Даха Тараторина
Стужа
«Стужа» – седьмая новелла серии Trendbooks Novella о жестоком колдовстве, древней магии и горячей любви среди ледяного леса. Невероятная зимняя обложка Miorin и волшебные иллюстрации в мрачном ретеллинге сказки «Морозко» от Дахи Тараториной!
Как закличут Мороз во дворы, как запрут ставни да растопят печи, как накинет зима на ледяное веретено дымные паутины из труб, так и придет срок. Пора, значит, выбрать девку, что всех краше да ловчее по хозяйству, пора достать из ларца дорогой венец да вышитые стеклом наручи, пора опутать алыми бусами белые плечи. Пора платить грозному богу. Да не деньгами, а горячей девичьей кровью.
Если вы ищете романы о любви с зимней атмосферой, интересные книги в жанре деревенского фэнтези и любите романы Дахи Тараториной, новелла «Стужа» для вас. Книги про любовь этой серии легко прочитать за вечер – это идеальные книги, интересные на выходные.
© Даха Тараторина, 2025
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026
Глава 1
Предзимье
Травушка принарядилась инеем, ровно заневестившаяся девка в праздничный убор. Выглянет дневное светило, согреет землю-матушку – и заплачет осока горючими слезами, стыдливо скрючится, пряча нагое тело, а там и вовсе сгниет. Стужа жалела ее – не потоптать бы! – и шла осторожно, берегла хрупкую красоту. Потому поршеньки[1] ступали по тропке ровно, один пред другим, и глядела девица на них только, а не по сторонам. За то и поплатилась: самую малость до колодца оставалось, когда путь преградил мóлодец. Да какой! Высок, статен, кудри златые, речи дерзкие! Одна беда, что не по ее, не по Стужину честь эдакий жених.
– Что ворон считаешь, Студеница? – засмеялся он, небрежно отталкивая девку с тропки. – Доброму человеку пройти не даешь.
Стужа пошатнулась, тихонько хрустнула под кожаными поршнями заиндевевшая трава.
– Добрый сам бы с дороги отошел, – процедила она.
– Чего говоришь?
А что ей еще сказать, девке непутевой? Чтоб Студеницей не обзывал? А кто она, коли не Студеница? На свет появилась едва ли не холодной, да мать отмолила, сама заместо дочери в Тень ушла. Чтоб не дразнился? Так все дразнят, от мала до велика! Уродилась девка таковой, что лучше бы вовсе не рождалась: хворобной, бледной, слабой. От самого малого сквозняка норовила околеть, а как в лета вошла, так и вовсе хоть плачь. У иных девиц коса в руку толщиной, щеки румяны, очи ясны. А Стужа что? Мышь полевая: три мшистых волоса в четыре ряда, глаза серы, уста что две тонкие ниточки.
– Ничего...
Стужа поправила коромысло на плече и двинулась дальше. Да не тут-то было! Молодец обогнал ее, оперся локтем о колодезный навес.
– Что, по воду?
Стужа не ответила. И без того ясно, что не по грибы, а коли нет, так и объяснять без толку.
– Баньку небось топите?
– Ну топим.
Вот же пошутил Старший Щур[2], награждая семью эдаким сыном! Красив Людота ровно княжич, а глуп как полено. Баньку перед закликанием Мороза в каждом дворе топят. Как иначе-то?
– А опосля к праздничку готовиться станете? Батюшка избу угольком окурил? Матушка тесто на пироги поставила?
Могла Стужа сказать, мол, кому матушка, а кому и мачеха, но чего ради? Людоте до того и дела нет, к другому ведь разговор ведет.
– Ты, коли спросить хочешь, когда Нана без присмотру останется, так и спрашивай. А то ходишь вокруг да около, работать мешаешь.
Стужа зло нацепила ведро на крюк и скинула в колодец. Вóрот[3] скрипнул, закрутился... Но заместо плеска раздался такой гул, что уши заложило. Девка перегнулась через сруб поглядеть. Первые заморозки едва опустились на деревню – быть не может, чтобы вода заледенела.
Не видать! Только смоляной зев колодца холодом дышит. Людота, хохоча, пихнул девку в спину, подсек у колен... Так бы и свалилась в черноту! Да удержал, не дал упасть.
– Пусти, остолоп! Вконец ополоумел?!
– Что, испугалась? – Молодец знай зубоскалил. – А ну как я тебя на руки подыму да в колодец кину! Тогда, небось, посговорчивее станешь.
– А ну как я тогда батюшке доложу, кто к сестрице ходит, покуда родичей дома нет? – в тон ему ответила Стужа.
Она замахнулась, да только для виду. Что девка эдакому богатырю сделает? Оно и мачехе с отцом жаловаться толку нет: сестрице попеняют, а Людоте что об стену горох.
Подле колодца стояла длинная жердина: мало ли кто ведро обронит? Стужа опустила ее вниз – пробить ледяную корку. Ударила раз, второй... Дудки!
– Каши мало ела! Дай. – Людота взялся за дело сам, а между тем продолжил: – Сестрице передай вот что. Как соберемся Мороз закликать, пусть в избу воротится. Дескать, венец[4] не тот надела или еще что. А уж я... Эка дрянь! Вот же...
Жердь слепо тыкалась в колодец там и сям, но водицы добыть не умела. Людоте быстро наскучило это занятие.
– Да ну его! В реке наберешь вон.
– До реки идти три версты.
– Ничего, ног не сотрешь.
Удалец отмахнулся от бесполезной палки и поспешил натянуть рукавицы на занемевшие руки. Стужа поджала губы и схватилась за жердь. Сразу стало ясно, отчего сестрин жених так быстро бросил затею: жердь оказалась холодна, что ледышка. Стужа вынула ее из колодца и...
– Щур, протри мне глаза!
До середины шест покрывал толстый слой пушистого инея. Словно живой, он карабкался вверх, тянулся к теплу. Девка охнула и налегла на ворот – вернуть ведро. Тот крутился легко и славно, и вот отчего: от веревки остался один обрывок. И размахрившийся край тоже обледенел.
– Вот тебе и позакликали Мороз... – пролепетала девка.
А Людота изменился в лице и поспешил оттащить ее от колодца подальше:
– К батюшке беги. Скажи, пришел срок греть Морозу постель.
* * *
Батюшка сидел ни жив ни мертв. Давненько не случалось беды в деревеньке, что звалась Смородиной. Так давненько, что голова надеялся боле не вспоминать страшный обряд на своем веку. Однако же Мороз снова ступил за пределы Сизого леса. Потому столпилась у большого очага мало не вся деревня. Старики перешептывались, гадая, на кого падет жребий в этот раз и насытится ли Мороз. Молодые, кто застал предыдущую жертву, жались друг к дружке: не приведи боги получить страшную метку! Матери причитали да норовили отправить дочерей по домам, отцы же стояли хмурые, вперив взгляды в землю, холодеющую от часа к часу. Прячься ли, нет, а жребий придется тянуть всем. Иначе до весны Смородине не дожить.
Большой огонь возжигали в святом месте – на самом краю деревни, у камня, некогда заложенного Богатырем Без Имени. Камень тот, по преданию, разграничивал деревню и Сизый лес. Но нет такой границы, что не сумело бы преступить зло. Потому случалось и такое, что Мороз пробирался в Смородину, душил в ледяных объятиях скот, сковывал реку и родники. А ежели кто чаял сбежать от недоли, то находили его подле этого самого камня насквозь промерзшего.
– Вот что, добрые люди, – нехотя проскрипел голова, – всего меньше мне хочется говорить то, что вы и без меня знаете. Готовились мы с вами к празднику, а вышло так, что надобно для кого-то из нас снаряжать сани в Тень.
Стужина мачеха, жена головы, прижимала к груди Нану. Будь ее воля, в погребе бы спрятала любимое дитятко, в сундуке заперла. Да куда там! Старухи зорко следили, чтобы никто дочь не укрыл от жребия. Они, дескать, в свое время все тянули щепочки – стало быть, и теперь все дóлжно свершить по-честному. Хотя нынче уж старухам жребий не грозил: тянули его лишь вошедшие в лета девки, ибо выбирали ту, кто отправится Морозу в невесты. Станет она на колени пред чудищем да склонит голову в свадебном венце: «Помилуй, господине, не серчай! Останусь греть тебе постель, перину взбивать, только не тронь деревню!»
– Да как так-то?! – расплакалась мачеха. – Вот уже пятнадцать зим без Мороза пережили! Ну выпало малость снежка, эка невидаль! Может, к завтрему и распогодится...
В самом деле, зимы в их краях были теплые. Не до того, чтобы, как в былые времена, по два урожая в год собирать, но и сугробов по окна не наметало. Так, припорошит маленько крыши, воду в мелких ручейках замкнет... Об том Епра и толковала.
Но голова оборвал ее:
– Молчи, жена. Вы, бабы, всякий раз свое гнете. Как будто я тут решаю...
Радынь покосился на колодец, а за ним повернули головы и все остальные. Изморозь выползла белою пеной, подобно молоку из горшка, и застыла. Ледяной коркой покрылись и сруб, и жердина, и вóрот, и навес, и ведро с коромыслом, брошенные напуганной Стужей. Нынче уже и не подобрать: примерзли намертво. Не распогодится...
– Что тянуть? – нахмурился Радынь. – Сами все знаете, не впервой. Девки, которые в невестах уже, подходи по одной.
Кому, как не голове, всех наперечет знать? В лукошке, накрытом дерюгой, лежало аккурат две дюжины щепочек – по числу девиц. И по одной, ясно, ждали Стужу с Наной.
– Ну? Что встали? Чему быть, того не миновать!
Что тогда началось!
– Моя еще первую кровь не уронила!
– А моя обручилась уже! Намедни благословение брали!
– А моя мала еще, что смотрите? Не пойдем мы!
Бабы наперебой доказывали, чем плохи их дочери, ругались, шипели! Дошло бы и до драки, да Радынь строго цыкал, унимая самых шумных.
– У нас двадцать четыре девки на выданье. У каждой свой жребий.
– А что, голова, своих-то дочерей небось сбережешь? – всех громче заголосила Параска, склочная баба. – Дай щепочки: не меченые ли?
– Что несешь, дура-баба?! – взвился голова. – Разве я кого когда обманул? Разве заботился о тех, кто под моей крышей живет, больше, чем о вас всех?!
– Знаю я, как ты о чернавке заботился! – уперла руки в боки Параска. – Так, что у той ажно брюхо на лоб полезло!
Крепко ли голова любил свою чернавку, того Стужа не ведала. Видно, все же крепко, раз дочь от приживалки воспитывал как законную и лишним куском не попрекал. Но поносить покойную матушку Стужа никому не дозволяла, а сплетнице Параске и подавно. Девке в лицо краска бросилась. Редко когда подавала она голос, тем паче в толпе, но тут не смолчала:
– Ты, Параска, мамку мою лишний раз не поминай. А то, не ровён час, выглянет из Тени да тебя в гости позовет!
– Вы поглядите! Нашлась краса ненаглядная! – с готовностью ощетинилась Параска. – Не тебе за мамку вступаться, коли ты сама ее в Тень и отправила!
Стужа как дышать забыла. В самом деле, права Параска, хоть и дурная она баба. Матушка померла родами, и ничьей боле в том вины, окромя Стужиной, нету... Оттого, наверное, все, что делалось дальше, прошло будто бы и не с нею вовсе. Не ей Параска крикнула:
– А коли первая ответ держишь, так и жребий тяни первая!
Параске-то что? У нее своих четверо сыновей, им жребий не тянуть, Мороза не веселить. А вот прочие бабы, кто дочерей защищал, поддержали:
– В самом деле!
– Пусть тянет!
– Поглядим, так ли Радынь за нас радеет, как говорит! Что, Радынь, как до дела, так в кусты?
Голова же нашел взглядом старшую дочь и покачал косматой головой.
– Язык за зубами держала бы... – процедил он, а после громко приказал: – Стужа! Подь сюды!
Девка подчинилась. В голове у нее звенело, да не от страха, а от обиды: в самое больное Параска ударила! Спроси кто опосля, Стужа и не вспомнила бы, как двинулась к очагу, как подбежала к ней Нанушка:
– Сестрица!
– Ты не лезла бы покамест... – с трудом разомкнула губы Стужа. – Пусть хоть половину щепочек выберут... Авось пронесет...
Но Нана сжала сестрину ладонь и сказала:
– Я с тобой пойду. Пусть не думают, что батюшка нас выделяет.
«Это он меня не выделяет, – могла бы сказать Стужа. – Я что? Чернавкина дочь, дитя беззаконное. Ты – другое дело».
Могла бы, да не сказала. Быть может, оттого, что только Нанушка и утешала ее, горемычную, когда мальчишки в реку скидывали, дразня Студеницею. Оттого, что с сестрою вместе будто бы и не страшны ни жребий, ни Мороз, ни молва людская.
Они шагнули к камню вместе, а голова, стиснув зубы, протянул дочерям лукошко. Стужа вытянула жребий первая – щепочка вышла светлая, гладкая. Удача! Следом, улыбнувшись сестрице, запустила руку под дерюжку Нанушка. Вытянула и, не глядя, подняла вверх. Щепка была обгоревшая.
* * *
К обеду Сизый лес изрыгнул тучу. Была она низкая, темная, с раздутыми боками. Придавила Смородину тяжелым брюхом: вот-вот расплющит! Стужа глядела на нее из оконца, спрятавшись на полатях. Еще утром собирались закликать Мороз да кланяться, благодаря за милость, а нынче в избах жарко топили печи. Поленца в устье[5] переругивались, как те бабы на жеребьевке: здесь холоду не рады, пусть убирается восвояси, в заледенелую чащу. Стуже отчего-то жаль было Мороза. Покуда сидел в лесу, деревенские и угощение ему стряпали, и заклички пели, и праздник готовили. А как в самом деле показался – ну бранить! Но не потому девка шмыгала носом и утирала горючие слезы. Не потому прижимала к груди рукавички, сестрою подаренные, расшитые алыми бусинами. Те рукавички Стужа не то что носить – показать кому-то боялась: отнимут, забавляясь, веселые девки, закинут на высокую ветку парни. Поди потом достань! Это Нанушка, умница да красавица, всем мила. А у Стужи, окромя сестры, в целом свете никого не было.
За стеной буянил Людота. Как смириться, что милую отдадут грозному духу? Как позволить? Сестрин жених сбросил что-то на пол – бухнуло, зазвенело, покатилось.
– Как можно, голова?! Неужто родную дочь?..
Отец отвечал тихо, его слов Стужа не слыхала, но и без того знала, что тот скажет. Что супротив силы невиданной ни Людота, ни Радынь, ни даже вся деревня вместе ничего сделать не смогут. Не первый молодец суженую провожал в дремучий лес, не первый отец дитятко хоронил раньше срока. Лишь Богатырю Без Имени оказалось по силам замкнуть Мороз в лесу, посиневшем от холода, да и то не навечно.
– Женюсь! – Бух! Верно, Людота на колени пал. – Женюсь немедля, благослови нас, батька!
Стужа всхлипнула, а голова хлопнул ладонью по столу. Оба они подумали об одном: где тот жених был день назад, два, седмицу?[6] Отчего тянул и не спросил благословения раньше?
Радынь твердо сказал:
– Поди прочь. Поздно уже.
– Не пойду! Не пойду, батька! Хочешь – режь! Не покину любоньку!
Стужа подтянула колени к груди. Сжаться бы в комочек, спрятаться в щели меж половиц, только бы не слышать, как дрожит голос батьки, как мачеха плачет на лавке, как тихонько поет жальную песню сестрица.
Вдруг туча содрогнулась всем своим огромным телом – на деревню повалил снег. Невесомые перья ложились на крыши, укутывали землю, застилали оконце. Стужа принялась считать их, докуда умела: одно, второе, третье... Сбилась, начала наново. Дрова трещали, глиняные бока печи грелись так, что не докоснуться, но зябко было – страх! А от оконца по бревенчатой стене пополз иней. Белые нити складывались в диковинные рисунки, и на миг девка залюбовалась. Потом только вспомнила, чего ради ее оставили в кухне. Батюшка строго наказал следить, чтобы огонь не погас, а в избе держался жар. Стужа спрыгнула на пол – подкинуть дровишек, да так пред окном и замерла. По ту сторону, кутаясь в задубевший кожух и надвинув на лоб меховую шапку, стоял чужак. Косматый, с заиндевевшей белой бородой, огромный! Но всего хуже были глаза: черные, с едва тлеющими в глубине искрами. Уголья, а не глаза! Чужак стоял и глядел в окно. Да так, что сразу ясно: не человек в гости пожаловал. Стужа пролепетала:
– Убереги, Щур...
И осенила себя защитным знаком – перечеркнутым кругом. Чужак же улыбнулся, и от той улыбки нутро захолодело. Иней сполз на пол, подобрался к самым ногам девки, а она и не заметила. Все таращилась неотрывно на незнакомца. Но закричал в сенях петух, нарочно занесенный в избу на время холодов. Девка вздрогнула, попятилась, поспешила добавить поленцев в печь. Дров, правду молвить, и без того хватало, а вот огонек едва теплился. Нагрести головешек в горшок, поставить на подоконник да доложить скорее батюшке... Стужа старалась не глядеть боле в окно, но промеж лопаток чесалось, словно кто-то страшный следит за нею неотрывно. Управившись, девка сунулась было на мужскую половину дома, да навстречу ей, едва с ног не сбив, вылетел Людота. Ругался он на чем свет стоит. Батька же сидел весь встрепанный и злой.
– Батюшка...
– Ну что тебе, горемычная? – вскрикнул голова. И столько в его голосе было бессилия, что у Стужи колени подкосились. – На что ты мне сдалась?! Удачу у сестры перехватила!
Стужа на то ничего не ответила. В самом деле, кабы не она вынула счастливую щепочку, та досталась бы Нанушке.
– Что пришла, ну? – пуще прежнего рассвирепел Радынь.
– Дрова кончились. Дозволь новых в избу занесть.
– Да иди ты, иди куда хочешь!
Прежде чем притворить дверь, Стужа заметила, как уронил голова голову на руки и как расцвели на полу две черные точки.
* * *
Мачехе чернавкина дочь была что бельмо на глазу. Оно и просто в приживалках такую оставить – стыд, а Радынь еще и поселил беззаконную с родной дочерью вместе, за одним столом кормил, одну больше другой работой не трудил. Кумушки посмеивались, мол, приданое тоже поделит меж дочерьми поровну, а Епра злилась. Да тьфу на него, на приданое-то! Дай волю, она от Стужи сама откупилась бы да сослала в далекие дали. В другом беда: девка уродилась в мать. Родинка к родинке, волосок к волоску. На нее глядючи, Радынь свою чернавку не забывал. И вышло так, что баба, которой муж бездумно подол задрал, встала разлучницей меж ним и женой. Вот и ляпнула Епра, не подумав, сгоряча:
– Да лучше бы ты вовсе сгинула, никто бы плакать не стал!
Ляпнула – и тут же пожалела. Потому что Стужа не отбрехалась, а сцепила зубы и ровно молвила:
– То правда. Никто бы не стал.
Епру пуще прежнего злость взяла: на себя, на девку эту тихую да себе на уме. Схватила она пуховый платок да и хлопнула дверью, а Стужа с Наною остались на женской половине.
Очи у Нанушки были такие, что молодцы не раз на кулаках выясняли, на кого красавица приветливо глянула. И нынче они тоже светились радостью. Стужа поставила у входа горшок с раскаленными головешками – ну как в девичью светелку тоже заглянет страшный чужак? – и подошла к сестре.
Та сидела на сундуке с приданым, сложив руки на переднике, и глядела в стену, словно на ней кто нарисовал несбывшееся счастье.
– Отчего не плачешь? – спросила Стужа.
Она взяла сестру за руку – та была холодной.
– Что проку плакать? – улыбнулась Нанушка. – Все одно мне уже сани готовят.
– Этот твой... приходил. Сватался, благословения просил.
– Людо-о-ота, – ласково протянула Нанушка и прижала ладонь к животу. – Кто же знал, что так оно повернется? По осени бы... Ну да теперь уж что...
Стужа обняла сестру и ну реветь! Будто одна за двоих могла слез выплакать!
– Дурень твой Людота, ох дурень! Где раньше был, отчего не посватался? Как ходить к тебе, так он первый, а как...
Нана коснулась губами сестриного темени:
– Не брани его. Так уж боги порешили, не нам спорить. Ты лучше вот что...
Сестра поднялась с сундука, бережно сняла хохлушку[7] и откинула крышку.
– Мне-то уже без надобности, а тебе сгодится... Вот это мне платок тятенька подарил. Эту рубаху я к свадебке вышивала, а вот и для жениха. Кроила на Людоту, но поправишь, коли надобно будет, а здесь...
Стужа захлопнула крышку – Нана едва отшатнуться успела.
– Ты что творишь?! Как можно?
Нана не дрогнула:
– А куда мне? Мой наряд к утру уже готов, а эти тебе оставлю.
– Не нужны мне наряды! Ты что же, думаешь, смогу носить их заместо тебя? И батюшку заместо тебя обнимать, и с мачехой песни петь? Никому тебя не заменить, одна ты такая! Одна!
– Не нам с богами спорить. Жребий...
– А если это был мой жребий? Если я твою удачу перехватила?
– На то воля богов, – смиренно ответила Нанушка.
– Богам до нас дела нет! – перебила Стужа. Она сжала плечи сестры и зачастила: – Ты вот что... Я до Людоты сбегаю, скажу, что делать. Как стемнеет, бегите! Бросим новый жребий, выберем Морозу другую невесту. Кого угодно, не тебя только! У тебя и без Мороза жених есть, будь он неладен!
Нана тоскливо улыбнулась:
– Не любишь ты Людоту...
– Не люблю. Дурак потому что. Ходить к тебе ходил, а как свататься... Не ровён час, еще бы дитё нагуляли.
