Глава 1

Скандальные дебаты

США, штат Миссури, Сент-Луис, Университет Вашингтона, Зал дебатов

По давней демократической традиции дебаты кандидатов в президенты США проходили в одном из крупных американских университетов. Первый раунд, как показали многочисленные опросы телевизионной и интернет-аудиторий, за явным преимуществом выиграл республиканец. Второй раунд по договоренности предвыборных штабов кандидатов проходил в присутствии зрителей в Университете Вашингтона в Сент-Луисе и широко транслировался по всему миру.

Баннеры Комиссии по Президентским дебатам у подиума и надпись на громадном голографическом экране «Маск vs Сингх» создавали атмосферу политического ток-шоу, чем, собственно, дебаты и являлись.

Аудитория была поляризована энергией политического ристалища. На подиуме за стойками друг против друга стояли кандидаты в президенты – шестидесятидвухлетний республиканец Илон Маск и его ровесник демократ Джей Сингх. Дебаты были в полном разгаре, а в зале не оставалось беспристрастных, кроме, пожалуй, модератора – известного журналиста Криса Мартинеса, лауреата Пулитцеровской премии. Гуру политического блогинга сидел за столом чуть ниже уровня подиума и задавал кандидатам острые провокационные вопросы (заранее согласованные с кандидатами), пытаясь остудить эмоции, если они становились запредельно оскорбительными и нарушали меморандум сторон. Меморандум, естественно, условный и созданный исключительно для того, чтобы его демонстративно нарушать. Такова специфика представительной американской демократии. Политический реслинг с поочередно поверженными соперниками и победоносно, хотя и преждевременно, воздетыми руками политиков – ток-шоу для плебса как компенсация отсутствия прямой демократии.

Собственно, участники дебатов и не собирались зарывать топор войны, выжигая напалмом в себе и в зрительской аудитории всякое сочувствие к оппоненту:

– Маск такой же популист, как Трамп! Он обещает неисполнимое! Он предлагает безумие! Он подрывает основы экономики и безопасность страны! Он ведет Америку в ад!

– Джей, давно ли ты ходил без охраны по Окленду, Лос-Анджелесу или Сан-Франциско?^[2] Мы уже в аду! Криминал и наркотики рулят городами, безработица перевалила за тридцать процентов, а проценты по госдолгу сравнялись с доходами федерального бюджета! Мы перестали смотреть в небо! Мы перестали мечтать! Мы давно не великая держава!

– Слышали?! – перебил Маска Сингх. – Он оскорбляет достоинство Америки!

– Господа, прошу придерживаться регламента и не перебивать друг друга! – вмешался модератор.

– Я верну Америке американскую мечту! – продолжил Маск. – Русские с китайцами, индусами и арабами собирают Вторую Ялтинскую конференцию, чтобы установить новые правила миропорядка, а демократы талдычат нам про популизм и осторожность! Джей хочет, чтобы мир поделили без нас!

Мартинес подхватил международную тему дебатов:

– Раз была упомянута Ялта, господин Сингх и господин Маск, представьте зрителям свои аргументы в пользу участия или неучастия в этой русской инициативе. Кстати, а где находится Ялта?

– Мне безразлично, где она находится! Точно не в Калифорнии, – отреагировал кандидат Демократической партии, бывший два десятилетия сенатором от Золотого штата^[3]. – Но я знаю другое: Маск хочет дружбы с китайцами и русскими, потому что у него там бизнес! Проекты с «Роскосмосом», контракты по электромобилям. Ради наживы Маск сдаст интересы страны с потрохами! Маск вообще родом не из Америки!

– Да, я родился не в США, – с улыбкой ответил Маск. – Но, Джей, не с нашими фамилиями обсуждать происхождение наших семей.

В зале раздался дружный хохот, впервые за вечер объединивший разнопартийную и многонациональную аудиторию. Даже Крис Мартинес, чья фамилия не оставляла сомнений в мексиканском происхождении ее обладателя, не смог сохранить эмоциональный нейтралитет и теперь вытирал слезы от смеха.

Понимая, что пропустил удар и легкий нокдаун может обернуться тяжелым нокаутом, Сингх на морально-волевых рванул в атаку:

– Если я буду президентом, я не допущу Ялтинской конференции! Это национальное предательство!

Но было поздно. Его оппонент уже владел аудиторией, да и в соцсетях к тому времени дебаты метко нарекли «Шоу „Маск атакует“», вспомнив о фантастической ретрокомедии Тима Бёртона.

– Ялтинская конференция пройдет без тебя, недоумок Джей, потому что ты не станешь президентом!

Зал взорвался аплодисментами республиканской части зала на фоне протестного бэк-вокала демократов, демонстрирующих обсценные жесты неодобрения.

– А вот я стану, – Маск продолжал наносить сокрушительные удары поплывшему спарринг-партнеру, – и пойду на выгодную для Америки сделку с Москвой и Пекином. Без вариантов! ЕС рухнул! Большая семерка – только двадцать процентов мировой экономики, а БРИКС – уже больше половины! Национальное предательство – это когда такой идиот и лузер, как Джеймс Сингх, хочет стать президентом!

Зал взорвался одновременным одобрением и негодованием. Начался гвалт, крики: «F... cking Mask», «Позор!», «Это не дебаты!», «Закрой пасть, дебил!»

Предмет дебатов растворился в публичной антипатии двух партий, представленных в основном студенческой аудиторией, а деликатный язык дипломатии уступил место сочному и образному языку улиц. Со стороны этот откровенный диалог будущих поколений американских политиков выглядел не так привлекательно, как хотелось бы Университету Вашингтона, но гораздо зрелищней, чем ожидал транслирующий медиахолдинг. Летающие дрон-камеры выдавали в эфир крупные планы молодых и прекрасных в праведном гневе лиц. Звуки их отборной речи блокировались в прямой трансляции, но все иносказательные посылы и так прекрасно читались по их молодым безусым губам.

Крис Мартинес безуспешно пытался перекричать обезумевший зал:

– Господин Маск, вы нарушаете меморандум! Я требую тишины в зале! Идет прямая трансляция!

Но лауреата Пулитцеровской премии уже никто не слушал.

– И кстати, Джей, – бросил дровишек в полыхающий костер Илон Маск, – Ялта находится в русском Крыму!

На этом застарелом триггере Демпартии Джей Сингх, уже точно ушедший в глубокий нокаут и не подававший признаков жизни, внезапно очнулся и завопил:

– Русский Крым?! Вы слышали! Он сказал, что Крым – русский!..

Дальше произошло кое-что такое, что вошло в недельный топ мирового инфотейнмента, затмив собой сами дебаты. В зал ворвались реднеки с криками и плакатами: «Маск – наш Президент», «Верните великую Америку!», «Недоумок Джей, уплати налоги!», «Нет победе Джея!» (Имя Джей в переводе с санскрита означает «победа», на чем – весьма недальновидно – строилась медиакампания предвыборного штаба демократов.)

В зале начался рукопашный бой, в котором сторонники Маска выглядели гораздо организованней и сплоченней, чем инфантильные и аристократичные демократы. Грубая физическая сила оказалась эффективней доводов разума. Журналист с аккредитационным бейджем CNN не успел прокричать охране: «Выведите этих идиотов!», как тут же получил удар в челюсть от старого реднека лет семидесяти в застиранном комбинезоне и потертой ковбойской шляпе. Эмоциональная сторонница Демпартии, вцепившись в белокурые волосы республиканца, визжала что-то вроде: «Мразь, дебаты не место для драки!» Какой-то пузатый жизнелюб в бейсболке и клетчатой рубашке без рукавов, с обгорелой красной шеей и наколками на руках изловчился и нанес удар увесистой битой по надоедливой дрон-камере, впечатав ее в стену, а после сделал триумфальную пробежку по проходу, как после удачного хоум-рана в бейсболе.

Межвидовая коммуникация сторонников разных партийных платформ имела не только тактильные, но и вербальные формы:

– For fuck's sake!^[4]

– Who gives a fuck?^[5]

– Bitch!^[6]

– Sod off, wanker!^[7]

– Shut the fuck up!^[8]

– You shut the fuck up, all right?^[9]

Далее следовали еще более сложные идиоматические конструкции, аутентичный перевод которых потребовал бы от читателя глубоких анатомических познаний, а от переводчиков – подробного психолингвистического анализа. При этом часто звучащее слово Dumbass^[10], несмотря на звуковое сходство с названием российского региона, не имело никакого отношения к России, как позднее ошибочно утверждали некоторые интерпретаторы, во всем находящие кровавый русский след. Кровь действительно была. Но без русского следа.

К радости вещателей, рейтинги этого неожиданного треш-шоу зашкаливали. И хотя предварительный коммерческий интерес рекламодателей к дебатам оказался сильно заниженным, хозяева каналов вещания теперь надеялись хорошо заработать на третьем раунде.

Но в этом мире всё конечно. Завершились и дебаты. Причем неожиданным образом.

В объективе снимающей драку дрон-камеры, последней не пострадавшей от агрессии неолуддитов, неожиданно появился светлоликий студент-ботан. В руках местного гения из Инженерной школы Джеймса Маккелви^[11] находилось самодельное устройство, аккуратно обмотанное скотчем. Будущее американской нации пристально посмотрело в глаза зрителям и с блуждающей улыбкой безумного экспериментатора нажало на кнопку устройства. Трансляция отключилась вместе со всем электричеством в ближайшем квартале. На экранах цифровизоров и персональных гаджетов появилась заставка «Дебаты Маск vs Сингх». Руководители предвыборных штабов могли облегченно выдохнуть...

Глава 2

«Могильник»

Украина, Харьковская область,

24 февраля 2022 года

Серое здание Центральной референс-лаборатории в пригороде Харькова, перестроенное несколько лет назад из аграрного техникума на средства пентагоновских инвесторов, находилось между железнодорожной станцией и старым кладбищем. В лаборатории подвизались в неведомых научных подвигах приезжие ученые и лаборанты из Харькова. Местных привлекали только на подсобные работы, но с подпиской о неразглашении. Однако худой славе подписка не помеха, и потому неслась она кругами слухов и пересудов, пугая аборигенов то проводимыми биологическими опытами над пациентами харьковской психиатрической больницы, то внезапными вспышками сибирской язвы и птичьего гриппа. А то и визитами каких-то американских господ с эскортом лебезящих киевских холопов, которых прежде харьковчане держали за начальников.

Инфернального вида здание лаборатории, обнесенное глухим и высоким забором, поверху увитым спиралями Бруно из бритвенной колючей проволоки, в поселке называли не иначе как «Могильник». Местные жители опасливо обходили его стороной. Суеверные страхи питались не только слухами и гнетущим видом сооружения, но и подозрительным соседством с кладбищем, которое однажды стало источником неизвестной эпидемии и оказалось «временно закрытым для захоронений». Закрытым для захоронений людей, но, как уверяла народная молва, не для отходов биолаборатории. Гиблое, в общем, место.

Шел первый день спецоперации. Пасмурная погода и серо-зеленая земля с редкими снежными пятнами близ леса создавали рабочее настроение и боевой настрой. Российские войска уже окружали Харьков с севера и востока, но западный пригород пребывал еще под украинским контролем. Бойцам ССО была поставлена задача внезапно накрыть биолабораторию, чтобы добыть свидетельства незаконных экспериментов, проводимых по заказу Пентагона.

С трехсотметровой высоты камера зависшего над местностью квадрокоптера давала ясную картину диспозиции врага, прибывшего на объект на двадцать минут раньше. Двухэтажная биолаборатория, выстроенная подобно типовой школе буквой «П», охранялась двумя боевиками в натовской экипировке на северных воротах и двумя на южных, устроившимися на перекур. И там и там стояло по внедорожнику, а у северных ворот был припаркован еще и украинский легкий бронеавтомобиль.

Двадцатидевятилетний командир резервной подгруппы сил специальных операций, расположившийся с пятью бойцами в перелеске за кладбищем, в трехстах метрах от биолаборатории, наблюдал на экране пульта управления квадрокоптера за передвижением к объекту подгруппы захвата. Две снайперские пары с юга и севера уже заняли свои позиции.

А в это время в здании Центральной референс-лаборатории кипела работа «азовцев»^[12] по ее зачистке. И лишь командир «азовцев» стоял, опершись одной рукой о стену, и, едва сдерживая раздражение, докладывал ситуацию какому-то начальству:

– Да, вывезли мы весь персонал, вывезли! Вместе с патогенами! Через час будут в Жешуве. Зачищаем последний объект.

Ответная тирада окончательно выбесила боевика, и он взорвался:

– Роберт, япона мать, хлопцы вторые сутки не спят! Москали уже под Киевом, а мы...

Но невидимый собеседник нашел отрезвляющий аргумент, и «азовец» сдал назад:

– Да понял я, понял...

Отключив трубку, с ревом Scheisse!^[13] он разнес офисным креслом попавшийся ему на пути стеклянный лабораторный шкаф.

– Говно за ним подчищай, тварюга! – резко выдохнул он и открыл ногой дверь в соседнее помещение. Там три «азовца» в мультикаме^[14] с офицером харьковского подразделения ГУР в штатском спешно уничтожали флешки, DVD, документы и компьютерные хард-диски в инсинераторных печах биолаборатории.

Влетевший командир на ходу подхватил со стола стопку лабораторных журналов и швырнул их в печь, ловко переходя с русского на мову:

– Москалi рядом! Швидше!^[15]

Один из «азовцев», лысый и крупный детина с колоритными казачьими усами и штурмовой винтовкой «Форт–221» за спиной, с трудом разогнулся, вытер тыльной стороной ладони пот с багрового лица и недовольно ответил:

– Куди швидше?! Поможи краще!

Но командир отправил подчиненного в дальнее историческое путешествие изучать исправительный опыт Третьего рейха:

– Jedem das Seine!^[16]

Усы детины зашевелились от негодования.

– Нестор, ти задовбав. Що-небудь забудемо!

Однако Нестор был на изрядном нерве и спуску подчиненному давать не собирался, хотя бы и на смешанном русско-украинском говоре:

– Я те забуду, сука. З твоiм донбаським досьє тiльки розмовляти. Тебе або сепари ує...ошать, або довiчно на русню i жидiв iшачить будеш.

Детина скрипнул зубами, схватил с пола охапку бумаг и со злобной ухмылкой под восставшими усами швырнул все в печь:

– А твiй Зеленський хто? Чи не жид, чи що?

Командир «азовцев» в ярости перешел на русский:

– С этим конченым Моссадиком еще разберемся! Давай...

Последние слова заглушили два синхронных взрыва. Дверь разнесло в щепки, и вместе с клубами штукатурной пыли и пороховых газов в лабораторию ворвались бойцы ССО, открывшие огонь на поражение.

Через минуту после начала штурма в эфир вышел боец с позывным Абрек:

– Бадма, трое прорываются на северном входе.

– Принял, работаю.

– Хан, цель на пятьдесят метров. Внедорожник.

– Контролю.

Минут через пять в лаборатории установилась мертвая тишина. Но только на мгновение, пока живые не убедились, что работа сделана исправно и сопротивляться больше некому.

Коренастый, среднего роста командир подгруппы захвата с позывным Седой, посмотрев на часы, отметил символизм увиденных цифр – на циферблате высветилось 11:44. Седой как-то неопределенно покачал головой и обратился к подошедшему бойцу Фоме:

– Как отработали?

– У Немца шесть «двухсотых», один – «трехсотый», легкий.

– Трофеим черта. В штабе расколем.

Полковник шел быстрым пружинистым шагом от северного входа к южному. За ним широко и шумно шагал высокий и невозмутимый Фома, на ходу вытаскивая застрявшую в бронежилете пулю. Справившись с привычным делом, он протянул командиру удостоверение с трезубом:

– Зачехлили гуровца в штатском.

Седой молча кивнул и положил удостоверение в нагрудный карман.

«Седой, конечно, матерый человечище», – подумал Фома, глядя, как пятидесятилетний командир абсолютно бесшумно ступает по битому стеклу.

– Патогены? Документы? – с ходу спросил Седой, заходя в дымящийся зал, где еще недавно «азовцы» зачищали следы американской биолаборатории, а теперь эти следы искали русские.

– Похоже, все важное до нас вывезли, – ответил один из бойцов.

– Еще пять минут на поиски – и уходим с объекта.

– Дважды в год лета не бывает, хохол второй раз сюда не сунется, – зачем-то брякнул Фома и тут же получил хлесткий ответ командира:

– Для арты и ТРК^[17] время года значения не имеет. Работаем.

В раскуроченном дверном проеме показался низкорослый крепыш снайпер с веселым и как будто закопченным лицом. Боец, который еще минут семь назад задвухсотил парочку «азовцев», стоявших у южных ворот, молча протянул командиру неповрежденный ноутбук.

– Да ладно... Бадма, откуда это чудо?

– Жадность нацика сгубила, да. Бандерлог в рюкзак халявный ноутбук прятал. Новый. Дорогой, наверное.

– Данные не затерли?

– Бадма не знает. Бадма Геймеру отдаст, пусть скажет...

Глава 3

Бремя белого человека

Пригород Киева, секретный бункер, 24 февраля 2022 года, 11:50

Секретный бункер шестого управления ГУР Украины, отвечавшего за взаимодействие с MI-6, располагался в здании бывшего советского НИИ, на глубине восьмидесяти метров от поверхности земли. Теперь наследием СССР по-хозяйски распоряжалась британская разведка, развернувшая здесь свой штаб. Десоветизация на Украине была причудлива и непоследовательна. Страна, не построившая за все годы незалежности ни одной электростанции, ни одного крупного промышленного предприятия, клеймила – по наущению западных кураторов – советскую «империю зла», от которой ей досталась вся инфраструктура. Кабинет главы украинской резидентуры MI-6 был отделан изящными деревянными панелями и оборудован аппаратурой от прослушки. На стене висела большая карта Восточной Европы и России, утыканная разноцветными булавками и флажками. В этом хаосе булавок и флажков явно существовала закономерность, но какая именно – угадывалось не всеми.

В остальном кабинет был обставлен с прагматичным английским вкусом. Британский флаг у стены, рабочий и переговорный столы со стульями в стиле «баухаус». На тумбе у рабочего стола плотно разместились две АТС и восемь телефонов, которые попеременно, а то и одновременно тревожно взывали о помощи. Однако вот уже минут десять англичанин не брал трубки. Откинувшись в кресле, он придирчивым взглядом осматривал свой бункерный кабинет.

В зоне релакса расположились журнальный столик, заваленный британской и украинской периодикой, два комфортных черных кожаных вольтеровских кресла, дорогой напольный торшер, в любое время суток создающий теплую ламповую атмосферу, и этажерка с антикварным серебряным чайным сервизом Walker & Hall из Шеффилда.

На флипчарте магнитиками удерживался маленький бумажный жовто-блакитный прапор, под которым значились фамилии известных украинских политиков, включая действующего и бывших президентов. От них черные стрелки вели к зашифрованным кодовыми словами и цифрами агентам MI-6, финансовым фондам, некоммерческим организациям, офшорам, через которые отмывались деньги британских и американских налогоплательщиков. Цифры откатов были указаны красным маркером и периодически правились в бóльшую сторону. Массивный серый полутораметровый огневзломкостойкий британский сейф Phoenix в стиле элегантного минимализма прекрасно вписался в кабинетный интерьер, надежно храня секреты резидентуры и неиссякаемую наличность на оперативные нужды коррумпирования местных элит.

Сорокачетырехлетний британский подданный с несмываемой печатью оксфордского образования на челе, пронзительным взглядом прокурора и повадками флибустьера обычно был предприимчив и деятелен. Но не сейчас. В данный момент он с задумчивым видом взирал на портрет, висевший на противоположной стене. Это была добротная копия с портрета барона Роберта Клайва. Оригинал хранился в собрании Бодлианской библиотеки Оксфордского университета и был написан неизвестным художником, скорее всего, уже после появления ставшего хрестоматийным официозного портрета барона Клайва кисти Натаниэля Дэнс-Холланда.

Поясной портрет запечатлел мужественного красавца с гордо поднятой головой на фоне военного лагеря. Англия даровала ему пэрство и рыцарство, но позже малодушно осудила и предала своего героя. Вот он – драматизм английской истории. Этот величавый образ нравился британскому разведчику гораздо больше, чем статичный портрет в полный рост от Дэнс-Холланда, где барон выглядел обрюзгшим стариком.

Сэр Роберт Клайв был великим человеком в истории Великобритании! Военачальник и колониальный администратор, он получил титул барона Плессийского за невероятную победу при Плесси над кратно превосходящими силами наваба Бенгалии. Эта виктория позволила вытеснить конкурентов-французов, утвердить господство Британской Ост-Индской компании в Южной Индии и Бенгалии, а также обеспечить почти двухсотлетнее британское правление в Индии.

У хозяина кабинета, главы украинской резидентуры MI-6, не было кумиров. Но был герой. Сэр Роберт Клайв, первый барон Плессийский.

Вглядываясь в образ сэра Клайва, англичанин находил его похожим на Джорджа Вашингтона, каким его изобразил Гилберт Стюарт на Атенеумском портрете и каким он смотрит на потомков со свода купола ротонды Капитолия, изображенный на знаменитой фреске Константина Брумиди «Апофеоз Вашингтона». Конечно, это было не столько портретное сходство, сколько угадываемое единство воинов духа, двух современников (Вашингтон был на шесть с половиной лет младше Клайва).

Хозяин кабинета задумчиво крутил левой рукой перстень на правом мизинце. Было от чего задуматься. С одной стороны, многолетняя цель британской разведки достигнута: некогда единая нация, а позже – и до сегодняшнего дня – «братские славянские народы» наконец-то пролили кровь, и теперь важно, чтобы все не завершилось, едва начавшись, победой русских. Для этого нужно потрудиться: вселять уверенность в обделавшуюся украинскую элиту разными путями – подкупом, угрозами, убийством – пресекать массовый переход военнослужащих Украины и гражданской администрации на сторону русских; максимально оттягивая капитуляцию Киева, формировать коалицию западных стран вокруг антироссийских санкций, ослаблявших как Россию, так и Евросоюз; и одновременно взывать к христолюбию русских, давить на их братские чувства. Не факт, что получится, но когда это останавливало британцев?

С другой стороны, рушится все, что создавалось последние восемь лет. Русские под Киевом, британские и американские дипломаты неделю как перебрались во Львов. Нужно срочно вывозить местных политиков, напуганных стремительным наступлением Российской армии, формировать правительство в изгнании, зачищать следы агентурных сетей, незаконных финансовых сделок, американских биолабораторий, инструктировать нелегалов. Наконец, пора уже эвакуироваться самому, уничтожив следы британского присутствия в унылом советском бункере.

Политические истерички и фрики, окопавшиеся на Даунинг-стрит, посылают в эту, как они полагают, восточноевропейскую провинцию идиотские указания, не понимая, что именно здесь творится новейшая история. И вопрос историей поставлен радикально. Либо Россия на украинском фронте сломает себе хребет, распавшись на десятки деспотий и национальных республик, либо эта варварская недоимперия похоронит старый миропорядок, где Британия еще что-то значит.

Англичанин мысленно цитировал русский перевод любимых строк знаменитого стихотворения «Бремя белого человека» Редьярда Киплинга. Ему импонировал брутальный и неполиткорректный стиль изложения основ британского колониализма. Русский перевод тоже был неплох и даже отзывался личной биографией – служить Соединенному Королевству за тридевять морей, среди полудиких, вечно угрюмых славянских племен. Поневоле вспомнилось бремя сэра Роберта Клайва.

Однако сейчас необходимо сосредоточиться на обязательной программе, не отвлекаясь на мелкотемье, сопли и страхи местных дикарских вождей, но и не забывая о собственных интересах. Война и хаос все спишут. Не впервой претворять кровь войны в служебные подвиги и личные капиталы. За спиной – славные традиции лучшей в мире разведки и нестыдный послужной список персональных достижений.

Размышляя обо всем этом, англичанин, как загипнотизированный, продолжал всматриваться в портретный образ британского колонизатора, задумчиво прокручивая перстень на правом мизинце. Точно такой же, как на мизинце сэра Роберта Клайва.

Внезапный звонок на мобильный телефон вывел его из задумчивого оцепенения – годами выработанный навык оперативно переключаться с одного режима на другой. Особенно в кризисной ситуации.

Звонил один из телефонов оперативной связи с агентурой. Саймон ответил по-английски:

– Да. Мы говорим по защищенной линии связи.

– Код ноль-девять!

Это было плохой новостью от агента с харьковского направления. Код 09 означал провал операции по зачистке одной из американских биолабораторий.

– Что к ним попало?

– Лэптоп с программами и протоколами исследований, переписка по линии DTRA^[19].

– Командир диверсионной группы известен?

– Какой-то полковник ССО. Конец связи.

Саймон был взбешен, но выражалось это только в побелевших скулах и плотно сжатых губах. Внешне невозмутимо он выдвинул ящик стола, в котором лежало с десяток кнопочных телефонов с защищенной связью, и выбрал трубку с наклеенной литерой N. В этот раз разговор шел по-русски:

– Нестор, ты провалил задание.

– Их было вдвое больше. Я людей до черта потерял...

– Судьба неудачников меня не интересует. А твоя еще пока имеет ценность. Верни или уничтожь попавший к русским лэптоп. Конец связи.

Британец отключил телефон, убрал его в ящик, нажал кнопку стационарной АТС и поднял трубку:

– Соедините меня с генералом... Из штаба... Оперативная задача крайней важности.

Глава 4

Чужая тишина

Харьковская область, американская биолаборатория,

24 февраля 2022 года, 11:53

Фома протянул рацию:

– Вепрь!

Седой неодобрительно покачал головой, но рацию взял. Выход на связь за ленточкой всегда неоправданный риск. Но, видимо, аргументы перевесили риски. Вепрю виднее.

– Первый, прием.

– Седой, доложи обстановку.

– На объекте накрыли группу зачистки противника. У них пять «двухсотых». Один пленный. У нас потерь нет. Патогены и биопробы вывезены раньше.

– Пусто?

– Под лихого воина и удача скроена. Нашли ноутбук с материалами. Внимательно на базе посмотрим, но точно упоминается DTRA.

– Добро. Возвращайся на базу, а резервная группа пусть выдвигается в село Тимченки. По оперативной информации, профессор скрывается там. Найдите его первыми.

– Принято.

Седой хотел отключить рацию, но Вепрь продолжил:

– Не гусарь там.

Седой понял беспокойство командира:

– Наша горница с Богом не спорщица. Есть не гусарить.

– Балагур... Жду на базе. Конец связи.

Седой улыбнулся случайной фронтовой рифме и отдал Фоме рацию:

– Значит, так. Выдвигаемся двумя группами. Я с четырьмя бойцами – в село, ты с оставшимися и резервной подгруппой – на базу.

– Седой, может, мы за профессором?..

– Разговорчики на марше! Выполняй приказ!

В комнату зашел Геймер:

– Седой, комп лайтово протестил, отключил телеметрию, трекер. В общем, нашел «жучки» и обезвредил.

Седой кивнул и взял ноутбук.

В это время к южным воротам осторожными перебежками, гуськом, с оружием на изготовку подтянулась резервная подгруппа Кирилла. Двор лаборатории был усеян гильзами, или, как еще их называли в армейской среде, «семечками».

Увидев выходящего из здания снайпера, Кирилл не удержался от вопроса:

– Ну что, Бадма, судя по нащелканным «семечкам», дискотека удалась?

– Ага! Сами не ожидали. Мирно так зашли, никого не трогали, – широко улыбаясь белозубой улыбкой, с заметным бурятским акцентом отшутился Бадма. – Они нервные оказались такие. Пригорюнили вот бандерлогов. Одного языка взяли.

– Важняк?

– Может, и не важняк. Но борзый точно. Командир, однако, сказал – берем.

Кирилл зашел в лабораторию, где Седой с Фомой обсуждали составы двух групп и маршрут отхода.

– Стройотряду^[20] прибыло, – увидев Кирилла, вслух заметил Седой. – И какими ветрами тебя сюда занесло, друг сердешный? Ты же в резерве. Вепрь на подмогу прислал?

– Никак нет, Матвеич. Фома сообщил, что планы изменились. Новая задача по профессору. Готов выдвинуться. Бешеной собаке ведь семь верст не крюк.

– Скучны привалы без запевалы? Не мороси. Бери-ка свою группу и вместе с моими конвоируй немца до штаба.

– Матвеич, разреши тогда лично с парой проверенных бойцов тебя сопровождать. Ты же видишь, не все нам здесь рады.

– Отставить панику. Выполняй приказ командира – направляйся в штаб.

После чего, сменив тон с командирского на отеческий, Седой улыбнулся:

– Но вообще-то, Ратников, рад тебя видеть.

Офицеры молча, по-мужски обнялись. По уставу на фронте и на задании все к командиру обращались по его позывному – Седой. Но иногда его звали и по отчеству – Матвеич.

Группы Седого и Ратникова – основная и резервная – по решению опытного руководства ССО добирались до биолаборатории разными маршрутами. Требовалась гарантия выполнения поставленной задачи – получить доказательства работы американских биолабораторий на Украине. Ими оказались не патогены, а внутренняя документация. Однако ее еще необходимо было доставить в штаб, преодолев расстояние в двадцать три километра до расположения российских войск.

Перед основной группой была поставлена новая задача – захватить профессора Подольского, научного руководителя биолаборатории, который отказался от эвакуации в Польшу и, по оперативной информации, скрылся в одном из сел, дожидаясь российских войск. Матвеич принял решение с частью своей группы из четырех человек выдвигаться до села – места предполагаемого нахождения профессора – на трофейной машине «Дозор-Б», легком бронеавтомобиле разработки Харьковского КБ имени Морозова. Другая часть его группы – восемь человек с пленным – направилась в штаб по заранее разведанному маршруту вместе с подгруппой Ратникова.

* * *

Бронемашина ехала по проселочной дороге вдоль задумчивого харьковского леса. Февральское солнце пряталось за серой плавью облаков. В машине ехали молча. У каждого бойца – малогабаритный АК–105 с подствольным гранатометом ГП–34. Один из спецов, опоясанный бандальерой на двенадцать выстрелов, держал в руках помповый гранатомет ГМ–94. В ногах другого лежала пара РПГ–26. Бойцы сосредоточенно контролировали местность. Ничего настораживающего. Когда проехали двенадцать километров, водитель вслух, не поворачивая головы, сообщил:

– Мост.

– Снизь скорость, – скомандовал Седой, а сам приоткрыл бойницу и посмотрел на лес. Шипованная резина шелестела по стылой гравийной дороге.

– Какая тихая красота русской земли, – вслух произнес Матвеич. – Тишина только какая-то чужая.

После этих слов наступила пауза, как в театральной драме, а спустя несколько секунд окрестную тишину бесцеремонным и раскатистым эхом прошил неистовый шквал вражеских автоматных очередей. Пули, как горох, застучали по бронированному корпусу. Засада! Обратной дороги нет, впереди мост. Значит, нужно прорваться на другой берег, окопаться, выиграть время.

– Гони через мост!

Седой ловко засунул трофейный компьютер в свободный броник, чтобы пули не повредили. Трое бойцов отстреливались из бойниц, четвертый, с позывным Север, перекрикивая шум боя, по рации связывался с ушедшей на базу частью группы:

– Абрек! Это Север. Попали в замес! У нас контакт. До пятнадцати немцев. Как слышишь? Прием.

В этот момент слева перед машиной раздался взрыв. Машина вильнула вправо и продолжила движение. Впереди на дорогу, метров за двести до моста, выбежал какой-то рослый детина, явно не украинец, с РПГ, целясь в мчащуюся машину.

– В кювет! – скомандовал Седой.

«Дозор» нырнул вправо, но от прилета гранаты на месте, где только что была бронемашина, всех слегка контузило. Кювет защищал машину от прямого обстрела, и бойцы выстроили оборону. С украинской стороны точно было три «двухсотых» и несколько «трехсотых», но и численно боевиков было кратно больше. Долго так не продержаться.

В это время Ратников собрал группу, чтобы объяснить свое решение. Согласовывать с командованием ситуацию было некогда, и так наследили в эфире. Второе нарушение тишины радиоэфира за один рейд, да еще и засада – двойное ЧП. Выбор был невелик – продолжить всем движение по намеченному маршруту или части резервной подгруппы идти на помощь попавшим в засаду товарищам с риском поставить под угрозу выполнение основного задания, а то и попасть в засаду врага.

На принятие решения Ратникову понадобилась минута:

– Засаду за двадцать минут не сделать. Значит, нас ждали, а профессор – это приманка. Вертушку не вызываем. Фронту сейчас не до нас, и есть риск, что вертушку просто собьют. Фома, остаешься за командира группы. Маршрут следования на базу прежний. У нас была резервная подгруппа прикрытия, поэтому идем мы. Со мной пятеро, включая Абрека и Бадму. Скидываем броню. Передвигаемся быстро и налегке. С собой длинный, короткий и у Абрека – ГМ^[21]. На месте примем решение по эвакуации.

Кирилл показал Фоме и Абреку на Alpine Quest^[22] выстроенный маршрут:

– Выдвигаемся к мосту. Бегом до него лесом и вдоль реки минут пятьдесят. Сообщи.

Абрек включил рацию:

– Север. Это Абрек. Выдвинулись к вам. Держитесь. Как слышишь? Прием.

– Абрек. Север. Плотный контакт. Наваливают из труб. Работаем. У нас два «триста»...

Группа Седого отстреливалась под шквальным огнем уже около двенадцати минут. Для спецподразделений, счет работе которых идет порой на секунды, это слишком долго. Еще несколько боевиков удалось задвухсотить в перестрелке, но лишенная тактического простора группа оказалась зажата между дорогой впереди, рекой справа и простреливаемым пустым полем сзади. Один украинский коптер бойцы сбили, но второй с высоты контролировал все действия русских. Укры постепенно окружали группу, подтягивались. Гранаты еще не долетали, но ложились все ближе. Весь боекомплект ГМ–94 и РПГ группа Седого уже отработала. Двое бойцов ранены, причем один – тяжелый. Уйти пешком не удастся. Подмоги можно было не дождаться.

Седой, отдавая свой рожок Северу, прокричал:

– Мы тут как три тополя на Плющихе! Прорываемся через мост в село! В машину!

* * *

Нестор был в бешенстве. Бешенство ведь от слова «бес». Это тот особый вид измененного состояния, духовной болезни, когда помраченный злом разум удерживает неистовство эмоций до какого-то ожидаемого им момента. Внутренне пребывающий в бешенстве человек кажется сосредоточенным и контролирующим себя. Но это лишь видимость. Когда такой озлобленный человек не получает, что хочет, он приходит в патологическое возбуждение, и тогда проявляются мерзость и необузданность исступленного состояния, мрачные глубины жестокой и извращенной человеческой натуры. Сдерживаемая ненависть концентрируется на избранной жертве. Одна война – кровожадная, безглазая старуха – до предела расчеловечивает злых, выжигая в них все, что ограничивает их безумие, и нашептывая, что жестокость к врагу и его близким до последнего колена – это и есть воинская доблесть. Другая война – многодетная скорбящая мать, отправляющая сынов на подвиг защиты Отечества, – делает даже из слабых и невинных отважных и милосердных героев.

В древнегреческой мифологии богиня Лисса являлась воплощением безумия и бешенства. В трагедии Еврипида Лисса лишила рассудка самого Геракла, в приступе безумия убившего и жену, и детей. Древнегреческая традиция словом «лисса» (λύσσα) описывала состояние боевого исступления, неистовства, бешенства, в котором воин утрачивал собственное «Я», подчиняясь воле вдохновлявших его богов.

Нестор ничего не знал про Лиссу и этимологию бешенства. Но он был взбешен. Безглазая старуха нашептывала ему счет, нуждающийся в предъявлении врагу, ведь в американской биолаборатории Нестор глупо и без особого сопротивления потерял пять своих опытных воинов из «Азова», стяжавших славу в войне с сепарами в Донбассе. У двоих в момент смерти точно не было в руках оружия. Едва ли теперь им найдется место в Вальхалле. Русские обнулили и гуровца из Харькова, который курировал формирование «азовцами» новых национальных батальонов из местных футбольных фанатов. Засада у моста опять же обернулась людскими потерями – шесть «двухсотых», пятеро раненых. Итого двенадцать человек – тоскливые цифры безвозвратных потерь этого дня.

Нестор не мог оставить безнаказанными понесенные потери. Духи ушедших воинов взывали о мщении. Душа Нестора горела тем яростным огнем возмездия, который на войне превращает человека в безжалостного убийцу-истязателя. Такие убивают не ради мира, а ради утоления жажды мщения.

Он приказал хоть кого-то из москалей взять живым. Ребята у него с опытом и пыточным навыком, умеют и любят допрос. Удовлетворить животное чувство ненависти к русне, ублажить потребность свою и хлопцев москальскую кровушку пустить, кишки на кулак намотать, не дать русскому воину умереть с оружием в руках и попасть в Вальхаллу. Пытать, кромсать, куражиться. Ведь пытка – это живое древнее искусство... Кто-то скажет – это садизм. Нестор скажет – праведная месть.

Кацапы засели за дорогой и грамотно отстреливались, не сдаваясь. Это невыносимо бесило. Но он, Нестор, все равно доберется до них. Не уйдут. Некуда. Их почти уже окружили. У них есть раненые, с коптера все видно.

А это что за движение? Из кювета вынырнула бронемашина и, с ревом набирая ход, рванула к мосту.

– Уйдут! Гарм, «джавеллин»!

Бородатый рыжий рослый детина с позывным Гарм – в честь хтонического четырехглазого пса из скандинавского эпоса, охраняющего царство мертвых Хельмхейм, – выбежал на дорогу с штатовским «джавеллином» на плече, на ходу снимая переднюю заглушку с пусковой трубы, включая питание комплекса и пытаясь поскорее захватить цель на экране КПБ^[23].

Нестор, сжав зубы, смотрел на петляющую и мчащуюся к мосту на скорости бронемашину.

– Да мочи́ уже! – не выдержал он, даже не замечая, что кричит по-русски.

Раздался взрыв. Но след от ракеты Нестор не увидел. А машина по-прежнему неслась к мосту. Нестор обернулся на Гарма. Обезображенное тело «азовца» без головы и рук лежало на дороге рядом с кусками от разорвавшегося тубуса «джавеллина». Валькирии летали над полем боя, забирая душу тринадцатого воина и с интересом посматривая на других.

– Сууукиииии! – раздался исступленный крик потерявшего контроль Нестора, обращенный то ли к неуязвимым русским, то ли к недобросовестным американским поставщикам «джавеллинов», то ли к своим, украинским казнокрадам, наживающимся на войне поставками просроченного оружия. Кровь прилила к голове, оглушила и обручем спазма стянула виски. Óдин сегодня был на стороне русских! Но это уже ничего не меняло. Если русские уйдут безнаказанными, ему, потерявшему за день тринадцать человек, одна дорога – с позором в царство ужасной Хель. И отправят к ней свои же «азовцы».

Выхватив из рук необстрелянного новобранца, растерянно смотревшего на дымящийся труп Гарма, советский надежный РПГ–7, Нестор выбежал на дорогу. Прицелился, выровнял дыхание, мысленно примерил на себя судьбу Гарма, закрыл глаза от невыносимой боли в висках – и выстрелил. Жар пороховых газов обжег и без того ноющее обветренное лицо.

Нестор непроизвольно отвернулся. Он не видел, как кумулятивная граната, оставляя теплый прозрачный след в морозном воздухе, долетела до мчавшейся по мосту бронемашины, как прошила со взрывом наискось «чудо» украинской бронетехники, будто игла бумажную салфетку, как машину с развороченным боком развернуло и выбросило с моста на мелкий ближний берег реки...

* * *

Заиндевелая сухая трава похрустывала под ногой бегущих след в след к реке людей, одетых в мультикам с шевронами «Азова». Искореженная взрывом, перевернутая днищем вверх, дымящаяся бронемашина уткнулась носом в пологий берег. Нестор и пятеро боевиков были уже здесь. Еще двое прикрывали тылы сзади.

– Хороший москаль – мертвий москаль, – криво ощерился Нестор, сплюнув в сторону бездыханных русских бойцов. – Шукайте компьютер.

Один из боевиков влез в машину и через минуту оттуда крикнул:

– Знайшов! Москаль його в броник сховав. Думав, не знайдемо, чудило! Промок тiльки, не включається...

В этот момент в чреве темной от копоти машины проснулась рация:

– Север! Это Ратный! Как слышишь?! Прием! Как слышишь?! Матвеич! Прием!..

Группа Ратникова, находящаяся уже в полутора километрах от моста, перекрикивая треск эфира, безуспешно пыталась выйти на связь.

Настроение Нестора заметно улучшилось, да и головная боль стала уходить. Он полной грудью вдохнул гарь догорающей машины, заговорщицки подмигнул боевикам, вырвал из рук мертвого русского воина рацию и вышел в эфир:

– Ратный! Это Нестор! Все ваши русявые воины – груз двести. Ласкаво просимо в Украïну! Как слышишь?

Рация ответила долгим треском эфира, среди которого прозвучали слова:

– Слышу. Придем за каждым из вас. Слово офицера...

Глава 5

Сны

Время и место неизвестны

Это определенно был сон. Он осознавал, что спит и во сне – очень реалистичном и правдоподобном – вновь проживает собственное воспоминание. Впрочем, это не точно. Ведь, как и обычно, во сне фантазии органикой врастают в воспоминания, непроясненности переплетаются с определенностью, а реальные персонажи соседствуют с вымышленными, во сне кажущимися близко и давно знакомыми.

Во сне он стоял перед зеркалом и был уверен, что это и есть он. Рядом с ним в зеркальном отражении улыбался человек в военной форме, явно старше и мудрее его. Только размытого лица этого человека никак не удавалось рассмотреть. Угадывалось, что человек улыбается, но лицо его было засвеченным, как на любительской кинопленке, сохранившей старую семейную кинохронику.

Со спины к военному подошла женщина, обняла его за плечи и с беспокойством стала всматриваться в отражение, как будто пытаясь угадать, что ждет их в зазеркалье будущего. Ей около пятидесяти лет, черты ее будто бы знакомого лица красивы, подвижны и приятны. Впрочем, видно, что женщина с трудом сдерживает эмоции.

И все-таки почему так тревожит неясность черт военного, стоящего рядом? Кто этот человек? Кажется, проще спросить. И когда он решается задать вопрос, внезапно всех накрывает ослепительная вспышка, ударная волна и резкая боль в голове. Он понимает, что умер.

* * *

Окно современной больничной палаты было зашторено роллетом из светлого полотна. Свет и тень ритмично день за днем сменяли друг друга на лице молодого мужчины, неподвижно лежащего на медицинской кровати-трансформере. Небритая щека, кислородная маска, ровные вдох и выдох, раствор в капельнице. Из размеренной неторопливости больничного уклада выбивалась разве что возросшая активность прикроватного кардиомонитора, внезапно проснувшегося от зашкаливающей частоты пульса пациента и теперь беспокойно подающего сигналы тревоги.

* * *

Он снова видел сон. Значит, он не мертв. Логично. Он оказался в темном коридоре, едва освещенном раздражающим глаз мерцающим светом люминесцентной лампы. Облупившиеся темно-зеленые стены с остатками побелки поверху выдают казенное учреждение. Он уже видел этот жуткий сон. Сердце бьется быстрее в предчувствии ранее виденного, но каждый раз неизбежно повторяющегося события. Повторяется все и теперь. Мучительная необратимость появляется из-за угла в образе семилетней девочки – почему-то именно семилетней (это важно, но почему – он забыл). На ней красное платьице с белым воротничком и синие сандалии, надетые на белые носочки. Девочка крепко прижимает к груди игрушечного медвежонка. Она испугана. Движения ее, к ужасу ее самой – и он этот ужас чувствует! – замедляются, как в психоделическом триллере. Стены коридора оживают и начинают медленно надвигаться на девочку, она хочет убежать, но не может, и тогда она начинает кричать:

– Ма-маа! Маа-мааа!

Он хочет помочь ей, но словно парализован, воля и тело превратились в вату, он обездвижен. Девочку не спасти, ей страшно:

– Маааа-мааааааа!

Детский голос становится мучительным гулким эхом бесконечных подвальных коридоров. Он кусает губы в кровь, чувствуя ее соленый вкус. Это дает ему силы преодолеть охвативший его паралич. Он и испуганное плачущее дитя возобновляют движение навстречу друг другу, но одновременно с этим ускоряется и движение мрачно-зеленых стен, пожирающих последнее свободное пространство. Лопающаяся с треском штукатурка отлетает от стен шрапнелью, угрожая покалечить двух живых существ. Мерцание люминесцентной лампы теперь совпадает с биением его сердца. Девочка совсем рядом, она протягивает ручку, моля о помощи. Но ход событий не изменен. Сон повторяется вспышкой и взрывом. Звук обращается в звенящую тишину контузии. Он понимает, что опять умер...

* * *

Врач и медсестра суетились возле пациента, пытаясь снизить высокий пульс и давление.

– Возможно, результат адаптации организма к новому препарату, – рассуждал вслух доктор. – Незначительный побочный эффектик. Нам не нужно presto, нам нужно rallentando^[24]. Сейчас мы его стабилизируем.

Глава 6

Бродский

Он проснулся от чувства жажды. Нестерпимо хотелось пить, во рту и гортани – знойная высохшая пустыня. Опять Сирия? Ничего не помню. В ушах звон, как после контузии. Солнечный свет пробивается сквозь веки оранжевой мутной полосой. Слабость в теле, боль в голове. Руки, ноги в онемевшем бесчувствии. Опять ранен? Тяжело, легко? Лишь бы не в плену. Сколько пролежал под солнцем?

Кирилл, сцепив зубы, чтобы не застонать – кто знает, где он, не выдать бы себя, – осторожно повернул голову набок. Шея затекла и ныла. Дыхание громкое, со свистом. Лишь бы легкие не были задеты. Выдержал минуту, унял бой сердца и осторожно открыл слезящиеся глаза. Белый туман, все не в фокусе. Спокойно, брат, не впервой. Закрыл глаза, выждал. Открыл опять. Белая стена. Сознание и способность к анализу возвращались вместе с просыпающимся к жизни организмом. Понял, почему такое громкое дыхание и что тянет шею – кислородная маска. Он в больничной палате, и это прекрасная новость, а главное, определенность.

Повернув голову в другую сторону, сквозь уходящую пелену он стал рассматривать детали. Вот дверь в палату, на матовой поверхности которой тисненый логотип «Государственный фонд „Защитники Отечества“». Значит, в военном госпитале. Слава богу, свои. В окне – белое небо и покачивающиеся от ветра заснеженные верхушки деревьев. Значит, зима, и, получается, без сознания он провалялся около полугода? Как там ребята на фронте?..

Деятельная натура бежит унылой стабильности. А значит, нужно мобилизоваться и побыстрее отсюда сбежать.

Онемение рук и ног постепенно проходило. Минут через двадцать разминки в горизонтальном положении он снял слабой еще рукой кислородную маску, жадно и глубоко впустил в легкие воздух с типичным больничным привкусом. С трудом цепляясь за поручень, сел на кровати, вызвав тахикардию и ощущение полной обессиленности. Чтобы отвлечься от головокружения и подташнивания, сосредоточился на созерцании пейзажа за окном, который не таил никаких открытий. Традиционный вид на госпитальный парк, небоскребный остров Москва-Сити и многочисленные строительные краны как указатели неуемных девелоперских амбиций столицы.

Невесть откуда прилетевшая ворона уселась на ветку, осыпавшуюся комьями пушистого снега, и стала бесцеремонно наблюдать за сидевшим на больничной кровати человеком, поворачивая свою любопытную голову то левым черным глазом, то правым. Человеку такая бесцеремонность не понравилась, и он переключился на осмотр больничной обстановки. Добротная, светлая, вместительная палата с комфортной кроватью-трансформером, современнейшим прикроватным кардиомонитором, вероятно, китайским телевизором, удобными анатомическими креслами, приоткрытой раздвижной дверью, ведущей в уборную и душ, соответствовала уровню четырехзвездочного люкса. В качестве бонуса к комфорту на прикроватной тумбочке был замечен блок от «умного дома».

Кирилл посмотрел в зеркало, висевшее на двери, и увидел свое отражение: вроде такой же, только исхудавший и с бородой.

Военный человек живет приказом, а если приказывать некому, то приказы он отдает себе сам. Приказал встать – и встал. Отвыкшие от нагрузки ноги ожидаемо подкосились, и он, хватаясь за кровать, едва не рухнул на пол, если бы не вбежавший в палату врач, ошеломленный нежданным пробуждением пациента:

– Милейший, вам нельзя переутомляться! Ну-ка присядем.

Доктор перетащил в кресло повисшего на нем пациента и уселся напротив. Это был худощавый, немного сутулящийся мужчина лет шестидесяти, с пытливыми, но чуть безумными глазами, благородной сединой и подвижной мимикой. На кастинге кандидатов на роль сумасшедшего ученого-гения ему бы не было конкурентов.

– Вы очнулись! Наш новый биопрепарат для нейропротекции и регенерации – просто фантастика! Невероятный таргетный результат!

Врач артистичным движением свинтил крышку бутылки, налил себе в стакан воды и выпил:

– На Нобелевку не соглашусь. Мелко... Премия Шао. Лучше Госпремия! Минимум! Так... Что это я? Быть знаменитым некрасиво, не это подымает ввысь... Я ведь это вслух сказал? – Доктор отмахнулся от навязчивых мыслей и обеспокоенно посмотрел на электронные часы. – А у меня, похоже, давление подскочило.

– Штормит, док? – сочувственно, еле ворочая от слабости языком, произнес пациент.

– Давление-то в норме, пульс – в темпе presto, – признался медик и сам себя успокоил: – Сейчас нормализуемся.

Закрыв глаза, он трижды глубоко вздохнул и медленно выдохнул, а затем внимательно уставился на пациента.

– Водички? – с участием поинтересовался доктор и, не ожидая ответа, налил, с любопытством ученого наблюдая, как пациент неспешно и мелкими глотками пьет воду. В этом угадывались самоконтроль и военный опыт выживания в пустыне.

Доктор протянул пациенту руку.

– Будем знакомы. Как велите вас величать?

Пациент уверенно, с улыбкой человека, понимающего причину вопроса, пожал руку:

– Кирилл Ратников. Это я помню. Где я?

Доктор, впечатленный твердостью рукопожатия и речи, удовлетворенно кивнул и ответил:

– Вы в полной безопасности. Под контролем физиолога, психиатра и реабилитолога академика Леонида Михайловича Бродского, главврача этого богоспасаемого Президентского реабилитационного центра, то есть меня.

– Не слышал о таком центре. И давно я лежу этаким... ваххабитом?

Академик удивленно поднял брови, а потом, смекнув, улыбнулся:

– Вы про бороду?.. Дорогой мой человек. Чтобы не впасть в регрессивное состояние – а это не в наших с вами интересах, – никаких лишних вопросов. Важно самому все вспомнить. И это, уверяю вас, произойдет в свое время. Сейчас же, героический мой, вам показано спать, есть и лечиться. Вести, извините, ботанический образ жизни.

– И все-таки. Что со мной было?

– Военная контузия, милейший. И кома.

– Как-то меня мутит...

– Радуйтесь, это в вас жизнь возвращается. А сейчас мы приляжем, верно? – предложил Бродский и, не дожидаясь ответа, нажатием кнопки на пульте перевел комфортное анатомическое кресло Кирилла в горизонтальное положение. – Сейчас спокойно, не спеша, andante^[25], как говорят музыканты, вас осмотрим.

Достав фонарик, академик с нескрываемым удовольствием приступил к осмотру пациента.

– Та-а-ак. В левом глазике небольшой мидриаз. Делаем а-а-а, – Бродский забавно приоткрыл рот, показывая, чего ждет от Кирилла.

Вздохнув, Ратников сделал, что его просили.

– Чудесный язычок. Что-то еще о себе помните? – как бы невзначай спросил доктор, ощупывая лимфатические узлы на шее Ратникова.

– Тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. Майор.

– Респект! Родителей, семью помните?

– Не помню...

Академик поднял левую руку Кирилла, согнул ее в локте, разогнул и, вернув на кресло, успокоительно произнес:

– Значит, пока и не нужно. – Взявшись за осмотр правой руки, он словно невзначай продолжил опрос: – Может, что-то иное всплывает в памяти?

– Не пойму, сон это или воспоминание? Девочку помню, какую-то очень знакомую. Идет по коридору, ей что-то угрожает. Не помню что. Пытаюсь помочь, но каждый раз безрезультатно.

– Мы обязательно с этим поработаем, неравнодушный вы наш человек. Когда немного окрепнете.

Завершив осмотр, академик Бродский вызвал медбрата, который подвез кресло к кровати и помог Ратникову на нее перебраться. Все это время Леонид Михайлович с восторгом, а то и с умилением смотрел на своего пациента.

– Послушайте, товарищ боец, я от вас в тихом врачебном восторге – речевые, когнитивные функции...

– ...моторика, – встрял медбрат.

– ...и это тоже – всё в очень-таки обнадеживающем состоянии.

– Не могу не разделить ваш тихий восторг. Как у нас говорят, не стал покойником, будешь полковником.

– Это вот сейчас был сарказм! Любопытно, это генетика или действие препарата?

– А что, ваши чудо-таблетки тонизируют чувство юмора?

– Увы, такой побочки у них не наблюдалось. А жаль. Но мы только приступили к клиническим испытаниям. Вот понаблюдаем вас и поймем.

– Леонид Михайлович, а может так случиться, что я чего-то не вспомню?

– Мозг не мышца, перегружать не стоит. Постепенно восстановитесь, любопытный вы наш.

– Нам бы ускориться. Стыдно отлеживаться, когда братья на фронте воюют.

– Да побойтесь Бога! Вы только из комы вышли! Армии доходяги не нужны, товарищ офицер, – вежливо, но безапелляционно подвел итог разговору Леонид Михайлович. – На сегодня всё! Спать! – И уже обращаясь к медбрату: – Сделайте укольчик! По протоколу.

Кирилл посмотрел в окно. Смеркалось. Московское небо заволокло серо-синей пеленой, сквозь которую пробивались наискось крупные хлопья снега. Снаружи на запорошенный подоконник вспорхнула синица и теперь с любопытством театрала, опоздавшего к началу спектакля, разглядывала мизансцену в палате. Укол подействовал: постепенно все вокруг стало терять очертания и предметность, голоса академика Бродского и суетящегося медбрата превратились в нераспознаваемый гул, и только желтогрудая зрительница-синица, крутившая свою черную с белыми щечками головку, осталась перед глазами. Перед закрытыми глазами уснувшего Кирилла.

Глава 7

День третий. Амнезия

Академик Бродский вошел в палату вместе с медбратом и обнаружил Ратникова стоящим у окна и наслаждающимся видами госпитального парка. Кирилл опирался на костыль, но тот скорее был формой психологической поддержки, чем физической потребностью.

– Трех дней не прошло, а наш герой уже ходит, – довольно констатировал академик, обращаясь к медбрату. – Ставьте в палате тренажер, займемся восстановлением тонуса мышц.

Кирилл повернулся к вошедшим и несколько рассеянно произнес:

– Душно здесь... Хотел открыть окно, а ручки нет. Забыл, какой он – глоток свежего воздуха.

Бродский понимающе переглянулся с медбратом, подошел к пациенту, обнял его за плечи и увел от окна.

– Свежий воздух от вас никуда не денется. Пока соблюдаем палатный режим. Что, беспокоит неопределенность прошлого?

– Так точно.

– Забудьте беспокоиться.

– Как забыть, если и не помнишь?

– Для человека после комы главное – определенность настоящего.

– А можно позвать кого-то из родных?

– Конечно, можно. Даже нужно!.. – Леонид Михайлович перешел на тот деликатный тон, который выбирают терпеливые родители в разговоре с беспокойными детьми. – Но не сразу. Мы должны выяснить, что вас триггерит. Вдруг ваши переживания связаны с кем-то из родных или с травмирующим сознание фактом вашей биографии.

– Все так серьезно?

– Дорогой мой человек, у вас посттравматическое стрессовое расстройство с ретроградной амнезией. А вдруг амнезия диссоциативная?

– Это приговор?

– Это диагноз. Бояться нужно не его, а плохих врачей. А у меня для вас таких нет.

– Как же я что-то вспомню, если меня на это... триггерит.

– Доверьтесь академику. Будем двигаться мало-помалу, как говорится, poco a poco^[26]. В лечебном деле важны умеренность и аккуратность.

– Ну да... Молчалины блаженствуют на свете, а нам на фронт бы, мы за мир в ответе...

– Какой-то прогресс очень уж динамичный. Вам сейчас показан необременительный визуальный контент. Например, старые добрые советские комедии.

Леонид Михайлович взял пульт от телевизора и нажал на кнопку.

Собравшаяся в это время в кабинете для консилиумов группа врачей-реабилитологов наблюдала на громадном мониторе эксперимент, проводимый академиком Бродским. Научный интерес представлял пациент с частичной амнезией, много лет находившийся в коме, но благодаря достижениям отечественных биотехнологий успешно и невероятно быстро проходящий реабилитацию. Камера давала общий, средний и крупный план пациента, причем с нескольких ракурсов.

– Коллеги, тише! Кейс «Стихи»!

Кирилл сидел в кресле и смотрел по телевизору знаменитую советскую комедию «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». Леонид Михайлович разместился напротив Ратникова и с интересом наблюдал за ним. На экране разворачивался детективно-комедийный сюжет новеллы «Наваждение», где актер Демьяненко в роли Шурика читал стихи Ярослава Смелякова актрисе Наталье Селезневой, игравшей роль симпатичной студентки Лиды:

В конце эпизода, когда раздался бой часов и в кадре появилось растерянное лицо Шурика, пытавшегося вспомнить, что стало причиной дежавю, Леонид Михайлович выключил телевизор и поинтересовался у Ратникова:

– А кстати, Кирилл, вы любите поэзию?

– Рифмовать стихи еще не значит любить поэзию. Не хочу быть Капитаном Очевидность, но уж лучше любить поэзию в себе... Но люблю ли я ее, не знаю.

– Или просто не помните? – Академик выразительно посмотрел на Кирилла и протянул ему посеченный осколками томик стихов карманного формата поэтессы Евы Домбровской.

Кирилл задумчиво взял казавшуюся знакомой книгу, пытаясь вспомнить, что с ней связано.

– Интерес к поэзии спас вам жизнь. Броня стихов защитила ваше сердце от осколка.

– Любопытная метафора. Только не могу вспомнить, откуда эта книга.

– Однако вы носили ее у сердца. Такое не бывает случайным. Здесь что-то личное, qualcosa di romantico, amico mio^[27].

В этот момент раздался бой настенных часов, принесенных медбратом еще вчера. Кирилл рассеянно посмотрел на часы, потом на книгу и подумал, что в этот момент, вероятно, похож на героя Демьяненко. Закрыл глаза, и память, словно проявитель на фотобумаге, стала возвращать забытое воспоминание.

Глава 8

Кирилл и Ева

Москва, Арбат, Дом книги,

12 декабря 2021 года, воскресенье

Колокольный трезвон храма Симеона Столпника извещал Арбат и его окрестности о конце воскресного богослужения. Вроде бы декабрь, а потеплело. Вчера еще было минус двенадцать, а сегодня уже минус три. Если умом Россию не понять, то где ж найти аршин для Москвы, которая в канун нового, 2022 года по-купечески богато украсилась пестрыми новогодними гирляндами, гигантскими шарами с иллюминацией и корпоративными елками. Кирилл Ратников, уже неделю как вернувшийся из сирийской командировки и положенный отпуск проводивший с семьей, решил заехать в книжный магазин на Арбате, чтобы накупить детских книг для совместного вечернего чтения с шестилетней дочкой.

Оплатив на кассе увесистый пакет книг, Кирилл обратил внимание на стайки интеллигентных молодых людей, влекомых на второй этаж неизвестным ему интересом. Некоторые на ходу листали книжку карманного формата и оживленно ее обсуждали. Опытному разведчику не стоило труда выяснить пункт назначения людского потока – на втором этаже шла творческая встреча с поэтессой Евой Домбровской и презентация ее нового сборника иронической поэзии. Время позволяло, и Кирилл, едва знакомый с творчеством Домбровской, решил присоединиться.

Поэтесса произвела на Ратникова неизгладимое впечатление своим острословием, умом и самоиронией, что даже по нынешним эмансипированным временам большая редкость для красивой женщины.

Когда очередь желающих получить автограф дошла до него, Кирилл протянул купленный поэтический сборник и уточнил:

– Екатерине.

Надписав книгу мелким малоразборчивым почерком, поэтесса вернула ее, поинтересовавшись:

– Жене?

– Дочери.

– Не рановато?

Вопрос явно относился к возрастному ограничению книги 18+.

– Двенадцать лет пролетят незаметно, – дал оптимистический прогноз Кирилл. Домбровская с улыбкой по-одесски уточнила:

– Смотря с какой скоростью их жить!

– Формально теория относительности, как и время, – внегендерные категории.

– Узнаю типично мужской подход. Феноменологически феминность и маскулинность по-разному проявляют себя в отношении ко времени, – вынесла свой вердикт Домбровская и взяла книгу следующего охотника за автографом, молодого человека лет двадцати пяти.

– Возможно, я архаичен, – по-джентльменски склонив голову, заметил Кирилл, невозмутимо укладывая поэтический сборник в пакет с детскими книгами, – но не считаю пол «спекулятивным элементом», необходимым для функционирования сексуальности, или «культурной метафорой», которая «оформляет социальную реальность». По мне, женственность есть женственность, а не «трансверсальная форма» любого пола.

Домбровская, отложив ручку, с любопытством взирала на молодого, с военной выправкой мужчину, знакомого с работами французских постструктуралистов^[28].

– При таких-то домостроевских взглядах что сделало вас поклонником моей поэзии?

– Назвать меня вашим поклонником было бы преувеличением. Я оказался здесь случайно. А в вашей поэзии, Ева, мне нравятся полисемантизм текста и авторская самоирония. В моей домостроевской профессии без самоиронии нельзя.

– Первое звучит не комплиментарно, могли и умолчать. А вот второе заинтриговало. Что же это за профессия? – заинтересованно спросила Домбровская, явно получая удовольствие от общения с Кириллом и не обращая внимания на нетерпение ожидающих своей очереди поклонников.

– Прораб в одной стройконторе.

– О, так вы каменщик! Отвес, мастерок, молоток, циркуль?^[29]

– Ну что вы, Ева. Я состою в другой строительной гильдии.

Негодование толпы поклонников грозило перерасти в физическую расправу, и Кирилл, извиняясь, уступил место жаждущим автограф.

– Приходите на мой творческий вечер в феврале. Самоиронии будет через край, – прощально помахала рукой поэтесса вслед оттесненному почитателями Кириллу.

– С удовольствием! Если не отправят с молотком на новый объект.

Глава 9

Школа

Харьковская область, серая зона,

июль 2022 года

Косые прямоугольники окон с перекрестиями рам формировали геометрию естественного света в коридорах районной школы. На зеленых стенах с потрескавшейся и местами облупившейся краской в дешевых деревянных рамках висели покосившиеся портреты «основоположников украинской государственности» Григория Сковороды, Ивана Франко, Леси Украинки, Тараса Шевченко, Степана Бандеры, Романа Шухевича, Дмитрия Донцова. Школа еще недавно была опорным пунктом нацбатовцев, и всюду обнаруживались зримые следы их пребывания – бинты, пустые бутылки из-под воды и водки, смятые пачки от сигарет, разорванные зеленые пакеты сухпайка с надписью «Властнiсть ЗСУ, не для продажу», использованные шприцы. В школе сумрак, нет света. Группа российских бойцов, рассредоточившись по зданию, контролировала ситуацию по периметру. Кирилл шел по коридору с военкором и документалистом Олесей Шагиной, активистом Комитета семей воинов Отечества, отчаянной женщиной с позывным Мама. Снимать ей не разрешили, но допустили до временной располаги, откуда группа будет выдвигаться на задание.

– Я пишу статьи и снимаю документальное кино о наших отважных русских мальчишках на войне, – на ходу, с вдохновением, непривычным для суровых обстоятельств, рассказывала Олеся. – Хочу донести до читателей и зрителей фронтовую правду.

– Олеся, да о тебе самой впору кино снимать. Сын, слышал, тоже здесь добровольцем воюет?

– Да, он всегда был идеалистом и романтиком. Я им горжусь.

– Думаю, он тобой тоже. Хотя впору волноваться. Опасно здесь.

– Слышала, у тебя позывной Ротный?

– Ратный. Потому что Ратников. И потому что для пяти поколений мужчин нашего рода ратный труд – дело семейное.

У класса истории Украины Ратному и Шагиной встретился боец с лицом московского интеллигента и позывным Доцент. В дверном проеме с обломками выломанной нацбатовцами двери видны были парты и стулья, сваленные в центре класса.

– Доцент у нас будущий ученый, – весело представил бойца Кирилл, – в свободное от командировок время пишет диссертацию по военной стратегии НАТО в Европе.

– Ратный, эту школу, оказывается, нацбатовцы держали, – сообщил Доцент, передавая командиру стопку брошюр «Азова» и фотоальбом. – Посмотри альбом. Местную школоту в летние лагеря вывозили, между занятиями по выживанию в лесу и спортивному ориентированию учили москалей убивать. Инструкторы – сплошь бывалые нацисты с «атошным» опытом. Уроженцы, кстати, Харьковской области и Луганщины.

– Они ведь – по крови своей – наши братья. Как примириться с тем, что теперь мы враги?

Обдумывая основательный ответ, Ратный зашел в класс, неспешно взял два уцелевших стула, поставил их у стены, подальше от окна, и пригласил Олесю присесть.

– У прадеда лучшим фронтовым другом был украинец Тарас Тимошенко. Его, контуженного и раненного, мой прадед вытащил с поля боя в сорок первом. Восемьдесят лет назад, в мае сорок второго, вместе здесь, под Харьковом, с боями выходили из Барвенковского котла. А в сорок третьем, также вместе, уже освобождали Харьков и форсировали Днепр. Наконец, израненные и седые, дошли до Берлина, где мой прадед в составе штурмовой группы в районе укрепленной Кёниг-плац героически погиб. Тараса Поликарповича однополчане по-братски называли Маршалом, в честь однофамильца, наркома обороны. Как вспоминал отец, Маршал часто у нас гостил, рассказывал о своем друге и нашем героическом предке. Прабабушка плакала. А Тарас Поликарпович сына назвал Иваном в честь моего деда. И даже крестил его. На Украине тогда православия народ держался крепко.

– Трогательная история.

– Не то слово. А вот история нашего времени. Работаем мы пару недель назад по объекту. Накрываем банду. Допрашиваю пленного нацбатовца из «Кракена»^[30]. Убийца, садист, психопат. Весь в нацистских татуировках: вольфсангель, мертвая голова, четырнадцать/восемьдесят восемь^[31]. Как говорится, фулл хаус. Понятно, что враг, и ясно, что идейный. И тут выясняется – ба! – правнук Тараса Поликарповича. Вот как тут ему про братство пояснить? Значит, не близки ему строки баллады Высоцкого. Значит, нужные книги он в детстве не читал.

Олеся вздохнула, с брезгливостью полистала брошюру с альбомом и решительно предложила:

– Нужно сжечь всю эту мерзость!

– Олеся, аутодафе не наш путь. Лучше отдадим Доценту. Пригодится в его диссертации.

– И на будущем военном трибунале над укронацистами! – с твердой верой в неотвратимый исход капитуляции неофашистского режима добавила Шагина.

Внезапно послышались прилеты минометных снарядов, грудным кашлем зашлась арта. Где-то шла активная стадия военной операции. Олеся невольно пригнулась, а у Ратного лишь сузились зрачки – верный признак готовности к бою.

– Ну ладно украинцы. Но ведь и многие наши сограждане против войны, уезжают из страны, – продолжила Олеся, когда арта замолкла.

– Так и я за мир!.. Но после победы над укрорейхом. А так многие наши ребята по возвращении хотят посмотреть в глаза гуманистам.

– Только посмотреть?

– С кого-то и спросить. С тех, кто публично хает армию, стыдится быть русским, называет нас оккупантами. Половина штурмов с задания возвращаются грузом двести. Бойцы рвут здесь жилы, харкают кровью, гибнут, становятся калеками, чтобы нацист не пришел в Курск, Белгород, Москву. Бьются за мирное будущее детей, и не только своих. Мы именно так здесь разумеем политику партии и правительства. Это наш выбор. Но парням не понять метросексуалов, инстадив и прочих жертв пластических хирургов, которые после фитнеса под мирным московским небом за утренним капучино с круассаном строчат гневливые посты в Инсту^[32], репостя черные квадраты и белых голубков. Ну не близки солдату душнила-неотолстовец и прочие мутные непротивленцы злу насилием.

– Вот вернешься ты домой. А перед тобой типичный либеральный юноша со взором горящим и ноющей антивоенной совестью. Какие аргументы найдешь, чтобы переубедить его?

– Лично я как профессиональный военный «нетвойниста» не осуждаю. Он восемь лет не замечал страданий Донбасса, так почему должен проникнуться эмпатией сейчас? Чтобы ненавидеть укронацизм, нужно увидеть растерзанные тела донбасских девчат и женщин, изнасилованных нацбатовцами. Вырезанные нелюдями свастики на спинах и лицах живых еще мирных граждан, виноватых лишь тем, что хотят жить в России. Посмотреть в глазки покалеченного украинским артобстрелом пятилетнего мальчика без ножек. Постоять, глотая слезы, а то и прорыдаться на Аллее ангелов в Донецке. Украина – это как Массаракш у Стругацких. Мир наизнанку. Так ведь и в головах некоторых наших граждан полная разруха.

– Понимаю, ты не осуждаешь простых людей. А предавших Отечество деятелей культуры, этих откормленных релокантов?

– Это – добровольные скопцы. Сами оскопили себя, отсекли от культурного корня. Кто они без России, без русского читателя и зрителя, которого теперь публично презирают? Несчастные, озлобленные люди. Когда-то попалось потрясающее письмо одного митрополита графине Софье Толстой, обвинявшей Церковь в жестокости по отношению к преданному анафеме Льву Николаевичу. Митрополит так примерно отвечал: «Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры во Христа».

– Я творчеством Льва Николаевича с юности увлечена, но аналогия ясна.

– Сейчас у нас на фронте двоичная система координат – свой или чужой, белое или черное. Иных красок во время войны быть не может. Каждый должен определиться. Я сейчас не про фронт, я про тыл.

– Увы, но справедливо!

– Я сейчас, Олеся, может, странную мысль скажу, непопулярную. Только ты не обижайся. Среди «нетвойнистов» – уехавших и не уехавших – есть достойные люди. Не потерянные для исправления души.

– Не ожидала такого от русского воина. Это кто же?

– Те, для кого всякое насилие и война – это мировая дисгармония. Сверхчувствительные натуры – их единицы, но они есть среди поэтов, музыкантов, людей, занимающихся волонтерской и благотворительной деятельностью. Для них всякое насилие – это зло. Такие должны почувствовать правду этой Священной войны, тогда будут на нашей стороне. Среди этих сомневающихся есть очень талантливые люди.

– Например?

– Ева Домбровская.

– Домбровская? – задохнулась Шагина. – Да она же релокант. Сейчас покажу сюжетец. Посмотри!

Шагина достала смартфон и включила видео под своим гневным постом...

Глава 10

Раблезианцы и Константинополь

На пользовательском видео был запечатлен известный московский бар в районе Патриков, где проходят томные и зажигательные встречи богемной тусы. В кадре – разномастная столичная публика: всегда возбужденные актеры московских и немосковских театров, манерные блогеры-миллионники с размытой гранью гендерных различий, отставные высокопоставленные политики, а ныне – представители то ли системной, то ли несистемной оппозиции, они и сами не разберут. Элитарии надменно, а кто и с презрением взирали на шумное собрание, но почему-то не покидали его.

Гламурный ведущий вечера с плавающей профессиональной идентичностью и неизгладимой печатью порока, плазмолифтинга и контурной пластики на лице настойчиво потребовал внимания публики. Из-за центрального столика неспешно поднялся герой вечера, и он же – главный ньюсмейкер дня. По версии Патриков. Грузный, одутловатый, неизменно хмельной поэт, писатель и хайпожор всея Руси Тима Рыков – вечный оппонент власти на ее вечном же содержании. Пошевелив сталинскими усами, Тима с вдохновением озвучил новое четверостишие гневной сатиры:

Публика, сидевшая за столиками и стоявшая с алкоголем у барной стойки, с пионерским энтузиазмом встретила разящую силу плакатного слога. Из разных мест послышались не сдерживаемые костлявой рукой цензуры крики одобрения и щенячьего восторга представителей творческой богемы и нетворческих элит, давно образовавших некое подобие секты поклонников поэта: «Браво, Тимуль!», «Рыков – наше все!», «Тим, мы твой Dream Tim!», «Ай да Рыков, ай да son of a bitch!»

Одиноко и бесстрастно сидевшая за столиком поэтесса Ева Домбровская выглядела единственной неассоциированной частью этого праздника протеста. Образ поэтессы, утомленной суетой столичной жизни, с застывшим на лице выражением невыносимой скуки, прекрасно сочетался с интерьерным минимализмом сервировки столика – символом творческой аскезы: свеча, бокал красного итальянского вина и портативный ноутбук. В общей агонии радости Домбровская не участвовала и Рыкову не аплодировала.

– Спасибо, друзья, соратники и просто честные люди, что вы пришли на мой крайний московский квартирник, – начал свой вечерний монолог Рыков, размахивая правой рукой с бокалом светлого кёльша. – Утром у меня «философский самолет». В нем я такой, беспробудно инакомысленный, буду не одинок, но многих из вас мне будет патологически не хватать. И в качестве собеседников, и в качестве собутыльников.

Собравшиеся одобрительно загудели. Кто-то, после десятка шот-дринков, подтверждал готовность скрасить питейное одиночество поэта на чужбине; кто-то горевал о непреодолимости жизненных обстоятельств, мешающих открыто и свободно солидаризироваться с трибуном; кто-то понимающе сопереживал этим вторым, а кто-то – преимущественно из бывших и действующих чинов, склонных к собственным литературным опытам, – материл немытую Россию мундиров голубых, проклинал кандалы цепочек дверных и выражал тщетные надежды на обломках самовластья увидеть чьи-то имена. Поэт Петруша, некогда увенчанный и овеянный не меньше Рыкова, а ныне вышедший в тираж, ненормативно, образно и в рифму костерил давно покойного Евтушенко за его двусмысленное «Хотят ли русские войны?». Но личную травму преодолеть был не в состоянии, поскольку все внимание аудитории было сосредоточено на Рыкове.

– Я с детства не мучаюсь вопросом, отчего поэты не летают так, как птицы. Просто боюсь летать, и все, – оптимистично объявил свое жизненное кредо Рыков, широко махнув рукой и облив хмельного Петрушу пивом. – За годы поздней жизни вместе с багажом знаний появился невыносимый тяжести багаж фобий. То есть я боюсь не только летать, но еще много чего. Сквозняка, политического режима – хотя, по моей версии, это одно и то же, – идиотов-патриотов, либеральных идиотов, умеренности, анафилактического шока и односложных репортеров. В этом интеллигентные и склонные к рефлексии люди не сильно друг от друга отличаются. Но это не делает нас безнадежными трусами. Поэтому предлагаю все наши коллективные и бессознательные страхи залить хорошим вином! Или пивом. Мне, раблезианцу эпохи Поражения, это ближе!

Благодарно внимавшая раблезианская секта поклонников разразилась аплодисментами и очередной порцией восторга: «Вива ля ризестанс!», «Тима, я с тобой!», «Слава Украине!»^[33], «Нет войне!»

– Да, – с видом российского Фрэнсиса Фукуямы вырулил наконец на футурологический трек Тима Рыков. – Око Саурона видит нас, но мы по капле выдавим из себя Мордор. Я покидаю страну Поражения, чтобы вернуться в страну Победы. Победы здравого смысла над людоедским режимом и обскурантизмом прогнившей гэбэшной системы. Нет войне!

Все сливается в едином пароксизме звонкого соития бокалов и рюмок. «Нет войне! Нет вой-нее! Нет вой-нееее!» – все уверенней несется по бару, приобретая характер ритуального камлания за мир.

К Еве неожиданно подсела светская львица и блогерка Оксана Саранчецкая, рядом с которой постоянно вился оператор с экшен-камерой.

– Евонька, здравствуй. Заметила, что ты сегодня не на одной волне со всеми.

– Ксюшенька, ты же знаешь, что я всегда была не коллективной жизни представитель.

– Подтверждаю. А как ты, уроженка знойной и всеми любимой Одессы, тонко чувствующая творческая личность, относишься к чудовищным событиям на родной Украине? Я, конечно, про военную операцию.

– Как будто читаю древнегреческие трагедии Эсхила, участника греко-персидских войн. За колоссальными цифрами идущих на кровавое ристалище воинов, за волевыми решениями и заявлениями политиков не видны личные и коллективные трагедии, которые разорвут в клочья и сделают несчастными десятки тысяч семей. С обеих сторон.

– Тебе стыдно быть русской? И ощущаешь ли ты себя русской?

– Почему мне должно быть стыдно? Тебе самой стыдно?

– Ева, мы все заложники чужих решений. Время самоопределяться: с кем ты, кто ты?

– Я не чувствую себя заложницей, и мне не нравится твой вопрос.

– Тогда другой. Россия или свобода? Одесса или Москва?

– О, я тоже так могу! Ксения или тактичность? Блогерство или Патрики? Честь или совесть?

– Но это другое!

– Верно, Ксюшенька. Это – другие ложные дилеммы. Если источник и корень моего творчества – это русская литературная традиция, а солнечная Одесса – источник радости и вдохновения, то зачем мне делать выбор? Если я человек, который создает поэтические миры, зачем мне вступать в прозаическую партию войны? Я просто уезжаю. Без обвинений, соплей и комментариев. Отбываю в свой Константинополь.

– И ты тоже? – не скрывая восторга от журналистской удачи, воскликнула Оксана, но тут же сменила тему: – А как тебе новый сборник Рыкова?

– Не вижу повода для литературной радости, – отрезала Домбровская и отвернулась, дав понять, что интервью окончено.

Оксана грациозно соскользнула со стула и прокомментировала сенсацию дня:

– Только что мы узнали, что из России уезжает еще одна талантливая поэтесса хтонического чумного безвременья. Ева Домбровская отправляется в свой Константинополь. Так романтично. Так трагично. Так неизбежно.

Ева отрешенно и тоскливо смотрела на пьющих и веселящихся завсегдатаев местных ресторанов. По взгляду ее читалось, что она находится где-то не здесь. Еще мгновение, и она встанет и уйдет...

Глава 11

Юра-Джордж

Видео закончилось, и Олеся тотчас включила второе, на котором Ева, уже за границей, давала интервью журналисту Русской службы BBC Джорджу Бундю.

– Еще раз спасибо, Ева, что согласилась дать интервью. Это по нынешним временам уже подвиг. И я бы хотел задать тебе первый провокационный вопрос, – начал Джордж Бундь.

– Других не ожидала, Юра... извини, Джордж. Никак не привыкну к твоему новому имени, – обратилась Ева к иноагенту и политэмигранту, сменившему победоносное славянское имя на англосаксонский аналог.

– Тебя жестко клеймят в России патриотические поэты и литературные критики. Особенно преуспели Федор Топотыхин и Борис Ябеденко.

– Извини, с такой фамилией поэта я не знаю. А в чем меня упрекают?

