это была слишком распространённая буква, чтобы с ходу и без подготовки присваивать её Вадиму Вассеру, а предполагать, за что именно поступали деньги, можно было бесконечно.

В конце концов разговор свернул в вовсе уж светские вопросы, к музыке, даже завели граммофон, и его Константин слушал с заметным удовольствием. Анну посетило неожиданное желание выяснить, умеет ли сыщик танцевать, но неуместный порыв удалось сдержать.

Чем больше она узнавала Хмарина, его жизнь и взгляды, тем больше стыдилась первого впечатления и собственного недоверия. Да, он не отличался изящными манерами и изысканной обходительностью, был грубоват, куда грубее её брата, по которому Анна привычно мерила встречных мужчин, но представал хорошим человеком, честно исполняющим свой долг, способным признавать ошибки, порядочным и терпеливым, не лишённым сердца, сострадания и принципиальности.

Титова не бралась судить, насколько его нелюдимость, небрежность и некоторая бесцеремонность являлись чертами характера, а насколько – следствием ударов судьбы, но вполне уже с ними примирилась.

Теперь она не сомневалась, что расследование будет проведено со всем тщанием, могла успокоить подругу и с чистой совестью оставить Константина в покое, но мешало проснувшееся любопытство. Да, конечно, неопытная барышня, самонадеянно лезущая в расследование, – это книжное клише, но... Как тут удержаться? Оставалось утешать себя тем, что в дело она лезет не вопреки воле сыщика, а при полном его одобрении.

* * *

Конкин Сергей Андреевич был примечателен только наличием у него денег. Заработал их отец, бережливый и аккуратный промышленник, занятый производством резины, а от единственного отпрыска после его смерти требовалось одно: не профукать и не развалить отлаженный родителем механизм. Получалось плоховато, делами фабрики наследник не интересовался, и та потихоньку хирела. Когда Конкин гулял и строил из себя мецената – медленно, когда пытался воплощать в жизнь передовые идеи – стремительно, с потерей важных заказчиков, поставщиков или работников.

Сергей Андреевич, крупный и одутловатый мужчина лет сорока от роду, напоминал манерами и поведением изнеженного недоросля – таковым и являлся. Вокруг него постоянно вились стайки лизоблюдов-советчиков и протеже разного рода. В политике, как и во многом остальном, Конкин не понимал ни бельмеса, но ему льстило собирать у себя в доме «передовую мысль». Неудачи свои он обыкновенно списывал на неправильные законы и дурной народ, а организация подобных собраний позволяла чувствовать себя причастным к переменам и держащим руку на пульсе.

В нескольких комнатах было людно и очень «демократично»: изрядно накурено, шумно и полно бутылок. Гостей никто не встречал и забирать вещи не предлагал, на явившуюся в половине десятого Анну не обратили внимания. Расспрашивать кого-то и выдавать свою неосведомлённость относительно порядков она не стала, успела сама заметить, что вещи кучей сваливали в небольшой комнатёнке при входе, предназначенной, вероятно, для слуг.

Шубку Анна оставляла там с немалой опаской, а дорогую муфту и вовсе постаралась припрятать поглубже, жалея, что не отдала её на сохранение Хмарину. Вещица, подаренная сестрой, пришлась Титовой очень по сердцу, было бы обидно лишиться её из-за какого-нибудь мерзавца.

Сейчас она была благодарна Натану за то, что порой приходилось посещать с ним поэтические сборища. Говорящих было больше, слушающих – меньше, и вообще среди присутствующих царило горячечное оживление. Один взъерошенный студент с совершенно дикими глазами пылко доказывал что-то второму, уже заметно сомлевшему от духоты и выпитого, рядом бурно жестикулировали ещё несколько человек, кто-то ругался, кто-то хохотал. Оглядевшись, Анна подхватила чей-то бесхозный бокал, до середины наполненный, скорее всего, шампанским: пить это она не собиралась, но хотелось чем-то занять руки.

– А вы что думаете о диалектическом материализме? – вдруг налетел на неё осколок одной из шумных группок. Бледный и худощавый тип в старом плохоньком пиджаке, но с алой бабочкой, коротко подстриженный и небритый, он едва не заставил Титову испуганно отшатнуться.

– Очень... яркая идея, – нашлась она, отчаянно пытаясь вспомнить, слышала ли где-то эти слова, и перевести в понятные категории. Материализм-то хоть как-то представить можно с ходу, а остальное? Философия в «Пижме» изучалась, но поверхностно, и вылетела из головы первой, оставив только слабые отзвуки древнегреческих патриархов.

К счастью, вдаваться в подробности незнакомец не стал, а обрадованно воскликнул:

– Я сразу понял, что вы умная женщина и способны оценить гениальную идею, за которой будущее!

– Серёжа, без мышления и сердца человек превращается в животное! – окатив Анну презрительным взглядом, резко возразила его собеседница, малорослая барышня как раз того типа, который недавно осуждал Хмарин: в неаккуратном буром костюме, придававшем миловидному лицу землистый цвет, и с неровно обрезанными светлыми волосами. Взгляд у неё, правда, был очень примечательным и тяжёлым, сверкнул льдом, так что Анне мигом стало неуютно. – Без высшего начала так бы мы зверями и остались. Ты ещё скажи, что души в человеке нет!

– Разумеется, нет! – горячо возразил тот. – Мари, ты не понимаешь...

Обсуждение вышло на новый круг, а Титова поспешила убраться подальше, пока ругаться не начали с ней, мысленно пожелав незнакомке победы в споре: не словесной, так хотя бы когда дойдёт до драки.

В предмете спора и его причинах Анна не поняла ни слова, но последнее восклицание типа в красной бабочке заставило определиться с симпатиями. Набожностью и суеверностью она никогда не отличалась, но одно дело – соблюдение церковных ритуалов, а другое – отрицать саму основу человека! Тут она и как жiвница готова была возмутиться, но сумела сдержаться.

Вассер отыскался в соседней комнате. Его успех у женщин не вызывал ни малейшего удивления, потому что Вадим был исключительно хорош собой. Не смазлив, по-мужски привлекателен: широкоплечий, высокого роста, с волнистыми русыми волосами и ясными голубыми глазами, с чеканным профилем и чёткой линией губ под густыми, ухоженными усами. Морской лейтенантский мундир сидел безупречно, подчёркивая ладную фигуру.

Почему-то в голову невольно пришло сравнение не с Натаном, что было привычно, а с Хмариным. Не в пользу последнего, но – и это ещё больше обескуражило – такой результат добавил насторожённости и неприязни к Вассеру.

Кроме него, на приёме было ещё два пехотных офицера и какой-то немолодой мелкий чиновник, и эти четверо обсуждали каких-то людей – не то сплетничали о знакомых, не то всё та же философия у них звучала с персоналиями. Рядом нашлось ещё несколько групп, где было больше всего женщин: как бы они ни старались выглядеть, а статные офицеры привлекали куда больше внимания, чем щуплые студенты.

Присоединяться к какой-то из групп Анна не стала, подошла к столику, где среди бутылок имелось несколько книг. Опять вспомнились обидные слова Хмарина, и она рассердилась на себя – и, вскользь бросив взгляд на Вассера, заглянула в книги, приняв наиболее выигрышное положение.

«Кокетничать я не умею, мужчин привлекать... можно подумать, велика наука!»

Торопиться Титова не стала, вчиталась в верхнюю книгу и не сдержала усмешки: вспомнишь греков – они и появятся, сейчас вот – в виде «Диалогов» Платона.

Немного полистав, она попыталась заглянуть в следующие тома и неловко выронила бокал – но удержала от падения книги.

– Позвольте вам помочь, милая барышня! – тут же возник рядом «дамский угодник».

Анна вскинулась от неожиданности, опять едва не уронив книги, очень стараясь не переигрывать – конечно, перед тем, как устраивать всю эту комедию, она убедилась, что мужчина её заметил.

– Простите, я вас напугал, – медово улыбнулся Вассер.

– Вы меня простите, я немного задумалась, и... Надо было отставить бокал, – она жестом обвела мокрое пятно на ковре, плеснувшее и на её сапожок, и на подол юбки. – Ужасно стыдно, что причинила нашему гостеприимному хозяину столько неудобства...

– Не волнуйтесь, разлитое шампанское – меньшее из зол, – рассмеялся Вассер и забрал из её рук книги. – Любите Платона?

– Я вообще неравнодушна к древнегреческим авторам, – улыбнулась она. – Мне кажется, они были самыми искренними и не придумывали лишнего, только пытались объяснить мир.

– Вот уж золотые слова! – восхитился Вассер.

Через несколько секунд он уже целовал её руку, назвавшись и узнав имя, – отдать должное, без лишней фамильярности, – через минуту принёс ей новый бокал шампанского, а ещё через четверть часа они вели вполне мирную беседу – ровно такую, какую могли бы затеять на любом приёме в любом достойном обществе. Вассер предсказуемо полюбопытствовал, как в это место занесло Анну, она смущённо упомянула Маргариту и собственное желание разнообразить наскучившее общество знакомством с неординарными, яркими людьми.

Если бы это в самом деле было так, она бы очень быстро заскучала вновь, потому что поведение нового знакомого использовало привычные лекала и привычные темы. Но Титова сама не хотела от них отходить: начни Вассер расспрашивать о тех вещах, ради которых она якобы сюда явилась, и всё могло посыпаться. Он явно посчитал собеседницу мающейся от безделья светской девицей, и Анна не стремилась развеять это предположение, напротив, охотно поддерживала.

Вассер много шутил и распускал хвост. Награждал присутствующих хлёсткими остроумными описаниями, почти эпиграммами, которые заставляли Анну неподдельно улыбаться.

Один из гостей полон потрясающих идей, но, к счастью, слишком ленив, чтобы воплощать их в жизнь и взаправду кого-то потрясать, другой – твёрд в убеждениях, словно стальной, вот только отлитый из этого металла флюгер... К большинству гостей Конкина Вассер относился с заметным презрением, а больше – к хозяину, признавшись, что посещает эти собрания только ради хорошего вина и двух-трёх людей, хоть немного понимающих в том, о чём говорят. И случайных встреч, вроде сегодняшней, с ней.

Конечно, обсудили переменчивую погоду Петрограда. Как приговаривали скептики, место для столицы царь Пётр выбирал единственно с этой целью: чтобы поколениям бездельников всегда было что обсуждать. К слову пришлась и премьера в «Луна-парке», и сам театр, которым Анна пусть и не бредила, но относилась с куда большим уважением, чем к современным поэтам. Обсудили балы и приёмы; несмотря на то, что посещала их редко, Анна оставалась в общем в курсе основных сплетен и интересных событий.

Вспомнила Титова, конечно, приём у князя Шехонского по случаю именин супруги. Говорить о своей дружбе с ней не стала, вместо этого посчитала уместным заметить:

– Правда, мои воспоминания о том вечере несколько омрачились накануне...

– Отчего же?

– Вы представляете, князя обвинили в убийстве! Это, конечно, невероятно, он достойный, благородный человек и не мог подобного совершить, но история некрасивая. Не могу отделаться от мысли, что с этим господином, покойным, я познакомилась именно у князя. Ужасная история. Вы не слыхали?

– Не уверен. А кто этот господин?

– Ладожский, Евгений. Очень жаль, он произвёл крайне приятное впечатление, весьма умный и обходительный мужчина. Не представляю, отчего мы не встречались с ним прежде?

– Дурак он и сволочь, – раздражённо проговорил Вассер, всё-таки не выдержав. – Уж простите, нехорошо о покойных дурно отзываться, но меня извиняет то, что всё это чистая правда! Подлец и предатель.

– Надо же! А казался таким обходительным и благородным...

– О, это он умел! Знаете, бывают такие люди, словно яблоки: бочка наливные, а внутри – гниль и червями всё изъедено.

– Какая мерзость, – поёжилась Анна.

– Простите, я не должен был так говорить! – опомнился Вадим. – Это весьма недостойно с моей стороны – очернять человека, да ещё покойного, да ещё в глазах барышни и такими словами...

– Отчего вы так на него сердиты? Он сделал что-то дурное?

– Да уж сделал. Предательство и подлость – всегда дурно, – поморщился Вассер. – Довольно, право, не хочу омрачать чудесное знакомство с вами, так украсившее мой вечер, упоминанием этого негодяя! Пусть на том свете ему воздастся по справедливости.

– Интересно, а были ли у него друзья или родные, чтобы похоронить по совести? – предприняла Титова ещё одну попытку.

– Едва ли, – уже с видимым раздражением отмахнулся Вадим, и настаивать на продолжении разговора Анна не стала.

До конца вечера она пыталась отделаться от чувства разочарования собой. Не так начала разговор, не так его построила, не так сказала – и никакого результата. Одна надежда, что Хмарин сумеет иными путями выяснить нужные детали.

Именно это недовольство собой подвигло её согласиться свидеться с Вассером завтра в более приятной обстановке. Ничего подозрительного или непристойного, дневная встреча в премилой чайной на Невском и пешая прогулка, если позволит погода. Даже если убийца – он, едва ли подобное могло чем-то угрожать Анне.

До конца вечера Титова столь старательно делала вид, что новый знакомый ей приятен, что вскоре даже сумела себя в этом убедить. Когда она решилась узнать больше о его политических устремлениях, он вдруг стал казаться куда привлекательнее. Говорил жарко, с охотой, о том, как мечтает о справедливом устройстве России, как больно ему от каждой встреченной подлости, какие хорошие, но привыкшие к дурному и заблуждающиеся здесь люди... В такого было нетрудно влюбиться, будь Анна более порывистой или юной особой, а тогда он скорее просто забавлял и вызывал любопытство.

Провожать её Вассер отправился решительно, не слушая возражений и не уговаривая задержаться подольше. Помог надеть шубу, поймал извозчика, да ещё пригрозил ему, чтобы доставил барышню в лучшем виде, и если дурное случится – дескать, костей не соберёт. От увещеваний Анны, что в одном мундире простудится, он легкомысленно отмахивался и отправился обратно к крыльцу, только когда санки тронулись.

На этот случай план был оговорён, так что Анна велела возчику завернуть за угол и там остановиться, дожидаясь Хмарина. Тот уверял, что без проблем найдёт себе подходящее местечко неподалёку, не пропустит её отъезд и подстрахует, если вдруг наедине на улице Вассер начнёт вести себя странно.

Не обманул: минуты не прошло, как Константин возник безмолвной тенью и вскочил в санки, заставив Анну дёрнуться от неожиданности и с трудом сдержать вскрик. Узнала она его по резкому папиросному духу, и только когда он уже втиснулся на сиденье рядом, разглядела в тусклом фонарном свете.

– Поехали дальше! – звонко велела возчику. Тот что-то пробурчал, недовольный ветреностью некоторых барышень, но Анна пропустила это мимо ушей, тем более Хмарин заговорил:

– Как всё прошло?

Рассказ много времени не занял, сообщила Титова и о предстоящей встрече, и о своём провале на агентском поприще.

– Вы к себе несправедливы, – возразил Константин. – Для первого раза весьма недурно. Вы сумели его заинтересовать, не возбудить подозрений и выяснить, насколько глубока его обида.

– И насколько? – уточнила она.

– Вполне хватает для убийства, – раздумчиво проговорил он. – Но вы не находите, что карточного долга и даже вымогательства недостаточно для такого гнева?

– Думала об этом, но я же его совсем не знаю, – призналась Анна. – Да и в живых людях труднее разбираться, нежели в мёртвых. Последние заметно честнее. А можно ли как-то ещё выяснить, что у них произошло? Если не в картах дело, то в чём?

– Попробуем. Думается мне, тут тоже что-то политическое, всё же взгляды у них разные, но... Может, повезёт кому-то из агентов. Может, вам завтра. Только не подставляйтесь, если вы не сумеете ничего узнать – большой беды не случится, есть варианты.

– Не буду, – заверила она. – Мне всё-таки кажется, что это безнадёжное предприятие и ничего он не скажет, но не отказываться же было!

– Понравился? – странно усмехнулся Хмарин.

– Нет, – спокойно ответила она. – Идеями своими он будто бы горит совершенно искренне, но мне уже не шестнадцать, чтобы таять от сладких речей и пламени в глазах. Не уверена, что смогла бы оценить это и в годы учёбы... – добавила рассеянно и поспешила спросить: – А если не выйдет, что мы будем делать тогда?

– Придётся идти на поклон к Охранке. К вашему приятелю Водовозову.

– А он говорил, что не занимается следствием, – заметила Анна.

– Так и нам надо не следственные вопросы прояснять, а личные дела, – ответил Хмарин с некоторой заминкой. – Завтра, в общем, посмотрим.

Оба умолкли, слушая шелест полозьев, звон сбруи и глухой топот конских копыт. Город окутала ночь, большинство окон погасли, но Петроград не спал. По набережным ползали грузные, ворчливые агрегаты, собирающие или укатывающие снег, громыхали по мостам и проспектам грузовики, покрикивали ломовые извозчики – и где-то, с шумом что-то уронив, цветисто матерились грузчики.

Мороз хватал за щёки, и Анна спрятала нос в воротник шубы и платок. Тёплая одежда и медвежья шкура в санях не позволяли всерьёз мёрзнуть, но отчего-то было зябко. Наверное, виной всему было грызущее чувство неудовлетворённости из-за неудачного вечера – и сонливость. Хотелось домой, в уютное кресло, к интересной книге и горячему чаю.

Анна считала свою службу насыщенной, да и помотаться по подворотням приходилось, но сейчас она поняла, насколько всё это было... размеренно. Есть тело – требующая решения задачка, понятно, каким способом её решать, как, где, а в следствии не хватало определённости на завтрашний день. Наверное, у Хмарина имелся какой-то план, но делиться он им не спешил.

Она поправила шубу, поглубже сунула руки в муфту, втянула голову в плечи...

– Замёрзли? – спросил вдруг сыщик.

Она опомниться не успела, а он вдруг обхватил её одной рукой, подвинул ближе, даже почти приподнял, заставив испуганно охнуть, дёрнул за что-то зацепившуюся шкуру и выпростал наружу. Укутал спутницу, мало не с головой, – десятка секунд не прошло. И как-то уже поздно объяснять, что холод этот совсем не наружный, едва ли шкура поможет.

Тем более, как вскоре стало понятно, помогла. То ли шкура, то ли забота эта неожиданная, то ли его рука на плечах, которая через две шкуры совсем не ощущалась, но – была. Стало теплее. И горький запах табака пополам с морозом уже не казался противным.

– Спасибо, – сумела вымолвить она наконец. – А вам не холодно?

– Да я не мёрзну почти, – откликнулся Константин. – В жару тяжко, это есть.

– Жару я тоже не люблю, – рассеянно согласилась она, и разговор опять стих.

Так они и доехали до Выборгской стороны и до дома Анны. Ей вскоре стало жарко, но выпутываться из того кокона, который соорудил Хмарин, уже не хотелось.

* * *

11 августа 1923 года, Ольгино, Петроградская губерния

Лето выдалось особенно сухим и душным. В столице в это время и так совершалось куда меньше преступлений – многие разъезжались по дачам, водам и прочим курортам, – а тут даже преступников сморило, так что полиция больше скучала, чем работала.

Увы, не всегда, и то дежурство выдалось муторным, с поджогом в порту, который чудом не закончился катастрофой для всего города. Спасли редкий полный штиль и самоотверженность пожарных, ну а полиция... Полтора десятка жертв и огромный ущерб подняли по тревоге половину сыска, расследование взял на себя лично начальник, но к рассвету суета немного улеглась, и Хмарин сумел выкроить выходной, чтобы навестить дочь. Шуховской к этой надобности отнёсся с большим пониманием.

Обычно лето Пашка проводила с Верещагиными на их даче – так было проще всем. Дом большой, Анастасия охотно привечала маленькую разбойницу, с её детьми Павлина ладила. Хмарин на службе, Мальцевой летом тяжело, не уследить за мелким сорванцом, а ребёнку в душном и пыльном городе куковать – невелика радость.

В этот раз случилась накладка: Верещагины с Настасьиным отцом отбыли по настоянию второго в Крым на целый месяц, и навязывать им дочь Хмарин даже не подумал. Очень кстати пришлось предложение Глафиры Аскольдовны взять Пашу к себе. Ей за хлопоты пришлось приплатить, но не так уж много.

Дочь закатила истерику, но в конце концов удалось кое-как договориться, и в эту субботу минула неделя её нового житья. Проспав после дежурства пару часов, чтобы не вовсе уж клевать носом, Константин не без тревоги ехал в Ольгино. Соседка на даче куковала не одна, с ней там жила невестка с детьми, так что всё могло быть и неплохо, но... Характер дочери Хмарин тоже знал.

– Бедовая девка, – махнула рукой Глафира, которая возилась в саду и потому первой заметила гостя. – Подралась уж с кем-то, коленку ссадила, всё на берег со старшими рвалась – да я не пущаю, куда ей, соплюхе...

Осаживать и перебивать женщину Константин не стал, терпеливо выслушал ворчание, отметив для себя только, что ребёнок жив, более-менее здоров, время проводит насыщенно и не скучает. Когда в своём недовольстве и претензиях Глафира Аскольдовна начала повторяться, Хмарин спросил:

– А где она сама-то?

– Да я почём знаю! – отмахнулась женщина. – Не то в доме, не то там вон, за домом, сын качелю смастерил. Старшие-то на воду удрали, а она там небось.

Дальше он не слушал, обошёл дом, пытаясь понять, что его тревожит. Едва ли случилось по-настоящему серьёзное, не дура же Глафира – пытаться такое скрыть, но что-то было не так. Чутьё сыщика говорило. Болтала уж больно хмуро, в лицо не смотрела...

Но Павлина и правда нашлась за домом, на низких качелях, привязанных к ветке старой яблони. Её растрёпанные рыжие косицы издалека было видать, не потеряешь.

– Пашка! Ты чего не встречаешь? Я тебе знаешь что привёз... – начал Хмарин издалека, шагая по дорожке среди смородиновых кустов, но запнулся. От оклика дочь, сидевшая спиной, как-то вся сжалась, вцепилась в верёвку и даже головы не повернула. – Паш, ты чего? – всерьёз встревожился он, бросил старый потёртый саквояж прямо на землю, в три шага одолел оставшееся расстояние, обошёл качели, опустился на колено. – Пашка?..

Та сжала надутые губы, шмыгнула красным носом и уткнулась лицом в своё плечо, обеими руками не выпуская верёвки.

– Ну ты чего? – пробормотал Хмарин растерянно: эту девицу сложно было заставить молчать. – Тебя обидел кто? Эй... Павлуш? Да пусти ты, иди сюда...

Разговорить её так и не вышло поначалу, но хоть удалось отцепить от верёвки. Подхватив девочку на руки, Константин сел прямо на траву, с трудом устроившись и неуклюже сложив длинные ноги – привычки сидеть на полу он не имел, даже в годы службы не освоил этой мудрёной науки, а теперь и вовсе отвык. Вместо качелей Пашка вцепилась в его рубаху, опять шмыгнула носом, уже всерьёз пугая.

– Паш, что такое? Или сама натворила что? Да ерунда это... Дочь! Ну чего ты?.. – Он прижал её к себе покрепче, погладил осторожно по голове.

Пашка опять шмыгнула носом – и вдруг разревелась взахлёб, невнятно пытаясь сквозь слёзы что-то объяснить.

Хмарин долго не мог взять в толк, что именно сказала Глашка и почему это ненастоящее.

– Погоди, что значит ты – ненастоящая? Ну вот же ты, – разобрал он наконец хоть что-то. – Как ты можешь быть ненастоящей, если я тебя на руках держу? Самая настоящая, вон у меня вся рубаха мокрая уже...

На допросах редко бывало так сложно, как разобраться в непонятной трагедии рыдающей пятилетки. А когда разобрался – ещё сложнее оказалось сдержаться. Сначала – не ругаться при ребёнке, а потом – не наорать на языкастую бабу, которая с дитём сладить по-человечески не может.

И что ему прикажете теперь делать?

– Паш... – пробормотал, когда дочь устала рыдать и притихла. Запнулся. Такое не всякий взрослый-то нормально поймёт! – Глупости это всё, – вздохнул он.

– Она неправду сказала? – пробубнила девочка невнятно, сипло, не отрывая лица от рубахи.

– Правду, но это всё равно глупости, – решился он. – Ты всё равно моя дочь, и без разницы, родная или нет.

– А если я буду плохо себя вести, ты правда меня обратно отдашь? – после недолгого молчания неуверенно, блёкло выговорила она.

Константин скрипнул зубами со злости, снова сдержав ругательство, прижал ребёнка крепче. Ну, Глафира...

– Нет. Я никогда и никому тебя не отдам.

– Но кровь – не водица, – как-то совсем по-взрослому вздохнула Пашка.

– Плевать, – буркнул он, опять в мыслях костеря соседку. Ясно же, чьи это слова. – Это... Знаешь, когда люди женятся, они же тоже чужие по крови. А потом... – Он запнулся, но сглотнул горький комок и всё-таки продолжил говорить. Воспоминания всё ещё причиняли боль, но придумать другое объяснение не получалось. – Потом очень часто муж и жена становятся друг для друга ближе, чем родня по крови. Да и не только. Друзья настоящие – они, знаешь, получше родных иной раз.

– Как дядя Валя и тётя Настя?

– Точно.

– А мама? Мама Паша. Тоже не мама?..

– Мама. – Он глубоко вздохнул, пытаясь расслабить сведённое судорогой горло. Помолчал пару секунд. Кашлянул, чтобы голос не сорвался. – Если бы она не умерла, ты бы обязательно была нашей родной дочерью. Но ангел забрал её, зато принёс мне тебя.

– Прямо под дверь? В корзине? – живо блеснула глазами Пашка, заметно успокоившись, и мужчина вздохнул свободнее. В груди саднило, чувство было такое, словно наизнанку себя вывернуть пришлось, – но хоть не напрасно!

– Ему, наверное, другой человек помог, – нашёлся он уже почти без заминки. – Может, та женщина, которая тебя родила. Поняла, что мне ты нужнее.

– А кто она?

– Я не знаю, Паш.

– Но ты же сыщик!

– Да я же не искал никогда, – неловко дёрнул он плечами. – Мне ты была важнее. Какая разница, какой человек ангелу помогал? Его ангел за это поблагодарит.

– Я важнее настоящего ангела?.. – уточнила она. Не с робким восторгом, а уже со своим, привычным, практическим интересом, и Константин окончательно перевёл дух.

– Важнее всего!

– Я тебя очень-очень люблю, – доверительно прошептала Пашка, изо всех сил обнимая его за шею – так, что дышать трудно стало. А в следующую секунду, почти без перехода, спросила, ослабив хватку: – А что ты привёз?

– Халву твою любимую, – усмехнулся он. – Держись крепче, пойдём чай пить.

Остаток августа и половину сентября, до приезда Верещагиных, Пашка провела в Петрограде. Глафира Аскольдовна, вернувшись осенью в город, вела себя как ни в чём не бывало, да и Хмарин ругаться не стал – толку-то! Но больше дочь, конечно, с ней никуда не отправлял. Пугал только иногда, когда сердился, каникулами и присмотром Глафиры, но оба прекрасно знали, что угрозу эту в жизнь никто претворять не станет.

Глава седьмая. Прогулка по Екатерининскому каналу

25 февраля 1925 года

– Погодите, Яков Степанович, я вас не понимаю, – растерянно призналась Анна, когда утром её, решившую с пользой провести неожиданно свободное время, разбудил звонок преподавателя. Бабин пылал восторгом, а Титова не могла отделаться от мысли, что видит продолжение странного сна. – Сосулька? Разве сосулькой можно убить человека?!

– Голубушка, вы словно не в Петрограде живёте! – укорил он. – Каждый год непременно кого-нибудь зашибёт, мало когда не насмерть.

– Да, конечно, – Анна встряхнулась, – я неверно выразилась. Убить, уронив с высоты глыбу льда, это запросто. Но рана колото-резаная, как это возможно? Имею в виду, технически. Сосульки ведь не бывают такими острыми!

– Нет, ну разумеется, это не обычная сосулька с крыши, – немного умерил пыл Бабин. – И уж конечно, никто на него ничего не ронял. Но я подумал, провёл серию небольших опытов, которые вы без труда повторите сами, если зададитесь целью, и положительно уверен, что замёрзшая вода оставляет на плоти именно такие следы. И если вода чистая, не оставляет различимых следов.

– Кто-то подготовился и... отполировал сосульку? Или заморозил кусок льда с режущей кромкой? – пробормотала Анна весьма неуверенно.

– Или ударил неким обледенелым предметом, что лично мне представляется наиболее вероятным, – приободрил её логичной версией преподаватель. – Во всяком случае, только это объясняет характер раны и отсутствие загрязнений.

– Спасибо, Яков Степанович! Вы очень помогли. Вряд ли без вас я бы до подобной версии додумалась, – призналась она.

Бабин удовлетворённо хмыкнул и ответил великодушно, с покровительственными нотками:

– Ну уж какие ваши годы, голубушка! Для того старшие товарищи и нужны, чтобы подсказать в сложном деле и опытом поделиться. Ну и мне приятно было над интересной задачкой голову поломать.

Анна распрощалась с преподавателем и несколько мгновений стояла возле аппарата, растерянно глядя на блестящий медный рожок.

– Аня, ты что? Дурные новости? – Очнуться заставил голос заглянувшего в комнату Натана.

– Да нет, скорее, странные... Как думаешь, Хмарин уже на службе?

Константина на месте не оказалось, он уже умчался на какое-то происшествие, так что поделиться с ним новостями прямо сейчас Анна не успела. Шевельнулась тревога, но Титова заставила себя отбросить глупые мысли: если он обещал приглядывать за ней на встрече с Вассером, непременно исполнит, а встретиться перед этим они и не договаривались.

Про предположение Бабина она рассказала брату за завтраком, всё равно он уже был посвящён в детали этой запутанной истории.

– Может, он и правда убил чем-то, что под руку подвернулось? – предположил Натан. – И вещь, может, какая-то совершенно обыденная и оттого в голову не приходит. Лежала прямо там, под рукой. Или на лодочном кольце висела.

– Или он вовсе напоролся сам, когда вниз полез, что-нибудь уронив, – улыбнулась Анна. – Вот это был бы поворот, правда? А шубу и сапоги какой-нибудь бродяга стащил. Непонятно только, для чего воришка орудие убийства прихватил, но что-нибудь придумается!

– Отчего бы и нет, – усмехнулся в ответ брат. – Или не придумается. Не всякое дело раскрывается сразу. Иной раз следствие годами идёт и ничем не кончается.

– Я знаю, но это ужасно несправедливо, – ответила она. – Хочется довести его до конца.

– Шехонского больше не подозревают – и слава богу. Причину смерти ты, в общем, тоже установила, а орудие убийства искать – это дело полиции. Ты не слишком ли увлеклась? И чем именно? – улыбка Натана стала насмешливой.

– О чём ты? – подняла на него озадаченный взгляд Анна, в это время приступившая к достаточно остывшему, на её вкус, кофе.

– Дело Ладожского тебе больше интересно или Хмарин?

Анна несколько мгновений глядела в недоумении, а после недовольно насупилась, сообразив, о чём речь.

– Не выдумывай. Просто участвовать в расследовании оказалось на удивление занимательно, это словно аттракцион такой. Оттого и обидно, если дело останется нераскрытым.

– Уверена?

– Конечно, уверена, хватит меня дразнить! – Анна быстро показала брату язык, а тот рассмеялся. – Что тебе этот Хмарин! Нет, он оказался не настолько плох, как я думала, ты верно говорил, он хороший сыщик. Но человек сложный, во многом неприятный, да ещё и с плохо воспитанным приёмным ребёнком. Неужто ты желаешь мне такой тяжёлой судьбы?

– Ну уж и тяжёлой, – не поддался он и не поверил дурашливой обиде, а после добавил серьёзно: – Я тебе счастья желаю. Говорил же, тревожно одну оставлять. Может, со мной поедешь?..

– Скажешь тоже! За рукав твой до смерти держаться? – отмахнулась Анна, но тут же смягчилась и поспешила заверить: – Ну что со мной станется? У меня друзья, служба, всё чудесно. А если дурное что случится – так я тебе телеграмму вышлю.

– Думаешь, я этого всего не понимаю? – слабо улыбнулся Натан.

Анна вздохнула, отставила чашку и поднялась, чтобы подойти к нему сзади и крепко обнять за плечи. Натан мягко накрыл ладонями её локти.

– Всё будет хорошо. А если не будет, так ничто не мешает мне приехать позже, правда? Ты только пиши обязательно, если что-то неладно будет, а то знаю я тебя, ты же никогда не сознаешься! Может, у тебя там нога меньше ныть будет. Доктор что говорил? Показан другой климат!

– Да у меня и здесь...

– Братик, ну кого ты обманываешь? – вздохнула она. – Я же вижу, когда тебе больно.

– Совсем я развалина, да? – пробормотал он со смешком.

– Дурак, – проворчала Анна и прижалась губами к его виску. – Ты у меня самый лучший. Сильный, добрый, красивый и умный.

– Так умный или дурак? – теплее улыбнулся Натан.

– Умный, но такой дурак! – рассмеялась она и выпрямилась, взъерошила ему волосы. – Я совершенно уверена, что тебе на пользу переменить обстановку. А я... ну ты же знаешь, что я – барышня рассудительная и благовоспитанная, ни в какие дурные дела не полезу.

– Я вижу, – отозвался он. – Отвернуться не успел – уже в революционный кружок встряла. Как вчера всё прошло?

– Бессмысленно.

Анна охотно сменила тему, тем более и Натан заговорил оживлённее, заметно встряхнулся, и лучше продолжить разговор о деле, к которому он оказался невольно причастен, чем продолжать душеспасительные беседы.

Титова прекрасно понимала, что движет братом и подталкивает к этим разговорам. Страх. Понятный страх человека на перепутье, который не знает, что ждёт его за поворотом. Да, он искренне тревожился за неё и желал счастья, в этом Анна не сомневалась ни минуты, но ещё – боялся ехать. Как там встретят? Каков окажется город? Что за люди в тамошней полиции? Он только-только оправился от несчастной любви, едва примирился со взысканием – тоже серьёзный удар для человека, который всегда старался безупречно исполнять свой долг и соблюдать законы и правила, и вот – новая тревога.

Ей бы на его месте тоже было страшно. Да и на своём неспокойно, потому что не выходило представить, как она останется одна жить в этой большой квартире. Но бежать в другой город, даже не попробовав, бросать родной и любимый Петроград – на это она не была готова. А пустота в квартире... Никто не мешает ей пустить жильцов. Девочек из «Пижмы». Сразу станет гораздо более шумно, оживлённо и весело.

С деталей вчерашнего вечера рассказ естественным образом перешёл на политические вопросы, в которых Натан был куда более сведущ и лучше подкован, чем равнодушная к подобным вещам Анна, так что она снова узнала много нового. Жаль только, для дела от этого никакой пользы не было.

А Натан, явно соскучившийся по службе, с воодушевлением поделился планами на день: ему по просьбе товарища прокурора предстояло выступать в суде по одному из старых дел, так что брат с сестрой покинули дом одновременно и отправились в разные стороны.

* * *

К месту встречи Анна прибыла с приличествующим случаю опозданием в несколько минут, но и то – из-за затора на мосту. Вадим Вассер оказался на месте, дожидался барышню снаружи, подоспел к автомобилю, чтобы подать руку и помочь выбраться... В общем, был он ожидаемо обходителен и мил, а разговор затеял малоинтересный, светский. Так и не скажешь, что пламенный борец за идею, – обыкновенный щёголь.

Изображать интерес было нетрудно, так что Анна могла развлекать себя рассматриванием посетителей и поисками среди них Хмарина. Не находила, и это не радовало, но и тревоги не вызывало: наверное, рассудил, что в чайной ничего дурного не случится, и находился где-нибудь поблизости, снаружи.

Несколько раз она пыталась с той или другой стороны подобраться к интересующей теме – смерти Ладожского, его загадочному предательству или хотя бы к картам, но худо-бедно удалось поговорить лишь о последнем, и то вскользь, почти равнодушно. Если Вассер и правда проиграл свой наградной кортик, казалось, потеря его не особенно тяготила.

Беседу мужчина вёл очень умело и многое знал. Например, Анна бы с радостью послушала о его большом путешествии на другой край империи, кажущийся далёким и недостижимым, словно Луна. Вадим поначалу воодушевился, но отчего-то быстро свёл всё к шутке и от попыток Титовой возобновить интересную беседу отмахивался – вежливо, но непреклонно. Тоже, что ли, дурные воспоминания, непригодные для ушей порядочной барышни?

Прогуляться Анна согласилась охотно, погода стояла замечательная – мороз крепко держал город в рукавицах, но был не настолько суров, чтобы не давать поднять лица из воротника, да и ветер дул на удивление слабый, почти ласковый. Среди бледно-серых сугробов туч проглядывали клочья синего неба, а солнечные лучи обливали золотом крыши и стены домов.

Шагали рядом, руки Вассер не предлагал, да Анна и не приняла бы. Знакомы они были слишком мало, чтобы под ручку прогуливаться, да и в муфте ладоням теплее. Кроме того, в голове плотно сидела мысль, что с ней рядом, возможно, шагает убийца.

Они прошлись по людному и оживлённому Невскому до Казанского собора, постояли на краю шумной площади, любуясь строгими классическими линиями. Анна никогда не могла воспринимать его как церковь, только как торжественный памятник героям Отечественной войны. Это не мешало любить его красоту, а может, вызывало даже больше восхищения.

Вспомнили, конечно, о заложенном на Васильевском острове соборе Всех Святых в память о погибших в отгремевшей Великой войне, проекты которого несколько лет назад шумно обсуждало воодушевлённое победой общество, а сейчас – лишь изредка вспоминало идущую своим чередом неизбежно долгую стройку.

Свернув на набережную Екатерининского канала, разговор о стройках продолжили, но теперь перескочили на Первопрестольную, где затеяли грандиозное – подземную железную дорогу, метрополитен на французский манер. Уже вовсю строили, и скандалы там гремели нередко. На всё недовольство жителей, под чьими домами должны были протянуться тоннели, следовал единственный ответ: недра принадлежат империи.

– Жаль, что у нас пока об этом даже не говорят, – вздохнула Анна.

– Болота и камень вперемешку, какие уж тут тоннели! – пожал плечами Вассер.

– Думаю, всё-таки построят. Не сейчас, так через сто лет! Сто лет назад подобное вообще только вообразить могли, а вон в Москве копают!

Взгляд зацепился за висящую на краю водостока сосульку, напомнившую, для чего она вообще здесь находится, и Анна присела, отломила прозрачную ледышку.

– Может, и построят, – не стал спорить Вадим. – А это вам зачем?

– Интересно. – Анна рассеянно ткнула добычей в ладонь. Кончик сосульки был закруглённым – на нём замёрзла капля. От тычка он надломился, оставив плоскую гладкую вершину. – Это же поезда под реками ходить будут! – продолжила она. – И под Невой?

– Может, и будут, – улыбнулся Вадим. – Но скорее мосты построят.

Они прошли ещё немного, пока Анна фантазировала, а Вассер снисходительно слушал и подтверждал или отметал фантастические предположения.

– Вы так хорошо разбираетесь в технике, – заметила Титова. – А ведь не инженер.

Анна шагнула к перилам, заглянула через них. Замёрзший канал был совсем близко, и снег на нём выглядел нетронутым. Снега было много, так что под низкими мостами даже на санках не проедешь.

– Полагаю, что врага надо знать в лицо, – усмехнулся он.

– Врага? – она посмотрела на него с вопросом.

– Прогресс жесток и беспощаден, надо понимать, что именно он несёт, – пожал плечами Вассер.

– Неожиданно. – Анна отвернулась и, держа двумя пальцами, вывесила над снегом сосульку, отпустила и проследила, как та воткнулась в слой мягкого, свежего снега, оставив небольшую дырочку. – Вы что же, полагаете его злом?

– Добро и зло – слишком смутные и неопределённые категории, – не ответил он прямо. – Что одному благо, другому – смерть.

– Зловеще звучит. – Отряхнув руки в тонких перчатках, Анна вновь спрятала их в муфту и обернулась к собеседнику. – Но разве он не спасает куда больше жизней? Детская смертность, например, за последние тридцать лет в разы уменьшилась, что в этом дурного? Отчего вы на меня так странно смотрите? – нахмурилась она под его пристальным, неожиданно колючим взглядом.

– Да вот понять пытаюсь, для чего вы явились вчера к Конкину?

– Я же говорила...

– На память, барышня, не жалуюсь, – усмехнулся он. – Да только вы вовсе не из тех, кто от скуки мается и потому способен явиться хоть к чёрту в пасть.

– И всё же...

– Бросьте, Анна, вы слишком серьёзны для скучающей светской особы, образование у вас иное, да и жiвница к тому же.

– С чего вы взяли эту глупость? – неподдельно удивилась она. Дар в человеке не так-то просто распознать, никакие ухищрения не помогут, если тот не желает.

– Так-таки и глупость? – Вассер усмехнулся. – Для чего я вам понадобился?

– Я хочу знать, кто Женю убил, – поджала она губы, решившись. Хмарин ругаться станет, ну да не убьёт же её сейчас этот человек! – На полицию надежды нет, а вы с ним ссорились, я знаю. Только не знаю, из-за чего.

– Такая славная барышня, а к такой гнили сердцем прикипела, – укоризненно качнул головой Вассер. Взгляд у него в этот момент сделался странным, совсем не подходящим молодому бунтарю, такой разве что у старика встретишь, крепко знающего жизнь. – Впрочем, с вами это сплошь и рядом... Дрянью он был, дрянью и помер. А ты пойди лучше свечку поставь в благодарность, что беду от тебя кто-то отвёл!

– В благодарность, что человека убили? – зло возразила Анна. – Даже говорить об этом мерзко!

– Или не влюблённая? – сощурился Вассер, огляделся быстро, склонил голову к плечу, словно к чему-то прислушивался. – Проверить, что ли...

– Что вы мне зубы-то заговариваете? О чём вы поругались с Ладожским?

– А твоя сильная половина отчего ко мне с этим вопросом не пришла? – едко, с присвистом спросил вдруг мужчина, проигнорировав всё возмущение. Склонился, чуть подавшись вперёд, так что Титова отпрянула от неожиданности. – Или он тоже тут, рядышком? Ох, чую... Наглец!

– Что... О чём вы? – пробормотала Анна с опаской.

– А вот мы сейчас и полюбуемся!

Вассер опять расплылся в улыбке, только – совсем другой, чужой, жуткой. Рот с мелкими зубами растянулся мало не до ушей, глаза блеснули тёмным.

Анна не сдержала испуганного вскрика, отшатнулась, вдохнула шумно, готовая звать на помощь...

Под ногами вдруг пропала опора. И ладно бы каблук поехал по льду, нет, Анна словно провалилась в бездонную яму. Охватило со всех сторон белым, а потом испуганный крик оборвала ледяная тьма. Хлынула в горло, вцепилась в голову, потянула куда-то. От ужаса парализовало. Наверное, именно так и должна выглядеть смерть...

