Часть 1. Знакомство

– Маньяк, – пробормотала Елена, когда в белой мути тумана вырисовался силуэт.

Потом подумала, что по такой погоде только маньякам и бродить. Хотя она и сама-то недалеко ушла.

Можно было бы остаться на кафедре, соврав поутру, что снова заработалась. И ей бы поверили. Ну или хотя бы сделали вид, что верят. Или напроситься к Катюхе. Она бы не отказала, даже обрадовалась бы. На радостях достала бы бутылку своей фирменной настойки, и вечер прошел бы вполне себе мирно под рюмочку и Катюхины напрочь непрофессиональные жалобы на личную жизнь, которая в отличие от паззлов никак не складывалась. А потом и Елена поддержала бы беседу...

Но нет же, поперлась.

На последнюю электричку. А потом через лес. В оправдание свое можно было бы сказать, что в городе тумана не было, да и в целом погода стояла вполне себе вменяемая. Лес был знаком, дорога – хожена и перехожена.

А маньяк... маньяки, если подумать, дело житейское.

Туман стал гуще, а силуэт – крупнее. И выше.

Елена покрепче перехватила сумочку, пытаясь понять, что в ней есть такого, чем можно бы от маньяка отбиться. Косметичка? Конспекты лекций? Личный журнал посещений с отработками? Альбомы? Четвертушка хлеба «Бородинского»?

Или вот «Шпроты в масле». Консервы были увесистыми, можно в голову кинуть, а потом еще и хлебом сверху... Вдруг голодный? Он на шпроты с хлебом отвлечется, а Елена сбежит. Правда, сколь ни парадоксально, консервы было жаль. Она сама с обеда не жрамши, если так-то.

Меж тем силуэт окончательно приблизился и возопил тонким срывающимся голосом:

– Елена Петровна! Я точно все знаю!

Чтоб тебя. Елена даже выдох сдержала.

– Лялечкин! – Вопль ее, полный возмущения, мог бы распугать всех окрестных маньяков. – Что ты тут делаешь?

– Ну... – выступивший из тумана Лялечкин сгорбился, – за вами иду!

– И давно?

Она огляделась. Станция осталась далеко позади, как и лес. Впереди сквозь пелену тумана просвечивали редкие огоньки, стало быть, до садового товарищества и дома рукой подать.

– Давно, – признался Лялечкин. – Я просто хотел поговорить... о пересдаче. И ждал. А вы вышли и так быстро... – Ну да, на кафедре опять задержали, и Елена опасалась, что не успеет на электричку. – И я хотел... хотел...

– Но перехотел.

– А потом вы на электричку.

– И ты?

– И я... А вы тут тоже живете, да? Давайте я сумку понесу!

– Лялечкин!

– Да я ж так, без дурных мыслей.

Не хватало еще, чтоб с мыслями. Хотя... Елена поглядела на растрепанного Лялечкина, переминавшегося с ноги на ногу, и подумала, что из него как раз неплохой маньяк выйдет. А что? Вид наивный. Волосы светлые пухом одуванчиковым, глаза голубые огромные, смотрит с тоской... как такого заподозришь?

Классический маньяк.

– Назад-то как поедешь?

Сумку Елена не отдала. Маньяк или нет, но долгов за Лялечкиным за две недели практики набралось изрядно. С него станется ускакать в туман с заветной тетрадью, в которой эти самые долги отмечены. За двадцать пять лет педагогического стажа Елена четко усвоила, что доверять студентам нельзя. Они, если так-то, порой страшнее всяких маньяков. Да и встречаются последние куда реже завзятых должников.

– Никак. – Лялечкин выдал виноватую улыбку. – Я живу тут... недалеко...

– Неужели? Ты ж в общаге был?

– Был, – плечи Лялечкина поникли, – но там... атмосфера нетворческая.

– В смысле?

– Ну... у меня характера нет, – он слегка замялся и поник, – и вообще...

– А тут у тебя характер появляется?

– Тут дядя! Приехать должен... был... – Оглядевшись по сторонам, Лялечкин добавил с уверенностью: – И приехал!

– Откуда?

– Из Караганды...

– Далеко, – прикинула Елена и сумку перехватила.

Сразу вспомнилось, что у нее с собой лабораторные тетради третьей группы, листочки с самостоятельной первокурсников и их же альбомы. И если отбиваться, надо было в целом сумкой. А она...

– Давайте понесу, она ж тяжелая. – Лялечкин протянул руку. – Меня попросили дяде помогать...

– В чем?

– Во всем... – Он тяжко вздохнул.

Дорога, спускавшаяся за лесом, теперь поднималась, идти было тяжеловато, и Елена, подумав, сумку все же отдала.

Если бы не альбомы... Вот какого их потащила? Проверила бы на кафедре завтра. Это все Мизигин со своими претензиями нервы вытрепал, вот она и сунула все разом, не разбираясь. А завтра назад волочь...

– Что-то ты не рад, – заметила Елена, пытаясь отвлечься от мыслей от Мизигине, который определенно задался целью Елену с кафедры выжить. Именно поэтому и всучил ей летнюю практику, да еще с группами по обмену, чтоб их всех... И Мизигина в первую очередь.

– Рад, но... Понимаете, у дяди характер очень сложный, – признался Лялечкин.

И собирался добавить еще что-то, но тут белесая стена тумана пришла в движение, а откуда-то со стороны леса раздался утробный вой, полный тоски и какой-то невыразимой душевной муки. Елена даже заморгала, потому что тоска оказалась заразною, а может, просто день такой... и в целом-то жизнь. И мысли пошли о никчемности этой жизни, и она остановилась, пораженная откровением: если так, то... зачем?

– Елена Петровна! – Очнулась она оттого, что кто-то дернул за руку. – Елена Петровна...

Лялечкин. Вот же... даже пострадать толком не дадут.

Вой стих, туман рассеялся, а Елена Петровна обнаружила себя стоящей у ворот. Как?

– Спасибо. – Она забрала у Лялечкина ношу.

Сейчас почему-то как никогда хотелось, чтобы он утащил эту сумку с тетрадью должников, альбомами и лабораторными, после которых заветный список пополнится, а Мизигин снова заговорит о профессиональной некомпетентности...

В голове шумело. Но было... плевать.

Пожалуй.

– Вам чаю надо сладкого выпить. И вы же закроетесь, да? И в лес не пойдете? Ночью-то зачем? А завтра вы к первой паре? И мне тоже. Я зайду. Провожу... – Лялечкин суетился, и это тоже было странно.

– Зачем?

– Мало ли... Вдруг маньяк какой.

Действительно.

Магистр некромантии Елизар Добрынинов стоял, опираясь на слегка покосившийся забор, и думал, как вышло, что он оказался в этой дыре.

Студенты. Он всегда знал, что от студентов одни проблемы. И что созданы они исключительно с одной целью – отравлять его, Елизара, жизнь.

Как можно было?!

Простейшая лабораторная. Пятый курс. Почти выпускники, а они... Мало того, что упустили хлызня, так еще вблизи открытого портала! В момент, когда портал работал. Тянуло постучать головой о стену.

Что первый курс, который как раз уходил на практику, хлызня не заметил, это ладно – нечисть коварная, хитрая. А спрашивать, куда смотрел Евдокименко, вовсе смысла нет, тот и близко не некромант. Так, общей практики с уклоном на портальную. Он и на Елизара смотрел так же, как на всех: с легким недоумением и усталостью.

«Я, – заявил, – студентами заниматься поставлен и практику контролировать, а не всякую там нечисть. Хлызень ваш – вы и ищите».

И ученый совет радостно подхватил эту расчудесную идею. Тотчас выяснилось, что у Ватутина срочное дело в столице, Пехаров в отпуск собрался, и не в соседний мир, а Невьятовский испытывает к параллельным мирам глубокое внутреннее отвращение. И аллергию.

– И вообще, – сказали Елизару. – Группа ваша, вы контролировать должны были. Следовательно, вам и разбираться.

А ректор хмуро добавил, что разобраться надо бы побыстрее, поскольку у него через неделю совещание в комиссии по бюджету. И что желающих на этот бюджет полно, а потому финансирование на будущий год всецело от расторопности Елизара зависит. Ну и от секретности, если с расторопностью не получится.

Скандал университету не нужен, а вот хлызень подотчетный – очень даже и желательно в не сильно поврежденном виде. Но тут уж, так и быть, они не настаивают.

– Вы не переживайте, – портал открывал тот же Евдокименко, – база у нас старая, дом хороший. И с адаптацией на первых порах помогут. Ваш же студент, как его... Лялечкин. Хоть и первый курс, но мальчик старательный. Стипендиат.

Еще тогда подумалось, что на диво странная фамилия для некроманта. Ну да мало ли, раз стипендиат, стало быть, есть за что.

Переход отозвался тошнотой и головокружением. С первым Елизар справился быстро, а второе обернулось долгой муторной болью в затылке. Впрочем, магистру ли некромантии обращать внимание на такие мелочи. Оттащив сумки в сторону – не хватало, чтоб на обратной тяге в подпространство засосало, – Елизар выбрался из подвала, вдохнул сырой пахнущий хвоей воздух и выругался.

Матом.

Попал... Как есть попал.

Он прошелся по дому, который был невелик и явно приходил в запустение. Паутина по углам не слишком пугала, но скрипящие доски пола крепко действовали на нервы. Под полом, нисколько не стесняясь магистра некромантии, шуршали мыши, черная крупа помета виднелась и у стен.

– Чтоб вас всех, – сказал Елизар, уже понимая, что уборкой порталисты себя не утруждали.

Не наблюдалось в доме и дежурных, которые полагались согласно внутренним протоколам. Или опять финансирование урезали да ставки оптимизировали?

Скорее всего, так и есть. Повесили дежурство на студентов, а те... Додумать Елизар не успел, поскольку наткнулся-таки на след. След был старым – четыре широкие царапины на подоконнике, зато теперь ясно, что ошибки нет. Хлызень в этом мире.

Вот зараза. И что дальше-то?

Елизар выбрался во двор и огляделся.

Слева дома. Справа... поселение? Кажется, сезонное... Справку о мире ему выдали, но была та какой-то на диво расплывчатой. Дома невысокие, в один этаж. Единственное двухэтажное строение выделялось не только размерами, но и окружающим его высоким забором. Елизар оценил и забор, и крышу... нет, туда хлызень не сунется. Во всяком случае поначалу. Поищет что-то попроще, вроде тех вон домишек грязного вида. А то и вовсе постарается заброшенное здание найти.

Надо будет походить по округе. И кладбища проверить. Тварь-то сильная, но на цепи сидела долго, переход опять же... Может, в естественной среде обитания хлызни мертвечиной и брезгуют, но конкретно этому не до изысков. Может...

Елизар коснулся забора и выпустил силу. Поморщился – мир был безмагическим, и сила расползалась тяжело, меняя физическую составляющую. Где-то на краю поселения залаяли собаки, но почти сразу смолкли.

Чуют? Звери всегда чуют.

А сила растекалась, прощупывая следы... И хлызня был, обнаружился у забора, от которого и повел дальше, к дороге. Ну хоть кровью свежей не тянет. И смертей недавних не было...

Хотя это он поторопился. Смерти были, и весьма... долгие? Мучительные? Сила откликнулась на них новым всплеском, и изменившаяся структура мира породила туман. И головная боль разрасталась. Но перед тем, как оборвать заклятье, Елизар явственно ощутил след хлызня.

Отлично. Он шмыгнул носом, привычно приложил платок, запирая кровь. Услышав далекий печальный вой нежити, вздохнул.

Хрен им, а не зачет по практике. Всех на пересдачу...

– Вы извините... – Лялечкин походил на некроманта еще меньше, чем порталист Евдокименко.

Ну какой некромант наденет светлую футболку со светлыми же штанами? Не то чтобы нельзя, скорее уж неразумно.

Сам Елизар давно и привычно носил одеяния темные, на которых не так заметны кровь, слизь и прочие случавшиеся в жизни некроманта недоразумения.

– Я с Еленой Петровной поговорить хотел, вот и задержался. А она еще на электричку пошла. Давайте я вам чаю сделаю. И бутерброд. Будете?

– Буду. – Голова болела муторно и явно надолго, и потому спорить Елизар не стал.

Как и мешать суетливому студенту, который усадил некроманта в разваливающееся кресло, а сам занялся готовкой.

– Так вот... А там темно. И лес. Еще и туман... Это из-за вас?

– Заблудились?

– Нет, тут дорога одна, захочешь – не ошибешься. – Перед Елизаром встала огромная кружка с тремя бумажными пакетиками в ней. – Извините, тут что осталось... – Паренек смутился.

– Дежурные где?

– Так еще когда отменили! Вроде как нерационально. От города далеко, а там договорились об общежитии для студентов. – Общежитие Елизару было без нужды. – Сюда редко кто заглядывает. Но я бы остался, если не помешаю... Мне сказали, что нужно вас... сопроводить. Помочь... приспособиться.

Тарелка с парой кусков белого хлеба. Кажется, масло. И тонюсенькие ломтики сыра. Причем сам Лялечкин, глянув на это, сглотнул и отвернулся.

– Ужинал? – поинтересовался Елизар.

В доме еды не было. И с собой парень притащил половинку местного хлеба и этот вот ломтик сыра.

– Я как-то... не очень... ем по вечерам.

Врет.

– Садись, – Елизар указал на потертый стул, одна ножка которого была замотана синей лентой, – и рассказывай. Из тебя некромант, как...

Дело даже не в фамилии и не во внешности, которая некромантической силе соответствовала... Да никак не соответствовала, разве что бледность характерная, но и только. Дело скорее в том, что самой этой силы в парне не было.

– Да понимаете... я, вообще-то, живописец, – выдохнул Лялечкин и сжался в комок. – Я по стипендии...

Живописец.

Но метка-то на нем от кафедры некромантии! Что за...

– Поступил. Учился. У меня балл самый высокий... был. – Он совсем поник. – А потом выяснилось, что в этом году практика в Элизуме будет. Может, слышали?

– Слышал, – согласился Елизар. – И бывать случалось.

Своеобразный мир. Но да, для творцов – идеальный. Поразительное сочетание дикой природы и творений Древних.

– Места всего четыре...

– И все четыре оказались заняты?

Кивок.

– Мне сказали, что я не дотягиваю... по баллам... Нужно было общественную нагрузку, рекомендации... Я же не знал, что нужно. – Елизар тоже не знал, что для прохождения практики нужны рекомендации. – Вот места и не оказалось. А если практику не пройти, то вовсе отчислят.

– И предложили сюда?

– Да. У некромантов всегда недобор. И места свободные. Сказали, какая разница, что рисовать, натура – она и есть натура. Я и согласился.

Потому что испугался отчисления.

– А родители что?

– Я сирота. – Светлые ресницы дрогнули. – Директор приюта помогал... очень. И направил. И я не мог его подвести.

Дерьмо. И главное, не понять, что с этим дарованием делать. Хотя... Вернувшись, Елизар лично разберется. Забродько, декан творцов, кажется, совсем потерял края и понимание ситуации. Ладно, своего ставленника в закрытый мир пропихнуть, это еще можно понять, но не вместо же нормального студента.

– Ешь давай. – Елизар подавил в себе раздражение. – И убраться надо будет, а то срач тут неистовый.

– Я уберусь!

– Куда ты денешься...

Ночью под окнами не выло, но тоска никуда не делась. Голод и тот отступил, сменившись робкою надеждой, что если так повоет пару дней, а лучше пару недель, то Елена, глядишь, и изменит свои дурные пищевые привычки, а заодно и похудеет.

Впрочем, сейчас она жевала бутерброд со шпротами исключительно из врожденного упрямства.

Туман отступил, Яндекс предсказывал хорошую погоду.

А лента принесла красивую фоточку Федюни с новой его любовью и пальмами Гоа. Пальмы были стройны, любовь, в отличие от самого Федюни, молода и кругом прекрасна, море на заднем плане намекало, что у кого-то жизнь удалась... и настроение окончательно испоганилось.

А еще альбомы...

Ну кто так рисует-то? И ладно красота, но достоверность! Где достоверность?! А потом будут говорить, что Елена снова придирается! Красная ручка черкала лист за листом, а тоска не отступала.

Будут говорить, что срывает злость. Что из-за развода все. И личной неустроенности. Что от этого у Елены ненависть ко всем молодым и красивым... А что почка на рисунке похожа на банан, это ерунда, не всем же живописцами быть.

Впрочем, очередной альбом порадовал.

Нет, не так. Елена даже замерла. Неужели...

Она перелистнула страницу. И еще одну... Вот могут же, когда захотят... Главное, не только рисунки, но и подписи верны. И расписаться под такой красотой – одно удовольствие. Бутерброд и тот вкус обрел, а жизнь – пусть и ненадолго – смысл.

Ночью, правда, снился Федюня, он бегал вдоль забора и умолял впустить, клялся, что все осознал и раскаялся. Но Елена почему-то не верила. Может, потому, что взгляд у него был на редкость хитрым. А может, настораживал скальпель, который Федюня прятал за спиной, но как-то так, что Елена все равно его видела. И не впустила.

А проснулась совершенно разбитая, без сил, снова почти проспав на электричку, и собираться пришлось впопыхах.

– Здравствуйте, Елена Петровна! – За воротами обнаружился Лялечкин в компании хмурого мужика, который ворота осматривал препристально, даже краску сковырнул пальчиком, а потом поднес к носу и понюхал.

И только после этого посмотрел на Елену. Тоже хмуро. И даже обвиняюще.

Ну да, потрескалась краска. А что он хотел? Дом старый, еще от отца Елене доставшийся, а потому и уцелевший при разводе, в отличие от квартиры, которая вдруг оказалась собственностью Федюниной маменьки.

– Как спалось? – поинтересовался тип.

– Спасибо, плохо.

– Это мой дядя... четвероюродный.

– Из Караганды, – зачем-то вспомнила Елена.

– Что снилось?

– А вам какое дело? И вообще... Мы опаздываем.

– Я провожу, – сказал дядя из Караганды и руку протянул. – Сумку давай... давайте.

Елена и дала. Во-первых, дядя не походил на человека, который с радостным воплем скроется в лесочке, чтобы сжечь журнал отработок. Во-вторых, сегодня сумка казалась еще более тяжелой, чем вчера. В-третьих, времени на споры не оставалось, а без сумки идти выходило быстрее.

Да и... пахло от него приятно. Странно. И смутно знакомо. Едва уловимый запах успокаивал, что, наверное, должно бы подозрения внушать. Но Елена устала, да и электричка опять же...

– Елена, – представилась она, потому что плетущийся позади с тоскливым видом Лялечкин явно не собирался знакомить ее с дядей.

– Елизар, магистр...

– Биологических наук, – подскочил Лялечкин. – Специалист по анатомии...

– Специалист? – Елена прищурилась, и дядя из Караганды нехотя кивнул. – Что ж, рада, что будет кому позаниматься... – Она вдруг поняла, что совершенно не помнит имени парня.

– Есть сложности? – Елизар обернулся, одарив Лялечкина хмурым взглядом.

– Да как сказать... С одной стороны, его рисунки на редкость точны, даже великолепны... – Мальчишка прямо расцвел от похвалы. – С другой – с его обмороками в анатомичке явно надо что-то делать. Ладно раз или два, это понять можно. Но как он собирается учиться, если от одного вида крови бледнеет?

– Мы над этим поработаем. – Почему-то прозвучало так, что Елена даже усовестилась. – Это дело привычки.

– Совершенно с вами согласна.

На станции было людно.

Елена раскланялась с Марьяновной, что спешила на городской рынок с урожаем ранней клубники. И с Петровым, который тоже вез клубнику, а потому поглядывал на Марьяновну хмуро, видя в ней конкурента. Перебросилась парой слов с соседкой. И ответила на приветствие Ангелины, которая прежде-то до нее не снисходила, а тут и поднялась, и подошла даже. Правда, сразу стало понятно, что интересовали Ангелину не дела Елены, но четвероюродный дядя Лялечкина.

– Доброго дня, – промурлыкала она, протянув тонкую руку, украшенную пятеркой звонких браслетов и когтистым маникюром со стразами. – Всегда приятно видеть нового человека в наших краях.

– Доброго. – Елизар хмуро посмотрел на Ангелину, на руку.

И снова на Ангелину. Вздохнул тягостно и, изобразив поклон, руку поцеловал.

Надо же...

Удивилась не только Елена. Ангелина икнула, а потом почему-то побледнела. И руку за спину убрала, должно быть, манерами впечатлившись.

– О! Новые люди! – Светка Воронцова, как всегда, прискакала перед самым прибытием электрички в сопровождении старшего сына и двух чемоданов на колесиках. – Слышали? У нас маньяк завелся! – произнесла с обычным своим энтузиазмом.

– Врут небось, – тотчас отозвалась Марьяновна, Светку недолюбливавшая.

Из-за энтузиазма и еще потому, что клубника у Светки росла крупная и сочная – куда более конкурентоспособная, чем у самой Марьяновны.

– Вчера снова женщина пропала! Из «Светика». Ко мне из полиции приходили, – Светка указала сыну, молчаливому долговязому подростку, на место рядом с собой, – спрашивали, не видела ли чего...

«Светик» – это «Светлый путь», надо полагать. Соседний садовый кооператив.

– Точно! Еще по осени писали, что девчонки эти, – подхватил Петрович, – студентки которые... в лесу заблудились.

Эту историю Елена помнила смутно, поскольку пребывала в стадии активного развода с переездом вкупе, а за консультацией к ней не обращались. Стало быть, тела пропавших не найдены.

– Точно маньяк.

– Какой ужас, – томно произнесла Ангелина, прижимая руку к груди, и почему-то посмотрела на Елизара.

Светка тоже на него посмотрела, но скорее из простого человеческого любопытства, чем из намерения завязать близкое знакомство. Все-таки помимо пятерых отпрысков у Светки и супруг имелся... где-то там. Главное, что вскоре на Елизара смотрели все.

И Лялечкин тихо-тихо произнес:

– Это мой дядя... четвероюродный. Недавно приехал.

К счастью, подошедшая электричка избавила от необходимости продолжать беседу.

Часть 2. О сложностях преподавательской работы

В поезде, который пах железом и людьми, качало и гремело, и грохот этот и качания изрядно мешали сосредоточиться. Еще и слабость то и дело накатывала. Тело, поздно спохватившись, осознало себя в новом мире и теперь спешило приспособиться к нему.

Потому бросало то в жар, то в холод, и зубы ломило. И в целом ощущение было премерзостным. И даже когда Лялечкин приоткрыл окно – и ведь не просил же Елизар, сам догадался, – легче стало ненадолго.

– У вас жар. – Женщина, сидевшая напротив, наклонилась и положила руку на лоб. Потом нахмурилась, но руку не убрала, хотя сила и качнулась к ней. И даже впиталась в кожу – контроль при адаптации тоже страдал. – Горло болит? Насморк?

– Это просто... после перехода.

– Перелета, – поправил Лялечкин. – Дядя плохо переносит дальние поездки.

Руку она убрала, но не побледнела. И платком вытереть не спешила. Странная... Или это контакт с нежитью так сказался?

Забрав сумку и нырнув в нее, женщина чем-то там шебуршала, перекладывая, а потом достала пластинку с розовыми пилюлями и бутылочку воды.

– Выпейте две, температуру собьет. Но вам не стоило выходить из дома.

Не стоило. Но батон закончился, не говоря уже о сыре, а магазина в поселке нет. И в другое время он бы потерпел, конечно, но не после портала. И с собой не возьмешь – продукты после перехода почему-то обретали на редкость мерзостный вкус. Главное, сами портальщики не могли объяснить почему.

– Пейте! – произнесла женщина и чуть нахмурилась.

Елизар посмотрел на таблетки. И выпил.

Отравить некроманта сложно, а ей всяко приятно. Хотя, конечно, странная. Нормальные люди некромантов сторонятся – вон, та, другая, до сих пор поглядывает настороженно. А ведь тогда Елизар силу контролировал. Почти.

Сила, она все одно просачивается, окутывает кожу. К ней привычка нужна. Или бестолковость врожденная, как у Лялечкина, который рядышком сидит и тощую шею тянет, крутит головой, глазея по сторонам.

Женщина же смотрела не по сторонам, а на Елизара. Причем пристально, слегка хмурясь даже.

– Это действительно после... перелета. Иногда бывает, – поспешил он заверить. – Пройдет скоро. Надо лишь немного потерпеть.

Она неуверенно кивнула и обняла огромную свою сумку. Как только поднимает-то? Сама невысокая, крепенькая и пухленькая, вся какая-то сдобная, особенно местами. Волосы светлые в косу заплетает, глаза за очками прячет, причем стекла простые, уж в этом Елизар худо-бедно разбирается.

– Наша станция. – Лялечкин поднялся. – Елена Петровна...

Елена... Красивое имя.

Но дело не в имени. Дело в метке. Где и когда эта женщина повстречала хлызня, Елизар не знал. Сама она тоже вряд ли вспомнила бы. Однако тварь приходила к ее дому – на воротах остался яркий след, говорящий, что погань топталась у ворот всю ночь. Наверняка и давила ментально, только женщина устояла.

Как?

– Да, спасибо... – Она запнулась, и Лялечкин, чуть покраснев, сказал:

– Гордей я...

Елизар с трудом удержал лицо. Более неподходящее имя придумать было сложно. И очевидно, что назвали сироту в честь князя, да только... в общем, Лялечкину оставалось посочувствовать: имени он не соответствовал.

– Да-да, – не моргнув и глазом, ответила Елена. – Надо... Послушайте, мне не нравится, как вы выглядите. Вы идете с нами. Вы ведь не боитесь мертвецов?

– Смотря каких. – Сила колобродила, и оттого соображать было весьма непросто.

– Обыкновенных.

– Обыкновенных – не боюсь.

– Хорошо. Отдохнете немного. Если температура спадет, отправитесь по своим делам, а нет – я врача вызову. И не спорьте!

Сил спорить не было, поэтому Елизар просто кивнул. А уже когда толпа вынесла их из поезда, едва не разделив, придержал Лялечкина за руку.

– Присматривай за ней.

– За Еленой Петровной?

Лялечкин руку вырывать не стал, только головой покрутил.

– Вон она... там.

На вокзале было шумно, дымно и людно. И от этого сила, притихшая было, пришла в движение – толпа ее раздражала, и Елизару приходилось делать усилие, чтобы не допустить всплеска. Благо люди и сами сторонились, обходя некроманта.

– Да. На ней метка хлызня. Значит, вернется...

Вряд ли тварь настолько осмелела, чтобы пойти по следу, скорее уж предпочтет дождаться ночи.

– Надо ее спасти! – воскликнул Гордей.

– Надо за ней следить. – И радоваться этакой удаче, потому что искать хлызня, если тот решит затаиться, можно до скончания веков. А Елизару очень не хочется застрять в этом мире надолго. – Присматривать, – попытался он донести мысль до Лялечкина. – И спасти, конечно. Просто будь рядом. И если вдруг что-то не так... доложишь.

Потому что мало ли... Вдруг тварь все же рискнет?

А сейчас, в толпе Елизар ее просто не почувствует. Зато хлызень Елизара – очень даже.

Вид у Лялечкинского родственника был так себе. Он и при первой-то встрече впечатления не произвел, а теперь и вовсе. Бледный, красноглазый, и пот по вискам катится. Короткие волосы дыбом. И цвет странный, серый, словно пылью припорошенный.

Но не в цвете дело. А в том, что дышал новый знакомый сипло.

Ему бы к врачу. А Елене – избавиться от дурной привычки помогать всем и каждому. Вот просили ее? Не просили. А она все равно со своей помощью влезла. И что теперь? А теперь тащит этого непонятного типа в свою заветную комнатушку при морге. Нарушая все существующие инструкции и в очередной раз поступаясь здравым смыслом.

В конце-то концов...

Елизар покачнулся и споткнулся, а из носа потянулась тонкая струйка крови.

– Вам врача надо! – Елена представила, что он возьмет сейчас и помрет.

Не то чтобы ее пугали трупы, но... девать-то куда?

– Ерунда, – Елизар перехватил переносицу пальцами, – бывает. Может, я тут посижу? Вы идите.

Не хватало!

– Лялечкин, бери своего дядю...

Елена мысленно прикинула остаток на карте и со вздохом вынуждена была признать: на такси хватит, но дальше придется что-то думать.

Ладно, как-нибудь потом. Придумает.

У Катьки займет, не впервой. И подработку... Стыдно, но те же рефераты... главное, чтоб самой потом их же на проверку не принесли.

Благо такси нашлось сразу. Елизара, побледневшего еще больше, удалось усадить в салон. Нос ему Елена заткнула комком бумажных платков, а он и не сопротивлялся. И потом тоже, когда Елена вела его кружным путем, – не хватало, чтоб кому на глаза попался, особенно Селимову, который явно ее недолюбливает и о любом опоздании доносит начальству, – тоже не сопротивлялся.

А в морге ожил. Прямо так сразу.

Огляделся. И с прищуром... И главное, ни тени брезгливости. А Елена вдруг поняла, чем от него пахло и почему запах этот показался ей таким родным и успокаивающим. Моргом. Правда, не нынешним, а старым, тем, в котором прошло ее детство.

– Спасибо, – произнес Елизар. – Мне, право слово, неловко, что вам пришлось со мной возиться.

Елена толкнула дверь, за которой по плану значилось хозяйственное помещение номер два. Но поскольку для обычных нужд хватало и первого, Елена заняла второй под свои нужды, и прежний декан ничего-то дурного в том не видел, а нынешний...

– Здесь вы можете отдохнуть. – Она потрогала лоб, убеждаясь, что жар отступил. – Потом, если соберетесь уходить, позвоните.

– Позвонить?

– У дяди нет телефона, – подал голос Лялечкин, маячивший где-то позади. Голос дрожал, и сам Лялечкин был пугающе бледен. – Он...

– Потерялся, – буркнул Елизар. – Я, если вы не против, полежу. Немного. Еще раз извините. Не думал, что настолько... плохо. – Он осторожно опустился на топчан.

– Лялечкин, у тебя первой пары все равно нет, так что присмотри за дядей.

– Спасибо, Елена Петровна.

– Заодно можешь повторить... Если вдруг кто начнет вопросы задавать, говори, что пустила готовиться к практикуму. Или отработку назначила.

И ушла.

Потому что... Просто потому.

Тем более готовиться нужно было не только Лялечкину. Сегодня, как назло, сдвоенная пара у второй группы первокурсников, которые, кажется, задались целью довести Елену до нервного срыва. И главное, нарочно же, поганцы, но...

Елизар проводил женщину взглядом, посмотрел на Лялечкина и сказал:

– Иди. Готовься... Много тут некромантов?

– Только я. Вы... ложитесь.

– Лягу. – Елизар скинул ботинки и со стоном упал на кушетку.

Вытянуться не получилось бы и у Елены, которой, собственно, кушетка и пахла. Таким слабым цветочным ароматом духов. Приятным и отвлекающим.

– А остальные кто?

– Так целители... Должна была быть смешанная группа. Но почти все некроманты выбрали практику в Такх-рава.

Темный мир. Специфическое местечко, но да, для практики первого курса вполне себе подходящее. Нежити много, но вся мелкая и не особо опасная.

– А ты?

– Так получилось...

У кого именно получилось «так», Елизар выяснит. Когда вернется.

– Расскажи.

– О мире? Технологический. Безмагический, хотя скорее нейтральный...

– Это я и без тебя понял. О женщине.

– Елене Петровне?

– А есть другие?

– Много. – Лялечкин осторожно опустил сумку на пол, осмотрелся и предложил: – Давайте я вам чаю сделаю. Сладкого.

– Сделай.

– Елена Петровна... она очень строгая, но справедливая. Правда, наши ее доводят.

– Целители?

Лялечкин кивнул.

Он щелкнул чайником, достал кружку, белую и с котиками, вида совершенно несерьезного. И чай насыпал крупный. Кипятка плеснул... Все же в технологических мирах была своя прелесть. А еще – сахар кубиками.

Елизар сунул два под язык. Слабость отступала.

Нехорошо вышло. Некрасиво. Елизар шмыгнул носом, сжал в кулаке салфетки с кровью и направил силу. Не хватало разбрасываться. Пепел он аккуратно стряхнул в мусорное ведро.

Меж тем Лялечкин подвинул кружку. И чай заварил крепкий. Толковый паренек. Хоть и художник.

– Что здесь вообще делают?

– Так-то считается, что здесь неплохо развита медицина. Практическая часть. – Лялечкин аккуратно примостился на краешек стула. – Есть много интересных направлений, сюда и старшие ходят практиковаться, и даже в ординатуру... это звание местных. Главное, что сам мир – условно безопасный, с низким уровнем внутренних конфликтов. – Это да. Это важно... – Но историческое прошлое бурное. Отсюда и массовые захоронения. И эпидемии были. И даже некроочаги... Так в сопровождающей листовке писали.

Надо будет почитать на досуге. Листовку Елизару сунули вместе с прочей шелухой, в которой тоже стоило бы разобраться. И он бы разобрался, не будь так зол. И разберется.

Головная боль отступала, но слабость никуда не делась. Надо и вправду полежать.

– Целители... – уцепился Елизар за мысль. С целителями некроманты исторически не ладили. – Обижают?

По тому, как дернулся Лялечкин, понял – угадал.

– Мы пытаемся достичь... взаимопонимания, – выдавил парень. Потом обиженно добавил: – Я думал, что целители добрые!

Ага. Все так думают, кому не приходится общаться с ними на постоянной основе.

– Ладно. – Елизар допил чай, не обращая внимание на то, что тот толком не остыл. – Я и правда полежу. А ты иди готовься. Не хватало еще некроманту перед целителями опозориться...

– Я же не некромант!

– По документам значишься... – Елизар с трудом подавил зевок, слабость обычно сменилась сонливостью. – Значит, сделаем...

Мизигин выловил Елену у кафедры, а она уж понадеялась, что хотя бы один день обойдется без встречи с высоким начальством. В жизни начальство было низким и пухлым, но все одно умудрялось смотреть на Елену сверху вниз, не скрывая своей неприязни.

Происходила она из близкой дружбы с Федюней. Ну и в целом...

– Елена Петровна, – а голос у Мизигина была гулким, басовитым, – зайдите на минуточку...

Спасительная дверь, за которой шумел третий курс, дожидаясь интереснейшей лекции по патанатомии, была рядом, но...

– У меня лекция.

– На минуточку. – Мизигин сдвинул брови. Ну да, а потом сам станет говорить, что она на лекции опаздывает. Сволочь. И Федюня тоже. Но о нем Елена себе думать запретила во избежание перегрузки нервной системы. – На вас жалуются! – Мизигин потряс бумажками. – Посмотрите!

– На что?

– На жалобы! Вы... вы позволяете себе быть нетактичной! Вы грубы. Постоянно придираетесь к студентам...

– Уж не к тем ли, которые считают, что блуждающий нерв постоянно меняет свое местоположение и потому так назван? Или к тем, кто искренне думает, что от перестановки ребер форма грудной клетки не изменится?

– Это мелочи...

– Ну да, наверное... Но мы врачей учим!

– Именно! Мы воспитываем будущих врачей! Мы должны прививать им уверенность в себе! Чувство собственного достоинства...

– А знания? – не удержалась Елена. – Знания мы прививать не должны?!

– Должны! Но почему-то у других получается прививать знания без этого вот! – Мизигин сунул пучок листочков под нос. – Они находят способы! Методы! Они заинтересовывают студентов! А вы...

– А я требую учиться.

Выживет. Он давно выживал, но раньше гадил как-то... тихо, исподволь. А как пост получил, так и развернулся. И сейчас вперился глазенками своими, сопит, краснеет...

Может, уволиться самой? Вот прямо сейчас, благо конец года. И практики полторы недели осталось...

А потом что? Ладно, раньше у нее запасы денежные имелись, но их сожрали переезд с ремонтом. И смена обстановки, хоть и частичная, – дача давно уже не использовалась для жизни.

– Первый курс, – выдавил сквозь зубы Мизигин, – спецгруппа...

– Поганцы. – Елена поморщилась. – И ощущение такое, что они вообще впервые про анатомию слышат.

– Это не имеет значения!

– А что имеет?

– Финансирование! Эта группа получает особое финансирование. По спецдоговору! – с придыханием произнес Мизигин. – И мы обязаны обеспечить студентам лучшие условия, а вы... Я посмотрел журнал! Исключительно неудовлетворительные оценки.

– Есть и удовлетворительные.

– А должны быть отличные! Елена Петровна, за такие деньги, которые они платят, мы обязаны оправдать высочайшее доверие. И если... – Мизигин выдохнул, – если вы не войдете в положение... Если вы со своей глупой принципиальностью и дальше будете портить статистику, я вынужден буду поставить вопрос о служебном несоответствии!

Вот... скотина.

– Ставьте, – хмуро ответила Елена Петровна. – А я поставлю вопрос о комиссии. И найду кого на нее пригласить. И станет ясно, что мы студентам прививаем... Хотите?

Не зря ей Федюня снился. Определенно не зря.

Елизар заснул.

Давно с ним не случалось засыпать в малознакомых местах, а тут просто раз – и все. И главное, сны были спокойными, умиротворяющими. И потому голоса, которые эти сны прервали, сразу показались неприятными.

Он открыл глаза, осознавая себя. И то, что сила успокоилась. Да и в целом чувствовал себя очень неплохо. Голова слегка ныла, но не критично.

– ...Таким образом, мы видим что? – Елена была рядом, за стеной.

И сколько прошло времени?

– Труп? – ответили ей и загоготали.

– А помимо трупа, Афанасенко?

– Блюющего Лялечкина?

– Помнится, в первый раз и вы изволили явить всем свой глубокий внутренний мир...

Елизар сел. Склонил голову налево. И направо, убеждаясь, что боль сосредоточилась в затылке, да и та затухала. Огляделся. Хмыкнул, заметив, что ему оставили чай в кружке с котиками, пирожок и записку, из которой следовало, что завоза в столовой пока не было и пирожок – это все, что нашлось.

Хороший мальчик. Хоть с чем-то Елизару повезло.

– Прошу вас сосредоточиться...

Голоса звучали рядом, стало быть, занятия идут в морге.

Елизар подвинул к себе пирожок и, вздохнув, вцепился в коричневый его бок. Судя по твердости шкуры, пирожок был матерым, пережившим не один день в студенческой столовой, но... Елизару случалось едать и более странные вещи. А остывший чай он подогрел малым импульсом, вышло весьма даже...

– ...Таким образом, изменения окраса кожных покровов...

Елену снова перебил взрыв смеха. Доводят, значит...

Елизар проглотил остатки пирожка, торопливо запил чаем. Надо будет кружку помыть, а то совсем нехорошо... И ботинки надел. Пригладил волосы, мысленно матюкнувшись. Вид у него сейчас не самый впечатляющий. Хотя...

Он приоткрыл дверь.

Морг. Стол. Тело на столе.

Вскрытие началось, только студентов, кажется, оно нисколько не интересовало. Во всяком случае, рядом со столом застыл лишь бледный Лялечкин, который старался смотреть, борясь с приступами тошноты, но все же смотрел. В отличие от парочки девиц, склонившихся над светящимся экраном телефона, – к слову, надо будет купить, чтоб не отличаться от местных. Кто-то бродил по моргу, кто-то демонстративно скучал... зевал... Рыжий парень, пристроившись за спиной Елены, корчил рожи на радость однокурсникам. Потом и вовсе неприличный жест показал, вызвав взрыв хохота. Елена разогнулась, оглянулась, но рыжий сделал вид, что всецело сосредоточен на процессе.

Вот поганцы! Интересно, куратор их в курсе происходящего? Вряд ли...

– Погожин, – Елена протянула скальпель рыжему, – возможно, вы сами продолжите?

– Почему бы и нет, Елена Петровна... – Скальпель тот принял с ухмылочкой, покрутил в руках и подошел к столу, чтобы потыкать в тело. – Только смысл-то... пациент уже того...

Морда лица, главное, знакомая донельзя.

Ну конечно... Погожины. Что ж, с Погожиным Елизар был знаком, пусть и не близко, но достаточно, чтобы порадовать старика.

Интересно, этот рыжий ему внук или правнук?

Главное, склонился над трупом, занес руку со скальпелем, выпустив силу... Ну да, к чему железки истинному целителю. Правда...

Елизар щелкнул пальцами, создавая облачко тьмы, а потом подтолкнул его к ногам мальчишки. Сил ушло многовато, все же в безмагических мирах сопротивление среды совсем иное, но... Тьма коснулась ног и поднялась выше, впитываясь в кожу. И собственная сила парня поспешила за ней, нейтрализуя. А мальчишка потерял контроль, и сила, накопленная на острие скальпеля, откатом ударила в руку.

– Ай! – Мальчишка разжал пальцы и уронил скальпель.

Елена нахмурилась, но молча подняла.

– Кто желает продолжить? – поинтересовалась.

Тишина.

Девицы продолжают разглядывать телефоны, кажется, они вовсе не заметили, что что-то случилось. Остальные... кто-то отвернулся, делая вид, что обращаются не к нему. Кто-то перешептывается, хихикает. Только Лялечкин все еще бледен.

Но Елизара почуял. Обернулся и, голову задрав, спросил:

– А можно я... п-попробую.

– Лялечкин осмелел! – заржал кто-то.

– Попробуйте, – Елена отложила грязный скальпель и отступила, – прошу. Но если почувствуете, что вам становится дурно, говорите.

– А ему всегда дурно...

Интересно, кто и когда решил, что целители – добрые? Маги света, созидания... Группа ответила согласным хохотом. Впрочем, Лялечкин только губу закусил и решительно шагнул к мертвецу.

Впрочем, Елена и не думала улыбаться, лишь ободряюще кивнула.

– Не спешите. И проговаривайте действия вслух. Итак, основной разрез сделан. Дальше что?

Лялечкин покосился на Елизара, вздохнул, как почудилось, обреченно и произнес:

– Д-дальше... л-лоскутами... сепарируется кожа, подкожная клетчатка и мышечный слой. – Парень вцепился в скальпель. – П-поперечными разрезами рассекаются прямые мышцы живота...

Острие коснулось мертвой плоти, и Лялечкин осторожно надавил. Ну да, откуда ему знать, что мертвое тело довольно-таки плотное.

– Чуть сильнее, – спокойно произнесла Елена, и Лялечкин кивнул.

Пожалуй, у него бы и получилось, но именно в момент высочайшей сосредоточенности горе-некроманта на деле Погожин оказался позади него, а с другой стороны – погожинский приятель.

Короткий обмен взглядами и... силовая подсечка.

Лялечкин вряд ли понял, что произошло и какая сила ударила его по ногам, заставив колени подогнуться. Скальпель воткнулся в труп, а бедолага, начавший было заваливаться набок, упал, но не на пол, а прямо на мертвеца.

Воздушный кулак помог скорректировать траекторию.

Лялечкин взвыл, вскочил и... Похоже, по ногам досталось не только петлей, если эти ноги его не слушались. Нелепо взмахнув руками, он грохнулся на пол, сбив с тележки инструменты.

Группа захохотала.

– Ди, ты сняла?

– А то...

– Лялечкин у нас такой впечатлительный, Елена Петровна! Вам ли не знать... Кажется, ему совсем-совсем не стать медиком...

– Как и тебе, Погожин. – Елизар выступил из тени, за завесой которой скрывался.

– Ой, – тихо вякнула блондинистая девица, пряча за спину кирпичик телефона.

Кто-то выразился куда более определенно.

– Вижу, мне здесь рады. – Елизар хмуро осмотрелся. Елена помогала подняться Лялечкину, который все так же мелко дрожал и был бледен, но хоть без обморока обошлось. – А еще вижу, что вы тут окончательно страх потеряли. – Он упер взгляд в Погожина, который несколько подрастерял боевой дух, но...

– У нас занятие!

– Видел.

– И не по вашему профилю, мастер. – Мелкий засранец умудрился даже поклон изобразить. – Вам скорее о вашем студенте побеспокоиться надо. А мы, целители, как-то сами... разберемся.

– Конечно разберетесь! – Елизар широко улыбнулся, отчего девица выронила телефон.

Можно было бы пустить волну силы. Техника к некромантам относилась еще более предвзято, чем люди, но... Одно дело испортить то, что принадлежало этим недоучкам, и совсем другое – имущество Елены. Или рабочее. Елизар весьма сомневался, что в этом мире к материальным ценностям относятся с меньшим трепетом, чем в его собственном. А отправлять добрую женщину к местному завхозу... нет, не дело.

– Куратор кто?

– А вам какое дело? Мы вообще не обязаны отвечать...

– Мне – не обязаны. Впрочем, думаю, я найду, кому вы ответите. – Елизар позволил себе соткать из тьмы посланника, мелкого, но способного вместить пару минут мыслезаписи. А потом влил в него сил, отправив по адресу. – Вашему деду, Погожин, будет весьма интересно посмотреть на то, как проходят занятия. Помнится, он как-то упомянул, что в последнее время творится нечто непонятное. Отметки студентов становятся все выше, а уровень подготовки падает...

– Я... – голос Погожина чуть дрогнул, но самомнение, а еще взгляды одногруппников не позволили отступить, – я буду жаловаться!

А зря...

Некроманты к жалобам привыкают быстро. На году этак десятом работы и вовсе перестают обращать на них внимание.

Поэтому Елизар лишь кивнул.

В столовой было как обычно людно, шумно и пахло квашеной капустой. Впрочем, волновало не это, а то, что окно в расписании не бесконечное, как и количество булочек у кассы. Почему-то их всегда привозили мало, хотя, казалось бы, раскупают – делайте больше.

– Я займу очередь? – робко поинтересовался Лялечкин, на подносе которого нашлось место стакану с кефиром и паре кусков батона.

– А обед? – Елена нахмурилась.

– Я не голоден, – соврал мальчишка, старательно отворачиваясь от раздачи.

– Суп бери, – Елизар тоже нахмурился, – какой тут съедобен?

– Борщ неплох. – Елена сглотнула слюну и подумала, что теперь о ней слухи пойдут, а Погожин точно побежит жаловаться. И значит, на заседании кафедры тему поднимут... и о служебном соответствии в том числе. – Еще пюре советую. С печенкой жареной.

– Бери. И я возьму. Иди сюда, недоразумение...

– Я...

– Деньги у меня есть. Выдали. – Елизар выгреб из кармана ком мятых бумажек и спросил: – На обед этого хватит?

Странный он... Но странно и то, что рядом с ним Елена ощущала спокойствие и давно позабытое уже умиротворение. И опять же моргом он пах... приятно.

– Хватит. – Она вытянула тысячную купюру. – Это довольно много. И лучше убрать, пока не потеряли.

– Я как-то больше к золоту привык, – доверительно произнес Елизар. – Так, Гордей, иди и набирай, что сказали.

– И салат! – добавила Елена. – Детям нужно употреблять овощи.

– И салат.

Спорить Лялечкин не осмелился. Поставил и тарелку с борщом, и пюре, и салат.

– Как понимаю, у него в группе сложности? – Елизар наблюдал за племянником.

– Не знала. Хотя да, он обычно в стороне держится. Тихий, внимательный. Но...

– Обмороки?

– И это тоже. Скорее уж ощущение, что он все это впервые видит... Точнее, анатомию он в целом знает неплохо, но это как бы не медицинское знание, отвлеченное какое-то. – Елена смутилась от своей неспособности внятно сформулировать мысль. – С другой стороны, он хотя бы хочет учиться.

– А остальные?

– Остальные в лучшем случае являются на занятия и не мешают. Сложная группа, – она поморщилась, – в этом году какая-то... особенно. Погожина вы видели.

Ел Елизар жадно, но аккуратно. И на Лялечкина, устроившегося за соседним столом, поглядывал, будто контролируя, ест ли тот.

– Вы и вправду знакомы с его родственниками?

– Знаком.

– А то... – Елена не была уверена, что имеет право задавать такие вопросы, – темненькое облачко... Это что было?

– Магия.

Издевается? Не похоже...

С другой стороны, и вправду какая разница, что это было, если до конца пары Погожин заткнулся и вел себя почти прилично. Одно это заслуживало благодарности.

– Скажите... – Елизар протянул булочку, и Елена только сейчас заметила, что свою съела с борщом. – С моей стороны это, конечно, наглость, но...

Булочка лежала на салфетке. Круглая. Румяная. С кунжутными зернышками на корочке, черными и белыми.

– Спасибо. – Елена все же решилась, потому что на раздаче булочек не осталось вовсе, а она ведь к чаю ее оставить хотела.

– Не за что. Но... как вы себя чувствуете?

– Неплохо.

– Слабость? Головокружение? Неконтролируемые приступы страха?

– Студенты меня, конечно, выводят, но не до такой степени. – Елена улыбнулась. – На самом деле часто это просто дурь. Возрастная. Потом, со временем, они успокаиваются. И начинают ценить. Со старшими курсами вообще приятно работать. Остаются большей частью умные ребята... Раньше во всяком случае. – Она отщипнула кусочек булочки.

– Раньше?

– Сейчас стало сложнее... Требуют успеваемость поднимать.

– От вас?

– Ну да. От меня. И обеспечивать психологический комфорт. – Елизар издал непонятный звук. – Заинтересовывать... без заинтересованности в учебе результата не будет. Хотя... Как можно заинтересовать и заставить учиться человека, который того не желает? Тот же Погожин, он ведь на самом деле толковый. Умен, начитан. Но решил, что мои предметы ему не нужны...

Получалось, будто она жалуется.

Федюня постоянно говорил, что проблема Елены в ее привычке на все жаловаться. А она не жаловалась. Просто рассказывала.

– В общем, сложно. – Елена решила закрыть неприятную тему. – Вы дальше куда?

– Пройдусь. По городу. Телефон куплю и так, по мелочи... Вы во сколько заканчиваете?

– Как повезет. Думаю, часам к восьми должна.

Последняя электричка идет в четверть одиннадцатого.

– Это много. – А что делать женщине, которая остро нуждается в деньгах? Работать на полторы ставки, радуясь, что эти полторы в принципе наскреблись. – Я вас встречу, – сказал Елизар не терпящим возражений тоном.

– Не стоит...

– Стоит. Негоже вам одной ночью через лес идти. Тем паче у вас там маньяк завелся.

О маньяке Елена думала в последнюю очередь. Да что там, мыслей о маньяке в голове не осталось, потому как Погожин-таки нажаловался. И как-то так все вывернул, что получилось, будто она, Елена, издевается над юными будущими врачами, привлекая к издевательствам посторонних...

Мизигин орал. И голос его, срываясь на высоких нотах, заполнял кабинет. И бил по ушам, по нервам... Бил, бил.

– Да иди ты на хрен, – вырвалось у Елены.

– Что?! – Мизигин даже осекся.

– На хрен, говорю, иди... – Елена вдруг осознала, что это конец. Денег нет? Как-нибудь... Репетиторствовать начнет. Готовить школьников к тестам или к чему там их ныне готовят. Подтягивать по биологии. Химию она тоже знает неплохо. – Достал...

– Это... это недопустимо! – с плохо скрытой радостью произнес Мизигин. – Вы... вы уволены!

– Да я сама уволюсь.

– По статье!

– А в суд? – В профсоюз обращаться бессмысленно, а в суд – дело другое. – Напишу жалобу на грубое отношение руководства, создание невыносимых условий. Нарушение техники безопасности... Да много чего смогу рассказать. – Елена выдержала взгляд. – Скажем, про закупки... почем ты перчаточки брал? А через кого – скальпели?

– Доказательств нет!

Были бы, Елена бы не так разговаривала.

– Думаю, проверка, если начнется, найдет...

– Ты... ты чудовище! Не зря Федя меня предупреждал!

– По соглашению сторон, – отрезала Елена.

– С завтрашнего дня! – Мизигин даже губу выпятил. – Дела передашь... – И задумался, а Елена с удовольствием смотрела, как меняется выражение лица.

Ну да, кому дела передавать, когда на кафедре все и без того загружены. И никто-то не горит желанием с моргом связываться.

– Разберемся! – отступать Мизигин не собирался. – Иди. Свободна.

– Без тебя знаю... А Федюне передай, что дерьмо к дерьму тянется.

Вот... все же не умела она молчать. А ведь будь иной, глядишь, и не стали бы выдавливать. И вообще...

Елена ничуть не удивилась, увидев за дверью Лялечкина. Тот прислонился к стене, сделав вид, что просто себе дремлет. И вообще, случайно тут оказался.

Правда, стоило Елене появиться, глаза открыл и спросил:

– Домой, да?

– Я – да. Ты – не знаю.

– Меня дядя просил за вами присмотреть, – сказал он доверчиво. – И помочь.

– Вещи донести?

А мысль-то неплохая. С Мизигина станется замки поменять или пропуск аннулировать. Оно, конечно, запасной выход есть, но...

К завтрашнему утру ее вещи могут оказаться совсем не там, где она их оставила.

– Идем, – решилась Елена. – Только если опоздаем на электричку...

На такси до товарищества у нее не останется.

– Дядя денег оставил. – Лялечкин широко улыбнулся.

Какой хороший у него дядя...

Странно, но вещей осталось не так много. Тетради... тетради Елена сложила высокой стопочкой, прикрепив сверху лист. И даже обрадовалась, что теперь не придется проверять эту стопку. Вторая – с альбомами. Третья... бумаги из ящиков стола она просто вытряхивала в мусорный пакет. В обычный, из «Магнита», отправились карандаши, дырокол, купленный, поскольку пользоваться кафедральным было невозможно. Ручки, резинки и прочая мелочь – в сумку. Пара кружек. Пачка с чаем.

И в морг. Там было тихо и безлюдно.

И Лялечкин, верным рыцарем следовавший по пятнам, вздрогнул.

– Ты как? – запоздало поинтересовалась Елена. – Если тяжело...

– Нет, все хорошо. Я не трус. Знаете, я даже кое-что понял.

– Что?

Любимая кружка с котиками, подаренная Катюхой... Кстати, надо позвонить, она вроде упоминала, что в их больничке панатом на пенсию собирается...

– Человеческое тело изнутри не менее красиво, чем снаружи. Я сегодня взглянул на сердце другими глазами. Оно ведь совершенно!

Елена посмотрела на мальца. Не бредит. Скорее уж защитная реакция.

– А кости?! Скелет... та же грудная клетка по изяществу линий может поспорить с Аникейским храмом всех богов...

– Что за?.. Елена не слышала. Хотя... она в целом весьма далека от современной культуры.

– Смерть же и ее близость заставляют осознать, сколь хрупко бытие... – продолжал Лялечкин. Все же крепко ему досталось. – И я почти понял, что напишу!

– Где напишешь?

– На отчетном полотне. Мне ведь нужно будет отчет на две кафедры предоставить. И дядя сказал, что со своей поможет, но на основную... – Он вздохнул, помрачнел и добавил: – Еще эти холсты испортили... Давайте сюда.

Пакет, куда помимо кружки добавилась пара кофт, запасные колготы с носками и в целом мелочи, которыми как-то незаметно зарастаешь на рабочем месте, сделался тяжел. И инструменты. Свои Елена держала отдельно. И сейчас, раскрыв кейс, улыбнулась.

Спасибо, папа...

Их она Мизигину не оставит.

Он, кстати, тоже объявился и собирался возмутиться. По лицу было видно, что собирался. И что пришел в морг не просто так. Но, встретившись взглядом, возмущение свое попридержал.

– Это мое, – сказала Елена, поднимая кейс. – Или спорить будешь?

– Вот... поганый у тебя характер! Поганый... И Федя поэтому тебя бросил...

– А я думала, потому что со студенткой закрутил роман. С той, за которой папа-миллионер стоит... В общем, Мизигин, куда тебе идти, я сказала.

И он убрался. Только крикнул в спину:

– Пропуск на вахте сдай!

– А документы?

– Там и подпишешь. И вообще... рекомендаций я тебе не дам.

Елена подняла руку и показала Мизигину то, что показывала во сне Федюне, ощутив при том огромное душевное облегчение. Можно сказать, даже подъем.

Метка хлызня никуда не исчезла. Стало быть, и сама тварь вполне жива. Жаль... или нет? Если бы хлызень подох – а с нежитью подобное случалось не так и редко, особенно в технологических мерах, – причина оставаться в этом мире исчезла бы. Формальная.

Елизар ощутил легкую вибрацию, а затем и услышал приближение электрички.

Поздно.

Вон, темень вокруг. И дорога эта через лес идущая. И фонари в поселке горят через один на радость хлызню, благо иной нежити здесь нет. Но все одно не порядок.

Первым на перрон выбрался Лялечкин с парой огромных пакетов и рюкзаком, а за ним и Елена с другим пакетом, который Елизар и забрал.

– Я сам, – Лялечкин покачал головой, – там... там вещи.

– В общежитие мы тоже заглянули. – Елена отбросила со лба прядку волос. – Раз уж ваш племянник живет здесь, то и вещи его забрать надо.

– Его?

– И мои. Все равно на восемь часов опоздали, а вот до последней зазор оставался. Потом еще в магазин за продуктами...

Сумка была увесистой. Правда, сама Елена несла еще две – одну утрешнюю, чуть сдувшуюся, и небольшой чемоданчик.

– А Елена Петровна больше не преподает, – сказал Лялечкин, поправляя рюкзак.

– Уволили... Точнее, уволилась по соглашению сторон.

Это из-за Елизара?

– Погожин нажаловался?

Если так, то беседой со старшим дело не ограничится. А поганец до этой беседы рискует просто не дожить.

– Скорее, стал последней каплей, – отмахнулась Елена. – Даже предлогом. Мне давно намекали, что стоит уйти.

Почему?

Специалистом она была великолепным. Елизар еще не встречал женщины, которая бы столь умело и даже изящно проводила вскрытие. А уж как она одним уверенным движением извлекла все внутренние органы... сразу виден был немалый опыт.

– Дело в моем муже... бывшем. Мы... недавно развелись. Он снова женился... Тоже преподает. Пока в отпуске, но вернется... и отношения в целом весьма сложные.

– Почему не уволился он?

– Серьезно? – Елена даже остановилась. – Он у нас целый доктор наук, а я – только кандидат. Да и его нынешний тесть весьма щедро жертвует на развитие науки. Нынешней супруге тоже в науку хочется. В общем, как-то так...

– И что вы собираетесь делать?

– Искать работу, что ж еще... Попробую устроиться в больницу. На худой конец, пойду школьников репетировать.

– Знаете, – мысль показалась Елизару весьма удачной, – в таком случае у меня имеется предложение. Может, вы согласитесь подтянуть моего... племянника?

Лялечкин споткнулся.

– Я...

– Не хотелось бы, чтобы он своими отметками опозорил семью. Поверьте, с оплатой не обижу... – Сердце екнуло – вдруг да откажется?

Но Елена обернулась, посмотрела на Лялечкина и сказала:

– Глобальных проблем нет, нужно поработать над практикой. А это вне условий морга сложно сделать. Материал нужен...

– Материалом я вас обеспечу! – Вздрогнули и Лялечкин, и Елена. – Не в том смысле... Я представляю одну... организацию... И мои полномочия позволяют получать разный материал. Если мы сработаемся... – В конце концов, Елизару по штатному расписанию помощник положен. И пусть только ректор попробует сказать, что ставки закрыты и бюджет утвержден. – Единственно, вам нужно будет оформить разрешение, допуск. Но это я возьму на себя.

– Тогда, – Елена снова задумалась, – не вижу смысла отказывать. Спасибо...

Она хотела добавить что-то еще, но тут раздался вой.

Вот же... зараза.

Часть 3. Маньяки

Елена очнулась в доме.

В чужом доме.

Стол. Стул. Кружка с котиками. И Лялечкин в фартуке с желтыми подсолнухами. В одной руке он держал половник, в другой – кастрюлю.

– Вы пельмени будете со сметаной или маслом? – поинтересовался.

– Со сметаной...

Елена моргнула. Так... Что она помнила?

Она уволилась. Или ее уволили. Главное, что осталась без работы. И на электричку успела. И в магазин. Пельмени вот купила, которые Лялечкин теперь перегружает из кастрюли в тарелку.

Поездка. Елизар. Предложение... странное предложение. Хотя Елизар тоже странный. С другой стороны, Елена давно уж привыкла, что живые в целом куда сложнее и страннее мертвых. Главное, чтобы платил.

– Вот. – Лялечкин подвинул тарелку. И сметану. – Вам надо кушать. Дядя сказал.

А Федюня говорил, что кушать, наоборот, надо поменьше, что Елена и без того фигурой обделена, а если еще и есть будет как не в себя, то и вовсе расползется.

Хотелось именно как не в себя.

– А... где он?

– Ушел.

– Куда?

– Туда. – Лялечкин указал на окно, за ним было темно и жутко.

– Там выл кто-то.

– Собаки, – соврал Лялечкин и покраснел. – Или волки.

– В Подмосковье?

– Может, из зверинца сбежали... Или все-таки собаки. Большие.

С точки зрения здравого смысла объяснение было вполне логичным, тем паче стаи собак встречались. В позапрошлом году одна неподалеку от поселка завелась. Тогда крепко нервы всем потрепали, и собаки, и коммунальщики, и зоозащитники. Но...

Выли те собаки иначе. И от того воя не возникали мысли о суетности бытия.

– А дядя не боится?

– Дядя большой специалист по борьбе... с бродячими собаками. И с волками тоже. Вы кушайте. А я пока порисую, ладно?

Елена кивнула.

Пусть рисует. А она и вправду кушать будет. Не в себя.

– Я еще чаю сделаю. И печенье есть. Дядя купил.

– Хороший у тебя дядя.

– И неженатый. Ой, извините...

– И неженатый. – Елена проткнула пельмень вилкой и сунула в рот. – Почему?

– Ну... некроманты в принципе редко женятся.

– Что?

– Ничего. Характер у него... своеобразный, – прошептал Лялечкин и огляделся, явно подозревая, что дорогой четвероюродный дядюшка из далекой Караганды где-то да прячется. – Вы кушайте, кушайте. И волноваться не надо. Он вернется. Скоро.

– Если волки не загрызут.

– Вряд ли. Скорее уж наоборот. – Лялечкин пристроился в углу с альбомом и что-то презадумчиво черкал, время от времени поднимая взгляд к потолку.

Елена тоже посмотрела.

Побелить бы пора. Да и в целом... Пусть в доме и навели порядок, но видно, что он долго стоял нежилым. Обои где выцвели, где потемнели; краска на ставнях потрескалась, как и верхний слой клеенки на столе, и рисунок поблек до размытых пятен. Но в углу урчал холодильник, плита тоже работала, а остальное так ли важно?

– Спасибо. – Елена доела и осознала, что глаза слипаются. – Пожалуй, я пойду.

Спросить бы, как она вообще в этом доме оказалась, но неудобно. Выйдет, что Елена слегка не в себе, если не помнит... или совсем не в себе.

– Нельзя! – Лялечкин вскочил.

– Почему?

– Дядя запретил выходить, пока не вернется. Давайте я вам лучше чаю сделаю.

– Чаю?

– С сахаром. И с печеньками. Печеньки шоколадные.

– Сделай, – согласилась Елена и посмотрела на окно по-новому.

Ручек нет. Но и решеток нет. Если выбить стекло табуретом, можно попытаться удрать. Однако мысль была ленивой, поскольку отягощенный пельменями организм бегать куда бы то ни было не желал.

– Он скоро вернется, и вы поговорите. А хотите... я вам морг покажу?

– Тут?!

Лялечкин посмотрел на пол, покраснел густо-густо и кивнул.

– В доме? В подвале? – Елена на всякий случай и пальцем в пол ткнула, чтоб уж точно избежать недосказанности.

– В доме. В подвале. Там очень хороший морг! По последнему слову...

Ага. В доме морг, а в окрестностях – маньяк. Оно, конечно, с выводами спешить не стоит, но как-то одно с другим сочетается. Прямо чудесным образом сочетается.

– Вот мне кажется, что вы сейчас что-то не то подумали. – Лялечкин выключил чайник и залил заварку кипятком. – Неправильное...

Интересно, что в его представлении было правильным и как в него укладывался морг, оборудованный в подвале обычного домика в садовом товариществе «Белые яблони»? Елена поерзала, прикидывая вес табурета. Относительно своей физической подготовки у нее заблуждений не было, но...

Если табуретом по макушке – и в дверь...

– Этот дом давно использовали... для исследовательских целей.

– Еще один ваш родственник?

– Скорее уж дядюшкин. То есть он дяде ближе, чем мне. – Подав чай, Лялечкин отступил на безопасное расстояние, благо кухня была немаленькой.

Настолько далеко Елена табурет не добросит.

А чай? Если кипятком в лицо?

Лицо у Лялечкина было полно печали. И взгляд укоряющий.

– Я, когда волнуюсь, говорю много. Но я вас нарисовал. Эскиз пока. – И альбом развернул.

В том, что парень рисовать умеет, Елена еще когда убедилась. Но вот... это и вправду она? Такая похожая, но вместе с тем... в последние годы она видела себя совсем другой. Уставшей. Загнанной. Несчастной. А тут будто...

Вдохновенная?

– Вы мне льстите, Лялечкин. – После такого рисунка тыкать неудобно как-то.

И вовсе даже не старая... ну есть морщинки в уголках глаз, но они словно часть ее.

– Ничуть. Раньше я слишком боялся, а сегодня увидел, какое у вас лицо. Там, на практике...

Точно. Вдохновенное. И понятно, почему эта парочка маньяков затащила ее в заброшенный дом и теперь заманивает в подвал, обещая морг показать. За свою приняли.

– Жаль, холсты испортили, – вздохнул Лялечкин. – Портреты редко выставляют, но можно было бы попробовать.

– Я куплю. Хотите?

Когда-нибудь. Когда ее отпустят. И когда деньги появятся. И вообще... когда-нибудь.

– Ваши не подойдут, к сожалению. А правильные стоят дорого. – Он опять вздохнул. – Если хотите, оставьте. Я запомнил, так что повторю при необходимости.

– Спасибо.

Елена хлебнула чая, запоздало подумав, что в него могли плеснуть снотворного. Закусила печенюшкой, решив, что снотворное могло быть и в пельменях. И вовсе, если уж они столь маньячны, что мешало снести Елену в подвал сразу, пока была без сознания?

А если так, то...

Швырять в Лялечкина чем бы то ни было казалось сущим варварством. А Елизар...

Елизар шел по следу, на диво свежему, точно для него оставленному. И главное, если поначалу он состоял из сгустков тьмы, приправленных ментальным отпечатком хлызня, то позже появились и зеленоватые капли псевдокрови.

Елизар склонился, принюхался. Пахло... да хлызнем треклятым и пахло. Пятен становилось больше, некоторые и вовсе тускло светились, то есть уронили их недавно.

Соткав из тьмы хлыст, Елизар осторожно выпустил силу, потом подтолкнул ее по следу. Что бы тут ни происходило, ему это не нравилось.

Хлызень был слишком умен, чтобы попасть под поезд. Да и железная дорога далековато. И шоссе. Выстрелов Елизар тоже не слышал.

Собаки...

Нет, живых рядом не было. А значит...

Заставив резко развернуться, откуда-то сбоку раздался тоскливый вой, но вдруг оборвался. А Елизар ощутил, как где-то совсем рядом выплескивается тьма.

И выругался. На сей раз вслух.

А потом увидел хлызня. Тварь лежала на боку, вытянув когтистые лапы, словно пытаясь удержать ускользающую голову. Та нашлась чуть в сторонке.

– Вот же ж... – Елизар голову поднял и осмотрелся.

Полянка. Такая... непримечательная. Пара камней, трава и куст волчеягодника. Чуть дальше – лесок, и поле за ним.

Елизар вернулся, чтобы поставить голову на живот хлызня, и задумался. Тварь была окончательно мертва, и технически он обязательства исполнил, но...

– Ладно, – сказал Елизар, поднимая нечисть с земли, голову сунул под мышку.

До дома было не так далеко, если напрямую. Стемнело, и оставалось лишь порадоваться отсутствию фонарей. Впрочем, полог тени Елизар все равно набросил. На всякий случай.

И до дома добрался без приключений.

– Лялечкин! – позвал негромко, чтобы не разбудить Елену. – Кровь вытри, не хватало, чтобы Елена...

И осекся, потому что Елена сидела за столом с кружкой чая в одной руке и печенькой в другой. Как? Ее ведь от крика хлызня повело, а Елизар и добавил, решив, что лучше бы ей поспать.

И спать бы еще пару часов, а она...

– Э-э... извините, – только и сумел выдавить Елизар. – Это не то, что вы подумали.

Она лишь кивнула и уточнила:

– Значит, все-таки маньяки...

Лялечкин втянул голову и на всякий случай альбомом прикрылся.

Бестолочь. Мог бы позвонить, сказать, что очнулась. Хотя Елизар сам запретил беспокоить, не хватало, чтоб звонки от охоты отвлекали.

– И у вас в самом деле морг в подвале имеется?

– Лаборатория, – уточнил Елизар и вздохнул. – И не маньяк я, некромант. Это разные вещи.

– Маньяк, считающий себя некромантом.

Странная женщина. Другая бы уже кричала, требовала отпустить ее, а эта сидит и печеньку грызет презадумчиво.

Елизар посмотрел на лампочку, на пол...

– Вы когда-нибудь встречали людей с зеленой кровью? – И указал на пятно, натекшее с хлызня. А потом и вовсе, перехватив голову за волосы, вытянул руку. – Или с такими зубами...

Елена сунула остатки печеньки в рот и подалась, впившись в голову взглядом.

– Какое интересное строение...

– У хлызня кости лицевой части соединены подвижно.

Женщина вытерла пальцы салфеткой и протянула руки.

– Позволите? – Голову взяла аккуратно, даже нежно.

И Елизар осознал, что сначала он должен жениться, а потом уже тащить ее в университет. Если наоборот, то... на такое сокровище много желающих найдется. А вслух произнес:

– Это позволяет ему довольно кардинально менять внешность. Матерый хлызень легко скопирует любого человека.

Елена положила голову на стол и повернула влево. Вправо.

– Уши...

– Слух у него не самый лучший, и да, уши имеют весьма примитивное строение. Это один из признаков, по которым даже неодаренный человек способен вычислить хлызня. Так-то они предпочитают длинные волосы.

Елена кивнула.

– Зубы... недифференцированы? – Она приподняла узкую губу.

– Именно! – обрадовался Елизар. – Твари редко улыбаются. Может, если вы убедились, что он не человек, я и вправду покажу вам лабораторию? Вскрытия проводить там удобнее... Лялечкин!

– Можно мне тут остаться? – Лялечкин побледнел.

– Нет уж. Насколько я знаю, творцам для развития необходимы сильные эмоции. Вот я тебе их и обеспечу. Вперед.

– Заодно и работать поучишься. Не знаю, кого возьмут на замену, но сдавать практику тебе все равно придется, – поддержала Елена, подхватывая голову. – А вы, значит, из тайной правительственной организации, которая защищает людей от...

– Нежити. Хотя термин не совсем верный, хлызни вполне себе живы... – Лялечкин тихо и обреченно вздохнул. – И мы не из организации. Мы из другого мира.

– Логично. – Елена пожала плечами и, кажется, ничуть не удивилась.

А жизнь-то налаживается.