Нанушка вдруг закашлялась и покраснела, а Стужа все разом поняла:
– Ты что же... В тяжести?
Сестра не ответила, но глаза ее засияли пуще прежнего.
– Так отцу скорее скажи, дура! Всем скажи! Ты ж не девка заневестившаяся – ты баба! Могла бы жребий не тянуть!
– Тише, тише, сестрица! – Нана накрыла ей рот ладонью. – Я никому не сказала, и ты не говори. Батюшке с матушкой позор, а Людоте горе горькое. Не сбежать от Мороза, то всем известно. А кто попытается, тому сразу в Тень дорога. Не меня, так другую выберут. Не все ли равно?
– Нет! Не все равно! У тебя жених есть, мать с отцом... – Стужа едва слышно прошептала: – Дитё будет. Тебе жить и жить! Это у меня в целом свете никого.
Сказала – и осеклась. Сразу ясно стало, что надобно делать.
– Отдай щепочку.
– Ты сдурела никак, сестрица? Мой это жребий.
– Морозу все одно, красавицу ему отдадут али дурнушку. Жребий для людей только. Отдай.
– Нет.
На глаза Нанушки навернулись слезы. Впервые с тех пор, как ее пальцы сжались на обугленной щепке. А Стужа недобро сощурилась:
– Не отдашь – все отцу скажу. Так и эдак тебя на сани не положат. Но коли заупрямишься, еще и вся Смородина знать будет почему.
– Сестрица, не губи! – взмолилась Нана. – Ни меня, ни себя!
– Это ты себя губишь. Себя и дитенка своего.
– Боги...
– Боги твоей кровью от Мороза откупиться велели. Матушку мою забрали, не дав меня хоть раз молоком покормить. От Сизого леса нас не защитили. Нашла кого слушать!
Черная обугленная щепочка лежала тут же, на лавке. Стужа метнулась за ней, схватила и спрятала за ворот.
Нана так и осталась сидеть на полу.
– Сестрица... Не надо!
– Не тебя я спасаю, дуреха. – Стужа тепло улыбнулась и показала на живот. – Расскажешь как-нибудь, какая беда мимо него прошла.
Глава 2
Заморозки
Белый саван накрыл Смородину, а снег все валил и валил. Нахохлились, как озябшие куры, избы, покрылся коркой льда камень на краю деревни, замело большой очаг. И только сани, что выволокли из повéти[8] ради страшного обряда, стояли черны. Те сани ждали Стужу.
А каков приготовили наряд – залюбуешься! Такой не то что дочке чернавкиной – никому в Смородине не по карману! Примерить бы, поглядеться... Но зеркальце осталось на женской половине, где заперли Нанушку. Диво: о себе сестрица не плакала, зато о Стуже заливалась. Верно все же батюшка заложил светёлку на засов. Не ровён час, сестра выскочила бы, и тогда не миновать беды.
Епра, разобравшись, что к чему, только что плясать не бросилась. Да и батюшка не сказать что раскис сильнее прежнего. Дочь отдавать, пусть и от приживалки рожденную, никому не в радость, но все ж не любимое дитя. Потому Радынь Стужиной воле не перечил. Только и сказал:
– Дело твое.
А больше с вечера не проронил ни слова. Мачеха зато суетилась: достать из ларя дорогой убор, ушить, где нужно, сготовить угощение. Она и спать не легла, так и носилась вихрем по кухне. То кисельку Стуже поднести, то лишнюю ленту в косу вплести. Но Стужа на отца с мачехой не глядела. Она глядела в окно, из которого виднелись черные сани. В ушах гудел сестрин плач.
– Стуженька, доченька, хоть съешь чего-нито... Хоть кисельку... А может, наливочки? Для храбрости, а?
За всю жизнь Стужа не заслужила от мачехи столько ласки! Да теперь-то что с нее проку? Тем паче что глядеть в глаза чернавкиной дочери Епра все одно избегала. Суетилась, обхаживала, а на деле наверняка рада-радешенька! Отец и вовсе обнять пожалел.
Так минул вечер. Минула и ночь. Настало утро.
Соседи собрались пред двором – хмурые, молчаливые. Пусть и не любил Стужу никто, а все одно живого человека в Сизый лес собирают. Что же тут веселого? А девка ждала и думала, что, бросься она отцу в ноги, взмолись о пощаде, уже не отпустили бы. Живого человека в Сизый лес отправлять горько, но того горче будет, коли Мороз сам явится за кровавой жатвой.
– Ой, горячая кровь да по снегу белому, выходи с дому, ладушка, выйди, смелая! – затянула Параска жальную песню.
– До того как займется зарей восток, погребальный на свадьбу умчит возок... – подхватили бабы.
И песня потекла по Смородине.
Легла на девкины плечи скорбная рубаха без вышивки, поверх парчовый сарафан – серебряный, ровно снег в лунном свете! Нáручи, стеклом расшитые, венец. А на венце – диковинный узор из алого бисера, ровно кровью начертанный. Сапог али поршней Стуже не дали: по дороге в Тень лишь босые уходят.
Епра накрыла венец убрýсом[9] с меховой оторочкой: разом у девки и свадебный наряд, и похоронный.
– Пора, – сказала мачеха. И вдруг как взвоет! Как кинется к Стуже! – Доченька, милая, ты прости меня! Век не забуду! Спасибо... Спасибо!
Стужа стояла недвижимая, боясь спугнуть нежданную нежность. Когда же мачеха отстранилась, попросила:
– Нанушку не брани... И обними за меня.
Отец распахнул дверь – в избу мигом заскочил холод, кинул на порог пригоршню снега.
Стужа расправила плечи и пошла:
– Ой, горячая кровь да по снегу белому,
Выходи с дому, ладушка, выйди, смелая.
До того, как займется зарей восток,
Погребальный на свадьбу умчит возок.
Ой, да ноженьки босы, бледно чело,
Не скупись уж ты, ладушка, на тепло,
Распусти-ка ты косоньки по плечам,
Отведи от деревни беду-печаль,
Успокой лиха древнего голод-гнев.
Ждет тебя леса зимнего сизый зев.
Ждет невестушку лю́бую злой Мороз,
Ой, ложись-ка ты, ладушка, в черный воз.
Алой кровушкой кисти горят рябин,
Теплой кровушкой сыт будет господин,
Ой, горячая кровь да по снегу белому...
Выходи с дому, мёртвушка, выйди, смелая[10].
Босые ноги ступили на обледенелое крыльцо, смяли белый пух, нарядивший двор. Тяжело вздохнула зависшая над Смородиной туча, осыпала деревню градом, а по заметенной тропке, что соединяла крыльцо с санями, покатились алые ягоды. Каждый хоть веточку рябины, а принес: незачем резать девице белы рученьки, ни к чему мучать перед погибелью. Заместо руды[11] лягут в снег багровые бусы рябины, а невеста отправится к жениху невредимой. Ляжет в сани, укроется вьюжным покрывалом и уснет, не успев испугаться.
Стужа шла осторожно, не хотела топтать кровавые бусины, но все одно за ступнями ее тянулся алый след. Ровно по гвоздям идет, а не по снегу.
Вот и сани. На санях – пушистый мех да одеяло. Но что с них проку, коли холод уже поднялся от босых ног к коленям, к животу, к самому сердцу? Стужа не слышала песни, плача не слышала. И как отец в бессилии колотит кулаком стену, не слышала тоже. Ресницы смерзлись и покрылись инеем – уже и не видать ничего, окромя этой сверкающей белизны. Кто-то придержал под локоть, помогая вскарабкаться, кто-то накрыл одеялом. Височными кольцами слева и справа легли рябиновые грозди, а на грудь – горшок с угольями: хоть малость согреться в ледяной чаще. Негнущиеся пальцы сомкнулись на горячей глине – последняя память о доме, о жаркой печи, о добром пламени.
– Да будет хозяйка Тени к тебе милостива, девочка, – прошамкала древняя старуха Лашка. Коснулась сухими губами темени, разгладила складки убруса. – Всех нас спасешь, сердцем чую...
Стужа не ответила. А что уже отвечать? В похоронных санях боле не живая девица лежала, а токмо покойница. Холодная, как и всё вокруг.
Свистнул ветер, взметнул в воздух снег. Уже и не разобрать, сверху вниз ли идет, снизу вверх? Вихрем закружился, заплясал... Зазвучала его песнь заместо обрядовой, заглушила соседские голоса. Глядь – в самой середке вихря мечется конь. Да не простой! Таковую клячу из стойла стыд выпустить! Тощий, ажно костлявый! Мяса на тех костях нет вовсе, да и сами кости прозрачные, изо льда слепленные. Никто не усмехнулся, не осмелился приманить скакуна. То колдовской конь, страшный! Конь самого Мороза, за невестой отправленный! Глаза его горели синим хладным пламенем, ледяные кости звенели, а грива была метель. Конь встал меж оглобель, и те сами собой поднялись, а заместо сбруи выросли нити инея. Ветер свистнул вдругорядь, конь отозвался громогласным ржанием. Скрипнули полозья...
Радынь кинулся к дочери, да поздно: умчал страшный скакун сани в Сизый лес, в самую Тень умчал. Только алый след рябины давленой остался.
* * *
Стужа лежала вроде еще живая, а вроде уже и мертвая. Глаз открыть страшно, не то что слово молвить! А сани скользили по нетронутому снегу, подскакивали на выворотнях[12]. Девка вцепилась в горшок с тлеющими углями, зажмурилась и только думала, как бы не вывалиться. То-то смеху будет, ежели Морозова невеста потеряется по дороге к жениху!
Стужа вжалась в меховую подстилку. Одеяло ветром сорвало еще на опушке. Босые ноги занемели, едва теплилась кровь в жилах, а ветер все пел свою песню, да конь взбивал снег серебряными копытами.
Наконец встали сани. Холод тут же жадно набросился на невесту, зацеловал щеки, огладил шею, змеею вполз за ворот. Стужа стиснула зубы, на ресницах льдинками застыли горячие слезы.
– Матушка, не оставь... К тебе иду... Жди...
Конь тревожно всхрапнул, а после заржал, словно увидав хозяина. Да так оно, собственно, и было. Захрустел под сапогами снег: шаг, шаг, еще шаг. Осторожный, медленный. Стужа боялась глаз открыть, только слушала. Вот осыпался снег с задетого плечом лапника, вот конь успокоенно выдохнул, признавая господина, вот невидимый нелюдь хлопнул жеребца по шее – звякнули ледяные кости.
Шаг – скрип, шаг – скрип... И тишина. Горшок с горячими углями мигом остыл, побежал по стенкам врасенец[13]. Всё...
В самый низ шеи уперлось ледяное острие, а затем зазвучал голос, и от голоса стылые иглы впились в хребет – таким насмешливым и жутким он был.
– Тепло ли тебе, девица?
Губы смерзлись. Стужа разлепила их, ощутив вкус крови на языке. Она ответила тихо, хотя хотелось кричать:
– Тепло, господине...
Ледяное острие вспороло рубаху, изморозью черкануло по коже.
– Тепло ли тебе, красная?
Горячие слезы скатились по вискам и потерялись в рябиновых серьгах.
– Тепло, господине.
– Что не глядишь на меня, девица? Али жених не люб?
Стужа с усилием разомкнула веки: побелевшие ресницы примерзли к коже. Над нею, наклонясь, стоял Мороз. Борода его когда-то была темна, но иней вплелся в нее, подобно плесени, всю выбелил. Шапка да борода скрывали лицо, а кожух мехом внутрь делал лесного духа огромным да схожим со зверем. Глаза же казались чужими в этом холоде: черные угли, горячие, непокорные. Эти самые глаза следили за Стужею через окошко в избе. Девица едва слышно прошептала:
– Люб, господине...
Одной рукой Мороз уперся в подстилку на санях, вторая же сжимала посох изо льда, что острием царапал Стуже грудь. Как ударит в сердце, как пустит кровь... и потечет алый ручеек по снегу, растопит его до самой земли. Лишь бы не тянул, лишь бы не мучал прежде, чем...
Мороз наклонился ниже, подул девице в лицо. Застыли недвижимы волоски, что выбились из-под венца.
– И теперь тепло?
– Да, господине.
Борода пощекотала ей щеку, а посох сильней надавил на грудь. Стылые губы прильнули ко рту, и девица изогнулась от пронзившей ее боли. Посох вспорол кожу и зашипел, ожегшись горячей рудою, а Мороз отпрянул, ровно ударил его кто.
– Теплая! – выдохнул он. – В самом деле теплая!
Коснулся губ рукавицей, замотал головой, да так, что едва шапку не скинул, и вдруг как захохочет! Невеселый то был смех. Он взмыл к вершинам заснеженных елок, прокатился по бурым стволам, вспугнул седую белку – та шмыгнула в дупло, неловко сломав тонкую ветку. Стужа сжалась комочком: чем разгневала грозного духа? Что не так ляпнула?
А Мороз, отсмеявшись, молвил:
– Ну что же, невестушка, коли так, принимай хозяйство.
И, стянув зубами рукавицу, свистнул в два пальца. Конь встал на дыбы, заржал и рванул с места так, словно его плетью протянули.
Замелькали нагие березы, пушистые елки, могучие дубы. Сани только что в воздух не взлетели – так быстры были. Порскнули в разные стороны вспугнутые снегири, сорвалась с лежки стая волков, заметался из стороны в сторону заяц – в последний миг вывернулся из-под копыт. Сорвало с головы убрус, одинокой птицею взлетел он в далекое небо и, сложив крылья, пал на санный след.
Ничего-то у Стужи от дома не осталось! Горшочек с угольями и тот в ледышку превратился да, свалившись, остался где-то там, в дали леса. Она обхватила руками дрожащие плечи и тут только поняла, что рубаха, разрезанная посохом Мороза, свалилась с них. Вот стыд! Щеки запылали бы, да от холода с них сошла вся краска.
Сколько времени летели сани по дебрям? Как далеко унес девицу колдовской скакун? Того Стужа не ведала. Но когда гонка наконец прекратилась, она от удивления разинула рот. Кто бы знал, что в самом сердце Сизого леса, в дремучей чаще, в капкане из снега да хмурых елей стоит Морозова изба? Что окна ее из тонкого льда, а со стрехи[14] свисают острыми зубьями капельники?[15]
Хозяина меж тем было не видать. А кто ж в избу без дозволения суется? Потому Стужа, хоть и продрогла до костей, с места сдвинуться не решилась. Лишь зарылась в меховую подстилку, как пичуга в гнездо, укутала одеревеневшие ступни и принялась ждать. Мороз-то велел хозяйство принимать, но мало ли какую хитрость задумал? Может, только на то и надеется, чтобы девка на чужое польстилась!
Но конь недовольно всхрапнул: распрягай, мол. Разве можно сиднем сидеть, когда скотина просит? Соорудить бы из подстилки обмотки, да скрепить нечем. Не портить же дорогой наряд, не рвать на бечевки. Уняв дрожь, Стужа опустила босые ноги в снег.
– Ну-ну... Хороший, – подступилась она к жеребцу. – Устал?
Тот скосил недоверчиво глаз и показал зубы.
– Кусачий ты? Али спокойный?
Зубы у скакуна были такие, что отхватит полруки – спасибо не скажет. Потому всего меньше хотелось к нему льнуть. Но нити инея, что сплелись в сбрую и держали оглобли, сами собой не пропадали. Деваться некуда.
– Косенька, ко-о-ося... – запела Стужа. – Не гневайся.
Жеребец ударил копытом – звякнули колокольцами кости-ледышки. Девка горько усмехнулась:
– Пугаешь? Я и без тебя пуганая. Куда хуже-то?
И, коротко выдохнув, положила ладонь на тощую шею жеребца. Холодна... Да не холоднее, чем поцелуй Мороза. Конь дернулся, ощерился! Но норовистую скотину Стужа усмирять умела. Погладила холку, прочесала пальцами белую гриву. Сбруя оказалась диковинная: нити тончайшие, жемчужные, а крепкие, что железо. И не отыскать узла али застежки. Тогда девка нагнулась перекусить шлеи, но те прежде растаяли от теплого дыхания. Упали, стукнувшись, оглобли саней, а конь вдруг ткнулся мордой девке в плечо и гугукнул – признал.
– Хороший кося. Сразу поняла, что хороший...
Конь боле не спорил. Он заржал, встал на дыбы и осыпался наземь снежным крошевом. А Морозова невеста осталась совсем одна. Страшно в избу идти, да на месте топтаться того страшнее. К тому ж ступни боле не чуяли холода – дурное дело. Того гляди отвалятся...
Как знать, сколько бы еще маялась девица, да помощь пришла откуда не ждали. Стояла Морозова изба посередь глухого леса, окруженная частоколом живых елей. Рассветное солнце вызолотило их макушки, но меж пушистых лап роилась тьма. Та тьма скалилась, подобно изголодавшемуся волку, пряталась меж морщинистых стволов. Тьма была живой. Хрустнул прут – Стужа обернулась аккурат вовремя, чтобы заметить два светящихся белизной глаза, наблюдавших за нею.
– Кто там?
В ответ лишь шелест: не то ветви на ветру, не то легкие шаги.
– Ты ли, господине? – Голос сорвался со страху.
Два белых глаза пропали и тут же появились вновь, уже ближе. Девка попятилась. Мало проку от холодного зимнего солнца, но все ж его свет милее темноты чащи.
– Кто ты?
– Ты, ты, ты... – шепнула в ответ тьма, а белые глаза сузились до щелочек. Никак улыбка?
– Я самого Мороза гостья, – выдавила Стужа. – Не моги меня трогать!
– Гостья, – согласилась тьма, по очереди мигая одним и другим глазом.
А Стужа нагнулась, ощупью слепила снежок да и швырнула в насмешницу! Аккурат туда, где, имейся у чудища чело, оно бы и находилось.
– Вот тебе! Это в деревне мне было чего бояться, покуда кровь живая по жилам текла! Нынче я покойница, а покойницам страшиться нечего! Ну, выходи, кто бы ты ни был!
Вилы бы подхватить... Палку какую, а того лучше кочергу из доброго, в огне закаленного железа! Но в укутанном снегом дворе не стояло ни амбара, ни повети. Даже метелки – снег с сапог обмахнуть – и той не нашлось. Что же, стало быть, выступит девица супротив тьмы с голыми руками да босоногая. Не той, кто в Тень отправился, темноты бояться!
Ели беззвучно закачались вправо-влево, из темноты соткался силуэт навроде человечьего. Он качался вместе с деревьями, словно раздумывая, выйти на свет или подождать еще маленько. Куда там скакуну костлявому! Сам Мороз не так страшен, как тот, кто прятался в зарослях! Стужа закусила потрескавшиеся от холода губы, готовясь принять погибель... и как забранится!
– ...Такой-то матери!.. Навыворот... и бабушку твою!
Эдакие слова Тень если и слышала, то всего меньше ожидала от напуганной девки. А Стужа, не теряя времени, развернулась да припустила в избу! Все ж она Морозова гостья, так почему бы не дождаться хозяина за дверью? Лишь скрывшись от елей за стенами, девица перевела дух. Все ждала скрипа снега или скрежета: ну как незваный гость бросится в погоню? Но дневное светило вступило в свои права и залило светом весь двор, а там, где есть свет, тьме делать нечего. Выждав маленько, девка наконец осмотрелась и ахнула:
– Щур, протри мне глаза!
И было отчего! Все в избе Мороза, от лавки до перины, было создано изо льда. Ледяные окошки ломали лучи солнца – те множились, рассыпались и скакали по полу, по печи, по кадушкам, горшкам да плошкам. От сияния стало больно глазам, и Стужа зажмурилась. Когда же протерла очи, увидела пред собою красавицу, каковых не встретить в глуши. Стояла она, статная и гордая, аккурат напротив Стужи. Дорогой убор ее сиял не хуже наста[16] в лунном свете, алая вышивка на венце будто кровью начертана. Волосы, белые, что снег, рассыпались по плечам, а глаза, синие-синие, как зимнее небо, глядели растерянно. Стужа поспешила поклониться:
– Прости, хозяюшка, что без спросу-приглашения...
Хозяюшка также отвесила низкий поклон.
Стужа обомлела. Разогнулась. Нерешительно шагнула к дорогому, в пол, зеркалу в резной раме. Девица неописуемой красоты сделала то же.
– Матушка... Что же это...
Изо рта вырвалось облачко пара.
В зеркале стояла она – нескладная, некрасивая, с рождения хворая да невдалая Стужа. Как так вышло, что коса с крысиный хвостик толщиной обратилась густыми белыми прядями? Когда блеклые очи небесной синевой налились, а кожа, испачканная рыжими пятнами веснушек, побелела? Щеки да уста стали алыми, словно бураком[17] тронутые.
Такова должна быть Морозова невеста! Вот кому впору дорогой, бережно хранимый головой наряд носить. То уже не чернавкина дочь, а целая купчиха! А то и вовсе колдовка...
Словно проснувшись, Стужа схватилась за венец. В самом-то деле, что это она ходит, ровно посаженка? Разве в лес ее отправили перед зеркалом крутиться? Как будто дел других нет...