Другая сила вдруг схватила за горло и дёрнула. Оказалось – вверх. Глаза резануло светом, ещё более холодным, чем тьма, по спине ударило твёрдым. Анна очнулась, забилась...

– Тихо-тихо, сейчас, – сквозь гул в ушах прозвучал над головой чужой голос.

Навалилась тяжесть. Анну повернули набок, стаскивая платок и шапку. Ртом хлынула вода, и некоторое время разобраться в происходящем мешал мучительный кашель пополам с попытками сделать судорожный вдох. Острый привкус тины и колючий воздух раздирали горло.

Тем временем её вытряхнули, словно кутёнка, из шубы, игнорируя вялые протесты, но тут же завернули во что-то горячее, опять подхватили...

– Что... – сумела выдохнуть она, сообразив наконец, что это Хмарин взял её на руки и куда-то тащит.

– Молчи, дыши носом, – велел он. – Воздух студёный. Сейчас...

Она ничего не могла видеть – и глаза слезились, и мужчина укутал так плотно, что не выглянешь. Но вскоре обжигающий холод сменился жаром, а запах улицы – духом кислой капусты, плохого табака и перегара.

– Ахти ж, беда-то... Плеснуть бы для сугреву, а?

– С ума сошёл? Воды согрей, – велел Хмарин, усадил куда-то Анну, и та сумела оглядеться.

Небольшая полутёмная комнатка была не лишена уюта. Скамью покрывал толстый цветастый коврик, вязанный из каких-то тряпок, иконки в красном углу украшал рушник, ситцевые занавески белели на единственном оконце – чистом, просто на тёмный двор.

Константин опустился перед ней на колени, стянул с неё мокрые перчатки, сноровисто расшнуровал и стащил ботинки. Анна, всё ещё оглушённая происшествием, не противилась, пока от обуви мужчина не перешёл к чулкам.

– Вы что делаете?! – запротестовала она. Вяло попыталась отнять ногу, но сил вырываться не было.

– Здоровье твоё спасти пытаюсь. Не дёргайся! Удумала, в мокром сидеть... Дай чего-нибудь барышне завернуться, юбку бы тоже снять...

– Вы с ума сошли! – промямлила она, когда на оледеневшие лодыжки легли мужские ладони. Такие горячие, что она вновь дёрнулась. Жаром плеснуло по всему телу, но больше – в лицо. – Константин Антонович, вы чего... Неприлично же!

Он глянул исподлобья, не прекращая тереть её ноги. Явно хотел что-то сказать, уж очень взгляд выразительный был, но – сдержался.

– За врачом беги! – бросил кому-то рядом.

– Так а...

– Бегом! – рявкнул Хмарин.

Дверь стукнула буквально через пару мгновений, впустив в натопленную комнату холод с улицы.

Анна потянулась оправить юбку – и замерла на середине движения, растерянно глядя на собственные пальцы, которые не дрожали – тряслись. Разжать вторую руку, которой она вцепилась в борт шинели, и вовсе не вышло.

И тут наконец на неё навалилось осознание случившегося. Его части. Самой последней.

Она едва не утонула, не ушла под лёд. Как, почему? Бог знает! И жива только потому, что Хмарин действительно был совсем рядом.

– К-кон... – она поперхнулась воздухом, когда горло вдруг свело судорогой. Вздохнула – и выдохнула жалкий, невнятный, сорвавшийся звук, а щекам стало горячо и мокро. – В-вы меня... там... – предприняла она ещё одну попытку, но голос окончательно сорвался, а слёзы хлынули потоком.

– Ну что ты? Обошлось всё, – проговорил он со вздохом.

Потом оставил её ноги, сел рядом на лавку, обнял поверх собственной шинели. Анна, рыдая, ткнулась лицом в плечо, в пропахшую табаком и одеколоном шерсть кителя. По мокрым волосам прошлась горячая, тяжёлая ладонь. Ещё пару раз попытавшись сказать спасибо, Анна окончательно сдалась и отдалась слезам, с которыми выходил пережитый ужас.

Титова не могла вспомнить, когда последний раз плакала, тем более вот так, навзрыд. Наверное, когда умерла мама. Брат тогда ещё воевал, отец погиб годом раньше, и они с Олей остались вдвоём. Было больно, невыносимо больно, и страшно за сестру и брата, и за себя тоже – что будет, если она останется одна?..

После этого она пообещала себе больше не плакать и быть сильной – хотя бы ради сестры, которая держалась и улыбалась только ради Анны, стараясь приободрить, поддержать.

А сейчас боли не было, но был не страх – ужас. И давний зарок вспомнился только через пару минут, когда слёзы иссякли сами собой. Тут же стало стыдно, но – почему-то не так сильно, как могло. Почти не смущало, что у истерики её нашёлся свидетель. Наоборот, было от этого как-то удивительно тепло и по-особенному уютно. Правильно. Тоже странность – при брате она бы точно постеснялась плакать, он и в её детстве всегда в подобные моменты терялся и выглядел таким беспомощным, что сразу делалось совестно. А Хмарин – ничего...

– Спасибо, – тихо, хрипло проговорила Анна, не шевелясь. Двигаться не хотелось, хотелось вот так сидеть, дышать чужим теплом и ощущать горячую ладонь на затылке, которая мягко перебирает влажные волосы. – Вы мне жизнь спасли...

– Да уж, – пробормотал он без малейшего воодушевления. – Спаситель выискался... Как вы? Полегчало?

– Да... Вы... вы умеете плачущих женщин успокаивать, – пробормотала она, некрасиво шмыгнула носом и теснее прижалась к широкой груди. Сидеть было хорошо, а вот показывать опухшее от слёз лицо мужчине – нет.

– Не то чтобы, – со смешком ответил он. – Но у меня дочери шесть лет. Видимо, разница невелика.

Анна фыркнула от смеха, спросила тихо:

– Часто плачет?

– Чаще плачут от неё, – признал мужчина. – Но случается.

– Как я оказалась под водой? – почти без паузы пробормотала Анна. – Там же лёд толстенный... Снега куча.

– Видимо, треснул лёд, не повезло, – предположил Хмарин после короткого молчания.

– Но до того Вассер...

– Давайте потом. Это всё подождёт, а вам бы мокрую юбку снять.

Он отстранился, и пришлось выпускать из рук спасительный китель, в который Анна удобно вцепилась. Сразу стало зябко и неприятно, как будто до сих пор её грели не жарко натопленная комната и толстая шинель, а только эти объятия.

– Вам вот сорочку выделили, на вас аккурат как платье получится, вполне пристойно. Переодевайтесь. Справитесь? Не буду вас смущать дольше.

Титова немного понаблюдала за суетливыми, неуверенными движениями сыщика. Голова после пережитого потрясения потяжелела, но не настолько, чтобы не заметить этой странности. Когда мужчина протянул ей полотняную рубашку, Анна поймала его ладонь.

– Константин, что там случилось? – уставилась она на него напряжённо. – Вы говорите неправду, не было никакой трещины. Но знаете, что было.

– Давайте после, – со слабой усмешкой предложил он. – Вам бы не заболеть, главное.

– Я жiвница, не заболею, – напомнила она. – Обещайте, что объясните.

– Почему вы думаете, что я знаю что-то такое, чего не знаете вы? – предпринял он ещё одну попытку.

– Да вот хотя бы уже по тому, как вы вопрос задали, – нахмурилась Титова. Положила принесённую рубашку на колени и на всякий случай перехватила его запястье обеими руками.

Хмарин устало усмехнулся, но выдираться не стал, опустился на корточки и накрыл её ладони своей. Анну опять обожгло смущением, тем более некстати вспомнилось, как он этими самыми руками с неё только что мокрые чулки стаскивал, но упрямство оказалось сильнее, и взгляда она не отвела.

– Анна, – заговорил он увещевательно, – вам не стоит в это лезть. Изначально была плохая идея вас в расследование втягивать, но я думал – большой беды не будет. А дело вон как повернулось... Я сегодня в Охранку сообщу, думаю, они его заберут. В конце концов, я ничего не должен говорить именно по их настоянию.

– Ничего, мы им не расскажем, – решительно заявила она. – Уверяю, я могу держать язык за зубами. Лучше бы вам самому всё разъяснить, потому что вы же понимаете, я не могу выбросить это всё из головы и непременно начну копать. В лучших традициях приключенческих историй!

– Где-то я уже это слышал. – Усмешка его стала насмешливой, но неожиданно тёплой, Анна и не думала, что он так умеет. – И закончилось всё не очень хорошо...

– Во-первых, ничего ещё не закончилось. А во-вторых... Вы как минимум не подрались с Шехонским благодаря мне! И Вассера я удачно спровоцировала.

– То есть приключений вам всё-таки недостаёт? – прозвучало с укором, но глаза у него смеялись, и это воодушевило.

– Возможно. А ещё кое-что про орудие убийства прояснилось.

– Но вы, конечно, расскажете только в обмен? – предположил Хмарин.

Несколько секунд они мерились взглядами, не размыкая рук. Анне пришлось снова выдержать битву с собственным смущением, которое горячило щёки куда больше, чем чужие твёрдые ладони – её пальцы.

Слишком сильно влияло на неё присутствие этого мужчины и его поведение. Настолько, что невольно закрадывались разные подозрения – которые, однако, стоило обдумать после, наедине с собой, а сейчас имелся вопрос поважнее.

– Ну – воля ваша, расскажу, – сдался наконец Хмарин, выпустив её ладони – к облегчению и сожалению одновременно. – Но не сейчас. Вам надо переодеться, дождаться доктора и домой поехать, чтобы в чувство прийти.

– Хорошо. А вы поедете со мной, и там мы всё обсудим. Натан сегодня в суде, так что можете не опасаться случайных свидетелей.

– А как же приличия?

– Я полностью полагаюсь на вашу порядочность.

Куда больше недоверия у Анны вызывала её собственная добродетельность и принципиальность. Признаваться она в этом, конечно, не собиралась, но и себя обманывать не хотела. А разочарование оттого, что он поднялся и отошёл, выпустив при этом её руки, оказалось неожиданно острым и всё никак не желало проходить. Лучше бы он вернулся, а ещё лучше – сел рядом и снова обнял...

Хмарина – от сложного разговора, а Титову – от её собственных переживаний спасло появление доктора. Деятельный мужчина средних лет, тоже жiвник, быстро осмотрел Анну, решительно заявил, что её жених совершенно верно себя повёл и вообще молодец, а барышне показан постельный режим, горячее питьё и срочно – немедленно, сию же секунду! – снять всё мокрое, и тут уж не до приличий. «Жених» Титову смутил до крайности, но спорить она не стала: пусть уж лучше так считает, чем что-нибудь вовсе неприличное думает.

Константин вскоре ушёл, сославшись на необходимость найти для Анны какое-нибудь платье, чтобы переодеться и благополучно доехать до дома, – под искреннее одобрение всё того же доктора.

Отличный, со всех сторон удобный повод проветриться, побыть одному и... да, взять себя в руки.

В том, что произошло с Анной, он винил только себя. То ли Вассер почуял его присутствие, то ли заподозрил неладное из-за неудачных вопросов Анны – неважно. С неё какой спрос? Девчонка неопытная, а он и сам догадывался, что агентша из неё толковая не выйдет. Ну вот и подтверждение!

Но больше Хмарина выбило из равновесия не это – от ошибок никто не застрахован, а тут ещё всё обошлось малой кровью. Анна не должна заболеть, она совсем недолго пробыла в воде, да и верно сказала – жiвница же, у них крепкое здоровье.

Он испугался. Вот что главное. Испугался за её жизнь так, как давно уже ничего не боялся. Кинулся на лёд, на бегу сорвав стесняющую движения шинель, не глядя по сторонам и вообще ничего не замечая, кроме разверзшейся вдруг в толстом льду дыры.

Досадовал Хмарин, конечно, не на то, что девушку спас, а на то, что страх этот ослепил и не позволил увидеть реакции и поведения Вассера, были ли ещё у всего этого свидетели или нет.

Хорошо, никто не видел, как у него руки тряслись, когда он вытряхивал спасённую из тяжеленной мокрой шубы. А там ничего, отпустило.

Ему – и, конечно, Анне – невероятно повезло. Она не успела пойти ко дну, её не затянуло под лёд, и Константин ухватил за воротник с первого же раза. Едва ли Хмарин смог бы помочь, отнеси её хоть на сажень в сторону: он и так плохо плавал, а уж нырять, да ещё под лёд... Удивительное везение. Может, ладанка Маргаритина помогла? Надо было выспросить, для чего она в точности, а он при Титовой смолчал.

Что она такое Вассеру сказала? Или не она, а Хмарин виноват, как-то Вадим его заметил и узнал?..

Кой вообще чёрт его дёрнул образину свою показать и Анну в воду швырнуть! А Константину теперь думай, как с ней объясняться. Что сказать? Правду? А примет ли она? Девушка строгая и практичная. Сам он, помнится, долго поверить не мог. Да и Охранка как пить дать вздыбится, ему и так доверия нет, а уж сейчас...

Никакого решения он за время короткой прогулки принять не сумел, но хотя бы покурил, успокоился и смог сосредоточиться на деле.

Вроде бы поступок Вассера косвенно подтверждал его вину в убийстве – иначе зачем на барышню напал? – а с другой стороны... колоть-то для чего? Утянул бы Ладожского под воду – и вся недолга, и не нашли бы его до весны.

* * *

Приобретать для своей бедовой помощницы обувь Хмарин не стал. За ерунду на один раз – уж больно дорого выходило, а подобрать что-нибудь ладное, что после пригодится, – так это знать надо. Обошёлся простой тёплой юбкой, бумажной рубашкой и толстыми шерстяными чулками.

Вещи Титовой уцелели, их прихватил хозяйственный дворник. Вид они, особенно шуба, имели плачевный, но можно было надеяться на восстановление. С решением Хмарина по поводу одежды спорить Анна не стала, только пробормотала что-то смущённо, когда он принёс из саней толстый кожух и, завернув в него девушку, понёс обратно.

Только у дома Анна осознала, что всё это может увидеть кто-то из знакомых, но не хватало ей ещё ради приличий мёрзнуть или босыми ногами шлёпать по плитке.

Повезло. Швейцар повёз кого-то на лифте на верхний этаж, а из соседей – наверху только, на их этаже – встретилась лишь Марфа Сергеевна, обаятельная добрая старушка, отлично знавшая семейство Титовых.

– Анечка, что это с вами такое приключилось? – испуганно всплеснула она руками. – Доктора нужно позвать?

– Не надо, всё благополучно, уже доктор осмотрел! – заверила та, полыхая щеками: Хмарин остановился, держа её на руках, и чувствовала она себя совсем уж неловко. – Представляете, санки опрокинулись аккурат возле полыньи. Шуба вымокла, и Константин Антонович вот взял на себя заботы... Вы только Натану не рассказывайте, хорошо? Всё ведь обошлось, а он зря встревожится.

– Не стану, – милостиво кивнула она. – Но к чаю принесу вам одно верное средство, незаменимое при таких потрясениях!

– Буду очень благодарна! – улыбнулась Титова.

Дома Анна почувствовала себя не только вымотанной, но и голодной. Гость попытался улизнуть, но решительное требование остаться на обед игнорировать не стал и, как велели, отправился в гостиную ждать.

Домашние туфли и платье помогли окончательно прийти в себя и вернули спокойствие. Голова была неприятно тяжёлой, кожа слегка горела, и выходить сегодня из дома барышня не собралась бы, даже имейся у неё серьёзная необходимость.

Даже присутствие Хмарина уже не так смущало. Конечно, чувство было странное – вот так, одной, принимать гостя, да ещё мужчину, накрывать для него на стол, пусть и по-простому, без церемоний, – но не такое смущающее, как могло бы. Этот человек ей жизнь спас, тоже в снегу повалялся, и меньшее, что она могла для него сделать, это накормить горячей едой, напоить чаем и – совсем немного, украдкой, насколько дар позволял без прикосновения, – проверить его здоровье.

Осмотр Анну насторожил – кажется, свою стойкость к капризам погоды Хмарин переоценил и простуду после сегодняшнего подцепить мог. Да и мундир его...

– Константин, давайте ваш китель, я хоть утюгом просушу немного, – решилась она, подогрев суп на примусе. – Он же наверняка сырой наполовину. Ну как простынете ещё?

– Не надо ничего сушить, – отмахнулся Хмарин. Анна отвела взгляд и молча уселась на своё место. Отчего-то стало обидно. – Ваша забота очень приятна, – через пару мгновений проговорил он мягче, казалось, заметив её разочарование. Стало вдвойне неловко. – Но оно того не стоит. Всё уже высохло, мундиры из особой ткани шьют, с участием вѣщевиков. А что помялся – так тем более утруждаться не надо, пустяк. – Он протянул руку, предлагая пощупать рукав, и Анна неуверенно коснулась плотной шерсти – и правда совсем сухой. – Вы разве по вещам брата не замечали?

– Не придавала значения, – смущённо призналась она.

Обедали молча, но это не тяготило, несмотря на то что Анна не могла не вспоминать утренние подначки брата, сидевшего на этом самом месте, и не задаваться вопросом: а действительно ли её интересовало только дело? Или уже не оно одно? Или уже не столько оно?..

Стращать Хмарина простудой хозяйка не стала, всё одно бесполезно, только отмахнётся, но в её силах было немного помочь – украдкой, потому что наверняка спорить начнёт и возражать, что она пострадала, и силы нужны на восстановление, и «утруждаться не стоит». Поэтому чай заварила непростой, с травами, и зарядила его силой, сколько поместилось.

– Так что это было? Там, на канале, – заговорила Анна, когда Константин одолел полчашки лечебного чая. Горячего, обжигающего; она никогда не могла такой пить, а он – с видимым удовольствием.

– Давайте с начала. Что говорил Вассер и как вёл себя перед этим происшествием?

– Он догадался, что я лукавлю, – вздохнула она. – Надо было вести с ним обычную светскую беседу, а я... Каюсь, он удивительно хорошо разбирается в технике, и я начала расспрашивать. Наверное, выпала из образа, и он понял, что вовсе я не та, за кого себя выдаю. Тогда я сказала, что знала Ладожского и хочу выяснить, кто его убил, потому что на полицию надежды нет... – Она нахмурилась, пытаясь вспомнить подробности разговора. В голове всё расплывалось. – Знаете, а ведь он мне поверил на какое-то время! – она опять подняла взгляд от чашки на сосредоточенно помалкивающего рядом Хмарина.

– Вы полагаете?

– Точно. Он ещё сокрушался, что барышня хорошая, но в дрянного человека влюбилась. Как-то так, знаете ли, по-стариковски сетовал, очень странно. Как будто я светскую барышню с ним изображать пыталась, а он – вот такого выжигу. Такое вообще возможно?..

– Почему нет! А дальше?

– А дальше он вдруг переменился и засомневался. Про какую-то вторую половину заговорил... Погодите, сейчас. Как же он сказал?.. – Она прикрыла глаза. – Спросил, почему к нему с этим вопросом не пришла моя сильная половина, вот. Понятия не имею, что это было. А потом сказал, что мы сейчас полюбуемся, и лицо у него такое сделалось... – Она глубоко вздохнула, пытаясь унять тревогу, отпила глоток чая. – Я не опишу, но в жизни не забуду, он мне до конца жизни в кошмарах являться будет! Оно... нечеловеческое было, вот что. Странно, да? Не понимаю, с чего бы у меня такому видению возникнуть...

Смотреть на него Анна побаивалась, опасаясь увидеть снисходительную усмешку, но Хмарин был серьёзен и даже мрачен, буравил тяжёлым взглядом чашку, словно там, на дне, надеялся встретить ответ на все вопросы.

– А можно мне ещё чаю? – вздохнул наконец он.

– Да, конечно. – Она поднялась из-за стола. – Как вы себя чувствуете? Мне кажется, вы тоже могли простыть.

– Да при чём тут простуда, – пробормотал он. – Жалею, что я вас втянул. Может, вам оставить это дело и вернуться к своей службе?

– Тогда объясните, чего именно нужно бояться, – ровно ответила Анна и поставила перед ним наполненную чашку. Хмарин поднял на хозяйку недоверчивый взгляд, и та слабо улыбнулась. – Я всё ещё не чувствую в себе авантюрной жилки, да и случай этот с Вассером поставил крест на моей актёрской карьере, но возникло слишком много вопросов, которые помешают со спокойной душой вернуться к прежней работе. Вы же все нужные ответы знаете, я по реакциям вижу... Рассказывайте, не отлынивайте.

– Это будет сложный рассказ, – усмехнулся Хмарин. – Но вы имеете право знать, из-за чего пострадали. – Он помолчал, собираясь с мыслями и тем ещё больше интригуя. – Мы привыкли магией считать силу вѣщевиков и жiвников, но это не всё. То, что обычно называют сказками, тоже существует в действительности.

– Сказками?..

– Ну знаете эти языческие суеверия? Ведьмы и колдуны, природные духи? Всё такое.

– Вы шутите? – недоверчиво нахмурилась Анна.

– Да уж какие тут шутки, – блёкло улыбнулся он. – Вассер – один из петроградских водяных, их у нас тут, по понятным причинам, прорва. Водяной Крюкова канала, если точнее, но в Петрограде они к определённым водоёмам накрепко не привязаны, как где-нибудь на лоне природы.

– Водяной?.. – слабым голосом переспросила Анна.

– Если это объяснение вам не нравится – давайте на том и разойдёмся, – пожал плечами Константин.

– Нет, постойте. – Титова тряхнула головой и нервно усмехнулась. – Вассер... Он что, поэтому – Вассер?

– У них у всех водные фамилии. Но не все обладатели водных фамилий – нечисть, так что не стоит на этом основании от людей шарахаться.

– Боже, это звучит совершенно безумно. – Анна прикрыла ладонями лицо. Хотелось рассмеяться от нелепости сказанного, но Константин не походил на человека, способного шутить подобными вещами. Да бог с ним, главное, она верила собственным глазам! – Впрочем... Почему-то же вскрылся лёд на канале среди зимы! Да и лицо его...

– Лицо он показал настоящее, – подтвердил Хмарин. – У них с наружностью тонкостей много. Либо людской облик, либо остальные силы, одновременно это не работает. По сказкам, они ещё и человеческие лица менять умеют, но в Петрограде этого не делают. Кажется, из-за того, что реки в гранит одеты, но я точно не знаю. Так что переменчивости они лишены, но имеют много других привилегий в сравнении с «дикими» собратьями.

– Например? – пробормотала она, дивясь тому, как спокойно и обстоятельно Константин рассказывает. Наверное, именно этот тон больше всего прочего мешал усомниться в реальности сказанного.

– Например, в природе водяной к железу и меди прикоснуться не может, а какая может быть в наши дни жизнь среди людей с такими трудностями? Вассер, поскольку из рукотворного водоёма явился, ещё меньше ограничен. Его путешествие на Дальний Восток – не выдумка, вправду было.

– А вы-то откуда всё это знаете? Только не говорите, что дело в полицейской службе, Натан ведь с вами служит, а он ничего такого не знает!

– Все дела, с Навью связанные, забирает Охранка.

– С Навью?

– Это их мир, всей вот этой нечисти, который с нашим – Явью – рядом существует. Ещё будто бы существует Правь, в которой, по старым верованиям, боги обитали, но про это я ничего сказать не могу – не знаю. Со времён Петра Великого они с людьми почти не имели дела, случилась там какая-то ссора, но после войны всё переменилось. В войну враги весьма энергично привлекали свою нечисть к делу, ну и у нас поняли, что отказываться от такого союзника глупо. Сила этих существ представляет собой смесь силы вѣщевиков и жiвников, по умбре часто легко сразу определить, что кто-то из навьев отметился. Или из колдунов. Всякое, конечно, бывает, вроде как с Ладожским – смазанная картина и ничего не понять, но часто выручает. А колдуны – это люди, которые какую-никакую силу в Нави черпать умеют, и возможности у них самые неопределённые. Есть ещё ведуны с ведуньями, они силы не имеют, но видят навьев и могут с ними общий язык находить. Вот и всё, пожалуй.

– Вы – колдун или ведун?

– Я... – он дёрнул уголком губ, – казус.

– Это как? – озадачилась Анна.

Хмарин поморщился, опять хлебнул чая.

– На стыке Яви и Нави, по согласию этих двух миров, отбираются кто-то вроде привратников. Середники, бережняки, по-разному называют. Супружеская пара, у кого-то дар вѣщевика, у другого – жiвника, этакая абсолютно гармоничная с точки зрения мира штука. Такие люди следят за порядком, имеют власть над навьями и колдовской братией, не позволяют им бедокурить. Нам с Павлиной всё это объяснили, аккурат когда мы в Петроград перебрались. В Охранке радовались очень, что я в полицию собрался. Когда Паша... – Он запнулся, но продолжил всё-таки сдержанно: – Когда Павлина умерла, от силы остались какие-то странные обрывки, никто так толком и не сумел понять, кем меня теперь считать. Сказали, это в известной истории первый случай, когда от середника половина осталась. Обычно как в сказках бывает: «жили долго и счастливо и умерли в один день».

– Её... навьи убили? – запнулась, но всё-таки спросила Анна.

– Я долго не мог поверить, что это не так. – Константин неопределённо передёрнул плечами. – Но пришлось принять, что в жизни всякое случается. Там кто только не проверял, дело-то серьёзное. Несчастный случай.

– Маргарита – колдунья? – после короткой паузы решила Анна немного отвлечь его от тяжёлых воспоминаний.

– Пальцем в небо? – усмехнулся Константин. – Попали. Да, колдунья. Одна из самых сильных в Петрограде. И из самых порядочных, к слову. Она своеобразная, но человек хороший. Кстати, и Александра ваша – тоже колдунья.

– Храброва? – ахнула Анна.

– Я с ней не сталкивался раньше, но это... заметно. Всё-таки кое-что я ещё могу видеть. Не очень сильная, но весьма зловредная. Потому и считаю, что вашему брату повезло от неё отделаться. Такие редко выходят замуж надолго, только по очень большой любви, и это явно не её случай.

– Да уж... – Анна неприязненно поёжилась.

– Возвращаясь к Вассеру, – нарушил Хмарин повисшую тишину, – это я виноват, что всё пошло чёрт знает как. Думаю, он меня заметил и узнал. Вы жiвница, эти существа такое легко чуют, а про меня он знал, что я привратник. Вот и решил, что мы вместе.

– Полагаете, он не слышал о том, что случилось с вашей женой?

– Видимо, нет. Они... своеобразные существа, там своя логика. Даже если они живут в Яви, всё равно на два мира существуют, а сейчас ещё и зима, вода спит, природа спит, и речные духи весьма тугодумны.

– Мне он показался даже слишком проницательным, – вздохнула Анна.

– Кто знает, – пожал плечами Хмарин.

– Скажите, а водяной льдом тоже повелевает?

– Честно говоря, понятия не имею. Наверное. Так, чтобы до воды добраться, точно может без труда, да вы и сами видели...

– Нет, я не об этом. Про орудие убийства.

Короткий её рассказ и обсуждение простого и насущного вопроса встряхнули обоих, избавив гостя от меланхолического расположения духа, в которое он впадал от воспоминаний о покойной жене, а хозяйку дома – от ощущения, что она спит и видит странный сон.

Версия с обледенелыми лезвиями Хмарину тоже понравилась больше идеи с сосульками, но этот вопрос он обещал уточнить. Кто знает навьих тварей, что они могут!

– А к кому вы с этим пойдёте?

– К водяному, конечно.

– К которому? Ему можно верить? – усомнилась Анна.

– К старшему. Мокрецов – мужик серьёзный, основательный, он не любит, когда младшие озоруют, – усмехнулся Хмарин. – Вы чего? – удивлённо приподнял он брови, когда собеседница как-то странно на него глянула и опять быстро отвела глаза, едва заметно закусив губу.

– Вы ругаться будете... – неловко пожала Анна плечами и всё-таки пояснила, когда он заверил, что уж как-нибудь сдержится: – Мне страшно интересно с ним познакомиться. Ну то есть вот так, именно в качестве водяного. Но я понимаю, что мешаться буду. Да и вы туда сегодня поедете, а я нынче из дома ни шагу не сделаю! Завтра уже к своей службе вернусь, так что больше у вас под ногами путаться не стану, не волнуйтесь. – Она слабо улыбнулась, не поднимая взгляда от чашки.

Первые изумление и растерянность уже прошли – то ли она не до конца ещё осознала всё сказанное, то ли подспудно всегда чего-то подобного ждала, то ли Хмарин очень подходящие слова подобрал, – но сейчас на смену им явилось острое любопытство, оттого более колючее и неодолимое, что Анна не видела способа его удовлетворить.

– Во сколько вы обыкновенно заканчиваете службу? – неожиданно спросил Хмарин некоторое время спустя, когда Анна почти сумела убедить себя, что всё это ей не нужно.

– Обычно в шесть вечера, но бывает и в восемь, и в девять, от дня зависит. А что?

– Утром убийство на Канонерской обнаружилось...

– Вы думаете, это связано? – вскинула она встревоженный взгляд.

– Что? – растерялся Хмарин. – А, с Ладожским? Нет, никоим образом. Просто Мокрецов – не тот человек, к которому вот так с улицы вдруг явишься, тем более просто так, за советом. На завтрашний вечер с ним проще договориться, чем прямо сейчас, и ваше присутствие будет небесполезно.

– В самом деле? – Анна недоверчиво приподняла брови, боясь поверить собственной удаче.

– Водяные до женского общества весьма охочи, да и сила жiвников природным духам приятна, – спокойно пояснил Хмарин. – Ничего дурного Мокрецов себе не позволит, а подобреть от вашего общества может. Так что, если желаете...

– Желаю! – обрадованно ухватилась она за эту возможность. – Во сколько?

Говорить о том, что в его компании ей никакой водяной не страшен, Анна посчитала излишним.

* * *

19 сентября 1918 года, Петроградская губерния

Смысл письма упрямо ускользал от сознания. Взгляд запинался о казённые строчки, утыкался в соболезнования в конце, возвращался обратно – и скользил по округлым буквам вновь. Тонкое золотое колечко, которое было вложено в конверт вместе с письмом, жгло ладонь холодом, и это ощущение забирало на себя всё внимание. Оно и – пустота.

Хмарин никогда не отличался суеверностью, не верил в вещие сны – даже после того, как открыл для себя существование Нави. Он упрямо не придавал значения вчерашнему ноющему чувству в груди – бывает, может, какая из старых ран дала о себе знать. Что расположение духа весь день скверное было – так со всеми случается, а тут неделю жара стоит совсем не осенняя, отсюда и досада. Поганый, оставивший тяжёлый осадок сон, в котором жена стояла за толстым стеклом – а потом уходила в дымку, не слушая его криков, тоже выкинул из головы утром. Жарко, душно, спать тяжело, да и соскучился он...

А теперь стоял посреди комнаты, держал в руке письмо, и строчки расплывались перед глазами.

Сразу поплыли. Ещё до того, как попытался вчитаться. Ещё до того, как нащупал кольцо и распечатал конверт. Он уже тогда знал, что внутри. Когда письмо вручили. Когда везли. Когда его писали.

Знал, но поверить не мог. Это послание не принесло ему страшную новость – поставило точку во всех сомнениях.

Жаль только, оно не могло ответить на единственный вопрос, бившийся в голове: что теперь делать? Прямо сейчас – и вообще? Как жить? Возможно ли вообще – жить?

Бог знает, сколько бы он простоял вот так соляным столпом, если бы не окликнули:

– Хмарин, ты где потерялся? Идём, там машина уже... Что случилось?!

Васильков Иван, бойкий мальчишка сразу с учёбы, с которым Константин делил комнату и успел сойтись достаточно коротко, наконец заметил состояние товарища.

– Что? Новости плохие? – сообразил он, заметив в руках письмо.

Васильков вздрогнул, когда Константин молча поднял на него пустой взгляд. Надо было, наверное, что-то сказать, ответить, объяснить, но – что?

А он вообще мог говорить? Или двигаться? Или хотя бы дышать?

– Хмарин! – взял себя в руки Иван, опять приблизился, потянул из судорожно сжатых пальцев бумагу. – Дай сюда, что там?..

Он уже не улыбался, достаточно успел узнать товарища по учёбе, чтобы понимать: просто так он в подобное состояние не впадёт.

Стиснул запястье, снова потянул письмо.

Хмарин разжал пальцы. Выпавшее кольцо бесшумно стукнулось о палас и замерло. Он тяжело уронил руки, да и сам бы, наверное, осел на пол, словно до сих пор держался только за этот лист белой бумаги, но Васильков успел подцепить под локоть. Довёл до кровати, усадил...

Вскипела суета. Ему сунули в руку стакан воды, заставили выпить. Что-то спрашивали, он отвечал. Даже, кажется, сам собрал вещи; он этого и после не вспомнит.

Живые картинки вокруг. Не спектакль даже – раскрашенное кино. Плоское, записанное на плёнку сквозь гул проектора в ушах.

Ему дали машину, чтобы доехать до Петрограда от Выборга, где проходила нынешняя часть учебной практики. Отправился один: он выглядел вменяемым, двигался, связно отвечал, его не пришлось усаживать в машину под руки, так что никому не пришло в голову чересчур беспокоиться. Смотрели сочувственно, неловко соболезновали – он только кивал в ответ.

В груди и голове ширилась и росла пустота. В ушах всё так же звенело.

Он опознал тело. Снова ответил на чьи-то вопросы. Поговорил с Шуховским, правда, тоже не запомнил, о чём.

Примчалась, бросив новорождённых близнецов на няньку, Анастасия, которая успела за пару месяцев знакомства искренне полюбить Павлину со всей широтой своей доброй души. Она причитала и ахала – но, главное, знала, что нужно делать.

Глафира Аскольдовна почти силой накормила Константина ужином.

Вечером приехал Верещагин. Отбил телеграмму Егору в Москву.

Хмарин не ожидал, что вокруг так много хороших людей и им есть до него дело. Он отмечал это умом, удивлялся, благодарил – искренне, едва ли он смог бы пошевелиться и вспомнить ту прорву мелких дел, которые требуется совершить в связи со смертью близкого. Но не чувствовал ни признательности, ни смущения, ни досады.

С ним даже священник поговорил. Тоже хороший оказался человек – основательный, спокойный и чуткий. Он тоже что-то говорил, что-то правильное, и Хмарин соглашался, что пути Господни неисповедимы, что Павлина уходит в лучший мир. Не возражал – да, она слишком светлая и добрая для этого мира, там ей точно будет лучше. Боль пройдёт. Никому не даётся больше испытаний, чем он способен выдержать...

Кивал. Соглашался. Правильно отвечал на вопросы. И не чувствовал – ничего.

Кажется, священник был единственным, кто заметил, что с Хмариным не всё в порядке, и то, как хорошо он держится, не его заслуга. Немудрено – сколько он таких видел? Он отвёл Константина в сторону, коснулся его локтя и проговорил каким-то особенным, мягким тоном:

– Когда дома один будешь – поплачь. Это нужно. А завтра утром приходи.

Потом снова заговорил о другом – практическом, простом, – и Хмарин даже спросить ничего не успел. Слова вылетели из головы вместе со всеми остальными. Во всяком случае, так казалось до ночи.

На столе лежало брошенное по приезде письмо от Шуховского, с ним рядом – то самое кольцо. Своё он с трудом стащил только теперь, опомнившись. Положил рядом. Снял с гвоздя в кабинете портрет жены – кто-то ему сегодня говорил, что для поминок понадобится. Или для похорон?

Он провёл пальцами по гладкой бумаге, почти ощущая знакомое тепло нежной кожи. Опустился на стул, и тот тихо скрипнул в оглушающей тишине пустой квартиры.

У них с Павлиной почти не было фотографий. Не думали как-то, всё считали – успеется, к чему! Одна только общая, свадебная. Из Севастополя. А ещё Паше очень захотелось фотопортрет, она его тогда же сделала. Хорошо вышло, правильно. Она улыбалась – светло и ласково, солнечно. Как в жизни.

Константин просидел с минуту, разглядывая карточку, поглаживая осторожно, словно портрет мог что-то чувствовать. Вздрогнул, когда на пальцы что-то капнуло, моргнул, утёр щёку рукавом, недоверчиво моргнул ещё раз. В горле стало тесно и трудно дышать.

«Поплачь. Это нужно», – как наяву услышал голос священника.

Он так и провёл эту ночь – не раздеваясь, за столом в кабинете. Со слезами – колючими, первыми лет за двадцать, – вышло ощущение отстранённости, которое позволило продержаться весь день.

Легче не стало. Сначала на смену отупению пришла боль, потом вопросы, обида, злость... Он то метался по кабинету, ругаясь с самим собой, то садился и разговаривал с портретом, то корил себя – за то, что не был рядом, что она оказалась там, на этой проклятой улице.

Задремал под утро, уронив голову на уложенную на стол руку, и явившаяся проведать его Глафира Аскольдовна перепугалась до полусмерти, решила – застрелился.

Именно она заставила его вновь пойти к тому священнику. В тот день, и ещё пару раз – после.

Сложно сказать, он ли помог или время и полицейская служба, в которую Хмарин вцепился с остервенением, но Константин вскоре перестал метаться, перестал задавать пустые и бессмысленные, но вечные вопросы. Почему она, почему сейчас, за что ему...

Наверное, это было правильно и на пользу. В конце концов, он же даже не застрелился. Даже не попытался. Только боли и пустоты меньше не становилось – день за днём, час за часом.

А когда он почти научился с ними мириться, появилась Пашка. И пустота начала зарастать.

Глава восьмая. Николаевская набережная Большой Невы

26 февраля 1925 года

Хмарин не соврал Анне: дело у него действительно было и расследования требовало.

На первый взгляд, вполне очевидное, такие попадались куда чаще особо затейливых загадок: дворник Петров выпивал у себя с каким-то новым знакомым, тот его и прирезал за полсотни рублей, почти новую шапку, подаренную одним из жильцов, и несколько старых серебряных вилок – наследство от прадеда, то ли тоже подаренное за верную службу, то ли потихоньку украденное им из богатого дома.

Вилки были приметными, шапка тоже. Соседский дворник достаточно подробно описал возможного убийцу – обиженный на то, что его не пригласили, он крутился вокруг в надежде то ли просочиться в гости, то ли гадость какую-нибудь устроить. Убрался к себе до того, как гость ушёл, а на другой день – нашёл труп, когда явился к приятелю в мелочном желании испортить похмельное утро. К нему тоже стоило приглядеться, уж больно скользкий тип, но это мало осложняло дело.

Как бы ни было всё очевидно и какой бы пропащей душой ни был бедный дворник, а справедливости посмертной заслужил, так что Хмарин отнёсся к расследованию со всей ответственностью и решил посвятить ему и остаток вечера, и утро. Тем более никаких планов по Ладожскому на ближайшее время не было.

С ним вообще пока ничего не складывалось, сколько Хмарин ни ломал голову.

Орудие убийства не установлено, несмотря на подвижки в этом вопросе. Куда шуба делась с обувью, портмоне, ключом от комнаты и шапкой – непонятно, по скупщикам так до сих пор и не всплыло. Почему сапоги сняли, а часы и портсигар оставили – нет ответа, хотя обувь-то стащить дольше. Мотив неясен. Для случайного нападения уж больно много странностей, для неслучайного – тем более.

Недоброжелатели у Ладожского имелись, он не самый чистый и порядочный человек. Но какие? Князя можно исключить. Некий «В.» из блокнота? Поди пойми, как его по этой примете искать! Крупных карточных должников не видать, драматических любовных интересов – тоже.

Вассер?..

Стал бы он убивать из-за кортика? С одной стороны, что водяному та железка, а с другой – это ведь его железка, честно кровью выслуженная, и бог знает, как нечисть к такому относится. Водяные своё отдавать ой как не любят, даже если им это без надобности. Тем более оставались ещё неясная ссора и его странное поведение с Анной. За что он мог злиться на Ладожского, упирая на предательство? Он не дурак, чтобы легко доверять первому встречному, а с убитым они не друзья, просто приятели. Неужели и правда дело в политике?

Мог ли Вассер прикончить знакомца за измену политическим идеалам?

Злиться – мог. Водяной он или нет, а среди людей начал жить ещё до того, как император пересмотрел политику своего великого предка. Вассер даже сам на военную службу подался. Да, водяного человеческим оружием не убить, но находиться на железном корабле ему тяжело и неприятно, а ранение в любом случае мучительно. Если бы выяснилось, что Ладожский связался с теми, от кого получил брошюры, а паче того – делал для них что-нибудь незаконное, это наверняка разозлило бы Вассера. Но – до убийства ли? Да ещё таким странным оружием? Или подозрение от себя отвести хотел?.. Глупо, но от водяного зимой и не такой странности ждать можно!

Неужто и правда – к убийце ведёт политический след с брошюрами? Ладожский стал не нужен или опасен, потому что передумал помогать? Судя по всему, совесть у этого человека всё-таки была, мог и на попятную пойти, осознав, во что ввязался. Но во что именно? Следил и наушничал? Светский щёголь мог незаметно поддерживать многие знакомства, но хватило бы у него ума делать это результативно? Светские интриги – наука тонкая...

С одной стороны, за такое и правда убивают, но с другой – уж слишком мелкая фигура! Правда, что ли, узнал лишнее и попытался шантажировать не тех людей? Таким способом?..

Домыслы всё это. И как прояснить их – непонятно, разве что к Охранке на поклон пойти, что Хмарин себе и запланировал после встречи с Мокрецовым, а пока – с чистой совестью сосредоточился на дворнике Петрове.

Почти чистой. Потому что Анне-то он, конечно, не соврал, но себе на один немаловажный вопрос не ответил: зачем он согласился взять барышню с собой? Мокрецова порадовать? Не настолько он падок на женское общество, чтобы это принесло значимую пользу.

Поддался на грустный взгляд опущенных глаз, на показное смирение, на крепко сжавшие чашку тонкие пальцы и слегка надутые губы...

Куколка всё же умела пользоваться женскими чарами, зря дразнил. Вассер вот оказался к ним стойким, а он...

Да ладно, беды и правда не будет. Почти светский визит к почтенному, уважаемому человеку, удачливому судовладельцу, который, по мнению города, прибыл в столицу из Сибири аккурат с окончанием войны и подмял под себя большой кусок торговли на реке. Его корабли ходили по Неве и Ладоге, частью и к Онеге. Почему бы не навестить подобного господина в компании хорошенькой барышни, а не одному? Тем более Анна имела полное право на компенсацию после этакого купания, а старший водяной своего подопечного урезонит куда вернее, чем Охранка и все прочие осведомлённые лица.

Это в первый момент Константин перепугался и подумал о худшем, а после-то уж сообразил: не собирался водяной Титову топить, пугал только и его проверял. Если бы убить хотел, так легко Хмарин бы её не вытащил.

Лёгкое чувство вины тоже давило на него после этого происшествия, вынуждая потакать барышне. Водяные свою суть без надобности не открывали, и разговор с ним был опасен для Анны не больше, чем с любым другим офицером. Знал бы заранее, что беспокойство и желание подстраховать неопытную барышню выйдет боком! Он же потому и не пошёл разговаривать с Вассером лично, чтобы не выдать интереса, дело же вон как обернулось.