– ...Хлызни за последние пару сотен лет эволюционировали. Изначально это была мелкая нечисть, которая обитала в основном в лесах и болотах. Хлызни имитировали детский плач, крики о помощи и заманивали путников в чащу. Постепенно обрели способность менять внешность. Старые и говорить могут, но недолго, и голос у них очень уж характерный... – Елизар разложил тело на столе.

Лаборатория...

Была. В подвале.

И вида вполне характерного. Почти. Потому что из электричества внизу был лишь свет. Елена осматривалась, раздумывая, как и когда она сошла с ума.

Тайная организация. Некроманты, нежить... Классический шизоидный бред. Впору Катюхе звонить и просить о помощи. Но... потом. Если и бред, то на диво занимательный. Вскрывать нежить Елене прежде не приходилось.

– Строение в целом более-менее антропоморфное, за рядом несущественных отличий... – Елизар не мешал, тихо рассказывая о хлызнях.

И нечисти.

И теперь, в ярком свете ламп, Елена видела, что существо на столе лишь отдаленно похоже на человека. А руки и глаза четко отмечали широкие уплощенные ребра, сраставшиеся местами и намертво сцепленные с грудиной; и саму эту грудину, куда более толстую и плотную; и плечевые суставы, напротив, гиперподвижные. И органы иные. Елена осматривала один за другим, раскладывая по подготовленным лоткам.

– Очень старые хлызни (к счастью, их немного, но этот был действительно старым – на нем студенты не один год практиковались...) обретают способность к ментальному воздействию. Это, можно сказать, вершина их личной эволюции. И примета готовности перейти на следующий уровень. – Елизар подал расширитель.

– И в кого они превращаются?

– В весьма неприятную тварь, которая способна питаться жизненной энергией и не нуждается непосредственно в поглощении плоти. Хлызень, даже такой, еще требует органической пищи... И вы с ним где-то столкнулись.

– Я? – удивилась Елена. – Я бы запомнила.

– Вряд ли он был в нынешнем обличье. Наверняка притворился кем-то, но приблизился достаточно, чтобы поставить на вас метку. И после возвращался. Вы в последнее время имели проблемы со сном?

– Не без того... А мозг у него? Хотя... формалин нужен. И компетенция у меня не та для таких исследований...

– Я захватил кристаллы отвердителя. А компетенции ваши, поверьте, позволяют проводить не только такие исследования. На самом деле анатомия нежити – не самое изученное направление, все же у нас предпочитают ее уничтожать. Хотя необходимость давно назрела, – сказал Елизар и посмотрел этак выжидающе.

– Что?

– Мы учим студентов, но большинство учебников устарели. Нежить эволюционирует. Меняется вместе с мирами. А мы ориентируемся на старые данные. Впрочем, об этом потом. Главное, больше хлызень к вам не придет.

– Не придет, – Елена приставила голову к телу, – вы его...

– Не я. – Елизар подал пилу. – Подержать голову?

– Будьте так любезны. Или... – Она посмотрела на бледного как полотно Лялечкина. – Пожалуй, лучше вы... Кто его так тогда?

– Сам хотел бы понять.

– То есть?..

Елена аккуратно сняла крышку черепной коробки. На первый взгляд мозг хлызня мало отличался от человеческого.

– Погодите. – Елизар вытащил с полки невысокую коробку, из которой извлек сероватый кристалл и, размяв его в пальцах, сыпанул труху на мозг. – Сейчас немного подождем. Так вот, в технологических мирах, подобных вашему, нежить порой теряется. Он мог попасть под машину, под поезд, нарваться на охотников.

– Здесь нет охотников.

– Именно. Но если такое и случается, то обычно сразу, когда стресс от перехода высок и еще не произошла адаптация к миру. Да и хлызень был матерым, его столкновение с машиной не убило бы.

– Но кто-то оторвал ему голову.

– Вынимайте, – разрешил Елизар. – Или мне?

– Я сама. – Елена аккуратно вытащила плотный шар мозга. Надо же, какие технологии! Магия... Нет, она ж не всерьез в это верит? Хотя почему бы и нет. – Удивительно. Посмотрите, верхняя лобная извилина выражена крайне слабо. Средняя и вовсе отсутствует. Височные борозды едва-едва намечены. Надо зафиксировать...

– Лялечкин, зарисуй, – велел Елизар.

– А мозжечок, наоборот, развит. Он просто-таки непропорционально огромен, буквально наползает на затылочный полюс...

Удивительная женщина. А главное, какой искренний восторг! Надо подарить ей что-нибудь в знак серьезности намерений. Интересно, что здесь принято? И хватит ли денег... Золото Елизар с собой прихватил, но этот мир отвык от золота.

Он посмотрел на Лялечкина, который, несмотря на бледность, работал. Карандаш в его пальцах скользил над бумагой, взгляд был прикован к мозгу хлызня.

А если...

Если сделать заказ? Хлызни – нечисть довольно распространенная. Подробное описание, включая анатомию, и рисунки.

Рисунки в книгах некромантов – та еще головная боль.

– Так кто его убил? – Елена отложила мозг и посмотрела на Елизара.

– Боюсь, другая нежить. Куда более старая и опытная. И чтобы найти ее, мне понадобится ваша помощь.

Елизар замер. Любой человек, пребывающий в здравом уме, несколько раз подумает, стоит ли помогать некроманту.

Но Елена кивнула и лишь уточнила:

– Вскрывать потом тоже будете?

– Если вам захочется.

Цветов для начала будет достаточно? Или нет... Проклятье! И спросить не у кого. Что-то подсказывало, что от Лялечкина пользы будет мало.

– А микротом у вас есть? Хотя бы микротом...

– Найду, – пообещал Елизар.

– Знаете, я согласна. Даже если все это один большой глюк. – Елена вернулась к телу. – Никогда не думала, что галлюцинировать может быть столь интересно...

Позже, когда Лялечкин привычно заварил чаю, не обделивши и себя, а потом устроился в углу с альбомом, Елизар подумал, что впервые за долгое время чувствует себя не то чтобы счастливым, но просто довольным жизнью.

Дом этот... пусть старый, чужой, неважно.

Женщина с кружкой своей. С котиками.

Рубашка в клеточку, закатанная до локтей, и белая-белая кожа рук. Волосы растрепались, а она не замечает. Сидит, кружку обняв, щурится по-кошачьи...

– Вы так смотрите... – Елена первая нарушила молчание. – Что-то не так?

– Вы очень необычная женщина.

– Мой бывший муж говорил – ненормальная.

– Хорошо, что бывший.

– Почему?

Потому что в ином случае Елизар вынужден был бы вызвать его на поединок, а это могло предвзято сказаться на отношении Елены.

– Он вас недостоин. – В голове всплыла эта дурацкая фраза, но, кажется, к месту. Елена улыбнулась, хотя и печально. – В моем мире женщины предпочитают держаться в стороне от столь грязной работы.

– А они вообще работают?

– Кто как... Во многом зависит от желания и возможностей. Если муж, или род, или сама она состоятельна и не желает работать, то и не работает.

– Ясно. Как и у нас.

– Есть те, кто может не работать, но не мыслит себя без работы, особенно одаренные. Дар накладывает свои обязательства и требования. Особенно темный, как у вас.

– У меня? – Елена поглядела недоверчиво.

– Я практически уверен, что вы тоже некромант. Это редкость. Просто ваш мир не позволил дару развиться. Кое-что мы исправим, но...

– Темной владычицей мне не стать?

– А хотите?

– Не особо. И почти уверена, что вы ошибаетесь.

Вряд ли. Некромант. Или проклятийник. Возможно, маг смерти.

– Некроманты работают с темной силой, так ее называют, хотя дело не в цвете. Это эманации смерти, ее исток. Сила пропитывает тело, а люди ее ощущают. Находиться рядом с молодыми некромантами неуютно, со старыми – неприятно, а порой и невозможно. А уж прикосновения...

– Поэтому Ангелина так шарахнулась от вас?

Надо же, вспомнила.

– Именно. Вы ничего такого не ощущаете?

Елена задумалась. Потом ответила:

– Нет.

– Следовательно, моя сила вам... привычна? Родна? В общем, не вызывает отторжения.

– Это потому что я выросла в царстве смерти, если можно так выразиться.

– Бутербродиков сделать? – подал голос Лялечкин.

Отправить бы его куда, чтоб не мешался...

Хотя Елизар тотчас усовестился. Не хватало еще, чтоб неизведанная тварь сожрала подотчетного студента. Тем более единственного некроманта.

– Елена Петровна всегда после вскрытия идет чай пить. Об этом все знают...

– Некромант. – Елизар уверился в своих подозрениях. – Вы неосознанно вкладываете свою силу. Она и дает вам знания о мертвецах...

– А я думала, талант, способности... от папы. Папа у меня был известным судмедэкспертом, к нему со всей страны приезжали. Привозили тела. Иногда сам ездил, но предпочитал, чтобы к нему. Лаборатория его славилась. А я там почти жила... Мама ушла довольно рано.

Елена посмурнела, но Лялечкин поставил перед ней блюдо с бутербродами.

Батон, масло и сыр. Хорошо. Молочка очень полезна для организма.

– Я же была болезненным ребенком... – Дар наверняка требовал силы, а ее не было. – Бабушки тоже были заняты. Вот отец и брал на работу. Я помню, мне там очень нравилось. Легче как-то становилось. У папы была комнатушка... как моя. Там и спала, потом выходила. Мертвецы никогда не пугали. Скорее, я не понимала, почему их боятся другие. Спрашивала, изучала атласы и книги. Отец сказал, что и близко не допустит, пока не сдам ему анатомию. А он был очень строгим преподавателем.

Она погрустнела. Вздохнула.

Потом печально улыбнулась.

– Это было хорошее время... Я начала ассистировать в четырнадцать. К шестнадцати мне позволяли проводить самостоятельные вскрытия, пусть и под контролем отца, но все же. Поступила я без труда. Училась, работала на полставки в его лаборатории. Он предлагал стать врачом. Хирургом. Говорил, что у меня рука хорошая, но... Я знала, что это не мое.

Женщины-некроманты редкость. Безумная.

И такое сокровище в этом богами забытом мире?

– Просто знала, и вот... стала, кем стала. Потом встретила Федю, мы поженились. Жили... вроде бы и неплохо жили. Я работала. Он работал. Защитили диссертации. Он и докторскую. Ну а потом все как-то разладилось.

Вовремя.

Очень даже вовремя.

– Спасибо, – неожиданно сказала Елена.

– За что?

– Хотя бы за то, что больше не тянет переживать о разводе. И с работой как-нибудь наладится.

– Чем-чем, а работой я вас обеспечу, – пообещал Елизар, прикидывая обоснование, которое позволит ему задержаться в этом мире.

Хотя... Лялечкин.

Куратор целителей показал себя на редкость безответственной сволочью. И Елизар просто-таки обязан проконтролировать прохождение практики своим единственным в этом мире студентом.

Ну и с нежитью разобраться.

С нежитью, конечно, сложнее. Здешняя нежить в круг интересов университета не входила, но... практика у некромантов разной бывает.

Часть 4. Нежить

Спала Елена спокойно.

Елизар робко предложил остаться, пообещав выделить отдельную комнату, но это было бы совершеннейшей наглостью. И в целом Елене нужно было все обдумать. Усвоить...

Посмотрев на часы, обнаружила, что уже четверть первого, и поднялась. Давно она так... хотя вчера легла в пятом часу утра. Спину ломило, мышцы ныли, но настроение было отличным.

И Елена набрала номер Катюхи.

– Тебя все-таки уволили, – сказала та печально. – Приезжай, напьемся.

– Не могу, – Елена потерла щеку, – у меня тут... Похоже, я с ума сошла. С устойчивым бредом и галлюцинациями.

– Тем более приезжай. Напьемся, но уже таблеток. А галлюцинации интересные?

– Еще какие! Я нежить вскрывала. Из параллельного мира. Знаешь, с виду на человека похожа, но при более детальном разборе есть существенные отличия...

– Нежить... и где ты ее взяла?

– Некромант принес.

– Из параллельного мира?

– Некромант – да. А нежить к нам сбежала. В общем, не знаю, лечится ли это... но пока не рискну. Давно так интересно не жила. – Елена подавила зевок.

– Рассказывай, – велела Катюха. – Подробно.

– О нежити?

– Обо всем...

Почему и нет? Елена заварила кофе. Неужели сможет выпить кофе, никуда не торопясь? И булочки есть. Вчерашние покупки доставили в целости и сохранности. Кроме пельменей. Пельмени пали вчера в неравной битве с голодом.

Так что кофе, булочки и разговор.

– Знаешь, дорогая, – Катюха произнесла презадумчиво, – звучит, конечно, бредово, но... только звучит.

– В смысле?

– В том, что устойчивый бред имеет некоторые характерные признаки, которых я у тебя не наблюдаю. Добавим еще, что устойчивый он, как правило, именно потому, что пациенты полностью убеждены в своей правоте и реальности происходящего.

– То есть я не сумасшедшая?

– По телефону диагноз не поставлю, но... Ты, пожалуй, самый здравомыслящий человек, которого я знаю. Кроме того, на прошлой неделе мы встречались, и тогда никаких признаков неадекватности я не заметила. А я бы заметила... – Ну да, все-таки Катюха – психиатр со стажем. – А бред не развивается за один вечер.

– За два.

– И за два не развивается. Без употребления соответствующих психоактивных веществ. Употребляла?

– Нет.

– Вот видишь.

– Предлагаешь поверить, что у меня в соседях некромант из параллельного мира? – Елена вдохнула аромат кофе и зажмурилась.

– Симпатичный?

– Я его с точки зрения симпатичности не рассматривала. Обыкновенный. Хотя... с ним рядом спокойно.

– Тогда надо брать.

– Катюха!

– Бред или нет, но если рядом с этим мужиком ты чувствуешь себя спокойно, то надо брать!

– Да я его не знаю!

– Вот и повод познакомиться ближе...

– Ты как подруга и психиатр со стажем должна взывать к здравому смыслу.

– Как психиатр со стажем я давно не верю в существование у людей здравого смысла, – отрезала Катюха. – В общем, Лен, если хочешь получить диагноз – приезжай, проверю. Но... мужика бери. Пока я сама к тебе не приехала! У меня, между прочим, тоже с личной жизнью проблемы.

Вот ведь. Зараза.

Елена сделала глоток. Кофе слегка остыл, но все одно был чудеснейшим. И день радовал. Солнце пробивалось сквозь стекла, мысли текли лениво, тягуче. Надо будет в город съездить, подписать бумаги, забрать трудовую. Бухгалтерия расчет выдаст. Должна.

Потом...

Зазвонил телефон. Надо же, Федюня.

– Чего тебе? – вяло поинтересовалась Елена.

– Ты меня позоришь!

– Как?

– Мне Мизигин звонил. Ты окончательно утратила чувство реальности! Как ты можешь увольняться в середине года?

– В конце. И это он меня уволил. Причем грозил по статье.

Надо же! Мизигин спохватился, что пары вести некому?

– Тебе никогда не хватало женской гибкости!

Не хватало.

– Слушай, – оборвала Елена, – а тебе чего надо-то?

– Если ты извинишься, Мизигин, так и быть, закроет глаза...

– В жопу.

– Что?

– В жопу иди, Федюня... – И отключилась.

На душе стало легко и светло. Вопрос, конечно, надолго ли.

Света хватило, чтобы сделать еще один звонок, исключительно делового толка, а потом Елена выбралась на террасу. Старое кресло стояло там, где и вчера, и месяц тому, и год.

Кресло. Кофе. Отдых... что еще человеку надо? Пожалуй, чтобы соседи не беспокоили.

– Леночка, – к воротам бодрой рысцой приблизилась Ангелина, – Леночка, ты тут?

– Тут.

Елена торопливо отхлебнула кофе. Этак вовсе неприлично остынет.

– У меня серьезное дело, – сказала Ангелина, отворив калитку.

Надо бы замок повесить. И лучше всего амбарный.

Ангелина вошла, не дожидаясь приглашения, огляделась, сморщила носик.

– Как-то у тебя тут... неухоженно.

Елена тоже огляделась и согласилась: неухоженно.

– Я бы там все убрала, – Ангелина указала на сад и разросшуюся сверх меры малину, – и газон устроила. Или сад камней.

– Мне и так неплохо.

– Ты этого Елизара давно знаешь?

– Второй день пошел, – призналась Елена и отметила, что если такой вопрос задают, то Елизар существует не только в воображении Елены.

А может, и Ангелина вымышленная?

Впрочем, вымышленная Ангелина изрядно воняла духами и сандаловыми палочками.

– Мне кажется, он маньяк!

– Почему?

– Женщина пропала. – Ангелина заломила руки и посмотрела в небеса. – Я у Воронцовых была! Он там крутился. Явно недоброе замышляет.

– Может, купить чего хочет? Морковки там, картошки...

Интересно, а некроманты картошку едят? Хотя бутербродами Елизар не брезговал, стало быть, и от картошки не откажется. Надо, к слову, сходить к Воронцовой, договориться на молодую. И в принципе пару мешков не помешает купить потом. Бред бредом, а жрать зимой что-то надо.

– Ты не понимаешь, Ленка. – Ангелина снова огляделась, но присесть не решилась. – У него взгляд такой... маньячный.

– Вроде нормальный.

– Я знаю, как нормальные смотрят!

В этом Елена не сомневалась, поскольку каждую весну Ангелина появлялась под руку с новым мужчиной, который к середине лета несколько устаревал и менялся на модель посвежее, чтобы к осени и самому исчезнуть.

В общем, опыта у Ангелины хватало.

– А от его взгляда у меня коленки дрожат! И не так, как нужно...

– А как нужно?

– Ленка, не тупи. Нужно, чтобы подгибались. И томление! А не желание спрятаться куда подальше... Женщины всерьез же пропадают!

Да, и по этому поводу Елена обещала дернуть кое-кого из старых знакомых. Конечно, на закрытую информацию рассчитывать не стоит, но сводками поделятся.

А там будет ясно, кто пропал в окрестностях, когда...

– Он только приехал.

– А ты знаешь?! Может, он таился, выжидал...

– И чего теперь выполз?

– Не знаю. Может, в тебя влюбился, – огрызнулась Ангелина. – Ты у нас очень на любителя. Вот и нашелся маньяк по твою душу.

Получилось обидно.

– Иди ты...

– Да ладно, Ленусь, не дуйся. Я тебе вот чего хотела предложить... А приходи ко мне вечерком? Посидим, чаю попьем... и не только чаю. Поговорим о своем, о девичьем, а то тут и парой слов не с кем перемолвиться!

Кладбище в окрестностях было одно, причем настолько старое, что о существовании его местные то ли не знали, то ли предпочли забыть. Да и в целом человек посторонний вряд ли понял бы, где оказался. Вон Лялечкин головой крутил и принюхивался.

Лес, начинавшийся за поселком, здесь густел, превращаясь в отпугивавшую дачников темную чащу, укрывшую кладбище от посторонних взглядов. Чаща подобралась к самой границе, и корни старых дубов пробили землю, выбрались горбами, а потом, поддев каменные надгробия, опрокинули их на радость мхам, и те зеленой пеной поползли, заглатывая один кусок камня за другим. Деревянные кресты и вовсе истлели, а ограда если и существовала, то теперь от нее осталась пара старых валунов.

А храма не было.

Плохо. Очень плохо.

А еще на кладбище разило свежей смертью. И так едко, что прямо в носу зачесалось. Елизар и чихнул, а Лялечкин от звука этого подпрыгнул и за альбом схватился.

– Иди вон... – Елизар осмотрелся, раздумывая, куда бы отправить студента, так, чтоб и на глазах был, и не мешался особо, – к камушкам. Присядь. И вообще, ты почему не на занятиях? Это Елену уволили, а у тебя практика продолжается.

– Так суббота. Выходной. – Лялечкин отступил в указанном направлении и, опершись на полуистлевший ствол, взялся рисовать. – Вы не возражаете, если я наброски сделаю?

– Делай.

– А с вами... можно?

– Можно.

– Спасибо. Просто... мне ведь все равно отчет давать. Перед комиссией. А мне кажется, что меня несколько недолюбливают. Работы всегда очень долго разбирают.

Не кажется. Если Елизар что-то понимал, то творческий – тот еще гадюшник, в котором роли и места давно поделены. И парню со стороны, сироте, ловить там нечего, сколь бы талантлив он ни был.

– Разберемся, – пообещал Елизар. – Кстати, ты не против, если я твои рисунки выкуплю? Черепа, остального... И в целом, если ты не сильно загружен, я бы сделал заказ.

Лялечкин посмотрел с преогромным удивлением, но кивнул.

Вот и хорошо. Чем дольше Елизар думал, тем больше ему нравилась идея. Новый иллюстрированный справочник нежити. Правда... Елизар посмотрел на парнишку, который, казалось, забыл обо всем, кроме своего альбома.

Да, начать нужно будет с малого: зыбников, колотушки... Рисовать высшую нежить Лялечкин морально не готов.

Ладно, это потом. А пока... Елизар ступил на влажные рыхлые мхи. А ведь не из местных. Вон чернопрядник клочьями с камней свисает. И паутинный, похожий на нити серой паутины. Стало быть, нежить здесь давно. Где?

Елизар двинулся по кругу. Кто ты, тварь?

Кто-то старый, очень старый... из сбежавших когда-то? Вряд ли в мире со столь низким уровнем магической энергии могла зародиться своя нежить. Нет, точно пришелец. Или из переродившихся? Пришел человеком, но уже зараженный...

Ткач? Песенник? Нет, он тварь слабая, трусливая и привык действовать в ментальном поле, он бы хлызня подчинил.

Торовик? Ему хватило бы сил голову оторвать, но сам он туповат, даже высшие особи. А еще вечно голоден.

Эманации смерти становились все ярче и отчетливей. А вот и склеп. Он выделялся огромным моховым горбом, и в прорехи выглядывал серый камень. Перед ржавой оградкой лежал, перегораживая путь, серый ангел с расколотым лицом. Крылья его тоже не выдержали падения.

Ангела Елизар переступил и поморщился, осознавая, что сам не справится.

– Лялечкин, – позвал, – подойди, пожалуйста.

Тот спорить не стал, только альбом свой в сумку сунул.

– Здесь так...

– Жутко?

– Нет. Спокойно. Умиротворяюще. Смерть сперва приводила в это место людей, а потом и его забрала. Забвение рядом...

М-да... обычно творцов стараются беречь от сильных душевных переживаний.

– Возьми вот, – Елизар бросил сумку на землю и достал браслет, – надень. Если вдруг поймешь, что не так что-то, беги. Активируй переход.

– Как?

– Аварийный браслет. Или потерял?

– Мне не выдали.

– Что?!

– Куратор сказал, что инциденты ему не нужны. – Сумку с альбомом Лялечкин прижал к груди. – И что тут безопасно.

Ну да, безопасней некуда... Странно, что никого из этих идиотов не сожрали. Или... если нежить высшая и явилась из внешнего мира, ей бы хватило мозгов не связываться с магами. Особенно когда местные есть.

– Держи, – Елизар протянул свой пробойник, – он настроен на кафедру некромантии. Не дергайся, ничего там страшного нет. Явишься и расскажешь, что здесь обнаружено логово старой нежити.

– А вы...

– А я сражаюсь во славу императора, – буркнул Елизар.

– Я...

– Творцы не сражаются.

– Теперь. Раньше... Наниус Тагосский сражался в армии императора Рогуна, где и открылся его талант. Он стал великим живописцем. Его батальные сцены до сих пор поражают...

– Ты не сражаешься, – прервал Лялечкина Елизар и, вздохнув, добавил: – Не тот случай. Подобные твари сожрут тебя и не заметят. Так что делай, что сказано. И вот, возьми обережный камень, поможет...

– Она... там?

– Вряд ли. – Елизар закрыл рюкзак. – Я не ощущаю. Но убивает она здесь. Значит, как-то с этим местом связано. Иди пока. И еще, если что, расскажи на кафедре про Елену.

– Что рассказать?

– Что она некромант. Непроявленный... Дальше поймут.

Потому что женщины-некроманты встречались в многомерной вселенной едва ли не реже, чем теневые драконы.

Впрочем, Елизар очень надеялся, что до этого не дойдет.

Дверь в склеп чуть просела и заросла землей со мхами, но походная лопатка с этой преградой справилась. Ни корней, ни костяных тяжей. Значит, не ткач. Уже хорошо, поскольку с этой поганью в одиночку не справиться.

Рыхлые мхи, жирная черная земля... и замок, выглядевший, сколь Елизар понял, весьма современным. Ключа нет, да и не особо нужен. Капля тлена – и по металлу расползлась ржавчина, а замок рассыпался на куски.

– Мхи не тронуты... она тут давно не была, – подал голос Лялечкин.

– Или пользуется другим входом. А порой нежить умеет влиять на... Вот, видишь, эти мхи черные, будто обугленные? Это чернопрядник. Он поглощает эманации смерти и на них активно растет. Через пару дней проход будет выглядеть, будто его и не раскапывали.

– А это?

– Это паутинный мох... Руками не трогать! Он ядовитый. Поначалу слабый, питается мелкой мошкарой, мухами, насекомыми, которые попадают в клочья. Но с возрастом яд обретает крепость. Убить не убьет, но язвы на коже лечить будешь долго. Целители не помогут.

Лялечкин, спрятав руки за спину, склонился над ближайшим клоком.

– Могу я...

– Только не приближайся. – Пусть самой нежити Елизар не ощущал, но подобные твари могли оставить сюрпризы.

Он создал светляка, разгоняя тьму.

Пахло... смертью.

Едко. Сильно. Терпко. Болью. Кровью...

Шаг.

Тьма окутывает. Мир снова разделяется на нормальный, оставшийся за спиной, и этот вот... второй. Третий. Лестница ведет вниз. Склеп обычный, не самый большой, но и не маленький. Кому он принадлежал? Каменные саркофаги. Имена почти стерлись, но интересны не они, а сизые плотные мешки, словно вырастающие из стен.

Чтоб вас...

– А это что? – раздалось из-за спины тихое.

– Лялечкин! – рявкнул Елизар, подпрыгнув. И, вздохнув, признался: – Это... это логово черной вдовы.

Елена посмотрела на Елизара. И на Лялечкина, который пребывал словно бы не здесь, во всяком случае на лице его застыло выражение превдохновенное.

– Вдова? – уточнила она и вернула парню альбом с набросками. – Черная?

– Вы ведь не верите? – Елизар чуть склонил голову.

– Не знаю. С точки здравого смысла логичнее предположить, что я брежу. И вы, и вот это, – Елена подняла лист, – часть моего бреда.

– Никогда прежде не рассматривал бред с точки зрения здравого смысла.

– А я могу посмотреть?

– На что?

– На это вот. – Елена кивнула на альбом. – И обмен предлагаю... Я позвонила одному своему... старому приятелю, он в полиции работает. Он по моей просьбе сделал выборку. Так вот, за последние пять лет в окрестностях пропали двадцать четыре человека. Из тех, о пропаже которых было кому заявить.

– Немного.

– Немного?! Да он там... – Елена вспомнила срывающийся голос Пашки, который крыл матом всех местных с их делением на участки и неспособностью обмениваться информацией. – В общем, он собирается ходатайствовать, чтобы дела объединяли. Может, и не маньяк...

Пропадали не только девушки. И даже не только женщины.

Это Пашку-то и смущало, что разные люди пропадали. И по возрасту, и по внешности. И в целом...

– Для высшей нежити немного. Плохо... Значит, она как-то иначе себя поддерживает... Ладно, все одно надо вскрывать пузыри... У тебя тачка есть?

Тачка нашлась почти новая. Осталась не от отца, который к делам садовым относился без энтузиазма, а от бабушки Ксении. Ее время от времени накрывало любовью к земле, хотя обычно все заканчивалось покупкой семян, тачки или удобрений, которые отправлялись в сарай.

– Рогожку тоже возьму, а то как-то... неудобно будет, – решилась Елена.

По дороге встретилась Воронцова. Светка была с младшеньким... кажется.

– О! Куда?

– В лес, – честно ответила Елена.

– С тачкой? – Светка хохотнула. – За грибами небось?

Сама Светка поставила бидончик с земляникой. Сын ее держал еще два.

– Ага. А вы по ягоды?

– А то... Земляника детям полезна. На шоссе пойдем, там неплохо берут. Что? У меня дети, копеечка лишней не будет. Их вон попробуй собери в школу. Кстати, ко мне вчера Ангелинка заходила. То фифа фифой, носом крутит, а тут пришла и давай какую-то хрень нести...

– Про маньяка?

– Во-во... А сама знай себе глазами шарит туда-сюда, туда-сюда... Приглядывается. Тьфу! Вы только в ельник не ходите, там пусто. Если грибы, то по краю у нас... Но еще рановато. Хотя, может, лисички и будут...

Лисичек Елена не встретила. И сыроежек. И боровиков.

На этом ее знания о грибах заканчивались. Зато поляна была. Главное, лес-то знакомый от и до, казалось бы, а поляны этой Елена не помнила. В упор не помнила.

О чем и сказала.

– Нежить защищает свои логова, – пояснил Елизар. – Запах, сила... Обычный человек, даже не осознавая, воспримет это как предупреждение и не полезет в неприятное место.

Елена поежилась. Неприятное?

Скорее уж необычное. Мхи зеленые, но какие-то слишком уж зеленые, яркие донельзя. А другие – с черной траурной каймой. Мертвые ветви деревьев, с которых свисают клочья паутины. Но стоило потянуть к ней руку, как Елизар перехватил.

– Ничего не трогайте, пожалуйста. Здесь многое может быть опасно. Ядовито или... попытается вас сожрать.

Елена подумала и согласилась, что сожранной быть не хотелось бы.

– Вы точно хотите попасть внутрь?

– Безумно, – сказала и поняла, что говорит чистую правду. – Там ведь...

– Безопасно. Кладку я уничтожил. Так что это просто мертвая нежить. Хотя вид может быть не самым приятным. Впрочем... – Елену смерили взглядом.

– Блевать не стану.

– Ничуть не сомневаюсь.

Склеп. И ступени во тьму.

Зеленый огонек в ладони Елизара. Свет казался слабым, но его хватило, чтобы рассмотреть и ступени, и подернутые сизым, словно соляным, налетом стены.

Зал, саркофаги... и коконы на стенах.

– В них... люди?

– Уже не совсем. Черная вдова использует тела для кормления личинок. Она из тех видов нежити, которые имеют довольно сложный жизненный цикл. – Елизар подошел к ближайшему кокону и, вытащив из-за пояса нож, вспорол эту то ли паутину, то ли ткань. – Этот самый свежий, думаю, день или два. Так вот, изначально черная вдова, скорее, энергетическая сущность, и довольно слабая. К счастью, из-за особенностей развития они редко доживают до... таких стадий. – Он подставил руки, подхватывая тело.

Парня.

Бледного, истощенного, но...

– Погодите, – Елена подошла ближе, – он ведь... – Посмертных изменений нет. Более того, кожные покровы мягкие и теплые на ощупь. – Он жив!

– Он – уже нет.

– Но...

– Он не дышит. И сердцебиения нет.

– Или настолько слабое, что мы не ощущаем...

– Елена, – Елизар посмотрел печально, – его тело давно мертво. А в том, что он выглядит настолько живым... Яд черной вдовы сохраняет плоть, да и температуру, подходящую для развития личинок, поддерживает. Хотя... подожди.

Елизар прошелся вдоль стены, остановившись у почти черного кокона, который развалил ударом ножа. Выпавшее тело лишь отдаленно напоминало человеческое. Точнее, когда-то было человеком. Сохранилась голова с желтой мумифицированной кожей, плотно обтянувшей череп, а ниже шеи кожа становилась белой, ноздреватой, набухала пузырями, и то тут, то там через поры сочилась мутная слизь.

– Это личинки распадаются, – объяснил Елизар. – Ты... как?

– Выдержу. – Все-таки занятный у нее бред, с профессиональным уклоном. – А внутри? – Елена сглотнула слюну.

Елизар молча вспорол пузырь, вытряхнув что-то, больше похожее на крупную, с ладонь, многоножку. К счастью, дохлую.

– Это почти сформировавшиеся личинки. Кстати, дальше есть и отработанные тела. Черная вдова сначала высасывает жизненную силу. И ментальную энергию. Жертвы умирают мучительно, хотя тела их внешних повреждений не имеют. Молодые вдовы пожирают и плоть, те, что постарше, откладывают яйца, предварительно накачав тела ядом, сохраняющим плоть и поддерживающим температуру. Через день-два личинки выходят из яиц и начинают питаться. Подрастая, они пожирают и друг друга... да и она не брезгует. Часто употребляет свои же личинки вместе с полупереваренной плотью... Могу не рассказывать дальше.

Елена помотала головой.

– Да нет, что уж тут... А смысл? Откладывать яйца, чтобы сожрать потомство? Это как-то противоречит логике.

– Обычной – да. Но нежить на то и нежить, что у нее свои особенности. Чем больше личинок, тем выше возможность, что какая-то из них вырвется и убежит до появления своей... матери, отца? Они по сути гермафродиты. Главное, что такая личинка выбирается из логова и некоторое время кормится насекомыми, мышами, птицами. – Нормальный человек на этом месте содрогнулся бы от отвращения. Но можно ли считать Елену в полной мере нормальным человеком? – Вместе с тем ее влечет туда, где высок уровень некротической энергии...

– На кладбище? – уточнила Елена.

– Именно. Там она находит свежую могилу, забирается в тело и, поглощая его изнутри, растет сама. И переходит на следующий уровень, обретая возможность копировать внешность сожранного трупа.

– Смерть, рождающая смерть... – меланхолично произнес Лялечкин и, поймав удивленный взгляд Елены, пояснил: – Вы были правы. Кажется, я ко всему привыкаю.

Лучше бы ей ошибиться.

– Именно... Выбирается из могилы уже не это... – Елизар наступил на многоножку, и раздался влажный хруст, – но нечто, отдаленно напоминающее человека. На этом уровне Вдова уже тянется к людям... Если кладбище действующее, она начинает поглощать жизненную силу из тех, кто приходит навещать могилы... В общем, гильдия некромантов настоятельно рекомендует кремирование, но не везде это возможно.

– Она...

– Чем больше силы получает, тем быстрее развивается. Кстати, всю мелкую нежить на таком кладбище она сжирает в первую очередь. Это очень способствует росту.

Все-таки какой у Елены бред качественный!

Логичный. Научно обоснованный.

– Чем дальше, тем сильнее становится ее сходство с человеком. Если добавить ментальные способности, которые появляются едва ли не в первую очередь, то не удивительно, что рано или поздно вдова встречает мужчину, который влюбляется в нее до безумия. – Мужчину стало заранее жаль. – Кстати, выбирает она почему-то холостых, считается, что это связано с высшей защитой, которую дают обеты в храме.

– Каком?

– Неважно. – Елизар поглядел на Елену презадумчиво. – Ты с твоим бывшим...

– Он считал венчание глупостью.

До того, как встретил свою нынешнюю. И оказалось, что в глубине души Федюня – редкостный традиционалист. Во всяком случае, фоточки из церкви он в сеть выложил с глубокомысленным комментарием, что только такой брак и можно считать истинным.

– Хорошо...

Почему?

Она же не мужчина.

– Дальше она берет под контроль всех, кто оказывается в одном доме с ней. Родители, братья, сестры... дети, если вдруг есть, начинают болеть и один за другим умирают. Вдова постепенно забирает их жизни, становясь сильнее. Некоторых она обращает.

– Как этих?

– Не совсем. Подселяет своих... Это не детеныши и не личинки, а как бы части ее самой, прорастающие в тела и нервные системы носителей. Их же изнутри и поглощающие.

Лялечкин сглотнул. Кажется, он еще не настолько проникся.

– Она получает марионеток, полностью ей подчиненных...

– И много?

– Две-три. Все-таки постоянный контроль требует сил. К этому времени тварь обычно хорошо обживается, устраивает логово, куда и сносит добычу. И наступает следующий цикл размножения. Как правило весной. Нежить не слишком жалует зиму, обычно прячется и...

– А мужчины? – Почему-то из головы не шла Ангелина с ее постоянными новыми кавалерами, которые потом просто...

Уходили? Уезжали?

Или исчезали?

Раньше Елена этим вопросом не задавалась.

– Верный вопрос. Вдова потому и вдова, что, когда охотится сама, предпочитает именно мужчин. Они находят ее весьма притягательной. Порой вовсе теряют разум. – Это да... – Хотя с сугубо практической точки зрения, ей все равно, кого жрать...

Феминистка, стало быть.

Даже нежить ныне за равноправие...

– Ладно, Лялечкин, бери его за ноги и потащили.

– А она...

– Думаю, вернется... через пару недель. Она здесь давно и расслабилась. Даже ни одной ловушки не поставила. Так что незачем ей.

– Это кто-то из местных?

– Скорее всего. Нежить в большинстве своем весьма консервативна, привязывается к норам, домам... даже жертвам. А эта живет здесь не первый год. Опять же потомство оставила. И нет, я бы ее не узнал. На этом уровне отличить тварь от человека практически невозможно.

– А наоборот?

– Меня она, думаю, узнала бы, а дальше – сложно. Логика у них все-таки иная. Ей бы притвориться, что ее здесь нет, а она... Но хлызень на территории для нее прямой конкурент, вот и не стерпела.

– А если... – Ангелина с ее внезапным желанием свести знакомство не выходила из головы. – Если она все-таки догадалась, что за нею охотятся? Просто... сегодня приходила Ангелина. Пригласила в гости. Вечером. Эта тварь может устроить ловушку?

– Может, – согласился некромант, – еще как... Лялечкин, да держи его крепче!

– Он дергается!

– Это предсмертная... скорее, постсмертная судорога. Не волнуйся, он на тебя не нападет... Да держи, я кому сказал!

Бред. Несомненно.

И Елена, кивнув собственным мыслям, окончательно успокоилась. А и вправду, если ты уже сошел с ума, к чему дальше волноваться?

Часть 5. Охота

План Елизару не нравился категорически.

Хотя бы тем, что ни Лялечкин, выразивший готовность участвовать не ради зачета по практике, но потому что жуть до чего интересно, ни Елена не понимали, с чем предстоит иметь дело. Да, мир не тот, чтобы тварь совсем уж разжирела, но... Как давно она здесь? Точку перехода открыли лет двадцать тому, когда мир стабилизировался, однако точки могли открываться и стихийно.

– Это опасно, – в который раз повторил Елизар, но на него смотрели две пары глаз, причем с удивлением и непоколебимой верой в его могущество. – Я даже не уверен, что справлюсь сам, хотя в прямом столкновении черная вдова не так и опасна...

У нее нет выводка костяных гончих, которыми обзавелся бы ткач. Или пары дюжин теней, как у кукольника. Или...

В общем, из всех высших тварей ее можно было считать самой безобидной, но... но это же еще не повод!

– Мне, – робко заметил Лялечкин, – очень нужны новые впечатления.

– Предыдущих мало? – Распластанный на столе труп, по мнению Елизара, был вполне себе мощным впечатлением.

Но Лялечкин вздохнул и произнес:

– Я тогда, на практическом... на ступень поднялся. Просто не сразу понял. А при прорыве... у творца важны эмоции, которые он испытывает. – Твою ж... – Они запечатлеваются, и для развития нужны такие же, но более сильные.

– Это он о чем? – уточнила Елена, поднимая тонкий длинный волос.

Пинцетом, само собой... а ведь личинки росли быстро.

– Он из творцов... Художник.

– Художник-некромант?

– Похоже, теперь да. Творцы... творят. Сложно объяснить. Главное, что они в творения вкладывают частицу силы.

– И эмоциональную составляющую. Как бы отпечаток личности. – Лялечкин склонил голову. – А подержите, пожалуйста, вот так... Именно благодаря этому у истинных творцов и получаются особые картины или статуи, влияющие на восприятие обычных людей. Мы несем и открываем взору прекрасное... – С прекрасным Лялечкину будет сложно. – Обычно творцов отправляют в миры, где можно набраться впечатлений и на них поднять свою силу. Ну и потом впечатления остаются. И передаются.

– А ему не повезло.

– Сначала я тоже так думал, но... – Лялечкин рисовал очень быстро. – Но теперь убежден в обратном. Искусство последних десятилетий стало статичным. И пусть в работах отслеживается индивидуальность, но в совокупности своей они повторяют друг друга. Словно эхо. И с одной стороны, прекрасного в мирах становится больше, с другой... Опускайте.

– В общем, теперь ему надо перебить одни эмоции другими...

– И я хочу перебивать! Я уверен, что только сейчас обретаю индивидуальность! И я хочу посмотреть на это существо! Живым! Никто никогда не запечатлевал некроманта за работой! – Глаза Лялечкина горели жаждой творчества.

И как-то так горели, что Елизар поежился.

– А я просто хочу посмотреть. Никогда еще не видела живой нежити. Вам не кажется, что звучит странновато? Живая нежить...

Елизар закрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти.

А потом от десяти до нуля.

– И вообще, – продолжала Елена, раскладывая личинки на поддоне, – я ведь могу и ошибаться. Ангелина никогда умом не отличалась, а сейчас одна осталась. Вот и скучает. – Вариант, если подумать, не самый невероятный. – Да и предложение встретиться, попить чаю... Ну не будет же она меня прямо в доме убивать? Куда потом тело-то? И ты опять же... А от заманчивого предложения прогуляться ночью в темный лес я, честное слово, откажусь!

Соглашаться нельзя.

Вот нельзя...

– Сам подумай, что может пойти не так?

Все.

Начиная с того, что в гости с пустыми руками не ходят, а из еды в доме осталось надкусанное печенье, открытая пачка вафель и половина батона. Нет, были еще огурцы с помидорами, колбаса и стратегический запас пельменей, но это не то...

И надеть нечего. То есть имеются джинсы с майками разных сочетаний и степени облегания, что совсем не в плюс рядом с изящной Ангелиной.

И провожать Елизар вызвался. До ворот.

И на руку золотой браслет нацепил, толстенный и увесистый, заявив, что это защита от нежити. А на вторую – кольца в количестве пяти штук и два перстня. Да столько и Софья Марковна из бухгалтерии при всей ее любви к драгметаллам не цепляла!

Но...

– Это защита. И телефон возьми. Ясно?

– Ясно, – согласилась Елена, пытаясь понять, чего она рвется-то так на это чаепитие.

То ли бред требовал развития сюжета, то ли надоело ей быть здравомыслящею особой, то ли просто...

– И если почуешь неладное, дерни. – На запястье Елизар повязал нить.

А потом и вправду довел до Ангелининого дома, который средь прочих выделялся красной крышей и обилием розовых кустов. Почему-то, завидев их, Елизар выдохнул и улыбнулся.

– Не она это. Розы весьма чувствительны к темной силе. В жизни не станут расти там, где нежить водится. Или болеть будут, или выродятся.

Что-то мелькнуло на грани сознания.

Но Елена тоже выдохнула.

Нет, это, конечно, бред, но... хорошо, что Ангелина не нежить. Наверное. Даже в бреду.

Ангелина сама вышла к калитке и, окинув Елизара насмешливым взглядом, сказала:

– А у нас вечер только для девочек! Проходи, Ленусь...

– Извини, я с пустыми...

– Ничего страшного, у нас всего хватает. Светик, Леночка пришла! Иди в дом... Слушай, почему мы раньше не собирались? Хотя знаю, мужики виноваты...

Она закрыла калитку и подтолкнула Елену к террасе, на которой обнаружился и стол, уже накрытый, и мягкие кресла.

– ...И я ему говорю, дорогой, вот ты меня замуж не зовешь? Нет? Так какого мозги канифолишь. А он мне, мол, у меня жена... Я ему и отвечаю, что ей и канифоль, раз жена! Девочки, за нас... Как они достали!

– Точно, – поддержала Светка, разливая вино по бокалам. – Порой бежать хочется, не глядя, да куда сбежишь... Хоть достали, но свои. Ну, вздрогнем!

Вино пахло летом, лугом и розами...

А еще почему-то имело отчетливый кисловатый запах плесени.

Елена сделала глоток и отставила. Не пила она давно, наверное.

– Ах, Светик, как ты вообще решилась пятерых родить! Пятерых, только подумай, Ленок! Я и одного боюсь...

Голова закружилась, и Елена вдруг сама потянулась к тонкой ниточке.

Розы... розы расти не будут. А что будет? И в хриплом смехе Светки что-то неясное, неуловимое царапало слух.

Пальцы зацепились за тонкую нить. Дрогнули...

– Пьем, девочки, пьем! – Воронцова сама сунула бокал Ленке. – До дна!

И нить разорвалась.

А следом звякнуло стекло, и по белесым доскам пола разлилось пятно.

– Вот дура, – сказала Воронцова, подняв бокал. – Неряшливая дура. Дура... бесит... – Голос ее сделался скрипуч.

А Елена поняла, что не способна пошевелиться.

Точно дура. И бред этот...

– И ты тоже. – Ее развернули, и Воронцова склонилась низко-низко, так, что стал слышен запах – ясный запах гнили. – И твой некромант... Ничего, некромант – это хорошо. Вкусные они, силы много. А то тут мало... детушки не родятся. Не родятся детушки... Сейчас мы... сейчас.

Она с невероятной легкостью подняла Елену и двинулась за дом, куда-то сквозь переплетения розовых кустов, в глубь сада.

И там уже, за неприметной калиткой, обнаружился один из сыновей...

Не сын это. Не сын.

...с тачкой.

– Вот так. – Елену уложили аккуратно, бережно даже. А сверху накинули покрывальце. – Думали, не пойму... Думали, не догадаюсь. Думали, я глупая. Я не глупая. Я давно тут. Многих сожрала и теперь умная. Умная-умная.

Тачка качнулась...

Елизар не находил себе места.

Розы. И женщина в легком платьице. И снова розы... много-много. Белые. Алые. Какие-то рябые. Изредка желтые.

Не надо было отпускать. Просто не надо, и все тут.

Спрятать. Запретить. И...

И Лялечкин со своим альбомом бесит. Сидит, что-то вырисовывает...

– Покажи. – Елизар заставил себя остановиться.

Еще минут десять, и он... пойдет и заберет Елену. Скажет, что в доме потоп, пожар и нашествие саранчи. Но... терпеть и дальше.

Лялечкин молча протянул альбом.

– А полотно свое отчетное когда начнешь? – Парень вздохнул. – Впечатлений не хватает?

Неужели Елизар такой... грозный? Преувеличение. И взгляд у него, рисованного, тяжелый... Точно преувеличение.

– Холсты испортили, – признался Лялечкин. – Их три выдали. И...

– Вернемся – новые куплю...

А Елена красивая. Нет, она и так красивая видная женщина, но на рисунке...

– Наверное, меня все равно отчислят, – почти спокойно произнес Лялечкин. – У нас тема – «Прекрасное в мире», а у меня вот...

Вскрытый парень.

Личинки вдовы. И главное, как точно изображено!

– Эти я выкуплю, – сказал Елизар, перелистывая страницу. И замер. – Ты...

Женщина. И мальчишка с бидонами ягод. Встретились по пути в лес.

Тогда он на них внимания не обратил, а теперь... Пять рисунков.

– Почему ты сделал их такими?

– Какими? – Лялечкин подошел и заглянул через плечо. – Потому что они такие и есть. Я очень точно рисую...

И видит тоже точно! И теперь Елизар сам удивлялся, как не понял, как...

– Идем, – рявкнул, подхватив сумку. – Хотя... Нет, останься.

Лялечкин кивнул.

Но... не послушает.

И наотмашь, подтверждая догадку и поторапливая, ударила по нервам лопнувшая нить.

– ...Деточек загубили... маленьких загубили... – Тачку везли мягко, даже бережно. – Осиротили...

Нежить все бормотала, и теперь Елена лишь удивлялась тому, как раньше не замечала этой вот нечеловечности. Хотя она много чего не замечала. Переехала сюда после развода, и в целом-то не до соседей было. А раньше едва пару раз за лето заглядывала.

– Думали, не пойму... Думали, глупая... А я умная... Ничего, придет за тобой некромант, а я обоих раз и... – Тварь захихикала.

А Елена почувствовала, что у нее пальцы отходят. На левой руке. И пошевелила. Стало быть, отрава – или чем там ее накачали – перестает действовать. Она и выпила-то меньше Ангелины.

Движение остановилось, и Елену уже грубо вытряхнули из тачки.

– Аккуратней, не помни... Безголовый... совсем-совсем... скоро менять придется. Или нового заводить. – Нежить поцокала языком. – Ходи-ищи. А они бегают, бегают... поначалу все бегают. Но потом ничего, спокойненькие. Беспризорнички мои... Я ж вам помогаю, берегу... Кто вас еще приютит, кто накормит... Бери, неси. Только без мозгов совсем. В сарай давай. Разорили гнездышко, уезжать надо будет... далеко-далеконько.

Она то вздыхала, то срывалась на причитания.

Чувствительность возвращалась. Тонкими иглами, что пробивали кожу. Подергиванием в мышцах. И болью. Боль – это хорошо.

Елену бросили на землю.

А нежить склонилась и, растянув губы в подобии улыбки – ну как было не заметить, что человеческая шкура на ней сидит как чужое платье? – сказала:

– Думаешь, помогут побрякушки? Что надел человек, другой снимет. Эй...

Парень, которого Светка выдавала за сына, подошел и послушно взялся за браслет. Потянул на себя... и осел кучкой пепла.

Елена даже чихнула, когда этот пепел в нос попал.

– Вот сволочь! – возмутилась нежить и потянулась было к браслету, но сдержалась. – Ничего, ничего, найдем способ... сумеем. Я умная!

– У-умная, – выдавила Елена. – Д-давно тут? Ж-живешь?

– Давно. Давно-давно... очень. Отца твоего помню. И деда помню. И прадеда. Хороший был. Жалко, на виду. Нельзя. Нельзя тех, кто на виду, брать. Других в лесах полно. Ходят-бродят... сами нарываются! Когда война, совсем хорошо. Много приходили. Все враги. Жри от пуза. Расти. А теперь мало. Только грибники... Но они сами виноваты! Зачем приходят? Сами приходят!

– Сами. – Елена поймала ее взгляд. – А зачем ты ту тварь убила? Воющую?

– Порядок! Порядок должен быть! Моя земля! Мои люди! Моя еда! Тварь, тварь...

Тварь.

И Елена попыталась сесть.

– Может, отпустишь? По-соседски?..

– Нельзя. Некромант пришел. Некроманты зло! Убивать будет. Но я его сама убью. Я сильная. Совсем сильная! Но ты лежи... Тихонько лежи. Я тебя потом съем. – И дерюгой укрыла заботливо. – А они смотреть станут! Не сбежишь! Я умная... я быстрая...

М-да, интересно, это особенность нежити? Или и у нее случаются проблемы с самооценкой? Главное, что связывать Елену не стали.

А ведь...

Женщина. Женщину не воспримут как угрозу. Ходит по лесу, собирает грибы да ягоды, и дети с ней. Подростки. Подростков, когда они не стаей, тоже не боятся.

Война... это Вторая мировая? Значит, тварь здесь и вправду долго. Хотя прадед сюда еще раньше переселился, так что, может, и Первая... Или нежить обе застала?

Елена стянула с себя рогожку и огляделась. Сарайчик. Доски пригнаны неплотно, и в щели солнечный свет пробивается. Слева крюки и знакомые коконы на стенах, от вида которых замутило. А перед Еленой парень сидит.

Старший? Проклятье, они так похожи друг на друга... дети-марионетки.

И снова странно, почему Елена раньше не замечала этого сходства. Как близнецы.

Никто не замечал.

Она попыталась подняться на четвереньки, но парень не шелохнулся. Смотрел, не мигая, и темные чуть на выкате глаза его казались стеклянными.

– Эй, ты меня слышишь? – А ведь Елена не помнит, чтобы кто-то из них заговаривал... – Я... встану? Ноги болят.

Он тоже поднялся. Но не нападает.

Приказа нет? Или нападет, если Елена попытается сбежать?

– А... – Нехорошо так делать, но... – Смотри, что у меня есть. – Елена сама сняла золотой браслет. – Хочешь подержать? – Не шелохнулся. – Лови! – Она кинула браслет, целясь в лицо, парень вскинул руку... и осыпался кучкой пепла.

Хорошо... Но что дальше делать-то?

Елена осмотрелась. Подняла браслет, застегнула. Прихватила вилы. Может, не волшебная палочка, но в нынешней ситуации сойдет. Она отряхнулась, чувствуя, как становится легче дышать. Главное, слабость отступила. Напротив, кровь кипела, словно Елена выпила не пару глотков отравленного вина, а как минимум стакан водки.

И без закуски.

И на дурное настроение...

По-над розами витала слабая дымка тлена. Невидимая в обычном зрении, она оседала на лепестках, и уже через день-другой розы осыплются. Следом пожелтеют, скрутятся листья, стебли уродливо вытянутся, силясь единственным доступным способом защититься от неведомой заразы, и потому на них, желто-зеленых, проклюнуться шипы.

Серые.

Ангелина лежала на полу.

– Жива. – Елизар прижал пальцы к шее.

– Она...

– Отложить личинки не так и просто. Думаю, решила вернуться позже. А может, и не рискнет. Вычистит разум, уберет ненужные воспоминания. – Он огляделся. – Сгинь, – велел Лялечкину, мявшемуся на пороге, – так, чтоб тебя не видно было.

Морок, наброшенный на паренька, свое дело сделает, но... нежить старая. Хитрая.

След Елены вел по дорожке в сад, и здесь уже видно было, что тварь частенько в гости захаживала, и розы болели.

Выздоровеют. Потом.

Забор. И задичавший виноград, его оплетший, дотянулся до крыши, свисал с нее зелеными лохмами.

– Помоги... – раздалось слабое. – Помоги... пожалуйста, помоги... – Елена лежала, спутанная серой сетью. – Она ушла... помоги...

Нити уже начали отвердевать, но Елена дышала. Громко, сипло. И грудь ее в разорванной рубашке высоко вздымалась. Елизар моргнул, прогоняя видение, и шагнул навстречу.

– Конечно, – сказал, руку протягивая, – вставай.

Тонкие пальцы обвили запястье.

– Не могу, – простонала Елена, – помоги... Пожалуйста, помоги, ног не чувствую. Я умираю... – И глаза закатила, изображая...

– Не верьте! – Лялечкин все же не устоял. – Она не настоящая!

– Да знаю я! – Елизар с трудом сдержал раздражение и вложил в удар всю силу. Черный клинок вошел в мягкий живот твари за мгновение до того, как она сбросила ставшую ненужной шкурку. – Назад!

Протяжный визг ударил по нервам.

И Елизар, вырвав клинок из раны, ударил снова, целясь в шею. Тело твари менялось стремительно. Старая, даже древняя... сотню жертв точно разменяла. Человеческая кожа сползала клочьями, освобождая черные пластины панциря. Разворачивались одна за другой конечности, и верхние, гибкие, шарили в воздухе, силясь разодрать наброшенное на голову твари заклятье. Пасть раскрылась, выплюнув ком седых нитей, смешанных с ядом и желчью.

Стало быть, с ударом он не промахнулся.

– Й-а... т-бя... – Вдова почти утратила способность говорить. – С-сжру!

– Хрен тебе, – раздалось из-за забора, а в тварь влетели вилы.

С размаха. Причем размах был такой, что стальные зубья пробили броню.

Брызнуло зеленым соком псевдокрови...

– В кои-то веки нормальный мужик встретился... и будут тут всякие... жрать! Маньячка долбаная! – Елена ногой распахнула калитку.

И Елизар выдохнул. Жива... к счастью, жива. И выглядит целой.

Вдова заверещала, задергалась, но тьма заговоренного клинка уже выжирала тело изнутри. Да и вилы были... аргументом.

Вилы всегда аргумент.

А когда их кидает проявившийся некромант, то и подавно.

– Все-таки страшная она, – заметила Елена, разглядывая вдову.

Та еще дергалась, шевелились конечности, пытаясь куда-то ползти. Елизар, прицелившись, ударил в грудной нервный узел. Тьма разъела панцирь, и клинок вошел, обрывая жизнь твари. Елизар же, перевернув тушу на бок, сунул клинок меж шейных пластин.

С тихим хрустом отделилась голова.

– И как она человеком притворялась? – Елена смотрела с интересом, но вилы выдергивать не спешила.

– Мимикрия. В основном замешанная на ментальном воздействии. Люди и так склонны видеть лишь то, что им хочется, а подобные твари лишь слегка помогают. Ну, и тело трансформировать способны.

– Я не... – Елена прижала руку к животу и побледнела. – Она меня...

– Нет, конечно! – Елизар отложил голову. – Во-первых, некроманта можно сожрать, но не использовать, наша сила убила бы личинок. А вот сожрав меня, она получила бы силы на новую кладку.

Елена выдохнула с явным облегчением.

– А во-вторых, процесс не так быстр.

– Чем она нас...

– Яд. Парализующий, полагаю. Возможно, и память стирающий.

– Она меня даже не связала.

– Понадеялась на яд.

– И поставила своего... детеныша? Марионетку? Я браслет дала, а он сгорел. Просто взял и...

Хорошо. Может, Елена не откажется носить браслет и дальше. А знать, что он невестин, ей не стоит. Елизар, конечно, расскажет... Потом. Когда-нибудь.

– На самом деле твари зачастую действуют не очень логично с точки зрения человека. С одной стороны, коварство и притворство, а с другой – глупость несусветная. Эта еще и жила в относительно безопасном мире. И не один год жила. Правила усвоила. Скрывалась, притворялась, но не развивалась.

Не так, как могла бы развиться дома.

Повезло.

– Она раньше охотилась на людей. И яда хватало, чтобы жертву обездвижить. А то, что здесь встретится некромант... откуда ей было знать?

Елена кивнула и поинтересовалась:

– Ангелина? С ней все...

– Спит. И вряд ли завтра хоть что-то вспомнит. Хотя если бы Вдова победила в схватке, возможно, сожрала бы. Просто для восстановления сил.

Голову Елизар отер платочком.

– Наверное, надо убраться. – Елена огляделась. – Ангелина не поймет... И там, на участке... там тоже коконы.

– Я отправлю запрос. Чистильщики займутся. – Елизар встал на одно колено и, протянув голову твари, спросил: – Выйдешь за меня замуж?

– Вот так сразу? – Елена зарделась, но, посмотрев на голову взглядом человека, которого поманили новыми горизонтами, ответила: – Выйду... в перспективе. В конце концов, мы не так хорошо знаем друг друга.

– Узнаем, – пообещал Елизар. – Только тебе нужно будет немного подучиться. Все же дар открывшийся требует...

– Я готова.

– Извините, а вы не могли бы посторониться... Просто вид... Пока воспоминания свежи! – Лялечкин протиснулся мимо Елизара. – Нужно наброски сделать. Наброски... Масло... брать масло. Или все-таки акварель? Нет. Только масло...

– Что?..

– Не обращай внимания. – Елизар с нежностью смотрел на невесту, прижимавшую к груди голову матерой черной вдовы. – Творцы все слегка странные...

Эпилог. Высокое искусство

Лялечкин волновался.

Две недели после возвращения с практики.

Наброски. И пара холстов, которые принес Елизар, а у Лялечкина не хватило сил и гордости, чтобы отказаться. Потом, правда, появился Погожин с извинениями и еще парой холстов, но это не имело значения. Потому что... потому что Лялечкин впервые ощутил то, о чем говорили на лекциях по эмоциональному психомоделированию: сжигающую изнутри жажду творения.

Силу, которая требовала выхода, грозя стереть его.

Она желала выплеснуться такой, дикой, несформированной, а Лялечкин пытался ее направлять. А потом она уже направляла его. И все это тянулось, тянулось... А потом вдруг закончилось.

И то, что получилось, Лялечкину, конечно, нравилось, но вместе с тем он отдавал себе отчет, что вряд ли комиссия тоже оценит. Уж больно...

Елизар, которому он показал картину, только и сумел выдать:

– Извини, парень, я не думал, что тебя настолько оно... Но если решишь продать, скажи. Выкуплю.

Лялечкин кивнул и еще подумал, что продавать не хотелось бы, но, кажется, деньги ему будут нужны... Из академии его точно выставят, значит, и стипендии он лишится.

И тогда что?

Он не знал.

И теперь, глядя на однокурсников, восторженных, преисполненных дивным светом творения, он чувствовал себя более иным, чем когда бы то ни было.

– Лялечкин! – Елена Петровна помахала рукой, привлекая внимание.

– А вы... тут?

Значит, дали добро на перемещение. Хотя кто бы стал перечить нашедшему невесту некроманту?

– Тут. Решили тебя поддержать. Елизар позже подойдет, хочет твое творение кое-кому представить. Очень он впечатлился. Какой-то ты бледный...

– Просто силы ушли. – Лялечкин вдруг успокоился.

В конце концов... Выгонят? Так ничего, другие и без академий живут. Займется обычной халтурой... рекламные плакаты рисовать или портреты на площади.

А то и вовсе в мастеровые подастся. Работать он умеет.

И готовить. Особенно пельмени.

– Скушай конфетку, – Елена Петровна вытащила из сумочки батончик, – а то сил моих никаких нет на тебя такого смотреть. Тоже мне, умучили студента...

Отказываться Лялечкин не стал. Голод – нормальная составляющая отката.

– Спасибо...

На них косились и обходили стороной, но так даже лучше. Никто не насмехается... И в целом близко не подходят.

– А картина где?

– Еще вчера доставил. Там выставка будет. Сейчас откроют... Позовут. Я должен буду защищать... Не уверен, правда, что получится.

– Глупости. Вот врач из тебя вышел бы так себе, а художник... Елизар предложил кое-какую работу. И буду рада, если согласишься. Анатомические рисунки твои выше всяких похвал.

Слышать подобное было приятно. Да и... вот и работа. А некроманты платят хорошо.

Значит, жизнь налаживается...

– Вы со мной? – робко поинтересовался Лялечкин.

– А можно?

– Можно. Это отчетная выставка. И приходят часто с родственниками, с друзьями... А я вот... – Он развел руками.

– Тогда, конечно, с тобой. – Елена закрыла сумочку. – Веди...

Отчетную выставку устроили в Малом зале, что понятно. Вот будут они выпускниками, тогда и двери Большого откроют, а пока и этого хватит...

– Красиво. – Елена Петровна крутила головой. – Все такое белое... восторг просто.

– Это чтобы не мешать восприятию... творений.

Место картине отвели в самом дальнем углу. Наверняка чтобы не шокировать посетителей... Ну и ладно. Обида тоже отступила.

– И что теперь? – тихо поинтересовалась Елена, разглядывая полотно.

– Ждать... Комиссия будет идти, смотреть и комментировать... Даст заключение. – Лялечкин вытянулся, разглядывая полотна, что стояли перед ним.

Виды Элизума.

Роскошные. Яркие. Буйство красок и великолепие древней архитектуры, сохранившейся лишь там.

– В общем, ругать станут.

– А по-моему, великолепно. – Елена Петровна протянула еще один батончик. – Ты вообще ел в последние дни?

Лялечкин не помнил. Просто жаль было тратить время на такую ерунду. Хотя на курсе «Стабилизации творческих порывов» говорили о важности еды и сна. А он опять забыл.

Комиссия в лице пятерых уважаемых творцов медленно передвигалась от полотна к полотну. И чем ближе она подходила, тем отчетливей становилось понимание, что для Лялечкина эта выставка – последняя.

И руки дрожать стали.

– Лялечкин, успокойся! – тихо велела Елена Петровна. – Ты высшей нежити не испугался, а тут старички какие-то...

Ну да. Но лучше бы высшая нежить.

Впрочем, ответить он не успел. Комиссия добралась до его полотна, и уважаемый председатель творческого союза нервно шарахнулся в сторону. И не менее уважаемый декан факультета схватился за сердце.

– Это... что такое? – сипло произнес профессор де Валло, дрожащим пальцем указав на полотно. – Что это?!

– Это? – Лялечкин обнаружил, что все заготовленные фразы испарились. – Это... бой некроманта с нежитью.

Картина вышла именно такой, как должно. Лялечкин очень старался. И у него вполне получилось запечатлеть смесь эмоций, которые он испытал: восторг и глубочайший первобытный ужас. Над розовыми кустами и человеком возвышалась тварь одновременно и отвратительная, и притягивающая взгляд. Панцирь ее маслянисто лоснился. Шипастые конечности тянулись то ли к некроманту, который казался совершенно беззащитным, то ли к зрителям, чтобы заключить их в смертельные объятия. На жвалах поблескивали капли яда. И казалось, что еще мгновение, и тварь, прорвав полотно, вывалится наружу.

Члены комиссии переглянулись. Кто-то робко покосился на картину и снова вздрогнул. Кто-то...

– Отвратительно, – с огромным облегчением заключил декан факультета. – И тема, и исполнение. Где вы такую нежить видели? Вы только посмотрите... И розы... эта благостная пастораль, которая, по-вашему, должна... что? Подчеркнуть ужас?! Избитый скучный прием.

– Но...

– При технической правильности композиции сложно говорить о такой вещи, как достоверность! Ни малейшей достоверности. Такой нежити просто-напросто не бывает!

И комиссия закивала.

– А я говорил, что эти стипендии до добра не доведут... Вот скажите, молодой человек, какова первейшая задача творца?

– Н-нести свет творения в мир и спасать его красотой, – чуть заикаясь, произнес Лялечкин.

– Именно! Красотой! А ваша картина вызывает ужас и отвращение. Что это за жуть?

– Вдова, – подала голос Елена Петровна. – Черная. В истинном своем обличье. Кстати, вы не правы, она очень достоверно получилась...

– Согласен. – Елизар подхватил невесту под руку. – Я бы сказал – точно!

– Смотри, – рядом с Елизаром появился мужчина в черном одеянии, – а он и вправду хорош... Ты погляди, на хелицерах три шипика! Три взрослых линьки пережила! Старая, зараза, давно таких не встречал. Если б не видел броню, решил бы, что врет парень...

– А членики... Посмотри, даже щетинки на них есть.

Комиссию оттеснили появившиеся словно из ниоткуда некроманты.

– И общая атмосфера такая душевная... Сад, розы... и вдова! Такой контраст! Прям впечатляет... Слушай, парень, а ты картину продать не хочешь? Давно ищу что-то такое для факультета... Чтоб напрочь иллюзии о личной силе отбивало. А то студент пошел, знать ничего не знает, а туда же, в герои... нечисть повергать.

– Простите, у нас экзамен! – тонким голосом возмутился де Валло. – И молодой человек... – Он столкнулся взглядом с Елизаром и сглотнул. – Сдал его... успешно. Мы рады... видеть... как талант открывает... – Он откашлялся и произнес куда более уверенно: – Бесконечно рады, когда кто-то из студентов находит свой собственный путь, открывая новые перспективы многомерности творческого процесса...

Лялечкин выдохнул.

И опять подумал, что с нежитью все же как-то проще, что ли...

Часть 1. Психиатр и некромант

– Катюх, а Катюх, скажи честно, ты частную практику еще не свернула?

– Еще нет.

– Значит, деньги тебе нужны? – поинтересовалась старая приятельница и глаза этак прищурила, точно зная, что нужны.

А кому они не нужны?

В бюджетной больнице и платят бюджетно. Частные сеансы доход приносят, но не сказать чтоб превеликий. Да и психологов со справками и дипломами об окончании курсов развелось. Причем курсов было множество – и эмотологи, и нумерологи. И специалисты по концептуальному развитию личности вкупе с раскрывателями чакр и внутренних потенциалов. В общем, конкуренция росла, а самое обидное, что при всем том Катерина ее не выдерживала.

Ну да, чтобы решить проблему, надо ее решать, а это не всегда приятно, чаще наоборот. Местами болезненно, как правило, долго. И не сразу заметно, что проблема решается. А в сети обещают исцеление сеанса за три-четыре, если с индивидуальным сопровождением.

Вот и остались разве что старые и преданные. Да и те – с придурью.

– Нужны. Очень, – честно ответила Катерина. – Клиент есть?

– Есть. Только, как бы выразиться... немного необычный.

– Знаешь, обычные к психиатрам не ходят.

– Не в этом плане. – Елена слегка смутилась, как всегда, когда заговаривала о той стороне, на которой теперь проводила большую часть времени. – Он некромант.

– Настоящий?

– Вполне.

– И что с ним? – поинтересовалась Катерина, потому что... потому что и вправду было интересно.

Пациенты к ней всякие попадали, но большей частью случаи были весьма заурядными – зависимости разного рода, шизотипические расстройства во всем их чудесном многообразии, навязчивые состояния... Ну и так, по малости, детские комплексы, подавленные страхи и желания.

– Утратил смысл жизни.

– У меня его нет.

Катерина разлила вино, которое Елена принесла с собой. Бутылка, пусть и без этикетки, видом своим внушала мысли о древности и немалой стоимости напитка. И сама Елена за прошедшее время изменилась. И дело не в одежде на ней, что теперь не из секонда, купленная, чтоб было чего надеть. Скорее уж исчезли тоска из глаз и растерянно-обиженное выражение лица, детское такое, выдававшее, насколько ей плохо.

А теперь вот хорошо.

– Плохая шутка, да? – Катерина нарезала сыр, достала виноград, отметив, что в холодильнике пусто, да и виноград куплен исключительно по душевному порыву.

Захотелось.

– Плохая. Дело в том, что, если это состояние не переломить, он погибнет.

– А сам он хочет лечиться?

– Сам он сейчас ничего не хочет.

– Сложно...

– Елизар заплатит, сколько скажешь.

– Да не в деньгах дело, – отмахнулась Катерина, – с друзей деньги брать как-то оно... Я его и так гляну, но ты же понимаешь, что если он меня на хрен пошлет и дверь закроет, то я ничего не сделаю. Даже если не закроет, не факт, что сделаю. Глубокая депрессия требует медикаментозного лечения, а как таблетки на некроманта подействуют?

– Скорее всего, никак. – Елена явно опечалилась. – У некромантов природная способность выводить всякие яды.

– А лекарство – тоже яд.

– Именно.

– Ладно, глянуть я гляну, может, все не так и запущено. – Катерина оторвала виноградину и вином запила. Вкусное. Насыщенное, густое, даже тягучее. Бархатистое. – А ты не сиди, рассказывай, с чего все началось... или постепенно развивалось? Хотя в любом случае что-то стало спусковым крючком. И пей давай, а то я опять одна наклюкаюсь. Слушай, а жить он где будет? Надеюсь, твой Елизар не ждет, что я приду, руками повожу – и его приятель воспрянет к жизни?

– Не ждет. Он, честно говоря, уже и не надеется. Понимаешь, когда некромант теряет смысл жизни, обычно все заканчивается не очень хорошо. В лучшем случае он уходит на охоту и погибает...

– А в худшем?

– В худшем воскресает после смерти и превращается в нежить.

– Так себе перспектива. – Странное дело, но Катерина отметила, что довольно бредовый по сути своей разговор воспринимается ею вполне нормально. – Ну и с чего началось-то?

– С деревни. – Елена вино разглядывала. – Небольшой деревеньки. Мир магическо-техногенный, то есть...

– Магия и техника.

– Да. Как по мне, самое неудачное сочетание. В итоге ни то, ни другое толком не развивается, – поделилась Елена. – Но это не так важно. Нежить там водилась, но не сказать, что много. В гильдию поступила заявка о пропаже купца Ятрышникова с двумя приказчиками, холопами...