Стужа сняла и бережно сложила на лавку венец и наручи. Оно бы и наряд хорошо сменить, чтоб не запачкать, но лазать по чужим ларям – последнее дело. Потому она попросту подвернула рукава рубахи да подоткнула подол сарафана, чтоб не мешался. И взялась за то, что всего лучше умела, – за хозяйство. Непросто дался веник из гибких серебристых прутьев: все норовил выскользнуть из руки и больше ронял на пол хлопья снега, чем выметал сор, но и с ним девка сладила. Растопила печь, дабы выгнать из избы поганую стужу. Огонь в печи затеплился диковинный! Обыкновенно поленья горят рыжим пламенем, это же было синим. Тепла оно будто бы не давало вовсе, но воду в котелке грело, а ледяной котелок не плавило. Добро... Всего страшнее было выйти на крыльцо – вытряхнуть половики. Ну как жуткая тень сторожит во дворе? Потому девка наперво выглянула в щелочку, а сама вышла, лишь убедившись, что незваный гость пропал. Дальше дело пошло споро. Могуч Мороз и грозен, но и у него в закромах нашлись крупа да кандюшка[18] с жиром. Словно и не дух никакой, а самый обыкновенный человек. Покуда котелок с кашей бурчал в печи, Стужа и перину взбила – больше, правда, выбив из нее ледяной крошки, – и пол помыла. Стыд сказать, но такой ее хозяин и застал: запыхавшейся, взопревшей, на четвереньках возящей тряпку по обледенелым доскам. Стужа пятилась к порогу и не заметила отворившейся двери. Лишь когда раздался не то кашель, не то смешок, вскочила и покраснела до самых ушей.
Мороз стоял у входа и хмурил заиндевевшие брови. Необъятные плечи кожуха ходили вверх-вниз: тяжело дышит или беззвучно хохочет?
– Здрав будь, господине! – пискнула Стужа, кланяясь. – Не серчай, что хозяйничаю... Хотела отблагодарить за то, что принял меня в своем лесу...
Мороз молча обстучал сапоги один о другой, прислонил ледяной посох к стене, повернулся спиной.
«Все, – поняла Стужа. – Вот и конец мне пришел».
Но заместо того, чтобы падать ниц и молить о пощаде, почему-то зачастила:
– Ты велел хозяйство принимать, а как его еще принимать-то... И конь пропал, а во дворе холод лютый... Тебе-то что, ты ветрами командуешь, льдами заведуешь, а я девка простая, застыла... Ты не подумай, по ларям лазать я не смела, токмо в клеть, сготовить что-нито... Я стряпаю знатно, батька и тот не морщится...
И откуда у девки взялось столько слов? Обыкновенно она больше глядела да думала, а разговоров ни с кем заводить не спешила. Но Мороз молчал, а в тишине делалось до того жутко, что хотелось заполнить ее хоть чем, пусть и сбивчивым лепетом.
Мороз медленно развязал пояс и снял кожух – словно непосильная ноша свалилась с его плеч. Кожух-то был огромный, а вот молодец под ним жилистый, мало не тощий, как тот колдовской конь. За кожухом последовала шапка, а за нею сапоги. Волосы его оказались русы, как прежняя коса Стужи, и нечесаны. Кабы пропала еще выбеленная холодом свалявшаяся борода с усами, может, Мороз был бы и красив. А так – статен, но страшен, что зверь косматый. И глядел на Стужу своими черными глазами-угольями, словно ждал чего.
Девка переступила с ноги на ногу, не зная, что еще сказать, и тут только поняла: подол так и остался завязанный узлом, рубаха, вспоротая посохом, открывала плечи. То не добрая хозяйка предстала пред господином, а гульня распоследняя!
Стыдный жар бросился к лицу, к груди, к коленям. Стужа поспешила одернуть сарафан: только бы хозяин не осерчал и не подумал дурного!
– Сядь, – коротко приказал Мороз.
– Сейчас, сейчас, господине... Сейчас...
Проклятый узел не поддавался, занемевшие мокрые пальцы соскальзывали.
– Брось и сядь! – рявкнул Мороз, кивая на лавку.
Внутри у девицы так все и упало. Конец! И даже каши, что так сытно и жарко пахла на всю избу, отведать не довелось...
На негнущихся ногах она поковыляла к лавке и села. Мороз наступал неотвратимо, медленно. Вот как замахнется и снимет голову с плеч одним ударом! Шаг, шаг, шаг... Остановившись совсем близко, он тяжело вздохнул и... опустился на колени. Поймал девкину ступню в чашу ладоней. Ступни у Стужи были маленькие, почти что детские. Сколько насмешек выслушала она за то от односельчан! В Морозовых руках они смотрелись мало не игрушечными. От холода кожа побелела, а местами так и вовсе начала темнеть – то всего страшнее. Сильные пальцы пробежались по ступням, но обмороженная кожа не ощутила касаний.
– У меня ларь волшебный. Взяла бы себе копытца[19], – буркнул Мороз.
Стужа пискнула:
– Как можно... Чужое...
Он зыркнул на нее так, что объясняться мигом расхотелось, а после вновь опустил взор и подул на ступни. Наперво по телу побежали иголки, но спустя время холод обратился жаром, а ступни зачесались и заболели.
– На что ты мне безногая, – фыркнул Мороз, отпуская девку.
– И верно... – тихо ответила та.
А сама подумала: «Только я и с ногами тебе непонятно на что».
– Ну показывай, что нахозяйничала, раз уж начала.
Девка подхватилась: котелок прекратил бурчать и начал шипеть – едва не упустила кашу! Мороз же устроился за столом и неотрывно следил, как она мечется по кухне, как орудует ухватом, как накладывает в плошку варево, как щедро сдабривает его маслом.
– А сама что же?
Стужа хоть сейчас готова была волосы на себе рвать: поди разбери, как вести себя с ожившим духом зимы!
– Я опосля, господине...
– Брезгуешь?
– Что ты...
– Тогда вторую плошку ставь.
Отчего-то он особенно зорко следил, как, обжигаясь, девка отправляет в рот кашу. Неужто решил, что отравить вздумала? Или попросту не верил, что стряпает сносно?
Оттрапезничав, Мороз облизал ложку, пригладил бороду и, заложив руки за голову, откинулся к стене. Стуже и до того кусок в горло не лез, а теперь, под настороженным взглядом хозяина, и подавно.
– Что невесела, гостьюшка? Хоромы не по нраву али хозяин не угодил?
И не разобрать, всерьез ли спрашивает, в шутку ли?
Стужа отставила посуду, а кулаки прижала к коленям. Глядеть на Мороза она избегала.
– Прости, коли чем обидела, господине. Я... Не ждала, что ты принимать меня станешь. Вот и боюсь слово поперек молвить.
– Боишься? – Голос его загремел так, что утварь, изо льда вырезанная, зазвенела. – А и верно! В Сизом лесу ведь зло обитает, и имя ему – Мороз. Силы у него немеряно, а злобы на десятерых хватит! И коли разгневается да вырвется из чащи, лишь одним сыт будет. Так?
Стужа втянула голову в плечи. Всякий в Смородине знал о чудище из леса, но навряд ли кому с этим чудищем довелось словом перемолвиться да кашу из одного горшка есть.
– Так? – требовательно повторил Мороз.
– Так, господине...
– И чем же? Напомни-ка, девка, чем можно угомонить того, кто одной злостью живет?
В носу у Стужи засвербело.
– Ну? Говори!
– Кровью девичьей... Невинной. – Она вскинула взгляд и твердо докончила: – То нашим дедам их деды передали. Чтобы не выпустить Мороз из Сизого леса, надобно задобрить его жертвой. Вот только ни одна из девиц, что к тебе отправилась, не воротилась и не рассказала, как себя вести в твоих владениях. Потому, уж не обессудь, прежде чем напоить своей кровью, я тебя кашей накормила.
Помстилось[20] или в бороде мелькнуло нечто, схожее с ухмылкой? Мороз склонил голову набок:
– А дальше что делать будешь?
– Что прикажешь.
Мороз хмыкнул:
– Коли плясать прикажу?
– Спляшу, – уверенно ответила Стужа.
– А велю голой в снегу кататься?
– Твое право.
– А... – Черные глаза-угли сверкнули издевкой. – Если потребую постель мне греть?
Рука Стужи сама собой метнулась ко вспоротому вороту – стянуть края, спрятать нагие плечи. Ну да что уж... Коли господину любо, чтобы она голой по его избе ходила, так тому и быть. Она лишь бросила гордо:
– Вот уж не думала, что, прежде чем сожрать, кот с мышкой играться станет.
Мороз ответил:
– Кот сливками сыт. А вот мышь эдакую впервые встречает. – И, подумав, добавил: – Возьми нож да вспори себе ладонь.
Ни мгновения Стужа не выжидала. Не спрашивала, для чего надобно, не спорила. Нож она приметила на полке, когда плошки доставала. Рукоять его была бела, а клинок – кусок острого льда. Девка достала его, сжала в одной руке и полоснула по другой. Хорошо полоснула, не жалеючи. Рана сразу набухла кровью. А Мороз вскинул брови и сказал:
– Дурная ты али честная?
– То и другое, господине, – процедила Стужа, сдерживая влагу в глазах. Не дождаться коту мышкиных слезок! Подошла к Морозу и протянула руку раной кверху. – Прикажешь в чашку нацедить? – с вызовом спросила она.
Мороз стиснул ее запястье и... припал губами к порезу. Холодны были его губы, но и им не остудить крови горячей! Стужа пискнула, но руки не отняла. Мороз лизал ладонь, что голодный пес, мало не зарычал, когда Стужа покачнулась и едва не вырвалась. Да после вдруг сам отпихнул и спросил:
– А если прикажу иное? Возьми тот самый нож, возвращайся домой да вспори брюхо первому, кого встретишь.
Обряд сделал девку красавицей: густы стали волосы, заалели уста и румянец на щеках. Но после слов Мороза румянец исчез, как не бывало. Ну как первой попадется сестрица Нанушка? Или батюшка? Да не все ли равно кто? Стужа медленно покачала головой:
– В твоих владениях я тебе принадлежу. Но за границей Сизого леса... Не обессудь.
– Разве велика плата за твою жизнь? Я отпущу тебя, девка. Сей же час кликну скакуна, и он отвезет тебя в деревню. А тебе лишь надо...
– Моей крови бери сколько влезет, – перебила Стужа. – А деревню не тронь. Для того меня к тебе и послали – в откуп.
Мороз поднялся в полный рост. В кожухе был он огромен, но и без него высок. Взбугрились жилы на руках, недобро сверкнули угольные очи. Не будь хозяин леса страшным чудищем, которому зима подвластна, будь он мужиком самым обыкновенным, все одно остался бы страшен.
Он поймал стылыми пальцами девкин подбородок:
– Тебя односельчане продали, на верную смерть отправили. А ты и зла на них не держишь?
– На них не держу, – был ответ.
Густые брови Мороза поползли вверх, и Стуже подумалось, что не так уж они и белы. Или попросту иней от печного тепла растаял?
– Многих девок ко мне отправляли, – задумчиво протянул Мороз, – но все казалось, одна и та же приходит. А ты... Вот что, девица... Как звать-то тебя?
– В деревне прозвали Студеницей, – зачем-то призналась Стужа, – а мать нарекла Стужею.
Мороз переменился в лице. Он стиснул зубы, нахмурился, уставился в пол и долго стоял так, о чем-то размышляя. Наконец глухо выдавил:
– Вот что, Студеница. Оставайся здесь жить. Со двора чтобы ни ногой.
– Поняла, господине.
– Ни с кем, кроме меня, говорить не смей. Поняла?
Стужа кивнула.
– И хозяйство вести станешь. Кашу там, пол помыть... Коли до весны дотянешь, отпущу восвояси.
Стужа так и просияла. Даже боль из разрезанной ладони пропала.
– Домой, в деревню?! К батюшке?!
– Хоть на все четыре стороны, – отозвался Мороз. – Но коли нарушишь хоть один запрет...
– Не нарушу, господине! Спасибо! Спасибо... Ой, – спохватилась Стужа, – а как величать-то тебя прикажешь?
– Никак, – нахмурился Мороз. – Нет у меня имени. Очень давно уже нет.
Глава 3
Стынь
День тянулся за днем, неделя за неделею. Поутру Мороз натягивал на глаза шапку, брал ледяной посох да убирался прочь. Дел-то небось немерено: снегом медвежью берлогу завалить, наст постелить, каждую еловую иглу в наледь одеть. Стужа же оставалась одна. И не сказать, что шибко об том горевала: в Сизом лесу никто не дразнил ее, не корил, что нерасторопна, не насмехался, что дурна собой. Хотя нынче бы и дома не насмехались! Отчего девка похорошела, она так и не разгадала. Спросить бы у хозяина, да боязно. Тот обыкновенно ел молча. Когда же ложки скребли по дну тарелок, требовал, чтобы Стужа пустила себе кровь, и пил. А после отправлялся спать. Порезы затягивались к утру, и только белесый шрам на ладони с каждым рассветом становился шире.
Одно не давало девице покоя. Стоило дневному светилу скатиться за горизонт, а лучинам звезд рассыпаться по небосводу, являлась она. О ее приближении первым извещал тоскливый волчий вой. Он тянулся ввысь плакальной песней, но обрывался на середине. Стало быть, пришел час тени.
Этой ночью все было так же. Мороз спал на своей перине, отвернувшись к стене, а Стужа – на лавке, прижимаясь боком к печи. Колдовской синий пламень, хоть и годился для готовки, не грел девку, и она уже привыкла зябнуть. Но когда явилась она, озноб сменился таким холодом, что кости едва не трещали. Совсем темно сделалось: потухли звезды, померкли серебряные искры, что всегда переливаются в снегу. А черный провал окна превратился в голодный зев. Следом раздался скрежет: кто-то тихонько царапал ставни. Ясно кто. Стужа накрылась одеялом с головой – знала, что будет дальше. В черноте окна появятся два белесых глаза и станут неотрывно глядеть на нее до тех пор, пока не взойдет солнце или не проснется Мороз. Сначала тень пряталась в елях. Но с каждой ночью приближалась. Как скоро войдет она в избу?
– Матушка, не оставь, убереги... – зашептала девица. – Защити от всякого зла, оборони... Помоги дотянуть до весеннего солнышка...
День ото дня становилось хуже. Раньше от молитвы теплело, будто матушка в самом деле рядом и гладит по волосам. Но на сей раз то ли Сизый лес погнал прочь заступницу, то ли сама Стужа ослабла. Почудилось, что скрипнула дверь, а за пятку схватила ледяная рука, и девка, откинув одеяло, села. Тень стояла на своем посту у окна. Белесые глаза так и приманивали, так и звали!
– Чего тебе надо? – зло прошептала Стужа. – Уйди!
Задернуть бы занавески, а того лучше закрыть ставни. Но тогда Мороз непременно спросит, чего ради. Придется объяснять... А объяснять было еще страшнее, чем снова встретиться с кошмаром.
Глаза смотрели на нее, не мигая.
«Ходи сюда, девица. Ходи, красавица».
– Убирайся прочь! – одними губами приказала Стужа.
Мороз выругался сквозь сон, повернулся на другой бок. Нынче он не казался чудищем. Мужик как мужик. Уставший донельзя да заросший. Нечесаная борода его темнела, когда он пил Стужину кровь, потому девке думалось, что хозяин ее куда моложе, чем прикидывается. Украдкой она любовалась им: крупным носом, высоким лбом, острыми скулами. И раз даже подумала о страшном: вот бы срезать господину бороду да поглядеть, каковы у него губы. Пухлые да мягкие, как у Нанушкиного жениха? Нет, навряд. Мороз строг, и, верно, губы у него такие же – тонкие, сжатые в нить. Отчего-то, пока он был в избе, Стужа не так страшилась тени. Потому решилась и опустила ноги на холодные доски.
«Да, красавица, иди! Ко мне иди!» – возликовала тень.
Девицу словно за горло кто поймал: ни вскрикнуть, ни возразить. Вязаные копытца, что пожаловал ей Мороз, скользнули по ледяному полу. Белесые глаза приказывали, и перечить им было немыслимо.
«Подойди, красавица».
Во сне беспокойно заметался хозяин, но Стужа того не заметила. Ничего вокруг она не замечала: ни тьмы, вползающей в щели, ни бледных нитей инея, рисующих узор на стене. Она подошла к окну и тронула ладонью тонкий лед.
Тень также подняла руку. Ладонь к ладони – лишь невесомая преграда меж ними. Пропади она, что станется?
«Впусти меня».
Холодно... Как же холодно, матушка! Ровно в стылую землю закопали да забросали снежным крошевом.
«Впусти».
Нет моченьки противиться! Белые глаза в самую душу проникли и выхолодили изнутри. А иней змеился по полу, оплетал девке ноги.
«Впусти, красавица. Спокойно станет! Хорошо!»
Длинные пальцы тени скребли по стеклу: самая малость осталась, чтобы пробраться в избу, последняя преграда тонка и крóпка[21], так отчего же никак не ломается?
– Кто ты?
Белые глаза округлились.
«Не спрашивай. Покорись!»
Стуже хотелось покориться, ох как хотелось! Бархатная тень обещала покой и тишину. Не станет страха, Мороза проклятого не станет и ледяной клетки, в которую угодила девица. Тогда отчего же заходится сердечко, зачем гонит по жилам горячую кровь?
– Кто ты? – повторила Стужа.
Тень походила на нее, как сестрица. Тонкая, гибкая, хрупкая. Приглядись – разберешь даже волосы, сплетенные тугою косой. Кабы только не глаза эти...
«Молчи и покорись! Ну!»
Стужа отшатнулась от окошка, с усилием разрывая путы плесневелого инея.
«Стой!»
– Убирайся прочь! Уходи!
Она обернулась на печь. Внутри дотлевали синие угольки, не дающие живого тепла. Что же делать? Где спрятаться от стылости, проникающей под кожу?
«Стой, девка!»
Тень выпростала вперед руку, когти оставили борозды на окошке. Стужа вскрикнула и сделала то единственное, что было в ее силах, – бросилась к спящему хозяину. Страшен Мороз! Так страшен, что не только чернавкина дочь его боялась, но и черная тень. Девка бездумно шмыгнула под одеяло, прильнула к Морозову боку и замерла мышкой.
А бок-то у него вовсе и не холоден! Того больше, Мороз оказался горячее самого жаркого очага. Стужа едва не расплакалась: так мерзла она все последние дни, что хоть кричи! И тут – тепло. Нет, жар! А Мороз возьми да и обними девку! Поди пойми, что хуже: незваная ночная гостья или хозяин дома? Он обвил ее двумя руками, прижал к груди – и словно сняли тетиву с тугого лука. Плечи, вечно напряженные, расслабились, дыхание стало ровнее и глубже, белая борода почти сравнялась цветом с русыми волосами. Холод, бессильно скалясь, отступил, тень пропала. Тут бы девице тихонько вернуться на свою лавку, пока господин не проснулся. Да куда там! Любопытство мигом взяло верх, изможденное тело потянулось к теплу. А и хотела бы – не вырвалась. Мороз прижимал ее сильнее и морщился всякий раз, как Стужа решалась пошевелиться.
– Господине?
Мороз спал крепко, хоть и беспокойно. Под нежной девичьей ладонью тяжело и медленно бухало его сердце. Неужто страшный дух из леса, тот, кому поклонялись и приносили требы[22], был всего-навсего человеком? Колдуном, быть может, но никак не богом. Осмелев, Стужа прильнула к его груди ухом.
Тук... Тишина, долгая и тягучая. И снова: тук. Словно немыслимое усилие требовалось сердцу для каждого нового удара.
Без ведома и дозволения Стужи ладонь переползла выше, распутала свалявшуюся бороду. Отрезать бы... Но тогда девке точно несдобровать.
Она приподнялась на локте, а Мороз нахмурил потемневшие брови, отчего меж ними залегла глубокая морщина. Тут же захотелось разгладить ее, но сделать этого девица не успела: от случившегося дальше из бедовой головы улетучились все мысли. Мороз опустил руку ниже, прихватил девку за ногу и закинул себе на бедро. Стужа едва пискнула, не решаясь ни разбудить господина, ни противиться ему. А ладонь меж тем забралась под рубаху, погладила голую кожу. Горячая ладонь, сильная, мозолистая. От нее по телу разливались жар и нега, и всего меньше хотелось, чтобы наступало утро. Рубаха задралась до пояса, под кожей разлился кипяток.
Вот же попала девка из огня да в пóлымя! Но сгорать в этом пламени было сладко.
Могуч Мороз! Зима ему подвластна, бураны и вьюги покорны, как скот. Выступишь супротив такого – живым не останешься. А в объятиях покойно и тепло... Словно в сложенной изо льда избе, что греет лишь того, кто пересек сугробы, чтобы до нее добраться. Стужа и не заметила, как, пригревшись, уснула.
Вот только утро вышло не таким сладким, какой мстилась ночь. Проснулась девка от удара: едва подняв веки, Мороз скинул ее на пол. Опосля сел, уперев локти в колени, положил подбородок на переплетенные пальцы.
– Быстро же ты, гостьюшка, освоилась.
Щеки у Стужи заполыхали, она поспешила одернуть рубаху и отползти к стене.
– Прости, господине... Сама не поняла, как случилось... Замерзла ночью и... и...
– И пришла со мной погреться?
Сказал Мороз все как было, но сказал так, что покраснели у девки не только щеки, но и колени. Спину, бедра, локти – все тронуло жаром.
– Зябко у тебя... И я...
Мороз двинулся так быстро, что Стужа и понять не успела, как оказалась прижатой спиною к полу. Господин же навис над нею, как при первой встрече. Белая борода пощекотала грудь.
– Что, девица, погреть тебя? Ну?
Ладонь, что ночью казалась ласковой, грубо развела в стороны ее колени. Стужа заплакала и призналась:
– Я испугалась! Испугалась, ясно? Тень приходит ночь за ночью, и становится так холодно, что хоть плачь! Я бы и шатуну[23] под бок забралась, лишь бы от нее спрятаться!
Мороз мигом успокоился. Выдохнул и отпустил дуреху.
– То-то же. Не забывайся, Студеница. Я не добрый хозяин тебе, я тот, кто жив твоей кровью. Понадобится – всю до капли ее выпью, поняла?
Стужа подтянула колени к груди, обвила их руками и процедила:
– Поняла. Больше не посмею тебя тронуть. – Она помолчала и вдруг дерзко добавила: – Даже если просить будешь!
Мороз ажно рот разинул:
– Проси-и-ить? Тебя?
Стужа пожала плечами будто бы равнодушно:
– Кто его знает, как дело повернется. До весны еще сроку немало.