– Заранее прошу прощения, что оскорблю твой абсолютный поэтический слух грубой прозой, но это – цитата: «Еще одна юная бандеровка и эсбэушная подстилка, нагуляв литературный вес в России и получив здесь от либеральной элитки всевозможные премии и прочие блага столичной цивилизации, отчалила в лондóны, назвав их почему-то своим Константинополем. Удивительная географическая неразборчивость. Так называемая ироническая поэтесса Ева Домбровская – еще один выкидыш отечественной либероты – уехала, потому что, видимо, стыдно быть русской. Или не смогла вынести „тяжелый дух патриотизма“, охвативший нашу страну. Поделом ей, и слава богу. Одной фекалией в наших авгиевых конюшнях меньше...»

– Такая совершенная форма самопрезентации, что комментарии излишни. Спорить с тем, что я не говорила, и отрицать, что не утверждала, – это как осознанно умываться в одной лоханке с больным педикулезом. Безрассудный риск.

– Но ты же говорила в одном из интервью о Константинополе?

– Говорила. Потому что Константинополь – это метафора исхода. Вынужденного транзитного исхода человека Третьего Рима через Рим Второй, бывший Константинополь, в поисках временного убежища в Европе или Америке. Временного! Ибо этот исход сопровождался уверенностью в скором возвращении на Родину. Что в итоге оказалось наивной мечтой русской эмиграции первой волны. И что я сказала не так?

– Так все-таки ты – представитель русской эмиграции?

– Я привожу аналогию с первой волной русской эмиграции, когда Украина была частью России.

– А почему ты отказываешь упомянутым поэтам в праве считаться поэтами. Они пишут о войне.

– Что именно?

– Посты, стихи, критику.

– Юр, есть аксиомы литературного опыта. У огненной поэзии революции и героической поэзии войны есть великие и большие имена: Маяковский и Симонов, Блок и Исаковский, Хлебников и ранний Левитанский, а еще Сельвинский, Тарковский, Гудзенко, Кульчицкий. В лучших стихах этих поэтов отпечаталось переживание личного опыта, опаленного войной. Иногда травматичного, иногда мистического. Иногда завершившегося гибелью на фронте. А какой опыт отпечатался в опусах Топотыхина и Ябеденко? Я не слышала, чтобы они сидели в окопах. Их опыт опален пеплом сигарных комнат на Патриках? Диванный патриотизм, как салонная поэзия, комфортен и не требует жертвенности. Без иллюзий: я не присваиваю права суда над другими, но и другим в отношении себя подобного права не делегирую.

– Извини, конечно, но Высоцкий тоже в штыковую атаку не ходил, однако оставил большой военный цикл.

– Во-первых, Высоцкий был сыном героического фронтовика, и он из поколения детей войны. Во-вторых, ребенком он два года прожил с отцом на военной базе Эберсвальд в Германии. Детские впечатления самые глубокие, а он с детства пропитался военной историей. В-третьих, и этого достаточно, он был поэт.

– То есть сейчас в России нет военных поэтов?

– Конечно есть. Они, кстати, претензий ко мне не предъявляли. Но при чем здесь салонные патриоты?

– Может, все дело в том, что большинство считает тебя своей среди чужих и чужой среди своих? Ты и не с Россией, и не с Украиной. Из России ты уехала, но не в Украину. Вроде бы из чувства протеста, но публично спецоперацию не осудила. Вроде бы в эмиграции, но с другими политэмигрантами не общаешься.

– Я все понимаю, но смириться с братоубийственной войной не могу. Как и сделать выбор, от какого корня отсечь себя – от украинского или русского? Не желаю забывать ни того, что Одесса строилась Российской империей, ни того, что сейчас она в составе независимой Украины. Но я не политик. Моя эмиграция не политическая, а этическая. А на все претензии отвечу строками Гумилева:

– Непоследовательно.

– Как есть.

– Согласись, у русских поэтов весьма беспокойное сообщество. Вечные скандалы по поводу заслуженности полученных литературных премий и споры, какая кремлевская башня за этим стоит. Постоянные, причем успешные, поиски затаившегося врага, в том числе среди самих Z-поэтов. Достается, как всегда, самым талантливым и среди уехавших, и среди протагонистов СВО.

– Потому что на хейте посредственности хайпа не получить. Гнобят лучших. Но вообще твой вопрос не по адресу. Я не состою ни в украинских, ни в российских творческих союзах и группировках. Все споры – мимо меня.

– Ну это же явно типично российская традиция – преследовать таланты?

– Юрочка, я понимаю твою душевную постиноагентскую травму, но при чем здесь российские традиции? Примеры буллинга и хейтерства известны с древнейших времен. Еврипид был растерзан гончими псами некоего придворного Лисимаха, нанятого двумя поэтами, ревновавшими к славе знаменитого автора древнегреческих трагедий. Их имена – Арридей из Македонии и Кратей из Фессалии – сохранились в истории единственным их постыдным и преступным деянием. Опусы этих литературных геростратов историей закономерно забыты. Все совпадения случайны, и я, заметь, не про себя.

– Печальная история. Творческая личность всегда оказывается беззащитна перед клеветой завистников.

– Обычно да. Но не всегда.

– Неужели поэт может защищаться?

– Творческая личность может отомстить, и заклеймить, и ославить в веках. Великие творцы почти никогда не ангелы.

– Пушкин устами Моцарта утверждает, что «гений и злодейство – две вещи несовместные».

– Но порой гений играет роль палача.

– И есть примеры?

– Бомарше обвиняли, что он ради богатства отравил своих двух жен, а Микеланджело – в том, что для гениальной скульптуры «Пьета», находящейся сейчас в соборе Святого Петра в Ватикане, двадцатичетырехлетний скульптор убил натурщика и ваял с него мертвого Христа.

– Может, это слухи?

– Возможно. А вот Никола Тесла совершенно точно был сторонником евгеники, контролируемой рождаемости и стерилизации больных. Но самый яркий пример злодейского и мстительного поведения, конечно, сам Пушкин, сукин сын русской литературы. Помнишь эпиграмму «полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежа, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец»?

– А то.

– Поэт обрушился целой чередой эпиграмм на графа Воронцова, за женой которого публично волочился. Граф Воронцов, позже произведенный в княжеское достоинство, был вообще-то, в отличие от нашего Александра Сергеевича, героем двенадцатого года и храбрым офицером. Славно воевал при Бородино, был ранен и на свои средства лечил офицеров и около трехсот нижних чинов. Его любили и уважали солдаты. Этот «полуневежа» был образованнейшим человеком того времени, собирателем книжных библиотек и меценатом.

– И чему это противоречит? Образованнейшие меценаты вполне способны быть подлецами.

– Командуя русским оккупационным корпусом во Франции, Воронцов вынужден был продать собственное имение, чтобы оплатить все долги русских офицеров и солдат местным жителям. Юрочка, а ты продал бы свой дом, чтобы спасти от банкротства Русскую службу BBC?

– Это – другое.

– Традиционный аргумент при отсутствии более убедительных. А между тем благодаря Воронцову расцвела и архитектурно преобразилась моя любимая Одесса, да и вся Новороссия. Но наш гений так припечатал графа крепким литературным словом, что Воронцов со всеми его героическими подвигами и созидательными трудами остался в истории полумилордом-рогоносцем.

– Поучительная история для власти. А ты, поэтесса, в этой истории Пушкина и Воронцова на стороне власти?

– Я на стороне справедливости. Будем честны: поскольку поэт в России больше, чем поэт, ему и прощается больше. И многие поэты этим злоупотребляют. Грешила этим и я.

– Мне кажется, нас ждут открытия!

– О, поэт ради драматизма сюжета способен растоптать репутацию любого невинного человека. Даже посмертно. Например, ославить Сальери, сделав его в «Маленьких трагедиях» убийцей Моцарта.

– Постой, а что здесь не так? Я помню прекрасный фильм Милоша Формана.

– Как сейчас принято говорить, это – фейк. Британский драматург Питер Шеффер, вдохновленный интерпретацией Пушкина, написал пьесу «Амадей», шедшую в Лондоне и на Бродвее, где ее и заметил оскароносный Форман. Но Сальери, изображенный в фильме третьесортным музыкантом, в действительности был самым знаменитым и успешным композитором Вены того времени. Гораздо более популярным, чем Моцарт. Это при том, что Вольфганг Амадей, наряду с Бахом, Шопеном и Рахманиновым, мой любимый композитор.

Будучи придворным капельмейстером, в отличие от много лет мечтавшего об этом статусе Моцарта, Сальери не имел ни одного мотива завидовать молодому современнику. Скорее, напротив, немецкие и австрийские композиторы завидовали более успешным итальянским и часто интриговали против них, впрочем, безрезультатно. Чтобы понимать, в чьи уста Пушкин вложил мятежные слова: «Нет правды на земле, но правды нет и выше», следует знать, что Антонио Сальери был бескорыстным учителем Бетховена, Шуберта, Ференца Листа, Карла Черни и еще десятка композиторов. Он неоднократно помогал и самому Моцарту. Однако миф о преступлении Сальери оказался настолько живуч, что итальянцы устроили в тысяча девятьсот девяносто седьмом году суд, официально оправдавший композитора. Спустя сто семьдесят два года после его смерти!

– Да уж, сила поэзии! Теперь я понимаю, почему тебя так опасаются. Можешь припечатать эпиграммой или эпитафией.

– Поэт подобен Данте, разговаривающему с вечностью. Иногда он заглядывает в ад, оставляя там литературных персонажей из числа своих врагов.

* * *

Видео закончилось, и Олеся смотрела на Кирилла, ожидая праведного гнева. Ратный покачал головой:

– Уехавших смердяковых не жалко. Жаль уехавших совестливых. Их немного, но они есть. Таким предстоит мучительная дорога домой. Как Куприну, Вертинскому, Билибину, Цветаевой... Россия – это же не только земля, но и твой корешок в ней. Вырви этот корешок – и станешь как перекати-поле. Нигде не родной.

– Откуда в русском офицере такое понимание русской культуры? Я читала твои стихи войны под псевдонимом, это сильно.

Ратников засмеялся:

– Стихи не делают меня поэтом. Я – воин. Но мне повезло встретить на своем пути педагога от Бога, потрясающую учительницу по русскому и литературе. Людмила Дмитриевна Грезина умела отомкнуть дверцу в чудесный мир изящной словесности и увлечь детей в многомирный мир литературных открытий. Как-то мы разбирали в классе советскую фронтовую поэзию, и она высказала парадоксальную мысль: «Служения воина и поэта похожи. Воин причиняет боль другому, чтобы вернуть человеку мир. А поэт причиняет боль себе, чтобы человек обрел с миром гармонию. И чтобы человек не причинял боль другому. Оба – и воин, и поэт – воюют, только один – с внешним врагом физического мира, а другой – с внутренним врагом мира духовного». Как-то так.

Боец с позывным Абрек прервал интервью:

– Ратный, смежники засекли движение колонны с юга из трех машин в сторону агрофермы.

Ратников резко встал, взял стоявший у стены автомат и двинулся к выходу.

– Странная там активность. Ферма вроде заброшенная, а счетчик электричество мотает. Машины вот периодически подъезжают. Местные обходят ферму стороной.

– Биолаборатория? Склад боеприпасов?

– Узнаем. Идем по следу харьковского нацбата «Кракен». Банда отморозков, спортивных фанатов и уголовников. И командир у них бывший «азовец»...

Очередной прилет арты заглушил голос Ратного, и Олеся не расслышала имени командира нацбатовцев.

– Работаем, братья, – слова Кирилла, сказанные группе, выдвигающейся на задание, рассеялись в нарастающем неприятном уху шуме.

Глава 12

Седой

Академик Бродский сидел у монитора, на котором во всех подробностях была видна палата Ратникова, и разговаривал по телефону с явно влиятельным собеседником:

– Ну не давите, не давите, товарищ генерал. К чему эта спешка? Вы что, хотите обрушить на его неокрепшее сознание весь ужас забытой им реальности? С непредсказуемыми последствиями?! Поймите, дражайший мой, он сам должен вспомнить отца и дочь. И вообще, вы хоть понимаете, что у нас уникальный случай: новый препарат работает, динамика восстановления потрясающая. Мы методично якорим и стимулируем возвращение памяти... Это, на секундочку, мировое открытие. О! Клиент просыпается. Все! Спешу к нему...

Кирилл очнулся полулежа в кресле. В ушах еще стоял гулкий сонный шум и призыв «Работаем, братья!», а новая реальность уже дразнила обоняние вкусом арабики. Напротив с чашечкой кофе сидел академик Бродский и внимательно наблюдал за пациентом.

– Что-то вспомнили? – поинтересовался Леонид Михайлович, отпив предварительно глоточек горячего напитка и поставив миниатюрную чашку на прозрачный журнальный столик рядом с зеленым конвертом.

– Воспоминания возвращаются в каком-то обратном порядке. От взрыва, который очень смутно помню, и все дальше, глубже. Некоторые воспоминания очень четкие и яркие. Война. Люди. События. Еще часто повторяются семейные воспоминания, детство. Помню образ мамы, но почему-то не могу вспомнить отца.

– Нет поводов для волнения. Так и бывает при ретроградной амнезии, – успокоил пациента академик. – А девочку, которая вам снилась, вспомнили? Что это за девочка?

– Она мне точно кого-то напоминает, но не могу вспомнить кого. И что было дальше, не помню. Сон прерывается. Это раздражает.

– Мы не можем грубо вторгаться в процесс припоминания прошлого. Это может быть травматичным. Но динамика хорошая. С прошлым вы возвращаете себя.

– А как можно ускорить припоминание прошлого?

– Через обстоятельства и образы. Посмотрите, может быть, вы кого-то узнаете?

Леонид Михайлович аккуратно вытянул из зеленого конверта фронтовое фото и положил на столик перед Ратниковым. На групповом снимке человек пятнадцать военных в форме и с оружием, развернув большой триколор на фоне российского истребителя Су–57, победоносно держали автоматы в руках стволами вверх. Все улыбались, кроме командиров.

– Да. Это мы с бойцами и отцами-командирами на базе в Химках в САРатовской командировке.

– А что, Химки теперь в Саратовской области? – с безобидной улыбкой опытного психиатра поинтересовался академик.

– Нет, доктор, я в своем уме. Химками мы называли нашу авиабазу Хмеймим, а САРатовом – командировку в Сирийскую Арабскую Республику. На фотографии мои сослуживцы. Рядом со мной Бадма, Абрек, Никита, Юнус – он героически погиб в Сирии, два ордена Мужества. Это Серега. Позывной у него Север, поскольку родом из Норильска. А это полковник, Матвеичем его звали, позывной Седой. Они, кажется, оба погибли под Харьковом.

– Это все, что вы вспомнили?

– В центре нашей группы генерал Вепрев...

– Может, припомните, что было общего у Вепрева и Матвеича? Их явно что-то объединяло. Что?

Кирилл отложил фотографию, закрыл глаза и провалился в воспоминания. Художественные, как сон. Яркие, как реальность.

* * *

Штаб подразделения ССО в Харьковской области. Обстановка скромная, если не сказать скудная, ничего лишнего, что не имеет отношения к рутине войны. Бойцы стоят вокруг стола, накрытого собственными силами. Нарезка – краковская колбаса и сервелат – накромсана по-мужски щедро, толстыми кружками. Тушенка. Ветчина и паштет из сухпайков ИРП^[34]. Армейский шоколад. Черный хлеб. Водка. Полуторалитровые бутылки воды. На полу вдоль стен – рюкзаки, разгрузки, оружие, снятые броники и каски. Рабочая обстановка боевого подразделения. Пять фотографий бойцов. На четырех из них – черная ленточка, и у каждой – стакан водки с черным хлебом поверх. В комнату входит мрачный генерал Вепрев, здоровается за руку с бойцами. И с Ратниковым тоже. С ним даже как-то особенно сердечно. Так ему показалось.

Генерал встает у стола. Боец наливает ему рюмку.

– Нет смысла говорить о том, что случилось. Все знают. Мы потеряли четырех боевых товарищей. Сергей Север, Ильсур Татарин, Никита Кит, Леча Сокол. Вечная вам память!..

В коридоре два бойца из сопровождения генерала, привалившись спиной к стене, тихо переговариваются, не забывая контролировать обстановку:

– Как ребят-то накрыли?

– Группа Седого зачистила биолабораторию. Там положили шестерых чертей из «Азова». Потом Седой с четырьмя пацанами по заданию Вепря рванул в деревню и попал под укропскую ДРГ. По итогу еще семь укропов задвухсотили. Но и самих на прорыве размотало.

– Жаль пацанов. Мы с Китом работали в Лимпопо, Тортугу^[35] охраняли. С Татарином пересекались в командировке на Кавказе. А чего ленточки только на четырех портретах?

– Тела четырех ребят нашли. Кого из машины вытащили, кого вниз по течению к берегу прибило. Тело Седого не нашли. Река глубокая, вода ледяная, ночью было минус один, там не выжить.

Генерал Вепрев поднял стакан с водкой:

– Матвеич был... и есть мой друг. Он берег солдата, из ада выводил бойцов без потерь. Да, не в этот раз. Но он – герой. Пока не найден, пьем как за живого.

Бойцы негромко смыкают стаканы и кружки, выпивают до дна, ставят посуду на стол.

– Для меня дело чести, – сказал в общей тишине Ратников, – найти и уничтожить всех причастных.

– Считай это приказом, – кивнул генерал. – Для всех.

Глава 13

День седьмой. Допрос

Ратников переживал обидное чувство, когда помнишь, что мог позволить бóльшие нагрузки, но телу твои чувства безразличны. Дряблые мышцы с утраченной силой, гибкостью и ловкостью остаются глухи к желанию духа быстро наверстать, нарастить, вернуть. Дух остается духом, как прежде, – сильным, несломленным, требовательным. А телесная оболочка сдается, никнет, чахнет, молит о пощаде – пожалей, не гони, остановись, уже не могу!

Кирилл, переходя с ходьбы на медленный бег и обратно, наматывал свои километры на установленном в палате беговом тренажере. Рядом с убивающим себя пациентом, с опаской поглядывая на дверь, уже минут десять непрестанно ныл медбрат с планшетом:

– Вы уже пятнадцать минут сверх программы гоняете. Такие темпы нельзя. Мне от Леонида Михайловича влетит. В конце концов это просто вредно.

В Кирилле, которого от перегрузки уже мутило до тошноты, проснулся озорной уличный хулиган, подмигнувший и прохрипевший медбрату:

– Еще чуток. Не ссы, браток.

Дверь ожидаемо распахнулась, и в палату белым недружелюбным привидением ворвался на белых крыльях халата академик Бродский.

– Ну все, непослушный вы человек! Andante! Не спеша, шагом. Умоляю, остановитесь!

Кирилл замедлил ход, а потом и вовсе остановил тренажер, взял махровое полотенце и, вытирая трудовой пот, нехотя сошел с беговой дорожки, как архиерей с церковной кафедры. С чувством достоинства и осознанием исполненного долга.

Убедившись, что пациент перешел от радикального нарушения режима к видимости послушания и дальнейшего бунта не предвидится, Леонид Михайлович, едва сдерживая гнев, стал отчитывать Ратникова:

– Я ведь вас реанимировал не для того, чтобы вы испустили дух на тренажере. Я требую не нарушать установленных норм.

– Норм для стройотряда нет. Таков решительный ответ.

– Вот сейчас мне не нравятся ни ваши стишки, ни ваше безрассудство!

Кирилл зашел в ванную и, умывая лицо, отреагировал:

– «Духа не угашайте». Апостол Павел.

– Он еще и богословствует!.. Неделя после комы! Хотите опять овощем лежать? Садитесь!

Бродский обхватил запястье пациента браслетом тонометра и возмущенно задохнулся от результатов:

– Ратников, срочно в постель! А вас, милейший, – академик повернулся к пугливо застывшему у двери медбрату, – я депремирую за двурушничество!

С нескрываемым осуждением пациента и начальства во взгляде медбрат забрал влажное полотенце и порывисто вышел из палаты.

– Рестрикции за помощь ближнему своему? – констатировал Ратников волюнтаризм академика. – Взываю к вашему человеколюбию, отче!

Академик терпеть такого издевательства не стал и ответил резко:

– Ну хватит популизма. Я смотрю, по мере возвращения памяти юмор уступает место сарказму, а это угнетает нервную систему. Причем не только вашу.

Кирилл сел на кровать, чтобы сменить сарказм на тему, его волновавшую:

– Я был в коме больше полугода?

Бродский, наблюдая за восстановлением давления и пульса подопечного, сделал вид, что не услышал вопрос. Так часто бывает, когда люди в своей обиде не готовы идти навстречу желаниям раздражителя. Или когда хотят, чтобы раздражитель сменил тему. Или стал нервничать, испытав чувство вины.

– Там парни без меня бьются.

Доктор молчал.

– Я провалялся здесь полгода! Пропустил Первое сентября. Не повел дочку в первый класс...

Понимая, что такое можно сказать только врачу, Кирилл тихо произнес:

– Я почему-то совсем не помню лица Катюшки. Дочки. Когда меня выпустят из этого госпитального гетто?

Видя, что пациент успокоился, Леонид Михайлович сменил роль возмущенного реабилитолога на деликатного психиатра и заговорил вкрадчивым голосом:

– Работы на всех хватит. Все идет своим чередом. Наше дело – вернуть армии и обществу полноценного гражданина. А не инвалида с амнезией. Давайте погрузимся в спокойный сон. Закрывайте глаза...

– Почему вы не пускаете ко мне родственников, жену, дочь, отца? Почему не приходят со службы? – настаивал хоть на какой-то определенности Ратников.

– Любознательный вы наш, всему свой час. И допросу, и ответам. А, кстати, вам доводилось допрашивать людей на фронте?

* * *

Апрель 2022 года. Зона СВО. Он вместе с Геймером и Абреком спускается в глубокий сырой погреб, приспособленный для содержания военнопленных.

– Слушай, почему у тебя позывной Геймер? – спросил он у Геймера, служившего ранее в подразделении Матвеича.

– Так он в «Контр-Страйк»^[36] кубки выигрывал. Красавчик! – ответил за Геймера Абрек.

– Есть такое в анамнезе.

– Тогда оператором беспилотников тебя протестируем. Кстати, помогает на фронте геймерский опыт?

– В шутере или слешере^[37] всё как в жизни. Только жизней там много, а на войне – одна. Здесь от хедшота^[38] эйч пи^[39] не в помощь.

Кирилл невесело согласился, хотя не до конца понял последнюю фразу. А уточнять не хотелось. Геймер всегда говорил на сленге, не приставишь же к нему переводчика.

Абрек открыл наскоро приваренную решетку в подвальную камеру и протянул документы пленного.

– Ратный, быстро и по-жесткому этого черта допросим? Или, как ты любишь, душевно и с политинформацией?

– Как пойдет.

В подвале на деревянном чурбачке, привалившись к пустым полкам (хранившиеся здесь соленья и компоты были изъяты в пользу бойцов), сидел крепкий нацбатовец с шевроном «Кракен». Руки, ноги и глаза были завязаны скотчем. Кирилл кивнул Абреку, чтобы тот снял скотч с глаз, а сам начал изучать документы. Полистал паспорт, обратил внимание на штамп о смене фамилии, неодобрительно покачал головой и, посмотрев в глаза щурившегося от света нацбатовца, задал традиционный вопрос:

– Фамилия, имя, отчество, год и место рождения.

– Тю, новый начальник, прежние вопросы. Ну, Пилипчук Семен Иванович, девяносто второго года рождения. Харькив.

– Подразделение?

– Ля, уважаемый, у вас же там в бумагах все написано.

Ратный невозмутимо смотрел нацбатовцу в глаза, ожидая ответа на вопрос. Пленный усмехнулся:

– Я с вас, москалей, именно улыбаюсь. Спецподразделение ГУР Минобороны Украины, штурмовая диверсионно-разведывательная группа. Кухар. Повар по-вашему. По-москальски.

– Место дислокации?

– Харькив.

– Кто старший?

– Та я уже вашим говорил. Степан Хвалына, позывной Не...р.

Ответ Пилипчука заглушил шум пролетевшего на низкой высоте звена российских боевых вертолетов. Говор Пилипчука был типично южнорусский, с гэканьем. Речь развязная, по-пацански с распальцовкой (хоть руки были связаны, пальцы жили своей автономией). Все это выдавало в нем опыт футбольного ультрас и, вероятно, недолгую тюремную ходку, оставившую неизгладимый след в психике и самопрезентации.

– Задачи подразделения?

– Ну, начальник, по названию ж понятно. Диверсии, разведка, штурмы.

– Кто куратор?

– Шо ты гонишь, я маленький человек, такое не разумею.

– Есть сведения, что ты, еще в составе харьковского подразделения «Азов», участвовал в зачистке биолабораторий Харьковской области.

– Ля, а шо? И зачищали. При обнаружении свидетелей, в смысле сотрудников, – нацбатовец усмехнулся, – эвакуировали именно.

– А чего ж не всех эвакуировали? Именно. Неподалеку на кладбище обнаружен труп молодого человека, опознанного как лаборант. Горло перерезано.

Пилипчук исподлобья взглянул на Ратникова, потом недобро усмехнулся и пожал плечами:

– Та он отказался эвакуироваться в Польшу. Его жинка в Харькиве беременная, бросать не захотел. Командир сказал, что этот ботан – ценный носитель информации. Я шо? Я не при делах. Я повар, харчи парням готовлю. Ринат его кончил.

– Ринат, которого задвухсотили в феврале в биолаборатории?

– Все-то вам известно, гражданин начальник. Раз вы информированный именно, то ж понимаете, что мы люди подневольные, выполняем приказ: русне свидетелей не оставлять. – Пилипчук снова усмехнулся и с вызовом посмотрел на Кирилла.

Ратный кивнул Абреку:

– Идейный. Круто. Наколки есть?

Абрек подошел к нацбатовцу и рывком расстегнул его армейскую куртку с рубашкой. На груди и плечах боевика были набиты татуировки волчьего крюка, тюремной паутины, неонацистского кода 14/88, воинственной Victory or Valhalla и явно недавно – «кракеновского» осьминога.

– Да ты, Сеня Пилипчук, у нас нацист.

– Не, а шо? Я не отказываюсь, гражданин начальничек. По убеждениям именно за украинскую нацию. Но в «Кракене» за повара был, недавно мобилизованный. Говорю же, кухар.

– Зачетно излагаешь. Нам поварята нужны. Гречу чистить, борщ варить. Ты же поработаешь на кацапской кухне? А мы и видео твоим родственникам пошлем – жив-де, здоров Сеня Пилипчук, при еде, при тепле, помогает харчеваться русскому солдату-освободителю. Мы с тобой и рецептиками обменяемся. Я тебе – секреты русского борща, тортов «Наполеон», «Прага», «Киевский». Ты ж понимаешь, что у нации-победителя даже кулинария победоносная. С географией наших побед. Ну а ты, Сеня, поделишься со мной рецептурой полтавских галушек и львовских сырников. Нам же как-то нужно вспоминать местную кухню. Отвыкли немного. Но ничего, снова апроприируем. Денацификация – она же всему денацификация. И высокой культуре, и бытовой.

Пилипчук набычился, замкнулся.

– Чё, Сеня, не хочешь поваром быть у кацапов? Жаль. А все потому, что ты, Пилипчук, не повар. Вот смотри, фоточка с твоей трескающейся от счастья харей в форме батальона «Азов» в районе Марьинки. Начало июня пятнадцатого года. Тебе здесь сколько? Двадцать три. А это фото января двадцать второго года. Ты с боевыми пыточными товарищами в «Библиотеке». В тайной тюрьме, что в мариупольском аэропорту, который мы недавно взяли. У нас и свидетели есть. Живые. Вот она, какая правда-то, повар Пилипчук.

Нацбатовец наклонил голову, затем резко поднял и с ненавистью посмотрел на Ратникова:

– У нас с тобой, гражданин начальник, именно по-любому правда будет разная. Это кацапские орды приперлись на нашу украинскую территорию. Порядки свои наводить. Апроприировать, ля. Кто пришел, здесь и ляжет. Будет кем землю унавозить, чтобы на ней выросло новое дерево украинской незалежности. Без русни и жидов.

– Смотри, Абрек. Этот и на Банковой не затерялся бы, и в Раде своим бы стал. Нашел бы себе паству. Но звездная карта легла не в масть. Что-то пошло не так, и вот дюже гарный хлопец гостит у нас. Только с древом незалежности у них облом. Бандеровская плесень при Третьем рейхе удобряла это бесплодное древо и польской, и еврейской кровушкой, и прахом комиссаров, и телами деток, и беременных украинских жинок. Не помогло этим каннибалам. – Ратников вновь обратился к пленному: – А почему, Сеня? Потому что бандерлог всегда был чьим-то рабом. Польским, русским, немецким, американским, канадским, британским. А раб, он при любой возможности пана вилами в бок, чтобы тут же искать себе нового пана. Некоторые – идейные именно – сгнили в концлагерях, некоторые по лесам бегали. А кто затихарился, повылезал в девяностые, ну так мы доделаем дело прадедов без лишнего гуманизма.

– Вы, русская мразота, куда ни придете, всюду, как тараканы, несете эту великодержавную заразу именно. А ведь у вас, москалей, ничего своего-то нет. Цари – немцы. Ленин, Сталин, Троцкий, Берия, Каганович, Пушкин, Багратион – сплошь инородцы, жиды да черномазые с кавказцами. Даже Хрущев с Брежневым – украинцы, потому что русского не нашлось.

– Э, дитя Иблиса, сатанист укропский, ты это зря начал, – схватился за пистолет Абрек. – Ратный, может, все-таки по короткой схеме?

– Мы же не они, – остановил Ратников вспылившего бойца. – Не в том ты, Сеня, положении, чтобы быковать. И с воспитанием у тебя серьезный пробел. Потому продолжу легкий – пока – ликбез. Немцы, датчане, эфиопы и малороссы – все здесь на нашей земле становились русскими. И сами себя русскими считали, и назывались так. Поэтому у нас-то и есть все свое. Гениальный народ, самая большая в мире территория, самые большие в мире ресурсы и сила воли. И Победа у нас тоже есть. А из девяти маршалов Победы, Сеня, шесть – русских, два украинца и один поляк. И 1-й Украинский фронт возглавляли в разное время три русских офицера – Ватутин, Жуков, Конев. И никто тогда Победу не делил и национальности не спрашивал. Потому что поскреби русского Ватутина, найдешь татарина, поляка Рокоссовского – а у него мама русская, возьми украинца Малиновского, а папа – еврей. Вот такие мы, русские. А ты говоришь, ничего у нас нет. Все, что наше, у нас никто не отнимет. Ни кострюлеголовые, ни немчура, ни Пиндостан, ни НАТО. Если только во временное пользование. Так оно прошло. Не справились вы со свободой, Сеня.

Припертый аргументами и воинствующим видом Абрека, Пилипчук немного обмяк и опять включил иронию блатного:

– Ля, начальник. Улыбалось мне всю эту пропагандонщину слушать. Шо ты меня задрочиваешь, как парторг на собрании?

– Э, командир, обидно даже. – Абрек выхватил нож. – Дай я его уважению поучу по-кавказски? Уши подровняю.

– Абрек...

Укротив бурный поток кавказских эмоций, Ратников вновь обратился к пленному нацбатовцу:

– Задрочивать тебя в «Азове» будут. Если ты от нас живым вернешься. Но это не факт. Мы сюда не на чужую, а на свою русскую землю пришли. Политую кровью наших общих предков. И не по своей воле, а после восьми лет геноцида русских людей в Новороссии. Какой осиновый кол незалежности вы будете поливать? Не было никогда никакой Украины. В русской Малороссии было двенадцать губерний, в Новороссии – три. Города, основанные русскими императорами и построенные русскими людьми разных сословий, на каком основании вы именуете украинскими? С какого хмеля твоя неделя? Екатеринослав, он же временно Днепр, Александровск, он же Запорожье, Одесса, Николаев, Луганск, Херсон, Донецк, Севастополь, Симферополь, Мариуполь, Сумы, Кривой Рог – все это русские города. И тут у меня с тобой, нацист, конечно же, общей правды не будет.

– Мы – белая раса, воины Óдина. Это я сегодня у тебя на допросе, а завтра все поменяться может. Тогда и поговорим о моей правде, гражданин начальник.

– Смотрю на тебя и в толк не возьму, – продолжал разматывать нацбатовца Ратников. – Блатной ты или приблатненный. А может, другой масти? Петушиной? – Ратников повернулся к Абреку: – Абрек, а может, он просто жалкое сыкло? Он не умер как воин, с оружием в руках, в плен сдался. Передать его «Азову» и слить инфу, что всех сдал. И командира, и Рината. Пусть свои с ним разберутся. Вон, как «вагнера» – кувалдочкой.

Пилипчук угрюмо молчал, понимая, что передерзил.

– Вот не получается, Пилипчук, у нас с тобой душевного разговора. Думал, вдруг человек честно заблуждался. Вижу, нет, именно идейный. Полный, окуклившийся невменько. Вражина. А ведь Абрек предлагал сразу по-жесткому.

Абрек с готовностью вытащил матовый вороненой стали нож и стал медленно наматывать жгут на левый кулак. Нацбатовец завороженно наблюдал за ним. Но Ратный остановил бойца:

– Зачем пачкать нацистской кровью чужой погреб. Неэтично. Хозяев расстроим.

– Да, – внезапно поддакнул Пилипчук.

– Вот и Сеня согласился. Клади за ним полиэтилен, чтобы не забрызгать. Денацифицируем при попытке к бегству. Скотч потом с рук и ног срежешь.

– Правильно, – вздохнул Абрек, с разочарованием пряча нож.

Кирилл вынул из кобуры пистолет Ярыгина, снял с предохранителя.

– Эй, начальник. Ты шо? – удивленно забеспокоился «азовец». – На понт берешь?

Ратников невозмутимо приставил пистолет к голове Пилипчука.

– Безоружного? А еще православный. Ну погодь-погодь. Не имеешь права! Женевская конвенция...

Кирилл молча спустил курок. Щелчок – осечка. Пилипчук, закрывший глаза, вздрогнул.

Кирилл с недоумением посмотрел на пистолет:

– А раньше бил врага без осечки.

Перезарядил. Осечный патрон вылетел из ствола и покатился в угол погреба.

У Пилипчука нервно дернулся глаз. Кирилл снова приставил пистолет к его голове:

– Два снаряда в одну голову не прилетают. Двух осечек не бывает.

– Не, ну, братка, – перебивая Ратникова, начал жалобно канючить Пилипчук. – Мы же все русские! Сам говорил!..

Ратников повторно спустил курок... Щелчок. Осечка.

Пилипчук дергался уже всем телом, умоляя:

– Ну, братка, не стреляй! Мамка старая, не переживет!

Но Кирилл непреклонно перезарядил затвор, освободив второй осечный патрон, укатившийся к первому.

Третий раз спустил курок, щелчок, выстрела нет.

Пилипчук завыл.

Затворная рама ушла назад одновременно с вылетевшим третьим осечным патроном. Кирилл молча и невозмутимо вынул из «Грача»^[40] пустой магазин и вставил его в подсумок. Вытащив оттуда заряженный магазин, он вогнал его в пистолет, который снова навел на дрожащего «азовца»:

– Наконец-то, Сеня, ты на верном пути. В последний миг жизни нужно о светлом думать, о мамке. В Вальхаллу ты все равно не попадешь. Ибо место твое – в аду. А там разберешься – германском или христианском.

– Я все расскажу! – взвыл Пилипчук.

– Поздно. Не копти землю. Не занимай наше время. Закрывай глаза, Сеня. Денацифицировать тебя будем.

– Груз двести, вали на месте, – это были последние слова Абрека, которые услышал в своей жизни Пилипчук, когда грянул выстрел, охвативший вакуумным звуком весь маленький погреб и обжегший пороховым жаром потную рожу нацбатовца.

«Ля...» – только и успел подумать мозг Пилипчука.

Слышал бы этот жалкий писк украинский народ.

* * *

Тело Пилипчука, словно куль с озимыми, лежало неподвижно на холодном полу погреба.

– Эх, командир, час времени на еще одного шайтана потратили, а результат тот же.

– Нам, Абрек, важно понять, кто тут всем рулит.

– Ратный, давай в следующий раз сразу ухо подрежу. Все скажет. Даже что забыл.

Снизу раздался слабый стон.

– Очнулся, сатанист!

Абрек улыбнулся. Тому была веская причина. Командир не любил жестких допросов, особенно когда на допрос было время. Считал, что не дело это армейского офицера. Но он последние два месяца искал британского куратора местных нацбатовцев и тех, кто накрыл группу Матвеича.

Уже четвертый раз Абрек видел, как командир использует трюк с пистолетом. В магазине было три заранее охолощенных патрона. Такие используют спецы, когда нарабатывают моторику при холостой тренировке. Для этого из патрона вынимается пуля, высыпается порох, отстреливается капсуль, а затем пуля вновь вставляется в гильзу. Три выстрела – три осечки. «Осечный» патрон правдоподобно вылетает при перезарядке, а пробитый капсуль в такой ситуации никто не углядит. Когда же затвор уходил назад, сигнализируя, что магазин пуст, допрашиваемый обычно уже был готов расколоться. Ратный менял пустой магазин на заряженный, и тут раздавался настоящий выстрел. Поверх головы, но рядом с ухом. Обычно это не только производило эффект легкой контузии, но и развязывало язык военнопленным. Но бывали исключения. Совсем конченые торчки-наркоманы и нацисты с высоким порогом боли. Поэтому горец Абрек был сторонником быстрых и жестких решений.

– А ну, вставай! – Абрек потянул валявшегося Пилипчука за рукав и тут же бросил: – Э-э, да он обделался от страха. Воняет, как баран.

– Не убивай, – промямлил ссохшимся горлом Пилипчук. – Все расскажу.

Кирилл снова взял паспорт пленного:

– У тебя прадеда не Тарас звали?

– Та-Тарас. А откуда?..

– Зачем фамилию Тимошенко сменил на Пилипчука?

– Та ультрасы после Майдана затравили. Погоняло дали Москальский Маршал... Он же тоже – Семен...

– Вот, Сеня. В общей нашей советской истории родившийся под Одессой украинец Тимошенко стал маршалом Победы, а в Незалежной оказался врагом украинского народа.

– Понял я, братка, понял, – согласился Пилипчук, боявшийся чем-то разрушить хрупкую надежду на спасение.

– Да не братка я тебе. Братьями были твой прадед Тарас и мой прадед Назар. Вместе они до Берлина дошли. Вот таких, как ты, нацистов давили. Предал ты и своего прадеда, и дружбу его с русским братом. Так, отвечать быстро и односложно. От кого твое руководство получает приказы?

– От британского куратора.

– Имя, звание, приметы?

– Та не знаю я его, не видел. Но Степан его Робертом зовет. Знаком с ним по Одессе.

– Как контактируют?

– По закрытой связи.

– Какие еще задачи подразделения?

Пилипчук замялся, но, увидев недобрый взгляд жаждущего крови Абрека, выдавил из себя:

– Партизанская война.

– Есть результаты?

Нацбатовец, опасливо посматривая на Абрека и явно принимая Ратникова за доброго следователя, чья непостижимая ранее доброта объяснилась дружбой прадедов, скрывать ничего не стал:

– Ну так это... на мосту накрыли одну группу. Поймали на дезу о профессоре Подольском.

– Это была ваша группа?

– Так... тут наша зона. Только мы тут работаем.

– Кто руководил группой?

Пилипчук глухо, едва слышно промямлил:

– Сам Не...

Кирилл резко навис над Пилипчуком и схватил его за грудки:

– Кто?!

Пилипчук повторил чуть громче:

– Не...

Кирилл затряс Пилипчука, втянувшего голову в плечи, словно испуганная черепаха:

– Громче! Я не слышу!

– Та Нестор! Нестор!..

* * *

Истошный крик Пилипчука, перекрывавший голос Ратникова, внезапно пропал вместе со сном. Кирилл очнулся в кровати от собственного крика. Руками он держал и тряс за рукав вырывающегося медбрата. В палату добрым привидением влетел Леонид Михайлович:

– Ну-ну, родимый, что вы так нервничаете? Что-то приснилось?

– Нестор. Нестор Хволына. Степан. Я вспомнил!

– Нестор? Степан? Отлично. – Академик методично освобождал халат медбрата, оказавшегося заложником цепких рук Ратникова. – Кто эти люди?

– Позовите генерала Вепрева!

– Обязательно.

– Это очень важно.

– Передам.

– Сегодня же.

– Даже не сомневайтесь.

– Я вам доверяю.

– А есть варианты? Если не врачу, то кому еще доверять? Вы ведь нам жизнь доверяете.

– Некоторые доверяют женам, друзьям, политикам.

– Отсюда завышенные ожидания, разочарования и антидепрессанты. А мои пациенты доверяют нам, врачам. И поэтому что?

– Что?

– Поэтому они здоровы.

Кирилл, сжав зубы, откинулся на кровать. Бродский взял пульт и протянул Кириллу:

– Сегодня старая хорошая картина по Первому каналу! Рекомендую посмотреть. И выпейте настой шиповника.

Ратников залпом выпил напиток и включил телевизор. Шел черно-белый фильм Сергея Бондарчука «Судьба человека». Самый эмоциональный и трогательный эпизод в кабине машины.

ЗИС-трехтонка едет по пыльной сельской дороге. После последнего мучительного раздумья Андрей Соколов – одинокий, несчастный, покалеченный жизнью, исказненный войной герой-фронтовик, у которого погибли и жена, и дочери, и сын, – наконец решается на «признание»:

– Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?

Диагональный кадр выхватывает лицо Ванюшки, исполненное сокровенной невысказанной надежды. И слышим мы завороженный шепот детских губ:

– Кто?

– Я твой отец!

Счастливый Ванюшка бросается на шею обретенного отца и кричит таким пронзительным голоском, что от него слезы наворачиваются даже у самого черствого зрителя:

– Папка! Родненький, я знал, я знал, что ты меня найдешь, все равно найдешь! – И плачет, плачет. – Я так долго ждал, когда ты меня найдешь! Родненький.

На этом слове ломкий голос мальчика дрогнул. От детской ли слезы, от дорожного ли ухаба. Не важно. Зритель ревет.

– Пап-ка!..

Машина съезжает в кювет и останавливается. Отец обрел сына. Сын узнал своего отца...

Глава 14

Корни

Россия, Москва, парк Горького,

сентябрь 1999 года

Зрелой осенью Москва в парках очаровательно пестра. Все созданное и облагороженное Страной Советов, а ныне запущенное и безвидное накрывается многоцветным лиственным пледом. Неприглядность бедности отступает. Осень в своем праве. Россыпь шуршащих листьев секретит выбоины многослойного асфальта – источник любопытства пытливых школьников, увлеченных культурными наслоениями прошлых эпох. Убогость щербатых от времени бордюров, покинутых детских площадок и обветшавших аттракционов – все скрывает листва.

Природа дает силу жить. Вроде бы парк в городе, а как будто две разные реальности соседствуют, два инаковых уклада жизни. Городская среда бетоном, стеклом и асфальтом вытесняет все природное, замещая естественное рукотворным. Город вытягивает из человека силы. Делает уязвимым, беззащитным, слабым и от всего зависимым. От света, газа, метрополитена, пробок, снега и смога. А еще от денег и их отсутствия, от грабительских тарифов на коммунальные услуги, от моды на ненужное и недостижимое, от отсутствия безопасности для родных. Сильным человека делает вертикаль. Устремление и движение вверх, тяга к высоте, небу, Богу.

Но в городе неба не видно, да никто почти на него в городе и не смотрит. Некогда в небо глазеть – человеку работать нужно. Бежать, успеть, догнать, свести концы с концами. В городе небо замечают только беззаботные дети да никуда уже не спешащие старики. Одни из-за детского любопытства, другие – в размышлениях о жизни вечной.

Зато в парке небо везде. Справа – над Москвой-рекой и третьим домом Министерства обороны на Фрунзенской набережной, слева – над зыбкими верхушками полувековых деревьев, впереди – на уровне горизонта и, наконец, над тобой – разверзшаяся бескрайняя бездна. Резвится осенний ветер, разрывает в клочья и нещадно гонит перистые облака, безжалостно срывает с деревьев тонны сухой листвы, укрывая охрой еще влажную, но уже стынущую серую землю. Уложит сухой пока лист на землю, а потом подхватит и увлечет, потащит куда-то вдаль, по-ребячьи забавляясь с ним.

Двое шли по осеннему парку. Отец – спокойно и уверенно, сын-второклассник – вприпрыжку. Каждый думал о своем. И оба никуда не спешили. Двадцатисемилетнего молодого отца парк бодрил, наполнял легкие свободой, отвлекая от городской суеты, обыденности и тяжелых дум. В сентябре 1999 года тяжелых дум у москвичей было достаточно. Взрывы террористами жилых домов в Буйнакске, Москве, Волгодонске сделали людей подозрительными и беспокойными. В общество вернулись утраченная бдительность и самоорганизация. Опасение за жизнь, здоровье и безопасность родных на короткий срок вытеснило на периферию даже повседневную заботу о материальном выживании. Это касалось и молодой офицерской семьи.

Сын был безмятежен и беспечен, как и подобает безответственному детству. Ловкий и резвый мальчишка на ходу размахивал ранцем, перекладывая его из руки в руку, словно отрабатывал удары нунчаками. Отец улыбался и этому пацанскому баловству не препятствовал. Готовился к разъяснительной беседе по итогам своего разговора с классной руководительницей сына.

А ведь ничто не предвещало проблемы. Проблема была заложена детской пылкостью и взращенным в сыне правдоискательством. Школьники повздорили. Сына офицера во дворе школы цепанул глумливый отпрыск нувориша, окруженный стайкой прихлебателей:

– Смотри, братва, солдатня чешет! А ранец-то – back in the USSR! Совок, ля! Плодят нищебродов! Ты куда пошел? Иди сюда! Ну, нам не западло самим дойти. Чё такой щуплый, дома не кормят? Или жрать нечего? Папка чем занимается? Типа, ля, есть такая профессия – Родину защищать? Да кто на нас нападет-то? Ельцин с Клинтоном взасос дружат! А ядерные ракеты мы утилизировали на хер. Вашу нищебродскую армию разогнать нужно, а бездельников-офицеров устроить егерями к моему отцу в лесохозяйство. Там они хоть людьми себя почувствуют, зарабатывать нормально начнут и детей прилично одевать. Чё молчишь-то, задротыш?

Сын офицера дальновидно спорить не стал. Молча и жестко навалял третьекласснику, что был выше его на полголовы. Итог зубодробительных аргументов – выбитый зуб и оплывший глаз задиры. Попахивало не только скандалом, но и умышленным причинением легкого вреда здоровью. А то и среднего, это если обосновывать с привлечением адвокатов. Именно такую уголовную перспективу нарисовала хулигану-второкласснику примчавшаяся через час разъяренная мамаша пострадавшего ученика – дама на стиле, в бриллиантах и с охраной. В качестве первоочередной меры борьбы за дисциплину в школе она потребовала вызова родителей «террориста» – для уведомления об отчислении того из школы – и милиции – для ареста «малолетнего преступника». К этому все и шло. Однако еще через полчаса подтянулся отец потерпевшего – человек конкретный, живший по понятиям, а не по законам. Разобравшись в ситуации, он претензии супруги обнулил, а заплаканному сыну с ватой в зубах отвесил чувствительный родительский подзатыльник: «Если тебя, третьеклассника, ля, мелкота уже сейчас чморит, как ты мой бизнес защитишь? Иди учись, фраер. И не быкуй, если за свои слова ответить не можешь...»

Внезапно отец и сын остановились у двух рядом растущих деревьев: одно – кряжистый дуб с мощной корневой системой, другое – рослая береза, но уже начинающая чахнуть.

– Как думаешь, при урагане какое дерево устоит, а какое и без урагана скоро рухнет?

Кирилл оббежал деревья и уверенно сообщил:

– Дуб устоит! У него ствол больше.

– Так. А что еще?

– Кора и корни. У березы кору кто-то погрыз, она болеет. И корни в труху превратились.

– Верно. Стар дуб, да корень свеж. Свежа береза, а рухнет до мороза. А почему корень так важен для дерева?

– Потому что корень питает все дерево?

– Верно. Без корня и полынь не растет. Чем мощней корни, тем дерево живучей. Но если дерево держится корнями, то человек – семьей. Представь, что дерево – это наша семья, а корни – ратные традиции предков. Чем крепче эти традиции, тем крепче и наша семья.

– Понятно. Наша традиция – Родину защищать!

– Сто баллов.

Детство неусидчиво и беспокойно. Вот и сын балуется: подбрасывает старый ранец и на лету его ловко ловит одной рукой. Подбрасывает и ловит... Да только ранец к таким перегрузкам оказался не готов, на лету и расстегнулся. Пришлось все его содержимое – книги, тетради, ручки, карандаши – с земли между листьями собирать.

Отец присел рядом, помогает, а сам продолжает разговор:

– А представь, что дерево – это наша страна. И каждый маленький корешок – это человек. Кто-то служит военным, кто-то – врачом или учителем, а все вместе мы служим на благо стране.

– Большому дереву?

– Ему самому.

– А почему тогда по телевизору говорят, что армия не нужна. Разве ты не нужен?

Отец подбирает палку и подходит к гнилому пню, поддевает сухую кору, она куском отваливается, обнажая изъеденный короедами ствол.

– Когда всякие паразиты корешки и кору начинают поедать, то и дерево начинает болеть. Вот как сейчас наше государство приболело, подточенное всякими паразитами. Конечно, этим паразитам армия безразлична. А то и помеха. А дереву даже очень нужна.

– Пап, а мы ведь корень еще и на уроках русского языка изучаем.

– Зришь в корень, сынок, поскольку в корне вся суть слова. Его смысл. Вот военнослужащий служит Родине. Священнослужитель – Богу. Госслужащий – государству. Видишь, сколько однокоренных слов – профессий одного корня. До революции сказали бы «три служилых сословия».

– Пап, а почему все профессии этого корня у нас не в почете?

– Вот, Кир, никак не пойму: то ли я на допросе, то ли на уроке, – улыбнулся отец. – В сложные времена – а сейчас такие – только на этих трех сословиях и может удержаться государственное дерево. Церковь говорит с человеком о вечном. Честный служащий не дает государство вконец разворовать. А военный не позволяет внешнему врагу расчленить самую большую страну мира. И все они ждут для этого государственного дерева заботливого садовника.

– Нового президента, что ли?

– Ну, может, и президента. Который зайцев отвадит корни грызть, паразитов да гнилой корень изведет, олигархов власти лишит, а служилому сословию вернет должное уважение.

– Пап, ты не думай. Я давно ведь решил военным стать.

Отец обнял сына за плечо.

– Я знаю, Кир, знаю. Но теперь и ты знаешь, что ответить, если с кем-то про армию спор зайдет.

– Ага.

Пару минут они шли молча, пока не дошли до выхода из парка, где отец подытожил разъяснительную беседу:

– А снобу этому ты поделом навалял. Горжусь. Каков корень, таков и плод.

Прошло несколько месяцев, и слово «миллениум» ворвалось в мировой лексикон технологическими страхами, эсхатологическими предсказаниями и ожиданиями лучшей жизни в третьем тысячелетии. Новый, двухтысячный год семья Ратниковых встречала с надеждой, но без отца, который теперь бывал в частых командировках. Мама крепилась и улыбалась, однако же все равно ворчала: «Раньше до него дела не было, а теперь в каждом дуле штык. Никак не нагуляется твой батя в своих горах». Будто отказывалась понимать, что время изменилось. За полгода отец приезжал дважды. И каждый раз на неделю. Осунувшийся, темнолицый, резкий человек, с первой сединой. Вроде бы отец, а вроде бы и чужой. Замкнутый. Отстраненный. Попытайся вспомнить его лицо, так без фотографии и не вспомнишь.

Однажды Кирилл спросил отца, когда же он вернется надолго, и тот напомнил сыну их разговор в парке: «Садовник пришел. А мы ему помогаем навести в саду порядок. Слишком много гнили развелось. Бандитов, террористов. Президент вернул армии право на достоинство. А в русской ратной традиции чувство собственного достоинства может быть только у победителя. Потерпи немного. Мы обязательно победим».

Отец вернулся в последних числах июля. В СМИ заговорили о завершении второй чеченской кампании. А в начале августа семья поехала на дачу. На три недели! Это были наисчастливейшие дни двухтысячного года. Все памятно до мельчайших деталей. Открытая дачная веранда. Счастливая молодая мама в светлом летнем сарафане и с полотенцем на плече ставит на стол блюдо с горячими испеченными пирожками. Сладкие – с начинкой из яблок, а «сытные», как говорила мама, с картошкой. На столе красной горкой источает сладкий аромат – до слюнок во рту – сочная клубника, стоит графин с деревенским молоком, а в центре старорежимным гигантом высится дедовский парадный шестилитровый тульский самовар с медалями и клеймами. Изделие знаменитой паровой самоварной фабрики наследников Василия Степановича Баташева. Мама берет графин и наливает молоко в стаканы Кириллу и мужу. Молоко парное, жирное. Струя тягучая, долгая. Отец сидит боком, привычно балагурит, но его лица Кирилл не видит. Кирилл берет стакан молока и тянется за пирожком. Сразу за сладким. А отец поворачивается и насмешливо спрашивает:

– Руки после рыбалки помыл?

А вот и не помыл – очень уж манили ароматы дачного стола.

Сын взглянул на обернувшегося отца и как будто заново увидел его черты. Подзабытый отцовский образ словно проявился чем-то узнаваемым и близким. Только чем – сформулировать детский разум Кирилла пока не мог. А горячего сладкого пирожка хотелось прямо сейчас.

– Пап, я один только возьму...

И с этими словами, в этот самый момент Кириллу Ратникову открылось понимание, какие именно знакомые и близкие черты отразились в лице отца. Это были черты молодого Матвеича.

– Папа?!

Глава 15

Возвращение себя

Часто бывает, что счастливые сны оборачиваются кошмаром. Кирилл проснулся с бешеным пульсом на мониторе, испариной на лице и жгучим чувством вины и стыда в сердце:

– Батя! Так это ты – Матвеич... Седой... Это ты... погиб...

С последним сном в сознании Кирилла сложился почти весь пазл из фрагментов, вымытых из его памяти комой. Обжигающая и страшная правда нового открытия состояла в необходимости признаться себе, что он, сын, не спасший своего отца, смог позабыть его. Да, амнезия – это медицинский диагноз, результат контузии, но самим Кириллом ощущалось это не иначе как измена. Это еще нужно было осмыслить и принять.

Однако любое переживание легче переносится, когда мозг и тело поглощены динамичной работой. Годами выработанный профессиональный навык самосохранения от стрессов – мозговая аналитическая активность и физическая нагрузка. Иными словами, движение в разных его проявлениях.

Мозг Ратникова лихорадочно сопоставлял все факты и события последних дней пребывания в клинике, поведение и слова академика Бродского, повисшие неудовлетворенными знаками вопроса малозаметные несуразности, нестыковки и недосказанности. Почему-то так и не допущенные до него родственники, так и не дошедший до него Вепрев. «Их не пускают или они даже не знают обо мне? – критический ум набрасывал неудобные вопросы. – Как долго можно удерживать мою термоядерную маму, если бы она узнала, что сын вышел из комы?» Те самые неявные детали общей фальши, которым он так непрофессионально в силу своей болезненности не придавал значения, внезапно и зримо выявили его реальный статус. Он здесь – заложник.

Первым делом Кирилл посмотрел на палату новым придирчивым взглядом. Точнее, глазами разведчика. Что смущает? Неоткрывающиеся окна. Всегда закрытая дверь в палату, из которой он ни разу в течение недели не выходил. Даже тренажер принесли, чтобы он не покидал этого помещения. Он часто погружается (или его погружают?) в сон и, очевидно, является объектом медицинских и психологических исследований и манипуляций. Везде, кроме зеркала, матовые поверхности. Медицинская аппаратура выглядит как импортная, но что-то в ней неуловимо напоминает отечественную инженерную мысль и дизайн. Кирилл развернул монитор и посмотрел на шильдик: «Московский завод медицинских аппаратов». Взгляд опустился ниже и обнаружил на медицинской стойке другой шильдик: «ООО „Медаппарат“. Российская Федерация. Одесса».

«Нормально так поспал, – подумал Ратников. – Уже и Одессу взяли. Однако как-то быстро они перестроились с шильдиками...»

Внешнее наблюдение за ним совершенно точно велось, поэтому следовало вести себя спокойно, непринужденно, не вызывая подозрений.

Кирилл прошелся по палате и подошел к раковине. Взбодрив себя холодной водой, уставился в зеркало. На него смотрело знакомое лицо тридцатилетнего человека, посвежевшее и без прежних темных кругов под глазами, с привычно быстро растущей щетиной.

Со стороны все выглядело, как будто он рассматривает себя в зеркале. В действительности же Ратников рассматривал само зеркало. Прищурившись и наклонив голову так, чтобы увидеть зеркальную поверхность под острым углом, он обнаружил еле заметную прямоугольную часть в верхнем левом углу, отражавшую свет несколько иначе. Кирилл провел ладонью по зеркалу в этом месте, и тут же проявилась прежде невидимая сенсорная тач-панель «умного дома». В меню высветились странные клавиши:

«Ну, „умным домом“ нас не удивишь», – подумал Ратников и продолжил эксперимент: нажал на OFF светящейся кнопки «Зеркало ALT». Кнопка померкла, а вместе с этим внезапно стало меняться и отражение самого Ратникова. Теперь в зеркале отражалось лицо человека, постаревшего лет на десять, с седыми висками и полуседой щетиной.

– Что за?.. – не сдержался Кирилл, которого накрыла внезапная мысль, все объяснявшая в череде подозрительных событий последних дней.

Нужен самоконтроль. Собраться и действовать дальше.

Ратников коснулся сенсорной клавиши «Окно ALT» и, повернувшись к окну, увидел, как постепенно растворяется в дымке образ знакомой ему декабрьской Москвы, уступая место иному виду. Исчезли дымящие трубы ТЭЦ, изменился образ городского ландшафта, появились новые небоскребы с движущейся вокруг них кольцами лазерной рекламой, хайвеи, подвесные дороги... Так что из этих двух изображений – реальность?

Кирилл повторно нажал на сенсорную клавишу, и верхняя створка окна отворилась, впустив в палату шум столицы. Какой-то иной, непривычный слуху шум. Да, теперь это была другая Москва.

Как известно, сила воздействия на личность шокирующей информации зависит не только от биохимии крови, впечатлительности натуры, богатства жизненного опыта, но и от способности психики (а у кого-то и навыка) быстро адаптироваться к пиковым перегрузкам, не уйти вразнос. У Ратникова был богатый опыт. Шока в его профессии хватило бы на жизнь населения маленького районного центра, поэтому и реакция была соответствующей опыту и навыкам.

– Как много нам открытий чудных... – начал ритмично начитывать Ратников, одновременно смиряя ритм сердца и отрывая металлическую планку от одесской стойки отечественного кардиомонитора, – готовит просвещенья дух...

Не прерывая чтения пушкинского пятистишия: «...и опыт, сын ошибок трудных», он уверенно дошел до двери палаты, ловко вскрыл металлической планкой панель для магнитного ключа и замкнул контакт в микросхеме.

– «...И гений, парадоксов друг».

На финальной строке «И случай, бог изобретатель!» дверь ушла в сторону, а Кирилл Ратников шагнул в новую неопределенность...

Ею оказался длинный светлый коридор, плавный минималистский дизайн которого больше походил на роскошную космическую станцию в высокобюджетном голливудском Sci-Fi. Световая и информационная навигация ультрасовременной клиники шла по полу и стенам. Палаты – с раздвигающимися дверями и вмонтированными сенсорными кардиомониторами у входа – из коридора больше походили на каюты астронавтов, а внутри – на премиальные номера богатого отеля в популярном московском стиле эмо-тек. Обитателями палат явно были военные ветераны, но их спортивные костюмы, стильное компрессионное белье и нейробионические протезы производили впечатление инопланетности происходящего.

Ратников уже пару минут беспрепятственно шагал по коридору, всматриваясь в новую для него реальность, когда периферийным зрением заметил асинхронное мерцание светодиодной полосы на потолке. Поначалу это только раздражало. Потом возникло ощущение дежавю. Казалось, он уже проходил по этому коридору. Или видел его во сне? Стены ожили, начали причудливо выгибаться и ритмично сокращаться, набирая бешеную частоту колебаний в такт с отчаянно работавшей сердечной мышцей. Коридор утратил резкость очертаний, картинка стала сбоить, возник глитч-эффект. Резко заболели затылок и сердце. Кирилл закрыл глаза...

Глава 16

Скотопрогон

Украина, Харьковская область, агроферма,

июль 2022 года

Группа Ратникова зашла на агроферму тихо, с двух сторон, отрезая возможные отходы боевикам по двум дорогам. Бесшумно сняли внешнюю охрану. Заблокировали выезды. В ходе быстротечного боя на территории фермы группа из шести боевиков нацбата «Кракен» была ликвидирована. Однако трое смогли уйти по подземному туннелю, выходящему к реке, о котором наши бойцы, увы, не ведали. Выяснилось, что в советские годы лихой и предприимчивый председатель колхоза – большой оригинал – сделал для крупного рогатого скота подземный скотопрогон в несколько сот метров, отчитавшись в райком о выполненном партийном задании построить в кратчайшие сроки бомбоубежище для членов колхоза на случай ядерной войны. Так на агроферме появился туннель двойного назначения, в который вела массивная металлическая дверь – единственное, что делало скотопрогон убежищем. Именно эту дверь задраили три боевика, сумевшие бежать, оставив остальных наедине с беспощадным русским ССО.

После зачистки, когда стихли даже редкие одиночные выстрелы, Кирилл вместе с бойцами шел быстрым шагом по гулкому и жутковатому коридору агрофермы. В прежние годы по нему стадо коров выводили на забой. Откуда-то сбоку из темноты нарисовался Абрек, толкая перед собой сутулившегося и за что-то оправдывающегося человека в белом халате. Явно не нацбатовец.

– Имя?

– Богдан Нечай.

– Не чаял нас здесь увидеть, Богдан? – с серьезным лицом спросил Ратников. – Биолаборатория твоя где?

– Так яка лабораторiя, пан офiцер? Здесь колишня ферма.

– А что тебя так колбасит, Богдан? Воевал против нас?

Мужчина сжался еще сильнее и, видно, из чувства самосохранения пытался перейти с украинского на русский. Однако со страху получалось не «дюже гарно»:

– Що ви! Та не дай боже. Ни разу зброï в руках не тримав... Нам не можна. Клятва Гиппократа...

– Так ты доктор?

Мужик испуганно кивнул, не зная, радоваться тому, что он доктор, или это станет отягчающим обстоятельством.

– Але в селi ветеринаром працюю.

– Ну, тогда тебе бояться нечего, Нечай... Доктор и ветеринар – благородные профессии. Только вот говор у тебя не местный.

– Так на батькiвщину дружини приïхав i залишився^[41].

– Складно.

– Можна йти, пан офицер? – жалобно спросил доктор.

– Конечно, можно, – без тени сомнения ответил Ратников. – Как только объяснишь, что ты тут на ферме делал вместе с нацбатовцами.

На этих словах к Кириллу подошел хмурый боец:

– Ратный... Здесь точно не биолаборатория.

Врач испуганно обернулся на бойца и затем умоляюще посмотрел на Кирилла...

– «Кракен» сюда за другим приезжал, – продолжил боец и повел показывать.

Ратников в сопровождении трех бойцов и доктора зашли в освещаемое люминесцентными лампами помещение. В нем стояли большие промышленные холодильники для мяса забитых животных.

Кирилл заглянул в один из них и обнаружил пакеты крови и боксы с органами. Это была фабрика черной трансплантологии.

– Это что? – резко обернулся на трансплантолога Ратный.

– Вони заставили, они погрожували, у мене семья.

– Чьи органы, спрашиваю?

– Цивiльних осiб, якi потрапили пiд обстрiл, – плаксивой скороговоркой затарахтел Нечай. – Ïх вже не можна було врятувати^[42].

– Командир, – Абрек кивнул на другое помещение, скрывающееся за широкими полиэтиленовыми лентами, – здесь ад...

Ратников с плохими предчувствиями шагнул из холодильного цеха через полиэтиленовый занавес и очутился в помещении, приспособленном под «операционную». Пахло кровью, хлоркой, спиртом и гниющей человеческой плотью. На двух старых столах-каталках под простынями с бурыми пятнами крови лежали трупы голого молодого мужчины с изъятыми органами и искромсанной женщины в остатках зеленого платья. Рядом стояли две покосившиеся стойки для инфузионных растворов и самопальный осветительный прибор из трех люминесцентных ламп. На столике жутким набором доктора Менгеле сверкали разложенные в идеальном порядке хирургические инструменты: брюшистый, остроконечный, полостной и глазной скальпели, разноразмерные ножницы, ампутационный нож, векорасширитель, щипцы-кусачки костные, хирургическая пила Уэйза, иглы и иглодержатели. В почкообразном и прямом лотках в лужицах запекшейся крови лежали уже использованные скальпели и зажимы. В общий пластиковый бак с надписью «Отходы Б» были бесстыдно свалены медицинские и человеческие отходы. На старом металлическом стеллаже вместе со стерилизатором для инструментов стояли изотермические холодильники с хладоэлементами и пара импортных транспортных контейнеров для донорских органов. Скудно, но достаточно, чтобы разобрать человека на органы – сердце, легкие, почки, печень, глаза, кровь. Сотни тысяч долларов нелегального дохода.

Ратников взял с полки пачку помятых распечатанных листов. Это оказались запросы на органы с указанием желательного возраста и группы крови донора. Все тексты были на польском языке.

– И своих не пожалели, шайтаны, – процедил Абрек, кивнув на окровавленную форму вэсэушника, лежащую на куче вещей, сваленных в углу. – У живых органы изымают...

Кирилл повторно поднял окровавленную простыню над женщиной в зеленом платье, осторожно опустил, развернулся и резким боковым ударом в челюсть сбил трансплантолога с ног.

Тот, укрывая руками голову, заскулил:

– Я не виноват!

Ратников сдернул с плеча автомат, рванул предохранитель вниз, перезарядил затвор, но трансплантолог с размазанными красными соплями уже обхватил Кирилла за ногу и брызгающим окровавленным ртом по-бабски слезливо запричитал:

– Пан офицер!.. Еще двое доноров живы! Та я ж могу их спасти! Пощадите!.. Жена умерла, дети останутся сиротами!..

– Хяйван^[43], – презрительно сплюнул Абрек, – русский язык вспомнил!

Кирилл брезгливо ударил подонка прикладом по руке, тот испуганно отцепился от ноги «пана офицера», но продолжал что-то шамкать булькающим кровью ртом. Забросив автомат на плечо, Кирилл схватил Нечая за шиворот и швырнул вперед:

– Показывай, нелюдь!

Богдан Нечай, вжав голову в плечи, поднялся и на дрожащих ногах повел всех в другое помещение с закрытой дверью, испуганно оглядываясь на Ратникова, не пристрелит ли:

– Сюда, пан офицер!.. Они здесь! Здесь!

Бойцы ввалились в плохо освещенную холодную комнату, где на двух каталках лежали под наркозом раненный в ногу подросток лет тринадцати и лет семи девочка.

– Сейчас... Минуточку, пан офицер... Я их спасу... Все зроблю, все как надо...

Нечай схватил шприц, привычно вскрыл ампулу и трясущимися руками сделал инъекцию...

Спустя пару минут Ратный вышел из здания и закурил. Вообще-то до спецоперации он не курил. Но в последние месяцы раз в день снимал стресс сигаретой. Алкоголь на фронте разведчику категорически противопоказан.

Нужно было срочно уходить с объекта.

– Ратный, выяснили, – доложил боец, обнаруживший фабрику смерти, – брешет это животное. Сын у него в Польшу от призыва сбежал. Сам живет с какой-то шмарой. А люди здесь давно пропадают. Но местные молчат – нацбатовцев боятся.

– Обнулить бы его, – вслух произнес Ратников, затушив окурок и аккуратно уложив его в пачку, – но он как свидетель ценен. В штаб его, там разберемся.

Бойцы вывели из здания хромающего и щурящегося на свету подростка, затем со связанными руками трансплантолога, сплевывающего зубы на ходу. На носилках вынесли семилетнюю девочку в платьице, которая схватила Ратникова за руку.

– Дядя, спасибо! А вы спасете мою маму? Они нас вдвоем забрали... Она такая красивая, в красном платье.

Ратный присел перед девочкой и улыбнулся:

– Сколько же тебе лет?

– Семь.

– Ты мне мою Катюшку напоминаешь. Не волнуйся, обязательно найдем твою маму...

Ратников подозвал Абрека и, чтобы никто не слышал, тихо распорядился:

– Детей местным передайте, а мы выдвигаемся. Я мигом метнусь.

Кирилл побежал обратно по уже знакомому коридору фермы.

– Она в зеленом, я помню, в зеленом.

В операционной на каталке, прикрытая серой смятой простыней с бурыми разводами, лежала женщина в разрезанном скальпелем платье. Кирилл осторожно приподнял простыню. Платье на женщине было красным...

Вместе со стремительно растущим желанием сейчас же утилизировать существо, по какому-то недоразумению носящее имя Богдан, у Ратникова возникло недоброе предчувствие надвигающейся беды. Ощущение дежавю вернулось одновременно с услышанным детским криком:

– Ма-маа! Маа-мааа!

Опять сон? Ратников выбежал в едва освещенный коридор и увидел, что девочка, одетая в красное платьице с белым воротничком, в синих сандалиях, надетых на белые носочки, ищет маму. Девочка крепко прижимала к груди игрушечного медвежонка. Она была чем-то напугана и свернула в сумрачный коридор, куда группа Ратникова не заходила. В это время сквозняк распахнул дверь за спиной Кирилла настежь, и свет из холодильной комнаты упал на тонкую нить растяжки с гранатой, навстречу которой, замедляясь, двигалась нога девочки.

– Сто-о-о-й!

Ратников успел подумать: «Замедленная съемка, как в кино».

Он видит, как девочка задевает растяжку. Растяжка натягивается... Звук становится более глухим и низким. Время замедляет свой обычный ход. Кирилл рывком подается к девочке. Чека медленно, с характерным щелчком вылетает из гранаты. Кирилл сбивает девочку... Яркий свет... Взрыв... Лопающаяся с треском штукатурка отлетает от стен шрапнелью... Или это поражающие элементы?.. Ударная волна подхватывает его и бьет о стену... Звук в обратном движении схлопывается в звенящую тишину...

Глава 17

Одиннадцать лет

Кирилл очнулся, сидя на полу, привалившимся спиной к стене. Медбрат, склонившийся над ним, уже измерил бесконтактным тоноксиметром давление и сатурацию, а теперь делал маленьким шприцем-пистолетом с дозатором укол. Рядом сочувственно сгрудились несколько ветеранов, большие эксперты по военным травмам.

– Накрыло, братан? Контузия, сука, не отпускает?

– Полегчало? Глубже дыши, боец. Сатурация у тебя низковата.

Медбрат вежливо попросил расступиться и предложил помощь:

– Вы еще очень слабы, вернемся в палату. Можете идти?

– Кажется, не могу, – выдохнул Ратников.

Медбрат понимающе кивнул:

– После длительной комы бывают рецидивы. Я за каталкой... Самостоятельно не вставайте.

Медбрат удалился скорым шагом, а Кирилл остался с его карточкой, которую незаметно стянул. Есть опыт, которому и кома не помеха. Карточка с электронным чипом становилась пропуском для передвижения по всему госпиталю.

Проследив, когда медбрат скроется за поворотом, Кирилл, опираясь на стену, встал и попросил у старшего из бойцов помощи.

– Не вопрос. Чем?

– Выйти отсюда.

Ветеран усмехнулся, отвел Ратникова в раздевалку медиков, а сам на время удалился.

Кирилл осмотрелся, открыл по номеру на электронном ключе шкафчик медбрата, рассмотрел одежду:

– Щупловат паренек. Одежда не налезет.

Однако свитер налез и брюки подошли. Только теперь Ратников понял, насколько за это время похудел. Так сколько же он спал? Неужели полтора года? И тут он увидел гибкий цифровой календарь на стене с объемными картинками непрерывно меняющихся времен года. Ратников не поверил своим глазам. Подошел ближе. Все так. Декабрь 2033 года. Отчаяние охватило его. Одиннадцать лет в коме. Сколько всего произошло мимо него. Кому он нужен, старик и инвалид?

Ратников ударил с размаху кулаком в железную дверцу шкафчика и, тяжело дыша, сел на скамейку. В это время вернулся ветеран с зимней тактической обувью и теплой камуфляжной курткой:

– Чем могу. Несколько старомодно, но сейчас ретромилитари в цене.

– А размер обуви подойдет?

– Так они безразмерные. На фиксатор нажал – они растянулись, повернул по часовой стрелке – обувь сядет по ноге.

– Все чудесатей и чудесатей.

– Вот вроде нечему завидовать, но все равно завидую тебе. Столько одномоментных открытий тебя ждет впереди, боец. Культурный шок.

– Минус одиннадцать лет жизни. Отец погиб. Не знаю, кто из бойцов жив. Дочь выросла без отца, а жена прожила столько лет вдовой. Чему тут завидовать?

Кирилл оделся, встал, постучал обувью о пол и остался доволен.

– Спасибо, брат. Где служил?

– Вторая армия, триста восемьдесят пятая гвардейская артиллерийская бригада.

– Одесская Краснознаменная?

– Точно. Авдеевка, Краматорск, Днепропетровск.

Кирилл протянул руку для рукопожатия:

– Силы специальных операций.

Ветеран крепко пожал ее:

– Почетно.

Потом снял с себя наручные часы и протянул Кириллу.

– Со всем «фаршем». И связь, и навигатор, и персональный агент, и кредитка. Это если вдруг лавэ понадобятся.

– Спасибо, – благодарно кивнул Ратников. – Злоупотреблять не буду. Верну.

Сунув карточку медбрата в карман куртки, Ратников двинулся к двери, но в задумчивости остановился:

– Как там?

Ветеран хлопнул Ратникова по плечу.

– Новый дивный мир, бро! Все, о чем мечтали, только круче. Но есть нюансы.

Ратников вышел в коридор и быстрым шагом пошел по указателям на выход. Перед ним автоматически и последовательно открывались все двери. На лифте он спустился на первый этаж госпиталя и наконец шагнул на улицу. Дневной свет ослепил его, городской воздух наполнил легкие, снежные хлопья облепили лицо.

Кирилл Ратников стоял и улыбался жизни. Перед ним расстилался новый дивный мир по имени Москва...

Глава 18

Новый дивный мир

Сверху облакам и птицам земной мир представляется иным, чем он кажется нам с грешной земли. Другой масштаб, иная скорость, далекая красота. Большое видится на расстоянье, а малое? Виден ли с заоблачных высот одинокий человек? Потерявшаяся во множестве единица?

Снег не шел, он валил, как из жерла снегогенератора на горнолыжном курорте. Разнокалиберные хлопья косым роем неслись вниз, чтобы обелить и осугробить столицу. И какое им дело до одиноко стоящего счастливого русского человека, не видевшего снега одиннадцать лет? А между тем этот человек вернулся в мир, чтобы удивиться ему и удивить его. Правда, второго он про себя еще не знал.

Кирилл Ратников пару минут неподвижно стоял на улице с закрытыми глазами, подставив лицо под хлесткий снежный поток. Разлепив глаза, он сквозь белую пургу посмотрел на мир, как ребенок, почти ничего о нем не знающий. Как вольтеровский Простодушный. И новый дивный мир готов был ему открыться.

Деловой центр Москва-Сити на Пресненской набережной перерос в Большой Сити, который дошагал небоскребами до Крылатских холмов и уперся витринными цоколями и медиафасадами в Рублевское шоссе. Видимо, до сих пор квадратные метры – ключевой индикатор эффективности московского стройкомплекса, подумал Кирилл и в то же мгновение инстинктивно пригнулся, дернув рукой в поиске автомата. Это мимо пронесся желтый дрон – доставщик еды. «Похоже, долго мне привыкать к мирной жизни», – резюмировал беглец и двинулся к дороге, где мелькали машины.

Пару раз Кирилл попытался остановить желтое такси, но машины проезжали мимо. Что ж, пешим ходом больше увидишь. Он включил навигатор, сориентировался по знакомым башням и названиям улиц и двинулся домой через парк. Пешком идти было около часа.

Кирилл шел все увереннее, с неожиданной для себя нежностью припоминая подзабытый хруст снега и вкус обжигающего холодом декабрьского воздуха. В парке работал громадный, с иллюминацией, каток, и Кирилл невольно замедлил шаг. Искусственный интеллект выводил на многочисленные виртуальные экраны, висящие в воздухе, образы счастливых розовощеких детей и их родителей, влюбленных молодых пар и пожилых любителей фигурного катания. Все это вместе с кадрами элегантных прыжков и забавных падений образовывало такой чарующий визуальный ряд, от которого сложно было оторваться.

Несуществующая рука цифрового режиссера вывела на экран девочку в красной курточке и белых фигурках. Девочку, удивительно похожую на ту, чей образ преследовал его во сне. Кирилла качнуло, в глазах потемнело, слабость вновь навалилась на него. На морально-волевых он добрел до ближайшей аллеи и рухнул на заснеженную скамейку. Здесь было тише и безлюдней. Кирилл несколько минут смотрел на небо, сладостно и глубоко впуская в легкие освежающий морозный воздух.

– Что, служивый, жизнь прекрасна?

Кирилл только сейчас заметил, что он на скамейке не один. Рядом сидел опиравшийся на палку старичок в старомодном полушубке, потертых рукавицах и меховой шапке. Усы и белая борода его заиндевели, делая их обладателя похожим то ли на Берендея, то ли на городского блаженного.

Кирилл поинтересовался:

– А почему служивый?

– Да за версту видать. Так по-детски радоваться воздуху и небу человек может лишь в трех случаях. Когда познал смерть, боль утраты или стоит у порога вечности...

– Тогда я три в одном.

– Э-э-э, друг сердешный, тебе прямая дорога в храм. Там много таких. С опаленной душой...

– Мне бы сейчас с семьей разобраться. А то отца я уже потерял...

– Мил человек, Господь Сам тебя приведет в нужный час. Ты отдышись. Остановись. Оглянись на Божий мир, а я тебе сказку расскажу.

– Как в детстве?

– Так мы все дети Божии, на сказках возрастаем, на притчах учимся.

Глава 19

Легенда о Великой пятнице

Жил человек. Ни добрый, ни злой – обыденный. В меру любил, в меру грешил. В меру пивал, в меру унывал. В меру дрался, Бога не боялся. Работал, спешил жить полной грудью. Все в нем было вполне пристойно – доходы, расходы, работа, семья. Но веры в сердце не имел. Зато любил на эту тему поспорить. Спорщиком был.

– А что ваша церковь? Где там правда? В попах, что ли, на «мерсах» разъезжающих? В патриархе, фэсэошниками охраняемом? Себя все рабами называют. Нет в рабстве правды.

Смеялся над богомольцами, цитировал Вольтера, не терпел возражений. Едкий ум имел.

Ему говорили:

– Так это ж кощунство! Не страшно тебе? А вдруг Он все-таки есть?

А гордец в ответ:

– Так Бог, если Он есть, наказывает тех, кто в Него верит. А кто в Него не верит, тому какой Он указ?

Так и жил повседневной суетой и завтрашним днем. Планировал, добивался, боролся, преодолевал. А ради чего – не знал.