Песня, а не рассказ.

Купцы, приказчики, холопы. Прям чем-то родным, но подзабытым повеяло.

– А с ними сгинула и дочка, которую купец с собой за какою-то надобностью взял. Хотя вдова утверждала, что он и раньше брал, но всегда возвращались вовремя. А в этот раз даже письма не послал. И сгинул. Вдова вспомнила, что и вел себя муж очень странно. Спешил. Суетился. Только приехал и сразу назад, вроде как договор у него и спешить надо. Принесла она и вещи, а от них тьмой разило. Разбираться отправили Калинина.

– Этого некроманта? А зовут его как?

– Гремислав. – Необычненько. – Он наведался в дом вдовы... то есть тогда еще потенциальной вдовы. И прислал в гильдию отчет, что есть темный след. Что скорее всего купец и вправду находился под воздействием. И что Гремислав отправляется за ним, благо поиск на крови сработал. Потом несколько дней тишины.

Катерина посмотрела бокал на свет.

– Елизар нашел его за болотом в деревне. Раненого. Да мертвого почти. Деревенские выдвинули жалобу на самоуправство, дескать, явился и убил барыню с ее сыном, а еще купца, дочь купца и уйму иного люду. Усадьбу поджог, а сам бежал.

– А этот ваш Гремислав так поступить не мог.

– Некроманты не убивают людей. Без веской причины. Это... не принято. В общем, началось разбирательство, потому что в гильдии давно такого не случалось, и подобные обвинения всегда серьезно рассматривают. Созвали комиссию.

– И?..

– А дальше сложно. Тела невинноубиенных – или что там осталось – сгорели вместе с усадьбой, которую явно поджигали. И весьма старательно, с четырех концов, так, что даже защита от огня не справилась. Стены-то выстояли, а что внутри – в пепел обратило. Только вот тьму огнем взять непросто. И наличие ее в пепле было установлено. Да и те же стены прилично впитали.

– А сам Гремислав что говорил?

– А сам он ничего не помнит. Вообще. В итоге удалось установить, что Гремислав явился по следу купца. Уничтожил нежить... скорее всего, барыня и была ею. Остальные погибли во время схватки. По официальной версии. Заодно выяснилось, что люди в округе пропадали регулярно, но понемногу, чтобы внимания не привлекать. И вещицы пропавших на конюшнях отыскали, целый склад. Деревенские, сообразив, к чему идет, переметнулись, стали говорить, что барыня странною была и боялись они ее очень, а что нежить – знать не знали, ведать не ведали. А некроманта на вилы подняли из страху, что он всех в деревне прибьет, потому как сам был на сумасшедшего похож. Пришли к тому, что Гремислав действовал в рамках и не виноват. И деревенские не виноваты. И вообще никто не виноват.

Знакомый расклад.

Никто не виноват, и отчетность закрыта.

– Он месяц у целителей провел. И поверь, это много... очень. Тогда и сказали, что он сам не хочет поправляться. А там такие целители, что... в общем, хочешь или нет, но вылечат. Сейчас гильдия запретила Гремиславу дела брать. Скандал, сама понимаешь.

– То ли он украл, то ли у него.

– Именно. Но Елизар опасается, что, как только запрет снимут, Славка пойдет искать последний подвиг. Поэтому нужен...

– Психиатр. Психиатр для некроманта. Слушай, звучит как название страшного любовного романа.

– Почему страшного?

– Потому что про психиатра. Или про некроманта.

– И кто из них страшнее? – Ленка улыбнулась.

– Вот и посмотрим. – Катерина ощутила давно позабытый азарт.

Гремислав старался слушать, что ему говорят, но получалось плохо. Сознание будто так и не избавилось от липкой паутины кукольника.

Старого. Опытного. Прожившего не один и не два года под чужой личиной.

Стоило прикрыть глаза, и он снова видел пухловатую женщину в старомодном платье и капоре. Мягкие ручки. Улыбка.

Атласные ленты на чепчике.

Видел и стол с самоваром, над которым поднимался дымок. Белую скатерть. Фарфоровые тарелки с росписью. Вазочки с вареньем. И свежий хлеб.

Все настолько человеческое, что даже он обманулся. Он ведь не ждал кукольника.

Гремислав дернул головой, сбрасывая морок воспоминаний, и поднялся. Тело, помня о боли, двигалось нехотя. Да и казалось, стоит дернутся, и откроются старые раны, кровь потечет.

– Готов? – Елизар глядел мрачно, недобро.

Гремислав пожал плечами. Честно говоря, он с большей охотой остался бы в доме при гильдии, но... раз уж просят, почему бы не сходить. Какая разница, где сходить с ума.

Да и матушке можно будет соврать, что лечится он. Восстанавливается.

– Давай. – Старый приятель попытался подхватить сумку, но Гремислав мотнул головой.

Не хватало. Не настолько он еще немощен. И вообще...

Это просто боль. И кукольник, мозги перекроивший. Она ведь, подыхая, смеялась в лицо. Мол, я сдохну, но и тебе не жить.

Не жить. Не хочется совершенно.

– В общем, так. Мир техногенный, тихий... Целители под боком будут. Практиканты, правда, но с ними старик Погожин теперь.

Гремислав, вздрогнув, испытал острое желание остаться дома.

– Что он там делает? – Удивление было вялым, но было.

– Следит за прохождением практики.

– Лично?

Елизар широко улыбнулся.

– А то... нагрешили они много. – Видать, и вправду много, если Погожин оставил пост в гильдии, чтобы лично практику курировать. – Так что помереть ты там не должен, – заключил Елизар. – А что до остального, то не вздумай Катерину обижать. Мы договорились, она с тобой поработает...

– Как?

– Хрен его знает. Но Елена утверждает, что душевные проблемы должен лечить отдельный специалист. У них там так принято.

– У меня нет проблем!

– Вот и расскажешь. И про то, что проблем нет, и про то, каких именно нет. Жить будешь на даче Елены. Можешь, конечно, и в перевалочной, но там стараниями Погожина сейчас очень людно. То вскрытия отрабатывают, то зачеты пересдают... – А при занудности старого целителя, надо полагать, пересдавать приходится много. – Поэтому дача Елены – лучший вариант. Печка работает. Мебель есть. Дом надо протопить, все же туда давненько не заглядывали. Еда в городе. Деньги я с собой дал. Если вдруг возникнут сложности – пиши. И помни, два месяца. Два месяца ты мне обещал!

Было такое.

И главное, не понять, как Гремислав это обещание дал. Видать, кукольник точно мозги заморочил.

– И чтобы не отлынивал!

– Смеешься?

– Какой тут смех. – Елизар подхватил под руку. – Ты обещал. И делать будешь то, что скажет.

– Буду, – снова пообещал Гремислав, лишь бы приятель поскорее отвязался. – Силой клянусь. Буду делать, что скажет.

– С тобой точно не все в порядке. – Елизар покачал головой. – Ты бы не разбрасывался... ай, ладно. Пошли.

Портальщик был мрачен.

И переход отозвался во всем теле такой мышечной судорогой, что Гремислав и на ногах не устоял. Рухнул на пол в подвале, и вырвало его на тот пол под возмущенный вопль дежурного. Впрочем, тотчас кто-то появился.

И не один. Целители, чтоб их... Подхватили, потащили.

Сил сопротивляться у него не было, Елизар же целителей отгонять не спешил. Сумку нес и смотрел с укоризной, отчего тошно сделалось.

– Так, что тут у нас... Некромант. Одна штука.

– Две, – возразил слабый женский голос.

– Из пациентов пока один. – Это «пока» очень вдохновляло. – Лапонька, раз уж вы сумели сосчитать до двух, может, скажете, что с ним не так?

– Его крючит?

– Это, безусловно, в какой-то мере верно... – Целителей Гремислав никогда не любил. – Однако куда любопытнее узнать, почему этого достойного представителя гильдии так крючит.

– Мышечный спазм?

– Чудесно... Отчего?

– Вызван переходом?

– Почему?

Мышцы отпускало. И настолько, что Гремислав сумел сесть.

– Возможно... это как-то связано с проходимостью нервного сигнала? Переход вызывает легкую рассинхронизацию... – бодро говорила девушка с белыми кудряшками, – которая в норме воспринимается как небольшое неудобство, однако возможны некоторые непроизвольные индивидуальные реакции...

– Заучка, – бросил в сторону парень, за что заработал подзатыльник от сухонького седовласого старичка.

Гремиславу достался предупреждающий взгляд, которому он предпочел внять: если целитель хочет исцелять, лучше не рисковать вмешательством.

Хуже будет.

– Недоучка, – фыркнул старичок. – А ты, милая, продолжай... Что чувствуешь?

Девица подвинулась бочком, ткнула в Гремислава пальцем, и он ощутил острый укол диагностического плетения.

– У него сверхчувствительность! – радостно воскликнула девица и опять потянулась.

– Не стоит, – предупредил старичок. – Некроманты и так неудобные пациенты, а этот и вовсе... с особенностями, и не только нынешними. Но да, у него временно развилась повышенная чувствительность к энергетическому вмешательству. Которая и проявилась в данном случае мышечным спазмом... Почему?

Гремислав замер. Ему тоже было интересно.

– Ну... – Девица смешалась и выдавила: – Не знаю...

– Вы ведь были ранены? – поинтересовался Погожин.

– Был.

– Серьезно?

Гремислав молча задрал рубашку. Если от вил на память остались круглые ровные отметины, то багор, которым его волокли в лес, разодрал и кожу, и мясо. Да он вообще не должен был выжить. Только взял и выжил. Сила мира помогла ли, связь ли та, о которой он предпочитал не вспоминать. Главное, выжил. А от ран только кривой длинный рубец и остался.

– Ужас какой, – охнула девица, зажимая рот.

А старик, нахмурившись, положил на рубец руки. И переместился выше, еще выше. Глянул по-над очками и сказал:

– Вы понимаете, как вам повезло? Вы чудом выжили. Хотя некроманты в принципе твари живучие. Без обид. – Какие обиды? На целителей обижаться себе дороже. – С вами работали... как минимум четыре круга, да... И энергии вкачали... ага, приличное количество. Вот идиоты.

Пальцы ощупывали. Мяли. Сжимали шрам. И показалось, что тот треснет и из него польется сукровица. Опять.

– П-почему? – робко поинтересовалась девушка, которая стояла рядышком и теперь тянула шею, пытаясь разглядеть получше.

Раньше Гремислав порадовался бы, что привлек внимание такой очаровательной девы. Теперь захотелось одернуть рубашку и в одеяло завернуться. Для надежности.

– Потому что избыток энергии – не всегда хорошо, а скорее наоборот... Да, определенно, налицо малый конфликт разнородных энергий, который усугубился противодействием собственного дара и небольшой индивидуальной особенностью. Это нормально, что любой дар спешит защитить своего владельца в том числе от чуждой ему энергетики, а сила целителей...

Лекцию студенты слушали превнимательно.

– И теперь ему не помочь? – Жалость в глазах девицы заставила хмуриться.

Возникло желание провалиться под землю.

– Ну вы скажете! Отнюдь. Помощь ему оказана с избытком. – От Гремислава наконец отстали. – У нас, скорее, тот редкий случай, когда пациент нуждается в отсутствии лечения как такового. – Счастье какое. – То есть никакого силового воздействия. Покой. Отдых. И сильных энергетических возмущений стоит избегать. Дар использовать также не рекомендую.

– Долго? – уточнил Гремислав.

– Месяц. Возможно, два. Кстати, использование данного мира для реабилитации – отличная идея. – Погожин потер руки. – Кто скажет почему?

– Потому что разреженный магический фон будет способствовать оттоку чуждой энергии...

Нет, хватит с него пособием служить. Гремислав сполз с кушетки, убедившись, что стоит на ногах, и, мрачно посмотрев на Елизара, который выглядел до отвращения довольным, уточнил:

– Дальше куда?

В этом логовище целителей он точно не останется.

– Катерина, знакомься, это Гремислав. Гремислав, это Катерина. – Ленка сложила руки за спину и натужно улыбнулась. – Гремислав у нас некромант. А Катерина – психиатр по основному профилю. И практикующий психотерапевт. Надеюсь, вы подружитесь.

В глазах пациента читалась мрачная готовность сопротивляться до последнего.

А ничего такой... Нет, не в этом смысле, потому что в этом смысле о пациентах думать крайне непрофессионально. Но в целом... здоровый. Елизар поменьше будет, попроще.

А этот... в плечах – косая сажень. Длинные светлые волосы в косицу заплетены. Всклокоченная борода тоже светлая. Черты лица правильные, но выражение портит, то самое, говорящее о радости от ее, Катерины, присутствия.

И еще он здорово кого-то напоминал, но вот кого...

– Катерина, – она протянула руку, и некромант коснулся ее с немалою опаской, пожал осторожно, как хрустальную.

И уставился.

И Елена тоже уставилась. И Елизар, причем с немалым интересом.

– Что? – поинтересовалась Катерина, руку убирая.

– Ты как? – уточнила Ленка.

– Да нормально.

Не считая того, что согласилась взять в пациенты действующего некроманта из другого мира. Хотя... сколько она уже психиатром работает? Так что случался в ее практике бред и поинтересней.

– Тогда мы, пожалуй, пойдем. – Ленка явно чувствовала себя не совсем уверенно. – Продукты мы закупили. Вам отдохнуть надо, договориться о визитах... Ты же сможешь приезжать?

Сможет. Этот момент уже обсуждали.

И заплатили Катерине вперед. Прилично так заплатили, хотя она и отнекивалась, пусть и не изо всех сил, потому что деньги нужны. Очень. Без денег Настьку вытащить не получится. Так что придется отрабатывать, потому что брать деньги за просто так Катерина не привыкла. Даже от друзей.

– Ты чай будешь? – На Ленкиной даче за прошедшие полгода мало что изменилось.

Разве что продуктов прибыло. Ленка вечно забывала их купить.

Хотя... кто бы говорил.

– Чай? – Некромант вздрогнул и выпал из своих размышлений.

– Черный? Зеленый? О, даже белый есть.

– Черный. Пожалуйста.

Вежливый. Уже хорошо.

– С сахаром?

– Если можно.

– Садись. – Катерина указала на стул, и некромант послушно сел.

Вот когда он не возвышался посреди кухни новогоднею елкой, как-то спокойнее становилось. Это все...

Успокоиться. Говорят, что психически здоровый психотерапевт – это нонсенс. Может, и так.

– Печенье. Конфеты. Бутерброды вот... Я с утра не ела. Будешь?

Кивок.

Хорошо. Можно считать, диалог худо-бедно выстраивается. Не рабочий, но хоть какой-то. Катерина залила чай кипятком и занялась бутербродами.

– Со мной не надо нянчиться. – Голос у Гремислава мрачный и торжественный.

– Я и не собираюсь, – успокоила Катерина. – Я сейчас тебе чаю сделаю и поеду. А завтра вернусь, и мы поговорим.

– О чем?

– О чем захочешь.

– Да? – И удивление.

Глаза голубые, яркие. Ну правда, какой некромант с такими очами? Ему бы витязей славянских играть. В витязя бы поверилось.

Еще викинга можно. Точно. Натуральнейший викинг.

– Почему нет... Слушай, а тебе не говорили, что ты на некроманта не похож?

– Я? – Удивления чуть больше. И сомнение. – Чем?

– Всем. Некроманты должны быть бледными, зловещими и в плащах черных...

Гремислав задумался и, задумавшись, бутерброд взял. Батон, вареная колбаса и сыр. Готовить Катерина не то чтобы не умела, скорее... не нравилось ей это занятие. Совершенно.

– Есть и такие, – согласился Гремислав. – Вкусно. Большое спасибо.

– Пожалуйста.

Закрылся, паразит.

Ничего. Даже интересно.

– Конфетку? – Катерина вытащила из шкафа коробку, надеясь, что срок годности еще не вышел. – Кстати, а чем вообще некроманты занимаются?

– Нежить изничтожают.

Кратко и по делу. Хотя...

– А такие, как ты?

Некромант перед конфетами, которые выглядели вполне нормально, без налета седины, не устоял. Выковырял сразу три, правда, тотчас смутился и сделал вид, что коробка с оставшимися его не интересует.

– Такие, как я... психиатры или психотерапевты? Вторые работают с травмами психики. Первые – с душевными болезнями. Если кратко.

– Это как?

– Скажем, если человек слышит голоса в голове или у него возникает навязчивая идея, что соседи за ним следят, то это к психиатру.

– А если и вправду следят?

– Тогда психиатр увидит его адекватность, а разбираться надо будет уже с соседями. – Катерина тоже взяла конфетку. Совместная трапеза сближает, особенно когда твой собеседник ест то же, что и ты. Трюк простой, но вполне эффективный. – Обычно такие идеи – это проявления болезни. А болезнь требует препаратов.

– На меня не подействуют!

– А они тебе вообще нужны? – Катерина пригубила чай. – Ты слышишь голоса в голове? Или что-то иное есть, чего я не знаю?

Молчание. Сопение. И еще пара конфет. И в чай ведь пять ложек сахара всыпал.

Ну да, с его статью о фигуре переживать не след.

– Мне кажется, твоя проблема, если она есть... – редко какой пациент готов признать, что она есть, – скорее, из поля работы психотерапевта. Подавленные воспоминания. Переживания...

– Как ты сказала? – Гремислав даже вперед подался. – Подавленные...

– Это когда человек не помнит.

– Чего?

– Когда как. Случается, что некоторые моменты выпадают из жизни. Разум – сложная вещь. Он порой защищается, в том числе скрывая воспоминания. Так и выпадает из жизни день или событие какое-то. Или год, а порой годы. Иногда бывает, что человек будто не помнит себя до какого-то возраста. Что совсем маленьким, это нормально, но когда не помнят лет до десяти или одиннадцати – это уже настораживает.

– Подавленные... И ты можешь их вытащить?

– Не вытащить. Я в голову тебе не залезу, – поспешила заверить Катерина. – Я могу помочь тебе залезть в свою голову и разблокировать воспоминания. Только это будет непросто.

Кивок.

И сомнения. Такие сомнительные сомнения, что в общем-то нормально.

– И что нужно делать? – поинтересовался некромант, дожевывая очередную конфету, причем шоколад он закусывал бутербродом с колбасой и сыром.

– Для начала не считать меня врагом.

– Я не считаю, – светлые брови сдвинулись над переносицей, – просто...

– Навалилось?

Кивок.

Дело не в том, что ты думаешь... Повторюсь: разум любого человека – вещь очень сложная, многослойная... Скажем, вот мы сидим и разговариваем. Так?

Снова кивок.

И опять в этом движении видится что-то знакомое... Как будто Катерине уже случалось встречаться с этим человеком.

– Ты знаешь, что я не представляю опасности. На уровне понимания. Но ниже, – она чуть опустила ладонь, – твой разум не готов мне верить. Он видит во мне потенциального врага. И спешит защищаться. Смотри, ты и сидишь вполоборота, так, чтобы легко вскочить. И нож к себе поближе подвинул.

Некромант покраснел. Густо-густо.

И нож отодвинул.

– Это нормально, – поспешила успокоить Катерина. – С учетом того, что с тобой произошло...

– Знаешь?

– Рассказали. Вкратце. Я надеюсь, что ты и сам расскажешь. – Поджатые губы. – Потом. Когда будешь готов.

– И когда?

– Тут уж как получится. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Или месяц. Люди разные, и с каждым приходится искать свой путь.

Он отодвинул нож еще чуть дальше, но взгляд Гремислава то и дело на нем задерживался, а рука тянулась к поясу.

– Я здесь точно месяца на два застрял, – признался со вздохом, – так что...

– Для начала, думаю, нам нужно привыкнуть друг к другу. Знаешь, в моей практике некроманты пока не встречались. С точки зрения нормального человека вас вообще не существует.

Некромант фыркнул, показывая, что думает о точке зрения нормального человека, а потом потер виски.

– Извини. Кажется, будет откат. Это... неприятно. Я пойду полежу.

Поднялся... и рухнул на пол.

– Вот зар-р-раза, – сказала Катерина, дожевывая бутерброд. – Ленка, ты мне не просто должна будешь... Я тебя придушу, когда дотянусь.

Часть 2. Бытие и сознание

Песня. Нежный женский голос пробивался откуда-то издалека. Тягучий, завораживающий.

Запах. Характерный дух гнили и плесени, со временем появляющийся в любом логове.

Дерево под пальцами. И тяжесть навалившаяся, будто на грудь сел кто-то. А потом – ласковое прикосновение к волосам.

И снова голос, мурлычущий, нежный:

– Славный мальчик... сильный мальчик, хороший. Спи. А ты, доченька, пой ему, хорошо пой... чтобы не проснулся.

Надо проснуться. Надо.

И Гремислав рванулся, пытаясь сбросить тварь с груди, вскинул руки, отшвыривая ее. Тварь затрещала, а потом его вдруг ударило. Больно.

И он очнулся.

Лежа на полу, сжимая в руках разодранную пополам подушку. Перья кружились по комнате, в которой пахло... деревом пахло. И немного живым огнем, которого нежить не выносит.

– Кошмары? – любезно осведомился кто-то.

Кто... Где...

Память возвращалась рывками. Ну да. Переход. Потом эта женщина странная с внимательными серыми глазами. Чаепитие. И откат, приближение которого Гремислав почуял, но понадеялся, что справится. А потом раз, и отрезало. И...

Он сел на полу.

– Некроманты все сильные или просто ты такой? – Женщина подняла две половинки одеяла.

Стало невыносимо стыдно. Его пустили в чужой дом. А он вот... Перья оседали на волосах, на плечах, на нижней рубашке.

Он не помнил, чтобы раздевался.

– Я...

– Тебя отключило. Ленка сказала, это нормально, что после перехода порой накатывает. И что ты полежишь и отойдешь. – Одеяло она отложила в угол. – Я тебя на кровать перетащила. Все-таки не лето на дворе, тут сквозняки. А я больше по душевным болезням, чем по соплям.

Стало еще более стыдно.

– И раздела ты?

– В сапогах на кровать как-то неудобненько. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Да ладно, одеяло старое, подушка тоже. Не думаю, что тебе претензию выдвинут.

– Да, но... все равно.

– Ужинать будешь? – спросила женщина, будто и вправду ничего такого не произошло. – Я не рискнула оставлять тебя одного. Мало ли. Ну и растопить печь надо было, дом прогреть... Картошка с тушенкой сойдет?

– Благодарю вас. – Гремислав поднялся и попытался поклониться.

Слабость никуда не делась, напротив, теперь он как-то остро ощущал и затянувшиеся раны, и в целом собственную никчемность.

– Мы вроде на ты перешли. – Выражение глаз женщины изменилось, и вновь показалось, что она заглядывает в его мысли. Или в чувства. – Так что иди мой руки...

– А...

– Пылесос за дверью. Умеешь пользоваться?

Все-таки она...

Необычная? Пожалуй.

– Нет, – признался Гремислав, – но я научусь.

Белые перья кружились под потолком, иные лежали рыхлыми кучками. Часть и вовсе прилипла к одежде и коже. Верно, зрелище собой Гремислав представлял презабавнейшее, если женщина не выдержала и все-таки улыбнулась. Но как-то... не обидно, что ли.

Красивая. Высокая. Выше, чем должно быть женщине. Статная весьма. И сильная, если сумела его до кровати дотащить, но об этом Гремислав старался не думать.

Некромант сражался с пылесосом, и оба – с остатками перьев. Причем выражение лица Гремислава было мрачно-торжественным, а старый пылесос, здоровый и неповоротливый, то возмущенно гудел, то фыркал, перьями давясь.

Но убрали. Более-менее.

Потом ужинали. Картошку Катерина слегка пересолила, но в целом вышло неплохо для человека, который с готовкой был не совсем в ладах. В тему пришлась и банка огурцов, обнаруженная в Ленкином подвале.

– Тут до станции дорога есть. Так-то не особо далеко, но сейчас зима...

Говорить о делах не хотелось, да и пациент снова преисполнился тревожной подозрительности. И нож к себе подвинул, и сел так, чтобы подальше от Катерины устроиться.

И недавний кошмар ему вспоминался, а с ним еще что-то, поскольку пребывал он в глубокой задумчивости, кажется, не слишком понимая, где находится, только щека время от времени дергалась. Вот ведь... Почему-то захотелось подойти и погладить, а это ненормально. Раньше у нее не возникало желания гладить пациентов. Наверное, обстановка так действует. Вот если бы в кабинете прием вела, чтоб как положено...

– Так что дорогу иногда заметает. Я вас завтра в город могу отвезти, если надо.

– Спасибо.

– Да не за что... Я сегодня останусь.

Вздрогнул. И уставился.

Глаза посветлели. Бледные такие, испуганные.

– Не стоит переживать. – Катерина дотянулась до огурца. Судя по тому, что маленькие и хрустящие, вкусные, чуть островатые, мариновала их не Ленка. Она, как и Катерина, к готовке и делам хозяйственным приспособлена была слабо. – Я не собираюсь к тебе приставать.

Уши некроманта опять покраснели.

Надо было у Ленки больше выяснить. Что он такой стеснительный? Или они все? Или в их мире женщина вообще не имеет права на инициативу и Катерина по неосведомленности своей нанесла несчастному серьезную душевную травму?

– Я... не думал даже...

– Ночь. – Она указала на окно, за которым царила темень. – И вьюжит. Дорогу, скорее всего, занесло, здесь их не чистят, и я боюсь застрять. А завтра возьму тебя с собой, поможешь.

– Конечно, – выдохнул Гремислав и головищей мотнул, – я с радостью... Но ваш супруг может дурно о вас подумать.

– О тебе, – поправила Катерина. – И не подумает. Нет у меня супруга.

– А жених? – зачем-то уточнил некромант.

– И жениха нет. И в нашем мире совместная ночевка никого ни к чему не обязывает. Ясно? – А то мало ли... Решит, что репутация Катерины пострадает, и примется ее спасать. Нет уж. – Дача большая. Комнат несколько. Я лягу в кабинете, там диван есть. В студенческие времена мы здесь частенько задерживались. Я, Ленка и Оленька... а потом и Настька. – Сказала и отвернулась к окну.

– Что-то случилось?

А он чуткий. И подобрался вон.

Или просто контакт удалось установить? Слабый, конечно, но хоть какой-то.

– Случилось. Выросли. Разъехались. У Ленки свадьба скоро. У меня работа...

И хватит.

А этот голову чуть склонил и смотрит. Внимательно. И надо бы ловить момент, но совершенно не хочется.

– У Ленки был потрясающий отец, многому нас научил. Мы в меде познакомились, только я на психолога пошла, а Ленка в анатомичке пропадала... Олька у нас травматолог.

А Настька просто дура.

Но Катерина ее вытащит. Пока не знает как, но...

– А у вас там есть врачи?

– Целители. – Гремислав сам собрал тарелки и отнес на кухоньку. И чая заварил. – Это похоже, но не совсем... К слову, ты меня не боишься?

– Да нет...

– Я некромант.

– Это я поняла. Хотя, честно говоря, оно как-то все равно не воспринимается. В нашем мире нет некромантов, нежити. Да и в целом магии.

С чайником электрическим Гремислав справился сам. И с чаем вернулся.

– Люди некромантов боятся.

– Почему?

Гремислав пожал плечами.

– Не знаю. Не думал как-то. Просто даже дома меня... мне... не рады? Нет, не совсем правильно. Рады, конечно. Всегда были. И будут. Но... матушка может находиться рядом со мной. Отец. Сестры.

– Много их?

– Две. Цветане восемь, а Милолике – тринадцать. Ее уже и сватают, но отец согласия не даст. Рано еще.

– А она? Или у вас мнение женщины мало кого интересует?

Гремислав поставил перед Катериной кружку с чаем, а за окном гудел ветер, и к стеклу прилипли белые пятна снега.

– Отчего же. Разве добрый родитель будет своего ребенка неволить? Но порой влюбленное сердце слепо...

– И глухо. И в целом человек теряет остатки ума, – проворчала Катерина. – Знакомо... Значит, семья у тебя большая. А твоя?

– Некромантам с этим сложно, – он снова устроился на прежнем месте, подальше от Катерины, – говорю же: нас боятся. Или... – Гремислав задумался, – мы неприятны? Обычным людям. Силу, как ни контролируй, когда ее много, она прорывается. И рядом с некромантом тяжело находиться. Маленькие дети плачут. Взрослым тягостно. Маги, те могут защититься, но под защитой – это как... в доспехах целый день. Тяжко.

– Странно. – Катерина, прислушавшись к себе, отметила, что никаких неудобств не испытывает. – Ничего не чувствую.

– Может, сила сбоит. Или мир ваш, – как-то не слишком уверенно произнес Гремислав.

– Может, – согласилась она. – Посмотрим. А как ты стал некромантом? Точнее, как поняли, что ты – некромант?

– Это было предопределено. – Он бросил в чай пять кубиков сахара. Потом подумал и добавил еще два. – Мой отец – князь...

– Так ты, выходит, княжич?

Кивок.

Вот ведь... Главное, окажись Гремислав каким-нибудь бароном, графом или герцогом, возникло бы чувство... несоответствия? Пожалуй. А вот княжич – это да. С физии если, то истинный княжич. И Катерина сидит чаи гоняет с княжичем-некромантом.

Может, и она свихнулась? На пару с Ленкой. А что, история знает примеры массовых психозов. Хотя там исходные данные слегка иные.

– У нас титулов нет, – пояснила она. – Никогда княжичей не видела. Извини.

– Да ничего. Матушка когда стала княгиней, над ней провели ритуал. – Чай Гремислав размешивал неспешно и старательно. – Князь много власти имеет, но дана она, чтобы землями править мудро, ко всеобщей радости и благоденствию. – Это уже сказкой звучало. – А потому и вкладывают в женское чрево дар света, от земли исходящий, чтобы дитя в утробе еще дар этот приняло. И чтобы он дитя переменил. Тогда рождается новый княжич. Светлый. И с землей своей он связан, силу из нее черпает и ее же бережет, о ней заботится.

Звучало красиво.

– А некроманты при чем?

– В мире свет и тьма в равновесии пребывают. Нельзя кому-то отдать свет, не отдавши и тьму. Вот второй ребенок обычно и получается некромантом.

Охренеть.

Катерина и охренела. И прихлебнула чайку.

– Значит, твой брат – князь, а ты некромант?

– Будущий князь. – По лицу Гремислава пробежала тень. – А я – некромант. Не думай, я не в обиде. Дома меня любят и уважают. И каждый знает, что я принял силу свою платой за благополучие княжества. – Живая жертва. – Кроме того, некромантом быть куда интереснее, чем князем, – он улыбнулся, – мой отец не способен надолго свои земли оставить, слабеет он без них. А я вот могу по мирам ходить.

– Их много?

– Очень. Разные. Есть открытые, которые связаны с другими... как вот города и села дорогами. Они торгуют, обмениваются. Порой воюют, но это уже сложнее. Есть полуоткрытые, в которые можно попасть. Портальщики строят переходы, если имеется надобность. Есть запертые, еще не готовые впустить в себя иную силу ли, людей ли. Или такие, как твой, что лишь начали сбрасывать защитный покров.

– Тебе это нравилось? Твоя работа?

– Да, – ответил просто, ничуть не задумываясь. – Меня обучали с малых лет. Когда знаешь, каков у ребенка дар, это просто. Потом, когда я начал входить в силу, пришлось уехать. В гильдию. Это... нужно. Молодые некроманты не всегда способны сладить с даром и могут нечаянно навредить себе или кому-то...

Он осекся и помрачнел.

– Ты этого боишься? – очень тихо спросила Катерина и по выражению лица поняла – угадала. – Ты не помнишь, что случилось там, верно? – Момент был подходящим, потому что сам Гремислав не скоро решится. – И боишься, что те, кого ты убил, могли оказаться людьми?

Огромная рука сдавила кружку. И разжалась раньше, чем та треснула.

Вдох. Выдох.

Контроль у него потрясающий.

– Да, – едва слышно, – но...

– Не обязательно говорить сейчас. Просто я теперь хотя бы знаю, что ты хочешь вспомнить.

– А я не знаю, хочу ли. Дело закрыто. Меня признали невиновным.

– Признали. Они. Кто именно, понятия не имею. Но дело не в них. Дело в тебе самом. Верно?

Молчание.

И слышно, как там, снаружи, вздыхает и стонет ветер. И в вое его слышатся голоса, которые переговариваются, перешептываются на разные лады.

– Если... если и вправду я убил человека? – тихо спросил Гремислав. – Если не все они были нежитью? Что тогда?

И Катерина совершенно честно ответила:

– Не знаю.

Утро началось с телефонного звонка. На часах была четверть седьмого.

Катерина застонала и взяла трубку.

– Да, – произнесла тихо, но тоном, который должен был бы пробудить в собеседнике если не совесть, то хотя бы сомнения в том, стоит ли звонить людям в такую рань.

– Катерина Андреевна! – раздался нервный голос, который она узнала сразу и сумела сдержать стон. – Вы где? Я тут к вам приехал! А вас нет! А мне надо!

– Доброго утра, Матвей Степанович. – Катерина закрыла глаза, испытывая преогромное желание отключить телефон.

– Да, доброго... Вы мне нужны!

– Зачем?

– Вы должны меня спасти!

– От чего?

Спокойствие, только спокойствие. И ноги вытянуть. И попытаться разогнуться, потому что диванчик времен ее теплых воспоминаний оказался вовсе не так уж мягок. То ли годы сказались, то ли собственный Катерины возраст.

– От меня самого! – воскликнул Матвей Степанович нервически, и Катерина представила, как он отирает платочком бритую голову. – У меня снова мысли... эти самые... про общественное благо!

– Вы хотите его совершить.

– Я хочу набить морду подрядчику.

– И как это пойдет обществу на благо?

– Так ворует же, паскуда. – Голос Матвея Степановича обрел некоторую долю спокойствия. – Не у меня, у государства. И раньше я бы в долю вошел, а теперь вот морду набить тянет, и так, чтоб покаялся. Это ж ненормально!

– Совершенно. – Катерина села, сдерживая стон. – Вы правы, это ненормально. Но вы усилием воли желание подавите.

– Я подавил, но... С каждым разом оно все сложнее! И с женой опять же...

– Которой?

Жен у Матвея Степановича было четыре, и все – бывшие.

– С Машкой... это вторая. – Он вовремя спохватился, что Катерина не помнит. – Я знаю, что ее муж нынешний без работы остался. Позвонил. Предложил помочь. Говорю, позаботиться о тебе хочу. Не чужие же ж люди! А она меня матом... Нет, я понимаю, что раньше был так себе мужем, но сейчас-то искренне хочу позаботиться! И позабочусь.

– Возможно, не стоит заботиться о людях, которые этого не хотят?

– Но муж-то у нее без работы. А сама в декрете сидит. Аленка, третья которая, та тоже сперва отказывалась, но ничего, привыкла... Наверное. Правда, дурит, переехать надумала. На Север. Я ей сразу сказал, что ей на Север нельзя, климат для женщины неподходящий! Предложил домик купить в Крыму. И мозгами понимаю, что дурь несусветная, пусть бы валила на свои Севера, а не могу отпустить, заболеет же... У Сабинки ухажер новый, он мне категорически не нравится. Мудило еще то, судя по роже. А она не слушает...

Катерина прикрыла глаза.

Думать не хотелось. Хотелось упасть на диван, поерзать, выбрав место поровнее, чтоб старые пружины не пробивали ребра, и накрыться с головой пуховым одеялом.

– Катерина Андреевна, спасайте.

– От чего?

– Не знаю... Выясните! Давайте я еще раз тесты ваши пройду!

– Вряд ли что-то изменится. – Одеяло она не выпустила – растопленная на ночь печь успела остыть, как и сам дом. – Матвей Степанович, вы здоровый человек. Со здоровой психикой.

– Но как... я не здоровый. Не здоровый я! Я раньше был здоровый! А теперь вот... херня какая-то творится! Взятку дать надо хорошему человеку, чтоб вопрос решил один в мою пользу, а я не могу! Меня прям от одной мысли про это самое трясет всего! Или вот другой вопрос решить с одним... несговорчивым, из-за которого того и гляди контракт со стройкой уйдет. Год назад я бы велел прессануть, и все. День-два, и проблемка решилась бы. А тут прям душа болит, что человека из дома выживаю... Что это, Катерина Андреевна?

– Совесть. – Катерина спустила ноги с дивана и потрогала пол. Так и есть, леденющий. – Это, Матвей Степанович, называется совесть. Проснулась она у вас.

– Так пусть опять заснет! Я ж разорюсь! Я уже пробовал, как вы советовали... десятину духовную на храмы там, приюты...

– Не вышло?

– Сперва-то отпустило, а потом... Потянуло проверить, что там. И знаете, воруют, сволочи! – сказал он с искреннейшим возмущением. – И там и сям... и управы на них никакой. А меня крючит! Натуральнейшим образом. И даже не это главное! Главное, что мне заботиться не о ком! А я хочу! Людка, первая, та за границу умотала... Так и написала, что у меня крыша поехала, что с моею о ней заботой жить невозможно! Мне бы разозлиться, а я переживаю, ночей не сплю, маюсь, как она там... И заботится хочу. И о ней, и о других тоже...

– Это естественное желание нормального человека – проявлять заботу о близких. Просто... у вас ведь, если не ошибаюсь, больше из близких никого?

– Никого, – согласился Матвей Степанович. – Сиротинушка я...

Ага. Здоровенный бритоголовый сиротинушка, который рукой подкову согнуть может. Сам показывал и хвастал, что силы в нем почти столько же, сколько дури. Но дури все равно больше.

От нее таблетку и просил. Волшебную. Для мозгов.

– Наверное, поэтому все, – голос Матвея Степановича сделался задумчив, – что сиротинушка... И заботиться мне не о ком. Может, я подъеду? Глянете? Я как с вами поговорю, то легчает.

– Подъезжайте, – разрешила Катерина. – Только давайте часам к десяти? Я не в городе.

– Может, машинку прислать?

– Не надо.

Не хватало еще.

– Значит, договорились... вы уж придумайте чего, Катерина Андреевна... я ж так и вправду свихнусь. Или разорюсь. Или и свихнусь, и разорюсь сразу.

И отключился.

Подавив зевок, Катерина подумала, что в принципе можно было бы и доспать. Но потом решила, что себя обманывать нехорошо. Уснуть не уснет, только промается и разозлится. А значит, надо встать. И проверить второго своего пациента.

Ввязалась на свою голову...

Она пошарила под диваном, вытащила тапочки. Выглянув в окошко, Катерина обнаружила, что там все еще темно.

Ну как... Небо скорее синее, чем черное. Снег сыплет, но вяло, словно нехотя. И фонарь горит, тот, что за воротами. Свет его желтым кругом ложится на снег и...

На некроманта, который по этому самому снегу кружит. С палкой в руках.

Было бы смешно, но смешно не было. Совсем.

Катерина сползла с кровати и, как была, с одеялом, подобралась к окну. Сквозит слегка. И газеты отклеились. Надо бы на стеклопакеты заменить. Но кому и когда. И зачем?

Но видно всяко лучше.

Вот Гремислав замер... не просквозило бы его в одной рубахе-то. Нет, штаны тоже имелись, но смотреть на некроманта было холодно, и Катерина поплотнее закуталась в одеяло. А некромант снова начал... танец? Бой? Или что-то среднее? Двигался он красиво, плавно, текуче. Видно, что привык он так... разминаться?

Нехорошо подсматривать.

Но и отвернуться неправильно, потому что именно сейчас он таков, каков есть. Без масок, без желания что-то спрятать от нее, будто Катерина враг. Да и в целом... ничего плохого она не делает. Просто смотрит.

А потом Гремислав обернулся, и Катерина поняла: почувствовал. А может, увидел. Первым порывом было отскочить от окна, притворившись, что ее здесь нет. Но с порывами своими Катерина давно научилась бороться, а потому просто помахала рукой.

В конце концов, если он так жаждал одиночества, мог бы и получше спрятаться.

Чайник надо бы поставить. Небось, после таких зарядок любой нормальный человек от чаю не откажется. И ненормальный тоже. Катерина знала точно.

Она добрела до кровати, скинула одеяло и даже одеться успела, когда телефон зазвонил вновь. Номер был незнакомый.

– Да?

– К-кать? – Тихий шелестящий голос заставил ее замереть. – А ты н-не дома?

– Настюша? Ты где?

– Я... мы... п-приехали. Я д-думала... а ты вот...

– Я за городом. На даче у Ленки. Ты ты к тете Свете зайди. Я у нее ключи оставила. Я сейчас выеду. Скоро...

Дорогу точно не чистили, а значит, скоро не получится. Но если на утренней электричке, то, может, и быстрее.

– Я уже... я у тебя.

– Хорошо. – Дышать стало легче.

– Ты... не спеши. Мы тут... мне... наверное, надо... ты предлагала... помощь. Я решила... поняла.

– Настюша, – сердце в груди застучало быстро-быстро, – я все сделаю. Я помогу. Ты только не исчезай, хорошо? Дождись меня обязательно.

То ли место так повлияло, то ли разговор с женщиной, с которой изначально Гремислав не собирался разговаривать, но как-то оно само получилось. Главное, что уснул он сразу и без сновидений. Разве что та полуузнанная песня где-то появлялось, но далеко и смутно, и словно исчезала, так и не пробившись в сознание.

А очнулся он в шесть утра.

Часы мерно тикали. Стояла тишина, только дерево чуть поскрипывало. Хороший дом, хоть и недосмотренный. Тут бы порядок навести. Крышу бы поправить. Двери чуть разбухли, да и с окнами неладно: заложены, заклеены полосками бумаги, а все одно холодом тянет. И выстыл дом куда сильнее, чем должен был.

Гремислав осторожно сел в кровати. Осмотрелся, благо полумрак помехой не был.

Комната, одна из нескольких: дом достаточно велик. Эта, видимо, была спальней. От кровати и белья исходил едва уловимый запах старого места. Нельзя сказать, что неприятный, скорее уж выдававший, что в доме этом люди давненько не появлялись.

Пускай.

Стол у окна. Стул.

Низкая тумба, укрытая вязаной скатертью. Ваза. Полка с книгами. Взгляд выхватывал один предмет за другим, окончательно привязывая сознание к действительности.

Прикрытая дверь.

И тишина. Зимой рассветы поздние, женщина наверняка спит.

Вспомнив о ней, Гремислав покачал головой. Нехорошо получилось. Недостойно. Сперва это его... недоверие? Потом отключился, заставив возиться с собой. И задержал.

А у нее наверняка дела имелись. Потом, позже, разговор этот. И нож под рукой. И странно, что она не испугалась, спокойно осталась наедине с малознакомым мужчиной, который за обедом к себе поближе ножи пододвигает.

Будто ему своего, в сапоге припрятанного, мало.

В затылке вдруг будто иглой кольнуло, и так, что пальцы судорогой свело. Гремислав почти ощутил в руке выглаженную рукоять, знакомую в каждой неровности своей. Сам вытачивал из рога мертвого хозяина леса, им же добытого. Сам заговаривал.

Сам... Что?

Он сдавил голову, силясь вспомнить, но пелена снова дразнила, то почти развеиваясь, то становясь плотнее. Нет, так легко не выйдет.

В какой-то момент боль стала такой оглушающей, что он потерялся, а очнулся уже во дворе. Босой. В портах и рубахе, как был. С какой-то палкой в руке, и главное, что рука тянулась в знакомый выпад, да и все тело было горячим, распаренным.

Значит, он здесь уже давно.

И значит, снова был провал. Третий? Четвертый?

Тело, споткнувшееся было, продолжило вязать узор из заученных намертво движений, сменяя одно другим. А разум пытался найти объяснения.

Кукольник. В поместье был кукольник. И старый.

Это факт. Подтверждений хватает, да и сами селяне, осознав, что натворили, спешили сотрудничать со следствием. И клялись, что не своею волей за вилы схватились. Наваждение это. Происки нежити. И вообще не отдавали себе отчета в том, что творят.

Ложь. Даже матерая тварь не сможет подмять под себя целую деревню.

А ведь деревня неплохая. И дорогу наезженную Гремислав помнил, широкую да гладкую.

Нет. Сначала. Сначала был город. Обычный такой, средней руки, вполне себе благополучный, а потому вышедший за черту городской стены. С ярмаркой постоянной, которая по осени разрасталась, облюбовывая окрестные поля. С каменными домами и даже большим, в три этажа, особняком городского головы.

Дома и голова Гремислава тогда мало интересовали, а по ярмарке он прошелся.

Это разумно, слушать, что люди говорят. О Переселках говорили неохотно. Да, есть... Приезжают. Торгуют. Чем? А чем и все. Медом. Шерстью. Пряжей. Пшеницей и рожью – нет, земли там дурные, леса окрест. Зато богаты дичиной и клюквой, брусникой, травами всяко-разными. Ими и торговали. Еще шкурками беличьими да куньими, мясом вяленым, моченым. Сырами овечьими... В общем, всем понемногу.

Туда? Туда тоже ездят, но мало. Разве что к родне, но и то редко бывает. Не любят они чужаков. Просто не любят.

Можно было что-то заподозрить? Вряд ли.

Таких деревень, стоящих на отшибе, хватает. Порой и миры разные, а эти деревни будто под копирку, будто кто-то когда-то взял да раскидал семена их окрест, а они и проросли.

И чужаков там не любят. И готовы бы вовсе от света запереться, да не могут, поскольку зависят от этого самого света. Но вот... если ездят туда мало, то зачем купец повадился? Что там ценного было в тех Переселках? И дорога...

Над головой скрипнула железная шапка фонаря. Здешние были высокие, но свет давали хороший.

Он поехал. И доехал спокойно, ни тебе волчьих стай, поджидающих путника, ни разбойников.

И деревню Гремислав увидел тоже вполне обычную, явно разросшуюся – местами тын разобрали, а достроить не достроили. Подумалось тогда, что жизнь, должно быть, спокойная, раз не строят.

Подметил он и беленые стены домов, свежую дранку на крышах, а над ними дымы.

Запах хлеба. И люди. Не сказать, что много их было, но вышли. В добротной одежде. В тулупах, в сапогах... Даже дети в обувке, а не в онучах из старых тряпок.

И староста представительный в высокой шапке узорчатой.

В затылке опять кольнуло, но эта боль была быстрой, и Гремислав просто-напросто от нее отмахнулся. А рука отмахнулась от невидимого врага, разя его не палкой, родовым мечом.

Меч изъят до особого распоряжения. До окончания отпуска.

И если не Гремиславу, то семье вернут...

Нет. Потом.

Староста. Короткий разговор. И поклоны эти угодливые, в которых теперь чудится то послезнание: догадывался староста, на кой некромант в гости заглянул. И трясся. И кланялся. И небось в усадьбу к барыне послал мальчишек, а с ними и деревенских, чтоб навели порядок.

Как они там теперь, когда тварь больше не защищает землю от иных, помельче? Тын успели поставить перед злою зимой? Или...

Он ощутил на себе взгляд и обернулся.

Женщина.

Разбудил? Или не он? Он вышел из дому тихо, и половица не скрипнула.

Значит, сама? Но прятаться не стала, рукой помахала и отошла от окна.

Определенно странная.

Но с тренировкой пора было заканчивать. Да и голова перестала болеть. А память... может, странная женщина и вправду поможет.

Если, конечно, ему можно помочь.

– Извини, – женщина нервничала, – мне позвонили. Нужно съездить. Я обещала тебя в город отвезти, но тут дорогу придется чистить.

– Помочь?

Она споткнулась и посмотрела на него с удивлением.

– Я могу помочь. Дорогу чистить. Если лопата есть.

– Есть... Хотя бы до выезда. А там справимся. До города я тоже могу довезти. Пожалуй, это будет неплохой вариант. Не уверена. Впрочем... – Женщина сделала глубокий вдох. И выдохнула: – Позвонила моя сестра. Она вернулась в город. Немного неожиданно и, как понимаю, тайно. Если так, то она все-таки решилась сбежать. Но ее муж может не захотеть отпустить, он не самый хороший человек. А еще знает, что кроме меня ей идти не к кому. Так что будет искать ее там. Как скоро, без понятия. Но будет.

– Хорошо, – Гремислав стряхнул с волос капли растаявшего снега, – я быстро соберусь.

– Совершенно не обязательно... я приеду, но чуть позже.

– Мне все равно заняться нечем. Да и...

В тишине тяжело.

Снова песня начинает звенеть, звать куда-то. А рядом с этой женщиной как-то спокойнее. И снова ощущение крайней неловкости, будто он, Гремислав, пытается спрятаться за женскую юбку. Хотя конкретно эта женщина юбок не носила.

Синие штаны. Просторный мягкий свитер какой-то мелкой вязки. А еще от нее пахло летом, медом и чем-то с цветами, но приятно. И запах тоже отгонял ту песню-зов.

– Потом? – Она поняла если не все, то уже многое.

И Гремислав кивнул.

Потом. Возможно.

И не потому, что он не хочет говорить. Пожалуй, дело в том, что рассказать-то нечего. Что можно рассказать, когда в памяти пустота и какие-то отрывочные картинки? Если и вовсе настоящие.

– А... – Он замялся, но все же спросил: – А может быть такое, что воспоминания как бы не настоящие?

– Может. – Катерина нисколько не удивилась.

Лопаты в сарайчике нашлись, причем сарайчик этот не рассыпался, кажется, чудом. Надо будет Елизару отписаться, а то ведь не дело, чтоб с хозяйством так.

Но лопата крепкая, широкая.

– Кстати, не такое уж редкое явление. Особенно когда дело касается событий давних. Чаще у детей случается. Скажем, приятель рассказал что-то такое яркое, эмоциональное. И ребенок пропустил эти эмоции через себя. А разум его закрепил, потому что эмоции связаны с памятью. И в итоге рассказ приятеля или какая-то ситуация из прочитанной книги может отложиться в голове, а через некоторое время он будет уверен, что с ним это и произошло. – И куда тише добавила: – Или не произошло... Порой мозг, наоборот, вытесняет страшные воспоминания, а чтобы не случилось дыры, заменяет их чем придется.

– И как понять, где правда?

– Честно? Методы есть, но... нет гарантии, что результат будет. – Она открыла ворота и отступила, позволяя Гремиславу расчистить проход. – Точнее, что... как бы выразиться... что разум с полной уверенностью отделит ложные воспоминания от настоящих. Так, я машину заведу. Давно пора было. Вы как, ездили прежде?

– Ездил. Нежить водится и в техногенных мирах. – Лопату убирать в сарай Гремислав не стал, а на двери дома, поверх навесного замка, начертил одну руну. Не бог весть какая защита, но сойдет. – Влезет?

– Лопата? – Она моргнула. – Да... хорошая идея. Сейчас багажник открою. – Повозка у женщины была большой, серьезной и ей подходила. – А водить вы умеете?

– Эту – нет. Но в принципе приходилось. Должен справиться.

– Ясно... – Механизм заурчал, а потом и тронулся.

– А какие методы используют? – уточнил Гремислав.

– Кто как... Анализ пошаговый. От какой-нибудь точки перед воспоминанием и постепенно вытаскивается минута за минутой. Или опрос свидетелей. Хотя, как по мне, ненадежно. Если людям постоянно рассказывать, что шрам – от укуса медведя, то они постепенно уверятся, что сами видели, как медведь тебя укусил.

Повозка дернулась, выползая на дорогу.

Утро было муторным и тяжелым.

– Еще применяют гипноз, но... честно, не мое. Гипноз сам по себе метод неплохой, но требует полного доверия и своеобразных умений, опыта. А если что-то пойдет не так, разум просто склеит воспоминания воедино. Потом не разберешь, что было, а что...

Желтые полосы света выхватывали дорогу, и столбы с фонарями, и синюшный рыхлый снег.

Зимой нежить впадает в спячку. Та, нормальная, а вот...

Голова опять заболела.

– У меня есть защита от ментального воздействия, – с сожалением произнес Гремислав, – хотя слабая... И не факт, что есть.

Кукольнику она не помешала.

– Не уверена, что гипноз можно отнести к ментальному, хотя... Есть также способ, когда человека ставят в ситуацию, максимально близкую к той, которую он хочет вспомнить...

Не выйдет.

Разве что в этом мире отыщется еще одна деревня с кукольником, который не просто подчинил людей, нет. Он обжился среди этих людей, став... своим?

Часть 3. Знакомства

Дорогу все-таки чистили. Накануне снег шел вяло, поэтому и засыпало слегка. Во всяком случае проблем до трассы не возникло, а по раннему времени и само шоссе было пустым.

Некромант сидел рядом, прикрыв глаза.

Нехорошо.

Нехорошо втягивать в проблемы человека, не слишком здорового, ждущего от Катерины помощи. Но одна она может не справиться.

В прошлый раз Катерина почти успела.

Поговорить. Убедить. Сложить вещи. Найти шелтер. А потом...

Звонок в дверь. Букет роз. И улыбка этого урода, снисходительно-торжествующая, и изменившееся разом лицо Насти. Она словно преобразилась, забыв, для чего приехала. И ответила ему улыбкой. И они сидели на Катиной кухне, держась за руки и глядя друг на друга, притворяясь влюбленными. А потом он сказал, что пора, дома их ждут, и увел. И Катерина ничего не смогла сделать. Ничего.

Тогда Настасья несколько месяцев не отвечала на ее звонки. И знакомый из полиции, к которому Катерина обратилась, совсем отчаявшись, развел руками и сказал:

– Жива. Здорова. С тобой общаться не хочет. А больше я ничего сделать не могу. Никто не может. Взрослый же человек.

Сволочь. Нет, не знакомый, – Мирон.

Он запретил. А потом разрешил, наверное, сообразив, что Катерина не успокоится, потому что... потому что среди ее пациентов всякие люди встречались.

И Настасья позвонила сама.

Тихий голос. Полное равнодушие. Слова: все хорошо, замечательно. И в полном порядке.

Дерьмо, дерьмо... Какое же дерьмо!

Город встретил тусклым светом фонарей и серой рассветной зыбью. Сугробы успели подтаять и обзавестись ноздреватою шкурой. Неоново поблескивали витрины, и редкие прохожие казались призраками.

– Гремислав, вы... извините. Дело в том, что я почти уверена, что супруг моей сестры придет за ней. И если он ее увидит, она сломается. Снова. У нее не хватит сил противостоять. Я пока не знаю, куда ее увезти.

Машину Катерина поставила у подъезда. Осмотрелась. Выдохнула.

Знакомого темно-красного автомобиля, прикупленного Мироном, не было. Значит, есть шанс, что успели.

– И это не ваши проблемы совершенно. А он их создавать умеет... – Катерина сжала кулаки, унимая дрожь.

– Не стоит переживать, – Гремислав открыл дверь и, обойдя машину, подал Катерине руку, – я неплохой боец...

– Видела.

– Это так просто... случилось. – Он откровенно смутился. – Идемте.

Домофон.

Запах подъезда и цветов, которые тетя Света выращивает в пролетах. Цветов много, и они у нее какие-то особенные. Лианы расползаются по-над ступенями, и мозаика из листьев скрывает слегка облупившуюся краску.

А Гремислав делает вдох.

– Катька? – Тетка Света не спит и дверь открывает, хотя Катерина готова была поклясться, что в окнах ее темно. – Приехала?

Она невысокая и пухлая. Носит длинные юбки и кружевные блузы, платки и множество бус. Кажется, это называется стиль бохо, но Катерина не уверена. Взгляд тетки Светы останавливается на Гремиславе, и темно-зеленые глаза вспыхивают и вдруг становятся яркими.

– Ишь ты... какого нашла.

– Доброго дня, уважаемая. – Гремислав кланяется. – Пустишь ли в дом?

– В дом – нет, а в подъезд – пожалуйста. Это ты правильно, Катюха. Теперь, глядишь, чего и получится. – Потом сощурилась и добавила: – А ты, болезный, как назад пойдете, ко мне загляни. А то ишь, лечили, лечили... Едва вусмерть не залечили. Травок дам. Попьешь. Полегчает. Идите уже... увозите, пока это дерьмо не приперлось.

Тетка Света всегда выражалась прямо, а главное, точно.

– Третий этаж, – сказала Катерина. – Можно на лифте, но я обычно по лестнице.

Знакомая дверь.

И пальцы трясутся, а потому поладить с ключами удается не сразу. Связка вовсе падает. Да чтоб ее...

– Который? – Гремислав поднимает ключи раньше, чем Катерина успевает сообразить.

И нужный находит. И в замок вставляет с первой попытки. Проворачивает дважды.

В квартире тихо.

Эта тишина бьет по нервам, а собственное сердце стучит в груди, подгоняя. Катерина делает шаг, второй... и выдыхает. Обувь. Прихожая крохотная, а потому чужая обувь бросается в глаза. Старые стоптанные туфли. Катерина помнит, они с Настькой вместе их выбирали... лет десять тому. А вот те ботиночки, они... и еще сапоги какие-то.

Туфли же осенние, легкие совсем.

– Настя? – Катя прикладывает палец к губам.

А некромант останавливается, слишком огромный для прихожей. Плечом задевает вешалку, с которой валится уродливейшая серая куртка. Гремислав ее ловит, хмурится и зачем-то подносит к лицу, делает вдох.

Лицо его каменеет, и выражение становится таким... недобрым. Вернув куртку на вешалку, он присаживается, чтобы понюхать туфли. Сперва Настькины, потом детские.

Странно. Но...

Катерина заглядывает в спальню и выдыхает.

Здесь. На месте.

Настасья свернулась клубочком на краю кровати, обнимая дочь. Чуть дальше лежала девочка постарше, и еще две.

Гремислав заглянул в комнату и отступил.

– Надо поговорить, – прошептал.

Катерина кивнула. Надо. Только дверь закрыть.

Или... не поможет? Или уехать все-таки? Пусть Настя устала, дети тоже, но если их не увезти, если...

– На кухню. – Подтолкнула Гремислава в нужном направлении. – Она маленькая, но... Надо уезжать, а я их разбудить боюсь. Какой из меня специалист...

Ее молча усадили на стул, чтобы сунуть в руки кружку, пусть и с водой, но оказывается, Катерине и она была нужна. Очень.

– Пей. Соль есть?

– Да... вот, морская. И еще гималайская.

– Обычная.

– Там, в пакете. Я все в банки хочу пересыпать...

Гремислав подхватил пакет и вышел. Отсутствовал недолго, а когда вернулся, пакет был пуст.

– На первое время поможет. Скажи, твоя сестра... что она рассказывала про своего мужа?

И ведь не из пустого любопытства спрашивает. Здесь иное что-то, непонятное.

– Мало, если так. У нас разница в возрасте шесть лет. Когда-то казалась огромной. Я студентка, она школьница. У нее феечки и сериалы, а у меня уже вроде как взрослая жизнь. Своя компания, учеба, работа... А потом она тоже поступила в мед, вроде как по моим следам... Уже повод гордиться, хотя она шла на педиатрический. Детей лечить, – пояснила Катерина. – Она с детьми всегда отлично ладила. И училась легко. Доучилась до третьего курса. А потом приходит, мол, мама-папа... точнее, мама: папа к тому времени уже умер... Влюбилась она. В Мирона.

Катерина помнила первую встречу.

И серьезного молодого человека в костюме. Он еще цветы принес. Маме – герберы на тонких ножках, а Катерине – яркую розу.

Руку поцеловал. И посмотрел этак, будто оценивал. И взгляд его категорически Катерине не понравился, как и сам Мирон. Хотя... тогда, кажется, все, даже мама, решили, что Катерина завидует. У самой-то с личной жизнью не особо ладилось.

А у сестры любовь.

– Он ухаживал. Красиво. И нам помогать стремился... помогал. Мама как раз заболела...

– До или после встречи?

Катерина попыталась вспомнить.

– После. Не сразу, через месяц или два. О свадьбе заговорили. Он звал, а я была против. Хотела, чтобы Настя сперва доучилась. Но мама заболела...

Онкология. И прогнозы не из лучших. Хотя чудеса даже в медицине случаются, Катерина слышала.

– И свадьбу сыграли быстро?

– Да. Мамы не стало через месяц после свадьбы. Он тогда очень помог. С лечением сначала, потом с похоронами... Я еще подумала, что зря так, что он и правда хороший парень, а мне лишь мерещится.

– Не мерещится. Дальше?

– Дальше... Квартиру эту оставили мне, Настя переехала к мужу. У него бизнес. Она приезжала... привозила... помогала. – И за это Катерине было дико неудобно, что она принимала помощь, деньги брала. На ремонт. – Но с каждым разом все реже... Потом она забеременела и бросила университет. Я уговаривала уйти в академический, то есть на время. Но она сказала, что Мирон против, мол, его жена не будет мучить себя работой. – Чтобы на него, тварь этакую, силы оставались. – Потом родилась дочь. А мне предложили работу в Москве. Хорошие деньги. И условия. И... я уехала. На два года. Приезжала время от времени. Мы созванивались. И писала она постоянно. Фотографии дочери присылала. Раз в три дня, как по расписанию. Мне бы насторожиться, но... Раз в три дня. Ровно в десять тридцать.

И уже самой хочется подвинуть нож поближе. Вместо этого Катерина просто сжала кружку и продолжила.

Странно чувствовать себя на месте пациента. Полезно, конечно, но все одно странно.

– Мне предлагали остаться, но я вернулась. Зачем-то. На худшую зарплату, на место не самое удачное. Тут и перспектив никаких, но тянуло. И с Настей давно не виделись. Без предупреждения нагрянула в гости. А она... от нее тень осталась. Бледная. Истощенная. И в глазах страх. Я сотни раз такие глаза видела. – Только как рассказать... – Она меня не впустила в квартиру. Муж запретил. И выходить из нее тоже нельзя. И уезжать. Я требовала, чтобы она собрала вещи... точнее, чтобы просто переступила порог. И видела, что ей хочется. Очень. Но она не смела. А потом появился он.

– И все изменилось?

– Ты... что-то знаешь?

Кивок. И Гремислав проводит руками по светлой своей шевелюре.

– Ее муж – нежить.

Надо же... И почему не удивляет совершенно?

Запах Гремислав ощутил еще в прихожей. Может, и раньше бы понял, но растения помешали. Каменный плющ разросся по стенам, а в кудрях его спрятались белесые пучки огнецветки. Жаль, зима, и ни одного цветка найти не удалось, но и так сойдет на первое время.

Соль. Сок плюща. И пара старых, давно забытых в этом мире символов. Пока Гремислав нарисовал их под порогом, прикрыв ковриком, еще парочку – на косяке.

И вернулся.

Запах твари, волглый и тягучий, вызывал приступы головной боли. А заодно и подспудный страх, что вовсе уж неприемлемо. Что за некромант, который запаха нежити боится?

А она была, вонью пропиталась одежда женщины и обувь. Вонь осела и на детских вещах, но не такая резкая. Тварь стережется.

Кого? Чего? А еще интересно, почему не тронула Катерину.

– Жорун, жорник. Или еще жержень. Упырь.

– Упырь и есть.

– Не тот, который питается кровью, – на всякий случай уточнил Гремислав, – этот пьет сразу жизненную силу. Сам по себе жорник получается из умершего человека, который провел за гранью слишком много времени, но потом вернулся.

Он прислушался. Дыхание женщины за стеной было едва слышным. Совсем ослабела.

Оставалось ей не так и долго.

– Он ведь сирота?

– Да. Его семья погибла.

– Жорник точно знает, что мертв, но при этом силы живых способны продлить его существование. Сперва он убивает семью. Не сразу. Это своеобразная тварь, в которой очень много человеческого, потому и выследить ее сложно. Но... если вдруг в одной семье начинают болеть и умирать люди – это повод обратиться к некроманту.

Вот только в мире нынешнем некромантов не было.

– Сестра. У него была младшая сестра... лейкоз... От горя сердце отца не выдержало, а мать впала в депрессию... Так он рассказывал.

– Жорник выпивает всех и каждого. Когда уходят жизненные силы, то тело начинает болеть, при этом сама тварь постепенно матереет. И учится брать людей под контроль. Не как кукольник.

Щека дернулась.

И песенка зазвучала в голове. На пару мгновений.

– Плохо?

– Нет. Это... травма. В общем, главное, что жорник способен подавить волю жертвы. Чем и занимается. Причем чем слабее человек, тем ему легче. Однако он должен находиться рядом.

– Маму...

– Не скажу. Но да, семьи своих... избранников он тоже выедает.

– Настя – не первая его жена, – Катерина обняла себя, – я узнала об этом не так давно. Когда пыталась найти хоть что-то. У меня есть друзья в полиции. Вот и сказали, что он уже был женат. Но жена умерла в родах. Никакого криминала, правда, роды пятые. Ребенок тоже погиб. Не сразу, но никого не удивило. А разве у них могут быть...

– Тело-то по сути человеческое. – Гремислав осторожно коснулся белых пальцев раньше, чем сообразил, что творит, но Катерина не вздрогнула и руку не убрала. – Более того, есть мнение, что жорник – не в полной мере нежить. Что это некая энергетическая сущность, которая возвращается в умершее тело вместо души или вместе с душой, а потом душу поедает. Ну и остальных начинает. Так что да, пока он молодой, дети случаются. Их жорник тоже ест.

– Мерзость. Но... у него только младший погиб. Хотя сейчас у нас за детьми довольно строго... он мог...

– Ваш мир имеет свою...

– Специфику?

– Да. К слову, если носитель был умен, то и жорник будет. И осторожность он проявляет.

– Он... он в хосписах волонтером. И в больницах. Все думают, что он замечательный человек. Жертвует много, помогает. У него в друзьях большие люди. И...

– И каждого из них он потихоньку пьет. А что до больниц... умирающие дают много силы. Справимся.

– Настя...

– Ее увезем.

– А дети? Это ее и Ольги, первой жены. У нее ведь тоже семья была. Надо узнать.

– Узнаешь. А за сестру не переживай. Я знаю, кому ее показать. – Гремислав прислушался. Дыхание изменилось. Стало быть, женщина просыпается. – Если держать ее подальше от твари, она поправится.

– А с ним что будет?

– Ничего. Отпишусь Елизару. Сам я пока мало на что годен. С другой стороны, на мне это не написано. А уж нежить некромантов чует. И не сунется.

Что до клейма, которое тварь на своей жертве поставила, – и зря Катерина надеется, с этим клеймом женщине не спрятаться, – то само исчезнет. Следом за тварью.

– Д-доброго утра, – раздался очень тихий голос. – Катя, я вот... ты не подумай, я ненадолго. Мы отдохнем и поедем... дальше. Тут нельзя оставаться, он нас найдет.

И в этот момент зазвенел телефон.

Настя вздрогнула и сжалась, обняв себя. А уж взгляд, который она на дверь бросила, был более чем выразителен. И в нем читался ужас.

– Это, – Катерина узнала номер, – один мой клиент. Мы договаривались о встрече.

– Катерина Андреевна! – Голос Матвея Степановича заполнил кухню. – Слушайте, мне тут сказали, что вы вернулись...

– Следите?

– Приглядываю. – Матвей Степанович ничуть не удивился. – И я подумал, чего ждать? Давайте я к вам поднимусь.

– На надо! У меня гости. Я сейчас спущусь...

Чтоб... До чего не вовремя.

– Иди. – Гремислав поднялся. – Я побуду здесь.

– Анастасия. Это мой знакомый. Гремислав. А это моя сестра, Анастасия... вы тут посидите, хорошо?

Настя молча подчинилась.

Чтоб тебя... Надо было не маяться с поисками, а нанять кого, из особых, чтоб устроили ограбление. В городе ведь случаются ограбления со смертельным. Или вот несчастный случай. Может, потом бы и вскрылось, и сама Катерина оказалась бы на крючке, потому что за такие услуги до конца жизни расплачиваются, но тварь...

О чем-то степенно беседуя с теткой Светой, Матвей Степанович наклонился, нависнув над ней. Ныне он был не в кожанке, а в дорогом кашемировом пальто и белоснежном кашне. Поблескивала отраженным светом лысина. Пара шрамов и смятое в капусту ухо усиливали диссонанс.

– Катерина Андреевна! – обрадовался Матвей Степанович. – А мы тут беседуем. О цветах! Я вот глянул – просто чудо до чего хорошо! А у меня дом. И цветов нет. Приглядывать некому. Уговариваю драгоценнейшую Светлану Анисимовну пойти ко мне в эти... как их... озеленители.

И ручку поцеловал.

– Бестолочь, – сказала тетка Света, потом перевела взгляд на Катерину и добавила: – Все правильно, где один, там и другой. Разделенные, а тянутся. Мир не обмануть.

Катерина ничего не поняла, но вдруг осознала, что глаза у тетки Светы совсем не человеческие, и шепотом поинтересовалась:

– А вы... кто будете?

– Эльф, – с достоинством ответила та. – На пенсии.

Глаз дернулся. Как-то Катерина все же иначе себе эльфов представляла.

С другой стороны, пенсия же. А тетя Света, прежде чем дверь прикрыть, сказала:

– Ты только этим своим намекни, чтоб не вздумали в подъезде воевать, а то знаю я этих героев. То стены обвалят, то ступеньки кровищей изгваздают.

И дверь-таки закрыла.

– Чудесная женщина! – воскликнул Матвей Степанович с немалым восторгом. И спохватился. – А это вам, дорогая моя Катерина Андреевна!

И букетик протянул. Орхидей.

– Зачем? – Катерина нахмурилась.

– Я тут подумал, зачем мне к вам постоянно ездить? Дергать каждый раз. Искать. Если женюсь, то и искать не надо будет. Вы ж всегда под боком. А я о вас заботиться буду!

Катерина думала, что после эльфа на пенсии ее ничто не удивит, но тут даже растерялась.

– Боюсь, этот план имеет... некоторые слабые стороны.

– Да?

Матвей Степанович с кряхтением опустился на колено и поморщился:

– А я говорил, тесновато будет. Портному. Рожа буржуйская. Всегда у Льва Яковлевича шью, а тут по оказии в Лондон этот их летал. Ну и расхвалили, мол, самого короля аглицкого обшивает. Я и загорелся. Заказал... Зря. Вот Лев Яковлевич, тот шить умеет. А этот что? Я ему плачу, а он еще кривится. И рассказывает, что знает, что мне не тесно... А мне ж тесно... Ладно. А так? Если так, выйдете?

– Вы меня не любите. Я вас тоже.

– Ну это дело поправимое. Вы женщина видная. Вся из себя... Полюблю.

– А я?

– И вы меня! В старину люди вообще без всяких любовей женились. По договоренности. И ничего, жили...

Подъездная дверь хлопнула, впустив холодный воздух, от которого, не иначе, задрожали листья плюща. А следом раздался мат. Сиплый такой, злой.

Мирон.

Чтоб его, не успели.

– Ты... – Он увидел Катерину, и красивое лицо нежити – она и вправду в это верит? – исказилось. – Отдай! Где она?

– Это кто? – Стоять на коленях Матвею Степановичу надоело, и он, сунув букет в руку Катерине, поднялся. Пальтецо оправил и поглядел на Мирона сверху вниз. – Ты кто, человече? – Причем ласково так спросил, нежно даже.

А Мирон отчего-то зашипел и попятился.

И снова хлопнула дверь.