– Немало, – задумчиво согласился Мороз.
Натянул портки, всунул ноги в сапоги и пошел прочь из избы, даже кожуха не накинув. Только бросил уже на пороге:
– Та тень. Говорила с тобой?
Стужа поежилась:
– Впустить просила.
– А ты что?
– А я не впускала.
Мороз кивнул:
– Вот и не впускай.
И вышел.
* * *
Тем днем Мороз отправился на лесной обход позже обычного. Прежде побродил по двору: искал следы, заглядывал под каждую ель. Но разве найдешь следы у тени? Борозд на окне и тех не осталось. Уж не причудилась ли Стуже и сама гостья?
А коли что-то с ночи пошло не по привычке, так, считай, и весь день насмарку. Ожидая хозяина, Стужа робела. В самом деле, додумалась! Забраться под бок самому Морозу! Скажи ей кто такое дома, в Смородине, в рожу бы плюнула заливале[24]. Хорошо бы теперь уважить господина, порадовать угощением али еще чем.
Покумекав, решила Стужа связать ему исподочки[25]. Мохнатки-то[26] у Мороза добрые, но носил он их на голую руку – оттого кожа на ладонях грубела и трескалась. Девица отчего-то вспомнила ладонь господина на своем бедре – грубую, мозолистую. Не хватало его рукам заботы, как не хватало ее избе, двору и самому колдуну. Что же, исподочки будут в самый раз. Где взять нитки и спицы, Стужа уже знала. Имелся у Мороза волшебный ларец, в котором находилось ровно то, что требовалось. В первый день господин достал из него понёву, обмотки и поршеньки Стуже по размеру. Опосля девка видала, как из того же ларца появляются крупа и сало, репа и капуста, а раз Мороз возвратился домой хмурый и молча вынул из ларя кувшин браги. Сама девица к волшебной утвари подступиться боялась, но куда деваться?
Она бочком приблизилась к ларцу и на всякий случай поклонилась.
– Мне бы ниточек... На вязанки. И спиц. Хоть самых плохоньких... Пожалуйста, – попросила она.
Ларец стоял как стоял, не шелохнулся. Стужа потерпела маленечко. Потом еще малость. И наконец решилась – подняла резную крышку.
– Ой, матушка!
Спицы в ларце появились. Появились и нитки. А еще диковинное платье невиданной красоты и кожаные сапожки. Маленькие, аккурат девице на ногу. Ладные, с вышивкой! Хотя бы поглядеть, примерить хотя бы... Стуже довелось нарядиться лишь однажды – в парчовый похоронный сарафан, но в тот единственный раз, напуганная, она и порадоваться не успела. Платьев же, подобных этому, в Смородине никто не носил. Не сарафан и не рубаха, а нечто меж ними. Рукав длинный, до самых колен, посередь рукава прорезь. Ткань мягкая, невесомая, шелковая да гладкая, что перья у курицы. А цвет! Красок-то в деревне водилось немного. Яркие ленты разве что у заезжих купцов добывали, а что сами красили, было бледным, словно на солнце выгоревшим. Это же платье синело, как небо солнечным днем. Точно так же, как глаза Студеницы после обряда. Ну как утерпеть?!
Ах, хорош наряд! Сел, как на Стужу шитый! И непривычный, и странный, и вырез на груди – стыдоба! Эдак разве мужу законному показаться можно, да и то темной ночью. Но сердечко так и заходилось, когда девица крутилась в нем пред зеркалом. И сапожки, сапожки каковы! Из тонкой выделанной кожи, на мягкой подошве, бесшумные. В таких только плясать! Мигом пропали все страхи и заботы! Остался только волшебный наряд, зеркало да белокосая девица в нем. Стужа расправила плечи и выпрямила спину, как не решалась делать уже очень давно. Никогда не решалась, если по правде. Дома-то что? Едва голову подымешь – мигом щелкнут по носу. Нашлась, мол, гордячка. А тут никого вроде и нет, чтоб укорил...
И пошла Стужа по избе. Плавная, ловкая. Шагнет, провернется, присядет и вновь разогнет колени. Хороша! Жаль, любоваться некому. Хотелось еще хоть маленечко покрасоваться...
Села Стужа вязать как была, наказав себе к закату переодеться в старую одежу, дабы Мороз не осерчал. И все-то у нее спорилось! Нить ложилась ровно, петельки получались одна к одной. За работой девица и не заметила, как опустился на лес вечер, а под деревьями загустели тени. Рыжий закат растекся по снегу, когда в дверь избы вдруг постучали.
– Отворяй, хозяюшка!
Голос был звонкий да веселый, не чета грозному рычанию Мороза. Не ждешь беды от такого голоса. Но Стужа все одно вздрогнула да уронила вязание: откуда бы путнику взяться в такие холода даже в чаще обычного леса, а уж Сизого...
– Ну, хозяюшка! Не томи!
Голосу вторило нетерпеливое конское ржание да звон колокольцев на сбруе. Девица выглянула в окно и увидала жеребца – сытого, статного, гордо изогнувшего шею. А ведь у лихого человека животина грустно голову бы повесила да стояла тихо.
– Дневное светило уже едва за край земли держится! Неужто бросишь одинокого путника без подмоги, хозяюшка?
В самом деле, боги испокон веков положили: коли стучатся, отворяй, а там уж суди да ряди. И Стужа решилась – толкнула дверь.
В кухню мигом вполз стылый воздух, цапнул за румяные щеки. На пороге стоял молодец из таковых, за которых девки друг другу косы рвут. Что тот жеребец, статен да ладен. В плечах широк, кудри – ночь, усы – два угольных росчерка, улыбка от уха до уха!
– Здравствуй, девица! – Молодец снял шапку и низко поклонился. – Впустишь ли на постой всадника усталого?
Стужа хотела уж посторониться, да словно матушка упреждающе щелкнула по носу. Она ответила:
– Я в этой избе не хозяйка, чтобы гостей приглашать. Скоро господин воротится, вот к нему и просись.
На том она и закрыла бы дверь, да молодец успел всунуть меж нею и косяком шапку.
– Не гони, красавица! От мороза проклятого я уже рук да ног не чую, все косточки застыли. Неужто ничем не уважишь, не поможешь?
Гостя в чужой дом приглашать – последнее дело. А Мороз и без того ушел хмурый, не хватало разозлить его пуще прежнего. Но оставлять путника ни с чем тоже негоже. И Стужа придумала:
– Дозволь, добрый молодец, вынесу тебе вара горячего да хлеба. Но в дом пустить не могу. На то моей воли нету.
– Хлеба так хлеба, и на том спасибо.
Притворить бы дверь, да гость так и держал ее, словно боялся выпустить девку из виду.
– Всю избу выстудит, – недовольно пробормотала Стужа, но ругаться не стала. В колдовской ледяной печи не переводились дрова, а синего огня всегда хватало. Что уж...
В волшебном ларце сыскалось угощение, да щедрое: кувшин молока, ломоть хлеба, сало да луковица. Не повернется язык у путника сказать, что обидела его девица! Молока Стужа нагрела в печи, хлеб круто присолила, а сверху покрошила сала.
– Изволь, добрый молодец.
– Через порог угощение подают разве? – удивился черноусый.
Стужа вздохнула. Прав был путник, но отчего-то покидать избу не хотелось. Словно ее стены служили оберегом от всякого зла. Вот диво! Вроде Мороз и сам зло. Не то колдун, не то нелюдь, не то вовсе древний бог под человечьей личиной. А неделя-другая – и девка прижилась в его убежище. Делать, впрочем, было нечего: молодец, как нарочно, сошел с крыльца и упер руки в бока. Стужа почесала одной ногой в вышитом нарядном сапожке другую.
– Никак испугалась? Не бойся, не обижу!
Стужа вздернула нос:
– Вот еще!
И вышла на крыльцо. Молодец в самом деле не бросился к ней, не схватил, не напугал. Как стоял руки в боки, так и остался. Стужа спустилась и поклонилась ему:
– Отведай, путник, чем богаты.
Принимая угощение, молодец будто ненароком коснулся ее ладоней. Эдак ласково, но осторожно, как мог бы коснуться мягкой лапой кот. Отхлебнул молока, довольно крякнул и разом вылакал весь кувшин. Следом взялся за хлеб. Откусил, пожевал – да как закашляется! Стужа метнулась было в избу за водой, но молодец остановил:
– Не в то горло пошло... Залюбовался на тебя, девица. Расскажи, что делаешь в глуши одна?
Хлеба из руки он не выпустил и то и дело подносил ко рту, но вдругорядь не кусал. Все-то у него находилось другое занятие: то за ухом почесать, то потянуться, то спросить что.
– Я не одна вовсе, – нахмурилась Стужа. – При господине живу. Навроде чернавки...
Сказала и поняла: она и верно при Морозе как покойная матушка при голове. И не гнал он ее, и куском не попрекал, а все ж ни хозяйкой, ни рабыней не назвать. Ни то ни се... Да только батька, сказывают, покойную матушку дюже любил, а Мороз на Стужу знай рычит и гаркает. Вот и думай, на что она ему сдалась. Забавы ради?
– Экая чернавка! – Черноусый погладил ее по щеке, тронул плечо. Пощекотал подбородок кончиками пальцев. – Краса ненаглядная, а не чернавка! Коли твой господин того не видит, так дурак он дураком!
После этих слов вершины елей упреждающе качнулись, а девица поспешила закрыть молодцу рот ладонью:
– Тише, тише! Он все слышит... А услышит – осерчает! Несдобровать тогда ни тебе, ни мне!
Молодец помедлил, не спеша отнимать девичью ладонь от губ. А когда отнял, уже не выпустил.
– Так что же, – сощурился он, – выходит, ты его боишься?
Стужа не стала лукавить:
– Боюсь. И неспроста. Тебе тоже не мешало бы.
Черноусый согрел в горсти холодные девичьи пальцы и шепнул:
– Неужто переживаешь за меня, красавица?
Стужа зарделась. Никогда-то она красавицей не была, а уж такого, чтобы статный молодец ей ласковые слова говорил, не случалось и подавно. Сердечко заколотилось, от волнения кровь застучала в висках.
– Добрая ты... А коли добрая, так угости моего конька хлебцем. Негоже хозяина потчевать, а скотину голодом морить.
Краюха хлеба ткнулась в раскрытую ладонь, Стужа покорно сжала ее и пошла туда, куда подталкивал плут. Скакун в самом деле притомился. Его бы почистить, завести в теплое стойло с душистым сеном и хрустящим зерном. А молодец все болтал, болтал... Слова его сливались в единый звук, такой чудесный, что хотелось смежить веки и заснуть. От этого звука делалось тепло и покойно.
Куда там заметить, что, пока хитрец мурлычет, усыпляя льстивыми речами, они все дальше отходят от крыльца. Что солнышко закатилось за край земли, а светло теперь только от снега, серебрящегося под звездами. Что могучие ели, у которых стоит жеребец в дорогой упряжи, тревожно шумят на ветру да досадливо швыряют наземь снежные шапки.
– А кабы нашелся кто-то, кто от Мороза тебя защитит? Кто усадил бы на доброго коня да и увез в свой терем?
Стужа робко опустила ресницы:
– Да где ж такого взять...
Мягкие лапы легли ей на пояс.
– Так вот он я. Поехали! Станешь мне женой, в золотом тереме хозяйкой. Никто тебя не сыщет, никто не отобьет. Соглашайся, красавица!
Он склонился к самому ее лицу, пощекотал усами. Вот-вот поцелует! Пахнуло молоком и шерстью...
Хорош молодец! Красив да ласков, а уж как сладки его обещания! Не то что суровый Мороз, приходящий в ярость, стоит шагнуть не туда, куда он велел. Но отчего-то в голове у Стужи вспыхнули слова, сказанные одиноким колдуном: «Я тот, кто жив твоей кровью». Что, если пропадет Стужа – и не станет самого Мороза? Сердечко захолодело, а девица вздрогнула, сбрасывая наваждение.
– Прости, добрый молодец. Не поеду я с тобой.
– Отчего же? Разве не хорош?
Он потянулся и провернулся вокруг оси, а Стуже показалось, что из-под кожуха его на мгновение вывалился длинный мохнатый хвост. Но девка сморгнула – и хвост исчез.
– Хорош, диво как хорош, – поспешила уверить она. – Да только я слово дала.
Черноусый обошел ее по кругу, как бы невзначай касаясь то локтем, то бедром.
– Ты своему слову хозяйка. Захотела – дала, захотела – обратно забрала.
– Нет, – отрезала Стужа.
Тут только она заметила, что ночь уже накрыла двор пологом, а тени выползли из-под корней деревьев и норовили лизнуть ей ноги. Как угадать, не прячется ли среди них и гостья, что приходила к Стуже после заката? Девка повернула к дому: спрятаться за нерушимыми стенами, разжечь синий пламень в ледяной печи да дождаться Мороза. Тогда уж ничего не будет страшно...
– Недосуг мне с тобой... Хозяин вот-вот явится, у него и...
Но не успела девица договорить, как молодец зашипел и скакнул к ней, подхватил на руки да перекинул животом через седло. Стужа завизжала, но крик ее потонул в конском ржании и шуме взвывшей метели. Черноусый запрыгнул на коня с места, словно дикий кот.
– Н-н-но!
Стужа поклялась бы, что в свете звезд на руках его блеснули когти.
И пошла бешеная скачка! Уже не молодец крепко держал добычу, мешая вывернуться, не конь несся меж стволами, прячась в метели. Тот и другой сменили обличия: заместо молодца явился уродливый зверь, схожий с котом, а заместо коня... Девка хватанула бок животины и завизжала пуще прежнего: пятерня сжимала полуистлевшую шерсть с остатками плоти. Добрый конь стал волчьим трупом с торчащими ребрами.
– Матушка, родимая, – взмолилась Стужа, – не оставь глупую, оборони...
Едва заветные слова сорвались с языка, как нечисть разомкнула объятия. В одну сторону шарахнулся волк, в другую нечистик, Стужа и вовсе свалилась в сугроб.
– Проклятое материно благословение! – зашипел тот, кто прежде был черноусым молодцем. – Думаешь, спасет тебя?
Стужа забилась в снегу. Сугроб проглотил ее целиком, поди выберись из ловушки. А и выберешься – неясно, куда бежать: ночь темна, метель разыгралась и запутала следы...
Но загремел, перекрывая тоскливый вой пурги, знакомый голос, и сердечко, остановившееся было, снова заколотилось птичкой.
– Благословение не защитит, а я смогу.
– Моро-о-о-оз! – что есть мочи закричала Стужа. Метель задушила крик, заткнула глотку пригоршней снега. Стужа закашлялась, но продолжила кричать: – Я... кхе... Я зде... Я ЗДЕСЬ!
И он явился. Могучий, высокий, грозный. Не человек – бог Сизого леса. С белоснежной бородой и черными яростными глазами. Вьюга виновато заскулила: провинилась пред хозяином. Снег закрутился вокруг ледяного посоха.
– Как посмел?! – рявкнул колдун и наотмашь ударил посохом.
Не стало истлевшего волчьего трупа: рассыпался в пыль и смешался с пургой. А молодец-кот припал грудью к земле, шерсть на его загривке, прежде бывшая черными кудрями, вздыбилась, глаза засветились во тьме.
– Ты никто супротив нее! Щ-щ-щенок! Щ-щ-щенок! Вор! Забрал то, чем владеть не можешь!
Стужа как дышать забыла: ни одного бы словечка не пропустить! Но боле Мороз не позволил нечистику болтать:
– МОЛЧАТЬ!
И протянул руку с посохом вперед аккурат в тот миг, как огромный черный кот кинулся на него. Ледяное острие вошло в брюхо, как соха в сырую землю, кот заверещал... и обратился ледяной глыбой. Мороз выдернул посох из тела, и наземь оно осыпалось ледяным крошевом.
Стужа только до пояса выбралась из сугроба, когда Мороз приблизился к ней. Сапоги его не проваливались в снег, поступь была легкой и мягкой, но от каждого шага делалось так жутко, что хоть вой. Он выдернул девку из снега за шиворот, как обмочившегося котенка, поставил пред собой и обомлел. Был колдун бледен как снег, а стал и того белее. Он бесцветно спросил:
– Платье. Где взяла?
От холода и ужаса у девки зуб на зуб не попадал.
– В ларце, – прошептала она едва слышно.
А Мороз заключил:
– Решила, стало быть, поживиться добром да сбежать.
– Нет... нет!
Но он не слушал. Сжал длинными пальцами девкин локоть – так больно, что синяки, кажется, появились сразу же. И поволок. Взмах посоха – расступились деревья, тропка сама легла под ноги, да такая, что изба оказалась куда ближе, чем помнилось Стуже. Но легче от того не делалось. Мороз пересек двор и поднялся по крыльцу, а после зашвырнул Стужу в избу. Еще малость – и она свалилась бы на пол, но чудом все же устояла и расправила плечи.
– Нет на мне вины! Выслушай!
Мороз холодно перебил:
– Первый запрет был – двора не покидать.
– Я не по своей воле!
– Второй запрет – с чужаками не говорить.
– Послушай же меня, господине!
Но заместо того, чтобы слушать сбивчивые разъяснения, он подошел к ней, на ходу скидывая шапку и кожух, схватил крепкой рукой за ворот:
– И сними эти поганые тряпки!
Затрещала нежная синяя ткань, оголила девке плечо и грудь, а из глаз сами собой брызнули слезы.
– Пусти! Пусти!
Девка кинулась к печи, к малому уголку, где хранилась утварь. Плохим убежищем он был: только занавеска отделяла Стужу от разъяренного духа, но коли не туда, так бежать остается лишь за дверь, в ночь. Девка втиснулась меж метелок да ухватов, села на пол, обхватив колени, и горько заплакала. А Мороз, не спросив про ужин, завалился на перину и отвернулся к стенке, скрестив руки на груди.
* * *
Выплакавшись, Стужа выглянула из-за занавески. Мороз лежал недвижим, и дыхание его было ровным, хоть и неглубоким. Спал али нет, а ни слова говорить девке он не собирался. Тогда она тихонько переоделась в простую рубаху, больше не рискуя ни о чем просить колдовской ларец, затеплила лучину и села на лавку. Доделать рукавицы оставалась самая малость.
Тень той ночью так и не явилась.
Глава 4
Оттепель
Когда следующим утром Стужа пробудилась, Мороза в избе уже не было. Не было и связней[27], что оставила она на лавке подле мохнаток.
– Взял... – сама себе не веря, прошептала девка и отчего-то улыбнулась.
После пережитого страшно было не то что двор пересечь, а и на крыльцо выскочить. Потому весь день Стужа суетилась по хозяйству: выскоблила стол, почистила печь, сготовила снеди наперед. Но, памятуя о злой шутке ларца, все думала, как бы отплатить ему за обиду. Чем-то не угодил Морозу диковинный наряд, но чем именно – он навряд расскажет. А вот ларец знал, иначе не подсунул бы платье без просьбы.
Много чудес было в Морозовой избе. Стужа уж привыкла к синему хладному пламени, льдинам в окнах заместо бычьих пузырей или слюды, снегу, что сыпался из метелки, перины, а то и прямо с потолка. Над волшебным посохом ночами вились маленькие белые смерчи, а на полу, покрывающемся порошей в предутренний час, то и дело появлялись беспятые следы и росчерки крыльев. Но все эти чудеса существовали сами по себе, как полевые цветы или забор. Ларец же был живым. То и дело девка чуяла недобрый изучающий взгляд в спину, но, когда оборачивалась, ларец стоял недвижим, а серебряная крышка его переливалась в голубоватом свете. Что же, нынче ей это на руку. Коли диковинка живая, то с ней и договориться можно. Или пригрозить...
От колдовского пламени толку чуть, а вот настоящий огонь бы сгодился. Пришлось обыскать всю избу, но кремнем девка разжилась, а ледяные ножи Мороза были крепче стали. Воровато озираясь, Стужа набрала во дворе тонких веток, попросив прощения у единственной березки, отщипнула малость коры, сложила розжиг в горшок и принялась высекать искры.
Когда золотые мухи пролетали мимо и падали на стол, тот шипел и плавился. Ох, спасибо хозяин не скажет! Учует дым, увидит талые следы, как пить дать всю кровь до капли выпьет! Но Стужу то не волновало. Она злилась: на себя, на господина Сизого леса, на ларец этот проклятый. Неужто так ей и сидеть до весны, боясь голову поднять? А потом, коли в самом деле воротится в Смородину, точно так же, как перед Морозом, робеть перед отцом? Терпеть издевки односельчан, мачеху, что скупится на ласковое слово? Нанушка-то весной уже с животом ходить станет и скоро про Стужу позабудет вовсе.
– Давай же, – бормотала девка, ударяя ножом по кремню. – Гори, гори ясно!
Наконец тонкая серая нить протянулась из горшка к потолку. Стужа подложила бересту и подула – крошечный рыжий язычок слизнул лакомство да осмелел. Еще малость – и вот уже пляшет в горшке настоящий пламень, а ледяные стенки посудины плачут прозрачными слезами. Не тратя времени попусту, девка подхватила горшок, распахнула ларец и поставила очажок внутрь. Захлопнула крышку – ровно челюсти лязгнули! И села поверх.
Ох, что будет, если она ошиблась! Мороз и без того зол, а учини дуреха пожар, вовсе со свету сживет... Но Стужа не ошиблась. Наперво из ларца во все стороны повалил дым. Опосля сундук заходил ходуном, чая сбросить нахалку и выплюнуть раскаленное угощение.
– Что, не нравится? – восторжествовала Стужа. – А вольнó было надо мной шутить!
Ларец заметался по избе, но Стужа оседлала его, до боли вцепившись в резные бока.
– Слушайся, не то худо будет! Ну-ка стой! Стой, сказала!
Ларец рванул в одну сторону, в другую... Дудки! Девка держалась крепко.