Все эти размышления объясняли, отчего он поддался на уговоры Анны, а вот о том, с чего ему вдруг захотелось такой компании, можно подумать после. Или и вовсе – никогда. Сейчас же лучше отвлечься на дела служебные, благо их хватало.

В деле убитого дворника начались подвижки, стоило обратить к нему пристальный взгляд. Всегда бы так!

Отпечатки пальцев в комнате подтвердили подозрения в адрес обиженного приятеля: он рылся в ящиках старого комода. Хватило один раз хорошенько тряхнуть мужичка, да и то не буквально, чтобы посыпались серебряные вилки и крокодиловы слёзы. Бес, дескать, попутал, как труп увидал – так полез проверять, и повезло, убийца их не прихватил. Не знал, видимо. Тут Хмарин уже поверил: других следов воришки в комнате убитого не нашлось, выпивал Петров с другим человеком, да и кишка у соседа была тонка для убийства.

Одновременно это открытие принесло и лёгкое разочарование: серебро куда проще отыскать по скупщикам, чем шапку. С другой стороны, убийца оставил на память отчётливые отпечатки, по которым и установили хорошо знакомую сыскной полиции личность рецидивиста Нариманова, объявленного в розыск в Кисловодске. О том, что он в столице, до сих пор не слышали, но городовых и осведомителей подняли на уши.

Шуховской рассказал подчинённому о результатах своей беседы в Охранке, и пока хорошая новость была только одна: дело у них не забирали, даже несмотря на интерес Хмарина к водяным. Уверенно утверждать, что убийца – навь, пока никто не мог, умбра с трупа этого не подтверждала, политический след тоже вызывал сомнения: никаких порочащих связей у Ладожского не обнаружилось. Константин же в курсе существования навьев, пусть разбирается, а уж если помощь понадобится против сильного существа – тут он знает, куда идти.

– Что это на них нашло? – растерялся Хмарин. – Обычно как намёк на участие нечисти – так мой опыт и познания никого не волновали. Понимают, что дело глухое – возни много, результата можно не получить, – и мараться не хотят?

– Я и сам толком не понял. – Полицмейстер развёл руками. – Но Осташков был весьма однозначен в высказываниях. Другое вот дельце у нас сегодня должны забрать, а это отчего-то тебе оставили. И бог с ними, с навьями, их даже брошюры не убедили!

– По ним вообще хоть что-нибудь выяснили?

– И да и нет...

Новостью эти материалы для Охранки не стали, на след типографии давно вышли, и вёл он в Польшу, где уже работали уполномоченные чиновники. Сыщики с полным взаимопониманием поворчали, потому что корни всех самых масштабных афер последних десятилетий тянулись либо туда, либо в Одессу.

Появление такой дряни у Ладожского Охранку озадачило. Материалов по этому человеку было совсем немного, и сыщиков он не интересовал, потому что к сливкам общества не лез, с политическими кругами общался среднего пошиба и не отличался там ни смелостью заявлений, ни активностью. О нём вообще знали лишь потому, что постоянно крутился подле промышленника Миронова.

– А он тут при чём? – удивился Хмарин. – Тоже, что ли, шпион?

– Да уж напротив, что-то он больно ценное для военных мастерит, я не вдавался, но за ним приглядывают. Берегут.

Но навязчиво лезть в дела старшего товарища Ладожский как будто не пытался, сомнительных знакомств не поддерживал, общался с мещанским сословием и в высший свет до недавнего времени носа не совал. Выходило, либо он обвёл вокруг пальца Охранку, либо...

– Не похож он на шпиона, Александр Александрович. – Хмарин качнул головой. – Непутёвый был, но не вовсе уж бессовестный. Вляпался куда-нибудь по дури, за то и поплатился.

– Но литературу этакую вот хранил, – резонно заметил Шуховской.

– Хранил, не поспоришь.

– А в общем, ты прав. Ежели бы он ей пользовался постоянно – под рукой бы держал. На кой она в ячейке-то? Их распространять надо, если он из адептов. Может, все наличные уже раздал и новую стопку не взял, но сомнительно... Десяток брошюр на запас не похожи. Ох, мутное тебе дело досталось! Ну да разберёмся. Ступай, не буду больше мурыжить.

Хмарин, выйдя, перевёл дух: о происшествии на канале Шуховскому, похоже, не доложили или доложили без подробностей, объясняться не пришлось. А с другой стороны, и верно, зачем это полиции? Ну провалилась девица под лёд, живая же и не по чьему-то умыслу. Следов водяного никто не заметил, а впутывать в разборки с навьями полицмейстера было ни к чему. Вот если Мокрецов заупрямится, тогда уж.

От начальства Константин отправился к себе: на проходной ему передали записку от одного из агентов по делу дворника и поискам Нариманова, надо было с ним созвониться и выяснить детали. Котиков тоже где-то разъезжал, так что дверь пришлось отпирать своим ключом.

Задерживаться Хмарин не планировал, но неожиданно буквально следом за ним в кабинет шагнул посетитель, давний знакомец Владимир Водовозов.

– Какими судьбами в наших краях? – спросил Константин, поздоровавшись.

– Я нынче на посылках. Был тут рядом, попросили заодно дело забрать по нашей части. – Он коротко взмахнул тонкой серой папкой и положил её на колени, заняв предложенный стул. – А к тебе из любопытства зашёл. Отчего это ты вдруг решил нашего старшего побеспокоить?

– Знаешь уже, – хмыкнул Константин. – Надеюсь на его совет, вдруг поможет! А может быть, и ты подскажешь... Как водяные со льдом управляются?

– Спросишь тоже... – растерянно приподнял брови тот. – Что надо-то со льдом сделать?

– Какую-то такую сосульку сотворить, чтобы ею человека заколоть. Или нож ледяной коркой покрыть.

– А, ты всё по Ладожскому роешь? Не прояснилось ещё, кто его к праотцам отослал?

– Знал бы – не спрашивал. Ну так что?

– Признаться, мне подобное никогда в голову не приходило – этаким образом использовать силу, – после недолгого раздумья сообщил Водовозов. – Если бы я кого убить решил, притопить его куда проще. Водяной если под воду утянет, вряд ли кто-то найдёт тело. Если уж совсем случайно, по небрежности его якорем кто зацепит или люди притащат землечерпалку на то место, где тело припрятано.

– Ты так говоришь, словно доводилось, – заметил Хмарин.

– Люди на этом берегу давно живут, не всегда по-хорошему понимают, – проговорил Водовозов невозмутимо. – На дне всякого добра хватает, костей человеческих – тоже. Но тут, уж извини, мы в своём праве.

– Ладно, – не стал спорить Константин, пусть хладнокровие собеседника и царапнуло. Чего ещё от навьей твари ждать! – А по делу подумай. Кто из навьев вообще на такое способен?

– Подумаю, – пообещал Владимир. – Но я не знаток, а ты бы лучше к кому из своих обратился за этим. Ты вроде с Добровыми ладил? Они сейчас в силе, полгорода держат.

– Подумаю, – в тон ответил Хмарин. – Раз ты про смерть Ладожского наслышан, то расскажи ещё, что о нём знаешь вообще?

– Я уже Анне рассказывал, она тебе не передала? – спросил тот.

– А было что? – не поддался сыщик на провокацию.

– Да в общем нет, – улыбнулся Водовозов. – Охранке он неинтересен, а мне – так тем более, с навьями дружбы не водил. Ладно, пойду я. Служба.

Они распрощались, и Константин ещё несколько мгновений в задумчивости глядел на дверь, пытаясь понять, для чего вообще Водовозов приходил. Но после встряхнулся и занялся делом.

* * *

Идея Анны оставить расследование и вернуться к собственной работе просуществовала до утра. Пока барышня приходила в чувство после приключения, пока отсыпалась и отогревалась, это намерение ещё держалось, а вот ночь уже не пережило.

На беду отоспавшись днём, полночи Анна ворочалась и думала. Обо всём.

Конечно, о навьях в первую очередь. Она всё пыталась отыскать в себе негодование, недоверие и сомнения, однако досада на неудачный разговор с водяным оказалась куда сильнее, чем потрясение от природы этого существа. И то верно: бредовыми видениями она никогда не страдала, иных неизбежных признаков умопомешательства у себя не находила, отчего начинать сомневаться в собственных глазах и словах Хмарина сейчас?

Объяснение навьев как существ, способных смешивать в себе вѣщевую силу и жiвь, оказалось очень удачным. Так или иначе, в меру собственной пытливости, о подобном смешении задумывался каждый одарённый и осторожно пробовал если не сливать их вместе, то хотя бы – добиваться согласия. Неизбежным местом встречи этих двух наук оказалась медицина, но в полном смысле объединить две силы люди пока не могли. Так отчего бы не допустить, что эта возможная в теории смесь существует в такой вот форме?

Немного смущали только результаты, к которым приводила попытка связать это мироустройство с христианской религией. Если с упомянутыми Константином Правью и Явью всё ясно, то Нави оставалось место лишь в Преисподней. И попробуй пойми: всё это от непонимания людьми чуждой им действительности или от злокозненности соседей? В голове теснилось множество вопросов, но всё больше общие, о том, как живут волшебные соседи и насколько отличаются от привычных мифологических образов.

За сказками она коротала вечер, о сказках думала ночью и отчаянно страдала без более достоверного источника сведений. Здесь ни учебника, ни научного журнала не найдёшь, к преподавателю или старшему товарищу за советом не обратишься.

Впрочем, нет, один такой товарищ у Анны имелся, но вот от этих мыслей упорно старалась отвлечься.

Поначалу падение в канал предсказуемо затмевало всё, но испуг прошёл, а на смену ему явились совсем иные впечатления утра. Выкинуть их из головы не выходило, и она сердилась на себя за это.

Хмарин.

Он не только спас ей жизнь, потом ещё, наплевав на её смущение и приличия, позаботился, чтобы она не заболела и благополучно добралась до дома. Умом Титова понимала, что это было самое правильное и, более того, единственно верное решение, но всё равно не могла не досадовать ещё и на сыщика. Спасти-то ладно, но...

Совершенно не обязательно было потом трогать её голые ноги!

Стоило задуматься о Хмарине, и краска немедленно бросалась в лицо. Притом вовсе не от его действий: да, вёл себя не вполне прилично, но не было во всём этом особенного подтекста. «У меня дочери шесть лет», – сказал он, унимая её слёзы, и в тот момент она для него мало отличалась от ребёнка, которому надо помочь.

Смущало то, что для неё-то этот подтекст был! Никак не получалось отнестись к его горячим рукам, заботливым объятиям и тому, как он нёс её до дома, как к оказанию помощи страждущей.

Анна редко увлеклась мужчинами, а если честно – то ни разу всерьёз, но в тот момент хватало здравого смысла признать: вот и её догнало это волнующее, неловкое чувство. Она не просто находит Хмарина интересным и привлекательным мужчиной, она влюблена. Ничем иным не объяснить столь яростное смущение и навязчивые мысли.

Она всегда самонадеянно полагала, хотя ни с кем не делилась этой необоснованной уверенностью, что никогда не совершит такой глупой, воспетой в романах ошибки: не влюбится в неподходящего мужчину. Конечно, Хмарин был далеко не худшим вариантом, можно сказать, отчасти она свой зарок выполнила. Не прохиндей какой-нибудь вроде того же Ладожского, хороший человек, но...

Безответная влюблённость в прекрасного героя и спасителя. Это даже звучало настолько пошло и по-книжному, что вызывало оторопь! А рассчитывать на взаимность не приходилось. Даже если его отношение к ней переменилось в лучшую сторону и он не гонит её от себя, позволяя участвовать в расследовании, глупо считать это признаком сильного чувства. Просто она не очень мешает и ей дозволяется немного пошалить, как ребёнку, под присмотром старшего.

Хмарин несколько лет вдовствует, жену свою любил так, как бывает только раз в жизни. Это не ревнивая мнительность говорит, факт отвратительно объективен, достаточно вспомнить пояснение про середника – и немного дофантазировать невысказанное. Ещё у него дочь, Анна же ни за что не сумеет найти с таким ребёнком общий язык. Да она ни с каким не сумеет, стоит быть откровенной! Младшая в семье, маленьких детей она встречала разве что на улице.

А оттого, что она вообще об этом задумывается, почти не зная мужчину, с которым и недели не знакома, делалось вовсе уж неприятно и стыдно. Оставалось надеяться, что расследование закончится, жизнь пойдёт своим чередом и странное увлечение пройдёт, как простуда.

Обрывочным сном, сквозь который терзали те же мысли, Анна забылась глубоко за полночь, а наутро проснулась с видением единственного выхода из ситуации: поменьше встречаться с Константином. Пока выкинуть из головы его и Навь не получится – тут собственное любопытство стояло на страже, но, если раскроется загадка смерти Ладожского и не станет повода лезть сыщику под ноги, она отвлечётся и успокоится.

Раздумывая за завтраком о том, что можно предпринять на пользу дела и куда употребить неожиданно свободные часы, Анна нашла неожиданное решение: съездить к Татьяне. Княгиня уже дала понять, что неплохо разбирается в светских интригах, вдруг она что-то подскажет о Ладожском? И про Русина хотелось узнать побольше. Да и просто встретиться с подругой и обрадовать её, что муж уже почти вне подозрений. А может быть, если хватит решимости, то и совета спросить о Хмарине...

Шуба ещё не просохла, и пришлось выдержать небольшой допрос брата. К счастью, Натан не видел, как она вчера попала домой, и новость о некой барышне, искупавшейся в канале, до него тоже не дошла, поэтому история про опрокинутые сани и промоину оказалась достаточно убедительной. Такое и правда порой случалось, тем более в конце зимы.

Смена верхней одежды нашлась: Ольга всё никак не могла забрать свою старую шубу. Из дублёной овчины мехом внутрь, куда менее нарядная, чем любимый каракуль, но выбирать не приходилось. Пристойно и тепло, а остальное – мелочи.

Татьяна приняла подругу с большой радостью, пригласив сразу в будуар.

Первым делом обсудили волнующий вопрос: следствие. Мучить жену ожиданием и пустыми тревогами Шехонский не стал, сразу же сказал ей, что поговорил обо всём с полицейским, они нашли общий язык и подозрения сняты. Немногословный князь обошёлся без деталей, и вот именно их жаждала Татьяна, особенно после того, как узнала, что Анна присутствовала при разговоре.

Скрывать Титова ничего не стала. Поворчала на то, что взрослые офицеры начали задираться, как мальчишки, рассказала про благотворное воздействие на них стакана воды и последующее мирное разрешение конфликта. В её изложении вышло забавно – Анна очень старалась, – так что княгиня не только успокоилась, но и немного развеселилась. Вкратце Титова пересказала и всё остальное расследование: в подробности не вдавалась, но посетовала на многочисленные сложности.

– Постой, а как же тебя к расследованию допустили? – задала Татьяна вопрос, которого подруга опасалась.

– Это вышло так глупо, мне до сих пор стыдно! – призналась она со вздохом и всё-таки рассказала о пари.

Шехонская очень старалась сохранить серьёзность, но не выдержала и рассмеялась, в красках представив сцену, а главное, впечатления сыщика. Добросердечная Татьяна помиловала и простила сыщика, когда узнала, что тот не стал упорствовать в своих заблуждениях, неприязнь его носила личный характер и имела серьёзный повод, а всё остальное она додумала. Сказалось и переменившееся мнение подруги.

– Оказывается, он умеет быть весьма милым, – задумчиво улыбнулась княгиня, и взгляд её стал лукавым.

– О нет, умоляю, не говори этого! – без труда догадалась Анна, о чём та думает.

– Скажу непременно! – рассмеялась она. – Он ведь тебе нравится, да? Не отрицай, я слишком хорошо тебя знаю!

– Да, пожалуй. – Титова предпочла признать это в подобной формулировке, чтобы фантазии Татьяны не зашли дальше. – Когда он чисто выбрит и прилично одет, он становится привлекательным. Тем более человек порядочный. И очень подкупает его согласие на моё участие в расследовании. Я, собственно, вот что хотела у тебя спросить... Расскажи мне про Ладожского всё, что знаешь. С кем он общался? Понимаю, что ты за ним не приглядывала, но вдруг заметила что-то или слышала? Да, и про Русина! Отчего у них с твоим супругом такое непонимание? И что он за человек такой, этот адмирал?

– Я не так много знаю, – повела плечами Шехонская. – Всё же это дела мужа.

– В которых ты прекрасно разбираешься! Я тоже хорошо тебя знаю.

История противостояния адмиралов наверняка не имела ничего общего с гибелью Ладожского. Да, они друг друга недолюбливали, но это был исключительно карьерный вопрос и конфликт не двух людей, а двух больших структур, к которым покойный Ладожский не имел ни малейшего отношения.

По второму вопросу княгиня также не сумела вспомнить ничего определённого. Назвала несколько малопримечательных имён, но и только.

– Таня, послушай, – вдруг пришла в голову Анне неожиданная мысль. – Ладожский же на твоих именинах впервые появился в вашем доме, верно? Вечер был небольшой, человек со стороны попасть так легко не мог бы, а ты его не приглашала. Как он туда пришёл?

– Не знаю... А почему это важно? Это было месяц назад!

– Насколько я помню, Хмарин разузнал, там не было никого из близких друзей Ладожского, а малознакомого человека на такой вечер не поведёшь! Кто-то из дам пригласил в качестве кавалера? Или кто-то из семей? Или твой супруг мог позвать, не ставя тебя в известность? Откуда они вообще знакомы?

– Нет, что ты! Все приглашения писала я, да и рассадкой гостей в зале занималась. Там было несколько запасных мест, всегда ведь случаются накладки вроде внезапно нагрянувшей любимой тётушки из провинции, которую неприлично бросить в одиночестве. Сама понимаешь, это не лучший тон, подобное не поощряется, но всякое случается... Знаешь, а мы можем выяснить, чьим особым обстоятельством стал Ладожский! – с азартом предложила Татьяна, которую тоже захватил дух расследования.

Историю знакомства мужа с Ладожским княгиня вызнала сразу после именин, ещё до попытки шантажа. Состоялось оно до войны, в беззаботные годы, когда молодой князь тоже порой от души кутил. Крепкой дружбы между ними не сложилось, совместные гулянки – не тот общий интерес, который по-настоящему роднит, но воспоминания об остроумном Ладожском Шехонский сохранил тёплые, потому так ему обрадовался.

Маленькое расследование Татьяна начала с самого разумного: телефонного звонка супругу. К счастью, тот сумел выделить пару минут для разговора, но ничего неожиданного не сообщил: он понятия не имел, кто привёл Ладожского.

Ни о чём важном тогда не разговаривали, немного вспомнили юность, немного Ладожский рассказал о путешествиях – что-то пустое, но забавное. Упомянул, что после возвращения долго и сам избегал светского общества, довольствуясь скромными компаниями. Кто именно его пригласил – не упоминал, но одну подсказку дал: его уговорил встряхнуться один друг.

Распрощавшись с мужем, Татьяна с большим рвением взялась за дело. Далеко ходить не пришлось, все свежие хозяйственные записи хранились у аккуратной княгини в изящном резном секретере, к которому женщины и перебрались. Список приглашённых, карандаш, лист бумаги – и работа закипела.

Сначала Татьяна уверенно вычеркнула тех, чьё прибытие хорошо помнила. Потом семьи с девицами на выданье: приводить незамужнюю девушку вместе с холостым посторонним мужчиной – это слишком. Выписанных контр-адмиралом для танцев молодых офицеров исключила сразу списком.

Вскоре, составив короткий перечень «подозреваемых» из десятка фамилий, княгиня принялась названивать гостям с единственным вопросом. Конечно, не всем подряд, а только тем, кого неплохо знала. Все они знакомство с Ладожским отрицали или составили его только на балу.

В конце концов осталось всего три мужских имени, которых Татьяна почти не знала.

– Водовозов? – растерянно пробормотала Анна. Помимо Владимира, в списке осталось двое малознакомых старших офицеров, которые были Титовой представлены, но помнились очень смутно. – Откуда твой муж его знает?

– Представления не имею! Кажется, мы никогда о нём не разговаривали. Что-то не так?

– Он уверял, что не знает Ладожского. Таня, а можешь ещё раз позвонить Станиславу Леонтьевичу? Это очень важно!

Второму звонку князь обрадовался куда меньше. Водовозова он знал по Охранке, но не близко. Внёс он его в список приглашённых, равно как ещё нескольких молодых людей, по просьбе одного из товарищей: у того была незамужняя дочь, которая и благоволила к этим господам. Князь посчитал уместным сделать приятное другу и ещё одной имениннице: его дочь тоже звали Татьяной. Тут уже Шехонская вспомнила, что барышня на вечере определилась, и пошли уже слухи о сговоре, и женихом называли не Владимира.

В конце разговора князь пообещал выяснить у двоих оставшихся, не они ли пригласили Ладожского, и на том распрощался.

Несколько мгновений подруги сидели в тишине, задумчиво глядя друг на друга.

– Ты полагаешь, Водовозов соврал? – наконец заговорила Татьяна. – Но для чего?

– Честно? Представления не имею! – медленно качнула головой Анна. – Но мне ужасно не нравится эта мысль. Для чего бы ему врать?.. А нельзя узнать у кого-то из прислуги? Кто проверял приглашения?

– Вряд ли вспомнят, да и посторонних, из агентства, было немало, но давай попробуем.

Им повезло, и даже стало обидно, что не догадались с этого начать. На входе стоял один из своих лакеев, совсем молодой ещё мальчишка, который страшно боялся что-нибудь напутать. Опаздывающих было немного, а уж приличного господина без приглашения он тем более запомнил и даже взял на себя наглость задержать его, чтобы спросить кого-нибудь из старших, что делать. Человек, который его привёл, скандала поднимать не стал, но его юноша тоже запомнил и описал.

Поблагодарив его, женщины вновь поднялись в будуар и некоторое время молча пили чай. Татьяну новости впечатлили не так, как подругу, и молчала она больше из уважения, Анна же никак не могла отогнать дурные мысли.

Для чего Водовозов солгал?

Вывод напрашивался: значит, замешан в чём-то нехорошем, и как бы не в смерти Ладожского. За что ему было убивать скромного шулера? Бог знает!

Тем не менее признавать его злодеем Анна не торопилась. Если приятельство это Владимир водил по служебной надобности, мог соврать именно из этих соображений, и стоило обсудить открытие с Хмариным. Может, он об этом приятельстве осведомлён, просто не упоминал его – не пришлось к слову.

Вскоре Титова сумела встряхнуться и отодвинуть эти навязчивые мысли, тем более подруга заговорила о другом.

– До чего странная судьба сложилась у Евгения Ладожского... – вздохнула она. – И жил не пойми для чего, и умер тоже... Удивительно пустым человеком оказался, прости меня, Господи, за такие слова о покойном. Ума не приложу, как я умудрилась тогда в него влюбиться!

– Он, кажется, был весьма обаятельным и хорошо говорил, иногда этого достаточно, – предположила Анна.

– Верно, но... Обидно чувствовать себя такой глупой, – слабо улыбнулась она.

– Почему ты о нём не рассказывала? – осторожно спросила Анна. – О нём, об этой истории с Алёшиным и той девушкой, Марьей, кажется?

– Потому что было бы жестоко с моей стороны мучить тебя этой историей. Тогда же как раз Наталья Егоровна умерла и Натан был на фронте, вам с Олей и без того нелегко приходилось... И тут вдруг я бы явилась со своими глупостями! Нет, Анют, что я в негодяя влюбилась – это моя, и только моя глупость. Ну да всё к лучшему обернулось! А Марья... ты и не знала её, по-моему. Может, виделись разок, когда, помнишь, ты за год до того к нам на дачу приезжала. Она такая... Невысокая, ладненькая, с косой ещё толстенной, в две руки, льняного цвета, красивущей.

– Кажется, помню, – нахмурилась Анна. – У неё взгляд был такой странный. Косила как будто слегка, что ли? Она ещё петь очень любила, голос был такой низковатый, звучный.

– Точно, она, – улыбнулась Татьяна. – Алёшина ты точно не видела, он на Сиверскую тогда приехал впервые, его родители дом купили. Хотели там и зимой жить, благоустроили всё по последнему слову, отец у него вѣщевик был очень известный, но пожилой уже и больной, а Володя – их единственный поздний ребёнок. Хороший был. Стихи писал красивые. Тёмненький такой, кудрявый, он очень смешно, по-театральному головой дёргал, когда эти свои кудри с лица стряхивал. Они такой славной парой были! – вздохнула она.

– Жалко их обоих. Как она это пережила?

– К стыду своему – не знаю. Я оплакивала свою погибшую любовь, а Марья... наверное, держалась она куда лучше меня. Мы очень быстро тогда разъехались. А потом уж какая дача! Где она жила в Петрограде – я и не знаю. Даже фамилии не помню. Что-то очень простое: не то Гаврилова, не то Фёдорова. Вообще это ужасно: пережить смерть любимого человека. Иной раз воображаю, что Славушки моего не стало, и так сразу холодно, страшно становится...

– Типун тебе на язык, что за глупости! – возмутилась Анна. – С чего бы ему умереть сейчас?

– Я знаю, что глупости, но мысли возникают. От страха. Иной раз он на службе задержится, а я всё брожу по дому – ни лечь не могу, ни сесть, ни книгу взять. Сердце не на месте. Прости, – улыбнулась она. – Это не предчувствие какое-то, просто... страшно.

– Всё у вас будет хорошо, я уверена. – Анна крепко сжала прохладную, тонкую ладонь подруги, лихорадочно изыскивая лёгкую тему для разговора. На ум пришла только недавняя оперетта.

К счастью, беседу о театре, современном и классическом, подруга поддержала охотно, даже вознамерилась уговорить супруга посмотреть новинку Кальмана. Титова перевела дух и пообещала себе больше ни о той истории, ни о расследовании подруге не напоминать.

* * *

Особенно тщательный выбор одежды на вечер Анна объяснила себе визитом к важному, серьёзному человеку, то есть нечеловеку, и нежеланием ударить в грязь лицом. Не вечернее платье, конечно, но следовало выбрать что-то более подходящее, чем повседневный костюм.

Вот где к месту вспомнилось ворчание сестры, всё время попрекавшей младшую слишком строгим гардеробом! Вечерние и бальные платья у неё были хорошие, подходящие, а вот одежду на каждый день барышня Титова выбирала немного старомодную и практичную – тёмные юбки, закрытые блузки, плотные жакеты. Формально для предстоящего визита они подходили, но Анна всё равно открыла шкаф сестры.

Ольга любила принарядиться и пользовалась любым случаем, которых выдавалось немного: на службе приходилось носить форму. Тоже по-своему эффектную, но это совсем не то, чего хотелось молодой красивой женщине! В итоге одежды она накупала много, но большую часть не надевала и охотно наряжала в свои вещи младшую, когда та была в настроении или не могла отвертеться.

Сейчас Ольги не было, а настроение очень подходило.

Сёстры Титовы были похожи на лицо, так что родство не вызывало сомнений, имели схожие фигуры, но отличались при этом тоже значительно. Анна была пониже, а лицо её при почти тех же чертах казалось куда менее ярким и привлекательным. Отдельно от старшей младшая могла казаться хорошенькой, рядом с ней – в лучшем случае миловидной, но никогда об этом не переживала.

Почти никогда, потому что именно сегодня хотелось быть немного больше похожей на старшую сестру, даже понимая, что это невозможно.

Застав Анну возле чужого шкафа, Натан искренне удивился, но проникся важностью миссии: фамилия Мокрецова была ему известна, как и тот факт, что человек он серьёзный и уважаемый. Титовой отчаянно хотелось поделиться с братом рассказом о Нави, но удалось сдержаться. Последнее дело – выдавать чужие тайны, особенно если они государственные.

В конце концов Анна сумела подобрать симпатичное зелёное платье из трикотажа на запа́хе и с не слишком заниженной талией, которое неплохо на ней сидело. Узкая юбка обтягивала бёдра не настолько, чтобы это казалось вызывающим, но привычная к другой повседневной одежде Анна всё равно чувствовала неуверенность. Однако она доверилась задумчивой и неопределённой похвале брата: «Несколько сомневаюсь, что готов отпустить тебя куда-то в таком виде, но выглядит красиво и формально как будто вполне прилично».

Хмарин прибыл к условленному сроку на казённом автомобиле, который вёл сам, поздоровался, коротко велел спускаться и ушёл ждать на улице. Анна даже сумела закончить сборы быстро и деловито, не начав в последний момент суетиться и нервничать.

Конечно, в машине первым делом Титова, которой на переднем сиденье рядом с водителем было очень неуютно, рассказала о новых обстоятельствах. Слишком хотелось поделиться новостями, а, кроме того, разговор помогал отвлечься от неуместных мыслей и готового накинуться смущения.

– Занятно, – коротко, как будто сквозь зубы проговорил Константин, глядя перед собой.

– Вы знали об этом? – сдержав досаду в голосе, спросила барышня.

– Нет. Мне он сказал ровно то же самое, что вам: едва знакомы.

– И что это может значить? – продолжила допытываться Анна.

Кажется, мужчина был не расположен к беседе, но сегодня она не желала этого замечать и проявлять вежливость. Нужно говорить и думать о деле и ни о чём другом, и тогда всё пройдёт спокойно.

– Ничего хорошего. – Константин вздохнул и покосился на Анну. – Когда служащий Охранного отделения начинает ни с того ни с сего врать в деле, где замешана политика, это дурно пахнет.

– Вы полагаете, Владимир может оказаться убийцей? – голос всё-таки дрогнул. Водовозов ей нравился, не хотелось подозревать его в чём-то плохом. Настолько плохом.

– Волнуетесь за поклонника? – заметил Хмарин.

– Он мне не поклонник, а добрый приятель, – ворчливо отозвалась Анна. – И да, мне очень неприятно думать так о человеке, который казался таким хорошим.

– Он не человек, – после заметных колебаний огорошил Константин. – И совершенно точно убийца. Непонятно одно – выступал ли он в этом качестве сейчас или нет...

– Вы шутите? – нахмурилась Анна. – Владимир... навь? – голос опять прервался, пришлось откашляться.

– Водяной речки Таракановки.

– О господи! – пробормотала Титова. – Я, наверное, всех знакомых теперь подозревать буду...

– Не думаю, что их много в вашем окружении, – утешил Константин. А потом продолжил неожиданно миролюбивым, мягким тоном: – Навьи твари – не зло сами по себе. Если разбираться, ещё неизвестно, на чьих руках больше крови – Водовозова или моих. Война была, – напомнил он, когда собеседница вскинула изумлённый взгляд. – Понять их бывает трудно, это да, ну так и людей не проще.

– Но почему-то же он соврал! – Анна всё ещё хмурилась.

– Почему-то соврал.

– А много навьев в Охранном отделении? Да и вообще, среди чиновников? Отчего они на службу идут? – предпочла Анна заговорить о мирном.

Хмарин опять засомневался, стоит ли выдавать подробности, но потом махнул рукой. Раз имел неосторожность разоткровенничаться, так пусть хоть Титова поймёт, как всё это существует!

Навьи довольно редко выбирали жизнь среди людей, но некоторые охотно примеряли человеческие лица и даже добивались высокого положения. А порой, когда мир вокруг менялся до неузнаваемости и прежняя, веками привычная жизнь становилась невозможна, у них не оставалось выбора. Например, как с большинством водяных Петрограда. Они даже в довоенные годы раздора между людьми и навьями нередко показывались среди людей, достаточно вспомнить службу Вассера и его жизнь до того.

Мокрецов, в отличие от младших, никаких ограничений не имел и мог оставаться таким же водяным, каковым был по заветам предков, но он после примирения соседей решил выйти в люди, чтобы приглядывать за своим молодняком, который считал сыновьями, да и увлёкся. Откуда взял деньги – неясно, но мало ли добра покоится в водах Невы! А там, может, и из Ладоги сосед подсобил, и Онежские какие клады выменял.

В Охранке Водовозов был единственным водяным. Имелось ещё несколько навьев, включая одного из заместителей Осташкова, но их природы Хмарин не знал – не больно-то они рвались откровенничать. Раньше, когда был в полной силе, Константин не успел с ними познакомиться и узнать точнее, а сейчас его способностей хватало разве что почуять чуждую природу.

– А всё-таки страшно интересно, что за ссора вышла у государя Петра с навьями, – вздохнула Анна. – Да ещё такая грандиозная!

– А какая ещё ссора может быть с хозяином всей земли? – усмехнулся Хмарин. – Для них титул царя ещё важнее, чем для людей.

Мокрецов занимал небольшой особняк в три этажа на Николаевской набережной Васильевского острова, окнами на Большую Неву. Выкрашенный в нарядный бирюзовый цвет скромный фасад без балкона не выделялся в ряду похожих.

Внутри оказалось совсем не так светло и уютно. Окна закрывали плотные, глухие шторы. Просторный холл, забранный тёмными, словно замшелыми, деревянными панелями, скупо освещала пара керосиновых ламп: одна на столике при входе, другая – на верху широкой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж.

Гостей встретил очень медлительный, грозного вида слуга, одетый просто и грубо – в косоворотку без вышивки и небелёного льна портки. Босой, заросший густой тёмно-русой бородой чуть ли не до бровей, он походил на разбойника с большой дороги, так что Анна невольно подалась ближе к спутнику. А когда поняла, что и тот поглядывает на странного лакея с напряжённым вниманием, и вовсе встревожилась.

– Ждут вас, – как в трубу прогудел великан. – Одёжу.

Хмарин помог Анне снять её тяжёлый овчинный кожух, отдал шинель.

– Туда. – Лакей махнул рукой. – Справа дверь открыта.

Сам он нырнул куда-то в сумрак за лестницей. Титова подхватила спутника под локоть, а тот даже насмешничать не стал, похлопал ободряюще по руке. В этом пещерном сумраке и ему было неуютно, что уж про Анну говорить!

– Отчего тут такие потёмки? – не выдержала Анна. Ступеньки зловеще поскрипывали под ногами, а гнетущая тишина, пахнущая холодной сыростью, заставляла тревожно озираться и ждать беды. – Хозяин на электричестве экономит?

– Хозяин его не любит, как и железо, – ответил Хмарин. – А вот про темноту не скажу, я у него дома тоже впервые.

Наверху оказалось куда менее пугающе, и для этого хватило обычного дневного света: там портьеры подбирали витые шёлковые шнуры. Небо за окном продолжало хмуриться, оттого что февральская погода снова развернулась к оттепели с мелким мокрым снегом, но даже в таком сером свете тёмное дерево стенных панелей выглядело сдержанно-благородным, а зловещая атмосфера таяла.

Оживляли обстановку и слегка искажённые эхом отзвуки голосов, которые стали слышны на середине лестницы, и гости невольно ускорили шаг. Из-за приоткрытой створки двойных дверей доносился низкий, спокойный мужской голос, вещавший что-то о погоде и перспективах ледохода.

Хмарин потянул тяжёлую дверь, и голос мгновенно смолк. Анна, робея, шагнула в комнату. Сил и решимости ей придавало только присутствие за спиной Константина, если бы не он, так бы и мялась под дверью невесть сколько.

Гостиная, к счастью, была лишена мистической атмосферы. Её украшали шёлковые голубые обои с бронзовым рисунком, вычурная мебель позапрошлого века, печка в изразцах. Имелась затейливая люстра с хрустальными подвесками и свечами, тогда не горевшая и, казалось, давно не зажигавшаяся. А ещё вкусно пахло свежим кофе, большой фарфоровый кофейник в окружении изящных чашек стоял на низком столике между сидящими людьми.

Мокрецова Анна не видела ни разу, но легко узнала его в солидном, с брюшком и окладистой бородой господине, одетом в старомодный тёмно-зелёный бархатный сюртук, однако куда лучше подходивший ему, чем мог бы современный пиджак. С него хоть сейчас можно было писать барина времён расцвета русской усадьбы, только переодеть в шёлковый халат да посадить на веранду у самовара.

Кроме него была ещё одна пара, Анна сразу предположила, что супружеская. Господин лет пятидесяти в прокурорском мундире очень походил на сытого и вальяжного домашнего кота, и сходство усиливала забавная, пегая седина, которая легла на пышные усы полосками. Его супруга с первого взгляда производила впечатление очень тёплое и домашнее – так лучисты были её голубые глаза в обрамлении тонких морщинок и так тепла мягкая улыбка. В строгом, по возрасту, но не без кокетства прямом платье, украшенном на бёдрах драпировкой и тканевой розой, с тщательно, по моде уложенными волосами, она выглядела яркой и немного легкомысленной. Непривычно легкомысленной.

Эту особу Анна знала, но видела её до сих пор только в строгом костюме с врачебным халатом поверх и с пучком на голове или даже медицинской шапочкой. Доброва Елена Александровна, талантливый хирург, читала в «Пижме» пару курсов.

При появлении дамы мужчины встали, хотя и выглядели при этом удивлёнными.

– Вы не один, Константин Антонович? – заговорил хозяин. Голос у него оказался очень сильный и звучный, так что даже от спокойного тона хотелось втянуть голову в плечи. – Неожиданно, право. Но приятно, приятно, ничего не скажу. – К руке Анны он склонился весьма прытко для своей стати.

– Я тоже не думал, что у вас гости. – Поприветствовав хозяина, Хмарин без видимой приязни обменялся рукопожатиями с Добровым, приложился к руке его супруги. – Это Анна Ильинична Титова, она помогает мне в расследовании. Анна, это Александр Ярославич, хозяин, и супруги Добровы, Сергей Сергеевич и Елена... Андреевна, – запнувшись, назвал он.

– Александровна, – хором поправили женщины и улыбнулись.

– Мы знакомы, – пояснила старшая. – Анна из моих учениц.

– И чем может эта милая барышня помогать в расследовании? – с явным неудовольствием проговорил Добров.

– Не ворчите, мой дорогой, это вам не к лицу, – решительно отбила жена и похлопала ладонью по сиденью рядом: – Анна, садитесь ко мне, ну их, этих мужчин.

Возражать Титова не стала.

– И всё же, Александр Ярославич, – заговорил Хмарин с явным недовольством, когда Анна устроилась на кушетке и мужчины тоже расселись. – Я рассчитывал поговорить с вами, для чего здесь Добровы?

– Ну ты же про Водовозова говорить собрался? А в таком деле куда без середника! – рассудительно прогудел Мокрецов.

Анна бросила на преподавательницу недоверчивый взгляд, а Добров опять разворчался:

– Может, барышне домой отправиться? А то вы сейчас договоритесь...

– Серёжа, ну довольно, – к удивлению присутствующих, осадил его не сыщик, а жена. – Сказали, что помогает, значит, так надо. Расскажите лучше, что он натворил? Владимир всегда производил впечатление очень разумного и сдержанного человека.

– Я не всё знаю, – насупился Мокрецов. – Лучше вон Хмарин расскажет.

– Да нет уж, давайте уж вы начнёте со своей стороны, а я добавлю, – уверенно отозвался Константин.

Анна сдержала рвущиеся с языка вопросы и постаралась не выдать собственного недоумения. Ясно же, не просто так он это сказал...

– Связался, дурак, с чужаками. – Хозяин дома, хмурясь, огладил бороду. – В политику полез. Говорил, не суйся ты в Охранку, неча там делать, наше мокрое дело – к речке поближе, а этот ишь куда подался...

– С кем именно связался?

– Да я почём знаю? Это я своих наперечёт, ближних соседей туда-сюда, а этих, кто подальше, и не опознаю толком. Сильная какая-то дрянь, осторожная, наши правила не нарушает, а по человечьим-то поди пойми!

– И давно вы об этих порочных связях осведомлены?

– А вот как ты вчера позвонил, так и вызнал. Ясно же, что не просто так ты нашим братом заинтересовался, вот я и пригляделся к мальчишкам своим. Чую – дух на нём чужой, нерусский. Тут-то и смекнул. Другие мирно, как и раньше, живут, а этот связался с заразой какой-то... Я вот и середника под это дело сразу позвал, ясно же, без его слова не обойтись.

– Я так и не понял, в чём именно его обвиняют. Само по себе общение с пришлыми навьями ничего не нарушает, – задумчиво проговорил Добров. На Анну зыркнул, но, видя, что она спокойно слушает и не просит разъяснений, ничего о ней не сказал.

– Точные статьи ещё обозначить придётся. Но думается мне, шпионская деятельность, подстрекательство к революции и посягательство на целостность Государства Российского точно есть, – проговорил Хмарин с расстановкой. – А вот есть или нет убийство – тут ещё разбираться надо.

В этот раз Анна не смогла удержаться от косого, растерянного взгляда на сыщика, но едва ли это кто-то заметил: присутствующие хмурились, осознавая сказанное. Титовой даже проще было: это она в первый момент подивилась тому, как Константин к такому выводу пришёл. А потом-то уже сообразила, что и с чем столь быстро и ловко связал сыщик: брошюры, загадочного «В.» из записной книжки и молчание Водовозова относительно собственного знакомства с Ладожским. Если он с вражеской разведкой связался, тут уж любой станет юлить.

Одно непонятно, на кой он его к Татьяне на бал притащил?..

– Серьёзные грехи, особенно для должностного лица, – проговорил Добров. – Кого он, по-твоему, убил?

– Ладожского. Тот на него работал. Вероятно, осознал, во что вляпался, решил или уйти, или вовсе сдать его полиции.

– Его бы допросить! – проговорил прокурор. – А то слова пока – только слова, а на кой он с чужаками связался – неясно.

– Я затем к нашему уважаемому хозяину и пришёл, чтобы с его ведома всё делать, а не через голову, – сказал Константин.

– Это ты верно решил, – одобрительно кивнул Мокрецов и погладил бороду. Кажется, слова полицейского очень ему польстили. – Понимание твоё уважаю. Негоже без старших в такие дела лезть.

– А ещё с Вассером поговорить надо. Он убитого тоже неплохо знал.

– Тоже подозреваешь? – насупился старший водяной.

– Гораздо меньше, но потолковать – надо. Кроме того, он за свою выходку тоже заслуживает наказания. – Хмарин вскользь глянул на Анну, которая молча и с большим интересом слушала, а догадавшись, о чём речь, глянула на него с особенным любопытством.

– А этот-то что натворил? – озадачился Мокрецов.

– Барышню вот обидел, напугал, в канал макнул по этакой погоде. Я верю, что убить не хотел, но она могла пострадать. Спасибо, нервы у Анны Ильиничны крепкие.

Анна на этих словах опустила взгляд. Происшествие так впечатлило её само по себе, столько нового вывалило, что о наказании для водяного она даже не задумалась. Все в детстве сказки слушали и читали, ну какое наказание для нечисти за обычное озорство? Почему-то совсем не пришло в голову, что жизнь среди людей налагает на них и обыкновенную уголовную ответственность.

Но было приятно, что об этом задумался Константин.

– Ладно. Устроим, – сурово кивнул Мокрецов. – Завтра перед рассветом приезжай на стрелку Васильевского острова, к Биржевому скверу, там и свидишься с ними. И я там же буду, и середнику бы не мешало прийти, – назначил Мокрецов. Добров медленно кивнул, а старший водяной продолжил: – Да говори уж, по глазам вижу, не всё это. Ещё кто из моих оболтусов провинился?