– Псих, да?

– Еще какой! – Катерина вцепилась в букет, понимая, что сейчас сама устроит истерику. – Муж сестры... она от него ушла.

– Правильно сделала. Я теперь знаете как людей чую? Бывает, видишь в первый раз, и прямо морда у него такая, что так бы и вдарил. – Матвей мечтательно прикрыл глаза. – А лучше вовсе прикопать... Слушайте, я прям чувствую, как рядом с вами легче становится. Отпускает, стало быть. Так что, прикопать? Вы только кивните.

Катерина сцепила зубы и глаза вытаращила, чтоб не кивнуть ненароком.

– Ну да ладно. Пока не накрыло опять, пойду взятку дам... Хотя, если подумать, не зря корежит, не зря. Мздоимцы эти, они же не мне, они ж городу вредят, в котором я живу... Но вы подумайте, Катерина Андреевна, подумайте... Если согласны, я прям завтра готов. У меня и дом есть, чтоб жену привести, только-только отделку закончили. Но если не понравится, я и другой построить могу.

Бред.

Стойкий.

Настасья пила чай. Держала кружку обеими руками и мелко и часто глотала, не спуская с Гремислава взгляда. Сгорбившись, спиной она почти вжалась в угол.

Вовремя. Еще неделя-другая, и целители не вытащили бы. Погожину надо будет записочку черкануть, потому как без него точно не обойтись.

Женщина вдруг вздрогнула и всем телом повернулась к двери.

– Сидеть, – жестко произнес Гремислав, когда она попыталась встать.

И руку на плечо положил, выдавив каплю силы. Темная, та ухнула в источенное тело, но сейчас тьма была тем ядом, который способен дать исцеление. И она парализовала.

– Я... надо...

– Не надо. – Гремислав решился положить вторую руку на голову. – Это морок. Вам кажется.

– А что вы делаете? – На кухню заглянула тощая девочка. – Мама?

Женщина опять вздрогнула и усилием воли – надо же, в этом теле воля сохранилась! – повернулась.

– Н-наденька...

– Сядь рядом с ней, – попросил Гремислав, – и говори. Пусть она слышит твой голос, а не...

– Его?

– Нам пора домой.

– Не пора.

– Мама! – Девочка не стала спорить и устроилась на стульчике рядом. – Мама, а у Ляльки зуб болит. Она хнычет. Мы к врачу ехать собирались, помнишь?

Кивок.

И муть из глаз уходит. Но поводок никуда не делся. И метка глубоко в душе... К Погожину, и срочно.

– А еще ботинки прохудились. Совсем. Ногам холодно.

– Отец... отец ждет. Дома ждет. Надо ехать. – Женщина начала покачиваться, потом с всхлипом застыла и выдохнула. Пальцы вцепились в край стола, столкнув на бок кружку. – Я не пойду!

– И не надо. – Гремислав убрал руки. – Сильно голова болит?

– Сильно.

– А вы кто? – поинтересовалась девочка. – Вы тети Катин жених?

– Вроде того. – Гремислав посмотрел на девочку. – Тебя зовут Надежда?

– Ага. А еще у нас Вера, Люба, Софа и Ляля. Но они спят. Малые, совсем устали. Он приходил, да? А что вы сделали? Когда он приходит, мама совсем...

– Становится на себя не похожа? Ничего, исправим. Сейчас мы поедем в одно место, и там маму полечат немного.

– Врачи не помогут.

– Эти помогут. Но то, что ты увидишь, – это будет секрет. Хорошо?

Кивок.

И деловитое:

– Малых поднимать?

– Я... – Женщина вдруг затрясла головой и, схватившись за нее руками, пробормотала: – Боже мой. Боже, я и вправду... надо идти... надо... Он найдет. Здесь – найдет.

– Не найдет, – соврал Гремислав. – А если и найдет, то ко мне не сунется.

– Почему? – Девочка смотрела очень внимательно.

А ведь и она... дети чувствительнее взрослых и некромантов стараются обходить стороной.

– Потому что меня побоится.

– У него знакомства.

– У меня тоже, – Гремислав потер переносицу, – но это неважно. Сейчас вернется Катерина...

– А вы кто? – Рассеянность во взгляде женщины сменилась подозрительностью.

– Это тети Катин жених, – ответила за Гремислава девочка. – И этот сюда приходил. И ты собиралась к нему выйти. А он вот не дал.

– Он приходил, – шепнула Катерина, глядя на заполнивших кухню детей.

Они сидели спокойно и так же спокойно ели булку, запивая молоком. Булку и молоко принесла соседка, она же сунула Гремиславу пакет с травами.

Удача. И мир, похоже, куда интересней, чем им всем представлялось. Встретить не только нежить, но и первородную...

– Знаю. Ощутил.

– Но почему-то остановился. Это ты что-то сделал? С солью?

– С солью, рунами и листьями.

– Оказывается, моя соседка – эльф. На пенсии.

– Первородная, – шепотом поправил Гремислав.

– А у эльфов бывает пенсия?

– Не уверен. Они крайне неохотно о себе рассказывают. Но знаю, что по достижении определенного возраста они уходят. Куда...

– Она не похожа на эльфийку, – Катерина, открыв шкаф, вытаскивала одну вещь за другой, – совершенно...

– Есть и такое.

– Значит, ты можешь сделать так, чтобы Мирон... Его прямо перекосило всего.

– Я его убью.

Катерина вздрогнула.

Он нежить, – спокойно продолжил Гремислав. – Да, похожая на человека. Фактически занимающая место человека. Кстати, один из признаков высшей нежити – она часто похожа и даже неотличима от человека. Так вот, он нежить. И по кодексу я не имею права оставить его здесь, среди людей.

– Он... он... Знаешь, странно признаваться, но я сама подумывала решить проблему... так. Нанять кого-то. Хотя понятия не имею, где ищут наемных убийц...

– Обычные не справятся. Тварь только выглядит как человек, но она много крепче, особенно старая. Если вначале жорника еще можно убить – скажем, отрезать голову или сжечь, – то чем больше сил он выпивает, тем более серьезным противником становится. Сейчас он вполне отрастит себе другую голову. Или прирастит эту. У нежити много преимуществ.

– А он не сбежит? Если понял...

– Понял, безусловно. – Гремислав принял потрепанного вида шубейку. – И не сбежит. Рад бы, но нежить очень статична. Ей сложно менять привычки. Да и метка на твоей сестре стоит. Он почти поглотил ее, а тут вдруг отобрали.

– Настя...

– Наши целители снимут метку и в целом присмотрят. Но увезти отсюда стоит. Твоя соседка права, это место крайне неудобно. А вот там, в доме, вполне можно укрыться.

– Ясно. Твою ж... вещей куча, а детей одеть не во что! Насть, глянь, я твою шубу нашла. Помнишь, с мамой ее выбирали! – громко крикнула Катерина, а потом добавила чуть тише: – Она почти все вещи тут оставила. Ей Мирон новые купил. И шубу тоже. Соболью. Только видела я ее лишь раз или два. А тут... Примерь. Вот так... Девочки, собираемся!

Часть 4. Неслучайные связи

Из города выбрались.

Почти.

В какой-то момент все стало восприниматься отдельными картинками. Вот дети одеваются. Быстро, без обычной детской суеты. Ни смеха. Ни возни. Ни толкотни. Как будто не дети, а маленькие куколки, которые делают то, что нужно хозяину.

Вот Настя накидывает шубу и гладит мех. Выражение лица ее становится мечтательным, но она усилием воли эту мечтательность стряхивает.

Быстрый спуск. Почти побег.

Машина. Настасья и дети забираются на заднее сиденье. Молча. Даже двухлетняя Оленька жмется к маме, но не произносит ни звука.

В тишине громко ревет мотор, и машина выползает со двора. У Катерины сердце ухает в груди, каждый раз будто в яму падает. И страшно. Очень. Страх иррациональный, но Катерина справляется. Даром столько лет училась, что ли. Она заставляет себя сосредоточиться на дороге и мысли подчиняет всецело именно этому – выбраться.

Со двора на улицу.

На проспект.

Большая цель разделяется на малые, понятные. И каждая осваивается в свою очередь. И вот уже Заводской микрорайон, за которым спасительная трасса. Катерина даже выдохнула, но...

Патруль ДПС. И взмах жезла, приказывающий остановиться.

Твою ж... и что делать? Не подчиниться? А дальше что? Устроить гонки? Не стоит обольщаться. И машина у Катерины не так хороша, чтобы гонять, и водитель она не из лучших. И все может закончиться куда как хуже.

– Это он... – Настя ожила, – он... позвонил.

– Сиди, – велела Катерина, отстегиваясь. – Пусть звонит. Мне тоже будет кому позвонить. Доброго дня. Что-то случилось?

Она с трудом, но натянула улыбку.

– Доброго, – сказал инспектор, представившись. – У вас в машине кто?

– Жених.

Мелькнула мысль, а есть ли у Гремислава документы. Катерина не удивится, если наличествуют. Судя по всему, родной ее мир пришельцы давно обжили, значит, и документы для них не проблема.

– И сестра с детьми. В гости. Какие-то проблемы?

Он явно чувствовал себя неловко. И оборачивался, точно ждал кого-то. Мусолил права, проверял багажник, заглядывал в салон. А потом просто убрался вместе с правами Катерины.

И она сразу подумала, что плевать на права, надо ехать, только...

Серая точка, черная точка. И еще одна. Спортивная машина низкой посадки и пара джипов, следовавших за ней.

Из спортивной машины выбрался человек в стильном деловом костюме. Папочка в руках. Очочки.

– Доброго дня. – Он широко улыбнулся и руку протянул. Катерина пожимать ее не стала, и господин не удивился. – Катерина Андреевна Носовская?

– Я.

– Алексей. Алексей Петрович, но можно по имени. Думаю, имело место некоторое недопонимание, произошедшее между вами и моим клиентом. – Мироном? – Давайте отойдем в стороночку... – Алексей подхватил Катерину под локоток, – нам ведь не нужно, чтоб посторонние люди оказались в курсе дел, которые их не касаются.

– А кого касаются? И это ваши дела... Если со стороны ГАИ ко мне претензий нет, я бы поехала. Нам в деревню надо.

А хватка у адвоката жесткая. И улыбка недобрая.

– Не спешите, Катерина Андреевна. Понимаю, вы беспокоитесь о сестре. Но и мой клиент волнуется за супругу, за ее душевное здоровье. Вы ведь знаете, что она нездорова? Или нет... он скрывал. Это нехорошо, но тоже можно понять. Кому хочется признать, что его возлюбленная, как бы сказать...

– Моя сестра совершенно нормальна.

– А вот заключение врача...

– Я сама врач, – спокойно ответила Катерина, вперившись взглядом в ясные честные глаза адвоката. – Психиатр.

– Тогда вы должны осознавать, сколь опасно оставлять детей рядом с психически нестабильной женщиной.

– Заключение. – Катерина протянула руку.

– Пожалуйста. – Достали из папочки. – Ваша сестра давно находится под наблюдением...

– Хреново ее наблюдают, как посмотрю. До истощения довели. А может, это специально было сделано? – Заключение она взяла. – К слову, я буду настаивать на повторном обследовании. Комиссией...

– Ваше право, но дети...

– Родительских прав она не лишена?

И по лицу поняла, что нет.

– Это дело времени.

– Вот когда сделаете, тогда и будете вякать.

– Вы очень несдержанны. Меж тем мой клиент готов пойти навстречу и не выдвигать обвинений в похищении...

– Кого?

– Своей жены. И детей.

– Дети находятся с матерью. Мать пусть под наблюдением, но дееспособна, верно?

– Временно. Как раз сейчас...

– Идите на хрен, – Катерина выдернула руку, – и только попробуйте мне помешать...

– Вам некуда бежать, – в руке Алексея Петровича волшебным образом появился телефон, – поверьте. Я ведь не один явился. Мой клиент изначально охарактеризовал вас как человека упрямого и не склонного к компромиссам... – Он демонстративно поднес трубку. – Выходите. – И, ухватив Катерину за плечи, развернул к дороге. – Вы же видите, мой клиент озаботился сопровождением. Хотя и не желает обострять ситуацию настолько.

Надо было гнать. Плевать на машину, на способности. Просто гнать и надеяться на лучшее. Глядишь, и повезло бы.

– Вы не имеете права...

– Отнюдь. Мы, конечно, не можем принудить вашу сестру вернуться к любящему супругу, она женщина взрослая, сама решает, с кем ей оставаться...

Из машин выбирались люди.

Раз. Два. И три. И пять... Не справится. Она бы и с одним не справилась.

– Но дети... Дети – это совсем другое. Тем более что большей частью это чужие дети, которых ваша сестра увезла от отца.

– Если вы не уберете руки, – вежливый и спокойный до крайности тон Гремислава вывел Катерину из шокового состояния, – мне придется их сломать.

– Угрожать мне – крайне...

Гремислав молча ухватил адвоката за шиворот и поднял. Так вот... просто взял и поднял.

– Также мне крайне неприятно убивать людей. Это дурно отражается на моей душе и пути, однако в ряде случаев кодекс допускает и убийство.

– Эй ты, отпусти его!

Охрана, до того двигавшаяся неспешно, вальяжно, с осознанием, что деваться Катерине некуда, перешла на бег, и кто-то заорал:

– Стрелять буду! – И ожила рация.

Катерина, закрыв глаза, пожелала оказаться где-нибудь далеко-далеко...

– Уезжай, – Гремислав рукой задвинул Катерину за спину, – садись в свою повозку. Уезжай. Соседний дом. Там ждут целители.

– А...

– Вам не скрыться! – взвизгнул адвокат за мгновение до того, как отправиться в полет: Гремислав просто-напросто швырнул его в охранников.

И Катерина решилась. Рванула к машине, только...

– Стой, тварь! – Перед ней выскочил один из охранников. – Руки...

– Настя! Газуй! Дача... Ленкина дача.

Чтоб вас... Настя не в состоянии пошевелиться. И никто. И...

Додумать она не успела.

Рев мотора заставил обернуться и ее, и охранника. Гаишник еще в начале разборок предпочел убраться в машину. А спустя мгновение рев сменился визгом тормозов. Огромный черный джип занесло и чуть развернуло, от колес остался широкий след. Мордой машина вломилась в бок спортивной, смяв ее едва ли не пополам, но водителю на это было плевать. Распахнулась дверь, и раздалось громогласное:

– Катерина Андреевна! Я вас спасу!

Чтоб тебя...

– Матвей...

– Можно без отчества! – Вывалившись из машины, роскошным ботинком он зарядил в голову ближайшему охраннику. – Сука! Порвались! – выкрикнул с восторгом. – А я ему говорил, что штаны жмут! А он мне – аглицкое сукно, аглицкое шитье...

Огромный кулак вырубил второго. А третий вдруг вскинул руки и попятился:

– Я не с ними, Матвей Степанович! Я так!

– Хрена с два это английское сукно... не про русскую душу.

Удар коленом пришелся точно в переносицу согнувшемуся мужику, который от этого покачнулся и упал.

– Вы... – адвокат сумел подняться и перекатиться, – вы действуете не по закону!

– Он вас обижает? – Матвей наклонился и, ухватив адвоката за галстук, потянул. – Сука, тебе кто разрешил моего психиатра обижать?!

– Я... – Глаза Анатолия расширились, и появилось в них нечто этакое...

Узнавание?

Во всяком случае он вдруг захрипел, вытянув губы.

– Я не нарочно! – пискнул. – Я просто... Заказ... постоянный клиент! Я не знал, что это ваш... ваш доктор!

– И невеста!

– А в морду? – осведомился Гремислав, выпуская сразу двух охранников, которые молча и тихо упали в растоптанный снег.

– Мне? – Матвей повернулся, и...

Вот оно.

Нет. Быть того не может, но... вот оно.

Один лысый. Второй с длинными волосами, стянутыми в косицу.

Матвей гладко выбрит. У Гремислава – короткая аккуратная борода. И черты лица правильные такие, благородные. А у Матвея нос был ломан, и не раз, и теперь кривой. Шрам слева. И справа тоже. Ухо левое характерно смято...

Только все одно похожи. Настолько...

– Ты говорил, что у тебя брат-близнец имелся? – вырвался совершенно неуместный несвоевременный вопрос.

– Имелся, – глядя на Матвея, произнес Гремислав. – Только его во младенчестве украли.

– Кать... – Из машины осторожно выглянула Настя. Выползла осторожно, точно не зная до конца, можно ли ей выходить и вообще заговаривать. – Извини... Просто... мне как-то совсем нехорошо. – Она не побледнела – посерела, сделавшись вдруг какой-то прозрачной, и пальцы вцепились в дверцу машины. – Детей... не отдавай ему детей. – Покачнувшись, попыталась удержаться на ногах, но начала заваливаться.

Катерина рванула к ней, но... она никогда не умела бегать быстро. Тут еще и споткнулась, растянулась в снегу, рухнув на лежащего человека.

Поднял ее уже Гремислав. Ровно затем, чтобы она увидела, как Матвей Степанович держит Настю на руках и глядит растерянно-растерянно.

– К врачу надо, да?

– Да, – Гремислав развернул Катерину к машине, – и быстрее. К нашему. Ваши не спасут. Ты вести сможешь? Я еще не разобрался...

– Бросай, – Матвей направился к своему джипу, – мой быстрее и мощнее, точно не застрянет. Ехать куда? В это ваше... садовое?

– Откуда...

– Вы, Катерина Андреевна, пятый врач, к которому я обратился. Предыдущие четыре – полное дерьмо. Неужели думаете, что я за своим помогающим врачом присматривать не стану? Вы ж слабая, о вас заботиться надо. – Настю он уложил на переднее сиденье. – Ну? Ехать куда?

И Катерина назвала адрес.

Это было странно. Нет, не то, что Гремислав оказался на заднем сиденье очередной механической повозки. И не то, что на руках его оказалась пара детишек, которые не пытались заорать со страху и попыток убежать не делали. Наоборот, тонкие пальцы вцепились в рубаху, а светлая головенка и вовсе на плече удобно устроилась. И Гремислав боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть детский сон.

И другие лишь поглядывали... Возможно, дело в чужой силе, с которой он так и не освоился. И которая явно подавляет гнетущую ауру некроманта. А возможно, дело в том, что они довольно долго существовали рядом с нежитью, вот и привыкли.

Странным было другое.

Человек, который крутил огромный руль и матерился, время от времени поглядывая на хрупкую женщину. В ней еще теплилась искра жизни, но слабая. И печать тварь активировала. Решила, что если не доберется так, то хоть на расстоянии убьет?

Дерьмо. Ведь может и убить.

Гремислав осторожно потянулся вперед и накрыл голову женщины.

– Чего? – дернулся тот, который... никак не мог быть братом Гремислава.

– Он из нее силы тянет. Я перекрою печать.

Ощущение, что руку в кипяток сунул. И да, теперь энергия целителей ощущалась, чуждая, мешающая. Она жгла изнутри, и оживала память ран. Затянулись?

Так и раскрыться могут.

Это недолго. Это уже случалось.

Целители некромантов потому и не любят, что пациенты из них на диво неудобные получаются.

Гремислав стиснул зубы. Нет уж. Не позволит.

– Прибавить? – Матвей, не дожидаясь ответа, что-то сделал, отчего Гремислава почти опрокинуло на спину.

Да и не только его, но Катерина успела удержать детей. И явно собиралась сказать что-то.

Надо бы отцу написать. И матери.

И Елизару, чтобы, если Гремислав не вытянет, тварь изничтожил. И в принципе разобраться с делом помог, потому что не может это быть совпадением. Не может, и все тут.

Джип подпрыгнул, но удержался на дороге, а Матвей выругался. Потом буркнул:

– Извините.

Правда, перед кем извинялся, перед Екатериной или детьми, было не совсем понятно. А жар расползался. Тварь заматереть успела настолько, что Гремислав почти видел пуповину, связавшую ее с душой жертвы. И пуповина эта дрожала, натягивалась, явно требуя от Настасьи чего-то. Но стоило ей дернуться, как Гремислав положил вторую руку на шею, сдавил легонько, перекрывая движение крови.

Не совсем хорошо, однако...

– Так надо, – сказал он, увидев в зеркале, как поджались губы Матвея, – тварь пытается взять ее под контроль. Если выйдет...

Разум будет разрушен.

Зато понятно, как она столько продержалась. Целитель. Пусть выросший в полузакрытом мире, пусть ничего не знающий о своих силах, но все одно связанный и с миром, и с Великим Древом, растущим сквозь все миры. И то питало дочь свою.

А с ней – и тварь.

Повозка замедлила ход, потом и вовсе остановилась. Матвей, выскочив, рванул к двери.

– Катерина, – Гремислав посмотрел поверх детских голов, – я пока не могу ее отпустить. И тебе тоже нужно пойти с нами. С ними. Ничего не бойся. И... если будут спрашивать, ты моя невеста.

Нет, Погожин не откажется помогать, но и без доклада дело не оставит.

А значит, разбирательство. Выяснение, кто и когда протоколы нарушил.

Елизара привлекут опять же, невесту его... надо ли оно?

Погожин вопросов задавать не стал.

Он сидел на кухне с блюдцем в одной руке и плюшкой в другой, наблюдая, как внук его учится мыть полы, и помогая... исключительно мудрым советом.

– Там вот пятно не дотер! Как есть идиот, а туда же, в целители... Позор...

На хлопнувшую дверь Погожин изволил обернуться. Потом откусил от плюшки, отхлебнул чаю и, вернув блюдце на стол, произнес:

– Вниз.

– Что?

– Еще и глухой. Вниз, говорю, собирайся. И зови остальных бездельников. Пациенты прибыли. Так... Соловьева! – Голос у Погожина был такой, что и Матвей вздрогнул и вытянулся. А уж взгляд, которым многоуважаемый целитель окинул сперва Матвея, потом и Гремислава, вовсе не предвещал ничего хорошего. – Соловьева! – Голос, в который была вложена капля силы, заполнил дом от крыши до подвала. – А... вот ты где. Займись детьми.

– Но я... – Девушка сглотнула.

– И этого недоумка к делу приставь. С первичной диагностикой и начальным уровнем поражения должен справиться. Иначе я задумаюсь, есть ли в нем вообще наша кровь...

Погожин-младший покраснел, стиснул зубы.

И тряпку выжал.

– А вы, любезный, что застыли? Несите сию пока еще живую особу вниз.

– У вас там что, больница?

– Скорее уж морг, – Погожин был цинично искренен, – но не переживайте, лечить там тоже вполне себе удобно. А вы, дорогой мой некромант, которому не живется спокойно, уберите ручку.

– Но...

По пальцам хлопнула линейка. Железная.

– Уберите. Или думаете, что я не способен справиться с такой мелочью, как...

Пальцы заныли.

И контакт разорвался. Впрочем, развернувшаяся было струна связи размылась, принимая нити силы Погожина.

– Ишь ты, – нехорошо прищурился он, окончательно скидывая маску доброго дедушки, – какая тварь... холеная. Что-то подзапустили вы мирок, подзапустили... – И на Гремислава поглядел с укоризной, разве что пальчиком не погрозил. – А ты иди. Погоди... Минаков! Возьми пациентку... а потом займешься. Как понимаю, заключение о родстве тоже понадобится?

– Д-да.

Погожин кивнул.

И в доме стало тихо. Ну почти.

Матвей, у которого забрали беспамятную Настасью, огляделся, подошел вплотную к Гремиславу и, ткнув пальцем в грудь, спросил:

– Ты откуда взялся?

– Из Ратмара.

– А это где?

– Это... далеко. Очень. Совсем не здесь. Да и...

Как-то иначе он представлял эту встречу.

– Проходим, проходим, – Катерина несла младшую девочку на руках, – вот так...

Гремислав хотел было перехватить, но Матвей опередил и, взяв ребенка, буркнул:

– У тебя пальцы, часом, не отвалятся?

– Не должны. – Фаланги опухли и цвет обрели иссиня-черный, но жар отступал, боль тоже. И стало быть, скоро полегчает. – Пройдет. Мне просто силу сейчас использовать...

– Привет, – договорить не позволила та самая девушка с хвостиком на макушке, которая в прошлый раз ассистировала Погожину, – мы целители. А вы кто?

Дети не ответили.

Мне нужно вас осмотреть...

Молчание.

И девочка на руках Матвея в него вцепляется, а он, чувствуя это, обнимает ее крепче. И выражение лица становится недобрым.

– Мне...

– Погоди. – Погожин-младший вытер руки и присел на корточки перед средними детьми. – Фокус хочешь? Вот... – И над ладонью его повисло золотистое облачко. Целительская сила закручивалась спиралью, вокруг которой порхали искорки. – Можешь потрогать. Оно не жжется...

Молчание. Но в глазах виден интерес.

А сила меняет форму, превращаясь в бабочку. Огромную такую, с кружевными крыльями. И на них смотрят уже все.

– Подержишь, чтобы не улетела? – спрашивает он серьезно. И ребенок, глянув сверху вниз, будто пытаясь получить разрешение, протягивает руку. – Она теплая, правда?

Кивок.

Бабочка садится на ладони, а потом слегка раздваивается, и в руке остается иллюзия, тогда как целительское плетение уходит в кожу. Молодец парень, соображает.

– И щекочет, но это надо потерпеть. Потерпишь? Сейчас она посмотрит, что у тебя внутри.

– Мясо и кости, – не выдерживает старшая, Надежда. – Он так говорил... что мы мясо и кости. И не дрожи ты, Любка, бить тут не станут. Маму вылечите?

– От моего деда еще никто больным не уходил, – серьезно ответил Погожин-младший, – так что коли живой довезли, то вылечит...

– Слово? – И руку протянула.

– Слово. – Парень руку принял и пожал аккуратно.

И даже сумел лицо удержать, когда меж сцепленных пальцев вылетела белесая искорка.

Даже так? Девочка одаренная?!

– И я! – Малышка на руках Матвея развернулась и ручки вытянула. С пухлых пальцев посыпались искры. – Бабока!

– Ой... – Девица рот прикрыла.

– Тихо... Будет тебе бабочка. Берем искры... и вот так сплетаем. – Иллюзия получилась отменной, даже плотной, потому как детские пальчики вцепились в узорчатые крылья. – И если мы подружились... есть хотите? Слушай, Соловьева, сообрази перекусить им, там вроде молоко было, плюшки. А пока вы кушаете, мы поработаем, немного подлечим... Ничего серьезного, но вот к чему юным леди синяки с ушибами? Совершенно ни к чему... Вы...

– А мы пойдем покурим, – Матвей спустил девочку на стул, – и побазарим заодно. Правда, Катерина Андреевна?

Катерина кивнула.

– А какао есть? – деловито осведомилась Надежда. – Мелкие какао любят...

На улице шел снег. Мелкий и зыбкий. И темнеть начало. Зимой дни короткие, а ночи – темные, хрустальные и морозные. Но сейчас холод скорее плюс.

Гремислав зачерпнул горсть снега и потер кисть.

– Тебе, может, тоже к этим кудесникам? – Матвей вытащил портсигар, открыл и предложил: – Будешь?

– Спасибо. Я не курю. Курение вредит.

– Ага... – Матвей сунул сигарету в зубы, – только без него крышей поеду. Вообще, может, уже того. Катерина Андреевна...

– Катерина. – Она остановилась на крыльце и прислонилась к стене. – Извините. Втянула я вас в эти... разборки.

– Да ладно, херня вопрос. Сказали бы сразу, я б его и прикопал по-тихому. У меня аккурат новая стройка затевается. А стройка – такое дело... удобное, если есть лишний человек. – Определенно, Гремислав представлял себе эту встречу иначе. – Я и сейчас могу...

– Не получится. – Гремислав чувствовал, как талый снег бежит по руке. Хорошо, стало быть, тело восстанавливалось. – Это нежить. И убить его не так просто. А тебе и вовсе рисковать нельзя.

– С чего?

– С того, что... ты мой брат.

– Гонишь.

– Боюсь... точнее, я рад, что ты нашелся. Сложно рассказать. Миров множество. И в некоторых существует магия.

– Догадался уже, – хмыкнул Матвей.

– Вот и в нашем мире – тоже. Магия бывает светлая и темная. И издревле князь Ратмара – светлый маг, связанный силой с землей своей. Это хорошо и для земли, и для людей. Это гарантирует спокойствие и порядок... и многое иное.

– Порядок – это да, это надо... Тут вот никакого порядка. Хрень одна.

– Однако при появлении наследника нельзя было предсказать заранее, будет ли он магом и каким. И тогда волхвы сотворили обряд. Его проводят над молодой женой. Выбирают время по звездам, по приметам... ну и чтоб здорова была подгадывают. Смысл, чтобы зачала княгиня наследника... наследников. Детей обычно двое. И дар разделяется. Один получает светлый, другой – темный...

– Это я... – Матвей бухнул себя кулаком в грудь.

– Нет, – Гремислав покачал головой, – не угадал. Темный – это я.

Часть 5. Открытия

Катерина бы выпила.

Водки. Или лучше по старой студенческой памяти спирту, закусив корочкой хлеба и маринованным огурцом. Можно и не закусывать, так, занюхать, но всенепременно спирту. Как там говорили? Разум к любой действительности приспособиться может, но со спиртом это сделать куда легче.

А корочку хлеба и без спирта можно. Вон, даже в животе заурчало. А в голове зашумело.

Нервы... Нервы есть у всех. И у тех, кто занимается их лечением.

– Чего? – Матвей окурок выронил, тут же поднял и закрутил головой, пытаясь найти урну. – Вот же...

– Мы родились в ночь на Зимний Перелом, хотя должны были месяцем позже. Но врагов у отца хватает. И у княжества тоже. Нашу мать обманом вывели из терема... якобы письмо от отца пришло. Тот был в отъезде. Письмо с его печатью, вот и поверила.

Сказка.

Нет, ну правда сказка. Или кино. Индийское. Только плясать и петь будут по-русски. Интересно, бывает ли индийское кино с русским уклоном?..

– Потом уж предателей нашли и казнили...

– Это правильно, – кивнул светлый княжич, прикуривая новую сигаретку, – крыс мочить надо.

– Ее – да и нас – собирались принести в жертву. Перелом – время, когда открываются многие пути... Но начались роды. Да и пропажу обнаружили вскоре, погоня началась. Матушку нашли в лесу неподалеку от поляны. С младенцем. Одним. Со мною. А ты пропал.

– Охереть. – Матвей вполне доступно выразил то, что думала Катерина.

– Тебя пытались искать. У княжества много и друзей. Однако миров куда больше. Удалось найти сенную девку, которая матушку и вывела, а потом, как решили, унесла тебя. Но она была мертва. И так, что даже некроманты не сумели вернуть душу.

– А меня подкинули в детдом, – признался Матвей. – Просто взяли и подкинули. А я, выходит, вона как... Ты не ошибаешься?

– Нет.

– Ошибаешься. – Он сплюнул. – Ну сам поглянь, какой из меня княжич? Морду мою видел? И это. – Он ткнул пальцем в ухо. – Я ж... не знаю. Малых всех забирают. Еще из больнички. Если здоровый младенчик. Их мало, здоровых-то... А я вот... Нянечка говорила, что приходили, глядели и уходили. Никто не захотел.

– Возможно, на тебя поставили заклятье отворота.

– Во... И не любили меня. Никто, кроме нянечки одной. А она уж два года как померла. Я ее в Испанию увез. Там тепленько, и городок такой, где пенсионеры одни... Она мне сопли и вытирала, когда били. И я бил. В ответ. А ты говоришь, светлый. Какой из меня светлый?!

– Свет – это лишь склонность к силе, в твоем случае – жизни. Ты ведь сильнее всех был, верно? Здоровее?

– А то. Даже зубы в жизни не болели.

– Вот.

– И заживало все как на собаке. Меня один раз автоматной насквозь... А хрена, отлежался вон. Еще как-то позвоночник ломанули, когда молодым был, дурным и дрался на ставки. Врачи тогда сказали, что отбегался. А я... Только все одно ошибаешься.

– Я – возможно, – Гремислав поднял руку и подул на пальцы, – но Погожин точно скажет. Да и эльфы не ошибаются.

– Еще и эльфы... Выпить хочешь? Коньяк. Норм такой... – Матвей вытащил флягу из внутреннего кармана. – А у меня штаны порвались... И дальше что делать будем?

– Штаны я зашить могу. – Катерина флягу взяла.

Коньяк – не спирт, но... Стресс сам себя не снимет. И она лишь глоток. Для самоуспокоения.

– Да хрен бы с ними. Другие есть. Но вообще...

– Погожин даст заключение. С его уровнем несложно экспертизу провести.

– ДНК?

– И его...

Катерина не стала уточнять, откуда полусредневековому, как ей казалось, княжичу известно столь далекое от сферы его интересов понятие.

– Но все сложнее. Тело можно создать и другое, а душу не подделаешь. Души же родичей похожи.

– Даже если цвета разного?

– Цвет – это цвет. А душа... Есть форма, структура. Особенности ауры. Многое... И думаю, он подтвердит...

– И?..

– И я напишу отцу. Хотя... Он болен. Но матери, сестрам.

Матвей зажмурился, а потом спросил робко:

– А оно им надо? Я же... Это ж ты вон... сразу по морде видать, что княжич. А я? Я ж так...

– И ты княжич.

– Я матом ругаюсь.

– Не поверишь, отец тоже. Особенно после бесед с думскими. Порой так кроет, что...

– Пью. И курю вот.

– Курить не принято, но... в целом с твоим здоровьем особо не повредит.

– Блин, да какой из меня, в натуре... Я ж живу по понятиям... Я и близко... И вообще. Ну найдите вы там себе другого княжича! Ты вон...

– Я некромант.

– И че?

– Ничего. Но светлыми землями некромант править не может, а других сыновей не будет. Это обратная сторона обряда. Все эти годы тебя искали. Долго, старательно...

– Дорого?

– И это тоже. Все много сложнее, Матвей. Если у князя не будет наследника, начнется война. Честно говоря, ее уже полагали неизбежной, соседи наши только и ждут, когда отца не станет. Но теперь все изменится. – Катерина протянула флягу, и Гремислав принял ее, а потом поднял, салютуя. – Теперь все будет хорошо.

Тянуло спросить – у кого?

– А с этим чмом что делать станем? – Матвей оперся на перила. – Который нежить?

– Убьем. – Гремислав пожал плечами. – Нежить надо убивать. Правда...

– Все не так просто?

Кивок. И мрачное:

– Он умен. И если сообразит, что дела идут не лучшим образом, сбежит. Они не любят менять место охоты, но в данном случае жорник может решить, что правильнее будет скрыться. Уедет, сменит имя. Найдет новое место охоты и новую жертву. Запас сил у него приличный. Хватит, чтобы продержаться год или два.

– Вот дерьмо... – Матвей сделал глоток и скривился. – Не, так не пойдет. Эту тварюгу здесь оставлять нельзя...

Дети спали на кроватях, которые студенты-целители сдвинули вместе. Легли как были, не раздеваясь, и во сне мелко нервно вздрагивали. Вот Ляля засучила ногами, точно желая убежать от кого-то, и тут же заворочалась, подняла отяжелевшую ото сна голову Надежда.

– Все хорошо, – шепнул ей Гремислав.

– Мама... Где мама? – Она все-таки села и проснулась очень быстро, как случается с людьми, которым привычно переходить из одного состояния в другое.

– Спит. Внизу.

– В подвале? – Надежда высвободилась из цепких ручонок сестры и сползла на пол. – А мне можно? Я хочу видеть маму...

– Можно, – подал голос Погожин-младший, приоткрывая глаза.

В полутьме те слабо светились зеленью, а присмотревшись, можно было разглядеть и тончайшие нити, окутывающие спящих детей.

– А чего он делает? – Надежда нахмурилась.

Стало быть, тоже видит эти нити?

– Он целитель и вреда не причинит.

– Ну-ну... Папенька тоже... в докторах числится.

– Целители – это другое. – Гремислав совершенно не умел ладить с детьми, да и не приходилось как-то. – Целители физически не способны причинить вред пациентам. Чаще случается наоборот, что они гибнут, пытаясь вытянуть безнадежного больного, отдавая последние силы.

– Мама...

– Сейчас я накладываю сонный полог, – тихо сказал Погожин, – потому что вам нужен отдых. Дети сильно истощены, особенно младшие. Они давно не отдыхали толком, если и спали, то урывками. И нарушения уже есть. – Надежда закусила губу. – Вообще, ты тоже должна была спать. – Погожин потянулся. – И я... тоже должен был бы спать.

– Ложись.

– Нельзя. Если ослаблю контроль, вы снова выйдете в кошмары. А это плохо. Детям надо отдыхать.

– Какой-то он... странный. – Надежда сунула руки в подмышки. – Так где мама?

В подвале тоже было тихо. Светло.

И жутковато с точки зрения нормального человека, вот только нормальной Надежда, кажется, уже не была. Теперь, когда энергетическое поле ее, подпитанное целительской силой, начало восстанавливаться, Гремислав четко увидел характерные особенности.

Некромант. Еще один некромант.

Говорить? Придется. Некромантов не так много, чтобы разбрасываться потенциальными. А женского пола и вовсе единицы... С другой стороны, хорошо – даже если тварь ускользнет, что вполне возможно, то и девочку, и семью ее эвакуируют в безопасное место.

– А вы его убьете? – деловито осведомилась Надежда. – Вы ведь убьете его?

– Постараемся.

– Постарайтесь, пожалуйста.

– Тебя это не пугает?

Глаза ее почернели, и Гремислав увидел ответ: не пугает. Тот, кто долго жил рядом с нежитью, кто видел, как она высасывает жизненные силы из близких, не оставляя шанса сбежать, тот смерти не испугается.

Губы девочки растянулись в улыбке.

– Пусть сдохнет! Я сама думала, но... сложно. Он как будто в голову залазил. Большею частью маме... Они думают, я ничего не помню.

– Кто?

– Мама. И тетя Катя. А я помню. Помню, как он мою родную маму... заставлял ее танцевать. Я стояла на стульчике, а она танцевала... танцевала... падала и опять вставала. И снова танцевала. И смеялась. И я тоже смеялась и хлопала. Руки болели уже. И ноги болели. Все болело. Но она танцевала, а я хлопала. Он сказал, если продержимся ночь, он нас отпустит.

Тварь.

– Если не я, – Гремислав присел и заглянул Надежде в глаза, – то другие. Таких тварей не оставляют на свободе.

– А у мелкой дар?

– И у тебя.

– Знаю. Я научилась прятать от него мысли. Думала, когда совсем-совсем научусь, возьму нож и воткну ему в глотку. Обычно он видит такое. Но мои не увидел... Когда в первый раз случилось, я испугалась, что накажет. Что он специально. Так-то, когда он приходит, все радуются. Даже кто не хочет, все равно... А я улыбалась и думала, что хорошо бы его убить. А он и не понял.

– Ты что-нибудь знаешь о некромантах?

– Ну... они ходят по кладбищам и поднимают мертвецов? И еще армии делают...

– Поверь, армия из мертвецов – так себе затея. И воняют они зверски, и толку мало. Наоборот, большей частью мы мертвецов упокаиваем, а заодно ищем тех, кто балуется с темной силой. И на нежить охотимся.

– Я некромант?

Умная девочка.

– Скорее всего... Думаю, что я не ошибаюсь. Возможно, изначально твой дар был иным, но рядом с тварью изменился. Так бывает. Редко, но случаи описаны. Главная задача дара – защитить своего носителя, вот он и меняется. Целителя твой отец...

– Он мне не отец! – вскрикнула девочка, сжимая кулаки. – Он мне...

– Прости.

– Ничего, – она с той же легкостью успокоилась, – просто я... Вы ведь заберете нас? Если я некромант, меня тут не оставят, так? У нас магов нет.

– Не оставят. Некромантов немного. И учат их не здесь.

– Хорошо. Но я не согласна одна! Контракт же можно подписать? Скажем, что я потом расходы компенсирую? Когда выучусь. И мама работать может. Если его не станет, она же...

– Ваша матушка, – раздался мягкий голос Погожина-старшего, – думаю, не будет испытывать такой нужды в деньгах, чтобы перекладывать долговые обстоятельства на вас. – Он вышел в коридор. – Она спит, дитя. Будить не стоит, ей нужен отдых. Ты иди посиди, а мы побеседуем. – И взгляд у старика был... говорящим. – Не буду спрашивать, где вы нашли это чудо, но давненько я не встречал целителей с таким уровнем дара, пусть и подавленного.

– Она жила рядом с жорником.

– Это многое объясняет. И то, что она жива, и то, что дар развился в такой мере. Ее раз за разом вычерпывали до дна, а она восстанавливалась, чудом тянула силы в этом мире. Да, весьма интересный опыт. Познавательный во многом. В чем-то даже полезный.

– Но теперь она поправится?

– Сомневались? – недобро поинтересовался целитель.

– Что вы, – замотал головой Гремислав, – как можно! Я в вас уверен. Метку твари надо бы снять. Точнее...

Идея, поселившаяся в голове Гремислава, была безумной, но...

– Метку я пока не трогал, – сказал Погожин.

– И хорошо...

Совершенно безумной.

И надо бы посоветоваться...

– Возможно, она мне понадобится. Как и ваша помощь.

– Это вне всяких сомнений, – согласился Погожин-старший. – И если продолжите отдыхать в том же духе, то весьма скоро. Причем в отношении вас в успехе оной я не буду уверен.

– Я не собираюсь умирать!

– Да-да, все вы так говорите. Вот что за манера? Обращаться к целителям, а после не выполнять рекомендации. Вам что было сказано? Отдыхать! Ладно, идемте. Расскажете, что пришло в вашу совершенно безумную некромантскую голову. И почему все люди как люди, а некроманты через одного с выраженными суицидальными наклонностями? Вам бы к врачу, батенька, подлечиться. Я про голову. Нельзя же столь беспечно...

– Я лечусь, – с честным видом соврал Гремислав. – У меня даже свой психиатр имеется!

– Надо же... – Погожин-старший прищурился. – Тогда пусть он выдаст документ, что вы в здравом уме находитесь. Можно потом, после того как изложите мне свою гениальную идею. Но до ее воплощения!

Домой Катерину не пустили: опасно, мол.

Она не сильно и рвалась. Как-то от мысли, что придется остаться одной в большом пустом доме, становилось не по себе.

Жорник. Стычка на дороге...

И ладно сам, но ведь с него станется нанять кого-то. А еще руки тряслись мелко-мелко, и не отпускало чувство вины. Это ж так очевидно – Настасью надо было спасать. Катерина же видела неладное, но отговаривалась, что дело не ее, что силой не поможет... А надо было помогать.

В какой-то момент, кажется, после того как бледная студентка принесла чаю и бутерброды и о чем-то щебетала, при этом держа Катерину за руку, она отключилась. А в себя пришла уже лежащей. Кровать сдвинули к окну, отделив эту явно чью-то кровать от комнаты занавеской. Из-под ткани пробивался свет, да и голоса слышались.

– Да херню ты городишь! – громким шепотом возмущался Матвей. – Ну сам поглянь! Какой из меня на хрен князь?

– Весьма внушительный, – спокойно отвечал Гремислав.

– Да я как-то тоже в политику собирался, но знающие люди отсоветовали. И рожа у меня не благолепная, доверия, стало быть, не внушает, и биография. И вовсе на выборы соваться – себя хоронить.

– Князя не выбирают. Разве ты сам не чувствуешь, насколько тебе здесь...

– Тесно? А то... Я ж к Катьке чего пошел? Долго маялся... А оно чем дальше, тем гаже. Порой вижу несправедливость, так прям и корежит всего, наизнанку выворачивает. А порой просыпаюсь, и мысль такая, что надобно сделать что-то. Что-то такое, во благо... А что? Хрен его знает. Сперва на приюты жертвовал, на храмы, фондам всяко-разным. Но не то, не помогает...

– Дальше будет хуже. Отец слабеет, и потому земля тебя зовет. Ты и слышишь эхо. Князь душой чует нужды земли и народа.

Катерина села.

Подслушивать было неудобно, но, с другой стороны, она не просила так громко разговаривать.

– Тебе просто нужно оказаться дома. Тогда ты все поймешь.

– А если не захочу? Ну сам подумай, какая-никакая, а жизнь тут. Да и отцу твоему... ну на кой ляд ему такой сынуля? Ты вон сразу видно, что княжич. А я? Думаешь, не знаю, что у меня ни манер, ни образования? Я ж там таких дел наворочу, мало не покажется...

– Если ты останешься, умрешь. Связь разорвется. И дело не только в тебе. Этот договор был заключен с вышними силами. А потому, возможно, война, которая случится за престол, будет меньшим из бедствий. Так что ты не имеешь права отказаться.

– Хрена. Если я князь...

– Княжич пока.

– Лады, княжич. То и прав у меня поболе...

– Это так не работает. Кроме прав существуют обязанности пред богами и людьми.

– Я это... атеист. Вроде.

– Просто тебе пока боги не встречались.

– А что, могут?

– Могут.

– Ну так-то... Нет, в реале, я ж не в отказ иду. Я ж за вас. Я ж понимаю, что одно дело – фирмой рулить, и другое – княжеством... Не боитесь?

– Куда страшнее остаться без князя. А в остальном помогут. Есть советники. Наставники. Матушка опять же... Она сильно горевала. И будет счастлива.

Матвей лишь крякнул. Тему матери он в беседах предпочитал обходить.

– И что? Вот так просто заявиться? Здрасьте, я ваш княжич? Прошу любить и жаловать? И они... полюбят?

– Далеко не все. Думаю, будут и те, кто не слишком обрадуется... Многим выгодно ослабление Ратмара, тому же Великоляшскому царству. Да и не ему одному. Более того, возможно, тебя попытаются устранить. Наверняка попытаются. Но как только ты получишь благословение, сделать это станет сложнее.

– Понятно... что ни хрена не понятно.

Катерина осторожно выглянула из-за шторы. Матвей и Гремислав сидели за столом напротив друг друга. Такие разные и в то же время одинаковые, как только могут быть близнецы.

– Так-то мне тут делишки надо завершить. И это... как тварь мочить станем?

– Насчет жорника имеется у меня одна идея... Правда, она несколько безумная, и Погожин потребовал документ... Екатерина, от вас.

– Какой? – Ничуть не удивилась тому, что братья узнали, что она не спит.

– Что я нормален.

– А, справку... Это да, справочка завсегда нужна, – согласился Матвей. – И мне уж выпишите. А то вдруг в князья без справки не берут.

– Берут.

– И зря. Порядок должен быть! А то вдруг псих какой. Вот стану князем, издам указ, чтоб в князья без справки от психиатра не принимали...

– У нас нет психиатров.

– Заведем. Проблема, что ли? Вон, Катерину Андреевну с собой заберем. Пущай помогает мне приспосабливаться к новым реалиям бытия и купирует эти... как его... приступы агрессии и меланхолии. – Гремислав поглядел на брата с уважением. – И сестрицу вашу тоже заберем. – Матвей говорил о том с полною уверенностью. – И детей... Слушай, а дом у вас там большой?

– Терем? Княжичу положен собственный. Князю и подавно. Его, конечно, поддерживали в хорошем состоянии, но челяди там немного осталось. Хотя не думаю, что это будет проблемой. Если вдруг, я из числа своих могу отправить, все одно дома не так часто появляюсь.

– Терем – это хорошо...

– Но лучше бы поселить в гостевом, – продолжил Гремислав, обрадованный, что в целом новообретенный брат его согласился вернуться домой. – Безмужняя женщина в мужском тереме – это... не совсем правильно. Тебе никто и слова не скажет, а вот ее репутация может пострадать. Решат, что гулящая...

Матвей склонил голову, прижав подбородок к шее, и вид у него сделался мрачный.

– Ты это, за базаром следи, а то не погляжу, что братишка.

И потянуло вдруг таким... странным.

Матвей же череп потрогал.

– Это... на мозги чего-то давит.

– Сила, – ответил Гремислав. – Врата рядом, вот и тянет тут.

– Типа как сквозняком? А про Настасью... я на ней женюсь. – Катерина, до того сидевшая тихо, закашлялась. – А чего? Мне этот старый хрыч...

– Вообще-то, это один из известнейших целителей.

– Ага. По взгляду видать. Я вот, честное слово, врачей побаиваюсь. Какие-то они... Никогда не знаешь, чего с тобой утворить могут. – Матвей оглянулся, будто подозревая, что милый старичок окажется где-то рядом. – И этот, как глянет, так до самых печенок пробирает. Так он сказал, что Настасья тоже... целительница. Это ж хорошо?

– Весьма.

– Ну вот. И такая от... Вот вы, Катерина Андреевна, не обижайтесь, тоже женщина видная, но сестра ваша... она же ж такая... ну такая!

– Хрупкая и беззащитная? – уточнила Катерина, раздумывая, как бы помягче намекнуть человеку, который намеков не понимал категорически, что идея не самая лучшая.

– Во! Точняк! Говорю ж, лучше Катерины Андреевны мозголомов нету! Ты пойми, я как увидел, так и сразу... Ни с одной бабой такого не было.

Катерина закрыла глаза.

Намеки точно не помогут. И прямым текстом говорить бесполезно.

– А у меня ж баб! У меня ж только жен четыре было! И еще любовницы. Раз, два... Не, тогда не считается... Но это ж не то! Да, красивые, через одну то мисски, то еще кто. Но Настасье моей в подметки не годятся.

– Вообще-то, она замужем, – осторожно начала Катерина.

Матвей поглядел на нее с откровенным изумлением.

– Да херня вопрос! Пришибем и закопаем...

– Вот как раз об этом я и хотел бы поговорить, – ровно произнес Гремислав. – У меня появился план...

– Для которого нужна справка, что ты не псих? – Матвей хохотнул. – Сразу чую, годный! И я в деле...

– Проблема в том, что тварь, если оборвать ее связь с жертвой, не только разрыв ощутит, но и поймет, что в игру вступил некромант. И сложно сказать, что возьмет верх: жадность или страх. С тобой он сталкивался и ощутил светлую силу.

Матвей дернул головой, явно не спеша соглашаться. Потом призадумался и кивнул:

– Это тот хлыщ, который к вам, Катерина Андреевна, рвался? Помню... Рожа у него такая, что прям с трудом сдержался, чтоб не врезать!

– Это сила...

– Сила кривой рожи.

– Пусть так, – Гремислав спорить не стал, – главное, он ощутил исходящую от тебя опасность и предпочел отступить.

– Решил действовать иначе. – Катерина сунула руки в подмышки. – Знал, что ради детей Настя придет. Сама придет.

– Вот те, кто был на дороге, вряд ли поняли, с кем имеют дело.

– Не, я того законника знаю. Редкостный засранец. И он меня точно узнал.

– Сколь понимаю, как человека влиятельного? Но и только. Возможно, он решил, что вы ухаживаете за... Катериной.

Матвей поглядел на нее и головой затряс.

– Не, это я раньше ухаживал! А что? Баба нормальная, надо брать. Нормальных баб, братуха, чтоб ты знал, днем с огнем... Ну я и решил, что женюсь. Заодно уж за мозгоправство платить не надо будет. Что она мне так вправит, по-родственному. Но теперь, извиняйте, невозможно. Я на Настасье женюсь. – Причем сказано было без тени сомнений.

– Суть в том, что некоторое время тварь будет держаться рядом. Благодаря печати она довольно четко ощущает, где находится жертва, и не только... – Гремислав глубоко вдохнул. – А если печать не снять, Анастасия, набравшись сил, сама выйдет к жорнику.

– А вот и хрена...

– Нет, этот момент я и хочу использовать. Катерина, мне понадобится дом твоей подруги. Обещаю, что все... разрушения я компенсирую.

– Без базара, – присоединился Матвей. – Короче, и на кого ты хочешь печать ляпнуть? На Катерину Андреевну?

Губы Гремислава растянулись в нехорошей улыбке.

– На себя.

Часть 6. Правила охоты на нежить

Снег за окошком. Мелкий, крошевом. Ветер подвывает. И поскрипывает кресло, в котором устроился брат.

Странно, но у Гремислава и сомнений не было, что этот огромный человек, совершенно не такой, каким должно быть княжичу, его брат. Наоборот, впервые он чувствовал себя почти целым.

Матушка обрадуется. Отец. Глядишь, и оживет, если будет с кем разделить тяжесть короны, и срок его отодвинется. Это уже хорошо. Письмо матушке Гремислав сразу отправил. И сам вернется. Хотя бы затем, чтобы брата домой привести.

Надо только дело закончить. Сдержать слово.

Гремислав щурился на свет фонаря, пробивающийся сквозь метель. Третьи сутки пошли... Если тварь не решится, значит, сорвалась. Или вот-вот сорвется, потому что печать, пересаженная совместными усилиями Гремислава и Погожина-старшего, мелко и часто пульсировала.

Старик выданной Катериною справке, кажется, не поверил и ворчал, что надо бы иначе. Что протоколы как раз для таких героических дураков и писаны.

Может, и так, только... время. Тогда казалось, что времени совсем нет. Что счет не на дни, а на часы, на минуты даже. А там пока отчет дойдет, пока направят кого.

Пока...

– Неспокойно мне что-то, – пробурчал Матвей, – маятно.

Гремислав хотел ответить, но... печать вдруг натянулась струной. А следом вторая и третья, пусть более слабые, не успевшие прорасти в детей. Убрать бы их вовсе, да нельзя.

– Идет. – Он вдруг ясно услышал в голове мягкий вкрадчивый голос. Слов не разобрать, и это раздражает. Тянет прислушаться, понять, что же такого он шепчет на ухо, и не выходит. – Рядом. Помнишь, что делать?

– Ага. Только пуля в башку, как по мне, вернее. – Матвей поднялся. – Знаешь, все одно ты на бабу ни хрена не похож.

– Нежить воспринимает мир иначе.

– Глаза у него человеческие.

– Только пользуется ими не человек. Он видит свои печать и приказ. Ладно, ты держись и...

– Не боись, братуха. Я не для того семью нашел, чтоб все просрать бездарно. Ты, главное, помни, куда идти...

Прямо.

На голос. На мягкий шепот, что окутывает, лишая воли.

Чужая сила, проникая сквозь вязь печатей, туманила разум. Гремислав открыл дверь, и в лицо ударило ледяным крошевом.

Буря. Снежная. И не из слабых. Ветер кружит так, что на два шага вперед ничего не видно. Самое оно для охоты. Пусть нежить и не любит зиму, но иногда бывают и исключения.

Бури ждал? Или совпало?

Матвей говорил, что мимо поселка катались чужие машины, но не лезли. Заверил, что люди, чьею поддержкой заручилась тварь, не станут с ним связываться.

Хорошо.

Шаг. И еще. И скрип фонаря.

И тонкий тягучий вздох раздается то ли рядом, то ли вовсе в голове. И белизна снега вдруг превращается в белизну кружевной шали, что ложится на плечи юной девушки. А глаза ее черны, как небо, которое нет-нет да и проглядывает в прорехах туч.

– Помогите... – шепот теперь обретает свой собственный голос, – пожалуйста, помогите мне. Спасите...

Отогнать. Сосредоточиться.

Печати впиваются в тело, что рыболовные крючки. И тянут, заставляют идти. Ноги проваливаются. Снежило третий день кряду, и сугробы во дворе намело приличные. Снег на морозе скрипит, как старая дверь.

Тень на пороге.

И снова шепот:

– Помогите... Я тебе, ты мне. Один удар.

На сей раз голос мужской. И сквозь окно проникает мутный свет луны, вырисовывая профиль парня. Еще немного, и Гремислав вспомнит, что приключилось.

Но воспоминание ускользает, заставляя сомневаться, настоящее ли оно. А может, вовсе нет никаких воспоминаний? Как не может быть и сомнений в том, что он, Гремислав, просто-напросто сошел с ума.

Нет. Он нормален. У него и справка имеется.

Справка, это же документ. И, будь он безумен, выяснили бы... Кукольник был... был кукольник... А прочие? Что там случилось?

Голова раскалывается от боли, и он почти видит разломы, но боль отрезвляет, и Гремислав осматривается: калитка распахнута, но войти тварь не рискнула. И хорошо, иначе почуяла бы печати, которые Елизар поставил после прошлого своего визита.

– Иди... иди ко мне... – шелестит ветер. Или тот, кто прячется в нем. И Гремислав послушно бредет на голос, тон которого меняется. Теперь в нем слышится неприкрытое торжество. – Ближе!

Голос звучит и вовне.

А жорник рядом, он прямо лучится довольством. Босой. Без куртки. С заиндевевшими волосами. С лицом, залепленным снегом. Мертвые губы растягиваются в улыбке, руки хватают за воротник лилового пуховика – еле нашли подходящего размера – и подтягивают Гремислава ближе.

– Вот ты и попалась, дорогая, – шепчет тварь в лицо.

– Хрен ты угадал! – вырывается у Гремислава, и тут же приходит мысль, что это он от брата дурных слов нахватался.

Тварь замирает. На мгновение всего.

И этого мгновения хватает, чтобы перехватить одну руку, вторую стряхнуть и, высвободившись резко, без замаха вогнать клинок туда, где смыкались ребра.

Нож слегка цепляет мешковатую одежду, продавливая и пуховик, и то, что под ним, а потом проваливается, высвобождая в тело заложенный заряд темной силы.

Как Погожин матерился...

Нельзя. Не перенапрягаться. Не истощать себя. Собственную предлагал, но целительскую тварь просто сожрала бы с превеликою радостью. А вот эта...

Жорник дернулся было, пытаясь соскочить с клинка, потом застыл, вперившись черными злыми глазами.

– Х-хитрый... – прошипел. – Н-некромант... Нашла, тварь... тварь... – Ноздри его раздувались. – Это все она, сестрица... Надо было отправить... следом... сожрать... Но нет, побоялся, расстроилась бы.

– Скажи еще, что жену расстраивать не хотел.

Губы растянулись, и теперь стало совершенно очевидно, что лицо это – маска, которая трещит и сползает.

– П-побоялся... С-сдохнет до с-сроку, пока выродки в с-силу не войдут. – А вот это уже походило на правду.

– Славка! – донеслось сквозь завывание ветра. – Славка, мать твою...

– Но ты просчитался, некромант... – Жорник вдруг дернулся, подался вперед, всем телом своим нанизываясь на клинок. – И не в первый раз, смотрю...

И Гремислав ощутил, что сам немеет и голова кружится. И печати, которые должны бы рассыпаться, впиваются в тело, в самую душу, тянут его к твари.

А та скалится, довольная донельзя.

– Просчитался, – шепчет, сдавливая щеки ледяными лапами, и тянет голову к себе, губы к губам. – Я тебя сожру.

– С-сука! – Крик раздался совсем рядом за секунду до того, как рукоять ножа осыпалась прахом, как взлетело покрывало метели, спеша заслонить Гремислава и жорника от прочего мира, стирая сам этот мир. – Оставь моего брата, с-сука!

А следом, проламывая лед и холод, полыхнуло светом.

Ярко. Мощно. Так, что тварь, взвизгнув, отскочила.

Гремислав еще успел услышать гром где-то рядом, над ухом прямо...

В ту ночь тоже гремело.

Гроза.

И во флигеле, где ему отвели комнату, звук этот слышался ясно и четко, будто бы гремело прямо за стеной. И шелест еще. Шорх-шорх... шорх-шорх. Скребется кто-то.

А потом добавляется еще один звук. Скрип. Легонький такой. И тишина.

Снова скрип. Снова тишина. Ненадолго. Миг или два. И осторожный стук в дверь.

– Вы не спите? Вы ведь не спите... – Дверь приоткрывается. – Мне нужно с вами поговорить. Это важно, очень важно.

Тень ложится на порог. Голос...

И боль.

– Братуха! – орет кто-то, мешая сосредоточиться. – Чтоб тебя... Братуха, не смей! Эй ты, хрыч целительский...

Кто так разговаривает с целителями?

– ...Очень-очень важно... Вы должны мне поверить! Вы должны спасти меня!

Ожидание давалось с трудом.

Не потому, что Катерину мучили дурные предчувствия, хотя, конечно, мучили, что уж тут, любого нормального человека в подобной ситуации мучили бы дурные предчувствия.

А тут еще и заняться нечем. И из дому выходить нельзя.

На даче тоже быть нельзя, потому что опасно, а жизнью ее никак невозможно рискнуть. Даже при том, что тварь и близко к дому не допустят, все одно невозможно. И вообще, ей нужно позаботиться о сестре и детях.

Правда, Анастасия пребывала в целительском сне, который был скорее похож на кому, а милый старичок заверил, что состояние весьма близкое и тем самым очень полезное в нынешних обстоятельствах, поскольку во сне все восстанавливается.

Вот прям берет и восстанавливается.

Дети тоже спали, правда не так глубоко, и молодой парень, неожиданно нервно отказавшийся кого-то близко подпускать к детям, даже на Катерину поглядывавший с подозрением, сказал, что у них тоже стресс. И что во сне ему проще привести в порядок их энергетические потоки, искривленные в процессе столкновения с нежитью. А старичок сказал, что, если так, парень, возможно, не такой и обалдуй, как это ему представлялось, и у рода Погожиных, вероятно, есть не очень позорное будущее. И не стал вмешиваться.

И никто не стал.

И если в первый день Катерина просто бродила по дому, нагло заглядывая во все уголки, в которых обнаружились несколько дохлых тараканов, пыль и заросший паутиной веник, то во второй уже затеяла уборку, ну а на третий решила подумать о будущем.

Вот прям с утра. Встала. Взяла кружку с травяным отваром, который ей сунул кто-то из юных целителей, – они то прибывали, то убывали, сменяя друг дружку, а потому Катерина не могла точно сказать, сколько их здесь. Главное, что кружку вручили. И утренние булочки с маслом и сыром тоже.

Ну и оставили в покое, попросив больше не убираться.

Она согласилась. Заняла кресло напротив окна, пусть даже оно снегом залеплено, но свет сквозь него пробивается... Едва-едва, но пробивается. Прям как в ее жизни.

А будущее... Что будущее?

– Устали? – поинтересовался благообразный старичок, пододвигая второе кресло.

– Ничего не делая?

– По личному опыту – это утомляет более всего прочего. Думаю, к вечеру смогу вернуть вашу сестру. Снятие печати весьма способствовало восстановлению. Да и близость к точке перехода тоже. И в связи с этим хотел бы понять, что вы планируете делать.

– Сама пытаюсь понять, что нам планировать. Как понимаю, здесь оставаться ей смысла нет?

– Боюсь, княжич этого не допустит.

– Ну это пока. Очередной заскок.

Беседовать о проблемах пациентов с кем бы то ни было неэтично. С другой стороны, проблема непосредственно касалась Катерины и, что куда важнее, Настасьи.

– Боюсь, на этот раз все несколько сложнее. Вы ничего не говорите, понимаю, что с вашей стороны существуют определенные ограничения этического толка. Но у меня их нет. Так вот, думаю, что юный княжич... – ну не увязывались в воображении Катерины «юный княжич» с битою не единожды рожей Матвея! – в личной жизни обращал внимание на девиц, скажем так, одного типа. И речь не о внешности. Но вот таких, которым требовалась помощь и поддержка.

– Пожалуй.

– Издержки светлого дара. Их так и тянет кого-то спасти.

– Их? А целители – не светлые разве?

– Помилуйте, нет, конечно. Целители – разные, а свет – это свет...

– То есть сейчас ему нужно было спасти Настасью, и он влюбился. А потом что? Появится очередная девица в беде? И он ринется спасать ее?

– Думаю, девицами в беде теперь будут заниматься иные, у правящего князя несколько другой круг обязанностей. Дело немного не в том... Князь, как бы это выразиться... сильный дар требует стабилизации. – Ветер завывал голодной собакой, и душераздирающий этот звук истощал и без того вымотанные нервы Катерины. Она заставила себя слушать усилием воли. – Как правило, своего рода якорем становится ближний круг. Семья в широком ее понимании. Мать, отец... – Которых Матвей был лишен. – Братья и сестры. Поэтому не ошибусь, сказав, что ваш... пациент раз за разом пытался создать семью.

– Жены от него сбегали.

– Полагая излишне деспотичным? Он ведь пытался контролировать все и вся, полагая при этом, что заботится.

– А вы откуда... вы ведь с ним почти не общались.

– Ну да, ну да... Только он каждые пятнадцать минут названивает внуку, требуя отчета о состоянии вашей сестры и ее детей. Думаю, звонил бы и мне, но я отказываюсь иметь дело с этими вашими... телефонами. Как бы то ни было, сила его нарастала, а в момент, когда, как он полагал, близкому человеку...

– Мне?

– Вас он включил в свой ближний круг. Кстати, с его патологической подозрительностью это весьма серьезное достижение.

Еще бы. На это года два ушло. Причем не раз и не два ей хотелось отказаться от пациента. Стыдное желание, но... не отказалась же. Пусть даже не из чувства долга, но из-за денег, однако же не отказалась.

– Его предавали не раз, у него в целом проблемы с доверием. Даже странно, что он так просто взял и поверил во все это...

– Просто? Отнюдь. Тут скорее вопрос связи. Ритуал разделяет дары, но связывает их носителей. Возможно, что и нынешнее состояние Гремислава отчасти есть следствие нарушенной связи, которая теперь восстанавливается. Так вот, возвращаясь к вашей сестре. Тревога за вас вызвала стресс-прилив дара, и все это наложилось на встречу с братом, что тоже вызвало ряд изменений...

– От Настасьи он не отстанет. – Катерина сделала единственно возможный вывод.

– Боюсь, что так. Но не стоит опасаться. Он скорее причинит вред себе, чем той, кого считает своею избранницей.

– А Настя? Как она отнесется?

– Светлый дар имеет ряд весьма интересных особенностей.

– Еще?

– Как и темный. Так вот, его обладатели умеют нравиться. Даже не так, его обладатели просто не могут не вызывать ответной симпатии. Дар редкий, а потому сама вселенная заботится о его носителях.

Ну раз вселенная... Кто такая Катерина, чтобы со вселенной спорить.

Да и человек Матвей надежный. Даже и без дара.

– А его страсть контролировать, она тоже уйдет?

– Скажем так, здесь придется работать вам. Хотя чем больше объектов в ближнем круге, тем надежнее якорь. И носитель дара.

– Чудесно, – сказала Катерина, хотя прозвучало не совсем искренне. – Хорошо, если оно и вправду так, а если нет? И кому она там нужна будет? Ладно, явится этот... молодой княжич...

Погожин тоненько хихикнул и зажмурился, явно представляя что-то этакое.

– Я, может, с князьями дела не имела, но там ведь свои законы, обычаи... Кому нужна будет Настасья?

– Целительница с потенциально великим даром? Пусть и необученная? Боюсь, тут вопрос надо ставить иначе: князей в мирах всяко больше, чем целительниц.

– А дети? У нее ведь дети! И не думайте, что она от них откажется. Даже ради княжества...

– Если ваша сестра не отказалась от детей, чтобы выжить, – серьезно сказал Погожин, – то и ради княжества не откажется. И это поймут. Думаю, юный княжич доступно объяснит, что считает их частью семьи. Подозреваю, что Ратмар ждут большие перемены. Кстати, дети тоже одарены, сказалась близость к твари. Весьма уникальные условия.

И значит, их тоже примут, с радостью или нет. Хотя...

С упорством Матвея и его непрошибаемостью радость подданных он организует по расписанию. Но вот... Катерине-то что делать?

Додумать она не успела. За окном хлопнул выстрел, громко, заглушая рев метели, а потом раздалось отчаянное:

– Помогите! Братухе плохо!

Гремислав дышал, часто и быстро.

Глаза закрыты, но двигаются, это видно под тонкой кожей век. Ресницы вздрагивают. А губы кривятся, словно он хочет сказать что-то, но не может.

На лице – брызги чего-то красного. Кровь?

– Ты... – Матвей хватает Погожина-старшего за грудки, – ты... целитель! Исцели! Сделай что-нибудь! – И застывает.

А Погожин аккуратно высвобождается из захвата.

– Я понимаю ваше волнение, – поправляет сбившуюся одежду, – однако на будущее просил бы вас сохранять контроль над эмоциями.

Кровь. На лице кровь.

Чья?

Катерина видела себя словно со стороны. Вот склоняется. Щупает пульс. Считает, отмеряя быстрые удары сердца и впихивая цифры в жесткие рамки нормативов. Пульс, как ни странно, замедлен. И дыхание ровное, глубокое.

Конечности сгибаются. С трудом, но все же. Мышцы не сведены судорогой, скорее...

– На каталепсию похоже.

– Согласен. Так, княжич, ты тварюку-то пришиб?

Матвей отмирает и склоняет голову.

– Башку ей на хрен... А он говорил, пули не возьмут. Хорошая пуля все возьмет!

– Да-да. Особенно если светлой силой зарядить. Такое со стрелами делают, а ты вот с пулей. Прогресс в действии. С другой стороны, стрессовая ситуация часто вызывает спонтанный всплеск сил. В любом случае там надо убраться. Наночка, сходи с молодым человеком, убедись, что тварь мертва, а мы пока займемся другим княжичем.

– Он... он поправится? – В вопросе было столько надежды, что Катерине почему-то стало совестно, будто бы она виновата в случившемся.

И точно знала, что ни в чем не виновата, но совесть – такая штука... иррациональная.

– Боюсь, на этот вопрос у меня нет ответа, – Погожин посерьезнел, – а врать я не привык.

И Матвей, который прежде психовал не то что из-за отказов – из-за намека, что может пойти не по его плану, просто кивнул и отступил.

– Так, надо будет сказать, чтоб ему вручили детей. Дети, дорогая моя, имеют удивительное свойство занимать все свободное время. Причем свойство это никоим образом от количества детей не зависит. Где там мой остолоп?!

– Я не остолоп! – огрызнулся внук Погожина. – Я все слышал! И...

– И потому сейчас разбудишь детей, соберешь их и, прихватив княжича, отправишься за покупками.

– Какими?

– Какими-нибудь. Детям одежда нужна, обувь и все такое... На месте разберетесь. И сделай так, чтоб вас тут в ближайшую пару часов не было. Ясно?

Парень кивнул.

– Погоди. Сперва давай вниз его. Мало ли.

Это «мало ли» резануло по ушам, и почудилось в нем скрытое беспокойство. А еще неуверенность, даже страх. Хотя страх Катерина, пожалуй, придумала. Страшно было ей.

– Это... это ведь не каталепсия, – сказала она, когда внук Погожина и еще какой-то смутно знакомый молодой человек унесли Гремислава. – Это ведь...

– Скажем так, состояния сходные. А ведь я предупреждал... Ладно, если вытащим, потом все выскажу. Дело в том, уважаемая Екатерина Андреевна, что этот бестолковый молодой человек дважды попал под ментальное воздействие. И в первый раз оно было довольно длительным.

– Провал в памяти.

– Он самый. И разум пытался восстановиться. Он бы и восстановился через неделю-две. Или пару месяцев.

– Что та тварь сделала?

– Полагаю, осознав, что попалась, ударила. Жорники сами по себе неплохие менталисты. Действуют грубо, а тут и вовсе прямым ударом. А это как пальцами в свежую рану. И теперь его разум расколот.

– Но должен же быть способ!..

Молчание было ответом.

– Если бы все, вы бы...

– Успокойтесь, – сказал Погожин таким тоном, что Катерина и вправду успокоилась.