– Покорись и держи ответ, не то целиком спалю к такой-то матери!
Стужа и сама не верила, что исполнит обещание, но ларец поверил: замер посередь кухни, тяжело раздувая боковины, как ретивый конь. Стужа откинула крышку, подтаявшую от жара, и вынула горшок.
– А теперь отвечай, – приказала она, – и не вздумай соврать!
– Слушаюсь... хозяйка, – нехотя проскрипел ларец. Крышка его при каждом слове вздрагивала, как старушечья челюсть.
– Зачем подсунул мне платье вчера?
Ларец съежился и попятился к стенке, но Стужа наклонила над ним горшок: ветки весело трещали – аккурат хватит, чтобы расплавить несговорчивую утварь!
– Ну!
– Чтобы не забывал...
– Кто?
– Вор. Чтобы помнил: не он тут главный.
– А кто же? – нахмурилась Стужа.
– Хозяйка.
– Эка глупость! Мороз в Сизом лесу хозяин, то еще дед моего деда знал!
А сундук проскрежетал:
– Тот не хозяин, кто обманом чужое взял.
– Да где же чужое?! – начала было спорить Стужа, но вовремя осеклась. От спору толку чуть, а разговор и опосля обдумать можно. – Как звать хозяйку? Куда пропала?
– Не пропала, – был ответ. – Здесь хозяйка.
Во рту у девки пересохло.
– Где?
– Здесь. В окно стучится, на пороге стоит, в трубе воет. – Ларец помолчал и докончил: – Позади тебя, в волосы дует.
Ледяная дрожь пробрала Стужу. Не в силах удержаться, она обернулась, но позади не оказалось никого. Лишь собственная изломанная тень лежала на стене.
А сундук возьми и захлопнись – словно железный капкан клацнул. С боков выросли тонкие ножки навроде паучьих, натужно приподняли его и унесли в угол. Щелкнул замок: боле поганая девка крышку не подымет и ни слова не дождется.
Но Стужа и без того выведала немало. Вот, стало быть, кто ночами просится в избу! Выходит, Мороз прогнал истинную хозяйку, а сам занял ее место. Что еще отобрал он у той, чье имя отказался назвать волшебный ларец?
* * *
Мороз, как за ним водилось, вернулся на закате. Стужа добра от него не ждала, потому заранее выветрила дым из избы да выставила на стол угощение: кислые щи, жареху[28] с грибами да оладушки с медом. Словно прощения просила за случившееся с вечера, хотя на деле скрывала следы и запах живого огня. Но Мороз, хоть и потянул носом подозрительно, худого слова не сказал. Он аккуратно прислонил посох к стене, снял с плеча мешок, кинул пред Стужей и буркнул в сторону:
– На вот...
Не решаясь шевельнуться, девка спросила:
– Что там, господине?
Мороз, кажется, посмурнел больше обычного. Он процедил сквозь стиснутые зубы:
– Подарки.
– Мне?!
– Нет, белкам да синицам! Отдам, коли песенку споют! Бери уж, не томи.
Скинул шапку с рукавицами, развязал кожух и принялся за еду. На Стужу он вроде внимания не обращал, но, когда девка распустила горлышко котомки и ахнула, в заиндевевшей бороде мелькнула и тут же виновато спряталась улыбка.
– Это что же... Это...
– Да уж получше колдовских тряпок. Надевай.
В мешке лежал тулупчик, подбитый белоснежным мехом, сапожки из валяной шерсти, убрус в цвет глаз Стужи и... рукавички. Те самые, расшитые бисером, что пожаловала сестрице Нанушка. Стужа пала на колени, прижала подарок к груди, по щекам потекли жаркие слезы. Она открыла рот поблагодарить, но заместо радостного визга из него вырвался упрек:
– Ты в деревне был?!
Мороз скрестил руки на груди и откинулся к стене.
– А что, ты мне воспретишь?
– Ты же... Тебе же... Тебе меня отдали, чтобы деревне зла не чинил!
Мороз ухмыльнулся краем рта:
– Да уж, отдали. Самим потому что девать было некуда. А от такой невесты больше убытку, чем пользы.
Стужа взвилась, стиснула кулаки. Глаза ее вспыхнули похлеще, чем пламень в печи. Но прежде чем девка ляпнула такое, о чем вскорости пожалела бы, Мороз показал раскрытые ладони в знак мира и хохотнул:
– Экая воительница! Не бойся, не обидел я никого. Проверил только, чтобы зима в деревню шла своим чередом и не озорничала. Цела твоя Смородина. А рукавички...
– Украл? – вырвалось у Стужи.
Мороз поглядел на нее странно и медленно кивнул:
– Да, украл. Как и наряд твой. Скажешь, плох?
От рукавичек веяло избяным теплом и знакомым запахом, а вышивка еще помнила сестрину руку. Стужа покачала головой:
– Спасибо... господине.
Он довольно хмыкнул и хлебнул щей.
– Надевай, что ли.
В доме царил вечный холод. Может, в тулупчике оно и правда сподручней? Стужа подчинилась. Мало походил этот наряд на диковинное платье из колдовской ткани. Был он тяжел, пах шерстью и дымом, малость тянул в рукавах. Зато грел, как материны объятия, кабы Стужа их помнила!
Меховая опушка пощекотала нос, девица чихнула, улыбнулась тепло и радостно и кинулась к Морозу. С разбегу плюхнулась пред ним на пол и обняла колени.
– Спасибо. Спасибо!
Тот неловко кашлянул:
– Выдумала тоже... Будет, вставай.
И, сжав ее локти, приподнял девку. Стужа пискнула: вчера пальцы господина наградили ее болючими синяками. Мороз посмурнел, усадил девицу подле себя, засучил рукав тулупчика – чуть выше запястья темнел след пятерни. А после взял и... поднес девичью руку к губам и коснулся так нежно и легко, что у Стужи в животе потеплело.
– Я виноват пред тобою, – сказал Мороз. – Прости дурака.
Ресницы у девицы дрогнули. Она пролепетала:
– Я виновата не меньше, господине...
– Не зови меня господином, – мягко попросил Мороз. – Не надо... больше.
– Как же прикажешь тебя звать?
Он коснулся губами ее запястья вдругорядь и на сей раз не прекращал поцелуя долго-долго, точно пил тепло кожи, как прежде живую кровь. Наконец с усилием отстранился и сказал:
– То сама решай. А теперь идем?
– Куда, гос... хозяин ласковый? – вовремя исправилась Стужа.
– Мои запреты ты уже нарушила: с чужаком заговорила и двор покинула, значит, можешь и остальной лес поглядеть. В чаще не только страхи живут, но и чудеса.
Стужа подскочила. Дневное светило спрятало свой лик, и на Сизый лес опустилась тьма. Но подле Мороза девица не страшилась ее. Колдун протянул руку, и Стужа доверчиво вложила в нее хрупкую ладонь.
* * *
Не много цветов в зимнем лесу. Черный да белый, белый да черный. А коли дневное светило кутается серыми тучами, так и вовсе тоска. Другое дело ночь! Безоблачная, лунная, щипающая за щеки и оседающая инеем на ресницах и белой косе, что выглядывала из-под убруса заячьим хвостиком. Звезд в небе – россыпь! Они скакали с места на место, и Стуже все казалось, что часть осыпалась наземь и сияет там. Но стоило наклониться и зачерпнуть их в пригоршни – звезды обращались самым обыкновенным снегом.
Мороз уверенно шагал впереди, не проваливаясь и не проверяя посохом глубину. Что ему, духу лесному, сугробы? Ровно тореная тропка, а то и наезженная колея. Стужа, хоть и догадалась попросить снегоступы, едва поспевала за ним и вся запыхалась. Грудь часто вздымалась под тулупом, и всего больше хотелось расстегнуть его да сполна вдохнуть колючий морозный воздух, но девка терпела. Эдак вдохнешь – и сляжешь с простудой на добрую седмицу, кто дела тогда делать будет? Девица утерла пот со лба, потуже затянула убрус на шее и прибавила ходу, а сама задумалась: вот уже почти месяц, как живет она в чаще, да ни разу не прихворнула. Случалось, в Смородине всю зиму то кашляет, то перхает. А тут даже после обряда, когда босой ее в лес послали, не поплохело. Чудеса, да и только!
Мороз в который раз остановился, ровно возле могучей ели.
– Поспеваешь, девица?
– Да, госп... Да! – силясь отдышаться, крикнула Стужа.
– Уморилась?
– Маленечко... Ты иди вперед, я догоню... Сейчас только... с силами соберусь...
Мороз самодовольно пригладил белую бороду:
– Это если ты по дороге так устала, что будет, как до места доберемся?
Стужа фыркнула. Легко Морозу рассуждать: его волшебные сапоги держат! А раз подглядела она, как колдун выскочил во двор без них: мигом провалился по колено! Девка украдкой высморкалась и сгоряча крикнула:
– А ты бы обувкой со мной поменялся, а потом пенял! Я-то ворожбе не обучена!
Мороз вскинул брови и грозно двинулся на девицу. Та ойкнула, попятилась, но запуталась в снегоступах и завалилась, забарахталась, подобно мухе в паутине. Мороз наклонился над нею, уперев руку в колено:
– Осмелела? Шутки шутить вздумала?
А девица, взмокшая, злая, униженная, возьми да и швырни ему в лицо ком снега. Мороз закаменел. Медленно утерся рукавом, отставил в сторонку посох... и ну закапывать Стужу!
– Что ты... тьфу! Тьфу! Хва... Прекрати!
Испуг сменился весельем, а после – негодованием. Девка молотила руками и ногами, но проклятые снегоступы мешали. Ощупью она поймала Мороза за шею, мол, завалю! А тот подхватил девицу под бедра и распрямился с нею вместе, да так легко, словно Стужа весила меньше перышка. Девка прижалась к широкой груди – не упасть бы! Уткнулась лицом в льдистую бороду и ощутила совсем рядом с губами жаркое дыхание.
– Вот же принесли мне жертву смородинцы, – хрипло проговорил Мороз, – наказание.
И пошел дальше, так и не спустив Стужу с рук. А она льнула к нему, боясь лишний раз шевельнуться, и думала, что не так уж и глупо было лечь в похоронные сани.
Луна украсила голые ветви осинок и тополей невесомым пологом света, проложила дорожку меж черными стволами да следила за резвящимися звездами, чтобы не скатились ненароком в овраги и не потухли. Пригревшись в объятиях Мороза, Стужа любовалась ими и сама не заметила, как взгляд с мыслями вместе перепрыгнул с таинственной чащи на колдуна. На его жилистую шею, выглядывавшую из-под распущенного ворота, на упрямый подбородок, скрытый опостылевшей порослью, на острые скулы. Его дыхание на холоде закручивалось облачками пара, словно нес Стужу самый обыкновенный человек. Сильный да ловкий, с прямой спиной и крепкими руками, но человек, а не зверь, дух или бог. И запах его тоже был самым обыкновенным: Мороз пах пóтом и хвоей, деревом и дымом... Хотя нет. Дымом пах не Мороз. Пах сам лес – дымом, мясом и киселем.
За запахом следом пришел звук: снежную тишину вспорол гудок[29], а после него Стужа различила больше: треск разгорающихся поленьев, крики и смех, гиканье гусачков и треск погремушек[30]. Девка вжалась в грудь Мороза, могла бы – на голову бы залезла! Немудрено: Смородина стояла особняком от других деревень, зимой редки были даже заезжие купцы, а в проклятый Сизый лес и подавно никто не совался.
– Напугалась?
Стужа ответила:
– Нет. – А сама еще крепче прильнула к колдуну. – Разве в чаще живет кто-то?
– Я вот живу, – спокойно ответил Мороз.
«Ты-то нелюдь», – чуть было не вырвалось у Стужи, да девка вовремя прикусила язык.
– В Сизый лес нет доброй дороги, его стороной обходят, а кто по глупости забредал, того живым уже не видали... А тут музыка...
– А кто сказал, – недобро усмехнулся Мороз, – что музыку только живые играют?
И шагнул в непроходимые заросли елок. Те приподняли тяжелые мохнатые лапы, пропуская господина; колдовской посох скакнул следом, как привязанный. Снег посыпался сверху сплошной стеной, но пред Морозом расступился, словно кто занавески раздвинул. И Стуже открылся совсем иной лес.
Сызмальства дзяды[31] стращали ее и остальную малышню: не ходите, мол, к Сизому лесу, не то беда приключится. В чаще лишь Мороз обитает, одинокий да злой. Богатырь Без Имени заключил его в ловушку давным-давно, и колдун мается, не в силах вырваться. Лишь иногда, коли дневное светило недодаст тепла, а небесные пряхи отвлекутся, Мороз высунется из западни да попортит водоемы и озимые посевы. И тогда надобно отпоить его кровью девичьей невинной, дабы не бесчинствовал.
Сызмальства знала Стужа, что нет в ледяном царствии ничего хорошего: ни жизни, ни света, ни цвета. А вышло так, что ошибались и девица, и старики мудрые. Потому что посреди страшной чащи горел огромный костер, а вокруг него скакали, плясали да пели на все лады существа в ярких одеяниях – алых, рыжих, золотых. Лица их скрывали расписные личины – какая с улыбкой, а какая и со злобным оскалом, – но руки и ноги были не человечьими. Мелькали копыта, лапы да пушистые лисьи хвосты, людские наряды топорщились там, где хребты причудливо изгибались и колени гнулись в обратную сторону.
Мороз опустил свою ношу, но Стужа намертво вцепилась в его кожух:
– Кто это?
Коса норовила встать дыбом: от чужого ликования делалось жутко и по-колдовски весело.
– Неужто не узнала? Вы ведь с ними бок о бок столетиями живете и прозвания им придумываете.
– Это... нечисть?
Мороз басовито захохотал:
– Тебе виднее. Но промеж собой они зовутся безлюдинцами. Вон тот низкорослый, с бородой до пят, обитает в ваших избах. Вон та образина из реки вылезла. А вон те... Видишь, милуются? И вовсе людьми были, да померли и покоя не нашли. Есть и зверье: лисы, зайцы, медведь...
Косолапого Стужа и сама узнала. Личина у него была человечья, с нарисованным румянцем да чернеными бровями, подпоясанная рубаха и рукавицы, но заместо портков – мощные мохнатые ноги. Медведь играл на свирели и лихо отплясывал, подпрыгивая и ударяя в воздухе одной когтистой лапой о другую.
– Никак перевертыши! – ахнула Стужа.
А Мороз поправил:
– Двоедушники[32]. В чаще им тесно, но и в деревнях места не находится. Вот и слоняются меж тем и другим... И лишь в такую ночь, как сегодня, надевают маски, чтобы принять свое истинное обличье.
Пламя расписывало лес багряными красками, делало острее тени и открывало сокрытое, робко, издали, касалось лица снежного колдуна, и Стуже чудилось, будто то неуловимо меняется. Разглаживаются усталые морщины, тает иней на бровях, темнеет борода. Огонь теплился в глубине черных глаз-угольев. Несмелый, почти потухший, но все еще живой.
Дрова в костре трещали и плевались, в воздух то и дело взлетал пепел. Он порхал, догорая на холоде, и оседал на тулупах и шерсти пляшущих. Одинокая искра долетела и туда, где стояли Мороз со Стужей. Нерешительно покрутилась и наконец, как усталая бабочка, опустилась на щеку колдуна. Не успев подумать, Стужа смахнула ее ладонью. Щека у Мороза была теплая – видно, костром нагрелась. Он медленно повернул голову:
– Что?
– Там... – Стужа отчаянно покраснела. – Пепел...
Край рта колдуна изогнулся: не то горькая улыбка, не то судорога.
– В самом деле... – задумчиво протянул он и слегка подтолкнул девку в спину. – Так что, идешь?
– Куда?!
– Как куда? Плясать. Али на вечерках в своей деревне тоже по темным углам пряталась?
Стужа закусила губу. Стыд сказать, но на вечерках дома она не плясала ни разу. Оттого, что не звали ее никогда... Нанушку звали, и та часто упрямилась: не пойду, мол, без сестрицы. Но Стуже сразу было ясно, что никто не ждал ее. А если бы и ждал, так для того только, чтобы подшутить.
– Я... Да. Не... – Она едва слышно прошептала: – Не умею... Я отсюда погляжу, можно?
Но Мороз нахмурился и отрезал:
– Нельзя.
Подхватил ее в подмышках, приподнял, стряхнув снегоступы, и поставил мягкие валяные сапожки на свои огромные колдовские сапоги. Всем телом пришлось Стуже припасть к нему, чтобы не свалиться, встать на носочки, обхватить за шею. А Мороз обнял ее в поясе: вырывать станут – не вырвут! И пошел в пляс.
Быстрее, быстрее, быстрее! Скрип снега, треск поленьев, свист, смех, ропот пламени, свирель и жалейка, гусли и бубны – все смешалось в единую песнь. Страшную тем, что затмевала рассудок, отнимала память и заглушала тяжкие думы. Оставался лишь танец – безумный, пряный, терпкий и пьяный! Ладони Мороза горячи – сквозь тулуп жгутся, а дыхание, колючее, влажное, оседало инеем на разрумянившихся щеках Стужи. А как ловок, как быстр он стал! Ни следа усталости и тяжести, что вечно давили на плечи зимнему колдуну. Уже и держаться, стоять девице не нужно было – знай крепче прижимайся к широкой груди да слушай биение сердца, бухающего о ребра с такой силой, что вот-вот проломит.
Стужа отклонилась назад и заливисто захохотала. Так легко, так безумно стало! Мороз поднял ее в воздух и закружил, а она раскинула руки. Слетел с головы убрус, растрепалась коса, белоснежные волосы разметались по спине. И вместе с чудищем, что без надобности опасались упоминать в деревне, они кружились, вплетаясь в узор хоровода, добавляя свои голоса в песню, по-колдовски жуткую, но такую прекрасную!
Удары пламени терзали темное низкое небо, всполохи жара сменялись холодом, а после опять уступали теплу. Мороз наклонился к девице. Лик его, суровый и строгий, в свете огня казался выточенным из дерева, как те личины. Поди угадай, маска то или настоящий облик. Колдун убрал волоски, налипшие на взопревшее чело Стужи, поправил и затянул убрус, да без толку: тот снова свалился, стоило девке крутануться.
– Откуда ж ты такая? – только и спросил он.
Но Стужа не услышала: все ее существо заполнила музыка. Она лишь глядела, как шевелятся тонкие губы в обрамлении заиндевевшей бороды. Глядела – и не могла наглядеться. И не было ничего вокруг ни в Сизом лесу, ни в целом мире.
Разыгравшись, одна из плясуний оторвалась от хоровода. То, верно, была колдовка. Она скакнула прямо в костер, но не выпрыгнула с другой его стороны, а вместе с языками пламени взмыла вверх. Огонь заботливо поддерживал ее, и плясунья шагала по нему, как по ступенькам крыльца, а торчащий из-под поневы длинный гладкий хвост навроде крысиного заметал следы.
– Чудеса! – выдохнула Стужа.
Не забыть бы поутру увиденное. Эдакое диво, может, один раз на всю жизнь только и выпадает. Девка потянула Мороза за рукав:
– А ты так можешь?
Тот усмехнулся:
– Так – не могу. Могу лучше.
Поманил волшебный посох, что стоял воткнутый в сугроб, ровно никому не нужная палка, и стукнул одним его концом о землю, а другим начертил в воздухе круг.
Ночь была лунная, безоблачная. Но, повинуясь приказу, пошел снег. Только не с неба на землю, а с земли да вверх. Он поднимался, закручивался причудливыми вихрями и складывался в картины: то серебряный конь пронесется сквозь пургу, спасая всадника, то красные девки заведут танок[33], размахивая платками да лентами в косах, то откуда ни возьмись вырастут дома, краше которых Стужа и представить не могла, – высокие, с куполами на крышах и цветными льдинками в резных ставнях. Образы плыли над поляной и таяли, достигая костра, но заместо них приходили новые. Шаловливые зверолюди с заячьими ушами высоко прыгали, чтобы достать их. Одному удалось, и снежная девка затанцевала с ним вместе, но, приблизившись к пламени, обратилась водою. Морозное кружево свивалось в диковинные полотна над головами. Колдун глядел на них и сам не заметил, как нахмурился, и картины стали делаться все страшнее. Вот всадник упал с верного коня, и тот поволок его за собой; вот девки завизжали и разбежались, вспугнутые невидимой угрозой; вот разрушились высокие дома, и от стен остались лишь развалины. А одинокий всадник побрел сквозь метель, закрываясь локтем от пронизывающего ветра.
Стужа взяла колдуна за безвольно обвисшую руку. Кожа его была мозолистой и обветренной, давно не знавшей ласки. А снежный путник все брел и брел, падал, но поднимался и продолжал путь до тех пор, пока вокруг него снег не сложился в странно знакомые холмы и реку, пока дома не стали походить на те, что строят в Смородине, и пока не показался вдали лес сизого цвета, укутанный вечной зимою.
– Это... ты? – тихо спросила Стужа.
Мороз будто очнулся ото сна. Махнул головой, и образы исчезли. Лишь напоследок мелькнула в смерче тонкая девичья фигурка да будто бы раздался крик. Рука колдуна похолодела, и он отнял ее, а после сказал:
– Ты, верно, замерзла. Я кисельку возьму.
Низко опустив голову, он пошел туда, где стоял огромный котел, а в берестяные чашки лился горячий вар. Походка у него была ровно такая же, как у всадника, сброшенного конем и добредшего до Сизого леса.
– А ты что не веселишься?
Недолго Стуже довелось постоять в одиночестве. Почти что сразу подскочил к ней человечек малого росточка, едва до колена достававший. Шапка у него была непростая – точно с большого гриба снял и на голову нахлобучил, а ступни и ладони огромные, больше, чем у самого Мороза. Руки человечка касались земли, и, передвигаясь, он опирался на них так же часто, как на ноги.