– А вот сейчас и видно будет. Умеют ли водяные справляться со льдом?

– Это смотря что сделать надо. Если до воды добраться – запросто, где надо, полынью сработаем в момент.

Что надо – Хмарин объяснял довольно долго, со всеми вариантами. Мокрецов сначала удивлялся, кому такое в голову взбрело, потом пытался прикинуть, как подобное провернуть можно, но ничего путного так и не придумал.

– Ты пойми, Константин Антонович, водяной – он сильный, особенно у воды, особенно в своей речке. Пока речка есть, водяного не одолеть, не покалечить, не убить. Но то, что ты говоришь, это же не про речку. Это по-вашему больше, по-человечески, взять воды да слепить сосульку, в живот пырнуть. Наши силы так не работают. Волной захлестнуть, водоворотом закрутить, рыбу от снастей отвести – запросто. А вот так... Не мог этого водяной сделать, точно говорю.

– А кто мог? – этот вопрос Хмарин задал уже Доброву.

– Ты как спросишь! – Прокурор подкрутил ус, посмотрел на жену, словно о чём-то с ней безмолвно совещаясь. – Так с ходу никто и в голову не приходит... Но погоди, что, умбру с трупа не сняли?

– Снял, да только мутное там что-то, смазанное. Отметься явственно кто-то из навьев – я бы и не пытался людей искать. А тут... Не поймёшь. И так могло быть, и этак.

Некоторое время они ещё поговорили о деле, но видно было, что идей нет ни у кого. Оставалась одна надежда: на завтрашний разговор с водяными.

* * *

22 октября 1918 года, Петроград

Водовозов наверняка учуял, что в кабинете Хмарин один, поэтому шагнул внутрь решительно и без стука. Константин бросил на него косой взгляд, на мгновение оторвавшись от бумаг, недовольно поморщился, но перед тем, как уткнуться обратно, коротко бросил:

– Добрый вечер.

– Да уж ночь почти, – проговорил тот и без приглашения уселся на свободный стул по другую сторону письменного стола полицейского.

– Ты пришёл сообщить мне об этом? – проворчал Константин.

Он делал вид, что читает. У него и до прихода незваного гостя буквы перед глазами плясали и словно бы местами менялись, а уж ощущение чужого присутствия и вовсе не оставляло надежды сосредоточиться.

– До чего безобразное зрелище, – проговорил Водовозов медленно, словно не услышав вопроса.

– О чём ты? – всё-таки сдался Хмарин.

– О тебе. Тебя городовые в приличных местах ещё не пытаются задерживать? Очень странно, морда как у беглого каторжника.

– Что тебе надо? – Константин закрыл папку и сцепил поверх неё руки. – Ты для этого в ночи явился?

– Почти, – усмехнулся он, ничуть не смутившись. – Думали наши, думали, что с тобой делать, и решили к середникам приравнивать. Не по обязанностям, ясно, и не по правам, но по общему положению. Кое-кто из навьев на тебя зуб точил, для ведьм ты лакомый кусок, особенно вот такой вот хилый и полуживой, но старшие высказались ясно, тебя не тронут. Конечно, нет гарантии, что кто-то вовсе уж наглый и правил не признающий всё-таки попытается, но ему лапы укоротят.

– То есть за меня отомстят? – ухмыльнулся Хмарин. И без того однобокая, улыбка у него сейчас вышла – только детей пугать.

– В худшем случае – да. – Собеседник не стал разводить сантименты. – Но скорее всего, никто не тронет. Сильным ты без надобности, слабые поостерегутся. Живи спокойно. Квартиру казённую, середнику выданную, тоже за тобой оставляют.

– Спасибо, – выцедил Константин, но водяной не обратил внимания на это недовольство. Помолчал несколько секунд, посмотрел задумчиво.

– Может, тебе помочь?

– Чем ты мне поможешь? Пашку вернёшь? – проговорил Хмарин насмешливо, и всё же голос дрогнул. Он не так много успел узнать о навьях, а вдруг?..

– Приличной нечисти из неё не выйдет, – заметил Водовозов. – А то, что может вернуть кто-нибудь из наших или колдунов потемнее, тебе очень не понравится. Сказки читал?

– Да уж понятно. – Хмарин заставил себя отогнать крамольную мысль. Он желал бы вернуть Пашу, но... Едва ли она сказала бы спасибо мужу, который сотворил из неё упырицу. Да и не она это была бы – чтобы такое понять, здравого смысла Константину хватало.

Пока. Но он надеялся, что со временем станет легче. Все говорили, что оно лечит.

– Я тебе другую помощь предлагаю. Вода – она всё смоет, всё примет, всё очистит...

– Ты меня утопиться, что ли, зовёшь? – Константин посмотрел на водяного со спокойным интересом. О самоубийстве он не помышлял даже в самые чёрные моменты, даже в пустой ночной тишине, а уж здесь и сейчас – подавно.

– Ты совсем дурак? – искренне удивился Владимир. – Мало в городе утопленников! Русалки из тебя не выйдет, на кой ты мне сдался?

– А что тогда? – не стал задираться Константин.

– Память. Вода может забрать память и чувства, она это умеет.

– Все? – Хмарин озадаченно приподнял брови.

– Хочешь – все, хочешь – часть, всё, что с нужным предметом связано.

Константин несколько секунд молчал, разглядывая странного гостя и гадая, в чём может быть подвох. Он точно был, это первое, что ему объяснили: никогда не верь навьям с ходу. Обманут. Или с умыслом, или сам поймёшь не так, как стоило бы, и тут сказки можно считать не то что вымыслом – прямой инструкцией.

– Все чувства, с предметом связанные? – наконец сообразил он, что именно в сказанном было не так.

– Ну а как ещё? Это ж не цирюльня тебе, чтобы тут побрить, а здесь оставить. Вода. Помнить жену свою будешь, но без вот этого всего, – он широким жестом обвёл полицейского, имея в виду его небритую осунувшуюся физиономию, мятый китель и несвежую рубашку.

– Знаешь, Водовозов... Иди-ка ты... в омут. Со своим лечением вместе.

– Всё-таки дурак. Охота страдать-то? Нет её и не вернуть уже, ну так и живи спокойно.

– Знаешь... – Хмарин запнулся, проглотив грубость. – Я тогда, выходит, не до конца понял, когда меня предупреждали вашей людской наружностью не обманываться: не люди вы, людьми не были и не станете, как бы ловко ни прикидывались. Теперь сообразил. Иди. За новости – спасибо. А это... благодарю покорно. Оно ещё хуже, чем пулю в висок.

– Ну, воля твоя. – Уговаривать водяной не стал, откланялся.

Константин дождался, пока тихо стукнет дверь, ткнулся лбом в сложенные руки.

Боль бы он хоть сейчас отдал, тут Водовозов глупость сказал. Боль, бессонницу, ком в горле и колючку, засевшую под грудиной. Вот только хватило соображения понять, что с ними вместе уйдут и память, и тепло, которое тлело где-то там, внутри, и давало силы жить.

Вода заберёт всё, что осталось ему от жены. А это не смерть, это хуже: предательство.

Глава девятая. Стрелка Васильевского острова

27 февраля 1925 года

Ночь Хмарин спал отвратительно, давно с ним такого не было. Вечером всё было нормально – да и до переживаний ли, когда Пашка соскучилась и жаждет общения? Он слушал трескотню дочери, честно пытаясь вникать, потому что на невнимательности она ловила и обижалась, резался с ней в шашки, порой проигрывая совершенно искренне, потому что Павлина, замечая поддавки, дулась почти так же сильно, как на череду собственных проигрышей. Уложил, почитал сказку, а там и сам неожиданно раззевался – и это было кстати перед ранним подъёмом.

Но стоило только лечь, как сон издевательски вильнул хвостом и сбежал.

Константина не терзали дурные предчувствия насчёт завтрашнего разговора, он вообще ничего плохого от него не ждал. При Добровых и хозяине Невы младшие озоровать не станут, да и врать – тоже, так что всё, что им известно, он выяснит.

Не сердил и поворот дела. Мокрецов просто подтвердил то, что и у Хмарина вызывало сомнения.

Подлость Водовозова тоже не задевала: они никогда не были друзьями. Но всегда особенно обидно, когда преступником и предателем оказывается не случайный человек, а должностное лицо, тем более – Охранного отделения. Но не он первый, не он последний, да и самонадеянно ждать безоговорочной преданности России от навьи, да ещё такой, которая при любом народе будет жить, разве что называться иначе. С него спрос куда меньше, чем с людей.

Но что-то грызло. Он ворочался, и сон никак не мог пробиться через бессвязные обрывки мыслей. Порой удавалось провалиться в дрёму, но она тоже полнилась клоками нелепых снов, состоящих из искажённых воспоминаний дня.

Около полуночи Хмарин сдался и встал. Спал он в кальсонах и нательной солдатской рубахе, поверх накинул потёртый длинный халат, запалил керосиновую лампу и прошёл по тихой квартире – проверить, всё ли в порядке. Звучно храпела и бормотала во сне Арина Семёновна, но она всегда так делала; он поначалу терялся, но быстро привык. Заглянул к Пашке – та, как обычно, разметалась по кровати, да ещё и повернулась ногами на подушку. Хмыкнул, но перекладывать не стал, опасаясь разбудить, только одеяло поправил.

Накинув шинель и сунув босые ноги в сапоги, по чёрной лестнице спустился покурить во двор. Снаружи моросил мелкий дождь, по улице то и дело громыхали колёса грузовиков и копыта ломовых лошадей, скрипели телеги, а за домом было чуть потише. Звуки причудливо дробились о стены и сливались в монотонный гул. Пахло сыростью и близкой весной – сквозь выхлопы и лошадиный дух.

Дворник спал, нигде не слышалось тревожного шума вроде криков и пожарных сирен. Обычная ночь. Никаких поводов для волнения.

Не спеша выкурив папиросу, Хмарин вернулся в квартиру и, сняв уличное, ушёл в кухню, чтобы подогреть на примусе воды и сделать чай. В голове была всё та же каша – ни табак, ни холодный уличный воздух не помогли.

Через некоторое время по кухне, освещённой тихим огоньком горящего керосина, поплыл запах смородины. Мальцева в летние дачные дни собирала всякую листву и травы, чтобы заваривать с чаем Пашке. Обычно Константин пил простой чай без сахара, но сейчас захотелось разнообразия. Малины осталось совсем немного, так что её он не тронул, а вот смородину дочь не жаловала.

Хмарин попытался направить метания разума в управляемое русло – прикинуть, что и в какой момент в расследовании повернуло не туда, но стоило немного расслабиться, как мысли опять поскакали чехардой.

Неожиданно всплыла в памяти куколка. Титова то есть.

От Мокрецова до Выборгской стороны они вчера ехали, обсуждая выверты следствия. Анна искренне переживала об отсутствии ясности – и это не могло не забавлять. Вместо того чтобы рассказывать план допроса и обнадёживать, он поддразнивал её. Аккуратно, и, кажется, подвоха она не заметила.

Потом уже, возле её дома, когда Константин открыл дверь автомобиля и помог Титовой выбраться, она спросила: «Почему вы всё-таки взяли меня с собой к Мокрецову? Ему же явно было не до моего присутствия!» А он, вместо того чтобы сослаться на прежние соображения – он же не мог знать о визите Добровых и том, как пойдёт разговор! – возьми да и ляпни: «Вам ведь хотелось на него посмотреть».

Константин вдохнул кисло-сладкий, летний смородиновый дух... И вдруг отчётливо понял: вот оно. Та самая заноза, которая не давала ему спокойно спать. Этот его ответ, короткий изумлённый взгляд Анны и... И всё, пожалуй. Ни одного повода для нынешнего беспокойства. Кроме того, что сказал он тогда чистую правду.

Потом за эту мысль уцепилась следующая: ему не хотелось отстранять её от расследования. А ещё жаль, что она не сможет посмотреть на водяных «в деле». Ему самому-то было любопытно, как всё будет происходить, а уж этой деятельной барышне...

Анна – умница, даже не заикнулась о том, чтобы поехать с ним. Да он бы и не взял, что бы она ни говорила: разговора с водяными Хмарин не боялся, но не нужно там постороннее лицо, которое ещё и за себя постоять не способно. Однажды Вассер её уже искупал, кто знает, что отчудит в другой раз?

...Но всё же он был бы рад её обществу.

Не только сейчас. Вообще. Анна оказалась куда лучше того образа, который рисовался при первой встрече. Разумная, серьёзная барышня – с чудовищно неподходящей ей работой. Шла бы уж хоть в хирургию, как её учительница Доброва! Тоже дело не женское, но всяко не в гнилых трупах ковыряться.

Хмарин одним глотком допил подостывший чай и быстро прибрал за собой. Нашёл из-за чего полночи маяться перед ответственным делом!

«Хорошая девушка, ну и что теперь? Мало их, что ли, в Петрограде!» – думал он.

То ли чай помог, то ли верно угаданная заноза, но после Константину спалось гораздо лучше – тоже с какими-то глупостями, но то был сон, а не пустые мысли.

Утром он встал ещё до Арины Семёновны, которая была по-деревенски ранней пташкой. Кусок в горло в такую рань не лез, сыщик без охоты сжевал ломоть подсохшего хлеба с крепким до горечи чаем. Бриться, когда челюсть от зевоты то и дело выворачивается, поленился, наскоро оделся и отправился искать какого-нибудь припозднившегося или, напротив, раннего ваньку^[4].

Попался лихач с хорошими санками, видимо до того подвозивший какого-то подгулявшего богатея. Хмарина он не посчитал забулдыгой и подобрал, казалось, только благодаря добротной шинели. Константин даже порадовался, что другой тёплой верхней одежды у него нет: было бы что поплоше – он бы непременно надел и изрядно протопал пешком, пока нашёл бы извозчика.

Месту назначения возница удивился, но успокоился – не за Обводной канал ехать, а лёд ещё крепкий. Впрочем, для успокоения его любопытства у Хмарина имелось хорошее объяснение, которым он охотно поделился: друзья позвали первый раз прокатиться на буере. Эти маленькие лодочки с треугольными парусами, поставленные на полозья, были излюбленным увлечением петроградцев, в иной день – при хорошем ветре и ровном льде – Нева от них пестрела. Лихач немного поворчал о том, что носятся, не глядя себе под нос, а потом Хмарин его уже не слышал: возчик подхлестнул свою лошадь, и та полетела, словно из рогатки выпущенная.

Буеров сегодня на льду не было – ветер рваный, дождь, да и день не выходной, пятница. Но вопросов лихач задавать не стал, получил свои деньги и уехал.

Из саней Хмарин вышел у ростральной колонны, поднял воротник, осмотрелся. В сквере фонарей не было, а возле здания Биржи горели яркие, электрические, так что Константин оказался на размытой границе темноты и света.

Вдоль набережной к самой стрелке зашагал не спеша. От дождя слипшийся снег сделался скользким, густые сумерки усиливали опасность, так что спешить не стоило хотя бы из нежелания расшибиться. Яркие огни далёкой Дворцовой набережной не помогали, а лишь били по глазам, мешая привыкнуть к скудному свету, так что Хмарин почти сразу перестал глазеть по сторонам и двинулся вблизи парапета, глядя исключительно под ноги. Потом сквер остался наверху, гранитные плиты закрыли Биржу, и темнота окончательно сомкнулась.

Он приехал раньше, но не намного. Четверти часа не прошло, когда по его следам приплыл огонёк «летучей мыши»^[5], который нёс перед собой Добров, подсвечивая дорогу больше не себе, а держащей его под руку супруге.

– Сегодня вам барышня Титова не помогает? – не удержался от колкости Добров, когда все поздоровались.

– А вы по ней соскучились? – не остался в долгу Хмарин. – Как не стыдно, женатый человек!

– Что, мой дорогой, доворчались? – рассмеялась его жена. Сергей Сергеевич тихо буркнул в усы, но спорить не стал, а Доброва продолжила: – Не сердитесь на него, Константин, это у Серёжи личное. Наша старшая дочь подалась в лётное училище, а он никак смириться не может, вот и ворчит на всех молоденьких барышень без разбора, чуть где видит намёк на неженское дело. Но я была бы рада, окажись тут Аня. Отчего вы её не позвали?

– А отчего должен был? – искренне удивился Хмарин. – Это не светский визит в приличный дом, помочь она ничем не сможет, а вот пострадать – запросто.

– Вы правы, я не подумала, – медленно кивнула женщина, хотя показалось, что сказать хотела совсем другое.

Но тут разговор прервался неожиданным появлением со стороны реки массивной фигуры Мокрецова. В роскошной долгополой бобровой шубе и пышной шапке, он ещё больше, чем дома, напоминал хрестоматийного барина.

– Собрались, что ли? – Водяной окинул людей внимательным взглядом. – Идём к воде, неча тут на камнях топтаться. – Он недовольно притопнул, словно попытался этот камень пнуть, и вразвалочку потопал обратно. До камня тут было копать и копать, но спорить с ним никто не стал, двинулись следом, к невидимой человеческому глазу границе толстого невского льда и слежавшегося, скованного дубовым настом снега.

Отошли недалеко, саженей на пять.

– Ну вот тут стойте. А я пойду этих охламонов доставать. Кого вам первого надо?

– Доставать? – не понял Хмарин.

– Ну ты их тут видишь? То-то и оно. Добром не пошли – силой придётся за волосья тащить, – будничным тоном разъяснил Мокрецов. – Так кого первого-то?

– Водовозова давайте, – решил полицейский.

– Добро. Ближе не подходите, тут стойте.

Водяной не попросил погасить фонарь и не стал снимать шубу, если и поменял облик – рассветный сумрак это скрыл. Отошёл недалеко, и «летучая мышь» уронила золотистые отблески на ершистый, нестриженый бобровый мех. Тот поблёскивал и казался живым, словно не шубе принадлежал, а огромному лохматому существу. Мокрецов водил руками – и мех на спине перетекал, играя светом.

Константин оружия с собой не брал: водяного в случае чего пуля не остановит, только разозлит, это как на медведя с наганом переть. Но тяжести револьвера всё равно не хватало, уж слишком зловеще, нечеловечески выглядела эта фигура в лохматой шубе.

Первое время как будто ничего не происходило, во всяком случае, Хмарин не понимал и не ощущал. Добров уже решительно задвинул жену себе за спину и тревожно озирался, но неясно, чувствовал что-то определённое или перестраховывался.

Потом Константин уловил тихий, на одной высокой неприятной ноте гул. Наверное, он, похожий на тонкий посвист ветра в щели оконной рамы, раньше терялся в шуме близкого города.

Звук не делался громче или выше, но с каждой секундой всё острее ввинчивался в уши. Тут чутьё вѣщевика говорило однозначно: не простой звук.

Вдруг он оборвался.

– Ах ты, собачья кровь, огрызаться вздумал? – прогудел Мокрецов голосом ещё более низким, чем обычно, от которого по спине прошла дрожь. Водяной сделал несколько шагов вперёд, отдаляясь. – Ну, погоди у меня...

Некоторое время опять казалось, что ничего не происходит, но тут Хмарин уже был начеку, прислушивался к себе и окружающему миру, но всё равно пропустил, в какой момент под ногами задрожало. Понял, только когда мир качнулся – а вернее, лёд, – и спружинил, словно доска деревянного тротуара. Хмарин невольно пошире расставил ноги для устойчивости.

Раз, другой; если первый толчок можно было списать на воображение с недосыпу, то от остальных уже не отмахнуться. По реке прокатился долгий, низкий, с оттяжкой стон – и оборвался резким хрустом. Толстый невский лёд, без труда державший вес битюга с поклажей, ломался волей единственного существа.

Блестящие громады вздымались впереди, расходились, множа отсветы фонаря и громоздясь тёмно-серыми стенами, словно нечто огромное пыталось выбраться наружу и взглянуть на Васильевскую стрелку.

Это была сама Нева. Река прежде срока скидывала ледяной панцирь, чтобы подняться тёмной живой горой – против всех законов природы. Вот она уже выросла в человеческий рост, и ледяные плиты, трескаясь, с живыми стонами начали наседать друг на друга. Вот уже выше человека, выше деревьев, и медленно, словно воздушные шары, ледяные глыбы валились с водяной спины – и с грохотом падали на припорошенную снегом поверхность.

Сердце тревожно замерло и оборвалось, когда очередная глыба в человеческий рост полетела, казалось, прямо в лицо. Неотвратимо, словно артиллерийский снаряд с дымным хвостом.

Не дотянув пары саженей, ледяной ком замер – и отскочил в сторону, отброшенный невидимой рукой. Хмарин тяжело сглотнул, дрогнувшей рукой потянулся ослабить шарф.

А гора всё росла и росла, и уже будто вымахала выше Биржи, выше Петропавловского шпиля, и чудилось – готовилась вот-вот смахнуть не только стоящих людей, но весь раскинувшийся на берегах город.

Глухо ухнуло – и гора вдруг безобидно опала, выплеснув негодование невысокой мутной волной. Она ударила по ногам, намочила подол шинели, затекла в сапоги холодом – но сбить не смогла и сбежала обратно, в огромную тёмную яму, на краю которой стояла всё та же недвижимая фигура в бобровой шубе.

Хмарин ощупью нашарил карман, достал дрожащими пальцами портсигар, с трудом выцарапал оттуда папиросу. Не с первой спички сумел закурить. Осознал, что не чувствует ног от холода – зато ощущает всё остальное.

Живой. Повезло.

И только после этого он сообразил, что сквозь стук крови в ушах слышит голоса, а перед Мокрецовым, в его тени, жмётся ещё одна фигура, куда менее внушительная.

Когда старший водяной развернулся и вразвалочку подошёл к Константину, а вслед за ним доплёлся младший, сыщик уже вполне справился с собой.

– У вас чертовски крепкие нервы, Хмарин! – сзади в этот момент подошёл и Добров. – Я уж Лену едва не стал наверх закидывать, а вы и ничего, как с гуся вода!

– Вам было о ком переживать, – возразил Константин, который прекрасно знал цену своей нынешней смелости. Нечем тут было хвалиться.

– Ну вот ваш Водовозов, хозяин речки Таракановки, – отрекомендовал Мокрецов.

У старшего водяного теперь разве что на бороде и шубе осели мелкие капли воды, а лицо стало бледным, немного в синеву. А вот признать во втором существе знакомого чиновника Охранного отделения Константин без подсказки не сумел бы.

Ниже ростом, чем в человеческом облике, и шире, слегка ссутуленный, он напоминал недавнего, меньше суток, утопленника. С трупом, конечно, ни за что не спутать, но бледность и одутловатость их роднили. Тело его рассмотреть не вышло бы из-за клочьев не то странного меха, не то намотанной тины, из которой торчали короткие руки с длинными пальцами, связанными перепонками. По скользкому снегу неуверенно шлёпали длинные ласты. Зрачок заливал большущие тёмные глаза целиком, малюсенький плоский нос почти не выделялся, да и длинная щель закрытого рта едва виднелась. На голове топорщился рыбий гребень. Морда его напоминала не то тритона, не то подросшего головастика. Огня «летучей мыши», которую Добров чудом не выронил, вполне хватало, чтобы всё это различить, да и небо потихоньку светлело. Ещё немного – и на них тут, чего доброго, обратят внимание...

Нельзя было с уверенностью назвать водяного чудовищем, существо выглядело по-своему органично, но подлинный облик его, который Хмарин видел впервые, будил безотчётное отвращение. Сложно сказать, дело было в нём самом – или в пережитом минуту назад страхе.

– У меня к тебе есть несколько вопросов. – Константин заговорил сразу, не давая себе времени нырнуть в посторонние мысли. – Главное, я одного понять не могу: зачем всё это? На кой ты с чужаками связался?

Он сомневался, что Водовозов станет отвечать. Тот сначала зыркнул на сурового старшего, потом хлопнул жабрами, расположенными у основания шеи, несколько раз быстро моргнул белой плёнкой третьего века. Казалось или это были признаки волнения? Или недовольства?

– Ты, Хмарин, воевал, догадываешься, может, что это за ощущение – руки лишиться. Или ноги. А обеих? – Рот у водяного оказался здоровенный, от уха до уха, с жутковатыми, тонкими щучьими зубами, так что говорил он невнятно и здорово шепелявил.

– Ты вроде при всех конечностях, – озадачился Константин.

Водовозов опять быстро моргнул, метнул взгляд на старшего.

– Это тело, а то – река... – пробормотал он. – Водяной жив, пока река его жива. От моей уже половина осталась, и ещё часть засыпать хотят. Я планы видел. А там и вовсе останется – тьфу. И то небось завалят, не сейчас – так чуть позднее...

– И как этому помешает предательство?

– Если люди займутся войной, им станет не до перестройки города, – ответил Водовозов. – А уж с кем – с пришельцами или друг с другом, – мне без разницы.

Хмарин только растерянно качнул головой. Циничность этой логики обескураживала, но... чего ещё ждать от такого существа?

Неожиданно не смолчал Мокрецов.

– Ох ты ж олух какой, а... – качнул он головой. – Для того мы, что ли, договор с людьми затеяли? Что ж ты не сказал, дурень!

– Люди только себя и слышат...

– Мне бы сказал! Мне! А то бы я не договорился! С этим-то царём уж как-нибудь столковались бы...

– С этим? – не сдержался Хмарин. – А с каким не договорились? Неужто с Петром? – кольнула его догадка.

– Да глупая история вышла, – раздосадованно крякнул хозяин Невы. – Повздорили мы крепко, когда он тут город строить затеял. А нравом был крут, на решения скор... Может, примирились бы. Но уж больно вы, люди, недолговечные! Так и помер, указ свой не отменил, ну вот и...

– С Ладожским вас что связывало? – опомнился Хмарин.

Ничего нового Водовозов не рассказал, лишь подтвердил то, что Константин успел связать воедино.

Потихоньку, не привлекая к себе внимания, Водовозов помогал тем силам, которые грезили о развале России на куски, и чем более кровавым и болезненным этот разрыв получится – тем ему лучше. Работать с людьми ему было трудно – и недолюбливал смертных, и понимал не так хорошо. С Ладожским вот сошёлся, пытался использовать его по-разному, но не очень-то преуспел.

Подольститься к Миронову тот сумел без труда, вот только промышленник принципиально не обсуждал дела за бутылкой вне рабочего кабинета. Агитатор с вербовщиком из Евгения тоже не вышли – он всё юлил, сомневался, а недавно и вовсе дал понять, что не желает иметь со всем этим ничего общего. Грозился даже. То ли совесть вдруг проснулась, то ли трусость – Водовозов не знал и не интересовался. Но деньги за мелкие поручения брал исправно и порой всё-таки приносил пользу: тут что-то услышал, здесь узнал, там передал. Жаден был, поэтому всё его нытьё водяной всерьёз не принимал: полагал, что цену набивает.

В вечер своей смерти Ладожский спешил на встречу именно к нему, но не дошёл. Водяной считал ниже своего достоинства бегать за человеком, так что и не подумал обеспокоиться пропажей. Об убийстве Евгения, который начал доставлять проблемы, Владимир задумывался, но кто-то его опередил. Да как! Грязно, грубо, и тело не спрятал – позорище. Он бы легко обставил всё так, словно Ладожский снова уехал в путешествие, его бы и хватиться было некому, кроме хозяйки доходного дома.

В это Хмарин легко поверил, как и в отсутствие у Водовозова подозрений относительно личности убийцы. Его знакомцы из чужих навьев не стали бы мараться, подставляться с убийством в их положении – последнее дело. Звучало всё это логично, а главное, врать при Мокрецове он бы не посмел.

Узнав, что прокололся визитом к Шехонским, водяной только недовольно скривился. Ладожский напросился тогда с ним, желая возобновить давнее полезное знакомство с князем, и беды в этом Водовозов не видел. О том, что княгиня – та девушка, которая была в него влюблена много лет назад, Евгений заранее не знал, он после бала долго изумлялся такому повороту судьбы.

– Анна Титова тебе на кой понадобилась? – всё же не сдержался Константин. Понимал, что к делу это едва ли относится, но интерес водяного к девушке беспокоил. – Её как намеревался использовать?

– Всё вы по себе меряете, люди, – огрызнулся тот. – Хорошая девушка, чистая, жiвница. С ней рядом просто быть приятно...

– Тому, кто людей презирает и в грош не ставит?

– Даже среди вас исключения встречаются, – отозвался он.

Хмарин мог бы продолжить этот пустой спор, но заставил себя сдержаться. Главное, обидеть Анну он не хотел и больше к ней не приблизится, а спорить о пустом – только время терять. Других вопросов к водяному у Константина не было, и он отступил в сторону, уступая Доброву.

С обязанностями середника Хмарин успел разобраться лишь в общих чертах, а силу попробовать – только в учёбе. Ему ни разу не доводилось вершить суд самому и даже наблюдать за подобным: работа середника обычно была сродни службе городового, большинство споров улаживалось разговором и строгим внушением, а до серьёзных мер доходило редко.

Сергей Сергеевич вернулся к стене, возле которой, подальше от буйных водяных, оставил супругу. Подал ей руку, помог пройти по насту, ещё более скользкому после прокатившейся волны. Остальные терпеливо ждали. Мокрецов рассеянно поглаживал бороду, качая головой, Водовозов – прятал перепончатые лапы и короткую отёчную шею в тину, прикрыв глаза третьим веком. Кажется, он мёрз и пребывал в унынии.

Хмарин снова закурил. Он тоже мёрз и то и дело оглядывался по сторонам, ожидая окрика городового или кого из любопытных прохожих – уже рассвело, и их группу наверняка видели что от Дворцовой набережной, что от Петропавловки. Но пока словно не замечали.

– Бедный мальчик, – нарушила тишину Елена Александровна, качнула головой, не сводя взгляда с водяного.

Никто не стал указывать, что «мальчику» не одна тысяча лет, почему-то её слова не показались глупыми, Водовозов и правда выглядел сейчас потерянным и жалким. Хмарин отдавал себе отчёт, что так обстоит дело только в присутствии старшего, у Мокрецова не забалуешь, но тоже не мог не сочувствовать водяному. Да, наказание он заслужил, но по внутренней шкале убеждений сыщика мотив страха за собственную жизнь был объяснимым и не самым дурным. Корыстный интерес вызывал куда больше презрения.

Добровы обменялись взглядами – и словно безмолвными репликами, после чего Сергей Сергеевич смежил веки, будто прислушиваясь к чему-то. Медленно кивнул.

Глаза он открыл через пару мгновений, и ничего как будто не изменилось. На стрелке Васильевского острова стоял всё тот же немолодой чиновник в форменной шинели, прежнего роста и стати, без рогов или крыльев, потустороннего света в глазах и звериных когтей.

И всё равно холодом по спине так продрало, что Хмарин едва папиросой не поперхнулся, слишком резко втянув плотный дым, а Водовозов ещё больше сжался. Даже Мокрецов, что-то буркнув, стянул свою лохматую шапку. От Доброва, словно жар от доменной печи, шло гнетущее ощущение силы и необъяснимой опасности.

– Свидетельствую нарушение Договора перед лицом города Петра и перед лицом хозяина Невы, – ровно, веско проговорил Добров. Вроде негромко, но слова стучали в ушах – словно гвозди заколачивали. – Хозяин Таракановки виновен в измене и злоупотреблении служебным положением. Водовозова Владимира Ивановича с нынешнего момента считать покойным. Хозяину Таракановки запрещено показываться в Яви сроком на сто лет с нынешнего дня и бессрочно – занимать должности на государственной службе и иные должности, с коих может быть причинён вред Российской Империи. Слово в Яви сказано, Навью услышано и посередине закреплено.

Он широко повёл рукой перед собой от середины вправо – и по льду, ударив в глаза, прянули в стороны рыжие молнии. Водовозов дёрнулся, когда его тем светом окатило, выпростал перед собой руки – и уставился на повисшие на запястьях призрачные, тускло светящиеся кандалы. Мгновение, другое – и сначала пропали оковы, заставив водяного растерянно погладить собственное запястье, а потом и его не стало – буднично, без света и грома. Раз – и нету.

– Сто лет? – спросил Хмарин, нарушив всеобщее молчание – не то скорбное, не то торжественное.

– Много или мало? – Добров глянул на него насмешливо.

– Да вот не пойму...

– В самый раз, – убеждённо махнул рукой Мокрецов. – Охолонёт, человечий взгляд на вещи стряхнёт, успокоится.

– Человечий? – снова не понял Константин. – Мне казалось, он, напротив, нечеловечески себя вёл...

– Зелёный ты ещё потому что, – усмехнулся старший водяной в усы. – Люди с природой воюют, а не природа с людьми. Это вашей породы признак – изобретать всякое, лишь бы жизнь свою сберечь. С вас какой спрос? Жизнь недолгая, не поспешишь – не успеешь ничего, а нам не по естеству такое, да только перенимаешь невольно очень быстро, стоит год-другой между вами помыкаться. Я ж наводнения-то тоже страсть как не люблю. Думаешь, приятно, когда тебя солёной водой полощут? Но о том задумался, что с этим бороться можно, только когда среди вас жить начал.

– Про планы с засыпанием речки я ещё посмотрю, кто такой умный, – пообещал Добров. – Может, они только в столе и есть или и вовсе – были. Градоначальник-то должен понимать обстоятельства, он про Навь знает! Да и про навь эту чужую с Охранкой потолкую. Что-то они совсем упустили, предателя вон у себя в рядах просмотрели...

– Господа, давайте Константин Антонович допросит второго водяного, да пойдёмте по домам, – проговорила его жена устало. – Погода сегодня нерасполагающая для долгих прогулок, зябко.

Вассер, который на первый призыв не откликнулся, явился всё же без борьбы и лишней помпы, притом в человеческом облике, в отличие от Водовозова. Вернее, в почти человеческом: причудливо искажённое лицо словно застыло на полпути между человеческим и истинным обликом, да и то это впечатление быстро прошло. Одет он был наполовину по-домашнему – в сапогах, брюках, но в рубашке и шёлковом шлафроке поверх, отчего в окружении снега и людей в верхней одежде выглядел весьма странно.

– Этакая делегация – и всё ко мне одному? Польщён, польщён! – раскланялся он. – Нешто жена от тебя ушла и меня нынче за то казнить будут? Так я против, я ж проследил, чтобы не утопла, и ты ничего, молодец, быстро схватился.

– Ты языком-то не мели, – проворчал Мокрецов. – Или уж хоть думай, ну!

– А чего тут думать? Я её не притапливал, так, пугнул...

– Моя жена умерла шесть лет назад. – Константин совладал с собой на удивление быстро, да и слова водяного вызвали скорее грусть и досаду, чем злость. – А барышня Титова выполняла службу полицейского агента.

– Ишь ты! А я уверен был... Прости, обманулся, – повинился он, кажется, искренне, растерянно нахмурившись и качнув головой. – И хорошую барышню, выходит, я без всякой вины обидел? Надеюсь, не пострадала она?

– Испугалась. А какая бы на ней вина была, окажись она моей женой? – уточнил он мрачно. – Её, выходит, топить сразу можно?

– Да, погорячился, признаю, – понуро кивнул Вассер. – Но уж очень не люблю я, когда барышня при муже – а окружающим мужчинам авансы раздаёт. Приглянулась она мне, хорошенькая и умная. Может, представишь толком?

– Этак ты с симпатичными барышнями знакомишься, купанием в канале? Не наглей, – скривился Хмарин, чувствуя досаду и даже почти злость.

– Да и ты тоже хорош, – заупрямился водяной. – Мог бы сам явиться для разговора, а не девиц подсылать, расстраивать. И нынче вот тоже, через старшего сразу...

– Будто ты бы разговаривать стал просто так, – огрызнулся Константин, больше недовольный тем, что немалая доля истины в словах водяного имелась.

– Ну... твоя правда, один на один, наверное, не сдержался бы, – признал Вассер, покосившись на стоящих рядом Добровых. – При этакой-то поддержке не взбрыкнёшь, стреножили по рукам и ногам.

– Болтун, – опять укорил его Мокрецов.

– Ладно, чего ты хотел знать? Про Ладожского?

– Да я уже и так догадался. Ты из-за политических разногласий с ним рассорился?

– Точно. Связался с отборнейшей мразью, смотреть тошно, – подтвердил Вассер. – Ну я и высказал, что и он дрянь, и друзья его дрянь, и видеть всё это не желаю рядом с собой. Но убивать за это – не убивал. Хотя морду начистить обещал и начистил бы с удовольствием.

– С какой именно мразью? – уточнил Константин. Дело с чужой навью Добров забрал себе на контроль, но и остальные знакомства проверить стоило. Может, не только один Водовозов рядом крутился?

Вассер хотя и кривил недовольно физиономию, но поглядывал на Мокрецова и не кочевряжился слишком. Всё, что знал, рассказал, и названные имена предстояло проверить.

– А более горячих голов при вашем объяснении не присутствовало? – спросил Хмарин. – Из самых пламенных и несдержанных?

– Да пёс знает, кто там из них пламенный! Ты не хуже меня знаешь, кто больше говорит – меньше делает, а зарежет в подворотне, скорее, молчун.

Утверждение было спорным, и полагаться на подобную логику Константин бы не стал, но и спорить не начал, а засыпал Вассера другими вопросами.

Список имён и ответов рос, а вместе с ним росло разочарование Хмарина и уверенность в бессмысленности этого разговора. Он просто тратил время – своё и всех остальных. Да, были те, кто Ладожского недолюбливал, не верил ему, ругался до хрипоты, но всё это выглядело мутно, невнятно и на хоть сколько-нибудь правдоподобную версию не тянуло. Да, он, конечно, все эти знакомства проверит, тем более кое-кто попадался в записной книжке покойного, потому что и за неосторожное слово порой убивают, но чутьё говорило, что копать надо куда-то в другую сторону. Ещё бы оно подсказало, куда именно, цены бы ему не было!

Наконец Константин сдался, свернул допрос. Но и про ещё одно важное дело не забыл:

– Перед Титовой за свои шутки повиниться не хочешь?

– Хочу, – признал Вассер. – Передай, что дурканул я в прошлый раз, не со зла, и виноват перед ней. Буду ей должен, а по весне отдарюсь чин по чину, как лёд сойдёт. Обещаю. И если вдруг что спросить надо будет, ты так приходи, адрес-то мой есть?

– Найдётся.

Обещанию отдариться тут можно было верить – при Мокрецове и середнике сказано, да и настроен Вассер был вроде бы серьёзно, и раскаивался искренне. А больше с него и не возьмёшь ничего за такой поступок – нечисть, что с ней поделаешь!

«Что ж они все так настойчиво к Анне тянутся? Спору нет, барышня славная, но этим будто мёдом намазано». Константин ощутил от этой мысли досаду, но немедленно отмахнулся от неуместных рассуждений. Какое его дело!

Отпущенный старшим, водяной пропал так же внезапно, как явился, и Хмарин предложил:

– Ладно, пойдёмте, пока нас тут не заметили.

Сознаться, что промок и замёрз как собака, не позволяла гордость. А Добров, который в разговоре участия не принимал, успокоил:

– О свидетелях не волнуйтесь. При хозяине Невы и середнике не надо о том беспокоиться, мы нынче не в Яви, на границе, нас люди не видят. Вот как отойдём немного – так заметят этакое безобразие, – он широко повёл рукой, указывая на развороченный лёд.

– Идёмте, господа, довольно уже, – вмешалась Елена Александровна и удручённо покачала головой. – Константину Антоновичу надо бы домой, к горячему чаю. Мы же подвезём господина полицейского?

– Куда мы денемся! – покорно откликнулся супруг.

На том они распрощались со старшим водяным и двинулись вкруг стрелки.

По дороге тоже о деле говорили, а вернее – об орудии убийства и том, кто бы мог подобным воспользоваться.

– Мокрецов вчера верно сказал, человечьих это рук дело. Я всё перебирал, кто из навьев вот так действовать мог бы – нет таких, хоть стреляйте меня – нет, – уверенно заявил Добров.

– А если из пришлых? Издалека откуда-нибудь?

– Да не в том же дело, что они так не смогут. Не станут. Навьи иначе убивают. Кто холодом владеет – заморозит насмерть, не придёт им в голову ледышкой колоть. И для маскировки под людей работать не станут, природа у них другая. Человек это сделал. Потому и умбра на трупе такая. Но человек не простой, конечно, из колдовской породы.

– А мне ещё кажется, что человек этот – не наш, – рассеянно добавила его супруга. – Может, из Скандинавии откуда-то? Сосулькой убить. Надо же...

Хмарин пробормотал что-то условно-согласное, а больше ничего не сказал. Он окончательно замёрз, в горле словно наждаком скребли, голова была дурной и ни на что не годной, а мысли в ней – слипшимися, как будто тоже схватились коркой льда. Ткни кто его сейчас носом в личность преступника – всё равно не заметил бы.

Дома же, только взглянув на него, Константина взяла в оборот Арина Семёновна, и сил возражать не нашлось. Болел он очень редко, но сейчас чувствовал – опасно близок к этому исходу. Оставалось надеяться, что народное целительство Мальцевой поможет придавить хворь в зародыше. Хорош он будет сыщик, если сляжет с жаром!

* * *

Анна насилу вытерпела до середины дня, и то лишь потому, что утром пораньше отправилась на службу: не было у неё уже никаких сил сидеть дома. Шубу с муфтой с вечера расчесала, какие ещё домашние дела были, переделала и поняла, что новый день занять совершенно нечем, кроме пустых тревог.

Ряжнов появлению сотрудницы искренне обрадовался и тут же отправил её в прозекторскую: по неведомой причине умерла целая семья из четырёх человек. На угоревших не походили, зато напрашивалось отравление – и рвота, и синюшность, и другие признаки. Требовалось установить яд и путь его попадания в организмы, чем Анну и озадачили, пока остальные коллеги метались по городу. Она выбрала как нельзя более удачный момент для возвращения, сегодняшнее утро выдалось очень «урожайным».

До неё быстро дошли слухи о том, что на стрелке Васильевского острова случилась какая-то беда. То ли взорвалось что, то ли машина провалилась. Трупов не нашли, но переживаний Анне этим известием добавили. Уж она-то знала, кто устроил там беспорядок! Жаль только, не знала, чем дело кончилось.

Звонок Хмарину на службу ничего не прояснил, там он не появлялся, а дома аппарат, по заверениям телефонистки, был выключен, уж неясно, как именно она это определила.

Поставленная Ряжновым задача оказалась не из сложных: кониин. Как и зачем жертвы съели столько болиголова и случайно ли они это сделали или по умыслу – предстояло выяснить полиции. Оставалось надеяться, что тот, кто прислал тела, озаботился и экспертизой продуктов.

Анна всё это время маялась от стыда, что причина смерти и виновник гибели четырёх человек интересуют её сейчас куда меньше, нежели вполне живой – хотелось в это верить! – один-единственный, и оттого она, назло себе, производила все манипуляции особенно старательно, со всем возможным тщанием и дотошностью. Но всё равно это не смогло занять много времени, картина была слишком однозначной, и, закончив с заключением, Титова улизнула якобы на обед. На службе Хмарин до сих пор не появился, чем не вызвал ни малейшей обеспокоенности, а домашний телефон всё ещё не работал – туда Анна и направилась.