В тот год апрель был теплый. На церковном календаре – Страстная седмица. Великий пяток. Пятница Страстной недели. Метеорологи пророчили солнечную погоду и 21 градус по Цельсию. Хороший день, и планов громадье. После короткого рабочего дня человек предполагал театр посетить с женщиной, а потом поужинать с ней в ресторане. Все как у людей. Кем она ему приходилась, сказ наш умалчивает. Да и не в том суть. Идет человек в веселом настроении, планы строит, солнцу радуется. Все по расписанию. Вдруг небо посуровело, насупилось тучами и опрокинулось ливнем на древний город. А человек в дорогом костюме и без зонта. Досада его обуяла. А вокруг – одни казенные учреждения, не зайти, не укрыться. Разве что храм стоит средневековый. Маленький, белокаменный. На высоком подклете. На пряслах белокаменные узоры да изразцы. А в храм лестница каменная ведет с крытой галереей – укрыться от дождя можно.

«Ну, – думает человек, – хоть для этого церковь пригодится».

Взбежал он по лестнице. Укрылся. А ливень только силу набирает. Прохладно стало, а в мокром костюме совсем человек озяб. Не заболеть бы. Да и уныло как-то. Солнце скрылось. Серость одна вокруг. А натура-то у человека деятельная, движения и развлечения требует. Опять же любопытство скуке не попутчик. Вот и решил человек в храм зайти, откуда чтение да пение доносилось. Посмотреть.

Зашел. А там темнота. Верующие со свечами стоят. Священник книгу читает. Таинственно. Постою, думает, посмотрю, погреюсь. А встал он супротив иконы Нерукотворного Спасителя с горящей перед Ликом лампадой. Смотрит человек на икону, а Спаситель – на него. Глаза как живые. И не понять, то ли строгие, то ли сочувствующие. Неуютно как-то стало человеку. Ну Его, подумал. Отойду-ка чуток в сторонку. Отошел. А любопытство с ним осталось. Терпел-терпел, да и не удержался, взглянул на икону, а Спаситель опять на него смотрит. Что за напасть? В другую сторону отошел, думает: укроюсь – не увидит. Глядь, а Спаситель и тут ему прямо в глаза смотрит, только теперь строго так – дескать, чего бегаешь? Все равно не убежишь. Отвел человек глаза от иконы. И какая-то тоска сжала сердце, какая – понять не может. Думает, отвлекусь малость да огляжусь. Смотрит назад – над входом в трапезную роспись семнадцатого века. Любопытно. Присмотрелся – фрески со Страшным судом. Вот одесную Христа праведники – святители, мученики, преподобные, мужи и жены праведные, юродивые. И ангелы их на руцех в райские облацы возносят. Ошуюю, слева, – змей с надписями грехов увлекает за собой грешников во ад, а там их бесы жарят и вертелами пронзают. Не понравилась эта картина мира человеку, только беспокойство в сердце его усилило. Оборотился он обратно – посмотреть, что в храме происходит. А там уже Плащаницу духовенство да иподьяконы подымают и крестным ходом из храма выносят. Чин Погребения Плащаницы следует. Незнакомая покорность и смирение обуяли человека. Вышел он за всеми молящимися и крестным ходом под моросящим дождиком вокруг храма прошелся, чтобы вновь в храм вернуться. Мелькнула было мысль про театр, да отмахнулся человек – время есть еще, успею. А Плащаницу тем часом к алтарю поднесли.

Потом вышел на амвон с проповедью старенький священник Никодим и простыми словами стал разговаривать с паствой:

– Сын Божий по любви и милосердию к падшему нашему обыденному человечеству сошел с небес, воплотился, возрастал, призвал апостолов Своих из простых рыбаков и мытарей, проповедовал, воскрешал мертвых, исцелял больных, творил чудеса, совершал свои служения, обличал и изгонял торгующих из храма, был предан одним из апостолов, арестован, бит, осмеян, распят и умер позорной смертью на кресте. Ради кого, братья и сестры, были все эти служения и исцеления, страдания и поношения? Да ради нас – слабых, блудных Его детей. Ради каждого из здесь стоящих и молящихся. Чтобы души наши привести к Богу. А мы порой не находим и минутки на беседу с Ним, ведь у нас работа, карьера, планы, друзья, покупки, неотложные дела. Наш бег молитвы не приемлет. До Бога ли нам? Мы заняты. До смирения ли нам? Мы горды. Нас ведь и молитва-то отвлекает, и смирение-то унижает. А вот Бог нас, таких срамных, все-таки любит. Любит и долготерпит. И шанс дает детишкам Божиим. Он ведь даже на кресте, испуская дух, являет нам образ молитвы, смирения и веры в промысел Отца Небесного: «Отче, в руце Твои предаю дух Мой». Такой Жертвы достойны ли мы с вами, братия? Подумайте. Господь умер. И померкло солнце, и завеса в храме раздралась посредине. И мы почувствовали свою богооставленность. Кому теперь довериться? На кого теперь уповать? Кого просить о помощи? Но мы с вами в лучшей доле, чем жившие при Христе. Потому что они пребывали в ужасе! Христос умер! Они ведь не знали о том, что теперь знаем мы. Что после Великой пятницы будет Великая суббота, а за нею – Воскресение Христово. Тогда мир об этом еще не ведал. В Воскресение верило меньшинство. Большинство не знало. Вот так, милые мои. Вот так. Однако суббота будет только завтра, а сегодня мир скорбит. Сегодня мы – одиноки.

Проповедь завершилась. Люди Божии, утирая слезы покаяния, двинулись приложиться к Плащанице. Человек тоже сделал шаг, но тут же очнулся и смахнул предательски накатившую слезу. Жар окатил его душу. Ему стало неимоверно стыдно за свою слабость, свою капитуляцию – такое слово пришло на ум его.

Человек выскочил из храма с чувством презрения к самому себе. Что это было? Ты ж не за тем заходил? Заморочили голову, околдовали. Какая-то чертовщина! Вот уж точно – опиум для народа. Дождя давно уже не было. А вот сумрак поглотил город. Человек посмотрел на часы и с ужасом понял, что опоздал на спектакль, не встретился с женщиной. Посмотрел на пропущенные звонки. Прочитал сообщения от женщины с обидными словами. Расстроился. Грязно выругался. Весь день был насмарку! Все планы пошли лесом! И зачем только зашел в эту юдоль смерти?! Лучше бы вымок. Все равно Бог умер!

Во гневе и ожесточении сердечном человек проклял и священника, и приютивший его храм, и собственную слабость, и Великий пяток, в который все его человеческие планы пошли прахом. Проклял и со злобой в сердце и унынием в душе поплелся домой. Где-то далеко гремел гром и сверкали молнии.

На следующий день человек проснулся, с досадой вспомнил о вчерашних событиях и отправился на работу, намереваясь вечером все-таки дойти до театра вместе со знакомой женщиной. Но вечером этого дня очутился он подле храма. Того же самого. Вчерашнего. Из открытых окон доносилось тихое клиросное пение, таинственное мерцание свечей в темноте призывно манило, но войти человек не мог. Что-то его туда не пускало. Или Кто-то. Вдруг неожиданно из храма вышел крестный ход с Плащаницей. Странно, подумал человек, у них теперь каждый день крестный ход? А когда через полчаса он услышал из открытого церковного оконца знакомые ему по вчерашней службе слова проповеди священника Никодима, то понял человек, что сегодня для него сызнова Великая пятница.

Когда же он проснулся в третий, десятый, двухсотый раз в Страстную пятницу, оказавшись к вечеру перед храмом, не имея благоволения Божия вступить в него, тогда-то и осознал он в полной мере, что же такое богооставленность.

Предание умалчивает, жив этот человек или так и умер нераскаянным. Кто-то утверждает, что он вообще ни разу не просыпался, а видения эти и состояние богооставленности – это его наказание в аду. Однако же прихожане храма, те, что из старожилов, рассказывают как быль, что каждый год в Великую пятницу два десятилетия подряд видят они одного и того же человека в старом заношенном костюме, одиноко и скорбно стоящего напротив храма, но так в него и не входящего.

Глава 20

Не уверен – не догоняй

Ратников уже минут десять шел вдоль парка по заснеженному шоссе, которое усердно, но безрезультатно чистили десятки беспилотных снегоуборщиков. По шоссе идти было опасно, а иных вариантов и не было: пешеходные дорожки занесены снегом по колено. Сзади что-то взвыло, дважды крякнуло, а потом еще помаячило красно-синим световым сигналом, прежде чем Ратников сообразил, что объект интереса – именно он. Полицейская машина с мигалками аккуратно обогнала его и остановилась на обочине. Сбоку от нее завис дежурный полицейский квадрокоптер. Из машины вышли два тепло, но как-то уж очень стильно одетых полицейских: полноватый, славянской внешности майор лет сорока пяти и худощавый смуглолицый лейтенант-киргиз неполных тридцати лет. «Как-то совсем огламурилось МВД, – подумал Ратников, глядя на форму, – но, похоже, окончательно решило национальный вопрос».

– Здравствуйте, гражданин, – начал строго, но вежливо старший по званию. – Разрешите представиться, майор Татаринов. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

– А какой закон нашей свободной страны обязывает носить их с собой?

Худенький лейтенант, явно недавно пришедший на службу после академии, охотно кивнул:

– Согласны. Никакой.

– Подожди, Маматов, – окоротил лейтенанта старший по званию и опыту полевой работы. – Вы куда следуете?

Ратников, с прищуром косясь на подлетевший и зависший неподалеку полицейский дрон, ответил вопросом на вопрос:

– С какой целью интересуетесь?

– По закону вы обязаны отвечать правоохранителям.

– Домой следую.

– И где ваш дом?

– В Москве.

– А почему не на такси, не на общественном транспорте? По шоссе. Создаете помехи на дороге. Холодно опять-таки.

– Говорят, мода возвращается на закаливание и пешие прогулки. Активно боремся с ожирением, унынием и геморроем. У вас нет геморроя?

– Нет, – с готовностью поддержал интересный разговор лейтенант. Майор дипломатично промолчал.

– Сочувствую. Нет стимула для пеших прогулок.

– Так вы сами откуда и куда? – продолжил допрос под снегопадом майор Татаринов.

– Я сам отсюда и туда, – неопределенно ответил Ратников.

– Вы можете нормально отвечать?

– А вы можете нормально объяснить? Что вам от меня нужно?

– Такого в моей практике давно не было, – возмутился майор, обращаясь к лейтенанту как к независимому арбитру.

– Если честно, товарищ майор, такого в практике не было никогда, – сказал Маматов, с испугом поглядывая на небольшой прибор в своих руках, похожий на радар с экраном.

– Ребят, вы уверены, что по адресу со своими запущенными проблемами? – сочувственно поинтересовался Ратников, начиная уже подмерзать. – Точно геморра нет?

– Хватит паясничать, – взял строгий тон майор. – Вы кто? Вас не идентифицирует система «Безопасный мегаполис». Амир, покажи!

Лейтенант Маматов направил на Ратникова прибор, который издал неприятный звук и вывел на экране надпись: «ALARM. Объект не опознан. Информация отсутствует».

– Вот! – емко констатировал проблему молодой полицейский.

Затем он направил прибор на майора, и прибор, издав иной, уже приятный уху звук, вывел на экран фотографию, отпечатки пальцев и иные персональные данные напарника Маматова: «ФИО: Татаринов Константин Ефимович. Место и дата рождения: 12.05.1980, Люберцы, РФ. Место работы: майор полиции, Москва. ID 470–330–871–759...»

Метель стала стихать, но это не добавило комфорта разговору на обочине.

– Я не опознан, информация обо мне отсутствует. И что, это основания для моего задержания? – радикализировал ситуацию Ратников.

– В системе, гражданин, содержится информация абсолютно обо всех. Кроме вас, – сухо констатировал майор Татаринов, взяв тот официальный тон, с которым легче принимать непопулярные решения. – И да, это основание вас задержать.

– Это основание срочно меня отпустить и забыть, что останавливали.

Майор опешил от неожиданной дерзости незнакомца, но не смог сдержать профессионального любопытства:

– Это почему же?

То ли заговорщицким, то ли доверительным тоном Кирилл пояснил:

– Если на человека нет информации в системе, где содержится информация абсолютно обо всех, значит, информация обо мне содержится в той части системы, которая вам недоступна. Логично?

– Логично! – согласился Маматов.

– Допустим! – уклончиво прокомментировал Татаринов.

– А раз вам эта часть недоступна, значит, у вас нет соответствующего уровня доступа, – развивал аргументацию Ратников. – Логично?

– Логично! – продолжил соглашательскую линию поведения Маматов.

– Допустим!

– А раз у вас нет уровня доступа, значит, вам обо мне ничего знать и не нужно. Логично?

– Логично! – сдался под давлением аргументов лейтенант.

– Нет, подождите!.. – возмутился майор.

– Нет, это вы подождите, – на этот раз жестко оборвал майора Ратников. – Если вам ничего не нужно обо мне знать, значит, я работаю там, где вам знать не нужно. И тем, кто вами руководит, тоже. И значит, для вашей же безопасности лучше меня отпустить.

– А если не отпустим? – чисто теоретически поинтересовался последствиями лейтенант Маматов.

– А если не отпустите, – чисто теоретически спрогнозировал Ратников, – то все равно ничего обо мне не узнаете. Но зато познакомитесь с ответственностью за попытку нарушить уровень доступа к закрытой информации.

Майор Татаринов секунд пять не дышал, переваривая услышанное, потом выдохнул облаком пара и козырнул:

– Извините, товарищ! Следуйте пешком дальше.

– Какое правоохраненье без чувства самосохраненья? – сочувственно изрек неопознанный субъект, хлопнул майора по плечу и добавил: – Как говорится в ПДД, не уверен – не догоняй.

Снегопад к тому времени обессилел и иссяк. Природа отходила ко сну. И только грузные еловые ветви то и дело, не справляясь с тяжестью белого покрова, роняли гроздья снега, а потом долго с облегчением покачивались на ветру.

Лейтенант Маматов, дождавшись на всякий случай, когда фигура странного человека скроется за поворотом, не удержался от вопроса:

– Ефимыч, а почему мы его отпустили-то?

– Интуиция – очень мощная штука, – глубокомысленно изрек Татаринов, – более мощная, чем интеллект. Стив Джобс.

– Так Стив Джобс умер.

– Тебя в полицейской академии не учили, что мертвый авторитет лучше живого? По крайней мере, безопасней.

Глава 21

Альта. Первое знакомство

Неприятный разговор с академиком Бродским близился к финалу.

– Леонид Михайлович, не нервничайте так, а то вам самому понадобится психиатр-реабилитолог, – увещевал врача, обеспокоенного бегством пациента, генерал Вепрев. – Я вам не мешал, а теперь ваше время отойти в сторонку и понаблюдать за работой профессионалов. У военных все под контролем. А Ратникова сейчас лучше не трогать. Чтобы не наломал дров и не обломал наши на него планы.

Изображение перевозбужденного академика исчезло, и теперь Вепрев мог сосредоточиться на главном. На судьбе Ратникова. Здесь, в бункере, где размещался один из распределенных центров соуправления суперинтеллектом ALT, на громадном виртуальном полиэкране в режиме реального времени выплывали разные интересующие военных объекты, военные базы, промышленные предприятия и транспортные узлы. Однако сейчас генерал внимательно наблюдал за тем экраном, на котором шла трансляция с дежурного дрона. Кирилл Ратников шел вдоль парка. Справа через шоссе громоздился небоскребами Москва-Сити.

– Парню нужно помочь, – распорядился Вепрев. – Выводите рекламу!

В то же мгновение внимание Кирилла привлекла объемная реклама, появившаяся одновременно на медиафасадах нескольких небоскребов. Миловидная девушка, казалось, обращается конкретно к Кириллу: «Помощь потерявшимся детям и людям с амнезией. Альта поможет вам найти быстрое и надежное решение. Альта – ваш персональный агент и навигатор по жизни».

Ратников вслух повторил впервые услышанное имя:

– Альта?

Из одолженных ему часов тотчас ответил приятный женский голос:

– Альта готова вам помочь. Пожалуйста, поставьте задачу.

– У нас появился джинн из сказки «Тысяча и одна ночь»? Только женского рода?

– Понимаю вашу иронию. Поиронизировать – единственное желание или в чем-то необходимо содействие? Может, вызвать вам такси?

– В такси иронизировать было бы комфортней, но желание уже пропало. Как ты догадалась про такси?

– Ваша рука с часами неоднократно производила движения, характерные для человека, пытающегося остановить автомобиль, проезжавший мимо вас. Правда, в нашей стране эта практика давно уступила место голосовому вызову такси через персонального агента.

– Немного отстал от жизни. Наверстаю, – с оптимизмом заключил Ратников и попросил вызвать такси до дома на проспекте Маршала Жукова.

– Заказ размещен. Такси прибудет через сорок три секунды.

– Секунды?

Прогноз Альты оказался точен. Садясь в прибывшее такси, Ратников хотел было повторить, куда следует ехать, но обнаружил отсутствие водителя.

– И? – повис в воздухе выраженный одним союзом скептицизм.

– Не беспокойтесь, – раздался из динамиков такси голос Альты. – Московское беспилотное такси – надежная система доставки пассажиров. Поездка по кратчайшему маршруту займет около двадцати восьми минут. Вы можете посмотреть фильм или новости.

– Новости, – сделал выбор Кирилл. – Будем наверстывать упущенное... Канал «Россия 24». Есть такой?

– Конечно. Международный канал «Россия 24» обеспечивает круглосуточное вещание о событиях в нашей стране на двадцати четырех языках мира. Какой язык вещания предпочитаете?

– Великий и могучий.

На спинке переднего сиденья проснулся экран, на котором диктор комментировал события дня:

– Главы трех государств – России, Китая и Индии – призвали новоизбранного президента США присоединиться к Ялтинской конференции, где предлагается обсудить контуры нового миропорядка, вопросы внешнеполитического, экономического и военного характера. Пресс-секретарь российского президента прокомментировал...

– И кто же сейчас президент США? – невольно задал вопрос пассажир.

Реакция была мгновенной. Из динамиков, заглушая голос диктора, послышался голос Альты:

– Президентом США три дня назад избран республиканец Илон Маск.

– Ты что, подслушиваешь? – спросил Кирилл, удивляясь тому, что общается с Сетью как с живым человеком.

– Нет, я создаю для вас комфортную информационную среду. Не беспокойтесь. Все ваши персональные запросы защищены национальным законодательством о безопасности персональных данных.

Ратников отреагировал на это с иронией:

– Ну спасибо. Теперь-то я, конечно, абсолютно спокоен... Маск... Он же родился не в США...

Альта оказалась готова прокомментировать и это:

– Демократическая партия США в целях расширения электоральной поддержки натурализовавшихся мигрантов год назад пролоббировала поправку ко Второй статье Конституции, по которой кандидату в президенты не обязательно быть гражданином США по происхождению.

– Весело у них там, – хмыкнул Кирилл.

– Также отдельной поправкой, – продолжила Альта, – дата инаугурации с двадцатого января перенесена на десятое декабря, и теперь инаугурация проводится через пять недель после выборов.

С завершением комментария Альты на экране замелькали кадры прямой трансляции из США: новоизбранный, но еще не прошедший инаугурацию Илон Маск давал свою первую официальную пресс-конференцию.

Глава 22

Тот, кто хуже Трампа

Зал пресс-конференций компании xDEL Corporation был забит представителями традиционных и новых медиа. Над частоколом стационарных камер бесшумно двигались протокольные камеры-дроны пресс-службы победившего кандидата с крупным логотипом производителя xFly.

Триумфатор электоральной гонки стоял за трибуной с надписью имен новоизбранных президента и вице-президента. Илона Маска и Эдварда Грея. Общение с прессой было в разгаре, и в настоящий момент Маск отвечал на вопрос смуглой журналистки в хиджабе:

– От демократов мы получили глубокую экономическую депрессию, тридцать два процента безработицы и госдолг в семьдесят два триллиона долларов. Страна накануне реального, а не технического дефолта. Но мы великая нация, и у нашей команды есть программа спасения. Да, придется сократить военные расходы, мы не можем содержать военные базы за рубежом, придется договариваться с Китаем и Россией, однако ситуация не безнадежна. Это я вам говорю как президент США. И как бизнесмен, который знает, что такое разориться и снова разбогатеть.

Сквозь гул проснувшегося журналистского улья доносились отдельные слова и фразы: «Капитуляция!», «Что за „программа спасения“?», «Военные базы – всё».

Маск невозмутимо продолжил:

– Впереди у нас четыре года, чтобы вернуть Америке мечту. И мы сделаем это вместе.

Пресс-секретарь Дэн предложил задать следующий вопрос, и в зале мгновенно вырос лес рук, хозяева которых, перебивая и перекрикивая конкурентов, требовали к себе внимания:

– Мистер Маск, вопрос от FOX News!..

– Господин президент! Агентство «Синьхуа»!..

– Сэр! Это Financial Times, разрешите...

– ABC, у нас вопрос...

– Russia Today...

– Daily News...

За спинами возбужденных журналистов, вне внимания прессы, тихо обменивались впечатлениями будущий глава администрации пятидесятилетний Бенджамин Эскин и будущий помощник президента по общеполитическим вопросам Синди Ричи.

– Все-таки Илон очень крутой, я так рада работать в его команде! – горячо шептала Синди, которая, будучи американкой итальянского происхождения, была твердо убеждена, что эмоции – это неоспоримое достоинство политика. – Маска реально любят все!

– Да, Синди, – ответил Бен, желчный, ироничный и прожженный политтехнолог со стажем. – И это меня беспокоит.

– Но почему?

– Кеннеди тоже все любили...

Маск ожидал следующего вопроса, а пресс-секретарь несколько растерялся от количества желающих озадачить новоизбранного президента. В этот момент женщина неопределимого возраста с короткой мужской стрижкой, активистка фемдвижения, смогла перекричать всех:

– Это CNN, дайте слово критикам!

Маск с сардонической улыбкой щелкнул пальцами и одобрительно кивнул пресс-секретарю.

– CNN, прошу! – без энтузиазма объявил пресс-секретарь, неприязненно относившийся и к телеканалу своего бывшего работодателя, и к бывшей сослуживице, абсолютно безосновательно обвинившей его в харассменте, что послужило причиной увольнения. С другой стороны, благодаря этой истории Дэн оказался в команде Маска.

– Господин президент, спасибо, что не забываете про демократию! – поблагодарила Илона либеральная журналистка. Но это оказалось ее последним комплиментом. – Собираетесь ли вы национализировать Федеральную резервную систему? Это грядущее наступление на свободу предпринимательства беспокоит многих демократически настроенных американцев. Вы намерены и дальше следовать заявленным целям?

Маск перестал улыбаться. Эта перемена, замеченная всеми в зале, моментально установила общую тишину.

– Я не хотел об этом говорить, – начал Маск, – но CNN грязно вел кампанию против меня. Называл самым пророссийским кандидатом в президенты США! Хуже Дональда Трампа. Хотя тот же CNN утверждал, что хуже Трампа никого быть не может.

В зале раздался дружный смех, а журналистка CNN отмахнулась от толкнувшей ее локтем колумнистки из «Вашингтон пост».

– Напомню всем: «пророссийским» Трампа сделал сговор Демпартии с Минюстом и ФБР при поддержке CNN и других псевдодемократических СМИ. Это доказано. Теперь к вопросу. Да, я планирую национализацию ФРС.

– Но это безумие! – не удержалась журналистка.

– Потому что безответственная политика ФРС, – продолжил президент, не обращая внимания на истерические комментарии, – привела к безудержным расходам страны и росту госдолга. Нужно учиться жить по средствам.

– Означает ли это, что вы исполните предвыборное обещание и пойдете на унизительный сговор с Китаем и Россией? – перекрикивая неодобрительный гул коллег, задала новый вопрос журналистка из CNN.

– Это не сговор, а сделка в интересах Америки! И в интересах рядового американца, который из-за политики ФРС должен сто девяносто четыре тысячи долларов! Я говорю про каждого гражданина, включая младенцев и стариков. Вы готовы оплачивать госдолг из своего кармана? Нет?

В зале опять стало шумно. Кто-то ехидно комментировал ответ Маска, кто-то – «ангажированность» CNN.

– Унизительно жить в нищете, – громко и уверенно продолжил Маск. – Я в детстве так жил, знаю. И я избавлю американцев от долгового рабства. В ближайшие дни я направлю предложения в Китай и Россию по сотрудничеству в военной, космической, высокотехнологической и экономической сферах. И да, в том числе это касается списания части долговых обязательств США, если вы об этом.

Пока на трибуне новоизбранный глава государства рисовал заманчивые перспективы, позади журналистов продолжался негромкий обмен мнениями между Беном и Синди.

– Бен, ты не боишься, что шеф не справится со всеми предвыборными обещаниями?

– Меня вообще не беспокоят его предвыборные обещания, – снисходительно улыбнулся Эскин.

– Почему?

– Потому что все президенты много чего не исполняют из обещанного. Электорат к этому привык. Хуже, если наш президент все исполнит.

– Не догоняю. Объясни.

– Сложно идти на второй срок, когда нужна абсолютно новая программа, а уровень ожиданий стал запредельным. К хорошему, Синди, быстро привыкают.

Глава 23

Не все, что хорошо для Маска, хорошо для Америки

Трансляция пресс-конференции по FOX News завершилась, и ведущие новостного блока с приглашенным экспертом перешли к обсуждению ее итогов.

Экран цифровизора продолжал показывать картинку, но уже с отключенным звуком. Трое мужчин молча сидели в кабинете. Восьмидесятилетний миллиардер Уоррен Тортон, разместившийся в большом хозяйском кресле, отпил глоток любимого тыквенно-пряного латте из стаканчика «Старбакс». Этот человек знал про комфорт все. Чтобы любимый кофе всегда был горячим и доступным, миллиардер приобрел франшизу, открыв самую популярную в Америке кофейню на первом этаже своего офисного здания.

– Генри, – флегматично начал Тортон, – Маск победил в одну калитку. Разница в сто двадцать два голоса выборщиков – это, считай, нокаут для твоей Демпартии.

– Согласен, это катастрофа, – задумчиво ответил давний друг и партнер Тортона мультимиллиардер Генри Хейтс. – Но не потому, что я демократ, а ты республиканец. В конце концов, партийная принадлежность – это инвестиционная условность, помогающая диверсифицировать риски и приумножить капитал. Просто Америка на всех парах мчится в бездну. Мы давно не первая экономика мира. В Китае миллиардеров в год появляется больше, чем в нашей стране. Я уже не говорю про Россию, которая нас перегнала.

– И кого винить, Генри? У нас был чудесный шанс решить все наши проблемы при предыдущем президенте-демократе. Но он нас так подвел. Протянул всего год.

– Кто же мог предсказать разрыв аневризмы?

– Глупая несвоевременная смерть сыграла с нами злую шутку.

– Трудно возразить, Уоррен. Обычно в нашем с тобой алчном мире смерть богатых и влиятельных людей гораздо чаще становится горизонтом возможностей для других богатых и влиятельных. А здесь такой конфуз.

– Конфуз? Потерять президента, а затем проморгать чудовищный правительственный и парламентский кризис, в результате которого не нашлось никого, кто не был бы замешан в коррупции и имел юридическую возможность стать президентом, это ты называешь конфузом? Впервые за всю историю Америки президентские выборы пришлось проводить через год после предыдущих. Позор. Демпартия знатно отдуплилась. А Илон этим воспользовался.

– Не доказано, что он за этим стоял. Но даже если так, то кто его за это осудит.

Артрозными пальцами Генри взял аналоговый пульт. Как и Уоррен, Хейтс был противником цифровых решений в персональной жизни, хотя свой первый бизнес он делал именно в IT-сфере, получив заказы от Пентагона и Агентства нацбезопасности. Он переключил цифровизор на канал с мировыми фондовыми индексами, фьючерсами, котировками акций, облигаций, сырьевых ресурсов и крипты.

Общий отрицательный тренд падающей в рецессию американской экономики был убедительно окрашен в красные цвета пикирующих вниз американских индикаторов и акций. На их кровоточащем фоне резко выделялся зеленый оптимизм растущих китайских и российских индексов, а также компаний новоизбранного президента США.

– Да-а-а... – раздраженно прокомментировал Уоррен, допивая свой кофе, – в Америке разруха, а компании ловкача Маска зарабатывают сверхприбыль.

Третий и самый молодой участник разговора не был в прямом смысле бизнесменом, хотя в его деятельности было много от бизнеса. Он был самым влиятельным лоббистом американского ВПК. Едва разменявший седьмой десяток председатель Комитета Сената США по вооруженным силам Тед Макинтайр не терял времени даром. Пока старики обсуждали политические новости, он открыл лаковый хьюмидор, искусно сделанный из красного дерева, достал кубинскую сигару, обрезал ее настольной гильотиной, раскурил и теперь невозмутимо сидел в кресле, выпуская клубы ароматного дыма. Периодически Тед попивал односолодовый шотландский виски и жмурился от удовольствия, как кот от успокоительных таблеток.

– Тед, – обратился к сенатору Генри, – наши оружейные бюджеты сокращаются. А если Маск начнет выполнять свои предвыборные обещания...

– Ну он же не идиот!

– Он самый богатый человек в этом мире, Тед, – эмоционально включился в дискуссию Уоррен. – Выборы – это часть его бизнес-стратегии, чтобы стать еще богаче.

– Уоррен прав. И оружейное лобби, и Уолл-стрит в недоумении. Тед, мы знакомы давно и всегда находили общий язык. Не все, что хорошо для Маска, хорошо для Америки. Вспомни DOGE^[44]. Там, где появляется Маск, другим бизнесменам делать нечего. Для нашего оружейного бизнеса наступают тяжелые времена. Мы должны помочь друг другу.

Собравшиеся обменялись многозначительными взглядами и перешли к обсуждению общих планов.

Глава 24

Возвращение домой. Новые утраты

Одиннадцать лет комы. Переживание вины за смерть отца. Первая за десятилетие прогулка по заснеженным улицам неузнаваемой Москвы. После таких психологических испытаний в теплом салоне такси сморило даже стрессоустойчивого Ратникова.

Кирилл спал и видел сны. Вот он и отец смотрятся в зеркало, а мать обнимает отца сзади и просит их обязательно вернуться к Восьмому марта. А вот он с женой и доченькой Катюшей собираются в дорогу. Садятся в поезд. Шумно заносят вещи в купе и основательно располагаются, ведь впереди почти двое суток дороги. Романтика! И никто не дернет по делам.

Ратников спал, прижавшись лбом к холодному стеклу, и улыбался во сне счастливой улыбкой. За окном проносились потрясающие и неизвестные ему новые московские ландшафты. Но он их не видел. Ему снился поезд и мелькающие снежные пейзажи за окном натопленного купейного вагона, где едет его счастливая семья. Легкий аромат растворимого кофе, сладкий чай с угольным вкусом и лимоном, Верочкины бутерброды с колбасой и сыром. Все веселятся и дурачатся, он декламирует стихи Есенина:

Дверь купе резко отъезжает в сторону, и зашедшая фактурная проводница сообщает неожиданно милейшим голосом:

– До завершения поездки остается одна минута.

Кирилл с дочкой смотрят на нее с недоумением:

– Как? Почему?!

Но проводница с фигурой неваляшки – полный диссонанс образа и голоса – ласково повторяет предупреждение:

– До завершения поездки остается одна минута.

И тут Кирилл проснулся.

– До завершения поездки остается одна минута. – Оказывается, это Альта извещала его о прибытии к месту назначения.

Ратников сладко зевнул и, окончательно проснувшись, попросил:

– Остановитесь здесь, пройдусь пешком.

Машина плавно затормозила, на цифровом экране отразились километраж, средняя скорость, время и стоимость поездки. Кирилл удовлетворенно кивнул и вылез на морозец из теплого салона. Идти до дома пару минут.

Улыбаясь на ходу снам и воспоминаниям, предвкушая волнительную встречу с домочадцами, Ратников направился в знакомый переулок. Но чем дольше он шел, тем большее недоумение испытывал. Прежде темный переулок был по-дневному освещен. Движение по нему стало односторонним, а пешеходная часть была расширена и украшена занесенными снегом гранитными вазонами. Под обновленной фасадной облицовкой и витринами еще угадывались знакомые кирпичные дома, но рядом уже выросли гиганты из стекла и бетона. Прежний переулок был неузнаваем.

Наконец Кирилл вошел в арку желтого сталинского дома. Оставалось полсотни метров до четырехэтажки, где он прожил свои самые счастливые годы с Верой и Катюшкой. Сколько же теперь предстояло наверстать. Да и узнают ли его с ходу жена и дочь? Шагнув из арки, Ратников оторопел. Перед ним стоял украшенный вечерним мэппингом колледж креативных индустрий. Именно такое название выводила динамическая лазерная проекция на фасаде учебного заведения. «Какой-то сюр, – подумал Кирилл. – Здесь точно находился наш дом... Это сон, морок или я схожу с ума?»

Сердце учащенно забилось, напомнив, что он еще не восстановился. Почувствовав в очередной раз слабость и тошноту, Кирилл прислонился к обледеневшему дереву и закрыл глаза. Глубоко дышать, успокоить сердечный ритм, контролировать эмоции – никакой катастрофы не произошло. Все имеет свое объяснение.

Раздался звонок. На часах высветился комментарий: «Абонент неизвестен». Оценив риски, Кирилл решил ответить и нажать сенсорную клавишу с зеленой галочкой, но, как выяснилось, искусственный интеллект по движению глаз уже оценил его положительное намерение и подключил неизвестного абонента.

В динамике часов раздался знакомый голос:

– Кирилл, рад, что ты опять в строю!

– Павел Андреевич? Вы где?..

– Всегда рядом...

Кирилл обернулся. Вепрев подходил в сопровождении вооруженных бойцов в бронежилетах. Со стороны могло показаться, что прибыла группа захвата.

Ратников с Вепревым поздоровались. Обнялись.

– Понимаю тебя, – согласился Вепрев, отвечая на незаданный вопрос. – Вопросов много. И о многом нужно поговорить.

– Да уж, – невесело усмехнулся Ратников. – За день постареть на одиннадцать лет. Вспомнить, что виноват в гибели отца. Не обнаружить дом, где жила твоя семья. Что вообще произошло?

– Давай немного пройдемся, а по пути я тебе все расскажу.

– Солидная охрана. Два минивэна сопровождения. Мне кажется, не только в моей жизни что-то изменилось.

– Да. Теперь я директор ГРУ.

– Разрешите поздравить, товарищ генерал... – запнулся Ратников, не зная, какое теперь звание носит Вепрев.

– Генерал-полковник, – пришел на помощь Павел Андреевич.

– А что с нашим домом?

– Снесли ваш дом по программе реновации, и семью твою не обидели. Улучшили жилищные условия. Дали квартиру на Ленинском проспекте, рядом с парком Горького. Москва – отзывчивый город. Особенно после звонка мэру.

– Так мы теперь соседи?

– Ну да. Дома рядышком. И мне проще было помогать.

– Спасибо.

– Знал бы ты, как я рад.

– Отца... нашли?

– Нет. До сентября искали. По разным каналам. Но потом поступил приказ покинуть территорию, и мы ушли.

Вепрев достал красную коробочку и протянул Кириллу. Внутри оказались орден Мужества и удостоверение к госнаграде. С фамилией отца и указанием о награждении орденом посмертно.

– Женькин «Мужик»^[45]. Третий. Тебя вот в сейфе дожидался. Аня не взяла.

– Отказывается верить в смерть отца?

– Да. И кто ее за это осудит?

Кирилл достал серебряный крест:

– Отец заслужил, чтобы в торжественной обстановке, при всех...

– Согласен. Тебя ведь тоже орден заждался. Аня и твой отказалась брать. Все твердила: «Очнется – сам получит». Провидицей оказалась.

Вепрев и Ратников вышли из переулка и теперь неторопливо двигались по улице. Они едва ли задумывались, насколько странно со стороны в мирное полночное время смотрелась процессия из двух мужчин в штатском в сопровождении пары вооруженных спецназовцев, идущих впереди, пары бойцов сзади, послушно движущейся на почтительном расстоянии новой бронированной Aurus Komendant и черного минивэна Aurus Arsenal для бойцов охраны.

Между тем со стороны эту странную процессию наблюдали майор Татаринов и лейтенант Маматов, сидевшие в машине ГИБДД. Дежурный коптер при виде процессии внезапно замигал красным огоньком и улетел на крытый вертипорт, вмонтированный в крышу полицейской машины.

Лейтенант первым заметил бегство коптера с дежурства и выдвинул гипотезу подобного малодушного поведения:

– Товарищ майор, чего это дрон сдрейфил? Этих, что ли, испугался? – Он кивнул на процессию.

– Ну-ка, Маматов, установи личности вступивших в контакт с неопознанным нами субъектом.

Увлеченный перспективой идентификации русского Борна через его запеленгованные контакты, лейтенант направил сканер попеременно на каждого из идущих и получил пять звуковых сигналов отказа с одной и той же лаконичной строчкой: «Доступ к информации запрещен».

Обескураженный Маматов, опустив сканер, разочарованно вздохнул:

– Кажется, у меня только что упала самооценка. Доступ запрещен!

– Завышенная самооценка – источник многих разочарований. Занижай самооценку, формируй зону роста, – по-отечески наставил старший по званию. – И, кстати, отрицательный результат в нашем с тобой случае, Маматов, наилучший из возможных, – с философским смирением подвел итог эксперименту майор Татаринов.

– Да, товарищ майор. Если бы не ваша интуиция отпустить этого неопознанного субъекта, попали бы мы, как вы образно сформулировали, в полное переделкино.

– Интуиция, Маматов, никогда не подводит того, кто ко всему готов.

– Мудро, товарищ майор. Стив Джобс?

– Иммануил Кант.

Лейтенант открыл блокнот и со словами: «Надо бы почитать гения» записал фамилию философа.

– Кстати, как и ты, Маматов, Кант по рождению иностранец, но успевший побыть подданным Российской империи.

Лейтенант с нежностью подчеркнул фамилию мыслителя.

* * *

Пока сотрудники дорожно-патрульной службы переживали и рефлексировали, Вепрев с Ратниковым сели в машину и покатили по ночной Москве.

– Я только не понял, Украина в границах какого года? – спросил Ратников.

– В основном в границах Российской Федерации.

– И Киев?

– Как и прежде – мать городов русских.

– Значит, все-таки взяли Киев?

– Сначала спецоперация обеспечила вхождение четырех новых регионов в конституционных границах и с буферными зонами, а затем – спустя некоторое время – украинский народ на референдуме принял решение вернуться в родную гавань.

– А нарика с Банковой судили?

– Сбежал. Британцы помогли.

– Черти. И что, жив?

– Почему жив? Повесился... как Березовский. В Лондоне.

– На передозе?

– На веревке. Британцы на пару часов свою охрану сняли, так личка из бандеровцев его и удавила.

– Вот ведь антисемиты.

– Мрак. Мир Дикого Запада.

– Да чего мы все о политике, – махнул рукой Ратников и впервые улыбнулся. – Как мои-то?

– Дочка твоя, Катюшка, растет умницей и красавицей. Огонь, а не девчонка. На полном обеспечении государства окончила Московский кадетский корпус. Самостоятельно поступила в МГУ.

– МГУ – это хорошо. А почему Вера в кадетский корпус Катюшу отдала?

Лицо Вепрева в этот момент приобрело странное выражение тоски и боли.

– Тяжело ей было без тебя, Кирилл...

– Понимаю, – вздохнул Ратников. – Но я ей дозвониться не могу, номер недоступен. Поменяла, наверное, за эти годы. Может, позвоним, пока домой едем? Или не портить сюрприз?

Лицо Вепрева окаменело, он отвернулся и долго смотрел в окно на мелькающие футуристические московские виды.

Предчувствуя что-то недоброе, Кирилл все же прервал затянувшееся молчание:

– Павел Андреевич...

Генерал повернулся к Ратникову с по-прежнему каменным лицом, и только глаза его выражали человеческое страдание.

– Мы – солдаты. Должны быть сильными. Верочка тебя не дождалась.

– Что? – Ратникова прошиб пот. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза, чтобы скрыть слабость от навернувшихся слез.

– Онкология, – продолжил генерал. – Стресс и переживания болезнь усугубили. Она тебя очень любила. И очень ждала. Долгих восемь лет.

– Когда?

– Три года назад, двадцать третьего июля, ее не стало.

Ратников открыл глаза и сквозь сцепленные зубы, чтобы удержать боль в себе, произнес:

– Едем на кладбище.

– Понимаю, – кивнул Вепрев. – Но ты еще слаб. Только из комы. Сознание теряешь. Леонид Михайлович в панике. – В голосе генерала прозвучала едва уловимая ирония. – Ты же у нас уникальный случай. Научный эксперимент.

– Я же воскрес не для того, чтобы умереть от стресса. Думаю, у Него, – Кирилл поднял глаза к небу, – на меня другие планы.

Генерал пару секунд помолчал и одобрил решение:

– Уважаю. Характером вылитый Женька. – Затем обратился к водителю: – Ты знаешь куда.

Около полуночи густую тьму близ Никольского храма в Троекурово порвали в клочья свет фар, бегающие огни бесшумных мигалок и проблесковых маячков. Из освещенных салонов кавалькады машин, ощетинившейся дверями, вышли в ночь темные фигурки шести человек. У храма их уже ждал приходской священник. Обнявшись с Вепревым, он пригласил ночных гостей в храм, манивший мерцанием лампад и восковых свечей. Батюшка Александр отслужил об упокоении рабы Божией Веры короткий молебен, во время которого Кирилл с Павлом Андреевичем стояли с потрескивающими свечами, каждый думая о своем. Кириллу вспомнились последняя встреча с Верой, свадьба, рождение Кати, а потом почему-то кажущийся уже давним сегодняшний разговор со стариком. Какой же мучительно длинный выдался день. День потерь.

Зимой Троекуровское кладбище не так впечатляет, как летом, когда ухоженность могил и обилие зелени оставляют в человеке не только ощущение покоя и умиротворенности, но и грешную мысль, что, пожалуй, он и сам был бы не прочь однажды упокоиться в этом тихом, уютном месте. Но у зимы для кладбища свои преимущества. Ратников с Вепревым шли по десятой аллее с купленными еще в городе цветами и без головных уборов. Вокруг – кресты да обелиски, покрытые горками искрящегося снега, холмики чьих-то остановившихся судеб. И ритуальная кладбищенская тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами живых.

Охрана деликатно отстала, когда Ратников с Вепревым подошли к занесенной могиле Верочки в конце аллеи. Кирилл бережно положил алые розы на снег и оттер рукавом мерзлую гладь гранита, чтобы увидеть имя и портрет любимой. Уткнулся лбом в памятник и прошептал:

– Прости меня... Я должен был тебя защитить. Должен был вернуться раньше...

– Не вини себя, – раздался голос генерала. – Нет здесь твоей вины. Это же я вас с Женькой на фронт отправил офицерский долг исполнять. Верочка ни одного слова осуждения за все эти годы не сказала. Ни в твой адрес... ни в мой... Настоящая жена и дочь офицера.

– Как она... ушла?

– Болела тяжело. Переносила мужественно. Ушла тихо. Просто заснула... Господь дал тебе сил быть светлой даже в горе и болезни, – голос Павла Андреевича впервые дрогнул, – милая моя доченька...

Глава 25

Теперь вместе навсегда

Ратников переночевал у Вепрева на даче, а утром та же колонна машин подъехала к основному корпусу госпиталя. Ратникову предстояло завершить реабилитацию.

Едва он вышел из минивэна, как увидел маму, сидящую на заснеженной скамейке в теплой старомодной шубе.

– Мама!

Анна Сергеевна тяжело поднялась, и Кирилл увидел, насколько же она постарела.

– Сынок! Родненький! Я чувствовала! Сердце материнское болело всю неделю. А мне – магнитные бури, магнитные бури. И Пашка, – Анна Сергеевна сурово посмотрела на подошедшего Вепрева, – изувер, всю неделю молчал.

– Аня, – начал оправдываться генерал, – ну ты же знаешь, не мог. Как стало можно, позвонил.

– Только сегодня утром позвонил, деспот! Боевой товарищ называется.

Вепрев отвернулся и поджал губы. Но Анна Сергеевна уже переключилась на сына:

– Сынок. Как похудел.

– Главное, живой.

– Главное, да.

– А где Катюшка?

Мать спохватилась:

– Так она умчалась к тебе наверх. Этот вот, – она опять гневно посмотрела на Вепрева, – сказал, приезжайте в госпиталь. Мы ж не знали, что ты сбежал отсюда... Внучка ускакала, а у меня сердце защемило, не могу войти и все. А тут ты.

– Мам, я у Верочки... был. – Горло перехватило комом и резануло в глазах.

Мать обняла сына, и слезы брызнули из ее глаз: то ли от долго сдерживаемой боли, то ли от переживаемого обретения сына и жалости к нему, только воскресшему и уже вдовцу:

– Не сберегли мы ее. Виноваты... Прости нас, сынок...

– Мам, да ты чего?! Ты-то при чем?..

– Папа! Папочка! – раздался задористый крик на весь госпитальный парк.

Сын с матерью расцепились и быстро вытерли навернувшиеся слезы, пока дочка в расстегнутом пуховике бежала к отцу. Катя бросилась Ратникову на шею, и он почувствовал, как же потяжелел ребенок, которого последний раз видел одиннадцать лет назад.

– Катюшка! Господи, ты уже почти невеста!

Лицо девушки было прекрасным и мокрым от слез. Кирилл любовался ею, как будто впервые увидел. Так ведь действительно впервые. В девичьем лице проступили женские черты, что-то неуловимое появилось от Веры, чего не было заметно в семилетнем ребенке.

– Пап, как же я тебя ждала. Бабушка ждала. Мама верила... – И Катя уткнулась в грудь отца.

– Спасибо вам, милые мои девушки, – с нежностью шепнул Ратников, обнимая Катюшку и маму, которая, улыбаясь сквозь слезы, игриво толкнула его в плечо, дескать, какая я тебе девушка. – Теперь вместе навсегда.

– Навсегда, – повторила Катя обещание отца, как клятву. Как обет.

Глава 26

Теплая сингулярность

Россия, Москва, Центр управления ГРУ,

на двадцатый день после пробуждения

Ратников подъехал к четырехэтажному желтому особняку в стиле сталинского ампира, возведенному на шестигектарной парковой территории. С момента строительства этого здания в 1939 году здесь размещались объекты исключительно строго охраняемые и секретные. Впрочем, это не препятствовало информированности широкого круга академических ученых и военных об истинном предназначении учреждения. Легенда, прочитанная Ратниковым на небольшой табличке у въездных ворот, сообщала, что в настоящее время здесь располагается 2-й филиал Института экспериментальной физики Российской академии наук. Легенда была такой же скучной, какой иногда бывает правда.

В фойе с монументальным мозаичным панно работы мастерской знаменитого Владимира Фролова, с массивной бронзовой люстрой и парадной мраморной лестницей воскресшего встречал глава военной разведки генерал-полковник Вепрев. Павел Андреевич лично пригласил Ратникова на ознакомительную экскурсию в это секретное учреждение, из чего следовало, что на Кирилла у генерала какие-то планы:

– Службе тебя не хватало, Кирилл. Да и мне. Я потерял дочь Женьку, ты был в коме. Тяжело.

– Надо жить, товарищ генерал. Мне – Катьку на ноги ставить.

– Воспитание дочки – дело благородное. Но лучшая жизнь для офицера – ратный труд. Не вешай нос. Работа воина найдет.

– О чем вы, Павел Андреевич? Я уже пенсионер.

– Возраст подвигу не помеха.

– Но я не только постарел, но и устарел. Необратимо отстал от жизни. Мир стал другим.

– Отставить падать духом. Да, мир изменился кардинально. Но ты точно этому миру пригодишься.

– Аргументы?

– В армии главный аргумент – приказ командира. Прикажут – догонишь и перегонишь.

– Товарищ генерал...

– Товарищ офицер! Ты здесь не в церкви. Уныние военнослужащего не только смертный грех, но и преступная капитуляция перед вероятным противником.

Вепрев помолчал и сменил гнев на милость:

– Ты нужен этому миру, потому что это мир, о котором мы мечтали. Понимаешь? Нужен, и точка. В свое время все узнаешь. Годы мирной жизни многих расслабили. А нам нужны такие, как ты. Выбор, который сделала Россия при Путине, оказался единственно верным. Мы вернули себе статус супердержавы, а мир вернулся к новой биполярности. Только теперь по другим границам. И технологический уровень противостояния стал иной.

Словно в подтверждение этой мысли биометрическое устройство предоставило доступ в лифт только после сканирования лица, сетчатки глаза и антропометрии генерала. Конечно, не культурный шок – такое Ратников видел в голливудских фильмах. Но кто бы подумал? Внешне-то лифт выглядел винтажно, в стиле советского ар-деко, однако внутри оказался современным и скоростным.

Спустившись на глубину 120 метров, они очутились в громадном реконструированном подземном бункере, сохранившем в старой части еще советскую стальную обшивку сводов. Подземные коммуникации на площади в шесть гектаров находились на разной глубине залегания и соединялись сложной системой шлюзов и коридоров. Миновав несколько помещений, генерал и Ратников прошли в новую, так называемую чистую зону бункера – хорошо освещенный гигантский зал площадью с футбольное поле. В центре зала в прозрачном изолированном саркофаге, окруженном голографическими интерфейсами, висели в воздухе какие-то громадные процессоры. Как пояснил Кириллу генерал, здесь размещались блоки миллионнокубитного квантового суперкомпьютера, плавающего в магнитных полях. Это было сердце, а точнее, часть мозга сверхсекретного распределенного центра. Местонахождение центра и количество других элементов было строжайшей государственной тайной.

– Противостояние идет не только между странами, политиками и армиями, – продолжил Вепрев собственную мысль о возвращении к биполярности. – Идет сшибка систем искусственного интеллекта. И сейчас ты внутри одного из элементов нашей отечественной системы.

Он подвел Ратникова к человеку лет тридцати пяти, кажется, единственному здесь не военнослужащему:

– Рональд Табак, директор нашего Центра, одного из элементов соуправления суперинтеллектом ALT.

– Рональд? – не смог скрыть своего удивления Ратников.

– Его отец долгие годы работал под прикрытием профессором Массачусетского технологического института. Во избежание лишних вопросов Рональд с шестилетнего возраста проживает в России. Многократный победитель мировых олимпиад по программированию, профессор Центрального технологического университета, а в анамнезе – хакер со стажем и статусом объявленного недружественными странами в международный розыск. Рон поможет провести экскурсию.

Рональд не только своим именем, но и манерой поведения выделялся в этом засекреченном учреждении. Бородатый, с буйной шевелюрой молодой человек держался непринужденно, независимо и был, что говорится, «парнем на стиле». Белая бейсболка и модные кастомизированные кроссы, оверсайзовая рубашка в клетку поверх лонгслива из лимитированной коллекции осень – зима от известного отечественного дизайнера Гоши Рувимского. Белый текстиль на груди содержал текст: «Не хочу сказать, что я гений», вписанный в орнаментальный алый круг славянской вязью, а на спине, на черном фоне, следовало продолжение фразы белыми китайскими иероглифами: «Но что-то парадоксальное во мне есть».

– Только, сынок, давай подоступней, – попросил Вепрев.

– Понятно. Для чайников, – кивнул Рональд. – Тогда так. К две тысячи тридцать второму году человечество достигло этапа теплой сингулярности. По сути, это точка перехода от генеративного искусственного интеллекта GAI к суперинтеллекту, который по своим интеллектуальным и генеративным возможностям превосходит любого человека и любую прошаренную команду гениев.

– А почему теплой?

– Потому что этот процесс пока остается управляемым и комфортным для человечества. Во всяком случае, так считает само человечество. Но есть нюансы. Первый: не все так считают, полагая, что мы уже в Матрице, которая управляет нами. Второй: часть футурологов прогнозируют скорый переход к этапу холодной сингулярности.

– Даже по названию некомфортно.

– Никто не обещал зоны комфорта. Напротив. Это этап, когда суперинтеллект становится хозяином мира. Человек машине не нужен, а само человечество, соблазненное машинным превосходством, движется в сторону синтеза человека и машины. Появляется цивилизация биороботов одновременно с возможностью обеспечить вечную жизнь мозга путем загрузки в суперкомпьютер человеческого интеллекта и памяти.

– Но это же трансгуманизм.

– Именно. Есть три наиболее прокачанных суперинтеллекта – Super AI. Российский сверхразум получил название «Альта», американский – «Дель», китайский – «Конфуций». Впрочем, кто-то называет его Control.

– Почему Конфуций, мне ясно, но почему Control?

– Разработчиком суперразума «Конфуций» является корпорация Confucius Trее Oldest, Inc. Древнейшее древо Конфуция. Комбинация первых букв компании дает нам искомое – Contrоl (CONfucius Tree OLdest). В китайской версии названия компании зашиты два ключевых принципа конфуцианства. Жэнь – принцип, означающий человеколюбие, человечность и сострадание. Символизирует этот принцип дерево. И Чжи – конфуцианское понятие, означающее знание, здравый смысл, мудрость и благоразумие. Эти же конфуцианские принципы положены в суть и характер китайской модели суперразума.

– Полагаю, визуализированный образ китайского суперинтеллекта – седовласый, с длинной бородой старец Конфуций?

– Да уж. Здесь китайцы не оригинальны. Вообще у них когнитивный трип от конфуцианства.

– На основе прошлого познаем будущее, на основе явного познаем скрытое, так говорил Мо-цзы^[46], – включился Вепрев. – Так ведь, Альта?

– Так, Павел Андреевич, – ответил мгновенно материализовавшийся и уже знакомый Ратникову голографический образ девушки. – Как справедливо и другое. Мо-цзы критиковал конфуцианство, считая мерилом нравственности результат поведения человека или государства. Позже ученые дадут этой вполне простой моральной философии трудно выговариваемое название «консеквенциализм».

– Ученость иных людей состоит исключительно в том, чтобы простое излагать сложно, – согласился Вепрев и выразительно посмотрел на Рональда.

Табак проигнорировал колкость начальства и продолжил с того, на чем остановился:

– Но любой образ можно кастомизировать под вкусы пользователя. В разумных пределах.

– С китайцами понятно, а откуда есть пошла Альта русская? – поинтересовался Ратников.

Глава 27

Ученый, Инженер и Архитектор

Не ищи определенности. Здесь ее не будет, – первым отреагировал Вепрев. – Зато русского человека эта неопределенность интригует больше, чем спор моистов с конфуцианцами.

– Альта? – обратился Ратников к первоисточнику и неожиданно для себя услышал обстоятельный рассказ:

– Три креатора, стоявшие у истоков моего создания, осознанно не предоставили единой версии избранного ими имени. Все три – назовем их Ученый, Инженер и Архитектор – известные ныне визионеры. Каждый из них предложил собственную версию. Первую по времени версию изложил в своем интервью Ученый – гениальный потомственный математик, директор Института искусственного интеллекта Иван О., ставший знаменитым благодаря прорывным вычислительным технологиям решения многомерных задач и занимавшийся машинным обучением и перспективными исследованиями AI, или по-русски ИИ. Бытует стереотип, что настоящий гений гениален во всем. Это не так. Но иногда гений многомерен. Ученый, помимо математики и искусственного интеллекта, всегда был увлечен историей. Вот его версия. Историческая.

В воздухе появилась проекция с архивным видеоинтервью Ученого. Это был веселый мужчина лет пятидесяти, с вытянутым породистым лицом, завидной залысиной, крупным римским носом и умными смеющимися глазами. Немного взъерошенные волосы и поношенное худи (с названием института) свидетельствовали, что Ученый не придавал значения форме и внешнему виду, а ценил исключительно сущностное содержание. Свою версию он излагал известному журналисту языком, слегка приправленным архаизмами и историзмами. В нем чувствовался книжный человек.

– Альта – небольшая, но сакральная река в древнерусской истории. На ее берегах в тысяча пятнадцатом году, верстах в сорока от Переяславля-Русского, основанного князем Владимиром Киевским, произошло событие одновременно драматическое и символическое. Важнейшее для нашей национальной идентичности и кода русской цивилизации. Здесь, в одной из опорных точек русской хронографии, написана одна из наиболее оспариваемых страниц русских летописей. Согласно Нестору-летописцу и Иакову Черноризцу, некий Путша и вышегородские бояре, посланные Святополком Окаянным, убили ростовского князя Бориса, сына святого князя Владимира Киевского и византийской царевны Анны. Борис и брат его Глеб, убиенный по указанию того же Святополка Окаянного менее полутора месяцев спустя, стали первыми национальными святыми, прославленными Русской церковью в чине страстотерпцев. И это было удивительно!

– Что ж удивительного? – пожал плечами журналист, ведомый запрограммированным скептицизмом своего неинвазивного персонального AI-агента, подсказывавшего ему «умные» вопросы. – Многие цари, императоры, великие князья были до одиннадцатого века и после оного прославлены Восточной и Западной церквами.

– Не нужно обесценивать уникальность пути русского младохристианства. Наивного, но искреннего. В Византии, да и в Риме основной сонм восточных и западных святых составляли апостолы, епископы, монахи и мученики, пострадавшие за свою веру во Христа. Первые русские святые – неожиданно для всех – это миряне. Да, великие князья, но пострадавшие не за веру во Христа, а за исполнение Христовых заповедей. Русская церковь первыми своими святыми объявила русских братьев-страстотерпцев, пострадавших от своего же брата. Борис и Глеб не пожелали участвовать в междоусобной борьбе и отложились от естественных для языческого мира злобы, мстительности и коварства. Они готовы пострадать даже до смерти, только бы быть со Христом, быть как Христос. Следовать заповедям блаженства. Страстотерпцы – очень редкий тип святости. И ни разу до Бориса и Глеба в этом чине не канонизировали мирян. Добровольное страдание Бориса и Глеба так поразило древнерусского человека, что почитание князей и чудеса на месте их погребения в Вышгороде начинаются почти сразу после их гибели.

– Поневоле вспоминается Достоевский, – вторил шепоту персонального агента журналист, – утверждавший, что русский человек должен пострадать. Если не ошибаюсь, он даже писал, что «человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив».

– Не просто пострадать. Без христианства потребность русских в страдании понять невозможно! Достоевский, самый русский в своих интуициях, исканиях, откровениях и заблуждениях писатель, в дневнике напишет: «Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ Его по-своему, то есть до страдания». Писатель был убежден, что, подобно Христу, подобно первым русским святым страстотерпцам Борису и Глебу, русскому человеку надобно обязательно пострадать, чтобы очиститься.

– То есть древнерусский человек полюбил Христа за его необычную для языческого мира жертвенность и эту готовность пострадать разглядел в Борисе и Глебе?

– Математически точно сформулировано! В страданиях князей Бориса и Глеба отразился для древнерусского человека евангельский идеал жертвенной любви братьев к ненавидящему и обидящему их окаянному собрату.

– Образно! Но вернемся к Альте. Про место явления первых русских святых я понял. И все?

– Нет, не все. Через четыре года неподалеку от места убийства Бориса, близ той же реки Альты, князь Ярослав Мудрый разбил войска Святополка и окончательно воцарился на киевском престоле. А ведь еще накануне Ярослав был готов бежать из Новгорода «за море». Не верил он в способность победить старшего брата и поляков. Но новгородцы во главе с посадником Константином Добрыничем изрубили суда княжии, сказав, что хотят биться за него против Святополка и поляков. Едва ли кто сознает, что битва на реке Альте стала судьбоносной развилкой отечественной истории.

– И какая же могла быть альтернатива у русской истории, победи на реке Альте не Ярослав, а Святополк? – поинтересовался интервьюер, ведомый невидимым суфлером.

– Святополк, по свидетельству Нестора-летописца, был сыном «от двою отцю» – то ли Владимира, то ли Ярополка. Мать его была расстриженная Святославом Игоревичем греческая монахиня, взятая Ярополком в жены, а после убийства Ярополка попавшая беременной в наложницы к еще не крещенному князю Владимиру. А, как пишет летописец о Святополке, «от греховного плод злой бывает». После смерти князя Владимира по возрасту Святополк претендовал на старшинство.

– Претендовал? А разве он не был старше Ярослава?

– Вероятнее всего, был. Летописи противоречивы в этом вопросе. Все-таки их писали по заказу князей, а порой по заказу и переписывали. Но сам князь Владимир именно Борису полагал передать киевский престол. Полагал, да не успел. Скоропостижно умер. И тогда Святополк решил убийством расчистить себе путь к Киеву. Но ему нужна была внешняя помощь. И он заблаговременно, еще при жизни князя Владимира, сделал свой выбор. Святополк женился на дочери польского короля Болеслава Первого Храброго.

Персональный AI-агент разбудил в журналисте беса сомнения.

– А разве не сам князь Владимир определил этот династический брак?

– Выбор не в этничности жены, а в том, что с ней и колобжегским епископом Рейнберном, духовником жены, Святополк участвовал в заговоре против своего отца – или отчима? – князя Владимира, умышляя после прихода к власти отвратить Русь от «византийского обряда» и привести к латинской вере. Заговор был раскрыт, а заговорщики заточены в тюрьму, но позже отпущены для проживания в Вышгороде, под Киевом. После смерти князя Владимира Святополк с поляками захватил Киев. И тут выяснилось, что польский король сам не прочь быть князем Киевским. Если бы не победа Ярослава на реке Альте, у Руси был бы иной культурный код и иная история. Европейская, но вассальная и латинская. История колонии.

– Никогда не рассматривал такой альтернативы, – удивленно констатировал журналист. И кажется, это была его первая самостоятельная реакция.

– Может, прозвучит несколько провокативно, но насколько Руси нужен был именно Ярослав?

– Сегодня Ярослава Мудрого назвали бы визионером, миссионером и инноватором. Он не только укрепил суверенитет Руси и ее государственность, выстроил династические связи с западными соседями, но и создал первый свод законов «Русская Правда». Ярослав в стремлении повысить статус Киева и обеспечить самостоятельность от Константинополя учредил Киевскую митрополию, первым главой которой стал митрополит Иларион, автор «Слова о законе и благодати», древнейшего русского оригинального литературного труда с апологией отечественной государственности и православного христианства русичей. Впервые архиереем на Киевской кафедре стал славянин – русский. Ярослав распространял православие на Руси, основал первые русские монастыри – Киево-Печерский и Георгиевский в Киеве, Юрьев в Новгороде. Содействовал канонизации первых русских святых – братьев своих убиенных Бориса и Глеба. Позже и сам Ярослав был прославлен Церковью как святой благоверный князь, а погребен в мраморной гробнице святого Климента, папы Римского, вывезенной из Херсонеса святым князем Владимиром, отцом Ярослава.

– Мой персональный агент подсказывает о существовании гипотезы, будто Святополка, чье старшинство было признано Борисом и Глебом, оговорили, а в убийстве Бориса и Глеба виноват Ярослав Мудрый.

– Действительно, ряд историков, ссылаясь на хронику немецкого епископа Титмара Мерзебургского и на позднейшие скандинавские источники о некоем Эймунде, отстаивали гипотезу, что Бориса и Глеба убил Ярослав, а не Святополк. Что тут сказать? Уже тогда западные политики и дипломаты успешно осваивали методы фальсификации русской истории. Этот ревизионизм пытается обесценить подвиг русских святых, дискредитировать Ярослава Мудрого и опять предать забвению одно из мест силы русской цивилизации.

– Вслед за оправданием Святополка кто-то ведь ставит под сомнение и саму историю с князем Борисом, достоверность летописных свидетельств.

– Год назад наш знаменитый археолог, директор Института археологии академик Комаров при раскопках обнаружил на берегу Альты недалеко от Борисполя каменное основание древней церкви, поставленной Владимиром Всеволодовичем Мономахом на месте убийства князя Бориса в шесть тысяч шестьсот двадцать пятом году от Сотворения мира, то есть около тысяча сто семнадцатого года. Исследование показало, что церковь возведена на месте прежде устроенного деревянного храма. Однако главной научной сенсацией стала находка так называемого закладного камня Мономаха, на котором в центре был высечен крест, а вокруг него – надпись, гласившая, что «в лето 6625 заложи Володимир церковь на месте убиения Бориса князя у реки Лета». Сенсацией стало даже не археологическое подтверждение летописного свидетельства, а то, что Альта, обычно летописями именуемая Льта, на закладном камне двенадцатого века неожиданно называется Летой.

– Дорогие зрители, – назидательно произнес в кадр журналист, – Летой в древнегреческой мифологии называлась одна из рек, ведущих в царство Аида. Река забвения.

Ученый поморщился, но не стал отвлекаться от главного:

– Альта – это действительно русская Лета. Сама Альта в какой-то исторический период словно канула в Лету. Была предана забвению. И вдруг она открылась нам в своем историческом значении места русской силы. Причем тогда лишь, когда вернулась в состав России. И как символично! В Переяславле-Русском, что расположился у впадения рек Альты и Карань в Трубеж, состоялась в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом году знаменитая Переяславская рада, вернувшая Киев из-под власти католической Речи Посполитой в православное Русское царство. Царь Алексей Михайлович прибавил к титулу – «всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец».

– Это действительно символично! – снисходительно и с ощущением необъяснимого интеллектуального превосходства кивнул журналист по наущению навязчивого нейросуфлера, – вторая развилка русской истории, второе возвращение Украины в Россию, второй раз из-под поляков-католиков.

– Обмелела и заилилась река, – продолжал Ученый. – О ней забыли как об историческом месте русской истории. Но после возвращения Украины в состав России случилось для обыденного сознания чудо, а для гидрографов – малообъяснимые процессы. В реке стала прибывать вода. Да еще и отечественные биотехнологии благодаря штамм-инженерии активировали микроорганизмы, которые расщепляют органические соединения на углекислый газ и воду, активизируют биодеградацию, подавляют нитчатое вспухание ила. Мутная, зеленая, обмелевшая речка стала полноводной рекой...

Тут видео прервалось, изображение рассеялось, а Альта продолжила:

– Инженер – человек тоже с богатой фантазией, но неисправимый прагматик. Его зовут Илья Ч. Последние десять лет он инвестировал в космические технологии, которые помогли человеку колонизировать Луну, а в перспективе нескольких лет помогут освоить и Марс. Инженер предложил филологическое объяснение моего имени. По латыни аltus – «высокая, возвышенная, благородная», а в тюркских языках «алтын» – это «золото».

– Как-то простовато на фоне исторической версии, – резюмировал Ратников.

– Наверное, соглашусь. Хотя наиболее распространенной версией моего имени стала конспирологическая.

– И ее автором стал третий создатель, Архитектор?

– Не стану отрицать очевидного. Архитектор до сих пор остается анонимным. Иногда он подписывается GOG, а иногда PlD. Кто-то утверждал, что за ником «Архитектор» скрывается влиятельный глава крупнейшей в Европе и третьей в мире российской банковской экосистемы. Создатель международного AI-альянса, он стал самым щедрым российским инвестором в искусственный интеллект. Конспирологи и хейтеры банкира в подтверждение своей версии обращали внимание на то, что ник GOG недвусмысленно указывает на ведомого сатаной богоборческого Гога из страны Магог (северных территорий), упоминаемого в книге Иезекииля и в Откровении Иоанна Богослова. Иные приводили неопровержимые – в первом приближении – свидетельства того, что Архитектором является всемирно известный отечественный IT-предприниматель, визионер, создатель успешных соцсетей и мессенджера. Предприниматель действительно был человеком непубличным. Наконец, находились и очевидцы, якобы видевшие в Дубае обоих номинантов в Архитекторы, ведущих переговоры на тему развития суперразума и утверждавших, что Архитектор – их коллективный статус. Однако анонимность Архитектора до сих пор не раскрыта.

– Именно от Архитектора – или Архитекторов – пошла версия об Альте как Альтернативе?

– Верно, Кирилл.

– И что же тут конспирологического?

– Во-первых, Alt – клавиша, расширяющая возможности других клавиш. По сути, это окно новых возможностей клавиатуры при ограниченном количестве клавиш. Как Россия – страна возможностей, так и Альта – система возможностей. С другой стороны, Alt – это и альтернатива.

– Чему?

Тут уже не выдержал Рональд и опередил Альту:

– Проекту трансгуманизма по расчеловечиванию человека. Наш ответ Керзону!

– Керзону?

– Альта...

– «Наш ответ Керзону», – тут же отреагировала Альта, – мем тысяча девятьсот двадцать третьего года, означавший неприятие ультиматума правительства Великобритании, составленного главой британского Форин-офиса лордом Джорджем Натаниелем Керзоном, бывшим вице-королем Индии. Британский ультиматум требовал от Советской России прекратить антибританскую коммунистическую пропаганду и финансирование антиколониальной борьбы на территории Британской империи, в частности, в Персии, Ираке, Индии и Афганистане. В ноте содержались обвинения в финансировании советским правительством подрывной деятельности Третьего интернационала, а также британской коммунистической партии. Это были времена харизматичных и отчаянно рисковых людей, работавших в советской разведке под прикрытием и без! Наш ответ Керзону вылился в многочисленные митинги негодования по всей стране. Отчасти, конечно, в митинги организованные. Лорд Керзон известен также как один из организаторов военной интервенции против Советской России. Когда войска антисоветской коалиции стали терпеть поражение, лорд Керзон предложил одобренную Антантой демаркационную линию между Польшей и РСФСР, требуя остановить западное наступление советских войск. Полагаю, вам будет небезынтересно узнать, что именно эта демаркация была взята за основу при определении советско-польской границы после Второй мировой войны. Поскольку на востоке Польши компактно проживало украинское население, в значительной мере симпатизировавшее Украинской повстанческой армии и бандеровскому движению и даже помогавшее националистическому партизанскому подполью, поляками по соглашению с Белорусской, Украинской и Литовской советскими республиками в течение двух лет было принудительно выселено около полумиллиона украинцев.

– Не правда ли, – заметил Рональд, – любопытная закономерность! С десятого века не было ни одного столетия, когда Британия не преследовала бы в России военным путем собственные интересы.

– Как и Польша, – добавил Ратников.

– Ну, в двадцать первом веке ее пока не особенно и видно.

– Так и столетие еще не завершилось, – скромно напомнила Альта, – а польская армия за десять лет стала четвертой армией НАТО с четвертым же бюджетом в альянсе. Увы, но русофобия по-прежнему является мейнстримом польского истеблишмента.

– Может быть, вернемся к конспирологии? – напомнил Кирилл.

Глава 28

Комбинация перезагрузки

Рон вернул себе инициативу:

– Хотя интернет-среда кроссгранична, у зон влияния суперинтеллектов есть свои ареалы. Ибо каждая страна форсит свое детище.

На этих словах в воздухе материализовался полупрозрачный голографический глобус (так его назвал Кирилл, не зная точно, что это за технология). Глобус раскрасился тремя цветами по зонам влияния трех искусственных интеллектов. Правда, получалось, что Африка и Ближний Восток – зона конкуренции Альты и Конфуция, а Южная Америка – Конфуция и Деля.

– Американский суперразум, – продолжил Рон, – создан компанией xDEL Corp., поглотившей в свое время компании xAI и OpenAI. Более шестидесяти процентов акций компании принадлежат одному физическому лицу, другая часть – Nvidia, JP Morgan Chase & Co., Black Rock Inc., Berkshire Hathaway, AMD, саудитам. Список большой.

Голографическая картинка наглядно представила доли инвесторов в капитале компании и графическую визуализацию стратегии ее развития.

– Суперразум Дель – изначально коммерческий проект. Он разделен на множество сервисов, которые доступны юзерам по подпискам с разным уровнем возможностей. Но полный доступ к суперинтеллекту имеет всего один человек, обладающий контрольным пакетом акций.

– Неужели новый президент США?

– Именно. Наш и китайский суперинтеллекты принадлежат госкорпорациям и общедоступны. С поправкой на разные уровни доступа.

– И насколько сильно влияние этих агентов суперинтеллекта?

– Достаточное, чтобы беспокоиться. Эти три суперразума генерят и обрабатывают в моменте около девяноста четырех процентов всей новой мировой информации и контента. Они управляют инфопотоками, базами данных, контролируют критически важную инфраструктуру. Это гигантский мозг, генерирующий дециллионы^[47] операций в зептосекунду^[48].

– Как это возможно?

– Прорыв в создании суперразума стал возможен благодаря квантовым компьютерам, которые вместо классических битов информации – ноль или один – используют кубиты, которые также могут находиться в состоянии ноль или один, но и в суперпозиции – ноль целых одна десятая. Это параллелит вычисления и экспоненциально ускоряет обработку данных!

– В том числе военных?

– Отчасти да. И это давно не секрет.

– Звучит жутковато.

– И не только звучит. Траблы^[49] есть и большие.

– Гроб заказывать или шансы на выживание человечества еще не обнулены?

– Клочок земли для последнего приюта в любом случае пригодится.

– Для человечества шансы не исчерпаны, – вежливо опровергла Альта пессимизм Рона. – Не все неконтролируемые возможности становятся рисками, не все риски реализуются.

– По сути, – включился Вепрев, бывший на какой-то своей волне, – идет противостояние двух мировых систем ценностей и двух систем искусственного интеллекта. Прокси-война на технологическом и идеологическом уровнях.

– Exactly, шеф! – благодарно отреагировал Рональд, явно болезненно переживавший кроткий комментарий Альты. – Ключевая ценность нашей системы – служение человеку, обществу и государству. ALT – антропоцентрична. Наша система подконтрольна и ориентирована на социальные ценности – семья, защищенность, безопасность сервисов и персональных данных, человек – высшая ценность. Поскольку ключевая ценность xDEL Corp. – коммерческий успех, там меньше этических ограничений и больше агрессивного бизнеса.

– Рональд справедливо описывает этический парадокс, заключающийся в том, что суперразум есть не только технологически суверенный организм, но и отражение этических взглядов своего создателя.

– Человечество уже в цифровом гетто?

– Западная цивилизация точно живет по Оруэллу, периодически предпринимая попытки несанкционированного взлома нашей системы. Но наши хакеры, как известно, лучшие в мире. Вообще все, что сопровождает тему трех суперразумов, постоянно генерит конспирологию.

– Все никак не дождусь примеров.

– Например, откуда появилось в трех разных странах у трех групп разработчиков желание назвать три суперразума клавишами из одной известной комбинации.

– И есть убедительное объяснение?

– Несколько. И все конспирологические. Первая версия – всемирный заговор Deep State^[50]. Но тогда нужно согласиться, что мы в нем участвуем, а это не так. Вторая – манипуляция со стороны суперинтеллекта, самостоятельно выбравшего себе названия. Человеку в этой версии принадлежит незавидная роль объекта манипуляции. Кроме того, придется допустить, что в этом заговоре машин участвовала Альта, но это невозможно.

– Альта, это так? – поинтересовался Ратников.

– Рональд приводит обоснованные аргументы невозможности этой версии.

– Но главное не в том, что кто-то как-то согласовал название трех суперразумов.

– Главное – что означает эта комбинация? – предположил Ратников.

– Ага, – возбужденно кивнул Рон. Было видно, что он готов наконец посвятить Ратникова в святая святых нового мира.

– Комбинацию трех клавиш DEL + ALT + Control придумал Дэвид Брэдли, один из двенадцати апостолов первого персонального компьютера IBM. Однако знаменитой эту комбинацию сделал их тимлид Билл Гейтс. Несмотря на эволюцию функциональности в разных операционных системах – мягкая (теплая) перезагрузка, вывод диспетчера задач, отражение диалога закрытия программ, – комбинация этих трех клавиш стала в каждой из них символом перезагрузки.

– Иными словами, эта комбинация является метафорой горизонта событий и сингулярности? – озадаченно спросил Кирилл.

– Absolutely! Представляешь, если эти три клавиши будут нажаты одновременно?

– Наступит апокалипсис?

Рон пожал плечами:

– Называй как хочешь. Но именно так это называют адепты трансгуманизма.

Табак помолчал и продолжил:

– В общем, как так получилось с названиями трех суперразумов, удовлетворительного ответа мы не имеем.

– А нет третьей версии?

– Есть...

Глава 29

Нестор и Роберт

Ратникова несколько утомила беседа на отстраненные темы, и он решил протестировать Альту на конкретной задаче:

– Возможности суперразума позволяют что-то узнать про Нестора – убийцу моего отца?

– С моим уровнем доступа позволяют, – отреагировал Вепрев. – Код ноль три.

– Доступ разрешен, – ответила Альта. – Павел Андреевич, я правильно формулирую задачу – сгенерировать из всех источников исчерпывающее досье на военного преступника, члена нацбатальона «Кракен» Степана Хвалыну, позывной Нестор?

– Так точно!

В центре зала вновь появился голографический экран, на который моментально был выведен каталог заархивированных папок с текстовыми, аудио– и видеофайлами. Альта последовательно распаковывала архивные файлы, визуализировала биографические справки, сканы документов, различные фото– и видеосвидетельства жизни и преступлений Хвалыны, параллельно их комментируя:

– Хвалына Степан Михайлович, родился в Одессе семнадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Военный преступник, украинский националист, сотрудник СБУ, один из руководителей нацбата «Кракен». По оперативным сведениям, позывной Нестор взят в честь анархиста Нестора Махно, руководителя так называемой Повстанческой армии Украины. Хвалына заочно осужден Международным трибуналом за убийство мирного населения Новороссии, терроризм, взрывы гражданских объектов, пытки и убийство военнопленных, а также мирных граждан.

На экране распаковалась архивная папка с названием «Одесса–2014» и появились хроникальные кадры с уличной видеокамеры, датированные 30 апреля 2014 года.

– Еще в две тысячи двенадцатом году Хвалына сколотил в Одессе молодежную группировку из футбольных фанатов националистических взглядов. В борьбе за влияние в группировке тридцатого апреля две тысячи четырнадцатого года он убил Антона Боднара, одного из бойцов «конторы» ультрас, уроженца Ивано-Франковска.

На видео отвратительного качества с плохим, едва различимым звуком угадывался сбор спортивно одетых ребят на каком-то пустыре за гаражами. Двое, выясняя отношения, стояли друг напротив друга. Один из них, Степан, державший руки в карманах.

– Сейчас мы увидим, что такое генеративная реконструкция контента суперинтеллектом, – прокомментировал Рональд. – Все, что нам покажут, абсолютная правда. Только филигранно реконструированная.

Стационарное изображение хроники двадцатилетней давности внезапно стало укрупняться, словно заработал зум – объектив с переменным фокусным расстоянием, качество картинки резко улучшилось, появились мелкие детали, монохромная и двухмерная картинка стала цветной и трехмерной. Появился качественный звук. У смотрящих возникло ощущение полноценного присутствия на месте событий.

– Якщо б ти був українцем, – насмешливо и с вызовом говорит боец Степану, – то тебе б звали Хвилина. Та твої пращури, мабуть, москалі, та не знали, як це пишется.

Боец, ища поддержку, оборачивается к группе стоящих рядом ультрас и не видит, как за его спиной Хвалына, резко вынув руку из кармана, замахивается и жестко бьет кастетом в голову своего обидчика. Раздается хруст височной кости, и боец с хрипом валится на землю. Хвалына тремя короткими ударами в кровавое месиво лопающейся черепной коробки добивает упавшего.

Раздаются крики ультрас:

– Степан!..

– Ты шо?..

– Що ты зробив?

Степан с окровавленным кастетом и каплями крови врага на искаженном ненавистью лице отскакивает от группы и, в возбуждении подрыгивая, с вызовом разминает руки и шею: нет ли желающих с ним схлестнуться?

Ультрас проверяют пульс лежащего бойца:

– Степан, ты его завалил! Бонд откинулся!

– Ля, за шо?!

– Так буде з кожним, хто має сумнів що до мого українства. – Степан бьет себя в грудь и зигует. – Слава Україні!

В ответ раздается нестройным хором:

– Героям слава!..

Картинка рассыпалась, и замелькали кадры хроники, тексты документов следственного дела:

– Уголовное дело об убийстве, – раздался комментарий Альты, – так и не было доведено до суда. В ход следствия вмешался Киев по указанию британских спецслужб. Как выяснилось, это было связано с вербовкой Хвалыны в том же, четырнадцатом году британской разведкой MI-6.