– Дух перехватило, – улыбнулась девка. – Столько плясать мне прежде не доводилось. Часто так у вас?
– Нечасто, дочка, нечасто, – скрипуче засмеялся подгрибовник. – Когда луна светит ярко да ноги сами в пляс просятся, тогда, стало быть, и пора. А ты что же, дочка, – человечек приподнял шапку и цепко оглядел Стужу, – прежде в Сизом лесу не бывала?
Врать Стужа была не обучена.
– Не бывала и о веселье вашем слыхом не слыхивала. Меня, – она помедлила, решая, как назвать Мороза, – друг... Да, друг привел.
Человечек покачал седой головой, а потом резко подпрыгнул – до того высоко, что Стужа только ахнула. Подпрыгнул и царапнул ее по щеке. Вроде легонько, а засаднило.
– Что творишь, нелюдь?!
А человечек пожевал губами, разглядывая каплю крови, оставшуюся на ногте.
– Ты что же, дочка, из людцев? Не дело в наш лес людям ходить. Коли она узнает...
– Кто узнает?
Но подгрибовник сунул палец в рот, смакуя девичью кровь.
– Ах вот оно что... – задумчиво протянул он. – Ну добро, добро... Сразу сказала бы, что ты из наших.
И был таков. Стужа метнулась за человечком следом, но тот уже нырнул в хоровод – не сыщешь. И Мороз как раз подоспел. С собой он нес две высокие берестяные чашки.
– Пей, – велел он.
Вот же колдун! Предлагал и приказывал одним тоном. Даже прощения не просил, а требовал. Подчинилась Стужа и на сей раз. Киселек был сладок и густ, от него по телу разлилось тепло, а кончики озябших пальцев закололо. Мороз подождал, пока девкина чашка опустеет, и отдал ей свою тоже.
– А ты? Замерзнешь...
– Замерз давным-давно. Теперь уж мне никакая зима не страшна.
На эти слова лес отозвался недовольным гулом, и Стужа поежилась.
– Приветил меня. Дома поселил. На праздник привел. Про тебя в Смородине иное сказывали...
– Что же? – пригладил бороду Мороз. Будто сам не знал...
Вместо ответа Стужа спросила:
– Почто ты не убил меня сразу?
Давненько стоило об том господина попытать, но прежде к нему и подступиться было боязно, а сегодня колдун всего боле походил на человека.
– А что, надо было? – хмыкнул он.
– Прежде никто из Сизого леса не возвращался...
– Прежде никто не мог продержаться здесь и дня. А ты живешь уже месяц и до сих пор...
– Что?
Стужа извернулась, чтобы заглянуть Морозу в глаза. В черные и жуткие, в которых прежде она лишь злость видела. Но нынче... Нынче в них тлела застарелая тоска.
– До сих пор живешь вот, – скомканно закончил он и отвернулся.
Девицу разве что на части не рвало, столько вопросов крутилось на языке. Но если чему и научила ее мачеха, так это помалкивать, когда с тобой речей вести не желают. И обдумывать опосля. Она поднесла берестяную чашку к губам и сделала большой глоток.
А Мороз и хотел бы – не ответил. Нашлась для него иная работенка: не поделили что-то медведь с зайцами. Косолапый не то ненароком ушастого зашиб, не то лапу отдавил, но шум поднялся такой, как будто хвост вырвал. Медведь замахнулся на вражину, но не заметил летящую над ним колдовку и сбил тяжелой лапой. Та угодила прямо в кострище – так и полетели в стороны рыжие брызги! Кому тулуп подпалили, кого головешкой задело, кого просто огнем ожгло. Началась суматоха, а веселая складная песня, лившаяся по лесу, сменилась бранью да криками. Пуще прежнего побелели покойники, зарылся в сугроб подгрибовник, забрался на дерево нечистик с длиннющими когтистыми лапами и оттуда засверкал круглыми золотыми очами. Поди найди виноватого!
Но Мороз разбираться, кто прав, не стал. Густые брови его шевельнулись, сошлись на переносице, а зычный окрик перекрыл визг:
– А ну-ка разошлись!
Ледяной посох ударил землю, и из нее острыми зубьями показались льдины. Мигом драчуны по разные стороны поляны разбежались.
– Кто здесь из праздника зарубу делает? Не бывать такому в моем лесу!
Из сугроба высунулась грибная голова, и старик пискнул:
– В твоем лесу?
Медведь, чудом не напоровшийся на льдину, обиженно проревел:
– Давно ли тот лес твоим стал?
Колдун повернулся всем телом:
– Повтори.
Медведь вжал голову в плечи, но слова сказаны, и их подхватили другие.
– Ты взял власть не по праву, – негромко сказала колдовка с крысиным хвостом. Испачканная золой, в подпаленных одеждах, она, казалось, вылезла из-под земли. – Потому в одиночку удержать ее не можешь.
– Не могу? Уж не хочешь ли проверить?
Над ледяным посохом закрутился смерч, а колдовка попятилась, прячась в толпе.
Мороз перекинул посох из руки в руку:
– Никак кто-то готов разделить мою ношу? Есть среди вас тот, кто удержит холодные ветра? Что молчите? Страшно? А так и должно быть, потому что я Мороз, я властитель здешних мест. И зима покорилась не кому-то из вас, а мне. Кто супротив меня готов выступить? А, косолапый? На, держи посох! Коли удержишь, я тебе слова не скажу!
Колдун подбросил посох кверху, поймал за самый конец и подал медведю, но тот отпрянул, как от ядовитого жала.
– Ну тебя! Придумал тоже...
Мороз недобро сощурился:
– Тогда быть тебе ледяной статуей остальным в назидание!
Посох помчался вперед, двоедушник заслонился руками. Расписная личина слетела наземь, а под нею оказалось лицо совсем юного, еще безусого парня. Стужа закричала что есть мочи, но разве удар остановишь криком? Однако ледяное жало цели не достигло: Мороз остановил оружие прежде, чем оно коснулось груди. Посмотрел на девицу странным долгим взглядом и вдруг отставил посох в сторону. Тот встал ровно, хоть и не опирался ни на что.
– Надобно мне ледышками всех вас обратить, – задумчиво протянул колдун, – да праздник портить неохота.
Он в два движения скинул кожух, шевельнул плечами.
– Что встали, ну? Охота мне косточки размять да перед девкой покрасоваться! Подходи, кому силой померяться любо! Да не боитесь, колдовать не стану. И без колдовства уложу любого.
Нечистики переглянулись. С самим Морозом один на один сойтись боязно, однако и кулаки чешутся. А ну как взаправду получится указать выскочке, что не только ему Сизый лес принадлежит?
Тут снова подал голос подгрибовник:
– Ты, сынок, прежде дела не хвались. Дело надобно наперед сделать.
Он не без труда выкарабкался из сугроба и поковылял к колдуну. Тот опустился на одно колено и усмехнулся:
– Ты-то куда лезешь, старый? Я ж тебя на одну руку положу, а другой прихлопну.
Подгрибовник покачал седой головой:
– Борода у меня и верно подлиннее твоей будет. Зато выбелена она временем, а не холодом. А где время, там мудрость.
– И дурость старческая, – поддакнул Мороз.
На то подгрибовник не ответил. Оперся длинными руками о землю и подал тело вперед. Удар вышел хороший, Мороз едва в сторону отшатнулся, подняться не успев. Взрыхлил утоптанный снег каблуками, как бороной, вскочил и заулыбался:
– Смотрю, ты на старости лет вконец ополоумел. Ну давай потолкуем.
– Я тебе бороду-то укорочу, мальчишка!
Вражины вроде и спорили, и подначивали друг дружку, а из толпы то и дело слышались улюлюканье да брань, но все ж то была не настоящая драка. На такое Стужа уже насмотрелась в Смородине: когда по весне молодцы сходятся силушкой померяться да себя пригожим девкам показать, увечьями дело не кончается. Так, тумаков раздадут, синяков наставят – и будет. Истинный бой в тишине проходит, когда лишь тяжелое дыхание да лязг железа слышны. Это же забава, а не битва. И девка выдохнула, успокаиваясь.
А старик оказался непрост! Ухватливый да проворный, быстрый да верткий. Он ходил на руках так же легко, как на ногах, мог колесом покатиться, мог прыгнуть так, что мигом оказывался за спиной у Мороза, а мог садануть с размаху, ажно звенело. Раз даже попал колдуну по уху, и тот долго тряс головой, а потом показал белые зубы:
– Ну хорош, старый! Довольно я тебя жалел.
– Глупый мальчишка! – прошамкал в ответ подгрибовник. – Неужто не видишь, как слаб стал? Тебе нужен кто-то...
– Не нужны мне помощники, чтобы космы твои седые повыдергать!
– Вдарь ему, вдарь! За бороду! – Стужа виновато умолкла, когда поняла, что то ее крики.
А Мороз нашел ее взглядом и улыбнулся.
В самом деле, и без посоха оказался колдун бойцом каких поискать. Подгрибовник носился туда-сюда – не уследить, но Мороз был ловчее. Раз за разом ловил его то за полу кафтана, то за ступню, то в самом деле за бороду – и р-р-раз об землю! Будь на месте нечистика человек, навряд бы выдержал такой удар. Этот же отряхивался и ну снова в драку!
– Что, старый, моя взяла? Поклонись!
– Ишь ты! – упрямился дедок. – Еще я мальчишке нахальному в пояс не кланялся!
Колесом покатился он вокруг кострища, поднимая ветер да раздувая затухающие уголья. Пламя потянулось вверх, закрутилось тугим жгутом! Тут бы Морозу пригодился посох – мигом огонь стал бы льдом. Но данное слово надобно держать, и ворожить зимний колдун не спешил. Зато старик не сдерживался: столб пламени обратился змеиной головой, одна разделилась на три. И вот уже трехглавый рыжий змей шипит над заснеженной поляной. Одна голова ударилась о землю, ровно плетью кто протянул, – только талая борозда осталась. Мороз увернулся, но запахло горелым. Старик знай закручивал свое колдунство, указывая огненному змею, кого надобно ужалить. Стужа хотела бы отвернуться, но заместо того глядела во все глаза. Кабы доброму хозяину худо не пришлось! Она и не заметила, как сжала кулаки, да так сильно, что ногти впились в кожу.
А Мороз не сражался даже – плясал. Плясал ловко да складно, высоко вскидывая ноги и проворачиваясь меж огненными плетьми. Он-то сразу смекнул, что не с колдовством надобно биться, а с тем, кто его сплетает. Подгрибовник же то ли не заметил, то ли не захотел замечать, как все меньше делается разделяющая их полоса снега. И вот совсем уж близко подобрался Мороз к старику. Дождался, пока тот завершит очередной круг, и выставил вперед руку. Подгрибовник аккурат в нее лбом и угодил. Закачался, всплеснул руками и упал в кострище, а огненного змея, беззвучно распахнувшего пасти, разорвало на сотню огненных шаров. Мороз не сошел с места, лишь закрылся локтем. Старик же, от души выругавшись, встал.
– Чтоб тебе пусто было, колдун! Старика не пожалел...
– Ну-ну, будет тебе причитать. Али я не знаю, что ты любого на лопатки положишь!
– Видно, все же не любого, – проскрипел подгрибовник и нехотя поклонился. – Прости, господине, мне мою дерзость.
Кажется, Мороз сам за себя так не радел, как радела за него Стужа. Она подбежала к колдуну прежде, чем погасли последние брызги пламени, и повисла на локте. Мороз поворотился к ней, самодовольно ухмыльнулся, а девка... расхохоталась.
– Весело тебе? С чего это вдруг?
Стужа запнулась, но подняла взгляд на страшного властителя Сизого леса и засмеялась вдругорядь:
– Прости, хозяин ласковый... Старик обещал тебе бороду укоротить. Получается, что не соврал.
Глаза у Мороза стали как две плошки. Он ощупал подбородок и зарычал. Схватил бы вредного старика да разломил на две половины, но тот уже был таков. Ищи его теперь по сугробам! Зато остальные нечистики загоготали, а музыканты тут же принялись складывать шутливые песни. В белоснежной бороде Мороза красовались черные проплешины.
Глава 5
Наст
В избу Мороз и Стужа воротились за полночь. Колдун все прятал остатки своей бороды под воротом, дабы не веселить девку лишний раз. Зато та, пока шли, уже придумала, как быть. Едва только переступили порог, Стужа сноровисто развела огонь в печи, зачерпнула снега в котелок и поставила топить. Затем бочком приблизилась к волшебному ларцу и шепнула два слова. Тот нехотя распахнулся.
Мороз так и эдак крутился перед зеркалом, решая, что делать. Наново бороду за ночь не отрастить, а так ходить – зайцы засмеют. Какой уж тут грозный господин, когда в трех местах борода сгорела почти что до кожи, а где не сгорела – потемнела от копоти. Краем глаза он следил за девкою. Та все носилась по дому и отчего-то была рада-радешенька.
– Что удумала?
– Тебя выручать, господине, – ласково ответила Стужа.
– Сказал же господином не звать меня больше.
А девка знай у печи возится. То водицей поплещет, то рушник на плечо закинет. И до того была она хозяйственная да услужливая, до того хитро звучал ее голосок, что Мороз заподозрил неладное. И не зря! Стужа затеплила одну лучину, за нею вторую, и света стало вдоволь, чтобы разглядеть, что она приготовила: бритву да мыло.
– Лесной хозяин со скобленой рожей? – хмыкнул Мороз. – Ты где такое видала?
– Я прежде таких, как ты, не видала вовсе. А бороду давно отрезать надо было. Вон как свалялась!
Мороз и верно забыл, когда в последний раз видел себя без бороды. Вот уже много лет красоваться было незачем, да и не перед кем. А ведь когда-то, давным-давно... так давно, что он и сам уже не упомнит, храбрый юнец брился гладко, как и все в том теплом краю, где он родился.
– Голову мне небось отрежешь, – пробурчал колдун.
– Не знала, что надобно. Но коли желаешь...
Синие глаза Стужи блеснули в свете лучины не хуже, чем лезвие бритвы, а Морозу на миг подумалось, что шутки с ней шутить не след. Он развел руками:
– Ну командуй, девица. Я давно разучился бритву в руках держать, уже и не помню, как оно...
– А я батюшке помогала, справлюсь. Раздевайся.
Велела – и только потом поняла, что именно. Девкины щеки залились румянцем, а Мороз мстительно ответил:
– Как прикажешь, славница.
И скинул сперва кожух, а за ним и рубаху. Остался в одних портах. Стужа закусила щеку и спешно отвернулась, якобы еще водицы в плошку плеснуть, а сама не знала, куда глаза деть. Что колдун из леса хорош собой, она уже догадалась. Двигался он плавно, силен был да ловок, а в редкие мгновения, когда улыбался, сердечко девичье и вовсе заходилось. Да оказалось, что не просто хорош, а чудо как! Сухое тело сплетено из мышц, не было на нем и следа сытой жизни, хотя с волшебным ларцом колдун мог бы целыми днями разносолами себя баловать. У иных мужчин прежде, чем старость приходит, появляются первые ее знаки: мягкий живот, изогнутый хребет, дряблая кожа. У Мороза живот был плоским и твердым, а грудь широка – так и хотелось коснуться! Он сел, уперев в бедра разрисованные жилами руки.
– Ну, долго ждать?
– Водица еще не согрелась, – пролепетала Стужа.
Робость охватила девку. Пока она держала в голове, что живет с колдуном, было страшно. А теперь оказалось, что не просто с колдуном, а еще и с мужем. Да каким! И стало... трепетно?
– Ничего, мне вода ледяная что кипяток.
Подумав, Мороз расчесал пальцами волосы: те давненько спутались с бородой так, что и не разберешь. А затем велел:
– Возьми еще ножницы. Волосы равнять станешь, раз уж взялась.
Девица приблизилась к нему, разгладила пряди. Сегодня те были где белые, где русые, но под ее пальцами неизменно темнели. Она наклонилась, зачарованно разглядывая чудо.
– Отчего они цвет меняют?
– От тебя, – прошептал Мороз в ответ.
Девка и не заметила, что от любопытства прильнула к нему так же тесно, как в танце. А теперь и не отпрянуть: широкие ладони легли ей на пояс.
Чиркнули ножницы – вихор полетел на пол. Стужа наклонилась, чтобы добраться до следующего.
– Сядь, – негромко велел Мороз. – Неудобно же.
– На лавке тоже неудобно будет.
– А ты не на лавку сядь.
Ладони сползли вниз и хлопнули по коленям. Стужа обомлела:
– Как можно?
– А вот так.
Не успела девица и пискнуть, как колдун легонько поддел ей ногу и повалил на себя. Стужа плюхнулась ему на бедро, и сердечко забыло, как биться. Мороз кончиками пальцев заправил за ухо выбившийся из косы локон.
– Ну давай. Делай, что задумала.
Сказать по правде, думала девка не о том вовсе, как избавить колдуна от бороды. А о том, до чего горяча ладонь, покоящаяся на ее поневе. И о том, будет ли она так же горяча, если коснется голой кожи...
От жара девичьих щек потемнели и волосы Мороза, и борода с усами. Белые пряди мешались на полу с русыми, ножницы щелкали, поленья в печи трещали, вторя им. А ладонь нет-нет да поглаживала девичье бедро.
– Чудной ты, – ляпнула Стужа.
Мороз затрясся от беззвучного смеха:
– Страшным звали. Лиходеем, душегубом... Но чудны́м ни разу. Ты первая.
Прежде девка прикусила бы язык – нашла тоже, с кем беседы беседовать! Но то прежде, до того, как Мороз кружил ее в колдовском танце, до того, как остановил разящую руку, передумав обращать двоедушника в лед. И Стужа легкомысленно отозвалась:
– А как еще звать? В Смородине тебе требы приносят. По девкам плачут, коли выпал жребий в Сизый лес отправиться. А ты...
– Что?
Стужа вздохнула. Она и сама толком не знала.
– Хороший ты.
– Неправда. – Брови колдуна, потемневшие от девичьего дыхания, болезненно изломились. – Обманываешься...
– Может, и так, – не стала спорить Стужа. – Я другое в толк взять не могу. Про тебя враки еще дед моего деда врал. Сколько ж ты живешь на свете?
– Давно... Очень давно. Уже и надоесть успело.
– Выходит, ты не человек?
– Выходит, так.
– Но и не бог, верно?
Мороз скривил половину рта. Вроде хотел улыбнуться, да не сдюжил.
– Богами люди нарекают тех, с кем сладить не могут.
– Тогда кто же? Колдун? Нечисть? Этот... безлю... – Девка наморщила лоб, вспоминая слово. – Безлюдинец?
Мороз крепко задумался. Но не признаваться же, что он и сам себя об том не раз спрашивал!
– Что врут у вас про Сизый лес?
– Что прежде зимы были теплые, а урожай собирали дважды, а то и трижды за год. Но явился Мо... Ты, выходит, явился. Льдами сковал поля да деревни. Тогда из далекого края, где всегда весна, пришел Богатырь Без Имени. Он сразился с Мо... с тобой, победил и запер в Сизом лесу. С тех пор чем дальше от проклятого места, тем теплее, и только в самом Сизом лесу царит вечная зима.
– Запер, значит?
– Да. А на границе твоих володений положил большой камень. Смородина подле него потому и выросла, чтобы следить, не выберешься ли. Спиной повернись, – скомандовала вдруг Стужа. – Надо на затылке постричь.
Мороз равнодушно мотнул головой:
– Они там свалялись в паклю. Уже зим двести не чесал. Режь все.
– Двести... – разинула рот Стужа.
Счету она малость была обучена, чтобы на торге не обманули, и знала, что люди столько не живут. А пока девка думала, сколько же тогда лет самому колдуну, хитрец времени не терял. Подсунул вторую ногу ей под бедра, приподнял... И вот Стужа уже сидит на нем, как в седле. Понева задралась, а горячие ладони оказались под нею.
– Ты что творишь?! – изумилась девка. Однако же не вскочила.
– А сама как думаешь?
– Вот как обстригу тебя налысо! – пригрозила она.
– Ты дальше рассказывай, а не спорь.
Спорить, правду молвить, и не хотелось. Хотелось смежить веки да мурлыкать, как кошка, не знавшая ласки. Руки колдуна были шершавые, привыкшие к работе. Они царапали нежную кожу, и как же мало было этой сладкой боли! Ладони ползли вверх, а потом снова спускались к коленям прежде, чем девица успевала одернуть наглеца. И всякий раз она думала, что еще чуть – и оттолкнет Мороза, но всякий раз откладывала.
– В Смородине раз в год закликают Мороз. Зовут в гости, обещают богатые дары и угощение, коли придет. Но то притворство. – Стужа нахмурилась. Дурной был обряд, что уж. Неправильный. К чему звать гостя, коли надеешься, что тот откажет? – А если Мороз в самом деле приходил, его умасливали жертвой. Отправляли в Сизый лес... невесту. Чтобы та удержала господина дома, веселила и... и...
Стужа собрала спутанные волосы в хвост и отсекла чуть ниже ушей. Следом взялась за бороду. Мороз глядел на нее, не отрываясь, рассматривал так, словно впервые увидел. И вроде дурного ничего не делал и Стужу не неволил, только пальцы нет-нет, а принимались рисовать узоры на бедрах, и тогда девице казалось, что по коже растекается узор инея.
Когда пришел черед бритвы, Мороз не шелохнулся. Позволил намылить себя и задрал голову, подставляя лезвию беззащитную шею. Зато у Стужи руки дрожали. Вот только не со страху...
– И что? – напомнил о прерванном рассказе колдун.
– И постель грела, – выдохнула Стужа. На глаза навернулись злые слезы. – Выходит, каждая вот так у тебя и жила, да? Ублажала, чтобы ты не выбрался из темницы и не трогал деревню?