Правильно. Что это она. Паника еще никому и никогда не помогала.

И надо взять себя в руки. Выдохнуть. Унять дрожь.

– Способ, скажем так... С точки зрения физической он вполне здоров. И я прослежу, чтобы здоровью его ничего не угрожало.

– Но?..

– Но без помощи это будет просто существование телесной оболочки. Весьма нужной, поскольку разорванная между близнецами связь восстанавливается, а повторный обрыв ее скажется на здоровье другого княжича...

– А оно вас волнует?

– Не только меня.

Да, тоже правда.

Успокаивать других куда проще, чем успокаиваться самой. Катерина старается, старается, а оно все никак.

– Разум, к сожалению, мне не подвластен. Я могу стабилизировать работу функционально, но то, что происходит внутри...

– А кто может?

Погожин вытащил из кармана белый платок и протянул. И только тогда Катерина поняла, что руки у нее в крови. В засыхающей, какой-то черно-бурой крови.

– Вы, – сказал целитель. – Вы можете.

Нет. Это... это шутка?

Или нет?

Подвал здешний на подвал не похож. Если не брать в расчет отсутствующие окна – вполне уютная палата. Белые стены, кровати. На одной спящей красавицей застыла Настя, и Катерина подошла к этой кровати, чтобы убедиться, что сестра жива. Спит.

Просто спит.

Щеки порозовели, да и вид не столь изможденный. Усталый пока, но эту усталость за три дня не вывести. Вот она удивится-то, проснувшись. Муж-нежить, жених-княжич... и целители, магия и прочее. Поневоле начинаешь завидовать. Катерина бы тоже уснула, но нельзя.

– Ваш мир, как мне кажется, довольно уникален. – Голос Погожина мешает думать. – С одной стороны, магии нет. С другой... ваша подруга оказалась некромантом. Сестра – целителем. Дети... еще преподнесут сюрпризы. Так что ваш ментальный дар смотрится вполне уместно.

У нее? Дар?

Катерина не чувствует.

– Конечно, я не уверен, хотя... скажем так, вы довольно легко находите общий язык с пациентами. И проблемы их вам ясны. Вы просто привыкли, что так оно было всегда.

Да. Наверное. Ей говорили, что у нее талант, что людей она чувствует отменно.

А она их и вправду чувствовала. Как-то вот... нутром, что ли? Может, поэтому ей Настасьин жених сразу не понравился? Поняла, что он не человек? Только понимание внутреннее не сумело убедить разум.

Разум логичен. Он в магию не верит.

Не верил. Без доказательств. А теперь? Просто принял очередной факт.

– Кроме того, вы вполне спокойно находились в присутствии некроманта. Причем, замечу, нестабильного.

– И что?

– Скажем так, темная сила в большинстве своем отталкивает. Обычные люди некромантов сторонятся. Мягко говоря. Рядом с ними комфортно таким же некромантам или магам смерти, ну еще проклятийникам. В случае с княжичем весь негатив нивелирует их связь, а вы... Люди с ментальным даром находятся как бы в стороне, их дар защищает разум от любого воздействия. Кстати, поэтому вы и не прониклись к жорнику симпатией. Он явно пытался, это обычно для подобных тварей – внушать к себе любовь всем, до кого дотянутся. И не будь у вас дара... – Погожин развел руками.

А кровь с лица Гремислава не вытерли. Он лежит. Прямой. Бледный. И кровь эта. Длинные волосы растрепались, седина видна. Сколько же ее... А ведь он не старый, ненамного старше Катерины. Она же себя старой не чувствует.

– Он... знал? Тварь?

– Тварь? Возможно, догадывался, что у вас какой-то дар, мешающий воздействию, и благоразумно держался подальше. – И сестру держал. – Радуйтесь. В ином случае вас бы уже сожрали.

Радоваться не получалось.

Зато у Катерины есть платок. И она снова впадает в какое-то оцепеневшее состояние, в котором все воспринимается очень отстраненно, и сосредотачивается на том, чтобы стереть кровавые пятна с лица.

– Ваш дар позволит заглянуть в его разум. И помочь. При небольшом разломе он сможет выбраться, но нужно помочь. Подсказать, что из видимого им реально.

– Но если я... А если кого-то другого! – приходит спасительная мысль. – Должны же быть другие менталисты, опытные.

– Должны. И есть. Однако их мало. А ждать, пока кто-то освободится, нельзя. Чем больше проходит времени, тем выше вероятность, что он просто не вернется. Трещина будет расти, разум – рассыпаться. Вы должны знать, что это опасно. В чужом разуме легко заблудиться.

– Я знаю. – Катерина присела рядом и взяла за руку.

– Если вы откажетесь, вас поймут.

– Нет.

Как можно? Он ведь Настю спас... и детей. И в остальном он... интересный. Забавный. И строгий. Пожалуй, ей давно никто так не нравился. А в ее возрасте перспективными ухажерами не разбрасываются. Тем паче княжеских кровей...

– Что делать? – спросила она, чувствуя острое желание лечь рядом.

– Попытайтесь нащупать нить его разума. А дальше... следуйте своему чутью.

Отличная инструкция! С ней точно выйдет все, как надо...

Додумать Катерина не успела, ухнув в никуда, как в знаменитую кроличью нору.

Часть 7. Осколки памяти

Ужин. Тот, на террасе...

Чепчик, ленты и все такое. Чай горячий. Небо наливается теменью, а значит, гроза скоро. И барыня первой чувствует ее.

– Ох ты, годы мои, годы... – Она принимает шаль из рук дворовой девки и накидывает на плечи. – Хорошо ночью тряхнет, попомните мои слова.

– Ах, матушка, – сразу подрываются жених с невестою, – вам тогда в дом надобно, отдыхать.

И кружатся, кружатся девки, которых набегает со всех сторон-то. Они и помогают барыне подняться. Она уходит, сопровождаемая купцом, ведя с ним беседу разлюбезную. И Гремислав почему-то не может отвести взгляда, будто что-то тревожит его в благостной этой картине.

Хотя... Купец жив. И только посмеялся, услышав, что жена ищет.

– Вечно она выдумает! Наслушается сказок и начинает переживать. Вот говорил же, что ее бабок разгоню. Теперь точно разгоню! Нет бы про хорошее чего рассказывали, а они все страхи один другого жутчее.

Звучало правдоподобно. И Гремиславу еще подумалось, что такое тоже случается. А может, не в страхах дело, а в подозрениях почтенной купчихи, что муж ее загулял, бывает и это.

Главное, цел. Жив.

И дочь его жива. Держит жениха за руку, робко так, изредка позволяя себе взглянуть. И краснеет от стыда и собственной смелости. А тот смотрит покровительственно.

Только...

– Вам во флигелечке постелем, – спешит сказать жених. – Уж извините, иных гостевых покоев не осталось, но на отшибе даже спокойней, чем в доме. Никто не потревожит. – И Гремислав соглашается.

Он собирался уехать еще затемно, едва убедившись, что и купец, и дочь его, и прочие вполне себе живы. И деревня на месте. И в доме светло и чисто.

Не было признаков. Не было. И он бы уехал.

Но это затянувшееся чаепитие... И гроза, накатившая внезапно, как оно бывает с грозами.

– Я покажу, если позволишь. – Купеческая дочь машет рукой, и на взмах этот к ней устремляются дворовые девки.

И Гремиславу еще думается, что строга барыня, если так дело поставила, что дворня и чужакам услужить спешит.

Стоп...

В дом его не пустили. И во флигель вели кружным путем.

Знала тварь, что в доме он бы почуял, насторожился. Ароматными травами смрад нежити не перебить. А флигель долго пустым стоял. В нем убрались и полы вымыли с душистым уксусом, а на столе восточные свечи расставили – он еще подумал, зачем на случайного гостя тратятся?

Грозу слышал. И заснуть пытался, но сон не шел – неспокойно было. Дар оказался умнее хозяина. И гроза еще. Потом...

Голова болит. Надо... надо выбираться.

Тварь ударила. Не та, не кукольник... Кто ждал кукольника в таком тихом месте? И главное, признаков не было. Не было признаков...

Скрип. И дверь приотворяется.

– Помоги, – шепчет замерший на пороге. – Помоги мне...

На девице белая рубашка в пол, полупрозрачная, не скрывающая очертаний сдобного тела.

– Что случилось? – Рука сама тянется к клинку.

– Ты должен мне помочь. Спасти. – Девица переступает порог. Это ложь, что нежить неспособна войти без приглашения. Еще как способна! – Она меня погубит! Я знаю... Папенька слушать не желает, но я-то знаю: они с сыночком сговорились, папенька уедет, а я останусь. – Она подходит ближе, ближе, и от нее остро пахнет теми же восточными притираниями. Теплые руки ложатся на плечи. – Они мою кровь выпьют, эта упырица и сынок ее. Всю до капельки. Я узнала их тайну, – шепчет она губы в губы, и с дыханием ее приходит осознание. – Хочешь, покажу?

– Хочу. – Гремислав вбивает клинок в живот.

Как той твари... Другой твари.

И голова снова отзывается болью. Боль хватает судорогой за руку, сводит пальцы, и нож в них застревает намертво.

Девица же оседает без звука, тяжелое грузное тело стремительно меняется прямо на глазах, становясь шире, больше, весомее. Девичий стан расплывается, волосы становятся короче... на мгновение всего.

На одно лишь мгновение, потому что в следующее девица становится снова собою, правда, более тощей, иссохшей даже. А в голове звучит:

– Не угадал, некромант...

...Не угадал.

Не...

– Гремислав! – Крик пробивается сквозь смех твари, который, смешавшись с ревом ветра и громыханием там, снаружи, лишает разума. – Гремислав, ты меня слышишь?

– Слышу.

Надо обернуться.

– Это не настоящее... этого нет.

Нет?

Есть. Девушка, что растянулась у ног его, руками зажимающая живот. И темные потеки крови сквозь пальцы. А тут же тонкий бабий крик:

– Убийца! Он убийца! – верещит почтенная барыня, обеими руками хватаясь за грудь. – Убийца! Снасильничал! – И взмахивает руками.

И широкие рукава ее ночного халата расправляются атласными крылами. А Гремислав оглядывается. Где он? Как он... как он тут?.. Это другая комната. Девичья явно. Высокая кровать с резными столбиками. Бархатный балдахин прихвачен лентами. На полу – ковер восточный, а на нем – девушка в разодранной рубахе. Ее нагота бросается в глаза, она какая-то бесстыдная...

Это не он. Не он.

Он не мог...

Клинок перерезает горло старухе, и та захлебывается клекотом, а потом падает. И сын ее, спросонья растерянный, теплый, тоже падает... И тварь хохочет: Гремислав убил!

Убил... или ошибся? Неужели он ошибся и не было никакого кукольника?

Тьма бывает разной... Экспертиза на пожарище – не самая точная вещь. А могли и нарочно исказить данные. Пожалеть, прикрыть... Случалось подобное, пусть и не с Гремиславом.

– Тише, – говорят ему, и теплые руки касаются плеч. – Не пытайся идти напролом. Только все перемешается.

Люди бегут. Их надо остановить...

Но вилы пробивают одежду и бок, и боль затапливает сознание. И смех в голове смолкает. И...

– Навязанные воспоминания тем и опасны, что со временем их тяжело отличить от настоящих. – Рядом появляется женщина, которой в этом мире быть не могло.

– Я не хотел, не хотел... Я не знаю, как это получилось...

– Никак. – Она смотрит без жалости. – Сделай вдох и выдох. Здесь ты не дышишь, это сфера разума, как понимаю... Всегда мечтала заглянуть в чью-то голову. Дурные мечты имеют обыкновение сбываться. Но ты дыши, физиология очень даже влияет. Будем разбираться.

– Я убил.

– Или тварь тебе подарочек оставила. Прощальный.

– Я...

Рука закрыла рот.

– Сначала. Я видела. Нужно отделить одно от другого. Если подарок навязанный...

...Поет. Кто-то поет. Так знакомо и нежно, почти как мама. Мама пела колыбельную, но всегда отворачивалась, пряча слезы.

Теперь она обрадуется. Или...

– Если сразу поверишь, что ты убийца, мы ничего не сделаем, – жестко говорит Катерина.

– Пение... пение в голове.

– Хорошо. Разум – такая штука... он не любит вмешательства. И будет защищаться. Ясно?

Да. Наверное.

– Как разобраться? – Гремислав задает вопрос – правильный ли.

– Искать.

– Что?

– Несостыковки. Она пришла к тебе? Или ты к ней?

– Она... ко мне.

– Тогда как вы оказались в ее комнате? – Песня звучит громче, словно желает оборвать этот слишком опасный разговор. – Ты знал, где ее комната? – Катерина не отстает.

– Нет.

– Ты был в доме?

– Нет. Меня встретили. На дороге, за деревней. Проводили. К дому и проводили. Там чай. На террасе. Разговор. Потом гроза... грозы там злые. Мне предложили остаться. Это по правилам гостеприимства. Я согласился. – Если проговаривать вслух, становится легче. – Отвели во флигель. Странно...

– Что странно?

– Слуги. Служанки. Они живые. Много. Даже матерый кукольник не способен управлять сразу таким количеством людей. Но странно не это. Они слушались не только барыню, но и девушку.

– Ту самую?

– Да. Обычно к чужим относятся с подозрением. Нет, пожелания гостей исполнят, но не так, не с такой готовностью. Не с таким... – Он замер.

– Страхом?

Откуда это? Мама... У нее ведь сын, у барыни.

– Не спеши. – Катерина рядом. – Сын. Что он говорил?

– Почти ничего...

Шепот. Слабый, отчаянный.

Голосов слишком много. И воспоминаний тоже. Они как карты в руках шулера. И которым верить?

Надо... с самого начала.

Так. Деревня. Встреча. Чаепитие. Флигель. В него ведут дворовые девки. Запах... свежие травы по углам. И свечи. Свечи горят давно, и терпкий аромат их успел наполнить флигелек. Вода. Воду приносят те же дворовые девки, которые старательно отводят взгляд. Чистое белье...

Стук в дверь.

– Матушка послала поглядеть, все ли хорошо, – говорит девушка, разглядывая Гремислава с неприличным интересом.

А жених ее, несмотря на стать, держится позади, подобен тени.

– Спасибо. Все хорошо.

– Тогда и славно. Крышу тут недавно подновляли...

Откуда ей известно?

Она проходит в комнату совершенно по-хозяйски и морщится, видя мятое полотенце.

– Я ж сказала им свежие принесть...

Полотенца были чисты, но... запах.

И память снова зацепилась. И за него, и за гнев, исказивший красивое лицо.

– Вот поганки! – Подхватив несчастное полотенце, девушка уходит.

А молодой жених остается. Он вдруг поднимает голову и шепчет одними губами:

– Помогите...

Это настоящее? А то, где он...

Дальше.

Дальше туман. И ночь. Гроза. Было? Окно приоткрыто. Гремислав любит грозу, потому что нечисть большей частью как раз ее сторонится.

Скрип. Стук.

Фигура в белой рубахе, тонкие руки на шее. Голос. Запах...

Он чует его слишком поздно и пытается отстраниться, но не может отвести взгляда, а она открывает рот.

– Идем, – говорит, беря за руку. – Идем со мной...

И Гремислав идет. Дорога.

Едкая вонь твари, пропитавшая все-то, включая доски. И ощущение беспомощности.

– Мама, он пытается вырваться!

– Я же говорила, сильный. Ничего, сейчас уснет.

Гремислав не собирается засыпать.

– Помогай! – Резкий окрик.

И боль.

Удар? Кто?

– Помоги... – шепот в ухе – голос мужской.

Его подхватывают, как-то так толкнув, что он падает на пол. Неудачно, и рука оказывается под телом.

– Смотри, что делаешь! Туда тащи... Да бери ты за ноги! – Раздражение. И тут же: – А ты пой давай. Садись рядом и пой.

– Гремит.

– И что? Погремит и перестанет.

– Я не могу сосредоточиться!

– А ты смоги. Когда еще такая удача выпадет! В нем же силы – не на одно яйцо хватит! Повезло... Мне-то годами копить пришлось, собирать по капельке... Да раздень ты его!

– П-пуговицы тугие, – запинаясь, произносит мужской голос.

– Вот остолоп! Пой давай, не молчи.

И снова раздается пение, только теперь в нем нет ничего приятного. Хриплый скребущий звук ввинчивается в голову, над Гремиславом склоняется человек, и тут же в плечо втыкается игла.

– Слушай, она вышла... Шанс будет, но только один. – Шепот пробивается сквозь пение, а под руку подсовывают что-то... рукоять?

Пальцы сами сжимаются, их и вправду словно судорогой сводит.

– Она должна с тобой... спариться. Потом сожрет.

– Что ты там возишься? – Этот голос теперь отличен от прочих, и Гремислав цепляется за него. – Вот же дал...

– Маменька, а можно я потом и его? А то надоел, спасу нет...

– Нет, он нам нужен. Другим разом. И так этого искать станут.

Станут...

Вторая игла впивается в мышцы, окончательно приводя в сознание.

– А ты пой, доченька, пой. Слушает?

– Не могу понять, он будто спит или нет. – Пение обрывается, и этой малости хватает, чтобы окончательно очнуться. – Ты его слишком сильно по голове двинул!

– Я сделал, как вы велели.

– Криворукий урод!

Именно в этот момент Гремислав и осознает, что попал. И насколько попал. Кукольник. И не один. Эти твари никогда не водились стаями, а тут поди ж ты, две сразу.

И человек.

А у него лишь нож да собственная сила.

– Пой, не отвлекайся! А ты поди прочь. Девок поваляй, что ли, или еще чем займись. Да, с девками чего-то делать надобно, а то в деревне народцу убывает... – Странно было слышать от твари беспокойство. – Надо будет Федорычу выговорить, а то моду взяли – порожними ходить. Кто плодиться будет? – И разговоры такие, будто о скотине.

Дышать. И блок возвести, но такой, чтоб тварь не почуяла до срока. Гремислав уже понял, что будет дальше, и надо было лишь дождаться.

– Пой, – велит старшая, и та, вторая, которой быть не должно бы, потому как не заботятся твари о потомстве своем, подчиняется.

Но теперь Гремислав спокойно воспринимает ее скрип. И даже выдерживает, когда тяжелое, такое человеческое тело громоздится на него. У него и тошноту смирить получается.

Тварь же наклоняется. Низко. И еще ниже.

Сует пальцы в рот Гремислава, пытаясь раздвинуть челюсти, поскуливая от радостного предвкушения. Из приоткрытого рта ее на лицо капает горячая слюна.

Бьет Гремислав без замаха, но клинок легко проникает в тело, пробивая вспухший живот, в котором скрыто пока неоплодотворенное яйцо. Если у них выйдет, уже завтра это яйцо срыгнут в рот Гремиславу, чтобы даром и плотью питал он молодого кукольника. И ужас придает сил.

Тварь даже не понимает в первое мгновение, как не понимает и та, другая...

А потом раздается крик. Истошный визг, от которого в голове что-то лопается, но Гремислав успевает ударить еще раз, и лезвие клинка входит в ухо кукольника. Он чувствует, как хрустит, ломается тонкая кость, а свернутая жгутом сила расправляется, вливаясь в пролом, выжигая тварь изнутри.

Визг обрывается и сменяется хрипом.

– Т-ты... – Мало человеческого осталось в этом звуке, как и в той твари, что, чуть покачиваясь, стояла у двери. Белая ночная рубаха не скрывала ее наготы, мягкие складки тела наплывали одна на другую. Левое плечо поднялось выше правого, вывернулась рука. – Т-ты...

Гремислав понял, что не успеет добраться. Просто не успеет. И, схватив клинок, швырнул, не целясь, движимый одним желанием – достать. Если не убить, то ранить. Так, чтоб выглянула наружу, чтобы не оставила сомнений...

Придут другие.

Клинок вошел чуть пониже ключицы всего наполовину. Значит, не вышло. Одну убрал – уже хорошо, а со второй... его будут искать. След надо оставить.

– Я тебя сожру, ублюдок, – тварь растянула губы, а потом встряхнулась, скидывая одно обличье, принимая истинное, – я тебя...

Гремислав ударил чистой силой, какая только оставалась. До клинка бы добраться, но тварь, вставшая на четвереньки, была быстра. Она вдруг оказалась рядом, и пальцы ее впились в щеки, почти прорвав кожу.

– Что ты натворил, что натворил... – повторяла, пытаясь уловить взгляд, а Гремислав учуял запах крови.

У тварей она тоже пахнет.

И осталось лишь малость: дотянуться. До клинка.

– Не с-справишься, с-сволочь... – зашипела она в лицо и перехватила за горло, медленно сжимая и вглядываясь в глаза, а потому и не заметила приоткрывшуюся дверь.

Он вошел тихо, очень тихо.

С мечом в одной руке и кочергою в другой.

– Сама ты... с-сука с-старая, – выдавил Гремислав.

Только бы пол не скрипнул. Только бы...

Меч вошел в спину, перебив хребет, и тварь дернулась, на миг ослабив хватку. Этого мгновения хватило, чтобы Гремислав дотянулся до клинка.

А она, вдруг отстранившись, обернулась и выкинула руку, когтями пробивая тонкую кожу на горле парня. А ведь он был еще совсем мальчишкой, красивым, как с картинки...

Кочерга со звоном упала на пол, хлынула кровь.

Гремислав же, чувствуя, что опаздывает, рывком выдрал нож и вогнал в голову, прямо за повернутым к нему ухом.

Все-таки она была сильной. Древней. И потому, оскалившись, просипела:

– С-сволочь... П-получи п-подарочек...

И мир крутанулся перед глазами.

Катерина вернулась в реальность резко: раз – и тут.

Она точно знала, где находится: в подвале странного дома, похожем на больничную палату. Лежит на кровати и дышит. И пошевелиться может, если захочет. Но она хотела не шевелиться, а просто лежать и дышать. Ровно. Глубоко.

Что и делала. Вдох. Выдох...

И то, что она видела там, не выдумка. Это было. Где-то в другом мире, где герои не носят кольчуг, а твари притворяются людьми. Хотя твари всегда притворяются людьми, просто некоторые еще и обличья менять умеют.

Так. Если она здесь, то у нее... получилось?

Надо глаза открыть.

– Кать, я знаю, что ты не спишь, – сказал такой знакомый, такой родной голос.

– Настя...

Ради этого глаза определенно стоило открыть.

– Ты как?

Яркий свет неприятен. И голова чуть побаливает, но не сказать, чтоб вовсе уж невыносимо. Как раз вполне выносимо. Главное, Настя. Сидит. Улыбается. На ней новый свитер, объемный и пушистый, а на лице нет прежнего загнанного выражения.

– Хорошо, наверное. Пока не очень поняла, честно говоря. Все такое... Последние годы как в тумане. Но говорят, это нормально. Что... они влияют. Твари.

– Влияют, – согласилась Катерина. – А Гремислав...

– Еще утром очнулся. А до этого тоже спал. Вы оба спали. Это страшно, но я чувствовала, что в какой-то момент все изменилось и сон стал просто сном. А я, оказывается, целитель, представляешь?

– Не очень.

– Я тоже. Но я и вправду чувствую... Между прочим, у тебя гастрит! И такой, что изменения в слизистых уже начались. До язвы – один шаг!

– У меня сестра-целитель, – Катерина попыталась сесть, – мне ли язвы бояться... А долго... давно спим?

– Третий день. Если считать от того, как меня разбудили. Сказали, что с тобой надо говорить, что тебе тоже нужен якорь. Я и говорила. И Надюша. И Матвей...

Настя покраснела.

– Он тебя еще не замучил?

– Что ты, он такой... заботливый. Хотя это порой пугает. – Только это?! – Но он хороший. Дети его обожают... Знаешь, они мне сказали, что он их настоящий отец. Что тот, другой, просто украл их. Это же бред, но они в него верят. А главное, он подтвердил, что так и есть.

– Пусть верят. – Катерина потрогала голову. – Пусть лучше верят, что их украли, чем что их папашей была нелюдь, которая их же собиралась сожрать. Только ты не спеши, ясно? Никто не заставляет тебя выходить за Матвея замуж. Более того, я настоятельно рекомендовала бы не спешить.

– Да, он тоже говорит, что готов подождать.

Катерина все-таки села. Боль прошла, голова слегка кружилась, но терпимо.

– Неужели?..

– Недели две. – Настя хихикнула. – Смешной...

Обхохочешься...

– Насть, я серьезно. У тебя были непростые... отношения.

– С нежитью, которая едва не сожрала меня, а потом детей? Я это понимаю. И такое чувство, что я... я знала. Всегда. Только пряталась от знания. А еще я знаю, что ты скажешь. Что мне надо пережить негативный опыт. Разобраться в себе. Не принимать чувство благодарности за любовь.

– Я такая занудная?

– Иногда. Если бы ты знала, как я по тебе соскучилась!

– И я...

Главное, когда обнимаешься, – не разреветься. Получается так себе... Ну тогда хотя бы если и реветь хором, то недолго.

Гремислав появился позже.

Не то чтобы этой встречи Катерина ждала со страхом, или с надеждой, или с другим каким чувством, но ждала. Себя анализировать сложно и лень.

Просто умылась, причесалась.

Оделась – Настасья принесла штаны и такой же пушистый невесомый свитер, от которого стоило бы гордо отказаться, но отказываться не хотелось. Если что, пусть из гонорара стоимость вычтут.

Катерина надеялась, что гонорара хватит.

– Доброго утра. – Гремислав чуть склонил голову.

– А утро?

– Полшестого.

– Кажется, я потеряла чувство времени. – Выглядел он... да обычно выглядел. Знакомо даже. – Но это вернется, – поспешила заверить Катерина. – Рада, что ты в порядке.

– Благодаря вам.

– Тебе.

– Тебе, – согласился он. – Я, честно говоря, не справился бы.

– Думал, что убил ту девушку?

– Ни в одной хронике не упоминалось, что эти твари могут жить парами. Наоборот. Кукольники из числа тех, кто не терпит конкуренции. И свой... приплод они изгоняют, чтобы не сожрать. И с людьми, конечно, взаимодействуют, прячутся, но вот чтобы так... – Он покачал головой. – Я теперь многое вспомнил.

И надо полагать, не из числа приятного.

– Расскажешь? Только давай не здесь. Если не помешаем спать, я бы выбралась из этой палаты. Терпеть не могу больницы.

– Я тоже. – Гремислав подал руку. – Всю ночь снег сыпал. Там красиво.

И вправду красиво.

Темное-темное небо. Фонари как желтые шарики на привязи. Снег искрится, переливается, слепит, но смотреть на него все одно хочется. А еще он хрустит под ногами.

– Далеко уходить не стоит. Ты много сил потратила.

– Что произошло? Дальше? После того, как ты ее убил?

– Дальше? Дальше я выбрался из комнаты. И из поместья тоже. Оставаться было опасно. Кукольник держит близкий круг под плотным контролем, и обрыв связи может спровоцировать людей. Я и поехал за помощью, старосту вызвал. Рассказал ему как есть. Голова еще болела. Честно говоря, я думал, что все. Чудом, но вытянул. До людей же добрался. Они должны были сообщить. И помощь оказать.

– А они?

– А они испугались. Староста сказал, что к знахарке меня отведет. Видел, что я еле-еле на ногах держусь. И в спину ударил вилами. Будь я в полной силе, не рискнул бы, а тут... И велел своему сыну на болото меня...

– Зачем?

– Суеверие есть такое: если некроманта убить, он за тобой с того света вернется и отомстит. А если в болото, то это не убийство, это сам захлебнулся. – М-да, извилистая человеческая логика. – Сам отправился дом зачистить, спалить все. Он давно дела вел от имени барыни, и, как я понял, очень даже неплохо.

– А ты лишил его крыши, как выразился бы твой брат.

– Это да. Иногда я его не очень хорошо понимаю, – признал Гремислав. – Кроме того, в усадьбе хватало ценностей. Их бы конфисковали. Возможно, дело не только в ценностях, он о тетрадях каких-то упоминал. Записи, наверное. – Гремислав поймал снежинку, которая растаяла на пальцах. – Если бы кто-то заподозрил, что он начал добровольно с тварью сотрудничать, ему плохо пришлось бы. В общем, мне повезло. Суеверие это. И сын его побоялся ночью после грозы далеко идти, на краю болота бросил. В лесу хватает и зверья, и не только, много кто человечиной не побрезгует. Так что потом сказали бы, что умер... шел от усадьбы, заблудился и умер.

Вполне логичная версия...

– А ты выжил.

– Да.

– Только память потерял.

– Верно.

– И отчасти у них ведь получилось.

– Отчасти... Некроманты порой впадают в безумие. Вот в гильдии и побоялись, что было что-то такое... Когда же я вспоминать начал, и сам стал сомневаться. Когда ты видишь раз за разом мертвую девицу и кто-то кричит, что ты убийца, поневоле начинаешь думать, что и вправду убил.

– Ты поэтому и домой не вернулся?

– Да. Страшно было. Часто срываются на тех, кто близок... Опасно. Для них.

– И что ты собирался делать?

– Честно? Я понятия не имел, что делать. Знаю, что многие предпочли бы умереть. Есть способы, чтобы и с пользой, и наверняка. А мне и это нельзя. Связь... пока она существовала, я знал, что брат жив. И что у него есть силы жить. И значит, дома тоже все как-то в равновесии. Мальчишку жаль.

– Того, который тебе помог? Кто он?

– Для всех он – сын твари. Но на деле... возможно, она родила его до того, как стала кукольником. Или подобрала... Кукольник – тварь статичная. Если уж обживается, то будет цепляться до последнего. А иногда возникает нужда в город выехать. В банк ли, в управу. Дворянские собрания опять же присутствия требуют. И в целом связи с соседями, с торговцами. Вот и держала при себе. В мозги, думаю, не лезла, чтобы не превратить в марионетку, тогда бы пользы от него не было, заодно и девицу нашла. Собрала достаточно жизней и сил, чтобы пробудить в ней вторую тварь...

– А третью собирались... в тебе?

– Именно.

Катерину замутило.

– Как ты при такой работе вообще не свихнулся...

– На самом деле это сложно, – Гремислав не стал отшучиваться, – и многие не справляются. Им тоже не помешала бы помощь хорошего специалиста.

– Ты на что намекаешь?

– Менталисты не любят работать с некромантами, да вовсе с теми, чья сила исходит от смерти. И если бы ты рискнула, думаю, к тебе многие захотели бы обратиться.

Психиатр для некромантов. Охренеть.

Хотя...

– Я многого не знаю. О вашем мире...

– Мирах. Их множество.

– Тем более.

– Это поправимо. И никто не заставляет, просто... мне, наверное, не хочется расставаться с тобой. – Признание далось Гремиславу с трудом.

А Катерина почувствовала, что краснеет. Как девчонка. Как шестнадцатилетняя девчонка, которая вдруг влюбилась в хулигана с соседнего подъезда.

Хотя не тянет Гремислав на хулигана.

– Я понимаю, что это выглядит не совсем правильно. И что твои способности позволяют тебе сделать куда более удачный выбор. И что ты вовсе не обязана его делать...

– Знаешь, – Катерина поежилась, потому как ветер пробирался и под куртку, и под свитер, – мне сестра сказала, что я довольно занудна. Если так, кажется, мы друг другу вполне подходим.

– То есть ты согласишься стать моей женой?

– Вот... вот не настолько быстро!

Потому что Катерине все-таки уже не шестнадцать. Далеко не шестнадцать. Нет, по-хорошему ее «не-шестнадцать» – как раз веский аргумент поторопиться. Тем более княжич. И собой хорош.

И... и нравится ведь, зараза этакая.

– Братуха! – донеслось от дома, раскалывая сонную тишину. – Ну ты до основного-то дошел или еще телишься? Катерина Андреевна! Берите! Он хороший, зуб даю! – Матвей шел, и снег оседал на массивных плечах его. – И вообще... Оно ж козырно выйдет! Я на Настеньке женюсь, а Гремлин...

– Я не Гремлин!

– Славкой быть ему тоже не нравится. Короч, вы, конечно, думайте себе, да только не сильно долго, а то ж он изведется весь. И вообще ехать надо!

– Куда?

Матвей закинул руку на шею Гремиславу, и Катерина вновь поразилась тому, до чего они похожи. Несмотря ни на что – похожи.

– Так это... домой. Что-то мне неспокойно, – доверительно произнес Матвей, – как под сердцем давит. И нестерпимо хочется кому-нибудь рожу набить. А это верная примета, что где-то задница. Короч, Катерина Андреевна, собирайтесь...

– Может, не стоит...

– Настеньку я тут одну не оставлю. А вы ж ее тоже не отпустите. А чемоданы мы еще вчера сложили.

– У меня квартира! И цветы поливать надо.

– Ключи я уже соседке вашей передал. Приглядит за кактусами... тем более они у вас искусственные. Не, я серьезно, – с Матвея сползло шутовское выражение, – прям давит оно. Если что, я и один могу. А ты тут разбирайся...

И Катерина ничуть не удивилась, когда Гремислав ответил:

– Нет. Вместе.

И как-то прозвучало так, что Катерина невольно кивнула.

Замуж она пока не соглашалась, но... Почему бы не посмотреть, как в других мирах люди живут? В отпуске она уж лет пять не была...

Вместо эпилога

Загудел, завыл по-над дворцовою площадью рог, и, отзываясь на голос его, дружно ударили колокола. Звонкая медь расколола морозный воздух и смешалась с разноцветными бликами, что легли на первый снег. Впрочем, недолго ему оставаться нетронутым.

– Вы же сами понимаете, княгиня. – Голос Святовита отвлек от окна, тем паче все одно не разглядеть, что там. Морозы в этом году на диво свирепые, вот и затянули, забрали стекла даже не узорами, просто толстою сизой пеленой льда. – Это единственный выход.

– Мой муж жив.

– Пока еще. Мой брат силен...

Это было сказано с легким удивлением, будто до сих пор не верил Святовит, что князь Ратмара продержится еще день.

Или два. И три.

– ...Но и его силы не бесконечны. Более того, взваленная им на себя ноша истощает эти силы.

– Мой сын... прислал известие.

И оно заставило Святовита торопиться. Иначе он бы дождался смерти. Еще день-другой, или седмица, или даже месяц – так ли важно, когда уверен, что трон все одно будет твоим.

И не был Святовит братом. Родней – да, дальнею, по материнской линии, но сам себя назначил ближним родичем. И сам же, пользуясь слабостью, возвысился.

– Да, я читал. И не только я. Но, во-первых, ваш сын мог ошибиться. Как узнать того, кого он не видел с юных лет? Во-вторых, даже если это не ошибка, разве примет его этот мир? Чужака, выросшего в ином? И ничего-то не знающего ни про наши законы, ни про наши обычаи... – Он еще уговаривал, но глаза нехорошо блеснули. Да и рука легла на рукоять меча превыразительно. – Подумайте, – продолжил, отступая к двери. – Если не о себе и муже, то хотя бы о дочерях.

За дверью – стража.

Ныне вон аж четверо. Сперва-то двоих приставили. Очень уж обеспокоен был Святовит. Вон и на границе неспокойно ныне. Столь неспокойно, что Дубыне с сотнею своей отбыть пришлось. И лезет теперь в голову мысль, не сговорились ли... Дубыня-то старый мужа друг, верный соратник и рука правая. Мог ли?

И верить не хочется.

И перебирается в памяти последнее собрание людей думных, на котором про границу кричали, про болота клятые да войска ляшские, что те только и ждут, чтоб войной пойти.

– Угрожаешь? – Она глянула прямо и строго, пусть сердце и сжалось, потому что страшно.

И не за мужа и себя, за себя она давно уж отбоялась, а за детей.

И за тех, взрослых. До чего же невовремя Гремислав отбыл! Несчастье это опять же.

И письмо последнее, краткое такое, но дающее надежду. Ей, но не тому, у кого свои планы. С него станется и меч в руки взять.

– Сам-то не боишься? Он ведь вернется.

– Гремислав? – Святовит к окошку подошел и выглянул. – Это вряд ли... Поспрашивал я тут людей знающих. С головою у него беда, память потерямши, а то и разум. С некромантами случается. Так что как бы самому ему в Тихую обитель не уйти. А второго, чужака, который силы не ведает, что толку бояться? Так что, княгиня, решай... вона, люд уже собрался. Выходишь аль нет?

– А если нет?

– Если нет... Скажем, что супруг твой преставился, а ты с горя за ним воспоследовала. Что до дочек твоих, то не бойся, мы не звери. Вырастим. Мужей подберем, все чин по чину. Но можно и иначе. Скажешь слово – и не будем держать. И отбудешь в обитель какую. Будешь жить себе тихо, растить детишек и радоваться. Я умею дружить...

И все-таки боится.

Что бы ни говорил – боится. Иначе не растекался бы мыслею по древу, а удавил бы. Или как там принято? А он песни поет.

– Хорошо, – княгиня склонила голову, – будь по-твоему. Только тяжек венец княжеский, удержишь ли, Святовитушка?

– Да уж постараюсь...

На площади и вправду было людно, аж в глазах рябило. Ишь ты, сколько... Шимонины все-то явились, и не только мужики, но и жены в полном убранстве, будто не слово слушать, а на казнь. Встали справа. Рядом с ними – Турухтановы, те в яркой парче да атласе, плечо к плечу, клинок к клинку. Чужаки в этом мире, но поди ж ты, обжились, прижились. Родными стали.

И теперь вот... А ведь готовы. Эти будут верны клятве до последнего. И в глазах видно, что ждут. Слова ли, знака... хоть чего. Главное, чтоб подала. Тогда и выхватят они клинки, взметнут над головою и начнут сечу.

Без сомнений.

Без...

Головневы с ними. Серпуховы. Югаревы... Много, много тех, кто остался верен клятве и князю. И оттого сердце в груди ломит, вновь оживают сомнения. А не сказать ли это самое слово? Не попросить ли помощи, заступы?

Только по другую сторону тоже собралось изрядно. Мамонтов стоит скалою в парчовой шубе, и сыновья его тут, все семеро, пусть хмурые и по лицам не понять, довольны ли батюшкиным выбором, но подчинятся. А дальше – Гирьятовы и Шершовы. Те всегда-то метались, искали, где кусок сытней и власть милей. Выбрали, выходит... И драгоценный Францишек Стшетски тут же, выделяется худобою и черным цветом кафтана, только кружевной воротник шею хомутом обнимает, по последней моде. Бриттские купцы тут же, пусть и второю когортой, но наемников с собою привели.

Как же... младшие родичи. Рожи разбойные и при оружии, хотя ж запрещено.

Нет, будь тут Дубыня с дружиною или Гремислав, не рискнули бы. А теперь...

– Горе случилось, – вышел на помост Святовит и голову опустил, – беда великая к землям нашим подобралась, а защитить их некому...

Сказать? И что тогда?

Люди здесь собрались не просто так. Готовы схлестнуться. Сталь со сталью, умение с умением. А многие даром не обделены. И что получится?

Кровь получится. Много крови.

Потечет, побежит ручейками, что по мощеному двору, что по улочкам города, питая ненависть лютую, которая развалит княжество куда скорее Святовита.

– И тяжкое бремя упало на слабые женские плечи...

– Не дури, матушка, – тихо произнес Жемайла, второй воевода, оставленный двор блюсти.

Вишь ты... хотя чего уж, он со Святовитом давно породнился, сестру вон женою взял. И теперь, верно, место ему иное обещано.

Какое? И думать нечего.

– Не доводи до греха, – шепчет Жемайла, – деток пожалей...

Не привели. Оставили залогом покорности.

Страшно, до чего же страшно. И сказать страшно. И промолчать.

– Пусть сама скажет! – донесся из толпы звонкий голос.

Кто кинул фразу? Не разобрать. Но другие зашумели, загудели, повторяя на разные лады. И всколыхнулась толпа растревоженным зверем.

– Говори же, – в спину уперся клинок, – да помни, что не ты одна за сказанное платить будешь. Все они... заплатят.

Княгиня вскинула голову.

И знала она, что вспыхнули яхонты солнечным светом, зимнее солнце приветствуя. Заиграло серебряное шитье на тканях драгоценных. И громко цокнули каблучки по каменному дереву помоста.

Плакать она не собиралась. Но...

Люди. Сколько их. Собрались, смотрят. И в глазах – надежда со страхом, а еще злость. И многое, что того и гляди закипит, выплеснется яростью, закрутит кровавую зимнюю бурю.

Что делать...

Святовит с ляхами спелся, тут думать нечего. И что пообещал? Отдать им западную окраину? Или крепостицы приграничные? И может, даже Вряжск с его портом? А бриттам – торговлю вперед своих купцов, как прежде было...

Худо? Еще как худо. Да распря кровавая, которая войною обернется, того страшнее. Земли и забрать можно, и крепости, и Вряжск, и права с торговлей. Людей вот не вернуть.

Никак.

– Я... – начала было княгиня, и солнце, вдруг вспыхнув ярко-ярко, ослепило ее на миг, и от вспышки этой, от растерянности внезапной из глаз покатились слезы.

Она пыталась их удержать, честно пыталась, но не выходило.

И загудела, загомонила толпа, правда, на мгновение всего, потому как что-то громыхнуло, а следом раздался спокойный голос:

– Ну и какая падла маменьку обидела?

Матвей смотрелся... неаутентично.

Это первое, что пришло Катерине в голову. Вот напрочь неаутентично. Тут вон терема поднимаются деревянные, хотя и невероятного изящества и красоты; стена белокаменная; помост, на котором люди в длинных одеяниях...

Ощущение, что Катерина то ли на слет реконструкторов попала, то ли на съемки.

А главное, быстро так. Вот они в подвале собрались, и хмурый парень изможденного вида что-то ворчит, а потом рукою взмахивает, разрезая пространство. И вот уже терема, люди.

А среди них – Матвей в черном кашемировом пальто, шитом, как он выразился, потомственным портным, который еще государей помнил. Причем выражался серьезно, а Катерина и поверила.

Может, тоже какой эльф. На пенсии.

Главное, пальто было роскошным. Костюм тоже. А вот обрез, обмотанный какою-то тряпицей, вносил толику легкой дисгармонии. Ну да...

– Что тут творится? – поинтересовался Матвей, озираясь. – Это чего?

– Это Святовит, – Гремислав прищурился, – решил на маменьку надавить, чтобы отречение подписала. Сам в князья метит.

– Это который? Тот, с лощеной рожей? Так... Ты за девчонками пригляди, а то толпа. Держитесь рядом.

И Матвей черным ледоколом попер через толпу. Желающих заступить ему дорогу не нашлось. Минута, и они оказались перед самым помостом.

– Княжич, – с облегчением выдохнул кто-то, – вернулся...

– Вернулись. – Гремислав взял Катерину за руку. – Присмотри, будь другом... Катерина, это князь Турухтанов, они присмотрят за вами с Настасьей и детьми. Надо было...

Чего надо было, Катерина не услышала, хотя и догадалась: надо было их там, дома оставить. А Матвей, подобравшись к самому помосту, перехватил обрез поудобней и в небеса пальнул, мигом толпу затыкая.

– Ну, – голос его вроде бы тихий разнесся над толпой, – и какая падла маменьку обидела?

На помост он заскочил одним прыжком.

– Княжич... – Человек, которому вручили Катерину, был смугл и темноволос, и в целом черты лица его выдавали восточное происхождение. – Боги смилостивились!

– Княжич... княжич... – Слово подхватили и понесли.

– Ты... – тип в длинном зеленом наряде повернулся к Матвею, – кто таков?

– Так княжич. Пресветлый типа. – Матвей глянул на него сверху вниз, с насмешечкой. – Здрасьте, маменька. Извиняйте, обниму потом, сперва дело. Так, ты, – это было уже обращено к типу, который возвышался за спиной княгини, – вали, пока я твою зубочистку в жопу не засунул.

– Настоятельно советую прислушаться. – Гремислав тоже оказался на помосте. – С другой стороны, дай только повод.

Повода тип давать не пожелал и в целом попятился.

– Люди! – возопил тот, в зеленом. – Люди, вас хотят обмануть! Они притащили этого чужака и пытаются выдать его за княжича. Согласитесь, и быть беде! Править станет не он, а богопротивный служитель тьмы и...

– За спины! – Катерина моргнуть не успела, как и она, и Настасья, и дети оказались за спиной вооруженных людей. Причем спины эти были сомкнуты весьма плотно. – Смуту затеять желает, сейчас крикуны пойдут...

– ...И если бы это и вправду был княжич, нам дали бы знак...

Небеса, которым, кажется, тоже надоело смотреть на представление, вдруг полыхнули белым. И свет, которого было так много, что неспособен он оказался удержаться, скатился вниз волной и обнял, объял Матвея. И белое пламя раскинулось за спиною его крылами, а над лысой макушкой вспыхнул то ли венец, то ли сразу нимб.

Кажется, это что-то да значило, если люди на площади один за другим стали опускаться на колени.

– Княжич... княжич... – неслось, усиливаясь с каждым повтором. И радостно громко грянули колокола. – Княжич! Благословенный...

– А то. – Матвей опустил обрез. – Сказал же, княжич. А я в отличие от некоторых за базар отвечаю.

– Это... это все равно! Он чужак! Он не знает наших законов, обычаев... Как он станет править? Как...

Удар в челюсть был коротким, но эффективным.

Тип просто опрокинулся на спину и затих.

– Как-как... Чую, с немалым интересом. – Матвей встряхнул руку. – Ну что, дорогие подданные? Выборы князя объявляю закрытыми. Международных наблюдателей прошу разойтись. – И поглядел так... недобро.

– А как на батюшку-то похож! – восхитился кто-то рядом.

И Катерине подумалось, что если так, если эта дурь – наследственная, то работать интересно будет не только Матвею. И вообще...

Новый мир. Новый бред. Новая частная практика.

Чего еще нужно для счастья психиатру? Разве что собственный некромант.

Часть 1. Жених

– Несказанно рада, что вы нашли время и откликнулись на мое приглашение...

Бабушкин голос проникал сквозь дверь, тем паче та была не заперта, а так, слегка прикрыта. И Раймонд остановился, не желая мешать беседе. Появилась мысль вовсе удалиться, пока бабушка не почуяла его присутствия. Если осторожненько, на цыпочках, то может и получиться. Потом он запоздало вспомнил, что на неделе она говорила что-то о гостях и ужине, на котором Раймонду лучше бы присутствовать. Если, конечно, он не хочет бабушку огорчить.

Огорчать бабушку Раймонд не рисковал.

– Кто? – шепотом спросил он у Ланса, который появился за спиной.

Демонстрируя очередное весьма своеобразное, возможно, нужное, но нервирующее умение и намекая, что отступать уже поздно.

– Гости, сэр. – Ланс глядел невозмутимо. – Ваш наряд готов, сэр.

Чтоб вас...

Надо было на охоте задержаться. Дня на два. Или на три. Больше трех дней бабушкину компанию только Ланс и способен был выдержать.

– Что за гости? – уточнил Раймонд, опасаясь, что вечер будет долгим, ужин – торжественным, с пятикратной сменой блюд, струнным квартетом и пирогом с певчими птицами.

Душу кольнуло недоброе предчувствие.

Невеста?

– Деловой визит, сэр. – Ланс заложил руку за спину. – Если желаете присоединиться к беседе, я доложу. – И главное, вот уж много сотен лет мертв человек, а взгляд донельзя выразительный.

В настоящий момент в этом выразительном взгляде читался намек, что от предложения столь лестного стоит отказаться. Или хотя бы наряд сменить.

Чтоб ничего не текло на ковер. Не капало и не воняло.

– Сильно? – Раймонд поднес ладонь к носу и принюхался, сам же на вопрос и ответил: – Сильно... Это все болотные хмызы. Целая стая, представляешь? Главное, матерые такие твари. Вожак так и вовсе с меня почти вымахал. Откормленный...

Он запнулся.

Вежливый интерес на лице Ланса к продолжению беседы не располагал.

– Я переоденусь, – решился Раймонд.

– Ванна готова, сэр...

– Понял.

А в Горняках где-то шахты заброшенные, и в них всенепременно кто-то да нашелся бы. Кто-то здоровый и злобный, представляющий серьезную угрозу местному населению. Пусть даже то население глубину угрозы и не осознавало, но ведь можно же спасти всех превентивно... В профилактических целях.

А главное, что из-за аномалии портал напрямую не пробьешь. От точки день пути в сторону шахт, день обратно... На месте и вовсе на неделю задержаться, если так-то.

– Ванна, сэр, – напомнил Ланс.

– Понял, понял. Там шкуры. Пусть кто-нибудь займется.

– Конечно, сэр.

Чтоб вас.

А ведь Раймонд сам рассчитывал повозиться. Давно уже хотел один рецепт опробовать, с добавлением вытяжки из черного девясила и тремя каплями бальшудской смеси для стабилизации. Главное, и мех хороший – твари к зимовке готовились, перелиняли, обзавелись густым подшерстком. Вожак и вовсе редкого серебряного окраса.

Или спуститься по-быстрому в подвал? Ванну наполнить, добавить смесь и пусть отмокают. А там уже...

– Сэр?

Голос Ланса заставил вздрогнуть, и Раймонд с сожалением отодвинул столь заманчивую мысль. Нет, сбежать в подвал ему не позволят.

– Так, задумался. В общем, скажи, чтобы замочили в стандартном трехпроцентном растворе. Чистить ничего не надо, я сам займусь, но позже...

Чтоб вас.

Всех.

– ...Таким образом, налицо явная закономерность. – Бабушкин голос звучал ясно и четко, непостижимым образом заполняя всю парадную залу.

– Леди Эдит, – раздался голос, показавшийся смутно знакомым.

Раймонд остановился у двери, бросив взгляд на начищенную кирасу доспеха. Доспех сиял, и кираса вполне сошла за зеркало, позволив убедиться, что выглядит он ровно так, как должен выглядеть последний представитель древнего и славного рода Нарров.

Волосы лежат.

Кружевной трехслойный воротник торчит.

Золотая цепь давит на плечи. А дурацкая шапочка с пером белохвоста вполне себе вписывается в общий не менее дурацкий образ. Наверное, стоило порадоваться, что к моменту бабушкиного перерождения из моды вышли ботинки с чрезмерно длинными носами и подвязки для чулок. А в остальном...

Пару часов Раймонд потерпит.

– При всем моем к вам уважении этот план, извините...

– Идиотский? – Бабушка восседала в высоком кресле из мертвого дерева, которое единственное было способно выдержать напор ее силы. – Понимаю. И в любом ином случае всенепременно согласилась бы с вами. Однако я вынуждена настаивать.

– Доброго вечера. – Раймонд изобразил поклон и улыбку. Получилось даже искренне, хотя желание сбежать и спрятаться никуда не делось. – Несказанно рад встрече с вами. Для меня честь принимать...

– Хватит, – оборвала бабушка, – это свои. Можешь не стараться.

– Вот... А предупредить нельзя было? – Раймонд стянул дурацкую шапочку, перо которой щекотало нос. – Прошу прощения, леди...

– Это Гремислав с супругой Екатериной, – бабушка указала налево, – а это Елизар с супругой Еленой. – Шапочку Раймонд сунул Лансу, сделав вид, что так и было задумано, и поклонился. – Я позвала их в гости, дорогой, чтобы они помогли решить твою проблему.

– У меня нет проблемы!

А кроме шахт в Горняках имелся Громовой перевал, до которого вообще четыре дня пути верхом, а если пешком, то и вся неделя. В одну сторону.

– И проблемы у тебя нет. И жены у тебя тоже нет, – сказала бабушка. – Ланс, подавай. А я пока обрисую суть нашей несуществующей проблемы.

– То, что вы надеетесь найти ему жену, мы уже поняли, но... – Елена посмотрела на подругу. – Почему так срочно? И при чем здесь мы?

К последнему вопросу Раймонд сам присоединился.

Мысленно, правда. Задавать вопросы вслух он отучился еще в юности.

– Потому что у вас получилось. Сперва ты, – бабушкин палец указал на Елизара, – отправился в тот богами забытый мирок и вернулся с невестой. Затем взял своего... приятеля, и тот тоже, что характерно, вернулся с невестой. Следовательно, они там водятся!

Возражений у гостей не нашлось.

– Ужин, – возвестил Ланс, прервав беседу.

Это позволялось, пожалуй, лишь ему одному.

Тотчас заиграла музыка, негромко и ненавязчиво, но при том умудряясь действовать на нервы. Из-за скрипок, наверное. Или в целом...

Потянулась вереница слуг. Блеснуло старинное серебро семейного сервиза, отчетливо хрустнула накрахмаленная салфетка в руке Гремислава.

– Это все получилось случайно. – Елена с интересом наблюдала за сложным церемониалом ужина, не пытаясь в него вмешиваться, но и не смущаясь. А ведь даже высокие гости несколько терялись. – И основной посыл, повторюсь, понятен. Однако почему и вправду полагаете, что это так просто?

– Просто?! – Бабушка позволила себе чуть повысить голос. – Как бы не так! Я уже двадцать лет пытаюсь найти ему жену, но родовая сила Нарров столь велика...

Еще бы. Замок пронизан ею от лабиринта подвалов, все закоулки которого вряд ли даже бабушке известны, до черного ворона на шпиле башни Семи ветров.

– ...Что и родовитые особы не выдерживают его присутствия.

Или бабушкиного.

Но эту мысль даже про себя стоило думать с опаской.

– Из сорока трех особ подходящего положения и возраста тридцать две при личной встрече с моим внуком лишились чувств. – На Раймонда посмотрели все и с немалым удивлением. – Еще с семью приключилась безобразная истерика. – Удивление выросло. – Из четырех оставшихся три, узнав о возможном заключении брака, попытались покончить с собой, а последняя сбежала в монастырь за неделю до свадьбы.

Кто бы знал, как Раймонд тогда умаялся, старательно уводя погоню в сторону. Эта девица отличалась скорее благочестивостью, нежели умом... Ну да ладно, кое-как добралась.

А монастырю он потом пожертвование отправил. Втайне от бабушки.

– После чего у моего внука появилась весьма однозначная репутация. Личная, будто родовой мало. А мне это надоело!

– Бабушка...

Слуги внесли серебряное блюдо с вепрем, жаренным на вертеле. Следом – блюда поменьше, с оленьими ребрами, зайчатиной и перепелами, уложенными красивой горкой.

Раймонд очень надеялся, что обойдется без лебедей. Оно, конечно, когда-то было модно подавать их к столу, но с той поры уже не одна сотня лет минула. И вроде говорили о том не раз, и бабушка даже понимала, но вот...

– Бабушка... Вообще-то, я ему прабабушка! Даже прапрапрабабушка!

– Вы отлично выглядите, – поспешила сказать Елена.

Бабушка величественно кивнула, и рогатый чепец ее, с концов которого свисали три жемчужные нити, качнулся, а тяжелые, спускавшиеся до земли рукава поднялись.

– Когда-то я приняла этот замок в наследство, ибо и мать моя, и отец погибли, встав на пути тьмы и не позволив ей пролиться на земли людские. А с ними погибли и братья. Времена были тяжелые. Смертность высокая. Да и в целом жизнь оставляла желать лучшего. От всего рода осталась лишь я. Замок и земли стали моим приданым. И проклятьем. Меня трижды похищали. И дважды мой брак объявляли недействительным. В третий раз наглеца казнили, а король отдал меня своему верному рыцарю. Что ж, я смирилась. – Наверное, в первый и последний раз в жизни и не-жизни. – Я родила своему мужу четверых сыновей. Одного забрала чума. Она же пробудила во мне темный дар... но это неважно. Мой муж упокоился в тот же год, и я осталась бедной беззащитной вдовой... – Почему-то показалось, что бабушке не слишком поверили. – Мне пришлось в одиночку растить сыновей. Старший решил служить королю и был благополучно отравлен за отказ участвовать в заговоре. Средний – казнен за участие. Из-за этого дурака на нас двинулись войной и попытались конфисковать мои земли. Замок осадили, – бабушка фыркнула, – но мне удалось убедить наследников короля, что не стоит этого делать.

Тогда, помнится, еще правящая династия сменилась, но это совпадение, не иначе.

Раймонд протянул кубок, который наполнили яблочным соком. Историю он знал в мелочах, но отчего бы не послушать еще раз.

– Мой сын рос. И я радовалась, думая, что вот тот, кто приведет род к могуществу и процветанию... Но он оказался идиотом. – Кажется, кто-то из гостей поперхнулся. – Сбежал из дома освобождать какие-то там святыни и угодил в плен. Мне пришлось изрядно потратиться, чтобы выкупить его у сарацин. Я вернула его домой, нашла подходящую невесту. Взяла слово, что он будет вести себя так, как подобает человеку его возраста и положения. – Бабушка вздохнула и добавила: – Только выяснилось, что понимали мы это по-разному. Его жена понесла, а этот... вдохновленный отправился демонстрировать свою доблесть на турнире. Где благополучно и свернул себе шею, причем позорно: случайно сверзился с лошади. Дитя родилось с темным даром. Мать его решила, что это проклятье, и отправилась в монастырь. Я ей говорила, что дар наследный, но... времена, повторюсь, своеобразные. А с женским образованием и вовсе беда была. Я снова осталась одна и с внуком на руках. Я отдала ему последние годы своей жизни, надеясь, что, когда он вырастет, передам ему дела и займусь наукой.

Будто ей кто мешал.

Раймонд искренне хотел бы взглянуть на человека, рискнувшего бы перечить бабушке.

– И до определенного возраста мой внук радовал. Он выказывал немалые способности, а еще рвение в постижении темных искусств, но... Я чувствовала подвох. И когда ему исполнилось шестнадцать, нашла подходящую девицу...

Перепелов с нетронутым вепрем убрали, чтобы объявить рыбную перемену.

На огромном серебряном подносе внесли матерого осетра, запеченного целиком и украшенного ягодами красноплодника. Следом ставили горшки с острым супом из белорыбицы, блюда с соленой неркой и лососем, серебряные икорницы, обложенные льдом, глубокие миски с устрицами.

– Дева понесла в срок, и этот... многоумный придурок не нашел ничего лучше, чем призвать демона, дабы передать его силу младенцу. – Гремислав молча закрыл лицо рукой. – Башню пришлось восстанавливать. Дева отделалась испугом. Правда, онемела до конца жизни, но так-то оно даже неплохо...

– А дар?

– А вы не ощущаете? – Бабушка прищурилась, и все снова посмотрели на Раймонда.

– Извините, нет, – сказала Елена. – Какие удивительные пироги...

– Морской черт, запеченный с лимонной травой и молодым сыром, – отмахнулась бабушка. – В мое время такие только в моду входили. Но вот! Видите! Вы не ощущаете присутствия этой силы! А прочие... Ладно. Правнук мой рос. И знал историю рода. Когда ему было двенадцать, я ощутила приближение смерти. Увы, выбор был невелик. Или решаться на ритуал, или рискнуть и оставить все на подростка и его матушку, главное увлечение в жизни которой – вышивка золотом. Нет, вышивала она великолепно. Ее работы занимают отдельный зал в замке, но для сохранности земель нужно что-то иное...

Бабушка сцепила руки перед собой.

Пальцы ее цвета мрамора резко контрастировали с угольно-черными слегка загнутыми когтями.

– Я тогда сказала себе, что это временно... Что задержусь ненадолго, просто чтобы выправить дела рода, которыми почему-то никто не хотел заниматься. Выращу правнука, женю и, наконец, уйду на покой.

– И что случилось? – поинтересовалась Катерина.

– О... его сила была такова, что поиски невесты затянулись на десяток лет. Но я нашла девицу. Хорошую, крепкую, готовую исполнить свой долг. И честно говоря, уже понадеялась, что все получится, но... Мой праправнук был человеком образованным. Для своего времени, как понимаете, а время триста лет тому было несколько иным. Он многие годы провел в поисках, в познании дара, написал несколько книг, обзавелся учениками. Я даже гордилась им, а Нелечка родила здорового малыша. Мне оставалось подождать лет десять, пока он окрепнет, а сам Раймонд IV обратит внимание не только на движение звезд по небосводу, но и на хозяйство... – Бабушка вздохнула. – А он решил, что пришла пора осчастливить весь мир. Ведь образование – путь к прогрессу, и стране нужны молодые умные люди. Конечно, он был прав, только несколько поспешил. На сотню-другую лет... Университеты в стране уже имелись, но изучали в них большей частью право с богословием, а тут он... с некромантией.

– Его неправильно поняли, – сделала верный вывод Екатерина.

– Объявили порождением тьмы. Особенно после того, как он начал скупать покойников и проводить вскрытия в этом своем театре... еще и публичные. Людей зазывал, мол, чтобы увидели, как человек внутри устроен. Церковь призвала рыцарей света. Те тогда тоже были далеки от понимания толерантности и права выбора личного пути. Они даже сюда дерзнули сунуться. Правда, быстро осознали ошибочность данного решения... Я тогда слегка вышла из себя, но понять можно! Была весьма расстроена известием о смерти праправнука.

Да, помнится, в хрониках ордена – Раймонд списывался с нынешним его руководством в рамках создания единой программы обучения – этот инцидент упоминается как «Годы Черной погибели».

– И мы с Нелечкой снова остались вдвоем... втроем. Этот мой правнук был живым общительным ребенком и наукой не слишком увлекался, что, как понимаете, мы не сочли недостатком. Он рос веселым, общительным, но... В общем, тоже весьма запутанная история. – В которой нашлось место чужой жене, будто своей было мало, и дуэли на шпагах, закончившейся для благородного предка неудачно. – И главное, так оно продолжалось и продолжалось. А я устала. Я просто-таки нечеловечески устала... раз за разом...

– Может, проклятье? – осторожно осведомился Елизар.

– Если бы... Я изучила все возможные проклятья. Все, с кем я советовалась, предполагали, что судьба у Нарров такая. Или, точнее, не судьба: с каждым разом подыскать невесту становится все сложнее. Репутация у нашего рода сложилась... своеобразная. – Мягко говоря. – Его матушка, – бабушка указала на Раймонда, – была орочьих кровей. Умная сильная женщина, но слишком уж любила своего мужа. А тот ввязался в эту вашу гильдию... – Бабушка мрачно поглядела на гостей, будто раздумывая, сколь много лично их вины в том, что произошло дальше. – И вместо того, чтобы заниматься делами семьи, он отправился на край мира заниматься делами гильдии. И она с ним. А ведь у меня почти получилось! В кои-то веки все складывалось как нельзя лучше. Дела рода в порядке, наследник подрастает, на выпускном курсе уже... Я ведь и задержалась лишь потому, что эксперимент нельзя было прерывать. Думала, годик-другой, синтез завершится – и все, я свободна... А тут они: «Мы ненадолго, бабушка! Ты и не заметишь отсутствия!» – передразнила она. – Последнее дело! Совершеннейший пустяк! Съездим туда и обратно, а ты пригляди за замком и мальчиком, когда на каникулы приедет, нечего ему в одиночестве оставаться... А вот как вернемся, сразу и будешь свободна. Я и согласилась. А потом ловлю черного вестника. Мол, героически погибли, пытаясь закрыть стихийный прорыв демонического плана. И я опять оказываюсь привязана к этому месту!

От бабушкиного голоса зазвенели стекла, а вспышка темной силы прокатилась по залу, заставив светильники мигнуть и погаснуть.

Хорошо, что Ланс, явно догадываясь о сути разговора, свечи поставил. Огоньки чуть накренились, но и только. А потом и вовсе вспыхнули ярко-ярко.

– То есть вы не можете уйти... – начала было Елена.

– Именно. Я дала слово, что не оставлю мальчика в одиночестве. Что пригляжу за ним и замком. С замком все прекрасно. Дела рода тоже в полном порядке. В кои-то веки кто-то из моих потомков удосужился заняться ими...

Раймонд молча кивнул.

И вновь удивился, почему никто из славных предков не додумался нанять управляющего.

– Осталось лишь женить его. Как только невеста даст клятву, формальное условие будет выполнено, а я наконец смогу заняться личной жизнью!

– А разве у личей бывает... личная жизнь? – неосторожно поинтересовался Гремислав.

И замолчал.

Бабушка умела смотреть очень выразительно, взглядом отбивая излишнее любопытство.

– Извините.

Она величественно кивнула и пояснила:

– Я уже не первую сотню лет состою в переписке с одним уважаемым личем из Торсвуда. И мы очень надеемся на личную встречу, но... Обязательства связывают нас обоих. А потому я весьма надеюсь на вашу помощь.

Бабушка взяла кубок, сделанный из черепа того бестолкового фанатика, который имел неосторожность не только вызвать рыцарей света, но и лично привел их к замку. И ладно бы просто привел, это можно было бы понять – времена все-таки дикие.

Но зачем было нести перед войском голову несчастного Раймонда Четвертого? Да еще на копье насаженную?

– А если моя просьба вдруг покажется вам чрезмерно утомительной... – бабушка сделала выразительную паузу, – я пойду другим путем: приму давнее предложение возглавить факультет некромантии и навести в нем порядок. В гильдии, к слову, тоже не мешало бы...

Вздрогнули все.

– Знаете... – Елена посмотрела на подругу, а та сказала:

– Олька? Она, помнится, говорила, что еще немного, и согласится выйти замуж за первого встречного. И от тебя она точно не шарахалась. Значит, есть шанс.

– Вот видите. – Бабушка нежно погладила череп, и алые рубины, вставленные в пустые глазницы для красоты и выразительности, загадочно блеснули. – Стоило лишь подумать, и уже наметились перспективы. Я ведь не прошу многого. Не нужно перебирать всех девиц. Возьмите его... – Раймонд вздрогнул и едва не подавился пышкой с начинкой из черной смородины и заварного крема. – И отправляйтесь в ваш мир. Познакомьте его с этой чудесной девушкой.

– Ольга как бы не совсем юная, – предупредила Катерина, – и вряд ли девушка...

– К счастью, времена ныне уже не те, когда подобные мелочи имеют значение. – Бабушку, уже почуявшую близость свободы, было не остановить. – Главное, чтобы она была сильна, здорова и... – Взгляд черных глаз остановился на Раймонде. – И только попробуй мне вернуться без жены.

В зале стало тихо.

Квартет и тот смолк. Только свечи слегка потрескивали, разгоняя мрак.

Ну и зачем людей пугать? Раймонд покачал головой. А потом подумал, что в целом ситуацию можно использовать к собственной выгоде. Более того, нужно.

– Правда, есть еще кое-что, – Елена положила руки на колени, – обстоятельство... Точнее, как бы это выразиться, кое-кто: у Ольги есть мама.

– Это логично, – бабушка склонила голову, – у всех живых существ имеется мать.

– И Ольга ее любит...

– Это очень хорошо.

– Но вот характер у Софьи Тимуровны... своеобразный.

– Насколько?

– Весьма. Ольга трижды была помолвлена. Но ни один из женихов не дотянул до свадьбы. Сбегали. Поэтому, честно говоря, я не уверена...

– Я уверена. Мой праправнук не отступил пред чудовищем бездны...

...Три месяца тихой спокойной жизни в Мертвом городе.

– ...И одолел Сашинский ужас.

...Еще столько же на побережье. Лето. Море. А что до ужаса... с ним Раймонд справился довольно быстро. Но не признаваться же бабушке, что он просто не хотел возвращаться домой.

Она бы не поняла.

– И с мамой будущей невесты тоже как-нибудь справится.

В глазах гостей читалось некоторое сомнение.

– Боюсь, Ольга не поймет, если ваш внук убьет ее маму, – заметила Елена.

– На месте разберетесь. Раймонд! Ланс должен был собрать вещи. Ящики с дарами в том числе. Будь вежлив, обходителен и не забывай, что ты последний представитель славного рода Нарров...

Как будто ему когда-то позволяли это забыть.

С другой стороны...

Невеста – это лучше, чем чудовище. За ней ведь ухаживать надо... недели три? Четыре? Может, несколько месяцев. Несколько месяцев свободы – это... Это то, ради чего стоит прогуляться в другой мир, тем паче прежде бабушка была категорически против подобных прогулок.

Только сперва надо со шкурами решить. Но у него целая ночь впереди. И...

– Раймонд! – рявкнула бабушка. – Ты меня слышишь?

– Конечно, – соврал он, раздумывая, стоит ли рисковать ускоренной выделкой или поместить шкуры в стазис до возвращения.

Часть 2. Невеста

– Ну не знаю... – Воздушного вида девица крутанулась перед зеркалом, отставила ногу, выгнула спинку и игриво поинтересовалась: – Как я тебе?

– Ты и в дерюге хороша, – сказал Валентин, кинув быстрый взгляд на Ольгу, слышит ли.

Слышит.

В салоне было пусто, тихо, а бас Валентина имел обыкновение заполнять все-то свободное пространство. Впрочем, как и сам Валентин, который за последний год изменился мало, разве что лоску прибавилось.

– Да, но шубка... не длинновата? Девушка, а у вас есть что-то покороче? И посветлее... не знаю.

– Есть. Сейчас... – Ольга вымучила улыбку и, подхватив шубу, которую красавица небрежно скинула с плеч, унесла. – Есть голубая норка, чернобурка... есть щипаные, вязаные...

– Ну какое-то оно все... обычное, что ли? Ты обещал, что мы выберем что-то такое... Такое! – Девица махнула рукой, и золотые браслетики на запястье зазвенели. – Особенное... А тут все как везде! – Она закатила глаза и носик сморщила.

– Мы постараемся... Девушка ведь постарается, так?

– Так. – Ольга подавила в себе желание взять бывшего за горло и сдавить, чтобы исчезло это снисходительно-надменное выражение лица. – Обязательно. Но если бы вы сказали конкретней, что хотите...

– Шубу! – раздраженно произнесла девица. – Я хочу шубу! Что тут непонятного?!

– Какую?

– Красивую! – Топнула ножкой. – Все, Валечка, мне надоело! Она меня не понимает!

– Короткую, – продолжила Ольга, – средней длины или длинную. Запашную или на пуговицах. Рукав...

– Дура! – громко рявкнула девица, и ангельский голосок пробило хрипловатым баском, отчего она сама и удивилась, и осеклась. А потом подхватила куртейку и бросила: – Заплати ей... чаевые. Я буду ждать на улице.

Чаевых Валентин точно не оставит. Не с его патологической жадностью.

Вот только и уходить он не спешил. Даже шубу, одну из брошенных новой подружкой, подал любезно, чем неимоверно насторожил. Валентин никогда и ничего не делал по велению души.

Это Ольга теперь поняла. А раньше...

– А у тебя, смотрю, все по-старому, – промурлыкал он, и от низкого голоса по спине побежали мурашки. – Но это даже хорошо. Иногда нужно понимать, что где-то что-то да стабильно.

– Валька, чего тебе надо?

Шубы предстояло развесить.

А еще осмотреть, потому что от таких вот капризных дурочек случались сюрпризы вроде жевательной резинки, выплюнутой в мех. В лучшем случае выплюнутой, а то ведь и втирали. И мех выдергивали, и заливали лаком.

– Так... соскучился? – Валентин попытался приобнять. – Может, встретимся? Поужинаем.

– Серьезно? – От такой наглости перехватило дыхание. – А как же твоя девица к этому отнесется?

– А мы ей не скажем.

– Валь, а Валь... – Ольга с легкостью вывернулась из объятий бывшего.