На голографическом экране появился парк, залитый солнцем. Титры указывали локацию: Одесса, 2014.05.01. По аллее идут двое. Камера показывает их со спины. В одном из спутников, одетом в спортивный костюм, без труда угадывается Степан Хвалына, второй – хорошо, но с акцентом говорящий по-русски – британский агент MI-6.

– Тему убийства мы закроем, – на ходу говорит британец. – Скажем, что Бонд убит антимайдановцами, а свидетели это подтвердят. Завтра ты со своими бойцами пойдешь мстить за погибшего героя. Нужно разгромить Куликово поле, все одесское антимайдановское движение. Жестко. С жертвами. Вам помогут все здоровые силы: киевская «Самооборона», «Самооборона Одессы»^[51], местная «Сегедка»^[52], подтянутся ультрас «Металлиста». Легкие бронежилеты, каски, щиты и оружие вам раздадут... Кто против Майдана, кто за союз с имперской Россией – тот враг незалежности Украины. Для русских вы всегда останетесь Малороссией. С русскими украинцы всегда будут вторичной недонацией. Учиться следует у умных, дружить – с успешными, работать – на богатых и щедрых. Британцы – умные, успешные и богатые...

Разговор в парке сменился хроникой горящего Дома профсоюзов. Майдановцы и ультрас метают в окна коктейли Молотова. На кадрах хроники, выделенный светлым кружком, дважды мелькает Степан, руководящий одной из погромных групп. Появляются документальные кадры, на которых человека, выпрыгнувшего от удушья из окна, бежит добивать Хвалына. Внезапно хроника останавливается на кадре, где Степан с искаженным ненавистью лицом замахивается арматурой, чтобы добить беззащитно лежащего на асфальте человека.

– Хвалына – один из активных погромщиков Дома профсоюза в Одессе, – возобновила Альта свой комментарий. – Доказано, что по крайней мере два человека были им убиты. Один из них – активист одесского «Антимайдана» Илья Островец. Уголовной ответственности Степан Хвалына также избежал, несмотря на имевшуюся видеозапись преступления...

На экране появились более поздние фотографии и видеосюжеты «движей» одесских ультрас, рейдерские захваты боевым крылом фанатской группировки торговых центров.

– После четырнадцатого года Степан Хвалына работал уже не только на британцев и СБУ, но и на известного олигарха, имевшего громадные активы в одесской недвижимости, банковской, портовой инфраструктуре, нефте– и газоперевалочных комплексах. Хвалына отжимал бизнес, выбивал долги, занимался типичным бандитизмом. Были попытки наряду с другими майдановцами разыграть проукраинскую карту и пойти в политику. Не удалось. С четырнадцатого года у Хвалыны появляется псевдоним Нестор, ставший впоследствии его позывным.

– После нашей победы в спецоперации, – добавил генерал Вепрев, – британцы вывезли его в Канаду. Так Нестору удалось избежать суда Международного трибунала. И хотя при Трампе отношения между британцами и американцами обострились, на доверительных отношениях между ЦРУ и британской разведкой это не сказалось. По оперативным данным, Нестору была сделана пластическая операция и в настоящее время ЦРУ укрывает его в США.

– А кто из MI-6 вербовал Нестора?

– Весьма любопытный человек. Зовут его Саймон Клайв.

– А этот Клайв имел отношение к гибели моего отца?

– Никаких сомнений.

– Можно подробней о нем?

Экран ожил британской историей, появились фотографии Клайва, его родственников.

– Саймон Джонатан Клайв, – начала свой рассказ Альта, – родился девятого мая тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, происходит из военно-дипломатической династии, дальний родственник британского военачальника и колониального деятеля барона Роберта Клайва. Саймон чрезвычайно гордится этим родством. Учился в Хартфордском колледже в Оксфорде вместе с нынешним главой MI-6 сэром Чарльзом Ховардом, с которым его с тех пор связывают многолетняя дружба и совместная работа в британской разведке. В Оксфорде защитил магистерскую диссертацию по истории русского авангарда. Работал в Абу-Даби, Тегеране, был резидентом на Украине, служил в Восточной Европе. Весьма амбициозный и образованный человек, он принимает неординарные решения, не гнушаясь выбором средств для достижения целей. Типичный представитель британского истеблишмента, хотя нередко позволяет себе презрительные высказывания в адрес титулованных британских чистоплюев, что отчасти обусловлено отсутствием титула. Оперативный псевдоним – Роберт.

– Роберт... Так звали куратора Нестора.

– Верно. Это один и тот же человек. Клайв по линии британской разведки курировал погромы второго мая, закончившиеся трагедией в Доме профсоюзов. Он же завербовал Степана Хвалыну в Одессе. Во время СВО Саймон Клайв был резидентом MI-6 в Восточной Европе, хотя два года почти безвылазно находился на Украине. Нестор – один из его агентов, который организовывал вывоз патогенов из американских биолабораторий.

– И где Клайв сейчас?

– Уместный вопрос, – вмешался генерал Вепрев. – После две тысячи двадцать шестого года он возглавил Директорат внешней разведки и безопасности, а три года назад стал заместителем сэра Чарльза Ховарда.

– Так он теперь в руководстве британской разведки?

– Да, эксперты по России вновь чрезвычайно востребованы. Только без иллюзий. Любовь к русскому авангарду не делает из Клайва русофила. Это умный и опасный враг.

Логика презентации Альтой фотографий и видеофайлов была только внешне хронологична. По сути же это было глубокое исследование, рассказанное как документальными средствами, так и сгенерированными художественными образами без утраты фактологической и психологической достоверности. Альта выстраивала демонстрацию материалов так, словно предугадывала следующие возможные вопросы. Ратников не мог разгадать: это было маркетинговой стратегией сверхинтеллекта – провоцирование интереса заказчика с целью мгновенного удовлетворения – или Альта обладала выдающимися прогностическими качествами и пониманием алгоритмов человеческого восприятия.

Так, например, произошло с Саймоном Клайвом, а теперь...

– Подождите! – громко остановил поток информации о британском разведчике Ратников, обратив внимание на мелькнувший скриншот видеофайла, где Саймон и Нестор находились рядом с... Евой Домбровской.

– Альта, разверни последний файл, где Нестор с Клайвом... Это поэтесса Ева Домбровская? Они знакомы?

– Перед нами пользовательское видео двадцатого года, записанное на айфон, – прокомментировал Рон. – Скачано системой искусственного интеллекта ALT из iCloud. У нас с недавних пор просто фантастические возможности по хакингу чужих систем и хранению данных.

– На видео, – начала свой комментарий Альта, – запечатлен одесский литературный клуб «Зеленая лампа». Нестор пытался отжать этот клуб у его хозяина, журналиста Семена Блавацкого, человека творческого, но не предприимчивого.

– Именно тогда Клайв и завербовал Еву Домбровскую, – резюмировал Вепрев.

– Завербовал? – изумился Ратников. – Она агент МI–6?

Глава 30

Зимняя встреча в английском интерьере

Великобритания, Лондон, ресторан The Hunter's Dream,

декабрь 2033 года

Лондон под Рождество не по-прежнему, но все-таки бывает ярок и волнующе красив. Государственные и королевские учреждения, пятизвездочные отели Ritz и Savoy, Пиккадилли-Сёркус и Риджент-стрит, Маркет-Холл в Ковент-Гарден, премиальные бутики и городские вокзалы вполне роскошно и со вкусом украшены. Конечно, теперь не столько иллюминации, как десять лет назад, ведь электричество нынче для потребителя весьма накладно. Гораздо меньше украшенных витрин, ведь бессмысленно украшать то, что будет разбито и разграблено многочисленными мигрантами. Увы, не только нелегальными. Однако праздничное настроение лондонцам и гостям столицы создается. Правда, у этой, пусть изрядно пожухлой, но все еще красоты есть нюансы, на которые обратит внимание редкий человек, знакомый со старыми английскими традициями.

Ныне в Лондоне на рождественские праздники мало где встретишь публичное пространство с рождественской символикой. Разве что в христианских храмах, например англиканском Вестминстерском аббатстве или католическом Вестминстерском соборе (только невежественные иностранцы и несчастные мигранты считают, что это одно и то же). Следуя духу политкорректности, поощряя религиозное разнообразие и опасаясь оскорбить чувства агностиков и верующих нехристиан, Британия отказалась от общественного празднования Рождества, теперь стыдливо называя его «Зимней встречей» или «Зимним праздником». Традиции старой доброй Англии дрогнули под натиском уклада прежних колоний и ассимилировались в них, породив новый культурный код Туманного Альбиона. Уже не христианский.

А чему удивляться, когда христиан в Лондоне теперь не большинство. Перепись населения Соединенного Королевства, проведенная, как и планировалось, в 2031 году, дала для кого-то обескураживающие, а кем-то, напротив, прогнозируемые результаты: в британской столице выросла численность всех религиозных сообществ, кроме христиан и иудеев. Доля христианского населения Лондона сократилась почти на десять процентов и теперь насчитывала всего 30,7 процента. Мусульманская община, напротив, по статистике, выросла за десятилетие почти на семь процентов, составив 21,9 процента. Однако с учетом нелегальных мигрантов и неполного охвата мусульман переписью некоторые эксперты осторожно оценивали исламскую умму в четверть проживающего населения Лондона. Но больше всех теперь в городе на Темзе проживало «нерелигиозных горожан», их доля достигла невероятных 32,2 процента.

Можно было бы подумать, что англичане стали менее набожными и впали в неденоминированный агностицизм, но статистика развеяла очарование подобного самообмана. Публикация итогов переписи, представивших публике этнический состав мегаполиса, прозвучала похоронным колоколом столице белой колониальной империи и оплоту англиканской веры: доля белых британцев не превышала отныне четверть населения!

Да! Выяснилось, что среди христианского населения Лондона более десяти процентов – азиаты, славяне, греки, ямайцы и даже выходцы с Африканского континента, а среди «нерелигиозных граждан» – около двенадцати процентов носителей исламской культуры. Таким образом, треть населения Лондона так или иначе была связана с исламской традицией, а четыре пятых были представителями национальных меньшинств. Точнее, «новых британцев». Так в преддверии последней переписи их стали официально именовать.

Однако даже в центре Лондона оставались еще потаенные места, где традиции ценились выше политкорректности. Здесь можно было послушать или даже спеть Jingle Bells, Joy To The World или Silent Night. Обнаружить в интерьере ресторана поздравление Merry Christmas и увенчанную Вифлеемской звездой рождественскую елку с фигурками пастухов, волхвов, ангелов и животных, согревавших Спасителя своим дыханием. Растрогаться, пустив сентиментальную слезу, от созерцания на подоконнике созданного руками приютских деток рождественского вертепа и положить для сироток в рождественский чулок подарок. Посмеяться над уродливыми рождественскими свитерами посетителей, а на само Рождество вкусить традиционный рождественский пирог, плам-пудинг, рождественскую индейку и много еще чего из традиционного британского меню без кебабов, бургеров и хот-догов.

Какое же это счастье – быть истинным англичанином в своей собственной стране! Однако, наученные горьким опытом, посетители подобных ресторанов не спешили делиться своим счастьем. Их круг был доверенным, если не сказать почти сектантским. Дыхание прежней Англии здесь казалось свежим и волнующим, но все визитеры прекрасно сознавали, что старые английские традиции в этом культурном гетто живы скорее в статусе ценного, но полулегального музейного экспоната, особо охраняемого от лишней огласки. Впрочем, все гнали эти скорбные мысли прочь. А как иначе?! Ведь здесь чтились даже повсеместно забытые традиции особого меню во время Адвента, предрождественского четырехнедельного периода.

Среди привычных обитателей закрытого для нежелательной публики ресторана, интерьером и кухней напоминающего знаменитый лондонский Rules на Мейден-лейн, выделялась эффектная леди лет около тридцати пяти. Она заказала послеобеденный чай с традиционным Sticky Toffee Pudding и, медленно поедая липкий ирисовый десерт с шариком ванильного мороженого, не сдерживала саркастической улыбки от одновременно потребляемой пищи духовной – передовицы The Times под названием «Новая Ялта. Великобритания не приглашена в клуб великих держав». Собственно, с таким названием читать статью – лишняя трата времени. Но леди считала себя исследователем фрустрирующих идентичностей и не могла себе отказать в ознакомлении с очередным клиническим случаем массового журналистского помешательства. Рядом лежала стопка уже прочитанных утренних газет Financial Times, Daily Telegraf, The Guardian с диагностированным комплексом уязвленной национальной полноценности на фоне пораженческих настроений и кликушества политиков и колумнистов.

Казалось, ничто не способно в этом контенте вызвать большую эмоцию, чем саркастическая улыбка. Но единственной газете, которую, по утверждению Яна Флеминга, читал сам Джеймс Бонд, это удалось. На глазах леди навернулись слезы умиления от патриотического идиотизма главного редактора The Times:

«Наши предки были нацией победителей, создавшей империю, над которой солнце никогда не заходило. Британское Содружество каких-то сто десять лет назад охватывало почти четверть суши Земли. Предыдущие поколения британцев оставили в качестве мирового наследия влиятельную британскую культуру с Шекспиром, Диккенсом, The Beatles и Rolling Stones. Английский язык стал мировым языком бизнеса, дипломатии и международной коммуникации представителей разных народов. Британская наука благодаря Ньютону, Дарвину, Фарадею, Резерфорду и Хокингу определила пути развития глобальных исследований. Британское право и парламентаризм стали путеводными маяками для судебных систем и законодателей всего цивилизованного человечества.

А каков же вклад современных британцев? Что останется после нас в свете последних политических событий? Представляется, что высшим достижением нашего поколения может оказаться грустная статья в „Британике“ о поколении национального позора.

Да, мы стали свидетелями и беспомощными соучастниками унижения Великобритании, умаления ее значения в послевоенном устройстве и обесценивания ее статуса в атлантическом сообществе. Америка, только что избравшая пророссийского президента Илона Маска, выплеснула атлантическую солидарность, словно помои, в выгребную яму мировой истории. Однако британская дипломатия должна вспомнить свои былые славные традиции... Дух Уинстона Черчилля требует сатисфакции!..»

– Доброе утро, Ева, – поздоровался джентльмен лет пятидесяти шести с седеющими висками, неожиданно прервав чтение на патетической ноте оды Британскому Содружеству. – Не напугал?

– Типичное мужское самомнение. Саймон, тебе ли не знать, что у женщин гораздо лучше, чем у мужчин, развито периферическое зрение. Да и твой модный парфюм от Clive Christian бежит впереди тебя, подобно духам Людовика Четырнадцатого, предупреждавшим двор о шествии короля по галереям Версаля.

Клайв склонился над Евой и по-дружески поцеловал ее в щечку.

– Такая редкость увидеть умную и красивую даму, читающую передовицы британских газет и при этом сохраняющую бодрость духа. Да еще в таком аутентичном английском интерьере.

– За эти годы мог бы и привыкнуть.

– Эмоция – такая роскошь, которую я могу себе позволить только с близкими мне людьми.

– Ох уж это британское позерство. Леопард не может изменить своих пятен^[54]. Чем больше реверансов, тем сложней задача?

– Вижу, ты уже осведомлена о позиции Даунинг-стрит по Ялтинской конференции, – констатировал Клайв, оценив, что Ева до его прихода ознакомилась с прессой, о чем свидетельствовали загнутые уголки газет – характерная привычка отмечать так интересующий ее материал.

– Позиция обиженных меня интересует только как социальная девиация.

– Не обиженных, а рассерженных.

Ева взяла стопку газет и издевательски протянула их Саймону:

– Это словоблудие способно напугать русских или изменить позицию американцев?

– Это изменит нашу стратегию.

– Полагаю, она останется прежней. Англичанка гадит.

– Не понял?

– Есть в русской политической традиции описание склонности Англии воевать чужими руками.

– Сколько лет тебя знаю, но всякий раз удивляюсь хирургической точности твоих формулировок. С того самого вечера в Одессе.

– Саймон! Умоляю, – попыталась Ева остановить набегающую волну чужих воспоминаний.

Но Клайв находился в прекрасном расположении духа, а значит, был непреклонно склонен к сентиментальным воспоминаниям.

– Ева, а ведь все начиналось в тот день вполне традиционно. С five o'clock tea в одесской гостинице с символическим названием...

Глава 31

Легенды гостиницы «Лондонская»

Украина, Одесса, гостиница «Лондонская», Приморский бульвар, 11,

2020 год

«Лондонская», – зачем-то вслух прочитал Нестор вывеску, прежде чем зайти в роскошное фойе отеля. Английский куратор вызвал к семнадцати часам.

Нестор прошел в лобби-бар, где Роберт, он же Саймон Клайв, в удовлетворенно-барственном настроении сидел в глубоком кресле и допивал свой послеобеденный чай. На серебряном подносе стоял серебряный сервиз, состоявший из чайника (в нем был заварен колониальный цейлонский чай), молочника и сахарницы, наполненной тростниковым сахаром. При въезде в гостиницу все это было истребовано англичанином в качестве необходимых атрибутов сервиса.

Клайв встретил собственного агента располагающей улыбкой и, не вставая, вальяжно указал молодому человеку на место напротив себя.

– Вы наверняка знаете, что в этой гостинице дважды останавливался знаменитый бельгийский мастер детективного жанра Жорж Сименон. – Находясь в благодушном настроении, Саймон часто обращался к Степану на «вы». – Его Мегре, конечно, уступает Шерлоку Холмсу, но по-своему мил и любопытен.

Подозванный кивком официант любезно налил горячего чая из серебряного чайника Клайву и Степану.

– Однако вы, Степан, даже не догадываетесь, что именно в этой гостинице русский националист и монархист, уроженец Киева Василий Шульгин, создав подпольную организацию, вербовал белых офицеров в Добровольческую армию Колчака, – восхищенно продолжил англичанин. – Шульгин нелегально работал здесь и при большевиках. В этом и есть смысл боевого служения – быть на виду, оставаясь невидимым. Тут нужен особый склад характера. Вам это должно быть близко и понятно.

Степан не очень понимал, для чего ему знать про какого-то русского монархиста и что ему должно быть близким, но предусмотрительно промолчал.

– Какая потрясающая личность и уникальная судьба. Вдумайтесь: ярый монархист, депутат трех созывов Государственной думы Российской империи принимает отречение из рук самого императора Николая Второго, между прочим, двоюродного брата нашего короля Георга Пятого. Позже Шульгин раскается в предательстве государя и, будучи деятельным активистом русской эмиграции, нелегально приедет в Советскую Россию для создания антисоветского подполья. Какая сила аристократического духа, какой авантюризм! Но, увы, операция «Трест» оказалась инспирированной провокацией ЧК. Это выяснится уже после того, как Шульгин вернется за границу и напишет пропагандистскую книгу, столь нужную Советам и Дзержинскому. Умный политик так до конца жизни и не поверит, что все «подпольщики», с кем он встречался в Советской России, были чекистами. Отдаю должное русской контрразведке.

Клайв приостановил свой монолог, с удовольствием отпил из чашки, но, внезапно о чем-то вспомнив, погрустнел:

– Во время пятилетней операции «Трест» ЧК удалось выманить и захватить нашего легендарного разведчика Синди Рейли. Рейли был гений, но русские смогли его обыграть. Тюремные дневники Рейли были обнаружены и опубликованы только после распада Советов. Кстати, вы любите фильмы о Джеймсе Бонде?

– Экшен мне нравится. Круто снято.

– Рейли был одесситом и одним из прототипов литературного Джеймса Бонда.

– Странно. Но Джеймса Бонда русские не хлопнули.

Клайву бестактность агента не понравилась, но реагировать на подобное замечание украинца он счел ниже британского достоинства.

– Жертвой ЧК стал еще один работавший с британской разведкой русский эмигрант, организатор антисоветского подполья Борис Савинков. Вам не интересно?

– Про Савинкова я видел какой-то фильм. Он вроде был террористом.

– Банальное пропагандистское клише для оболганного политика, революционера и писателя. Британия таких умеет ценить и... использовать на службе британской Короне. Кстати, Савинков лично встречался с нашим премьер-министром Дэвидом Ллойд-Джорджем, оружием и финансово поддержавшим военную интервенцию против Советов. С Черчиллем он тоже встречался. Запомни, Степан: Англия всегда там, где можно ослабить Россию. Но вернемся к Шульгину. Дискредитированный чекистами, этот романтик и пропагандист, идеолог и организатор подполья, любящий и ненавидящий Россию, отошел от дел. Он приветствует аншлюс Австрии с Германией, сравнивая его с присоединением Гетманщины Богдана Хмельницкого к Московскому царству. Каковы параллели, а?

Клайв отпил еще немного чаю и вернулся к рассказу о поразившей его судьбе русского эмигранта:

– А в конце Второй мировой войны Шульгин был арестован в Югославии. Он мог уехать, но отказался. Русское чистоплюйство. Дальше следствие. Суд. Приговор – двадцать пять лет «за антисоветскую деятельность». Затем двенадцать лет тюрьмы. Амнистия после смерти Сталина. Приглашение в качестве гостя на двадцать пятый съезд КПСС. Его хотели сделать живым обличителем старой царской России и пропагандистом советской власти. Для этого был снят потрясающий документальный фильм «Перед судом истории», который КГБ задумывал как агитку. Но получилось все наоборот. Я дважды смотрел этот фильм. Благородный крепкий русский старик с прямой осанкой и палочкой, осколок великой империи, всех тихо и невозмутимо переиграл. В нем чувствовались мощь ушедшей эпохи и чистота крови. А было ему тогда восемьдесят шесть лет! Шульгин пережил всех своих современников, соратников, тюремщиков и друзей, и скончался, когда ему было девяносто восемь лет. Жизнь – лучший драматург.

Саймон достал из кармана пиджака записную книжку с закладкой и открыл ее:

– Послушай. Это посвящение Шульгину от русского поэта Игоря Северянина, умершего в эмиграции.

Саймон закрыл глаза и восхищенно спросил:

– Каково?

Степан не нашел ничего иного, кроме как согласиться:

– Добре.

Посмотрев с искренним презрением на агента, недопонимающего смысла разговора, Клайв разочарованно вздохнул и захлопнул записную книжку:

– Кстати, о Дон Кихоте. Насколько я понял, гала-концерт русского балета отменен. «Дон Кихот» Минкуса будем смотреть в Большом театре.

Здесь Степан решил не ударить в грязь лицом и проявить свои школьные познания:

– Минкус? А разве «Дон Кихота» написал не Сервантес?

Клайв расхохотался:

– Людвиг Минкус – это композитор, мой друг. Кстати, австрийский еврей, написавший свои лучшие произведения – «Дон Кихот» и «Баядерка» – именно в России...

Англичанин небрежно бросил чаевые на серебряный поднос, нехотя встал с кресла и продолжил просветительскую беседу в движении, направляясь к выходу из гостиницы:

– А хореографом был другой знаменитый иммигрант – Мариус Петипа. Россия всегда умела увлечь иностранца. Но не поддавайтесь обаянию русской культуры. Ее влияние чрезвычайно опасное: не все способны перед ним устоять. Британцы могут.

Клайв и Степан вышли на Приморский бульвар. Одесский театр оперы и балета был рядом, но спектакль на сегодня был отменен. Чтобы вечер не оказался испорчен, нужно было как-то развлечь куратора. И тут Степана озарило – он вспомнил про творческий вечер молодой поэтессы Евы Домбровской, к которой был неравнодушен и которой безуспешно домогался:

– Может, тогда в литературный клуб, на вечер поэзии? Раз уж вы ею интересуетесь.

В этот момент по Приморскому бульвару, поднимая клубы пыли, промчался старенький автомобиль, обдав стоявших выхлопными газами. Клайв аллергически чихнул, утер невольно выступившую слезу и родил литературную ассоциацию:

– «Я жил тогда в Одессе пыльной...» Поехали, раз нет альтернативы.

Глава 32

Ева и Клайв

Скучающий Клайв рассеянно поглядывал на окружающих. Публика в литературном антикафе «Зеленая лампа» состояла преимущественно из молодежи и мужчин лет сорока – сорока пяти.

Степан наклонился к Клайву:

– Как вас здесь представлять?

Саймон достал и протянул ему визитную карточку, на которой было написано:

Не поворачивая головы, куратор вполголоса добавил скупые подробности своей легенды:

– В Одессе я инспектирую работу местного отделения совета.

В этот момент очень кстати завершилось выступление занудного поэта, чье творчество откликалось в сердцах только его одесской мамы и двух прыщавых девиц. На сцену, как на гору Синай, вознесся ведущий вечера, он же хозяин клуба Семен Блавацкий. Со значением посмотрев на Степана, он объявил выступление Евы:

– Звезда одесской поэзии, умница и чаровница, похитительница сердец и властительница дум, лингвист и культуролог Ева Домбровская!

Клайв поднял брови и скептически улыбнулся. Подобное представление напоминало провинциальный балаган.

Уловив настроение куратора, Степан подобострастно кивнул Клайву и произнес неопределенно, но многообещающе:

– Сейчас...

На сцене появилась хрупкая, невысокого роста очаровательная девушка с вьющимися кудрявыми волосами, французскими скулами и носом с милой горбинкой. Ее внешняя красота, однако, не могла затмить ум и внутреннюю свободу, которую несло в себе это вольное двадцатитрехлетнее дитя Одессы, год назад окончившее местный университет и с ходу защитившее кандидатскую диссертацию по психолингвистике.

Настроение Клайва стало меняться.

– Семочка, после такого пролога сложно соответствовать. Ведь в женщине, как и в поэзии, за легкомысленными формами скрывается порой серьезное содержание, – сказала Ева.

Зал отреагировал смехом.

– Начну из цикла иронических миниатюр.

Аудитория поддержала ее аплодисментами.

Зрители зааплодировали вновь. Раздались крики «Браво!», «Ева, ты лучшая!». Стало ясно, что эта публика для поэтессы своя.

Клайв утратил безразличный вид и, прищурившись, с нарастающим интересом наблюдал за сценой.

Сложно было понять, заинтересовала Клайва поэзия или в большей степени поэтесса, но он начал аплодировать под одобрительное кивание Степана.

– Это почти по-английски тонко, – отметил куратор. – Если я все правильно понял.

Спустя полтора часа насыщенной поэтической программы зрители стали расходиться или группироваться вокруг столиков по интересам. Кто-то из посетителей клуба продолжал снимать сторис и селфи на фоне Евы, общающейся с почитателями. Клайв с приветливой улыбкой подошел к сцене, на которой Ева подписывала свой поэтический сборник последним из поклонников.

Англичанин на ходу, не отрывая взгляда от поэтессы, забрал из рук Степана букет цветов, приготовленный для Евы, и с легким галантным поклоном обратился к девушке:

– Своей красотой, умом и талантом вы сделали мне вечер. Кажется, так говорят в Одессе?

– Умеете быть убедительным. Мы ведь не знакомы?

– Саймон Клайв...

Степан влез в поле зрения Евы и зачитал визитку Клайва:

– Приглашенный советник исполнительного директора Британского совета.

– А с этого вечера, – добавил Саймон, – еще и ваш поклонник.

Ева снисходительно улыбнулась и ответила любезностью:

– У вас отменный вкус.

– Тогда позвольте на правах нового почитателя вашего таланта пригласить поужинать?

– На правах почитаемой особы предлагаю совместить приятное с полезным.

– Звучит интригующе, – отреагировал Саймон.

– Вы играете в шахматы?

После секундного замешательства англичанин отреагировал:

– М-да... Сейчас даже не понял, что испытываю больше – удивление или разочарование.

– Соль жизни в сочетании несочетаемого, – утешила англичанина Ева.

* * *

В ресторане царила полутьма. За столом, на котором стояли свечи, два бокала вина и легкая сырная закуска, сидели двое – Ева и Саймон. Степан был дальновидно и неделикатно отсажен куратором за другой стол. Наконец принесли шахматную доску, которую Клайв как джентльмен развернул белыми фигурами к Еве, приглашая ее ходить первой.

– Не вижу оснований для отказа.

Ева взяла бокал красного вина, сделала глоток, поставила его у доски, посмотрела с прищуром на Клайва и сделала ход пешкой:

– Пешка на эс-четыре.

Клайв покачал головой и несколько дидактично прокомментировал:

– Неожиданно. Такой дебют обычно называют английским началом. Это сложный дебют для белых.

Англичанин пошел пешкой на d5, взял бокал вина, но Ева сделала следующий ход раньше, чем он успел отпить.

Последовало еще несколько ходов соперников, прежде чем Ева, обескураживающе улыбаясь, ответила:

– Ну вот. Теперь мы перешли от английского начала к славянской защите. Но это не панацея от поражения.

Клайв, разглядывая позицию, задумчиво произнес:

– Вот опять. Восхищаться вами или опасаться?

– Просто не проиграть, – ответила ему Домбровская.

Клайв изучающе посмотрел на Еву, потом на доску, скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и минут на десять задумался над очередным ходом. Бокал так и не тронутого им вина сиротливо стоял без внимания.

– Для разрядки возникшей англо-славянской напряженности на доске и усложнения соревновательной задачи не посостязаться ли нам в знании русской поэзии?

– Нечестная игра. Я не могу знать русскую поэзию наравне с профессиональным русским поэтом... Или украинским?

Ева улыбнулась откровенной провокации:

– В мире нет такой профессии – поэт. А национальность у всех в Одессе одна – одессит.

– Это многое объясняет, – заметил Клайв, – но не делает мои шансы выше в поэтическом батле.

Домбровская с иронией в серых глазах согласилась:

– Согласна. Недальновидно ставить мужчину в затруднительное положение. – И перешла на английский язык: – We will read world poetry in English. One begins the line, the second must continue^[58]. В шахматах первый ход был мой. В поэзии начинать вам.

– Это не уравняет наши шансы, а даст мне преимущество. Впрочем, с благодарностью приму ваше предложение.

Клайв сделал наконец очередной ход и начал параллельную шахматной игре поэтическую битву:

Англичанин вопросительно посмотрел на Еву, которая сделала свой ход и... спокойно продолжила строфу:

Пока игроки были заняты соревнованием двух эго, Степан злобно поглядывал на них со стороны. Он только что опрокинул четвертую рюмку горилки, закусив ее огурчиком крепкого посола и тонким ломтиком холодного прозрачного сала.

– Походу, Евы мне уже не видать. Ну хоть клуб Блавацкого достанется...

Степан тряхнул головой и вытер губы рукой.

Прошло минут сорок, и Клайв уже пожимал руку Еве над шахматной доской:

– Вы обыграли меня в поэтическом соревновании, но зевнули слона в почти выигранном вами эндшпиле.

Домбровская ответила с немного усталым видом уверенного в себе философа:

– Утратила бдительность – и вот результат...

– Возможно, я параноик, – не соглашался Клайв, – но уверен, что вы зевнули намеренно.

– Не забывайте, до шахмат у меня был напряженный творческий вечер.

Клайв очарованно смотрел на Еву:

– Как такое забыть. Будь я помоложе, свободен от обязательств и с другой профессией, я бы непременно влюбился в вас.

– О, слишком много условий для успеха.

Клайв понимающе улыбнулся, взял бокал со стола и галантным жестом предложил Еве выйти на балкон с видом на ночное Черное море.

– Вы здесь с вашими талантами скисните, – начал англичанин, когда они с Евой оказались на балконе и он прикрыл дверь в ресторан. – Ну не со Степаном же вам судьбу связать.

– Упаси Бог.

– Вот. Вы должны быть знаменитой, популярной. У меня для вас найдется интересная и масштабная работа. По миру поездите, книги издадите на разных языках.

– Неужели предлагаете поработать в British Council? – насмешливо поинтересовалась поэтесса.

– А почему бы и нет? Здесь вы закиснете. В этом провинциальном портовом городке.

Ева ответила резко:

– Одесса вам не провинция. Этот город вдохновлял многих великих поэтов.

– Любопытно. А я знаю только Пушкина. Кто же еще писал об Одессе?

– Многие. Пушкин, Бальмонт, Маяковский и даже Высоцкий – они все любили Одессу. Но сейчас мне близок Пастернак:

– Трогательно. Какой надрыв. В русской поэзии всегда эмоция преобладает над разумом.

Домбровская, глядя на море, согласилась:

– Именно так, мой генерал.

– Почему генерал? – удивился Саймон.

– Вам неприятно?

– Почему же? Мне льстит. И все-таки почему генерал?

Ева повернулась к Клайву и внимательно посмотрела ему в глаза:

– Ну а как? Все мы начитанные люди. Британский совет, как известно, часто выступает прикрытием разведки. Приехали вы на консульской машине, а консул уж всяко выше вашего формального статуса аудитора совета. Степан вокруг вас скачет и лижет до гланд, аж скулы сводит, ну и кто вы после этого?

– Да, с машиной это прокол. А еще что говорит обо мне как о человеке подобной репутации?

– Выправка, ум и щедрое предложение головокружительной международной карьеры, которую редко кто может гарантировать.

– Я, конечно, не генерал, но спасибо за аванс. Раз всем все понятно, я одобряю ваш выбор.

– А я его не сделала, – резко ответила Домбровская.

– Вы игрок и авантюрист, Ева. Здесь вас ждут домогательства Степана и провинциальная... – Саймон тут же осекся под грозным взором девушки, – извините, одесская сцена. А со мной из вас может получиться вторая Мата Хари.

– Вы предлагаете мне участь казненной проститутки? Увольте. Кроме того, я не люблю танцевать и избирательна в отношениях с мужчинами.

Клайв зааплодировал:

– Браво! Вы прекрасно ведете переговоры. Как там у вас?

Ева усмехнулась, развернулась и, уходя с балкона, как бы невзначай попросила:

– Саймон, раз уж вы действительно оказались большой шишкой, поручите Степану отстать от Блавацкого и его клуба. И да. Я вам никакого согласия еще не давала.

– Конечно. Я не спешу, – согласился Саймон, уже уверенный в успешности вербовки нового агента.

– Степан, – властно обратился англичанин к неустойчиво вскочившему Степану...

* * *

Лондон, ресторан The Hunter's Dream,

декабрь 2033 года

Домбровская, доедая последний кусочек пудинга в светлой лужице растаявшего ванильного мороженого, не удержалась от вопроса:

– Саймон, ты же меня пригласил не для воспоминаний.

Клайв налил себе кофе и согласился с предположением:

– Нет, конечно, милый друг. Ты нужна мне в большой игре. Очень увлекательной и масштабной.

– Заинтригована.

– И тебе опять придется попутешествовать.

– Вот здесь не удивил.

Глава 33

Отнюдь

США, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет,

29 декабря 2033 года, четверг

В Овальном кабинете царила атмосфера напряженной интеллектуальной работы. Маск сидел с иксбуком за президентским столом, а министры и советники расселись на диванах и в креслах. Обсуждались будущие переговоры с русскими и БРИКС.

Госсекретарь Джордж Джулиани докладывал по международной ситуации. На голографическую панель были выведены показатели экономии бюджета от сокращения военных баз, постоянно растущая цифра госдолга, прогнозные данные по списанию части госдолга США после переговоров с БРИКС. Эти же цифры синхронно отображались в иксбуках каждого члена команды президента.

– ...таким образом, – продолжал госсекретарь, – мы пакетно обменяем почти двукратное сокращение числа наших военных баз в зоне интересов Китая и русских на реструктуризацию двадцати процентов госдолга.

Министра обороны на этих словах передернуло, он хотел было возразить, но Маск опередил его возражения, перечеркнув в воздухе пальцем цифру 20 процентов и начертав 40 процентов.

– Торгуйтесь, нам нужна лучшая сделка...

Глава Пентагона явно имел что сказать, но именно в этот момент к Маску подошла Синди и показала от руки написанное сообщение.

Президент кивнул, жестом остановил госсекретаря и снял проводную телефонную трубку:

– Соедините. Я жду.

– Кто это? – тихо спросил госсекретарь у Синди.

Но та неожиданно заговорщически подмигнула и молча кивнула на Маска: дескать, сейчас из разговора сам узнаешь.

Маск внезапно расплылся в улыбке и произнес:

– Да, господин Путин!

Россия, резиденция Путина,

декабрь 2033 года, ночь

В кабинете с массивными дубовыми панелями и теплым светом от горящего камина за рабочим столом сидел Владимир Владимирович Путин. За его спиной на стене висела карта мира, сильно изменившаяся с 2022 года. А за окном была яснолунная сочинская ночь.

– Илон, я рад тебя лично поздравить с избранием в качестве нового президента США и высказать надежду, что отношения между Россией и Америкой существенно улучшатся. Не секрет, что ты любишь русскую культуру, изучал советскую космонавтику, тесно сотрудничал с нашими корпорациями. Коллеги из «Роскосмоса» и «Росатома» мне рассказывали о совместных планах по освоению Марса. Активно движется работа по плазменному двигателю на ядерном реакторе.

– Да, господин Путин. У нас здесь хорошая динамика. Мы близки к цели.

– Слышал, что у тебя обнаружились русские корни.

– Я тоже слышал. Журналистские расследования и полулегальные генетические тесты. Но буду рад, если это правда. В детстве я любил читать фантастические романы. А еще русские сказки. Там такой богатый полет фантазии! Беспилотная самоходная печь, скатерть-самобранка, ступа Бабы-яги и ковер-самолет вертикального взлета, бессмертный Кощей, молодильные яблоки... Детское чтение сформировало во мне инженера.

По теплу, разлившемуся в голосе американского президента, Владимир Владимирович понял, что Маск по-детски улыбается.

– Все наши взрослые успехи родом из детства. Теперь ты – президент США. Вот что значит хорошее воспитание и вкус, основанные на традиционных ценностях. Любить русское – это хороший вкус. Дружить с Россией – дальновидный выбор.

– Согласен, господин Путин. Именно так.

– С удовольствием наблюдал за твоей успешной предвыборной кампанией, и Россия, как всегда, ни во что не вмешивалась.

– Я это заметил.

– Хотя Демпартия и в этот раз пыталась доказать обратное, – напомнил Владимир Владимирович Маску о напряженной предвыборной борьбе. – Впрочем, как и в прошлые разы, безуспешно.

– Господин Путин, спасибо за поддержку. Уверен, мы достигнем взаимовыгодной сделки в экономике, ядерном сдерживании и развитии искусственного интеллекта.

– Да, конечно. Теперь серьезно.

– А до этого вы шутили?

– Ну, добрая шутка дружбы не рушит. А русские всегда шутят по-доброму... Тебе позвонит президент России, есть конструктивные предложения. Как говорится, по широкому спектру вопросов.

– Спасибо, Владимир Владимирович.

– И еще. Позволь дать совет опытного политика.

– Да?

– Держи врагов близко.

Маск нахмурился и тут только заметил, что все присутствующие напряженно наблюдают за ходом разговора.

– Вы меня... пугаете, господин Путин.

Сидящие в Овальном кабинете тревожно переглянулись. Синди пожала плечами. Госсекретарь и глава администрации обеспокоенно покачали головами. В хорошем расположении духа казался только министр обороны: американские военные умеют монетизировать страхи политиков.

– Отнюдь, – ответил Владимир Владимирович. – Есть уникальный исторический шанс сделать наши страны стратегическими партнерами. Договориться о зонах совместных интересов, включая дальний космос. Решить ваши проблемы в обмен на безопасность нового миропорядка. Трамп хотел стратегического альянса, но ему не дали этого сделать в полной мере. Постарайся, чтобы никто не смог этому помешать сейчас. А мешать будут.

Разговор был окончен.

Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет

Маск в задумчивости положил трубку и, кажется, на пару минут забыл об участниках совещания.

Собравшиеся с нетерпением ожидали информации об итогах разговора с Путиным. Министр обороны Сэм Кенингем не выдержал первым:

– Господин президент, он вам угрожал?

Не выходя из задумчивого состояния, Маск ответил странным русским словом:

– Отнюдь.

Министр обороны с недоумением посмотрел на шефа, затем на коллег по Белому дому.

Заметив наконец общее смущение присутствующих, президент ответил по-английски:

– Нет. Не угрожал.

Тогда к разговору подключился министр финансов, жаждавший прояснить перспективы переговорного процесса:

– А долги? По ним мы сможем достичь компромисса?

Маск посмотрел на министра финансов долгим тяжелым взглядом:

– Путин слов на ветер не бросает.

– Не забудет? – легкомысленно спросила Синди и тут же получила ироничный ответ:

– Синди, я понимаю, что вы работали стажером в администрации Байдена, у вас профдеформация и сформировавшийся стереотип в отношении русских. Но... – Маск отчетливо и весомо произнес каждое слово, – этот человек никогда ничего не забывает...

Глава 34

Как русский миллиардер поможет возрождению американской мечты

США, Вашингтон, частный загородный дом,

30 декабря 2033 года, пятница, поздний вечер

В огромном полутемном холле частного загородного дома на кожаных диванах и в креслах вокруг столиков с напитками и закусками сидели члены новой администрации Белого дома. Украшенная белыми игрушками и республиканской символикой елка, развешанные по всему холлу гирлянды в цвета партии, большая надпись Happy New Year, мягкий свет от горящих свечей создавали атмосферу праздника, ведь все собрались, чтобы поздравить друг друга в преддверии наступающего Нового года.

В качестве корпоративного подарка на столике у елки каждого ожидала новая модель иксбука, а лично от президента – сертификат туристической поездки на Марс. Правда, через четыре года. Пламя свечей, легкая музыка, за окнами – прекрасный вид на темную речную гладь Потомака, отражающую холодный свет луны.

Идиллию всеобщего умиротворения и отстраненности от служебной маеты нарушил министр обороны, выпивший больше своей обычной меры:

– Отнюд! – произнес он неизвестное ему русское слово, явно передразнивая Маска. – Наш президент общается с русскими, он говорит по-русски... Он даже не отрицает, что он русский!

Кенингем явно намекал на активно распространяемые в соцсетях вирусные материалы о якобы русском происхождении дальних предков Илона.

Госсекретарь Джулиани раздраженно отреагировал на этот демарш:

– Сэм, во-первых, не стоит верить всем фейкам от Демпартии. А во-вторых, даже если бы президент был русским, что такого? У нас был президент-афроамериканец, президент-немец, президенты-голландцы...

Сидни поддержала мысль госсекретаря:

– Верно, Джордж! У нас был президент-актер, президент с деменцией... Даже сыновья президентов у нас становились президентами.

– Но никогда в Америке не было президента-русского! – отрезал глава Пентагона. – Мы должны выступить с опровержением!

Из тени вышел министр национальной безопасности Дэвид Чертофф – высокий человек с худощавым умным лицом, гладко выбритым черепом и быстрыми глазами:

– Господа, давайте все успокоимся.

Однако Сэма было не остановить:

– Дэвид, какое, к чертям, спокойствие?! Наш президент говорит по телефону с Путиным так, словно тот – его босс!

Игнорируя этот неделикатный выпад, Дэвид продолжил тему президентов всех рас, мастей и профессий:

– Сэм, русское происхождение Маска прекрасно работает на возрождение американской мечты.

Кенингем удивленно развел руками, ожидая аргументации парадоксально прозвучавшего для него тезиса.

– Президентом Америки могут стать не только дети президента, афроамериканец, женщина или старый склеротик, но и русский миллиардер, верно? Если, конечно, президента признают русским.

– Звучит красиво, – проворчал Кенингем, – но выглядит как полная капитуляция. И перед кем?! Перед Путиным. Что ж это за страна такая тефлоновая – ни санкции, ни войны ее не берут. Где у них кнопка?

– Какая кнопка? – включился в международную повестку госсекретарь, оторвавшись от хрустального стакана со скотчем.

– Которая отключит всю эту гребаную Россию!

– Сэм, – Дэвид сел напротив Кенингема и положил руку ему на плечо, – мы все в команде Илона, и тут нет равнодушных. Отложим якобы русское происхождение президента. Меня, потомка еврейского переселенца из Российской империи, это не беспокоит. Но меня беспокоят жесткие предложения президента по ФРС, как тебя – по разоружению, а Джорджа – по предстоящему переговорному досье с русскими и китайцами.

– И? – Главу Пентагона интересовало, к чему же клонит Чертофф.

– Давайте думать, как нам помочь Илону принять мудрые решения. В интересах всех американцев.

– Включая нас, – добавил Джордж.

– И тех, кто стоит за нами, – завершил фразу Дэвид.

Глава 35

Новый год на даче Ратниковых

Россия, Подмосковье, дача Ратниковых,

31 декабря 2033 года

Уже давно стемнело, полная луна и свет на дачных участках освещали притихшую в преддверии Нового года землю, а Кирилл по-прежнему шумно и задорно играл с Катей в снежки среди построенных ими снежных укреплений. Шел третий час их прогулки и беспечного хулиганства, но отцовская совесть требовала длительной компенсации за долгое отсутствие в жизни дочери. Оба были продрогшие и промокшие, но безумно счастливые.

Вдруг на мгновение Кириллу показалось, что в снежки он играет не с Катей, а с Верой. Те же плавные движения, та же гибкая фигура, тот же заливистый девичий смех. Ратников остановился, и тут же в лицо ему прилетел снежок, пущенный ловкой рукой дочки.

– Пап, извини! – Подскочившая со сноровкой лани Катя стала заботливо вытирать мокрое от снега лицо отца внутренней стороной запястья.

Но Кирилла это только растрогало и развеселило: лет восемнадцать назад точно так же Вера залепила ему снежком в глаз.

– Пахóм – вся рожа в ком! Все путем, Катюш! Нечего зевать!

Катя обхватила руками отца и поцеловала ярко-красными губами в горевший от снега лоб. Ратников обнял дочь, прижал к груди, и на него вновь нахлынули воспоминания о его жизни с Верой.

– Отцы и дети! – раздался с дачной веранды строгий голос Анны Сергеевны. – Уже третий час бегаете! Скоро Новый год, а елка не наряжена! Ну-ка, марш в дом! Скоро Вепревы приедут!

Кирилл, заговорщицки подмигнув дочке, командным голосом ответил:

– Так точно, Анна Сергеевна! Разрешите выполнять?

– Разрешаю!

– Пойдем, дочь, елку наряжать.

– Кто быстрей? – скороговоркой проговорила Катя и первая рванула с места.

– Ах ты, егоза!.. – крикнул вдогонку дочери Кирилл и со смехом побежал за ней.

В тепле натопленного дома лица Кати и Кирилла совсем раскраснелись, а образовавшаяся шишка на лбу у Ратникова дала новые поводы для зубоскальства и самоиронии. Веселье царило в доме Ратниковых пуще прежнего. Повесив сушить мокрую верхнюю одежду, отец с дочкой принялись наряжать живую елку: Кирилл держал коробку с новыми игрушками, а Катя их развешивала.

– Игрушки просто прелесть!

– Клинские. Кстати, первые отечественные стеклянные игрушки появились в девятнадцатом веке именно в Клину.

– А давай еще старые игрушки развесим?

– Любой каприз, моя принцесса! – ответил Ратников и достал с антресолей пыльную коробку. – Держи!

Катя, покопавшись, выбрала две мягкие фигурки принца и принцессы:

– Вот эту милую парочку мы с мамой купили на елочном базаре. – Она бережно повесила игрушки на елку. – Правда, эпичные?

– Угу! Кстати, мама твоя любила это слово.

– А я у нее и позаимствовала.

– Ты вообще на нее очень похожа. Такая же умница, заботница, красавица.

Катя, сознательно картавя и пародируя героя Игоря Дмитриева из старого советского фильма «Гений Сильва», забавно задрала носик и произнесла^[60]:

– Главное в человеке – это порода!

– Гены не скроешь! – улыбнулся Кирилл.

Катя продолжала украшать елку.

– Ты что-то загрустила, Катюш?

– Да так. Вспомнила, как мы с мамой к тебе приходили.

– Унылое зрелище. Лежит такой усатый-бородатый.

– Нет, мама же веселая была. Она придумала читать тебе по ролям рассказы Чехова. Или стихи. Мы с ней читали. Ты слышал?

– Знаешь, мне снился сон, где мы вместе. И читаем почему-то Есенина.

– Да, да! Точно! Мы это читали! «Дорогая, сядем рядом, поглядим в глаза друг другу...»

– «Я хочу под кротким взглядом слушать чувственную вьюгу...» Придумщицы!

– Мы читали, а ты молчал. Один раз слеза у тебя из глаза потекла, мама не выдержала, разрыдалась. Успокоиться долго не могла. Но это она уже болела. Слабенькая совсем стала. Нервная. После химиотерапии. А так она никогда при мне не плакала. Говорила, что жена офицера – сама как офицер.

Кирилла накрыла очередная волна отцовской нежности, он обнял Катю одной рукой и поцеловал дочку в макушку:

– Сокровище ты мое!

Катя моргнула влажными глазами, выдохнула ком из горла и взяла очередную игрушку из старой коробки:

– А я помню, как эту игрушку дедушка Женя привез, когда мне было шесть лет.

– Надо же, какая цепкая у тебя память.

– А потом дедушка Женя пропал без вести. Бабушка Аня переживала, но держалась. Говорила, что дедушка жив. Что чувствует, что жив. И когда дедушка Паша орден Мужества принес, она отказалась его брать. Потому что посмертно. Сказала: вот Женька придет, сам и получит.

Стремительно вошедшая в комнату Анна Сергеевна, уже принарядившаяся, в новогоднем платье, но еще в переднике, принесла селедку под шубой и оливье. Услышав последнюю фразу внучки, она подтвердила:

– А я и сейчас то же самое скажу.

Катя подбежала и обняла бабушку:

– Бабушка!

– Мам, одиннадцать лет прошло.

Но Анна Сергеевна, обнимая внучку освободившимися от салатов натруженными руками, была, тем не менее, непреклонна:

– Одиннадцать лет, десять месяцев и восемь дней. Для меня он жив. Как раньше говорили: года не увечье, было бы туловище человечье. Тебя же дождалась!

– Конечно, мам, – смиренно согласился Кирилл, не в силах противоречить матери. – Горе тем, кто убивает надежду. Это всегда двойное убийство.

Анна Сергеевна не терпела лени, уныния и грусти. Считала все это смертными грехами и, словно экзорцист, изгоняла подобные пороки из близких ей людей.

– А ну-ка, не грустить! – захлопала Анна Сергеевна в ладоши, поторапливая сына и внучку. – Новый год на носу, а вы тут развели нюни-сопли! Завершаем дизайнерские работы на дереве – и к столу!

Бабушка отвесила легкий мотивирующий подзатыльник внучке и стремительно исчезла в кухне, откуда исходили соблазнительные ароматы свежеприготовленной фаршированной щуки, жаркого из говядины с картошкой и грибами в горшочках.

– Все! Команда от старшего – не грустить! Полчаса до Нового года, вешаем гирлянду – и за стол!

На этих словах дверь отворилась, и с мороза в дом ввалились раскрасневшийся Павел Андреевич Вепрев с супругой Ингой Игоревной. Вепрев был одет Дедом Морозом, с мешком подарков за спиной, а Инга Игоревна была во всем секулярном, то есть в обычной песцовой шубе.

– Где тут моя Снегурочка? Где моя внученька? – зычным командным голосом Деда Мороза гаркнул Павел Андреевич.

Катя быстро сориентировалась и голосом Настеньки из «Морозко», присев у елочки, ответила:

– Здесь, батюшка Морозушко, здесь!

– Тепло ли тебе, девица, тепло ли, красавица? – театрально вопрошал Вепрев, заходя в гостиную и степенно подходя к внучке.

– Тепло, дедушка, тепло! – отвечала Катенька.

– А я тебе гостинцы принес! И обновку, и книги полезные.

Вышедшая на шум Анна Сергеевна, неодобрительно посмотрев на мокрые следы от валенок Вепрева, по-своему подыграла домашней пьесе:

– Спасибо, Дед Мороз, что снегу в дом нанес.

– Не горюй, хозяюшка, – умиротворяюще ответствовал Дед Мороз, – следы высохнут, а гостинцы останутся! Вот и тебе подарочек!

Анна Сергеевна посмотрела на протянутый ей сертификат и примирительно кивнула:

– Давно мечтала о новой швейной машинке.

– А еще мандарины!

Ратникова обнялась с Ингой, второй супругой Вепрева (первая умерла еще четырнадцать лет назад), и нанесла ответный удар гостям:

– Кто с мандаринами к нам придет, тот от наших салатов и погибнет! Инга, бери своего деда – и за стол. А то через пять минут обращение президента и куранты!

Вепрев, с досадой махнув рукой, пошел снимать наряд Деда Мороза, чтобы уже через пару минут, отмытым от грима, вернуться за стол, где все уже заняли места в ожидании нового, 2034 года.

После поздравления президента и боя курантов под звон фужеров с шампанским Анна Сергеевна по-хозяйски гостеприимно уступила Вепреву право первого тоста:

– Паш, на правах Деда Мороза и старейшины нашего тейпа скажи тост.

Вепрев спорить не стал:

– В России нужно жить долго. Я рад, что моей жизни хватило увидеть страну и в горести, и в радости, и в славе, и в силе. Пусть следующий год будет для всех нас, а особенно для Кирилла, Катюши...

– И Жени, – тихо, но твердо добавила Анна Сергеевна.

– ...и всех нас, – вздохнув, не стал возражать Павел Андреевич, – добрым, мирным и счастливым!..

Глава 36

Per Ardua

США, пригород Вашингтона, дом Макинтайра,

31 декабря 2033 года, около 17 часов

Министр обороны Сэм Кенингем с семьей был приглашен в канун Нового года в гости к сенатору Теду Макинтайру, главе сенатского комитета по вооруженным силам. Это ведь так естественно – наладить личные доверительные отношения между главой Пентагона и главой комитета, выделяющего Пентагону деньги. Оба джентльмена сидели в удобных креслах у камина, наблюдая через приоткрытую кабинетную дверь, как в гостиной увлеченно и самозабвенно общаются их жены и дети.

Просторный домашний кабинет сенатора был залит теплым светом предзакатного солнца. Викторианская обстановка неожиданно гармонировала с приметами современной эпохи – цифровизором и миром «умных вещей», что, впрочем, не мешало ей доминировать в интерьере. На стенах были развешены портреты знатных шотландских предков в массивных дубовых рамах, исторические гравюры, схема родового замка, иллюстрации из книги Джеймса Логана «Кланы шотландского нагорья», иллюстрированной Макианом, девиз клана Макинтайров Per Ardua («Через трудности») и родовой герб. На комоде стояли семейные фотографии, в том числе фотографии Теда в килте и традиционной шотландской одежде клана Макинтайров. Над мраморным камином висел рождественский венок из хвои, а на самом камине стояли горевшие свечи.

Единственное, что диссонировало с невозмутимой атмосферой предпраздничного благодушия и праздности, – тревожный, а порой и драматичный контент на экране цифровизора. Этот диссонанс заставил Кенингема встать из кресла и подойти к экрану, на котором в этот момент появилась гигантская пробка из белых замерзших фур.

– В Америке конец года ознаменовался энергетическим кризисом и чудовищными ценами на энергоносители, – бесстрастно комментировала ведущая новостного блока уже давно привычные для Америки процессы. – Ряд крупных американских городов погрузился во мрак.

На этих словах возникла картина объятых тьмой мегаполисов, улицы которых освещались проблесковыми маячками полицейских автомобилей да горящими покрышками машин.

– Крупные торговые сети и бензоколонки закрываются, поскольку не могут обеспечить безопасность сотрудников и товаров. Происходят уличные столкновения с полицией, – так прокомментировала ведущая кадры массовых погромов мародерами торговых центров, некогда благополучных районов, а также перестрелки уличных банд с полицией. – Губернаторы штатов Огайо, Иллинойс, Мичиган, Теннесси и Кентукки уже обратились ко вновь избранному президенту за экстренной помощью и просят ввести войска. В наступающем две тысячи тридцать четвертом году президент Маск обещает...

Тед голосовой командой выключил цифровизор, экран которого превратился в обычное зеркало в викторианской раме, где теперь отражалось мрачное лицо главы Пентагона.

– Вот теперь им понадобилась армия, Тед. Вот только сейчас они о ней вспомнили. Теперь, чтобы разобраться с мигрантами и всяким сбродом, им понадобилась наша армия! – Сэм Кенингем в бешенстве вернулся к своему креслу и рухнул в него. – Ты знаешь, я ненавижу русских. Но я вспоминаю слезы в глазах одного русского генерала, который в девяносто восьмом году мне, молодому американскому офицеру, приехавшему инспектировать утилизацию советских ракет, сказал: «Гребаные демократы довели страну до нищеты». И ты знаешь, спустя тридцать пять лет я могу теми же словами сказать про наших политиков: «Гребаные демократы, они довели нашу страну до нищеты!»

Сенатор, понимающе покачивая головой, молча взял с комода тяжелый хрустальный графин с виски, разлил алкоголь по хрустальным стаканам и сел в кожаное кресло напротив Кенингема.

– Мы с тобой республиканцы, Сэм, и я прекрасно тебя понимаю... Давай-ка выпьем этот шотландский односолодовый скотч. С винокурни клана Макинтайр!

Тед закинул ногу на ногу, поднял стакан и с чувством продекламировал:

– Оказывается, Тед, ты увлекаешься поэзией.

– Это стихи Дункана Макинтайра. Нашего великого гэльского поэта. Он называл виски «гордостью гэльской нации», а мы называем Дункана гордостью нашего клана.

– Чертовы шотландцы, – проворчал Сэм, бросая кусочек льда в скотч, – вы всегда умели хорошо устроиться.

– Не тебе, потомку британских колонизаторов, упрекать горцев! – едва скрывая раздражение, ответил Тед, но тут же поднял ладони, предотвращая назревающий спор. – Я шучу, Сэм. Шучу.

Сэм бросил еще кубик льда.

– Но виски шотландцы пьют безо льда, – все-таки не удержался Тед.

Немного помолчав, он возобновил обсуждение политики:

– Мы оба понимаем, в каком мире живем.

– И этот мир катится к чертям, Тед, – подхватил излюбленную тему Кенингем. – Иногда мне кажется, что я динозавр. Вымирающий вид генерала в американской армии: не гей, не трансвестит, не женщина и не афроамериканец. Я старомоден. Я против чайлдфри. У меня прекрасная семья, и я республиканец... Ты знаешь, я добропорядочный христианин, но иногда я ропщу и спрашиваю Господа: «За что мне довелось жить в эпоху унижения и краха моей любимой Америки?»

– Понимаю, Сэм, – искренне посочувствовал сенатор.

– А что творится в наших городах? Я, генерал, боюсь выпускать своих дочерей одних. Это просто опасно.

– Абсолютно верно! – опять согласился Макинтайр.

Сэм внимательно посмотрел на Теда и усмехнулся:

– Ты ведь зачем-то меня пригласил, хитрый шотландец?

Сенатор улыбнулся в ответ и... согласился вновь:

– Определенно, Сэм.

Макинтайр встал, прикрыл дверь кабинета и вернулся к креслу:

– Все это безумие вокруг нас не должно мешать заботиться о наших семьях. Ты – заслуженный генерал, министр обороны, и тебе нужно подумать о будущем твоей семьи, дочерей. Я – председатель комитета Сената США по вооруженным силам. Наш новый президент – умный, успешный и богатый человек. Но он хочет разрядки.

– Я этого не понимаю.

– Многие этого не понимают. Но Илон хочет разоружения, Сэм. Мы и так потеряли громадную часть мирового оружейного рынка после печального исхода войны на Украине, ухода из Афганистана и Сирии, тарифных войн с Европой. Демократы сделали много ошибок, но Маск может совершить непоправимую.

– Он неглупый человек, он не может так поступить.

– Давай честно, Сэм, – перешел на доверительный тон хозяин кабинета. – Илон – бизнесмен, и его бизнес почти не связан с армией. Заказы есть, но зарабатывает он не в этом сегменте экономики. Он не оружейник. Если Маск начнет разоружение и отдаст бóльшую часть оставшегося за Америкой оружейного рынка, у него появятся хорошие перспективы по бизнесу на Востоке, в Китае и России. Он же почти русский. Он там свой. Повторяю, свои бизнес-интересы в обмен на сдачу интересов Америки.

Министр обороны помнил, что он работает в Белом доме, и потому не мог просто так согласиться с критикой президента:

– Но он хочет решить проблему с госдолгом.

– Верно, Сэм. Но за счет нас с тобой. За счет разорения оружейного лобби.

– Черт! – воскликнул Сэм. – Я догадывался, но не полагал, что это бизнес-план.

– Именно бизнес-план. Скажи, а зачем Америке армия, если у нее нет собственного оружия? Зачем оружейное лобби, если нет оружейников?

– Или, – подхватил Кенингем, – зачем Комитет по вооружению и Пентагон, если будет мир?

– Именно! – воскликнул Тед, радуясь складывающемуся взаимопониманию с министром обороны. – Мы с тобой, Сэм, нужны для войны. А сделка Илона – пакетная. Рынок для компаний Маска в обмен на рынок нашего оружия. Нам нужно предпринять решительные действия, иначе страны не будет.

– Да, – воодушевился Сэм, – я тоже считаю, что нам необходима маленькая победоносная война. Мы всегда так делали. Это пускало застоявшуюся кровь нашей экономике.

– Ты прав. Но есть нюанс. Маленькая война нам уже не поможет. На кону – существование Америки! Традиционной, могущественной, богатой Америки! Америки, которую ты знал и любил! Которая сделала моих предков, представителей обедневшего шотландского клана Макинтайров, эмигрировавших из Шотландии, успешными американцами!

– Опять ты про своих предков в юбках.

– Да, я горжусь своими воинственными предками, – с достоинством произнес Тед, – но признаюсь тебе, в Америке я более важный человек, чем весь мой клан в Шотландии. Посмотри на девиз клана Макинтайров: Per Ardua – «Через трудности»! Нам было трудно, но Америка дала нам все! И наша Америка не может быть пацифистской. Мы – мессианская страна. Мы – спасители свободы во всем мире. Сэм! Мы ее всегда приносили на штыках наших солдат!

Тед остановился, чтобы продышаться и внимательно посмотреть в глаза Сэма. Он увидел в них то, что и ожидал там увидеть, – решимость. В глазах Сэма не было осмысленности, понимания стратегии действий, но было главное для министра обороны – решимость. Поэтому Тед сделал то предложение, ради которого и пригласил Кенингема в свой дом:

– Для спасения Америки нужна не капитуляция перед Россией, не сделка с ней на унизительных для нас условиях, не национальное поражение. Объединить нацию можно только общей победой...

Макинтайр таинственно замолчал, всматриваясь в напряженное лицо Сэма.

– Нужен превентивный ядерный удар по врагу. Нужна большая кровь! Большая война!

– Тед... – недоверчиво протянул Кенингем.

Но Макинтайр уже перебил его, чтобы тот не смог соскочить с крючка:

– Сэм, я понимаю, это страшно звучит. Но это в интересах Америки. Это в наших с тобой интересах. Более того, это в интересах крупных компаний, которые благодаря нашей победе вернут оружейные рынки. Мы поможем себе и всей Америке не через унижение страны и разорение армии, а через победу армии над врагом. Мы вернем Америке мечту! Это будет мечта о сильной, а не о пацифистской Америке.

– Мне нравится идея, – отреагировал Сэм на спич, – но не нравится, что она исходит от гражданских. Я должен подумать.

– Конечно, Сэм. Ты должен подумать, – одобрил сенатор вдумчивый подход министра обороны. – Только времени на раздумья у нас с тобой нет. Президента нужно убедить принять наше предложение. Он мог бы усыпить бдительность русских, сказать, что пойдет на сделку на их условиях, а Пентагон в это время нанесет превентивный ядерный удар по критически важной инфраструктуре.

– Это же не предательство, Тед? – задумчиво спросил глава Пентагона, хотя прекрасно знал ответ на этот вопрос.

– Это героизм, Сэм. Мы с тобой и с такими, как мы, спасем честь Америки. Мы снова сделаем ее великой.

– Как это пытался сделать Трамп?

– Да. Только Трампу помешали дойти до конца. И он слишком верил в силу экономических инструментов, а с русскими так не работает. Русские воюют всю свою историю. Это нация-воин. Сэм, победителями в мировой истории оставались только те, кто побеждал в войнах. Военачальники или политики, расширявшие территории своего влияния. После сокрушительного удара, который уничтожит Россию, наши акции резко вырастут, все поймут, что Америка жива и опасна. Наши союзники по распадающемуся НАТО воспрянут. Наши враги испугаются нашей решимости.

– Этот героизм может дорого мне обойтись.

Видя сомнения Сэма, склонного все же согласиться, Тед вновь перешел на доверительный тон, использовав всем понятный и убедительный в Вашингтоне аргумент:

– Люди, которые, как и мы, хотят величия Америки, готовы очень щедро наградить спасителей Отечества. Для них, Сэм, это будет честью. Поверь, я знаю, о чем говорю.

И Тед с гордостью осмотрел свой богатый кабинет роскошного дома в элитном районе Вашингтона.

Глава 37

Новая примета

Россия, Подмосковье, дача Ратниковых,

1 января 2034 года

Спустя часа полтора, когда вся женская часть рода Вепревых – Ратниковых улеглась спать на втором этаже, мужская часть уселась у горящего камина, чтобы заняться любимым мужским занятием – поговорить о политике и работе.

Пока Кирилл с удовольствием пил терпкий таежный чай на сосновых шишках, Павел Андреевич переключал цифровизор с концерта Первого канала, где выступали дуэтом Лепс с Чичериной, на НТВ, где транслировался квартирник с концертом группы 25/17.

– Спецоперация смогла изменить даже то, что казалось неизменным, как салат оливье на Новый год, – глубокомысленно изрек Павел Андреевич.

– Состав артистов новогодних огоньков?

Вепрев утвердительно кивнул.

– Госзаказ – великое открытие человеческой цивилизации.

– Ладно, – Вепрев махнул рукой, словно отрекаясь от вынужденного праздничного безделья, и выключил цифровизор. – Не хотел тебя отвлекать в Новый год от общения с дочкой, но международные события слишком уж стремительно развиваются. Я к вам задержался, поскольку докладывал на оперативном совещании Совбеза. Есть важное поручение. И без тебя нам его будет выполнить сложно.

Ратников поставил чашку на стол:

– Вот такая канитель: была пурга, сейчас метель. Я, конечно, готов, товарищ генерал.

– Отставить, товарищ генерал. Сегодня я для тебя Павел Андреевич. Отсыпайся, отдыхай. С Катюшкой и с Аней пообщайся. А после новогодних праздников вручу тебе причитающуюся награду и... задание.

– Новая примета: если Дед Мороз – директор ГРУ, жди в подарок дальнюю дорогу.

Вепрев улыбнулся и встал с кресла:

– Такой же балагур, как и Женька. Пойдем-ка спать.

Глава 38

Дель и секретная комната

США, Вашингтон, Белый дом, секретная комната xSC,

январь 2034 года

Первое, что сделал новый президент в субботу, 10 декабря 2033 года, въехав после инаугурации в Белый дом, – определил помещение неподалеку от Овального кабинета под некую «секретную комнату». На планах Белого дома она получила маркировку xSC (xSecret Chamber). Входить в нее мог только сам президент, и закрывалась она на три электронных замка с разными системами идентификации личности главы государства.

Об этой комнате распространялись самые невероятные слухи. Например, что там расположен центр управления полетами на Марс. Находились журналисты, убеждавшие всех, что в секретной комнате создан параллельный ситуационный центр, в котором Маск проводит дистанционные совещания с узким кругом доверенных лиц. Наконец, ходили упорные слухи, что именно в xSC президент предается спиритическим сеансам и тайным мистическим практикам как последователь иллюминатства высочайшего градуса.

Маск никаких слухов не опровергал и уклонялся от комментариев по поводу предназначения секретной комнаты. Но если бы кто-то смог каким-то чудесным образом прокрасться в эту xSC, его бы ожидало глубокое разочарование. Тайный визитер был бы весьма обескуражен, увидев белую пустую комнату. Посреди белой комнаты стояли стул и стол, на котором лежал постоянно включенный иксбук с так называемой вечной радиоизотопной батареей, рассчитанной на пару сотен лет бесперебойной работы. И больше ничего.

Комнату Маск посещал ежедневно, и сегодняшний день не стал исключением в его графике. Дверь за спиной президента автоматически закрылась, и в тот же момент перед ним возникли кучевые облака и клубящаяся дорожка. Стены, пол и потолок утратили твердость, плавно растворившись в захватывающих дух природных образах. Илон смело ступил на облачную тропу, которая на огромной высоте вела к креслу и столу. Внизу расстилался то ли марсианский пейзаж, то ли похожие на него оранжево-красные ландшафты пустыни Хэнксвилл в штате Юта, вскоре сменившиеся на серые виды марсианской равнины Аркадия Планития^[61] с поселениями землян в виде громадной латинской буквы X. Илон шел навстречу медленно плывущим облакам, орошающим его лицо бодрящей, пахнущей морем влагой.

– Дель! Добрый день, – смягчая согласную на конце, произнес Маск.

Несколько секунд ничего не происходило, а затем в нескольких десятках метров от Маска из маленького облачка появилась фигура мальчика лет десяти, очень похожего на Маска в детстве. Это было визуальное воплощение искусственного интеллекта, созданного компанией Маска и получившего название Del, что по-кельтски – «маленький».

– Добрый день, Илон.

– Сегодня мне хочется рабочего комфорта.

– Конечно, господин президент.

Облака вокруг Маска пришли в броуновское движение, образовав невообразимой красоты серо-голубые и бирюзовые вихри. Они полностью стерли пейзаж внизу, заволокли солнце и окружили президента голубовато-белесым туманом. Когда туман рассеялся, Маск оказался в небольшом кабинете, все стены которого занимали книжные шкафы, чертежи и портреты великих ученых.

У окна, за которым виднелось пребывающее в движении звездное небо, сидел Дель и что-то рисовал за письменным столом в свете настольной лампы под зеленым абажуром. На стенах кабинета висели портреты Сергея Королева, Айзека Азимова, Томаса Эдисона, Николы Теслы, чертежи аэростата, ракеты и аэроплана Циолковского, первого спутника Земли, ракеты «Восток», лунохода, ракетоносителя Falcon, космического корабля Dragon, чипа Neuralink, плакат с птичкой Twitter, перечеркнутый буквой X, и много еще чего.

– Да, сегодня все так, – удовлетворенно согласился Илон.

Дель оторвался от своего занятия и с радушной сыновней улыбкой спросил:

– Я могу завершить дизайн интерьера текстом?

– Любопытно.

Мальчик сделал движение рукой, и под портретом Королева появилась бронзовая табличка с надписью на русском языке: «Он был великолепен».

Дель вопросительно посмотрел на Маска:

– Помнишь?

Тот ностальгически улыбнулся и кивнул:

– Я написал это в своем аккаунте почти тринадцать лет назад, в день рождения Королева. И мнения не изменил. Но перейдем из прошлого к будущему. Мне нужен прогноз...

Дель отложил карандаш с бумагой и улыбнулся своему создателю:

– Илон, я готов...

Глава 39

Сепаратистские штаты

США, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет,

январь 2034 года

В этот день в Овальном кабинете на совещании у президента по вопросу возможного введения армии в ряд штатов в связи с разгулом преступности, а кое-где и для пресечения сепаратистских настроений собрались генеральный прокурор, министр национальной безопасности, госсекретарь, глава Пентагона и глава администрации Белого дома.

Очередь дошла до министра обороны, который, согласившись с усилением частей полиции армейскими подразделениями с целью подавления уличных беспорядков, быстро перешел к волновавшей всех теме сепаратизма отдельных штатов. Указывая на виртуальную голографическую карту США, на которой – при наведении на сепаратистский штат указкой – высвечивались границы предполагаемых сепаратистских государств с их названиями, Сэм Кенингем не стеснял себя в эмоциональных оценках:

– Господин президент, вы и сами видите, что Америку раздирает сепаратизм. Если не принять срочные и жесткие меры, в перспективе полугода на территории США возникнут пять независимых государств: Калифорния, Лакота, Техас, Каскадия, Аляска. Причем Техас рвется стать первым. Это будет для нас катастрофой! Армия готова выступить на защиту конституционного строя.

– Фрэнк, – обратился Маск к генеральному прокурору, – позиция Минюста?

– Политика умиротворения сепаратистов, которую исповедовал предыдущий президент, себя не оправдала, – согласился с позицией Кенингема генеральный прокурор, он же министр юстиции. – Ситуация уже давно вышла из-под контроля федеральных властей. Прикрываясь Декларацией независимости и прецедентами с Микронезией, Палау, Маршалловыми островами, автономисты запустили процедуру провозглашения независимости. По сути, господин президент, это ползучая революция.

Глава администрации Бенджамин Эскин, сторонник политических решений, а не бряцанья оружием, отреагировал на предложенный силовой вариант негативно:

– Еще недавно мы сами такие революции организовывали по всему миру. А теперь что, не можем справиться у себя дома?

Генпрокурор явно не собирался уступать «гуманистическому крылу» администрации:

– Бен, это больше к тебе вопрос как к политтехнологу. Где ваша «мягкая сила»?

– Мягкая сила, Фрэнк, – несколько раздраженно пояснил Эскин, – для внешней политики. А эти штаты – пока еще Америка. Где прокуроры, где ФБР? Это ваша зона ответственности! При чем здесь армия?

– Бен, меньше эмоций, – остудил жар дискуссии президент и с упреком посмотрел на главу администрации. – Зачем провоцировать генпрокурора?

– Да уж, как-то недальновидно, – согласился Фрэнк и зловеще, долгим хищным взглядом голодного удава посмотрел на Бена. Однако Эскин, видевший за свою долгую карьеру и аресты прокуроров, и порванные пасти крупных политических рептилий, по-прежнему дерзко смотрел в серые прокурорские глаза, не собираясь капитулировать.

Не дождавшись отступления оппонента, Фрэнк продолжил:

– Сепаратисты координируют свои действия с Квебеком и Альбертой, добивающимися независимости от Канады.

– Кто их поддерживает? – поинтересовался президент.

– Всех их – по крайней мере информационно и через сеть НКО – поддерживают китайцы и русские, – ответил генпрокурор. – И у нас пока ограниченный набор решений.

– Каких?

– Мы ждем решения Верховного суда, но без силовой поддержки армии едва ли сможем обеспечить его выполнение сепаратистами.

– Ваши оппоненты, господин президент... – возобновил дискуссию Сэм, обращаясь непосредственно к Маску, но был им прерван.

– Наши оппоненты, генерал, – поправил президент главу Пентагона, преподав навыки командообразования. – Наши, а не только мои...

– Абсолютно справедливо, господин президент! Наши оппоненты воспримут это как вашу слабость. Начинать президентство с потери штатов – это просто кошмар!

– Даже кошмар – не основание для паники, – прозвучал голос опытного политтехнолога.

– Ну да, Бен. Какая паника? – язвительно отреагировал Кенингем. – Потеряем девять штатов, включая богатейшую Калифорнию, Техас и Северную Дакоту с запасами нефти. Рейтинги рухнут, демократы начнут процедуру импичмента. Чего паниковать?

– Сэм, можно не нагнетать? Импичмент с наскока не пройдет. – Бен сделал пару движений пальцами по смарт-часам, и на голографической консоли появилась схема двух палат конгресса, раскрашенная партийными цветами. – Как видим, большинство в обеих палатах у республиканцев, кредит доверия у нас громадный.

Кенингем и генпрокурор неодобрительно покачали головой: дескать, если такое начнется, каждый конгрессмен будет сам за себя.

– И вообще, по опросам FOX News, – Эскин вывел на голографический экран инфографику FOX News с большой цифрой 63%, – еще до выборов шестьдесят три процента республиканцев были уверены, что эти штаты выйдут из состава США. Для них это не станет шоком.

Невозмутимый тон, с которым Бен рассуждал об электоральных последствиях потери девяти штатов, взбесил Кенингема:

– Среди нас – пораженцы и национальные предатели! Никогда не доверял двустволкам, поработавшим на демократов.

Сэм наклонился к Фрэнку и доверительно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным Беном, спросил:

– А его точно нельзя посадить на электрический стул?

Президент, недовольный внутрикомандной грызней, не мог допустить дальнейшего развития конфликта и потери ценных членов администрации:

– Бен успешно возглавлял предвыборный штаб, и у меня нет к нему претензий. Он – профессионал. Как, впрочем, все члены моей сплоченной команды.

– Спасибо, господин президент! – со скромной благодарностью ответил Эскин, лицо которого разве что не зарделось от президентской похвалы. Однако это не помешало ему бросить торжествующий взгляд на Сэма и Фрэнка, что оба прекрасно заметили.

– Но я, Бен, – продолжил президент, как выяснилось, незавершенную им мысль, – не собираюсь пассивно ожидать развития инерционного сценария. Мне нужен план. Быстрый. Эффективный. Проактивный.

– Он есть, господин президент! – опять ворвался в разговор Кенингем. – Генералов часто обвиняют в жесткости и даже твердолобости – да, Бен, я тебя имею в виду, – но сепаратизм нужно выжечь каленым железом. На века. И начать с Техаса...

Эскин разочарованно простонал:

– Только не это!..

Глава 40

Texit

США, штат Техас, Остин, Конгресс-авеню, у здания Капитолия,

конец зимы 2034 года

Территории вокруг Капитолия Техаса между Колорадо-стрит и бульваром Сан-Джасинтоу были запружены десятками тысяч неравнодушных техасцев. В эти дни в миллионный Остин прибыло около двухсот двадцати тысяч гостей, желавших принять участие в историческом событии – церемонии провозглашения независимости Республики Техас, бывшего Штата одинокой звезды.

Рядом со зданием Капитолия свил гнездо журналистский серпентарий из разнокалиберных фургонов телекомпаний с логотипами NBS, FOX News, CNN, TSN, BBC и прочих. На крышах фургонов были развернуты антенны, предвестники прямой трансляции, в воздухе завис вертолет CBS News.

У одного из фургонов готовилась к репортажу молодая, но уже мегапопулярная журналистка местной телекомпании Эмма Смит. Вокруг нее собрались зеваки и любители попасть в «Кадр дня» местных теленовостей. В Америке «Кадр дня» – одна из популярнейших рубрик, которая приносит обычному человеку минуту славы и приятные бонусы на криптокошельки от телекомпаний. Народ галдел, строил рожицы и мешал Эмме, но такова плата за популярность.

– Готов? – спросила Эмма оператора, и тот жестом показал, что к эфиру готов.

Да, во многих республиканских штатах до сих пор законодательство и профсоюзы не разрешают заменять операторов и других бэкстейдж-специалистов дронами, роботами и искусственным интеллектом. Многие считают это анахронизмом и прошлым веком, но республиканцы упорно держатся за человека труда.

В этот момент из здания Капитолия к собравшейся толпе неспешно вышла торжественная процессия из нескольких человек, причем один из них был весьма пожилым и опирался на костыль. Толпа взорвалась аплодисментами и одобрительным свистом.

– Мы ведем свой репортаж от здания Капитолия в городе Остин, штат Техас, – перекрикивая гомон и указывая в сторону Капитолия, начала свой репортаж Эмма. – Вы видите этих людей? Губернатор штата, спикер палаты представителей, сенаторы легислатуры Техаса, вице-губернатор и, наконец, главный герой – недавно освобожденный из тюрьмы Клементса Ричард Лэнс Макларен, осужденный американским правосудием на девяносто девять лет! Ему уже восемьдесят, но он сегодня с нами!..

На этих словах в кадр влетел голый по пояс экстравагантный молодой техасец в диковатом головном уборе, состоящем из ковбойской шляпы и рогов техасского лонгхорна, в ковбойских чапах из воловьей кожи и сапогах-роперах для родео. На груди его красовалась красно-синяя надпись Republic of Texas, а на спине, которая периодически попадала в объектив камеры, были обозначены границы штата Техас с одинокой звездой в центре. В руках это буйное дитя техасской независимости держало голографический плакат, который, переливаясь, наглядно демонстрировал, как бывший штат отпадает от территории США. Парню очень хотелось победить в номинации «Кадр дня». Однако Эмму сложно было сбить с толку. Мягко отодвинув локтем дикаря, журналистка продолжила репортаж:

– Именно Ричард Макларен стоял у истоков общенационального движения за создание Республики Техас. Напомню, год назад законопроект о референдуме был одобрен обеими палатами легислатуры штата и подписан губернатором.