Руки замерли на ее бедрах. Стужа силилась отвернуться, но Морозу и приказывать не требовалось: поймал ее взгляд, как в капкан. Девка завороженно уставилась в черные угли очей.
– Нет, – твердо сказал Мороз. – Никто прежде со мной не жил. Ты одна такая. А что до темницы... В ней ведь не только пленник сидит, но и сторож тоже.
Сильные пальцы сжали бедра, и девка охнула:
– Порежу ненароком!
– А ты не режь, – посоветовал Мороз. – Если не хочется.
Борозда за бороздой появлялись на его подбородке. И всего любопытнее вдруг Стуже стало поглядеть, что из колдуна получится. На время она забыла и о враке про Сизый лес, и о том, до чего бесстыдно выглядит, и о задравшейся поневе. Она нетерпеливо ерзала, представляя, окажется ли молодец без бороды хорош собой.
Отчего-то лицо колдуна закаменело. Он тяжело задышал и попросил:
– Говори. Дальше. Спрашивай, что интересно.
А интересно девке было многое!
– Почему на поляне с тобой спорили? Сказали, что власть не по праву взял.
– Потому что так оно и есть. Я победил не в бою, а хитростью и так получил свой посох.
Ледяной посох стоял прислоненный к стене, словно метла или ухват. Утварь домашняя, а не оружие.
– Получается, что любой, кто его получит, станет зимой повелевать?
Мороз прыснул, расплескав воду из плошки.
– Ну попробуй, – предложил он. – Поглядим, любой ли.
Стужа еще раз посмотрела на посох, а затем на хитрый прищур мужчины. Покумекала...
– Нет, не буду.
– Неужто не любопытно?
– Батюшка сызмальства учил, что любопытство до добра не доводит. Ты предлагал медведю удержать посох, но тот не стал. Мне-то куда лезть?
– Это верно, – похвалил Мороз. – Всякий может попытаться, но не всякий удержит такую силу. Потому я могу бросить посох хоть посреди леса: никому он больше не дастся. А тот, кому бы покорился, не может его взять, – хмуро закончил он.
– Кто же?
– Настоящий пленник Сизого леса.
Стужа поежилась, вспомнив белесые глаза тени за окошком. А Мороз прижал ее к себе теснее.
– Не бойся, этого не случится.
– Почему?
– Потому что сложно удержать хоть что-то, когда у тебя нет ни плоти, ни крови. Посох мой, и его колдовство тоже.
– Стало быть, ты колдун?
– Я колдую, это правда.
Стужа облизала пересохшие губы, не замечая, как внимательно следит за нею Мороз.
– Каждый колдун когда-то человеком был...
– Да. – Голос его звучал глухо. – Когда-то.
Наконец дело было сделано. Девка потянулась за полотенцем. Вышитый рушник лег на лицо, вытер остатки влаги. Стужа убрала его и улыбнулась. Мороз оказался так же хорош, как ей думалось. Пожалуй, что и еще лучше. Тонкие упрямые губы, гордый подбородок, высокие скулы. В обрамлении русых кудрей его лик перестал походить на лик сурового бога. Добрый молодец, да и только. Постарше Нанушкиного жениха, но помладше батьки.
– Что же? – спросил Мороз. – Страшен?
К Стуже словно разум вернулся. Она попыталась подняться, да куда там! Колдун держал ее крепко, еще и ноги пошире расставил, чтобы шевельнуться было нельзя.
– Хорош, – смущенно ответила Стужа. – Диво как хорош.
– А коли хорош...
Мороз обхватил ладонью ее затылок и заставил податься вперед, прижался губами к губам. Стужа распахнула было рот закричать, но что толку-то? Крик захлебнулся поцелуем, а как так вышло, что пальцы девки запутались в русых волосах, она и сама не ответила бы. Жар прокатился по телу, заставляя его содрогнуться.
Никто прежде Стужу не целовал. Да кому нужна она была, нескладная да незаметная, как мышь амбарная! Потому отдалась она Морозу всем своим существом. Платила единственным, что имела, за ласку, каковой ни от кого за целую жизнь не дождалась. Не умея, не зная, как отвечать на поцелуи, доверчиво льнула к колдуну, не останавливала горячих рук, стянувших рубаху с плеча, да обветренных губ, ласкающих шею и грудь. Отнеси Мороз ее тут же на перину, прижми тяжелым телом – слова бы не сказала, не пикнула бы от боли, так изголодалась девица по нежности! Но колдун нарочно медлил, не желая пугать невесту. Оглаживал ее живот и ноги и целовал, целовал, целовал! Ажно дух захватывало, как от быстрой езды!
Он и сам обезумел. Как снег тает на горячей печи, так растаял и рассудок колдуна от близости хрупкого тела, от несмелых касаний. Мороз прижал ее к себе так крепко, как только мог, чтобы ненароком не сломать, уткнулся лицом в основание шеи, вдохнул пьянящий аромат.
– Ты ведь не исчезнешь?
Глаза Стужи заволокло пеленой, она и расслышала-то не сразу. А как расслышала, прижалась к его нагой груди так, что удары двух сердец зазвучали единым складным ритмом.
– Нет...
Мороз жестко сжал волосы на ее затылке, заставил отклонить голову и посмотреть ему в глаза.
– Я запрещаю тебе исчезать, – отчеканил он. – Это мой приказ. И запрещаю говорить с кем бы то ни было, если меня нет рядом.
– Пусти! Больно.
Спохватившись, он выпустил ее, зацеловал, смывая боль.
– Прости.
Разморенная теплом и нежностью, Стужа кивнула и положила голову ему на плечо. Горячие ладони еще долго скользили по ее спине, по животу, по коленям. Так долго, что девица успела задремать. Мороз не стал будить ее. Осторожно поднял на руки и уложил туда, где обыкновенно спал сам. Направился было к лавке, но Стужа подняла от подушек сонное лицо:
– Ты уходишь?
– Здесь я.
– А если... – Взгляд метнулся к темному провалу окна, и она попросила: – Останься. Здесь и для двоих места довольно...
Мороз погасил лучины и лег с нею рядом, все силы потратив на то, чтобы не закричать от счастья.
Глава 6
Град
Зимнее утро долгое, темное да холодное. За окном не видно ни зги, а уже надобно подниматься. Заместо скотины у Мороза были волчья стая да зайцы с белками, и за ними он следил сам. Дальше следовало обойти владения, проверить, надежно ли укрыта земля белым саваном, укутать голые деревья снегом от вездесущего ветра. Шаловливые нечистики все норовили озорничать не в срок, и за их сном Мороз следил тоже. Раз в месяц набивал он тучи порошей, чтобы опосля они рассыпали ее по окрестным деревням, напоминая о Морозовой власти. Словом, дел вне избы было поболе, чем внутри. Но Стужа, по вживленной под кожу привычке, подымалась всегда первой да собирала господину узелок, чтобы за день в лесу не мучился голодом. После снова забиралась на лавку и прикидывалась спящей, пока хозяин не выйдет за порог, – так Стужа робела пред ним, грозным Морозом.
Но нынче утро было иным. Девица, почти что нагая, в спущенной до пояса рубахе, с задранной поневой, льнула к Морозу всем телом – грелась и его грела, сама того не понимая. Потому всего меньше колдуну хотелось покидать постель. Снаружи равнодушная зима, а в избе Стужа. И как знать, чего захочет она, пробудившись. Ну как не испугается сотворенного ночью, а опять потянется за поцелуем? Уж он бы ее уважил!
Мороз накрыл ладонью трепетную грудь, не желая будить, но втайне надеясь, что невеста сама проснется. Губами коснулся молочной кожи, маленько прикусил. Тело, молодое, горячее, мигом отозвалось, но усталость после колдовской пляски оказалась слишком велика. Стужа сморщила нос и повернулась на другой бок, а Мороз, пообещав себе, что по возвращении не выпустит девку из объятий, хоть она проси, вздохнул и вылез из-под одеяла.
Во дворе он взбодрил тело, омывшись свежевыпавшим снегом.
– Эт-та еще... – Мороз умолк на полуслове: углядел свое отражение в льдине окна и не сразу узнал. Присмотрелся, почесал подбородок с темной щетиной, протянул: – Да-а-а, неплох.
И про себя добавил: «Постарел и исхудал, но все же не стыдно девицу приласкать». Сколько времени минуло с тех пор, как Сизый лес стал ему тюрьмой? Уж и не одно поколение селян сменилось. Мороз не считал. К чему считать, коли ждать нечего? Год за годом одно и то же, год за годом клятый холод и одиночество. Иногда, если дела были плохи, к нему отправляли невест. Девки, красивые, полные, румяные, угасали, едва успевая пересечь границу. Ничего не оставалось от них: холодела кровь, пропадал пламень из очей, смерзались губы... Но Стужа... Стужа была иной. Не отступила перед проклятием Сизого леса, не убоялась зимнего господина, не... не остыла. И теперь уж Мороз не позволит, чтобы с нею случилась беда. Только бы она дотянула до весны...
О том, что, едва дневное светило повернет коло[34] года к теплу, Стужа воротится домой, колдун старался не думать. О том, как он попытается ее удержать, – тем паче.
* * *
Стужа распахнула глаза до срамного поздно. А что бы и не поспать? Под окном не ругались соседки, в клети не пробовал голос петух, не бранилась мачеха, мол, лежебока нашлась. Сизый лес, что должен был стать последним пристанищем невезучей девки, вдруг домом оказался. И все-то в нем было ладно! Перина мягка, свежевыпавший снег чист, синицы, любопытно заглядывающие в окно, сыты, а синий пламень в печи хоть и не грел, но освещал комнатушку добрым светом.
Девка потянулась, села и мигом покраснела, вспомнив, что творилось минувшей ночью. Будь рядом колдун, она бы со стыда сгорела! Но Мороз, по обыкновению, покинул избу до рассвета.
– Ох, что будет... – пролепетала девка.
Нанушка вот с женихом намиловалась до того, что чрево отяжелело. Уж не выйдет ли так, что Стужа и сама...
Она откинула одеяло и подскочила к зеркалу, на ходу подтягивая спущенную с плеч рубаху. Поглядела с одной стороны, с другой, поворотилась... Нет, живот не округлился. Да и с чего бы? Но Людота, раз потискав славницу, возвращался снова и снова. Верно, Морозу тоже мало будет. Как долго прожил он в Сизом лесу один? И чего будет ждать, когда вернется на закате? Румянец стек со щек на шею, а там и на грудь, а Стужа поняла страшное: ей не бежать прочь от развратника хочется, а приблизить вечер неймется.
От волнения день не ладился. Валились из рук плошки, спорил, не желая создавать снедь, волшебный ларец, а к обеду и вовсе прямо с потолка на свежевыметенный пол повалил град. Да как повалил! Не посыпался мелкой крупкой, а прямо-таки камнями падал! Разбились в черепки плошки на полке, поджал лапки и забился в угол ларец. Сама Стужа взвизгнула и, подобрав подол, вспрыгнула на постель, но и та уже покрылась ледяными бусинами. Градины рождались из черного марева, зависшего под потолком, и никак не заканчивались. Они катились за шиворот и били по лбу, одна угодила в глаз.
– Все Морозу скажу! – пригрозила Стужа невидимому врагу, схватила тулупчик и, пряча голову, бросилась наружу.
Если в доме воцарилась непогода, то вне его, напротив, было чудо как хорошо. Дневное светило висело высоко над лесом и высветлило поляну до слепящей белизны. Оттого гуще и темнее казались тени под мохнатыми лапами елей, что окружали двор, но на них Стужа не глядела. Она смотрела на небосвод, такой чистый и ясный, что глазам делалось больно, а по щекам катились слезы. Хотелось смеяться, плясать, как минувшей ночью плясали нечистики. В Смородине, родной и знакомой до последнего гвоздя, никогда не бывало такой чистоты. Тележными колесами дороги извечно перемалывало в кашу изо льда и грязи, запахи хлева и перегноя мешались с ароматами стряпни и мокрой шерсти, снег подле изб покрывался копотью и помоями. В Сизом лесу же снег всегда оставался нетронутым, ровно невеста перед тем, как разула суженого.
Стужа плотнее запахнула тулуп. Сегодня она разует Мороза. Но, как бы то ни было, он никогда не станет таким мужем, каковыми становятся парни из деревни. Ласка не обратится грубостью, а нежные слова не сменятся бранью. Белоснежный убор невесты никогда не уступит застиранному платку мужатой бабы, как красота Сизого леса не уступает талой весенней затхлости. Стужа глубоко, сладко вдохнула и сказала сама себе:
– Я никуда не уйду.
Стоило словам сорваться с губ, как все переменилось. Затих грохот града в избе, словно смирившись, что девку изгнать не выйдет, закачались деревья, роняя снежные шапки, на солнце набежала туча. А из глубины леса послышался голос:
– ...а-а-адушка...
Стужа попятилась. В прошлый раз ничего хорошего от пришельца она не дождалась. Но голос не затихал:
– ...спи, ла-а-адушка, спи, ми-и-илая...
Не крик, не мольба о помощи заплутавшего путника, а пение – ласковое и покойное:
– Спи, до-о-о-оченька роди-и-и-имая...
Стужа заметалась. И Мороза ослушаться не можно, и человека бросить замерзать нельзя. А голос все звучал, и как будто знакомый... А потом Стужа узнала его и сама не поняла, как так вышло, что бежит через поляну, придерживая тулуп негнущимися пальцами, что ныряет в заросли, а снег сыплется на голову, холодит шею, но в груди и того холоднее.
Женщина пела колыбельную. Ту, которую Стужа так ни разу и не услышала, но не спутала бы ни с какой другой песней.
По глазам хлестали ветки, ноги увязали в сугробах, белая коса нацепляла репьев да прутьев. Но Стужа того не замечала. Она лишь слышала голос, и все сокровища мира готова была отдать – лишь бы он не умолк.
Та, что пела, стояла в тени пушистой елки, прижимаясь челом к стволу. Стужа замерла в двух саженях от нее. Замерла – и не могла вымолвить ни слова. Она никогда не видела ее, не помнила и даже по рассказам батьки не могла сложить образ. Но узнала сразу. Женщина оборотилась, и лишь тогда к Стуже вернулся дар речи:
– Матушка...
Она была такой, какой девица и представить не осмеливалась. С теплой улыбкой и россыпью морщинок, уставшая, но такая счастливая! Мать походила на дочь, как одна капля воды на другую.
На руках она держала сверток из тряпок – баюкала его, как могла бы баюкать Студеницу. А по поневе расплывалось алое пятно.
– Она родилась мертвой! – пожаловалась женщина.
Не ужаснулась, а пожаловалась, как на погоду опостылевшую.
Стужа ответила, хотя заместо слов из горла раздался хрип:
– Да. Но ее выходили...
– Она должна была остаться со мной! Ее отняли у меня! Тебя отняли, – добавила она. Очи женщины сверкнули белизной.
Девку словно за горло схватили: непреодолимая сила захлестнула ее и поволокла к женщине, так похожей на мать.
– Ты не она! – закричала Стужа. – Не она! Она умерла родами!
– И ты должна была умереть с нею вместе. Но бросила, оставила одну в этом бесконечном холоде... Разве так можно?
– Кто ты?
– Не узнаешь меня? – Она ласково поправила одеяльце, а Стужа подумала, что всего меньше хочет увидеть лицо младенчика. – Мы столько ночей провели вместе, так долго беседовали...
– Ты... та? Та, что приходила после заката?
– Я приходила и днем. Наблюдала, думала, шептала. Но ты не слушала.
Удавка на горле ослабла. Еще малость – и Стужа могла бы сбежать. Но образ мертвой женщины держал ее покрепче привязи.
– Прежде ты не показывалась при свете солнца.
– Прежде у меня не было такой силы.
– А теперь?
– А теперь ты нарушила запрет и сама впустила меня.
И верно, неспроста колдун так осерчал, застав девку вне защиты крепких стен. Первым запретом было покидать их. Вторым – говорить с незнакомцами. Стужа нарушила и то и другое.
– Я не по своей воле покинула двор!
– Но по своей заговорила с чужаком.
– Он был твоим слугой?
– Слугой? – изумилась тень. – Он был тем, кто помнит, с чего началась зима.
– С чего же она началась?
– С меня.
Старшие врали, будто прежде землю не сковывал холод, поля не промерзали и деревни не кутал белый саван снега. Будто прежде всем хватало урожая, а козы плодились дважды за год. Но те времена отчего-то минули. Видно, боги разгневались и наслали на людей зиму. А может, еще кто...
– Покажись настоящей, – попросила девка. – Нет мочи... глядеть...
– На ту, кого ты убила? Полноте, могла бы уж и привыкнуть. Мороз ведь привык.
Стужу пробрал такой озноб, какового она не чуяла ни в Сизом лесу, ни в деревне за всю жизнь.
– Ты прежняя хозяйка этих мест? – догадалась она. – Твою власть Мороз отнял?
– Да.
– Почему?
Тень подразнила ребенка козой, но тот не отозвался. Ответила:
– Потому что лиходей. Мне было так холодно... Так одиноко. Он обманул меня, забрал все, что было мне дорого. Так же он поступит и с тобой.
– У меня нечего забирать, – развела руками Стужа.
– У всех есть. Даже у такого, как он. А у тебя и подавно.
Кровь скатывалась по ногам покойницы багряными бусинами, выкатывалась из-под поневы на снег, но не топила его, а лежала, как ягоды рябины. Та, что притворялась матерью Стужи, пошла по ним, как когда-то и сама жертвенная невеста ступала по гроздьям. Девка подобралась: сумеет ли сбежать, если бросится прямо сейчас? И спрячется ли за стенами избы, или после нарушенного запрета они не защитят ее? Быть может, получится потянуть время?
– Как твое имя? У всякого живого существа оно есть.
– У живого... – Уголки тонких губ дрогнули. – У живого – пожалуй. Но не только. У меня тоже оно было.
Она приблизилась к Стуже так быстро, что сердце не успело отсчитать ни единого удара. Раз – и вот уже перед самым носом у девки стоит тень, каковой представала гостья в окне. Она улыбнулась безгубым ртом и накрыла черной ладонью Стужины очи.
В один миг Стужа оказалась там, где родилась тень. Повсюду тьма. Бархатистая, знакомая, мягкая. Но холодная, как лед.
– Кто-нибудь! – хотела позвать Стужа. – Эй, люди!
Но ни людей, ни речи людской там не было. Лишь пустота – странно спокойная и ласковая.
Спустя время тьма родила свет, но даже свет тот был колючим и холодным. Огни зажигались справа и слева, вверху и внизу, впереди и позади, и не было им числа.
– Так рождаются холодные звезды, – шепнула на ухо тень. – Так родилась я. Холодной. Мертвой. Имя мне Студеница.
– Тебя назвали как меня...
– Нет. Это ваших покойников нарекают моим именем.
Время шло, на земле умирали люди, отправляясь на плащ Хозяйки Тени. И звездам, холодным и горячим, делалось тесно на ночном небосводе.
– Они толкались, дрались за место, шипели друг на друга, как голодные змеи, – рассказала Студеница. – Пока однажды меня не сбросили вниз.
– К нам?
Стужа не услышала своего голоса, но Студеница смогла.
– Знаешь, почему ваши дети кричат при рождении? Когда тебя выдирают из материнского чрева, это больно. Вы кричите – кричала и я. Но на мой крик не сбежались няньки, меня не напоили молоком. Мой крик посчитали проклятием и назвали Зимой.
Вместо темноты пришли краски, яркие и сочные, каковых Стужа никогда не видала. Вокруг выросли высокие дома с мозаичными стенами, девки с лентами в волосах, смеющиеся парни.
– Мне было больно, и я кричала, – повторила холодная звезда.
Ее слова обратились вьюгой. По самые крыши замело снежной порошей дома, взвизгнули и бросились бежать девки. Воины хватались за мечи, но обращались ледяными статуями. А вьюга все не унималась. Она неслась по деревням и весям, обращая одно поселение за другим в белые погосты. Неслась до тех пор, пока не встретила его...
Стужа узнала того, кто позже нарек себя Морозом. Он был моложе, а плечи его еще не ссутулились от неподъемной тяжести долга. Он преградил вьюге путь и сказал:
– Я слышу твою боль. Я чую, как тебе холодно. Поговори со мной.
Метель обратилась женщиной, и Стужа обомлела. Белая коса, синие очи и платье, что подсунул ей колдовской ларец. Сизый лес в самом деле превратил Стужу в Студеницу. И посох! Тогда ледяной посох принадлежал истинной хозяйке... Она заперла в нем холодные ветра. Она поверила Морозу, потому что прежде не ведала обмана.
– Тебе больно? – спросил он.
Студеница вытолкнула из смерзшейся груди:
– Так... холодно.
Не было битвы и противостояния. Земное тепло не поднялось супротив небесного хлада. Мороз лишь сказал:
– Я согрею тебя.
И привлек Студеницу к груди. Накрыл широкой ладонью ее руку, сжимающую посох, и сила, заключенная в нем, признала Мороза за своего. И тогда он вырвал посох из тонкой руки и ударил так сильно, что пронзил Студеницу насквозь.
Стужа закричала, хватаясь за грудь. Казалось, это ее ребра ломаются от удара, ее кровь брызжет из грудины и падает наземь ледяными алыми бусинами. Но видение развеялось, и девица снова оказалась посреди Сизого леса, а пред нею стояла холодная звезда с лицом матери.
– Он обманул тебя?
– Клялся помочь, но отнял все, что делало меня мною, а потом убил.
Грудь саднило, к горлу подкатывала тошнота. Не ее Мороз предал и убил, не ей пронзил грудь. Тогда отчего же так больно?
– К чему все это?! – Стужа покачнулась и упала на колени. – Чего ты хочешь?
– Чего хотела всегда: впусти меня. Дай покинуть это проклятое место. Освободи!
– Тогда ты заморозишь все вокруг... Всех.