Он, конечно, та еще тварь повышенной цепкости, но опыт у нее имеется. А еще рост и масса. По мнению Валентина, избыточная, но в иных случаях весьма полезная.

– Чего? – игриво спросил бывший и бровями пошевелил.

Когда и где он вычитал, что шевеление бровями сексуально, Ольга не знала. Но вот вычитал же и, главное, уверился.

– А не пойти бы тебе...

– Куда?

– К твоей красавице. А то вдруг да вернется... неудобненько выйдет. Кто она там? Лапочка? Заюшка? Рыбонька?

– Невеста.

– Даже так?

Сердце болезненно кольнуло. Сколько он с этой девицей встречается? С Ольгой полгода как расстался, а до этого четыре года прожил, и она все надеялась.

Надеялась, надеялась... вынадеялась вся.

– Предложение я сделал. Она приняла. Вот, к свадьбе готовимся.

– И зачем тебе я?

– По старой памяти.

– Для памяти фотку сохрани. Могу скинуть.

– Ты становишься похожа на свою мамашу. – Валентин и не думал уходить. – Не дуйся, Олюнчик...

Как же бесило это его «Олюнчик»! Снисходительное, насмешливое.

И вообще, дающее понять, что она ни умом, ни красотой до Ольги не доросла.

– ...Машка – хороший вариант. При квартире, машине... нормальной.

Ольгина машина тоже была вполне нормальной.

Пусть не пафосной и не сказать чтобы новой, но ведь ездила же. Не разваливалась.

– А главное, при родственниках, которые готовы принять меня в семью.

Наверное, просто отчаялись свою стервозную Машку с рук сбыть.

– Вот и принимался бы себе. Чего ко мне лезешь?

– Да баба ты хорошая... – И снова бровями шевелит.

Они у него черные, густые, но теперь вот стриженые. И если раньше походили на мохнатых гусениц, то теперь гусениц причесали и облагородили. Впрочем, как и самого Валентина.

– Слушай... – Ольга открыла было рот, чтобы сказать, что думает, но зазвенел колокольчик.

– Валечка! – Нервный голосок заставил Валентина замереть. И гусеницы застыли в испуге. – Валечка, я тут подумала! Я не хочу шубу! В конце концов, шуб много! Я салон хочу. – Чтоб тебя. – Я позвонила папе, и он согласился, что идея отличная! Я ведь дизайнер! Выпущу свою коллекцию, – она раскинула руки, – новую! Совершенно! Такую, какой ни у кого не было...

Ну да. Не было, не было – и вот опять.

Дурацкое в голове крутилось.

– Сколько стоит этот салон? – поинтересовалась девица, озираясь с интересом, будто видела все впервые. – Конечно, бедновато...

Это не бедновато.

Это стиль такой.

– Но если сделать ремонтик... Зеркал добавить. Лепнины. И такое вот, чтоб потолок золотой! А стены шелком обтянуть. И диванчики такие низенькие... Так сколько? Хотя... – она наморщила носик, – откуда тебе знать. Вот... – В тонких пальчиках появился кусочек картона. Золотого. – Передай хозяйке. Скажи, что у меня к ней деловое предложение. Пока она совсем не прогорела с таким-то ассортиментом. Валечка, идем, а то опоздаем...

– Я позвоню, – шепнул Валентин на прощание и опять бровями пошевелил.

Надо же, а было время, когда дурацкая эта привычка казалась милой и забавной.

Ольга обняла шубу.

Ассортимент... с ассортиментом были проблемы. Мягко говоря. Даже не проблемы, а полная катастрофа, в которой, по-хорошему, Ольга и виновата. Ну кто же знал, что старый надежный поставщик вовсе не так надежен, а договоренности, которые на словах, они ничто, ведь бумаги важнее.

И цену ему за мех дали выше. А Ольга, если хочет, может забрать остатки. Да, качество не высшее, но какое уж есть... можно что-то подешевле сделать.

Она прислонилась к стене и выдохнула. Надо успокоиться. Собраться с силами и успокоиться. Случается. В конце концов, это бизнес, и никто не обещал, что будет просто. Она ведь знала, что не будет, уже тогда, когда замученные в край мама и тетя Нина притаскивали баулы с турецкими шубами, которые нужно было развернуть, растрясти, подшить, если где порвались. И вообще, привести в вид, годный для рынка.

И Олька, отодвинув учебу, принималась трясти, сушить, пушить и шить. Нет, никто не требовал, но она сама прекрасно все понимала.

Всякое было. И точку эту мама не сразу решилась открыть. А потом чудом не закрыла в первый же месяц. А уж Олькина идея шить шубы самой поначалу показалась вовсе дикой. Но ведь сумели. Сделали. Организовали производство... пусть даже работу оставить пришлось. Нет, снова никто не требовал, но мама с теткой Ниной уже не справлялись. А больше – кому доверишь?

Кинули? Можно подумать, в первый раз. Раньше вон постоянно кидали.

С оплатой, с поставками. С лекалами, которые на поверку оказывались кривыми. С опытом работы швей – те клялись, будто имели дело с мехом, а на деле только портили ценные шкурки.

Но ведь как-то разобрались со всем. И нынешний кризис преодолеют.

Ольга найдет нового поставщика. И коллекцию, которую Юлька-перебежчица прихватила, наново сочинит. А старой пусть подавятся. Будут они еще судом грозить за использование!.. Авторские права... Какие тут права? Кто первый отшил, тот и в теме. И Юлька знала, что Ольга долго думает, все дорабатывает, сомневается... Она и теперь сомневается. Ничего. Наметки уже есть. Придется, конечно, кредит брать...

И не дадут же, чтоб не под залог квартиры. Но есть бабушкина и...

Телефон зазвонил нервно и громко.

– Да, – напряженно ответила Ольга, в последнее время ничего-то хорошего от телефонных звонков не ожидая.

– Лялька, привет, – раздался веселый голос Катюхи. – Ты у себя?

– А где еще...

Пустовато. И...

Нет, золота Ольге не надо, но ремонт и правда не помешал бы. Потолок вон покрасить. И в целом освежить согласно новым веяниям.

– Ляль, тут такое дело... как бы это сказать... ты замуж хочешь?

Телефон пиликнул, выбросив смайлик от номера, который Ольга все хотела удалить, да как-то руки не доходили.

– Хочу, – решительно сказала, подняв несчастную шубку. – Но кто меня возьмет?

Она отражалась в зеркале. Статная, как говорила тетя Нина. А мама морщилась и вздыхала, мол, в отцовскую родню, а там все такие, что прям на плакат о достижениях социалистической промышленности просятся. Или, на худой конец, в памятник. Памятником себя Ольга не видела. Но... чего им не хватает? Да, высоковата. И плечи широкие. Ну так им грудь держать, которую не каждые плечи удержат.

А талия у нее имеется. И задница не обвислая. Нормальная задница приличной округлости.

Из-за этих округлостей она когда-то шить и начала, потому что найти одежду, которая сходилась бы на талии и не трещала на заднице, оказалось нереально.

– Вот... В общем, у нас товар, у вас... Точнее, наоборот. Короче, Оль, тут купец приехал, который жениться хочет.

– Кать?..

– Ну... ты ж на моей свадьбе не была?

– Извини, я просто... мне нужно было по делам. Мне стыдно, честно. Очень стыдно. Но...

Потому что именно тогда затык и случился. Первый. Когда ей сообщили, что ее заказ на меха, не единожды согласованный, сделанный под конкретный запрос, выпестованный и выбранный чуть ли не собственноручно, перехватили. И Ольга осталась без сырья.

И почему-то казалось, что если она поедет туда, если лично посмотрит в глаза Кружковскому, то в нем проснется совесть.

– Да не в этом дело. Я думаю, что, если б поехала, мы б тебя на месте и сосватали. Но тут... В общем, ответишь на пару вопросов? Дурацких...

Телефон вздрогнул в руке, выплевывая очередное сообщение с сердечком и шампанским. Букв ему жалко, что ли? Написал бы. А эта наскальная живопись в современном формате Ольгу бесила.

– Давай свои вопросы.

– Скажи, ты когда с Гремиславом общалась, он тебя не пугал?

– Чем?

– Или вот Ленкин муж...

– Не скажу, что красавец, но не настолько страшный, чтобы пугаться.

– А ощущений тленности бытия, тоски и желания сбежать не появлялось?

– Катюх, не финти... У меня эти ощущения в последнее время сами по себе постоянно.

– Проблемы? – Катюха резко сменила тон.

– Да... обычное дерьмо. У тебя не будет денег занять? Миллиона два, может, три...

Сколько понадобится, чтобы все перезапустить?

– Знаешь, а и будет, – спокойно ответила Катюха. – Но сначала я тебя с женихом познакомлю.

Снова дрогнула трубка.

Кровать. Сердечко. И три розочки друг за другом.

– Знакомь, – со всей решительностью сказала Ольга. – Я уже на все согласная. В том числе на жениха.

– Значит, мы сейчас. Только, Оль, он выглядит немного странно... Не в том смысле, что урод, просто... Скажем так, у него там мода... своеобразная очень.

Многовековой давности.

Было время, когда Ольга, еще наивная девочка, искренне мечтала о принце. Таком, чтоб как в старой сказке. Темные волосы, синие глаза и наряд престранный, принцевский.

Хоть и с опозданием, мечта исполнилась. Причем в точности.

Принц был высок, выше Ольги, что само по себе достижение. Темноволос. При этом волос, что вороново перо, отливал то синевой, то зеленью, но не резко, не пошло. Как-то... естественно, что ли? И с алым бархатом плаща контрастировал.

Мех, кстати, на оторочке интересный – с длинной остью и подшерстком серебристого окраса. Причем цвет явно был естественным и получался не от смешения белого с черным, как обычно... Потянуло потрогать.

– Ольга, – Катерина окинула принца печальным взглядом, будто заранее ему сочувствуя, – это Раймонд.

– Седьмой? – ляпнула Ольга, заметив, что голову указанного Раймонда венчает корона, точнее широкий золотой обруч с квадратным синим камнем в центре.

Камень весьма гармонировал с голубыми очами, а сама корона – с отвратительно аристократичною физией.

– Тринадцатый, если позволите. – Ну да... Раймонд Тринадцатый. – Владетельный герцог Ниссажа и окрестных земель.

– Не принц?

– Боюсь, что нет. – Он несколько растерялся. – А надо?

– Нет-нет. Не стоит! – Ольга замахала руками. – Герцог – тоже хорошо... очень-очень хорошо.

Еще у него были стройные ровные ноги – в чулках, которые эти ноги облипали второю кожей, скрыть кривизну было бы сложно.

А так да... красиво. Чулки золотые. Над ними штаны, тоже в обтяжку и золотые, но потемнее и с шитьем. Или это панталоны, если правильно? На каждой штанине – или панталонине? – сбоку бантик. А внутри бантика камушек поблескивает, надо полагать, драгоценный. Камзол из темной ткани плечи облегает, задницу прикрывает, а на груди расходится, позволяя разглядеть жилет с золотой цепочкою. На поясе – клинок в ножнах, в руках – длинная трость с круглым набалдашником.

В общем, не герцог – мечта реконструктора.

– Раймонд, это Ольга, – продолжила Катерина, озираясь с интересом. – Как-то у тебя тут пустовато.

– Знаю.

Раймонд протянул руку, и Ольга неловко ее пожала. Намеревалась. Но он пальцы перехватил и руку поцеловал.

Это...

– Спокойно, – поспешила встрять Катюха. – Он нормальный. Просто пока воспитание не выветрилось. Ты как?

– Да живая... А что?

Раймонд ладонь выпускать не спешил и смотрел. Вот на нее так только мама смотрела, когда Ольга вдруг заняла первое место на конкурсе красоты. Правда, школьном, в третьем классе, но заняла же...

Главное, знакомая такая смесь: и восхищение, даже восторг, и удивление, будто он поверить не мог, а тут... И от этого совсем неловко становится.

– Может, вам чаю? Только у меня пакетированный...

Поить целого герцога чаем из пакетиков было стыдно, тем паче к чаю имелись лишь слегка одревесневшие пряники, три зефирки и купленный для успокоения нервов шоколадный батончик. Его Ольга есть не собиралась, твердо решив худеть, а взяла исключительно в целях тренировки силы воли.

Правда, чуялось, что к вечеру тренировка не удастся, но...

– С превеликой радостью, – отозвался герцог, озираясь. – Это ваши владения...

– Пока еще мои. Остатки владений... Помнишь Юльку?

– Назарову? Твою помощницу? – Катька не забыла, где подсобка, и чайник сама включила. – Уволилась?

– Хуже, она давно сливала информацию конкурентам... появились тут из новых. А я сперва не понимала, почему продажи падают, у меня ж клиентура наработанная. Потом и сказали, что перехватили. Цены сбросили, бонусов добавили... Там целая сеть, мне с ними не тягаться. Затем поставщика моего увела. Ну и напоследок – коллекцию.

– Вот... тварь! – Катерина явно хотела выразиться жестче, но покосилась на герцога, невозмутимое присутствие которого придавало чаепитию легкую нотку аристократизма.

– Отшивают теперь по моим лекалам. Еще и пригрозили, что если рискну повторить, то они меня засудят. У них там юристы...

А может, и вправду продать бутик? От него действительно мало что осталось, если так. Взять нормальную цену. Мама... да, будет злиться, но поймет. Пусть характер у нее ужасный, но голова-то работает.

– И швей она за собой потянула. Так что я в полной... заднице. Извините.

– Ничего, – сказал герцог, наполняя чашки кипятком. И пакетики закинул вполне профессионально. – Знаете, когда-то бабушку обманул управляющий, искренне полагая, что не с женским умом разбираться в счетах. А она разобралась.

– И?..

– И посадила его на кол, – невозмутимо ответил герцог. – Но это было давно. Тогда с предателями не церемонились. Он, кстати, по сей день семье служит.

– Он не умер?!

– Умер. Но бабушка его подняла. Все-таки специалист хороший, а мертвым он считает не хуже живого.

И все замолчали. Ольга приняла чашку.

– Спасибо...

А он опять глянул так странно... И сел рядом. Нет, в каморке места не так много, но мог бы и напротив устроиться. А он рядом, локоть к локтю. И косится этак... как ребенок-аллергик на подаренный троюродною тетушкой мандарин.

– А вы и вправду герцог? – Надо же о чем-то спросить, а то прямо совсем неловко. И смешно, и глупо. – То есть на самом деле?

– К сожалению, да. Герцог по праву рождения, некромант по дару, а по жизни если, то я охотиться люблю.

А меховая оторочка его плаща при ближайшем рассмотрении поблескивала, словно алмазной пылью посыпанная. Причем каждый волосок. Что за зверь? Какая-нибудь шиншилла в нанообработке?

– Извините, а что это за мех? – Ольга не удержалась и потрогала.

– Это? – Раймонд посмотрел на плащ, словно впервые его видел. – Это горная шуша. Мелкий такой зверек, но довольно зловредный. Заводится обычно в шахтах, старых отвалах. Норы роет. Мех у него и в самом деле красивый.

– Никогда не слышала. А он дорогой?

– Не особо. Сейчас их и вовсе разводить стали. Но по регламенту герцогский плащ должен быть оторочен мехом горной шуши.

– А не особо – это... сколько?

– Оль, – Катюха поднялась, – вы тут... пообщайтесь. А мне, раз уж вернулась, надо кое-какие свои дела уладить. И... у тебя ж бабушкина квартира пустая? Не сдаешь?

– Не сдаю.

Ольга сама в ней останавливается. И Федор опять же... И надо сказать, но она почему-то молчит.

– Вот и отлично. Пусть Раймонд поживет пару-тройку дней, пока вы вдвоем не решите, стоит ли знакомство продолжать или все-таки лишнее...

Мелькнула мысль, что в бабушкиной квартире герцогу не место, но...

Мелькнула и исчезла. Собственно говоря, почему бы и нет?

Часть 3. Знакомство

То, что выглядит он нелепо, Раймонд знал. Но в некоторых вопросах бабушке лучше не перечить. А она, вдруг уверившись, что именно на этот раз все непременно получится, озаботилась его внешним видом. Хорошо, хоть Ланса в сопровождение не дала.

Честно говоря, Раймонд надеялся после перехода переодеться по местной моде, но как-то не вышло. Сначала сам переход – и голова закружилась, замутило.

Потом сила заволновалась, а еще появилось подлое желание немедля вернуться. И другое, совершенно детское, капризное: сделать все по-своему. Хотя как именно, Раймонд не представлял. А пока пытался представить, сочиняя планы один другого странней, мимо пронеслись дома.

И вот...

В общем, если дурак, то это надолго. Что и читалось в темных глазах стоявшей напротив женщины. Высокая. Статная. С копной светлых волос, слегка прихваченных лентой. И с полной нечувствительностью к его, Раймонда, силе.

Бабушка была права. Нет, к этому пора бы уже привыкнуть, все же многовековой опыт жизни и не-жизни дает определенные преимущества. Но чтобы так...

Раймонд ясно осознал, что эта женщина ему нужна. Вся. От макушки до пятки, которую она, спрятав под стул, потирала второй ногой. Вот только он совершенно не представлял себе, что делать дальше.

Оду сложить? Воспеть красоту? Но со стихами у него были сложности. А с пением и подавно, его даже Ланс не выносил. А бабушка вовсе приказала мандолину и прочие важные для образовательного процесса инструменты запереть. К огромной, к слову, радости преподавателя. Ну и самого Раймонда.

Тогда ему казалось, что ерунда все эти серенады... А теперь понял, что нет, не ерунда, да поздно.

– Может, – осторожно произнесла женщина, стараясь глядеть в сторону, – если вы допили чай, то я отвезу вас...

– Это было бы замечательно.

– А вы путешествовали когда-нибудь... в машине?

– Четырехколесной механизированной повозке? Случалось. Я на самом деле редко выбираюсь за пределы своих земель. Это очень нервирует бабушку. И соседи волноваться начинают. У них тогда то удои падают, то саранчи нашествие... Просили надолго не уезжать. Хотя все же случалось. И практика еще была. В студенческие годы. Так что я постараюсь не создавать вам неудобств.

– Это... мило. – Она поднялась и тут же смутилась. Покраснела. – Извините. Сейчас. Переобуться надо и закрыть тут. Туфли натирают. Нет, район очень хороший. Тихий, спокойный. Но на сигнализацию ставить следует... Когда волнуюсь, я всегда начинаю много говорить. Не обращайте внимания.

– Понимаю. – Раймонд поднял туфли.

Может, новые купить? Эти какие-то... уставшие, что ли.

Или она обидится? Вдруг это ее любимые? Или решит, что Раймонд намекает на ее бедность?

Проклятье... И с деньгами опять же. Местных бумажек ему выдали, но много это или мало, Раймонд пока не понимал, но надеялся, что на новую одежду хватит.

– Надо будет продуктов купить... Квартира хорошая, только небольшая. Зато соседи тихие. И в целом вокруг спокойно...

– Возможно, где-то недалеко найдется магазин? Мне бы переодеться...

– Конечно! – обрадовалась Ольга. – Здесь рядом торговый центр. Только... – Она замялась, но все же сказала: – Вы не могли бы оставить оружие в машине?

Оружие? Раймонд не сразу понял, что говорит она про меч, висевший на боку.

– Это не оружие, скорее уж знак статуса.

– Боюсь, здесь могут неверно понять этот... Машина на сигнализации. Или можно в магазине оставить. Или вам совсем нельзя... без знака?

– Можно, – Раймонд отстегнул ножны, – это не родовой клинок, а имитация. Точная копия. Родовой обычно не выносят из сокровищницы. Его если и используют, то для ритуалов... скажем, принятия присяги. Или когда я наделяю подданных землями, титулами. Но этого давно не случалось.

– Звучит как сказка... – Ольга затянула шнурки на белых ботиночках, украшенных блестящими камушками. – А корона – тоже имитация?

– Увы, нет. Родовая. Я бы оставил... Но бабушка настояла.

– Обычно бабушки на шапочках настаивают...

– Ну да, и это тоже. Но под шляпой корону не видно, поэтому разрешила шляпу не брать. А корону пришлось.

– Тогда держите ее при себе. И... может, в банк заглянуть? В сейф? Конечно, большинство сочтет ее именно подделкой, но мало ли, вдруг кто-то рискнет напасть.

– На меня? – удивился Раймонд. – Я некромант.

– А кто об этом знает?

Действительно.

– Не стоит волноваться. Она способна позаботиться о себе. – Раймонд коснулся обруча, который отозвался на прикосновение вспышкой демонической силы. – Да и незнание окружающих не делает меня менее некромантом, чем я есть. – Прозвучало до отвращения пафосно.

И надо бы не о коронах говорить... Как там бабушка советовала? Поддержать беседу, направить. Вот только о чем?

О ней?

– Позвольте. – Раймонд перехватил металлический заслон, который Ольга пыталась опустить.

– Заедает...

– Ничего страшного. Завтра смажу.

– А вы умеете?

– Я посещал курс артефакторики. Вольнослушателем. Думаю, разберусь и с этим механизмом.

– Вы ж герцог!

– И что?

– А чем вообще занимаются герцоги? – Она отступила, позволив Раймонду самому справиться с заслонками.

Хлипкие какие. И это защита? Он отметил и проводки, и электрическую цепь – к слову, весьма примитивную – и покачал головой. То ли мир был не столь технологичен, как ему показалось вначале, то ли сама система устарела, но если это и могло защитить, то от хулиганов, не больше.

Надо будет нормальную защиту поставить.

– Кто как... главным образом на мне лежит задача поддержания порядка на вверенных землях: уничтожать нечисть, бороться с преступностью. Помогать развитию экономики, создавать условия. И так далее, и тому подобное. Суд на мне. Дознание. Контроль работы всех городских служб. Кроме того, есть семейные предприятия, хотя ими занимается управляющий, но и там надо приглядывать. А так...

Раймонд подал руку, помогая спуститься со ступеней. И снова она не выказала ужаса. Даже не вздрогнула.

А сила, вместо того чтобы выплеснуться, потянулась к ее пальцам, обняла...

– Я охоту люблю. На нечисть. Животных жаль, а нечисть почти неистребима...

Она не спешила разорвать прикосновение. Глянула в глаза, отбросила прядку и тихо так поинтересовалась:

– А вы всерьез хотите... на мне жениться?

– Да.

– Почему? Вы меня видите первый раз в жизни. Честно, думала, что Катерина шутит. Хотя с женихами не шутят... Господи, что я несу? Но... поймите, вы молоды...

– Сорок три года.

– Да? А с виду больше двадцати не дашь.

– Демоническая кровь сказывается.

– Гм... никому не говорите.

– Здесь с предубеждением относятся к демонам?

– Да нет. Скорее, если узнают, что демоническая кровь молодит, изведут ваших демонов на уколы красоты. Представляете? Вколи себе кровь демона и омолодись.

– Вообще-то, она для большинства людей весьма токсична.

– Кого и когда это останавливало! – Ольга, отмахнувшись, забросила на плечо массивную сумку. – Идем? Тут недалеко. За угол, потом дорогу перейти... Значит, у вас в предках были демоны?

– В том числе. Родословная у меня... своеобразная. Когда мой предок наделил младенца силой демона, желая, чтобы тот стал великим некромантом, он своего добился, конечно, но... возник один неприятный нюанс.

– Какой?

– Прошу... – Он предложил Ольге руку, и та не стала отказываться, только хихикнула нервически.

– И сама по себе сила тьмы и смерти пугает людей, поэтому некроманту обычно не так просто заключить брак. А уж когда эта сила подкрепляется демонической... Демоны – идеальные хищники, особенно высшие. Пожиратели душ. И люди, даже не сталкивавшиеся с ними, это чувствуют. Сила вызывает сильнейший подспудный страх, кроме случая, когда сама принимает кого-то. А попробуй найди кого, чтобы она приняла. Моему отцу невесту отыскали среди орков. Степной народ, который не знает страха.

– А вам, значит, не нашли?

– Увы...

– И поэтому вы решили взять в жены первую встречную?

– Думаете, будет сильно отличаться от второй?

Надо было сказать что-то приличное. Или возвышенное. Теперь точно обидится.

Но Ольга фыркнула:

– Как знать. Хотя... мы в одинаковом положении. У вас демоническая сила. У меня – мама... не демоническая, но у нее характер сложный. И вы ей совершенно точно не понравитесь.

– Почему?

Не то чтобы Раймонд рассчитывал произвести впечатление... Нет, рассчитывал. И даже надеялся. В конце концов, если отбросить в сторону нюанс с силой, то он вполне себе завидный жених. Пусть герцогство не так велико, зато земли богаты и плодородны, а его связи в гильдии помогли решить ряд серьезных проблем с той же мелиорацией и стабилизацией климата. Леса опять же. Два города.

И небольшой центр выплавки стали с особыми добавками для артефакторных нужд. Доход он приносит едва ли не больший, чем города с полями...

– Дело не в вас. Ей никто не нравится. Даже я.

– А вы почему?

Громадина торгового центра сияла огнями. Надо будет построить что-то похожее в Норридже, не такой, конечно, поменьше. Он о пассаже подумывал, но центр всяко интересней.

Давненько он из своих болот не выбирался, а следовало бы.

И надо будет приглядеться хорошенько. А лучше отправить управляющего в командировку. Пусть осмотрится, подумает, что из этого можно позаимствовать.

– Не знаю. Так даже не скажешь, когда все переменилось. Наверное, после смерти отца. Я тогда училась на втором курсе... хорошая жизнь.

Она грустно улыбнулась.

Устала. И захотелось подхватить на руки. Унести...

– А хотите мороженого? – предложила Ольга.

– Я? Хочу.

– Здесь в одной точке только есть. Мягкое. С собой не возьмешь, только на месте. Правда, сначала стоит вас переодеть. И то повезло, что никто не пялится.

– Я отвод глаз наложил, – признался Раймонд. – Понимаю, что выгляжу не так, как местные.

– Тогда почему?

– Бабушка... Она считает, что я должен выглядеть достойно и представительно. Но при этом ее вкусы... как бы сказать...

– Старомодны?

– Весьма. Хотя для лича это скорее нормально.

– А лич – это...

– Личем возрождается после ритуала сильный маг.

– Ага... То есть у вас демоническая сила и мертвая бабушка, но в противовес – герцогство и корона. А у меня – мама и в приданое двушка в хорошем районе. Вот как-то даже... – Она фыркнула и рассмеялась. Звонко так. – Извините, не над вами. Просто в последнее время все идет через одно место... И жених с демонической силой и мертвой бабушкой вполне вписывается в общую канву.

– На самом деле ее нельзя назвать в полной мере мертвой. Как и живой. В том и суть, что обряд разрывает связи жизни и смерти. И лич замирает между двумя состояниями. Далеко не у каждого это получается.

– Но у нее вышло? Вот, идемте сюда. С чего начнем? Думаю, заклятье придется снять. Обслуживать человека, который незаметен, сложно. Деньги у вас есть? Хотя неважно. Потом отдадите.

– Есть. И деньги. И золото.

– Золото лишнее. – Отмахнувшись, Ольга затянула его в какую-то лавку. – Девушка, помогите, пожалуйста. Нужно одеть молодого человека... Прибыл на съемки, а багаж в другую страну отправили, представляете? – Девица, уставившаяся на Раймонда с ужасом, заторможенно кивнула. – Нужны джинсы, две пары. Давайте что-то попроще, чтоб без дыр...

Девица отступила.

А потом молча осела на пол.

– Что с ней? – удивилась Ольга.

– Сила... Извините, я, как выяснилось, не только заклятье убрал, но и экран, вот и получился всплеск. Сейчас попробую стабилизировать. Это переход влияет.

– Ничего не ощущаю. А она, выходит...

– В безмагических мирах потому и сложно, что порой сила ведет себя непредсказуемо. Хотя обычно их жители как раз не отличаются восприимчивостью. В другом случае я бы сказал, что девушка – носитель светлой силы, но... проверять не решусь.

– Ясно. Тогда... давайте я ее на диванчик уложу. – Ольга подняла упавшую, но стоило Раймонду шагнуть, чтобы помочь, возразила: – Не стоит. Если у нее такая острая реакция, то как бы хуже не стало. Так... Раймонд, мне, право слово, неудобно просить... мы не настолько близко знакомы, но не поймите превратно. Не могли бы вы штаны снять?

– Штаны? – переспросил Раймонд, глядя, как Ольга устраивает беспамятную девицу на диванчике. – З-зачем?

– Померить вас надо. Размер определить. Хотите – вон в кабинке, а я метр дам. И вы потом скажете, что намерили... – В этом был определенный смысл. – Или могу отвернуться. Значит, ваша бабушка живет по моде прошлых лет?

– Если бы только по моде. Да и эта не ее молодости, это носили лет двести тому, а для нее почти вчера. Личи сверхконсервативны, если можно так выразиться. Она, конечно, старается... скажем, разрешила провести водопровод в замке. И даже оценить успела. Ей понравилось, что теперь не нужно под ванной костер разводить.

– А раньше было нужно?

– Воду таскали в ведрах, а пока с кухни на башню поднимешь, нагретая остывала. Поэтому наполняли ванну, а снизу костер. Потом спускали... В общем, водопровод она приняла. Освещение современное. За развитие науки тоже выступает. Более того, она создала несколько учебников об эволюции классического некромантического учения и научно доказала, что в большинстве старых обрядов принесение жертвы – вовсе не необходимый элемент, не говоря уже о бессмысленности ритуальных пыток. Орден света ей медаль передал. За развитие гуманизма в некромантии.

Правда, почтой.

С учетом прошлых сложных отношений глава ордена проявил благоразумие и не стал встречаться лично.

– Извините, а я могу вас попросить о помощи?

– Да?

– Одежда шьется в полном соответствии, так сказать... А чтобы сидела по фигуре, портной ушивал. Пришлось быстро. А нитки какие-то крепкие, и я найти не могу где. Надо просто подрезать. Есть ножницы?

– Ножницы? Вы что! Нельзя портить...

– Но...

– Стойте смирно! – рявкнула Ольга. – Ножницы... Ну почему всегда такие радикальные меры, а? Чуть что – ножницы! Жалко же, красивый наряд. Своеобразный...

Раймонд почувствовал, как лицо заливает краска.

Опозориться сильнее было просто-напросто невозможно.

– Простите, – тонкий девичий голосок показал, что все-таки возможно, – кажется, я... Чем могу вам помочь? Что вы делаете!

– Штаны снимаем, – Ольга не обернулась, – завязки заело... запутало. Не развязываются. Поможете? И нужен метр, чтоб размеры снять. И одежда...

– Я и без метра скажу. А завязки можно по шву подпороть. – Девушка поглядела на Раймонда с интересом, но стоило ему приблизиться, она побледнела.

Чересчур уж выраженная реакция какая-то. Надо будет сказать, чтобы проверили.

– Я что-то... кажется... я сейчас, извините. – Она отступила, прижав тонкую руку ко лбу, и беззвучно осела на тот же диванчик.

Точно неспроста.

И сама-то девица светленькая и полупрозрачная.

– Опять? – Ольга посмотрела хмуро, и Раймонд поспешил замотать головой.

– Нет, это не я. Я себя контролирую. Это она остро реагирует.

– Ножницы... – Нашлись. Лезвия их скользнули в шов, цепляя треклятую слишком крепкую нитку. – Вот и все. Идите раздевайтесь. Хотя она права, и без метра понятно.

Нет, Раймонду, конечно, случалось разоблачаться и в присутствии дам, и с целями самыми разнообразными, но тогда он не краснел.

Определенно.

– Идите в кабинку, снимайте все остальное. Я сейчас... Рост вам точно по максимуму брать надо. – Ольга перебирала вывешенную на штангах одежду. – Только учтите, что тут ни шелков, ни атласов...

– Счастье какое, – выдохнул Раймонд, но чересчур громко.

– Не любите?

– Терпеть не могу. Мнутся, колются, жесткие. А с шитьем и весят прилично. Неудобно к тому же...

– Ясно. Тогда постараемся, чтобы мягкие и не кололись. – Ему протянули синие штаны из плотной ткани. – Меряйте. И что там с бабушкой?

– Да в общем-то ничего... уехать она мечтает. У нее давний поклонник имеется, она с ним не первую сотню лет в переписке состоит.

– Действительно давний. Даже выдержанный, если так-то... Я опять много болтаю.

– Еще какой. Она хотела бы переехать к нему. Мертвый мир, особая экосистема, удивительные перспективы для развития, как личного, так и науки...

– И что мешает?

– Данное слово. Лич неспособен нарушить клятву. Я должен стать самостоятельным.

– А вы мне показались вполне самостоятельным.

Хлопок. Штаны сели нормально.

Пусть с камзолом смотрелось не слишком удачно, но швы ровные, крепкие.

– Смотрите. – Раймонд выглянул.

– А неплохо. Сейчас остальное...

– Я вполне самостоятелен, но – с ее точки зрения – мне нужна семья. Тогда она сможет переложить заботу о роде на меня и отбыть.

– И поэтому послала вас сюда? Майка... и вот этот кардиган попробуйте. Или лучше свитер? Вы как к свитерам? Есть еще джемпер...

– Все давайте.

– С бабушкой понятно. С мамой... думаю, что-то похожее, но без обряда. У отца был бизнес. Мама помогала его вести, но так... Она не работала. Зачем, когда всего хватает? Домом занималась... А потом папа взял и умер. И оказалось, что бизнес – это не так просто. Что есть долги, кредиты, партнеры... И никто не собирался помогать вдове, наоборот, каждый пользовался моментом. Бизнес цинично развалили изнутри. Мы понимали, что фирму растаскивают на куски, но сделать ничего не могли. Дом пришлось продать, благо были квартиры. Мамина. И бабушкина. Мы в маминой и жили. Втроем.

– Втроем? У вас есть сестра или брат?

– Тетя Нина у нас есть, это папина тетка. Он о ней всегда заботился. Вот и досталась по наследству. Она очень хороший добрый человек, но слабая. И сама жить не способна. Мама... мама на оставшиеся деньги поехала в Турцию, это страна такая. Купила там шуб. Привезла. Встала на рынке и продала. Потом снова и снова... Потом уже с тетей Ниной. Та боялась, а у меня сессия, я не могла. А в одиночку не привезешь. Потом тетя Нина долго отходила, но что делать. А дальше... появились свои клиенты, из точки на рынке перебрались в магазин. Но характер у мамы портился... А вам идет.

Слышать это было приятно.

Раймонд посмотрел на себя в зеркало. Повернулся одной стороной. Другой. И признал, что ему действительно идет. Во всяком случае, он больше не похож на шута. Разве что корона осталась, но куда ее девать-то?

– А там и у меня с работой не заладилось. Молодым врачам платят не так много, и помогать маме с тетей Ниной надо. А на два фронта не разорваться... Так, надо как-то эту девушку разбудить, чтобы она рассчитала. Давайте снимем этикетки, вы выйдете, а я уже с ней переговорю...

– У меня есть деньги!

Не хватало, чтобы за Раймонда женщина платила. Пусть даже невеста.

– Отлично, давайте их сюда. И... постойте там. Надо будет еще куртку глянуть. Весна все-таки холодная. Продует. Заболеете...

– Это вряд ли. Некроманты болеют редко, – сказал Раймонд и громко чихнул.

В носу засвербело, и появилось такое характерное чувство, будто кожу кипятком обварило.

– Ох... – Девица выпрямилась. – Голова просто...

– Это давление! – заявила Ольга, махнув на Раймонда. – Прыгнуло. Скорее всего. У вас есть тонометр?

Голова. И непроизвольный выброс светлой силы, причем довольно мощный. Раймонд поспешил покинуть магазин. Осмотрелся...

А ведь багаж тоже бабушка собирала, пусть и с Лансом, но значит, что нормальной одежды у него нет. И не только одежды. Он вытащил из кармана горсть мятых купюр и вздохнул: придется закупаться.

– Ольга, – он осторожно заглянул в магазин, – я прогуляюсь. Скоро вернусь.

Потому что с нее станется и по бельевым лавкам его сопровождать. А это, право слово, чересчур.

Но Ольга лишь кивнула. Рукой она держала запястье бледной девушки, и та что-то говорила, быстро... Да, надо будет сказать, чтоб проверили.

Светлые маги – редкость.

Раймонд огляделся и решительно двинулся по широкому, что проспект, коридору.

Часть 4. Нюансы общения

Происходящее не воспринималось абсурдом.

С другой стороны, если в твоем бреде принимает непосредственное участие психиатр со стажем, то к этому бреду поневоле начинаешь относиться как-то серьезно, что ли?

Другой мир, некроманты.

Жених с демонической бабушкой и несложившейся – Ольга крепко подозревала, что по причине присутствия этой самой бабушки, – личной жизнью. Подумаешь... зато хоть какое-то разнообразие. Как там говорят? Главное, выйти из зоны комфорта, и жизнь сразу засияет чудесной перспективой. Кто б еще рассказал, как в эту зону войти.

Хоть ненадолго.

– Спасибо. – Продавщица окончательно успокоилась. – Сама не знаю, что со мной. Раньше иногда случались приступы слабости, но вот чтобы так сильно, никогда.

– Это у вас от недоедания, – Ольга помогла ей подняться, – или анемии. Железодефицитной. – Ну не говорить же про воздействие демонической силы! Железодефицитная анемия звучит как-то понятнее, роднее. – Еще вегетососудистая дистония возможна. – Вообще диагноз, на который почти все списать можно. – Сдайте анализы крови и обратитесь к врачу.

Это точно не помешает. Она вон полупрозрачная вся, явно живет салатным листом и духом святым. Глянув на это создание, любой мало-мальски приличный терапевт сходу десяток диагнозов накопает.

Девица кивнула и не стала мешать, когда Ольга сложила вещи в пакет. Так же заторможенно, будто в полусне, пробила покупки, рассказала про акцию... В общем, без герцога все стало привычно, обычно и немного скучно.

Ольга оглянулась. А где, к слову, герцог?

Он вроде сказал, что прогуляется, но как его искать? В справочную обратиться, чтобы объявили, что герцога Раймонда ждут возле информационного центра? Или просто постоять? С пакетами? Дурацкая ситуация.

Ну почему Ольга вечно попадает в какие-то на диво дурацкие ситуации?

– Оленька? – Стоило подумать, и ситуация сразу прибавила идиотичности. – Надо же, и ты тут? Какая неожиданная встреча!

Изрядно полысевшие брови-гусеницы снова зашевелились, вызывая у Ольги стойкое отвращение.

– И снова здравствуй, Валечка. Тебя одного погулять отпустили?

– Нет. Машка там, внизу... выбирает колечко.

– На свадьбу?

– Что ты! На свадьбу кольца заказаны у дизайнера, по индивидуальному эскизу. А это так... у подружки день рождения, вот и хочет прикупить что-то недорогое, симпатичное. Так что, встретимся?

– В жопу иди.

– А грубить нехорошо. – Валентин сделал шаг. – Нам ведь неплохо было, правда?

Правда. Какое-то время определенно было неплохо.

Мама и та искренне старалась держаться в стороне, а Ольга благоразумно это ее стремление поддерживала и не заглядывала домой лишний раз.

Гнездо вила. Вот в той бабушкиной квартирке. И ей даже казалось, что в этот раз все получится. Муж, дети... гнездо это, в котором ремонт не помешает, но и его сделают.

Она даже точно знала какой. Картинки подобрала, к материалам приценилась. Даже бригаду строителей подыскивать начала, чтоб приличные и за вменяемые деньги.

А потом Валентин ушел. Главное, и сказать не сказал, просто однажды Ольга вернулась домой, а там пусто: ни вещей, ни ноута, который покупали вроде бы как для двоих, ни телика, ни человека, лишь записка: «Прости. Мы слишком разные. Я еще не готов к серьезным отношениям, но верю, что ты найдешь свою судьбу».

Чтоб вас.

– И мы можем повторить... – Ее задумчивость Валентин понял по-своему и приблизился.

Впрочем, обнять не пытался, разве что облако аромата, дорогого, но какого-то чрезмерного, что ли, обволокло Ольгу, вызвав плебейский свербеж в носу.

– Не можем. И вообще, Валь, откуда такое настойчивое желание, а?

– Может, любовь в моей душе горит?!

– То есть ты бросишь свою красавицу и женишься на мне? – Ольга склонила голову и в глубине души ощутила страх: а ну как и вправду? Вдруг любовь горит и заставит Вальку совершить столь необдуманное злодейство?

Ладно девица, но Ольге-то что тогда делать?

– Это не про любовь. Это про жизнь, Оленька. Ты вечно одно с другим путаешь. Понимаешь, она милая девочка. Забавная. Яркая...

– Но не дает?

И по мрачному выражению да застывшим бровям поняла: не дает.

– Она полагает, что до свадьбы мы должны проявлять сдержанность.

К девице Ольга почувствовала уважение. Сдержать Валечку с его темпераментом – еще та задача.

– И я не дам, – сказала твердо. – Вон, сайт открой какой и найди... любовь за деньги.

– Так за деньги неинтересно, – Валентин нисколько не обиделся, – за деньги пошло. И как знать, чем эта любовь аукнется потом... ну ты понимаешь.

Валечка всегда был довольно брезглив.

– А я? – Стало вдруг смешно.

И ведь он на полном серьезе. Рассчитывает, что Ольга все поймет и откликнется, может, не с прежним пылом любящей души, но хотя бы со страстью одинокой женщины, которой выбирать не приходится.

– А ты – вариант проверенный, надежный, – мурлычущим голосом продолжил Валька.

– Годный для временного использования?

– Ну почему для временного? Можно и на постоянной основе. У нее характер дурной. И мозгов как у канарейки. Зато приданое. И родственники. Знаешь, какие родственники?

– Живые? – ляпнула Ольга, не подумав.

– Ну ты... юмор у тебя! Меня в дело берут, младшим партнером. Через пару лет полноценным стану. А там то или другое... И тебе помочь смогу по старой дружбе. И вовсе... кто запретит тратить мои карманные на хорошую знакомую? Конечно, по ресторанам гулять не получится, и праздники я должен буду проводить с семьей.

И вещает же с наисерьезнейшею рожей! Верит, чтоб его, в каждое сказанное слово. Отчего и смешно, и гадостно на душе. Причем гадостно оттого, что она, Ольга, не видела этого раньше, планы строила.

Гнездо вила, даже тайком кварцвинил закупила, по акции, чтоб ремонт начать. И шпатлевку со штукатуркой. Так в подвале и стоят.

– А у тебя возраст... Родишь мне сына. Или ладно, и на дочь согласен. Дочь – тоже неплохо. Запишем на тебя, а я буду помогать...

– Валь, а Валь, ты бы к врачу сходил.

– Какому?

– К лору. Слух проверить. Я ж тебе ясно сказала, в жопу иди со своими сказками.

– Гордая, да? – А теперь он обиделся, и всерьез. – Чего кобенишься? Думаешь, я не знаю, что ты одна и...

– Не одна. – От этого голоса по спине побежали мурашки. – Могу я узнать, что вам нужно от моей невесты?

И главное, холод такой, что у Ольги ноги к полу едва не примерзли. А Валечка побледнел. Впрочем, ненадолго. Падать в обморок, как давешняя девица, он не собирался.

– Н-невесты?

– Невесты, – подтвердила Ольга, взяв Раймонда за руку. И кипа пакетов не помешала. – Знакомься, Валентин. Это мой жених, Раймонд. А это... мой бывший жених.

– Бывший? – уточнил Раймонд и прищурился.

И теперь даже Ольга ощутила движение его силы. И что темная она, тягучая. И готова накатить волной, погребая под нею и Вальку, и брови его.

– Бывший, – она прижалась к Раймонду, – бывшее некуда. И вообще, у него тоже скоро свадьба. И невеста.

– Ва-а-алечка! – раздалось тотчас, словно девица в кустах пряталась. – Валечка! Вот ты где! Прячешься! А я говорила... Здрасьте...

Взгляд девицы скользнула по Ольге и, зацепившись за Раймонда, застыл на нем.

Рот округлился. Бровки выгнулись дугами.

– А это... кто? – Дожащий пальчик указал на Раймонда.

– Жених, – ответила Ольга, чувствуя раздражение и непонятную злость. Нет, сперва она Валечку забрала, а теперь еще и в герцога маникюром тычет? С какой, спрашивается, целью? И потому Ольга уточнила: – Мой жених.

– Ужас какой... – Сказано было столь искренне, что прямо от сердца отлегло.

Ольга даже обернулась. Ужас?

Не похоже. Наоборот, герцог и в джинсах с пуловером выглядел вполне себе герцогом. Физия непостижимым образом сделалась еще более аристократичною, под стать короне.

И камешек поблескивал загадочно.

– Да, дорогая, ты совершенно права, – Валечка преобразился и подхватил свою красавицу под локоток, – совершеннейший. Рад был повидаться. Я тебе напишу.

– Иди ты... – Ольга осеклась.

В голове мелькнула дурная мысль, что будущей герцогине не пристало посылать бывших в жопу. Как-то это... неизысканно?

Потом появилась другая: а если в афедрон? Это достаточно изысканно? Или куда там герцогини посылают?

Или они никуда...

– Прошу прощения, что помешал вашей беседе. – Раймонд отвлек от мыслей.

Спросить, что ли? Про афедрон.

– Ничуть. Скорее, хорошо, что помешали... помешал. Давай на ты, раз в женихах числишься, а то странно это... Слушай, я вспомнила, что холодильник в квартире пустой, а ты наверняка есть хочешь.

– Не отказался бы.

Ольга окинула герцога свежим взглядом. И – чувство противоречия ли сыграло или же действительно дурь врожденная – предложила:

– Шаурму будешь?

– Все буду, – искренне ответил Раймонд. – И побольше...

Пластиковый столик они заняли самый дальний, стоящий чуть в стороне от прочих, но и так Ольга заметила, что вокруг них словно зона отчуждения образовалась. Раймонда это не смущало, и он с явным удовольствием вгрызался в ароматную сочную шаурму, как-то чудом, не иначе, умудряясь не заляпаться.

– Вкусно. – Он широко улыбнулся, и во рту блеснули клыки. Небольшие такие, но явные. – Очень. А ты почему не ешь?

– Худеть пытаюсь.

– Зачем?

Странный вопрос. Но, главное, вполне себе искренний.

Ольга хотела ответить. Даже думала, что бы такого сказать, чтоб и не соврать слишком, и... Но тут зазвонил телефон.

Мама? Ольга вдохнула и выдохнула, но все же приняла вызов, успев смириться с неизбежным, но в трубке раздался тихий голосок тети Нины.

– Оленька? Оленька, с тобой все в порядке?

– В полном. – Дышать и то стало легче. Ольга тотчас усовестилась, как оно обычно бывало. – Что-то с мамой?

– Нет-нет, она просто телефон забыла, а тут вот смотрю, звонят. И так настойчиво. Я и взяла трубочку. Думаю, может, важное что. А она поехала в поликлинику. И без телефона. Теперь вот переживаю, как бы не вышло чего?

– Чего? – устало спросила Ольга.

– Не знаю. Чего-нибудь. Она в последнее время очень неспокойная. – Только в последнее. – Понимаю, тебе кажется, будто мама ничего не замечает... Она замечает, Оленька, и переживает, что не ладится. Я даже думаю, что она поехала совсем не в поликлинику...

– А куда?

– Если бы я знала. – Тетя Нина вздохнула. – Я только спросила, а она... как обычно.

Ну да. Мама терпеть не могла, когда ее спрашивали о планах, или о том, куда она собирается, или вообще... А когда не спрашивали, обижалась. Стало быть, снова поругались. Хотя ничего необычного.

Мама ругается со всеми. А тете Нине достается едва ли не больше остальных. Ольга-то вечно на работе пропадает, домой только ночевать и возвращается, а тетя Нина постоянно рядом.

– Ладно, не бери в голову. Разберемся. Но я чего звоню-то, – спохватилась тетя Нина, – тут этот твой... Владик? Виталик?

– Валентин? – Ольга отметила, что герцог внимательно прислушивается к разговору.

Делает вид, что разглядывает баночку с зубочистками, но Ольга точно знала – слушает.

– Он сказал, что встретил тебя в торговом центре. Не одну! И очень за тебя беспокоится. Сказал, что ты с каким-то аферистом связалась бандитской наружности!

– Если кто и аферист, то это сам Валька. Теперь я это понимаю.

– Оленька... Оленька, я волнуюсь!

Каков мерзавец, а? С аферистом... бандитской наружности.

– Не стоит, тетя Нина. – Ольга разом вдруг успокоилась, потому что наружность у герцога совсем даже не бандитская.

А Валечка бесится. Он всегда был самолюбив до крайности, а тут такой удар. Небось рассчитывал, что Ольга на его предложение откликнется. Пусть не сразу, но все же... Нет, Ольга его и без герцога послала бы куда подальше, но с герцогом посылать как-то легче, что ли?

– Оленька, ты уверена? Он так подробно расписывал... Он, конечно, человек не самый надежный...

– Козел, – сказала Ольга и уточнила: – Валентин. Он тут мне предложение сделал... заманчивое. Любовницей стать.

Стоило сказать, и Ольгу будто теплом окатило, родным таким, как от камина. В детстве она обожала лежать у камина, а тетя Нина ворчала, что нельзя слишком близко, опасно. Ольга не слушала. Ей нравилось смотреть на огонь, и чтобы жар ощущать всей кожей, и чтобы он внутрь проникал, щекотал...

Телефон вдруг пиликнул и умер, а рядом завоняло паленым. Ольга обернулась, чтобы увидеть, как медленно оплывает белый пластиковый стол.

– Извините, – Раймонд смутился, – я возмещу!

Кто-то взвизгнул, кто-то вскочил.

– Идемте, – Ольга решительно взяла это чудо за руку, – завтра возместите. – Не хватало, чтобы снимать начали. – Телефон тоже вы уничтожили? – уточнила уже внизу.

– Демоническая компонента не слишком хорошо уживается с техникой. Но я захватил блокирующий медальон, он запрет силу. – Раймонд выглядел расстроенным. – А телефон новый куплю, только, кажется, мне нужно будет обменять золото.

– Обменяем, – бодро пообещала Ольга, дав себе зарок позвонить Катюхе и уточнить, где в мире нынешнем меняют золото на рубли, чтоб без лишних вопросов. Ибо что-то подсказывало, что золото это будет не в виде слитков с госпечатью. – План такой. Я вас отвезу на квартиру. Познакомлю с Федором, это кот. У вас, к слову, нет аллергии на котов?

– Нет.

– А в целом?

– Всегда хотел котика, но бабушка...

– Не разрешала?

Ольга убрала испорченный телефон в сумочку с некоторым облегчением. Нет, Ольга любила тетю Нину, та была добрым человеком. Мягким, уступчивым. Но слишком уж тревожным. И теперь наверняка в панику ударится.

И надо ехать. Звонить. Успокаивать.

– Нет, что вы... – Раймонд держался рядом. – Просто кошки и собаки, да и лошади весьма остро реагируют на нежить. А лич – это высшая нежить. Она мне даже подарила котенка. Хорошо сделанного. С виду от живого не отличишь, и разум в нем сохранился.

Ужас.

Или нет?

– Но Малкольм все равно предпочитает бабушкино общество. Она его создала, и подпитывает тоже. Так что получилось не слишком удачно. Вы извините. Ты извини. А в вашем обществе дуэли разрешены?

– Запрещены. И битие морд без дуэли тоже не одобряется. Как и смертоубийство.

Зачем Ольга это сказала?

Главное, герцог кивнул и задумался.

– Будем искать варианты...

Во дворе было тихо и сумеречно. Выбравшись из машины, Ольга с наслаждением вдохнула какой-то особый воздух, отличный от иного в городе. Пусть и самовнушение, но все равно здесь ей дышалось легче. Она будто в детство проваливалась, пусть не то, с домом и камином, но ничуть не худшее.

Закрой глаза, и снова увидишь зеленые космы лип и аромат их, цветущих, ощутишь. Услышишь гудение пчел в зеленых гривах. Здесь и время будто застыло.

Лавочки стоят. Столик, на котором когда-то раскладывали шахматную доску, и Владлен Семенович всех, даже малышей, учил играть.

Клумбы. Железная горка и железная же ракета, правда, слегка облезшая. А дверь в подъезд заменили, и нынешняя донельзя раздражала Ольгу именно тем, что казалась чуждою. Хотя пахнет в подъезде все так же: пирогами, хлебом и самую малость – терпкими духами престарелой Анфисы Феликсовны, актрисы Большого... Хотя бабушка и говаривала, что актрисой она была средненькою, поэтому и живет тут.

Третий этаж.

Герцог поднимается неспешно, осматриваясь. Наверное, для него все вокруг выглядит... странно? Нелепо? Убого? И стало обидно за дом и почему-то за себя, хотя он ничего не сказал.

– Квартира старая, я одно время в ней жила. Думала ремонт сделать, а потом как-то не сложилось. – Потому что Валентин исчез, а оставаться в доме одной было невыносимо. – Я иногда тут живу, иногда там, с тетей Ниной и мамой. Но тут чаще. Здесь Федор, надеюсь, вы подружитесь. Я его давно заприметила, у бабушки был такой же кот, черный-черный. А бабушка умерла, и он ушел. Мне сказали, что коты порой уходят так... Или когда им время уже. Но я искала, пыталась. Не нашла. А потом как Федора увидела, сначала даже решила, что это бабушкин. И поэтому Федором назвала. А он откликнулся. Разве это не судьба?

Герцог слушал Ольгину болтовню крайне вежливо.

– Я его домой и забрала. Почему бы и нет? Портить здесь особо нечего, а шерсти я не боюсь. С Валентином они не слишком ладили. Тот настаивал, чтобы я кота выкинула, мол, шерсть и вообще... Мне бы уже тогда сообразить, что Валентин – дерьмо редкостное. Извини.

– В данном случае я совершенно согласен. – Раймонд ослепительно улыбнулся.

Клыки у него все-таки были. Мелкие.

– Федор так-то хороший. И ведет себя прилично. Я его выпускаю погулять, а он возвращается. – Ольга вытащила связку ключей. – Если все-таки не уживетесь, на время подыщу гостиницу. Забрать Федора к маме я не могу. Почему-то он оттуда сбегает, да и мама как-то скептически относится. Я же никак до ветеринарки не доеду, чтобы его кастрировать.

Громкий вопль донесся и сквозь дверь.

– Думаю, мы поладим, – уверенно сказал герцог, как-то легко, будто в ней вовсе не было весу, сдвинул Ольгу в сторону, а сам, перехватив ключи, открыл замок. И тут же неуловимым движением поймал в проеме кота, чтобы, подняв на уровень глаз, сказать: – Ну здравствуй, мелкий демон.

Федор открыл пасть и зашипел. А потом обмяк.

– Ты что...

– Живой он, – герцог поглядел на Ольгу со странным выражением лица, – притворяется просто. – Кот высунул язык и закатил глаза. – А в ветеринарку, если хотите, и я съездить могу... – Кот открыл левый глаз. – В принципе, можно и без нее обойтись... подручными средствами.

– Это как? – удивилась Ольга. – Вам что, приходилось кастрировать котов?

Распахнулись оба глаза, и Федор дернулся.

– Пока нет... Но всегда мечтал научиться.

Часть 5. Демоническое очарование

Мелкий демон издал громкий вопль и дернулся, пытаясь вырваться.

– Тихо, – сказал ему Раймонд, подкрепив приказ уколом силы. Все-таки права была бабушка. Мир необычный, очень даже. И дня не прошло, а Раймонд встретил одаренную светлую и мелкого демона. Пусть в разных местах, но в одном мире. – С другой стороны, если он ведет себя прилично... – он говорил, глядя в зеленющие глаза кота, – то это и не обязательно.

Демон выдохнул с явным облегчением и сложил лапки на груди, пытаясь изобразить полную покорность судьбе.

– Я тоже так думала. Федор – очень приличный кот. Интеллигентный даже.

Демон, позабыв о выбранной роли, старательно закивал.

Пакость все-таки. И непонятно, что ему здесь понадобилось. Ничего, Раймонд узнает. Он повесил поводок на шею твари, чтобы та не сбежала, и, поставив на пол, сказал:

– Только попробуй дернуться. Я тебя точно без ветеринара кастрирую. Мяукнуть не успеешь.

– Ш-шам дурак, – тихо прошипел демон, выгнув спину, а потом распушил угольно-черную шерсть и медленно, важно подошел к Ольге.

Ткнулся башкой в ноги и зарокотал, изображая мурлыканье; по шерсти побежали искорки силы.

И если Ольга давно общается с тварью, то очевидно, что к силе привыкла, потому и не пугается. Хорошо это или плохо? Пока неясно.

– Говорю же, – Ольга провела ладонью по спине, собирая искорки, – он славный на самом-то деле. Но обувь на всякий случай в шкаф убери. Нет, мою он не трогал, а вот Валентину доставалось. Мне кажется, что Федор так протест выражал.

Кот важно кивнул.

А Раймонд подумал, что в целом мелкие демоны – существа очень даже разумные.

– Здесь у меня не так роскошно...

– Я неприхотливый, – поспешил заверить Раймонд, озираясь.

А ведь непростая квартира – он шкурой ощутил искривление пространства. И окно это огромное, в пол, не само по себе возникло. Особенно с учетом того, что снаружи здания все окна были стандартного вида.

– И я не убиралась, как-то не ждала гостей. Я быстро, а ты пока... на кухне, может? Вот туда... – Она развернула Раймонда и указала в коридор. – А я сейчас постельное сменю. И так, в целом...

– Рау-зулся бы, – произнес кот протяжно, и черный хвост его дернулся, выражая недовольство. – А то ходют тут всяу-кие...

– Федору не вздумай ничего давать. Он на диете!

– Зау-нуда... – пробубнил демон и, запрыгнув на узкую табуреточку, вытянул тощенькую черную лапку и заныл: – Дай кусоу-чек...

– А дашь, его потом стошнит, – снова донеслось из комнаты.

Черная шерсть пооблеглась, и сама фигура демона сделалась более угловатою, нелепой. Зеленые глаза стали больше, отчего в общем виде прорезалось нечто донельзя тоскливое, сиротское.

– Рассказывай, – приказал Раймонд и, создав клочок тьмы, угостил демона.

Только белые зубы клацнули.

– А ты ниче-оу, – демон облизнулся, – тоу-лкоу-вый... не то что прошлый.

– Валентин? – Имя Раймонд запомнил.

Он поставил пакеты с покупками на стол, оглянулся, но кухарки, которая взяла бы на себя труд, не обнаружил. По ощущениям в квартире было пусто, значит, надо самому как-то разбираться.

– Это в хоу-лодильник. – Демоническая лапа вытащила пакет с кусочком красной рыбы. – Ишь ты, прау-здник. Сам платил или опять хозяйка?

– Обижаешь. – Холодильный шкаф Раймонд опознал. Внутри было пустовато, но эту пустоту он легко заполнил. – Чтобы потомок Нарров за счет женщины жил? Так что там с Валентином?

– Коу-зел, – сказал демон, и Раймонд согласился, что в целом все верно. Редкостный. – Прицепиу-лся что клещ. – Демонический хвост нервно дернулся. – Меня выу-швырнуть хоу-тел... за хвост хвау-тал... один раз.

Блеснули тонкие иглы когтей.

И Раймонд понял, что тот раз дорого обошелся Валентину. И обувь его неспроста пострадала.

– Жау-ловался потом. Хоу-зяйке. Гоу-ворил, что у меня бешенство-у. Сам он паскуда поу-мойная...

– Это точно.

– Хоу-зяйка не поверила, так он меня вышвыривать из квау-ртиры начал. А однажды и за гоу-род вывез. Думал, что я доу-рогу не найду.

– Это он зря.

Демон явно пометил дом. И отнюдь не так, как это коты делают, и даже из другого мира дорогу отыскал бы.

– Дура-ук... – согласился Федор, заглатывая еще кусок тьмы. – А у меу-ня задание.

– Какое? – Раймонд посмотрел на кота, но тот сделал вид, что ко взгляду этому равнодушен. Лапу поднял, растопырил блеснувшие белизной когти и вылизывать принялся. – Я ведь могу тебя и из мира вышвырнуть...

– Поу-думаешь... Вернусь. – Хвост дернулся в другую сторону.

– Подружились? – Заглянувшая на кухню Ольга выглядела встревоженной.

– Вот, беседуем, – честно ответил Раймонд, и она кивнула.

– Хорошо. Там на окне его банка с кормом. Насыпь, пожалуйста. И извини... Там мама вернулась, тетя Нина ее удерживает, но... Она в ярости, и мне надо возвращаться. Или она сюда приедет.

– Я могу с тобой.

– У-ау, – сказал кот с восторгом.

– Завтра. Не знаю, как он ее достал и что наговорил, но сегодня с ней точно встречаться не стоит. Ты прости... Я позвоню. На домашний... и приду. С утра. Хорошо?

– Конечно, – ответил Раймонд и посмотрел на кота, а тот кивнул.

– Вот теперь рассказывай.

– Бу-аутерброд сделай. – Кот облизнулся, глядя на ветчину. Здешняя была не самого лучшего качества, однако была, что уже само по себе неплохо. – С сыу-ром.

– А не стошнит?

– Обижау-ешь, – морда демона и вправду выражала обиду, – это-у все-у наветы...

– Зовут тебя как?

– Фе-уодорий.

– Федор?

– Моу-жно и так.

– И что ты здесь делаешь?

– Живу. – Раймонд молча поднял демона за шкирку. – Лау-дно, лау-дно, – обмяк тот, – поу-шутить неу-льзя... Меня отправил владыка Хаама, Великий и Неодолимый, Семикрылый и Златорогий Хар-раб-Ашат, чье имя сотрясает небеса девяти миров.

Титул владыки он произнес, что характерно, без запинки. Ну да, у высших демонов с юмором обычно проблемы, особенно когда шутки непосредственно их личности касаются.

– Зачем?

– Чтобы присмоу-трел за его правнучкой. – Рука разжалась, и демон шлепнулся на пол. – Поу-легче... Этак и убить можно.

Раймонд точно знал, что убить этого мелкого демона не так просто. Вот ему точно пришлось бы постараться.

Кот сгреб себя воедино и запрыгнул на стол.

– Коу-гда владыка Хаама, Великий...

– Давай без этого, иначе долго получится. Просто владыка или как-то еще, но покороче.

Сыр, к слову, оказался очень неплох. Раймонд отрезал кусок себе и еще один – демону. Тот, поднеся ко рту пронзенный когтями кусочек, принялся аккуратно его обкусывать. Блестящие усы подергивались, и вид у твари был пресосредоточеннейший.

– Владыка путешествовал, дабы в странствиях обрести мудрость и понимание грядущего пути. И в мире этом встретил деву, чей взгляд его пленил. Владыка подарил ей ночь, и не одну, а она ему – дочь. Он и жил-то здесь. Не чувствуешь?

Раймонд прислушался.

А ведь и вправду, кому еще под силу так изменить пространство, как не высшему демону. Хотя в тот момент он явно был довольно слаб. Для высшего демона.

– Он смирял свои силы, дабы не причинить вреда той, которую избрал. И смирение стало путем обретения величия. – У демонов с путями личного роста вообще сложно. И если так, то владыке оставалось посочувствовать. – Но наступил момент, когда сила крови воспылала и призвала его. Владыка вынужден был покинуть семью. Но он оставил им достаточно, чтобы они не нуждались. Правда, в те времена здесь было сложно... Владыка же вернулся и подчинил себе легионы диких. Завоевал несколько миров. Завел небольшой гарем и ныне ведет тихую размеренную демоническую жизнь. Ну, знаешь, заговоры, мятежники, покушения, отдых на вулканах. Но с некоторых пор его начали мучить воспоминания о первой своей дочери...

– И он отправил тебя выяснить, что с ней стало?

– Именно. Его избранница умерла, а дочь жила в этой квартире. У нее уже появилась своя дочь, а у той – своя... Богатство они растратили, что-то такое в мире случилось, что деньги утратили свою цену. С бумажными деньгами всегда так. Ненадежные они. То ли дело золото.

Тут Раймонд с демоном согласился.

Золото определенно надежней.

– Ветчины ду-ай... а то эта жеу-нщина вбила себе в голову, что она моему здоу-ровью вредит. Корм поу-лезный покупает. Вот ты видел, чтоб демонов кошачьим кормом кормили? Не поу-думай, что жалуюсь, он ничего так, особенно с форелью. Вот с ягненком уже не то. А с курицей и вовсе гау-дость редкостная.

Пожалуй, демону и вправду можно было посочувствовать. Конечно, случалось, что демонов и призывали, и подчиняли, и держали на службе годами, а то и столетиями... Но кормить при этом кошачьим кормом? Изощренное издевательство.

Раймонд протянул коту бутерброд, предупредив:

– Вздумаешь в тапочки наблевать, я с тебя шкуру сниму.

– А у тебя-у тау-почки есть? – Кот блеснул зеленым глазом.

– Я предупредил. Так что дальше?

– Дальше... Дочь моего владыки была скорее человеком, точнее, человеком она и являлась. Сила отца ее спала, думау-ю, потому как сам он в те годы был куда слабее. – Кот положил бутерброд на правую лапу, а левой чуть придерживал сверху. – Но у ее доу-чери кру-овь взяла и проу-снулась. Она не обрела силу в поу-лной мере, но нрав у нее... истинной демоницы.

Раймонд опустился на табурет.

– Погоди... Значит, мать Ольги...

– Демоница. По характеру. Жаль, что только по характеру, – он вздохнул, – с ее нравом она бы очень украсила дворец моего владыки.

А Раймонд задумался.

– Почему ты не ушел?

– Владыка боится за свою прау-внучку... она пошла не в него. Тихое дитя. Спокойное... таку-ое всякий обидеть моу-жет. Я и приглядываю. Дозвоу-лено неу-многое... Мир такой, что шалить нельзя, но приглядывать никто не мешает. Вот найду ей мужа подходящего, тогда и вернусь. – Зеленые глаза задумчиво уставились на Раймонда. – А ты, случау-йно...

– Случайно, – кивнул Раймонд, – кажется, я и вправду... случайно. Или судьба?

– С виду приличный. И некромант. И демоу-нической силой от тебя тянет.

– Предки постарались. Теперь мучаюсь...

– Не мучайся, бери Ольгу. Она слу-авная. Жау-лостливая. Меня домой взяла, пузико чешет. И тебе будет, – заверил кот. – Только...

– Что?

– Мать ее не отпустит. Ты же знаешь, демоницы такие... своу-е никому не отдадут.

– Разберемся. Ольге ты ничего не рассказывал, как понимаю?

– Боу-юсь, если бы я с нею заговорил, она бы неправильно себя поняла. И меня. Оу-чень впечатлительная. Оу-трежь еще ветчины, некромантик? Не будь сволочью, покорми котика... – И демон, стекши со стола, скользнул к ногам, замурчал, вытянулся, вжимая костлявые ребра в щиколотки. – Дау-вай дружить, ты мне-у поу-можешь, а я тебе?

Зеленые глаза уставились с надеждой.

Раймонд устроился за старым столом, древесина которого потемнела от прикосновения демонической силы, впитав ее и изменившись. И пусть с виду неказистый, ныне стол обрел прочность каменного дерева. Его теперь и в лаборатории использовать можно без дополнительной защиты.

Только для начала придумать, как починить заедающий ящик.

Стул издал протяжный скрип, на который демон, устроившийся на краю стола, и ухом не повел. Тощие бока его вздымались, изредка демон издавал протяжный довольный рокот. Вот мелкий вроде, а половину батона умял, не говоря уже о ветчине с сыром.

Впрочем, взамен Федор щедро предложил кошачьего корма, который, по его словам, был вполне ничего на вкус, но пробовать Раймонд все же воздержался.

Что бы такого еще написать?

Хотя ясно, что бабушку интересует.

– Кому пишешь? – осведомился демон и потянулся, умудрившись занять собой почти весь стол.

Едва чернильницу не опрокинул, но вовремя поймал предупреждающий взгляд.

– Бабушке. Она волноваться станет...

– Тоу-гда да, пиши... моу-жет скажет, что делать.

И снова лег, на сей раз на бок, выставив округлившийся живот.

Демон икнул, сбивая с мысли, и сел.

– И-извини... кажется, поу-следний кусок был...

– Блевать – в отхожее место! – только и успел крикнуть Раймонд, когда черный хвост мелькнул в дверном проеме.

Вот же... а ведь Ольга предупреждала. И надо было слушать. В конце концов, ей лучше знать, чем и как кормить личного демона. Одно радовало: не сдохнет. Иначе вовсе неудобно получилось бы.

Звуки, донесшиеся из коридора, утвердили Раймонда в понимании, что кормить демона ветчиной точно не следовало. Он наклонился, но ничего-то в коридоре не различил и рявкнул:

– Убирать сам будешь!

– Я не моу-гу! – донеслось в ответ жалобное. – У меня лау-пки!

– Это ты Ольге рассказывать будешь...

Так, письмо.

Писать или нет? Скорее да...

– Хриплый печальный вой долетел из коридора, снова сменившись звуками иными, прямо говорящими о важности соблюдения диеты при содержании демонов. —

Раймонд перечитал письмо дважды.

Сложил лист, скрепил личной печатью и создал вестника.

Сила в этом мире была тягучей, неудобной, но в целом слушалась. И пробой получился вполне себе аккуратным.

– Эй, – Раймонд поднялся, – ты там живой вообще?

Демон обнаружился на краю ванной. Вид он имел жалкий. Черная шерсть торчала клочьями, шкура облепляла ребра, и хребет выделялся тонкою полосой. Кот держал голову под струей воды, и та стекала по обвислым ушам. Быстро мелькал черный язык, собирая капли, а облезлый какой-то хвост нервно подергивался.

– Это все экоу-логия, – произнес демон сиплым басом, – отврау-тительная экоу-логия... и генно-модифицировау-нная ветчина.

Он снова икнул и согнулся.

Вырвало его прямо в ванну.

– Вот ты ж знал, что так будет! – Раймонд вытянул клок силы. – На...

Демон поглотил ее и выдохнул.

– Ещо-у, пожалуйста.

– Знал?

– Зна-ул... – Он поник.

– Тогда зачем ел?

Тяжкий вздох.

– Проу-жил бы сам пару лет на коу-шачьем корме... И не всегда выворау-чивает. Просто последний кусоу-к был лишним... переел на рау-достях.

Раймонд поделился тьмой и морду демону помог умыть. Потом подхватил тощее тельце. Ишь, обессилел как... ничего, откормится. Тьмы было не жаль.

Спустя четверть часа демон, вылизавшись, устроился в ногах.

– Ты ноу-вости не смоу-три, там ужасы рассказывау-ют, – посоветовал он. – И вовсе не смоу-три... на их телевидение у меня-у нервы слабые.

Черный вестник появился перед лицом Раймонда, чтобы рассыпаться прахом. Пространственная магия давалась бабушке с трудом, но письмо Раймонд перехватил.

Ну это она, конечно, поспешила. До обретения далеко, Раймонд только-только к процессу приступил.

Впрочем, ладно, об этом он потом подумает.

Это лишнее. Определенно. Куда Раймонду девать умертвие?

Твою же...

– Тут есть подсобное помещение? – поинтересовался он, почесав демона за ухом. – Для слуг. Или хранения чего-нибудь.