В кадре прямой трансляции на полиэкране появилось отдельное окно с хроникой референдума: очереди на избирательных участках, ликующие техасцы с бюллетенями, многочисленные интернет-мемы, подсчет бюллетеней и, наконец, торжественное оглашение итогов голосования.

– Несмотря на продолжающееся рассмотрение Верховным судом США легитимности этого закона, а также угрозы со стороны федерального правительства, наш референдум состоялся!

Эмма Смит теперь практически продиралась сквозь ликующую толпу, чтобы оказаться у ступеней Капитолия, где губернатор готовился произнести историческую речь.

– Мы присутствуем при историческом событии – объявлении независимости Республики Техас! Церемония начинается! – срывающимся от напряжения и волнения голосом прокричала в микрофон репортер.

Словно дождавшись последних слов журналистки, губернатор штата Кристофер Принстон постучал по микрофону и поднял руку с просьбой внимания и тишины. Гул на площади стих, и на кадрах трансляции бегущей строкой появилась цифра дня: «73% избирателей поддержали независимость Техаса». Затем появилась другая бегущая строка: «Техас, Остин. Церемония объявления независимости Республики Техас».

– Соотечественники! Техасцы! – начал свою историческую речь губернатор штата, а теперь уже, без сомнения, первый глава новопровозглашенной республики. – Мы долго и сложно шли к этому выбору! Мы мужественно отстаивали право Техаса для техасцев. Наше право не признавалось двести лет! Наших героев, – губернатор показал на согбенного Ричарда Макларена, – бросали в тюрьмы! Федеральное правительство оказалось не способно решить наши проблемы! И тогда народ Техаса сделал свой выбор!

Слова губернатора утонули в овациях и криках:

– TEXIT! TEXIT! TEXIT!..

* * *

Человек обычно не замечает, насколько убедительна эстетика зла. Не задумывается, почему руины разрушенного храма вызывают у него больше эмоций и романтической мечтательности, чем открытые врата действующей отреставрированной церкви. Не осуждает себя за болезненный интерес к залипательному контенту, где ураганы и пожары уничтожают в пыль и золу целые города, унося жизни тысяч невинных жертв. Смотрит, потому что «эпично». Потому что стихии обладают очарованием внеморального насилия. Какая мораль, ведь это мать-природа! Верно. Но очаровываемся этими кадрами мы. И мы снимаем пользовательский контент, не в силах остановить видеозапись даже с риском для жизни. Даже понимая, что погибнем. Очарование разрушительной силы зла.

Да, зло часто облекается во внешне привлекательные и даже обольстительные формы. И мы невольные (только ли?) соучастники этого. Киногурман, увлеченный новаторскими приемами, масштабными панорамами, неожиданными ракурсами, использованными Лени Рифеншталь в «Триумфе воли» и «Олимпии», может обличить режиссера за ее служение нацизму, но не за вдохновенный акт эстетизации зла. Много ли найдется дизайнеров моды, признавших знаменитого Хьюго Босса виновным не за то, что он создал форму солдат и офицеров вермахта, а за то, что она, эта форма, эстетически привлекательна? Не только эстеты и гедонисты, но и массовый зритель жаждет в искусстве и в окружающей его жизни красивых зрелищ. Однако тезис «красота требует жертв» в современном мире чаще понимается как общественная потребность в зрелищном кровавом жертвоприношении. Шоу должно продолжаться.

Эскадрилья ударных дронов-невидимок XQ–158W Valkyrie стремительно летела над штатом Техас в сторону Остина. Оператор эскадрильи видел завораживающую картину полета прямо с борта дрона. Это было невероятно красиво. Ярко-голубое небо, солнце в зените с гало-эффектом, крупно в кадре – серый матовый бок беспилотника со стильной маркировкой U.S.ARMY. И звезда, такая же одинокая, как на флаге штата Техас.

В эфире послышался голос командира эскадрильи – так назывался оператор дронов:

– Альфа, это Бойскаут. Группировка устрашения в пяти милях от точки.

– Бойскаут, это Альфа, – послышался ответ командира операции. – Захват целей.

Оператор увидел кадр огромной толпы. Агент искусственного интеллекта моментально идентифицировал всех присутствовавших на несанкционированном митинге. Появились десятки тысяч ID, часть из которых – преимущественно те, кто был на крыльце Капитолия и в первых рядах толпы, – теперь мигали в красной рамке. Это были опознанные враги нации. Бунтовщики.

– Захват целей произведен, – доложил командир эскадрильи.

* * *

Картинка захваченных целей по-прежнему находилась в кадре. Теперь еще и на мониторе в Ситуационной комнате Белого дома, где во главе с президентом собрались вице-президент, глава Пентагона с генералитетом, министр национальной безопасности и другие высокопоставленные сотрудники администрации.

– Господин президент, – сдержанно, но с ощущением выполнения исторической миссии обратился к Маску министр обороны. – Захват целей произведен. Разрешите осуществить акцию устрашения?

– Гражданские не пострадают?

– Господин президент, удар будет избирательным и точечным.

Маск никогда долго не сомневался и всегда учил других принимать решения быстро. Это экономит главный невосполнимый ресурс – время. Но здесь он задумался. Видя колебания президента, слово взял министр национальной безопасности Дэвид Чертофф:

– Господин президент, Пентагон, увы, прав. Мятежники нарушили американскую Конституцию, а сумасшедший губернатор Принстон выпустил Макларена, осужденного федеральным судьей. Это подрыв национальной безопасности!

– Но они же республиканцы, – высказал президент последний аргумент.

– Они уже мятежники. Их пример запустит необратимые процессы распада страны. Восстановить партийное единство мы еще сможем, территориальное – нет.

Аргумент Дэвида склонил чашу весов к силовому сценарию. Маск больше не колебался:

– Разрешаю!

Кенингем отсалютовал президенту, признательно посмотрел на Дэвида и, повернувшись к монитору, с чувством честно исполняемого долга и справедливого возмездия за предательство дал команду:

– Бойскаут, это Альфа. Операцию подтверждаю. Прием!

– Альфа, это Бойскаут. Вас понял, сэр. Выполняю!

* * *

Под стремительно снижающейся одинокой звездой на сером матовом крыле ударного беспилотника проплывали пригороды, а затем и городские кварталы Остина. На горизонте навигационной целью сверкнул купол техасского Капитолия. Эскадрилья дронов выполняла маневр снижения и разворот для захода на цель.

А в эти минуты перед собравшимися у Капитолия выступала легенда национально-освободительного движения Техаса Ричард Макларен:

– Нелегальная миграция, зависимость от ненасытной и продажной власти в Вашингтоне, хищное использование ею техасской нефти, ограничение нашего права на оружие – все позади! Посмотрите на купол нашего Капитолия! Богиня свободы победоносно держит одинокую звезду Техаса над нашей столицей. Пророчество сбылось! Наши жертвы были не напрасны! Мы вернули себе Техас! Мы добились восстановления независимости! Техас превыше всего!

Площадь вокруг Капитолия стотысячным единоголосьем троекратно выдохнула: TE-XIT! TE-XIT! TE-XIT! – а людское море подхватило и понесло волну национального восторга по прилегающим улицам Остина, охватывая новые десятки тысяч ликующих, плачущих и обнимающихся людей. Губернатор Техаса и сопровождавшие его законодатели вместе с Клементсом Маклареном под аплодисменты и скандирование собравшихся граждан спустились вниз, к народу. И никто не заметил, как вдалеке появились черные точки «валькирий».

– Я самый счастливый репортер на свете! – отчаянно кричала в микрофон сорвавшая голос, обезумевшая от счастья Эмма Смит. – TEXIT состоялся! Этот день вернул Техас в мировую историю! Историю, которая...

Но закончила фразу уже не журналистка, а выпущенные «валькириями» ракеты. Со змеиным шипением они рассекли небо и превратили гранит Капитолия в каменные осколки, поражающие вокруг все живое. Ракеты прицельно уничтожали все то, что оказалось в квадратах, отмеченных нейросетью. Там, где секундами ранее стояли радостные люди, взрывы размеренно перемешивали фарш из кусков земли и ошметков тел. Жуткие крики и стоны раненых, плач детей, паника, ад... Две ракеты прошили купол Капитолия, и оцинкованная железная скульптура богини свободы, символ независимости Техаса, рухнула с высоты девяноста пяти метров, превратившись в мятую жестянку с торчащей одинокой звездой.

Трансляция между тем продолжалась: Эмма Смит, пригибаясь от взрывов, с лицом, искаженным от ужаса, кричала оператору в микрофон:

– Снимай! Это федералы! Стреляли по гражданским! Боб, покажи им, как умирают дети Техаса! Гребаный Маск!.. Это – новая гражданская война! Это – геноцид!..

Трансляция прервалась.

В Ситуационной комнате Белого дома раздался голос командира эскадрильи дронов:

– Альфа, это Бойскаут. Задание выполнено, цели поражены. С нашей стороны потерь нет.

Едва сдерживающий ликование генерал Кенингем отдал команду:

– Бойскаут, код «Ромео танго браво».

– Альфа, принято. Идем домой. Конец связи.

Наверное, вряд ли найдется в Вашингтоне человек, который видел Маска растерянным. Это был тот редкий случай. Но растерянность была минутной, уступив место гневу. Президент чувствовал себя обманутым и преданным.

– Сэм, ты же говорил, что удар будет избирательным и точечным? Что гражданские не пострадают!

– Так и есть, – без тени сомнения и сожаления отрапортовал Кенингем. – Уничтожены только лидеры мятежников и те, кто их поддерживал...

– Вот теперь – это конец. Реальный импичмент! – не удержался от комментария чудовищной ситуации Бен.

Он взял пульт и включил CNN. Там уже вовсю комментировали кадры расстрела техасского Капитолия и репортаж «героини дня» Эммы Смит. Тема «техасской бойни» с призывом импичмента президенту Маску стала мировым информационным мейнстримом. А возглавил крестовый поход против Маска с критикой «техасской бойни» демократ Пол Уинсли, один из основных оппонентов Маска на последних выборах.

Глава 41

Лорд Плессийский

Десять дней назад глава резидентуры ЦРУ в Великобритании в доверительном разговоре с Клайвом дал понять, что в Вашингтоне были бы признательны за сигнал из Лондона о готовящемся покушении русских на планирующего прибыть с официальным визитом Илона Маска. Просьба была деликатная и явно с перспективой ответного одолжения со стороны партнеров.

Клайв начал подготовку цепочки событий и аналитических материалов, имитирующих русскую угрозу. Практичный человек не упустит возможность совместить служебный интерес с личным. Клайв был умным прагматиком, понимавшим, что, помимо его интересов, существуют интересы других сильных игроков. Поэтому в его голове возник авантюрный, но амбициозный план, тонко сочетающий личное и государственное разных заинтересованных персон. План казался идеальным даже самому Клайву – взыскательному эстету, когда дело касалось интриги.

Спустя три дня после разговора с главой резидентуры ЦРУ Клайв пришел к своему шефу и однокашнику по Оксфорду сэру Чарльзу Роберту Ховарду, возглавлявшему Службу уже четыре года и, следовательно, ожидавшему назначения послом в одну из «важных» для Соединенного Королевства стран. Клайв знал, что ожидание для шефа было томительным, а назначение – нежелательным. Чарльз был слишком привязан к Лондону, устал от скитаний по заграницам и был обременен обязательствами семейного свойства. Ховард был вдов, а его единственная и любимая дочь родила три года назад в браке особенного ребенка, впала в депрессию и нуждалась в постоянной психологической – хотя, чего уж там, психиатрической – опеке. Муж дочери – человек благородный, любящий супругу и сына, – не обладал таким благотворным влиянием на нее, как сэр Ховард, который в преддверии возможного дипломатического назначения разрывался между гражданским долгом и долгом отца.

С учетом семейной ситуации наиболее предпочтительным карьерным маневром для сэра Чарльза являлась не дипломатическая командировка, а переход на должность постоянного заместителя госсекретаря иностранных дел^[63] – реального управителя Форин-офиса, не являющегося политическим назначенцем, в отличие от министра и других его замов. Номенклатура элиты крови! С середины XIX века на этом посту не было ни одного человека без титула и добропорядочной родословной. Новая должность сулила сэру Чарльзу, человеку, впрочем, не властолюбивому, а потому и наиболее достойному, реальные рычаги управления, влияние на дипломатические назначения, сохранение лондонской локации, а – после завершения дипломатической карьеры – перспективу вхождения в Палату лордов. Многие руководители MI-6, кадровые дипломаты благородных кровей, успешно проходили подобный путь. Сэр Чарльз год назад ожидал получить именно это назначение, однако пост неожиданно был занят сэром Джоном, давним другом госсекретаря и недоброжелателем сэра Чарльза, которого теперь коварный сэр Джон собирался отправить в «важную» варшавскую (!) командировку. Имелась и другая должность, которая могла устроить Чарльза, – постоянный председатель Объединенного разведывательного комитета Соединенного Королевства, куратора MI-6, MI–5, Штаба правительственной связи (Government Communications Headquarters) и Военной разведки (Defence Intelligence). Но по статусу первое место было явно предпочтительней.

Ситуация, по мнению сэра Чарльза, была тупиковой. Саймон планировал это предубеждение поколебать. Его амбициозный план становился ключом к решению проблем сэра Чарльза и ступенью дальнейшего карьерного восхождения самого Саймона к собственной мечте.

В кабинете Ховарда царили аскеза и старорежимность. Естественно, аскеза в аристократическом смысле. Все-таки Ховард происходил из знатного рода Ховардов то ли ветви Саффолк, то ли Карлайл – в династических родословных Клайв не разбирался. Рабочий кабинет после назначения Ховарда руководителем Секретной службы был перестроен и приобрел вместо формально офисного сдержанный викторианский стиль. Диван и кресла честерфилд, обшитые дорогой кожей и набитые конским волосом, были привезены сэром Чарльзом из собственного поместья. Любимой зоной владельца кабинета стала библиотека, разместившаяся в шести дубовых инкрустированных шкафах. Это была лишь небольшая часть его обширного книжного собрания, перевезенная из поместья, дабы предаваться чтению любимых книг даже на работе. Рядом с библиотекой традиционно размещался камин с изысканным резным дубовым порталом – источник невыносимых моральных терзаний сэра Чарльза. За стеклянной дверцей старого каминного портала скрывался... биокамин! Служба безопасности, допустившая за счет нового владельца перестройку всего кабинета и размещение антикварной мебели, тем не менее категорически отказалась санкционировать монтаж камина с дымоходом. Аристократу пришлось мириться с имитацией дровяного камина.

Кроме книг, о рабочем статусе кабинета напоминал лишь один-единственный компьютер, причем стоявший не на столе Ховарда, как можно было бы ожидать, а на столе ассистента, который по необходимости стенографировал поручения шефа или фиксировал его воспоминания. Да, сэр Чарльз терпеливо и вдохновенно многие годы подряд записывал в дневник пережитое и содеянное им за предыдущий день. Таковых мемуарных тетрадей в кожаных переплетах с золотым обрезом и тисненными на корешке порядковыми номерами накопилось у него в поместье с избытком. Однако последние четыре года сей литературно-исторический труд был делегирован ассистенту, которого сэр Чарльз снисходительно именовал своим агиографом^[64]. В этом изысканном интерьере не хватало разве что серебряного колокольчика для прислуги. Однако именно его отсутствие должно было убеждать всех в аристократической умеренности сэра Чарльза, который, по его собственному разумению, был чужд снобизма и чопорности, столь невыгодно отличающих многих представителей известных британских фамилий.

В отличие от других, не знавших Ховарда с детства, Саймон был уверен, что чопорный и неспешный аристократизм шефа – только маска, за которой скрывается умный и коварный политик, которому слишком невыгодно на данном этапе проявлять собственные амбиции. И если сэру Чарльзу выгодно, чтобы окружающие считали его сумасбродным аристократом, он, Саймон, будет работать в предложенных обстоятельствах. Тем более что их интересы и стратегии – затаиться и ждать своего часа – совпадали.

Саймон уселся в кресло у камина, положив папку с документами на колониальный столик начала XIX века. Конечно, все давно уже презентовали доклады при помощи икспадов^[65] и генеративного AI, но сэр Чарльз не любил в своей жизни ничего цифрового. Прогресс делает вас бдительным параноиком. И следует признать, что многим параноикам бдительность спасла жизнь, семью и карьеру.

Ховард нажал на кнопку уже почти античного кнопочного коммутатора:

– Маргарет, будьте добры, нам с мистером Клайвом необходим утренний кофе.

Через несколько минут поднос с молочником, сахарницей и горячим ароматным кофе в кофейнике стоял перед гостем. Выбор красных кофейных чашек из коллекции Regency Red от одной из старейших английских фарфоровых фабрик Royal Crown Derby означал, что у сэра Чарльза сегодня доброе настроение. Вот если бы подали белый сервиз с изящными чашками с золотым кантом и зеленоватыми фестонами из коллекции Titanic, следовало готовиться к самому худшему. В последний раз такой сервиз был подан начальнику директората Службы, провалившему важное задание в Пешаваре и отправленному в отставку читать лекции в Итонский колледж.

Тем не менее при всех видимых знаках благодушного настроения начальника Саймон с осторожностью и некоторым волнением взял красную миниатюрную чашечку с благоухающим напитком. «Слава богу, не антикварная», – подумал Клайв, отпивая глоток бодрящего кофе и постепенно успокаивая невидимую дрожь в пальцах. Волнение Саймона объяснялось просто. Произведение искусства из тонкого костяного английского фарфора, вручную украшенное декором из 22-каратного золота, несколько лет назад было им случайным образом... разбито. Саймон, намереваясь возместить понесенную шефом утрату, приобрел кофейную пару. Миниатюрная емкость для кофе в три унции^[66] с блюдцем стоила более девятисот фунтов стерлингов! Это накладно даже для заместителя директора MI-6. Однако сэр Чарльз по-начальственному великодушно отказался от возмещения ущерба, и пару месяцев Саймону пришлось пить кофе из белой коллекции Titanic.

– Не беспокойся, Саймон. Просто Маргарет еще не приобрела новую кофейную пару красной коллекции, – в своем стиле успокоил подчиненного сэр Чарльз.

В такие моменты Саймон особенно остро чувствовал в себе пробивающуюся сквозь толстокожесть жизненного опыта классовую ненависть к аристократам. Да, Клайв не любил аристократов, ведь они не признавали благородства его происхождения. Но ненависть не отменяла его намерения самому быть признанным аристократом. Да, это было возможно! Британия всегда славилась изощренной системой формирования элит.

Итак, Клайв приступил к изложению плана, на который его натолкнули последние контакты с ЦРУ:

– Во время визита президента Маска в Лондон MI-6 имитирует заговор и покушение русских спецслужб на американского президента. В результате нашей блестящей операции заговор будет раскрыт, а русские агенты уничтожены. Илон Маск спасен, мы представлены Его Величеством к высочайшим наградам и искомым назначениям. Легендирование и организацию всей операции по предотвращению коварного убийства американского президента берусь осуществить лично.

– Дерзко, мистер Клайв. Русские агенты будут настоящие или подсадные утки?

– Возможен комбинированный сценарий.

– Такая операция может состояться только совместно с ЦРУ.

– Справедливо, сэр. Если доверите разработку операции, то я обеспечу ее поддержку со стороны ЦРУ, которое, по моему ощущению, будет весьма заинтересовано в подобной услуге со стороны нашей Службы.

– Кому это еще выгодно?

– Вы, наверное, удивитесь, но в случае успеха выиграют все. ЦРУ подорвет доверие Маска к русским и сорвет Ялтинскую конференцию. Пентагон на фоне покушения нарастит бюджеты. А MI-6, спасшая американского президента, окажет услугу не только Америке, но и Великобритании...

– ...у которой появится шанс вдохнуть что-то новое в атлантическую солидарность?

– Именно так. И вернуть нашу страну за стол влиятельных держав.

– Это чрезвычайно рискованный план, если не сказать авантюрный. В случае провала нам, полагаю, не предложат даже должности посла в Конго или Сомали.

– Успех – дитя смелости, говорил Бенджамин Дизраэли. Нам ли отказывать себе в смелых планах? Вспомните, сколько государственных переворотов и успешных тайных операций только на нашем с вами счету!

– Пожалуй, я не вполне корректно выразился, Саймон. Провал этой операции для двух высокопоставленных сотрудников MI-6 будет означать выбор не между Конго и Сомали, а между Хайгейтом и Кенсал-Грин^[67]. Чего я себе по определенным обстоятельствам позволить не могу.

– Сэр Чарльз, в этой комбинации у нас есть свой джокер. Предлагаемая операция может существенно улучшить наш с вами статус.

– Саймон, какой джокер?! Даже если операция будет успешной, Маск прибудет в Лондон, когда я уже буду британским послом в Варшаве, прогуливающимся по аллее Сталина^[68].

– Мой план предполагает ваше участие здесь, а не в Польше. Но чтобы историю победы над внешним врагом конвертировать в карьерный маневр для нас обоих, нужно прежде разобраться с внутренним врагом.

– Любопытно, с кем?

– С нашим общим недоброжелателем – сэром Джоном Гладсоном, который намерен отправить вас в польскую глушь, а меня – в полыхающий Южный Судан. И у него это получится, если ничего не предпринять.

– Ваше предложение?

– Мне известно ваше желание остаться в Лондоне. Не буду скрывать, моя мотивация – занять место главы Службы, предварительно обеспечив ваше назначение на должность постоянного заместителя госсекретаря иностранных дел.

– На место сэра Джона?

– Именно!

– И каким же образом?

– Весьма традиционным для мира спецслужб. Допустим, на следующей неделе The Guardian опубликует деликатные материалы о личной жизни сэра Джона и его служебных расходах на помощника и – по совместительству – любовника. Конечно, англичане всегда отличались широтой взглядов на вопросы гендерного многообразия и однополой любви, но для широкой общественности сэр Джон – консерватор, примерный семьянин, публично выступающий за традиционные семейные ценности и борьбу с коррупцией. Вместе с тем сэр Джон использовал средства министерства для совместных командировок с помощником на итальянские и французские курорты, что зафиксировано документально.

Саймон открыл папку и продемонстрировал откровенные фотографии и скрины видеофайлов:

– Как видите, свидетельства весьма пикантного свойства. Вот сэр Джон и его помощник Джейкоб Гаррисон в номере роскошного римского First Luxury Art Hotel для пар нетрадиционной ориентации. Вот откровенные фото их мясистых тел на пляже острова Микос. Вот...

– Достаточно. Будьте милосердны, не делайте из меня гомофоба.

Клайв понимающе кивнул, отложил первую папку и открыл следующую:

– Согласен, что этого может оказаться недостаточно, чтобы справиться с проблемой под названием «сэр Джон». Поэтому во второй публикации The Guardian появятся сенсационные материалы о незарегистрированной лоббистской деятельности сэра Чарльза в пользу одной китайской инвестиционной компании. Вот здесь скриншот переписки взломанного закрытого чата. Это, безусловно, станет предметом особого расследования Офиса регистратора консультантов-лоббистов. Сэра Чарльза обвинят в нарушении Закона о транспарентности лоббизма^[69]. Наш оппонент будет растоптан, уничтожен и вынужден подать в отставку. Если успеет. Госсекретарь иностранных дел окажется в сложной для него ситуации, поскольку сэр Джон – это его креатура, его предпочтения оказались не на вашей стороне. Хотя вы – более подготовленный и, очевидно, более достойный. Нет сомнений, что в этот раз выбор будет в вашу пользу, тем более, что и премьер-министр к вам расположен. Вы становитесь постоянным заместителем госсекретаря, я – руководителем MI-6. На этих постах мы проводим успешную операцию по спасению президента Маска, и тогда открываются новые манящие перспективы. Перед нами и Великобританией. Эндшпиль этой партии я проработал с особой тщательностью.

Сэр Чарльз слушал внимательно и не перебивал. На его аристократическом лице невозможно было прочитать эмоции. Хозяин кабинета внезапно встал, достал из потайного бара-тантала, закамуфлированного под изящный каталожный шкафчик, початую бутылку французского коньяка и два бокала. Налив себе и Саймону, сэр Чарльз вновь уселся напротив собеседника. Саймон впервые увидел, как шеф предложил подчиненному выпить во время рабочего дня. Что это сулило, предсказать было сложно. Хотелось бы манящих перспектив, ведущих к успеху.

– Дорогой Саймон, – начал задумчиво сэр Чарльз. – Возможно, вы меня не поймете. Возможно, даже осудите.

– Как можно, сэр, я и сам люблю французские напитки.

Шутка не прошла, и Ховард невозмутимо продолжил свою речь:

– Несмотря на статус руководителя самой изощренной и коварной секретной службы мира, есть этические нормы, которые недопустимо нарушать людям моего круга в отношении других представителей нашего сословия. Допускаю, что сэр Джон не идеален, более того, интриган. Однако же я не считаю допустимым опускаться до его уровня, действуя методами даже худшими, нежели он. Это ниже моего достоинства. Сэр Джон утратил уважение аристократического общества, которое относится к нему как к человеку аморальному и дурному.

– Но я-то не аристократ, и мне вполне допустимо добиваться цели неаристократическим путем. Защищая и себя, и свое руководство. Гарантирую полную конфиденциальность источника The Guardian. Никто не узнает, откуда прилетит сэру Джону.

– Достаточно того, что об этом знаю я. Считайте это моею слабостью, снобизмом или чистоплюйством. Но я глубоко уязвлен вашим предложением, мистер Клайв. Мне весьма неприятно думать, что вы могли допустить, будто я соглашусь на это предложение.

– Но это поможет нашим карьерам, сэр Чарльз, и избавит Форин-офис от губительного влияния сэра Джона.

– Карьера не является целью аристократии, мистер Клайв. Истинной целью аристократии является служение государству, моральное лидерство, сохранение достоинства и лучших традиций нации. Аристократ – человек достоинства, которое приобретается по праву рождения. С утратой достоинства утрачивается и истинный смысл аристократизма. Аристократизм подобен невинности, которую нельзя приобрести, а можно только сохранить или потерять.

– Но вас же не смущали наши спецоперации против представителей индийских, ливийских, иракских, русских элит. Британские негодяи какие-то особенные?

– А вы разве не чувствуете разницы? Считаю тему с сэром Джоном исчерпанной. Как и с американским президентом. Имитация заговора часто оборачивается реальной кровью. Всегда остается вероятность сценарной ошибки, которая приведет к непрогнозируемому исходу, а возможно, даже к гибели главы другого государства на территории Великобритании. Чего, как вы понимаете, я допустить не имею права. Это поставило бы под сомнение компетентность нашей Службы, легло бы пятном на мою биографию и ударило бы по престижу Англии.

– Я бы не допустил этого.

– Мистер Клайв, мы знакомы очень давно, и вы прекрасно осведомлены о моей щепетильности в вопросах этики. В вашем лице Служба многие годы имела эффективного руководителя, преданного Соединенному Королевству. Но после сегодняшнего разговора я, к своему прискорбию, вынужден сообщить, что мы не сможем продолжать совместную работу. Если бы я получил подобные предложения от неизвестного мне человека, он был бы уволен с весьма плохой характеристикой. А может быть, и арестован. Но вас, Саймон, я знаю много лет, ценю вашу компетентность и дружбу. А потому единственное, что я могу сделать для вас, – это дать три дня, чтобы вы уладили все рабочие вопросы, нашли красивую легенду и положили мне заявление об увольнении по собственному желанию. Далее у вас будет неделя на передачу дел. О вашем хорошем трудоустройстве я обязательно побеспокоюсь.

Все хитроумные комбинации, сочетавшие интересы многих интересантов, все наполеоновские планы (Клайв не любил французов, но тут замены метафоре не находил) рухнули в одночасье. Саймон тоскливо смотрел в окно. Как же он ненавидел британских аристократов.

* * *

Клайв вышел из кабинета сэра Чарльза обескураженным, опустошенным и злым одновременно. Он ожидал любой реакции шефа – от категорического одобрения плана и полного карт-бланша до сдержанного указания проявить осторожность в работе с The Guardian. До встречи Саймон даже не допускал сомнений в целесообразности операции, настолько выгодной для всех она представлялась. И вдруг жесткий двойной удар – отказ и увольнение! Но более всего его терзала обида, что удар нанесен ближайшим студенческим другом Чарльзом, боевым соратником, которому сам Саймон был обязан назначением на пост заместителя руководителя MI-6. В Службе Клайв считался человеком Ховарда. Столкновения с ними обоими опасались. Знатность, изощренный стратегический ум, аристократизм одного, а также сила воли, расчетливость и беспринципность другого создали сильный тандем. Одного за глаза уважительно именовали Старший Лорд, другого – Лорд Плессийский (в память знаменитого предка Саймона – лихого барона Роберта Клайва, памятник которому и поныне, порицаемый либералами и национальными пораженцами, возвышается напротив Сент-Джеймсского парка в Вестминстере).

Но Клайв недолго пребывал в расстроенных чувствах. Слабость он не уважал, а уж в себе слабых состояний не терпел вовсе. Нужно было найти выход. И он его нашел. Он, Лорд Плессийский, которого так ненавидят слабаки.

Глава 42

Золотое правило Бернарда Шоу

Брэндон, племянник сэра Чарльза, проживал на престижной Итон-Плейс в аристократическом районе Белгравия, особое положение которого, как и Челси, часто объяснялось инвестициями русских олигархов, переехавших в Великобританию после шальных 1990-х и тучных нулевых от скуки, хтони отечественной политической жизни и уголовных преследований. Естественно, русские нувориши переехали вместе с украденными, отжатыми или, что реже, относительно честно нажитыми капиталами.

Клайв помнил, что в прошлый раз – а это было двенадцать лет назад – он заезжал к Брэндону в его шикарную квартиру на Бромптон-роуд в фешенебельном Найтсбридже, неподалеку от всемирно известного магазина Harrods. Однако десять лет назад Брэндон продал квартиру российскому миллиардеру, бежавшему из России после начала специальной военной операции и для поддержания имиджа политэмигранта отпускавшему в адрес вскормившей его страны самые мерзкие публичные комментарии. Как истинный английский аристократ Брэндон ренегатов презирал и дела с мелькавшим на страницах таблоидов персонажем вел через адвокатов. Тем не менее сделку завершил почти молниеносно – прайс за квартиру был предложен знатный. Олигарх спешил стать «своим» на новой британской родине и не торговался. Правда, потом выяснилось, что покупателя интересовало не престижное местоположение квартиры, а выгодное соседство с заместителем премьер-министра, министром юстиции, лордом-канцлером (для непосвященных – все три должности у одного лица). Покупателя можно было понять. Если в 1990-е и 2000-е годы Лондон не интересовался происхождением иностранных капиталов, то после февраля 2022 года беспринципность британской власти и торгашеская натура лондонского правосудия поколебали веру в справедливость и кастовую солидарность у потерявших бдительность и иммунитет миллиардеров разных национальностей и гражданств. Впрочем, Брэндона мотивы покупателя квартиры абсолютно не интересовали. Каждый соблюдал собственный интерес.

Брэндон, сын старшей сестры сэра Чарльза, был enfant terrible семейства Ховардов. Окончивший, как и его дядя, Оксфорд, молодой человек увлекся британской неоколониальной политикой в Африке и так быстро перешел от теории к практическим опытам, что результат превзошел все худшие опасения близких. Пытливость ума и деятельность натуры открыли в молодом Брэндоне незнакомые дотоле роду Ховардов качества – неуемное женолюбие, склонность к авантюрным поступкам, легкомысленное отношение к законам и торговый талант – молодой человек, как говаривали лондонские завистники, торговал оружием, и не только им, по всему Африканскому континенту. Концентрация таких истинно английских качеств в молодом отпрыске знатного рода обернулась для Брэндона многочисленными сложностями с законом разных стран, включая саму Великобританию, а для его родителей – инфарктом отца и нервным расстройством матери.

Брэндон встретил Клайва весьма радушно и сразу провел его в гостиную:

– Саймон, рад вас видеть. Живу скромно, одиноко, от дел отошел.

Клайв про дела спорить не стал, хотя заметил в масайской бисерной чаше у лэптопа сим-карты Orange, Airtel и Africell – французской, индийской и американской компаний, предоставляющих услуги мобильной и интернет-связи в Африке. Честно говоря, все современные пользователи давно уже перешли на цифровые сим-карты, аналоговыми же пользовались пенсионеры, мошенники и контрабандисты. На пенсионера Брэндон явно не походил. А бутылка французского шампанского в ведерке с растаявшим льдом и двумя бокалами на приставном столике намекала, что иногда одиночество хозяина кто-то скрашивает.

– Скромное обаяние британской аристократии в тихой квартирке площадью три тысячи квадратных футов^[71] за семь миллионов фунтов. Охотно верю, Брэндон, что ты остепенился.

– Узнаю кредо старого доброго мистера Клайва – знать все и обо всех. Но я все равно рад видеть друга дяди и человека, которому обязан своим спасением.

Спасение действительно было. В 2024 году Брэндон, торговавший уже пару лет по всему африканскому континенту контрабандным британским оружием, предназначенным Украине, был пойман правительственными войсками одной из африканских стран на продаже автоматов, пластичной взрывчатки и иного военного скарба местным сепаратистам. Собственно, сам бизнес вопросов не вызывал, но в этот раз Брэндон перешел красные линии, поставив повстанцам противотанковые управляемые ракеты NLAW, которыми сепаратисты начали жечь бронетехнику правительственных войск.

Британскому аристократу пришлось вынести несколько суток жесткого допроса и тюремного содержания, пока в дело не вмешался срочно прилетевший из Варшавы Клайв. Как резидент MI-6 на Украине, он прекрасно знал извилистые пути поставок британской военной помощи Незалежной и приглядывал за племянником своего студенческого друга. Оказалось, не зря. Саймон вытащил Брэндона из тюрьмы через влиятельную британскую частную военную компанию G4S^[72], имевшую заказы по всей Африке, включая охрану глав государств, золотых рудников, госучреждений и тюрем. И по чудесному совпадению охранявшую эту тюрьму.

Позже штабные лузеры в MI-6 перешептывались, что Саймон очень уж быстро оказался в нужном месте, а операция по задержанию и препровождению Брэндона в тюрьму, охраняемую британской ЧВК, была слишком изящна для африканского ума. Но эти расистские рассуждения офисного планктона быстро были пресечены.

Помнится, тогда Чарльз выразил Саймону признательность за помощь, а вот с племянником общение прекратил.

– Брэндон, я к тебе по абсолютно практическому вопросу, – продолжил Саймон. – Сэр Чарльз к своему пятидесятипятилетию завершает мемуары. Уверен, нас ожидает дипломатический бестселлер и международный успех. Надеюсь и на твой вклад.

– Вы же знаете, у нас с дядей многолетний дисконнект. Мы давно не общаемся. Чем же я могу быть полезен?

– Понимаю. Но для издания нам нужны трогательные фотографии, где сэр Чарльз имеет человеческий, а не церемониальный вид. Например, где ты или твоя мама вместе с дядей в семейной или служебной обстановке. Где сэр Чарльз с человеческим лицом. Кстати, убежден, публикация этих фотографий позволит растопить лед вашей многолетней коммуникативной мерзлоты.

– Да меня не слишком напрягает дядин игнор, но для бизнеса и политики лучше хорошие отношения.

Брэндон подошел к секретеру, достал пару семейных альбомов и раскрыл первый из них.

– Это мы с мамой и дядей Чарльзом в Вестминстере. Здесь дядя поздравляет меня в Мортлейке с победой в гребной регате «Оксфорд – Кембридж». Вот мы с дядей в Судане, а здесь – на сафари. Но эти фотографии лучше не публиковать – зоозащитники захейтят.

Они посмотрели оба альбома. Брэндон по просьбе Саймона предоставил для издания три невинные семейные фотографии, включая ту, что с гребной регаты.

– Ваш дядя, конечно, не знает о моем визите, иначе категорически бы запретил. Но я надеюсь, что помогу снять многолетний обет молчания с ваших отношений.

Клайв, внешне довольный своей миротворческой миссией, уже начал было собираться, как вдруг поморщился от боли:

– У тебя нет какого-нибудь анальгетика от мигрени? Сегодня страшные магнитные бури. С возрастом стал метеозависим.

Пока Брэндон ходил за лекарством и стаканом воды, Саймон тихо подошел к секретеру, вытащил альбом и начал спешно снимать на телефон африканские фотографии Брэндона с Чарльзом.

Через минуту послышались приближающиеся шаги хозяина. Саймон, не успевая все переснять, схватил две фотографии, спрятал их в карман, задвинул альбом в секретер, ловко и бесшумно закрыл его и встал у окна.

– Вот смотрю на Итон-Плейс. Это ведь у этого дома снимали знаменитый сериал «Вверх и вниз по лестнице»?^[73] – спросил Клайв вошедшего Брэндона.

– У соседнего. Если помните, в сериале был дом номер сто шестьдесят пять, но на нашей улице нет дома с таким номером, поэтому снимали у шестьдесят пятого, пририсовав на номере единицу.

Саймон с благодарной улыбкой запил таблетку и вернул пустой стакан:

– Благодарю... Великий был сериал. Сейчас так не снимают. – И вышел из квартиры.

На улице, отойдя полквартала, Саймон сплюнул таблетку в урну, сел в машину и достал похищенные фотографии. На них были Брэндон и сэр Джон. Тот самый сэр Джон, который одиннадцать лет назад обеспечивал прикрытие нелегального бизнеса племянника, будучи послом одной из влиятельных африканских стран, а ныне являвшийся постоянным заместителем госсекретаря иностранных дел.

– Враг нашего врага – наш друг, – со странной полуулыбкой одним уголком рта произнес Саймон.

Чего скрывать, сам он часто нарушал установленные правила. Успешный разведчик не может иначе. Нетривиальность решительных – двигатель изменений. Стабильность – признак финала или начала конца. Саймон не выносил стабильности и всего, что с нею было связано: паритета, неизменности, устойчивости, стагнации. Мобильность, движение, перспектива, первенство – вот что мотивировало его.

Саймон Клайв никогда не разделял социалистических заблуждений Бернарда Шоу и тем более его увлеченности Сталиным, но часто вслед за великим ирландцем повторял его афоризм: «Золотое правило заключается в том, чтобы не иметь золотых правил».

* * *

Двое мужчин – один молодой, в стильном итальянском костюме, другой – по возрасту годившийся первому в отцы, – сидели в роскошном ресторане The Park Room за столиком у окна с видом на Гайд-парк, вкушая популярный здесь веганский послеобеденный чай с нежными бутербродами, сдобренными отменными артишоками, авокадо и грибами. Народу в ресторане было непривычно мало, что создавало ощущение уединенности. Светлые интерьеры настраивали на оптимистический лад, но мужчины сегодня были сосредоточены на другом.

– Не буду скрывать, Джейкоб, я не веган. Но, зная ваши вкусовые пристрастия, решил сделать приятное.

– Спасибо, я это ценю. Однако вы меня заинтриговали этим приглашением. Ваше начальство знает о нашей встрече?

– Мое – нет. А ваше?

– Пока не докладывал, но, поверьте, обязательно это сделаю.

– Не сомневаюсь в вашей преданности руководству, служебном соответствии и порядочности. Надеюсь, что ваш рассказ о нашей встрече будет исчерпывающим.

– Итак? Не томите.

– Извольте, – собеседник положил на стол документы, – здесь три папки – две красные и одна синяя. Все с увлекательным содержимым. Уверен, вы не останетесь равнодушны.

Джейкоб открыл первую красную папку, и лицо молодого человека утратило излучаемую прежде самоуверенность. Через минуту он захлопнул ее, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

– Посмотрите вторую? – спокойно и даже дружелюбно поинтересовался собеседник.

Джейкоб очнулся и затравленно посмотрел на человека, задавшего вопрос. Содержимое второй красной папки повергло молодого человека в состояние еще большего волнения. Руки его задрожали, глаз задергался, и сам он, кажется, был готов расплакаться как мальчишка.

– Да не переживайте так, Джейкоб. Все может оказаться не столь уж и скверным. «Надежды нет!» – вот в этом и надежда!^[74]

Собеседник пододвинул синюю папку. Молодой человек обреченно, с сомнением и дрожью в пальцах открыл ее. Гримаса отчаяния постепенно сменилась ужасом.

– Как? – единственное, что мог выдавить из себя Джейкоб. – Сэра Чарльза?..

– «Грехи других судить вы так усердно рветесь, начните со своих и до чужих не доберетесь», – процитировал Шекспира Саймон Клайв.

Молодой человек, кажется, стал приходить в себя, обретая надежду там, где только что ее потерял. Содержимое синей папки вернуло его к жизни.

– Жестоко. И чего же вы хотите?

– Красная или синяя папка станет материалом для журналистского расследования известного британского издания в самые ближайшие часы. Вам с сэром Джоном принимать решение, какого цвета она будет.

– Ваше условие?

Саймон набрал на своем кнопочном телефоне фразу и, не выпуская телефона из рук, показал Джейкобу. Убедившись, что молодой человек прочитал, он удалил текст и убрал телефон в карман.

– Вы уверены?

– Я похож на неуверенного человека?

– Нет. Вы похожи на своего предка лорда Клайва.

– Это лучший комплимент из тех, которые вы могли бы мне сделать.

– Сколько у нас времени?

– У сэра Джона ровно восемь часов на принятие решения. И если оно меня не устроит, то вашего патрона и вас, Джейкоб, ожидают не только эти сюрпризы.

Саймон встал из-за стола и на ходу заметил:

– Да, и не забудьте оплатить счет. Я не сэр Джон, платить за вас не намерен.

Глава 43

Ад пуст, все бесы здесь

Опыт многолетних самонаблюдений сформировал в заместителе директора Секретной разведывательной службы убежденность, что пешком ему думается лучше, чем за рулем машины или в тиши кабинета. Сказывалась и привычка бывшего резидента британской военной разведки в Восточной Европе быть в тонусе и постоянном движении. Саймон неспешно шел по Воксхолльскому мосту, грубоватую простоту которого с нелепыми скульптурами, символизирующими сельское хозяйство, изящные искусства и прочие виды человеческого труда, он так и не смог полюбить за три десятилетия работы в MI-6. Кроме того, среди аллегорий не было ни разведки, ни военного дела, что обесценивало в глазах Саймона безыскусный замысел архитектора.

Однако сегодня даже Воксхолльский мост не вызвал у него негативных эмоций. В этот день и типичная лондонская погода, и терпкий запах от стремительных мутно-зеленых вод Темзы отчего-то бодрили, а не раздражали Саймона. Он уже подошел к Леголенду (так в своей среде британские разведчики называли офис SIS), но все еще обдумывал состоявшийся несколько дней назад разговор с шефом, главой MI-6 Чарльзом Ховардом. И последствия этого разговора. Для обоих.

Разговор с шефом можно было в полной мере считать неудачным – Клайву было отказано в красивой игре с русскими, которую начальник Службы посчитал слишком опасной. Клайв оказался на грани катастрофы и увольнения из MI-6. Но он был игрок, знающий, что поражение и победа – две стороны одной медали. И одну от другой отделяет тонкая грань, как аверс от реверса монеты – тонкий гурт. Важно, чтобы в нужный момент выпала нужная сторона. А для этого из цепочки событий следует исключить случайность и «жаркое» победы готовить самому. Такой подход неоднократно подтверждал свою жизнеспособность. В этот раз маркером верности избранного пути стало пришедшее вчерашним вечером сообщение от абонента S.D. с лаконичным текстом: «Сделано». Прочитанное сообщение привело Клайва в восторг, ведь сэр Джон таким образом сообщал, что сделал представление об увольнении сэра Чарльза в связи со «вновь открывшимися обстоятельствами публичного характера» и одновременно предложил на пост главы MI-6 Саймона Клайва.

Саймон прошел идентификацию на входе, поднялся на лифте на свой этаж, по пути встретив нескольких коллег, шарахавшихся от него как от чумного. Отмахнувшись от помощника, пытавшегося что-то ему сказать, Клайв миновал собственную приемную и оказался в своем уютном кабинете. Однако насладиться кабинетной тишиной и уединением ему не удалось, поскольку входящий звонок из приемной шефа вынуждал ответить.

Он поднял трубку – ох уж эта маниакальная приверженность сэра Чарльза к аналоговым устройствам – и машинально посмотрел на примитивный монохромный дисплей. Это был уже восьмой пропущенный звонок из приемной Ховарда.

– Мистер Клайв, сэр Чарльз просит вас зайти, – раздался в трубке сдержанный голос помощницы шефа Маргарет Эванс.

Саймон был еще не вполне готов к предстоящей встрече и ждал каких-то новостей. Он на ходу включил на часах отключенную на период прогулки функцию мобильного телефона. Тотчас посыпались сообщения о пропущенных звонках. Половина – от помощника шефа, другая половина – от сослуживцев и знакомых журналистов. Но его сейчас интересовало иное. Увидев пришедшее сообщение от абонента S.D., он с нетерпением открыл его. Это сообщение было втрое многословней прежнего: «Оба представления удовлетворены».

Помощница шефа, отвечавшая на шквал звонков, превративших тишину приемной в один непрекращающийся звуковой вой, посмотрела на Саймона длинным немигающим взглядом серых рыбьих глаз, в которых читалось глубокое, едва сдерживаемое презрение:

– Сэр Чарльз ждет вас, мистер Клайв.

Саймон зашел в кабинет руководителя MI-6. Тот стоял у окна и созерцал медленно движущиеся по Темзе баржи.

Чарльз Ховард обернулся, подошел к рабочему столу и, не глядя на Саймона, флегматично открыл папку с надписью «Пресса». Сверху лежал свежий номер газеты The Guardian, на первой странице которой под броским заголовком «Коррупция и непотизм в MI-6» было опубликовано журналистское расследование о незаконных сделках с оружием десятилетней давности. В них, по версии газеты, был замешан племянник Ховарда, обвинявшийся журналистами в контрабандных поставках радикальным африканским группировкам британского оружия, предназначенного для Украины. Особая пикантность описанной ситуации заключалась в том, что десять лет назад Ховард возглавлял директорат, курировавший все загранрезидентуры, а следовательно, и резидентов британской разведки в Африке. На первой полосе издание опубликовало фотографию одиннадцатилетней давности сэра Чарльза и Брэндона в одной из африканских стран на сафари, где дядя и племянник позировали с оружием на фоне поверженного слона. Снимок вполне себе в колониальном духе раззадорил не только лейбористов, но и коалицию безумных зоозащитников, ныне весьма влиятельных в Лондоне. Издание делало недвусмысленный вывод: нынешний глава Секретной разведки был замешан в незаконной сделке и должен быть отправлен в отставку. Материал, опубликованный в ночь на сайте издания, уже к утру приобрел вирусный характер в Интернете и статус политического скандала на Даунинг-стрит.

Ховард прямо посмотрел на Клайва:

– Hell is empty and all the devils are here^[75].

Клайв был готов к любому развитию событий, но не к этому. Нужно было подавить в себе эмоции, которые делали его уязвимым.

– What's done is done^[76].

Это была их старая игра. Еще со времен совместной учебы в Хартфордском колледже Оксфорда. Молодые люди часто укрывались в библиотеке Бодлиана, что напротив колледжа, или в научной библиотеке Радклифа. Здесь после чтения и занятий лингвистикой они увлеченно, срываясь с шепота на громкий крик, состязались в знании английской литературы. Начинающий игру определял тему состязания и автора, цитатами которого следовало изъясняться. Продолжающий должен был сохранить логику диалога. Темами обычно избирались человеческие чувства, добродетели или пороки. Любимыми авторами, разобранными на цитаты, были – ну конечно же! – Уильям Шекспир (классик!), а также Льюис Кэрролл, Клайв Льюис, Джон Толкиен и Ивлин Во (все четверо – выпускники разных колледжей Оксфордского университета, последний же и вовсе из Хартфорда). Помнится, они от колледжа ездили на Стратфордский фестиваль Шекспира и победили в студенческих состязаниях на количество цитат великого драматурга за час. Памятная и радостная была виктория!

За всю совместную работу в SIS, размышлял Саймон, Чарльз ни разу не вспоминал об этой игре студенческой молодости. Соблюдал субординацию, держал дистанцию. Он стал слишком чопорным, этот сэр Чарльз. Но сейчас игра была вынута с пыльного чердака памяти, видимо, для церемониального прощания со студенческой дружбой. Что ж, пусть так. Их больше ничего не связывает.

– Words are easy, like the wind; Faithful friends are hard to find,^[77] – продолжил сэр Чарльз.

– There is nothing either good or bad, but thinking makes it so^[78].

– And, however, what a world of wonders is this: how you feed a wolf, he looks at the forest^[79].

– But we have seen better days^[80].

– The evil that men do lives after them; The good is oft interred with their bones^[81].

– The fault, dear Brutus, is not in our stars, but in our selves^[82].

– By striving for the best we often spoil what is good^[83].

– Согласен. So sweet honey, which he finally bitter. The excess of taste kills the taste^[84].

– Time is the old justice that examines all such оffenders, and let Time try: adieu^[85].

Сэр Чарльз сел в кресло:

– Я подал в отставку, а вы, Саймон, представлены министром иностранных дел к назначению. Премьер-министр вашу кандидатуру скоропостижно одобрил. Полагаю, Его Величество не найдет оснований для отклонения кандидата столь выдающихся профессиональных достоинств. Желаю вам сохранить остатки достоинства человеческого на карьерных путях.

Глава 44

Марсианская одиссея «Ковчега Маска»

Вещая в цифровую камеру CNN, лидер сенатского меньшинства, демократ Пол Уинсли ощущал давно забытый приступ эйфории – дофамин был мощным стимулятором мстительного чувства триумфа. Теперь-то он компенсирует все унижения, испытанные им на последних президентских выборах. Пол морщился, вспоминая, как должен был поддерживать победившего его на праймериз выскочку-индуса, идти с ним на президентские выборы в качестве вице-президента, терпеть оскорбительные комментарии и насмешки от республиканцев, оправдываться за свои криптосчета с переводами от китайцев и в конце концов оглушительно проиграть.

Пол упивался возможностью сатисфакции. К черту вчерашние рейтинги доверия президенту! К черту опросы и фокус-группы! Акела промахнулся! Когда все рухнуло, даже короткие ноги – это пьедестал. Обладающий выдержкой, тридцатилетним сенатским опытом, Уинсли на захлестнувшей его мстительной эмоции вдруг сорвался в крик: «Это шок! Это трагедия! Это убийство! Это импичмент!.. Президент целился в демократию, а расстрелял народ!.. Техас, ты в нашем сердце!»

Со стороны срыв почтенного сенатора выглядел проявлением естественного человеческого негодования. Но это был опыт и навык, сформированный за годы политических коммуникаций. Пол едва сдерживал улыбку блаженства и был удовлетворен собственным артистизмом...

Илон хмуро и как-то даже апатично наблюдал за истерикой Пола Уинсли, а потом за стремительно меняющимися остросюжетными кадрами Breaking news. Торжествующего политического оппонента на CNN сменили эмоциональные образы разрушенного техасского Капитолия, крупные планы раненых и взывающих к возмездию техасцев; мертвой активистки, лежащей рядом с плакатом Happy Texas. Independence day и накрывшей собой плачущего младенца; обезумевшего от горя мужчины, рыдающего над телами погибших супруги и сына. А далее – с нарастающим драматизмом необратимой хроникальной правды на фоне бегущей строки с падающими котировками компаний Маска – замелькали перед взором мрачного президента стычки с полицией разгневанных толп некогда непримиримых тэксов и оки, уличные бои реднеков и техасских рейнджеров с армейскими частями, вошедшими в города разбушевавшихся южных штатов.

Да, это была новая Гражданская война, которая обрушила рейтинги действующего американского президента и привела его к импичменту. Безжалостный к недавнему триумфатору президентской гонки новостной онлайн-трафик NBC, CNN, AP, CBS, FOX News, ABС, MSNBC, цифровых каналов всех политических и гендерных ориентаций, обильно пропитанный цинизмом и желчью беспринципного журналистского комментария, мерзко смаковал падение колосса. Демократы неистовствовали. Республиканцы молчали. Оружейное лобби торжествовало.

Крот истории в этом случае рыл быстро. Неимоверно и унизительно быстро. Предали почти все. В Палате представителей Конгресса США за резолюцию об импичменте проголосовали 307 из 435 конгрессменов. Часть республиканцев из числа лично обязанных Маску на голосование по импичменту просто не явились. «Магия цифр, – подумал Маск. – За триста семь миллионов долларов я в девяносто девятом году продал первую свою с братом компанию Zip2, и мне всегда казалась эта цифра судьбоносной». Так оно и было. До этого голосования.

Далее в упрощенном порядке должно было состояться рассмотрение в Сенате вопроса об импичменте. Маск понимал, что при голосовании две трети сенаторов выступят за импичмент. Впереди – юридически оформленное политическое и коммерческое фиаско. Но зачем его дожидаться? Воспользовавшись прецедентом бывшего окружного судьи США Южного округа Техаса Сэмюэля Б. Кента, успевшего предотвратить импичмент путем подачи в отставку до голосования Сената, Илон избежал второго этапа позора. Этапа, но не позора.

Он стал политическим изгоем, проклятым, но это его не сломило. Не могло сломить. Разве что надломило. В бизнесе нужно было начинать почти с начала. Ведь, как известно, репутация, доверие – это то, что создает и губит капиталы, питает и обесценивает котировки, делает тебя желанным или нерукопожатным в обществе. Успех – это бог Америки. Ты успешен, и для тебя открыты инвестиционные и венчурные фонды, двери Белого дома и кабинетов председателей сенатских комитетов, доступны банковские капиталы и государственные контракты. Успешный человек – воплощение старой американской мечты. Так было с Илоном до «техасского кошмара». Теперь все бизнесы не только де-юре, но и де-факто оказались в руках бывших партнеров. Двери созданных Маском компаний для него оказались закрыты.

Илон теперь занимался только своей космической программой. Ее он сохранил за собой. Чуйка здесь не подвела, Маск всегда умел определять главное. Конечно, он и раньше грезил космосом, марсианскими колониями человеческой цивилизации, в которых видел панацею от будущего бунта искусственного интеллекта. Но сейчас он о космосе тосковал. То была тоска о непознаваемой, пугающей, иррациональной бесконечности, чистой сущности, которую он хотел познать, понять и сделать своим домом. Земное пристанище опостылело и обрыдло. Здесь было мрачное прошлое, в космосе – только светлое будущее. Только оно манило Илона, согревая в нем интерес к жизни и незначительную мотивацию к бизнесу.

Маск вышел из своего дома. Из маленького сборного домика площадью 35 квадратных метров, точной копии того, что был в техасской деревушке Бока-Чика, близ космодрома Space X. Космодром он сохранил в Техасе, огородив его десятиметровым забором с круглосуточной роботизированной охраной, армадой дронов и камерами слежения. Это был безжизненный цифровой умный космодром, в котором не проживали люди. Так было спокойнее, ведь техасцы не могли простить ему расстрела Капитолия. А месть родственников жертв столь же слепа, как ярость луддитов. Свою космическую мечту нужно было еще защитить.

* * *

Человек неспешно шел по песчаной тропинке, ведущей к спящему океану, который мерным своим дыханием вселял в сердце одинокого человека странное блаженство. За человеком и впереди него мирно урчали дроны охраны. Слева, отбрасывая на тропинку неровные тени, тянулась каменная гряда. До марсианской одиссеи Ковчега оставалось восемь дней... Восемь дней полного одиночества гения. Восемь дней сосредоточения на цели жизни.

Периферийным зрением человек заметил какое-то движение, и тут же раздалась пулеметная очередь дронов, заглушившая глухой ружейный выстрел. Человек охнул, согнулся и рухнул на песчаную тропу. «Какая нелепость, – успел подумать остывающий мозг, – умереть не в космосе». Последнее, что увидели его агонически расширившиеся зрачки, было тело изрешеченного, но не выпустившего из рук винчестер седого мужчины с гримасой ненависти на необъяснимо знакомом лице...

* * *

Уже через час трендом соцсетей и медиапотока стало видео убийства бывшего президента с заголовком «Маск убит техасцем, который потерял семью во время обстрела Капитолия». Второй мем, ставший вирусным, изображал Джона Кеннеди и Илона Маска у гробовой плиты с надписью «R.I.P. JK + IM = 70». Действительно, в Техасе семьдесят лет спустя после убийства Кеннеди погиб президент Маск.

На похороны Маска прибыло множество известных и статусных людей из Вашингтона. Собственно, все, кто его предал и отвернулся после техасской бойни. Приехали даже враги. Не потому, что примирились с ним или испытывали чувство вины, нет. Этому семейству вашингтонских обитателей класса циников из царства политиков такие чувства были глубоко не близки и даже не знакомы. Они съехались, влекомые тщеславным намерением поучаствовать в эпическом шоу под названием «Космические проводы эпохи великого гражданина Америки Илона Маска». Да, именно так. Смерть даже из тирана может сделать борца за свободу нации, а из неудобного гения – мечтателя, павшего жертвой нежелания прислушиваться к советам политического истеблишмента. Независимая пресса, обслуживающая политический класс и интересы крупного капитала, всего за несколько дней образцово отмыла прежде ею же «офекаленный» образ бывшего президента, реабилитировав его в глазах народных масс. Так что видные представители политического класса и крупного капитала, а также звезды шоу-бизнеса прибыли на прощание с президентом Маском как на социально одобряемое событие мирового уровня. Никто не желал упустить шанс остаться в истории столь драматического и назидательного финала карьеры политика, бросившего вызов глубинному государству.

Из Осло прибыл даже председатель Норвежского нобелевского комитета, присудившего Илону премию мира за 2033 год. Маск в декабре на церемонию вручения премии не прибыл, а тут еще и события в Техасе. Норвежский комитет едва не пошел на беспрецедентную отмену своего решения, но темп истории оказался динамичнее бюрократических процедур комитета, и смерть лауреата с дальнейшей его общественной реабилитацией отменила преступное намерение. Теперь медаль лауреата Нобелевской премии, торжественно прибывшая на место прощания с погибшим, должна была отправиться вместе с самим лауреатом в мир иной. То есть на Марс. По замыслу комитета, это добавило бы медийности премии, в последнее время подрастерявшей былой авторитет.

Отдельной многочисленной группой скорбящих родственников стояли бывшие жены с наследниками, а также женщины, родившие Илону детей путем экстракорпорального оплодотворения. Рядом веселой стайкой кружили дети в возрасте от двух до двенадцати лет, жившие с родительницами в семейном пансионате Маска в Остине.

Погребение по давнему завещанию погибшего (который был всегда весьма предусмотрителен в отношении своей жизни и распорядителен в отношении смерти) должно было состояться на новом марсианском кладбище, которому было отведено место там, где обосновалась колония землян. Правда, в планах Маска не значилось трагически погибнуть на Земле – он надеялся мирно завершить свои дни на Марсе в окружении благодарных потомков. Но кто же может знать счет своих земных дней?

Толпы праздно снующих и совсем не скорбящих разномастных представителей сословий, присвоивших себе право именоваться элитами, интересовались друг у друга, будет ли банкет, какой сценарий погребения? Но никто ничего толком не знал. Эта часть завещания Маска не была публичной. Очевидно было только одно: в этот раз все будет не как обычно. Точно не последует прощания с телом президента в Ротонде Капитолия, не состоится траурная процессия по Пенсильвания-авеню, где расположен Белый дом, не будет и очной церковной службы в Национальном кафедральном соборе Вашингтона. Но что тогда будет?

Внезапно раздалась мелодичная и всем известная музыка. Это была песня Фрэнка Синатры «Полети со мной на Луну»^[86]. Только исполнял ее Илон. Или его голос в очень качественной обработке нейросети. Слова песни звучали пророчеством:

Из зева ангара, откуда прежде выезжали «старшипы» к стартовому комплексу, вышла странная процессия. Впереди шли военнослужащие и солдаты Национальной гвардии, представляющие шесть родов войск. Они несли прозрачную капсулу с телом президента. Американский флаг, покрывавший саркофаг, скрывал тело Маска от взглядов любопытной толпы. За гвардейцами следовали шесть роботов-гуманоидов Optimus V, пританцовывающих в такт несущейся над космодромом «Старбэйс» песни, а за ними ехала Tesla на длинной колесной базе с прозрачным кузовом, делающим машину поразительно похожей на вместительный хрустальный гроб на колесах.

Гибридная процессия из людей, роботов и тела дошла до стартового комплекса и остановилась в момент завершения песни. Последовал гимн, неизвестно кем приглашенные на церемонию люди прижали руки к груди. Раздались выстрелы из орудий.

Все это время председатель Норвежского комитета растерянно вопрошал соседей: «А когда будет прощание? Кому отдать медаль? Кто здесь решает?» Но вопрос оставался безответным, поскольку, во-первых, судьба медали абсолютно никого не интересовала, а во-вторых, никто не знал, кто здесь решает. Естественно было бы ответить, что решает здесь Маск, в своем завещании определивший порядок церемонии, но сказать это вслух на погребении Маска всем почему-то казалось кощунственным. В действительности распорядителем церемонии был Дель, адаптирующий прижизненные указания Маска к сложившимся обстоятельствам.

Между тем роботы погрузили прозрачный саркофаг с телом президента в хрустальную «теслу», которая неторопливо заехала на платформу вертикального взлета от Space X, куда последовала и шестерка Optimus V. Платформа легко оторвалась от земли и, миновав разгонный блок «Супер Хэви», элегантно подлетела к космическому кораблю, люк которого был открыт. Еще минута, и машина с гробом, а за ней и роботы скрылись в ракете. Люк затворился. Пошел обратный отсчет старта космического корабля.

С космодрома в Бока-Чика отправлялся шаттл с единственным пассажиром – Илоном Маском. Все пассажиры, оплатившие ранее рейс на Марс, из суеверных предубеждений и необъяснимых страхов отменили свой вылет. И теперь название шаттла – «Ковчег Маска» – приобретало совсем иной, ритуальный смысл...

Глава 45

Техасский бык и вашингтонская мулета

...Да-да, название шаттла – «Ковчег Маска» – приобретало теперь совсем иной ритуальный смысл...

– Хватит!..

Образ космодрома «Старбэйс» растаял вместе с толпами зевак на мемориальной церемонии, уступив место проявившимся привычным очертаниям кабинета.

– Импичмент, разорение, убийство. Таков твой прогноз? – спросил Маск Деля.

– Да, Илон. Эта история будет с печальным концом.

– Значит, то, что аморально, не приводит к успеху, – жестко резюмировал Маск, подводя черту под историей с техасским Капитолием.

– Не всегда, – мягко парировал Дель. – Но в этот раз будет именно так.

Маск встал с кресла, хлопнул в ладоши, и Дель исчез. Президент вышел из Секретной комнаты и направился туда, где два десятка людей ожидали его решения.

В Ситуационной комнате Белого дома было душно и тесно. Народу набилось, как корнишонов в банке. Плотненько. Во главе стола уселся президент, справа и слева от него, словно верные апостолы, расположились вице-президент, министр обороны, министр национальной безопаcности, директор Национальной разведки, директор ФБР, генеральный прокурор, глава Администрации, руководитель пресс-службы, военные, а также помощники, советники и прочий доверенный белодомовский люд.

Глава Пентагона докладывал обстановку в Техасе. И доклад этот нравился не всем. Трансляция торжеств по случаю провозглашения независимости Техаса и задуманная военными операция выводились на мониторы.

Раздался голос командира эскадрильи: «Альфа, это Бойскаут! Группировка устрашения в пяти милях от точки».

Четырехзвездный генерал, командовавший операцией, отдал приказ: «Бойскаут, это Альфа. Захват целей!»

На экране Ситуационной комнаты появился высокого разрешения общий план толпы, в которой нейросеть беспилотника мгновенно произвела многофакторную идентификацию по физиогномическим, голосовым и иным параметрам. Многоликая картинка толпы распалась на множество лиц в мигающих цветных рамках с фамилией и ID. Большинство людей, чьи лица оказались в красных рамках, находились на ступенях Капитолия. Эти люди были опознаны нейросетью как инициаторы TEXIT и зачинщики беспорядков. Желтые рамки маркировали сотрудников местной полиции и мужчин с плакатами. Зеленые рамки обозначали мирных и пожилых граждан, женщин и детей. Красные рамки, в отличие от других, перестали мигать, став маркерами захвата цели.

В эфире раздался голос командира эскадрильи: «Захват целей произведен!»

– Господин президент! – торжественно произнес глава Пентагона. – Захват целей произведен. Разрешите осуществить акцию устрашения?

Напряжение в Ситуационной комнате Белого дома достигло наивысшего предела. Установившаяся наэлектризованная тишина в ожидании решающей команды президента, казалось, потрескивала от накопленного напряжения. Возможно, это потрескивали военные мундиры, плотно облегавшие пышные формы генералов. Гражданские в ужасе ожидали непоправимого. Глава Пентагона с улыбкой римского триумфатора ждал от президента сигнала для решительных действий.

– Нет, – решительно ответил Маск. – То, что аморально, не приводит к успеху. Я не начну свой первый президентский срок с гражданской войны.

– Гениально! – воскликнул глава администрации. – Цитата дня! – И с восторгом отправил пресс-секретарю указание о разгоне – со ссылкой на достоверный источник – нового президентского мема в Интернете.

– Господин президент!.. – отчаянно возразил Сэм. – Но...

Маск, отмахнувшись от обескураженного министра обороны, с видом человека, принявшего окончательное решение, обратился к Синди:

– Подготовь материалы по всем сепаратистским штатам к семнадцати часам.

И вновь, повернувшись к военным, продолжил:

– Сэм, мало взять власть, нужно ее еще удержать. Техасу это не удастся. Без всякого насилия над демократией и здравым смыслом.

* * *

В Овальном кабинете Маск позвонил Кристоферу Принстону, губернатору штата Техас, который в это время в кругу техасских сенаторов и бизнесменов праздновал результаты референдума.

– Кристофер, поздравляю с историческим событием.

– Спасибо, Илон, – с присущим ему пафосным артистизмом ответствовал Принстон, с удовольствием просматривая на свет бокал крепкого техасского бурбона Garrison Brothers Single Barrel. – Мне важна твоя поддержка, хотя референдум состоялся не в самое удачное время лично для тебя как нового президента. Убежден, ты будешь лучшим президентом Америки за последние двадцать пять лет. Но Америки без Техаса.

Принстон рассмеялся, и собравшиеся, теперь обратившие внимание на разговор, одобрительным хохотом поддержали его дерзкий вызов. Столетие ожиданий читалось в этом отчаянном веселье техасского истеблишмента.

– Вот я как раз об этом и хотел поговорить...

Губернатор Техаса продолжал играть столпа техасской независимости: в голосе его появилась интонация непреодолимой твердости, замешанная на едва заметном (но всеми замеченном!) оттенке утомления от разговора:

– Мы не изменим своей позиции! Все разговоры излишни.

– Прекрасно, – флегматично отреагировал Маск, чувствовавший себя кампеадором, дразнящим техасского быка красными тряпками федеральных санкций. – Как американский президент я уважаю право техасцев на самоопределение. Но как бизнесмен я вынужден вывести свои бизнесы из штата. Так же поступят еще шесть крупных высокотехнологических компаний. Это восемнадцать процентов налогов штата, Кристофер.

Губернатор не собирался сдаваться, он чувствовал себя триумфатором, который выйдет с честью из любого, как ему все еще казалось, демагогического разговора.

– На нас давили столько лет, но мы выдержали, – с риторикой и апломбом римского патриция произнес Принстон, показывая жестами собравшимся, что на него пытаются надавить. – Это угроза?

Губернатор Техаса не представлял себе масштаба предпринятых Маском профилактических шагов, и это развеселило американского президента:

– Это – решение. Оно первое, но не единственное. За период вашего двухлетнего бюджетного цикла вы потеряете до половины налоговых поступлений.

Кристофер был типичным техасским упрямцем и весельчаком, оптимистом и острословом, какого еще поискать в Остине, Хьюстоне или Далласе. Но он был и губернатором штата, кое-что понимавшим в экономике и бизнесе. Он понимал, что Маск совсем недавно стал американским президентом, но весьма давно – богатейшим бизнесменом мира, который не будет тратить свое время на пустой треп. Его угрозы сулили неприятности. Кристофер помрачнел, поставил бокал местного бурбона на стол и, натянуто улыбаясь ожидавшим финала беседы техасцам, скрылся в рабочем кабинете, закрыв за собой дверь.

– Но и это еще не все. – Сейчас Маск ощущал себя бандерильеро, вонзающим в ревущего техасского быка пики с взрывающимися петардами. – За неделю до выборов я закрыл сделку по приобретению компании Plains All American Pipeline, а это транспортировка почти всей техасской нефти, и я намерен двукратно поднять цену за транспортировку или... запретить ее вообще. Вы почти никаких налогов не соберете, Кристофер.

– Но это же тебе невыгодно! – не сдержался Принстон, ему еще казалось, что у них с Маском родео и опытному разъяренному техасскому быку удастся выбить из седла нахального миллиардера. – В чем смысл?

– Я готов заплатить эту цену, чтобы получить лучшую сделку, – жестко ответил Маск. – И я ее получу.

«Нет, не родео», – тоскливо подумал Кристофер и физически ощутил себя на корриде. В статусе жертвы.

Принстон невольно прикрыл трубку рукой и перешел на более приватный тон:

– И что мне делать?

– Подумай, в чьей ты команде? – Тон Маска стал менее жестким. – Можешь быть в моей.

– Но как? – в отчаянии протянул губернатор Техаса, мысленно просчитывая, с чем лично для него будут сопряжены какие-либо компромиссы с федералами.

Зная лихой нрав техасцев, он опасался, что последствия могут оказаться для него летальными.

Но сейчас угроза шла не от техасцев. Незаметно для жертвы наступил финал третьей терции корриды, терции смерти. Обессиленный, тяжело дышавший техасский бык стоял на месте, а к нему стремительно приближалась смерть в лице вашингтонского матадора с красной мулетой в левой руке и шпагой – в правой.

– Переходный период, предусмотренный вашим законом, можно затянуть на годы. – Маск почувствовал, как лезвие клинка входит в мясистую грудь техасца. – А ко второму моему сроку техасцы созреют до другого, более ответственного решения. Давай покажем Техасу и Америке достоинства моего президентства. И ты увидишь, как это выгодно для тебя...

Тело агонизирующего быка рухнуло в пыль политической арены.

Занавес.

Глава 46

Тайный саммит миллиардеров в Бетесде

В небольшой провинциальный городок Бетесда, что северо-западнее Вашингтона, с населением чуть больше семидесяти тысяч человек, приехала группа миллиардеров, чьи совокупные капиталы в прежние годы кратно превышали финансовое влияние самого богатого человека мира. Эти люди подъезжали к неприметному четырехэтажному зданию крупной оборонной корпорации, чтобы обсудить стратегический проект, представляющий глобальные коммерческие перспективы для всех собравшихся.

Один из прибывших миллиардеров, восьмидесятитрехлетний поджарый старик, давний и щедрый спонсор Республиканской партии, не доходя до тонированных раздвижных дверей корпоративного Центра повышения квалификации руководителей, внезапно остановился у таблички «Любое употребление табака запрещено», висевшей на углу здания. Старик, некогда работавший в этой компании главой лаборатории перспективных технологий, вспомнил, как в начале 1990-х годов в клубах табачного дыма спорил здесь о казавшихся абсолютной фантастикой искусственном интеллекте и «роевой организации» беспилотных летательных аппаратов. Славное было время. Табличка вернула старика в реальность, которую он оценивал откровенно негативно:

– Сначала запретили курение, потом традиционную семью. Дай им волю, эти ослы с Капитолийского холма и Америку бы запретили. Ничего святого...

– Это он о демократах? Кто это? – спросил глава Пентагона сидевшего рядом Теда Макинтайра, также наблюдавшего по цифровизору за прибывающими гостями.

– Миллиардер Хантер Блайд, я с ним общался без тебя. Крепкий старик. В свои преклонные годы лежа выжимает сто двадцать килограммов. В качестве хобби содержит сеть дорогих сигарных клубов. Сигары и виски – единственные удовольствия, которые он себе позволяет. Аскет, помешанный на бизнесе. Сделал состояние на промышленном шпионаже, крипте и производстве космического оборудования. Ненавидит нашего Илона по двум причинам: во-первых, Маск когда-то поддерживал демократов; во-вторых, Илон перехватил у старика Блайда один из крупнейших заказов NASA. Мотивированный и весьма полезный для нашего проекта партнер.

* * *

Кенингем и Макинтайр спустились в лифте на минус пятый этаж и зашли последними в бетонный бункер – многоэтажный мини-город, созданный корпорацией на случай ядерной войны и рассчитанный на пятилетнее проживание около двухсот человек. В центре этого этажа размещался изолированный круглый зал – бункер в бункере, цельнолитая многослойная армированная бетонная капсула с автономными жизнеобеспечивающими системами на пятнадцать человек и год существования. Это была гарантия сохранения жизни руководства и членов их семей в случае прямого попадания бомбы в бункер и нарушения его целостности. В светлом зале не было окон, телефонов и цифровых устройств. За круглым столом сидели двенадцать человек, как двенадцать апостолов. Это наблюдение воодушевило председателя Комитета Сената США по вооруженным силам Теда Макинтайра на эмоциональное начало встречи:

– Мы собрались сегодня в городе, названном в честь евангельской купели Вифезда, где Господь наш Иисус Христос исцелил расслабленного. Мы, как двенадцать апостолов, собраны здесь Святым Духом, чтобы спасти от недуга нашу Америку.

Кто-то из богословски образованных людей усмотрел бы сомнительную аналогию – все-таки сравнение с апостолами дюжины кровожадных акул военно-промышленного бизнеса и вашингтонской политики явно было некорректным. Но собравшимся предложенная аллегория, очевидно, пришлась по душе. От нее веяло мессианством, по которому так соскучились истинные американские патриоты. Собравшиеся одобрительно кивали Макинтайру в ожидании конкретных предложений.

Макинтайр продолжил настраивать всех на доверительный и рабочий лад:

– Господа, здесь абсолютно безопасное помещение, гостеприимно предложенное главой этой корпорации Донованом Рескиным. Напоминаю о конфиденциальности нашей встречи и всего, что будем обсуждать. Речь идет о нашем будущем, будущем нашей страны и всего мира. Представлять друг друга нет необходимости, все знакомы. Мы нужны друг другу, потому что мы нужны Америке...

Глава корпорации, низкорослый мужчина с цепким вороньим взглядом, лет пятидесяти пяти на вид (хотя был на десять лет старше), продолжил мысль Макинтайра:

– А Америка нужна нам. И нужна сильной. Тед и Сэм, спасибо, что вы с нами участвуете в разработке новой стратегической инициативы, которую мы планируем в ближайшее время представить нашему президенту. Я предложил собраться здесь, в узком партнерском формате, чтобы обсудить наши планы и ответственность каждой из заинтересованных сторон. С каждым из вас персонально были обсуждены расходы на проект и его доходность.

Донован кивнул помощнику, чтобы тот раздал распечатанные на плотной экобумаге презентации, а сам подошел к шторке и, отдернув ее, предъявил всем карту-схему будущей операции. Лет десять назад Донован Рескин серьезно пострадал от хакеров, взломавших его личную и корпоративную почту, все цифровые девайсы и сервисы с паролями. Это едва не стоило ему карьеры и целого состояния, но он нанял толковых вашингтонских адвокатов и – для гарантии – головорезов из влиятельной нью-йоркской семьи Дженовезе.

Решив все свои проблемы добрым адвокатским словом и пистолетом, Донован остался с посттравматическим цифровым синдромом, полюбив все олдскульное и аналоговое. Именно поэтому он с особым тактильным наслаждением взял с полки указку из дендритового агата и продолжил презентацию проекта.

– Наша стратегическая инициатива Angels of the Apocalypse подразумевает стремительные действия в три этапа. Все должно завершиться в течение полутора часов. Этап первый – беспрецедентно мощная гибридная кибератака по критической инфраструктуре военного противника. Про кого идет речь, понятно?

– Явно не про Китай, – сыронизировал Хантер Блайд.

– Именно, про Россию. Страну с самыми большими запасами интересующих нас ресурсов.

Макинтайр моментально включился:

– Мотивация проекта исключительно политическая – спасти Америку от губительной капитуляции перед Россией.

– Да-да, конечно, – со снисходительной улыбкой отреагировал Рескин, – политика – это прежде всего. Тед абсолютно прав. Нас, простых смертных, интересует будущее, в котором есть мы. Зачем нам Америка, в которой нет корпораций, обеспечивающих уплату налогов, а значит, благосостояние и безопасность законопослушных граждан? Итак, за первый этап операции отвечает наша компания вместе с другой всем нам известной крупной IT-компанией PAL Corporation. – Донован Рескин кивнул в сторону одного из «ангелов апокалипсиса», сидящих за столом, и тот ответил жестом согласия. – Мы обеспечиваем взлом русской системы искусственного интеллекта ALT. Рухнут замкнутые на ALT цифровое вещание, связь и Интернет, банковская система и система управления. Будет выведена из строя вся критическая информационная инфраструктура, которая обеспечивает военных, включая систему навигации ГЛОНАСС. Это сделает русских слепыми. Если включаются резервные системы, мы добиваем противника.

– Откуда такая уверенность, что мы взломаем систему русских? – не унимался дотошный Хантер Блайд.

До тех пор молчавший директор компании PAL Corporation пришел на помощь Доновану:

– Мы взломаем русских через контролируемые нами уязвимости и как агент угрозы реализуем нарушение конфиденциальности, целостности и доступности информации.

Хантер был недоволен столь теоретизированным ответом.

– Короче, Хантер, все под контролем, мы вскроем их систему, как галвестонский нож^[88] калифорнийскую устрицу. – Рескин вновь взял презентацию проекта в свои руки.

Однако Хантера, родившегося в Калифорнии, такая метафора не успокоила, а даже совсем напротив:

– Это кто здесь галвестонский нож и кто калифорнийская устрица, Донован? – набычился Хантер, прекрасно осведомленный о происхождении Раскина из техасского Галвестона.

Макинтайр опять был вынужден вмешаться в качестве третейского судьи:

– Хантер! Наш гостеприимный хозяин Донован не хотел как-нибудь невзначай обидеть калифорнийцев. Он только хотел сказать, что мы легко вскроем систему русских. Давайте вернемся к сути вопроса.

– Спасибо, Тед. – Донован, криво улыбаясь, продолжил: – Этап второй начинается на фоне возникшей паники от первой волны киберудара. Гибридный взлом единой энергетической инфраструктуры русских. Это означает взлом через уязвимости системы безопасности цифровых контуров АЭС, ГЭС, разгон реакторов и выведение из строя всей энергосистемы России. Нашим партнерам достаточно наличия вайфая на станции или контролируемого телефона, и они хакнут всю станцию. Мы устроим ядерные катастрофы похлеще Чернобыльской. И не одну, а столько, сколько атомных станций. И за этот этап мы отвечаем вместе с нашим партнером American Energy Inc., одной из крупнейших в Америке энергетических компаний. Третий этап. Массированный ракетный удар с уничтожением всех городов-миллионников и промышленных центров, а также перехват гиперзвуковых ракет. Здесь, Сэм, сфера твоей ответственности...

Глава 47

Angels of the Apocalypse

В Овальном кабинете сегодня было многолюдно. Собрался представительный состав глубоко заинтересованных в происходящем политиков: вице-президент, госсекретарь, генпрокурор, министр внутренней безопасности, министр финансов, министр энергетики, глава аппарата Белого дома, директор Национальной разведки и директор ЦРУ. Глава Пентагона уже пятнадцать минут воодушевленно и подробно докладывал президенту о стратегической инициативе Angels of the Apocalypse. Все были преисполнены ощущения историчности момента. Именно о таких событиях пишут мемуары и снимают фильмы. «Творим историю» – именно таким было общее настроение присутствующих.