– Я дарую им покой. И тебе тоже. И... ему. Моя сила слишком велика для одного человека. Твой Мороз не справляется с ней, он уступает мне год за годом. Он мечтает освободиться.
– Я спрошу его! Мороз не солжет, он скажет мне правду. Быть может, он помнит иначе...
– Конечно же, он помнит иначе. Они всегда помнят иначе... Но спроси еще, что сталось с девушками, которых отправляли в Сизый лес до тебя. А я подожду. Ты сама позовешь меня.
– Нет, постой!
Но ветер высоко взметнул снег, и Студеница растворилась в белом мареве.
Глава 7
Колотун
Закат расплескал по лесу алый кисель. Пропала невинная белизна снега, не стало мягкой опушки на ветвях, исчезло разбросанное по насту серебро. Лишь лужи багрянца растекались по полянам, капали с еловых лап, бурлили в низинах. Не к добру!
Мороз как мог спешил домой, но, словно нарочно, нечистики преграждали дорогу: топили лед в оврагах, цепляли мохнатые бока туч за деревья. Сизый лес все чаще восставал супротив господина – нутром чуял ярость прежней хозяйки. Гадина становилась сильна как никогда, и Морозу следовало бы убить ее, как он делал уже не однажды. После ее смерти лес затихал на год или два, а если везло, как в прошлый раз, то и на все шестнадцать. Но на сей раз все шло наперекосяк с самого появления Стужи. И, вот беда, Мороз уже не хотел ничего менять...
Он спешил домой не для того, чтобы придумать, как в очередной раз победить холодную тварь. Он спешил, чтобы прижать к груди девицу, ощутить жар ее кожи, прильнуть губами к шее. А дальше будь что будет. Довольно он сдерживал зиму!
Только чужака лес может заблудить. Для того, кто провел в нем не один век, каждое дерево помнил еще росточком, все знакомо. И вслепую Мороз не прошел бы мимо избы, особливо теперь, когда было кому его ждать. Потому он отвлекся: поразмыслив, зачерпнул снега и смял в кулаке.
– Будет девице подарок, – решил колдун.
Раскрыл жменю – на ладони лежал сверкающий камень немыслимой красоты. Мороз хмуро покачал головой: камень был красив, но не краше, чем очи жертвенной невесты. К первому самоцвету добавился второй, за ним третий. Синий, зеленый, рдяной и лазоревый... Они спорили, чьи грани сияют ярче, но все одно казались недостаточно хороши. Колдун вытянул серебряную нить из ледяной иголки, подул, припечатывая к ней камни. Славное вышло ожерелье!
Он шагал привычно, не поднимая головы, и разглядывал подарок: угодит ли? Оттого заметил неладное тогда только, когда встал на первую ступень крыльца.
Стужа стояла в проеме распахнутой двери, а за ее спиной, как озорной щенок, носился ветер. Коса невесты растрепалась, белые пряди лежали на плечах, а платье на ней было то самое, каковое Мороз никогда не смог бы забыть. Синее, ровно холодное зимнее небо. То, в котором предстала пред ним Студеница.
– Я велел не надевать этот наряд, – рыкнул колдун.
– А я ослушалась, – спокойно ответила Стужа. – Я говорила с ней сегодня.
Ожерелье с драгоценными каменьями выскользнуло из руки и нырнуло в сугроб.
– Запрет нарушила?
Стужа нахмурилась, вспоминая:
– Нет. Ты запретил общаться с чужаками. А Студеница мне уже родной стала.
Мороз откинул в сторону посох и взлетел по ступеням. Стиснул хрупкие плечи, пытливо заглянул в глаза:
– Что она наплела тебе?! Она врала!
Стужа не противилась.
– То не вранье, что чужая правда...
Она вывернулась и спустилась в снег. Тут только Мороз заметил, что ноги ее были босыми.
– Застынешь, – только и сказал он.
– Да.
Длинные рукава одеяния мазнули по снегу – остался след, словно от птичьего крыла. Стужа подошла к посоху, но не спешила его касаться. Лишь всмотрелась в переливы серебра на ледяном навершии.
– Сызмальства я болтать была не приучена. Зато много глядела и думала. Но одно так и не поняла.
– Что же?
– Что сталось с девицами, которых отправляли в Сизый лес до меня?
Прежде Мороз мог бы спрятаться за бородой. Нынче сразу стало видно, как стиснулись зубы, как заострились скулы и напряглась шея.
– С тобой такого не будет.
– Это не ответ.
Он подался к ней, поймал за локоть, прижал к груди и держал так, пока девка не перестала трепыхаться. После губами легко коснулся волос.
– Не позволю, чтобы такое случилось с тобой. Будь что будет, но...
Стужа перебила:
– Ты убил их, верно?
Мороз молчал, не находя в себе сил ни ответить, ни разомкнуть объятия.
– Верно, – сама себе кивнула Стужа. – Как?
– Тебе не нужно знать.
– Я уже знаю. Но хочу, чтобы ты сказал.
На лице колдуна отразилась мука. Зубами стянул он рукавицу и поманил колдовской посох. Девке помстилось, что ледяное навершие сплошь покрылось кровью. Или то всего лишь отблески заката?
– Покажи, – твердо приказала она. – Я хочу увидеть твою правду.
Он процедил:
– Как пожелаешь.
Воздух застыл, как случается в самый лютый мороз. Казалось, ножом можно резать, а после вытачивать картинки, как на деревянной доске. Взвыл буран, снег взвился с земли. А в метели словно раскаленным угольком вычерчивались образы.
Холодная звезда упала с небес на теплые земли и прокатилась по ним мертвенным холодом. Погибли посевы, околел скот, плесенью инея покрылись стены изб. Но зима, одинокая, напуганная, продолжала лютовать.
Тот, кто позже стал добровольным пленником Сизого леса, потерял отца и мать, потерял сестру и братьев, потерял дом. Не стало ничего, что можно защитить. И он отправился вослед за своей бедой. Он гнался за холодной звездой, терял ее и вновь находил по обледенелым скелетам изб.
Когда они встретились, усталость выморозила из мужчины ненависть. Ушли ярость и злость, но не ушла память о погибших. Он обманул ее, потому что был слаб и не мог победить иначе. Обещал согреть, но вместо того обледенел сам и отнял силу. А Студеница... Та часть ее, что не исчезла, вырвавшись из человеческого тела, так и осталась привязанной к колдовскому посоху в темнице Сизого леса. Мороз же стал ее сторожем.
Шли годы. Она набиралась сил и готовилась разрушить тюрьму. И тогда Мороз решился на страшное: он предстал перед селянами грозным богом и потребовал жертву. Потребовал ту, кто станет новым телом холодной звезды.
Он убил ее снова.
И вдругорядь.
И трижды.
Он убивал ее опять и опять, но мог лишь отсрочить неизбежное.
Он собирался пронзить ее посохом и на этот раз, снова заставить прятаться в тени. Но холодная звезда не справилась с чернавкиной дочерью.
– Стало быть, ты и есть Богатырь Без Имени?
– Было у меня имя, – глухо ответил Мороз. – Да я сам его забыл. Нарочно выжег из памяти, когда впервые пролил невинную кровь. Я должен был убить тебя. Все повторилось бы, как сотню раз до того... Ты стала бы ею, а я... – Мозолистая ладонь так стиснула посох, что тот, казалось, вот-вот разломится надвое. – Но отчего-то она не смогла вытолкнуть тебя из тела. Ты была...
– Теплой, – прошептала Стужа. – Я стала на нее похожа: коса побелела, и глаза... Но я не превратилась в нее. Потому ты пил мою кровь? Увериться, что я – не она?
Мороз прикрыл глаза на миг и... улыбнулся:
– Нет. Я пил твою кровь потому, что чувствовал себя живым с тобою рядом. Ты грела меня.
– Кровью?!
Он приподнял брови:
– Можно и иначе... Как ты грела меня прошлой ночью.
По хребту у девицы прокатился жар. Ноги увязали в снегу. Всего больше хотелось прильнуть к груди колдуна и забыться. Но решение было принято.
– Моя душа очень уж крепко пришита к телу. Пришита материнской рукой. Она свою жизнь за мою отдала... Я тоже родилась на свет Студеницей – мертвой.
– Потому она не смогла занять твое место...
«И потому, если займет, уже не вырвется, – докончила Стужа про себя. – Надобно только позволить. Позвать».
Метель снесла с головы Мороза шапку и затрепала белеющие кудри.
– Теперь ты меня ненавидишь, – безнадежно сказал он. – Боишься.
А Стужа ответила:
– Раньше боялась. Теперь – нет.
Хрупкая ладонь легла на щеку Мороза.
– Глупый... Она ведь все равно вернется. И кто-то все равно умрет.
Колдун с усилием проговорил:
– Кто-то. Но не ты. Тебе я не позволю.
– И до скончания времен будешь повторять страшный обряд?
– Если нужно...
– Нет. Больше не будет нужно. Мне холодно, – пожаловалась Стужа. – Согрей...
Студеницы рождаются мертвыми, и нет в целом мире никого, кто подошел бы тени лучше, чем та, что сама появилась на свет бездыханной. Потому тень просила впустить ее, потому не могла войти по своей воле. И потому предсказала, что Стужа ее позовет.
Девица потянулась к сухим горячим губам, и Мороз ответил на поцелуй растерянно и виновато: неужто, узнав, сколь много злодейств совершил зимний колдун, сколь многих лишил жизни, Стужа не отвернется от него? Не обвинит, не ударит, не кинется бежать? Неужто... простит?
А девица всего меньше винила колдуна в содеянном. Потому что и сама собиралась его обмануть. Не прекращая поцелуя, она нащупала ледяную рукоять посоха и сжала. Холод пронзил Стужу тысячей спиц, ладонь превратилась в ледышку, но девица держала твердо, ощущая свою власть. Когда же оторвалась от губ колдуна, сказала:
– Отныне мое тело – твое. Бери, Студеница.
Мороз зарычал:
– Замолчи!
Но не остановить сорвавшиеся с губ слова. Они уже обратились снежинками и понеслись по лесу, а холодная звезда услышала и явилась. Время замедлило свой бег, Мороз так и замер с разинутым ртом и вытянутой в мольбе рукою. А одинокая снежинка отделилась от бушующей метели, покружила, выбирая местечко получше, и опустилась на правую щеку обреченной невесты.
Случилось то, что должно было случиться с того самого мгновения, как девица пересекла границу Сизого леса. Холодная звезда заняла ее тело и с полным правом подняла посох в победоносном жесте.
Одного не знала Студеница, рожденная мертвой из холодного чрева. Не знала, как крепко материнское благословение. Не знала, как сильна может быть душа, пришитая к телу нитью материной погибели.
Стужа опустила руку, а Студеница недоверчиво искривила ее губы.
– Здесь больше нет твоей воли, красавица. Уступи мне место и отправляйся к матушке. Она ждет тебя.
– Она ждала меня очень долго. И прождет столько, сколько потребуется. Потому что матери так и делают. Но тебе-то почем знать...
Стужа крутанула посох, направляя ледяное острие себе в живот. Метель заскулила подбитой волчицей, россыпь алых бусин покатилась по снегу. Черные угли глаз колдуна вспыхнули яростным пламенем. Он разорвал пелену холодного колдовства, бросился вперед и подхватил девку над самой землей, дернул рукоять посоха, но тот словно намертво вмерз в тело.
– Нет, не смей! Не смей! – повторял Мороз, словно мог отменить содеянное. – Не ты!
В черных глазах набухли слезы – горячие, способные растопить самый залежавшийся лед.
– Не ты!
Что-то переменилось в тот миг. Пламень, давно, казалось, потухший, разгорелся в его груди. От жара становилось тяжко дышать, он распирал нутро, просился наружу, бежал под кожей и топил снег. Колдун закричал и дернул посох изо всей силы, что имел, и льдина обломилась где-то под сердцем у Стужи. Он зажал рану рукой и зашептал, как заклятие:
– Вернись ко мне... Вернись! Кто угодно... Столько, сколько будет нужно, но не ты... Не умирай, милая!
А Стужа незряче глядела на него. Словно в мутное избяное окошко, затянутое бычьим пузырем. Глядела – и улыбалась.
– Что же ты наделала?
– Освободила, – прошептала девица. – И ее. И тебя. Нет больше никакой темницы. И сторож не нужен.
– Там, где ты, темница – терем... – Не осталось у колдуна посоха, не осталось власти повелевать лесом, ничего не осталось. – Я сейчас, сейчас... Только дотерпи... Ты обещала... У меня было три запрета, и ты поклялась не нарушать их!
Как мог осторожно он поднял Стужу, занес в избу и уложил на усеянный градинами стол. Метнулся к ларцу: перевязь, зелье волшебное – хоть что! Должно найтись средство, способное и мертвого вытащить с того света! Алый ручеек все медленнее струился из раны, реже капала руда на белесые доски. А Стужа улыбалась...
– Третий запрет... Ты велел хозяйничать, – усмехнулась она.
Мороз вернулся к ней, упер ладонь в стол подле головы, наклонился к самым губам:
– Я велел дотянуть до весны. Тогда ты смогла бы вернуться домой и...
Стужа вдруг обвила его шею руками, с неожиданной силой притянула к себе и поведала тайну:
– В Сизом лесу не бывает весны.
Губы нашли губы. Мороз вздрогнул, вырвался из объятий. Видно, девка вконец обезумела перед смертью! Он разорвал платье в том месте, куда вонзилось ледяное острие... и обомлел. Рана боле не кровила. Края ее покрывались алым инеем и стягивались, а торчащий обломок льдины бился, как живое сердце. Удар, второй, третий... Колдун хотел вынуть его, промыть да зашить рану, но не успел: лед скрылся под ребрами, а на месте язвы осталась лишь тонкая нежная кожа. Мороз растерянно коснулся ее пальцами, а Стужа спокойно сказала:
– Мне не больно.
– А что же...
– Студеница освободилась и оставила мне подарок напоследок.
Сухие горячие губы прильнули к тому месту, где мгновение назад была живая рана. Под кожей билось ледяное сердце – размеренно и спокойно. Стужины пальцы зарылись в волосы, теперь уж навсегда русые.
– Только зябко, – соврала она.
– Что же, есть способ согреться.
Стужа неуверенно села, спустила ноги со стола, хитро сощурилась:
– Какой же?
Бывший колдун поцеловал ее так крепко, как только умел, а Стужа ответила. И не стало ничего вокруг. Пропал Сизый лес, избушка в чащобе, снег и древние ели. А синий колдовской пламень в печи порыжел от того, что делалось дальше.
* * *
Когда измученный и довольный, ровно объевшийся сливок кот, Мороз уснул в мокрой постели, Стужа осторожно выбралась из его объятий, накинула на нагое тело тулупчик и вышла на крыльцо. Прежде холод расцарапал бы заалевшую от поцелуев кожу, но нынче под ребрами девицы билось сердце Сизого леса, а хозяйку обижать не след.
Стужа не спеша расчесала пальцами спутавшиеся белоснежные пряди, глубоко вдохнула чистый морозный воздух. В черном небе над Сизым лесом сияло несметное число звезд, но ту самую девица узнала сразу.
Студеница наконец-то нашла свое место.
Эпилог
Обыкновенно самая середка зимы, когда морозы лютуют, а метели бросают в окна снег, считается недобрым временем. Даже в местах, где зимы куда как теплее, в эти дни запасаются светцами да дровами, запирают двери на засов и без надобности из избы носу не кажут. Но в Смородине повелось иначе.
С тех пор как пролетела над Сизым лесом и взвилась в небо холодная звезда, морозы стали приходить исправно раз в год, но лишь тогда, когда люд успевал собрать урожай да подготовиться к темной поре. И такого, чтобы промерзали родники али холода ударяли прежде, чем снег укутает поля, боле не случалось. Все шло своим чередом.
Когда день становился короток, а ночное светило показывало свой лик чаще дневного, когда сугробы вырастали до пояса, а трескучий холод кусал за щеки, в деревне закликали гостей. Да не так, как было раньше, когда звали, но надеялись, что не отзовутся. Звали по-настоящему. Накрывали столы, ставили горячую пшеничную кашу с медом, пекли расстегаи с яблоками, кидали в печи пахучие травы, засушенные с лета.
И тогда приходили они – Мороз и Стужа, колдун и колдунья, что оберегают Сизый лес и выпускают из него холодные ветра лишь тогда, когда наступает их черед. Одеты они в богатые тулупы, расшитые серебром, в шапки, подбитые соболиным мехом, да дорогие сапожки.
Нынче Нанушка сама не своя бегала по кухне, то хватаясь за тесто, то перебирая наряды: какой выбрать? Средний сын то и дело выбегал во двор поглядеть, не идут ли гости. Младшим близняшкам-лакомкам тоже было невтерпеж: знали, что не с пустыми руками приходят гости из леса. Всякий раз Мороз тащил на себе мешок подарков, и всем доставалось по заслугам.
– А мне пряник печатный обещал! – хвастался шебутной Лося.
– А мне два! Нет, три! – не оставался в долгу Далáй. Родившись самую малость позже брата, он все старался его в чем-то обойти.
Старшая дочь же была молчаливой и до того похожей на тетку, что иной раз Нанушка могла и всплакнуть, вспоминая сестрицу.
– Присядь отдохни, матушка, – велела она, оттесняя хозяйку от стола. – Сама управлюсь.
– Помощница моя! – Нана погладила дочь по волосам. – Что делать буду, когда тебя со двора сведут?
Дочь отмахнулась:
– Рано прощаешься. Еще покамест не свел никто...
Но Нанушку-то не обманешь! На старшую уже засматривались парни, а Людота не первый месяц обговаривал с мельником выкуп за дочь. Того и гляди по весне сватов зашлют, а по осени свадебку...
Ко встрече Нана готовилась особо: достала рогатую кику[35], постирала нарядный передник, хотя под телогреей его никто и не увидит, и в третий раз проверила, чтобы не выпал да не потерялся подарочек.
Наконец пробил час. Вся Смородина собралась у камня на окраине деревни. Туда же притащили столы, умостили на утоптанном снегу, расставили на них яства. Старый Радынь уже и ноги переставлял с трудом, но ради праздника слез с полатей и возжег большой очаг. В черное небо взвились золотые искры, перемешались с холодными звездами, уже и не разобрать, где что. А деревенские взялись за руки и пошли хороводом.
– Славься, Стужа, славься, девица! Славься, вечная невеста! – полилась песнь.
В костер летели старые тряпки, ношеные лапти, резные гребни и посуда – все то, что тянуло за собой былые обиды и злобу. Сгинет в пламени рубаха, вышитая для милого, что оказался обманщиком, а с нею вместе сгинет тяжесть на сердце.
Старый голова стоял маленько в стороне от хоровода, глядел в огонь да хмурился. Вот уже который год он носил с собою платок чернавки, так и не назвавшейся ему женою. И который год робел, не смея расстаться с ним.
– Неужто и на этот раз не заговоришь со мной, батюшка? – негромко спросил кто-то.
Так уж повелось, что Мороз и Стужа всегда являлись незаметно. Словно всегда рядом стояли, да углядели их не сразу.
Радынь глянул исподлобья и стиснул платок в кармане. Подле него вроде и дочь стояла, а вроде и незнакомая девица. Красивая, статная, богато наряженная. И как подступиться к ней, что сказать после всего содеянного?
Стужа вздохнула:
– Ну что же, верно, на будущий год...
И хотела уже двинуться к хороводу, но батька удержал ее за рукав.
– Ты... Стужа, доченька... – неловко начал он.
Стужа молчала и ждала. Ни насмешки не было в ее синих очах, ни укора, и, верно, потому голова все же нашел в себе силы:
– Спасибо, что приходишь. И за все... спасибо.
Он вынул из кармана платок и протянул ей:
– Матушка твоя носила. Когда-то. А я все никак не сожгу.
Хрупкая, как первый ледок, ладонь накрыла усталую отцовскую руку.
– Меня боле не тяготит память о ней. И тебе пора бы... – Стужа коротко глянула на мачеху. Та обеспокоенно кутала угощение одеялами: не остыло бы. – Отпустить.
Радынь то ли кивнул, то ли виновато опустил голову. Позволил дочери взять себя под руку и подвести к огню. Хоровод на миг разомкнулся, пропуская их. Голова не без труда расправил плечи и швырнул платок в костер. Жар подхватил его и понес ввысь, развернул, и там, у самых звезд, ткань вспыхнула, рассыпаясь на сотни золотых искр.
Углядев сестрицу, к Стуже спешила Нанушка. Едва заметив ее, тяжело перекатывающуюся с ноги на ногу, Стужа кинулась навстречу:
– Сестрица, милая, неужто ты опять на сносях?!
Нанушка зарделась, но довольно хмыкнула:
– Все Людота. Никак не забудет, что едва меня не упустил, никак не намилуется... Тебе ли не знать?
Стужа нашла взглядом Мороза. Тот носился с ребятней, гонявшей его не хуже разбойников: каждому не терпелось получить гостинец! Глаза колдуна искрились в свете костра и были как два раскаленных уголька. Стужа улыбнулась и ответила:
– Мне ли не знать...
– Вы все нам подарочки носите, а сами как же? – Нанушка достала из-за пазухи заветный узелок. – Твои прохудились совсем...
И верно, немало лет прошло с тех пор, как обреченная невеста отправилась в Сизый лес. Постарели отец и мачеха, раздобрела сестрица, а былой красавец Людота наел пузо не меньше, чем у беременной жены. Лишь Стужа с Морозом из года в год не менялись. Силы холодной звезды было слишком много для одного, зато для двоих в самый раз.
– Благодарствую, сестрица.
Стужа развернула узелок. На тряпице лежали вязаные рукавички, вышитые алым бисером. Словно ягоды рябины на снегу.
КОНЕЦ
Апрель 2025 года
Примечания
Девичий головной убор: каркас, обтянутый тканью и украшенный бисером или бусинами. Иногда его ошибочно называют кокошником.