– Клау-довая и поу-двал... А что? Вальку засунуть собираешься? Это противоу-законно...

– Да нет...

– Бабушка в своем стиле, – сказал Раймонд коту, который попытался сунуть морду в лист. – Лежи уже...

– Боу-лезнь не рекоу-мендую. Ольга жау-лостливая, если припрется боу-льной, точно расчувствуется. А потом пока поу-мрет, пока похороны, траур, угрызения соу-вести... оно тебе нау-до?

Что-то подсказывало, что бабушка с Федором быстро найдут общий язык.

– Знаешь, иногда мне кажется, что советов у бабушки лучше не спрашивать.

– Да... владыка тоже склоу-нен к рау-дикальным мерам, – согласился Федор, переворачиваясь на спину. – Живот почешешь?

– Ты ж демон.

– Демон. Но я так давно-у в этом теле... И ты бы знау-л, до чего прияу-тно, когда живот чешут...

– Надеюсь, она не решит отравить матушку моей жены.

– Вряу-дли, – демон приоткрыл зеленый глаз, – к тому же беспоу-лезно... Владыка – демон ядов, и его внучку оу-травить крайне слоу-жно...

Острые когти вошли в подлокотник дивана.

И вышли, когда Раймонд сгреб демона за шкуру.

– Привыу-чки, – поспешил оправдаться Федор, – дурные приу-вычки... тела. Испрау-влюсь.

Часть 6. Новые знакомства

– Мама, – Ольга с трудом удержалась, чтобы не сделать шаг назад, – это Раймонд. Раймонд, это мама, Софья...

– Без отчества. – Мама окинула Раймонда холодным взглядом, обычно его хватало, чтобы улыбка кандидата в женихи поблекла. – Что за дурацкое имя? О чем думали ваши родители? И не надо тыкать в меня этими... что это вообще такое?

– Горные эфейры. – Раймонд вежливо протянул букет удивительной красоты цветов.

Небольшие то ли колокольчики, то ли лилии, цвет которых Ольга, сколь ни старалась, не могла определить. То темно-лиловые, будто из сумрака сотворенные, то почти полупрозрачные, с нежно-розовым окрасом, постепенно перетекающим в живое золото.

– Никогда не слышала. Понавыведут... – проворчала Софья Тимуровна, но уже без прежнего напора. – Проходите. – И в квартиру все-таки впустила.

Ольга выдохнула.

Вчерашний разговор был сложным, хотя с мамой всегда было непросто. Сколько себя Ольга помнила, та была недовольна, к тому же невозможно понять заранее, что на этот раз за причина.

Дождь за окном. Или солнце.

Разлитая Ольгой вода из чашки.

Неторопливость отца или же, наоборот, его суетливость. Причем сам отец нисколько не менялся и на мамины язвительные замечания только кивал. Мол, извини, исправлюсь, только успокойся. А она вдруг брала и успокаивалась.

И добрела. И улыбалась. И как-то вот хорошо делалось.

Потом отца не стало, а с ним ушли и эти солнечные часы спокойствия. Пусть не сразу, пусть...

Мама застыла над вазой, глядя на букет. И выражение лица ее изменилось вдруг, будто она вот-вот расплачется.

– Проходите, проходите... Радость-то какая! – Тетушка Нина принарядилась. Она еще с вечера принялась наводить порядок на свой обычный лад. И старый сундук зачем-то открыла, достав не только скатерти с салфетками, но и это старомодное, в пол, платье. – Раймонд – красивое имя...

– Дурацкое, – отозвалась матушка, выходя из задумчивости. – Дети-то как? Раймондовичи? А вы у нас кем по батюшке будете? Часом, не Иванович? А то забавно звучит, Раймонд Иванович Сидоркин. Это я исключительно для примера.

Как ни странно, Раймонд ничуть не смутился.

– Раймондович.

– Раймонд Раймондович... Прелестно. Просто прелестно.

– Это родовое имя, – пояснил он, протягивая букет и для тети Нины.

Та всплеснула руками, едва не выронив цветы, потом шмыгнула носом и заморгала часто-часто, того и гляди расплачется.

А ведь и расплачется.

В полупрозрачных белесых глазах стояли слезы, правда, стоило взгляду сосредоточиться на Раймонде, как слезы высохли. Серые, словно пеплом припорошенные ресницы дрогнули, и... Тетушка покачнулась, охнула, прижимая и руки, и букет к груди.

И Ольга испугалась, что тетушка и вправду сознания лишится. С ней такое случалось.

– Спокойно. – Раймонд подхватил тетушку под руку, отчего та застыла, кажется, и дышать позабыв. – Улыбаемся...

– И машем? – Ольга чувствовала, что происходит что-то не то.

Но тетушка сглотнула и тоненьким голосочком поинтересовалась:

– Кому машем?

– Никому не машем, а идем... пить чай. – Раймонд отпустил локоть и улыбнулся еще шире. – Напоите?

– Надо же, – матушка поправила букет, – какой вы быстрый. Только появились и уже сразу на чай напрашиваетесь. Ольга, этак оглянуться не успеешь, и он в твоей квартире пропишется, а потом тебя же за порог и выставит!

– Мама!

– Что мама? Кто тебе еще правду скажет. Явно же очередной проходимец, который рассчитывает поправить состояние за чужой счет. В твои годы пора бы быть умнее.

Ольга заставила себя сделать вдох.

Мама. Это просто мама.

И она не со зла. Она действительно беспокоится. Просто... просто характер. Правда, Катюха утверждала, что помимо характера есть еще нежелание над ним работать, и мама давно даже не пытается сдерживаться. И наверное, была права. Но от этого менее мамой она не становилась.

– Мама, Раймонд – герцог. Ему наша квартира не нужна.

– Конечно, у него ведь замок!..

Сказано было тоном, не оставлявшим сомнений, что именно матушка думает по поводу всяких там. И их замков.

– Несколько, – спокойно поправил Раймонд. – И два дома. В разных городах.

Матушка фыркнула и повернулась спиной, всем видом своим демонстрируя неготовность верить самовольно провозглашенным герцогам, которые наверняка спят и видят, как бы обмануть неразумную дочь ее.

Причем все это ясно читалось по прямой спине, и потому Ольга покраснела.

Неловко. И не надо было затевать... знакомство. Кого и с кем?! Герцог из другого мира и... она? Даже если в другой мир поверить, то сегодня герцог есть, а завтра нет. Командировка закончилась. Или что у него там?

Прям классика.

– Нина, а ты что встала столбом? Тоже очаровалась? От тебя такого не ожидала...

– На самом деле мама добрая. – Ольга снова чувствовала и вину, и растерянность, и еще обреченность. С Валентином после первой встречи они даже расстались. На целых три дня. Потом он вернулся, решив, что на Ольгиной квартире Софья Тимуровна не появляется, а потому, если держаться подальше, можно как-то жить. – Извини. Сейчас чаю попьем, и можно будет уйти. А то она бы волновалась, звонила постоянно. Или пришла бы с проверкой.

– Кстати, – матушка бросила быстрый косой взгляд, – ты говорила, у тебя телефон сломался. Он ведь на гарантии?

– Уже нет.

– Прохиндеи... Сейчас отвратительную технику делают. Так и норовит сломаться, как только истекает гарантия.

Тетя Нина проскользнула и спряталась в глубинах квартиры.

– Я чайничек поставлю.

– ...И вы будете мне говорить, что нет никакого заговора производителей? – Матушка радостно вцепилась в новую и такую удобную, почти нейтральную для обсуждения тему. – Но он же налицо... Нина, зачем ты берешь эти салфетки? Это праздничные, а у нас нет никакого праздника! Не хватало еще праздновать появление в доме приблудных самозванцев...

Ворчание, впрочем, было не злым, а каким-то... свойским? Обыкновенным? И так быстро... Ольге показалось, что матушка нарочно ушла допекать тетю Нину, понимая, что смолчать не сможет, и не желая ссориться.

Показалось.

– Идем, – решилась Ольга. – Сейчас мама будет ругать производителей техники. Потом станет выяснять с тетей Ниной, кто побил очередную чашку из старого сервиза. А с балкона отличный вид открывается.

– Давай-давай, покажи ему и квартиру, и вид с балкона. И еще где документы лежат!

Точно. Показалось. Или все-таки?..

Про внешность ничего не сказала. И про букет тоже.

– Кстати, ты ей понравился, – сказала Ольга, прикрыв балконную дверь. – Валентина она с ходу обозвала проходимцем и сказала, что с его рожей только старых дев и обманывать...

Она фыркнула, вспомнив, как вытянулось лицо Валентина, полагавшего свою внешность если не идеальною, то почти.

Вздохнула.

– И оказалась права...

– У меня нет намерений лишать тебя жилья.

– Да ладно, – отмахнулась Ольга, – я же понимаю, что тебе это все... Не знаю, зачем оно надо, но не всерьез.

– Почему? – удивился Раймонд, потом провел рукой, и воздух под его ладонью на мгновенье будто зеленым сделался и уплотнился как стекло. Ольга моргнула. – Теперь она нас не услышит. У демонов очень тонкий слух.

– У моей мамы, конечно, сложный характер...

– Это потому, что она – демон.

Ну нет... Валентин матушку именовал старой ведьмой, причем на полном серьезе, утверждая, что в ней и от упыря что-то есть, потому как она из других людей жизнь сосет, а сама почти не стареет. Конечно, матушка выглядела неплохо и отнюдь не на свой возраст, но... демон?

– Кстати, кот тоже, – добавил Раймонд.

– Шутишь? – Ольга спросила с надеждой, но...

По лицу было видно, что не шутит.

Мама – демон.

Но мама ладно... Если подумать, Ольга ведь сама знала, что с ней что-то не так. А кот-то почему?

Ольга оперлась на край. И пусть балкон был закрыт стеклом, но вдруг показалось, что все ненадежно.

– Мама демон. Кот демон. Бабушка лич. А ты приехал в другой мир за невестой. Даже не знаю, что больше удивляет. Наверное, все-таки последнее.

– Почему?

– Потому что ты можешь найти невесту более... подходящую. Мягко говоря. Ты состоятелен, родовит... Здесь этого хватит, чтобы закрыть глаза на мелочи вроде той, что жена будет от тебя шарахаться, от твоей силы. Я не права?

– Права. Только слегка недооцениваешь. Одно дело шарахаться, и совсем другое – падать в обморок при моем приближении. Как-то... сложно жить с такой женой.

– Настолько плохо?

– Настолько. И обморок – не самый худший вариант. Даже экранирующие амулеты не помогали. Я честно пытался и с ними. А носить их само по себе удовольствие слабое, это как... не знаю... гулять в пакете?

– В скафандре. Это защитный костюм такой, но находиться в нем не слишком приятно, – пояснила Ольга.

– Именно.

– И что, никого-никого подходящего?

– Никого. Бабушка перебрала всех, кто хоть как-то годился на роль невесты. Включая госпожу Шеррин, трижды вдову и мать семерых детей.

Ольга посмотрела с удивлением.

– Но та сказала, что ей семерых детей более чем достаточно и восьмой, почти взрослый уже, определенно будет лишним. Зря смеешься. Мне тогда было шестнадцать. И я очень благодарен этой мудрой женщине.

Смех у нее красивый.

И сама она... завораживала.

Бабушка права. Нужно заключать договор. А лучше сразу клятвами обменяться, но как-то сделать это... чтобы без принуждения?

– Вообще, у нашего рода сложилась определенная репутация. Да и я сам по себе такой...

– Какой?

Раймонд пожал плечами. Как объяснить очевидное?

– Не особо общительный.

– По тебе и не скажешь.

– Пока учился, я надеялся хоть друзей найти, что ли... Некроманты ведь не так опасаются... не должны.

– Не вышло?

– Оказалось, что общаться с живыми сложно.

– С мертвыми проще?

– Во многом да...

И улыбка пропала. А что Раймонд такого сказал?

– Извини, – произнесла Ольга.

– За что? На самом деле отец и мать любили друг друга. Так сильно, что мне в их любви места не оставалось. А еще любили работу. Я помню, что они появлялись время от времени, привозили подарки. Обнимали, целовали. И снова исчезали. А я оставался.

– С бабушкой?

– И Лансом.

– А это кто?

– Дворецкий. В том числе дворецкий. У Ланса много обязанностей. И он очень разумное умертвие. Пожалуй, если бы при жизни в нем была хоть капля силы, из него получился бы лич. Но в целом и умертвие вышло неплохим. Очень заботливым и дотошным. И манку за столько поколений научился варить идеально! Хотя я ее все равно ненавижу.

Ольга снова рассмеялась.

– Не знаю, что более бредово. Твой рассказ или то, что я в него верю. Прости, но... Здесь это кажется таким странным: магия, некромантия... Демоны... – Она задумалась и все-таки спросила: – Ты ведь не шутил? Про маму?

– Нет.

– И я тогда...

– Тоже отчасти демон. На одну восьмую.

– То есть со временем и у меня характер станет как у мамы?

– Вряд ли. Тебе ведь не пятнадцать и даже не двадцать...

– Ну да. Мне тридцать и больше.

Кажется, Раймонд снова сказал что-то не то. Очень не то.

– Я все равно старше...

Олух. Нет, бабушка права, что не хватает у него тонкости понимания.

– У мужчин все иначе.

– Я об ином сказать хотел. Та сила, что влияет на твою матушку, проявляется по мере взросления, а ты уже...

– Достаточно взрослая?

– Именно. К тому же, думаю, у тебя есть своего рода... противовес. Твоя тетушка Нина, она...

– Тоже демон?

– Нет. Хранитель рода.

А Ольга ничуть не удивилась, только кивнула каким-то собственным мыслям.

– Все чудесатей и чудесатей...

– И полагаю, не рода твоей матушки.

– Она папина тетя. Хотя... – Ольга задумалась.

И задумавшаяся, была удивительно красива. Раймонд впервые, пожалуй, искренне пожалел, что с живописью у него тоже не сложилось.

Вот такой ее бы написать.

И эту прядку волос, выбившуюся из простой прически, и шею длинную. Взгляд затуманенный... И легкий флер темной силы, заметный лишь ему.

– Знаешь, а ведь она действительно... она же не меняется! – произнесла Ольга, отрешаясь от задумчивости. – Она такая, какой была, сколько я себя помню. Это же ненормально, не стареть?

– Для людей – да.

– А хранители – это не люди?

– Сущности.

– Сущности... Кот – демон, мама – демон, тетушка – сущность... – Ольга потерла кончик носа и смутилась. – Извини, с детства вот... Чешется порой так, что сдержаться не выходит.

Она дернула носом и руки за спину убрала.

– Это твоя тетушка пытается понять, что здесь происходит. Сил у нее немного осталось. – Еще года два-три, и эти крохи развеются. – Расскажи о ней, – попросил Раймонд.

Рассказать?

Ольга задумалась. А что рассказывать-то? И странно... вроде рядом с человеком всю жизнь прожила, а рассказать, по сути, нечего. Ну не о носках же шерстяных, которые тетушка Нина вязала. И шерсть-то была жесткой-жесткой – Ольга как-то потрогала клубок, – а носки выходили мякусенькие.

И теплые – если в сапоги надеть, то даже когда обувь промокала, ноги в носках удивительным образом оставались сухими и теплыми. Ольга еще смеялась, мол, магия какая-то. Выходит, и вправду магия.

Или о сырниках? Обычных сырниках.

Когда утро и солнце пробирается в комнату, а вставать не хочется совершенно, и Ольга натягивает на голову подушку, жмурится, прячется... Бесполезно. Вместе с солнцем в комнату пробирается запах – сладкий, манящий. И тетушка зовет:

– Оля, иди чай пить.

Чай у нее тоже волшебный. В старый фарфоровый заварник тетя Нина сыпала щепоть чая, потом добавляла какие-то травы, цветы липы или сушеные апельсиновые корочки. Горошинку розового перца, еще что-то... И чай получался таким, повторить который было невозможно.

Как рассказать об этом? О платье, сшитом на выпускной... Ольга тогда все магазины обошла, но то, что было, на ней не сидело, ну или так, что из примерочной выглянуть было боязно. А тетушка сказала – ничего страшного...

Или про машинку, ту, что до сих пор в комнате тетиной стоит. Древнюю. На ножном приводе. Ольга давно уже купила современную, чтоб и ширину строчки выбрать, и шаг, и швов две дюжины, но тетушка все равно больше старую любит. Да и сама Ольга на старой шить училась.

Как поведать обо всем?

Не получится.

– Лучше ты расскажи, – попросила, озираясь, – и убери это... пожалуйста. Прятаться мне не от кого.

У тетушки вытянутое лицо. И глаза круглые совиные. И теперь Ольга видит, что не бывает у обычных людей таких круглых глаз. Лба выпуклого. И волос соломенных, в которых ни ниточки седины...

– Я... я просто... – Кажется, тетя Нина испугалась.

А ладони у нее вытянутые, и пальцы тоже длинные...

– Я не собираюсь вредить вам! – Раймонд поднял руки. – Клянусь, я с миром...

– Хорошо. – Она кивает и неловко улыбается. – Хорошо, если так. Мне уж недолго осталось...

– Тетя!

Эти слова вызывают не просто страх – ужас. И Раймонд его чувствует, если обнимает.

– Думаю, мы найдем способ решить проблему. Вы как к переездам относитесь?

В другой мир.

Мысль одновременно и удивила, и напугала, и... вдруг появилось такое предвкушение, что ли. А ведь Ольга и за границей-то давно не была, так, чтобы на отдыхе, а не по делам.

– Боюсь, не получится, – тетя Нина печально помотала головой, и тонкие руки ее коснулись светлых волос, – я слово давала не оставлять Софью. Понимаете, она ведь одна не сможет. Не сумеет. Она хорошая на самом-то деле...

– Только демоница.

– На четверть.

И удивленною тетушка не выглядела. Знала?

И если так, то знали все, кроме самой Ольги. И обидеться бы, но...

– Пойдемте чай пить. Я там расскажу...

– А мама? Она знает?

– Знает, – кивнула тетя Нина, – правда, как мне кажется, не верит до конца. Считает это глупостями. Но лучше уж там все обсудим. Я и скатерть достала.

Особую.

Из белоснежного хрусткого льна, который вроде бы шершавый, но его все равно хочется гладить. И вышивка по краю, синие-синие васильки. Эта скатерть была частью детства, как и фарфоровый сервиз с дамами и кавалерами. На дюжину персон, так говорила тетя Нина, тогда, раньше, когда разбирала его, чтобы вымыть и вытереть насухо. Ольга всегда садилась рядом. И пусть ей не доверяли настолько, чтобы позволить купать прекрасных дам в желтом тазике, но рассматривать никто не мешал.

И Ольга смотрела. И удивлялась. И даже представляла, что это она вот в беседке сидит. Или прогуливается в пышном платье. Или читает книгу, держа ее на вытянутой руке, а у ног горбатая собака замерла...

Сейчас ей досталось блюдце с дамой в высоком парике. Кавалер ее, чем-то неуловимо похожий на Раймонда, держал даму за руку и куда-то вел. В новую счастливую жизнь?

Замок показывать?

Нет, бред же.

– Я бы предположила, что ты, Ниночка, все же свихнулась на старости лет, – матушка держала кружку бережно, но с обычным изяществом, – чего, в принципе, давно следовало ожидать. А ты, дорогая, всегда была излишне мечтательна, что тоже не совсем нормально.

– А я? – осведомился Раймонд, широко улыбаясь.

– Мы не настолько хорошо знакомы, чтобы я могла судить о ваших диагнозах, но стоматолога посетить вам явно стоит.

– Зачем?

– Клыки, многоуважаемый Раймонд Раймондович, давно уже вышли из моды. Но отчаиваться не стоит. Современная медицина при желании способна исправить любой прикус.

– Спасибо, но мой меня вполне устраивает.

– Пей чай, Софьюшка, – миролюбиво отозвалась тетушка Нина. – Извините. Силы у меня не те, но что-то еще могу...

Матушка и вправду пригубила, чтобы сказать:

– Определенно не те. И чай стал сеном пованивать...

Вздохнула, подняла глаза к потолку и замерла.

– Это она прочитала, что нужно контролировать дыхание, – пояснила тетушка Нина. – Как способ снизить уровень стресса.

– Снизишь тут, – произнесла матушка, не отрывая взгляда от потолка. – То родная дочь очередного проходимца в дом притащит, то сестрица многоюродная травить пытается...

– Это не отрава. Успокоительное.

Вдох. Выдох.

И милостивое:

– Говори уже. Придумали... Но массовое помешательство – редкость, а потому будет прелюбопытно в нем поучаствовать.

– Когда-то давно мой господин, великий маг из рода Харвардов, вынужден был покинуть дом и родной мир. Родной брат предал его, открыв врагам тайные пути. Не желая делить корону Севера, он дал им ключ от запретных дорог и привел две сотни кораблей к Забытой башне.

А ведь Ольга что-то такое слышала...

Точно! Вечер. И сверчки поют. Пахнет земляникой и свежей выпечкой. Молоко в стакане теплое, с медом. И напевный голос тетушки, которая рассказывает о приключениях мага, вынужденного бежать.

– Его пленили и заперли в подземелья, сломав руки и вырвав глаза, чтобы не мог он более вершить чародейство.

Кажется, в детстве было без таких подробностей. Или Ольга просто не помнит?

– Ты ему помогла. – Раймонд принюхивается к чашке и жмурится.

– Помогла. Я клялась хранить род... Тот, другой, сказал, что условие выполнено, что кровь не была пролита. Люди порой понимают все слишком буквально. Он потребовал отдать ему силу рода. И поклониться.

– Но ты отказалась.

– Я обязана была хранить не только кровь, но и честь. И открыла путь.

– А замок?

– Он умер. – Тетушка Нина улыбнулась, и стало как-то... не по себе. – Наверное. В нем не осталось силы. А без нее не противостоять ни ветрам, ни снежным бурям, ни существам, обретающим в ледяных пустошах. А мы ушли.

– Сюда?

– У моего хозяина было много врагов. А ему требовалось время, чтобы восстановить силы. Я думала, что восстановит и мы вернемся. Однако он решил иначе. Он сказал, что устал. От войн. Заговоров. От власти и тех, кто ее желает. Он встретил женщину. И поставил дом.

Дом?

Что-то отозвалось в душе на эти слова.

– И женщина смогла родить дитя. Это странный мир. В нем мало силы, но много сильных. Не знаю почему. Я осталась с хозяином до самых последних дней его. Он отдал свой дар сыну и ушел вслед за своей женщиной... Так и повелось. Я сумела обжиться, сделала так, чтобы дом...

Старый альбом. И фотографии пожелтевшие. Со старыми так и бывает.

А еще рисунки, письма... заветный сундучок.

– ...стал настоящей крепостью. Но и это не спасло. Мои хозяева хранили силу, но пользоваться ею не умели. А потом все начало меняться. Это сложно...

– Его предки были из благородных. Я знаю, он рассказывал. И про тот сундук тоже, – отозвалась матушка. – И про имение, что было неподалеку. Мы туда съездили, он все носился с мыслью выкупить, но не вышло, что-то там культурной ценностью признали... Господи, какую ценность могут представлять развалины? – Она поморщилась и коснулась висков.

– Нам пришлось сложно, – согласилась тетушка. – Времена были тяжелые. Много сил ушло, чтобы спрятать. Одна война, потом другая... и между ними. Но потом стало легче. Особенно когда твой дед, Олюшка, поставил дом. Извини, мне в квартире сложно. Большой дом. Много всех. Не получается силу собрать. Вот... А твой отец дом расширил. И я понадеялась, что все-то наладится. И жену он нашел.

– На свою голову, – не зло, скорее как-то устало проворчала матушка.

– Он тебя любил...

– Можно подумать, ему это много радости принесло. Я ж все понимаю... Вы, молодой человек, пока чаек действует, берите Оленьку и уезжайте. В другой город, страну, в мир другой, если все это не бред. Главное, спешите. И номер телефона не оставляйте. Не удержусь ведь, вернуться потребую. И Ольга вернется. Она хорошая дочь. А так... Вы там, мы здесь... как-нибудь. А останетесь, я ж жизни не дам. Особенно если Ниночки не станет...

Часть 7. Новые грани

– Хоу-зяйка! Хозя-яуйка! – Федор крутился под ногами, то и дело становясь на задние лапы, чтобы заглянуть Ольге в глаза. – Хозя-я-уйка, ну извини-и, ну не мог я сказать! Ты бы решила, что с ума сходишь... – Он выгнул спину и затарахтел, а потом замер, осененный очередной идеей. – А хоу-чешь, я тебе голубя принесу! Жирного! Я его утром поймал, но почти не ел еще!

От столь щедрого предложения Ольге прямо не по себе стало. Особенно от понимания, что и вправду принесет.

Не пожалеет.

– Спасибо, не надо. Погоди, тебе ж нельзя! Я ж говорила, что тебе нельзя голубей! И воробьев! И вообще всякую пакость с помойки подбирать...

– Я не подбирау-л! – Федор от такого предположения сел на зад, и хвост его нервно дернулся. – Я приу-личный демон! Я сам охоу-чусь.

– А потом опять живот прихватит... Раймонд, слушай, если он демон, то почему в ветеринарке этого не заметили? Знаешь, сколько раз я его туда возила? Боялась, что отравился...

– Можешь не бояться, – разрешил Раймонд, – демона отравить не так просто.

– Да? А тошнило его почему?

– От переедания. Пошли, бестолочь, погуляем, что ли?

– Это ты кому? – уточнила Ольга, уж больно своеобразно звучало предложение.

– Ему. И тебе. Если хочешь. Тут и вправду тесновато и душно. И поговорим заодно.

– Я не уеду! – Ольга скрестила руки на груди.

Он и вправду мог подумать, что Ольга их бросит? Маму, тетю Нину... Возьмет и бросит? И уедет в другой мир, пусть и в собственный Раймонда замок? Но... но даже отрешившись от того, что с самим Раймондом Ольга знакома два дня, а это точно не тот срок, за который можно на переезд решиться, то... как? Вот просто – как?

Да, у мамы характер. А тетя Нина постоянно болеет. И жизненных перспектив у Ольги, положа на сердце, нет. И вовсе не ясно, что дальше делать. Магазин? Чем дальше, тем яснее понимание, что просто так его из бездны не вытянешь.

Возвращаться на старую работу... Да кому она там нужна? Ольга-то ничего уж и не помнит. Только если восстанавливать квалификацию. Пусть долго, муторно, но можно.

– Я знаю, – примиряюще сказал Раймонд, подхватив Федора, а тот растянулся на руке некроманта, свесив черные лапки. – И понимаю. Поэтому и хочу поговорить.

– Тогда ладно. Тут парк недалеко, маленький. Только поводок нужен.

– Зачем?

– Чтобы не убежал. – Сказала и поняла, что глупость ляпнула. По взглядам, одинаково укоризненным, и поняла, что глупость. – Извини. Я просто привыкнуть не могу, что он разумный.

– Я еще-у и кроу-ссворды разгадывать умеу-ю. А от гоу-лубя зря ты... Жирный. Наглый. Я за ним три месяца охоу-тился!

И столько искренней радости...

А может, все-таки шизофрения? Или что там еще бывает, чтоб с галлюцинациями?

– Нау-глый был... Прилетал и садился на подоконник. Сидит и смотрит, смотрит. Издевау-тельски, мол, не доу-станешь. А я доу-стал! Я умный!

И кроссворды разгадывать умеет.

Хотя теперь понятно, почему лист с кроссвордами Федор выдирал и драл в клочья. Наверное, чтобы Ольга не поняла, что их разгадывают.

Вот же...

– Так вы идете?

– Идем, – ответил Раймонд. – На самом деле все не так плохо...

До парка дойти не получилось.

Звонок телефона застал уже в дверях, и Ольга даже пожалела, что купила новый.

– Ольга, – голос Настеньки, которая заступила сегодня в салон, звенел от напряжения, – Ольга, вы не могли бы приехать... тут такое... такое... – И всхлипнула.

Твою ж...

– Проу-блемы? – Федор уставился зеленющими глазами.

– Проблемы? – повторила Ольга, понимая, что они самые.

– К нам тут санстанция приехала. И пожарная инспекция. И налоговая. Говорят, что у нас нарушения. И я не знаю, что делать! – Настенька снова всхлипнула. – Извините.

– Сейчас будем, – сказала Ольга, понимая, что прогулку придется отложить на неопределенное время, поскольку так просто со всем этим бедламом не разобраться. – Раймонд...

– Прогуляемся в другой раз. – Тот склонил голову. – После того, как разберемся с проблемами. Федор, ты с нами?

– Коу-нечно.

– Может, без кота?

Почему-то было ощущение, что кот в салоне будет лишним. К котам в магазинах, даже если они демоны, санстанция относится без должного понимания.

Тем более у него и справки нету.

– И я им говорила... говорила, что вы уже едете... – Настенька дрожала и всхлипывала, размазывая по лицу слезы, смешанные с косметикой и темно-красной краской, которой измазали и витрины.

В салоне было... нехорошо.

Покрытые потеками краски, которая начала застывать, стекла почти не пропускали свет. Краска виднелась и на полу, и на шубах. Те, что ближе к двери, опрокинутые вместе со стойками, она покрывала плотно, а дальние, тяжелые, пестрели мелкими пятнами.

Краска была и на руках бледной продавщицы, напуганной до заикания, и на блузке ее, и казалось, что эта девушка вымазана в крови. Она отражалась во всех зеркалах, видела отражения – и пугалась уже их.

– А они протокол вот... оставили... Я не хотела брать, а они... что зафиксировано, что если не согласные, то в суд идите. И только ушли, как сразу тут эти заскочили и давай кричать, что мы убийцы, а я... я им говорю, что нет... а они давай все на пол кидать... и громить, топтать... А потом краской кидались... бомбочками такими. – Настенька шмыгнула носом, и из глаз ее покатились крупные слезы. – Я... я не хочу... Они видео сняли, сказали, что вы-ы-ыложат... – завыла она трубно. – Что я мертвыми животными торгую...

– Где? – осведомился кот, хвост его нервно дергался, лупя по тощим бокам.

К счастью, взволнованная девушка не поняла, кто именно спрашивал.

– Здесь! Что шубы – это убийство... и жестокость! И-извините, Ольга, но я... я увольняюсь! Все равно вы теперь закроетесь! А мне отмываться неделю! И если вздумаете останавливать, то я... я на вас в суд подам!

Слезы высохли, и на лице Настеньки появилось выражение пререшительное.

С таким в бой идут.

– Не буду я тебя останавливать. Домой езжай. – Ольга устало опустилась на пуфик, не заметив, что и тому досталось краски. – Переоденься только. – И, когда девушка скрылась в подсобке, выдохнула: – Вот, кажется, и все. Теперь точно не выплыву.

– Я могу найти тех, кто это сделал. – Раймонд и так с трудом сдерживал силу, что рвалась наружу, желая покарать наглецов.

– А толку-то... – Ольга отмахнулась и подняла с пола белоснежную пушистую некогда рукавичку. Теперь на шерсти виднелись пятна и отпечаток ботинка. – Даже если их найдут, а искать никто и не станет... ты же слышал, они в масках были.

Свиней.

И это тоже злило.

– Замучаешься доказывать, что это они...

– По слепку аур?

– Боюсь, наш суд такое не примет. Хотя да, можно по следам, экспертизы и прочее, и краска... здесь столько, что и сами они изгваздаться должны были, только... Понимаешь, это, скорее всего, подростки. И взять с них нечего. Штрафы, компенсации... Страховая, может, что-то и покроет, но... – она отложила рукавичку, – пока я все это взыщу...

Ольга закрыла глаза.

– А я-у ведь не тоу-лько голубя сожрать моу-гу, – задумчиво протянул Федор.

Он прошелся по салону, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. И черная шерсть на загривке его поднялась дыбом.

– Не надо никого жрать. – Ольга вздохнула. – Дело не в них. Это все сразу – налоговая, санстанция, штрафы... просто меня выживают.

– Кто?

– Валентин. Нет, я не уверена, но... больше некому. Наверное... Подожди. Легок на помине. Я сейчас...

Из подсобки выглянула давешняя девушка, успевшая переодеться.

– А вы меня когда рассчитаете? – спросила она.

– Завтра, – Ольга махнула рукой, – все завтра. Сегодня вот... не до тебя сейчас. Да? – Это она сказала уже в телефон. – Узнала, конечно... Что ты вытворяешь, сволочь?!

– Своу-лочь, – протянул Федор задумчиво и нос лапой поскреб. – Никоу-гда мне не нравился. Я ему в тапки гадил.

– Зачем?

– Так... душу отвести.

– Но не сожрал?

– Ольга его вроу-де любила. Мне так казау-лось... Да ты его видел? Такого сожрать тяжко, сплоу-шной хоу-лестерин и стероиды. А у меня-у желудок. Пищеварение чувствительное. На корме так и написано-у: «Для чувствительного пищеварения». Но сейчас другоу-е. Пусть я мелкий, сожрать целикоу-м не сожру, но понадкусываю от души.

И черный хвост хлестнул по боку.

– Не стоит. Тут могут неправильно понять. Лучше скажи...

– Трое... два парня-у и девица, – прервал его Федор, – шли от метро-у, убежау-ли в другую стоу-рону. Думаю, Ольга права. Им заплау-тили за этот бедлам. Может, был и четвеу-ртый...

– Я теневика по слепку ауры пущу. Проследишь?

– Со всем моу-им удовольствием. А потом что?

– Потом и решим. – Раймонд присел на корточки и погладил кота, который благодарно мурлыкнул. – Убивать я их не стану, но ответить за содеянное они должны.

– Знаешь, что?! – донесся из подсобки Ольгин голос, звеневший от ярости. – Да иди ты, Валечка, в задницу!

– Нау-до было гадить старау-тельней. – Федор вздохнул. – Ну, где твой теневик? Тоу-лько собаку не делай, недолюбливаю... Не пойми преу-вратно, но у тела своя специфика...

Заклятье Раймонд сплел. В этом мире больше опасались техники, нежели магии, а потому никто не удосужился скрыть энергетический след.

– Посмотри, кто они, где живут. Возможно ли в жилище заглянуть...

– Сволочь. – Ольга вышла. – Я полицию вызвала. Протокол понадобится, для страховой. Хотя, конечно, возместить они возместят, но... – Она махнула рукой и, оглянувшись, выдохнула: – Еще и убираться...

– Здесь я могу помочь. – Раймонд придал теневику вид огромной крысы, и Федор, подпрыгнув, зашипел.

Но крыса юркнула к дверям, и кот помчался за ней. Ольга, если и заметила что-то не то, не обратила внимания.

– Ты умеешь мыть полы? – спросила.

– Лучше. Я могу обратить краску в тлен, останется пыль протереть. Не переживай, я так уже делал... – Правда, не с краской, а с кровью, но это уточнение было лишним.

И, не дожидаясь ответа, Раймонд выпустил облачко силы, которая расползлась, растеклась, накрывая бледную плитку. Контроль пришлось усилить, но в целом получалось неплохо.

И дальше. И больше...

– Единственное, с техникой не помогу.

– Техники тут, к счастью, нет. – Ольга неловко улыбнулась. – Надо же, прям блестит! Швы и те побелели, а я думала, плитку придется полностью перекрашивать...

Потому что в прах обращалась не только краска, но и в целом грязь.

Правда, радости надолго не хватило.

– Все равно. – Ольга погладила варежку, которая так и лежала на прилавке. – Шубы не спасти, торговать нечем... да и некому, разве что самой становиться.

– Не спеши, – Раймонд ощутил приступ вдохновения, – я думаю, мы вполне можем все исправить.

– И шубы?

– Если... Позволишь? – Раймонд протянул руку, и в нее доверчиво вложили варежку. – Если попробовать настроить по принципу... ага...

Работа тонкая и муторная, но выполнимая. Облачко обняло рукавицу и растворилось вместе с пятнами краски.

– Как?!

И удивление, и восторг, с которым на него смотрят, приятны.

– Нечисть обычно умирает шумно и довольно грязно. И не от всего шкуры можно просто очистить... Скажем, однажды мне удалось взять стайку шимайских болотников. Это такие болотные твари с очень интересной шкурой, на ощупь словно бархат. На самом деле это железы, которые выделяют слизь, а она у болотников мало что ядовитая, так еще и густая. И отмыть ее просто нереально... – Раймонд отпустил силу гулять по полу и сунул руки в густой мех ближайшей шубы. – Я тогда три дня промаялся, подумывал бросить, но нашел способ... такое хорошее заклятье. Несложное, но вполне...

– Знаешь, – Ольга провела рукой по меху, – а я ведь все-таки не верила.

– Во что?

– В то, что ты некромант.

– И герцог?

– Нет, в это как раз легко поверить. Лицо у тебя такое... титулоносное. Но в остальное... Другой мир, магия... Это же звучит странно. Нереально.

– А теперь поверила?

– Да.

– Из-за шубы?

Она не то чтобы стала лучше прежней, но без покрывавших алых пятен краски смотрелась вполне достойно. И Ольга, забрав шубу, встряхнула ее.

– Из-за волшебства. – Волшебство? – Магия уборки в руках мужчины – это мощно!

– Главное, никому не рассказывай.

– Почему?

– А репутация? Некромантия – это магия смерти и зла. Такое сложилось мнение. А тут уборка...

Пожалуй, не стоит Ольге говорить, что в основу заклятья легло другое, из одной весьма почтенной – это даже бабушка признавала – книги, в которой описывались некоторые дополнительные методы воздействия на организм и способ снимать кожу на нужную толщину в частности. Оно и в целом виде весьма годное – шкуры снимало легко и без лишних разрезов, – а в доработанном вовсе чудо.

– Ну да. – Ольга повесила шубу на плечики и осмотрелась. – Еще витрины. И шуб много. Ты не устанешь?

– От такой мелочи? Разве что с тебя ужин...

Договорить Раймонд не успел, потому как дверь распахнулась с оглушительным звоном.

– Ольга! – возопил человек, присутствие которого здесь и сейчас заставило думать, что, возможно, к некоторым советам стоит прислушаться. – Ольга, я примчался сразу, как смог, чтобы уладить это недоразумение!

И руки протянул.

Правда, Ольга от рук этих шарахнулась, а Раймонд не отказал себе в удовольствии пожать. И потрясти еще, позволив силе окутать бледную ладонь.

– Что он тут делает?! – снова возопил Валентин с притворным возмущением.

– Убирается. – Ольга поглядела с упреком. – Хочешь помочь?

– Разве это можно убрать?! – Валентин руку высвободил и обвел ею салон. – Все испорчено! Все, над чем ты трудилась!..

– А он в театре, часом, не играл? – поинтересовался Раймонд.

Валентин, выставив ногу, запрокинул голову и прижал к ней руку. Вторую же вытянул, указывая на витрины, но как-то... экспрессии ему не хватало. И выразительности.

– Играл, – подтвердила Ольга, – в школьном. И в студенческом. Говорил, что очень хвалили. Даже рекомендовали пойти в профессию...

– Это чтобы избавиться. – Раймонд озвучил собственную мысль, и Ольга хихикнула.

– ...Многие годы... Все погибло! Но я тебя спасу!

– Не стоит. – Ольга повесила на стойку очередную очищенную Раймондом шубу. – Меня уже спасли.

– Кто?! – Возмущение в голосе было совершенно искренним.

– Он. – Ольга указала на Раймонда. – Видишь, пол уже убрал. И шубы почистит.

– А разве их можно отчистить?

– А у него есть доступ к секретным военным технологиям. Наночистка, – произнесла Ольга, изо всех сил стараясь удержать серьезное выражение лица.

– Даже так? – Валентин огляделся и выпятил нижнюю губу. – Мне казалось, на видео здесь было как-то... серьезнее.

– На видео?

– Акцию слили в паблик, уже разлетелась. Сотня тысяч просмотров. Эти зеленые совсем обезумели. Ты не боишься?

– Чего?

– Того, что в следующий раз это будет кислота? Кто знает, чего от этих безумцев ждать... а от моей защиты ты отказываешься!

Тон у Валентина был обвиняющим.

– Думаю, мы справимся... – заверил Раймонд.

– Мы? Ольга, он это серьезно?

– Более чем, – ответила Ольга.

– То есть ты вот так просто взяла и позабыла все, что нас с тобой связывало?

– Валя...

– Годы любви и нежности...

– Вообще-то, это ты ушел. И жениться собираешься.

– Это другое. – Сие было сказано с вполне искренним возмущением. – Я вынужден жертвовать нашим счастьем, чтобы достичь большего! Ибо в душе каждого мужчины живет стремление к подвигу...

И руку к потолку вскинул.

Раймонд хотел поинтересоваться, как стремление к подвигу связано с женитьбой, но потом передумал и воздержался.

– В то же время ты просто отринула все светлое и доброе...

– Валентин, – Ольга сунула в руки Раймонда шубу, – а не пойти ли тебе...

– Твоя жестокость, твое бездушие...

Раймонду надоело слушать эти завывания, и он дернул поводок из тьмы, заставив Валентина замереть. Только челюсти клацнули.

– Сколько ты заплатил этим людям? – спросил Раймонд. – Чтобы они пришли и устроили здесь... беспорядок?

– Я... двадцать тысяч. Каждому. – Валентина перекосило. – Я... как... это ложь. И еще столько же после...

– Зачем? – Ольга опустилась на пуфик. – Зачем, Валь? Чтобы напакостить? Ты же сам ушел... бросил...

– Дурак был. Я тебя люблю... Не знаю, что ты сделала, но ты меня приворожила... Я пытался выбросить тебя из головы, но не мог. А когда увидел тебя с этим... с этим... Что он со мной сделал? Это ведь он... Я понял, что не могу тебя потерять! Я должен был что-то предпринять...

– Разрушить мою жизнь?

– Ты сама говорила, что устала от всего этого. И бросить не можешь... А я вот... помог. Ты бы продала салон Машке... Она совсем свихнулась, всем уже растрепала, а значит, папочка ей купит. Он всегда и все ей покупает. Я лишь сделал вид, что помогаю... им помогаю. А на деле – тебе. Избавляю от забот. – Он упал на колени и руки протянул. – Ты бы освободилась. Мы бы снова были вместе. Счастливы...

– Украдкой? Когда ты приезжал бы ко мне пару раз в неделю? Скрываясь от жены и ее родственничков? Нет, Валя, не были бы мы счастливы. Уходи. Господи, почему я не видела, какое ты дерьмо?!

– Но я люблю тебя!

К сожалению, это было правдой. Под заклятьем невозможно соврать. Не такому, как Валентин.

– И что? Эта любовь не сделала тебя меньшим дерьмом. Уходи. Просто уходи...

– Ты все равно проиграешь. Тебя вынудят продать. Вынудят. И с чем ты останешься? С этим аферистом, который втягивает тебя... Куда – сама не знаешь. Молчишь. А правда в том, что кроме меня ты никому не нужна. Старая, толстая...

В морду Раймонд ему все-таки дал.

Может, в этом не было ни изящества, ни благородства, но очень уж хотелось.

– Я... – Валентин поднялся на четвереньки, и глаза его нехорошо блеснули. – Я этого так не оставлю!

– Убирайся. – Голос Ольги был тих и холоден. – Здесь ведь камеры стоят. Как думаешь, обрадуется твоя невеста, если запись получит? Или ее родственники...

Валентин встал и, вытерев кровавые сопли, сгорбился.

– Я ведь действительно люблю тебя...

И ушел.

Стало тихо и как-то неловко, что ли...

– Он и в самом деле любит.

Сказав, Раймонд подумал, что стоило бы промолчать или даже соврать, что наоборот, что нет в этом человеке ни капли любви.

– И что это меняет?

– Не знаю. Ты скажи, меняет ли это хоть что-то.

– Ничуть. – Ольга обняла себя за плечи. – Извини, что пришлось ввязаться во все это. А любовь... Одни ради любви становятся лучше, а другие, наоборот, продолжают тонуть в дерьме и за собой тянут тех, кого якобы любят. Я верю, что он решил, будто любит. И сам верит в эту любовь. Но... ради нее он не готов ни невесту бросить, ни отказаться от чудесных перспектив. Да что там, он при всей своей большой любви ни разу за веник не взялся.

Раймонд поспешно огляделся в поисках веника. Не то чтобы он о большой любви говорил, но... веник точно лишним не будет.

На всякий случай.

– Он отводит мне какое-то местечко в своих планах и почему-то ждет, что я буду сидеть в этом загончике и радоваться. И сейчас он оскорбился не тем, что я отказала, а тем, что веду себя не по плану. Какой же я была дурой!

– А я как-то тоже влюбился... на четвертом курсе. Она была красивой. Сильной. Яркой и веселой. Всегда в окружении друзей и подруг, всегда такая... Не похожа на некроманта.

Бабушка не одобрила бы. Нет, не Лоис, а то, что Раймонд говорит о ней. И кому?! Только не слишком умные мужчины рассказывают одной женщине о существовании другой.

– А она была некромантом?

– Была. И осталась, сколь знаю. И в целом она почти не реагировала на мою демоническую силу. Если амулет надеть, то и совсем не ощущала. В общем, я влюбился, начал ухаживать.

Ольга смотрит, ожидая продолжения.

А рассказывать-то, по сути, и нечего. История обычная, банальная до оскомины.

– Она ухаживания приняла. Нет, не из-за титула или состояния, ее род тоже весьма богат и известен, да и сам дар открывал перед Лоис немалые перспективы. И отказываться от них она не собиралась. Сразу сказала, что роль тихой жены не для нее.

Ольга вытянула ноги, положила на колени ладони, рукавичку так и не выпустив.

– Когда-то я думала, что и не для меня. Что и у меня перспективы и планы, а теперь вот... – призналась она. – И кто кого бросил?

– Сложно сказать. Сначала у меня погибли родители. Это давно было и... Но мне пришлось уехать. Обучение я окончил, но экстерном. Бабушка очень волновалась. А ректор решил, что не стоит ее волновать, и выдал диплом. Вот... А Лоис осталась. Мы переписывались, она несколько раз приезжала. Потом ее пригласили в экспедицию. Взяли бы и меня, но бабушка была категорически против. Сказала, что никаких экспедиций, пока не женюсь и не обзаведусь выводком детей.

Ольга фыркнула, а потом уточнила:

– Это не шутка?

– Нет. Я остался. Если бы бабушка последовала за нами, экспедиция точно не задалась бы. Лоис уехала. Письма писала. И ей было интересно: новые знакомства, новые перспективы. Ее дар развивался, и сама она... Поступила на высшие курсы, занималась научной работой, исследованиями... И снова экспедиции. Я же наводил порядок во владениях. Мои родители не уделяли хозяйству должного внимания, как, в общем-то, и их родители. Вот и вышло, что города застыли в развитии. Население уменьшалось, потому что люди предпочитали переезжать туда, где были хоть какие-то перспективы. Завод... тогда это даже не завод был, так, семейное дело, в котором половина работ выполнялась вручную. Да что там, в городах и канализация не везде имелась, не говоря уже о водопроводе.

– А бабушка?

– Бабушка... Она занималась замком. Следила за пополнением казны, за тем, чтобы не появлялась нечисть. Или разбойники. Что до городов, то лет триста тому она предоставила им право самоуправления и на том сочла свой долг исполненным. Главное, чтоб налоги платили. Она не злая, скорее уж выросла в других условиях. Ее стараниями были возведены школы и больницы, но оборудование в них использовалось устаревшее, врачей не хватало и в общем... Там все сложно. Было, – поспешил исправиться Раймонд, пока Ольга не сочла, что он жалуется. – Я ведь тоже не особо задумывался над тем, что творится, пока не оказался заперт на этих землях. Бабушка заявила, что если гильдия вздумает разлучить ее с единственным дорогим внуком, то она явится лично посмотреть в глаза той сволочи, которая до этого додумалась. И это... повлияло. В гильдии мне ясно заявили, что не готовы к тесному со мной сотрудничеству.

– Сочувствую. Мама... она сама предложила мне переехать. Сначала думали, что бабушкину квартиру сдадим. Это неплохие деньги, но... Мама сказала, что сдерживаться ей становиться все сложнее, и отдельная квартира – это выход. Но мне надо приезжать время от времени.

– Сильная женщина, – искренне сказал Раймонд. – Демоницам сложно отдавать свое. Обычно дочери сбегают из дому. Или их крадут.

– Меня красть не надо.

– Учту.

– Так что там... вы просто разошлись?

– Если бы просто... Все к тому шло. Наверное, я сам понимал, что связь эта почти разорвалась или вот-вот... и почему-то решил, что могу все изменить, что здесь, на моих землях, Лоис будет чем заняться. Я отправился к ней, чтобы сделать предложение. Кольцо там... ну и в целом думал сделать сюрприз. И сделал.

– Неудачный?

Раймонд криво усмехнулся. Да... сюрприз получился для всех. И для него, и для Лоис, и для ее научного руководителя, который явно не рассчитывал на третьего лишнего.

– Более чем. Она не сдерживалась в высказываниях. Тогда я узнал, что бросил ее наедине с трудностями, трусливо скрывшись в замке, а должен был помогать и поддерживать. И что она давно собиралась все мне сказать, но ее семья тоже хотела этого брака, более того, они и настаивали на сближении. В общем, если у меня есть совесть, я должен уйти и не мешать.

– И ты ушел?

– Иных вариантов не видел. Хотя бабушка предлагала убить любовника Лоис, а ее похитить и запереть. С семьей обещала договориться...

– Но ты не согласился?

– Пожалуй, я понял, что никогда-то любви не было. Так чего ради? И в целом дураком был.

– Знаешь... а это объединяет.

– Цеу-луетесь? – На полу возникла трещина перехода, из нее появилась тощая когтистая лапа, зацепилась когтями за плитку. – Нет? А зря-у... моу-мент ловить надо!

Голова вылезла боком, остальное тело и вовсе вытекло из трещины комком тьмы, который не спешил обретать форму.

– Федор! – Ольга нахмурилась. – Ты... хотя чего это я. А я-то думала, как он из квартиры уходил! Я ж и двери, и окна запирала.

– Ага... Он тоу-же запирал. Своу-лочь... Вау-лентин, – пояснил Федор и дернул ухом, на котором повисла темная капля. Каплю он смахнул кончиком хвоста. – Я их нау-шел, детишек. Ау-дрес запомнил. Метки поставил. Двое ничего-у... Один жирный, целиком не проу-лезет.

– К-куда?

– В кау-нализацию. Тут такие люки узенькие. Нормальный труп не проу-тащить, расчленять приу-дется.

– Так! – Ольга вскочила. – Никого никто расчленять не станет...

– Говорю же, целикоу-м не проу-лезет... или притоу-пить? Водоемы есть, но дау-леко... Пока до мау-шины дотащишь, пока от мау-шины...

– Я ж некромант, – Раймонд поглядел укоризненно, – если понадобится, своим ходом дойдут.

– Кто?

– Трупы.

– Какие трупы... Господи, вы нашли их? Этих... зеленых?

– Ага, – подтвердил демон, усаживаясь на тощий зад, и усы его задергались. – Никакие они не зеу-леные, обычные роу-зовые... нау-глые... и за деньги рабоу-тали. Кстати, ругались с заказчиком. Я слышал. Он их мау-том крыл за недоу-работки. Должны были все тут поу-ломать и испоу-ртить... И знаешь, кто закау-зал?

– Знаю. – Ольга опустила руки и как-то поникла. – Валентин. Он сюда приходил.

Нос Федора дернулся.

– То-то тут челоу-вечиной гниу-лой воняет. И ты его выпустил?

Раймонд молча развел руками.

– И правильно, – демон поднялся и потянулся, – поу-том убьем. Тихо-у, чтоб она не волновалась.

Ольга раскрыла рот, желая возразить, а потом вдруг покачнулась и начала оседать на пол.

Часть 8. Новые перспективы

Ольга спала и видела сон.

Чудесный такой сон, где она в белом платье и с фатой идет к алтарю, а папа поддерживает за руку. И мама в красном костюме, том самом, который она прикупила когда-то «на будущее», смахивает слезы. А рядом с мамой стоит тетя Нина и улыбается...

Пахнет цветами. Солнце горит ярко. И дождик...

Какой дождик? Не надо ей дождика на свадьбу! Но тот капал.

– Да погоди ты, – раздался голос с небес, – хватит на нее плевать.

– Я не плюю. Я сбрыу-згиваю! Водичкой!

Федор.

Который не кот, а демон, присланный демоническим прадедушкой, чтобы за Ольгой приглядывать.

– Меу-жду проу-чим, это ты виноу-ват!

– В чем?

– Развоу-лновал... кто ж говорит про трупы в приу-сутствии женщины...

– Ты.

– Я-у? Быть такого не моу-жет! – Демоном Федор изменился не сильно. У него и раньше морда выразительною была, а теперь он заговорил, и выразительности добавилось. – А еще-у жених... да поу-ложи ты ее на диванчик! Сейчас поспит и успоу-коится. А ты думай, что делать станем.

– С чем?

– Со всем эу-тим. Теперь тоу-чно конец сау-лону. – Демон как-то совсем уж по-человечески вздохнул.

– Почему? Отмыть отмыли, меха будут. Я жду посылку.

– Поу-тому, что он и вправду не останоу-вится. Сегодня крау-ска, а завтра что? Найдет таких же идиоу-тов. Проу-давщица уволилась. Новую не найдешь, небось и в ноу-востях салон покажут. Кто сюда пойдет рау-ботать? Или охрана нужна...

– А ты не хочешь поохранять?

– Я?! Я мау-ленький, беззау-щитный...

– Демон.

– Владыка запретил применяу-ть силу к местным. Без веской причины, хоу-тя... Нет, коу-та всерьез не воспримут.

А хорошо лежать, мягонько.

И накрыли чем-то теплым и приятно пахнущим. Шуба? Нет, от ее шуб пахло иначе, а эта... Масла какие-то, травы.

– Нужен ктоу-то серьезный...

– Серьезный? – Голос Раймонда был задумчив. – Что ж, может, и вариант... Знаю я одного серьезного. Ольга, вы, если очнулись, извините, пожалуйста. Некоторые разговоры не стоит вести вот так. Уверяю, что никто никого убивать не станет!

Почему-то показалось, что это Раймонд произнес с сожалением.

Ольга подумала и решила, что уже можно открыть глаза. И открыла, чтобы встретиться взглядом с зелеными, кошачьими. Федор нависал, вглядываясь в ее лицо с явным беспокойством, а увидев, что очнулась, расплылся в улыбке и пообещал:

– Не будем убивау-ть. Зачем? Мы так, по мелкоу-му нагадим... в тау-пки или душу. Как уж поу-лучится.

– Ольга, это Ланс. Ланс, это Ольга.

Тип в отороченной золотом алой ливрее церемонно поклонился.

Ольга, моргнув, подумала, что в обмороке лежалось в целом неплохо.

А пока лежалось, вон и витрины от краски очистили. И пол подмели. И вообще порядок в салоне сам собою случился, чего не бывало издревле.

Может, если снова чувств лишиться, случится еще что-нибудь хорошее? Например, этот тип с бритой головой и шрамом, пересекающим лицо слева направо, исчезнет.

– Рад приветствовать госпожу, – неожиданно мягко сказал Ланс, и Ольга усовестилась.

В самом деле, какая-то она нервная сделалась на излете дня.

Ну тип. Ну огромный. Выше Раймонда. И шире, что характерно, – в дверь бочком проходил. Но в остальном же любезный весьма. И руку поцеловал...

Правда, не отпускало ощущение, что он конечность при желании оторвать способен, но... руку Ольги держал очень бережно.

– Ланс пока побудет здесь.

– Здесь? – уточнила она, оглядев салон.

– Здесь, – подтвердил Раймонд.

– Но здесь спать негде. Диванчик маленький.

Ланс на нем точно не поместится, даже если сдвинет все пуфики, расставленные по залу. Пуфики заранее было жаль, потому что вряд ли они на такой вес рассчитаны.

– Ему не нужен сон. Зато охрана лучше не придумаешь. А утром поторгует.

– Он?

Ольга представила, как это... Существо? Или как его назвать... Как оно вежливо предлагает примерить шубу. А потом столь же вежливо и безапелляционно – купить.

Нет, отказать ему вряд ли откажут, но репутация...

– Извините, Ланс, просто у вас внешний вид весьма... своеобразный. – Стало неловко, потому что получалось, будто она от помощи отказывается. – И боюсь, многие дамы будут... слишком уж им впечатлены. А это сейчас лишнее. Нам и так рекламу сделали...

– Это да. Вид точно не тот. – Раймонд отступил. – Ланс, я на тебя морок нацеплю. Дай только подумать. Нужен кто-то... девицу нет смысла, габариты не те. – Ольга представила себе девицу размеров Ланса и согласилась, что это будет совсем перебор. – А из мужчин... кто подойдет? – уточнил Раймонд.

– Не знаю. Кто-то... кто-то привлекательный. Очаровательный и харизматичный.

– Очаровательный и харизматичный, – пробормотал Раймонд. – Что ж, возможно...

Он отступил еще на шаг. Чуть прикрыл глаза, и выражение лица сделалось мечтательным. А потом Раймонд щелкнул пальцами, и умертвие будто дымка окутала, а потом впиталась, меняя его. Нет, Ланс не стал меньше или ниже, скорее уж изменилось лицо. А следом и одежда.

– Михневич, – сказал Раймонд, будто это что-то объясняло. – Известный в трех мирах мошенник, брачный аферист и многоженец.

Черные волосы. Янтарные глаза. Легкий загар и такая же легкая небритость. И серьга, блестевшая в ухе Ланса, весьма себе в облик вписалась.

Ольга с первого взгляда поверила, что этот самый Михневич действительно аферист. Брачный. И многоженец.

И что ищут его вовсе не затем, чтобы посадить. Потому как нельзя такого сажать... Скорее уж жены между собой договорятся, скажем, о совместном владении. Или гарем создадут.

Тонкий пуловер как-то чересчур уж облегал фигуру. Ольге даже смотреть стало стыдно, и она отвернулась. Потом все-таки посмотрела. Искоса. И заметила, что дымка-то никуда не исчезла, дрожит, и будто одно изображение на другое наложили.

– А ты хоу-рош. – Федор подошел и потрогал штанину – белоснежную, с острой стрелкой. Ну да, что еще носить межмировым брачным аферистам, как не классического кроя белые брюки. – Дау-же материальным ощущается. Надоу-лго?

– Продержится сутки, а там подновим, если понадобится. – Раймонд обошел невозмутимого Ланса по кругу. – Так, задание простое. Охрана. Защита. Желательно никого не убивать, при необходимости допустимы малые повреждения. Шубы... ценники на столе. Если вдруг нужна помощь – шли вестника.

– У-ау, – сказал Федор, наблюдавший за Лансом со стола. – А ты тоу-чно некромант?

– Точно. Но в универе ходил на кружок к иллюзионистам. Ланс, а посылки?

– Доставлены, сэр, – спокойно ответил Ланс, будто ничего-то странного не произошло. – Во сколько открывается лавка? Не извольте беспокоиться, леди. Если уделите мне несколько минут и введете в курс дела...

Чтоб вас... Введет.

Что еще Ольге остается-то?

– Ланс служит дому Нарров лет пятьсот. Даже больше, наверное... – Раймонд предложил все-таки прогуляться.

Ночь. Снег вдруг посыпал, позабыв, что на улице и в календаре уже весна, и в желтом свете фонарей снежинки кажутся облаком суетливых мошек.

Парк почти пуст. И на дорожке никого. Федор и тот убежал куда-то в темноту.

– Вид у него... своеобразный.

– При жизни он был пиратом. – Ольга почему-то сразу поверила. На палубе пиратского корабля да с саблей в зубах Ланса представить было куда проще, чем в салоне. – Он решил, что замок, охраняемый одной женщиной, легкая добыча. Бабушка никогда не держала охрану, армии, даже рыцарей, а у него под началом была эскадра из двенадцати кораблей. И маги имелись. В общем, бабушка тогда отвела душу. Ланс подошел в очень неудачное время. Ей как раз доложили, что очередной мой предок погиб, вот она и вышла из себя... а у нас появился Ланс.

– Она его убила?

– Сперва убила, потом подняла и его, и часть команды. Отправила на Проклятый остров, где пираты хранили сокровища. А что, казну надо как-то пополнять. Вот казну они привезли, а с кораблем что-то не то получилось: бабушка хотела отправить в небытие, а вместо этого он пошел кочевать меж мирами. Сначала просто, а в последние двести лет подрядился грузы перевозить.

Ольге представился призрачный корабль с полуистлевшими парусами, грозной командой мертвецов и пачкой накладных в костлявой руке проклятого капитана. Или накладными не капитан занимается? А таможня как?

Проверяют? Или на слово верят?

– На самом деле Ланс не первый и не последний, на замок нападали довольно часто. Сперва почему-то никто не воспринимал бабушку всерьез. – Раймонд шел рядом и под руку держал, что было приятно и еще довольно странно. Старомодно? – Потом она показывала, что мнение о ее слабости ошибочно, и на некоторое время все успокаивалось. Но проходило лет двадцать-тридцать, и люди переставали верить в страшного лича, но начинали – в сокровища, которые в замке хранятся. Соответственно, появлялись желающие эти сокровища добыть. Заодно и побороть порождение зла.

– Ужас какой. Ей, наверное, непросто было...

– Поверь, она была не против. Лет двести тому возникла гильдия, и некромантов перестали считать отродьем тьмы... вслух, во всяком случае.

Важное уточнение. И когда Раймонд улыбается, клыки видны, а так не особо заметны. И вовсе они не портят вид. Очень даже симпатичные клыки.

Господи, о чем Ольга думает?!

– Относились к гильдии серьезно, как и она к тем, кто покушается на некромантов. Предки мои вступили в гильдию, над замком поднялся стяг... В общем, стало спокойно.

– Бабушка рада?

– Не очень.

– Почему?

– Говорит, единственного развлечения лишили. И прислугу новую теперь брать неоткуда.

Ольга задумалась. Наверное, и вправду... Сидишь ты в замке одну сотню лет, потом другую, третью... однообразненько как-то. А тут к тебе добры молодцы сами, с доставкой, так сказать, на дом. Другое дело, что у них какие-то свои планы, но... это их проблемы.

– То есть прислуга у вас в замке мертвая?

– Большей частью. Но они совсем как живые. Неспециалист в принципе не отличит. Но если надо, то и живую нанять сейчас не проблема. Через ту же гильдию.

– А она и наймом занимается?

– Чем она только не занимается! Выступает своего рода гарантом. С одной стороны, некроманты получают возможность найти живую прислугу. Горничных, лакеев, кухарку, секретаря. Да почти кого угодно. С другой, люди – гарантию, что их не принесут в жертву или на органы не разберут. А платят некроманты очень хорошо. Поэтому, если захочешь, найдем тебе живую горничную, компаньонку или кто еще нужен будет. Но повара я не стал бы менять.

– Почему?

– А он у нас уже триста лет служит. Не представляешь, каких высот может достичь кулинарное искусство за триста лет непрерывной практики. – Ольга и вправду не представляла. – Блинчики у него просто невероятные... И не только блинчики.

– У него?

– Воевать шли в основном мужчины, так что да. У него.

И о чем она разговаривает? Ей бы о реальности, а она – о мертвой прислуге в чужом иномирном замке.

Наверное, психика игры играет – о прислуге разговаривать как-то проще и безопасней, чем о перспективах жизненных.

– На самом деле прислуги осталось немного. Время идет, многое меняется. Уже не надо, скажем, разжигать камины в каждой комнате. Или воду таскать. Или расставлять свечи... Бабушка многих отпустила, оставив только тех, кто сам желал бы остаться. Тебя это пугает?

Ольга задумалась: мертвецы?

Абстрактно – нисколько. Как ни крути, она врачом была, а у медиков к смерти и мертвым отношение своеобразное. Да и не выглядел Ланс мертвым. Ощущалось что-то странноватое, но...

– Нет, – ответила она. – Кажется. Ланс не пугает, а остальные... Я их не видела, поэтому сказать сложно. Только не надо их сюда тянуть знакомиться. Пожалуйста.

– Не буду, – легко пообещал Раймонд. – В конце концов, если в замке будет неудобно, то о домах я не шутил. Можно и там жить.

– Вот так... жить?

Он кивнул.

– То есть ты все-таки намерен на мне жениться?

– Я же сказал, – произнес удивленно. – Нарры не отступают от своего слова.

– Но ты меня не знаешь.

– Узнаю. И буду узнавать.

– Может, у меня характер... Может, я с тобой не уживусь.

– Ты с демоницей ужилась, а со мной будет много проще. Я не тороплю, – поспешил заверить Раймонд, – не подумай, тебе не обязательно выходить за меня завтра или послезавтра.

– А когда? В следующем месяце?

– Было бы неплохо.

И поди пойми по невозмутимой аристократической физии, всерьез он или так шутит.

– Соглау-шайся, – вступил в беседу Федор, до того державшийся тихо. – По-ука она тебя совсем не выпила. И тут я не смоу-гу ничего сделать...

– Ты... о ком?

– Федор! – Раймонд нахмурился.

– А она имеет прау-во знать. Или скау-жешь, что не заметил? Или что сау-ма по себе в оу-бморок упала? От воу-лнения?

Ольге думалось, что именно так и было. От волнения, переутомления. Нервов. Все-таки за последнее время случилось много всякого.

Раймонд вздохнул.

– Никогда не любил демонов...

– Ты проу-сто не умеешь нас готоу-вить, – отозвался Федор. – Твоя мау-тушка, Оля, демоница. А демоницы, они ж не просто так с дурным хау-рактером. Они силу так тянут. Да пусть он рассказывает. Чего это тоу-лько я?

– Раймонд?

Если он сейчас соврет...

Любой на его месте соврал бы. Это ж принято. Чтобы не волновать. Защитить от излишних переживаний. И в принципе... Зачем Ольге это знать?

Но Раймонд покачал головой.

– К сожалению, он прав. Думаю, что прав. Демоницы – существа своеобразные, они обладают силой, однако не могут восстанавливать ее извне и питаются жизненной... обычно – своего супруга.

– Но у мамы нет... Погоди. Обычно? – Все вдруг сложилось, только как в такое поверить. – Нет, мама... Она ведь только на четверть демоница. И значит, больше человек...

– Именно поэтому у нее получилось сдерживаться так долго. Не все так однозначно. Во-первых, у многих демониц их истинная сила приходит уже после рождения ребенка и возрастает с каждым последующим. Хотя детей у них обычно мало, не слышал, чтобы у кого-то было больше трех. Есть даже теория, что после третьего ребенка сила становится столь велика, что сами демоницы не способны ее контролировать, поэтому и поглощают всех последующих детей еще... в утробе. Извини.

– Ничего. Мама, как видишь, меня не поглотила...

– Потому что тогда была больше человеком.

– Была, – подтвердил Федор, норовя протиснуться между ног. И ведь не боится, что Ольга на него наступит! – Кое-что-у проскау-льзывало, но так, меу-лочи. И если ты думаешь, что она убила твоу-его отца, это не так, она проснулась уже поу-сле...

– Возможно, смерть его и стала толчком. В своем мире демоницы сильно привязываются к супругу. Они зависят от него, а он от них. Он их питает, и вместе с тем это позволяет развить собственные силы... там очень сложный симбиоз. И в обществе могущество демона часто определяют по количеству его жен. Но это там. Здесь же... возможно, твой отец и поддерживал жену, но при наличии хранителя это вряд ли было непосильной нагрузкой. – Хочется верить. – Он ведь не сам умер? – уточнил Раймонд.

– Авария. Пьяный идиот выехал на встречную. А отец не успел среагировать.

Говорить об этом не хотелось. Совершенно.

– Я так и предположил. Хранитель спас бы от болезней. Ты вот в детстве наверняка почти не болела.

– Не болела. – Ольга вытащила из кармана рукавицу, которую зачем-то взяла с собой.

Может, потому, что ей безумно нравились эти мягкие белоснежные варежки. Она и взяла их для себя, а потом почему-то постеснялась забрать из салона.

Но и на продажу не выставила. А теперь весна уже. Кому весной нужны варежки? Даже такие чудесные.

– Мне порой так обидно было. Все с простудой, а у меня ни разу. Я как-то с мокрой головой на балкон вышла. Специально. Дай, думаю, постою, горло заболит, и контрольную прогуляю. Верный способ.

– И как?

– Не заболело. А мама увидела, ох и ругалась же. И тетя Нина тогда меня в одеяло завернула, сунула в кровать и поила теплым чаем. А когда папы не стало, мы все растерялись. Я ведь уже не ребенок, но все равно...

– Оу-бними челоу-века, – тут же влез Федор, – утешь. Не видишь, расстроилась. Лоу-ви моу-мент. Все-то вас учить надо...

– Иди-ка... погуляй один. – Раймонд почему-то отступил.

А мог бы и в самом деле воспользоваться моментом.

– А соу-ветом кто тебе поу-может?

Ольга не знала, были ли у Раймонда демоны, но кота точно не было. Иначе он бы знал, что выгнать его реально лишь тогда, когда кот сам хочет уйти. Федор явно не хотел. Перебегал с одной стороны дорожки на другую, успевая подпрыгивать, приподниматься на задние лапы и даже в глаза заглядывать. Потом опускался на все четыре и нырял под ноги, спеша протиснуться между ними в шаге, чтобы уже с той стороны повернуться и снова скользнуть, уже вперед.

– Тогда мама и вправду начала меняться. Хотя... не знаю. – Ольга спрятала рукавичку в карман.

И руки тоже, а то вдруг... Сама не знала, что именно «вдруг», но все равно спрятала.

– Думаю, обстоятельства и боль, которую она испытала, во многом поспособствовали пробуждению силы. А хранитель рядом стал источником, из которого она силу пополняла.

– Ей пришлось разбираться. С кредиторами. С долгами. С делами. Со всем сразу. Я тогда была не слишком понимающей. А если бы я...

– Ничего-у бы не поу-менялось, – авторитетно заявил Федор. – Если сила начала просыпаться, то все. Хранительница держау-ла, но дом продали...

– Почему она не сказала? Или сказала... Они часто обсуждали... Может, собирались выкупить? Я спрошу, но... что теперь?

– Теперь... – Раймонд явно задумался. – Теперь твоя мама тянет силы. Непроизвольно. Сама того не желая. Хранительница уже не способна закрыть все потребности. Вот за тебя и зацепилась.

– А делать-то что?

– Пока стоит воздержаться от визитов. Единожды забрав у тебя силы, она будет черпать снова и снова... пока не выпьет досуха.

Звучало жутко.

И как поверить? Чтобы мама...

– Поверь, она не властна над этим желанием. Она и так старалась молчать...

Старалась. Позволила себе всего-то пару едких замечаний.

– А мне теперь как? Просто уехать? Бросить их? Она ведь... Если не будет сил, она умрет?

Наверное, Раймонд опять мог бы соврать. Придумать что-то... допустим, что мама найдет себе другую жертву. Или третью. Или вовсе он достанет чудо-зелье, которое исцелит ее. Но Раймонд не отвел взгляда.

– Боюсь, что да.

– И...

Он широко улыбнулся, так, что стали видны клыки, и сказал:

– Но все можно исправить.

– Как? – Ольга категорически не представляла, как это можно исправить.

– Очень просто. Мы найдем твоей маме подходящего мужа.