Она пыталась убедить себя, что причин для волнения нет и мало ли что случилось с аппаратом. Сломался, или хозяин отключил, чтобы выспаться, и совершенно не обязательно этот хозяин отправился ко дну Невы после разговора с водяными. Но тревога оказалась сильнее.

К счастью, дверной звонок работал исправно, открыли очень быстро, а то неизвестно, что бы попыталась предпринять Титова в своём волнении.

– Слава богу, вы живы! – вместо приветствия выдохнула она, увидев на пороге Хмарина собственной персоной.

– А что, были сомнения? – растерянно пробормотал он. Опомнился: – Проходите. Здравствуйте.

– С вами всё в порядке? – спросила Анна и послушно шагнула в прихожую, на ходу расстёгивая шубу и внимательно разглядывая мужчину.

Он точно не был ранен и, наверное, попросту спал, когда Анна явилась, но общий вид имел чрезвычайно помятый. Приглядевшись, Анна поняла, что выглядит он так из-за отросшей щетины и всклокоченных волос. Кроме того, мужчина был босой, в нательной рубашке и кальсонах, да и отпечаток подушки на щеке не красил.

Анна испытала лёгкое смущение оттого, что разбудила полицейского, а ещё – нечто сродни умилению. Странное чувство, потому что милым Хмарин точно не был. До сих пор небритым и сонным Анна могла видеть только брата, и Натан в таком виде напоминал черкесского бандита, а Константин, со своими встрёпанными мятыми кудрями и буроватой щетиной, – забулдыгу.

– Более-менее, – пробормотал он, помог гостье снять шубу и повесил её. – Что-то случилось?

– Честно признаться, ничего особенного. Просто я волновалась, а телефон у вас не работает.

– Как не работает? – опешил он. – Вот же... Семёновна. Проспал же всё к чертям!

– Думается, вам это было необходимо, – позволила себе мягкую иронию Анна.

Тут Хмарин наконец окончательно проснулся, обратил внимание на собственный внешний вид и неожиданно смутился. Конечно, не зарделся как девица, но отчётливо переменился в лице, всю его фигуру заметно сковало чувство неловкости. Скомканно велев барышне проходить в гостиную, он нырнул в ближнюю слева комнату.

– А вы совершенно всё проспали? Или с водяными повидались?

Анна двинулась было дальше по коридору на поиски указанной гостиной, даже сначала прошла мимо приоткрытой двери, но любопытство пересилило. Смутить её видом мужчины в исподнем было трудно, да и заметная неловкость обычно самоуверенного и язвительного Хмарина позабавила и добавила решимости, так что она вернулась на три шага, кончиками пальцев легко толкнула дверь – та не скрипнула.

– Повидался, но проку никакого. – Константин торопливо одевался и говорил громко, с расчётом на то, что гостья уже прошла в следующую комнату. – Разве что зрелище занимательное, а так – ничего нового ни один из них не сказал.

Анна, слушая вполне внимательно, между тем отстранённо отметила, что при далёком от золотого сечения сложении Хмарин скорее хорош собой, чем нет. Высокий, худощавый, с длинными конечностями – но у него были ровные ноги, а ещё на удивление красивые, пропорциональные ступни. От того, как резко и грубо он, натянув штаны, раздирал крупным гребнем спутавшиеся во сне волосы, у Анны буквально зачесались руки: отобрать и показать, как правильно. Да и любопытно тоже: они у него были густые, это было видно, но стало интересно – мягкие или жёсткие? Не так часто в нынешние времена встретишь мужчину с длинными волосами, а ему такая причёска ещё и к лицу шла.

Мысленно отчитав себя за недостойное приличной барышни поведение, Титова отвернулась от любопытной картины и тихо прошла несколько шагов вперёд, после чего продолжила разговор:

– И что теперь вы планируете делать?

– Думать. Семёновна, конечно, подвела меня под монастырь, отключив телефон, но в чём-то она была права, стоило выспаться хоть немного. Голова утром совсем не варила. А вы что тут? – Константин наткнулся на Анну, выйдя из комнаты.

– Я же не знаю, где у вас гостиная, неловко было искать, – нашла она подходящее оправдание.

Хмарин в штанах и не до конца застёгнутом кителе выглядел не более опрятно, чем две минуты назад в белье, но чувствовал себя увереннее. Он смерил гостью задумчивым взглядом, после чего махнул рукой.

– Ладно, тогда подождите ещё немного. В кабинете удобнее.

Некоторое время он, вернувшись в комнату, чем-то шуршал, вкратце пересказывая разговор с водяными, обойдясь без живописания жуткого зрелища. Итог свёлся к приговору Водовозова, его «трагической гибели» в полынье и согласию Вассера отвечать на все возникающие вопросы добровольно. Предупредил он и о грозящем Анне подарке с извинениями и предостерёг от горячности, чтобы не отказывалась в порыве гордости. Обидеть бы не обидела, но с водяного бы сталось впасть в азарт и постараться загладить вину иным способом. Кто знает, до чего мог дойти!

Когда хозяин вновь пригласил гостью внутрь, обнаружилось, что он успел прибраться и застелить постель, так что комната выглядела пристойно – если не считать, что находиться в ней барышне вообще не стоило. Собственные сомнения по этому поводу Анна высказывать не стала: невелика разница, в какой комнате они будут находиться, если в квартире сейчас наедине. И некого в этом винить, кроме себя самой, бездумно заявившейся к холостому мужчине.

– А где ваша дочка? – спросила Анна, присаживаясь на уже знакомый сундук.

– В школе, где ей ещё быть. И я должен быть на службе. Как пить дать скоро позвонят! – он кивнул на телефонный аппарат.

– Когда я разговаривала с вашим сослуживцем, мне не показалось, что вас потеряли, – заметила Анна.

– Мы не так много времени проводим в кабинете, обычное дело. – Константин пожал плечами. – Но я должен отчитаться перед Шуховским, навертели-то водяные знатно. Ему, может, не доложили ещё?

– Да уж весь город бурлит, что там, на стрелке, произошло! А вы, кажется, что-то умолчали. Расскажите, дрались, что ли?

Хмарин не любил травить байки и потому от просьбы попытался увильнуть, но барышня проявила достойное лучшего применения упорство. Зато после охотно признала, поёжившись, что её отсутствие в том месте и в то время оказалось очень правильным, и как же здорово, что она не стала упорствовать. Тут Константин полностью согласился и даже смягчился от столь похвального здравомыслия.

А ещё, конечно, льстило её беспокойство. Он старался не думать об этом и не отвлекаться, но... очень сложно не придавать значения, когда молодая барышня бросает всё и мчится к тебе через полгорода.

– То-то мне кажется, что вы хрипите! Я думала, спросонья, – сообразила Анна, когда Константин пояснил причину заботы домоправительницы. – Позвольте, я посмотрю, как бы и правда чего дурного не вышло!

– На что посмотрите? – не понял он и тоже встал, когда она поднялась.

– На ваше горло, конечно, – укоризненно нахмурилась Титова. – Несмотря на службу, я жiвница, и не вовсе уж бездарная. Сядьте, я же не дотянусь! И в кого вы такой длинный?

– Понятия не имею, – пробормотал он, но послушался, когда Анна потянула вниз за полы кителя.

– Неужели в родне никого высокого не было? – спросила она.

Хмарин вздрогнул от неожиданности, когда тонкие прохладные ладони накрыли его шею с боков. Анна сосредоточенно нахмурилась, а он совершенно растерялся – или просто не до конца проснулся? – поэтому пробормотал себе под нос:

– Понятия не имею, я со своей роднёй не знаком.

– Как это? – Титова недоумённо приподняла брови и от неожиданности сбилась с настроя.

– Обычно. – Он коротко пожал плечами. – Мне месяца не было, когда к воротам училища подкинули.

– Простите, – повинилась она. – Я не подумала...

– Да за что? – Хмарин усмехнулся. – Живой, и слава богу. И Земцову, конечно, врачу тамошнему, с его супругой, светлая им память. Добрые были люди.

Оба замолчали, но всё равно Анна никак не могла сосредоточиться на нужных ощущениях.

До сих пор у неё не было повода задуматься о прошлом Константина. Без того казалось, что она неприлично интересуется его жизнью: неделю знакомы, а она уже знает не только о вдовстве Хмарина, но и о приёмной дочери, о существовании которой не были осведомлены даже сослуживцы. И вот ещё одна новость!

Но это объясняло, как вообще в голову одинокого мужчины могло прийти решение обзавестись приёмным ребёнком.

Хотелось расспросить, что это были за Земцовы, но Анна постеснялась. Ясно же, что подкидыша они не усыновили, раз фамилию свою не дали, но вспоминал их Константин с теплом. Не стоило об этом думать. Без того вид сидящего Хмарина, вдруг оказавшегося ниже её, внимательный взгляд снизу вверх, слишком близко оказавшиеся грозовые серые глаза с тёмными крапинами, ощущение его тёплой кожи под пальцами – всё это волновало куда сильнее, чем она могла себе позволить.

Хотелось провести пальцами по колючей щеке, по гладкому белому шраму. А ещё ужасно хотелось погладить его по голове и поцеловать в макушку. Потому что странно жалеть такого твёрдого и сильного мужчину, который жалости не примет и не поймёт, а не жалеть – не получалось.

С трудом, но Титова отогнала лишние мысли и отвлеклась от собственного смущения.

...А волосы у него оказались мягкими. Она украдкой потрогала лежащий на плече кончик хвоста.

– Горло у вас всё-таки поболит, – предупредила Анна, отступив на шаг. – Я немного подправила, но я не очень опытный целитель, да и сил мало.

– Не стоило утруждаться, и так бы прошло, – нахмурился Константин и потёр шею.

– Мне не сложно. Так что вы думаете делать дальше с этим расследованием? Кого подозревать?

Перемену темы Хмарин принял с облегчением, забота Анны выбила его из равновесия.

– Думаю, политика не имеет отношения к его смерти, смело можно её исключить, – признался Константин. – Это был мелкий и незначительный человек, не могло на нём сойтись столько жизненно важных интересов, чтобы и Водовозов, и Вассер, и ещё какая-то третья сила того же толка, – все им интересовались.

– Не карточные долги, не политика, не случайное ограбление... Что-то личное, чувственное? Месть? Страсть? Ревность? – предположила Анна.

– Возможно. Только о его любовных похождениях никто ничего не знает, и в комнате никаких зацепок.

– А вдруг как раз их и унесли из его дома? – ухватилась она с азартом. – Ключи ведь пропали, вдруг убийца ими воспользовался?

– Ночью в чужой дом, да ещё так, что никто из соседей и дворник – ни сном ни духом? – Хмарин с сомнением качнул головой. – Хотя, если действовал не простой человек...

– Ладожский мог спутаться с женой колдуна. Вряд ли бы тот стерпел подобное, да?

– Стерпеть бы не стерпел, да только опять не сходится, – вернул её к действительности Константин. – Колдуну не нужно марать руки в крови, чтобы от человека избавиться. Проклятие очень сложно отследить, человека оно уморит быстро, особенно если характер слабый, и воздействие потом попробуй докажи. Не попадёшься середнику – сойдёт с рук, а их сейчас слишком мало.

– Не скажите, тут ведь и от характера зависит! Пырнуть человека в живот и исподтишка уморить – тут кому что ближе.

– Справедливо. Да только всё это догадки, вилами по воде. Ни одного свидетельства его особых отношений с кем-то нет, не считая попытки сблизиться с вашей подругой. Но давайте-ка мы выпишем все оставшиеся странности. Раз нет связной версии, стоит начать с начала, – решил Хмарин.

Он собирался этим заняться сегодня на службе, но решил не откладывать. Анна умела рассуждать логически и охотно включалась в обсуждение, а две головы всегда лучше, чем одна.

Вопросов накопилось изрядно.

Почему убийца снял шубу и сапоги, но оставил портсигар и часы? Чем именно убил и откуда взял оружие? Но некоторыми вопросами Хмарин задался только теперь, сосредоточившись. Как вышло, что убитый до января этого года ни разу не пересекался с княгиней Шехонской и лишь месяц назад пролез к ней на бал? Отчего сторонился светского общества, при его-то любви к красивой жизни? Где хранил письма?

– Вы думаете, он планировал шантаж заранее?

– Вряд ли, и это ещё одна странность. Водовозов уверенно показал, что встреча с Шехонской, Сундуковой в девичестве, на том балу очень удивила Ладожского, он намеревался встретиться с князем. Откуда взялись эти письма – при полном отсутствии любых других? Сложно поверить, что этот повеса столько лет трепетно хранил несколько посланий от наивной влюблённой девушки, которую не очень-то ценил, а послания, скажем, от друзей – сжигал.

– Действительно – странно. Что это может значить?

– Что я не нашёл кое-что важное: другое жильё или имущество. Была мысль, что вещей у него слишком мало, но не нашлось никаких подсказок ни в сейфе, ни в банке, и я решил, что для шулера это не так уж странно. Но письма! Где он их хранил до возвращения? Ладожский из дворянской семьи, но небогатой, о поместье окружающие бы знали. Может, дача? На Сиверской этой. Не знаете, своя у них была или снимали?

– Не представляю даже, я у Тани тем летом не гостила и Ладожского не знала. Мама тогда умерла, нам с Олей не до дачи было...

– А Натан? – неожиданно спросил Хмарин.

– Он воевал, это ещё до ранения было. Таня говорила, что Алёшины там хороший дом купили, а про Ладожского... наверное, и сама не знала. Хотите, я спрошу?

– Позже. Ещё один вопрос к вам. Могло ли так получиться, что Ладожский за целый год своего пребывания в городе ни разу не встретился с Татьяной Шехонской?

– Я бы скорее предположила, что он соврал и всё прекрасно знал, просто не искал встречи. Таня ведёт очень насыщенную жизнь, попечительствует над несколькими воспитательными домами, в других больших делах участвует, о ней и в газетах писали. Кое-где даже с портретами. Вы упоминали, что Ладожский газеты читал, вряд ли он мог пропустить! Разве что не узнал Таню на фотокарточке, она с замужеством и правда сильно переменилась! – признала Анна.

– В любом случае едва ли Ладожский стал бы избегать света только лишь из-за Сундуковой. По всем свидетельствам, до января этого года он предпочитал мещанское общество, все его карточные товарищи из этого сословия, а тут вдруг попросился с Водовозовым на приём. Почему?

– До своего отъезда он вращался именно среди дворян, – припомнила Анна. – Действительно – странно, откуда такая перемена.

– На ум приходит единственное предположение: он не хотел светиться среди прежних знакомых – до определённого момента. У него нашлась единственная старая газета, от середины января этого года, для чего-то же он её сохранил! Надо будет взглянуть ещё раз, вдруг и найдётся подсказка. Ну и к Маргарите ещё раз наведаться, спросить, кто из колдовской братии мог таким способом человека убить, что ни водяной, ни середник не опознали.

– А отчего вы раньше её не спросили, когда мы в прошлый раз к ней приезжали?

– Не при вас же было о колдунах расспрашивать, – пожал он плечами, – да и искал я тогда в другой стороне, в голову не пришло. Многовато потусторонней дряни для одного мелкого шулера – и навьи, и колдуны, – а поди ж ты. Составите компанию при повторном визите? Боюсь, Маргарита не простит, если приеду без вас. Чего доброго, выгонит.

– Ничего, вы сыграете на рояле, и она смягчится! – развеселилась Анна. – У вас замечательно выходит, с душой. Не понимаю, отчего вы так противились?

– Да уж скажете – замечательно, – скривился он. – Стыдоба, до чего грязно. Не люблю я рояль, не мой инструмент.

– А что любите? Губную гармошку? – поддела Анна.

– Её тоже, но вообще – баян, – спокойно признался Хмарин.

– Неожиданно! Хотя, мне кажется, вам должно идти... – Она задумчиво склонила голову к плечу, глядя на него оценивающе.

– Так вы не ответили, – напомнил мужчина. – Поедете со мной к Маргарите?

– Если только вечером, – согласилась Титова. – Я и так удрала со службы вместо обеда, Ряжнов ворчать станет.

– Днём и другие дела есть, – заверил Константин. – Но оставить вас без обеда – низко с моей стороны. Идёмте.

– Ну что вы, я уже собиралась в Бюро, да и...

– Идёмте, – не стал слушать сбивчивых возражений Хмарин, поднялся и подал ей руку. – Не беспокойтесь, готовил не я, а у Мальцевой весьма здорово выходит, даже Пашка почти не привередничает.

– А у вас выходит плохо?

– Отравить не отравлю, кое-что даже вкусно получается. Но Арина Семёновна куда толковее, да ещё и обидится, если её работу отбирать.

* * *

3 апреля 1890 года, Петроград

Весна в этом году выдалась сказочная. Ранняя, мягкая, почти безветренная. Снег не спешил сходить слишком рано, держался до срока, но настроение у горожан было приподнятым, звенели капели, кое-где на дорогах показалась брусчатка. Вот-вот готовилась вскрыться Нева, на лёд отваживались выходить только отчаянные безумцы. Кто-то, как и каждый год, успел уже провалиться, и будто бы не один.

Но погода только прикидывалась хорошей, и доктор Земцов Афанасий Павлович знал это получше многих. Обманчивое тепло дразнило, хотелось скорее скинуть тёплую одежду, размотать шарф – а потом у него прибавлялось работы вдвое против обычного. Сопливые носы, простуженные горла, кашель, жар, а кое-кто допрятался от офицеров до воспаления лёгких. И ладно бы только младшие из воспитательного дома, так нет, кадеты постарше тоже отличались!

Сиротский дом для мальчиков при училище открыли лет двадцать назад во имя борьбы с беспризорностью. Конечно, его одного было слишком мало для решения проблемы: мог вместить не больше полусотни мальчишек, и не моложе пяти лет, но и несколько десятков спасённых душ – уже неплохо.

Дисциплина в его стенах царила почти столь же строгая, как в кадетском корпусе, куда, подрастая, перебирались воспитанники, вместо нянек детьми занимались далёкие от сантиментов офицеры-воспитатели. Но добротная одежда, сытная еда и шанс выбиться в люди – очень немало для тех, кто почти наверняка пополнил бы ряды нищих, если бы вообще выжил.

Впрочем, даже из-за строгой дисциплины и суровых наказаний мальчишки не переставали быть мальчишками. Они нарушали приказания, хулиганили, возились в мокром апрельском снегу – и оказывались в лазарете.

Земцов, хотя и ворчал, службу свою нёс ответственно и пациентов искренне жалел. Но тут главное было не подать вида. Очень чуткие к чужому отношению, малолетние прохиндеи с удовольствием сели бы на шею, почуяв слабину.

Однако сейчас сосредоточить всё внимание на воспитанниках Афанасий Павлович, каким бы доктором от бога он ни был, не мог. Его голову куда больше занимало здоровье жены и маленького Егорки, долгожданного сына. На них уходили все силы не слишком-то одарённого жiвника.

Мальчик родился совсем слабеньким, Раиса перенесла роды тяжело, и Земцов разрывался между ними двумя, пытаясь не упустить и обычных своих пациентов. Он до смерти боялся, что кто-то из двух дорогих ему людей, и без того чуть живых, подхватит заразу от малолетних разбойников. Боялся и оттого с пациентами был особенно резок. Досадовал на себя, стыдился, одёргивал – но не мог справиться с изводящей его навязчивой тревогой.

– Афанасий Павлович, вы тут? – Стоило ненадолго остаться у себя в кабинете одному, чтобы немного выдохнуть и выпить остывший чай, как он тут же кому-то понадобился.

– Что ещё? – раздражённо откликнулся врач. Вторя ему, недовольно звякнула ложечка в резко поставленном на стол стакане.

– Чрезвычайное происшествие.

В кабинет, боязливо озираясь, шагнул мичман Софрин, которого Афанасий поначалу с устатку не признал, перепутав с кем-то из мальчишек, а теперь и сам удивлялся – как можно? Здоровенный детина из бывших воспитанников мичмана получил исключительно потому, что надо было его куда-то деть, и тем его карьера окончилась. Огромный, сильный, как вол, и наивный, как младенец, он не был слабоумным, вполне мог о себе позаботиться – но совершенно никуда не рвался, кажется, вполне довольный тем, что имел. После выпуска он прижился при училище на хозяйственной должности и часто оставался дежурным офицером на КПП, постоянно подменяя там других товарищей, находивших это дело скучным и бесполезным.

– Вот, – предъявил он грязную, обшарпанную корзину.

– Софрин, ты что приволок в лазарет?! – возмутился врач. – Убери немедленно эту мерзость, там блохи небось!

– Да как же можно, Афанасий Павлович? – смутился, но почему-то не отступил мичман, который от строгости доктора всегда робел сильнее, чем семилетки. – Живая душа же!

– Какая ещё душа? – не понял тот.

Корзина оказалась совсем не тем, чем виделась на первый взгляд, и упорство Софрина прояснилось: в корзине лежал ребёнок, замотанный в какую-то рванину. Совсем ещё маленький. Младенец сурово хмурился, сунув в рот кулак. На врача настолько сознательно посмотрел синими глазами, что казалось – прекрасно понимает происходящее. И судьбу свою понимает, и упоминанием блох и мерзости недоволен, но внятных возражений не имеет.

– Вот же бесовщина... Идём в смотровую.

Пока дошли, мичман объяснил, что подкинули эту люльку прямо к дверям, стукнули и, наверное, убежали, потому что, пока кадеты ворчали и препирались, кто пойдёт смотреть и не почудилось ли, на крыльце никого не осталось.

Подкидыша в любом случае стоило осмотреть, вымыть и завернуть в чистое, прежде чем решать его дальнейшую судьбу, так что Земцов деловито вынул его из рванья и уложил на покрытый жёсткой, застиранной простынёй смотровой стол. Ребёнок насупился ещё больше, скривил нос – но снова промолчал. Похоже, не ждал от окружающего мира и доктора Земцова ничего хорошего. Правильно делал.

Софрин, отыскав мятую, рваную метрику и выложив её тут же на стол, остальное понёс на помойку, а врач занялся новым пациентом.

Все процедуры – мытьё, бритьё головы, взвешивание, осмотр – крещённый Константином выдерживал с той стойкостью, какой и от взрослых не всякий раз дождёшься; Афанасий даже начал уже подозревать, что младенец то ли немой, то ли больной, но иных признаков нездоровья не находил. Недокормленный, грязный, как чертёнок, и со вшами, но – крепенький. И то верно, иной бы и столько не прожил, а ему уже месяц.

– Афоша, ты здесь? – прервал его мягкий, слабый голос жены. – Я хотела спросить...

– Рая, ну для чего ты встала? – обернулся к ней супруг, как раз намеревавшийся запеленать подкидыша и идти с докладом к начальству: младенцев в училище, конечно, не принимали, и надо было отправить кого-то в воспитательный дом.

– О боже! – ахнула та, увидев, чем занят муж. – Чей это малыш, как он тут оказался?!

– Да кто знает. Дежурный офицер принёс, к дверям подбросили. Отмываю вот поросёнка. Понятия не имею, где он содержался прежде...

И вот тут младенец захныкал. Проникновенно, жалобно, скорчив физиономию и мигом наполнив глазёнки слезами. Земцов хмыкнул, а Раиса решительно приблизилась.

– Ну как ты его держишь, ему же неудобно! И он голодный наверняка, бедный...

Жена так неожиданно оживилась, что Афанасий Павлович не нашёл в себе сил возразить. Она бродила тусклой бледной тенью, едва стояла на ногах и почти всегда плакала – чахла ещё и от понимания, что ничем не может помочь родному сыну, а здесь вдруг оказалась полезной. Егорка плохо ел, был вялым и даже не плакал, а тут – обыкновенный ребёнок, которому нужны внимание и еда.

Земцов сказал себе, что пара часов ничего не изменит, и спорить с женой не стал.

Пара часов стала парой дней, пара дней – парой месяцев. Белобрысый подкидыш стал «нашим Костенькой», и Афанасий даже не понял, как это случилось. А ещё не понял, почему с появлением второго ребёнка – медленно, но верно – начал крепнуть и Егорка. Раиса всё себе объяснила чрезвычайно легко: Бог явил свою милость в ответ на милость, проявленную к сиротке, а жiвнику и прогрессивному врачу хотелось найти более разумное объяснение. Недолго. Уже через полгода он перестал задумываться над этим вопросом вовсе: служба и семья не оставляли времени на глупости.

Рос Константин упрямым и молчаливым, в ответ на обиду обычно недовольно надувался, а не плакал, и оправдывал записанную в метрике фамилию. С ласковым, смешливым, чувствительным Егором они составляли весьма контрастную пару.

Усыновить подкидыша Земцов так и не собрался – Раиса не настаивала, а ему всё было не до того. Жена не видела разницы между «своими мальчиками», а для мужа главное было, что она счастлива. Любить детей с материнской самозабвенностью у него не получалось, Афанасий Павлович всегда был человеком холодноватым и относился к ним почти как к остальным воспитанникам: его нежности хватало только на Раису.

Мальчишкам было шесть, когда мать умерла: не вынесла новых родов, да и желанная дочка не прожила двух дней. Земцов совсем замкнулся, но о детях заботился старательно – как умел. Егор оставался слабым и болезненным, так что в кадетском училище ему делать было нечего, зато Константина приняли безоговорочно.

Странно эта семья выглядела со стороны. Егор – тонкий и темноволосый, пошёл в мать и лицом, и характером, но быстро решил проследовать по отцовским стопам в медицину и с удовольствием нашёл себя в ней, став со временем известным хирургом со специализацией на гинекологии и акушерстве. Константин, не родной по крови и не похожий ни на Раису, ни на русоволосого, крепкого и невысокого Афанасия Павловича, по словам окружающих, оказался его копией в поведении – немногословный, резковатый, упрямый, он перенял многие его жесты, и почему-то окружающие признавали в нём сына Земцова куда увереннее, чем в Егоре, удивлялись другой фамилии.

Врач умер в начале войны: борясь с эпидемией в училище, подхватил грипп, долго пытался перенести его на ногах – но не справился.

Братья, несмотря на одинаковый возраст, не сумели сойтись и близко сдружиться – слишком уж разные, однако отношения между ними сложились ровные и благожелательные. В детстве Константин порой заступался за Егора, которого считал младшим и ответственно опекал, но тем их общение и заканчивалось, а теперь ограничивалось несколькими письмами в год и открытками к праздникам.

Егор Афанасьевич Земцов, известный врач и, главное, знаменитый просветитель, борющийся с детской смертностью, жил в Москве, служба у него была не менее напряжённая, чем у Хмарина, не вдруг сорвёшься в другой город. Но когда приезжал в столицу на какой-нибудь очередной симпозиум, непременно навещал Константина, останавливался у него и очень старался поддерживать в сложные жизненные моменты, пусть и издалека. Эти двое по-своему любили друг друга – сухо и сдержанно, как отец, – но обоим этого хватало.

Глава десятая. Дом на Выборгской стороне

27 февраля 1925 года

Готовила Арина Семёновна и правда хорошо – без изысков, но вкусно. Хмарин удовлетворил любопытство гостьи и рассказал, как Мальцева завелась в его хозяйстве и как удачно прижилась. Анна про себя согласилась: страшно представить, как бы Константин и, главное, девочка при нём жили без присмотра этой хозяйственной женщины. Порядок-то офицер поддерживать умел, а вот всё остальное...

Хотя Титова уже безнадёжно опаздывала и заслужила выговор от Ряжнова, она не отказалась не только от обеда, но и на чай задержалась. А как отказаться, когда от него такой летний дух? Себе-то мужчина обыкновенный чёрный заварил, а Анну он этим малиновым духом и подкупил.

– Знаете, у меня не идёт из головы та давняя история про застрелившегося юношу, – заговорила Анна за чаем. – Не может след оттуда тянуться?

– Маловероятно, но это я тоже хотел проверить, – кивнул Константин. – Очень странно, что некто ждал с местью столько лет, а с другой стороны – то война была, то Ладожский путешествовал и всего с год как вернулся. Возможно, мститель наш просто не знал, что он жив и здравствует в Петрограде? Может, именно от него Евгений и прятался?

– Но кто? Родители, друзья? Или та девушка?

– Будем выяснять, – проговорил он. – Может, у Алёшина этого преданный друг или брат остался, кто знает! Девушка... Сложно верить, что юная барышня из благополучной семьи столько лет вынашивала месть. Скорее уж, давно выскочила замуж, если вообще жива. Но – глупо недооценивать влюблённую девицу. Тем более всё равно нет других зацепок и более свежих обид, причинённых Ладожским окружающим. Всё же на ошибке своей он выучился крепко.

– Не зря говорят, чужая душа – потёмки, – помолчав, заметила Анна. – По первости Ладожский виделся чистейшим негодяем. Шантажист, картёжник... А копнуть поглубже – как будто не так плох! Да и не только он. Вассер меня едва не утопил, но злиться на него не выходит. Это как будто на гололёд сердиться, что упала и расшиблась. Да и вы вот тоже... – добавила она совсем тихо.

Хмарин усмехнулся, но ничего на это не сказал, только медленно кивнул. Он про Анну мог сказать ровно то же самое.

Чай допили в спокойном, мирном молчании. Анна засобиралась, но хозяин напомнил об обещании позвонить княгине, и пришлось перед уходом зайти в кабинет, к телефону.

Разговор вышел недолгим, благо Татьяну пригласили к аппарату очень быстро – она коротала непогожий день дома. Верной фамилии своей подруги она так и не вспомнила, зато уверенно сказала, что Ладожский дом не нанял, у них имелся свой. Остался он по сей день или Евгений его продал – она не знала, но разумно заметила, что у него не было времени заниматься этим делом, разве что после возвращения в Петроград.

Анна положила трубку и, развернувшись, шагнула назад – чтобы влететь с ходу в Хмарина, который незаметно приблизился и остановился у неё за спиной. Она охнула от неожиданности: чувство было такое, будто в стену врезалась – сыщик оказался не мягче. Он же машинально придержал её за талию.

– Значит, всё-таки его дом, – задумчиво проговорил Константин, не спеша выпускать добычу. Смотрел пристально, вроде бы внимательно, но поди пойми – на неё или сквозь неё на телефон. – Вот и ещё повод проверить ту старую историю. Неужели всё-таки в ней дело? А я, дурак, за политику ухватился... И ведь сразу казалось, что сомнительный след!

– Зря вы так, – возразила Анна. – Не было повода вспоминать Алёшина с его смертью, история-то старая.

Хмарин быстро моргнул пару раз, словно и правда только теперь очнулся. Взгляд вроде бы остался прежним, но словно потяжелела его рука на её талии, и Анна смутилась. Теперь он точно смотрел на неё.

– Не было, – согласился с коротким кивком. Потом вдруг коснулся кончиками пальцев её щеки, заставив вздрогнуть, и добавил невпопад: – Вы невероятно похожи на фарфоровую куклу. Странно даже, что тёплая.

– Ну знаете! – обиделась Анна и упёрлась ладонями в его грудь. Без толку, впрочем. – Какая я вам кукла?!

– Даже немного жаль, что нет, – пробормотал он.

Титова задохнулась от возмущения, но отвесить заслуженную пощёчину не успела: Хмарин оборвал эту мысль поцелуем, и Анна судорожно вцепилась в его китель.

Напрасно. Оплеуху Константин заслужил, или даже две – и словами, и поведением, потому что никто никогда не смел её так целовать, и...

Именно поэтому она замерла в смятении. Никто и никогда не целовал её – вот так. Возмутительно неприлично! Восхитительно стыдно...

У него были изумительно тёплые, жадные губы, а сильная тяжёлая ладонь уверенно прижимала к крепкому телу, а бессовестный язык... Да весь он целиком бессовестный!

А ещё от него пахло крепким чаем и табаком, но это почему-то не раздражало.

Анна, замешкавшись, неуверенно ответила на поцелуй. Да и откуда бы взяться уверенности, если прежде никто не позволял себе подобного?! И уж тем более никто другой не посмел бы приподнять её за бёдра и подсадить на стол, чтобы целоваться было удобнее.

Она тихо охнула, от неожиданности ухватилась за его плечи – а потом забыла убрать руки. И про пощёчину забыла, зарывшись пальцами в светлые волосы. Китель был шершавым, мужчина под ним – твёрдым и очень сильным, а быстро растрепавшиеся пряди, небрежно стянутые съехавшей узкой лентой, – пушистыми и мягкими.

Широкие ладони медленно прошлись по её спине вниз, словно пытаясь охватить всю целиком. Обратно двинулась одна, и платье казалось невероятно тонким, словно его почти не было, так горячо и явственно ощущалось прикосновение. А когда одна рука, явно увлёкшись, огладила бедро и, подобрав недлинную юбку, накрыла ногу под коленом сквозь чулок – Анну словно кипятком окатило.

Бог знает, когда бы Константин остановился. Хотелось верить, что остановился бы, потому что твёрдо за это поручиться он не мог. Слишком нежной и отзывчивой оказалась куколка, слишком давно он не испытывал ничего подобного...

– Константин Антонович, вы тут? Что-то у вас дверь... Ох!

Хмарин с трудом оторвался от тёплых девичьих губ, стиснул зубы, закусив рвущиеся с языка первые, самые злые слова.

– Глафира Аскольдовна, если дверь не заперта – это не значит, что входить в неё можно без стука, – развернулся к ней мужчина всем корпусом, пытаясь заслонить собой Анну. – И я, помнится, вас не раз об этом просил.

– Запираться потому что надо! – поджала губы соседка, а глаза так и блестели от любопытства. – А ну как Пашенька заглянула бы?

– Пашка стучать приучена, – выцедил он, в два шага преодолев комнату и тесня Глафиру прочь.

Врал. В приоткрытую дверь Павлина вваливалась без стука, но она не могла по возвращении домой вести себя тихо и начинала голосить ещё из прихожей, потом с топотом неслась к себе, скидывать постылую ученическую форму, и только после...

Хотелось верить, что такое он бы услышал. Иначе пришлось бы признать справедливость упрёка соседки.

Разумеется, цепляться за косяк Глафира не стала, позволила выставить себя сначала из комнаты, а потом и из квартиры. Там же, на пороге, окончательно лопнуло терпение хозяина, потому что шла женщина не молча, а недовольно болтала про неких «профурсеток» и сомнительных девиц, которых он смеет водить при ребёнке.

– Вы только что оскорбили мою невесту и меня, – не выдержал он. – Радуйтесь, что вы не мужчина. И я последний раз убедительно прошу не вламываться в мою квартиру без стука!

– Видали мы таких невест, – попыталась она оставить последнее слово за собой.

Хмарин это позволил, хлопнув дверью гораздо сильнее, чем следовало. Потом глубоко вдохнул, прижался лбом к её прохладной поверхности, обшитой грубой кожей, и шумно выдохнул. Отстранился, потёр ладонями лицо.

Он понятия не имел, с какими глазами вернётся сейчас к Анне. Константину давно не было настолько стыдно, и её живой отклик не служил оправданием его поведению. Она молоденькая приличная барышня, а он – старше, опытнее, и он мужчина, в конце-то концов! И ладно бы просто поцеловал, но это явление Глафиры...

«Вот какого чёрта я не запер дверь?!

И какого чёрта набросился на Анну? Да, хорошенькая она, это бесспорно, но оправдание – так себе! Нашёл бы, дурак, какую-нибудь легкомысленную особу, коль приспичило, а не к приличной девушке под юбку лез!»

Мысленно ругая себя, Константин сунул руку в карман, нащупал портсигар. Страшно захотелось курить, но этого он себе точно не мог позволить. У него там – растерянная, напуганная и смущённая барышня сидела, вот и надо идти извиняться, а не переминаться, как нашкодивший школяр.

Так себя взбодрив, Хмарин ещё раз встряхнулся и решительно вернулся в комнату.

Анна же только порадовалась его длительному отсутствию: ей тоже требовалось время прийти в себя и успокоить колотящееся сердце. Хотелось бы думать, что от стыда и неловкости перед незнакомой женщиной, но до этой Глафиры Аскольдовны ей не было ровно никакого дела. То ли дело хмаринский поцелуй!

«Растаяла, разнежилась, вцепилась в него радостно. Дура! Даже мысли не возникло оттолкнуть. Стыдно-то как! Хорошо, матушка до этого позора не дожила...» – корила она себя.

– Анна, простите меня за это, – шагнул в комнату хозяин. – Было бесчестно пользоваться вашей неопытностью, а я ещё имел наглость назвать вас невестой. Простите.

– Оставьте, ничего такого не произошло, да и я виновата... – Она отвела глаза. Почему-то смущение быстро сменилось разочарованием и недовольством.

Неужели она от него нового поцелуя ждала, а не извинений? И верно – дура!

– Тут не о чем говорить, вина исключительно моя, – резко дёрнул он головой. – Обещаю вам, подобное больше не повторится.

Она бросила на него взгляд искоса и только коротко кивнула.

– Мне пора. Ряжнов и так сердиться будет.

– Да, конечно. Идёмте, я поймаю вам авто...

– Не стоит беспокоиться, с такой мелочью я прекрасно справлюсь, а вам и без этого есть чем заняться.

Хмарин подавал барышне шубу и помогал одеться в тишине ещё более неловкой, чем воцарилась после поцелуя и ухода Глафиры Аскольдовны.

Анна распрощалась ровно и сухо, вышла – а Константин привалился к закрытой двери спиной и тихонько стукнулся затылком. Сейчас он ощущал себя ещё более гадко и глупо, чем до этих извинений.

Теперь можно было спокойно закурить. Только уже не хотелось.

* * *

Со второй попытки в газете, которую сохранил Ладожский, нашлось нечто подозрительное. Лишь потому, что некрологи традиционно давались в конце и до них сыщик дошёл в последнюю очередь.

«В своём доме на Сиверской скончался в печальном одиночестве известный инженер-вѣщевик Алёшин, обладатель многих патентов» и так далее.

Едва ли в маленьком посёлке было два пожилых Алёшина.

Конечно, всё это могло быть странным совпадением, но – чёрта с два. У Ладожского в этом маленьком посёлке свой дом, Ладожский хранил где-то письма, и Ладожский ухватился за газету, в которой сообщалось о смерти Алёшина-старшего, после чего начал шантажировать Шехонскую письмами. Ну да, чистой воды совпадение!

Выходило, Ладожский то ли боялся вѣщевика, то ли было ему настолько стыдно, что не отваживался показаться на глаза. В самом начале следствия Хмарин уверенно поставил бы на первое, а вот сейчас сомневался. Убитый явно винил себя в смерти молодого поэта, и не очень-то легко, наверное, взглянуть в глаза старому отцу, потерявшему единственного сына.

Ехать на Сиверскую не хотелось, не хотелось два дня потратить, подтвердить подозрения и не получить ни единой новой зацепки. Но всё это сделать требовалось, значит, оставался единственный вариант: отправить туда кого-нибудь из агентов потолковее, с опытом, кому можно доверить обыск.

Хмарин успел отыскать одного такого, отдать ему поручение, а потом стало совершенно не до Ладожского.

В третьем участке Нарвской части, в доходном доме на Курляндской улице, против пивоваренного завода Дурдина, какой-то из рабочих то ли с перепою, то ли с одури устроил невероятное. Он заперся в верхнем этаже, в одной из квартир с пересданными углами, и грозился сжечь себя, весь дом и поубивать тех, кто оказался заперт с ним. То кричал о бомбе, то о канистре керосина. Никто не мог толком ничего сказать, и Шуховской, встревоженный происшествием, помчался туда сам, прихватив, не считая мелких чинов, пяток подчинённых покрепче и потолковее, в число которых вошёл и Хмарин.

Провозились до ночи. Пока навели хоть какое-то подобие порядка среди остальных жильцов дома, которые отчаянно пытались спасти от предполагаемого пожара свой скарб. Пока нашли и растолкали перепившегося дворника, потому что никто, кроме него, не мог сказать, что за человек там беснуется, – жильцы постоянно менялись и регистрационные книги хозяином велись из рук вон плохо. Дворник тоже не помог, сказал, что вроде буянил кто-то из гостей. Пока разобрались с планировкой квартиры, пока придумали, как добраться...

Всё это время Константин с досадой ловил себя на том, что глазами выискивает в собравшейся толпе каракулевую шубку Титовой. Прибыли и полицейские врачи, и фургон судмедэкспертов на всякий случай подогнали – говорили, что в квартире кровища и кого-то порезали. Только приехала не куколка, один из её коллег, и Константин не мог понять, чего в нём по этому поводу больше: разочарования или облегчения.

В деле выручили пожарные со штурмовой лестницей, которую решили спустить из мансардного этажа. Конечно, с дворовой стороны дома: не стоило и пытаться сделать что-то незаметно здесь, где толпились зеваки и жильцы и куда доносились крики преступника.

На штурм двинулись вчетвером. Первым полез начальник Нарвской части – юркий невысокий мужчина, вскрывавший любые замки с той филигранностью, какой могли позавидовать многие домушники. Хмарин тоже полез – ему позволяли возраст, сложение и физическая сила, всё-таки чиновники сыскной полиции редко занимались подобными упражнениями, работали больше головой. Взяли с собой пару городовых посильнее и помоложе, из отставных моряков.

Спускаться по шаткой лесенке на высоте пятого этажа было то ещё удовольствие, но зато мысли о куколке вылетели прочь.

В комнате нашлась молоденькая, насмерть перепуганная женщина с тихонько хнычущим годовалым ребёнком. Вытаскивать её через окно не стоило и пытаться, только убьётся, но расспросить попытались. Без толку: когда всё началось, она спала вместе с ребёнком, проснулась уже от криков и забилась здесь в угол, молясь и стараясь не привлекать внимания. Такое поведение полицейские искренне одобрили и велели продолжать в том же духе.

Скрутили бедокура быстро. Больше, чем он сам, проблем доставила пара невменяемых от принятого на грудь собутыльников, которые поначалу тряслись и прятались от буйного товарища, но при появлении полицейских мундиров решили оказать сопротивление именно им. Хорошо, что полезли вчетвером. Меньшим числом бы тоже, наверное, справились, но могло до стрельбы дойти, а так – повязали всех целенькими.

Бомбы не было, но воняло разлитым керосином, которым несостоявшийся поджигатель облил себя, всю комнату и людей в ней. Там же нашли труп заколотой неопрятной бабы лет сорока и ещё несколько пьяных женщин. Никто из компании не вязал лыка в достаточной степени, чтобы отвечать на вопросы, но общая картина представлялась банальной: выпивали вместе, что-то не поделили, и понеслась душа в рай.

Кто убил женщину – сыщики расходились во мнениях. То ли крикун, то ли кто из дружков, чем и спровоцировал бунт. Зато для Венедиктова из Бюро судмедэкспертизы нашлась работа, о чём он не преминул высказаться: мол, ну хоть не зря ехал и торчал тут несколько часов.

Баррикады как таковой не было, входную дверь перекрыли лавкой, так что и разбирать ничего не пришлось. Всю компанию повязали и отправили отсыпаться по камерам до утра, опросили остальных перепуганных жильцов, забившихся по комнатам. По большей части это были старики и женщины с малолетними детьми, все остальные топтались пока на улице, вернувшись с заработков или учёбы, так что оказать сопротивление пьяным было попросту некому. Да и сведений полезных от них добиться не вышло, буйного пьяницу никто толком не знал, только что звали его вроде Митькой.