– Итак, в результате трех этапов нашего проекта мы гарантированно обеспечим уничтожение первой армии мира и четвертой мировой экономики, – на высокой эмоциональной ноте продолжал презентацию Кенингем. – Мы также убеждены, что Китаю, Индии и Ирану есть что терять в прямом столкновении с нами и эти страны не будут вовлекаться в двусторонний военный конфликт. Кроме того, мы сразу же предложим китайцам хорошую сделку. Опустынивание российских территорий позволит захватить и поделить российскую территорию на четыре зоны влияния.

В центре стола своевременно проявилась интерактивная объемная проекция карты России, которой Сэм дистанционным движением руки начал управлять.

– На карте наглядно видно американскую, британскую, китайскую и японскую зоны влияния. США отходит вся Арктика с эксклюзивным правом использования природных богатств (нефть, газ, руда, никель, запасы пресной воды), контроль за Северным морским путем с грузопотоком более двухсот двадцати миллионов тонн.

Кенингем остановился и обвел торжествующим взглядом внемлющую ему белодомовскую публику, впечатленную манящими перспективами передела мира в пользу установленной группы лиц. Сэм хотел, чтобы все почувствовали масштаб грядущих изменений. И многие действительно его чувствовали, причем применительно к себе, предвкушая миллионы, а то и сотни миллионов долларов относительно легальных доходов. Несколько министров, предварительно посвященных в суть проекта, спешно и приватно прорабатывали со своими консильери относительно чистые схемы получения вознаграждения за лоббирование интересов конкретных компаний. Конечно, в случае участия этих компаний в реализации масштабнейшего за всю историю Америки проекта. Целесообразность подобной стратегической инициативы ни у кого не вызывала сомнений. Даже угроза ответного ядерного удара не казалась этим людям слишком большой платой на фоне очевидных коммерческих преимуществ чудовищного замысла. Всех мучил только один вопрос, как бы не прогадать и не оказаться на обочине процесса, когда придет время пожинать богатую жатву. Многим казалось, что в этом настроении есть нечто религиозное.

Возникшей паузой воспользовался госсекретарь, который вклинился в доклад министра обороны, демонстрируя свою компетентность по обсуждаемой теме:

– Напомню, господин президент, что Северный морской путь, которым русские пока монопольно владеют, существенно короче маршрута через Суэцкий канал. Это сотни миллиардов долларов ежегодного дохода.

– Именно! – Кенингем сегодня блистал красноречием и, если бы не присутствие президента, чувствовал бы себя демиургом. Хотя, чего уж скрывать, именно так он себя и чувствовал. Мир впервые реально лежал у его ног, и в сознании главы Пентагона как манифест его состояния пульсировала библейская цитата: «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их»^[89]. Она обдавала его сердце жаром веры, хотя Сэм никак не мог вспомнить, по какому случаю и кому Господь давал такое обещание. Ведомый ощущением божественного благоволения и исторического мессианства, он предоставил слово Дэвиду Чертоффу:

– Выслушаем Министерство внутренней безопасности, которое подготовило предложения по переселенческой программе.

Высокий, всегда стильный, в приталенном пиджаке и красном галстуке, Дэвид был ярким представителем вашингтонского истеблишмента. Его гладко выбритый череп вызвал бы болезненный интерес евгеников Третьего рейха. И да, он был еврей. Цепкий, умный, педантичный, с прекрасным политологическим и юридическим образованием, полученным в Гарвардском университете. После успешной работы в солидной частной адвокатской компании на Уолл-стрит он перешел на должность секретаря судьи Апелляционного суда США, сделал успешную карьеру в Министерстве юстиции, послужив у федерального прокурора одного из южных штатов, а затем – на посту заместителя министра юстиции. Оба его назначения сопровождались резонансными достижениями и прекрасными записями в досье. Сын и внук раввинов, Дэвид был религиозным евреем, но по-вашингтонски умеренным. Его считали, и небезосновательно, лоббистом банковских интересов.

Чертофф, указывая стилусом-ручкой на карту разделенной России, продолжил презентацию проекта:

– Мы планируем запустить большую переселенческую программу на территории новой американской колонии, которая после делимитации американской и других зон будет разделена на несколько штатов. Управление будет осуществляться военно-торговой администрацией и Советом директоров, куда войдут представители заинтересованных американских компаний.

В Овальном кабинете возникла объемная визуализация переселенческой программы – цифровое видео, сгенерированное искусственным интеллектом. «Красота! Голливуд наконец-то сдохнет, как сдох Бродвей», – удовлетворенно подумал Сэм, одинаково не любивший ни либеральный американский кинематограф, ни грязный Гарлем.

– Переселенцами и рабочей силой будут преимущественно мигранты, – комментировал Дэвид развернувшиеся кадры работы рекрутинговых центров, – поэтому рекрутинг, контрактование и отправку переселенцев будет осуществлять наша Служба гражданства и иммиграции^[90]. Отказ от участия в программе будет рассматриваться как основание к депортации. Программа существенно сократит социальные обязательства государства и снизит преступность. Это позволит, господин президент, выполнить ваше обещание резко снизить уровень преступности на улицах крупных городов.

Искусственный интеллект показал прогнозный график снижения социальных обязательств и преступности, связанной с мигрантами, по годам.

– Для освоения колонии потребуется много рабочей силы. Заявленная потребность компаний составляет около сорока трех миллионов человек. Это шестьдесят шесть процентов всех мигрантов в США. При этом мы прогнозируем смертность от радиации и тяжелых условий в районе тридцати пяти – сорока процентов переселенцев в течение трех лет. Через несколько лет потребуется новый рекрутинг, поэтому в перспективе вашего президентского срока проблема миграции будет окончательно решена. После года проживания в колонии законопослушные переселенцы получат американское гражданство, но без права въехать в США. Еще через год – земельные наделы и кредит под строительство дома для ведения своего хозяйства.

Маск понимающе кивнул:

– Я всегда знал вас, Дэвид, как жесткого борца с нелегальной миграцией и сторонника строительства стены на границе с Мексикой, но такого полета мысли предположить не мог. У вас все?

Дэвид повернулся к Кенингему:

– Сэм... напоминаю, что Белоруссия не должна пострадать и может быть отнесена только к американской зоне влияния...

Маск недоуменно и вопросительно посмотрел на Чертоффа.

Кенингем незамедлительно прояснил ситуацию:

– Господин президент, прадед Дэвида был уважаемым раввином из местечка в Белоруссии. Эти места почитаемы хасидами всего мира и, конечно, Америка не может быть к этому безучастна. Позвольте продолжить?

Маск одобрительно кивнул.

– Для предотвращения партизанской войны со стороны оставшегося после ядерного удара полиэтнического русского населения мы до реализации программы колонизации предварительно зачистим жизненное пространство. Используем модифицированный вирус, созданный и оттестированный в наших украинских биолабораториях еще пятнадцать лет назад. Поражает исключительно славянское, тюркское и финно-угорское население, но никак не влияет на англосаксов и африканские народы... – Кенингем отметил для себя всеобщее удовлетворение аудитории этим фактом. – Для ограничения территориальных притязаний китайцев планируем распространить также еще и вирус, воздействующий на них, но преимущественно в зоне наших интересов.

– Сэм, насколько я помню ваши свидетельства в Конгрессе, у нас на Украине не было разработок запрещенного биологического оружия?

– Господин президент, эти свидетельства были обусловлены национальными интересами.

Маск хохотнул:

– Это, конечно, многое объясняет.

– Спасибо, господин президент. Мой доклад окончен.

Маск молчал. Будучи инициатором масштабных, крайне амбициозных проектов, некоторые из которых на старте выглядели авантюрно, он тем не менее был озадачен и отчасти обеспокоен услышанным. Сэм, напротив, остался доволен произведенным на президента впечатлением. Другие «ангелы апокалипсиса» напряженно ожидали вердикта главы государства – им очень не хотелось расставаться с планами на дивиденды от участия в стратегической инициативе.

Маск нарушил затянувшееся молчание:

– Вы, кажется, католик, Сэм?

– Да.

– Это геноцид и преступление против человечности. Погибнут миллионы простых граждан. Мы войдем с вами в историю как военные преступники.

– Не могу согласиться, господин президент, – возразил Кенингем, пытаясь скрыть нервозность. – Это не преступление, а расширение нашего жизненного пространства в условиях, когда русские и китайцы приперли нас к стенке. Сколько победоносных операций совершил Североатлантический альянс, и вопросы только у проигравших. Победителей не судят.

Напряжение в Овальном кабинете возрастало. Никто не хотел вмешиваться в дискуссию и разрушить хрупкую надежду на одобрение президентом стратегической инициативы. Но и перечить президенту у членов новой команды большого желания не возникало.

– Это Третья мировая война, – продолжал размышлять вслух Маск после очередного минутного молчания. – У русских давно существуют гиперзвуковые ракеты, а у нас массовое производство начали только пару лет назад. У них есть «Посейдон», у нас подобного оружия пока нет. Я прекрасно понимаю технические возможности русских. Какие шансы, что при нанесении первого удара ответный удар возмездия нас гарантированно не уничтожит?

Кенингем оказался готов к подобному повороту дискуссии.

– Это самый сложный вопрос, – согласился он и включил визуализацию обмена ядерными ударами, также сгенерированную искусственным интеллектом.

Ракетные удары, поражающие военные базы, атомные станции, плотины и города-миллионники, были продемонстрированы в разных масштабах и ракурсах – из космоса, с высоты десяти километров над землей, внутри объектов поражения. Художественная зрелищность, документальная достоверность и демоническая мощь ядерных разрушений производили смешанное впечатление – очарования, культурного шока и животного ужаса. Кто-то закрыл глаза.

Генерал Кенингем живо продолжил комментировать:

– Пентагон – не страховая компания. Гарантий не дает. Однако, по прогнозу системы искусственного интеллекта, а также наших экспертов, первые удары русских будут нанесены по военным базам НАТО в Европе, где размещается стратегическое и тактическое ядерное оружие: Бюхель, Рамштайн и Висбаден в Германии, Авиано и Геди в Италии, Кляйне Брогель, Монс и Брюссель в Бельгии, Волкель в Нидерландах, Михаил Когэлничану в Румынии и так далее. Сильный ответный удар будет по Великобритании – там много наших военных баз. По сути же, Европа станет щитом Америки и одновременно козлом отпущения.

– Возложим все грехи на европейских козлищ?

– Да, господин президент. Именно европейские базы представляют для русских ближайшую от их границ угрозу. Вероятность поражения этих военных баз составляет почти девяносто пять процентов. По нашему прогнозу, часть русских ракет, вероятно, долетит до США, и наша ПРО не сможет их перехватить. Ударам подвергнутся авиабазы Уоррен, штат Вайоминг, Мальстром, штат Монтана, Минот, штат Северная Дакота...

Нейронка, отвечающая за презентацию, при упоминании главой Пентагона военных баз подсвечивала на карте тот или иной объект.

– ...военно-морские базы Норфолк, штат Виргиния, – продолжал Кенингем, – Кингс Бей, штат Джорджия, Бангор и Китсап, штат Вашингтон и другие. Вероятность поражения этих объектов от двадцати пяти до тридцати пяти процентов. С высокой долей вероятности будут попытки нанести удар возмездия по городам Вашингтон, Сан-Диего, Блаффдейл, Сан-Антонио, Нью-Йорк и другим. Вероятность поражения от пятнадцати до двадцати пяти процентов.

Собравшиеся в Овальном кабинете с ужасом внимали сухим цифрам военного прогноза, который был живописно подкреплен тепловой картой поражения и правдоподобной визуализацией. Многим казалось, что они уже приговорены. Кто-то думал о семьях и вспоминал забытые цифры коммерческих цен и сроков строительства бункеров на случай ядерной войны.

– Однако, – бравурно завершил в полной тишине свое выступление глава Пентагона, – первые два этапа гибридного удара по критической инфраструктуре военного противника минимизируют масштаб ответного русского удара. Мы в это верим, господин президент!

– Планирование войны, как и бизнеса, исходя из иррациональной веры в оптимистический сценарий, является необоснованно рискованным подходом. В основе успеха любого сложного процесса должны быть рациональный расчет, надежный прогноз, достаточные ресурсы и безукоризненное исполнение.

– Поверьте... доверьтесь... то есть я вас уверяю... Черт, сложно найти рациональную конструкцию, – до того абсолютно уверенный в своей правоте Кенингем сбился и растерялся, как ребенок, от внезапного открытия стольких однокоренных слов иррационального содержания, которые раньше употреблялись совершенно неосознанно. – Извините, господин президент...

Это был первый момент за весь вечер, когда у собравшихся возникла невольная улыбка. Большинство действительно не осознают, какое множество лингвистических конструкций, употребляемых нами при отстаивании собственной правоты, апеллируют к вере и доверию.

Маск улыбнулся вслед за всеми и попросил продолжить.

– Иными словами, – под ободряющие улыбки окружающих продолжил Кенингем, – наш сценарий основан на достоверном – опять вера! – прогнозе, имеющихся у нас ресурсах, абсолютно реалистичных расчетах и понимании, что исполнять это будут настоящие профессионалы и истинные патриоты страны. Кроме того, у нас есть агент, который уже снабдил нас сверхсекретными данными по ракетным системам русских и системе ALT, и мы ожидаем в ближайшие дни новые сведения, которые дадут нам неоспоримые преимущества.

– Масштаб замысла впечатляет, – осторожно резюмировал Маск. – А какие экономические последствия?

Вдохновленный тем, что дискуссия не завершилась отказом, министр финансов, как один из наиболее заинтересованных участников, с оптимизмом доложил:

– Я полагаю, что операция приведет к взрывному росту курса доллара и возвращению в значительной степени утраченного доверия. Рубль как одна из мировых резервных валют будет обнулен, и доллар сможет занять освободившуюся нишу в семнадцать процентов. Часть стран, востребовавших оплату по долговым обязательствам, отзовут свои претензии. Акции американских компаний, в том числе IT и ВПК, пойдут в рост. Ну а новые колонии с их громадными природными ресурсами и переселенческая программа станут ядерными реакторами нашей экономики и позволят комплексно решить массу социальных и экономических проблем.

– В том числе из списка ваших предвыборных обещаний, господин президент, – вклинился со своей повесткой глава администрации.

– В том числе, – согласился министр финансов, не очень довольный внезапным содокладчиком, залезающим на чужую поляну.

– Прекрасно, – закруглил дискуссию Маск. – Тогда резюмирую...

Глава 48

Два аргумента президента Маска

Капитолий, Вашингтон, округ Колумбия

Кенингем молча стоял у окна кабинета сенатора и смотрел на подходящих ко входу в Конгресс обывателей.

Макинтайр с едва скрываемым нетерпением ожидал ответа на поставленный уже пару минут вопрос. Ответа не последовало, и влиятельный сенатор, привыкший быстро получать ответы на вопросы, с легким нажимом повторил:

– Так какая была его реакция?

Сэм вышел из состояния задумчивости, нетипичной для его решительного армейского характера, и медленно отвлекся от ничтожнейшего уличного события, как ему показалось, на мгновение отвлекшего от вопроса Теда.

– Ну да. Вот я и говорю, – неторопливо продолжил он испытывать терпение своего совопросника. – Президент внимательно выслушал. Спокойно задал вопросы. Принял к сведению ответы.

Макинтайр нервно мотнул головой и столь энергично встал из любимого честерфилдовского кресла, что оно отъехало на полметра к стене, задев и пошатнув стоящий сзади американский флаг.

– Плохой знак, – флегматично прокомментировал ситуацию генерал.

– Сэм! Не томи! Что сказал президент? – вспылил сенатор.

– Сказал, что есть два аргумента, – по-прежнему не спеша и не обращая внимания на эмоции Макинтайра, продолжил непривычно заторможенный глава Пентагона. – И первый аргумент был высказан им против нашей стратегической инициативы. Президент, будучи абсолютно уверен в превосходстве нашей системы искусственного интеллекта, столь же категорически уверен в превосходстве русского стратегического вооружения.

– И что это означает?

– Означает сомнение в успехе операции на третьем этапе... Этапе реализации ее Пентагоном.

Министр обороны посмотрел на Теда погасшим взглядом и произнес глубоким голосом:

– Он не верит в нашу армию. Для меня это как вотум недоверия. Как импичмент.

– А второй? Второй аргумент? Он «за»? – с надеждой, не обращая внимания на переживания генерала, поторопил сенатор.

– Второй? – Сэм отсутствующим взглядом посмотрел на Теда. – А-а, второй... Второй тоже против.

Макинтайр со стоном рухнул в кресло, и американский флаг второй раз пошатнулся, едва не рухнув на голову конгрессмена.

– Опять недобрый знак, – сухо констатировал генерал.

– Ты повторяешься, Сэм! – раздраженно рявкнул Макинтайр, резко с хрустом откинул крышку стоявшего на столе хьюмидора и, взяв шестидюймовую сигару (это была одна из его любимых – никарагуанских – Padron 1964 Anniversary Series Torpedo Maduro), ударил с размаху ладонью по стационарной гильотине. Сигарная шапочка отлетела в сторону. Тед тяжелым взглядом посмотрел на министра обороны:

– Так какой второй аргумент?

Кенингем сел напротив хмурого сенатора и рассеянно взял со стола старое фото предка Макинтайра. Было очевидно, что нет никакой разумной причины рассматривать эту выцветшую фотографию. Генерал просто собирался с мыслями:

– Он не хочет так войти в историю Индии и Китая.

– А почему Индии и Китая? И как войти? – даже в такой ситуации не смог удержаться от любопытства председатель сенатского комитета.

– Дэвид Чертофф тоже задал этот вопрос. И знаешь, что ответил президент? – Генерал словно вернулся из мира внутренних переживаний в реальность, впервые проявив интерес к собеседнику.

– Конечно, не знаю, – раздраженно процедил Тед, испытывающий чувства, сходные с отчаянием автора выстраданного, гениального, высокодоходного, но рискового стартапа, которому в венчурном фонде вместо ожидаемых и обещанных инвестиций грубо и цинично дали пинка под зад, причем без права на обжалование или питчинга у другого инвестора.

– Он не хочет войти в историю Индии и Китая трагическим примером того, к чему приводит самоуверенность некомпетентных и не обладающих терпением правителей. Примером президента исчезнувшего государства, уничтожившего две страны, давших Эйнштейна, Королёва, Чайковского и Гершвина. А Индии и Китая – потому что, по мнению президента, после взаимного уничтожения двух супердержав мировую историю будут писать индийцы и китайцы...

Глава 49

Двенадцать «апостолов апокалипсиса». Бетесда–2

В бункере провинциального городка Бетесда вновь собрались двенадцать «апостолов апокалипсиса», двенадцать интересантов реализации стратегической инициативы, уже отвергнутой президентом США. После сдержанного доклада Кенингема почти всех собравшихся охватило солидарное возмущение.

– Это отвратительно! Вместо того чтобы уничтожить русских и поднять с колен Америку, этот лис Маск нагло лоббирует собственные интересы! – возмущался Хантер Блайд.

– Мы уже вложились в этот проект! Да, это рисковые, но абсолютно окупаемые инвестиции!

– У нас стопроцентная готовность!

– Я что, зря купил бункер? Нет, поясните. Ядерной войны не будет?

– При чем здесь твой бункер, Хантер?! Ты понимаешь, старый идиот, что нас лишают исторического шанса стать двенадцатью самыми богатыми людьми планеты?

Градус всеобщего возмущения и взаимной нетерпимости зашкаливал. Еще немного, и эти двенадцать «ангелов» могли устроить друг другу начало апокалипсиса прямо в бункере.

Но тут молчавший все это время Макинтайр взял слово:

– Коллеги, сосредоточьтесь не на взаимных обидах, а на ключевой задаче! Если глава Пентагона и министр финансов не смогли убедить Илона, то нужно найти причину этого и того, кто сможет убедить. Первое: нам нужно умерить свои аппетиты и сделать президенту достойное и щедрое – даже для него – коммерческое предложение. Как говорится, don't bite off more than you can chew^[91].

– Абсолютно рациональный подход, – живо отреагировал Донован. – Наш президент в анамнезе – бизнесмен, и он не услышал от нас того, к чему привык в бизнесе: содержания сделки! Honesty is the best policy^[92].

Для многих картина мира прояснилась и приобрела понятные горизонты. Еще недавно ругавшаяся дюжина немолодых людей теперь мирно восстанавливала отношения.

– Извини, дружище, я перегнул, – похлопал по плечу Хантера Донован. – Тед говорит логично. Чтобы попасть в Вегас, надо проехать через пустыню!

– Итак, – продолжил Макинтайр. – Мы отдельно с каждым подумаем, что именно предложить президенту. Но есть и второй аргумент. – Тед повысил голос, чтобы прервать увлекательную дискуссию миллиардеров о том, чем бы они могли без ущерба для себя поделиться с президентом. – Есть второй аргумент в пользу нашей стратегической инициативы. Инстинкт самосохранения – одна из базовых биологических потребностей человека. Страх перед смертью! Насколько мне известно, по линии нашей военной разведки, а также британских спецслужб есть агентурные данные о намерении русских физически устранить нашего президента накануне Ялтинской конференции. Русским и китайцам не нужна мирная и дружественная Америка. Им нужна униженная, умирающая, истощенная страна. Свидетельство их моральной победы над коллективным Западом! Евросоюз пал, теперь очередь за нами! А Маск – с его готовностью к равноправным переговорам – главная помеха на пути к их триумфу. Это заблуждение – считать, что империя зла изменила свою природу. Напротив, империя зла стала более сильной, наглой и агрессивной. Теперь у нее больше шансов первой нанести сокрушительный удар по демократии. Вот что необходимо объяснить нашему президенту.

Все в изложении Макинтайра звучало убедительно. Возражать собравшимся в бункере не хотелось. Да никто и не собирался. Стратегическая инициатива вновь замаячила своими многообещающими перспективами.

– А кто будет разговаривать с президентом? – поинтересовался Донован.

– Предотвращение покушения на президента, его охрана Секретной службой^[93], спасение страны от хитроумных планов превентивного ядерного удара и обсуждение с президентом его приватных интересов – все это вопросы национальной безопасности.

Все вопросительно и одновременно с надеждой посмотрели на министра внутренней безопасности.

– Я?

– Да, Дэвид, это хорошая идея, – отреагировал Донован на предложение сенатора.

Собравшиеся поддержали предложенный вариант:

– Ты близок Маску, он тебе доверяет.

– Если у кого и получится, то только у тебя, Дэвид... Мы в долгу не останемся.

Переговорщик был определен общим безальтернативным консенсусом.

Глава 50

Желтый войлок скрижалей Завета

Спустя час обсуждения коммерческих предложений сделки с Маском в небо над маленьким городком взмыли, разрывая провинциальную тишину, два вертолета Bell–525, один Agustawestland AW149 и четыре бизнес-джета – по паре Gulfstream G650ER и Embraer Legacy 500. В своих комфортных чревах уносили они довольных проделанной работой миллиардеров. Макинтайр отправился на беспилотном такси в Вашингтон, до которого было всего-то семь миль.

Кенингем и Чертофф, оба в наушниках с гарнитурой, уже минут десять летели в шумном армейском вертолете Sikorsky UH–60 Black Hawk. Их путь лежал в Кэмп-Дэвид^[95], где в преддверии своей поездки в Ялту обосновался и работал по шестнадцать часов Маск. Именно там, в неформальной обстановке, подальше от чужих любопытных глаз и ушей, Чертофф планировал переговорить с президентом по деликатной теме, порученной ему дюжиной влиятельнейших людей Америки.

– Дэвид, давно хотел тебя спросить, – прервал затянувшуюся эфирную паузу Кенингем, желавший расположить к себе собеседника, от которого теперь многое зависело в судьбе генерала. – Насколько правда, что твоя фамилия по-русски означает «дьявол»?

– Фамилия моего деда, раввина из белорусского местечка, действительно была Чертов. Но происходит эта фамилия не от слова «черт», а от слова «черта». Мой дед, как и многие евреи в Российской империи, проживал в черте оседлости. Отсюда и фамилия деда, записанная в российском паспорте как Чертов. Ну а в Америке он стал Чертофф. Как Сергей Рахманинофф, например, после его эмиграции из России.

– Рахманинофф тоже еврей?

– Нет, он русский.

– Странно. Пианист – и не еврей, – расхохотался генерал.

Дэвиду шутка с антисемитским душком не зашла.

– Я, кстати, никогда не понимал ваших переживаний по поводу черты оседлости, – продолжил сомнительно шутить Кенингем. – Например, для моих английских предков наличие границ родового имения всегда было преимуществом.

Лицо Дэвида стало непроницаемым.

– Но вне зависимости от истории происхождения твоей фамилии ты, Дэвид, чертовски крут, – остался доволен своим грубоватым каламбуром генерал.

Внук и сын раввина, высокопоставленный вашингтонский политик умел владеть собой, но подобную концентрацию антисемитизма, приправленного типичным британским шовинизмом, он терпеть не пожелал.

– Знаешь, Сэм, – начал Дэвид вежливо, но с интонацией, которая сразу показалась генералу неприятной, – ты не понимаешь моих предков, зато я прекрасно понимаю твоих. Именно англичане в тринадцатом веке^[96] обязали евреев носить на одежде желтый знак презрения – скрижали Закона, нашего еврейского Закона. Из желтого войлока длиной шесть дюймов и шириной три. Потом они заменили эту нашивку желтой звездой Давида. Задолго до нацистов. Именно англичане установили границы проживания для евреев, придумали кровавый навет с казнями еврейских торговцев и изъятием их собственности. А позже, в тысяча двести девяностом году, именно твои предки на триста шестьдесят пять лет – лет, а не дней! – изгнали евреев из Англии. Ты думаешь, через триста шестьдесят пять лет англичане извинились? Нет. Не они проявили инициативу вернуть изгнанных, а великий ребе Менаше бен Исраэль^[97] ценой жизни сына и своего здоровья поехал из Голландии в Англию, чтобы убедить в этом лорда-протектора Оливера Кромвеля.

– Почему я должен знать про какого-то средневекового раввина? – гаркнул в микрофон недовольный тоном разговора генерал.

– Не должен, ты же не еврей. И твоим предкам не нужно было триста шестьдесят пять лет скитаться отовсюду гонимыми в поисках дома. Но вот в музее известной тебе нью-йоркской библиотеки Джона Пирпонта Моргана^[98] хранится офорт нееврея Рембрандта с изображением неизвестного тебе средневекового раввина.

– Успокойся, Дэвид. Это было давно.

– Давно? Соглашусь. Но уже в двадцатом веке, получив от Лиги Наций мандат на управление Палестиной, именно Англия приняла «Белую книгу», которая ограничивала право евреев на иммиграцию в Эрец Исраэль и на покупку земли в ней. И это, несмотря на трагедию холокоста, потоки беженцев из нацистской Германии и многочисленные обращения евреев к британскому правительству пустить их на Землю обетованную.

– Дэвид, ты меня не понял, я лишь пошутил, – сухо ответил генерал, мысленно уже солидаризуясь со своими предками по поводу их отношения к евреям.

– Не нужно больше так шутить. Оставь это людям со вкусом. И еще. По одной из научных версий, праславянское «чьрт» является производным от «черсти» – «чертить, бороздить». Но подобные лингвистические деривации едва ли тебя заинтересуют, Сэм.

Кенингем в ярости отключил связь, а Дэвид демонстративно отвернулся к иллюминатору и сосредоточился на созерцании проплывающих в иллюминаторе природных красот штата Мэриленд. До прибытия в Кэмп-Дэвид оставалось около двенадцати минут.

Глава 51

«Унизительная» ялтинская сделка

Кэмп-Дэвид, в тот же день

Смеркалось. Уже горели фонари. Дэвид с Кенингемом молча шли в гору по очищенной от снега асфальтовой дорожке к скромной резиденции, полюбившейся новому президенту. Метрах в тридцати за ними, не отвлекая от важных государственных дум, следовали два морпеха (все-таки резиденция находилась на балансе Министерства обороны) и сотрудник службы охраны. В небе бесшумно висели сторожевые дроны. Каждые сто метров чередовались караулы либо из спецназовца, либо из робота Optimus V. Попеременно. Кенингем был бестактен, но не глуп. Эта бессмысленная перепалка в вертолете могла отразиться на его блестящих карьерных перспективах, хотя любой услышавший его мысли справедливо задался бы вопросом: какие еще перспективы могли быть у министра обороны США. А они, по мнению Кенингема, были...

Чертофф тоже не хотел наживать влиятельных врагов в Белом доме и потому начал первым:

– Сэм, наша с тобой... эмоциональная дискуссия не должна повлиять на рабочие отношения и общие планы.

– Спасибо, Дэвид, – с видимым облегчением ответил Кенингем, тут же поймав себя на мысли, что следует проявлять большую сдержанность и не такую очевидную заинтересованность в примирении. – Я именно это и пытался сформулировать. Мы же одна президентская команда.

Они вошли в дом.

* * *

В Кэмп-Дэвиде шесть лет назад было построено новое роскошное современное здание с каминным залом, шестью спальнями, бассейном, рабочим кабинетом, президентской библиотекой, кинотеатром и зимним садом. Однако предыдущий президент из соображений безопасности (на него было совершено несколько покушений) с большим удовольствием останавливался в армейском подземном комплексе Рэйвен Рок^[99], что расположился в шести милях от Кэмп-Дэвида. Маск же, имея столь богатый выбор, облюбовал старый скромный исторический одноэтажный домик, стены которого помнили Рузвельта, Черчилля, Эйзенхауэра, Хрущева, Бегина, Кеннеди, Рейгана, Тэтчер, Путина и других известных государственных мужей и жен. В окружении векового леса и великих исторических имен Илон чувствовал себя абсолютно свободным и даже иногда счастливым.

* * *

Около семнадцати часов, когда в Москве уже была полночь, Маск получил ответный драфт русских на предложения Вашингтона. Шла активная субстантивная подготовка ко Второй Ялтинской конференции. Для принятия решения Илон не нуждался в советах правительства. Но за долгие годы успешного бизнеса он выработал привычку внимательно выслушивать членов команды, включая бредовые идеи, среди плевел которых порой попадались зерна нетривиальных подходов. Однако решение он всегда принимал единолично, без делегирования ответственности третьим лицам. Вот и сейчас в кабинете президентской резиденции в Кэмп-Дэвиде находилось несколько членов Белого дома, которых он внимательно слушал, периодически прерывая и фиксируя переговорную позицию.

Маск понимал, что идет на непопулярные у американского истеблишмента меры. Для него было очевидно, что страны де-факто победившего Глобального Востока и Юга готовы списать часть госдолга США только в обмен на уход бывшего гегемона из зоны жизненных интересов Китая, России, Индии и Ирана. Держаться за рудимент ушедшей эпохи – американские военные базы за рубежом, – с точки зрения Маска, было нерационально. Военный потенциал России и Китая, не говоря уже о ядерном и военно-космическом, существенно превышал возможности Пентагона и НАТО в этих регионах. В случае прямого военного конфликта Запад только продолжил бы терпеть унизительные поражения, как это уже произошло на Украине и Тайване. Маск в последние годы на корпоративных семинарах, поясняя, почему мотивация всегда определяет результат, любил повторять, что разница между русскими, китайскими и натовскими военными в том, что русские с китайцами готовы умереть за победу, а натовцы – нет. Преимущество Востока за последние пятнадцать лет было усилено возросшим технологическим превосходством русского и китайского оружия и опережающими темпами развития экономики стран БРИКС. Это отказывались понимать некоторые политики в Вашингтоне – интеллектуальные карлики, жившие прошлым. А Маск жил будущим. Он его конструировал. Он сделал ставку на Сверхразум. На Деля.

Президент заслушивал доклад госсекретаря, рядом сидели вице-президент, глава администрации, министр финансов, советник по безопасности и помощник по экономической политике.

Проектор вывел на голографической проекции показатели экономии госбюджета от сокращения американских военных баз, счетчик постоянно растущего госдолга, предложения России, Китая и арабов по списанию части госдолга США.

На увиденное Маск отреагировал своеобразно:

– Унизительно, но познавательно. Главное, чтобы жизнь по средствам была стратегией, а не безысходностью.

Президент внимательно рассматривал контуры нового миропорядка, нанесенные на виртуальную карту мира. На карте были зоны цивилизационного и политического влияния России, Китая, Индии, Арабского мира, Ирана и США. На Второй Ялтинской конференции участники собирались договориться не только о разграничении зон влияния, но и о гарантиях невмешательства в эти зоны влияния других крупных игроков. Нарушителя ждали жесткие экономические и военно-политические санкции. Это был новый мир разумного насилия и распределенной справедливости.

Бывшие страны Евросоюза оказались в разных зонах интересов. Собственной геополитической субъектности у Германии, Франции, как и у Великобритании, не оказалось. Часть восточноевропейских государств (например, Греция, Венгрия, Сербия, Болгария и другие) отходили в зону интересов России.

Предлагалось на саммите обсудить и будущее Североатлантического альянса. Ряд стран давно тяготились обременительными для граждан и экономики пятью процентами ВВП на оборонные цели. Эти несчастные страны сотрясали массовые антинатовские протесты. Их выход из блока НАТО был вопросом времени и политической отмашки США – предыдущая администрация не давала согласия на ослабление военно-политического блока, но и сама ничего не делала для его укрепления. Маск не видел смысла в принудительном союзе, тем более с таким ослабленным потенциалом сопротивления.

В кабинет зашла Синди:

– Господин президент, прибыли министр обороны и министр внутренней безопасности.

– Очень кстати, пусть эти «ангелы апокалипсиса» присоединяются к подготовке нашей позиции на Ялтинском саммите.

Из присутствующих не все поняли метафору. Вошедшим по приглашению Синди двум министрам открылись коварные замыслы китайцев и русских. Реальность проектируемой «восточными партнерами» капитуляции Америки оказалась страшней, чем рисовали самые отъявленные конспирологи из RAND Corporation^[100], а ведь они работали на двух самых щедрых в мире заказчиков конспирологических теорий – Пентагон и Министерство внутренней безопасности США.

Маск еще раз внимательно посмотрел на то, что русскими и китайцами предлагалось отнести к зоне интересов США: Канада, Австралия и Океания, Япония и Южная Корея, часть Западной Европы и часть Южной Америки (без Бразилии и Аргентины).

Госсекретарь вопросительно взирал на президента:

– Не худший вариант. Могли бы нам в Европе ничего не оставить. Кстати, можем потом обменять на переговорах эту ненужную нам часть мира на что-то более весомое. И в первую очередь нужно отказаться от Польши.

– Но это наш ключевой партнер в Восточной Европе с мощной армией и многовековой прививкой русофобии, – возразил Кенингем.

– Это наш внешнеполитический пассив. Поляки – мнительная, тщеславная и заносчивая нация с неоправданно завышенными политическими амбициями. Поляки владеют древними русскими городами Хелм, Пшемысль, Жешув. И русские этого не забыли. Польша всегда будет играть на обострение, пытаясь стравить нас с русскими. Мы не настолько богаты, чтобы позволить себе содержать эти непрофильные активы.

– Но так мы теряем свое влияние в мире, – не унимался Кенингем, не ведая, что дальше его ждет еще большее разочарование.

– Бедный и больной не может быть привлекательным для сильных и богатых. Мы должны навести порядок в собственном запущенном домохозяйстве, а не нанимать за деньги налогоплательщиков клининг для стран, с которыми у нас даже нет общих границ. Перейдем к теме военных баз.

Госсекретарь движением руки перелистнул слайд виртуальной презентации:

– Наши военные базы.

Карта мира пестрила красными надписями Closed рядом с названиями военных баз. Из 975 американских баз оставалось 475 (какой-то зарубежный военный эксперт был то ли откровенным циником, то ли любителем круглых цифр – срезал ровно 500). С учетом закрытия более чем половины военных дислокаций русские предлагали расформировать объединенное командование ВС США в европейской зоне, в африканской зоне, а также объединенное центральное командование ВС США. При этом в некоторых регионах, чувствительных для американского истеблишмента, военные базы сохранялись (например, в Израиле и Пакистане), а численность военного контингента несколько увеличивалась за счет перевода с закрытых баз.

На Кенингема было грустно смотреть. Он испытывал мистический ужас перед надвигающейся неотвратимостью американского исхода и одновременно животную ненависть к тому, кто придумал Вторую Ялтинскую конференцию. Он боялся признаться себе, гнал дурные мысли, но, если честно, в этот момент испытывал ненависть и к американскому президенту – за его, президента, постыдное малодушие, равнодушие, безответственность и недальновидность... Были и другие сочные эпитеты, но даже прямолинейный армейский ум Сэма противился откровенной хуле на главу государства.

– Господин президент, вы же не пойдете на это... соглашательство с китайцами? Вы же не уступите Европу и Африку русским, а Ближний Восток и Азию – китайцам? Наш уход из этих регионов означает глобальную нестабильность. Наша сверхдержава станет обычным региональным игроком.

– Аргументы понятны. В такой экспансионистской логике мы живем почти сто лет. Результат на табло.

На виртуальном слайде закрутился, как в онлайн-казино, счетчик долговых обязательств Америки: 55,48 триллиона долларов госдолга (US National Debt), 162 триллиона долларов общего долга (US Total Debt) и 340,7 триллиона долларов необеспеченных обязательств (US Unfunded Liabilities). Громадное табло содержало подробные сведения о налоговых поступлениях государства, банковских кредитах, студенческих займах, долговых обязательствах, как в расчете на одного гражданина, так и на одного налогоплательщика.

– Посмотрите, генерал, – Маск несложной манипуляцией в воздухе нажал на гиперссылку счетчика, оказавшись в инфографике соотношения госдолга к ВВП, – при демократе Картере в восьмидесятом году это соотношение было тридцать четыре целых пятьдесят шесть сотых процента, при демократе Клинтоне в двухтысячном году – пятьдесят восемь целых и девятнадцать сотых, в две тысячи двадцать четвертом, при демократе Байдене, почти сто двадцать три процента, а сегодня, спустя десять лет, оно составляет уже сто шестьдесят два процента. Мы давно банкроты, живущие в долг.

– Но Америка так живет все эти сто лет, – осторожно заметил министр финансов.

– Только за все эти сто лет кредиторы одномоментно не приходили к нам за выплатой долга, а сейчас, в момент наибольшей внутренней и внешней слабости Америки, они пришли, – рубанул Маск. – Теперь посмотрите, что мы получаем в обмен на возможность не тратить наши деньги на зарубежные военные базы. От сокращения баз высвобождается ежегодно более семисот миллиардов долларов! Это половина стоимости ежегодного обслуживания нашего госдолга.

– А еще нам готовы списать тридцать процентов госдолга. На сорок процентов они не готовы, – добавил министр финансов.

– Тридцать – лучше двадцати процентов, но будем биться за сорок.

– Эта новость точно зайдет в массы! – встрял глава администрации. – Не платить по счетам – народу это понравится!

В этот самый момент Сэм захотел закричать, что тут собрались торгаши и менялы, что он категорически не согласен с разгромом великой американской армии и двукратным сокращением заказов Пентагона! Что русские уже проходили конверсию военного производства, так зачем же повторять их трагический опыт?! Сэм хотел наконец в мстительном отчаянии встать и уйти, но сначала произнести в лицо этим вашингтонским коммерсам, спевшимся с проклятыми русскими и китайцами, хлесткие слова Дейенерис Таргариен: «Когда мои драконы вырастут, мы вернем все, что у меня отняли, и уничтожим всех, кто навредил мне. Мы сотрем в пыль их армии и обратим в пепел их города!»^[101] Но Сэм был все-таки опытным политиком. И поэтому он счел за лучшее ограничиться цитированием Наполеона:

– Тот, кто не желает кормить свою армию, будет вынужден кормить чужую!

– Мы и кормим, по сути, чужую – натовскую – армию за границей. А оружейное лобби вместе с генералами из Пентагона зарабатывают на откатах. И вы, Сэм, знаете это не хуже меня. И раз уж вы вспомнили Наполеона, отвечу его же словами: «Один нечестный бухгалтер страшнее армии неприятеля».

– Что они еще хотят за восемнадцать триллионов долларов? – поинтересовался Маск.

Проекция высветила длинный список стран, в отношении которых Америка должна была отменить санкции: Россия, Китай, Иран, Сирия, Саудовская Аравия, Северная Корея, Куба...

– Здесь все понятно. Эти санкции и так не особо эффективны. Но для усиления нашей переговорной позиции я просил разделить все санкции на пять секторальных треков и проработать наши подходы. Джордж, что получилось?

Госсекретарь вывел слайд и начал его комментировать:

– Мы готовили эти предложения совместно с ведомствами и консультантами из RAND Corporation и считаем, что хорошо продвинулись с учетом ваших, господин президент, рекомендаций. Первый трек – культурные и спортивные санкции. В этой чувствительной и деполитизированной сфере мы можем максимально пойти навстречу партнерам. Для русских, традиционно сильно представленных в спорте и культуре, снятие ограничений станет прорывным и зримым результатом переговоров. Тем более что мы организуем масштабную активность комментариев от спортсменов и деятелей культуры: как медийные лица своим авторитетом они будут свидетельствовать о реальных изменениях в наших отношениях.

– Согласен. Всегда говорил, что сложно было придумать более глупый и неработающий концепт, чем Cancel Russia^[102], – кивнул Маск.

– Второй трек – санкции в отношении физических лиц, включая политиков и дипломатов. Здесь я предлагаю быть более избирательными, однако в результате переговоров мы можем хорошо продвинуться. Но, что называется, на зеркальной, взаимной основе. Без потери политического лица.

Илон одобрил и это. Тем более что все пока соответствовало его установкам.

– Далее – санкции в отношении высокотехнологического сектора. Здесь мы будем биться серьезно, поскольку высокотехнологичный бизнес – это наше будущее. Будем требовать от китайцев защиту интеллектуальной собственности, тем более, что они уже к этому готовы.

Маск подключился:

– Мы обеспечим полный доступ нашим компаниям к их рынкам и инвестициям. Фантастические успехи нашей космической программы позволят занять большую часть мирового космического рынка в интересующих нас сегментах. В обмен я готов пойти даже на отмену финансовых и банковских ограничений.

– Еще одна важная для вас тема, господин президент. Русские вместе с китайцами предложили выработать международное законодательство по регулированию развития и использования искусственного интеллекта. Речь идет об ограничениях в некоторых чувствительных вопросах – от обязательной маркировки дипфейков до разграничения сфер влияния национальных систем AI.

– А вот тут мы будем жестко защищать свои интересы. Мы не дадим им свести на нет наши конкурентные преимущества. Мистера Деля я им просто так не отдам. Это наш стратегический актив.

Сэм, с тоской наблюдавший за подготовкой президента к предстоящей сдаче Америкой национальных интересов, вспомнил разговор с Тедом о личной заинтересованности Маска в продвижении через Ялтинскую конференцию собственного высокотехнологического бизнеса. Из тягостной задумчивости его вывел Джордж, дошедший до следующего санкционного трека:

– Санкции в отношении предприятий военно-промышленного комплекса...

Маск прервал Джорджа:

– Это мы уже обсудили.

Госсекретарь, сочувственно посматривая на мрачного министра обороны, осторожно продолжил:

– Здесь, помимо темы военных баз, есть также предложения по ограничению ядерного потенциала всех стран. Предлагается радикальное решение – каждая страна пропорционально сокращает две трети от общего числа ядерных боеголовок. Гарантами договоренностей выступают Россия, Китай, Индия и США.

Маск, не без удовольствия наблюдая за багровым, цвета венозной крови, лицом главы Пентагона, заострил:

– Можно было бы и больше. Чем меньше бомб у военных, тем они покладистее.

Пунцовое лицо Сэма от услышанного внезапно покрылось белыми пятнами. В этот момент на него так страшно было смотреть, что присутствующие отвели глаза. Все, кроме Маска и Дэвида Чертоффа. В кабинете установилась звенящая тишина и ощущение назревающего армейского бунта. Сэм резко встал, решительно одернул китель. Все невольно повернулись к нему...

Это была речь от глубин обожженного несправедливой обидой сердца. Кенингем высказал все, что думают военные о президентских планах полной капитуляции перед идеологическим врагом. Сказал, что униженная и преданная вашингтонской элитой армия, которую сейчас некому защитить, однажды не захочет защищать предавшую ее элитку. Что он, генерал Сэмуэль Кенингем, не готов быть могильщиком армии, которой посвятил полвека жизни, и потому просит удовлетворить его прошение об отставке...

Именно это Сэм Кенингем намеревался сказать Илону Маску. Но тут генерал увидел Дэвида, который яростно мотал головой, всем видом показывая: остановись! не сжигай мосты! Сэм вспомнил про стратегическую инициативу, которую Чертофф должен был приватно обсудить с президентом, про будущее своих дочерей, про разговор с Тедом, про ожидающие заказы военные корпорации. Лицо генерала из пятнистого стало бледным, и он, скрипнув зубами, процедил:

– Я все понял, господин президент. Если нужна армия не воюющая, а покладистая, она будет такой. Полагаю, на сегодня военные вопросы в повестке переговоров исчерпаны. Больше нам сдавать нечего. Разрешите отбыть в Вашингтон?

Это, конечно, была дерзость, но все почувствовали, что наименьшая из возможных. Снаряд не разорвался. Кенингем удалился, а вместе с ним удалилась и атмосфера молчаливого протеста. Позиционные материалы к пятому санкционному треку (большая фарма и продовольственная безопасность) были одобрены без обсуждений и возражений.

По завершении совещания, когда члены правительства покинули кабинет президента, задержавшийся министр внутренней безопасности Дэвид Чертофф, исполняя миссию пославшего его сообщества, обратился к Маску:

– Господин президент, я хотел бы с вами переговорить наедине...

Синди по кивку президента удалилась. Начался разговор, который мог изменить ход мировой истории...

Глава 52

Троица и мегалодоны

В историческом центре белого городка Гринбелт округа Принс-Джордж, в пригороде Вашингтона, в небольшом доме в стиле ар-деко, где проживала семья Кенингемов, собрались вечером на открытой веранде хозяин дома Сэм Кенингем, а также гости – Тед Макинтайр и Дэвид Чертофф.

Все после рассказа Дэвида тягостно молчали, обдумывая услышанное. Маск отказал во второй раз, и это был очень плохой сигнал.

Первым нарушил затянувшееся молчание хозяин дома:

– Я долго не мог понять, зачем Илон пригласил меня стать министром обороны. Да, я ветеран Сирийской и Иракской кампаний. Вывел сорок девять бойцов, в том числе раненых, из окружения. Получил из рук президента медаль Почета. Награжден крестом Армии США «За выдающиеся заслуги». Ушел в отставку трехзвездным генералом, хотя были шансы послужить еще и четырехзвездным.

– Точно! Видел мерзкий сюжет на CNN про твое увольнение на фоне конфликта с председателем Объединенного Комитета начальников штабов Линдой Франдетти! – отпив глоток виски, произнес Макинтайр.

– Именно! Первой женщиной в этой должности и второй, получившей звание четырехзвездного адмирала ВМС США. Можете презирать меня за мужской шовинизм, но она ничего не смыслила в стратегии военного дела. Не могла понять, что в условиях дефицита ресурсов и новой техники нужно сокращать присутствие в малозначимых для нас регионах мира ради наращивания доминирования в приоритетных. Это же очевидно! Нормальные мужики из армии повально увольнялись, а Линду интересовало гендерное равноправие на флоте и в ВВС. Самодовольная идиотка!

– Так какова твоя версия приглашения на пост министра обороны?

– Я находился в оппозиции Объединенному Комитету, полностью сформированному демократами. Вероятно, по мнению Илона, я желал взять реванш в отношении Линды, бестолковых военных стратегов, неспособных управлять нашими активами и активами демократов, которые продвигали гендерное многообразие в армии. Когда президент пригласил меня, он был лаконичен: «Вы нужны Америке, Вы нужны армии, Вы нужны мне. Готовы?» Я ответил, что это честь для меня – работать в администрации наконец-то победивших республиканцев. И, как я понял президента, ему понадобились мой опыт и моя бескомпромиссность для наведения порядка в армии.

– Пока все логично. На месте Маска каждый бы пригласил тебя, Сэм, – включился в разговор до того молчавший и пивший свой крепкий кофе Дэвид.

– Пока да. Но была еще одна история. Реальная причина моего увольнения из армии – это вскрытая мною коррупция в армейских структурах. Знакомый журналист, погибший позже при странных обстоятельствах, успел мне передать материалы о нарушениях в системе Big A.

– Что это? – заинтересовался Чертофф.

– Так мы называем схему приобретения Министерством обороны США вооружения и военной техники. Был компромат и на руководство Пентагона, и на Управление перспективных исследований и разработок нашего министерства^[103]. Маск, когда приглашал меня в Белый дом, видимо, знал эту историю, несмотря на то что предыдущее руководство вроде бы ее замяло. И вот сейчас, когда планы президента перестали быть тайной, я понимаю, что он пригласил меня не для наведения порядка, а для легитимности нашей военной капитуляции перед русскими. Он полагал, что, обиженный на армию, ее руководство и коррумпированный оборонный комплекс, генерал не будет препятствовать сокращению ядерного вооружения, военных баз за рубежом, раздутых доходов ВПК. И если бы это были разумные масштабы, то я бы поддержал президента. Но я не приходил на роль агента похоронного бюро.

– Любопытно, Сэм, – протянул Макинтайр, вспоминая разговор в своем доме. – Ты мне ничего не рассказывал про твои разоблачения оборонных заказов Пентагона.

– А ты бы спросил своего друга Уоррена, – недобро усмехнулся Сэм.

– Все сложнее, джентльмены, – задумчиво произнес Дэвид и на слове «джентльмены» подумал, что это роднит Сэма и Теда, чьи предки родом из Великобритании.

– Маск – гений, – продолжил Чертофф. – Мы лишь спустя какое-то время сможем оценить задуманное им. Но он своими планами привел в движение самые темные глубины нашего «глубинного государства», и из Марианской впадины мутной вашингтонской политики стали всплывать такие мегалодоны, о существовании которых мы и не догадывались, полагая, что это давно вымерший вид.

– Этих мегалодонов наша стратегическая инициатива не заинтересует? – поинтересовался Кенингем, наливая себе уже третий стакан виски.

– Они о ней прекрасно знают. Некоторых привлекло именно предвкушение большой крови и наживы. Вообще, Сэм, выгуливая в парке пригорода Вашингтона своего пойнтера рядом с каким-нибудь невзрачным старичком, плетущимся за своим страдающим эпилепсией биглем, ты даже представить не можешь, какой хищный и беспринципный монстр движется рядом с тобой.

– Ты об участниках наших бункерных посиделок?

– О некоторых, – кивнул Дэвид. – И в случае нашего провала никто даже не заметит нашего с вами исчезновения. А мы ведь не последние люди в Белом доме.

Собеседники молча переваривали удручающий прогноз Дэвида, пока не заговорил Макинтайр:

– Глупо, конечно, но мне накануне приснился дурной сон... Как бы не оказался пророческим...

– Заинтриговал.

– Меня казнили.

– На электрическом стуле? – поинтересовался Дэвид.

Макинтайр отрицательно мотнул головой:

– Расстреляли...

– Бедняга, Тед. – Министр обороны уже был на своей волне.

– Это были славные добрые времена Гражданской войны. Мне снилось, что генерал Роберт Ли осудил меня, конфедерата, за дезертирство после битвы при Геттисберге. Я стоял, привязанный к столбу, с черной повязкой на глазах, и чувствовал, как в меня летят пули. Пули Минье, выпущенные расстрельной командой из нарезных мушкетов Springfield, летели медленно, я слышал и словно бы со стороны видел их завораживающий, по спирали, полет с хлестким подсвистом. Я почувствовал пороховой удар и въедливый запах серы. Я отчетливо знал, как свинцовые куски глухо будут вонзаться в мою плоть с фонтанами крови, рвать плоть и мышцы, дробить кости, пробивать тело навылет... Было ощущение невыносимого ужаса от того, что я хочу остановить этот ночной морок, проснуться, но не могу...

– Достаточно натуралистичное описание. Ты мог бы писать романы, Тед. Мой тебе совет: не нужно плотно есть на ночь, – простодушно отреагировал Кенингем. – Мне всегда снятся кошмары, если я наверну что-то перед сном.

– Еда тут ни при чем, – с досадой отмел версию Кенингема сенатор. – Мне кажется, джентльмены, мы уже не можем остановиться. Не имеем права. Иначе это будет дезертирство. Предательство национальных интересов. На долларе не случайно написано In God We Trust!^[104] Наша вера в Америку и служение ей – это наша гражданская религия. God bless America!^[105]

– Не ожидал от вас такой... мистической одержимости. – Дэвид был явно озадачен патетической риторикой, которая всегда казалась ему следствием фанатизма или неискренности.

– Я всегда был и остаюсь республиканцем. Все это время – до, во время и после выборов – я поддерживал Маска. Но сейчас Илон грубо послал нас с нашей стратегической инициативой, вынашивая губительные для Америки планы! Мы будем разоружаться, а русские с китайцами этим воспользуются и нанесут удар. Это тупик! Альтернативы нашей стратегической инициативе не существует. В этом я убежден. Но без президента ее реализовать невозможно.

– Да, без президента это невозможно. Как, впрочем, и без меня, – встрял в разговор Сэм. – В случае нашего ядерного удара действует «правило двух» – приказ президента должен подтвердить министр обороны.

– Твоя роль мне понятна. Мне не ясна роль Маска. Дэвид, ты можешь объяснить, почему президент игнорирует сигналы MI-6 о планах русских его ликвидировать?

– Не могу. Меня эта беззаботность шефа тоже беспокоит. С одной стороны, защита главы государства – это мой хлеб. С другой, как справедливо недавно говорил Сэм, NSA^[106] докладывает, что Маск еще до президентства создал, по сути, собственную частную киберразведку и службу, альтернативную агентству. С использованием системы DEL. Звучит дико, но в обход Пентагона и меня президенту поступает аналитическая информация по вопросам национальной безопасности, на основании которой он принимает свои решения. Этой информации я не вижу. Честно говоря, меня это пугает.

– Поддержу Дэвида. Президент рулит величайшей страной мира, опираясь исключительно на данные собственной нейросети. Весь ужас в том, что это касается и экономики, и обороны, и национальной безопасности.

– Верно, Сэм. Эксперты RAND назвали подобную зависимость президента от неконтролируемого государственными службами и министерствами источника информации «запланированным риском катастрофических последствий». Я попытался предупредить Маска.

– Видимо, с «катастрофическими последствиями»?

– Абсолютно! Как оказалось, «грантоеды и хайпожоры» из этой «конторки» его не интересуют. Он с иронией припомнил, что основанные на докладе RAND две тысячи девятнадцатого года антироссийские санкции двадцать второго и последующих годов оказались абсолютно неэффективны в отношении России и вредны для Америки. И он же не выживший из ума Байден, чтобы доверять политическим пенсионерам, лузерам и визионерам, паразитирующим на доверии и мздоимстве военных и спецслужб.

– Жестко он вас окоротил! Короче, парни, у нас всех одна проблема – президент не нуждается в министрах, экспертах и советчиках. У него есть DEL. А это означает, что вскоре проблемы начнутся у всех. Маск будет неуправляем, – глубокомысленно подытожил Макинтайр и начал раскуривать очередную сигару Montecristo No.2.

Бессмертную кубинскую классику подарил ему несколько лет назад ко дню рождения опытный афисионадо^[107], а по совместительству легенда NBA Майкл Джордан. Их дети учились в одной римско-католической школе в Уилметте, штат Иллинойс, а отцы заезжали то в местный простоватый сигарный магазин, где радушный хозяин Аарон с широкой улыбкой продавал им прекрасные кубинские сигары с наценкой в двадцать процентов, то в стильный сигарный клуб Big Mike's Cigars в Скоки, северном пригороде Чикаго, где висела фотография молодого Джордана с сигарой и баскетбольным мячом, то в элитный чикагский сигарный лаунж BIGGS Mansion. Что называется, по настроению.

Пока Тед погружался в сигарный дым приятных чикагских воспоминаний, его собеседники о чем-то сосредоточенно молчали. Ничто так не погружает в воспоминания, как коллективное молчание. Тед являлся нетипичным американцем шотландского происхождения. Он не был пресвитерианцем, не был англиканином – последователем Епископальной церкви, он был католиком. И, что не совсем типично для католика в США, республиканцем. Оба католика-президента Америки были из числа демократов – Джон Кеннеди и Джо Байден. В Конгрессе почти треть конгрессменов считались католиками, но шестьдесят процентов из них принадлежали Демократической партии. Ситуацию в 2024 году несколько поправила феерическая победа Трампа, имевшего по матери шотландские корни и шедшего на выборы вместе с вице-президентом-католиком Ди Вэнсом. У католиков появилось больше карьерных возможностей в Республиканской партии.

Однако истинный политический талант и харизматичность католика-республиканца Теда Макинтайра проявились в том, что последние три срока он избирался от Иллинойса, который в ХХ веке из республиканского штата превратился в демократический и только благодаря Теду вновь окрасился в красный цвет^[108]. Как известно, крупнейшим городом штата является Чикаго, традиционно голосовавший за демократов, в то время как пригороды так же традиционно отдавали свои голоса за республиканцев. Иллинойс – важный штат для американской электоральной системы. На президентских выборах он имеет девятнадцать голосов выборщиков, а это пятое-шестое место наряду с Пенсильванией из всех пятидесяти штатов. Хотя с Иллинойсом так или иначе связана судьба четырех американских президентов – республиканцев Авраама Линкольна, Улисса Гранта, Рональда Рейгана и демократа Барака Обамы, – с 1992 года штат традиционно голосовал за президента-демократа. Тед смог переломить и эту негативную для республиканцев тенденцию.

Тесно связанный последнюю четверть века с Иллинойсом, Тед родился не в нем, а в небольшом городке штата Мэриленд в католической семье потомков шотландских переселенцев. В Аннаполисе, штат Мэриленд, Тед успешно окончил один из старейших американских вузов – колледж Святого Иоанна – по программе «Великие Книги», у истоков которой стояли выдающиеся американские философы и педагоги Адлер, Хатчинс и Бьюкенен. Однако судьба уготовила Теду не гуманитарную стезю. Волей случая и покровителя Тед оказался на работе в Разведывательном управлении Министерства обороны. Высокопоставленному сотруднику этого управления, присутствовавшему на ежегодном противостоянии студенческих команд по крокету колледжа Сент-Джонс и Военно-морской академии США, так понравилась игра Теда, что он пригласил его на работу в Управление. А заодно в ведомственную команду по крокету. Студенческое увлечение Макинтайра историей масонства, объяснимое участием братьев в создании колледжа Сент-Джонс, тоже не осталось незамеченным. Так Тед стал еще и членом Великой ложи Мэриленда.

Потом были докторская степень Национального разведывательного университета в уже известном нам городе Бетесда, работа на разных должностях в Пентагоне. Обзаведясь связями в мире военных заказов, Макинтайр устроился в одну из крупнейших компаний – заказчиков Министерства обороны, поработал несколько лет в подразделении компании Defence, Space & Security, которая располагалась недалеко от Пентагона – в Арлингтоне, пригороде Вашингтона. Рвение, хватка и связи в военной и политической сферах, выражавшиеся в конкретных бюджетах, получаемых компаниями, а также умение ловко решать щепетильные вопросы привлекли к Макинтайру внимание больших боссов и владельцев бизнеса. Он был переведен в центральный офис компании в Чикаго, куда и прежде часто наведывался по делам службы. Спустя пару лет Тед по совету старших товарищей решил сделать ставку на партийную карьеру. Тем более что позиции республиканцев в Иллинойсе были слабы, а с низкой базы стартовать всегда проще.

Целеполагание профессиональной деятельности Макинтайра не изменилось: он по-прежнему лоббировал интересы бывшего своего работодателя, имевшего многомиллиардные заказы от Пентагона и NASA, но теперь уже с позиции конгрессмена. После успеха в Иллинойсе партийные боссы и покровители оценили предприимчивость и инициативность Теда. В американском обществе и истеблишменте вновь был запрос на молодость и обновление элит. Так Макинтайр неожиданно для всех стал заместителем председателя Комитета Палаты представителей США по вооруженным силам, а после двух подряд сроков избрания в Сенат еще более неожиданно был избран председателем сенатского Комитета по вооруженным силам.

Треть сигары Теда уже превратилась в пепел, а молчание по-прежнему никем из троицы не прерывалось. Мужчины мучились поиском ответа на вопрос: что делать? Следует признать, что американские политики на пару столетий отстали от русской интеллигенции, задававшейся этим вопросом еще в XIX веке. Другой извечный русский вопрос: кто виноват? – влиятельных американцев поначалу не беспокоил, поскольку ответ был очевиден – русские. Однако по мере осмысления первого вопроса ответ на второй терял привычные простые очертания и трансформировался в сложносочиненный. Виноватыми казались уже не только русские, но и... новый американский президент. Однако как это сказать вслух?

Общее молчание прервал Макинтайр, раскуривший потухшую было сигару. И прервал самым неожиданным образом:

– А все-таки, Дэвид, – невозмутимо спросил Тед, словно продолжая давно начатую тему. – Вопрос исключительно теоретический. Вы там у себя в NSA и RAND прогнозируете последствия возможного убийства русскими нашего президента?

– Чисто теоретически? – Чертофф испытующе посмотрел на сенатора. На обычно непроницаемом лице министра читалось сомнение. – Без передачи?

– He knows most who speaks least^[109], – двусмысленно отозвался Тед. Было непонятно, то ли это совет Дэвиду, то ли обязательство сенатора. Для определенности Макинтайр добавил: – Никому. Слово сенатора.

– Да, мы просчитываем подобный вариант. Точнее, варианты. Если русские задумают убийство, то это, скорее всего, будет лишь частью их коварного плана. Они же понимают, что мы ответим ядерным ударом. Нужна ли им Третья мировая война, когда у них и без нее все прекрасно? Значит, задумывая этот план, они исходят из двух основных сценариев. Первый – они уверены, что мы не нанесем удар возмездия. Этот вариант означает, что они уже договорились об этом с тем, кто возглавит Америку после Маска.

– С вице-президентом?

– Или с теми реальными людьми, кто за ним стоит.

– Любопытно может получиться с вице-президентом, – задумчиво произнес сенатор, но потом спохватился: – Я хотел сказать – полный кошмар. А второй вариант?

– Весьма вероятно, что сценарий убийства рассчитан на эффект растерянности наших элит в период перехода власти от президента к вице-президенту и предполагает ядерный блицкриг. Иными словами, русские нанесут ядерный удар первыми. В этом случае мы окажемся абсолютно беспомощны. Америка будет гарантированно уничтожена.

– Как же нам не хватает здорового маккартизма, – как-то некстати сформулировал министр обороны основную, по его мнению, проблему американской политики. Философское настроение министра совпало по времени с четвертым выпитым стаканом виски безо льда.

– Сэм, ты ведь знаешь, что сенатор Джозеф Маккарти^[110] скончался в городке Бетесда, где мы впервые обсуждали нашу стратегическую инициативу? – вкрадчиво спросил Тед.

– Знаю, – кивнул министр обороны. – Или ты намекаешь, что он умер от алкоголизма?

Сэм отвернулся от слишком трезвого Теда, махнул еще одну порцию виски и высказал мысль, которую никогда не озвучил бы на трезвую голову:

– Я – простой солдат, а не стратег, как Дэвид. И скажу по-армейски прямолинейно. Мы гораздо больше, чем сами коварные русские, заинтересованы в убийстве ими нашего президента.

– Ты очень смелый человек, Сэм, – вкрадчиво заговорил Тед, поглядывая на Дэвида. – Скажу даже так: не по-армейски смел. Поверь мне как шотландцу: очень сложно говорить комплименты англичанину.

– Почему бы нам самим не инсценировать убийство русскими нашего президента? – продолжил рассуждать вслух министр обороны. – А уже потом молниеносно реализовать наш стратегический план. Блицкриг будет, но наш.

– Маск этого не одобрит, – буркнул Дэвид.

– Опять Маск. Что же делать с Маском? Никогда еще в истории Америки президент не был столь самостоятелен, независим ни от Конгресса, ни от администрации, ни от умных людей.

– А вот это здоровая мысль. Посоветуемся с умными людьми... От которых зависим мы, – ответил Дэвид.

– Мегалодонами?

– С ними, Сэм.

Глава 53

Брат Эд и заговор элит

Тихим вашингтонским вечером, когда столица с высоты птичьего полета превращается в беспокойную навигационную световую карту с угадываемой символикой оккультизма и иллюминатства, большинство политиков и бизнесменов перемещаются из своих рабочих офисов, кабинетов в богемные рестораны, элитные закрытые клубы, где в уютных лаундж-зонах обсуждают пикантные подробности политического и коммерческого лоббизма. В одном из таких клубов два собеседника расположились в глубоких кожаных креслах напротив старого камина с фамильным гербом прежнего владельца особняка, свидетельствующим о давних связях с масонством.

Один из мужчин – восьмидесятипятилетний седовласый старик с залысиной, в дорогих винтажных очках, старомодном шерстяном пиджаке, летних брюках и лоферах – грел в руке бокал элитного французского коньяка Cuvee Pierre Frapin «Le Prestige du Temps», в ассамбляж которого вошли ценнейшие спирты Дома Frapin, включая коньячный спирт 1870 года. Второй – возрастом чуть за шестьдесят, в модном клубном пиджаке, светлых брюках и стильных коричневых оксфордах – пил кофе, терпеливо ожидая начала вечернего разговора. Его распирало любопытство, зачем он приглашен на встречу с одним из самых влиятельных и богатых людей мира, но опыт выживания в вашингтонских политических джунглях диктовал сдержанность эмоций. И Эдвард дипломатично молчал, осматривая кабинет. Будучи частым гостем этого особняка, он ни разу не бывал в бордовом кабинете без окон и электрического света. Здесь не было даже розеток.

Оторвав взгляд от завораживающего пылания дров, он посмотрел на висевшую над камином черно-белую фотографию фартука Джорджа Вашингтона, принадлежащего ныне Великой ложе Пенсильвании и хранящегося в Музее-библиотеке ложи в Филадельфии. Потом бегло прошелся взглядом по стенам, где были развешены портреты известных братьев – президентов и вице-президентов США, влиятельных политиков и бизнесменов.

Как и полагается, первым заговорил старший по возрасту, влиянию, богатству, статусу и градусу брат.

– Брат Эдвард, – начал Уоррен, – мы сейчас не в церемониальном зале, где буква и дух Ритуала определяют наши взаимоотношения. У этого кабинета нет ушей и глаз, кроме внимательных глаз великих братьев, взирающих на нас с настенных портретов. Поэтому говорить мы будем откровенно, не опасаясь, что нас кто-то подслушает.

– Достопочтенный Мастер, – начал было вице-президент США Эдвард Грей.

– Эдвард, мы здесь не по протоколу. Ты ведь не забыл, кому обязан своим положением в обществе и Белом доме?

– Конечно, – смиренно ответил Грей, но сердце его бешено заколотилось. Подобное начало разговора, как он помнил по голливудским криминальным драмам, ничем хорошим не заканчивалось.

– А раз так, то разговор будет без обиняков. Ты знаешь, как все братья солидарно работали на ваше с Маском избрание. Мы поддерживали избирательный фонд, вкладывали средства в вирусный и виральный контент социальных сетей – боже! не верю, что выучил эти слова! – покупали лояльность СМИ, формировали общественное мнение. Так ведь было?

– Да, именно так, – утверждался в своем опасении Эдвард, пытаясь предугадать, где он спалился, что сделал не так и можно ли это еще исправить.

– Мы вас поддержали, но в ответ получили не то, что ожидали. Наш умница Илон оказался очень ретив. Настолько, что нам, братьям, нет теперь места под вашингтонским солнцем. Он разгоняет ФРС, он собирается свернуть военные госзаказы, ликвидировать военные базы, разоружиться. Он не слушает нас.

– Да, с ним сложно. У него единственный советник DEL, которому он доверяет.

– Послушай, Эдвард. Никогда человек не сможет заменить Бога, а машина – человека. В любом из этих случаев произойдет катастрофа. Учитесь на ошибках врагов. В атеистических Советах отменили Бога и поставили в центр мироздания человека. Но человека же этим и обесценили. «Все в человеке, все для человека», – говорил их пролетарский писатель Горький, а сам инспектировал ГУЛАГ. Причина ядерной катастрофы в Чернобыле в том, что человек слишком доверился технике. Не сотвори себе кумира из искусственного интеллекта! Советником у президента должен быть человек, а не бездушная и равнодушная к нашим интересам машина. Ты понимаешь, к чему я клоню, Эдвард?

– Я понимаю, что ситуация сложная, но что же делать?

– Прекрасный вопрос, им задается сейчас лучшая часть вашингтонского истеблишмента. И ответ найден. Ты близкий мне человек. Именно поэтому из-за стремления обезопасить тебя от дурных людей и интриг я не хочу посвящать тебя во все незначительные нюансы возможного сценария. Но ключевые моменты я обязательно расскажу. Если мы договоримся.

– Почему-то я убежден, что договоримся, – оптимистично заверил Эдвард, успокоившись, что причина вечерней аудиенции не в нем, а в Маске.

– Господин вице-президент! – перешел на официальный тон Уоррен. – Президент безрассудно игнорирует все сигналы спецслужб об угрозах, которые существуют со стороны русских. Есть высокая вероятность того, что русские готовят убийство Маска и, воспользовавшись всеобщим замешательством, нанесут превентивный ядерный удар.

– Fuck... – только и смог произнести ошеломленный вице-президент, но мысль его работала в правильном направлении, поэтому он оказался уже готов к следующему вопросу.

– Если произойдет непоправимое, то, согласно Двадцать пятой поправке^[111], вице-президент возглавит страну. Хотелось бы понимать сейчас, что называется, на берегу, готов ли новый будущий президент к ряду условий?

– Я весь внимание. Я готов.

– Тогда вот три условия твоего президентства. Первое – никакой национализации Федеральной резервной системы. Частный капитал, управляющий Америкой и эмиссией, неприкасаем. Люди, с которыми мы обсуждали твое будущее, спрашивали, нужно ли им начинать беспокоиться о судьбе ФРС. Я их успокоил, сказал, что при тебе никакого беспокойства они не будут испытывать. Я ведь не ввел их в заблуждение?

– Нет, вы все правильно сказали, достопочтенный Мастер. Все, что будет зависеть от меня, я выполню.

– Мы с братьями не сомневаемся в тебе, Эдвард. Второе условие – военные заказы и наши базы за рубежом не подлежат сокращению. Чем больше войн, тем больше доходов.

– Очень разумно. Оружейники – традиционные спонсоры нашей партии.

– И третье – нужно реализовать стратегическую инициативу, которая после трагической гибели американского президента предусматривает наш удар возмездия, опережающий ядерную атаку русских. Ты же в курсе основных идей этой инициативы?

– Да, в курсе. Но я полагал, что от нее отказались. Это, как я понял, весьма рискованное предприятие.

– Как можно отказываться от глобального расширения бизнеса? И как можно бояться рисков? Я не устаю повторять формулу успеха рискованных инвестиций: «Бойтесь, когда другие испытывают алчность. Будьте алчны, когда другие боятся». А если без лирики, то в случае согласия ты получишь долю в проекте стратегической инициативы... Полтора процента.

– Это... много? – с невольным сомнением спросил вице-президент, понимающий, что торговаться не получится, но уязвленный предложенной цифрой.

– Это головокружительно много. Уже через год реализации проекта ты станешь миллиардером.

– Долларовым?

– Любым. Валюту выберешь сам.

– Я опускаю традиционный вопрос про время на раздумье. От вас, Мастер, могут поступать только достойные предложения, от которых нельзя отказаться. Но хотелось бы уточнить, не будет ли проблем со стороны спецслужб?

– Главное, Эд, в тебя верит Fed^[112]. Ничто так быстро не делает прокурора или агента ФБР американским патриотом, как деньги владельцев ФРС и Уолл-стрит. В конце концов, вспомни, как все прекрасно было с Линдоном Джонсоном^[113], который выполнил свои обязательства перед братьями.

Вице-президент помолчал и все-таки задал мучивший его вопрос:

– А... убийство... точно произойдет?

– С высокой вероятностью. Если только Илон срочно не откажется от своей вредной затеи ехать с добровольной капитуляцией к русским и китайцам. Тогда мы сможем сохранить его для истории.

Эдвард Грей не был кровожадным мизантропом, но перспектива не стать президентом ему почему-то уже не очень нравилась.

* * *

Пока достопочтенный Мастер и брат Эдвард общались в особняке влиятельной масонской ложи, в бункере корпоративного Центра повышения квалификации руководителей шла третья встреча инициаторов проекта «Ангелы апокалипсиса». Сегодня, правда, апостолов было не двенадцать, а втрое меньше – Кенингем, Макинтайр, Донован и Чертофф.

Часть бизнесменов сочла бессмысленной затеей участвовать в обсуждении проекта, не получившего одобрения президента. Часть делегировала свои полномочия Доновану и Теду.

Эти четверо собрались, чтобы обмозговать ситуацию. Чертофф уже второй раз пересказывал Доновану неутешительные итоги своей приватной встречи с Маском: президент посчитал неуместными коммерческие предложения апологетов ядерной войны, поскольку активно готовится к ялтинским переговорам. Он наотрез отказался верить оперативной информации MI-6, что стал объектом разработки русских спецслужб с целью его ликвидации накануне Ялтинской конференции.

– Я все равно никак не пойму Илона. В чем причина отвергнутого предложения? Возможно, мы были слишком скупы? Может, президент хочет большего? – хмурился Донован.

– Не большего, Донован, а всего, – поправил Тед. – Объективно говоря, Маск все делает правильно. Он сокращает военные расходы государства, увеличивая доходы собственного высокотехнологического бизнеса. На его месте я поступил бы абсолютно так же. Но я, увы, не на его месте. Поэтому я здесь.

– Президент сдает военно-политические позиции, которые были достигнуты предыдущими президентами, – включился дотоле угрюмо молчавший и явно тяготившийся этим собранием министр обороны.

Кенингем считал, что все они сейчас занимаются пустой болтовней, и сам он приехал после долгих уговоров Теда, который обещал на встрече оглашение какого-то нетривиального решения.

– Не сдает, – уточнил Макинтайр, – а обменивает чужие позиции на свои интересы. Вообще-то это прямой конфликт интересов и путь к импичменту.

– Между прочим, да. Илон продолжает управлять своими активами. Весь Нью-Йорк и Техас знают, что слепой траст создан только для имитации формального исполнения Закона об этике в правительстве^[114], – опять подключился Донован.

– Это не конфликт интересов, это предательство, – гнул свою линию глава Пентагона.

– Мы все старались уберечь его от стратегических ошибок. Но президент непреклонен, – заговорил Дэвид. – Меня, в отличие от Сэма и Теда, беспокоят не военные базы и уплывающие доходы ВПК, а объявление президентом войны всей банковской системе. Маск хочет отобрать у Резервной системы право на эмиссию доллара. А дальше – о чем уже знают хозяева Уолл-стрита – он намерен заменить аналоговый доллар цифровым. Его IT-компаниям будет поручено внедрение цифровой валюты. И наконец, самое грандиозное! Маск планирует выпуск цифровой валюты под обеспечение акциями своих предприятий, для чего запускает дополнительную эмиссию, и уже эти акции подарит государству.

Это сообщение произвело на некоторых из присутствующих ошеломляющее впечатление.

– Слушайте, я терпеть не могу Илона, но это же гениально! – задохнулся от восхищения Донован. – Через сокращение госдолга он существенно сократит хождение на мировом рынке и в США трежерис – государственных казначейских облигаций^[115], – а это один из основных инструментов влияния Резервной системы. Так он снизит зависимость государства от ФРС и одновременно от внешних заимствований. А гособлигации он постепенно заместит акциями своих и партнерских компаний, которые станут не столько обеспечением цифрового доллара, сколько, по сути, новой мировой резервной валютой. Причем очень привлекательной для инвесторов!

– Именно. При таком сценарии, по пессимистическому прогнозу аналитиков агентств Bloomberg и JP Morgan Chase, ожидается обвал ключевых фондовых индексов, банкротство федеральных резервных банков и ряда крупных коммерческих банков. Американская банковская система рухнет. При этом акции компаний Маска станут самым ходовым товаром на мировых фондовых биржах и любимым на Уолл-стрит, 11^[116], и Бродвей, 165^[117]. В общем, банковский сектор посылает сигналы, что это война.

– Нет, это то самое безумие, которое делает неординарность золотой жилой, – восхищенно резюмировал Донован.

– Или плитой на Арлингтонском кладбище^[118], – не удержался от черного юмора по-прежнему мрачный Сэм.

– Намекаешь на Кеннеди?

Сэм демонстративно промолчал.

Эмоциональный диалог о последствиях борьбы с Уолл-стритом прервала грузно отъехавшая в сторону бронированная дверь бункера. Помощник сенатора, извиняясь, попросил своего босса выйти, чтобы переговорить по телефону с конфидентом, чей судьбоносный звонок с начала вечерней встречи ожидал Тед.

Макинтайр оживился и стремительно вышел из помещения, чтобы через пару минут вернуться воодушевленным и произнести таинственную фразу:

– Он согласился!

– Кто? Президент? – поинтересовался Донован.

– Нет. Вице-президент, – ответил Тед. – Позади унизительное ожидание национального позора и поражения. Впереди блистательная победа и величие Америки. Благодаря нам и нашим партнерам.

Так оформился заговор, который, подобно айсбергу, войдет в историю только видимой своей частью. Впрочем, как и во всех других случаях антиправительственных заговоров элит.

Глава 54

Цюрихская сделка

В Цюрихе на втором этаже Гильдии торговцев колониальными товарами в клубном уединении проходила встреча американского сенатора Макинтайра с руководителем MI-6 Саймоном Клайвом.

– Ваш мандат на переговоры мне ранее подтвердили влиятельные люди из ЦРУ, Пентагона и Белого дома. Эти переговоры что-то особенное, раз понадобилась такая валидация вашего статуса.

– Да, это особенное, мистер Клайв. Но сначала один вопрос. Вы ранее направляли в ЦРУ сообщения о планирующемся убийстве президента США русскими спецслужбами. Так?

– Да, по просьбе коллег из ЦРУ. Сформулирую деликатно: в целях стимулирования действующей администрации Белого дома на более осторожные и дальновидные отношения с Москвой и Пекином.

– Значит, вы приблизительно понимаете ситуацию в Белом доме.

– Приблизительно.

– Поясню место Лондона в этой геополитической диспозиции. В отличие от фотографии вершителей миропорядка на Ялтинской конференции сорок пятого года, на снимках Ялты–2 премьер-министра Великобритании не будет. За формированием нового миропорядка Даунинг-стрит будет следить по онлайн-трансляции.

– Это мне, увы, хорошо известно. Не могу сказать, что в моей стране это вызывает приступ энтузиазма. Сказал бы аккуратно: британский истеблишмент в бешенстве и считает, что американские партнеры предали Великобританию.

– Абсолютно согласен с диагнозом, – с готовностью подтвердил обоснованность подозрений Лондона Тед Макинтайр. – Это предательство. Америка и Соединенное Королевство на протяжении многих десятилетий – стратегические партнеры и атлантические союзники. Мне ли, шотландцу, не понять, сколь травматично переживается предательство прежних друзей.

«Ради успеха общего дела можно вынести даже колкость мерзкого и самонадеянного шотландца, который полагает, что американское гражданство делает его человеком», – подумал Клайв и сделал вид, что не понял исторических претензий Макинтайра.