– То есть?

– Демонице нужен кто-то очень сильный, способный выдержать давление и поделиться энергией, причем без вреда для себя.

– Демон?

Ольга попыталась представить себе рогатого краснокожего отчима и... не сумела.

– Нет. Боюсь, она все-таки не чистокровная демоница, а потому его силу не выдержит. Но у меня есть одна идея... точнее, кандидатура. И кажется, что не только у меня. Надеюсь, ты не будешь возражать? – уточнил Раймонд.

– Не будет, – ответил за Ольгу Федор. – Она-у не будет, кляу-нусь своу-им хвостом!

И прежде чем Ольга успела что-то сказать, проклятый демон галопом унесся в темноту, откуда тотчас раздался истошный собачий лай, а следом крик:

– Лови его! Лови! Ату!

– Федор!

– Не сожрет. – Раймонд не позволил Ольге побежать на лай. – Демона сложно сожрать.

– А демону?

– А вот он может. Но, надеюсь, не станет.

– Ну да, потом будет... не только перьями, но и собачьей шерстью, – фыркнула Ольга и выдохнула: – Спасибо тебе большое за помощь...

– Но? – Раймонд, кажется, понимал ее куда лучше, чем следовало.

Они ведь знакомы всего ничего. Откуда ощущение, что она знает Раймонда тысячу лет? И что все правильно.

Это ведь неправильно, когда все так правильно! И потому лучше думать о деле.

– Но это вряд ли спасет салон. Торговать почти нечем. Штрафы такие, что всю прибыль сожрут. И главное, ведь не последние. Валентин не успокоится. Своими ли руками, чужими, но не успокоится.

– И этот момент мы решим. Здесь как раз вариантов много...

– Без смертоубийства!

– Конечно, – согласился Раймонд как-то чересчур уж легко. – Я вообще против насилия. Я за гуманизм и прогрессивные методы убеждения...

Впереди раздался вопль, следом вой и скулеж, а еще через миг из тьмы выскочила здоровенная псина, которая, наскочив на Ольгу и коротко рявкнув, унеслась куда-то к выходу из парка.

– Ляля, ко мне. Ко мне, Ляля! Куда ты... – Следом выбежала женщина в синем пальто. – Вы собачку не видели? – спросила она.

– Туда убежала. – Раймонд указал направление.

– Господи... Ляля! Разведут бродячих котов... Этот и вовсе бешеный. Я буду жаловаться. Лялечка...

– Федор, – Ольга нахмурилась, когда тьма, пристально наблюдавшая за женщиной, моргнула, обретая контуры, – тебе не стыдно? Зачем собачек обижаешь?

– Соу-бачек? Оно-у само. Первоу-е. На меня-у... – Федор распушил шерсть и, обойдя Ольгу по кругу, встал перед Раймондом. – И хоу-зяйка не лучше. Я гулял, а она-у сама спустила псину... Ату его, говоу-рит, ату... и смеется. Вот пусть и смеется теперь. Знау-ешь, скоу-лько котов она загрызла? Ничего-у, теу-перь и близко не подойдет...

Если так, то, пожалуй, он прав. И не Ольге судить.

– Некромант, а поу-делишься силой? Я вот чего, пока гуляу-л, придумал. – Федор встал на задние лапки, и Раймонд наклонился.

Ольге же стало вдруг обидно.

Получается, ее кот секретничает с... женихом. Ладно, пусть с самозванным женихом, но могли бы и вслух.

– А я тоже знать хочу, – проворчала она недовольно.

– Я тебе поу-том покау-жу... видео, – пообещал кот. – Так смоу-жешь?

– Смогу. – Раймонд присел и поднял с дорожки горсть камешков. Обычных, какими дорожку и посыпали. Правда, в его руках камешки будто темнотой подернулись, а потом та взяла и впиталась. – Будет держаться часа два. Смотри, сперва берешь слепок объекта, можно с одежды или еще чего, но чтоб яркий. И активируешь прикосновением. Хватит?

Он подкинул камешки на ладони, задумчиво посмотрел на кота.

– Три, чеу-тыре... пять. Хватит. – Кот ощерился, и в темноте блеснули белые зубы. – Устроу-ю им ноучь пробуждения соу-вести... – Оскал стал еще шире.

Федор сгреб камушки лапкой, причем тело рассыпалось и окружило их. И снова стало плотным, кошачьим. И Ольга подумала, что на самом деле не очень хочет знать, о чем эти двое договорились. Она и вправду потом посмотрит.

На видео.

Часть 9. Проблемы воспитания

– Да нет, я пока у Катюхи заночую. Она мне ключи оставила на всякий случай. И не против... – Ольга, словно оправдываясь, вытащила из сумки связку. – Не подумай, что я тебе не доверяю и поэтому не остаюсь... Просто не хочу мешать. Тебя вот пустила, а теперь, получается, выселяю куда-то. Или кому-то надо в гостиную на диван, если мне домой нельзя...

– Все хорошо, – перебил ее Раймонд.

– Да?

– Конечно. Дай мне пару дней, и, думаю, мы решим все проблемы.

Прозвучало, конечно, до крайности пафосно, но Ольга выдохнула, как показалось, с облегчением.

– Пару дней, думаю, продержусь. Завтра... я заеду, да? Все равно надо в салон и со штрафами разгребаться... Господи, это такая головная боль! Главное – понять, что нам понавыписывали...

– Разберемся и со штрафами, – пообещал Раймонд. – В крайнем случае заплатим. Может, тебя проводить?

– Не стоит, я же на машине. А так ты поедешь, потом тебя назад... меня. До утра ходить будем. А мне... мне обдумать все нужно, понимаешь?

Как ни странно, он понимал.

И кивнул. Но все-таки проводил до машины, повесив маячок и на нее, и на Ольгу. А потом, вернувшись в квартиру, вытянулся на диване и поглядел на сундуки. Спрашивать у Ланса, каким образом тот вычислил место и как сумел доставить, не потревожив не только смешную дверь, но и выставленную Раймондом защиту, было бесполезно.

Сундуки стояли. Как и бабушкина шкатулка, намекая, что проблемы можно решать разными способами. Надо будет убрать куда подальше, а то мало ли...

Крышку сундука Раймонд откинул, вытащил серебристую, будто инеем подернутую шкуру. Следом еще одну, цвета меда, с небольшими рыжими искорками. Красиво. И Ольга оценит. Ему хотелось думать, что оценит. И предубеждений, что, мол, нежить... шкуры нежити почти не используют, во всяком случае той, которая крупная.

Ладно. Со шкурами Раймонд после разберется.

Звонок в дверь отвлек, сбив с мысли. Вот же...

Раймонд, скользнув взглядом по письму, свернул его. Темный вестник махнул пергаментными крылышками и растворился в пространстве.

А в дверь продолжали звонить. Настойчиво так, даже нагло.

Время позднее, и кому там...

– Доброй ночи, – сказал Раймонд, дверь отворив.

– Т-ты т-тут... – На пороге стоял Валентин. – Она тебя сюда привела? В наш дом?! – Валентин был нетрезв.

Крепко нетрезв. Это плохо. Пьяные весьма неадекватно реагировали на силу. И сейчас Валентин, покачнувшись, ткнул Раймонда пальцем в грудь. Попытался.

Раймонд отступил и руку откинул.

– Ольга! – возопил Валентин. – Выходи! Посмотри мне в глаза! Проклятая изменщица...

– Не ори. Ольги здесь нет.

– А кто есть? – Взгляд был мутным и злым.

Плохое сочетание.

– Я есть. Уходи...

И поневоле вспоминается шкатулка. Что, если пригласить человека в дом? Предложить выпить... Мир технологический, здесь магические яды не обнаружат. Спишут на слабое сердце, или болезнь скрытую, или еще на что-то одним им понятное и объяснимое.

Но Ольга не спишет. Спросит.

И врать ей?

А правда... такую правду она не готова будет принять.

– Ты... ты кто такой будешь? – Валентин попытался ухватить за одежду.

И верно, кого другого он мог бы напугать, поскольку был мужчиной весьма крупным. Но Раймонд просто перехватил руку, а затем и вторую, удержав их с легкостью. И ответил:

– Раймонд Тринадцатый.

– Сволочь! Убирайся... – Валентин вяло дернулся. – Она не твоя!

– И не твоя. Она своя собственная. И ты от нее ушел.

– Ты не понимаешь...

– Не понимаю. Ты нашел женщину. Полюбил ее. И бросил. Действительно не понимаю.

– Потому что ограниченный! Такое же унылое быдло, как все вокруг... ик...

Так, надо уводить этого гостя подальше.

Одно дело за котиком убирать, и совсем другое – за Валентином.

– ...Я хотел к-как лучше... я способный! Талантливый! У меня данные! Но что она могла дать? Эту вот квартирку? Салон свой, который вяло трепыхался... малый бизнес. Грядет век корпораций!

– Мне вот не рассказывай...

– И в нем поднимется лишь тот, у кого связи... Я бы достиг высот!

– Достигай, – разрешил Раймонд, вытолкав Валентина из квартиры. – Но где-нибудь в другом месте.

– Т-ты пожалеешь... Вы все пожалеете! – Он все же отступил. – Отпусти... П-передай Ольге, что я давал ей шанс!

Вот же...

Дверь Раймонд закрыл. Подумал и повесил над порогом отворот. А то ходят тут всякие, с мыслей сбивают.

Хорошо.

Очень даже хорошо.

Мария Конева проснулась от взгляда. Причем сперва она ощутила его во сне – дурацком таком, с клубящейся тьмой, из которой выглядывали маски в виде свиных морд. И она еще во сне подумала, что они чуток переборщили, наверное, с впечатлениями, если так штырит.

А потом тьма блеснула прозеленью глаз, и Мария проснулась.

Вообще для друзей она была Мэри, здраво рассудив, что, если уж предки обломали с приличным именем, надо брать дело в свои руки. И взяла к неудовольствию бабушки. Мама же просто рукой махнула, мол, перебесится.

Ничего она не понимала в жизни. И в личных брендах тоже.

А Мэри Кон когда-нибудь таким станет. Непременно.

– Не спится? – осведомилась тьма бархатистым голосом. – Соу-весть мучит?

– Чего? – Мэри моргнула, решив, что она все еще спит, и потому ничуть не испугалась. – Какая совесть?

– Знау-чит, не мучит, – сделала вывод зеленоглазая тьма и материализовалась на кровати в виде черного кота.

Нет, котиков Мэри любила – пушистых, вислоухих. И таких, чтобы миленькие.

А этот был здоровым, тощим и с виду совершенно негламурным. Одно ухо свисало, второе стояло торчком, как и длинный, сломанный влево хвост.

Бред.

Откуда дома кот?

Мэри сколько просила у мамы завести. Котика, а лучше собаку, но не чиа, которые из тренда давно уже вышли, а шпица. Мэри будет стричь его под медведика и потешные ролики снимать. Или наряды еще мерить можно. Такие ролики народу заходят.

– А зря-у, бау-рышня, – проговорил кот, усаживаясь на задницу. – В тау-кие юные годы и не мучит... это соу-всем плохо.

– Да какая совесть! – Мэри села и подумала, что надо бы на помощь позвать.

Но дома только бабка, а маман снова в командировку умотала. И бабку звать... точно решит, что Мэри чего-то накурилась, потому как коты разговаривать не должны.

– Обыкноу-венная. Что вы сегоу-дня натвоу-рили? – поинтересовался кот, голову склонив. – В сау-лоне шуб?

– А как ты...

Сердце екнуло. Дело было стремным, но ведь платили... да и контент такой, вон как ролик взлетел. Оно, конечно, проблем огрести можно, но мамаша отмажет. Тем паче возраст у Мэри не тот, чтоб под уголовку попасть. Остальное же ерунда.

И вообще... они за правое дело.

Мысли мелькнули в голове все и сразу, и Мэри четко ответила:

– Это была экологическая акция.

– Ау-кция...

– Мы против убийства животных, – воскликнула Мэри и спохватилась, а ну как бабка услышит. И добавила тише: – Мы против использования меха. Шубы – это зло. Мы донесли до всех, насколько это отвратительно. И те, кто носит настоящий мех, искупаются в крови.

Получилось не очень, потому что пафосные речи, произнесенные шепотом, звучат как-то не так.

Кот же важно кивнул, а потом похлопал в лапы.

– Принципы... Увау-жаю чужие принципы, – сказал он. – Но я за-у последоу-вательность, а поу-тому доу-ведем дело до конца...

Он спрыгнул с кровати, а потом Мэри вдруг увидела себя.

Нет, сперва-то не поняла, что это именно она, но пижаму узнала. Дурацкую такую, с милым кроликом, мамашей купленную. И Мэри так-то ее бы не надела, но вот... надела.

А прическа отстой, волосы дыбом. На щеке след от подушки. И брови она выщипала несимметрично. Жесть какая. А в зеркале казалось, вроде и норм.

– Ты чего? – спросила Мэри, когда она-кот наклонилась и вытянула ящик.

В ящике под кроватью хранилось всякое барахло вроде старых игрушек и ее рисунков из художки, когда еще Мэри туда ходила... дура была.

Ну, и запас краски, которую им дали. В шариках.

Она себе сразу отсыпала. Ну чисто так, и, если тема зайдет, чтоб было чем повторить.

– Эй, ты чего? – Она не сразу сообразила, что треклятый кот именно эти шарики и забрал, а потом вдруг оказался у двери.

– Принципы – они такие, – сказала Мэри-кот, подкинув в руке шарик, а потом во все горло заорала: – Даешь свободу угнетенным котам!

Чего?

И за дверь выскочила, дверью хлопнув. Ну точняк бабка проснется.

Мэри скатилась с кровати и бросилась за собой, еще надеясь, что это сон. Под ногой что-то хлюпнуло, и она поняла, что наступила на шарик. А тот лопнул, забрызгав краской и ногу, и ковер.

Мамаша убьет – Мэри полгода ее на этот ковер, который с натуральным шелком, уговаривала, а теперь... скотина черная!

Мэри подняла раздавленный шарик, с которого стекала краска, выскочила из комнаты и огляделась. Увидев свет в маминой комнате, бросилась туда. Почти успела.

Спальня. В белых тонах.

И паркет свежий. И ковер тоже белый... и покрывало, на котором радостно подпрыгивала она, подкидывая к потолку шарики, жонглируя ими с завидной ловкостью. Надо было выкинуть, на хрена Мэри их вообще домой потащила...

– Ты чего творишь? – Получилось визгливо.

– Проу-тест выражаю! Сотни лет люди угнетали котикоу-в! Хватали на руки! Тискали! И фотограу-фировали в неприличных позах! Закрывау-ли двери! Отбира-ули законную добычу! Наши голоса свободы затыкау-ли! Котики желают свободы! – И с воплем запулил шарик в стену.

В ту, с авторской фреской, очередь на которую мамаша ждала полгода.

– Машенька... – раздался дребезжащий голос. – Машенька, что-то случилось?

– Случилось, – заорал кот совершенно Машкиным голосом. – Я протестую!

А потом подпрыгнул и швырнул шарик уже Машке. Поймать-то она успела, но вдруг неловко плюхнулась на кровать, раздавив треклятый шар и пропахав собой и им покрывало. Тварь же соскочила на пол, чтобы кинуться к гардеробной. Машка похолодела.

– Стой!

Дверь распахнулась, и она нырнула в темноту.

– Шубы шьют из меха несчастных животных! – Кот орал во все горло, но не кошачьим голосом, а очень даже знакомым. – И это недопустимо! Я требую...

– Машенька...

С хрустом разорвался чехол, высвобождая мамин палантин из соболей. Шубка из голубой норки, которую Мэри очень рассчитывала поносить, уже валялась на полу...

– Нет, – прошептала Машка, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Нет, нет, нет...

– Да! – Та, другая, оскалилась белыми яркими зубами. – Да здравствует экология! – И, стиснув оставшиеся шарики, лопнула их, а потом расправила ладони и сомкнула их на палантине, растирая краску по меху...

– Маша! – Щелкнул выключатель. – Маша... боже... что ты натворила?!

– Это не я! Это он... это...

– Кто? – Губы бабушки сжались в тонкую нить, брови сомкнулись над переносицей. – Господи, да ты совсем с ума сошла. А я говорила, что так будет. Разбаловали... А ты и рада, вконец совесть потеряла...

– Это он!

– Кто?

– Кот, – сказала Машка и ущипнула себя. И... лопнувший шарик вывалился под ноги к остаткам других. – Это все... – Она запнулась.

Черный говорящий кот.

Да это и в мыслях бредово звучит.

– Принципы, – прозвучало над ухом, – это-у очень и очень вау-жно...

Встретились на рассвете. Машка сумела-таки сбежать из дому, хотя бабка клялась, что теперь не выпустит ее до самого совершеннолетия, а то и после. Но у Машки свои способы. И она давно научилась уходить через окно, благо этаж второй и лестница рядом.

Телефон бабка отжала. Но тот, который обычный, а про второй она знать не знала. Вот и вышло связаться.

– Ну? – Серега был бледен, и глаз его дергался. Правый. А у Стасика – левый. – И как это понимать?

– Тоже видел? – Стасик держался за переносицу, и под правым – не дергающимся – глазом расплывался синяк.

Пока он только-только набирал цвет, но уже было ясно, что фингал получится совершенно роскошнейший.

– Видел?! – Серега подскочил. – Да я не просто видел... я всею шкурой...

– Кот, – уточнила Машка, потому как теперь сама сомневалась, что кот был.

Нет, следы в комнате остались. Красные. Краской оставленные следы босых Машкиных ног. И на стенах. На одной и вовсе отпечаток ладони. И что-то подсказывало, что там даже папиллярные линии сойдутся, если кто сличать вздумает.

– Черный говорящий кот. – Стасик сполз по стене.

– Чего с тобой сделал? – Машка села рядом. – У меня мною обернулся и мамкины шубы краской закидал. А там наш ролик... И она по нему меня еще днем узнала. Кто-то матери ссылку кинул. Так по телефону орала! Что дурная, что подставляю ее. Мы посрались. И выходит... выходит, я обиделась и ей отомстила. А это же не я!

Теперь ее точно сошлют.

В деревню. К прабабушке. Хорошо, если только на лето, а не до конца Машкиной жизни.

– Чего... Со мной... – Серега нервно хихикнул. – А ничего. Я вышел в зал, спел «Боже, царя храни». Сказал, что государь велел иноземцам не верить, что все беды от них, а они сами – твари и сволочи, и еще содомиты проклятые... – убитым голосом произнес Серега. – А потом обоссал папин ноут. И все это во время онлайн конференции с зарубежными партнерами... Думал, он меня на месте прибьет. И ноут с концами... неделю назад куплен. А ты?

Стасик пощупал лицо.

– Я машину дедову угнал... типа пьяный... Выжрал его коллекционный коньяк. А он какой-то такой... едва не дороже машины.

– И дед тебя...

Маша знала Стасикова деда. Издали. Впечатление он, конечно, производил, но вот чтобы избить...

– Не... Это я, когда поймать пытался, споткнулся и об дверцу... машина даже со стоянки не выехала. А потом еще три помяла и сама в хлам, а на видео я за рулем. Я им говорил, что это не я... что...

Умом Стасик никогда не отличался, и только ему могла прийти в голову дурная идея сказать правду.

– Что это черный говорящий кот, – мрачно продолжила Машка, – который притворялся тобой.

– Н-ну да...

– И чего?

– И ничего. Повезут завтра к психиатру. И на наркоту проверять. Я так-то... в общем, я больше... извините, не в деле. И вообще попрощаться. Потому что он сказал, что если чего, то он за мной типа бдит. И вздумаю опять чего, тебя слушая, так совсем кабздец настанет.

Стас поднялся.

– Эй, – с улицы донесся голос Людки, – вы тут?

– Тут. – Машка сжала телефон дрожащими руками, на которых еще оставались бурые следы: купленная краска оказалась на диво стойкой. И на лице пятна, будто она лишайная. И на волосах. В зеркало Машка старалась не смотреть, и что-то подсказывало, что не смотреть ей еще долго. – Людка, и ты пострадала?

Выглядела Людка растрепанной, но вполне целой. И она с легкостью перемахнула через подоконник.

– Да уж, красавцы. А я говорила, что не надо связываться.

– Вот не нуди, а? – Стас опять потрогал припухлость. – А к тебе, значит... не приходил?

– Кто?

– Если приходил, то знаешь...

– Черный говорящий кот. – Людка прижалась к стене. – Приходил. Читал...

– Что?!

– Сперва Уголовный кодекс. Потом выдержки из жизней святых мучеников, где эти мученики... в общем, мучениками и становились. Про ад рассказывал. Предлагал экскурсию провести по льготному тарифу.

– И все?! – В Машкиной душе вскипело возмущение.

Ей, значит, теперь с мамашей, когда она из командировки вернется, объясняться, а Людке... тихоня гребаная.

Нет, так-то она говорила, что дело стремное. И идти не хотела.

Но Машка ей сказала, что на всю школу ославит, и, вообще, Людкина задача слушать и делать, чего говорят.

– Так я только на стреме стояла. – Людка подавила зевок. – Просил передать, что и за вами станет приглядывать. И очень надеется, что вы за ум возьметесь. Учиться станете. И все такое.

– Да...

– Я вот на юридический решила, всяко лучше, чем в монастырь. По сравнению с житиями Уголовный кодекс очень даже неплохое чтиво. Живо. Энергично. И с перспективой будущего. Ну вы тут решайте, – Людка потянулась, – а я пошла. Кстати, ролики клевые вышли.

– К-какие?!

– Тот, где ты мамкины шубы крушишь, и вовсе в топе. Так что, Машунь, ты и вправду стала звездой. – И ушла.

Предательница.

– Я, пожалуй, тоже. – Серега поднялся. – Извини, Маш... Мне, наверное, теперь долго под замком сидеть.

– А мне вообще доказывать придется, что не псих. Дед орал, что закроет в дурке, как вернется. – Стас тяжко вздохнул. – Так что, ежели чего, не поминайте лихом. – И тоже ушел.

Предатель. Все они предатели!

А Людка еще поплатится, потому что... Потому что никто не имеет права так Машку кидать! Ничего, она всем им покажет...

От злости Машка пнула стену. И взвыла, потому что стена, в отличие от кроссовки, оказалась жесткой. И палец отшибла.

– Боу-льно? – с интересом осведомился кот.

– Ты! Я тебя... – Первым желанием Машки было броситься ловить наглую тварь, устроившуюся в оконном проеме. – Как ты... Хотя... Людка! Ты притворился ею?

– Нау-до же, не соу-всем тупая.

– Она бы так никогда говорить не стала, заучка и тихоня...

– Чем ты, умная, поу-льзуешься. Ты смоу-три, – кот поднял лапу и растопырил полупрозрачные когти, – царау-пины доу-лго заживают... А от моих такие следы остау-нутся, что вовек не избау-вишься.

И Машка убрала руки за спину.

Ну его. Вдруг он ко всему больной?

– Людке, стало быть, ничего?

– Ну как... Уголоу-вный кодекс весьма своеоу-бразное чтиво. – Кот оскалился. И улыбаться коты не умеют, а этот вон во всю пасть. – Мы погоу-ворили и поу-няли друг друга. Да и она не учау-ствовала...

– Стояла на стреме.

– Потому что ты ее застау-вила. Нехоу-рошо обижать тех, кто слау-бее... – произнес кот, поднимаясь. Он потянулся, и кривая горбатая спина его стала еще более кривою и горбатой, а глаза слабо светились в полумраке. – Потоу-му что однау-жды придет тот, кто сильнее, и запроу-сто обидит тебя.

– За что?!

– То есть тебя не за что? Не ты приняла-у предлоу-жение? Не ты втяу-нула этих двух олухов... – Хоть в чем-то Машка была с котом согласна. – Не ты застау-вила Людмилу участвоу-вать? Пригрозив, что в шкоу-ле ей житья не будет? Дай угадаю. Решила, если что-у, на нее свау-лить вину?

Решила. Мама еще когда говорила, что, затевая дело, нужно думать о том, как задницу прикрыть. Вот Машка и подумала. А Людка бы и взяла все на себя, если вдруг...

– Ты кто?

– Соу-весть твоя.

– Черная?

– Можно подумать, сау-ма ты белая и пушистая, – обиделся кот. – Вот дау-же только по верхам: поу-рча имущества, оргау-низация преступной группы...

– Какой преступной группы! Мы так, акцию... – сказала Машка и запнулась, наткнувшись на насмешливый взгляд.

– Мне не ври. Деу-ньги у одноклау-ссников брала? И у млау-дших...

– Они сами...

– За защиту и споу-койную жизнь?

Откуда он знает? Людка, больше некому!

Ничего, если мама куда и ушлет, то ненадолго. Машка потом вернется и всем покажет, что такое...

– Знаешь, я, коу-нечно, обещау-л никого не есть... – Кот икнул и зажал рот лапой. – Но я демон. Кто в здрау-вом уме верит обещау-ниям демонов?

– Сдашь?

– Сама признаешься, – кот вдруг оказался близко, – снау-чала маме, потоум классной... и прощения попроу-сишь.

– А если нет?

Она не успела и глазом моргнуть: когтистая лапа просто мелькнула, и... И стало больно, лицо будто обожгло.

– Вот так. – Кот слизал капли крови с когтей и поморщился. – Будешь хороу-шей девочкой, заживут...

Машка открыла рот и коснулась лица, посмотрела на пальцы.

Захотела заорать, но горло будто невидимая рука перехватила.

– И прекрау-щай бау-ловаться смесями. Не кроу-вь, а химия сплоу-шная. – Кот стек на пол. – Гоу-споди, ну и молоу-дежь пошла! В обмоу-рок только не падай. Грязно тут.

– К-кровь...

– Скоро останоу-вится. А вот царау-пины, говорю же, доу-лго заживают. Кстати, видео и вправду отличноу-е вышло. – И исчез.

Сволочь!

Часть 10. О котах и людях

Ольга хихикнула, и еще раз. Потом не удержалась и рассмеялась во весь голос.

– Серьезно? – Смахнула слезинки, выступившие на глазах. – Федор, это как-то...

– Я же говоу-рил, что глау-вное в работе с детьми – индивидуау-льный подход и капля фантау-зии, – довольно произнес демон и оскалился во всю пасть, демонстрируя мелкие острые зубы.

– Не буду даже спрашивать, как ты это снял.

– Небоу-льшая хитрость. – Федор надулся и распушил шерсть, сделавшись раза в два больше. – Демоу-ническое искриу-вление прострау-нства.

Раймонд протянул коту кусок тьмы на ладони, и тот не стал отказываться от угощения.

– И в сеть ты...

– Коу-нечно. Им можно, а нам что, нельзя? За ушком почеу-ши, некроу-мант. – Он склонил голову, и Раймонд просьбу исполнил.

– И все-таки... Не слишком ли жестоко?

– Жестоу-ко? – возмутился кот. – Им, знау-чит, жестоу-ко можно, а нам – нет?

– Дети все-таки, – в голосе Ольги звучало сомнение, – а платить придется родителям. Родители-то при чем.

– Доу-брая, жау-леет! – то ли восхитился, то ли возмутился Федор. – А они тебя не жау-лели. Думаешь, я просто так? У этой Мау-ши мать бизнес-леди, тоже салоу-ны имеет. Крау-соты. И доходы побоу-льше твоих. Дочь она узнала еще днем, коу-гда я ей ссылочку отпрау-вил. Но позвонила кому? Не тебе, а адвоу-кату, мол, если вдруг кто-то еще узнает, как быть? Так, чтоб не плау-тить за ущерб. – Шерсть, и без того пушистая, вовсе дыбом поднялась. – А адвоу-кат – этого мальчика папа – заверил, что плау-тить не придется, что у него хвау-тит связей дело замять. Прийти? Позвоу-нить? Извиниться? Оплау-тить ущерб? – Кот фыркнул. – Никоу-му из них даже в голову не пришло! Вот пусть и расхлеу-бывают. И спау-сибо скажут. Вседозвоу-ленность ни к чему хороу-шему не приводит, это я тебе как демоун говорю!

Прозвучало до смешного серьезно. Нет, демон в воспитателях... Хотя... Пусть Раймонд и не был знаком лично с родителями отроков, но им определенно стоило обратить внимание на детей.

– А девочка...

– Ничего страу-шного. Небоу-льшое внушение. Царау-пины будет видеть только она, когда сделау-ет что-то дурное.

Ольга, хихикая, снова запустила ролик.

– Ну если так... Я маме скину, а то она переживала, собиралась выезжать уже.

– Не надо. Скажи, чтоб доу-ма сидела. – Федор хвостом дернул и повернулся к Раймонду. – Готоу-вилась встречать жениха.

– Как-то... – Ольга смутилась, – вот так сразу жениха? Она может и не захотеть. И вообще отнестись к идее... без энтузиазма. Поэтому просто напишу, что все в порядке. Салон спасли, работать будет... некоторое время.

Она отложила планшет в сторону и снова задумалась.

Судя по выражению лица, думы были не из приятных. Раймонду хотелось обнять и успокоить, заверить, что все теперь наладится, но он заставил себя отвлечься от этих мыслей и от действий, которые могли быть поняты превратно.

– Вот, хотел тебе подарок сделать. Ты говорила, что проблема с мехами, и я подумал, может, эти подойдут?

Раймонд откинул крышку сундука и вытащил шкурку плакальщицы. Бледно-бирюзовая, та невесомо растеклась по ладоням.

– Это... это что?!

– Плакальщица. Нечисть такая. Часто заводится в водоемах рядом с человеческими поселениями. Детей топит, да и от взрослых не откажется. Трезвого и сильного не тронет, а вот женщину, девушку или пьяного... – Зеленые чешуйки поблескивали между пушинками шерсти. – Эта не одна была, с выводком целым, – Раймонд вытащил еще связку шкурок, – половину деревни умучили. Меня вызвали, когда твари уже до колодцев добрались. Пришлось тогда попотеть.

– А мягкие какие... – Ольга задумчиво тронула шкуру. – Это чешуя и мех, да?

– Не совсем. Чешуйки – своего рода железы. Они выпускают слизь, которая пронизывает воду, и получается что-то вроде сети. Ее расстилают над дном и чуть выше, а плакальщица сидит в засаде. Когда кто-то сеть тревожит, нити начинают твердеть. Человек путается, а чем больше бьется, тем прочнее нити связывают. Я очистил от слизи. Получилось красиво.

– А зачем ты вообще?..

Ольга выкладывала шкурки в ряд одну за одной, и взгляд ее был задумчив. Кажется, она видела что-то такое, Раймонду не понятное.

– Честно? Наверное, с тоски. У нас довольно скучно. Разбойники не суются, нежить поблизости я повывел. Если и забирается, то мелочь какая-нибудь. А соседи иногда приглашают... Я как-то убил зверолака, здоровая тварь. Зимой. Я тогда замерз как-то, а у него шкура толстенная, мех густой, вот и подумал, что куртка теплая выйдет. Решил снять. Правда, испортил. И следующую... А там уже в азарт вошел. Думал продавать, но... А это шикуша, или крадочница. В домах старых селится, под полом. Так-то довольно безвредная, мышей ловит, крыс. Ее по паутине можно узнать. Паутина под половицами – верный признак. Но порой шикуша дичает и тогда переходит сперва на домашнюю скотину, кошек вот ест...

– Отврау-тительно! – выразил свое мнение Федор.

– Собак... кур. Эта жила в некогда богатом доме, но там произошло убийство... В общем, шикуша попробовала человеческой крови, всех и выжрала. Меня уже наследник пригласил, мол, что-то ему не по себе в доме...

Шерсть была черной, короткой, но шерстинка к шерстинке, и шкурка шикуши, довольно крупной для своего вида, переливалась из синевы в зелень.

– Почему ты их не продаешь?

– Да смысла особо нет. Мне добыть интересно, выделать, рецепты опробовать. А продавать... Этим надо отдельно заниматься. И я ж не могу добыть, скажем, двадцать шикуш, а из одной шубу не пошьешь. И даже если вдруг стая, то... – Раймонд выложил шкурки плакальщиц рядом. – Видишь? Они разные. Оттенком чешуи, пуха... Размерами опять же. Подобрать одинаковые практически невозможно. Я как-то пригласил оценщика... И вообще, никто в здравом уме не будет носить шубы из нежити. А для защитной одежды или еще чего практичного они слишком тонкие.

– Знаешь, ничего-то твой оценщик не понимает. – Ольга подняла шкурку и прижала к лицу. – Какая мягкая... А что разные, так это ерунда. И нежить... Подумаешь, нежить! Как ты там говорил, Федор? Вы просто не умеете их готовить.

Ольга выкладывала меха прямо на полу.

Чудо... Много-много всяких чудес. Она даже ущипнула себя на всякий случай, потому что вдруг спит? Но сон не исчез, как и шкуры.

Бледно-розовые, словно зарей припудренные. И с золотистым подшерстком, который проглядывал сквозь темно-серую ость. Будто патина. И вот те... Да, небольшие, но ведь не обязательно использовать целиком. Можно вставками.

В голове крутились идеи одна другой безумнее. Надо ткани... бархат. Или просто с кожей скомбинировать? Но кожа тогда очень тонкая потребуется, чтобы не перекосило. Или все-таки бархат?

– Ольга?

– Да, – она очнулась, – извини. Увлеклась. На самом деле я никогда не хотела быть врачом. Но мама решила, что дизайнер одежды – не профессия. Врачом куда надежней. Училась я неплохо, поступила в институт. Не могу сказать, что мне не нравилось, но и восторга особого не испытывала. А потом как-то сложилось...

Ольга накинула на плечи огромную, но при этом почти невесомую белоснежную шкуру неведомого зверя.

Мех струился сквозь пальцы.

– И в салон я уходила, честно надеясь, что получится свой бренд. Модели. Дизайн. Это мне нравилось. Правда, оказалось, что салон – скорее, администрирование. Налоги. Зарплаты. Закупки. Клиенты... Но и остальное тоже было. Так что...

– Можно будет нанять управляющего, – сказал Раймонд. – Пусть занимается налогами и зарплатами.

Нет, это точно сон.

Жаль, будет грустно проснуться. Поэтому пусть и дальше сон будет сном. В конце концов, Ольга заслужила.

Звонок телефона избавил от необходимости думать, что именно она заслужила.

– Мам?

– Оля, это Нина... – тихий шелест в трубке был едва слышен, – Оля, извини, что беспокою. У меня плохое предчувствие. Очень плохое... беда скоро.

– С кем?

– Не знаю. Но плохо. Я...

– Мама дома?

– Нет. В салон отправилась. Сказала, проверить надо. Что нет у нее доверия. И сердце не на месте.

– Мы тогда за ней – и к вам. Дверь закройте и никому... – Сердце заколотилось. Ольга сразу поверила, что беда. Ведь бывает, что просто беда. – Раймонд?

– Сейчас. – Он развернул черного бумажного журавлика. – В твоем салоне что-то происходит... Лансу скажу, чтобы не вмешивался, но ехать надо.

– И я. – Федор, растянувшийся поверх бледно-золотистой шкуры, подскочил. – Я с вау-ми... или лучше своу-им путем? Некроу-мант, дашь силы?

– Держи. – Раймонд сложил руки горстью, и меж ладоней появился темный пыльный клубок.

Федор просто вдохнул его. Чихнул. Встрепенулся.

– А ты сильный, – сказал с уважением и, махнув хвостом, нырнул под диван.

– Не стоит волноваться, – Раймонд, кажется, понял все не совсем верно, – Ланс не причинит вреда твоей матушке. Да и она ему не сможет.

– Думаешь, тетя ошиблась?

– Нет. Хранители чувствуют угрозу тем, кого хранят. Что-то другое...

Полиция.

Две машины, одна из которых практически перегородила выход, и пара патрульных в форме.

Ольгу пытаются задержать, но Раймонд взмахивает рукой, и полицейский застывает со стеклянным взглядом. Второй взмах, и темная волна бежит во все стороны. Люди не падают, нет. Замирают.

– Что...

– Сон, – он подхватил Ольгу под руку, – просто сон. Говорю же, в последние века некромантия стала куда гуманнее.

Хорошо. Наверное.

А витрину разбили. Стекла хрустят под ногами. И обидно, до боли обидно, потому что... за что? В салоне пусто. Почти. Человека, перегородившего дорогу, Раймонд тоже усыпил.

– А я вам повторю, я понятия не имею, откуда это здесь взялось. – Из открытой двери доносился матушкин раздраженный голос. – Вполне возможно, вы с собой принесли!

Что?

– То есть сумку вы не узнаете?

Мама фыркнула.

– Делать мне больше нечего, как узнавать какие-то сумки. Господи, да это же китайский ширпотреб, которым все прилавки завалены! Такие у каждой второй дуры, думающей, что если подделка приличного качества, то она перестает быть подделкой. А у этой и качество дерьмовое...

– То есть, – в голосе человека слышалась бесконечная усталость, – вы не согласны с тем, что эта сумка принадлежит вашей дочери?

– Конечно. Моя дочь обладает зачатками вкуса и в жизни не станет носить подделку.

– Я сам подарил ей эту сумку.

Валентин. И почему Ольга не удивлена?..

– То есть вы опознаете?

– Конечно. И брелок с сердечком.

– Только такому бесконечному идиоту, как ты, могла прийти в голову подобная пошлость. Сердечко. Еще и с именем? Или хотя бы от этого воздержался?

– Это... это Ольги...

Настя? А она здесь откуда? Она же сбежала и сказала, что увольняется. И расчет нужен, а потом...

– Спокойно. – Раймонд поддержал Ольгу под локоть. – Сейчас все решим. Идем.

– Ольгина сумка. Она ее принесла. При мне. Поставила в сейф. И трогать запретила, – продолжила врать Настенька.

Да как она вообще... Как она могла?

Чтобы так врать...

– Я ничего не оставляла. Я ничего...

Раймонд покачал головой и прижал палец к губам.

– А вы кто такие? – Из-за стоек с шубами появился человек.

– Я хозяйка салона. – Ольга сумела выдержать взгляд. – Там моя мама. Могу я узнать, что происходит?

– А, еще одна. Семенов! Тут хозяйка пришла. Сама. – Сказано было с насмешкой. – И не одна...

– Пришла? – Из подсобки выглянул взъерошенный тип с очень красными глазами. То ли с недосыпу, то ли с перепою. Главное, что на Ольгу посмотрел с неприязнью, будто она лично виновата в его недосыпе с перепоем вкупе. – Кто их впустил? А вы кто такой?

– Жених, – спокойно ответил Раймонд. – Могу я узнать, что здесь происходит?

– Торговля происходит. В особо крупных... Девушка, пройдемте, а вы...

– Тоже пройдем, – Раймонд широко оскалился, и Ольга ощутила, как по салону прокатилась волна темной силы, – вы ведь не возражаете?

Тип побледнел, отчего стал похож на упыря. Классического такогно, мертвенного с алыми глазами. Но возражать не стал.

Подсобка.

Не подсобка – склад. Он небольшой, потому что хранить на складе нечего. И Ольга все подумывала, не расширить ли ей салон за счет этого не очень нужного помещения. Но денег не было, чтобы как-то перепланировать, ведь тогда подсобку придется переносить, да и выйдет ли...

Теперь, кажется, точно не выйдет.

А так... ничего не изменилось. Лампа на шнурке. Стойки. Коробки, которые по-хорошему давно бы перебрать и выкинуть, потому как большею частью содержимое их к торговле отношения не имеет. Вон та, помнится, с коньками. И санки детские, которым в подвале места не было, а тут как-то оказались. Упаковки. И несчастный кварцвинил, так и не доехавший до бабушкиной квартиры. Имелся и сейф, такой старый огромный железный шкаф с примитивным замком.

Сейф достался с помещением, и одно время мама всерьез думала им пользоваться, но замок оказался сломанным, а починить все руки не доходили. Сейчас двери были открыты, выставив на всеобщее обозрение целых три полки. На одной высилась стопочка бумаг, кажется, старые накладные и договоры. В общем, выглядела стопочка очень деловито.

На второй – сумка. Старый Ольгин рюкзачок, и вправду подаренный Валентином.

Китайский ширпотреб? Мама права, китайский. И самый дешевый. Через неделю краска стала шелушиться и облезать. Ольга огорчалась, а Валентин притворно расстраивался.

Брелок-сердечко тоже он повесил. Мол, в знак большой любви.

У сейфа молчаливой фигурой застыл Ланс, на которого Настенька то и дело бросала быстрые жадные взгляды. А с нее, в свою очередь, не спускал глаз Валентин. Матушка, скрестив руки, стояла с другой стороны.

– Что здесь происходит? – сухо поинтересовался Раймонд.

– Обыск происходит. Проверка оперативной информации... Ваша сумка? – поинтересовался тип с красными глазами.

И как быть? Врать или...

– Моя. – Врать Ольга никогда не умела, так стоит ли начинать. – Только я давно ею не пользуюсь.

– Еще бы. Странно, что ты это барахло вовсе в руки взяла.

– То есть узнаете...

– Узнаю. – Ольга решила, что будь что будет. – Но в сейф я ее не прятала. И не приносила. Я ее выкинуть хотела...

– Мой подарок! – Валентин схватился за сердце.

Все-таки переигрывает.

– А нечего дерьмо дарить, – заметила матушка и прищурилась.

– Вы можете открыть ее?

– Сумку? – уточнила Ольга.

– Сумку. Достать и открыть. Что там внутри?

– Понятия не имею. Говорю же, выкинуть хотела, а...

– Тогда давайте посмотрим и закончим этот цирк. – Человек потер лоб. – Или, может, сами признаетесь?

– В чем?

– В перевозке дряни. Торговле...

Бред какой. Или...

Ольга сглотнула.

– Дорогая, ты не обязана исполнять прихоти этого шута горохового, – нервно произнесла матушка и звук ее голоса заставил вздрогнуть.

Какой... резкий. Неприятный.

Ольга прижала руку к виску, пытаясь унять подступающую мигрень.

– Понабирают в полицию кого ни попадя, а они потом ходят и порочат имя честной женщины!

Голос матушки зазвенел в ушах, рождая эхо. Кажется, не только у Ольги, если полицейский дернулся.

– Хватит, – выдавил он, положа руку на горло. – Давайте уже... просто откройте.

И что делать?

Открыть? Отказаться? Упасть в обморок...

– Не бойся. – Раймонд обнял ее и на ухо шепнул: – Если я правильно понял, их всех ждет сюрприз...

– Открыть? – Ольга позволила подвести себя к сейфу. – Что ж, пожалуйста. Только достану...

Стол тоже имелся. Старый, облезший, с одной стороны подпертый кирпичом.

Сумка оказалась тяжелой. Кто?.. Конечно, Настенька, у нее были ключи от запасного хода. И про склад она знала. И про сейф.

А сумку... сумку, кажется, Ольга на складе и оставила как-то. Потому что выкидывать подарок было неловко, а пользоваться – невозможно: облезающая краска так и норовила прилипнуть к рукам и одежде мелкими чешуйками.

– Тяжелая...

В сумке явно что-то было.

И главное, смотрят все... Валентин с радостью. И Настенька... Вот ей-то что Ольга сделала? Всегда была доброй, понимающей, отгулы давала. И косяки прощала, и вечные перерывы, когда салон закрывался на пятнадцать минут... и другое тоже.

Руки дрожали, и... Ольга дернула замок. Тот разъехался с тихим скрипом, и края распахнулись, выпуская черную взъерошенную голову кота.

– Му-ау... – громко сказал Федор, выползая из сумки. И главное, недовольно так... – У-ам! – И зевнул.

Во всю пасть. Очень клыкастую яркую пасть.

– Это... что? – со странным выражением поинтересовался полицейский, указав на кота.

– У вас не только с головой проблемы, но и со зрением? – Скрежещущий голос демоницы заставил человека нервно вздрогнуть. – Это кот. Котик. Помните? Котик говорит «мяу». Вам в детстве мама должна была рассказывать. И показывать.

– Кот?! – переспросил полицейский и, вытянув руку, попытался его коснуться.

– А вот это не советую, – сказала матушка Ольги, выдыхая с немалым облегчением. – У него дурной характер. Если откусит палец, потом не жалуйтесь.

– Кот... В сумке кот?

– Кот, кот... Господи, можно подумать, вы не кота, а... не знаю... демона увидели!

– Кот? – будто еще раз уточняя, повторил человек.

– Кот. – Ольга достала Федора, который икнул и с сиротским видом приник к ее плечу. – Знаешь, Валентин, такого я от тебя не ожидала! Ладно я... ты меня ненавидишь, но Феденьку зачем обижать?

– Мя-я, – очень жалобно протянул Федор и глаза закрыл, всем видом своим показывая, что да, он глубоко несчастен.

– Выкрасть кота. Засунуть его в сумку. В сейф. Да он там задохнуться мог! – подхватила матушка Ольги. – А я тебе говорила! Что после визитов таких вот личностей...

Покрытый красным лаком коготок указал на Валентина.

А Раймонд зачерпнул силы. Что-то подсказывало, что эту сцену можно слегка переиграть. Есть одно любопытное заклинание...

– ...надо серебряные ложечки пересчитывать! И котов.

– Что у вас тут? – Дверь открылась, пропуская человека из зала.

– Кот, – завороженно повторил полицейский, указывая на Федора, который не слишком достоверно имитировал полуобморочное состояние.

От демона тянуло злорадством и плохо скрытой радостью, отражавшейся на морде.

– Кот?

– Кот, кот... – Матушка Ольги махнула рукой. – Смотрю, на службе не только зрение с интеллектом растеряли, но и слух?

– Я не крал кота!

– А кто крал? – Ольга одарила Валентина мрачным взглядом. – Одного не могу понять, к чему это представление...

– Как кот? – Тот, из зала, прямо побелел.

И посерел. А на Раймонда плеснуло диким ужасом.

С заклинанием стоило поторопиться.

– Вот так. Обычный кот.

Не совсем обычный, но не стоит смущать служивых людей ненужными подробностями.

Красные глаза уставились на Валентина.

– Кот, – повторил тот странным голосом. – Тут кот... Тут? Кот?!

– Кругом одни идиоты. – Голос Софьи Тимуровны был преисполнен трагизма. В отличие от Валентина играла она куда более душевно. – Ольга, отойди от него, как знать, вдруг идиотизм заразен. Если в одном месте собралось столько людей с ментальными отклонениями, это явно неспроста. Может, конечно, дураки друг к другу тянутся, а может, дело в неизвестном вирусе.

Раймонд наконец закончил плетение. Влил каплю силы, только не переборщить, чтобы люди не разбежались в страхе. Ему другое надобно.

Разрыв.

И облако стремительно раздулось, контуры лопнули, и сила окутала людей, впитываясь в кожу. Бледный полицейский еще больше побледнел, а второй, все еще стоявший у двери, дернул головой и спросил:

– А оно где? Три кило... Где, падла? – Он одним прыжком преодолел расстояние от двери до стола, как-то совсем невежливо отпихнув Софью Тимуровну, и схватил сумку. Поднял. Перевернул. Тряхнул. – Где... где...

– Знаете, – Софья Тимуровна поглядела даже с сочувствием, – меня удивительным образом тянет ответить в рифму.

– Ты, паскуда...

– Емельянов, чего творишь? – Красноглазый устало потер переносицу. – Нет тут ничего. Одни супружеские разборки.

– Супругом мне он никогда не был! – фыркнула Ольга и почесала Федора за ухом.

– И правильно. – Софья Тимуровна вздернула подбородок. – Нам котокрады не нужны! Мы приличная семья. Интеллигенты в седьмом поколении.

И еще немного демоны. Но это на интеллигентность никак не влияет.

– Да ты, ты... – Упомянутый Емельянов схватил Валентина за грудки и тряхнул. – Где?!

– Там... – Валентин указал на сумку, – должен был быть... Я его туда положил!

– Так... – подобрался красноглазый, – Емельянов, что происходит?!

– Это она! – Валентин попытался вывернуться и указал на бледную девицу. – Она забрала, а кота сунула! Тварь! Она мне всегда глазки строила, и вот ударила в спину!

– Я!? – В голосе девушки было искреннее возмущение. – Да я... я просто принесла и положила! Я вообще... – Она осеклась.

– Емельянов?!

– Да что Емельянов! Емельянов то, Емельянов се... Задолбали! Да, я взял! Одолжил... чтоб вас... Знаешь, сколько эта падла бровастая пообещала?!

– Да приличные у меня брови! Стриженые! – Валентин поспешил пощупать. – Я говорю, это или Настька...

– Или, – Софья Тимуровна не удержалась, – котик сожрал.

– Мя-я! – откровенно возмутился Федор.

– Три кило?

И все посмотрели на кота.

– Бред, – сказал красноглазый, – зачем коту жрать эту гадость? И даже если вдруг... он бы издох на втором укусе. А так ничего вон. Бодрый.

И эманации смерти Раймонд не ощущал. Скорее, наоборот, аура мелкого демона стала плотнее, насыщенней и обзавелась яркими оттенками. Чем бы ни был этот, вреда он точно не нанес.

– И тощий, – добавила Ольга. – Посмотрите, какой Феденька худенький...

Федор старательно втянул в себя живот. Попытался, во всяком случае.

А Раймонд чуть усилил давление.

– Значит, вы, – вкрадчиво произнес он, направляя силу на Емельянова, – взяли из хранилища вещество... и отдали ему? – Раймонд указал на Валентина.

– Хороший вопрос, Емельянов!

– Ну взял, ну отдал... Так он обещал вернуть! И деньги нормальные. Поверь, Семенов, там такие деньги, что и тебе хватит, и мне хватит. Всем хватит! – Глаза Емельянова заблестели. – Да ты в жизни таких не заработаешь!

– Даже не знаю, что обиднее, – Ольга поглаживала кота по спине, – что ты, Валентин, решил меня подставить или что на взятку денег не пожалел, а на меня жалел...

– Так я на тебя, получается, и отдал!

– И с Настенькой ты спал...

– Иногда...

– Он говорил, что лю-ю-убит, – протянула Настенька, шмыгая носом, – что с вами его только выгода держит... что вы оплачиваете лечение его больной матушки...

– А мне врал, что сирота.

– Мя! – выразил всеобщее возмущение Федор.

– А теперь что? Ни того самого, ни... Обманули! Обманул! Ничего, падла, я тебя закатаю, я тебя... – Емельянов вдруг замер, словно в голову ему пришла удивительная идея. – А... а мы все иначе сделаем. – И хихикнул.

Чтоб... Ненормальная реакция.

Получается, что человек уже был под воздействием?

– Емельянов...

– Стоять! – В руке Емельянова появилась черная штука, от которой потянуло тьмой. Оружие. – Стоять... Семенов, выбирай, со мной или нет? Можно все уладить!

– Ты свихнулся...

– Он зависимый, – пожаловался Валентин. – Потому я к нему и пошел. Знал, что если себе берет, то и мне найдет.

– Старый приятель. Сволочь. Какая же ты, Валька, сволочь! Ничего, тебя тоже положат. Всех положат... Мы накрыли притон... Они отстреливались!

– Котом? – Семенов был настроен скептически.

А зря. Федор икнул, и из пасти вырвался клубок пламени.

К счастью, все смотрели на Емельянова.

– Кот героически погиб. И ты погиб. И они погибли... Все умерли. Все-все умерли... А гадость у меня еще осталась...

– В этом я не сомневаюсь. – Семенов говорил очень мягко и руки поднял, показывая, что не собирается стрелять. – Ты ерунду несешь. Ты понимаешь, что эта версия... она шита белыми нитками?

Не понимает.

Что бы ни принимал человек, но тьма воздействовала на эту заразу. Демону оно, может, и полезно было, а вот людям, кажется, нет...

– Стоять! – рявкнул Емельянов, пятясь к двери.

А Раймонд уловил молчаливый вопрос Ланса.

Нет.

Защищать. Ольгу. И остальных. Оружие огнестрельное, но без магического усиления. Стандартный щит выдержит.

– Ма-а-амочки... – взвыла Настенька, и голос ее трубный, растерявший всякую нежность, заставил человека подпрыгнуть и направить ствол на нее.

– Украла! – В голову Емельянову пришла идея. – Ты его украла! Чтобы продать! Три кило... Сюда иди! Иди сюда!

– Я не пойду-у-у...

– Молодой человек, – Софья Тимуровна вложила в голос всю силу, которая у нее имелась, – сами подумайте. У нее ж мозгов как у землеройки. И такой сложный план. Разве получилось бы у этой инфузории в туфельках обмануть такого умного человека? – Сарказм почти не ощущался.

А Емельянов задумался. На мгновение. И махнул револьвером.

– Тогда ты иди, старуха! Раз ты тут самая умная...

Ну это уже лишнее... Раймонд вытащил тьму, готовый ударить.

– И не подумаю, – пожала плечами Софья Тимуровна, – вам надо, вы и идите. А я и тут постою. В конце концов...

Выстрел бахнул и оглушил эхом, и тьма качнулась, рванула, спеша вцепиться в наглого человека, правда, опоздала на долю мгновения.

– Ну... – бас заполнил все пространство, – кажется, я вовремя, внучок...

Часть 11. Заключительная

Человек, стоявший в дверях, был столь огромен, что Ольга даже удивилась – как у него в дверь-то протиснуться вышло? И главное, еще миг назад его не было, и вот уже он стоит, Емельянова за шею держит, слегка приподняв над полом, так, что пола касались только носки ботинок. Сам же Емельянов чуть покачивался.

– Вы ему шею свернете, – сказала матушка. – Не то что я сильно переживать стану... Он крайне невоспитанный молодой человек, а еще, верно, балуется запрещенными веществами, но... Знаете, суд это во внимание может и не принять.

– Д-да-да, – Семенов вышел из ступора, – спасибо вам большое, конечно, но вы не могли бы его отпустить?

– Отчего бы и не отпустить, – согласился гигант и руку разжал.

Емельянов молча рухнул на пол. А что лицом вниз, то, надо полагать, случайно получилось.

– Враг поу-вержен, – промурлыкал Федор. – Моу-жно я ему в ботинках послау-ние оставлю?

– Они ж на нем! – Ольга поразилась.

– Настоу-ящего кота такая мелочь не остау-новит.

Федор стек с рук и неспешным шагом направился к лежащему полицейскому.

– Так, я... – Семенов потер переносицу и растерянно повторил: – Я...

– Ланс, помоги господину...

– Полицейскому, – подсказала Ольга.

– Именно. Ланс донесет его куда скажете... и проводит остальных во избежание инцидентов. – Из уст Раймонда это прозвучало приказом.

– Я не виноват! – возопил Валентин. – Меня подставили! Ах это женское коварство! Это она...

– Я?! – Настенька, на которую он показал, даже подпрыгнула от возмущения. – Это он! Говорил, что ее посадят, он получит свободу, и мы поженимся!

– Да кто в здравом уме женится на нищей потаскушке, готовой...

– Господи, за что мне это?! – простонал Семенов.

– За все хорошее и во избежание всего плохого. – Матушка имела свое мнение. – Молодой человек, вы все-таки включите мозги. Я верю, что-то где-то там, в толщине черепной коробки, они у вас есть. И представьте рапорт, что в ходе оперативной работы вами был раскрыт оборотень в погонах в количестве одной штуки, а также обезврежена преступная группа, предотвращены массовые жертвы в результате стрельбы. Господи, вы на меня так смотрите, будто никогда рапортов не писали! Ланс, вы, конечно, донельзя смахиваете на брачного афериста, но раз уж взялись выносить мусор, то сделайте это, пока Федор вам его не пометил. Потом камера так провоняет, что и ремонт не спасет.

– Мя, – согласился Федор.

– А я говорила, что его кастрировать надо...

– Великолепная женщина, – выдохнул гигант, вперившись в матушку взглядом.

И Ольга готова была поклясться, что там не искра, а приличный электрический разряд шандарахнул. Такой, что даже у непричастного к делам сердечным Семенова, который Федора бочком обходил, волосы дыбом стали. А главное, матушка тоже глянула. Из-под ресниц. Одновременно и оценивая, и...

В общем, в воздухе заискрило.

– Ваш голос подобен музыке...

– Это у вас с ушами, наверное, проблема, – матушка слегка зарделась, – со слухом.

– Это кто? – Ольга добралась до Раймонда и дернула за рукав.

– Дедушка мой.

– У тебя же бабушка.

– Дедушка тоже есть. Дэр Харраг. Со стороны матери. Но они не очень ладят... когда-то мой отец выкрал маму, не заплатив за нее выкуп. А потом на свадьбе дедушка пошутил неудачно...

– Как?

Гигант шагнул-таки вперед, протянув руки, и матушка совсем по-девичьи запунцовела, а вокруг будто... воздух задрожал?

И не будто, а конкретно так задрожал. Волосы у Ольги тоже зашевелились.

Статическое электричество, кажется.

– Да глупость совершеннейшая...

Первым со склада вышел невозмутимый Ланс, пристроив на одно плечо бессознательного Емельянова, а на второе – матерящуюся Настеньку, которой вздумалось бежать вдруг. Но сбежать не вышло, потому как зацепилась за котика. Или котик за нее.

Котики, они такие, всегда появляются не там, где ждут.

За Лансом, подталкивая перед собой возмущенного этаким развитием событий Валентина, спешил Семенов. И оглядываться не забывал, явно что-то чувствуя.

– Сказал, что с таким характером бабушке только орочьей невестой и быть...

– Могу ли я надеяться... – громыхало где-то в вышине над ухом.

– Надеяться я вам не запрещаю, вопрос лишь в том, на что вы надеетесь.

– А это плохо? – Наблюдать за происходящим было до крайности неловко, будто Ольга подсматривает.

– На любовь до гроба?!

– Господи, в вашем возрасте – и такие сопли... Или у вас гроб в ближайшем будущем планируется?

– Да как сказать... Пойдем, не будем им мешать.

С этим Ольга согласилась.

Мешать она не хотела совершенно.

– А он...

– Что ты! Софью Тимуровну дедушка не обидит. Он очень воспитанный орк.

Ага. И на орка не похож. Орков Ольга представляла зелеными, могучими. Нет, могучим дедушка Раймонда был. Настолько, что стало очевидно, как мало места на складе. Но не зеленым. И ни клыков, ни бритой головы.

Чем-то похож на ковбоя, точнее, миллиардера, который решил представиться ковбоем, только и джинсы его, и клетчатая рубашка явно не на распродаже куплены. Не говоря уже о высоких сапогах.

– И чего это вы вырядились?.. – Матушка раздраженно... мурлыкала.

– Меу-ня сейчас стоу-шнит. – Федор прыжком оказался за порогом. – Где ты его-у взял?

А погром не меньше прежнего. И непонятно, кто и зачем витрину-то разбил. А у Ольги сил нет убирать. И вдруг так тошно стало... Ладно, пусть не сложилось у них с Валентином, но это же не повод так подставлять!

А если бы не Федор? Не Раймонд...

У нее бы в сейфе нашли сумку с гадостью. Три кило. И Настенька поклялась бы, что видела, как Ольга сумку ставит. И отпечатки... Сумка ее, какие-то отпечатки нашли бы. И не только.

– Тихо... – Раймонд обнял.

– Ну накоу-нец-то... – икнул Федор, – а то думал, что не доу-ждусь уже.

– На шубы не рыгать...

– Я и не соу-бирался. Пойду поу-гуляю... чувствую в себе желау-ние совершить подвиг. И Машеньку проу-ведать надо, как она без меня-то поу-живает. Соскучилась, поди...

– Он не умрет? – Ольга снова испугалась, но уже не за себя.

– Не умрет. Не знаю, что это, но Федор чувствует себя великолепно.

– Во-у поу-ле береу-за стоу-яла! – возопил тот во всю глотку.

Помирать он определенно не собирался.

– Я бы даже предложил его подкармливать, он все-таки демон. Ему кошачьего корма мало...

– Мау-ло! – согласился Федор. – Я придумал! Пойду рабоу-тать в поу-лицию! Стау-ну полицейским котом! Буду нести службу и искать гадоу-сти! От меня-у не спрячешься! – И исчез в расщелине. Только и донеслось: – Нау-ша служба и опау-сна и трудна-у!

Ольга всхлипнула.

Вот вроде бы все закончилось, а ее на слезы пробило.

– Хочешь, я его прокляну? Валентина? – предложил Раймонд. – Убивать нехорошо, но иногда возможны исключения...

– Нет. – Она позорно шмыгнула носом. – Так что там с орочьими невестами?

– Есть теория, что у орков с демонами был один предок. Или создатель. Как кому больше нравится. Главное, что у них много общего. Больше всего они уважают личную силу. И здесь есть небольшой нюанс... в подавляющем большинстве своем орки довольно миролюбивы.

– Да? – Миролюбивым дедушка Раймонда не выглядел.

– О, племянничек! – В магазин заглянул еще один великан. – Девицу нашел? Девушка, требуйте приличный выкуп! Он потянет...

– Иди ты...

– Батя где?

– Там. – Раймонд указал на дверь. – Мешать не советую...

– Сложилось?

А клыки у них куда больше, чем у Раймонда. Но это не мешает улыбке быть дружелюбной и даже счастливой.

– В процессе...

– А я тебе говорю, поставь меня на ноги! Не заслужил ты еще на руках меня носить... – донеслось почти возмущенное.

– Так, племянничек, давай. – Огромная рука легла на плечо Раймонда, вторая подтолкнула Ольгу. – Своди свою подругу в ресторан. Или в магазин... еще куда, пока не заискрило.

– Тут витрину выбили!

– Вставим.

– И пол...

– Пол подметем. Окна помоем. Шубы продадим. Только идите уже, честное слово!

– ...И что это за наглость – приличных женщин хватать!

– Идем, – Раймонд потянул Ольгу за собой, – тут и без нас обойдутся.

А на улице дождь.

Такой совершенно весенний, светлый, смывающий остатки затяжной зимы. И небо ясное. А капли почему-то не падают, стекая по невидимому зонту. И гадать не надо, кем зонт создан. Ольга и не будет.

– Так вот... – Раймонд держал за руку.

Полиция убралась.

И только Ланс дверь придержал и поклонился.

– Приятной прогулки, госпожа, – произнес величественно, – господин...

Смешно. Какая из Ольги госпожа?

Она и рассмеялась. Сквозь слезы. А потом просто, потому что плакать... Ну вправду, к чему теперь плакать?

– Так вот, – повторился Раймонд, – сами по себе орки миролюбивы и инертны. А вот их женщины, наоборот, обладают весьма... своеобразным характером. Который и тренируют на мужьях. И те терпят... до определенной границы.

– А потом?

– А потом, когда сил терпеть не остается, идут в набег.

– То есть...

– Об этой особенности многие знают. Даже поговорка имеется: «Чтоб тебе орочью невесту в жены». Хотя это далеко не у всех и не всегда... – Из огромной черной машины, что стояла неподалеку, выглянул еще один великан и приветливо помахал рукой. Раймонд ответил поклоном. А Ольга... тоже помахала. Кланяться она не умела. – Точнее, сейчас только у тех, в ком просыпается кровь великих предков.

– Как у твоего деда?

– Именно. Он дэр, то есть вождь. И не просто вождь, но снискавший благословение. Сильная кровь. Сильный характер. Отсюда и проблема.

– Проблема?

– Дед уже был женат. Пусть я не помню бабушку, но она была великой женщиной... Дед многого достиг. – Представились бесконечные степи и толпа оркских воинов в доспехе... – Корпорация при нем вышла на межмировой уровень. – Доспехи исчезли, а следом и орки.

– Корпорация?! – переспросила Ольга.

Как-то не увязывались у нее степняки с корпорацией.

– Сейчас никто уже не ходит в набег в прямом смысле слова. Иное дело – рейдерские захваты... Не буду врать, что одобряю. Честно, я слишком мягкотел, чтобы вникать в те дела. Но сейчас корпорация имеет более двух сотен филиалов в тридцати мирах.

– И чем занимается?

– Торговлей в основном. Разного рода. Думаю, если захочешь салон продать, сдать, оставить, передать под управление, то помогут. Так вот, я только-только появился на свет, когда бабушки не стало. Ее укусила змея. И говорят, подбросили ту конкуренты, опасаясь дальнейшего расширения. В общем, десяток лет дед занимался тем, что выяснял, откуда взялась змея, и добивал конкурентов... разорял. Не буквально. Потом наводил порядок, ну и дальше как-то держался. А сейчас стал отчетливо сдавать. Хуже всего, что в его сыновьях кровь не проснулась. Он надеялся на внуков, но там тоже есть сложности. Дети у орков могут появиться только в законном браке, и первым женится старший в роду. Пока была жива бабушка, дяди мои еще не дозрели до женитьбы, а потом...

– То есть пока твой дед снова не женится, то и они не смогут?

Раймонд развел руками.

– Именно. Орки чтут обычаи.

– А они не будут возражать? Его сыновья... Все же мама, она... своеобразная.

Орочья невеста. Нет, бред.

Или не бред? Невеста некроманта ничем не лучше. И не хуже.

– Думаю, они начнут готовиться.

– К свадьбе?

– К шторму на межмировых биржах, который вызовет новость о скорой свадьбе...

– Не уверена, что мама подойдет.

– Уже подошла. Дед давно пытался найти невесту, но... Понимаешь, дело не только в характере, но и во внутренней силе. Такой, которая была бы способна противостоять ему. Разве ты не почувствовала?

Ольга кивнула. Почувствовала.

Интересно, если салон взорвется, кто будет убытки возмещать? И как страховой объяснить, что это взрыв чувств, перетекший в область физики?

– Он уже, признаться, думал, что не судьба... как и я.

– И что теперь?

– Теперь он будет долго добиваться руки твоей матери. Завоюет пару миров... или поглотит пару корпораций поменьше. Устроит шторм на рынке ценных бумаг или что-то еще... Но куда важнее, что его сил хватит, чтобы ее удержать.

– Тогда, наверное, спасибо.

– Пожалуйста.

И надо что-то сказать.

Важное очень.

– Ольга, я не хочу торопить, но... Видишь ли, дело в том, что нам стоит заключить брак первыми.

– Почему?

– Потому что если он успеет раньше, то на правах главы рода потребует за тебя выкуп. А чтобы не разорить герцогство, мне придется тебя выкрасть. Это не то чтобы невозможно, и, если хочешь...

– Не надо меня красть. – Ольга протянула руку. – Я, наверное, сама сошла с ума, но... я согласна.

Телефон зазвонил не вовремя. Совершенно не вовремя.

– Мама? – осторожно ответила Ольга. – Ты как?..

– Этот наглец утверждает, что похитил меня, и теперь требует, чтобы я стала его женой, – донесся донельзя довольный голос матушки. – Как будто приличная женщина может с первого похищения согласиться на подобное...

Ольга скрестила пальцы.

Мысленно. И не мысленно тоже. Вдруг да поможет.

Матушку она любила. И если так-то...

– В общем, передай Нинушке, что буду поздно. Мне очень нужно доказать одному бесконечно самодовольному идиоту, уверенному, что он – пуп мироздания, насколько он неправ... – И отключилась.

Ну да, доказывать чью-то неправоту – дело небыстрое...

Некоторое время спустя.

Первой появилась матушка.

Не одна, само собой.

– Оленька, радость моя... Для молодой матери ты выглядишь до безобразия счастливой. Это просто-напросто неприлично. Где круги под глазами и легкая краснота?

– У меня хорошие няньки. – Ольга подставила щеку для поцелуя. – Как Нина?

– Замечательно... Обживается. Просила передать тебе кое-какие травы. Небоскреб, оказывается, тоже замок, и пространство у нее большое. И в целом все очень даже неплохо. Так, по поводу твоей новой коллекции... Я хочу эксклюзивные права на проведение аукциона.

– Дорогая, не сейчас.

– А когда? Чтобы я снова узнала, что дочь за моей спиной просто раздала уникальные изделия?..

– Это в рекламных целях...

– Вот мне не рассказывай, – отмахнулась матушка. – Между прочим, у меня уже список желающих имеется. Поэтому, будь добра...

– С Раймондом, – Ольга попятилась бы, если бы было куда, – этими вопросами занимается он.

– Да что он может понимать...

– Мама!

– Дорогая, – дэр Харраг придержал матушку, – мы сюда не за тем приехали.

– Конечно. – Матушка разом вдруг успокоилась. – Прости, Оленька, иногда все еще заносит. Так где там наша сладкая радость? Говоришь, няньки хорошие?

– С большим опытом, – заверил Раймонд, – в несколько сотен лет...

Кто бы сказал, что Ольга когда-нибудь доверит своего ребенка умертвию...

Впрочем, кто бы сказал, что у нее вообще будут семья и дети.

– В меня пошла, – довольно пророкотал глава трансмировой корпорации, чьи активы за прошедшие несколько лет увеличились вдвое.

И шею вытянул, чтобы получше разглядеть. Переступить порог детской он все еще не решался.

– Не приведи боже, – отмахнулась матушка, – ты свою рожу в зеркале видел?

– Чем тебя моя рожа не устраивает?

– Меня-то устраивает. Всецело. Но это девочка. Миленькая... – Матушка вот вошла решительно и даже соизволила сделать козу. – Прелесть ты наша! Расти, расти... – Малышка, тихо лежавшая в колыбели, открыла внимательные черные глаза. – Вырастешь, я научу тебя, как правильно с мужьями управляться...

– Не приведи боже, – передразнил матушку дэр Харраг, за что и заработал весьма выразительный взгляд, который, правда, заставил его только шире оскалиться.

Определенно, любовь – весьма странная вещь.

– Да она в Нарров пошла. – Бабушка Раймонда рук к младенцу не тянула и в целом явно опасалась приближаться, точно подозревая, что, если подойти слишком близко, ей этого младенца всучат. Честно говоря, Ольга опасения где-то понимала. С ее-то историей. – По силе так точно...

Над колыбелькой колыхалась тьма. И полог ее обволакивал что измененное дерево, единственно способное вынести давление силы, что меха в колыбельке, что Федора, на местных харчах выросшего вдвое. Он, свернувшись в ногах, самозабвенно рокотал, и мурлыканье его явно успокаивало дочь.

– И это создает проблему. – Престарелый демон с седыми рогами, которые ничуть не портили обличья, придерживал Алисию де Нарр за руку, успокаивая. – В будущем...

– Какую? – Матушка потрясла погремушкой, которую достала из сумочки, и звон колокольчиков вызвал радостную улыбку.

– Бр-р-ра! – четко сказала Алисия София Сигизмунда Раймунда Фредерика Харба Инергельда Первая и единственная.

И, выкинув руку, четким выверенным движением поймала игрушку.

– Ох... – Ольга хотела было предупредить.

– Не переживай, Оленька, это измененное серебро. Из него доспех делают. Абсолютная гарантия неуничтожимости. Его и выплавляют-то в одном лишь месте...

– Где мы мужа ей искать будем? – озвучила общие опасения бабушка Раймонда.

И все переглянулись.

Как-то... растерянно слегка.

– Думаю... – Ольга посмотрела, как дочь радостно попробовала колокольчик на клык. Клык был молочным, но весьма острым. – Вырастет и сама справится...

В конце концов, неужели среди великого множества миров так сложно будет найти одного жениха?

Колокольчик смялся, наплевав на абсолютную гарантию и неуничтожимость. И цепочка, его удерживавшая, со звоном разлетелась.

Или сложно?..