Домой Константин в итоге прибыл к полуночи. Для разговора с Анной было уже слишком поздно, и он только порадовался, что об определённом дне визита к Марго они так и не договорились.

Титова о его занятости знала и без звонка. В Бюро о происшествии в Нарвской части сообщили, включая имена выехавших на место полицейских чиновников, среди которых назвали Хмарина. Но легче от этого знания не делалось. Вместе с тревогой за Константина Анну снедала досада – и на него, и на себя, – от которой никак не выходило отвлечься. Не помогала и работа в прозекторской, на которой Анна изо всех сил пыталась сосредоточиться. Да, обошлось без ошибок, но нервов и волевых усилий это стоило преизрядно.

Поцелуй до сих пор жёг губы, а ещё больше жгли строгие, правильные слова Хмарина.

Она всё ещё считала его совсем неподходящим мужчиной и не позволяла себе и мысли, что эта неуместная влюблённость может оказаться чем-то большим... Но глупое сердце сладко замерло от поцелуя. Вдруг Константину она тоже не безразлична? И может быть, не так уж страшно, что есть этот ребёнок, живут же как-то другие люди...

А потом были его правильные, холодные слова, и надежда опять сменилась сомнениями.

«Гадко и наивно думать о браке с мужчиной, который ничего не предлагал. Глупо было отвечать на поцелуй, вообще позволять Хмарину оказаться так близко! Он не образец обходительности, но точно не стал бы целовать силой, видя сопротивление. А я...»

С этими мыслями прошёл день, с этими мыслями она вечером приехала домой, с этими мыслями маялась перед сном – и проснулась с ними же, совершенно измученная, потому что снился ей тоже Хмарин.

* * *

28 февраля 1925 года

За завтраком Натан делился новостями о вчерашнем происшествии. Двух, потому что известие «о нелепой гибели Водовозова в полынье» тоже наделало шуму. Поначалу об этом он высказался осторожно, опасаясь волновать сестру – всё-таки они были дружны. Та не могла рассказать брату правду и пыталась смягчить слишком сухую реакцию, а потом и вовсе постаралась перевести тему – «жаль Водовозова, хороший был человек, но что тут уже изменишь!».

О событиях в Нарвской части Натан узнал от того же сослуживца, который рассказал о гибели Водовозова, и ночную историю тот расписал в красках. Пересказав, как Константин в составе штурмового отряда покорял пятый этаж, брат не удержался от подначки:

– Хмарин-то твой себя геройски проявил! Как пить дать наградят.

– Не мой он, и давай не будем о нём! – взмолилась Анна. – Довольно его с меня. Герой он там или не герой – это его дело.

– Он тебя чем-то обидел? – озадачился Натан. Она только недовольно передёрнула плечами, и брат повторил с нажимом: – Аня?

– Боже, да ничего он не сделал! – попыталась отмахнуться небрежно, но всё равно почувствовала, как щёки обжёг румянец. Потому что губы всё ещё помнили вчерашнее ощущение поцелуя, да и не только они... – Ничего такого, с чем бы я не могла справиться самостоятельно и что требовало бы твоего вмешательства.

– Чем больше ты говоришь, тем сильнее я в этом сомневаюсь и подозреваю худшее. – Натан смотрел серьёзно и строго, не принимая её попыток обратить всё в шутку.

– Не переживай, дядей ты в ближайшем будущем не станешь, так что худшего... Натан, я пошутила! – встревоженно осеклась она, видя, как потяжелел взгляд брата. Мягкий и спокойный человек, он редко выходил из себя, но если уж выходил – зрелище пугало. – Не было ничего такого! И не надо, пожалуйста, вступаться за мою честь, хорошо? Ещё мне драки вашей не хватало для полного счастья! Вот уж тогда точно позорище будет, если ты его на поединок вызовешь!

– Всё-таки есть за что? – криво усмехнулся он.

– Нет! – отрезала Анна. – Никаких поединков, пообещай!

– Посмотрим, – мрачно проговорил Натан.

– Не на что смотреть! Извини, я пойду одеваться. Не хочется опаздывать, а то Ряжнов опять ворчать будет, я сегодня на выездах.

Брат проводил её задумчивым взглядом. Он слишком хорошо знал сестру, чтобы не заметить её смятения и поверить в неуклюжую ложь. Случилось неладное. Вопрос только: насколько? Ясно теперь, отчего она так ровно восприняла смерть Водовозова, если другим голова занята. Тот – просто знакомый, хотя и добрый, а этот...

На счастье Анны, жили они с Хмариным в разных концах огромного Петрограда, так что узнать драматические подробности Натан не мог, иначе без поединка не обошлось бы. И дело вовсе не в том, что случилось на самом деле, а в том, какими подробностями обросла сцена в глазах окружающих.

Мальцева всё утро поглядывала на Константина задумчиво и недобро, но он спросонья не придавал этому значения и больше ворчал на Пашку, которая проснулась в крайне вредном настроении и принялась баловаться за завтраком. То у неё пирожки разговаривают, то из каши редуты на тарелке, и в результате в этой каше сама она, стол вокруг, и даже на пол попало...

Когда он ушёл к себе одеваться, женщина не выдержала и постучалась.

– Константин Антонович, что такое люди болтают? – спросила строго, прикрыв за собой дверь.

– Видимо, вы мне сейчас и расскажете, – хмыкнул он.

– Ничего смешного не вижу. Я бы, конечно, от души порадовалась, если бы вы оставили своё вдовство и нашли себе хорошую женщину, всё же и Пашеньке мама нужна, и вам женской руки явно не хватает. Но одно дело – приличная женщина, а другое – беспутных девиц в дом таскать! При ребёнке к тому же.

– А вы Глашку больше слушайте, – скривился он.

– Скажете, не было девицы? А между тем и дворник говорил...

– Не водил я сюда проституток! – огрызнулся Константин раздражённо. – У Глашки язык без костей и фантазия такая, что хоть бульварные романчики пиши. Приходила приличная барышня, по службе, а если кому-то что-то почудилось – то это его трудности.

– И про невесту вы ничего не говорили? – подозрительно поджала губы Мальцева.

– При таком внимании к моей жизни ни одна сумасшедшая в невесты не пойдёт! – проворчал он, от раздражения рывком перетянул ремень и, чертыхнувшись, принялся ослаблять. – Да и без него... – пробормотал себе под нос, поправил воротничок.

– Барышня-то та, которая в Пашкины именины заглядывала? – после короткого молчания спросила Мальцева миролюбивым тоном.

– Та. А что?

– Хорошенькая, – пожала плечами женщина. – Вам она подходит.

– Это чем, интересно? – Константина озадачила резкая перемена с гнева на милость.

– Ну хотя бы тем, что вы ею заинтересовались, – усмехнулась она. – Сколько можно о мёртвой горевать? Грешно это – покойников не отпускать. Это я старая уже, куда мне вновь замуж, а вы молодой ещё мужчина, здоровый, самое то девиц домой таскать!

– Вы уж определитесь, можно или при ребёнке ни-ни, – отозвался Хмарин, окончательно расслабившись. Ссориться с Мальцевой не хотелось, она ему за годы тоже стала почти родной.

– Ну надо ж было понять, что вы наворотили! – развела она руками. – А с предложением и свадьбой не затягивайте, нехорошо это, когда славненькую барышню этак полощут. Я-то Глашке высказала, но на всякий роток платок не накинешь.

Напутствовав его так, Мальцева вышла. Константин устало опустился на стул, потёр ладонями лицо.

Вот какого чёрта он не запер вчера дверь, идиот?

– Тя-ать... – голос бесшумно подкравшейся Пашки заставил его дёрнуться. – А ты правда нам собираешься новую маму завести?

– Подслушивала? – хмыкнул он, выпрямился и хлопнул приглашающе по колену. Дочь, конечно, тут же угнездилась на предложенном месте, обняла за шею. Сразу стало легче.

– Ну интересно же! – не стала она отрицать очевидное. – А я говорила, что Глашка противная и гадости говорит!

– Глафира Аскольдовна сложный человек, – вздохнул он. – Но язык и правда без костей...

– Так что, у нас новая мама будет?

– Не знаю. А тебе хочется? – спросил он.

– Не знаю, – нахмурилась Пашка. – С одной стороны, нам и без неё неплохо. Поселится тут какая-нибудь, корми её ещё! – проговорила она рассудительно, и Константин не сдержал нервного смешка. Дочь не обиделась, а продолжила: – Но с другой стороны, а чего у всех мамки есть, а у нас нет? Тюрина вон дразнится вечно! Издалека только. Знает же, что я вблизи в нос дам. – Павлина надула губы. – А если она красивая, то я Наташке нос и без кулака утру, вот.

– Красивая, – пробормотал Константин. Про службу Титовой, от греха подальше, не сказал. И так понятно, что Пашку это приведёт в восторг.

О том, что Титова ещё небось откажет, говорить не стал. Как и о том, что он и сам не понимал, действительно ли решил жениться. Впрочем, тут-то у него уже выбора и не осталось, считай. Он девушке репутацию испортил, ему и исправлять.

Если она согласится.

С этими мыслями он и отправился на службу, предчувствуя насыщенный после вчерашнего день. Конечно, происшествие на Курляндской улице относилось к Нарвской части, но помощь наверняка понадобится.

Так и вышло: начало дня прошло в допросах едва проспавшихся выпивох, которые путались в показаниях и валили всё друг на друга с таким пылом, что вызывали на себя самые серьёзные подозрения.

Потом к полудню пришло известие, будто бы в одной ночлежке отыскали рецидивиста Нариманова, агент подтянул городовых тишком, но потребовал и полицейского чиновника. Хмарин зашёл в кабинет за шинелью и оружием. Котиков сегодня отдыхал, как и большинство сыщиков, и встретить кого-то Константин не ждал. Тем более этого человека.

– Натан? А ты-то здесь зачем?

– Не догадываешься? – спросил тот хмуро.

– Неужели тоже моим моральным обликом озаботился? – усмехнулся сыщик.

– Слушай, ты! – Натан шагнул вперёд, сгрёб Хмарина за китель, так что тот от неожиданности едва устоял на ногах. – Ты что Анне сделал?

– Легче, Титов! – Константин был заметно выше и сильнее, но драться не собирался, поэтому примирительно поднял руки. – На честь твоей сестры я не посягал! Почти... – добавил он справедливости ради.

Не удержался. Несмотря на явно серьёзный настрой Натана, ему отчего-то стало смешно. Не потому, что он не воспринимал противника всерьёз; он не мог всерьёз воспринимать Титова противником. Ещё никогда Хмарину не приходилось драться из-за женщины, тем более выступая в роли обидчика. Всё происходящее казалось настолько нелепым и глупым, что относиться к этому как к чему-то настоящему не получалось.

У него. А Натан не сдержался, и резкий удар в живот оказался совершенно настоящим, без дураков.

Константин охнул от неожиданности, закашлялся – рука у сердитого брата оказалась очень тяжёлой, а он не ждал удара.

– Если ты... – выдохнул Титов гневно.

– Не было ничего такого, о чём ты подумал! – всё-таки ответил он, отдышавшись. – Слово офицера.

Несколько секунд они мерились взглядами, и Натан отступил, выпустив одежду Хмарина.

– Сразу сказать не мог?

– Растерялся, – буркнул Хмарин, одёрнул китель. – Тем более всё так глупо вышло...

– Что именно? – Титов всё ещё хмурился.

Константин поморщился – говорить об этом не хотелось, тем более в таких обстоятельствах, – но ответил:

– Я поцеловал Анну. Да, не надо было, но... Просто поцеловал, – уточнил он на всякий случай. Подошёл к своему столу, опустился на стул, махнул посетителю на место напротив – тот не стал отказываться. – Но в этот момент явилась соседка, а у неё язык больно длинный. Так вот и получается, что на честь Анны я вроде бы не посягал, но она всё равно пострадала. – Он помолчал, а собеседник не торопил, так и сидел напротив и молча разглядывал – не понять, с каким выражением. – Оно и к лучшему, что ты пришёл. Выходит, я же у тебя должен просить руки сестры?

– Тебе бы для начала с ней поговорить, – вздохнул Натан с лёгкой улыбкой, теперь заметно расслабившись.

– Что ты имеешь в виду?

– Я что угодно тебе сказать могу, но она всё равно сделает так, как сочтёт нужным. Или ты думал, она меня слушается, что ли? – усмехнулся он.

– Я вообще об этом не думал, некогда, – признался Хмарин. – То одно, то другое. Действую по ситуации. А впрочем, не удивлён... Думаешь, откажет?

– А это как спрашивать будешь. Аня младшая, но она из нас троих, пожалуй, самая упрямая, – с отчётливой теплотой в голосе проговорил Натан. – Если она себе что в голову вбила – всё, пиши пропало. Сдвинуть её с этой точки зрения ох как сложно. Думаешь, родители так сразу одобрили её выбор профессии? Куда там! Но так и не переупрямили. Так что, если она на твой счёт чего решила... – он развёл руками.

– А она решила?

– Мне показалось, что утром она на тебя сердилась, была расстроенная и очень грустная, вот я и подумал неладное. Ещё и эта история с Водовозовым...

– Которая?

– Да говорят, утонул он, под лёд на Васильевской стрелке ушёл вместе с автомобилем. Не слышал? Они же с Аней дружили, я уж и не знал, как ей новость сообщить, а она так спокойно отреагировала, я и подумал – есть проблема похуже. Ты извини, что я вот так...

– За дело, – отмахнулся Хмарин. – Ладно. Поеду я убийцу ловить... – Он поднялся из-за стола. – А с Анной поговорю. Сегодня, надеюсь, если не случится чего.

– Если что – я не против тебя в качестве зятя. – Титов крепко пожал протянутую ладонь.

– Ну хоть кто-то! – Константин криво усмехнулся.

* * *

Задержание прошло как по маслу: Нариманов был пьян в лоскуты, даже не очнулся, когда его сгребали с лавки в ночлежке. Но потом Хмарина сразу на входе в здание сыскной полиции развернули и отправили к свежему трупу. Очередная поножовщина с подозрением на уже знакомую банду.

На место преступления приехала Титова, в очередной раз заставив Хмарина с удивлением задуматься о том, как они умудрились за несколько лет ни разу не пересечься ни над одним трупом. Чудеса какие-то, ей-богу! Словно специально кто отводил.

При толпе народа, понятно, было не до разговоров о личном, но Анна держалась столь же холодно и отстранённо, как в первый день знакомства, и даже как будто ещё равнодушнее. Это неожиданно задело. Перед глазами она была другая – смущённая, с затуманенным взглядом, нежная, – и отогнать это видение удавалось с трудом.

Хмарин сердился на себя за это и за мальчишеские порывы. Хотелось щёлкнуть слишком строгую и сердитую Титову по носу, а лучше – схватить в охапку и уронить в снег.

Сдержался, конечно. Потом отвлекло ограбление, а там и вовсе выяснилось, что эти два дела – звенья одной цепи, к банде отношения не имеющие. Просто два дружка выпить хотели и нашли способ поживиться, а потом не поделили добычу, обычное дело.

Вечером приехал агент с результатами обыска в доме Ладожского на Сиверской и опросов. Местные помнили появление Евгения пару месяцев назад, сразу после смерти Алёшина, и вообще всю ту историю с сыном старого вѣщевика. Жалели его, но картёжника мало кто винил – не он же приставил мальчишке пистолет к голове! А вот про невесту молодого поэта никто толком ничего сказать не сумел. Да, была такая, все косу красивую вспоминали да что семья пару раз дом нанимала. Но старушка, которая сдавала семье дачу, давно умерла, а больше никто подробностей назвать не сумел и фамилию её не прояснил.

Наследником дома Алёшина выступил какой-то двоюродный племянник. Агент взял на себя ответственность связаться с ним и попросить разрешения осмотреть бумаги покойного – вдруг там найдётся что-то о девушке? К счастью, тот возражать не стал, но желал присутствовать, так что они договорились на завтра поехать туда вместе. Хмарин с лёгкой душой благословил поиски и поблагодарил деятельного помощника за инициативу.

А вечером он, не заезжая домой, направился к Титовым. Хотелось поскорее объясниться с Анной, да и... увидеть её тоже, что греха таить!

Весь день Константин пытался подобрать слова, но те не шли. Он никогда не испытывал трудностей в разговорах, на его службе иначе нельзя, да и в личном общении не терялся. А тут, стоило задуматься, представить её – хорошенькую, темноглазую, со строгим взглядом и нежными щёчками, – и нападал ступор. Что он ей сказать может?

«Или говорить не надо, надо поцеловать? Оно вроде недурно вышло...»

– Вы? – удивление Титовой, увидевшей гостя на пороге, выглядело неподдельным. – Зачем вы пришли? – спросила, но в дом впустила, за дверью держать не стала.

– Я думаю, нам необходимо объясниться, – ответил Хмарин, снимая шинель и вешая её при входе.

Так и не придумав никакого плана, он решил положиться на авось и импровизировать. Вдруг получится что-нибудь путное?

– Вы исчерпывающе всё объяснили ещё вчера, – отстранённо проговорила Анна. Знал бы кто, какой ценой ей давался этот тон! Но она изо всех сил старалась держаться достойно и не выдать волнения.

– Не всё, – упрямо качнул головой Хмарин, не показывая, как выбил его из колеи холодный приём.

– Ну что ж, проходите. – Титова провела его в гостиную, где до этого коротала время с книжкой.

Константин следовал за ней по пятам и с каждым шагом отчётливей понимал, что всё неправильно. Совсем. Не надо было сюда приходить сейчас, пока нужных слов не нашёл. Он... да он даже про кольцо не вспомнил, олух!

Но отступать было поздно. Чинно опустившись в кресло, Титова подняла на него тёмный непонятный взгляд.

– Итак, что вы хотели сказать?

– На самом деле я хотел просить вашей руки. – Хмарин садиться не стал, остановился в полусажени, и Анна пожалела о своей поспешности – не очень-то приятно было слушать его, глядя снизу вверх.

– Вы... что? – растерянно пробормотала она через пару мгновений, когда осознала смысл сказанного.

– Я хотел просить вашей руки. Я разговаривал с вашим братом, и он не возражает... – Константин осёкся, одёрнул себя, понимая, что говорит полную чушь.

– Брат не возражает? – переспросила она медленно.

– Всё же я скомпрометировал вас, – попытался зайти он с другой стороны. – Моё поведение было непростительным, и я должен...

– Вы ничего и никому не должны. – Анна резко поднялась. – Оставьте своё благородство при себе, на другой случай, а мне оно неинтересно.

– Послушайте, я...

– Нет, это вы послушайте! – резко оборвала Титова. – Я в ваших милостях и снисхождении не нуждаюсь. Замужество из благородства – это последнее, что меня интересует в жизни.

– Анна, это ни в коем случае не... – начал он увещевательно, растерянно, чувствуя себя форменным болваном. Не с того начал, не тем продолжил. А не более ли это оскорбительно выходит, чем давешнее поведение?

– Слышать ничего не желаю! – отрезала она. – Простите покорно, но, имея перед глазами иные примеры, ваше предложение я принять не могу.

– Какие примеры? – запутался он.

– Татьяны Шехонской, например. Или моей сестры.

– Той, что замужем за графом? – уточнил Константин. Чувство было такое, словно его ледяной водой окатило. – В таком случае и правда... Родословной я не вышел.

– Если вы так всё поняли, то нам и вовсе не о чем разговаривать. – Казалось, холоднее говорить она не могла, но – нет, вышло. Словно на стрелку Васильевского острова вернулся, опять река перед глазами поднялась – и хлещет за ворот тёмной водой с ледяной крошкой. – Ступайте, Константин Антонович, вместе с вашими милостынями и внезапными порывами. Не задерживаю.

– Всего доброго, – сумел выцедить Хмарин сквозь зубы, коротко поклонился и вышел на деревянных ногах.

Анна не двинулась с места. Стояла, слушая его шаги. В прихожей с силой хлопнула дверь, повисла тишина – а она всё стояла, не шевелясь.

Потом рассеянно подумала, что гость наверняка выскочил на холод как есть, и хорошо если не забыл шинель. Надо было пойти проверить, но пошевелиться всё никак не получалось, а через минуту она вовсе осела в кресло, потому что ноги не держали.

Слёз не было, было только горькое разочарование и пустота: «Вот, значит, какого он обо мне мнения? Что мне только титулованного дворянина подавай? Как он тогда сказал, на куклу похожа?.. Вероятно, для него так и есть, и ничего не поменялось. И к лучшему, что не поддалась минутному порыву взять – и согласиться. Влюблённость пройдёт, её можно пережить, а брак – навсегда. А какой брак может быть с человеком, который считает меня продажной? Зачем нужно супружество, которое предложено из милости и опасения за какую-то там репутацию? Подумаешь, единственный поцелуй! Да, такой, что голова и теперь кружится, стоит вспомнить, но... Ишь, выискался! Наверняка он не один такой, просто остальные лучше воспитаны».

Глубоко вздохнув, Анна обеими руками опёрлась на подлокотники кресла и тяжело, словно старушка, поднялась. На душе было тошно, губы дрожали, но позволять себе плакать она не собиралась. Нужно пойти и заварить чай, а с чаем, наверное, станет легче.

* * *

Константин и правда вылетел на улицу в мундире, но шинель на вешалке не оставил. С трудом попав в рукава, натянул её на пороге, вытряхнул из портсигара папиросу, закурил – чертыхаясь, едва ли не с пятой спички. Глубоко затянулся.

– Сударь, позвольте? – прозвучал за спиной недовольный голос.

– Что? Да, простите!

Он сообразил, что встал прямо перед дверью, отступил в сторону, освобождая дорогу. Уже без суеты, стараясь действовать спокойно, намотал шарф, небрежно сунутый прежде в карман, поднял воротник. Но так и замер у парадного подъезда, без спешки докуривая и пытаясь успокоиться.

«Всё было не так, это ясно, но – что именно?» – Константин прекрасно понимал, что весь разговор прошёл чёрт знает как, но никак не мог выбрать из вороха глупостей отдельные ошибки. А ведь умел, у него работа такая! Считай, сложный допрос провёл через пень-колоду. Исправить тут ничего нельзя, но хотя бы разобраться!

Докурил, достал вторую папиросу и на этот раз закурил сразу. Мокрый холодный воздух и горький табак прочищали голову, горло отпустил перехвативший его злой спазм.

Итак, что он сделал неверно? Ну, не считая забытого кольца и затрапезного вида после дня на службе.

Про Натана зря вспомнил. Тот говорил, что мнение брата не может стать решающим, так что – дурак. Ошибка? Ошибка.

Про репутацию заговорил. С барышней, которая преспокойно работает в морге и плевать хотела на то, кто и что думает. И ответила она соответственно: обидой. Вроде бы правильный поступок обернулся новой глупостью и ещё одной ошибкой.

Но окончательно вышла из себя Анна... почему? Кажется, разозлили Титову его слова о родословной. Они правда вышли неумными, ведь она меньше всего походила на охотницу за богатым и родовитым женихом, но... Даже сейчас, на холодную голову, он не понимал: а что ещё роднило сестру Анны и подругу? Он Ольгу Титову, или как она теперь по мужу, в глаза не видел! Татьяна... Ну жили они с мужем как будто дружно, и что?

– А что же это вы, сударь, на пороге стоите, не заходите? – послышался смутно знакомый голос, вырвавший Хмарина из оцепенения.

Рядом остановилась маленькая сухонькая старушка, и зрительная память не подвела: именно эту соседку он видел, когда привёз Анну домой после стычки с Вассером.

– Да я уже заходил, – честно ответил он и заметил у женщины пару тяжёлых корзин, которые та опустила на снег для передышки. – Позвольте вам помочь!

– А и помогите, – улыбнулась она не без кокетства. – Когда ещё за мной молодой блестящий офицер поухаживает. Вы нынче что же, снова от Титовых?

– От них.

– По службе?

– В некотором роде, – совсем уж откровенно соврать в лицо он не сумел. – Скажите...

– Марфа Сергеевна, – подсказала она понятливо.

– Марфа Сергеевна, а вы Титовых хорошо знаете?

– Да уж конечно. Почитай, на моих глазах все выросли. Дом-то у нас кооперативный, – она с видимым удовольствием выговорила редкое слово, – на паях строился. Илюша Титов с моим сыном вместе служили, вот они в это предприятие и включились. А и что, отличное дело придумали, недурно совсем. Без хозяина домового, у всех квартиры свои, ни с кем спорить за плату не надо... Так вот, как дом построили, так Илюша с супругой своей Наташенькой Егоровной и перебрался сюда. Она тогда как раз сына носила, а Олечке, старшей, чуть больше года было.

Не спрашивая, для чего это Хмарину вообще нужно, Марфа Сергеевна принялась охотно рассказывать о семействе Титовых и о своём – тоже. Старушка оказалась вовсе не покинутой, просто сын служил моряком на севере, а три дочери вышли замуж, но матушку не забывали, часто навещали вместе с внуками.

Титовы тоже оказались хорошей семьёй. Дружной. Настоящей. Такой, что и позавидовать можно. Константин плохо помнил Земцову, заменившую ему мать, и сейчас подумалось – именно из-за её ранней смерти у них не получилось такой же вот крепкой, тёплой семьи.

А ещё он понял, что надо написать Егору. Может, даже прямо сегодня, чтобы не откладывать на потом.

– А замуж Ольга Титова давно вышла? – усаженный за чай, Хмарин всё-таки постарался перевести разговор во времена более близкие.

– Всего пару лет. Ох и скандал громыхнул... Да вы не верьте, не так всё было! – сердито нахмурилась Марфа Сергеевна.

– Да я и о скандале ничего и не слышал, – он пожал плечами. – Что там стряслось?

– Ольга – красавица редкая, удивительная, – проговорила старушка. – Такие одна на сто тысяч встречаются. А Филька её, граф этот, неказистый ужасно, нескладный такой, не чета что Натану, что вам, например. И когда они сошлись, весь свет на яд исходил, что граф Гурьев на своё огромное состояние купил себе красавицу-жену, уродство своё прикрывать. – Сплетню она пересказала с очень обиженным видом, словно её это впрямую оскорбляло.

– Но это, конечно, не так?

– Любят они друг друга. Так любят, что дай бог каждому. Он в ней души не чает, и она его бережёт. Ну да у них и пример хороший. За Гурьевых-старших не скажу, а Илюша с Наташей тоже ведь душа в душу жили. А оно же только так и надо в семье, верно?

– Верно, – согласился Хмарин, чувствуя себя в этот момент идиотом в какой-то невероятной, невозможной, буквально-таки эталонной концентрации, хоть нынче же сдавайся в Палату мер и весов.

Про кольцо он, дурак, хоть и с опозданием, но вспомнил, а вот про кое-что поважнее – забыл напрочь. Ему чрезвычайно повезло, что барышня Титова – миниатюрна и благовоспитанна, а то не постеснялась бы с лестницы спустить. Поделом.

Ломиться в ночи с извинениями он не стал. Доизвинялся уже. Распрощался с гостеприимной хозяйкой, опять спустился на улицу и, закурив, неторопливо зашагал к Александровскому мосту. Поймать извозчика всегда успеется, а пока хотелось прогуляться и проветриться. До дома через полгорода пешком топать – не лучшая идея, но стоило какое-то время побыть в прохладном уличном одиночестве.

Теперь, когда он наконец осознал очевидное – чего именно может ждать от мужчины девушка, – Хмарин задался вопросом, с которого всё это стоило начинать: а ему-то что от неё надо?

Пришедшее в голову решение – брак для спасения репутации – было, конечно, очень порядочным и благоразумным, но не самым умным. Если разбираться, не столь уж сильно пострадало доброе имя Анны. Какая разница, что о ней скажут люди, которые никогда её больше не увидят? А он переживёт неделю-другую болтовни. Ради этого точно не стоило резко менять собственную жизнь.

Он не ухватился бы так за эту мысль, если бы она привлекала только своим благородством. В образчики чести и обходительности Хмарин никогда не метил, да и не годился.

Анна ему нравилась. По-настоящему нравилась. Не только очаровательной наружностью, но куда больше – своим характером и упрямством. Даже её профессия смущала уже по привычке, не всерьёз, а если копнуть глубже – под этим вялым неудовольствием обнаруживалось уважение к маленькой решительной барышне, которая способна проявлять подобное хладнокровие и стоять на своём.

Титова совершенно не походила на его жену – и, кажется, именно поэтому он даже не заметил, как и когда ею увлёкся. Хмарин всегда, сколько себя помнил, обращал внимание на девушек, подобных Павлине. Женственных, мягких, домашних и улыбчивых. Да, у покойной жены тоже был сильный характер, но он прятался за лукавым взглядом из-под ресниц и вкрадчивой манерой, и своего Паша добивалась мягко, тихо, исподволь. Его всегда забавляло в самом себе, как ловко Павлине удавалось вывернуть всё на собственное усмотрение – и устроить так, что он даже не замечал этого, принимая её решения как свои.

Анна была не такой. Куда чаще она не искала обходных путей, действовала прямо и разумно, больше по-мужски, чем по-женски. Константину нравилось дразнить это её упрямство, нравилась рациональность её суждений.

Как это случилось? Когда? Почему столько лет он даже не смотрел на окружающих женщин – и вдруг за несколько дней увлёкся барышней Титовой настолько, что воспользовался первым же поводом, чтобы сделать ей предложение?

Слухи – только повод и ничего кроме, иначе он просто не стал бы её целовать. Не пришло бы в голову задирать барышне юбку, не помнились бы так отчётливо тонкие, заледеневшие от студёной февральской воды лодыжки. Не испугала бы до такой степени угроза её жизни. Не пытался бы он таскать её за собой туда, где посторонней особе нет места, не рассказал бы о водяных и Нави и всём остальном, не искал бы повода снова притянуть её к расследованию, списывая своё собственное желание быть рядом на возможное недовольство Маргариты.

Он увлёкся ею всерьёз.

Нет, не увлёкся. Влюбился. Просто слишком давно не чувствовал ничего подобного, слишком привык к пустоте и одиночеству, которые лишь отчасти заполняла Пашка, и умудрился пропустить, какая минута всё изменила.

Сейчас, запоздало осознав всё это, Хмарин растерялся. Он отвык думать о будущем и что-то планировать. Нет, о дочери думал: ей надо было выучиться, вырасти, выбрать подходящего жениха. Но всё это было где-то настолько далеко, что пока не стоило внимания. Пока Павлина только начала учиться, и какие уж тут женихи!

Он совершенно отвык думать о себе и о том, чего хочется. Не из излишней скромности и жертвенности; просто слишком давно ему ничего не хотелось.

К изменениям в жизни предстояло ещё привыкнуть, а вечерний сырой Петроград, пахнущий близкой весной, оказался для этих мыслей отличной компанией. Хмарин не заметил, как ноги донесли его до дома – глубокой ночью уже, в темноте. Пусть за то время, которое заняла дорога, он не успел достигнуть умиротворённого спокойствия, но один важный вывод для себя сделал: каким бы странным это ни казалось, но жизнь продолжается. Он – живой, и не просто должен жить ради каких-то важных целей вроде будущего Павлины, но и хочет этого.

А ещё хочет, чтобы рядом была Анна, и непременно придумает, как этого добиться. Сегодня он сглупил, но завтра будет новый день и непременно найдётся выход.

Жизнь не кончается и не ограничивается прошлым. И как приятно не только знать это, но – чувствовать...

Глава одиннадцатая. До Калашниковской набережной

1 марта 1925 года

Не ставшую женой невесту Алёшина звали Фединой Марьей Николаевной. Повезло, агент нашёл пару писем от неё к Владимиру и несколько написанных после его смерти, к его родителям. Все они, кроме первого, были без обратного адреса со штемпелями случайных почтовых отделений центральной части города.

По первому адресу её помнили, но смутно. Лучше дело обстояло с отцом, чиновником двенадцатого класса из городского департамента благоустройства, но и он с семьёй съехал с квартиры перед той дачной историей – а после не появился, очевидно наняв другое жильё. Запрос о нём в департамент отправили, но учреждение это было едва ли не самым большим и бюрократически запутанным в Петрограде, если не считать военных и дворцовых учреждений, содержало два с половиной десятка подразделений, а в каком именно состоял Федин – никто не знал.

По большей части Хмарин в этот день занимался другими делами, а голова была и вовсе занята неслужебным вопросом: он по-прежнему не мог придумать, как вновь объясниться с Анной. В молодости, не лишённый обаятельного нахальства, он легко мог придумать уловку, чтобы привлечь или удивить понравившуюся ему барышню, а тут... Сложная она всё-таки, гордая, самостоятельная, как бы ещё сильнее всё не испортить!

Колечко подобрал, это оказалось самое простое дело, и с размером должен был угадать. Но как уговорить Анну его принять, как вообще заговорить, чтобы она согласилась выслушать? Извиниться стоило, конечно, но вряд ли она после предыдущих извинений достаточно смягчилась к нему, чтобы разрешить ещё одни. Да и получатся ли они лучше? Хмарин надеялся, что на этот раз во всём разобрался правильно и решение принял верное, но ему ещё Анну в этом убедить надо!

День тёк своим чередом в привычной рутине, вечер неумолимо близился, а яснее не становилось.

Зато о Маргарите он предсказал правильно: когда позвонил договариваться о встрече, ведьма первым делом спросила, приведёт ли он «хорошенькую куколку», а в ответ на неуверенность – решительно заявила, что без неё может и не являться. Других знакомых подобного толка у Хмарина не водилось, а обращаться за помощью к незнакомым – хотелось ещё меньше. Прекрасный повод вновь увидеться с Анной, провести с ней вечер, и, может быть, подвернётся возможность...

Разведка позволила установить, что сегодня Анна работала в прозекторской и с материалами в лаборатории, Ряжнов, выступивший агентом Хмарина, посмеиваясь, сообщил, что часов в шесть сможет отпустить барышню на свидание. Константин против такого толкования их встречи не возражал, условился только, чтобы старик не болтал и не испортил сюрприза – в этом на него можно было положиться.

Анна же, не знавшая о выводах Хмарина и его решении, день прожила в весьма дурном настроении, как и прошлую ночь. Спать она ушла рано, чтобы не встретиться с братом, поплакала в одиночестве от обиды, сумела выспаться – но встала совершенно разбитой и с тяжёлой головой. Ничего приятного, зато Натан не расспрашивал, списав дурное настроение на самочувствие. Рассказывать брату о вчерашнем она не собиралась.

Попеременно Анна то сокрушалась, то сердилась на Константина, то жалела о своей горячности – то корила его за чёрствость. Надежда на лучшее спорила с обидой и мыслями, что на этом их роман кончился, не начавшись, и Анна, совершенно измучившись, нашла утешение в работе.

Первый календарный день весны прошёл без неожиданностей. Горожане бедокурили не больше обычного, попавшие на стол покойники не преподносили сюрпризов. Это, с одной стороны, радовало, потому что дурное настроение заставляло с недоверием относиться и к собственному мастерству, а с другой – удручало, потому что интересная, нетривиальная задача могла бы встряхнуть.

Домой вечером совершенно не хотелось. Одного дня оказалось недостаточно, чтобы вполне успокоиться, и Анна попросту боялась предстать перед братом. Натан видел её насквозь, а рассказывать ему о вчерашнем она ещё не была готова. Только задержаться серьёзного повода не нашлось, да и Ряжнов поглядывал с каким-то странным выражением, словно всё понимал. Начальник особой чуткостью не отличался, поэтому подобное его поведение ещё больше расстраивало Анну. Это же насколько дурно у неё выходит держать себя в руках, если даже Платон Платонович заметил?

Он выдворил её на обед, а вечером зашёл в прозекторскую, окинул одобрительным взглядом свежезашитый Титовой труп, скомандовал поскорее заканчивать заключение и уходить, оставив уборку санитарам. Анна лишь покорно кивнула и даже не стала тянуть время – ребячество это.

Тем сильнее было изумление, когда она шагнула в комнату отдыха.

– Вы?! Что вы здесь делаете? – возмутилась она, когда явно ожидавший её Хмарин поднялся со стула. С ним одновременно встал и Ряжнов, с интересом поглядывая на обоих.

– Мы же договаривались ехать к Маргарите вместе, – напомнил он. – Она решительно отказалась встречаться со мной без вас, а дело надо довести до конца.

Анна несколько мгновений молчала, застыв в проходе. Внутри клокотали злость и обида. После вчерашнего он явился как ни в чём не бывало, сидит тут, ждёт, весь такой спокойный, улыбается насмешливо... Как же злила сейчас эта улыбка! Не помогали самоуговоры о том, что мимику искажают последствия ранения. Казалось, он по велению души ехидничает и не смотрит – дразнится!

«Залепить бы ему пощёчину! Да поздно уже, вчера надо было!»

– Хорошо. Едем к Маргарите, – выцедила она сквозь зубы, одолев гнев и порыв гордо хлопнуть дверью.

Если он ехидничает, ни в коем случае нельзя дать понять, что её это задевает, а если нет – она и вовсе дурой будет выглядеть, начав ругаться. Наверное, это лучший выход из положения: делать вид, что ничего не случилось и что, кроме дел службы, их ничто не связывает. Ну и ладно. Можно подумать, её это волнует!

Волнует, конечно. И взгляд его пристальный, и весь он сам – стоит небрежно, орясина стоеросовая! Спокойный, словно... да дубина он и есть!

Халат остался в комнате при прозекторской вместе с фартуком, и Анна направилась к шкафу, в котором на плечиках висел её жакет. Возня с одеждой и скрипучей дверцей позволила выгадать ещё несколько секунд и заставить себя разжать зубы, глубоко вздохнуть и удержать всё, что хотелось высказать. Она даже сумела не шарахнуться, когда Хмарин возник рядом и придержал жакет, с которым Анна вступила в противоборство.

Она прекрасно держит себя в руках, она никогда не позволяла себе ни на кого срываться, но... Видит бог, сейчас искушения было больше, чем когда-либо в жизни! «Ну почему, почему он такой чугунно-непробиваемый, равнодушный и безразличный? Почему угораздило влюбиться именно в этого человека?! Намертво застрявшего в своём прошлом, до сих пор любящего умершую жену – если он вообще способен на чувства. Неужто не могла найти кого-то более подходящего?»

Когда Хмарин подавал шубу, Анна даже сумела ему благодарно кивнуть. Тепло попрощалась с Ряжновым, наблюдавшим за молодёжью сквозь задумчивый прищур, и шагнула за вежливо открытую Константином дверь.

На улице она подобралась, ожидая, что Хмарин заговорит о вчерашнем, но он только предложил пройтись до угла, где можно было взять мотор. Ничего не сказал и тогда, когда Анна проигнорировала предложенную руку, и разговор через пару мгновений завёл...

– Удалось выяснить, как звали невесту Алёшина. Надеюсь, Маргарита сможет сказать о ней что-нибудь.

Анна метнула на мужчину недоверчивый взгляд, но тот оставался невозмутимым. Казалось, и правда не собирался обсуждать вчерашнее, даже наедине. Считал, что говорить не о чем? А она...

– А её саму найти не удалось? – Титова заставила себя отодвинуть переживания. Голос прозвучал ломко и холодно, но Хмарин, если и заметил, виду не подал.

Пока дошли, пока взяли автомобиль – договаривался с шофёром, конечно, Константин, – успели обсудить новости по делу, которых оказалось совсем немного, и в дороге продолжили. Полагаться на одну только Маргариту, конечно, было нельзя, поэтому обсудили шансы получения нужных сведений, новые возможности поиска, вероятность того, что Федин-старший жив...

И к тому моменту, когда автомобиль остановился у нужного дома, Анна с удивлением поймала себя на том, что снова может спокойно разговаривать с Хмариным. Да, по-прежнему было и горько, и больно, и обидно, но... сейчас эти чувства уже не мешали держаться достойно. И помощь Константина при выходе из машины она приняла без дрожащих пальцев.

В прихожей квартиры Маргариты они неожиданно столкнулись с собирающимся уходить гостем – темноволосым мужчиной средних лет с красивым лицом, в котором читалось что-то греческое, и светлыми глазами. Стройный, элегантный, хорошо одетый, он производил приятное впечатление, вот только взгляд казался уж больно пронзительным. Все гости и хозяйка расшаркались, в достаточно просторной комнате стало тесновато: помимо них, присутствовала ещё крепкая горничная, которая принесла уходящему мужчине пальто. Представлять их всех друг другу хозяйка не спешила.

Анна узнала знаменитого гостя Маргариты – она не раз видела его в лицо – и даже не очень удивилась его присутствию. Хмарин же упоминал, что Маргарита очень непроста и многих знает.

Изумило её другое.

– Вы же Титова... Анна, – припомнил мужчина. Говорил он медленно и вдумчиво, словно взвешивая слова. – Сестра штабс-капитана Титова, верно?

– Поручика, – поправила Анна нехотя. – Да, верно.

– Досадно, что вся эта история не обошлась без потерь для него, – нахмурился гость. – Но главного он не потерял, правда? Передавайте ему мои наилучшие пожелания на новом месте службы. Уверен, там он будет счастлив и быстро восстановит чин.

– Всенепременно, – пообещала Титова, едва удержавшись от бестактного вопроса, откуда ему известно о переводе брата. – Благодарю за участие, уверена, Натану будет приятно.

– Взаимно! Прошу простить моё бегство, но, увы, дела! – Он наконец раскланялся и вышел, оставив Анну недоумевать.

– Общие знакомые? – Хмарин с вопросительной иронией приподнял брови, непонятно к кому из женщин обращаясь.

– Просто ты – дикарь. – Подошедшая Маргарита поманила Константина к себе и поцеловала в щёку. – Его знает весь Петроград и половина России. Правда, не все в лицо.

– Думаешь, я что-то теряю от этого? – усмехнулся тот.

– Едва ли ты способен оценить прелесть современной поэзии.

– Ах, это ещё и поэт! – всерьёз удивился Константин. – Поражаюсь широте твоих знакомств.

– Удивительно, что мне удаётся тебя чем-то удивлять! – засмеялась она. – Но твоя барышня смотрит на меня весьма недобро...

– Нет, что вы, – поспешила заверить Анна. – Просто неожиданно было вот так встретиться с Блоком и узнать, что он в курсе жизненных перипетий моего брата. Натан обожает поэзию, но их личное знакомство для меня сюрприз.

Маргарита молча улыбнулась в ответ на эти слова и, наконец опомнившись, пригласила гостей в комнаты. Расселись, светски говоря о поэзии. Анне очень хотелось задать один прямой вопрос, но она пока сдерживалась – прислуга хлопотала, накрывая к чаю. Зато потом, когда они остались втроём – дамы у низкого столика, отказавшийся от угощения Константин немного в стороне в кресле, – не выдержала.

– Скажите, а господин Блок, он тоже – из ваших? Из колдунов?

Ведьма лениво, по-кошачьи улыбнулась и проговорила:

– Костя, выходит, не стал скрытничать? Чудесно, я думала, он гораздо дольше телиться будет. На свадьбу напрашиваться не стану, всё же я с пониманием, нечего мне там делать...

– О какой свадьбе вы говорите?