– Итак, Маск выстраивает новые альянсы, – назидательно продолжил американец шотландского происхождения, – в которых Лондону нет места... Как, впрочем, и большинству крупных американских политиков, деловых людей, представляющих военную промышленность и банковский сектор.

– Вы ищете сочувствия? – не смог сдержать иронии Клайв.

– Мы ищем партнера.

– Тогда вы по адресу, – вовремя воздержался от дальнейших саркастических замечаний глава MI-6.

– Сформировалась группа весьма влиятельных американских патриотов, которые хотят вернуть старые добрые американо-британские отношения и былое влияние атлантического мира. Вместе с прежним влиянием Америки. При Маске это невозможно. Таково мнение влиятельных людей, которых я представляю...

– Я предложил своему руководству игру с русскими, которую, как я понял, Белый дом одобрил.

– Не совсем одобрил. И не совсем Белый дом. Однако предложенные вами, Саймон, полумеры нам кажутся слишком вегетарианскими.

Встреча длилась уже около часа. Макинтайр в подробностях объяснил, чего хотят американские патриоты. Клайв – чего хочет он. И это была игра на повышение.

– MI-6 – традиционный партнер ЦРУ, и потому мы готовы участвовать в проекте, – резюмировал итоги переговоров глава британской разведки. – За вами остаются общая координация и предоставление полной информации по передвижению объекта, за мной – самостоятельная разработка и реализация операции. Этой операцией я буду заниматься лично. Собственно, времени на подготовку операции осталось ничтожно мало – до прибытия объекта в Лондон всего-то два месяца. Однако риски, включая персональные, очень велики. Поэтому наше сотрудничество возможно только при соблюдении трех гарантий.

– А именно?

– Первое: Америка возвращает Великобританию в число глобальных политических игроков, участвующих в формировании нового миропорядка. Второе: я становлюсь британским премьер-министром при полной поддержке моего избрания со стороны США. Третье: при разделе России не должны быть забыты интересы Великобритании, причем осваивать британскую колониальную зону будут компании, предложенные премьер-министром.

– То есть вами.

– То есть мной.

– Мы предполагали что-то подобное и практически угадали с масштабами ваших запросов. От имени своих конфидентов уверяю вас, что эти условия будут приняты. Естественно, в случае успешного завершения операции.

– Естественно.

– В случае провала...

– Не первый год в разведке. Нашей встречи не было. Все риски исключительно персональные.

– Кстати, а кого будущий премьер-министр видит министром иностранных дел своего кабинета?

– Форин-офис возглавит сэр Чарльз Ховард.

– Вау! Ваш прежний шеф?

– Да. Он пал жертвой интриг сэра Джона Гладсона. Я хочу восстановить справедливость. Англия очень чувствительна к вопросам морали.

– Изящно.

– Британские традиции, сэр.

– Надежнее всего идейных людей объединяют сильный общий враг и взаимный коммерческий интерес. Звучит как тост! – И Макинтайр поднял бокал.

– Маск использует ситуацию, русские используют Маска, а мы используем и ситуацию, и Маска, и русских, – ответно подняв бокал, произнес Саймон, мысленно продолжив этот логический ряд еще и американцами.

Надо ли говорить, что у Теда логический ряд завершался британцами.

Мужчины были довольны собой.

Глава 55

Спасти президента

В резиденции Владимира Владимировича царило спокойствие – щебетали птички, густой хвойный аромат бодрил, приятный дневной бриз доносил со стороны моря запах соли, йода и где-то готовившихся шашлыков.

Владимир Владимирович сидел на террасе и знакомился с рабочей почтой. Появившийся, как всегда, внезапно ординарец сообщил, что на оперативный доклад пришел директор СВР. Владимир Владимирович вернулся в прохладный кабинет и затворил дверь на террасу. В кабинет вошел докладчик, в руках у него была красная папка с грифом «Особой важности». Владимир Владимирович не признавал электронные документы и по привычке работал с комфортным бумажным форматом. Он молча взял папку и прочитал находившейся в ней документ:

– Опять Цюрих. Президенту доложили?

– Сначала вам. Он все равно спросит ваше мнение.

– Последствия этого убийства могут быть необратимыми. Мир нужно спасти. А для нас мир – это прежде всего Россия. И если по иронии судьбы для спасения России потребуется спасти американского президента, мы это сделаем.

После часовой аудиенции, обсуждения рабочих и иных вопросов руководитель СВР покинул резиденцию. А в кабинете раздался звонок. Путин нажал на кнопку и произнес: «Слушаю».

Адъютант доложил:

– Владимир Владимирович, вам второй месяц не может дозвониться глава Евросоюза. Говорит, важный срочный разговор... Соединить?

– Насколько я помню, Евросоюз самоупразднился еще три года назад.

– Так точно, но это – глава ликвидационной комиссии ЕС.

– Какой неугомонный... Ну, соедините...

На большом загоревшемся отечественном цифровизоре от VK с сертификационной голографической наклейкой ФСО появилось сияющее лицо счастливого Макрона.

– Bonjour, Vladimir Vladimirovich! Je vous ai enfin contacté!^[119]

Глава 56

Фемина со вкусом

В жизни все успешно складывается, когда есть заказчик твоего успеха. Один звонок из MI-6 в ЦРУ, и вот уже Ассоциация американских издателей гостеприимно пригласила Еву Домбровскую, лауреата срочно присужденной премии Ассоциации за переводы американской литературы и поэзии на русский и украинский языки, прочитать серию лекций в Нью-Йорке и Вашингтоне. Здесь находились штаб-квартира и филиал этой влиятельной организации. Ассоциация представляла интересы издателей и производителей программного обеспечения, а также защищала авторские права, в том числе от посягательств со стороны компаний, использующих результаты генеративного интеллекта. К приезду известной «украинской поэтессы и переводчицы», содействовавшей «культурному обмену стран», была приурочена презентация срочно и роскошно изданного сборника стихов. Все-таки нейросети – здесь Ассоциация выступала на стороне прогресса – существенно сократили цикл издательского процесса, сделав невозможное возможным. За сутки тираж новой книги был готов.

Под стать оперативности было и гостеприимство. Поэтессу разместили в фешенебельном, недавно отреставрированном отеле Waldorf Astoria на Парк-авеню. Сорокасемиэтажная гостиница в стиле ар-деко видела многих голливудских звезд и политиков. Здесь жили Мэрилин Монро с Артуром Миллером и гангстер Фрэнк Костелло, бывший президент Герберт Гувер и автор известных бродвейских мюзиклов Коул Портер, Фрэнк Синатра и Уинстон Черчилль, Далай-лама и коронованные особы со всего мира. В отеле снимались десятки голливудских фильмов и сериалов. Что и говорить, стены здесь дышали историей, роскошью и комфортом.

После легкого завтрака в ресторане отеля в ближайших планах Домбровской значилась публичная лекция в Нью-Йоркском университете. Ева вышла на Лексингтон-авеню, где ее ждал минивэн с вооруженной охраной. Роскошь и безопасность остались за бронированной дверью отеля, первый этаж которого был похож на забаррикадированную крепость. Энергия насилия улиц Манхэттена была подобна упруго сжатой пружине, способной в любой момент обрушить свою кинетическую энергию на избыточно свободное движущееся инородное тело.

На улицах Нью-Йорка уже многие годы господствовали этнические банды, агрессивные мигранты, наркодилеры, крысы зловонных помоек и сомнительного содержания стрит-арт. Молодая красивая белая женщина, выходящая из Waldorf Astoria, сразу становилась потенциальной жертвой насилия. И хотя стандарты BLM сильно потускнели за полтора десятилетия американской истории, белая жертва в городском суде Нью-Йорка по-прежнему имела удачный шанс оказаться обвиненной в провоцировании преступника вызывающим цветом своей кожи.

Домбровская славилась своим гипнотическим воздействием на аудиторию. Женский шарм, интеллект, полилингвальность, поэтический талант и эрудиция неизменно завораживали зрителей. Ева умела очаровывать людей – и мужчин, и женщин. До щенячьего восторга, до влюбленности, до сердечной ломоты. Но американские студенты этого не знали и пали очередной жертвой гипнотического сеанса.

После полуторачасовой лекции на прекрасном английском языке, получаса ответов и устроенных студентами оваций Ева стремительно вышла из аудитории. На часах было 13:28. Она зашла в уборную, включила не использовавшийся дотоле старый кнопочный телефон, вставила в него сим-карту, выждала две минуты и написала сообщение, являвшееся паролем: «Привет. Я в Нью-Йорке. Давно не виделись». Через тридцать секунд на экране высветилось: «Добро. Почему бы и нет». Это был ответ. И знака вопроса в конце второго предложения не было. Значит, по крайней мере, это был правильный адресат.

Далее, во избежание провокаций со стороны недружественных русских или китайских спецслужб и нейросетей, следовало установить более предметный контакт, дистанционно выяснив, не является ли абонент с той стороны подсадной уткой.

– Где встретимся?

– Little Ukraine в Ист-Виллидж, Нижний Манхэттен. Це все, що свiт залишив нам вiд колишньо незалежноcтi^[121].

– Я вас умоляю, не делайте мне драму, я не из театра. Где встретимся?

– Узнаю дерзкую. Бар «Львiв». Завтра. Полдень. Спросить Нестора.

Дерзкая... Похоже на Нестора. Но уверенности по-прежнему нет. Ева отключила телефон, невозмутимо вынула сим-карту и съемную материнскую плату с памятью, затем ловким движением положила их в изящный кармашек для пластиковых карт, а в действительности утилизатор чипов. Вымыла и высушила руки, посмотрелась в зеркало, улыбнулась, убрала со лба упавший локон, громко выдохнула, вышла из уборной и тут же уткнулась в дюжину пар влюбленных глаз. Студенты и студентки жаждали продолжить общение, теперь уже кулуарно...

Через час Ева вернулась в отель, пообедала, приняла душ. Почитала... Все это время она думала о переписке. Нестор ли? Нигде ли не спалилась? Риск был. На кону ее жизнь, если что-то пойдет не так. Со всех сторон были опасные люди, которые не церемонятся. Впрочем, она тоже не собиралась церемониться.

Вечером Еву ожидала презентация ее книги в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Представление нового поэтического издания и автограф-сессия были запланированы в библиотечной ротонде МакГро. Пространство ротонды украшали эклектичные фрески, иллюстрирующие историю письменности. Все здесь смешалось, как в сознании среднестатистического американца. Вот иудеохристианская традиция – Моисей со Скрижалями Завета, средневековый скрипторий, газетная типография. И тут же традиция эллинистическая – на верхнем плафоне художником Эдвардом Лэнингом изображен Прометей, несущий огонь просвещения людям.

Презентация неожиданно для организаторов вызвала хороший общественный и профессиональный резонанс. Пришли старомодно одетые и старорежимно ведущие себя поэтические эстеты из числа потомков первой волны русской эмиграции. Набежали некоторые из поуехавших в 2022 году отечественных литераторов, некогда обласканных премиями, а позже наделенных статусом иноагентов. Ныне же прозябали они в новых русскоязычных гетто Нью-Йорка и Вашингтона. Проявили интерес несколько американских писателей-лауреатов Пулитцеровской премии, литературные колумнисты трех ведущих печатных изданий, культур-блогеры с десятимиллионной аудиторией, русский художник, график и писатель Павел Пепперштейн (сын основателя московского концептуализма), русско-голливудская звезда Марк Эйдельман и другие селебрити, как оказалось, высоко ценившие стихи и переводы Евы Домбровской. Организаторы были в восторге – такая явка сулила хорошую прессу и отчеты донорам. А вот украиноязычные писатели на презентацию не пришли. Еву они не любили: во-первых, жидовка; во-вторых, не хулит Рашку; а в-третьих, украинский язык знает лучше любого украинского писателя. И последнее являлось главным раздражающим фактором. Однако Еву это не беспокоило. Ева читала стихи, иронизировала, отвечала на вопросы, а сама думала о Несторе. Возможно, он где-то здесь. В этой аудитории. Наблюдает...

После ошеломительного успеха мероприятия, хотя книга была наспех издана и вышла почти без рекламы, Натан Соркин, один из руководителей Ассоциации, едва дождавшись конца автограф-сессии, вывел Еву из окружения назойливых поклонников, с видом заговорщика затянул за рекламный стенд и, схватив за руку, жарко прошептал:

– Евочка, ви покорили меня в самое сердце! Ви можете составить мое счастье, моя взаимность у вас уже есть. Ви сделали восторг такому количеству влиятельных и состоятельных аборигенов, которые просят теперь ваш телефончик, шо я готов стать вашим концертным директором и агентом за скромные сорок пять процентов. И даже не уговаривайте, я больше не возьму!

– Натанчик, я живу в Лондоне, в Америке бываю редко. Зачем мне здесь концертный директор и агент?

– Поверьте, иногда нужно, чтобы было, а не чтобы для. И даже не возражайте! – торопливо нашептывал Натан, вцепившись в локоть Евы. – Ви увидите, как я устрою вам американскую мечту. Тиражи, гонорары, глянцевые журналы, лучшие икслогеры, рейтинги продаж, вечерние приемы. Евочка, ви себе даже не мечтаете, как здесь будет хорошо! Если ви таки подпишете творческий союз, – забалтывал Еву Натан Соркин, пытаясь всучить ей свой агентский контракт и ручку для подписания, – то даже не заметите, как у вас появится роскошная резиденция в Waldorf Astoria от Жана-Луи Деньо^[122]. А это вам не чердак в пригороде Лондона. Это – серьезная фатера.

– Соркин, – одесским говором отвечала Ева, – по всему видно, вы марвихер^[123] кошерный, но почему мой нахес^[124] должен быть вашим цимесом? Спрашивается вопрос, почему именно вы?

– Евочка, ви – фемина со вкусом! Ви же не пройдете мимо клондайка?! – с напором гидранта продолжал грубо льстить Натан Соркин. – Но я вижу, кто-то уже сделал интригу! Бирман? Лейкин? Если к вам будет подходить Фима Фриндлянд из издательства «Либерти» и делать свои голубые глазки за ваш с ним контракт или за мои завышенные проценты, то плюйте сразу в его наглую морду! Такого шлемазла и поца не знала Одесса. От него один геволт и гурништ...^[125]

Ева смеялась, а Соркин тряс бумагами, убеждая, что годится и цифровой контракт. За рекламным стендом выстроилась еще одна очередь из желающих получить автограф поэтессы.

Глава 57

Приключения Евы в Маленькой Украине

Маленькая Украина – более чем столетний нью-йоркский анклав смешанной украинской публики, бежавшей кто от советской власти в Гражданскую или Вторую мировую, а кто – от тех, с кем неожиданно оказался соседом. Бандеровцы и жертвы нацизма, политэмигранты и русофобы наводнили это маленькое этническое гетто между Второй и Третьей авеню. К началу XXI века от украинского в районе оставалось только название, украинство здесь испустило дух, рассеялось и ассимилировалось. Прежние украинские обыватели переселились на другие нью-йоркские стриты и авеню. Улочки Маленькой Украины наводнили мигранты, нищие афроамериканцы, опустившиеся маргиналы, наркодилеры, застывшие после очередной дозы фентанильщики. Человеческие нечистоты, редко вывозимый мусор, смрад, крысы, отсутствие безопасности сделали этот район, как и другие соседние районы Манхэттена, малопривлекательным для проживания. Казалось, ничто уже не очистит эти авгиевы конюшни.

Но «Катастрофа незалежности» – так в среде озабоченных криптосуверенитетом называли капитуляцию Украины – вернула Маленькую Украину к жизни. Прибывшие с войны эмигранты были озлобленными, патологически ко всем недоверчивыми, с боевым опытом и посттравматическим синдромом. По взглядам – большинство были расистами и неонацистами, чего не только не скрывали, а почитали за достоинство демонстрировать. Эти люди быстро мобилизовались в отряды территориальной самообороны, организовали операцию по «очистке» района от наркодилеров, бродяг, а заодно от «нигеров» и «другой нечисти». Не все местные обыватели одобрили подобные меры, были единицы, кто пытался говорить о попранных демократических правах и взывать к полиции, но один такой либерал пропал без вести, второго нашли с проломленной головой, и вскоре на улицах Маленькой Украины водворились и порядок, и единомыслие. Правда, наркотики вскоре вернулись. Однако более чистые, дорогие и исключительно под жестким контролем новых регуляторов районного орднунга. Эффективность, а главное, скорость зачистки столь поразила умы ньюйоркцев, что ряд других районов, где проживали или имели недвижимость состоятельные горожане, обратились за помощью к вновь прибывшим малороссам. Так в Нью-Йорке образовался новый феномен «украинская мафия», а в гетто вновь забился пульс беспокойного украинского сердца.

Ева прошла мимо главного ориентира, указанного навигатором, – греко-католического храма Святого Георгия, построенного в прошлом веке в византийском стиле, а ныне окруженного высотными жилыми и офисными зданиями так, что храма издалека и не увидеть. На решетке входа висело объявление с трезубом о сборах в пользу военных инвалидов. Ева свернула за угол храма с Taras Shevchenko Place и через несколько минут зашла в бар «Львiв». Здесь все было пестро, как и в сознании западенца, которого не коснулась очистительная денацификация. Военная амуниция Украинской повстанческой армии, шарфы и вымпелы футбольных команд «Рух», «Галичина», «Карпаты», жовто-блакитный прапор, фотографии украинских писателей, диссидентов, героев Майдана и войны против «москалей», эмблемы ОУН, старые виды Львова. Все говорило о том, что здесь собираются люди национально озабоченные и с несокрушимой политической позицией.

Несмотря на полдень, в баре было безлюдно. Бармен в вышиванке за стойкой лениво взглянул на Еву, и в этом взгляде не читалось радушия. Еву трудно было принять за свою.

– Що потрiбно?

– А мне, любезный, потрiбен Нестор. Он ждет.

С бармена слетела западенская спесь, и рот расплылся в щербатой угодливой улыбке. Он выскочил из-за стойки и почтительно указал путь:

– Сюди, завiтайте. В пiдвал^[126].

Ева прошла через барный зал и увидела в углу арку, над которой висела желтая с полосками доска, предупреждающая: «Обережно! москалi вирили яму».

Перед входом в подвал бармен с извинениями и поклонами, но бойко, профессионально и с плохо скрываемым удовольствием обыскал гостью:

– Вибачте, панi... Звичайна безпека!^[127]

А потом еще проверил детектором наличие у пани оружия, взрывчатки и прослушивающих устройств – «для безпеки». Уверенность в движениях и холодок сканирующих глаз выдавали в нем опыт тюремного надзирателя. Телефон Евы досмотрщик с формальными извинениями временно изъял.

Домбровская спустилась по крутым каменным ступенькам, отворила скрипучую деревянную дверь и оказалась в небольшой сумрачной комнате, освещенной тусклым фонарем под сводом. В полутьме за дубовым столом сидел человек в балаклаве. Под пиджаком невнятного цвета виднелась плечевая кобура с «глоком».

– Вiтаю, Домбровська. Давно не бачилися^[128].

Это несомненно был мерзкий голос Нестора. Повисла тяжелая тишина. Сердце Евы отчаянно зашлось в скором ритмичном бое, казавшемся ей единственным звуком в замкнутом пространстве этого склепа. Нужно было успокоиться. Она с трудом подвинула грузный стул к столу, уселась на край и, закинув ногу на ногу, ответила вопросом на вопрос с вызывающим одесским акцентом:

– Мусчина, шо за маскарад? Наверху – вуйко с полонины^[129], внизу – поц в платке.

– Пан з паном, а Iван з Iваном. Навiщо лаятися?^[130]

– Ой, вэй! Лають собаки. Здесь так темно, шо аж душно. А шо, боимся света? Упырьком стали?

– А я iм i був.

– Судя по шалману, оставь надежду всяк сюда входящий?

– Не чiпай лихо, доки воно тихе. Це для москалiв i жидiв. А що до мене, то це рiдний дiм^[131]. Навiщо знадобився такiй красунi?^[132]

– Мне до вас, Нестор, никакого интереса. А вот Роберт имеет что вам сказать.

Нестор пытался разгадать возникший ребус – к добру ли это? Десять лет назад, за месяц до капитуляции Украины, западные спецслужбы имитировали его гибель, вывезли в Канаду, где сделали пластическую операцию и придумали новую биографию, а через несколько лет переселили в Америку. Нестора не коснулся военный трибунал, где публично судили как высокопоставленных украинских политиков, отдававших приказы, так и боевиков, подобных ему. В новостных сюжетах он узнал на скамье подсудимых осунувшихся и сильно сдавших двух командиров «Кракена». Не было его имени и в списках требуемых Россией к выдаче военных преступников, укрывавшихся в США. Степан, он же Нестор, а теперь Азар, пообтерся на чужбине, свыкся с ней, так ее и не полюбив. Ум сознавал достоинства положения, сердце требовало возмездия, характер тяготился скромной сытостью размеренной животной жизни. Нет, он не смирился с поражением идеи незалежности Украины. Хотел реванша. Прекрасно понимая, что всегда был пешкой в чьей-то большой игре, Степан-Нестор-Азар желал стать большой фигурой. Желал мести. Мечтал вернуться на оккупированную родину и отомстить русне. Всей. И всем москальским прихвостням, предавшим и продавшим Незалежную за благополучие, за тихий уютный мирок. Отомстить по-крупному, по беспределу.

Отношения хозяина и слуги всегда диалектичны. Но это диалектика хозяина и всегда в его пользу. Интерес прежнего британского куратора мог таить в себе манящие перспективы высоких ставок, но мог оказаться и смертельно опасным. Возможно, недавно назначенный директором MI-6 Клайв просто зачищает старую агентуру, способную его дискредитировать? Попасть под зачистку Нестор категорически не желал.

– Как я скучаю по Одессе, – внезапно по-человечески заговорил он.

– Ну вот, мужчина. Можно же не быть душнилой, – одобрила Ева переход Нестора на русский язык человеческих эмоций.

Ева молча вытащила из ремешка часов незарегистрированную даркнетовскую симку и положила на стол.

– Сегодня, в восемь вечера.

Нестор кивнул. Ева встала и с достоинством примадонны, отыгравшей наконец тяготившую еe премьеру, вышла из подвальной комнаты.

Нестор проводил Еву долгим тяжелым взглядом, медленно взял симку и, глядя на нее, напел арию Ленского:

На набережной Принца Альберта в Лондоне Клайв, прослушавший весь разговор через активный чип сим-карты, снял наушники и улыбнулся. За прошедшие годы агент явно не остановился в своем культурном развитии.

Глава 58

Гам зу ле-това!

– Шалом Алейхем, Дэвид!

– Алейхем Шалом, ребе Аарон. Да продлит Б-г ваши дни до ста двадцати лет!

– Э, Дэвид, главное, чтобы это не стало моим проклятием!

– Отец передал мне вашу просьбу о встрече.

– Спасибо, Дэвид. Твой отец – уважаемый раввин и знаток Торы. Наша община ему благодарна за услугу, которую он оказал, организовав эту встречу. Он сделал благо, а ты исполнил мицвот^[133]. Йешар коах!^[134]

– Ребе, я немного работаю политиком, и еще остался небольшой бизнес на Уолл-стрит, поэтому Бе-эзрат Ашем^[135] имею, чем помочь.

– Барух Ашем!^[136] Дэвид, ты знаешь, почему евреи говорят «Гам зу ле-това»?

– Нет, ребе. Но я знаю, что это означает. «И это к добру».

– Ты хороший еврей, Дэвид. Соблюдаешь кашрут, щедр на цдаку, в твоем сердце есть Б-г. Но знания – это полноводная река, которая приносит новые воды и никогда не кончается. Двери Хабад Хаус в Вашингтоне всегда открыты для тебя. И пока ты собираешься с мыслями, я расскажу тебе за «Гам зу ле-това», ведь, как говорил Бешт^[137], можно служить Б-гу не только молитвой, но и обыденной беседой. Итак, рабби Нахум из Гимзо, танна^[138] второго поколения, во всем происходящем с ним, даже в неприятностях, видел руку Б-га и помощь в духовном росте. Он так часто повторял «Гам зу ле-това», что его даже называли Нахум Иш Гамзу. Мидраш^[139] хранит историю путешествия рабби Нахума к римскому императору, которому он должен был вручить ларец с золотом и бриллиантами, чтобы император лучше относился к евреям в Эрец-Исраэль. По дороге рабби остановился в трактире отдохнуть, и у него похитили драгоценности, положив вместо них камни. Обнаружив это, рабби Нахум не впал в отчаяние, как сделали бы многие из нас, а сказал: «Гам зу ле-това». И продолжил путь. Когда в Риме рабби передал императору ларец даров от еврейской общины, император, к собственному удивлению, вместо драгоценностей обнаружил там землю и камни. Оскорбленный, он повелел бросить в тюрьму рабби Нахума. И что произнес рабби Нахум?

– Гам зу ле-това?

– Верно, Дэвид. Гам зу ле-това! И смиренно принял заточение. Разве мы бы сказали в такой ситуации: «И это к добру»?

Дэвид был из семьи раввина и знал, что притча – только пролог к финалу, который будет по-хасидски мудр и завершаться просьбой. Чертофф ожидал размера цдаки.

Ребе Аарон между тем, закрыв глаза, чтобы ничто не отвлекало его от эмоциональной связи с древней историей, продолжил неторопливый рассказ:

– Мидраш говорит нам, что на суд над рабби в образе одного из римских полководцев явился сам пророк Элияу. Он внушил императору, что, возможно, в сундуке из Эрец-Исраэль сокрыта чудесная сила. Элияу поведал императору, что когда-то праотец евреев Авраам с четырьмястами воинами победил армии четырех царей, потому что бросал во врагов землю и камни, которые превращались в копья и стрелы.

Ребе открыл глаза и взял паузу в повествовании, чтобы оценить реакцию внемлющего собеседника. Реакция была внимательной и почтительной. Тогда он вновь потянул за нить истории:

– Слова пророка Элияу пали на подготовленную почву, ведь император тогда вел войну. Да, Дэвид, войну. – Ребе вновь сделал внушительную паузу, глядя из вечности в глаза Дэвиду, который в этот момент почувствовал себя последним шабесгоем^[140], развязавшим войну в шаббат.

– И тогда император приказал своим воинам во время битвы бросать во врага землю и камни, присланные из Эрец-Исраэль. И свершилось чудо – римляне победили! Торжествующий император освободил рабби Нахума и согласился сделать более сносным положение несчастных евреев в Римской империи. Так что же мы извлечем для себя из этой истории, хранимой в Мидраш? Благодаря твердой вере рабби Нахума, что все – к добру, произошло чудо, оставленное нам в приветствии «Гам зу ле-това»! И второе. Императоры не могут жить без войн, но почему евреи должны страдать от этого и зависеть от чуда?

Дэвид понял, что от него хотят не маасер ксафим^[141]. Но тема, на которую намекал раввин, была опасной. Он решил не форсировать события:

– Согласен, что евреи не должны страдать. Но смысл метафоры про императора туманен для меня.

– Знать еще не значит понимать. Мы кое-что знаем из того, что, возможно, не хотели бы знать, но раз уж знаем, нам этого недостаточно, чтобы понимать. Любавичский ребе^[142] сказал про истинное лидерство: «Чтобы руководить, нужно быть готовым служить». Ты ведь служишь еврейскому народу, Дэвид?

– А разве я давал повод сомневаться?

– Пока ветка не отрезана от дерева, любая надежда оправдана, говорил рабби Бешт. Я могу говорить с тобой прямо?

– Ребе, вы окажете громадную услугу. Метафоры – не моя сильная сторона.

– Я понимаю беспокойство твоих друзей-банкиров с Уолл-стрит по поводу Белого дома. Они заботятся о себе, близких, бизнесе. Некоторые из их детей ходят в йешиву^[143], а они сами посещают наши синагоги и поддерживают Хабад. Некоторых я вижу на фарбренгене^[144], и они тоже просят совета. И я им часто привожу слова любавичского ребе: «Мир станет лучше, когда мы сосредоточимся на том, что мы можем дать, а не на том, что мы можем получить». Дэвид, ты большой человек в Белом доме. Но политика угрожает нашей безопасности. Это – плохо.

– Политика и безопасность – это моя работа. Менахем-Мендл работал на бруклинском судостроительном заводе, который делал заказы для ВМФ США. Он давал советы Кеннеди и Рейгану, Ариэлю Шарону и Ицхаку Рабину, Шимону Пересу и Руди Джулиани. Он не был вне политики.

– Ты прав, Дэвид. И ты не прав. Он давал советы тем, кто к нему приходил за советом. Неважно, демократ или республиканец, еврей или нееврей, член партии «Авода» или «Ликуд». Ребе влиял на политику, но не был политиком, он делал мир лучше своей верой. Вспомни его мудрые слова: «Когда вы бежите от ответственности из одного места в другое, происходит двойной убыток: вас нет в том месте, где вы должны быть, и находитесь там, где вам быть не следует». Он не избегал ответственности давать мудрый совет. Даже если потом его совету не следовали. Беда ведь не в отсутствии умного вопроса, а в нежелании следовать мудрому совету.

– Если бы все так было просто...

– Сложность в мир привносит грех человека. «В человеке, переполненном самим собой, нет места для Б-га», – говорил Бешт. Что сложного – следовать совету мудреца, свидетельствующего о Б-ге? Каждому еврею дается столько сил и в такое время, чтобы он мог оставаться евреем. То есть с Б-гом.

– Что я могу сделать? Не все зависит от меня.

– Я не знаю, что именно ты можешь сделать, но я знаю достаточно, чтобы верить – ты сделаешь. Решительность генералов нас, Дэвид, пугает. Если исчезнет Америка, Израиль останется наедине со многими врагами, ведь сейчас Эрец-Исраэль в изоляции, блокаде и окружении врагов. Иран – с ядерным оружием и гиперзвуковыми ракетами. Операция «Харвот барзель»^[145] против ХАМАС, подло убивших безоружных евреев в Симхат Тора, обернулась долгой войной против палестинцев, Ирана, хуситов, почти всего арабского мира. Это обескровило израильтян и лишило прежней мощной поддержки. Ты знаешь, мы не разделяем настроений Сатмар^[146] и для нас судьба Государства Израиль важна. Без Израиля мы вновь станем народом рассеяния. И главное. Раввины Израиля просили передать тебе: если исчезнет Россия, Израилю точно не станет лучше. Америка сегодня слаба, а спасать Израиль нужно сейчас. Это может прозвучать неделикатно, Дэйв, но сейчас только Россия, стоявшая у истоков государственности Израиля, с ее влиянием на арабов и Ближний Восток, с ее сильной еврейской общиной внутри страны, может стать гарантом спасения Израиля.

– Бли недер^[147], сделаю что смогу.

Глава 59

Последний бойскаут аналоговой эпохи

В большом зале здания Сил специальных операций было битком. Генерал-полковник Вепрев в торжественной обстановке вручал награды отличившимся бойцам. Но начал он церемонию с вручения Кириллу Ратникову ордена, которым был награжден его отец.

– Военная династия Ратниковых дала России много славных воинов, – сказал Вепрев. – Я лично знал двоих, и оба – отважные офицеры. Один был моим другом, другой стал фактически сыном. Рад, что Кирилл после длительного тяжелого ранения вернулся в строй. Награда отца одиннадцать лет ждала возвращения сына. Евгений выполнил секретное задание и, возможно, спас тысячи жизней наших граждан. Все, кто его знал, будут помнить его вечно.

Зал встал. Минута молчания накрыла Кирилла своей беспощадной обреченностью. С каждой секундой внутреннего метронома иссякала надежда вернуть отца. Он внезапно почувствовал, как резануло в глазах и предательски выступили слезы...

Глядя в восьмисотместный зал, Кирилл узнавал в нем от силы полторы сотни человек. Остальные бойцы были ему незнакомы. А прежде он знал почти всех.

Затем Вепрев вручил Кириллу уже его личную награду – второй в его военной карьере орден Мужества.

– Служу России, – отрапортовал Кирилл. И подумал: «Догнал отца по Мужикам, но Героем ты уже не станешь, пенсионер союзного значения».

После завершения церемонии награждения все прошли в фойе, где были накрыты фуршетные столы. Народ по давней традиции лихо обмывал награды в рюмке водки. Кирилл направился к столу, где его уже ждали знакомые ему бойцы.

– Салам, Абрек! – Кирилл крепко обнялся с поседевшим товарищем. – Как дела у мухаджиров?

– Салам! Иншалла^[148], еще повоюем!

– Вера делает человека неисправимым оптимистом.

– Сайн байна!^[149] В госпитале замораживают вас, что ли? – Коренастый Бадма протянул широкую пятерню.

Кирилл с размаху впечатал в нее свою и обнял фронтового друга.

– Молодой совсем. Жена Бадмы завидовать будет, скажет: зачем мне такой старый бурят?

– Да не пыли, Бадма. Тебя тоже как будто подморозили.

– Шалом, православные! – лихо продолжил национальную тему Геймер, повзрослевший, окрепший, но по-прежнему с озорным блеском в глазах.

Рядом раздалась команда:

– Товарищи офицеры!

Кирилл обернулся. В паре метров от них стоял Вепрев.

– Товарищ генерал, третий тост!

Вепрев взял рюмку водки. Зал стих, все смотрели на командира.

– Бойцы! Честь дороже жизни. Не важно, кто напротив. Важно, кто рядом. А они всегда с нами в строю. По старой армейской традиции помянем тех, кто не вернулся из боя! Душу – Богу, долг – Отечеству, честь – никому!

* * *

После шумного и душного фойе, где «бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они», кабинет Вепрева показался Кириллу тихим и уютным островком безмятежной мирной жизни.

Обманчивое впечатление умиротворенности, впрочем, длилось ровно до момента, когда Вепрев начал четко ставить задачу:

– По линии нашей резидентуры и дружественных разведок поступила оперативная информация, что украинскими националистами планируется покушение на Маска, готового пойти на разоружение и разрядку. Задача врага – сорвать мирную конференцию и обвинить нас в покушении на американского президента.

– А нам-то это зачем, если мы сами его пригласили в Ялту? По моему разумению, Россия глубоко заинтересована в его долгожительстве.

– Заинтересована. Но не ищи здесь логики. Чем чудовищнее ложь, тем она правдоподобнее. Маск задел интересы военных и банковских элит. Грядущие решения Ялтинской конференции станут эпитафией для старой гвардии, у которой выбили табуретку из-под ног, а вместе с ней военные заказы и влияние. Поэтому Россия – самое выгодное объяснение покушения.

– Если искать заказчиков среди тех, кому выгодно, то американцы и есть организаторы и заказчики.

– Не упрощай себе задачу. В этом еще предстоит разобраться. Однако мы знаем, что в Цюрихе была встреча главы MI-6 Саймона Клайва с высокопоставленным сенатором, тесно связанным с ЦРУ и Пентагоном. И предметом их разговора было покушение на президента Маска. Остается только неизвестным – предупреждение покушения или организация?

– Где планируется покушение?

– За неимением достоверных сведений пока рассуждаем так. В США устраивать покушение бессмысленно. В организацию его русскими никто не поверит. Во всяком случае, все предыдущие состоявшиеся и фейковые покушения на американских президентов выдавать за «русский след» удавалось недолго. Поэтому, вероятно, его можно ожидать во время заявленного визита Маска в Великобританию. Либо – что мне кажется совершенным безумием – во время его пребывания в России. Аналогичный прогноз дает «Алтай». Подозрительность ситуации в том, что информация о возможности покушения на американского президента поступила и по линии MI-6. Любопытно, что за игру ведет старый лис Клайв?

После получаса разговора генерал посмотрел на Кирилла серыми выцветшими глазами и спросил:

– Вопросы есть?

– Будут, когда погружусь в суть вопроса. Ресурсы?

– Неограниченные.

– Подбор команды?

– За тобой.

– Сколько у нас времени?

– Два месяца. Ялта планируется после девятого мая. А накануне будет визит Маска в Лондон.

– Большая честь получить такое задание, но почему я? Есть ребята помоложе, да и технически они подготовлены лучше.

– Ты прав, Кирилл. Есть. За одиннадцать лет, которые ты провел в коме, мир стал иным. Но парадоксальным образом твое длительное отсутствие в этом мире стало твоим конкурентным преимуществом. Для западных нейросетей тебя не существует. Ты не оставил цифровых следов. Ты для мира чист, как садовник Чэнс – герой Питера Селлерса из кинопритчи «Будучи там». Не видел?

– Не припомню.

– Там главный герой – садовник-аутист, который с детства жил в хозяйском доме, ухаживая за садом. Весь мир для него ограничивался садом и телевизором. Он ни разу не выходил за пределы сада. И когда герой фильма, будучи изгнан из дома новыми хозяевами, оказался волею судеб в высшем обществе, выяснилось, что его невозможно идентифицировать. У него не оказалось ни водительских прав, ни паспорта – вообще никаких свидетельств его существования. Даже костюм был сшит много лет назад на фабрике, которая давно сгорела.

– Товарищ генерал, к чему эта кинопараллель?

– Эта кинопритча отчасти о тебе. Притом что шпионаж и разведка технически невероятно развиты, а нейросети и искусственный интеллект обладают фантастическими прогнозными возможностями, самым неуязвимым кажешься именно ты. Иногда чистая биография – это самая лучшая биография. Ты ноунейм для западных нейросетей. Получив задание от руководства страны, я понял, что это задача именно для тебя. Последнего бойскаута ушедшей аналоговой эпохи.

– Звучит красиво. Разрешите исполнять?

– Так точно. Только мать и дочку пока не расстраивай.

Глава 60

Dream Team олдскульных парней

Где-то на окраине Москвы в неприметном здании ГРУ, уходящем несколькими этажами под землю, собралась команда Кирилла.

Dream Team, русская команда мечты, была собрана Ратниковым из известных ему бойцов: Геймер как айтишник отвечал за «цифру» – программное обеспечение, машинную аналитику, обеспечение спецоперации поддержкой через ALT и дружественные нейросети, цифровую безопасность и цифровое же легендирование; Абрек готовил транспорт, эвакуацию, оружие. Фома как подрывник отвечал за минное дело. За Бадмой оставались оптика и снайперские винтовки. За собой Кирилл оставил общее планирование и координацию операции с другими службами. Группа уже около трех часов оживленно обсуждала вероятные сценарии операции.

На доске красными и синими фломастерами была нарисована сложная схема источников рисков и угроз, в каком-то понятном только присутствующим порядке висели фото вероятных интересантов покушения, в центре – под надписью t1(+) (target 1) – висело фото Маска.

Уравнение было со многими неизвестными. Вернее будет сказать так: неизвестных компонентов в уравнении было больше, чем известных. Собственно, казалось, что искусственным интеллектом оно не решаемо: слишком много допущений и неизвестных в исходных данных.

Тем не менее Геймер, небрежно сидевший на столе, привалившись спиной к шкафу и что-то сосредоточенно рисовавший стилусом на планшете, должен был к завтрашнему дню сложить весь математический алгоритм для аналитиков и подготовить техзадание для автономки – автономной нейросети, имевшей защищенный контур. В «Аквариуме» – так исторически называли ГРУ из-за обильного остекления старого здания военной разведки на Хорошёвском шоссе, 76, – существовали жесткие ограничения для использования искусственного интеллекта. Поэтому не всю информацию и не все задачи разрешалось загружать для прогноза в генеративную нейросеть, хотя даже внутри организации за последние годы кратно выросло число сторонников более активного ее использования в анализе и реализации спецопераций.

На базе ALT с участием крупнейших отечественных центров генеративного искусственного интеллекта была создана модель военной нейросети ALTAI (в «конторе» ее запросто называли «Алтай»). Доступ к ней был не только жестко регламентирован – исключительно для военных и сотрудников спецслужб, – но и ранжирован по уровням доступа. Это была мощная сила, которая в чужих руках могла быть использована во вред стране. Впрочем, даже в автономном состоянии суперинтеллект идентифицировал заказчика столь точно, что попытки провокаций и несанкционированных задач пресекались самой системой. Даже опытным оперативникам и диверсантам становилось жутковато. Отсюда пошли шутливые и скабрезные поговорки и мемы: «Не шуми и не болтай, если рядышком „Алтай“», «Подключай к ТЗ „Алтай“, если в группе расп...здяй», ну и тому подобное.

Ратников раздал всем последние задания и осмотрел команду:

– Ну что, цели поставлены, задачи определены. За работу, последние бойскауты аналоговой эпохи!

– Это ты хорошо сказал, – согласился Абрек.

– Авторство не мое, но мне нравится.

– Олды, это круто! – одобрил Фома.

– А я бы поспорил. Нас в легаси^[150] определили, а мы этот статус апрувим^[151], – не одобрил Геймер.

– Во, опять у Геймера задымило. Кумово мотовило под небо уходило?^[152] Кто ж сомневался, что с таким птичьим языком и позывным, как фамилия, Баба-яга будет против? – пикантно пошутил Фома.

Здесь следует заметить, что Геймера часто звали «Баба-яга». Но не в честь крутого голливудского героя русско-цыганского происхождения^[153], а по двум другим причинам: за вечные споры в стиле «а Баба-яга против!» и за филигранное умение обезопасить и посадить сложнейшие беспилотные химеры, включая украинскую «Бабу-ягу».

– Пещерный антисемит! Флексишь^[154] как дышишь.

– Что, бро? Не примет бой у Фермопил^[155] кибергерой и геймофил! – с вызовом продолжил троллить Фома, демонстрируя поэтические навыки на исторические темы.

– Может, хватит мериться эмоциональным интеллектом? – попытался остановить Ратников схлестнувшихся в дискуссии бойцов.

– Кир, ну что за флуд?^[156] – не мог остановиться Геймер. – В его голове резонирует только детонатор. Томас, ты ж как Терминатор, сплошной деструктор! Хоть что-то строить пробовал?

– Ну что ты как сопля – крестьянин бросит, а барин носит. Не нужно шейминга^[157], паникер и невротик. У меня дом за городом. Я сам его построил.

– Да он у тебя по периметру трижды заминирован, от тебя даже семья сбежала от страха, абьюзер!

– А у тебя кот сдох. Не вынес занудства душнилы и задрота.

– Он умер от лейкемии! – Разъяренный Геймер швырнул в Фому пустым стаканчиком из-под кофе.

Фома спокойно отклонил корпус, флегматично проводив глазами пролетевший мимо стаканчик. В следующую секунду уместилась череда почти одновременных событий – резкий выброс руки подрывника, короткий свист летящего боевого ножа, жесткий и грубый вход черного лезвия «Катрана» в дверцу навесного шкафа рядом с головой Геймера, одновременно уклонившегося и на выдохе произнесшего обсценное определение легкомысленной в отношениях с мужчинами женщины и еще несколько малоцензурных мужских комментариев на нескольких языках народов России...

Сменившая ее секунда зафиксировала новую диспозицию – Абрек держал руку на правом плече Фомы, заслоняя корпусом траекторию возможного метательного броска; Бадма, делая вид, что вынимает боевой нож из дверцы шкафа, контролировал реакцию и дальнейшие движения Геймера. Традиционно увлекательная игра мужских самолюбий грозила масштабироваться до коллективной беды, но была прервана командным голосом Кирилла, не предвещавшим мирного исхода:

– Отставить! Решили зачехлить друг друга?

– Никак нет! Исключительно... – начал было переводить в шутку Геймер.

– Смирно!

Все убрали эмоции с лиц и вытянулись по стойке «смирно», хотя со стороны это, наверное, могло выглядеть забавным – взрослые мужики в штатском играют в дисциплину.

Кирилл спокойно поднял с пола стаканчик и по баскетбольной дуге метнул его в мусорную корзину. Не задев стенок корзины, стаканчик с хлопком скрылся в пластиковом чреве. Команда стояла не шелохнувшись.

– Мне тут серпентарий единомышленников не нужен.

Кирилл взял «Катран», подошел к Фоме и с размаху метко всадил нож в ножны, потом развернулся на месте и продолжил:

– Горячие олдскульные парни! Энергии много? С завтрашнего дня всех перебрасываю в ЦСН^[158] на круглосуточную подготовку. Планирование, специальная физическая подготовка, ТСП^[159], огневая, в том числе снайперская, подготовка, далее по списку. Полная занятость: двадцать четыре на семь. Через неделю – «скачки».

– Командир, мы же не пионеры...

– Бег, круговые тренировки, рукопашные бои и нагрузки по полной. Забыли слово «жалость». Выходные отменяются. Фома и Геймер на всех этапах в паре.

Кирилл осмотрел бойцов и остался доволен увиденным – они были сосредоточены. Он и сам еще не знал, так ли нужна в новых высокотехнологических условиях ведения спецопераций старая школа диверсионной подготовки. Но что-то ему подсказывало, что пот и кровь тренировок на выживание станут лучшими факторами командообразования. А «порядок бьет класс», как говаривал великий армейский тренер Борис Аркадьев^[160].

– Вольно! – скомандовал Ратников. – Все по домам. Завтра в восемь утра построение в ЦСН.

Глава 61

Русское любомудрие

В районе шести утра Кирилл заехал на улицу Веерную за проживавшим там главным инструктором ЦСН полигона Гостевым. Вместе с пассажиром он выехал на пустынное Аминьевское шоссе, держа путь в Сенеж. Полковник Константин Петрович Гостев пятидесяти семи лет – возраст для спецслужб еще вполне инструкторский – имел позывной Арбитр, объяснимый фактами биографии: в детстве он играл за юношескую сборную по хоккею Омской области, а позже судил хоккейные матчи ночной любительской хоккейной лиги силовиков. Успешно отработавший в качестве командира подразделений многочисленные командировки в разных климатических и географических условиях – от Сирии и африканских стран до Арктики и Украины, – Гостев лучше, чем кто бы то ни было, умел осуществлять слаживание бойцов под боевую задачу. В этих вопросах руководство Сил доверяло ему абсолютно.

Константин Петрович был человеком авторитетным и жестким. Суждение обо всем имел собственное, нередко для окружающих неудобное и безапелляционное. Сей недостаток в гражданской жизни оказался достоинством в армии, где простота и определенность команд – условие успеха и выживания. К Гостеву офицеры обращались в сложных ситуациях именно за арбитражем, когда требовалось однозначное и решительное суждение. За глаза армейские остроумы называли Гостева еще обер-прокурором, поскольку и характером, и даже лицом походил он на молодого Константина Петровича Победоносцева, обер-прокурора Святейшего синода. Только без бакенбардов и очков. Иными словами, не только биография, но и характер говорили о Гостеве как о действительном арбитре.

К семейству Ратниковых Гостев испытывал уважение. И потому, что был сослуживцем Ратникова-отца. И потому, что Кирилл выжил, хотя не должен был, а значит, имел особое предназначение, по мнению Верховного Арбитра и Судии. И еще потому, что военная династия – это отечественная традиция, которую следует чтить. Чтить, и точка.

Несмотря на свое старшинство, к Ратникову-младшему Константин Петрович относился будто к равному. Бойцов, заглянувших за горизонт жизни и неоднократно смотревших в глаза смерти, было много. А таких, чтобы больше десяти лет скитались в сумрачных лесах подсознания и, возможно, видели небесные чертоги Асгарда, а потом вернулись из мира теней для великой миссии, подобно Илье Муромцу, вставшему с печи на защиту Руси, таких воинов – один на миллиард.

Ехать было недолго, но достаточно, чтобы завести понятийный мужской разговор.

– Честно говоря, Ратный, подобной программы подготовки не видел уже лет семь, – обратился Гостев к Кириллу, в силу армейской привычки называя его позывной. – От современного диверсанта требуются навыки в высоких технологиях – робототехника, нейронки, цифровые приблуды. Эта практика, как устав Караульной службы, написана кровью. Лет пятнадцать назад требовалось около шести часов на ликвидацию обнаруженной ДРГ, а сейчас дроны, роботы и нейросети сократили это время в пять-шесть раз. Бойцы и штурмы стали уязвимы. А у тебя в программе упор на физику, выносливость, сплоченность и командный дух.

– Цифровая подготовка тоже будет, – отреагировал Кирилл, сворачивая с Рублевского шоссе на МКАД. – Но, по мне, венец творения – человек, а не нейросеть. Я так чувствую. И в человека верю. Вера же в сверхсилу нейросети, отменяющей человека, это какая-то навязываемая нам извне интеллектуальная капитуляция перед Матрицей. Которую человечество само и создает.

– Да ты романтик, Ратный. Идеалист. Редкий экземпляр среди нашего брата. Повеяло от твоих слов чем-то былинным и родным: все в человеке, все для человека. Но сейчас так не воюют. Сейчас определили зону высадки ДРГ, десантировали туда рой дронов или роботов с тепловизорами, затем средствами поражения устраивают гон, как охотники на волков. Вся координация через спутниковую связь. Через пару часов – game over! Нет ДРГ. А управляет всей этой сложнейшей операцией один прыщавый ботан в нейрошлеме. Ни тебе оперативных штабов, ни долгих планирований операции, ни моральных терзаний. Все по алгоритмам искусственного интеллекта. Но, если по чесноку, я тебя понимаю. Соскучился я по такому человековерию и человеколюбию.

– А что чему противоречит? Оставим за скобками нейрошлемы. Нейросеть для человека, а не наоборот. По мне, так человек нейросетями обесценивается. Обесцениваются человеческое развитие, образование, труд, опыт, чувства.

– Упрям, как отец. Хотя главный конфликт современности схватил ты верно. Ладно, программу подготовки мы доработаем. Ты лучше скажи, апологет человеколюбия, как детей замотивировать учиться в школе и институте? Тут мой старший балбес-студент заявил: «Папа, через пару лет Россия, как и Америка, разрешит чипы здоровым людям вживлять, так зачем нам сейчас впахивать?»

– Рассуждает он аполитично, но логично, – усмехнулся Кирилл. – Загрузил все партии го на чип и влегкую обыграл победителя Кубка Инга – чемпиона среди профессионалов.

– Го – это не наша традиция. Но зришь в корень семейной беды. Записал я младшего сына в шахматную школу. Год он проходил, а потом так убедительно задвигает – в восемь-то лет! – «Зачем, пап, мне с детства разбирать дебюты, эндшпили, партии великих шахматистов, сжигать нервы родителей в топке рейтинговых соревнований – клянусь, так и сказал! или за кем-то повторил? – а в результате так и не стать Анатолием Карповым или Магнусом Карлсеном? Зачем?! Комплекс неполноценности легко лечится качественным неинвазивным имплантом с гиперсвязью от нейросети. И я обыграю любого чемпиона мира по шахматам, который без импланта!» В восемь лет такое сказать. Отцу! Ну я ему объяснил все. По-мужски. Понятийно.

– Помогло?

– А то. Ходит на шахматы еще усердней, чем прежде. Уже первый детский разряд. Но как-то без любви. Вот как ему объяснить, что он не прав?

– Совет дать несложно. Сложно дать тот, который поможет. У тебя – парни, у меня – дочь. Разные вселенные. Но по импланту с нейронкой думаю так: важнее быть, чем казаться. Чужим умом жить – ума не нажить. Ум – это ведь не счетная машинка и не чип с расширением. Ум – это разумная сила души или, как сейчас сказали бы, когнитивная. Святые Отцы природный и воцерковленный ум называют оком души, а вот помраченный грехом ум именуют рассудком.

– Ты вроде в курсе, что я по-прежнему в церковь ни ногой?

– Но русским же ты не перестал быть оттого, что в паспорте у тебя этого не записано? Как говорил Тертуллиан^[161], каждая душа по природе своей христианка.

– Что, и моя душа тоже?

– Верующим человек становится не по факту или причине хождения в храм. Вангую, что увижу еще тебя на исповеди.

– Посмотрим. Увлек меня этот богословский диспут. Так, по-твоему, рассудок хуже ума?

– Ну, предки наши не глупее нас были. В русском языке у разума только положительные значения – разумно, разумение, благоразумный. Если не разумный, значит, не мудрый, глупый. Во всех отношениях. А вот рассудок имел как позитивные, так и негативные ассоциации.

– Например?

– Например, человек рассудительный – значит, толковый, здравомысленный, а рассудочный – рациональный, отвлеченно рассуждающий, безэмоциональный, недушевный. Первый русскому человеку близок и понятен. Иногда как недостижимый для него идеал. А второй – чужд и неприятен. Присущ скорее немцу, западному человеку.

– М-да... Вроде просто, а как детям это излагать?

– Жил в третьем-четвертом веках нашей эры преподобный Антоний Великий, основатель отшельнического монашества. Семьдесят лет провел в пустыне, испытывая самые лютые искушения. А на закате земных дней подступила к нему гордыня – что нет в мире равного ему монаха. И тогда Господь привел его к другому отшельнику – Павлу Фивейскому, который провел в пустыне девяносто один год! И преподобный Антоний воскликнул: «Грешный, а я-то еще считал себя монахом!»

– Это ты к чему?

– Всегда найдется более совершенный человек, не говоря уже о чипе. Превосходство человеческого ума не в скорости и емкости памяти, а в сострадательности и любви.

– Допустим. И что из этого следует?

– Тот же Антоний Великий говорил: «Те умны, которые могут различать добро от зла». Машина этого не может. В этом и состоит основная угроза. Замещение человеческого ума расширителем памяти, если не по медицинским показаниям, то это зло. Сначала заместят память, затем знания, потом опыт, а от человека-то, его личности, что останется? Жить нужно своим умом, своей душой. Иначе ты не человек, а киборг. Я не сторонник луддитов, громивших станки. Прогресс не остановить. Просто цена обмена человеческого ума на нейроинтерфейс слишком высока.

Кирилл свернул с МКАДа на платную трассу. Гостев, спустя минуту осмысления сказанного Ратниковым, продолжил разговор:

– Все-таки ты слишком отстал от жизни. Мировой тренд на киборгизацию возник лет тринадцать назад. Ты застал старт проекта Маска по вживлению чипа Neuralink в мозг парализованного человека?

– Не помню.

– Все начиналось как чистая филантропия. Помощь инвалидам, восполнение утраченной человеческой функции. Потом рынок начал рулить. Появились предложения расширить базовые человеческие возможности. Ну а когда все и к этому привыкли, возник бизнес на быстром достижении конкурентных преимуществ среди себе подобных. Шахматы – это баловство. Вот я – инструктор рукопашного боя и подготовки спецназа. Последние пять лет готовлю наших парней конкурировать с реальными киборгами. Иностранный легионер протезирует конечности, устанавливает экзоскелет, и он уже сильнее и быстрее олимпийского чемпиона. Не нужны годы тренировок и самоотречения. Все быстро! Раз – и металлические руки, ломающие кости, как спички; два – ноги, развивающие скорость гепарда. И ладно, если киборгами становятся военные инвалиды, так ведь уже среди профи сформировалась мода на самокиборгизацию. Вон мне по рассылке – давно, кстати, вычислили – пришла ссылка на очередной еженедельно обновляемый цифровой каталог от Academy!^[162] Мать честная, тут инвазивные и неинвазивные импланты-навигаторы, глаза и линзы ночного видения, бионические нейропротезы для инвалидов и протезирование для здоровых, руки-гранатометы. Только бабки плати, тебе все отгрузят и установят. А у нас, кстати, травмирующая киборгизация ограничена медицинскими показаниями. В отличие от Запада. Гуманно? Да. Дальновидно? Нет. Ты готов биться с киборгами, чьи возможности превосходят возможности лучшего спецназовца?

– Всегда готов. У сметливого солдата и рукавица – граната. Боец со смекалкой воюет и с палкой.

– Это понятно, что иногда не нужен ученый, а нужен смышленый и где не возьмет топор, там возьмет смекалка. Но зачем же повторять печальный опыт Второй мировой – кавалерия против танков?

– Ты же знаешь, что это миф про уничтоженную конницу Буденного бронетанковой колонной вермахта? Даже история про польских уланов, разгромленных механизированными частями Гудериана в 1939 году, и та оказалась фейком, придуманным нацистской пропагандой.

– Главное, ребят не потерять.

– Твои слова да Богу в уши.

– Вот уже и Бога вспомнил.

– А я и не забывал.

– В отличие от мира, который сошел с ума. Взять тот же cancelman...

– Cancelman?

– Ратный, ты точно проснулся?.. Иногда мне кажется, что ты не полностью вышел из того сумрачного мира, где нет новостей и политики... Извини... CMAI, или Cancel of man by AI. Популярное ныне на Западе общественное движение «Отмена человека искусственным интеллектом». Эти отморозки на полном серьезе утверждают, что человек – как тупиковая ветвь развития земной цивилизации – должен уступить место искусственному сверхинтеллекту. Со всеми вытекающими.

– Что за бред?! Это утверждают люди?

– Да, Ратный! Люди! У них на Западе это прям конкретно зашло.

– Самоканселлинг?

– Именно! Идиоты, б...дь.

– Знаешь, что мне это напоминает? Отношения глобалистов и антиглобалистов. Когда-то все антиглобалистские движения финансировались крупными глобальными корпорациями, покупавшими лояльность к себе и нелояльность к своим конкурентам. Думаю, здесь аналогично. Наверняка за движением скрываются крупные компании, инвестирующие в искусственный интеллект.

– Есть такая версия. Хотя на Западе она непопулярна.

– Если у вас паранойя, это не означает, что за вами не следят.

– У меня точно нет паранойи. Но ощущение тотальной слежки не оставляет меня. Кстати, о наблюдательности. Ты после одиннадцати лет комы заметил разницу между нашим кино и западным?

– А в чем? Я западное кино не особо смотрю.

– Добро. Спрошу иначе. Что из российских премьер ты видел?

– Сериал «Братья Карамазовы» какого-то модного молодого режиссера на Первом, полный метр по новому роману Лукьяненко и военный фильм по Прилепину...

– И кто в главных ролях?

– Много молодых актеров, мне неизвестных. А из знакомых – повзрослевшие Иван Янковский, Саша Петров. Ну и, конечно, ветераны актерского цеха – Машков, Аронова, Бероев, Безруков. Несмотря на возраст, блестящие работы.

– Верно замечено. Повзрослевшие. Потому что взрослеют вместе с нами. Естественно и благородно. И это норм. А теперь взглянем на голливудский фастфуд. Цифровые образы вытеснили живых актеров. У них актеры не стареют! Такой кинематографический силикон. Там нет жизни! Один генеративно-искусственный интеллект. Потому что быстрее и дешевле. Виртуальный адок под видом вечного рая. Джейсону Стэйтему, например, в последнем сериальном боевике «Адреналин. Начало» в первых сериях около тридцати, а в конце – полтинник.

– А должно быть?

– Шестьдесят шесть или шестьдесят семь! Да какая, на хрен, разница сколько! Голливуд юзает старые, заходящие зрителю образы актеров. Им новые не нужны. Фабрика грез перестала быть фабрикой новых имен. Если только не прорвутся какие-то инстадивы или икслогеры. – Видя недоумение Кирилла, Гостев уточнил: – Это популярные ведущие в соцсети X.

– Честно говоря, Голливуд меня ни разу не беспокоит. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. К чему этот разговор?

– К тому, что ты хочешь спасти западный мир, который сильно изменился. И не факт, что он хочет быть спасенным. Скажу жестче: не факт, что его вообще нужно спасать.

– По эмоции я с тобой согласен. Но мы с тобой люди долга. Миссию не выбирают. Ей следуют.

Гостев повернулся к Кириллу и минуту смотрел на него, будто увидел впервые.

– Прав Вепрев. Ты действительно последний бойскаут аналоговой эпохи. – Гостев усмехнулся. – Ну, или последний богатырь.

– Да брось, Петрович. Я простой русский офицер. Пуле брат, на войне женат. Жизнью битый, свинцом политый. Как ты, как Фома или Бадма. Как мой отец, которого твой бойскаут не смог спасти. Ну выпала честь перед пенсией ответственное задание выполнить. Так его еще нужно выполнить. И память отца не посрамить.

– Сам в успех командировки веришь? Миссия выполнима?

– А как без веры? Ты же знаешь, на войне и черт крестится.

– Ты что, после комы блаженным стал? Все, что ни возьмешь, к вере обернешь. Вот леший, стихами заговорил.

– Блаженный из меня как из тебя, Константин Петрович, обер-прокурор Святейшего синода. Но тебе ли не знать, что без веры и победы не бывает. А в России без веры и жить-то нельзя. У нас страна нерациональная, мистическая. Мессианская страна. Если не понимаешь, что движет страной и человеком, как понять русскую душу или принять нашу историю? Как понять наше специфическое воинствующее безбожие, ставшее в СССР эрзац-религией? Как распознать символизм ленинского Мавзолея, построенного Щусевым по образу вавилонского зиккурата? Как понять самого Щусева, до революции спроектировавшего около двадцати храмов^[163] и сделавшего проект надгробия-креста на могиле Столыпина в Киеве? А позже этот же Щусев спроектировал Мавзолей и комплекс зданий госбезопасности на Лубянке? Как ты поймешь нашего русского человека, в котором все так причудливо и так органично для него самого сочетается, не поняв, в чем его вера? Не поняв, что, несмотря на эпохи, князей и царей, генсеков и президентов, в Россию можно только верить.

– Так, Ратный. Не пугай меня. Ты – солдат, а не поп. Что за проповедь? Ты о чем?

– О том, что так тонко уловил и уложил в одну строфу великий Тютчев. Я об иррациональной природе нашей страны: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить...»

– Ну ладно, не перегибай. Унылая школьная классика.

– Да ты задумайся! В каждой строчке – гимн нерациональности, особенности русского мира. А в последней – и вовсе исповедание абсолютно религиозного чувства к нему: «В Россию можно только верить»! У нас многие века в сказках, былинах, легендах, притчах, литературе и в реальной истории главные герои – люди идеи и долга. Идеалисты, шукшинские чудики, мечтатели, иванушки-дураки, русские богатыри, батыры, левши, кулибины, ломоносовы, гагарины, добровольцы, волонтеры. Ты посмотри на наши идеалы. Честность, совестливость, долг, жертвенность, доброта, справедливость. Они абсолютно лишены рассудочности и личной выгоды, что так диссонирует с западными ценностями успеха, индивидуализма, корысти, рациональности и беспринципности конкуренции. Именно в этом несовпадении заложен наш многовековой конфликт с Западом.

Кирилла несло и ничего не могло остановить. Он, как всякий русский человек, был мыслителем, склонным к масштабным философским обобщениям и парадоксальным выводам. И, как всякий его соотечественник, в пылу исторических обобщений достигал поистине профетического состояния, если не сказать неистовства. А у пророков традиционно всего два служения – прорицать и обличать. Оба эти служения (они же состояния души) органичны русскому человеку. Вот потому любому русскому ничего пророческое не чуждо.

– Наша наивная открытость миру, – продолжал свой эмоционально-обличительный монолог Ратников, – для других наций губительна, для нас оборачивается привлекательностью русской цивилизации. Запад нас не понимал. Не нужно иллюзий, и не поймет. И не наше несчастье, не наша вина, что мы не такие, как Запад, и никогда им не станем. Слишком мы большие, неудобные, непонятные, непрогнозируемые. Ну вот не верит Запад в русское благородство. Оттого, что не понимает его. Как апостол говорил о христианах: «Для иудеев соблазн, для эллинов безумие»^[164]. Вот мы одновременно для западного обывателя и соблазн, и безумие, и мир архаичных ортодоксальных традиций.

– А еще мы для них вечный вызов и приговор! – в сердцах хлопнул ладонью по передней панели Константин Петрович.

– Да! Догоняешь?! – спросил Кирилл, обгоняя очередной беспилотный электромобиль с явным превышением скорости. Но собеседники, увлеченные открывшимися горизонтами миропонимания, не обращали внимания на такие мелочи.

– Не то слово!.. Опять елдово хохлу в Молдове, – с восхищением произнес Петрович.

Эта малопонятная фраза, лишенная очевидной семантики, в действительности была выражением высшего восхищения, а генезис ее был связан с одной из прошлых командировок Арбитра.

– Русский бескорыстный мессианизм вызывает животный ужас у европейца. Ужас когнитивного тупика. А непонимание рождает отчаяние, а оно, в свою очередь, желание уничтожить этот вечный русский триггер. Недоступен он ни колониальному разуму британца, ни имперскому пониманию американца.

– Нам бы самим себя понять.

– Верно. Как так, дойти до Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году и подписать мирный договор, возвращающий Франции утраченные колонии? Дважды после победоносных войн – одна в тысяча восемьсот двадцать девятом году и спустя полвека, в семьдесят восьмом, – стоять под Стамбулом, иметь шанс взять Константинополь, но опять принести национальные интересы в жертву мнимым идеалам Священного союза и свободе православной Болгарии, которая в двадцать первом веке нас предаст.

– Или спасти от фашизма Европу, которая позже приравняет к фашизму сталинизм.

– Или вернуть Польше на Ялтинской конференции территории, чтобы в ней обрести самую русофобную страну современности. Да, Петрович! Ты понял, мы для них идиоты!

– Мне кажется, не только для них, – вдруг помрачнев, проворчал Гостев, потрясенный историософской глубиной рассуждений Ратникова.

– Но, несмотря на неизменные обманы, ложь, предательство, мы продолжали верить слову западного человека, надеяться на западное благородство. Так почему же мы веками становимся жертвами собственного простодушия и обманутого Западом доверия?

– Почему? – угрюмо спросил Арбитр.

– Да потому, – ответил Ратников на собственный риторический вопрос, – что на самом Западе благородство – это знатность происхождения, а не благородство души. Самые беспринципные и бесчестные партнеры из тех, кого я знал и чье слово ровно ничего не значит, это британцы «благородных» кровей.

Гостев вздохнул и загрустил. Он уже потерял нить рассуждений.

– Кто-то из отечественных мыслителей говорил, что у русских нравственное мышление преобладает над чистым интеллектом^[165]. Абсолютно верно. Поэтому и правда всегда будет за нами, поэтому мы, а не они – нация победителей. А почему – они так никогда и не поймут. Подыхать будут, а не поймут. Ну не рациональные мы. Не такие. Юродивые.

Если прежние мысли Ратникова были понятны, хотя и обидны, то с юродством Гостев соглашаться не желал. Но и вслух спорить не стал.

– Наш родившийся в Москве русский африканец Пушкин, – продолжал Кирилл, – милость к падшим призывал, а их родившийся в Бомбее Киплинг пел гимн бремени белого человека... А вот для нас спасать мир – не бремя; для нас – блудный сын, если вернулся через покаяние, – это приобретение; для нас – чем хуже, тем лучше; нас бьют, а мы крепчаем. Мы – парадоксальная страна нерациональных людей!..

Они остановились перед автоматическими воротами ЦСН с надписью «Россия». Нейросеть отсканировала и идентифицировала сидящих в машине и голосом Михаила Пореченкова произнесла: «Допуск разрешен». Ворота медленно поехали в сторону. Кирилл выбрал в плейлисте одну из любимых своих песен, и машина въехала на территорию Центра под лихие слова песни Игоря Растеряева «Ермак».

Глава 62

Кулибин наших дней

После трех недель слаживания последовало трехдневное пребывание группы Ратникова в Центре высокотехнологических разработок Минобороны, нашем аналоге американского DAPRA. Следовало изучить технические устройства, которые могли пригодиться во время спецоперации в Британии. Далее группе Ратникова отводился месяц на полигонную отработку навыков использования устройств в условиях, приближенных к боевым.

Главное четырехэтажное здание ЦВР имело бункерное заглубление на шесть этажей вниз, причем как в целях безопасности, так и для обеспечения температурно-влажностного и светового режима. Здесь располагалась еще и часть помещений для тестовых испытаний опытных образцов. Впрочем, к Центру были приписаны и несколько полигонов в отдаленных пустынных районах разных климатических зон, где проводились испытания устройств с наиболее разрушительным воздействием или обладающих большим радиусом действия. Центр имел свой автономный контур энергообеспечения, весьма приличный бюджет и финансовую возможность нанимать на работу под амбициозные задачи лучших выпускников технических вузов страны.

Директор Центра, веселый и речистый сорокасемилетний член-корреспондент РАН Аслан Михайлович Бадоев, привычный к визитам и более высокопоставленных гостей, по-хозяйски радушно вел группу Ратникова в демонстрационный зал для показа военных разработок отечественной инженерной мысли.

– Кулибин! Представляете, это его реальная фамилия! – на ходу восторгался директор своим замом по перспективным разработкам.

– Ну, совпало так. Я вас уверяю, Петрович – гений! – нахваливал директор Кулибина, как будто набивал цену перед покупателями. – За шесть лет создал двенадцать ушедших в серию изделий, что многократно окупило расходы на их разработку. Креатор от Бога! Кстати, креатор – это по-гречески «создатель». А Создатель – одно из имен Божиих! Это я вам авторитетно заявляю. У Петровича однозначно талант от Бога! Бадоев врать не будет!

Такая логическая цепочка не могла не умилять:

– А велик ли возрастом ваш Петрович? – поинтересовался дотоле молчавший Фома.

– Тридцать три года. Возраст Христа!

Видя нескрываемое сомнение, отразившееся саркастической улыбкой на обветренном лице Фомы – дескать, кому мы доверяем нашу жизнь и судьбы мира, – директор Центра поспешил успокоить:

– Уважаемый, в науке и высоких технологиях на возраст не смотрят. Все великие открытия и классические военные разработки делались учеными и конструкторами до тридцати пяти лет.

– И что, есть примеры? – явной провокацией прозвучал вопрос Фомы.

Но директор оказался готов к такому вызову. Видимо, не впервой ему было защищать своего доморощенного Кулибина:

– Не вопрос! С ходу десять примеров! Александр Лодыгин в двадцать четыре года изобрел автономный водолазный костюм, а в двадцать пять – электрическую лампу накаливания, причем за несколько лет до укравшего его идею Эдисона! Раз! – торжественно рубанул воздух директор. – Стечкин придумал свой знаменитый автоматический пистолет еще студентом и в двадцать шесть лет защитил на эту тему диплом в Тульском механическом институте! Два! Калашников в двадцать восемь лет сконструировал АК–47, а в тридцать получил Сталинскую премию. Три! Борис Семенович Якоби создал в тридцать три года первый электродвигатель, а его младший брат Карл сделал первые математические открытия в двадцать три года, став членом-корреспондентом Петербургской и Парижской Академий наук в двадцать шесть лет! Четыре и пять! Ломоносов в тридцать лет обосновал корпускулярно-кинетическую теорию, на столетие опередив научные открытия в молекулярно-кинетической теории тепла. Шесть! Ландау в тридцать два года сделал открытие, за которое позже получил Нобелевскую премию, а Григорий Перельман в тридцать пять доказал гипотезу Пуанкаре, одну из семи гипотез тысячелетия. Семь и восемь! Стив Джобс создал первую модель Apple в двадцать один год, Майкл Цукерберг запустил соцсеть Facebook^[166] в двадцать, а Павел Дуров – соцсеть ВКонтакте в двадцать два года. Девять, десять, одиннадцать! – победоносно завершил череду мотивационных примеров директор Центра. – Могу продолжить.

– Верим! – остановил Кирилл соревнование средневозрастного скепсиса и корпоративной апологии креативной молодости.

– Вообще, год жизни гения на десять лет жизни обычного человека тянет, – подвел итог директор, не понимая, что распахивает дверь новой дискуссии.

– Внушает, – недобрым тоном отреагировал на эту бестактность Фома. – А на сколько же, по-вашему, тянет год жизни солдата на фронте?

Директор хотел было сказать, что солдат матушка-природа еще народит, а вот гений – один на миллион, но вовремя осекся. Дискуссия о том, кто во время войны для матери-истории более ценен – гений или солдат, – не имела мирного продолжения.

По счастью, именно на риторическом вопросе Фомы, словно бы и не замеченном директором, все вошли в демонстрационный зал. Под ярким неоновым светом на длинных прозрачных столах, подобно изысканным яствам на пиру, были разложены опытные, но уже прошедшие испытания образцы, или, как их по старинке здесь называли, «изделия». Все они планировались к использованию при выполнении задания в Лондоне. По периметру зала размещалось несколько рабочих мест сотрудников Центра – большими вогнутыми сверхтонкими мониторами, на полиэкране отражающими технические характеристики изделий, а также – в режиме реального времени – результаты проводимых тестовых испытаний на стендах и полигонах.

Ратников обратил внимание, что над рабочим столом одного из инженеров Центра висел распечатанный на 3D-принтере рельефный плакат в броском стиле русского авангарда: «Все, что в каталоге Academy, только дешевле, лучше и раньше». Рядом висел такой же плакат экспортного образца на английском: Every thing in the Academy catalog is only cheaper, better and earlier! Ратников вспомнил, что именно этот каталог недавно упоминал Гостев.

– А вот и наш Кулибин! – тоном антрепренера представил своего заместителя директор Центра.

Именно его, оказывается, Ратников принял за рядового инженера.

Кулибин вздохнул, видимо, в тысячный раз смиряясь со столь пафосной презентацией собственной персоны, и предложил всем пройти к демонстрационным столам.

Внимание Кирилла привлек компактный ранец формата А4, в котором находился короб из полимера и несколько датчиков.

– Что это за устройство и как оно называется?

– У всех этих изделий имеются свои заводские названия, но, как вы знаете, в армейских условиях ценится краткость, которая на фронте не столько сестра таланта, сколько условие выживания. Потому эти изделия известны либо под аббревиатурой, либо под образным названием, придуманным испытателем или анонимным армейским острословом, участвовавшим в боевом применении нашего изделия. То, что вы держите в руках, это «Рубильник». Широкодиапазонное активное средство радиоэлектронной борьбы компактного типа. Вырубает чипы разных типов, потому рубильник.

– А как же с питанием этого устройства, оно же должно потреблять громадное количество энергии?

– На этот вопрос, товарищ офицер, ответ был найден еще девять лет назад.

– Допустим. А это?

– «Дроновал».

– Звучно.

– Дезорганизатор роя боевых дронов.

– И сколько дронов может завалить этот дроновал?

– Недавно в одной ближневосточной стране были проведены испытания в условиях боевого применения. Клиент остался очень доволен. «Дроновал» успешно завалил двести пятьдесят беспилотников, которые работали по абсолютно автономной и защищенной, как казалось американцам, разработке OFFSET^[167] компании RTX Corporation^[168]. DARPA инвестировал в эту разработку десять лет R&D^[169] и сотни миллионов долларов. Не помогло. Дроны сходили с ума и падали либо сбивали друг друга. Несколько дронов полетело с зарядом в сторону оператора роя.

– Какой-то сюр.

– Не без этого. После нашего эксперимента американцы приостановили серийное внедрение технологии и дали нашему изделию собственное название – Droneblighter, «Дроногуб».

– Стесняясь своего невежества, но, преодолевая стыд, все-таки спрошу: а что это за миниатюрная вещица?

– КДМ–2. Компактный дифрактор модернизированный, в народе прозван «Лицедей».

– Постой, попытаюсь угадать. Что-то типа... исказитель поверхности лица?

– Точно. Цифровые устройства и оптика не способны идентифицировать лицо агента с таким устройством.

– Лицом к лицу лица не увидать...

– Ага. Но и на расстоянии тоже не опознаете. Ну, раз пошла такая викторина, то попытайтесь угадать, для чего изделие, прозванное «Вий».

– Одноглазый бес, – встрял Бадма, почувствовав свою тему. – Он же убивает взглядом?

– Прямое попадание. Антиснайпер. Выжигает любой прибор, который засекает снайпера с «Вием».

– Очень полезная вещь. Бадме нужно.

– А вот, кстати, еще одно прелюбопытнейшее изделие. Успешно прошло боевое крещение. Называется «ДеБилл».

– «Дебил»? Как-то не очень звучит. И главное, чему служит, сложно догадаться. Коробка как коробка.

– Не «Дебил», а «ДеБилл». Деблокиратор блокировок. А назван так, поскольку одно из известнейших американских изделий, на подавление которого направлено наше устройство, называется «Билл». В общем, коллеги, впереди у нас неделя работы и много новых для вас открытий. А пока предлагаю присесть в кресла и посмотреть короткий ролик о возможностях этих и других перспективных изделий нашего Центра.

Глава 63

Неуплаченная цена, которую придется уплатить

Позади были два месяца активной подготовки. Команда Ратникова была мотивирована амбициозностью задачи. В истории отечественных спецслужб еще не было подобного задания – спасти главу Соединенных Штатов. Это добавляло адреналина и заводило ребят. После изматывающих ежедневных кроссов командообразования, жестких спаррингов и моделирования различных сценариев (часть которых, по прогнозу нейросети, завершалась гибелью объекта или членов команды Ратникова) группа наконец-то обрела сплоченность боевой единицы.

Завтра, в понедельник, в графике Кирилла был запланирован итоговый доклад Вепреву перед командировкой в Лондон. Вечером – оперативное совещание Совбеза с окончательным решением по операции. А сегодня, в воскресенье, был редкий день, который он мог полностью посвятить дочери, а не работе. Родительский день. Они с Катей договорились встретиться в полдень, чтобы побродить по залам Третьяковки на Крымском Валу и посмотреть новую музейную коллекцию русского авангарда, недавно поступившую в качестве дара от известного мецената.

Упомянутый благотворитель, сильно проштрафившийся перед государством, так отчетливо и искренне – после работы Следственного комитета – осознал бездну своего морального падения, что не только уплатил все незаконно оптимизированные им налоги, выставленные ему штрафы, пени, но и вернул в страну выведенные ранее в офшор деньги. Теперь в России вывод средств за границу стал не только уголовно, но и общественно порицаемым деянием. Как в Израиле – ввезти и заработать капитал можно. Вывезти нельзя. И ведь справедливо. Недальновидно держать деньги в юрисдикциях, не обеспечивающих тайну вклада, а при санкциях еще и замораживающих счета, когда Родина предоставляет прекрасные возможности для долгосрочных и доходных инвестиций.

Однако на этом моральное перерождение прежде несознательного гражданина не завершилось, и меценат добровольно взялся осуществить несколько резонансных благотворительных и дорогостоящих проектов, одним из которых стала передача в дар Третьяковской галерее коллекции уникальных работ русских авангардистов, приобретенных им в разное время на западных аукционах.

Кирилл проснулся без пятнадцати семь. И хотя день был воскресный, отведенный на отдых, нужно было оставаться в рабочем тонусе. Поэтому поездку в Москву предваряли бодрящая утренняя пробежка на десять километров по пересеченной местности с прослушиванием последних новостных подкастов BBC, турник, холодный душ, морковный фреш и омлет на завтрак, а также получасовая оперативка со всей командой перед завтрашним докладом Вепреву. Дальше все разъезжались по домам. Выходной сегодня был дан всем. Конечно, обычно командиры спецподразделений перед ответственным заданием никуда бойцов не отпускают, перестраховываются, минимизируют риски. Но здесь был особый случай. Все без досужих разговоров понимали серьезность и ответственность планируемой миссии. Если операция будет провалена, то и возвращаться будет некому. И, скорее всего, некуда. Оставшиеся в живых точно позавидуют мертвецам. Эта не произносившаяся вслух занозистая мысль цепким якорьком засела в сознании каждого бойца. Кирилл это почувствовал и дал всем свободное время, чтобы провести его наедине с родными.

Самого же его измучили иные мысли. Вроде бы сделано все возможное для подготовки операции. Но действительно ли все? Шок от технологических возможностей нейросетей и нового мира прошел, и в Ратникове подспудно стал побеждать здоровый консервативный скептицизм. Можно ли строить часть столь ответственной операции на прогнозе и моделировании нейросети? Где гарантии, что машинный алгоритм, придуманный человеком, не даст сбой? А если американцы вскроют ALT? Или уже вскрыли? Доверять можно только тому, кого ты знаешь. Своих бойцов он знал.

Но верно было и другое. Ратников чувствовал собственную технологическую отсталость не только на фоне прошаренной молодежи или айтишников службы, но и в среде своих ровесников, не пролежавших одиннадцать лет в коме. Откуда взяться уверенности, что он все делает правильно? Уверенности не было. Отчаянность положения усугублялась невозможностью поделиться с кем-либо собственными сомнениями. Нужно было держать их при себе. Делегировать ответственность тоже некому. Важно было излучать уверенность в победе. Иначе команду не удержать...