Анна могла гордиться собой, потому что вышло холодно и с достаточной долей светского изумления, даже голос не дрогнул, хотя внутри всё замерло и оборвалось от этих слов. От очередного напоминания о том, что ещё не успело отболеть.

– О! То есть я поспешила его похвалить, Костя всё-таки ещё телится? Смотри, Хмарин, уведут твою куколку...

– Я не его и тем более не куколка! – взорвалась Анна, вскочила.

– Ой ли? – не впечатлилась хозяйка.

– Маргарита, прекрати! – Хмарин поднялся с места машинально, только потому, что встала Титова, голоса не повысил, но всё равно в сказанном почудился предупреждающий рык. Хозяйка замерла и обхватила обеими руками большой живот, словно ждала от гостя какой-то опасности. Константин заметил это, нахмурился, но договорил, не изменив взятого строгого тона: – Мы к тебе по делу пришли, а не развлекать. Будешь говорить – говори, а нет – так я другого умельца найду. Ты сильная, но не одна в городе.

– Сядьте вы оба, – со вздохом проговорила Маргарита, поглаживая одной ладонью левый висок. – Как же тяжело с вами, молодыми, да ещё без согласия... Откуда мне было знать, что вы поцапались? Давай своё дело да проваливай.

Анна, растерянная и смущённая, села первой. Стало неловко – и за свою вспышку, и за сделанные Маргаритой выводы, и особенно за заступничество Хмарина. Оттого, что вышло у него всё слишком резко, и оттого, что ей, несмотря на наружное недовольство, было приятно.

Хмарин не стал спорить, коротко обсказал обстоятельства – орудие убийства, место, время – и упомянул Федину Марью. Не забыл даже о лопарском^[6] происхождении её матери.

Тишина повисела пару минут. Маргарита задумчиво хмурилась, поджав губы и глядя в никуда, потом бросила коротко: «Здесь побудьте» – и вышла. Вновь стало тихо и невыразимо, отвратительно неловко. Анна отчаянно пыталась подобрать тему для разговора, чтобы заболтать это натянутое молчание, но на язык настойчиво рвались прямые и резкие вопросы, которые могли только скандал вызвать, а не смягчить обстановку.

Поначалу ей показалось, что Хмарин никакой неловкости не испытывает, но он вдруг поднялся и прошёл к открытому роялю. Небрежно пробежался пальцами по верхним октавам, расколов тишину. Инструмент умолк, но ненадолго, Константин сел к нему. Взял несколько отдельных аккордов. В тишине бросил взгляд на Анну, и та поспешила отвести глаза, чувствуя себя пойманной на месте преступления и досадуя на это чувство.

Ещё несколько тяжёлых секунд тишины, и длинные пальцы мужчины медленно затанцевали по чёрно-белым клавишам.

Музыка успокаивала. Играл Константин известный печальный романс, и долгие, тягучие, веские звуки рояля заполняли собой гостиную, вытесняя напряжение.

Музыка оборвалась вдруг, на середине. Анна не сразу осознала, где находится и что происходит, а когда мужчина заговорил – вздрогнула.

– Инструмент расстроен, верхние три октавы. Что ты с ним сделала? В прошлый раз всё нормально было.

Только к концу короткого монолога Титова сообразила, что обращаются не к ней, и заметила стоящую на пороге хозяйку. Как увидел её Хмарин, ни разу не повернувший головы, – загадка. Как он заметил неладное в рояле – Анна тоже не поняла, она никогда не отличалась чутким слухом.

– Катька, растяпа, вазу опрокинула, – проворчала Маргарита и не спеша, вразвалочку, прошла к своему месту.

К счастью, заговаривать о постороннем она не стала и поддевать Хмарина его неожиданным добровольным музицированием – тоже.

– Ведьмы я такой не знаю – Марьи Фединой, фамилия незнакомая. Да вам и не ведьма нужна.

– А кто? – подбодрил Константин, потому что женщина умолкла.

– Дух какой-то. Уж извини, я в этих северных племенных тонкостях не разбираюсь так, чтобы указать определённо...

– Какой ещё дух? – вздохнул Константин. – Я про них вообще ни черта не знаю...

– Раны, которые ты описал... Уж больно на когти ледяные похоже, разве нет?

– Только прямые, – хмурясь, подтвердила Анна.

– Колдуны, ведьмы... Мы со словами работаем, с камнями и цветами, с запахами. Почти с тем же, с чем и вы, просто чуть иначе. У вас всё больше на уме и науке, у нас – на чутье и чувствах. Навь нерациональна с человеческой точки зрения, и на нас это сказывается. А лопари, да и многие другие народы – в Сибири и дальше до океана – на шаманстве держатся. И вѣщевики, и жiвники, и колдунов подобие – они различия не делают. Просто у одного шамана лучше с камнем и амулетами выходит работать, а у другого – с болезнями. Но это общее, а есть ещё духи.

– Они чем-то отличаются от водяных, леших и прочего? – деловито спросил Хмарин.

– И да и нет, – повела Маргарита плечами. – Так-то параллель верная, но... Наша нечисть – она вся с характерами. Последняя кикимора на самом захудалом болоте и та – личность. – Улыбка женщины стала насмешливой, явно вспомнилось что-то из собственного опыта. – А эти ближе к животным, а то и глупее. С именами и силами, словно языческие боги, тоже имеются, но их куда меньше. Среди нашей нечисти нет никого столь тупого и злобного, одержимого одним стремлением – убивать, а там – дополна. Вредоносные духи, вернувшиеся безликие мертвецы... Вот какого-то такого эта Федина и позвала.

– А говоришь, ты в этих суевериях не понимаешь, – заметил Константин.

– Это на следующий вопрос ответ – как вам её ловить и что она может. Тут я не советчик. Насколько этот дух силён, как она его вызвала – понятия не имею.

– Если это вообще она сделала, – напомнил сыщик.

– Я могу карты разложить, если не веришь, – улыбнулась ведьма, ещё больше развеселившись, когда Хмарин недовольно скривился в ответ на это предложение. – А даже если не она, искать всё одно надо шамана. Лопаря или якута случайного – тут, пока не поймаешь, не разберёшься, а я тонкостей не знаю и не угадаю. Ледяные когти – их след, да и шуба пропавшая...

– А что с шубой? – удивился Константин, который об этом, конечно, упомянул для полноты картины, но всерьёз от Маргариты ответов не ждал.

– Шаманы задабривают духов едой и прочими дарами.

– Ерунда какая-то, – растерялся он. – Зачем духу шуба? А портсигар с часами не устроили, значит?

– Ох, Хмарин, ты как будто... – проворчала она, но глянула на Анну, не закончила и махнула рукой. – Не подходи к нави с людскими мерками. Вспомни сказки! Всякая навья тварь свои дары любит. Шаманы, насколько я знаю, всегда отдариваются охотничьей и рыболовной добычей, а духу что за разница – свежая туша или резаный мех! Шуба-то – богатый дар. Волк, да не один, да не облезлый, а лучшие шкуры. Ну и шапка, и сапоги на закуску, наверняка хорошей кожи.

Больше ничего по делу Маргарита посоветовать не смогла. Она и этого-то всего не знала, но подсказала семейная книга – та самая, которую женщина принесла с собой и чей переплёт то и дело поглаживала не менее любовно, чем собственный живот.

Ведьма зачитала несколько коротких отрывков, записанных её бабкой, которой довелось соприкоснуться с чуждыми традициями. Было там про Духа оленей, про духов мертвецов и ветров, про практики и возможности... Ничего впрямую подходящего к делу Ладожского, но подозрения укрепились: нечто с большой силой налетело на мужчину, вонзило ледяные когти в человеческую плоть, опрокинуло его на лёд канала и исчезло, оставив в ранах ледышки. А шуба пропала вместе с обувью, прихваченная духом, и не странно, что тело при этом никто не потревожил, пытаясь раздеть.

– Если это Марья, почему она так долго ждала? Неужели все эти годы мечтала отомстить и воспользовалась первой возможностью? – пробормотала Анна.

– Каждый справляется с болью потери по-своему. Или не справляется, – спокойно ответила Маргарита, отложила книгу. – По мне, это глупо – столько лет горевать о мертвеце, но не всякий способен отпустить и жить дальше. – Говорила она как будто о Фединой, но Анна всё равно не удержалась от короткого взгляда на Константина, который встретил эти слова с каменным лицом. – Человеческая любовь – вообще штука глупая. И сама по себе, и люди от неё глупеют... – Скривившая полные губы усмешка была едкой, но продолжать тему хозяйка не стала, а гости предпочли сделать вид, что не заметили намёка. – Может быть, Марья ваша и не особо горевала, но встретила обидчика – и решила припомнить. Такое тоже бывает. Костя поймает – спросит.

Они засобирались прощаться вскоре после этого. Маргарита послала служанку к дворнику, чтобы тот поймал извозчика, и, когда гости вышли, их уже дожидались санки, запряжённые хорошей, крепкой лошадкой.

Анна бы предпочла куда более просторный автомобиль, где не пришлось бы тесниться и прижиматься на узкой скамейке к Константину, пусть и сквозь слои одежды, но привередничать не стала.

Копыта равномерно перестукивали на лёгкой рысце, позвякивала сбруя, возница едва слышно мурлыкал себе под нос что-то частушечное – громкое пение в городе вечером строго запрещалось. А седоки ехали в гнетущем молчании.

От мыслей в голове было тесно, и думалось не о деле. Маргарита напоследок разбередила Анне душу, и с каждым кварталом той делалось всё горше и печальней. «Ясно же, на что она намекала: Хмарин до сих пор любит покойную жену, и в этом ведьме наверняка можно было верить. А я... Ко мне, верно, адресовалась часть о глупости влюблённых. Вот уж золотые слова! Жаль, рецепта, как от этого чувства избавиться, ведьма не подсказала. Да его и не существовало наверняка. А может, есть средство? – подумала вдруг Титова. – Всякие приворотные и гадальные штуки, если суеверия не врут, дело самое колдовское. Вдруг Маргарита поможет?»

Обдумывала такой выход Анна со смесью скептицизма, иронии и малой толики отчаяния. Церковь учила, что всякое колдовство – зло и верить ему нельзя, но если разобраться, то и силы жiвницы мало от этого отличаются...

Возле дома Хмарин помог ей выбраться из саней – Анна и не заметила, как быстро они докатились до Выборгской стороны. Прохладно попрощалась, шагнула в просторный светлый холл, кивнула в ответ на приветствие швейцара, ответила обычной любезностью и зашагала к лестнице, угрюмо глядя себе под ноги и на ходу расстёгивая шубу.

Она почти миновала второй этаж, когда некая сила вдруг схватила за плечи и резко развернула прямо на ступеньке. Титова вскрикнула от неожиданности – и ахнула.

– Вы?! Да что вы...

Продолжить Хмарин не позволил. Поймал в охапку одной рукой, второй накрыл затылок, поцеловал – так, что дыхание перехватило. Ещё более решительно и нахально, чем в прошлый раз.

Оттолкнуть его Анна не сумела. В первый момент так растерялась, что не нашла ни слов, ни возражений, а потом облило жаром с ног до головы – и смыло все возражения. Целовал Константин уверенно, настойчиво, жадно и совершенно неприлично, но Анна только отчаянно цеплялась за борта распахнутой шинели. Отвечала она уже увереннее, чем в первый раз, уже легче и охотнее, и вовсе не думая о том, где они находятся.

Хмарин соображал куда лучше, так что через некоторое время остановился. Шумно вздохнул, прижался губами к её лицу возле носа, коснулся лба – и слегка отстранился.

– Аня... – выдохнул хрипло, едва слышно. – Я... совершеннейший осёл. Вчера... Я такого наговорил, самому тошно. Прости!

– Мне вчерашних извинений...

Но разойтись опомнившейся барышне и вывернуться из его охапки – и когда только рука оказалась под шубой, а не поверх? – Хмарин не позволил. Вновь поцеловал – легче, нежнее, и Анна вновь сдалась почти сразу, обмякла в его объятиях.

– Не сердись, – тихо вымолвил он возле её губ, оборвав поцелуй. – Я был неправ. Во всём почти. Одно верно: я хочу, чтобы ты стала моей женой. Потому что люблю.

– Это вы за сутки так переменились? – едко и неуступчиво спросила Анна, упёрлась в его грудь обеими ладонями. Хмарин смягчил хватку, но объятий не разомкнул.

– За час понял, а потом думал, как к тебе подступиться. Видишь вот – так ничего и не придумал!

– Как можно не понять сразу, что чувствуешь? – проворчала Титова сердито. Но ладони её ослабли, снова ухватились за шинель мужчины, да и недовольство выглядело неуверенным – не злым, а испуганным.

– Когда годами не чувствуешь ничего – немудрено пропустить. – Его обычная кривая улыбка вышла сейчас неловкой, почти смущённой. – Я только вчера себя живым осознал. Из-за тебя. С тобой... Вчера сплоховал от неожиданности, но теперь уж не отступлюсь.

– От чего это, интересно? – буркнула Анна.

– От тебя. Сейчас откажешь, на пятый раз – тоже, на десятый согласишься.

– С чего бы вдруг? Вы же не князь и даже не граф, – не удержалась она от новой шпильки, но та прошла мимо цели.

– Такая уж твоя нелёгкая доля!

– Да вы...

Но негодование Константин оборвал уже испробованным способом, и Анна снова притихла. Неизвестно, сколько бы они вот так целовались и переругивались на ступеньках, но гулкую лестничную тишину нарушили звук открытой парадной двери, голос услужливого швейцара и усталый, надтреснутый бас жильца.

Анна вздрогнула, отстранилась. Константин позволил получить некоторую свободу, но упрямо придержал за талию.

– Что у вас за манера такая – объясняться на бегу? – раздосадованно пробормотала она.

– Можно подумать, ты бы меня в дом после вчерашнего пустила, – не смутился Константин.

Такого, пожалуй, смутишь!

– Это же полковник Тюрин! – упёрлась Анна в его грудь, прислушиваясь к голосам в холле. – Он во втором этаже живёт и поднимается по лестнице... Пустите!

– Да может, и к лучшему, назовусь при нём женихом – и уже не отвертишься, – серьёзно проговорил Хмарин, хотя в смеющихся глазах плясали бесы.

Несколько мгновений он стойко выдерживал полный укора взгляд Анны, и та сдалась первой.

– Бог с вами, идёмте в дом!

Дома оказался Натан, и взволнованная сценой на лестнице Анна никак не могла понять, к добру это или к худу. Наверное, к лучшему, потому что наедине с Константином она не ручалась за собственное благоразумие, да и границы его порядочности смущали своей неопределённостью. Анна не могла угадать, сколько в его готовности всерьёз скомпрометировать её насмешки, а сколько – правды.

Прекрасно сознавая, что брат видит её насквозь – да и как не увидеть, если щёки то и дело вспыхивают, глаза неловко поднять от пола и губы почти дрожат, – Анна сообщила, что пригласила Хмарина на чай и обсуждение дела Ладожского. Натан посмеивался, но делал вид, что смятения сестры не видит, а вместе с ней – и односторонней фамильярности этой пары.

Обсуждать при брате колдовские дела никто не стал, но и без прямого указания на способ убийства упомянуть возможную месть было уместно.

– Почему-то её имя кажется мне знакомым, – заметил Натан. – Марья Федина... беда с этими простыми именами, вечно путаются в голове!

– Мне тоже упрямо кажется, что имя где-то мелькало, но представления не имею где, – подтвердил Константин. – В картотеке такой нет, я проверил, паспортов несколько. Нужную я отыскал по имени отца, да проку никакого. Надеюсь, завтра что-нибудь прояснится. Но мотив уж больно странный.

– Отчего же? Иной раз люди в себе обиду десятками лет носят, а тут – молодая впечатлительная барышня! Смерть жениха наверняка стала для неё ударом. Обычно от такого оправляются быстрее, но не все. – Натан глянул на сыщика очень выразительно, а тот и спорить не стал, только пожал плечами.

– Жалко её, – тихо заметила Анна, – если это правда Марья сделала из любви к Алёшину.

– Жалко, – согласился брат. – Но права убивать ей это не даёт. Алёшин сам хорош, никто ему пистолет к виску не приставлял. Горе ослепляет куда сильнее любви...

Они немного поговорили на отвлечённые темы, потом Анна вспомнила встречу со знаменитым поэтом и передала привет, не вдаваясь в подробности, и разговор закономерно свернул к стихам. Ненадолго: Титовы и без того нередко об этом спорили, а Хмарин, куда больше увлечённый музыкой, к стихосложению относился со всех сторон прохладно.

А вскоре Натан под надуманным предлогом оставил пару наедине, и в гостиной повисла неприятная тишина.

– Вам, должно быть, завтра на службу рано, – проговорила Анна. Намёк вышел слишком прямым и грубым, но на другое ей сейчас не хватило фантазии.

– Пустое, – отмахнулся Хмарин. – Я бы предпочёл сначала получить твой ответ.

– Вы его получили, – ответила Анна, отводя глаза. – И он не изменился.

– Сердишься, – проговорил мужчина медленно, задумчиво, но вроде бы без негодования. – Я снова где-то промахнулся?

– Нет, отчего бы? – с ядом в голосе ответила Анна. – Именно так люди и объясняются в чувствах. На ходу или на лестнице...

Договорила – и растерянно вскинула взгляд, потому что Хмарин на этих словах упруго поднялся со своего кресла. Прочитать что-то по его лицу было решительно невозможно. Мелькнула мысль, а не погорячилась ли она, а следом пришла другая, злая: если обидится – значит, не так уж она и нужна ему.

К двери Константин не пошёл, приблизился к сидящей Титовой и вдруг опустился подле её кресла на колени. Анна в недоумении подняла брови, не понимая, в нём ли беда или в ней, потому что этот, казалось бы, торжественный жест выглядел так буднично и почти небрежно, что снова кольнула глупая обида. Однако она мигом растаяла, когда мужчина бережно взял её ладонь в свои. Смотрел он при этом так тепло, ласково, с таким пониманием, что отчаянно захотелось вырвать руку и убежать. Но Анна, конечно, осталась, заставила себя медленно вздохнуть и унять колотящееся сердце, сохранить спокойствие на лице и прямую спину.

– Я исправлюсь, обещаю, – проговорил он мягко, коснулся губами кончиков её пальцев. – Понимаю, что веду себя дурно. Голова кругом... И спешу, и с тобой себе лишнего позволяю, и жадничаю слишком.

– Жадничаете? О чём вы? – успокоенная ласковым тоном и теплом его ладоней, Анна увереннее подняла на мужчину вопросительный взгляд. Рослый Хмарин даже коленопреклонённый смотрел на неё немного сверху вниз.

– О тебе, – слабо улыбнулся он уголком губ. – Хочется... всего и сразу. Словно пару суток кряду без воды провёл, а тут позволили вдосталь напиться, и очень трудно обойтись несколькими мелкими глотками. А мысль о том, что ты отвечаешь мне взаимностью, и вовсе заставляет дурить.

– С чего это вы про взаимность так уверены? – проворчала Анна с неубедительным недовольством.

– А то стала бы ты меня терпеть, в дом звать и отвечать на поцелуи, – усмехнулся он, прижался губами к костяшкам пальцев и снова отстранился – словно эта малость, эти прикосновения помогали держать себя в руках. – Согласись хотя бы говорить мне «ты». Я в горячке без твоего дозволения обошёлся, но... согласись, уж слишком это старомодно. Не уйду, пока не согласишься.

Несколько мгновений Анна разглядывала его, гадая, где именно в сказанном шутка и что он сделает, если она откажется. Вот прямо здесь, на диване, жить останется?

– Бог с тобой, я постараюсь, – сдалась Анна, и Константин спрятал улыбку, вновь припав к её руке, и взволновало это прикосновение не меньше других, куда более смелых.

Через несколько мгновений он выпустил её ладонь, поднялся и вернулся в кресло. Анна тут же сцепила пальцы – от волнения и ощущения потери, которое возникло с уходом чужого тепла.

– Ты катаешься на коньках? – вдруг спросил Хмарин, с непонятным весельем в глазах рассматривая собеседницу.

– Немного. Почему ты спрашиваешь?

– Я приглашаю тебя на свидание, – улыбнулся он. – Обещал исправиться, и чем коньки для того плохи? Завтра. У тебя выходной?

– Да... Но как же поиски Фединой?

– Если она за неделю ещё не удрала из Петрограда, едва ли удерёт завтра. А я ровно в прошлый понедельник и брал выходной, Шуховской не станет возражать.

– Я буду рада, – поколебавшись, всё-таки честно ответила она.

– Тогда не стану больше докучать тебе своим присутствием, поеду, – поднялся он.

– Постой, а Паша? – Анна тоже встала.

– Что – Паша? – не понял Хмарин. Титова медленно двинулась в сторону прихожей, гость зашагал рядом.

– Она катается на коньках? Мне кажется, ей будет очень обидно, если мы пойдём без неё... Я что-то не так сказала? – смущённо уточнила она, потому что Константин смотрел насмешливо, с улыбкой, чуть склонив голову набок, словно собирался вот-вот ею укоризненно покачать.

– Да вот понять пытаюсь, мне радоваться или сердиться? – улыбнулся он шире. – То ли ты с ней подружиться стараешься, и значит, мне с тобой повезло даже больше, чем думалось, то ли боишься моего недостойного поведения и полагаешь, что при ребёнке я точно не позволю себе лишнего.

– Выдумал тоже. – Анна опустила глаза. – Ничего я такого не думаю! Просто я младшая в семье и отлично помню, как это расстраивает, когда старшим – веселье, а тебе – дома с нянькой сидеть...

– А когда родители визиты наносили, тоже обижалась?

– Нет, что ты! Но то родители...

– Вот именно.

Титова смущённо промолчала, слегка закусив губу изнутри. Глупо вышло.

– Не волнуйся, тебя уже одобрили, – подлил масла в огонь Константин.

– Что значит – одобрили? – вскинулась Анна. Они остановились в прихожей подле вешалки, друг против друга. Хмарин набросил шинель, как обычно небрежно, накинул шарф, взял шапку.

– Пашка согласна на появление в доме мамы, особенно если она красивая. Ты – красивая. А если она о твоей профессии узнает, станешь её героиней.

Константин засмеялся, разглядывая лицо Титовой, и, пока та обескураженно хлопала ресницами, не понимая, больше смущена такими словами или рассержена, воспользовался заминкой. Подцепил кончиками пальцев её подбородок, поймал губы губами – и Анна не нашла в себе сил воспротивиться и прикрыла глаза.

Хмарин держал слово, поэтому поцелуй вышел недолгим и вполне пристойным – если посчитать, что они уже обручены. Вот только когда мужчина отстранился, пришлось бороться с досадой и разочарованием. Слишком быстро всё закончилось, и... к стыду своему, Анна понимала, что прошлые поцелуи нравились ей больше.

– Доброй ночи. Приеду за тобой к полудню, это ведь приличное время для прогулки? – улыбнулся мужчина.

– Вполне.

Конечно, уснуть после такого вечера не стоило и пытаться, так что Титова отправилась заваривать чай.

Жизнь совершила новый невообразимый кульбит, какой и цирковым акробатам не снился. Ещё утром она ужасно сердилась на Константина и полагала, что впредь, кроме как по службе, его не встретит, а сейчас...

Да, вчера он разозлил и сегодня тоже позволял себе лишнего, но, видит бог, расстроиться из-за этого «лишнего» не выходило. Внутри словно кто маленькую печку растопил, которая то и дело полыхала жаром по телу, стоило вспомнить его признания и поцелуи. В чём Хмарина точно нельзя было упрекнуть, так это в неискренности, и от этого делалось беспокойно и сладко-муторно. Хотелось куда-нибудь бежать, и танцевать, и смеяться, и плакать, и по-детски свернуться под одеялом, прячась от всего мира.

Ещё вчера её влюблённость казалась досадной ошибкой, а теперь что же выходит? Чувство взаимно, Хмарин настроен чрезвычайно решительно, и она – без пяти минут невеста? А там и жена – едва ли он станет долго тянуть?

Анна подумала, что сейчас ей отчаянно не хватает сестры, которой можно было всё рассказать. Она не искала совета, но всё равно переживать эти чувства в одиночестве было мучительно. Была, конечно, Таня, но не мчаться же к ней на ночь глядя!

Из котла переживаний Анну спас брат. Натан изъявил желание присоединиться к ней за чаем, и первое время она с замиранием сердца ждала вопросов: едва ли он не видел взвинченного и нервного состояния сестры. Однако Титов сделал вид, что гостей у них этим вечером не было. Втянул в необременительный разговор о весне, рассказал несколько забавных светских сплетен, вместе с ней посетовал на то, что не скоро ещё удастся увидеть Ольгу. Кажется, и чай немного ожiвил. Анне это заметно помочь не могло, на жiвников их силы почти не влияли, но забота и поддержка согрели.

Ко сну Анна отправилась уже почти умиротворённой, и пусть сны видела тревожные, но это было куда лучше без малого паники, одолевшей её с уходом Хмарина.

2 марта 1925 года

Утром Константин поймал себя на том, что волнуется перед встречей с девушкой. Давно забытое ощущение и оттого ещё более острое.

После смерти жены Хмарин не думал, что когда-нибудь вновь испытает нечто подобное, что снова начнёт чувствовать так ярко и с трудом давить беспричинную улыбку, появляющуюся от одной только мысли об Анне. Сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что выздоровление шло постепенно, а не вдруг приключилось вчера. С первой встречи она зацепила его, вытряхнула из пыльного мешка, заставила тянуться к ней.

Выздоровление происходило незаметно, но – стремительно. Стоило задуматься, что с их знакомства не прошло ещё и двух недель, сразу делалось не по себе, а ещё – немного совестно за свою настойчивость. Ни об одном поцелуе он не жалел, ни от одного из них не отказался бы, поверни время вспять, но решению не пугать барышню ещё больше изменять не собирался.

Он вспомнит довоенные годы и правила обхождения с благовоспитанными девушками, постарается вести себя осторожнее, даст Титовой время привыкнуть, но не позволит и помыслить об отказе. Он дышал, впервые за последние годы дышал полной грудью, и воздухом его была Анна. Как можно её отпустить?

Так что, ведя дочь в школу перед визитом на службу – у Мальцевой прихватило спину, и ей стоило полежать, – Хмарин пытался вспомнить, где хранились его коньки. Старенькие совсем, потёртые, ещё довоенные, купленные где-то в базарных рядах на Садовой, но, надо надеяться, исправные. Как раз будет время подправить и заточить, коли что не так.

Пашка прекрасно могла дойти до школы, о чём сообщила отцу не один раз за утро и лишь подтвердила необходимость поговорить с учителями лично. С таким ребёнком это стоило делать регулярно.

Впрочем, ничего неожиданного или ужасного дочь не сотворила, жалобы учительницы звучали буднично. С кем-то подралась без трагических последствий, плохо выучила урок, пускала бумажных голубей... Константин, который и научил её складывать этих голубей, заверил, что примет меры.

Не менее привычно хозяйка начальной школы, пережившая трёх мужей строгая чопорная особа, попеняла, что девочке необходима женская рука, Хмарин – столь же привычно развёл руками. Посвящать посторонних в свои планы на будущее он не собирался, да и с Анной рановато обсуждать проблемы воспитания.

На службе, куда явился исключительно для допроса Нариманова, он управился быстро. Рецидивист не очень-то отпирался; улик бы хватило и без его показаний, но хотелось закрыть дело честь по чести.

Отыскать Марью Федину пока не вышло, даже несмотря на полученные от департамента благоустройства сведения о её отце: к несчастью, тот умер пару лет назад. Дали задание городовым, те расспрашивали дворников, но дело осложнялось отсутствием не то что фотокарточки – даже толкового словесного портрета. Миловидная и с длинными светлыми волосами – да таких половина Петрограда! И русские, и чухонки, и поморки – обыщись.

Всё это Хмарин доложил Шуховскому утром понедельника, за что удостоился скупой похвалы, и в свою очередь искренне согласился с полицмейстером, как удачно вышло, что политический след оказался ложным. Такие дела в полиции никто не любил. Выходной же Сан Саныч охотно разрешил и выразил беспокойство, уж не решил ли Хмарин вновь взяться за старое и загонять себя до полусмерти. Тот поблагодарил за заботу и заверил, что обстоятельства у него нынче совсем иные и повода для тревоги нет. У Шуховского, во всяком случае.

Коньки он отыскал быстро, но всё равно к назначенному сроку не поспел: те оказались совсем негодными. Пока почистил ржавчину, пока подточил, пока ремешки починил, пару из которых подгрызли мыши...

Титова его опоздания не заметила, встретив мужчину смущённым признанием в похожей проблеме, разве что у неё ремешки порвались в прошлое катание, да так и не дошли руки починить. Пришлось искать замену, благо у катка постоянно отирались коробейники, жестянщики и прочие ремесленники. В понедельник среди дня на Марсовом поле было немного катающихся, мастера тоже пришлось поискать.

На лёд они в итоге вышли только в третьем часу и некоторое время ещё потратили на то, чтобы надеть коньки. Анна не возразила против помощи Кости, и тот даже не скрывал удовольствия, прилаживая железную конструкцию на маленький женский сапожок. Титова смущалась от вида стоящего перед ней на коленях Хмарина, но за его уверенными движениями наблюдала с интересом и приятным волнением. Самой хорошо затянуть ремни ей никогда не хватало сил, и на такой случай здесь крутилась пара подростков, готовых услужить одиноким дамам, но это ведь совсем не то.

На коньках Хмарин не стоял с довоенных времён, но и спутница его никаких пируэтов не выписывала. Анна редко выбиралась на каток, разве что с подружками по учёбе, и не особенно любила это занятие, находя его скучным, но теперь оказалось – вся соль в правильной компании. Было очень приятно держаться за сильную крупную ладонь, даже когда поддержка не требовалась, и не страшно столкнуться с каким-то лихачом – Константин внимательно и весьма ловко оберегал спутницу.

Нравилось Анне, как мужчина порой ловил её в охапку, пользуясь случаем. Ненадолго и аккуратно – продолжал держать слово. Она и сама пару раз не удержалась, намеренно влетела в его руки, не испытывая ни малейшего стыда: на катке хватало веселящихся парочек, и почти все вели себя так же.

Попалось несколько знакомых – и Хмарину, и Титовой, – но остановиться и заговорить никто из пары не пытался, предпочитая коротко поздороваться и скользить дальше.

Оба неожиданно для себя совершенно потеряли счёт времени и очнулись только к шести. Раскрасневшаяся и встрёпанная Анна наотрез отказалась идти в таком виде в ресторан, поэтому они сошлись на скромной чайной на Литейном, до которого было рукой по-дать.

Пирожки в чайной были не с пылу с жару, дневные, но всё равно вкусные, а к тому же им достался хороший столик у стены, подальше от гомонящей ватаги студентов, и оба единодушно решили, что это куда лучше ресторана.

Анна не смогла бы после вспомнить, о чём они говорили всё это время, но скучно и неловко не стало ни на минуту.

Она и подумать не могла, что Хмарин может быть вот таким. Он привычно ехидничал и подначивал её, дай только повод, но держался иначе, не как прежде, – легче, душевнее. Улыбался светло, ласково, и пусть на один бок – всё равно не было ощущения, что он дразнится.

После чайной Константин предложил прогуляться до дома Титовых пешком, тем более до Выборгской стороны совсем рядом, и Анна с удовольствием согласилась.

Воздух был тихий и влажный, отдающий весенним уже теплом. Они шли и шли, разговаривая о фонарях, о снеге, дачах и ещё тысяче мелочей, и сами не поняли, как вместо Литейного моста оказались на Калашниковской набережной, незаметно оставив позади Таврический сад. Заметил это Константин не сразу, удивившись пустынности окрестностей. Оба посмеялись над своей увлечённостью, но почти сразу Хмарин посерьёзнел и заметно подобрался.

– Надо извозчика найти, поздно уже.

– А я не хочу извозчика, – легкомысленно пожала плечами Анна. – Чудесная погода, как будто природа тоже на календарь смотрит. Идём вдоль реки, тут всё равно близко. Да и извозчика нет.

– Твоя правда. – Последний аргумент оказался решающим.

– Отчего ты вдруг так насторожился? – удивилась Титова.

– Не знаю, неспокойно как-то, – признался он и вновь тревожно огляделся, накрыв рукой ладонь Анны на своём локте.

Набережная была тиха и почти пуста, не считая редких припозднившихся автомобилей да экипажей. И не понять, отчего вдруг стало не по себе.

– Ладно, идём, – нехотя согласился он – больше потому, что свободного экипажа поблизости не наблюдалось. Оставалось надеяться, что тревога эта пустая и до моста они доберутся благополучно.

Глава двенадцатая. Возле Царскосельского вокзала

2 марта 1925 года

Анну спасла реакция Хмарина, но она не сразу поняла, от чего именно.

Вот они шагают под руку по тротуару, который кое-где почищен из рук вон плохо, сапожки вязнут в снежной каше, и возможность опереться на локоть сильного рослого мужчины – не только удовольствие, но насущная необходимость. А вот – резкий рывок, и она в охапке Константина летит куда-то вбок. Даже испугаться не успела, только ойкнула и вцепилась в него. От падения больно ткнулась носом в грубую шерсть шинели, но основной удар об землю мужчина принял на себя.

Удивительно ловко для своего роста сгруппировавшись, Хмарин перекатился спиной по давленому снегу, а в продолжение движения – вскочил, не выпуская при этом оглушённую Анну. Задвинул её за спину, схватился за бок – и чертыхнулся, потому что оружия с собой он не взял, всё же шёл на свидание.

Только инстинктивно ускользнув от нового удара нападающего, Константин сообразил, что глазами злодея не видит, но непостижимым образом чувствует, заранее зная, откуда ждать опасности.

Это всё предстояло обдумать после, а пока Хмарин продолжал расчётливо уворачиваться, выжидая момента. Дело осложняло присутствие Анны: она, умница, помалкивала и не лезла под руку, держалась позади, но случайно подставить под удар её было страшно, и оттого он осторожничал.

И всё равно на третьем ударе уверенно, точно зная, где искать, перехватил чужую руку.

То, что должно было быть рукой.

Пальцы сомкнулись на чём-то холодном и твёрдом, словно сосулька, и не мокром – склизком. По спине прошла дрожь омерзения, но удержать нападающего это не помешало. По ушам ударил неестественный скрипучий визг, и враг предстал глазам.

Это не было человеком. Нечто зеленовато-голубое, без ног, висящее в воздухе, с длинными тощими руками и шишковатой головой, рот в которой намечала узкая щель, а глаза сверкали двумя чёрными провалами. Покрытое чем-то маслянистым тело жирно блестело в свете фонарей. В лапах нечто держало пару ножей.

Руку существу Хмарин вывернул машинально: драться он умел куда дольше, чем знался с навьями. Неожиданно существо повело себя как обычный человек: взвыло от боли и выронило оружие. Он перехватил вторую руку возле запястья...

– Слева! – вскрикнула позади Анна.

Не выпуская из захвата существо, Константин развернулся. Навья тварь, при всей своей силе, оказалась исключительно лёгкой, не больше пуда.

Гавкнул револьвер. Раз, другой. Существо взвыло опять – и начало плавиться, обращаясь в ту слизь, которая покрывала его тело.

Стрелял человек и стрелял паршиво: опытный стрелок бы не промазал с пары саженей.

Кажется, он испугался или растерялся. Замер на мгновение, потом перехватил оружие обеими руками, выцеливая Хмарина тщательнее.

Тому хватило этой заминки, чтобы вырвать из руки существа второй нож. Острое лезвие рассекло ладонь, но в раже схватки он этого не почувствовал. Подкинул нож, перехватил удобнее и метнул в цель.

С места Константин сорвался следом за ножом, волоча с собой тихо скулящее и тающее существо. Он не сомневался, что попадёт в нападающего, и этого должно было хватить, чтобы сбить с толку. Но надолго ли?

Бросок оказался отличным, выучка не подвела: нож воткнулся в бедро, аккурат пониже короткого кожушка.

Добежал Хмарин в четыре длинных прыжка. Стрелок уже выронил оружие, завывая не хуже своего помощника, схватился за ногу. Пока подобрал револьвер, пока быстро оглянулся на застывшую истуканом Анну – тварь в руке окончательно утратила плотность, стекла сквозь пальцы и осела мерзкой грудой. Константин брезгливо встряхнул рукой, но никакой слизи на ней не осталось, обыкновенная вода. Даже как будто чистая.

Пронзительный свист от ближайшего дома перекрыл тихий, сдавленный вой преступника. К месту драки спешил дворник, и Хмарин мысленно восхитился его мужеством: с метлой на револьвер не всякий попрёт. А может, то дурь была, но ему без разницы. За первым вскоре выскочил второй, в окнах ближайшего доходного дома появились лица зевак.

– А ну стой! – прикрикнул дворник, когда Хмарин сунул револьвер в карман и шагнул в сторону от раненого, к Анне.

– Стою, – отмахнулся тот и поймал Титову за плечи. – Как ты? Не задело? – спросил отрывисто.

Аня тряхнула головой. Она не плакала и не кричала, вообще помалкивала, но тёмные глазищи на белом от страха лице блестели лихорадочно.

– Слава богу! – выдохнул Константин и крепко обнял.

Наверное, излишне крепко. В момент короткой драки было не до чувств, а сейчас его накрыло запоздалой жутью и своевременным облегчением. Плевать, если бы один был, но Анна!..

Только после он вспомнил, что нужно взять ситуацию в руки, и обратился к подоспевшим дворникам:

– Хмарин, сыскная полиция. Задержал преступника на горячем. Кликните городового, здешнего околоточного, и за врачом бы послать.

Дворники переглянулись, явно гадая, кто тут прав, кто виноват, и быстро сделали выбор в пользу офицера с перепуганной барышней, настоявшего на присутствии городового. Один поспешил прочь за помощью, а другой подошёл к корчащемуся на земле типу.

Анну требовалось отправить домой – нечего ей тут толкаться и мёрзнуть, разбор происшествия надолго затянется, но где извозчика искать? Да ещё она была не в себе, одну не оставишь: отчаянно цеплялась за Хмарина и мотала головой в ответ на все увещевания.

Решение нашлось быстро: с телефона в ближайшем доме Константин не только доложил о происшествии Шуховскому, попросив вызвать кого-то из Охранного отделения, но и до Титова дозвонился, чтобы тот приехал и забрал сестру.

Натан примчался раньше околоточного, взъерошенный и в криво застёгнутой шинели. Клятвенные заверения, что сестра не пострадала, только страху натерпелась, его успокоили, но не сильно.

Титова и правда перепугалась. Она не могла не сравнивать нынешнее происшествие с собственным внезапным купанием в канале. Она снова не успела ничего понять и предпринять, снова всё вышло внезапно и очень быстро, но во второй раз было хуже, даже несмотря на то, что она совсем не пострадала. Потому что в Константина стреляли в упор, на него бросилась невидимая тварь, и он метнул в человека нож, вдруг ему не поверят, обвинят в нанесении увечья?..

Чужая жестокая, насмерть, драка оказалась страшным зрелищем. Самообладание и выдержка, которыми Анна по праву гордилась, не распространялись, как выяснилось, на кровопролитие, а Хмарин... Он был таким невозмутимым, уверенным, действовал так решительно и собранно!

В голове царил страшный сумбур, здравые рассуждения никак не могли одолеть иррациональные страхи, чудилось, что стоит упустить Константина из виду, непременно случится что-то ужасное – с ним или с ней. Но решение проблемы Хмарин выбрал лучшее: Натану она тоже доверяла безоговорочно и не готова была с ним спорить. Так что вместо шинели Кости Анна вцепилась в рукав брата, уселась с ним вместе в ожидающий автомобиль и, зажмурившись, спрятала лицо на его плече.

Сердце заполошно билось в горле, грудь словно туго перетянуло старинным жёстким корсетом, так, что не вдохнуть. Руки мелко дрожали. В ушах звенело эхо выстрела, перед глазами стояла сине-зелёная мерзкая образина.

Натан не расспрашивал – видел, что это бесполезно. Дома вытряхнул её из шубы, помог разуться, усадил на диван в гостиной и завёл на патефоне что-то тихое, лирическое. Вскипятил на примусе воды и заварил чай, щедро плеснув туда коньяку и добавив холодной воды, чтобы не ошпарилась. Состояние сестры тревожило, но не пугало: за время службы в полиции он всякого насмотрелся. Интересно было, как их вообще занесло на ту набережную, и очень хотелось ещё раз потолковать с Хмариным с глазу на глаз, куда он снова втянул Анну.

Отпускать её начало после нескольких мелких, судорожных глотков. До того сидела прямая и скованная, дико смотрела по сторонам, словно не узнавая родной дом, после же – опустились плечи, задрожали губы, а глаза наполнились слезами. Быстро сморгнув их, Анна сделала долгий выдох – и, сумев глубоко вдохнуть, в первый момент раскашлялась. Натан забрал чашку, а сестра по-детски уткнулась в его плечо, крепко обняла обеими руками.

– Ну всё, всё позади, – ласково проговорил он, отставив чашку на стол. Погладил сестру по голове. – Обошлось. Что там у вас случилось? Кого задерживали?

– Да я так и не поняла, – пробормотала Анна. – Мы гуляли... Домой уже шли, на набережную случайно забрели. Костя предлагал извозчика взять, а я... Да и не было там их. А тут вдруг этот! Я и понять ничего не успела, а оно... С ножом... И с револьвером... – судорожно вздохнув, она умолкла, вдруг вспомнив, что рассказывать о навьях нельзя. – Не представляю, как Костя успел выхватить у него нож...

– А у него при себе оружия не было? – задумчиво уточнил Натан.

– Только коньки, – нервно усмехнулась Анна. – Мы же на каток ходили...

Титов успел предположить, что Хмарин решил совместить полезное с приятным и свидание использовать для ловли какого-нибудь негодяя, но нет, выходило, негодяй и правда появился случайно. Константина оправдывало отсутствие оружия: не дурак же, на важное дело идти с голыми руками!

– И как покатались?

– Хорошо, – улыбка сестры стала более живой.

Отвлечь её посторонним разговором оказалось верной идеей, она быстро успокоилась. Подробности свидания Натан выяснять тактично не стал, но со смешанным чувством признал, что Хмарин нашёл к Анне подход – раз он уже «Костя». С одной стороны, за сестру радостно: человек сложный, но как будто надёжный и ответственный. С другой же – сегодняшнее происшествие не вдохновляло, а до знакомства с Хмариным сестра ни в какие переделки не влипала, и не винить в этом сыщика не выходило.

Да и по-человечески неспокойно. Достоин ли он, будет ли сестра с ним счастлива? Если у Филиппа на лице было написано, что он не способен кого-то обидеть, и за Ольгу Натан в этом смысле не переживал, то с настолько лёгкой душой поручиться за Хмарина не мог, даром что сам недавно их благословил.

Повода вмешаться он тоже не видел, так что оставалось лишь надеяться на лучшее.

* * *

3 марта 1925 года

Ночь выдалась рваной, полной бессмысленной суеты и пустых разговоров. Расспрашивали Хмарина, срочно проверяли ножи и револьвер, оказавшийся обычным стареньким наганом, осматривали вещи раненого, чтобы установить личность... В большинстве этих процедур Константин участвовал опосредованно, но домой не поехал – покемарил несколько часов в ведомственной больнице, куда на операцию увезли раненого.

Замечательный выходной оказался беспросветно загублен, и радовало только одно: что Титов успел увезти Анну до появления чиновника Охранки. Скрывать, что был не один, Константин не собирался, но барышне не стоило держать допрос вечером, да с такого перепугу. Отдохнёт, придёт в себя, а там и расскажет, что да как запомнила, если её показания вообще понадобятся.

Личность нападавшего быстро установили по отпечаткам. Это был двадцати семи лет уроженец глухого села Архангельской губернии на берегу Белого моря, Белов Семён Авдеевич, лопарской крови, два раза сидевший в тюрьме за мелкое воровство.

Ножи у него оказались приметные, с костяными рукоятками, и очень походили на те, которыми орудовала неуловимая банда. Делать выводы сыскная полиция в лице Шуховского не спешила, но осторожная надежда на прекращение разбоя появилась.

Чиновник Охранки Иконников, взявшийся сопровождать это дело, просветил Хмарина, что тот столкнулся с настоящим духом, и очень интересовался, как же так вышло, что сыщик сумел не только заметить опасность, но и буквально схватить бесплотное существо голыми руками. Уж не вернулись ли к нему способности середника?

Звучало странно и верилось в такое чудо с трудом, но иного объяснения не нашлось. Это стоило обдумать и, наверное, обсудить с Добровыми, тем более Константин припомнил, что были какие-то обмолвки и на встрече на Васильевском острове, и Маргарита что-то странное болтала, да он пропустил мимо ушей.

Жаль, что слишком многое забылось, слишком многого не знали об этом создании – середнике, чтобы уверенно делить явления на возможное и невероятное. Наверное, и Добровы ничего толком не скажут.

Но всё это терпело и день, и два, а вот сходство способов, которыми действовали Белов и искомый убийца Ладожского, заставляло задуматься как минимум о знакомстве двух преступников, если только это не обычная шаманская практика.

Последнее предположение отмёл Иконников. Он кому-то позвонил, не постеснявшись разбудить среди ночи, и убедился, что таким образом шаманы духов не использовали. Более того, на их взгляд, это была дикость и страшное кощунство. Они не призывали духов в мир, общались с ними в Нави, которую считали загробным миром Туот-илмби, а те вольные сущности, которые жили в мире и порой подчинялись воле заклинателя, не умели воздействовать на людей столь буквально. Принести болезнь, напугать, заморочить и испортить охоту – это пожалуйста, но оружия держать не могли. Что накуролесил Белов, ещё предстояло выяснить.

С ранением горе-шаману повезло: нож не задел ничего важного, вошёл в мышцу, и смертью или увечьем такое не грозило. Впрочем, Хмарин едва ли пожалел бы его, останься тот без ноги.

Допрашивать Белова пришли вдвоём в тесную одиночную камеру, которая именовалась палатой. Из обстановки – прикрученная к полу койка, под которой белела эмалированная утка, из освещения – одинокая тусклая электрическая лампа в закрытом металлической сеткой матовом плафоне над дверью.

Персоной Белов оказался невыразительной. Щупловатый, с узким серым лицом и жидкими русыми волосами, он и так был из числа людей, на которых не задерживается взгляд, а сейчас, ещё более бледный и осунувшийся из-за ранения, казался заурядным обитателем ночлежки.

Врач впустил сыщиков после осмотра. Стульев в комнате не было. Иконников невозмутимо подошёл к постели и опустился на её край, заложил ногу за ногу, сцепил на колене пальцы в замок. Хмарин остановился рядом, скрестив руки на груди и задумчиво разглядывая Белова, который косился на него с испугом.

– Доброе утро, Сергей Авдеевич, – благожелательно начал Иконников. – Я следователь Охранного отделения Лев Леонтьевич, я расследую ваш случай.

– Ах, Охранка! Так задержите этого негодяя, – нервно начал Белов. – Накинулся на честного человека с ножом! Он наверняка со своей подельницей из той банды, которая людей на улицах режет!

Иконников выслушал эту речь с акульей улыбкой, впечатляюще смотревшейся на его бледной физиономии. Типажом сыщик очень походил на Белова, но впечатление меняли нюансы: глубже и темнее глаза, светлее волосы, шире скулы, и невыразительное заурядное лицо превращается в подобие маски смерти. Притом Хмарин мог поручиться, что это человек, а не навь. Колдун, что ли?

– Вы, cher ami, кажется, не понимаете, где и почему оказались, – качнул головой следователь. – Подозреваемый и обвиняемый здесь – вы.

Вкрадчивая, ласковая манера разговора вызывала невольный холодок по спине, Константин даже восхитился нахальством Белова.

– В чём это? В том, что себя ножом пырнул?!

– В том, что натравили духа на человека. Не первый раз уже.

– Духа? – принуждённо рассмеялся тот. – Духа чего, интересно знать? Вы в своём уме? Духа! Может, ещё и привидение у вас в свидетелях? А я – вампир? Вы шутите?!

Иконников продолжал вежливо улыбаться и не перебивал. Дождавшись, пока под змеиным взглядом Белов стихнет, продолжил в прежнем тоне:

– Не понимаете. Мы, cher ami, Охранное отделение сыскной полиции, мы не шутим. Присутствие духа задокументировано, так же как и его нападение на господина Хмарина, к слову, чиновника сыскной полиции. Ножи ваши нынче у экспертов, которые сличают лезвия с теми случаями разбоя, о которых вы уместно упоминали. Я уверен, совпадение будет. Логово ваше тоже отыщется. Собственно, по этой части у меня единственный вопрос: что именно вы сотворили с духом, чтобы он мог убивать столь грубым способом. Ну и господину Хмарину есть что сказать.

– Отчего бы это мне на них отвечать? – неприязненно осведомился Белов, прекратив ломать комедию. – Всё одно дорога на каторгу...

– Вам так кажется. – Акулья улыбка стала шире. – Вы наивны, cher ami, очевидно в силу юности. В каторге люди живут. Иные по пятнадцать лет выхаживают в кандалах и на свободу выходят. Вам лет сорок пять будет, вы человек крепкий, с талантами, выйдете – ещё семью завести сумеете. Это если вы на каторгу попадёте. А вы же можете даже из больнички этой не выйти.

– В каком смысле? – насторожился Белов. – Прирежете, что ли?

– Это самый простой и грубый вариант, не стоит недооценивать нашу фантазию и возможности. Вашим коллегам по шаманскому ремеслу весьма интересно, как вы посмели столь варварски использовать собственные таланты, они этакого не одобряют. Но шаманы – это мелочи, ведь существует столько изумительных созданий, которые искренне порадуются знакомству с вами. Молодой глупый шаман для них – редкое лакомство. Вечные муки в объятиях Аспида в Нави – желаете?

– Это... это произвол! Я... это...

– А вы полагали, что ваши фокусы вечно длиться будут? – Иконников выразительно приподнял белёсые редкие брови. – Наивно.

Иконников расколол Белова, а вернее – запугал до нервной дрожи очень быстро. Хмарин понятия не имел, всерьёз ли тот угрожает или только для острастки, но признался себе, что не желает знать ответа на этот вопрос.

Что горе-шаман навертел с духами, предстояло ещё выяснить: он и сам не понимал. Шаманским премудростям обучать старшего сына Авдей Белов отказался: твердил, что у него не выйдет, что не годен для этого и беду накличет. Гордый и горячий юноша обиделся на отца и ушёл в город искать лучшей доли. Очевидно, именно это отец – нойда, главный шаман посёлка – в нём и разглядел: заносчивость и тщеславие.

Кое-чего Сергей нахватался, и когда, попробовав в дурной компании какую-то гадость, провалился в Навь и увидел себя там диким оленем – сайва сароа, в облике которого путешествовали в Туот-илмби духи шаманов, – он не посчитал всё это галлюцинацией. Ему хватило здравомыслия, чтобы не увлечься подобными опасными путешествиями, но возможность Белов запомнил. Пару раз пользовался из любопытства, пробовал на людей влиять, но ничего не вышло.

Тут он врал неубедительно, но упрямо, и сыщики решили отложить этот вопрос на потом, всё равно определённых подозрений у них не было.

Что за духа он «приручил», необученный шаман не знал. Дух прицепился к нему в одном из путешествий, перепугал до полусмерти, и ничего лучше возвращения домой Белов не придумал.

А потом оказалось, что с существом этим они связаны и командует именно человек. Умом оно не отличалось, боялось железа, но зато могло держать предметы. Белов попытался заняться квартирными кражами, но дух сложных команд не понимал, да и с замками справиться не мог, так что разбой показался отличным способом обеспечить себе «достойную» жизнь. Шаманские практики он тогда окончательно забросил из страха мести: а ну как дух вернётся с ним в родную стихию и там-то отыграется на пленителе?

Был с ним и сообщник, давний знакомец по тюремным делам, который занимался сбытом награбленного, только продержался недолго, нервы сдали. Несколько раз на дело сходил, а потом на Белова набросился с топором и крестом, намереваясь погубить «проклятущего колдуна и нечистую его силу», – чудом спастись удалось. Тут ему даже поверили, тем более и дело это, и покойник с топором в руках лежали в сыскной полиции.

О Марье Фединой он говорил нехотя и мялся, но – говорил. Да, знаком, причём познакомились они – неожиданно для Константина – на почве общности политических интересов, в одном из кружков, года полтора назад. Быстро сошлись на земляческом сродстве: происходили из соседних посёлков, их родители даже водили знакомство.

Наконец Хмарину удалось выяснить о подозреваемой хоть что-то, кроме имени и нескольких деталей биографии.

В то время, когда Белов познакомился с Марьей, она всерьёз увлеклась борьбой за права женщин и посвятила ей всю себя – может, не самым умным образом, но зато искренне и от души. Вообще, со слов горе-шамана, она болела за справедливость, равенство и права несчастных слоёв населения. Близких друзей у неё не было, потому они и сошлись, но с окружающими она в целом неплохо ладила, умела располагать к себе.

Новостью стало и отсутствие у Фединой жажды мести. С Ладожским она столкнулась ещё полгода назад, испытывала к нему стойкую неприязнь и обиду, но не больше того. Отношение это она объяснила скупо, но общая картина у Сергея сложилась, и он готов был поручиться, что подруга не возлагала всю вину в трагедии на шулера.

Кроме того, Белов клялся и божился, что ничему Марью не учил – сам толком не умел – и про подручного духа не рассказывал. Едва ли Федина одобрила бы его способ получения денег. Но про шаманские практики они разговаривали, обоим это было близко и понятно, рассказывал Белов и о своём опыте, не упоминая, конечно, результатов последней прогулки в Туот-илмби.

Пыталась ли она практиковать – не знал, но подозревал. В последнюю пару месяцев она вела себя немного не так, как прежде. Белов об этом не задумывался, но, когда спросили, осторожно предположил, что она была не из тех, кто ищет способов забыться и сбежать от действительности, но в своей целеустремлённости могла бы пойти на многое.

Где Федина живёт – он не знал. Снимала от жильцов комнату где-то в Московской части, как будто недалеко от Семёновского плаца, но в гости приятеля не звала и деталей не рассказывала, к слову не приходилось. Упоминала только, что квартирует у какого-то семейного чиновника, и супруга его – особа строгая, но не злая.

Дал он и словесное описание Фединой как небрежно одетой молодой барышни с коротко обрезанными волосами, о месте её работы точно не знал, но – как будто на фабрике какой-то.

Уходил от него Хмарин в растерянности. Что-то Белов умалчивал, но больше о себе, не верить его словам о Фединой повода не было. Не походил он на человека, готового до последнего выгораживать приятельницу, да и на нестыковках его поймать не удалось.

Версия снова рассыпалась: если Федина знала о возвращении Ладожского уже полгода и нередко с ним пересекалась, вряд ли она бы столько ждала для свершения мести. Она, по всему видать, скрытная, затаить ненависть могла, но к чему столько ждать? Искала способ подобраться? Едва ли.

Но теперь Константин хотя бы с точностью до части знал, где эту особу искать.

Как оказалось, мог и не стараться: как раз в то время, пока он с Иконниковым допрашивал шамана-самоучку, принесла плоды рутинная полицейская работа. Марью нашли через опрос дворников: комнату ей и её матери сдавал чиновник Жуков, знакомец отца семейства, под настоящими именами и без секретности.

Выяснив, что мать Фединой жива, Хмарин снова искренне удивился: о ней никто не упоминал. «Интересно, уж не она ли обучила дочь? Да и вообще, шаманка ли она?» – думал Хмарин, но спросить об этом Белова он не догадался, не возвращаться же теперь...

Перед поездкой к подозреваемой он решил, что уже можно позвонить Анне. Хотя бы позвонить и узнать, как она чувствует себя.

Дома Титовой не оказалось, там вообще никто не ответил, а в Бюро сообщили, что барышня на выезде – стало быть, после вчерашнего происшествия вполне оправилась. Предложили оставить записку, если что-то важное, но Константин своё важное не желал доверять посреднику, поэтому только назвался и попросил передать, что с делом Ладожского всё благополучно и вечером он сможет рассказать ей интересующие подробности. Анна – барышня разумная, наверняка поймёт, что звонил он вовсе не по делу, а дело... Что ж, имелся шанс, что сегодня оно действительно раскроется, если и этот след не окажется ложным.

По дороге прикидывал, как лучше поступить. Марья сейчас наверняка на работе, дома – мать, может быть, жена чиновника и прислуга. Те могут многое порассказать, но какие отношения всех их связывают – Хмарин не знал. Если Марья не сбежала из города, полагая себя в безопасности, то визит полицейского может подтолкнуть к необдуманным действиям. И хорошо, если только к побегу!

Мысль заручиться поддержкой кого-нибудь ещё, того же Доброва, Константин быстро отбросил, с середником пока встречаться не хотелось. Он и так был при оружии, пули, как вчера стало очевидно, странным духам страшны точно так же, как простым смертным, а стрелял он хорошо. Одно слабое место было в этом плане: увидит ли он духа в отсутствие Анны? Оставалось только надеяться, что – да, потому что брать Титову на задержание он не собирался, вчерашнего хватило.

А больше как будто и некого позвать. Не шамана же лопарского по дальним сёлам разыскивать и уговаривать. Сыщика из Охранного отделения разве что, но с ними связываться не хотелось, он пока ещё Иконниковым сыт.

– Федины, у Жуковых квартируют? – степенно переспросил старший дворник Дорофей, грузный немолодой мужчина с вислыми седыми усами. Расспросы Хмарин решил начать именно с него, и теперь они курили папиросы подле входа на чёрную лестницу. – А как же, знаю. Нешто Марья всё-таки влезла в свою политику? Или ещё куда?

– А что, были предпосылки?

– Да как сказать... – Дворник задумчиво погладил усы. – Она вроде девка добрая, честная, во всякое незаконное, наверное, не сунулась бы добром. Но то если бы понимала, что дело с душком. А сгоряча и влезть могла. Я уж тут с месяц назад не сдержался, попытался спросить осторожно, да отмахнулась только...

– Месяц? – ухватился Константин. – А что же, они так недолго тут живут?

– Да живут давно, только вот с пару месяцев... Ну да, аккурат после Крещения замечать начал... Странная она стала, Марья. То вроде обычная-обычная, но иногда как зыркнет – и глазища будто бельма, а вдругорядь – зенки чёрные и будто пустые. То ругается с кем-то, а рядом нет никого. Молчать больше стала, бледная такая. Не то связалась с кем-то дурным, не то умом тронулась. Или всё вместе, – подумав, добавил он и мелко перекрестился.

– А мать её что?

– Да что мать? Женщина тихая, богобоязненная, только в церковь, почитай, и выбирается. Здоровьем она слаба, чахоточная по виду, но она-то, в отличие от дочери, такой сюда приехала. Доктора говорят – к югу ехать надо, а как же они поедут-то? Кой-что их батюшка скопил, но хватит ли того капитальца? Да и боязно, две женщины слабые, в чужом краю...

Поговорив с дворником ещё, Хмарин решил в квартиру не подниматься, не тревожить лишний раз больную мать, направился к Фединой на службу.

Работала она не на фабрике, а на новенькой телефонной станции, построенной по другую сторону Царскосельского вокзала. Бдительный страж на проходной принялся выспрашивать, кто да зачем, явно не настроенный пускать постороннего. Хмарин не стал пользоваться служебным положением и предпочёл военную хитрость: попросил позвать Федину, сославшись на Жукова, который якобы сказал ему зайти, а кобуру спрятал под шинель заблаговременно, переложив револьвер в карман.

Ждать предпочёл на улице, где, закурив, остановился в стороне от парадного крыльца. Выходило оно на узкую, мрачную тупиковую улочку, с противоположной стороны которую подпирала серая стена ангара – кажется, из вокзальных построек.

Снег здесь убирали кое-как и не вывозили, так что в тупике, у забора с колючей проволокой, громоздились слежавшиеся сугробы, щедро присыпанные угольной пылью. За забором вокзал жил своей шумной жизнью. Что-то грохотало и лязгало – кажется, разгружали вагоны или собирали состав. В паузах металлического грома слышались голоса, и разобрать в речи удавалось только отдельные бранные слова.

Марья выскочила через несколько минут, в перешитой мужской шинели внакидку. Миловидное лицо очень портили неровно, некрасиво обрезанные светлые волосы и пиджак грязного, неприятного цвета, словно намеренно старалась выглядеть хуже. Хмарин вынул руку из кармана, держа в ней револьвер, и, сплюнув окурок в снег, сцепил ладони за спиной.

– Это вы меня спрашивали? – сбежав по ступенькам, подошла она к Константину. – Что-то с мамой?!

– Насколько знаю, с ней всё хорошо, – заверил он. – Я из сыскной полиции по поводу смерти Евгения Ладожского.

Марья несколько мгновений смотрела на него, испуганно распахнув глаза, а потом вдруг шагнула вперёд, протягивая руки запястьями кверху.

– Я его убила! Я готова идти в тюрьму!

Хмарин инстинктивно отступил назад, но отшатнулся не от резкого движения Марьи и точно не её самой. От невысокой фигуры вдруг дохнуло столь явственным холодом, словно он в жаркий полдень заглянул в ледник.

Глаза Марьи поблёкли. Она единственный раз моргнула, и тёмно-серая радужка потускнела вместе со зрачком. Блеснувшие льдом пальцы сомкнулись там, где мгновение назад стоял Хмарин, и поймали воздух, а из горла вырвался хриплый рык, сделавший бы честь волку.

Сжимая револьвер, Константин отступал. «А куда стрелять-то? В девчонку?..»

Марья двигалась следом медленно, сомнамбулически, неловко. Порой взмахивала руками, но так, словно Хмарина не видела.

Двигался он в тупик, не на улицу: кто знает, как она поведёт себя при свидетелях! Но до снежной груды оставалось всего ничего, а решение не находилось.

Мысленно ругнувшись, Хмарин дёрнул спусковой крючок.

Марья вскрикнула, отпрянула, зажимая правой рукой левое плечо. Пуля прошла по касательной, едва задев плоть, но этого хватило – и ей, и – чему-то ещё.

Федина шарахнулась, а нечто синевато-льдистое, полупрозрачное и безобразное, вдруг отделившееся от её невысокой фигуры, кинулось на сыщика. Тот сдвинулся вбок, пропуская удар когтистой лапы, и выстрелил почти не целясь, лишь держа в поле зрения Марию, чтобы она не оказалась на линии огня.

Существо взвыло, но звук потонул в паровозном гудке. Револьвер хлопнул ещё несколько раз в унисон с лязгом из-за забора. Пули влетали в тело существа – духа? – и явно причиняли вред, но умирать оно не спешило.

– Да сдохни ты уже! – с досадой сплюнул Хмарин, выпуская последнюю пулю. Запасных с собой не было, слишком редко приходилось пускать оружие в дело.

А дух вдруг замер, сжался, затрясся – и начал стремительно скукоживаться. Несколько мгновений – и под насторожённым взглядом Хмарина осталась неопрятная горка подтаявшего серого, весеннего снега.

Марья наблюдала за всем этим в немом ужасе. Она так и стояла на том месте, где оказалась после выстрела, и зажимала рану рукой. Между пальцев сочилась кровь. Шинель упала под ноги.

На вопросы Марья не реагировала, но не сопротивлялась, когда он отнял её окровавленную ладонь от плеча, чтобы осмотреть повреждение и перетянуть платком. Не сводила глаз с того места, где истаяла неведомая тварь, и молчала.

Константин поднял шинель, встряхнул от мокрого снега и накинул Фединой на плечи, после чего под локоть потянул её прочь из тупика. Всё равно на службу ей сегодня не вернуться, а допросить и оказать помощь необходимо. Хотя Константин уже понимал, что правда была ещё более странной, чем он успел предположить.

* * *

Допросить Федину удалось далеко не сразу, сначала над ней долго колдовал полицейский врач. Ранение оказалось пустячным, а вот испуг и потрясение – нешуточными, так что жiвнику повозиться пришлось, приводя её в чувство. Шуховской вызвал представителя Охранки, и вместе с давешним Иконниковым явился непонятный кряжистый мужик с окладистой бородой и большими натруженными руками, одетый по-деревенски просто, с тяжёлой торбой в руках, одновременно напоминавший бурлака и деревенского попа.

Его представили как Кирилла Андреевича, лопарского шамана. Надеялись, что он поможет привести Марью в чувство, но состояние той имело не мистическую природу, оставалось довериться доктору.

Пока ждали, Хмарин в подробностях рассказал о происшествии. Шуховской покачал головой и пробормотал своё обыкновенное: «Да-а, дела-а!» Следователь Охранки от комментариев воздержался, зато шаман по делу высказался:

– Священники ваши такое одержимостью называют. Если девка нашей крови, а силу я в ней чую, и если по дури в Туот-илмби сумела пролезть, в Навь по-вашему, там какую-то мерзость и подцепила. Дух только не наш, не знаю я такого. Но тут, в городе, чёрт ногу сломит, что только не водится... Я бы в городе в Туот-илмби ни за какие блага не полез бы – верный путь сгинуть.

– Дела-дела-а, ну и каша... Тут впору не нам судить да рядить, а в Академию наук идти на поклон, к этнографам, – проворчал полицмейстер. – Ох бедовый этот Ладожский был! Жил абы как, так и помер.

– Незачем учёных мужей беспокоить, – отмахнулся Иконников. – Вполне ясно, что это была какая-то мелкая навь ледяной природы. Север рядом, северян много – и наши, и чухонцы, и шведов вблизи полегло немало. Умаемся искать, а к чему? Господин Хмарин, очевидно, с существом расправился успешно. Выясним, сколько в убийстве умысла и воли Фединой было и что она о том случае помнит, а там и рядить будем. Полагаю, Константин Антонович и рассудит, какое ей полагается наказание.

– Беда с этими вашими навьями! – продолжил брюзжать Шуховской. – Добров по прокурорской части, положим, сам всё сделает, а суд на них где искать? Да и отчего же Хмарин? – наконец обратил он внимание на ещё одну странность.

Константин только поморщился, а Иконников ответил:

– Оттого, что уже вполне уверенно можно утверждать, что он вернул себе способности середника, иначе изгнать это существо, очевидно, не вышло бы.

– Но как же... – начал полицмейстер, но умолк, вздохнул и махнул рукой. – На свадьбу-то хоть пригласишь?

– Само собой, – не стал отнекиваться тот.

Что барышня ещё не дала согласия – это не касалось никого, кроме них двоих, да и то было временной трудностью, а что ему не по себе от этого известия... Судьба редко спрашивает человеческого мнения, и раз уж приголубила – остаётся только принять и жить дальше. Дурного-то ничего не случилось, а что у него чувство неприятное, будто он Павлину предаёт... Её больше нет, и он, кажется, уже вполне с этим смирился. Права Мальцева, дурное это – тянуть мертвеца с того света.

Отличным подтверждением этой мысли оказалась и история Марьи Фединой. Она рассказала всё, как только оклемалась.

Гибель любимого очень больно ударила по ней. Ладожского в случившемся винила, но ей хватало здравомыслия не перекладывать всю вину на него. Ей просто было больно и тяжело.

С годами острота потери притупилась, а смерть отца и вовсе отодвинула эту беду на задворки памяти. Требовалось как-то позаботиться о себе и матери. Мысль о замужестве была Марье мучительна, поэтому оставалось идти работать, тем более образование она получила неплохое и проблем с поиском подходящего места не возникло. Вдвоём на её жалование женщины жили скромно, но не нуждались, даже могли помалу откладывать на чёрный день.

Случайная встреча с Ладожским всколыхнула память, но никаких мыслей об убийстве тогда не возникло. Зато вновь охватившие грёзы о том, как сложилась бы её жизнь, не погибни Алёшин, послужили благодатной почвой для опрометчивого решения.

Когда Семён Белов рассказал ей о шаманских обычаях лопарей и своём опыте путешествия, о вере народа и том, что в Туот-илмби можно встретить мертвеца, Марья вновь вернулась к оставленному было вопросу: почему жених принял такое глупое решение?

Священники уверяли, что самоубийце закрыт путь на небеса, ему нет спасения и он обречён на муки вечные. А что, если муки эти – не адские, а вот в том самом мире? Федина была рассудительной и образованной девушкой, притом не религиозной, в отличие от матери, и потому могла взглянуть на веру дикого племени не как на пережиток старины, а как на иную грань того же явления.

Колебалась она долго, но наконец решилась пойти в Туот-илмби и разыскать там Володю Алёшина. Она рассуждала, что в худшем случае у неё просто ничего не выйдет.

Первый визит показался таким странным, что она посчитала его за галлюцинации и очень испугалась. Больше двух месяцев она решалась на повторный – и ей повезло. Во всяком случае, так показалось. Встреченный дух сказал, что он Владимир Алёшин и есть, надавил на жалость и совесть Марьи, уговорил забрать его с собой.

Слушавший всё это лопарь лишь удручённо качал головой и бормотал что-то на своём языке – казалось, ругал глупую девчонку.

Да она и сама себя ругала. Сейчас. Но тогда искренне верила, что разговаривает с ней именно умерший возлюбленный, именно его душу она впустила в своё тело. Тем более ничего дурного он поначалу и не делал. Разговаривал иногда, приходил во снах – словно живой. Он просил больше бывать на улице, говорил, что скучает по городу, а она и не возражала, бродила всё свободное время.

Вновь встретив Евгения в одном из политических кружков, Федина не придала этому особого значения. Она действительно не держала на него зла, не собиралась мстить, лишь старалась избегать его общества, чтобы не травить себе душу. За пару месяцев они встретились мельком несколько раз, и Ладожский, кажется, даже не узнал невесту своего бывшего друга.

Всё изменилось, когда Марья стала свидетелем ссоры Евгения с Вассером. Федина восхищалась Вадимом, считала его идеалом человека. Может, даже была влюблена где-то в глубине души, но сама этого не сознавала. Он умел увлечь, умел обратить на себя внимание, был умным и обаятельным – настоящий лидер, да и геройское прошлое добавляло шарма. Поэтому она не искала никаких доказательств, не усомнилась в справедливости обвинений, не посчитала их голословными.

Может, окажись на месте Ладожского другой человек, ничего бы не случилось, но новая обида смешалась со старой подлостью.

Марья не пошла убивать его сразу, она даже не задумывалась об этом. Но решила проследить за ним, и некоторое время делала это весьма успешно, и всё больше убеждалась, что Вассер сказал правду. Встречи с подозрительными людьми, странными типами, от которых по коже разбегались мурашки... Да и дух не молчал, нашёптывал всякое, делился знаниями, помогал подслушивать разговоры. Говорил, что предательство должно быть наказано.

– Как вы встретили его в ту ночь? – подошёл Хмарин к моменту убийства.

– Я его возле «Луна-парка» поджидала. Видела, как какой-то господин с ним ругался, потом следом пошла.

– С какой целью?

– Поговорить хотела. Господин тот про письма ругался, видать Ладожский его шантажировал... негодяй.

– О чём поговорить?

– В глаза заглянуть, дать шанс оправдаться. Наверное... Не знаю, – прерывисто вздохнула она и ещё больше сжалась на своём стуле. – Спросить, зачем это всё, ради чего? И Володя хотел услышать оправдания. То есть... вот то существо.

– Вы пошли за ним. Что было дальше?

Марья его догнала, окликнула в тихом месте, где прохожих не было. Евгений её узнал, но только как знакомую по политическим кружкам, тем более и заговорила она о ссоре с Вассером и его измене.

– Не помню, что он сказал, – пробормотала Марья. – Обидное что-то. Назвал глупой бабой, и не моё это, мол, дело... Тогда это существо и напало, – скомканно закончила она и отвела глаза.

– Само напало? Просто так? – уточнил Хмарин. Что она врёт – было очевидно.

– Ну... да...

– А почему до того не нападало? Вы что же, первый раз увиделись с Ладожским за всё это время и не говорили с ним? А по дороге отчего не набросилось? Марья, ложью вы делаете себе только хуже.

Упиралась Федина недолго и в конце концов созналась: она разрешила духу убить. «Отдай его мне», – шептал тот, и Марья разрешила забрать.

– Тогда он и появился. – Она обхватила себя руками. – Набросился, когти воткнул, аж подлетели оба, и – на лёд... А я перепугалась и убежала. Я не думала, что он такой мерзкий, я... я верила, что это Володя... – Она всхлипнула и утёрла щёку рукавом.

Запасливый полицмейстер достал из стола чистый платок – держал как раз на такой случай.

Убежать от духа Федина, конечно, не сумела, он нагнал вскоре, но после этого она стала его бояться. Если поначалу общество существа радовало, она казалась себе не одинокой, то теперь чувствовала, что начинает сходить с ума. Особенно пугало то, что даже после происшествия с Ладожским не получалось до конца принять, что дух – это вовсе не её Володя. Так что Марья даже радовалась, что всё так закончилось, и была благодарна Хмарину за избавление.

Конвой отвёл Марью в камеру. Шаман, подтвердивший своё первое предположение о чуждом происхождении духа, распрощался, Иконников тоже задерживаться не стал. Заявил, что дальнейшее участие Охранки необходимым не считает, доверяет решение Хмарину как середнику и Шуховскому как начальнику сыскной полиции, да откланялся вместе с лопарем.

– Ну что думаешь, Константин Антонович? – заговорил полицмейстер.

– Не знаю я, что думать, – признался тот. – С одной стороны, девка – дура, и убила-то формально не она, дух. И жаль её, всё же пыталась сопротивляться воздействию и продержалась долго. А с другой – и безвинной её не посчитаешь. Отговариваться, что не знала, не понимала и не верила, можно, только духа она всё же натравила. Если натасканному псу скомандовать убить – виноват не пёс будет. А вот мать её жалко безоговорочно. Что с ней будет, если дурёху эту посадят? Совсем одна, больная...

– Твоя правда. И чего этот Иконников от дела устранился теперь? – проворчал Шуховской. – Обычно они всю эту богохульщину утрясают, а здесь... Прокурору да судейским как про орудие убийства объяснять, в бумаги что писать? Нет, они как знают, с Осташковым я поговорю. Давай завтра к этому вопросу вернёмся, а пока ещё про одно твоё задержание, про второго шамана этого...

Подозрения подтвердились: «банда», пугавшая Петроград последние месяцы, и правда оказалась очень маленькой и состояла из одного Белова с его духом. За задержание опасного преступника Хмарину полагалась награда, и он не стал гордо отказываться. Какая именно – Шуховской не сказал, но заверил, что не обидит. Пусть задержал случайно, походя, а всё одно – польза родному городу.

Остаток дня сыщик провёл на Офицерской, занятый подзаброшенной в последние дни бюрократией – многое надо было дописать, заверить и подшить. Настроение для этого было подходящим, да и думать оно не мешало.

Константин, конечно, Шуховскому об этом не сказал, но сильнее всего в истории Фединой его зацепила вовсе не жалость к матери этой девушки. Зацепил вопрос: а он бы как поступил? Сумел бы воспротивиться искушению, если бы кто-то пообещал вернуть ему Павлину, хоть на краткий срок? Теперь-то у него была Анна, а полгода назад? Про первые месяцы вдовства и говорить не стоило, там бы он за соломинку ухватился.

Жутковатое понимание, что сам он легко мог оказаться на месте Фединой, добавляло к ней сочувствия. Ему повезло, что некого было винить в смерти жены, кроме себя, даже водитель погиб, и никто не предложил обратиться к духам.

Этим он не без смущения поделился с Анной, когда вечером, как и обещал, приехал встретить её со службы.

Дороги от Бюро до её дома было от силы минут десять, но они под руку брели кружным путём, да ещё не спеша, нога за ногу. На Выборгской стороне было уже очень тихо и безлюдно, но опасений это не вызывало. Тем более у Хмарина на этот раз под рукой был револьвер в кобуре, добавлявший уверенности.

Непривычно было делиться такими личными мыслями, особенно непривычно – по собственному желанию, не под давлением, но он чувствовал: так правильно. Если он хочет жениться, хочет прожить с ней душа в душу, то начинать надо с доверия и искренности.

– Я думаю, ты бы ни за что на такое не пошёл, – уверенно заявила Титова. – На убийство – так точно.

– Ты уж больно хорошего обо мне мнения, – хмыкнул он недоверчиво.

– Или ты слишком дурного, – улыбнулась она. – По совести если, какая разница, дух или револьвер? Дух подтолкнул, но и своя голова на плечах должна быть. Ты, конечно, резкий и грубоватый, но очень справедливый. Князя вон в каком дурном деле подозревал, но всё равно старался держаться беспристрастно.

– Спасибо, – только и сумел вымолвить Константин.

– А что до Фединой, – продолжила Анна, явно уводя разговор от смущающей темы, – матушку её и правда жаль больше всего. Как она ещё такое известие перенесёт! Но я знаю, как ей помочь. Тане расскажу.

– Шехонской?

– Ей. Она и без того благотворительностью много занимается, думаю, охотно возьмёт на себя заботу об этой бедной женщине, тем более они знакомы и когда-то были дружны с её дочерью.

Шли они больше получаса, а там Анна пригласила Константина подняться в квартиру. Хмарин предложение принял без раздумий. Расставаться с куколкой совсем не хотелось, а тут и повод подобрался прекрасный: необходимость объясниться с Титовым за вчерашнее происшествие с его сестрой. Константин на его месте подумал бы что-нибудь нехорошее о горе-кавалере, не хотелось новой ссоры с будущим шурином.

Конечно, когда поднимались по лестнице, он сорвал поцелуй на памятном месте. Не желая обижать Анну, старался вести себя пристойно и рук лишний раз не распускать, особенно на улице, но тут – не сдержался. Слишком соскучился по ней, слишком хотел вновь ощутить её тепло в руках, напомнить себе, что она у него есть и не снится.

К удивлению и радости его, Анна на этот раз совершенно не возражала, отвечала охотно, и последние ступени они одолели только минут через десять, и то лишь потому, что этажом выше хлопнула дверь.

Полутора часами позже, покачиваясь в санях, мчащихся в сторону дома, Константин с умиротворённым удивлением думал о том, что чувствует себя уже не просто вполне живым, а даже счастливым, и благодарить за это стоит единственного человека.

Очень странно, что они с такой службой умудрялись не встретиться несколько лет. Может, это тоже – судьба или и вовсе прямая воля Нави с Явью, раз именно они середников выбирают? Встреча состоялась именно тогда, когда была необходима, когда он оказался способен отпустить прошлое. Не кто-то рядом, а сам он мешал себе жить. Конечно, забывать мёртвых – дурное, но цепляться за них – и вовсе последнее дело.

Символично, что понял он это в нынешнем расследовании. Символично, поучительно и немного жутко, потому что как будто не случайно. Оставалось надеяться, что урок он усвоил верно.

Эпилог. На Николаевском вокзале

3 мая 1925 года

Задержка с отправкой аж до мая казалась Натану судьбоносной и благой. Если бы не это, едва ли он смог бы выбраться на свадьбу к сестре. Обвенчались Анна с Константином двадцать девятого апреля, и Титов со спокойной душой оставлял сестру счастливо замужней особой с надёжным защитником рядом.

Изначально они собирались пожениться в мае, но тут решительно воспротивилась Мальцева Арина Семёновна. Примета, мол, плохая: всю жизнь маяться будете. Спорить с ней не стали, что тоже сыграло Натану на руку. Даже Ольга смогла прилететь на венчание, прихватив с собой Филиппа, так что день праздника вышел чрезвычайно светлым и радостным.

С падчерицей у новоявленной госпожи Хмариной ладилось не то чтобы легко, озорная и строптивая Паша бедокурила, да и отца ревновала, но до откровенного неприятия не доходило. Потихоньку-полегоньку они привыкали друг к другу, и тут вызывал уважение неожиданный дипломатический талант Константина, который ловко смягчал углы. Натан же с трудом удерживался от подначек, что сестре этот опыт ещё для своих пригодится. Она и так до сих пор не привыкла, что замужем, и страшно волновалась по любому поводу, а то и без, зачем дразнить ещё больше?

Провожать Титова к новому месту службы Хмарины прибыли всем семейством, включая Пашку. В новом зелёном платьице та выглядела одновременно растерянной и гордой: вроде и наряд нравился, и цвет как у отцовского мундира (летней белой формой, любимой императором и оттого обязательной к ношению, он пренебрегал едва ли не единственный во всей сыскной полиции), а вроде и что-то не то, выбирала же мачеха, и как это вообще можно – нарядному платью радоваться?

Анна за время своего скороспелого романа ещё больше похорошела и растеряла излишки серьёзности, а Константин – ожил, помолодел и выглядел теперь на свои тридцать, а не давешние пятьдесят с лишком. Счастье очень красило их обоих, озаряя окружающих отсветами даже сейчас, когда Анна хмурилась, беспокойно интересуясь у брата, всё ли он взял.

Натан, глядя на них, не мог не улыбаться и не вспоминать родителей – с лёгкой привычной грустью и глубоким внутренним удовлетворением. Всё-таки, оставшись единственным мужчиной в семье, Титов считал своим долгом устроить жизнь сестёр, независимо от того, что они думали по этому поводу, и сейчас полагал этот долг счастливо выполненным. Ещё больше радовался бы, конечно, если бы и его собственная жизнь устроилась. Увы, не сложилось. Воспоминания об Александре по сей день мучили, но с ними он научился мириться.

Да и вообще, новый город и новая жизнь, стоит ли тянуть в неё старые обиды?

– Не забывай писать, пожалуйста. И с ногой осторожнее! – напутствовала Анна. – Трость взял? А то знаю я тебя, начнёшь из гордости и упрямства мучиться...

– Знаешь, дорогая сестрица, я чрезвычайно рад, что ты вышла замуж, – рассмеялся Титов. – Не представляю, кого бы ты воспитывала в отсутствие Кости?

– А ты, стало быть, почувствовал свободу, расхрабрился? – не осталась она в долгу.

Тут паровоз дал гудок, проводники стали зазывать стоящих на перроне пассажиров в вагон. Натан крепко обнял сестру, пожал руку Хмарину и вежливо поклонился насупленной Пашке, приподняв фуражку, после чего сделал вид, что не заметил, как совсем не суеверная сестра украдкой перекрестила его в спину.

Они, махая севшему у окна Натану, простояли до тех пор, когда поезд тронулся, и некоторое время после, дожидаясь, пока схлынет толпа провожающих. Погода стояла изумительная, настроение, несмотря на невесёлый повод, у всех было приподнятым. Из планов на сегодня было только прогуляться и поесть мороженого, а это терпело.

Это – терпело, а Пашка – нет, так что задержаться надолго возможности не было.

После событий начала весны Хмарин получил внеочередной чин, но на службе это не сказалось, разве что на жаловании в лучшую сторону. Это было весьма кстати, учитывая изменившиеся жизненные обстоятельства. Строгую и сдержанную Анну было очень приятно смущать неожиданными мелочами и баловать в меру фантазии.

Дело Фединой обернулось наилучшим образом. Мать Марьи взяла под опеку Татьяна Шехонская и забрала с собой в Крым. Женщина отчаянно не хотела ехать, рвалась быть рядом с дочерью, но та взяла с неё обещание беречь себя и во всём слушаться княгиню.

Суд проявил милосердие, принимая во внимание искреннее раскаяние, первое преступление и не лишённый благородства патриотический мотив, и приговорил к принудительным работам.

Историю с Алёшиным, не без участия Хмарина, Марья забыла. Он вспомнил ту возможность, о которой несколько лет назад рассказывал Водовозов, посоветовался с Мокрецовым и предложил такой выход Марье. Федина охотно согласилась отдать воде воспоминания, так мешавшие жить. Вместе с чувствами к Алёшину барышня совершенно забыла о своих визитах в Навь и способе, которым убила Ладожского, но это сложно было назвать тяжёлой потерей.

Водовозова пока ещё не признали официально мёртвым, но все были совершенно уверены в том, что именно он провалился возле стрелки Васильевского острова под лёд. Анне было неловко перед братом, который искренне ей сочувствовал по поводу потери друга. Впрочем, друга она действительно потеряла: ненависти к водяному не было, но и симпатии осталось куда меньше.

Зато у неё неожиданно сложились тёплые, почти дружеские отношения с ведьмой Маргаритой, которая в начале апреля родила дочку. Сошлись на любви к театру и музыке, продолжили любознательностью Анны, которая желала знать о Нави и Яви как можно больше, и незаметно подошли к совместным прогулкам и посиделкам. Хмарин относился к женщине куда прохладнее и лишний раз старался не общаться, Анна же подначивала его по этому поводу: мол, дуется.

Он, конечно, не дулся, а был благодарен за ту ладанку. Как выяснилось, назначение у неё было не защитное, а – снимать оковы. Слабая вещица, которая не могла что-то всерьёз изменить, но помогла скорее расковырять ту скорлупу, в которой Хмарин себя похоронил, и пробиться новой жизни. Маргарита и Охранку самолично предупредила о том, что разглядела в Константине просыпающиеся способности, отчего они дело Ладожского не забрали. Сейчас всё это пошло на пользу, а впредь – стало уроком не брать ничего у колдуньи, не потребовав подробных объяснений.

Приятельствовали они теперь и с Вассером, который исполнил обещание и отдарился великолепными бусами из неожиданно крупного и ровного речного жемчуга. Хмарин ревновал и даже не давал себе труда оспаривать это обстоятельство, Анна же охотно его поддразнивала. Кажется, водяной тоже принимал правила этой игры и флиртовал с нею не всерьёз. В итоге удовольствие, как ни странно, получали все участники, включая Константина.

Хмарина сейчас вообще трудно было всерьёз вывести из равновесия. Он чувствовал себя счастливым и Анне доверял, а колючее ревнивое чувство шло прекрасной приправой к другим, тёплым и светлым, от которых он успел отвыкнуть и теперь с наслаждением открывал вновь.

Жизнь продолжается даже после тяжёлых потерь, но только при одном условии: надо позволить себе жить. Ему для этого понадобилось несколько долгих лет, зато теперь удавалось радоваться каждой минуте. Неплохой результат одного, пусть и незаурядного, расследования.