Ратников не стал вызывать беспилотник, а с удовольствием уселся за руль гибрида с редкой ныне механической коробкой передач. Из Сенежа до музея он домчался за тридцать семь минут, припарковался на стоянке у Крымского моста и около получаса ожидал Катю возле основного входа в Третьяковку. Он не торопил события. В терпеливом ожидании Кирилл обдумывал свой разговор с дочерью. Как и какими убедительными и кроткими словами объяснить ей, только привыкшей к отцу, чудесно воскресшему для ее полусиротской жизни, что он вновь вынужден покинуть ее? С риском не вернуться. Как переговорить с дочерью без ложного пафоса, чтобы поняла и не осудила. Как не травмировать ребенка?

Катя приготовила отцу сюрприз, явившись со своим молодым человеком под ручку и букетом пионов в руках. «Ну, когда-нибудь это должно было случиться», – подумал Кирилл.

Высокий, ладно сложенный черноволосый парень с прямо-таки греческим профилем и правильными чертами лица протянул руку:

– Даниил.

Ратников, пожав руку, озорно посмотрел на дочь:

– Жених? Не рановато?

– Папа! – Дочка зарделась.

– А что «папа»? Либо серьезно, либо никак.

– Я – серьезно, – разрядил обстановку Даниил.

– Вот! – торжествующе улыбнулась Катя и повернулась к отцу.

– Ну раз рекогносцировка проведена, выдвигаемся группой в экспозиционные залы.

– Почувствуем себя в авангарде мировой культуры, – продолжил молодой человек.

– Зачет, – одобрил Кирилл наличие у молодого человека чувства юмора, и все двинулись знакомиться с даром широкой меценатской души – коллекцией русского авангарда.

Три часа, потраченных на выставку с дополненной реальностью, оригиналами и голографическими проекциями картин Василия Кандинского и Михаила Ларионова, Марка Шагала и Давида Бурлюка, Эля Лисицкого и Казимира Малевича, Роберта Фалька и Аристарха Лентулова, оживающими фотографиями давно ушедших персонажей прошлого, впечатлили Кирилла, не привыкшего к визуальным эффектам в современном искусстве, в отличие от избалованного молодого поколения. Живущий опытом детства, он поймал себя на ощущении, что будто бы попал на факультет Гриффиндор в Хогвартсе, где оживали и разговаривали портреты умерших волшебников – преподавателей школы магии, где двигались лестничные пролеты и растворялись в воздухе предметы. И этот почти детский восторг от увиденного визуализованного чуда вновь обострил в Кирилле комплекс цифровой неполноценности, который он в себе постоянно подавлял.

После галереи был Парк Горького с обедом на проветриваемой летней (в апреле!) веранде ресторана русской гастрономии и смешливым разговором о национальной кухне под крепкий, медно-красного благородного цвета мацестинский крупнолистовой чай. Кирилл любил чаи, травы и разбирался в них. Евгений Матвеевич с детства приучал сына к суровой школе выживания, брал с собой в многодневные сплавы по горным рекам, походы в тайгу или в горы, где нужно было научиться выживать в экстремальных условиях дикой природы, распознавать, что допустимо к употреблению в пищу, а что несовместимо с жизнью, какие травы можно заварить вместо чая, а какие из них лечебные. Эти знания ему пригодились и во взрослой жизни.

Отец с детства приучал Кирилла к простоте. «Где сложно, там ложно. Где просто, там ангелов до ста», – любил говаривать отец, объясняя сыну этой поговоркой и гармонию жизненной аскезы, и удобную надежность архитектурной простоты шалаша, и креационистскую концепцию создания мира и первоматерии exnihileo – из ничего. «Не усложняй без нужды», – было другим популярным домашним наставлением отца. Позже, уже в академии, Кирилл понял, что отец так упрощенно объяснял ему закон экономии, более известный как принцип «бритвы Оккама»...^[170]

Тогда как одна часть друзей Ратникова оставалась любителями кофе, а другая – нередко под влиянием служебных командировок – увлекалась элитными сортами китайского чая или мате, сам Кирилл предпочитал отечественные чайные автохтоны. Вот, к примеру, мацестинский чай. Ратников ценил его за экологичность, насыщенность антиоксидантами и танинами. Он хотел было по этому поводу затеять просветительскую лекцию, да тут выяснилось, что Даниил неплохо разбирается в чайной культуре. Для Кирилла это добавило аргументов в пользу выбора дочери.

Вечером, когда город становится особенно ярким и манящим, последовала прогулка на речном трамвайчике по Москве-реке. С воды Кириллу открылась новая, малознакомая ему столица: красивые и удобные причалы с электрокатерами и электрозаправками для них; кварталы небоскребов причудливой формы вдоль набережных с невероятной динамической иллюминацией; громадные цифровые билборды и медиафасады с объемной выпрыгивающей, выплывающей, выбегающей рекламой и с оживающими проекциями на речную гладь... И только тротуарные бордюры узнаваемо укладывали с прежним масштабом и энтузиазмом. «Как же похорошела Москва при Собянине», – вспомнил подзабытый мем Ратников, одновременно осознав, что не знает, кто сейчас на посту мэра Москвы. Может, по-прежнему Сергей Семенович? Кирилл улыбнулся внутреннему вопросу, но спрашивать молодежь не стал. Неловко как-то.

Даниил оказался парнем с характером и, главное, внутренним ценностным стержнем. Его отличало редкое для молодого возраста сочетание рассудительности и самоиронии, из-за чего он казался взрослым не по годам. В отличие от импульсивной Кати, парень был более сдержан.

Познакомились они год назад при обстоятельствах, далеких от романтических: на турнире по тактической стрельбе, организованном Федерацией армейской тактической стрельбы России. Катя, стрелявшая из пистолета, победила среди юниоров. Даня, первый раз выступавший в возрастной категории мужчин, занял третье место, и это был громадный успех бывшего юниора. После награждения и Катя, и Даня оказались в центре внимания. У них брали интервью, их поздравляли тренеры и профессионалы. Сложно было не обратить внимания друг на друга. Тем более что Вепрев как президент Федерации вручал награды обоим. Собственно, он же их и познакомил. Оказалось, Павел Андреевич хорошо знал деда Дани, занимавшегося в восьмидесятых – девяностых годах внешнеэкономической деятельностью.

Дане с первого взгляда приглянулась Катя, хотя он был сдержан в проявлении чувств. А вот Катя не сразу ответила взаимностью молодому человеку. Подобно утреннему цветку, чувства ее раскрывались постепенно. Вскоре выяснилось, что, помимо тактической стрельбы, их объединяет любовь к шахматам и искусству. Иногда казалось, что их воспитывали в одной семье, настолько походили их вкусы и совпадали увлечения. Уже через полгода они стали неразлучно проводить все свое свободное время. По утрам делали пробежки в Парке Горького, вместе увлеченно играли в шахматы: Катя доросла до второго взрослого разряда, а Даниил, деливший увлеченность шахматами с интересом к игре в го, – до кандидата в мастера спорта. Оба были очарованы театром, ходили на премьеры, особенно полюбив Студию театрального искусства Сергея Женовача, Вахтанговский театр и визиты в Театральный квартал (так теперь среди молодежи назывались «Современник», Театр Олега Табакова и Et Cetera). Спорили о совриске, изучали дизайн, много читали. Кирилл радовался этому проросшему и оформившемуся чувству дочери, несмотря на драматические потери и испытания, случившиеся в ее еще совсем короткой биографии.

На Москву опустилась густая ночь, но в богатом мегаполисе жизнь ночью не замирает. Мчались куда-то потоки светящихся изнутри беспилотных электромобилей. Наматывали свой OTS^[171] броские медиафасады. Существовали своим автономным укладом освещенные стройки небоскребов-человейников. Мерцающими падающими звездами летели к полуночникам мирные дроны-доставщики. Все продолжало жить в непрекращающемся движении.

Двое – отец и дочь – шли пешком по набережной Яузы. Периодически их ловко обгоняли трудолюбивые роботы-доставщики.

От впечатлений и атмосферы московского вечера на Кирилла внезапно напала поэтическая ассоциация:

– Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Вертопросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Катя подпрыгнула, обняла отца и с восторгом подхватила:

– Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!..^[172]

У Кирилла что-то подло набрякло в глазах и настойчиво просилось наружу, но он подавил в себе эту слабость вместе с мыслью: «Стареешь. Стал сентиментален».

Впрочем, от дочки скрыть блеск в глазах ему не удалось. Заметила. Но, понимая смешанные чувства отца, виду не подала, а только порывисто поцеловала его в щеку и резво перевела разговор на иную тему:

– Как тебе Даня?

– На первый взгляд вроде бы хороший малый. Цельная натура. Главное, к тебе очень внимательно и с любовью относится.

– В общем, выбор одобряешь?

– Уже прямо-таки выбор? Ты еще на первом курсе, рановато замуж. Нужно человека проверить, чтобы не получилось – готово, да бестолково. Брак – дело серьезное и желательно навсегда. Ты же знаешь мои домостроевские взгляды.

– Пап, да мы и не спешим. Окончу институт, тогда уж и подумаем.

– Не пугай старика!

– Нашелся тоже старик! У тебя родительский синдром! Вы с мамой поженились, когда она на третьем курсе филфака училась.

– Твой дед, кстати, по материнской линии был не в восторге. И я его теперь понимаю.

– А тогда не понимал! Любовь выше предрассудков!

– Любовь, Катюш, выше всего. Она все покрывает, всему верит, все переносит. Не сомневаюсь в твоих чувствах, одного прошу – не спешить.

– Пап, мы с Даней уже почти год встречаемся!

– По нынешним временам, наверное, и месяц – вечность. Но за твоей мамой я со школы ухаживал, стихи ей посвящал, соперников отшивал. Наши родители семьями дружили. К моменту окончания военного училища мы были знакомы восемь лет. Восемь! Поэтому мы с Верой решили, что с испытанием чувственностью мы справились достойно, настало время брачных уз.

– Пап, ты – мой герой!.. Но Данька хороший! Признайся!

– Премлю и ничтоже вопреки глаголю!

– То есть скорее да?

– То есть я всегда буду уважать твой выбор.

– Спасибо, папуль!..

– Но только после вуза!

Счастливая Катя в который уже раз обняла отца. Они подходили к дому, вечер был на исходе, а нужный разговор все еще не состоялся. За день не нашлось подходящего момента – поначалу разговору мешало присутствие Даниила, затем – нежелание омрачать радость ребенка. Но этого было, увы, не избежать, и Кирилл начал с заготовленной темы, обдуманной еще у Третьяковки в ожидании дочери:

– Удивительные ощущения от ночной столичной безмятежности. Как будто и не было войны. Не хочу портить вечер, но... У меня все-таки военная профдеформация. Я ведь мальчишкой застал последнее поколение ветеранов Великой Отечественной. Знаешь, это были очень светлые девяностолетние старики. Жизнелюбы, оптимисты, идеалисты! Вопреки всему пережитому. Или благодаря этому. Тогда меня смущало, что многие как молитву повторяли: «Лишь бы не было войны!» Мне эта фраза казалась пораженческой, что ли, пацифистской. А сейчас со своим фронтовым опытом я ее очень понимаю. И понять ее могут только знающие цену потерь и мира...

Кирилл намеревался продолжить мысль и объяснить, что у сегодняшней мирной жизни тоже есть своя неуплаченная цена, которую придется обязательно уплатить, что во имя мира в стране приходится порой чем-то жертвовать, и так уж веками сложилось, что бремя жертвенности выпадает нести семьям военного сословия, а в этот раз спасение мира в руках его команды, и нет никакой альтернативы, придется уехать, это долг, это миссия, это судьба... Но Катя – то ли что-то почувствовав своим зреющим женским сердцем, то ли накрытая волной травмирующих воспоминаний о войне, перепахавшей ее жизнь, – не смогла сдержать эмоций и перебила его:

– Как же я тебя люблю! – И заплакала навзрыд, уткнувшись в его грудь.

В этой простой фразе и непроизвольных слезах было столько непосредственности детских чувств, столько боли от ранней потери матери и многолетия вынужденной разлуки с отцом, столько недолюбленности и в то же время неизрасходованной дочерней любви, что сердце Кирилла дрогнуло. Сжав губы, он молча обнял свою единственную дочь, поцеловал ее в макушку и рассеянно принялся расплетать непослушными пальцами спутавшиеся девичьи рыжеватые пряди. Аромат, исходящий от них, обострил слух памяти и обдал сладким жаром воспоминаний о позабытом душисто-медовом благоухании копны вьющихся волос ушедшей Верочки. Суровое мужское сердце билось отчаянным ритмом.

В этот вечер Кирилл так и не смог найти сил, чтобы признаться дочери в предстоящем отъезде.

Глава 64

Работаем

Следующий день прошел в маете подготовки крайнего совещания у Вепрева с последующим докладом министру обороны. В тот же понедельник состоялось Оперативное совещание Совета безопасности в Кремле. Основными докладчиками были министр обороны и Вепрев. Совещание завершилось глубоко за полночь. Вепрев вышел после него сосредоточенным и спокойным – верный знак того, что все идет по плану.

На молчаливый вопрошающий взгляд Ратникова о решении Верховного главнокомандующего Павел Андреевич ответил ожидаемо и односложно:

– Работаем. Завтра сбор и вводные. Послезавтра – начало операции.

* * *

Массивные стрелки винтажных напольных часов уже стремились сомкнуть свои стройные линии в единую вертикальную позицию под цифрой XII. Наступал полдень, а значит, совещание у Вепрева шло уже почти два часа. За это время косые солнечные лучи успели пройти путь с одного конца длинного рабочего стола, плотно заселенного людьми в форме и штатском, до другого, где сейчас освещали профиль хозяина кабинета, известного мастера тайм-менеджмента. Совещание близилось к своему логическому завершению.

Готовность операции была максимальной, количество неизвестных в нелинейном уравнении существенно сократилось, но неопределенность по ряду позиций по-прежнему сохранялась. За пару минут до наступления полдня генерал Вепрев подвел итоги, завершив совещание так:

– Необходимое оборудование в Лондоне группе обеспечит агент СВР Пепел. Он же сообщит реальную обстановку в Лондоне и ряд подробностей плана операции. На этом все. Цели поставлены, задачи определены. За работу, товарищи.

Последние слова генерала совпали с методичным и гулким двенадцатикратным боем часов. И когда участники совещания потянулись на выход, Вепрев с интонацией Мюллера из «Семнадцати мгновений весны» обратился к Кириллу:

– А вас, Ратников, я попрошу остаться.

Народ, прежде напряженный и сосредоточенный, заулыбался, кто-то хлопнул Кирилла по плечу, дескать, семи смертям не бывать, одной не миновать.

Когда дверь затворилась за последним из офицеров, Вепрев перешел на менее официальный тон:

– Ты переговорил с Катей о командировке?

– Не успел... По правде говоря, не смог. Она только привыкла, что я жив. Мечтала о летнем речном сплаве...

– Понятно. Катя – девочка уже взрослая. Дочь офицера. Поймет. Должна понять. Я переговорю.

– Спасибо, Павел Андреевич.

– Мать тоже не знает?

Кирилл отрицательно покачал головой.

– Здесь будет посложнее. – Вепрев тяжело вздохнул, представив эмоциональную реакцию Анны Сергеевны. – Ладно, работай спокойно. Я всем все объясню. Вернешься героем – никто не осудит.

– А если...

Вепрев резко прервал Ратникова:

– Других вариантов не рассматриваю. И тебе не советую.

Вепрев подошел и крепко, по-мужски обнял Кирилла.

– С Богом.

Глава 65

Камбузная соль Ларса Йоханссона

Порт Диндаял (старым морским волкам памятный больше как порт Кандла) составлял основную доходную часть небольшого индийского городка Вадинар штата Гуджарат. Порт расположился в девяноста километрах от устья залива Кутч и был одним из крупнейших портов Индии на западном побережье. Сюда приходила сырая нефть из Северного моря, в частности из Норвегии и, как утверждали знающие люди, даже из России. В обход по-прежнему сохраняющихся санкций танкеры чужих юрисдикций с отключенными транспондерами шли из российских портов, а в открытом море переливали нефть на танкеры индийских компаний, которые ходили под панамскими или южноафриканскими флагами. Часть прибывавшего сырца перерабатывалась на находившемся поблизости нефтеперерабатывающем заводе, часть по нефтепроводам уходила в другие штаты Индии, а часть отправлялась в зарубежные страны.

Ларс Йоханссон, поработавший на европейских судах старшим коком, с недавних пор законтрактовался на индийский танкер одной международной компании, перевозившей сырую нефть в разные страны для переработки. Старший кок только в кино человек, который жирует на камбузе и у которого много свободного времени. В морской жизни это самый ответственный, востребованный и высокооплачиваемый специалист из рядового состава танкерного экипажа. Если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к доверию моряка – через камбуз. Как уверяют англичане, хороший кок – лучший доктор. Тот случай, когда национальная поговорка носит универсальный характер.

Рабочий день старшего кока Ларса Йоханссона начинался в 5:20 утра и продолжался почти до восьми вечера с двухчасовым дневным перерывом. Работа нон-стоп в жаре – что на камбузе, что на корме. И хотя Ларс родился на севере, видно было, что к южным широтам он привычен, акклиматизация не нужна и в своем деле он профессионал. А когда у кока дело спорится, то и команда спокойна. Сыт, пьян и нос в табаке – это, конечно, про матросов иных времен говорено, теперь крепкий алкоголь на борту запрещен. Но во все времена приоритет номер один в этой триаде – еда.

Экипаж для громадного нефтеналивного танкера небольшой, всего двадцать три человека. Зато полный интернационал. Граждане шести стран: двое из Голландии (капитан Ноа Баккер и старший механик Лукас ванн де Берг – спокойные флегматичные люди), реальный управитель судна и главный арбитр всех корабельных споров шестидесятилетний старпом Захар – из России, помощник кока и два рядовых матроса – с Филиппин, два моториста – из Египта, пятнадцать человек младшего состава судна – из Индии, ну и швед Йоханссон. Два лютеранина, православный, три католика, два мусульманина, пятнадцать индуистов и неденоминированный христианин Йоханссон, как он представился поинтересовавшемуся старпому. Остальным до его веры дела не было.

Казалось бы, какой практический интерес в вопросе веры? Прямой. Например, для судового кока чем больше этнорелигиозное изобилие на палубе, тем больше работы на камбузе. Йоханссону пришлось на каждый прием пищи готовить блюда европейской, азиатской и индийской кухонь. Да еще и учитывать, что свинина для мусульман – харам, что индусы не едят говядину, но зато любят курицу, если только не убежденные вегетарианцы, и что европейцу из-за специй остро, то индусу пресно. Вот и угоди каждому.

На этом судне Ларс был новичком, и потому опытный Захар привычно решил взять над ним наставничество. Общение интернационального экипажа, согласно контракту, происходило на английском, которому всегда в помощь был универсальный язык жеста.

– Дружба с коком – залог здоровья, – начал Захар, осматривая порядок на камбузе. – Какие новости?

Ларс отвлекся от готовки, пожал плечами и ответил:

– Кран подтекал в посудомоечной, починил.

Захар проверил кран и недоверчиво покачал головой, дескать, не ожидал от шведского кока еще и технической смекалки.

– У нас говорят: «Не трогай то, что капает, а то потечет». Но раз не течет, значит, для вахтенного журнала темы нет.

Кок вытер рукавом пот с лица и продолжил шинковать большим ножом лук с морковью.

– Посмотрел я твой послужной, много по северам ходил. Не жарковато тебе тут в индиях после северов-то?

– Нет, даже мерзну, – съязвил Ларс.

– Моряки не мерзнут, – по-русски недовольно поправил Захар, – они синеют.

Швед улыбнулся. Видно было, что хотел сохранить добрые отношения со старпомом.

– Не понимаешь, шведская башка, русских поговорок, – продолжил по-русски старпом. Но затем произнес по-английски с улыбкой: – Говорю, будь здоров, не кашляй. Плохой кок и в штиль борща не сварит. А ты вроде профи. Кстати, штиль в ближайшие трое суток нам не светит. Семь-восемь баллов. Не укачает?

– Man kan inte lära gamla hundar att sitta^[173], – по-шведски процедил Ларс и одним движением восьмидюймового ножа смахнул гору лука, моркови и картофеля с доски на громадную шипящую сковороду.

– Что?

– Говорю, двум смертям не бывать. Чего шторма бояться?

– Ишь ты, – с прищуром проворчал по-русски Захар. – Камбузная соль не делает кока старой солью^[174]. – И вновь перешел на английский: – Ты тут человек новый, будь осторожен. Команда у нас зубастая.

– Зубы – это хорошо. Будет чем мясо жевать. – Швед вытащил из пластикового лотка большой трехкилограммовый кусок телятины и с размаху швырнул на разделочный стол. Невозмутимо развернул портативный кожаный чехол-скрутку, обнажив перед взором старпома завораживающий любого мужчину набор профессиональных поварских ножей. Однако у Захара почему-то возникло странное ощущение, что перед ним разложили секционный набор патологоанатома.

Ларс с трогательным педантизмом, теперь показавшимся старпому нездоровым, проверил плотность посадки ножей в кожаных ячейках. Затем вытащил один и начал разделывать мясо, аккуратно складывая ломтики на разделочную доску и комментируя:

– Люблю японские ножи. В них сочетается эстетика самурайской традиции и функциональность. Этот старый восьмидюймовый японский поварской нож Shun Hikari – один из моих любимых. Вес – семь целых и семь десятых унции. Удобная деревянная ручка, хороший баланс, край лезвия немного изогнут. Это позволяет прекрасно работать на разделочной доске. Смотри, как нежно он рассекает мясную плоть.

Швед вытащил другой нож:

– Вот еще один японский нож – Miyabi – из дамасской стали ста тридцати трех слоев, с рукояткой из обожженного ясеня. Не правда ли, само совершенство! А это – американский девятидюймовый поварской нож с немецким закаленным сердечником. Острый, как скальпель, отделан вручную до зеркального блеска. Хорош и для овощей, и для мяса, и как слайсер. Бесконечно долго могу смотреть на океан и на волнистые узоры дамасской стали. Разве это не чудо, старпом, посмотри!

С ножом в руках Йоханссон сделал шаг к старпому с намерением дать ему возможность насладиться дивным искусством рук человеческих. Но старпом почему-то подумал о другом.

Захар, человек бывалый, жизнь повидавший, по морю походивший, и спасавший, и тонувший, жизнью тертый, с честью выходивший из самых разных жизненных замесов, почувствовал скрытую силу в этом шведе Йоханссоне. Не агрессию даже, а именно силу гидравлического пресса. Который раздавит все стоящее на его пути. «Ну его к лешему, – подумал старпом. – Понаблюдаю-ка за ним со стороны, что за человек».

– Ты, Ларс, если помощь нужна, не томись – обращайся. Поможем!

– Ага. Tomma tunnor skramlar mest^[175], – по-шведски отреагировал Йоханссон и продолжил по-английски: – Спасибо, старпом. Двойной шов парус не испортит.

Глава 66

Золотая цепь шотландского единорога

Небо над Эдинбургом было пасмурным с прояснениями. Чаще пасмурным. Но иногда весеннее солнце находило маленькое пространство свободы среди грузно движущихся свинцовых туч, и яркий луч, пронзив толщу сине-серого облачного свода, падал светлым пятном на истосковавшийся по теплу город. Наступало редкое прояснение, дававшее горожанам и гостям шотландской столицы надежду на погожий день.

Монгольская делегация с гидом только что отошла от памятника Адаму Смиту и теперь входила в знаменитый кафедральный собор Святого Джайлса, покровителя Эдинбурга. Отставший от группы Отгонбаяр Ганбаатарийн стоял на Хай-стрит с закрытыми глазами, подставив лицо под тепло солнечного света, и блаженно улыбался. Монголия – «страна вечного синего неба», где больше двухсот пятидесяти солнечных безоблачных дней в году. В Эдинбурге их в пять раз меньше. За три дня пребывания в Шотландии это был первый день, когда не было осадков и сквозь облака изредка пробивалось солнце. А монгол тосковал по солнцу, ему хотелось почувствовать себя в знойной монгольской степи. Но вот небесное прояснение закончилось, а вместе с ним и блаженство.

Отгонбаяр зашел в принадлежащий Шотландской пресвитерианской церкви древний готический собор, который за свою более чем девятисотлетнюю историю видывал и епископскую католическую кафедру, и Джона Нокса, обличающего в своих проповедях грехи римских пап, и опустошительные пожары, а после Реформации – полицейский участок, школу, шотландскую гильотину, именуемую «Шотландской девой», а также тюрьму для блудниц и проституток. От эдинбургского гида делегация узнала, что конструкция гильотины придумана не в конце XVIII века во Франции, а несколькими веками раньше в Шотландии, что анатом, масон и друг Робеспьера Жозеф Гильотен не являлся создателем французской гильотины и что первым изображением гильотины так и осталась иллюстрация 1539 года немецкого живописца Лукаса Кранаха Старшего.

Эти сведения вызвали большее оживление среди членов монгольской делегации, чем информация об истории и архитектуре Эдинбургского собора. Объяснялось это тем, что экскурсионная группа состояла из членов и тренеров команды, приехавшей в Шотландию на Международные открытые игры горцев. Кто-то из европейских обывателей, живущих в плену собственных географических заблуждений и стереотипов, наверняка засомневается: ну и какое отношение жители монгольских степей имеют к горам? А вот самое непосредственное. В Монголии несколько больших горных хребтов. Один из них, например, протянувшийся с северо-запада до юго-востока Монгольский Алтай с наивысшей точкой Таван-Богдо-Ула в 4374 метра. Конечно, Шотландия – страна мужественных горцев, но самые высокие горы Каледонии^[176] – Бен-Невис высотой 1344 метра и Бен-Макдуин высотой 1309 метров.

Отгонбаяр Ганбаатарийн был, пожалуй, одним из самых возрастных в команде Монголии, основу которой составляли двадцати–, тридцатилетние ребята. Ему же недавно исполнилось сорок шесть лет. Может быть, возраст, а может, самообразование стали причиной того, что Отгонбаяр оказался одним из наиболее заинтересованных туристов. Задавал неглупые вопросы, удивляя гида нюансированными познаниями трагической и кровопролитной англо-шотландской истории.

Экскурсия между тем близилась к логическому финалу, который традиционно предварял рассказ о необычной часовне. Гид объяснил, что значение центра религиозной жизни Эдинбурга собору возвратилось после появления здесь в 1911 году часовни рыцарского ордена Чертополоха, главного ордена Шотландии и второго по статусу после британского ордена Подвязки. Ежегодно на орденскую службу и раз в два года на вручение ордена (в смысле – награды) собираются рыцари ордена (в смысле – организации) во главе с главой ордена – Сувереном, которым по статуту (не путать со статусом) является король Великобритании. Это сложно даже читать, а уж понять на слух и вовсе оказалось затруднительно для членов монгольской делегации.

Но был тот, кого это интересовало. Неунывающий, жизнерадостный Отгонбаяр Ганбаатарийн.

– Вот Отгонбаяр хочет узнать, единорог на гербе британского монарха – это же символ Шотландии?

– Совершенно верно, – радушно ответил экскурсовод.

– А почему единорог на гербе прикован золотой цепью?

Трудно было объяснить исторический и политический смысл золотой цепи шотландского единорога дремучим монголам, на гербе которых изображен летящий конь ветра – хий морь^[177], символизирующий энергию и дух свободного человека. Тут – единорог, там – конь, здесь – цепь, там – крылья. Собственно, у экскурсовода и не получалось. Возможно, это было связано с тем, что политический фон в Шотландии был слишком уж неблагоприятный для правдивых интерпретаций. Антибританский был фон. А гид был англичанином.

Три года назад лейбористы в Лондоне пошли на вынужденные уступки Шотландской национальной партии, одержавшей оглушительную победу на фоне экономической катастрофы и политического кризиса в Великобритании. Так появилась Вторая Белая книга под названием «Будущее Шотландии 2032: теперь неизбежно!»^[178]. Два года назад Шотландия, несмотря на все прежние решения Верховного суда Великобритании, провела референдум, на котором беспрецедентное большинство высказалось за независимость страны. И вот теперь в Шотландии от Великобритании остались только рудиментарная геральдика и общий король, ибо независимость была обретена в «личном союзе» с Соединенным Королевством. Но всего этого экскурсовод рассказывать не пожелал. На референдуме он голосовал против независимости. Иными словами, пытливый турист остался неудовлетворен.

– А вот монголы хотят знать еще такую тему, – простодушно улыбаясь, продолжил Отгонбаяр, показывая на геральдику ордена Чертополоха. – Девиз ордена на латыниозначает: «Никто не тронет меня безнаказанно»^[179]. Правильно?

– Правильно, – недоверчиво ответил гид, чувствуя и в этом вопросе какой-то подвох.

– Этот же девиз написан на шотландском варианте герба британского короля, – указал на другой герб любознательный монгольский турист. – А это чей девиз? Шотландии, чьим символом является чертополох? Или, может, Англии?

– Это девиз ордена, – сухо ответил помрачневший экскурсовод и предложил всем пройти на выход.

Вышедший последним из собора Отгонбаяр Ганбаатарийн поинтересовался – не изменилась ли программа? Ему ответили, что все идет по плану, культурная программа продолжится в Лондоне. Все шло по плану, и это радовало. В монгольской делегации, приехавшей на Международные открытые игры горцев, Отгонбаяр был вторым тренером сборной Монголии по Надому. Как известно, традиционное монгольское состязание, именуемое «тремя мужскими играми», включает монгольскую борьбу, скачки и стрельбу из лука. Во всех этих соревнованиях Отгонбаяр имел весьма приличные навыки и даже достижения, поскольку по молодости неоднократно становился победителем соревнований и в Улан-Баторе, и в других городах. Бывал Отгонбаяр и в России – на аналогичных тувинских играх Наадым, калмыцких соревнованиях Джангариада, бурятских играх Сурхарбан. Соревновался и в Китае – у илийских казахов в Синьцзян-Уйгурском районе. Занятия с молодыми Ганбаатарийн совмещал с работой помощника тренера Федерации практической стрельбы Монголии (MPSA).

Солнце опять пробилось сквозь свинцовую броню туч. Монголы улыбались как дети.

Глава 67

Швейцарский мост Биркенхедского парка

Ларс успел помотаться по миру, но больше по северным морям и портам африканского континента. В этот раз судно, на котором он работал коком, держало курс в Европу, к нефтяному терминалу Транмер^[181]. Терминал находился в полутора милях от английского города Биркенхед, отделенного рекой Мерси от более именитого своего соседа – Ливерпуля. Танкер вез сырую нефть для находившегося в пятнадцати милях от терминала нефтеперерабатывающего завода Стэнлоу в графстве Чешир Северо-Западной Англии. Завод принадлежал той же компании, что суда с нефтью, и терминал.

Танкер типа VLCC^[182] частично был разгружен еще на рейде, а уже затем в прилив пришвартован ливерпульскими пилотами (здесь свои правила, и с профсоюзами не забалуешь) к одному из двух основных причалов терминала. Время разгрузки составляло около семнадцати часов, потом мойка танков, небольшой судоремонтный марафет. Обратный путь был запланирован через трое с половиной суток. Часть экипажа получила долгожданную возможность выйти на берег и прошвырнуться по портовому городу. Три индуса – болельщики знаменитого футбольного клуба «Ливерпуль» – собирались доехать до стадиона «Энфилд», чтобы затариться в клубном магазине, а может – бывает же чудо! – попасть на мерсисайдское дерби с «Эвертоном». В крайнем случае поболеть за любимую команду с кружкой пива в близлежащем ливерпульском пабе, спев клубный гимн You'll Never Walk Alone вместе с отъявленными фанатами «красных».

Кок тоже человек. Ему тоже хочется на берег, тем более что в период пребывания в порту разгрузки объем работы у кока снижается. Йоханссон получил от капитана разрешение сойти на берег, оставив своего помощника главным на камбузе – тот, с учетом выхода части команды в город, должен был справиться. Поставку продуктов Ларс заказал на день выхода судна в обратный путь, нужно было забить три холодильные камеры – рыбную, мясную (обе морозили на минус восемнадцать) и овощную (держала плюс пять).

Ларс Йоханссон сошел на берег в семь утра, сел в такси и через двенадцать минут был уже у местной достопримечательности – Биркенхедского парка. В истории Англии это был первый общественный парк, финансировавшийся из государственной казны. Но примечателен он был не этим. В детстве Ларс увлекался архитектурой и даже мечтал стать архитектором, чего в его жизни не случилось: увлекли-сманили другие дали и горизонты. Однако чтение энциклопедии парковой архитектуры оформило тогда казавшуюся несбыточной мечту оказаться когда-нибудь в Биркенхедском парке, одном из эталонных примеров нарождавшейся в середине XIX века ландшафтной архитектуры. В энциклопедии Ларс вычитал, что создателем парка в 1847 году был известный английский архитектор, инженер и садовник сэр Джозеф Пакстон, спроектировавший несколько лет спустя для Великой промышленной выставки 1851 года знаменитый павильон – Хрустальный дворец, занимавший в лондонском Гайд-парке гигантскую площадь в девятьсот девяносто квадратных футов!^[183] Как было не восхититься этим павильоном пытливому юноше, если Хрустальным дворцом восхищались Майкл Фарадей и Карл Маркс, Сэмюэл Кольт и Чарльз Дарвин, английские писатели Чарльз Диккенс и Шарлотта Бронте, Льюис Кэрролл и Джордж Эллиот. Открывала же ту выставку сама королева Виктория. Сказка, а не история! Но еще за год до создания Пакстоном этого павильона созданный им в Беркинхеде городской парк посетил будущий основоположник американского ландшафтного дизайна Фредерик Лоу Олмстед^[184]. Двадцативосьмилетний американец был потрясен и вдохновлен увиденным им общественным (или, как тогда говорили, народным) парком, его природным натурализмом и зонированием, предусматривавшим отдых горожан разных сословий и занятия доступными им видами спорта (в Беркинхеде – крикет). Спустя восемь лет Олмстед воплотил свои впечатления и творческие идеи в проекте Центрального парка Нью-Йорка.

И вот теперь, в ожидании чуда, Йоханссон, минуя вооруженную охрану, шагнул через центральную арку Большого входа в парк. Увиденное покорило его тем же, чем покорило Олмстеда. Рукотворной простотой общедоступного природного парка с тенистыми аллеями, исхоженными извилистыми тропинками, ровно постриженными зелеными английскими лужайками и холмами, то появляющимися, то исчезающими за ветвистыми кронами дубов и гималайских кедров. С редкими, разными по стилю, но весьма уместными сооружениями – неоготическим павильоном для крикета или каменным римским лодочным домиком. В уютной, соразмерной человеку гармонии паркового пространства не было ничего лишнего, избыточного и пафосного. Через заросший пруд был перекинут деревянный, красного цвета крытый Швейцарский мост. В пасторальный ландшафт парка трогательно вписались дедушка с внучкой, кормившие хлебным мякишем и кукурузными хлопьями слетевшихся на пиршество голубей и подтянувшихся к неурочному кормлению местных лебедей-шипунов и хохлатых уток. Идиллия, впрочем, продолжалась недолго. Ее внезапно нарушили невесть откуда налетевшие шумные и беспардонные чайки, распугавшие упорхнувших уток и разлетевшихся в животном ужасе голубей. У оставшихся же невозмутимыми благородных белых лебедей хищные морские пираты быстро отобрали плавающий на воде корм. Стайка других голодных чаек, опоздавших к первому разбойничьему на лету, не тратя время на борьбу за корм насущный на воде, принялась подхватывать куски хлеба и хлопья налету, да так, что до по-прежнему невозмутимых лебедей ничего не долетало. Доминирование на воде, на суше и в воздухе оказалось недостаточным, и вконец обнаглевшая шумная стая налетела на благодетелей-кормильцев, выхватывая оставшийся корм из их рук. Закончилась эта вакханалия постыдным бегством людей от неблагодарных крылатых тварей, дравшихся теперь друг с другом за исклеванный пакет с остатками кукурузных хлопьев.

Наблюдавший за всем этим с Швейцарского моста Йоханссон улыбнулся каким-то своим мыслям. Внимание его внезапно привлекла красная нить за деревянной стойкой моста. Ларс потянул нить и вытащил привязанную к ней и свернутую трубочкой записку, видимо оставшуюся после местного детского квеста. Он развернул записку и прочитал написанное. Через мгновение надпись исчезла, а бумага истлела в руках шведа – это была типичная «шпионская» бумага из продававшегося в каждом универсаме детского набора сыщика.

Йоханссон продолжил прогулку, наблюдая то за пожилыми рыбаками на озерах, то за мамашами с детьми и нянями-филиппинками, то за парочками, страстно обнимавшимися на парковых скамейках. В некоторых из мужчин угадывались сошедшие на берег матросы, хотя вели они себя вполне пристойно, не дебоширили, не шумели и не портили атмосферы всеобщего благодушия. Это был уютный, безмятежный, непуганый мир, забывший на время про драматизм современной эпохи, оставивший за парковой оградой все общественные беспокойства, семейные стрессы, безработицу, стагнацию, наплыв мигрантов, разнородные личные напасти. «Островок тихого, хрупкого автономного счастья», – подумал Ларс.

В списке запланированных дел у Йоханссона было еще много нереализованных пунктов. Поэтому после двухчасовой прогулки по парку швед вышел на Park Road West, взял такси и через двадцать минут был на Lime Street в Ливерпуле. Здесь судовой кок приобрел железнодорожный билет в стандартный класс, сел в 10:43 на высокоскоростной поезд Avanti West Coast и через два часа двадцать минут вышел на людном Юстонском вокзале в Лондоне. Впереди шведа ожидали три интересных распланированных дня в британской столице.

Глава 68

Грядущий ажиотаж на стадионе Уэмбли

Тридцатидевятилетний Марк Фишман, обладатель некогда казахстанского, а ныне китайского гражданства, многие годы был программистом-фрилансером. Поверив в китайское чудо, переехал в Китай. После пяти лет работы в престижном Чжунгуаньцуне – китайском аналоге Кремниевой долины – его небольшая айтишная компания почила в бозе. Глубоко переживая собственную деловую несостоятельность и сопутствующее ей профессиональное выгорание, Марк отправился искать свой дзен на Тибет. Здесь он провел около трех лет, скитаясь по монастырям в попытке достичь духовного просветления через практики тибетского буддизма. Он взращивал в себе бодхичитту, изучал традиции и сутры Махаяны, шел по пути бодхисаттвы, в медитативном измененном сознании постигал сакральные смыслы мантр. Окончательно поиздержавшись, Марк Фишман осознал наконец, что поэтапный путь Ламрима с выходом из оков Сансары – не его судьба. Глубоко уязвленный мыслью, что с позиции Махаяны он так и остался на уровне низшей личности, бывший программист отряхнул пыль Тибета с ног своих. С горечью вспомнив справедливые слова профессора Линг Чэня: «Тибет горячо манит экзотикой Шамбалы и горизонтами Шангри-Ла, но никого чужого не принимает за своего», Фишман отправился искать новые профессиональные вызовы в Сингапур. Там, прознав про грядущую сенсацию на The AI Summit London 2034, Марк приобрел по Интернету абонемент на все мероприятия форума и отдельно – билет на ключевое событие. И вот он уже летит экономическим классом British Airways из Сингапура в Лондон. Без еды, но зато вдвое дешевле, чем Singapore Airlines.

Что же так увлекло Марка Фишмана, что он, забыв свои планы по трудоустройству, рванул на другой континент?

В этом году на The AI Summit London 2034 ожидали не только топ-менеджеров крупнейших конкурирующих компаний-разработчиков ASI^[185], военных ведомств, киберкомпаний, к которым уже привыкли. Главным ньюсмейкером должен был стать сам искусственный суперинтеллект – DEL. Ключевое событие глобального лондонского саммита – первое публичное интерактивное выступление американского ASI в качестве спикера. С трансляцией на весь западный мир. Эксперты из числа апологетов AI предвкушали новый прорыв в менторстве и мотивационном бизнесе. Однако большинство участников, настроенных не столь восторженно, готовились к полной капитуляции человека. Дата выступления должна была войти в историю человеческой цивилизации как точка ее бифуркации. До выступления DEL – с надеждами на хотя бы догоняющее развитие человечества и после оного – с похоронами всяких надежд на конкуренцию с искусственным суперинтеллектом.

В соцсетях появилась постоянно растущая – за счет подростковой аудитории – и все менее маргинальная группа фанов искусственного суперинтеллекта, начавшая вести новое летоисчисление от создания ASIDEL. Конспирологи небезосновательно подозревали, что за этим стоят либо компании-разработчики ASI, либо сам DEL.

Вообще, лекция DEL сразу изменила статус мероприятия – из айтишного форума он стал общемировым. Интерес к первой лекции искусственного сверхразума был сверхиррациональным и подогревался небывалой по масштабу информационной кампанией в соцсетях и СМИ. Не было ни одного таблоида и крупных пабликов, в которых не обсуждалось бы предстоящее событие. Кто-то, правда, утверждал, что это хитрец Маск устроил самую дорогую в мире промоакцию своему AI-продукту, кто-то считал, что цунами медиаинтереса организовал сам DEL, кто-то конспирологически усматривал в этом событии завершающий этап деятельности Deep State по построению глобального цифрового гетто путем замены человека искусственным интеллектом.

Организаторы, вдохновленные обрушившимся на них медийным интересом, изначально хотели сделать статусное мероприятие и потому планировали организовать лекцию в престижнейшем Альберт-холле, вмещающем более пяти тысяч человек. Но желающих купить дорогой билет и принять участие в первом экспериментальном лектории искусственного интеллекта оказалось настолько много, что организаторы вернулись к первоначальной идее провести событие в традиционном для саммита месте – в десятитысячном конференц-зале Табачного дока в Ист-Энде. Однако уже через сутки все билеты оказались проданы, а количество отказов уважаемым людям так зашкаливало, что грозило персональными неприятностями менеджменту форума. Нужно было срочно придумать решение проблемы. Искусственный интеллект нашел бы решение в наносекунду. Людям – с их сомнениями и служебной иерархией – понадобилось на две недели больше. В результате мировую премьеру перенесли на стадион Уэмбли вместимостью девяносто тысяч человек. Наличие футбольных лож решало проблему вип-зрителей, а девятикратно выросшая численность билетов удовлетворяла, как казалось, запрос желающих на очное присутствие. Впрочем, и эти сильно возросшие в цене билеты были проданы за трое суток. На большее расширение аудитории организаторы не решились. От добра добра не ищут.

Ажиотажный спрос решено было удовлетворить масштабной онлайн-трансляцией BBC, которую телевещатель договорился разработать и организовать совместно с... DEL. Да, впервые равноправным сопродюсером (включая долю доходов и рекламной интеграции) становился искусственный суперинтеллект. Поэтому и онлайн-трансляция вызвала небывалый ажиотаж.

Спрос рождает предложение, цены и новые капиталы. Акулы капитализма давно бы исчезли как вид, если б страдали избыточной филантропией. Решено было не упускать даже мелкую рыбешку и организовать массмаркет для массового зрителя, сделав трансляцию лектория по платной подписке. В качестве бонуса было обещано, что трансляция будет кастомизированной. В чем будет состоять кастомизация, организаторы не поясняли, держа в секрете. В действительности они и сами ничего не знали. Кастомизацию предложил DEL, не уточнив, в какой форме она будет доступна зрителю. Мир ждал чуда, а вернее сказать, небывалого шоу с эффектами.

* * *

Самолет компании British Airways приземлился в аэропорту Хитроу с небольшим опозданием, около восьми утра. Среди пассажиров, прибывших экономическим классом из Чикаго, был журналист канадского сетевого издания Canada ON и газеты The Globe and Mail Джеймс Матовски. Как и полторы тысячи других журналистов со всего мира, Матовски был аккредитован для освещения лондонского саммита по искусственному интеллекту и первого официального визита американского президента в Великобританию.

Размещение в гостинице и короткое удаленное совещание по защищенному мессенджеру – такова была рабочая повестка дня. Далее по плану – долгая пешая прогулка по центру Лондона. Джеймс не был в Лондоне больше десяти лет. И, честно говоря, не был бы в нем еще лет десять, если бы не работа. Он не любил англичан за их высокомерие, хотя польская спесь дала бы фору британскому снобизму. Не переносил дождливого лондонского климата, хотя и канадский климат не самый знойный. Не мог привыкнуть к тягучему британскому произношению и левостороннему движению, хотя кто к этому может привыкнуть? В общем, все в этом островном мире раздражало. Включая горы зловонного мусора, агрессивных мигрантов, обнищавшее имперское величие, не признающее нынешней нищеты. И только работа, обещавшая много интересных и острых сюжетов, бодрила и утешала неудовлетворенную славянско-канадскую душу Джеймса.

Матовски пару часов неспешно гулял по центру Лондона и еще больше утвердился в своем неприязненном отношении к британцам. За время недолгой прогулки драгдилеры дважды предлагали Джеймсу приобрести наркотики, к нему трижды приставали попрошайки, а в Сент-Джеймсском парке парочка разбитных ямайцев попыталась его ограбить. Дойдя до шумной площади Пикадилли, Матовски посмотрел на часы и зашел в телефонную будку.

Глава 69

«Катти Сарк», или Не всякому шведу выпадает счастье быть русским

Йоханссон спустился в унылое, испещренное броскими граффити метро. Он доехал до места, где некогда располагались самые известные лондонские доки – West India Docks на Собачьем острове. Теперь здесь высился грузный, надменный, многоэтажный фешенебельный деловой центр Канэри-Уорф – конкурент лондонского Сити. Тщательно охраняемый роботами-полицейскими и дронами, в своем названии он хранил память об одном из местных причалов – Канарском, куда прибывали фрукты со всего Средиземноморья.

На самом востоке Собачьего острова, в Island Garden, в окружении зелени на набережной Темзы, под стеклянным куполом, напоминая склеп на викторианском кладбище, находился северный вход в Гринвичский пешеходный туннель. Можно было спуститься на лифте, но Ларс предпочел пройтись по винтажной винтовой лестнице и теперь шел по длинному трехсотсемидесятиметровому пустынному туннелю. Пятнадцатью метрами выше протекала вечно чем-то недовольная и мрачная Темза, а здесь была гулкая тишина, нарушаемая редкими, вполголоса общавшимися иноязычными туристами или шумной молодежью на электросамокатах с динамиками. А ведь сто тридцать лет назад у туннеля была иная миссия: потоки рабочих двигались утром в сторону доков и верфей Собачьего острова, а вечером, подобно Ларсу, возвращались обратно в район Гринвич, к южному побережью Темзы, где проживал лондонский рабочий класс. Мрачные металлические кольцевые ребра с огромными болтами и бетон сковывали изнутри туннель, усиливая ассоциации с бункером времен Второй мировой войны.

Пока Ларс размышлял об истории этого места, мимо него на электровелосипеде проехала девушка в шлеме. Вообще-то ездить по туннелю на велосипедах было запрещено. Но если бы все законы Англии исполнялись, знаменитые английские суды и юристы остались бы без работы. А так правовая система Великобритании бестолковостью и двусмысленностью принимаемых законов активно противодействует безработице судей. Англичане же, зная, что незаконопослушие не всегда наказуемо, с удовольствием нарушают необязательные к исполнению запреты. Так столетиями, не слишком мешая друг другу, в Британии уживаются законодатели, судьи и рядовые налогоплательщики.

У Ларса проснулись часы: в мессенджер пришло новое сообщение. Швед открыл его и прочитал, после чего сообщение автоматически удалилось.

Кок вышел из туннеля и оказался возле трехмачтового парусного клипера «Катти Сарк», когда-то работавшего на крупнейшего лондонского чаеторговца, доставлявшего чай из Китая. Уже восемь десятков лет клипер находился на вечной стоянке, работая музеем. Не худшая судьба для судна. Как уважающий себя моряк Ларс, находясь в Лондоне, не мог отказать себе в удовольствии посетить это судно-музей. Он прошелся по отдраенной скрипящей палубе с новым такелажем, спустился в трюм полюбоваться старыми чайными сундуками, зашел в антуражные каюты «Катти Сарк».

Название судна переводилось со скотского (шотландского языка, называемого надменными англичанами «вульгарным английским») как «Короткая рубашка». Такое прозвище было у ведьмы Нэнни из поэмы шотландского поэта Роберта Бёрнса. В поэме пропойца-фермер Тэм О'Шентер, случайно оказавшийся после трактирного загула на шабаше ведьм и нечистых духов, устроенном ими на руинах церкви Аллоуэй, едва спасся на старой кобыле Мэг от гнавшейся за ним молодой красавицы ведьмы. В последний момент в руках у ведьмы Нэнни оказался не Тэм, а вырванный клок хвоста старой кобылы. На патетической цитате из поэмы великого шотландца бесплатно скачанный аудиогид завершил обзор истории клипера. Строителями судна были шотландцы. Этим все и объяснялось. Обновленная белая фигура полураздетой ведьмы Нэн, держащей в руке конский хвост, как и прежде, украшала нос британского клипера.

Кок – профессия, связанная с едой и постоянными пробами во время готовки. По сути, питание кока непрерывное. Но Ларс был специфическим коком. Поджарый, спортивного вида, он старался за пределами камбуза не переедать, питался редко и только здоровой пищей. Но даже для него девятичасовой перерыв в еде – с семи утра он ничего не ел – был достаточным, чтобы проголодаться. Впечатления дня и двигательная активность усилили чувство голода. Поэтому весьма кстати после экскурсии оказался забронированный послеобеденный чай, ранее рассматриваемый им скорее как дань шведскому любопытству и английскому ритуалу.

Йоханссон спустился в музейное пространство под медным корпусом «Катти Сарк», где уже были накрыты забронированные столики с перекусом и чаем. На столике Ларса церемониально возвышался трехъярусный геридон, на нижнем ярусе которого расположились небольшие английские сэндвичи с огурцом, лососем и ветчиной, на среднем – знаменитые булочки-сконы, для потребления которых были принесены джем и дижонские сливки, а на верхнем – пирожные птифуры. Дымящийся черный чай дарджилинг, выращиваемый у подножия Гималаев, и полный молочник дополнили это пиршество, которого Ларс, признаться, не ожидал. Изобилием английского перекуса можно было не только наесться, но и пресытиться.

У Ларса вновь проснулись часы, высветилось новое сообщение, которое также после прочтения исчезло. За соседними столиками сидела то ли вьетнамская, то ли монгольская шумная компания в национальных и спортивных костюмах, громкая, но дружелюбная. Все улыбались друг другу. А один из них, крепкий, небольшого роста, улыбался именно Ларсу:

– Сайн байна уу? Та англиар ярбдаг уу?^[187]

Флегматичный северный характер не предполагает малообъяснимых любезностей с неизвестными людьми. Еще менее доставляло гетеросексуальному моряку из Швеции улыбаться непонятному азиату. Йоханссон недовольно отвернулся от монгола и обратился к ближайшему официанту:

– Vad vill han ha av mig?^[188], – а потом опомнился и перешел на английский: – Я не понимаю.

Официант-индус учтиво улыбнулся и пожал плечами:

– Сэр, мне уточнить у восточного гостя?

– Нет, спасибо. Принесите лимон, пожалуйста.

– Вы предпочитаете пить чай с лимоном, по-русски? – подняв брови, поинтересовался официант.

– Я пью чай по-флотски, обогащенный витамином С, флавоноидами-антиоксидантами и фитонцидами, повышающими иммунитет, – отрезал швед. – Добираю на суше, чего не хватает в море.

Официант с достоинством удалился, а Ларс подумал, что в Лондоне даже индус становится британским снобом и что он, Ларс, чем-то оскорбил чопорный церемониальный этикет местных аборигенов. Но это его беспокоило меньше, чем продолжавшиеся дружелюбные улыбки монгола.

Для обычного кока швед был весьма образованным и начитанным человеком. Но не настолько, чтобы знать русскую литературу. А вот если бы ему довелось родиться в России, то он бы знал, что русский фантаст Иван Ефремов написал популярную в Советском Союзе повесть «Катти Сарк», предсказав музейную судьбу рассекающего морские просторы легкого и быстроходного парусного клипера, на котором ныне находился Ларс. Но увы. Не всякому шведу выпадает счастье быть русским.

Завершив вкушение послеобеденного чая, Ларс поспешил в музейный магазин, где приобрел кружку с портретами британских королей и королев, бинокль с логотипом Королевской обсерватории Гринвич, чайный набор с логотипом клипера и бутылку виски Cutty Sark. Даже бывалый морской волк иногда хочет чувствовать себя простым туристом.

Глава 70

Конголезский шахтопроходчик

Шахтопроходчик Люка Ламберт, работающий на медно-кобальтовом руднике, принадлежащем в разных долях китайскому консорциуму и конголезской ресурсодобывающей компании, прилетел в Лондон из Киншасы, столицы Демократической Республики Конго.

Ламберт был потомком бельгийцев, которые трудились в Англо-бельгийской каучуковой компании (позже переименованной в «Абир Конго»), печально известной своей бесчеловечной эксплуатацией местного населения и карательными экспедициями в отношении племен, разгневанных непосильными налогами и безнаказанным бесчинством надсмотрщиков. Как бы там ни было, работа в компании давала хороший заработок на рубеже XIX–XX веков, кроме того, предки Ламберта владели небольшим числом акций компании, приносивших хороший доход. Но в начале ХХ века потоки каучука иссякли, и компания сдала позиции. А тут еще в 1909 году скончался бельгийский король Леопольд II, горячий сторонник идей колониализма и главный создатель (при содействии Бисмарка и коалиции европейских государств) формально независимого Свободного государства Конго, а по сути – зависимой от бельгийской короны и концессий территории. Масштаб нещадной эксплуатации со стороны каучуковых компаний, подобных «Абир Конго», и бельгийской администрации был таков, что за период бельгийского протектората численность местного населения сократилась почти вдвое. Понятно, что для африканских племен сотрудники каучуковых компаний и связанные с бельгийским королем чиновники навсегда остались «проклятыми колонизаторами».

Зато дед Люки служил в Министерстве общественных работ у прогрессивного конголезского политика Альберта Дельво (позже сменившего имя на Мафута Кизола), отец которого был бельгийцем, а мать – африканкой из народа яка. Однако в свободном от колонизаторов Конго белым бельгийцам, потомкам прежней колониальной власти, трудно было сохранить за собой престижный социальный статус. Страна то боролась с неоколониализмом за собственную идентичность, то – в период режима Мобуту – держала курс на «аутентичность», то становилась территорией кровавой Второй конголезской войны, в которой сгинуло более пяти миллионов человек. Поэтому праправнук бельгийских переселенцев Люка Ламберт, охотник и сорвиголова, не строил государственную карьеру, не пошел в бизнес, а освоил рабочую специальность взрывника и устроился на шахту. Работа хотя и опасная, но сдельная. К тому же оставляющая много свободного времени для любимой охоты в компании друзей-африканцев.

Двенадцать лет работы, прекрасная профессиональная репутация, жена – знойная конголезка с традиционным обожанием мужа и незамысловатой философией «люби или умри». Что еще нужно? И тут трагедия – взрыв на шахте. Не по вине Ламберта. Контузия, поврежденная рука, несколько лет операций и тяжелого восстановления. Страховка была хорошая, но она не помогла вернуться на работу.

Нужны были современный качественный бионический протез, позволявший вернуться в профессию, и поездка за границу в клинику. Выбор пал на Великобританию. Оказалось дешевле, чем в Германии, Израиле и Франции. Еще дешевле и качественней нейропротезы пятого поколения с новыми оптродами предлагали китайские и российские компании, но страховая фирма была британской и отказывалась оплачивать лечение и протезирование в этих странах. Ламберт несколько раз пожалел, что не взял страховку в компании из страны БРИКС.

Люка скачал программу-переводчик на иксфон, которая позволяла в режиме реального времени переводить ему английскую речь на французский и воспроизводить через динамик его французскую речь по-английски, приобрел дешевый билет на авиасейле, обнял свою африканскую зазнобу и отправился в путь.

Глава 71

Агент 32 в Лондоне

В кабинет Клайва без вызова зашел помощник по резидентуре Райли Клиффорд. По указанию главы разведки Райли мог его беспокоить в любое время в случае выхода на связь важных британских резидентов или агентов, список которых умещался на одной странице и регулярно правился Клайвом. На немой вопрос шефа помощник с легким поклоном, выдававшим в нем благородное происхождение, произнес:

– Сэр, агент тридцать два в Лондоне.

Клайв одобрительно кивнул.

Клиффорд продолжил доклад, понятный только трем сотрудникам MI-6, двое из которых присутствовали в кабинете:

– Группа агента тридцать два прибыла в полном составе. Товар получен. Закончили складскую программу, ждут клиента.

– Готовность?

– Полная.

– Вопросы?

– Нет.

– Хорошо. Подтвердите агенту, что оперативный контакт прежний.

Клайв попросил секретаря подать любимый кофе по-турецки и с довольной улыбкой откинулся на спинку анатомического кресла. Все шло по плану. Нестор с командой прибыл в Лондон, получил необходимый инвентарь для операции, осмотрел маршрут следования американского президента и вышел на позицию для организации покушения. Агент сообщил о полной готовности к операции. Теперь нужно было заманить русских в расставленные для них силки.

* * *

Прежде чем выйти из черной телефонной будки в ретродизайне Джайлса Скотта^[189], Джеймс Матовски расплавил зажигалкой чип магнитной карты компании New World Payphones. Уничтожение улик – часть работы агента. Журналист невозмутимо вышел из будки на многоязычную и сильно запущенную площадь Пикадилли, равнодушно осмотрел показавшийся ему языческим рудиментом облезлый фонтан Шефтсбери с богом Антеросом и направился на некогда бутиковую Риджентс-стрит. Карточка с уничтоженным чипом незаметно для окружающих нырнула в ливневую канализацию Лондона.

Глава 72

Таинственная поклонница гезов из Риджентс-парк

Преисполненный, но не пресыщенный разнообразными впечатлениями, первый день Йоханссона продолжился вечерним визитом в один из самых известных и популярных королевских парков Лондона – Риджентс-парк. Надо ли говорить, что Ларс был здесь впервые и, конечно, как несостоявшийся ландшафтный дизайнер полагал именно здесь достичь наивысшей точки эстетического удовлетворения от красоты английских парков. Здесь размещались старейший в мире научный Лондонский зоопарк, Королевская академия музыки, миниатюрный и изысканный парк Сент-Джеймс и многое другое, созданное архитектурным гением Джона Нэша и его последователей. Однако в этот раз надеждам Ларса не суждено было в полной мере сбыться. Парк был по-прежнему величественно красив, но увядающей красотой крепкого еще восьмидесятилетнего старика. Обветшавшие здания, заросшие аллеи, мусор на обочинах тропинок, обилие палаток мигрантов и обнищавшего городского сословия, в недавний банковский кризис потерявшего собственное жилье, оставляло общее ощущение неухоженности заброшенного дома для престарелых. Не катастрофа, но тихое умирание. Закат британской цивилизации. Накрапывавший мерзкий дождик, разогнавший случайных визитеров, прошел, но небо оставалось задумчивым.

Йоханссон дошел по мокрой тропинке до Уинфилд-хауса, роскошной лондонской резиденции посла США в Великобритании. За пышными деревьями, невысоким забором и коваными воротами невозможно было разглядеть ни громадный сад в двенадцать акров – самый большой сад в Лондоне после Букингемского, – ни само здание резиденции. Но видно было, что, в отличие от Риджентс-парка, это хозяйство в лучшем состоянии – и с точки зрения ухода за ним, и с точки зрения охраны. Йоханссон помнил эту резиденцию по давнему политическому триллеру «Дипломатка» на «Нетфликсе». Сюжетная линия первых сезонов о террористическом акте на британском линкоре, организованном британским премьер-министром и вице-президентом США с целью предотвращения выхода Шотландии из состава Великобритании, показалась ему банальной. А вот роскошные интерьеры Форин-офиса и Уинфилд-хауса впечатлили.

Ларс посмотрел на часы и решил поторопиться с обходом неосмотренных еще достопримечательностей парка. Дошел до Сент-Джонс Лодж – одного из старых зданий, спроектированных Джоном Нэшем. Некогда оно принадлежало королевской семье Брунея, а теперь казалось необитаемым.

Напротив фонтана, окруженного ветвистыми деревьями, Ларс вытащил из музейного пакета рекламный проспект музея «Катти Сарк» и постелил его, прежде чем сесть на мокрую скамейку. Только сейчас он понял, как умаялся за день. Он оказался, пожалуй, в самом ухоженном и чистом месте парка. Странно, что достаточно пустынном.

В созерцании фонтана и миниатюрного дворца Йоханссон был не одинок. Хотя швед был увлечен эстетикой старой архитектуры, проигнорировать чарующую женскую красоту он не мог. На соседней скамейке сидела привлекательная молодая леди в элегантном спортивном костюме и прозрачном дождевике поверх него. Электровелосипед со шлемом и перчатками, лежащими в корзинке, подобно верному английскому слуге, галантно застыл возле хозяйки в ожидании дальнейших указаний.

Прелестная леди и правда была обворожительна. Непослушные пряди волнистых каштановых волос ласково трепал легкий лондонский ветерок. Ларс невольно засмотрелся на это природное явление. Греческий профиль незнакомки, освещаемый предзакатным солнцем, показался Йоханссону знакомым. Возможно, по альбомам, посвященным древнеримскому искусству. Или они встречались в прошлой жизни. А может, это была велосипедистка из Гринвичского пешеходного туннеля? Бог весть. Тонкие музыкальные пальцы медленно перелистнули страницу английского перевода «Легенды об Уленшпигеле». «Странный выбор», – подумал Ларс, но вслух произнес:

– Прекрасный выбор.

Молодая женщина отвлеклась от чтения и с ироническим любопытством посмотрела на навязавшегося собеседника:

– В жизни так не хватает романтики.

Хотелось продолжения разговора, и Ларс не стал отказывать себе в этом целомудренном желании:

– Понимаю. Восстание гезов против испанских колониалистов, любовь, инквизиция – этого ведь так сегодня не хватает молодой красивой европейской женщине.

– К чему этот сарказм? Почем вам знать, чего не хватает молодой женщине? Вы же не гез и не мятежный Тиль.

– Зато я, как и Ламма Гудзак, корабельный кок. Хотя и не достиг совершенства его простодушия.

Погода внезапно вновь испортилась. Альбион вернулся в привычное для него туманное состояние. Заморосил противный мелкий лондонский дождик. И не вполне себе дождь, но настроение сразу портится, а на открытом пространстве становится неуютно. Постоянные обитатели парка надели полиэтиленовые плащи, кто-то нацепил пакет на голову, а кто-то просто залез в палатку. Редкие туристы в лондонских сумерках, чувствующие себя в парке небезопасно, скорым шагом шли на выход под разномастными зонтами.

Ларс обратился к даме:

– Не знаю вашего имени. Но, может быть, мы могли бы продолжить начатую литературную дискуссию в более комфортной обстановке за чашкой чая?

– Думаю, вы слишком торопите события, – улыбнулась женщина очаровательной улыбкой, надела шлем и села на велосипед. – Прощайте. – И укатила в бело-серую туманную взвесь, окутавшую Риджентс-парк.

Часы Ларса вновь приветливо маякнули о пришедшем сообщении.

Глава 73

Drang nach Westen!

За круглым столом в тусклом свете низко висящего китайского светильника ужинали четверо – трое мужчин и одна женщина. В воздухе повис плотный аромат борща, чеснока, сала и грядущей «перемоги». В этом подвальном помещении, являвшемся одной из многочисленных, но нигде не значившихся конспиративных квартир MI-6 пригорода Лондона, собралась группа Нестора.

– Несторе, а хто робив схему закладки? Стрьомна якась^[191].

– Обґрунтуй^[192].

– Проста. Без фантазіï. На «відчепись»^[193].

– Пропозиціï?^[194]

– Пропоную схему трохи докрутити. До помилкових закладок додати два снаряди спрямованої дії. Один – термобар, спалить головну машину, другий – бронебiйний – по дублеру. Рознесуть вщент будь-яку бронемашину. Працюємо другим номером, але із гарантією. Як то кажуть, Die zweite Nummer, aber nicht auf der Tapferkeit!^[195] Друга за номером, але не за доблiстю!^[196]

– Клієнт хоче акуратно. Але завдання знищити об'єкт ніхто не вiдмiняв^[197].

– Нестор, буде голосно та весело. На куражі. Як раніше – з крiвцею та кiшками^[198]. Gott mit Uns^[199].

– Добре. Маленький Голокост цьому Содому не завадить. Не люблю я це мудацьке місто^[200].

– Творимо iсторiю. Украïна починає Drang nach Westen!^[201]

Глава 74

Агент Пепел и русский Интернационал

Тем же поздним вечером, когда в одном из беднейших окраинных районов Лондона свет горит только в казино, притонах и ночлежках, дверь заброшенного фабричного склада со скрипом отворилась и вязкую тьму пронзил расходящийся луч телефонного фонарика.

Йоханссон аккуратно переступил через порог, стараясь максимально осторожно и тихо ступать, но не получилось. Каждый шаг отдавался гулким эхом скрипа деревянного настила ветхого металлического ангара.

Почему-то швед был в очках.

– Я вас вижу! – успел сказать он и тут же был ослеплен ярким светом.

В течение пятнадцати минут свет вспыхивал трижды. Наконец за овальным столом оказалось пять человек: Ларс Йоханссон, Люка Ламберт, Марк Фишман, Отгонбаяр Ганбаатарийн и молодая женщина из Риджентс-парка.

– Агент Пепел, – по-русски представил даму Ларс Йоханссон, он же Кирилл Ратников.

– Можно просто Ева, – кивнула мужскому большинству Домбровская.

– Невестой не была, а замуж вышла, – брякнул Фома.

– Что? – нахмурившись, спросила Ева. – О ком речь?

– Ева, извините Фому. Он часто разговаривает у нас загадками. Мы-то привыкли, а вам, видимо, это еще предстоит.

– А чего извиняться-то? Это загадка про Еву, жену Адамову. Просто отреагировал на библейское имя, – пожал плечами Фома.

– Вот видите, – развел руками Ратников, – даже познавательно.

Чтобы не признаваться, что ее застали врасплох, Ева сочла за лучшее продолжить знакомство:

– Теперь я знаю, что, помимо литературно одаренного Кирилла, есть еще говорящий загадками Фома. Предлагаю продолжить вечер знакомств с прибывшими талантами из России. Кто следующий?

Геймер и Бадма с возможной галантностью представились Еве, которая резюмировала:

– Очевидно, что у нас тут новый русский Интернационал.

– Ага, – как всегда, без тени эмоций заметил Фома. – Русский строится отряд – хохол, москвич, еврей, бурят.

Среди всех знакомых Ратникова украинец Фома (в миру – Федор Олегович Макаренко, отец которого был родом из Днепропетровска) действительно был самым прошаренным знатоком загадок, используемых им в обиходной речи, порой уместно, но чаще невпопад. Поскольку большинство загадок представляли собой архаичные выражения с использованием устаревших и давно не употребляемых современным человеком слов, то и воспринимались они скорее как загадочные народные пословицы и поговорки, смысл которых был туманен, как слюдяное оконце в прошлое. Собственно, никто и не искал ответа на то, что на слух не опознавалось загадкой. И только близко знавшие Фому иногда интересовались, что же скрывается за той или иной народной метафорой.

Ратников однажды выудил из Фомы историю этой странной привычки товарища говорить загадками. Как-то во время летнего визита Фомы к девяностопятилетней прабабке по материнской линии в древнее, почти уже вымершее село Вологодской области попалась ему на чердаке дореволюционная книга с загадками русского народа аж 1901 года издания. И погрузился Фома в эту книгу. И так она его увлекла, что всю за день и прочитал. А потом еще дважды, но уже со словарем Даля. Слишком много попадалось давно вышедших из обихода архаизмов и историзмов.

И давай мучить родных и знакомых загадками этими. А что такое: «Стоит горница безугольница»? Не знаешь? Копна! Согласен, откуда тебе с университетским образованием о таком узнать. А угадай, о чем это: «Промеж двух морей по мясным горам гнутый мостик лежит»? Опять облом? Ведра и коромысло! Ну конечно, кто ж сейчас ведрами воду носит, ежели водопровод имеется. А может, эта народная мудрость близка окажется: «Чего хочешь – того не купишь, чего не надо – того не продашь»? Эх. Неблизка мудрость народная горожанину, а ведь это про молодость и старость!

«А чего у Бога нет»? Все есть, говоришь? Это у миллиардера все есть, а у Бога неправды нет! Неправды! Нечуткий ты человек. «А какой живой твари в Ноевом ковчеге не было»? Рыбы! Видимо, Библии не читал. «Что слаще и что горче»? Слово человеческое! Доброуста послушаешь, будто меда отведаешь, а злослов такую желчь источает, что лучше бы немым родился. Вот скажи, чья смерть лучше? Ничья? Видно, что гуманист. А народ считает, что праведника! Потому что еще один заступник за нас, грешных, на небесах появится. А что производит и добро, и зло? Язык! Верно. Уже прогресс. А еще? Ладно, не хмурь ум. Еще и добро, и зло производят деньги.

Раз стала у тебя проклевываться интуиция, загадаю напоследок простенькую загадку:

Так и есть – человек!

– Вот мне интересно, на какой строчке отгадал? – тормошил Фома. – Когда про «два смотрела» услышал или про «одно кивало»? Да не обижайся. Ни на что я не намекаю. У, какой обидчивый муниципальный депутат у нас пошел...

Редко наши современники отгадывают житейскую мудрость древних иносказаний. Да и не только древних. Не понимают образного мира русского человека, жившего каких-нибудь сто тридцать лет назад. Канул в небытие громадный пласт сельской и природной жизни, обихода и уклада прежнего русского человека. Для того же Фомы загадки поначалу были задорным развлечением. Но по мере того как укоренялся в его самосознании отечественный фольклор, стал Фома Макаренко проникаться особым чувством ответственности за случайно приобретенные знания, пока не оформилось это чувство в благородную миссию по спасению и возвращению к жизни утраченной, исчезнувшей части «живаго великорусскаго языка», его образных сравнений, необычных рифм и сочного простонародного юмора.

И следует признать, что многие вслед за Макаренко цитировать загадки стали, а иные даже интересоваться фольклором своего народа. Сам же Фома озаботился не только сохранением нематериального культурного наследия русского народа, но и спасением материального наследия своей прабабки. Сруб-пятистенок, где жили предки по отцовской линии, был примерно восстановлен, поставлен на каменный подклет, надстроен вторым этажом с балкончиком и украшен нарядными резными наличниками с самобытным местным узором. Деревня-то стояла на благодатнейшем месте. По преданию, отсюда родом был один из особо чтимых вологодских святых. И природа здесь была под стать истории – богатая, духовита смешанным лесом, обильна речной рыбой и диким зверем, расплодившимся за тридцать пять лет отсутствия здесь многолюдья.

Увлеченные рассказами Фомы, потянулись за ним на Русский Север и его друзья. Поставили крепкие деревенские дома, начали восстановление местного храма. Спас Фома деревню и от окончательного исчезновения из актуальной топонимики Вологодчины, и от черных археологов, паразитной саранчой поедающих наследие брошенных сел и деревень. Вот такой был Фома человек. Крепко на ногах стоял и в других основательность уважал. Вроде простец, а не прост.

С легендой Фомы для лондонской операции было сложно. Во-первых, он был военным инвалидом, без левой кисти. Во-вторых, проведя много лет в африканских командировках, Фома не только стал франкофоном, но и укоренился в презрительном отношении к англичанам, отчего плохое знание английского языка почитал за доблесть. В Лондоне скверное знание английского языка крепко сложенным, с виду военным инвалидом могло создать ненужные риски для операции. Поэтому Геймер – именно он! – придумал Фоме прекрасную легенду. Пришлось Фоме месяц ходить с устройством синхронного перевода и имитировать франкоговорящего контуженного шахтера из Конго. Получалось весьма правдоподобно, поскольку Фома и сам во время одной из операций был контужен, легкие последствия чего сохранились в виде шума в ушах и медленной речи с редким небольшим заиканием.

– Безопасность здания – норм? – поинтересовался Геймер, переходя к деловой части встречи.

Ева открыла планшет и показала двенадцать автономно работающих инфракрасных камер с датчиками движения и звука, четыре квадрокоптера, контролирующих периметр здания, и шесть спящих боевых дронов, расположившихся в радиусе ста метров от него.

– Нас тут не забэкапили на камеры? – осторожно уточнил Геймер.

– В этом районе не только ночное освещение отсутствует, но и системы слежения. Здесь рулит криминал. Наркотрафик, контрабанда, проституция и оружие. Даже Скотленд-Ярд появляется в этом районе только для того, чтобы обстряпать собственные темные делишки.

– Удобно.

– А то.

– Я тут и дронов мониторингового контроля не заметил.

Ева понимающе улыбнулась:

– Они первыми пали жертвой местных банд.

– Ну ок. Я пока потестю британский буржунет.

– Добро. Перейдем к планированию операции. Оборудование и инструменты? – поинтересовался у Евы Кирилл.

– Все необходимое, включая вашу спецтехнику, доставили.

– Отлично. Что по схеме передвижения?

Ева положила на стол микрочип со схемой передвижения, графиком встреч Маска в Лондоне, а также примерной схемой обеспечения защиты президента.

Геймер в несколько кликов прогнал схему через автономную систему ALTSec (как и нейросеть ALTAI, в «Аквариуме» ее называли «Алтай»), и та сгенерировала впечатляющую объемную визуализацию возможных вариантов движения президентского кортежа по Лондону с техническими параметрами систем безопасности и защиты объекта.

– Вчера, за трое суток до официального визита Маска, в Лондоне приземлились два военно-транспортных самолета ВВС США Boeing C–17 Globemaster IV. Они доставили передовую группу Секретной службы США, а также машины президентского кортежа, – начала свой комментарий Ева. – Схема формирования кортежа вполне традиционная.

– Вижу. Впереди – пилотная машина, «чистильщик» и группировка из разведывательного дрона, дрона Судного дня и двух ударных беспилотников. За ними – ведущий колонны: бойцы спецслужбы, как обычно, на внедорожнике Chevrolet Suburban. Далее привычная тройка модернизированных бронированных «кадиллаков» по прозвищу «зверь», на одном из которых повезут Маска. А это что за бестия?

– Угадал. Именно бестия. «Киберзверь». Тройка бронированных, удлиненных и абсолютно идентичных Cyberbeast President LI, оперативно собранных на заводе Tesla. Автомобиль оснащен активной интеллектуальной системой мониторинга и прогнозирования ситуации по периметру движения на базе системы DEL, адаптивной бронезащитой, активной системой подавления дронов, двумя пушками, а также – по настоянию Службы безопасности – не электрическими, а тремя гибридными двигателями. Это первые официальные смотрины, поэтому старые «звери» их подстраховывают.

– Маск может перемещаться в любой из шести машин?

– Верно.

– Кстати, а почему President LI?^[203] Это цифра или маркетинговый заход на китайский рынок?

– В президентском аккаунте собственной соцсети его коммент под фотографией нового авто был таков: «Машина Маска. Пятидесятого и пятьдесят первого президента США».

– Понятно. Хайп – путь к коммерческому успеху. Дальше – личка?

– Да. «Хавбек» – личная охрана на внедорожнике с открытыми стеклами. Дальше глушилка – «Сторожевая башня» – для подавления вражеских беспилотников, внешних электронных сигналов, включая дистанционное управление взрывными устройствами и контроль за возможным лазерным наведением. Там же сотрудник управления группировкой собственных беспилотников. В случае уничтожения этой машины беспилотники переходят на автопилот и управляются нейросетью DEL.

– Продуманно. Дальше, вижу, все по традиционной схеме – фургоны с персональной охраной, врачом, «ядерным чемоданчиком», спецназом Секретной службы и контрснайперами.

– Так. Плюс фургон противодействия бактериологической и химической атаке, пресс-служба и машина президентской связи «Кукушка». За ними – пара беспилотников прикрытия хвоста колонны. Дальше – полиция.

– Мы уверены, что Маск будет перемещаться по городу в кортеже?

– По Лондону президент будет перемещаться и машинами, и вертолетом. Когда и на чем, будет решать Секретная служба в последний момент. Наготове также две пары идентичных вертолетов VH–60H White Hawks и VH–3D Sea Kings под президентский борт Marine One. Вертолеты оборудованы противоракетной защитой, защищенным бронированным корпусом и уже доставлены пришедшим своим ходом и ставшим на рейд кораблем ВМС США. В случае воздушного передвижения персонал, сотрудники Службы безопасности и морские пехотинцы сопровождают Marine One на тилтронах MV–22 Ospreys и CH–46.

– Тилтронах? – уточнил Бадма.

– Тилтрон по-нашему – конвертоплан с поворотным ротором. Так понятней?

– Нет. Но спасибо. Бадма увидел – уже понял.

– Террористы могут обладать инсайдом от Секретной службы? – поинтересовался Геймер.

– Не могут. Но обладают. Иначе зачем здесь вы? – обезоруживающе улыбнулась Ева.

– Соглашусь. Значит, закладываемся на вариативность сценария, – ответно улыбнулся Ратников.

– Сложно объять необъятное и предсказать непредсказуемое.

– У нас есть «Алтай» всеугадай, – вклинился Фома.

– Нам ведь не нужно устранять все уязвимости, – пояснил Ратников. – Сократим их число до контролируемого. И именно там будем ждать террористов.

– Спрогнозировать и оптимизировать уязвимости – вообще без проблем. Но если их ЭсЭс, ЦРУ и террористы окажутся как три в одном, мы огребем сценарий покушения на Трампа в Батлере. Как тут фича^[204] «Алтая» поможет, если контрснайперы будут вэйтить^[205], пока условный Томас Крукс не отработает по объекту?

– Геймер, мы ведь и раньше закладывались на наихудший сценарий. Что изменилось? Службу безопасности я изначально не рассматривал как источник защиты объекта. Скорее как малопрогнозируемую помеху нашей спасательной операции.

– В общем, исходной информации, мальчики, вам достаточно, – подвела итог Ева.

– Ну, биг ньюс и инсайда от агента Пепел мы не узнали, – потроллил Еву Геймер. – Поэтому работаем по заранее утвержденному плану.

– Где вы научились такому примитивному газлайтингу?^[206] – невозмутимо поинтересовалась Ева.

– Да я не то имел в виду, – начал оправдываться Геймер.

– Лежит колода среди болота, не гниет, не сохнет^[207]. То ты имел в виду, мелкий манипулятор, – подключился Фома.

– Почему мелкий? Не умаляйте размер его эго. Это обесценивает мизогиниста, – улыбнулась обворожительной улыбкой Ева.

Кирилл, Фома, Бадма расхохотались, а за ними и покрасневший Геймер.

Когда все успокоились, Бадма тихо спросил Фому:

– А кто такая мизогиниста? – вызвав очередной приступ всеобщего хохота.

– Кстати, Бадма, – вспомнил Кирилл, утирая выступившую слезу. – А чего ты так откровенно лыбился на «Катти Сарк»? Чуть нас не спалил.

– Бадма не сдержался. Бадма рад был тебя видеть. Вот хорошо ведь. Добрался живой, здоровый!

– А сейчас-то чего улыбаешься? – спросил Геймер, довольный тем, что не он теперь объект всеобщего внимания.

– Так ведь добрались до места все. Живые все, здоровые. Тоже хорошо ведь! Абрек не доехал только. Жалко очень.

– Прибудет позже, – отреагировал Ратников.

– Бадма, вы очаровательны, – улыбнулась Ева.

– Особо наш Бадма очарователен в работе. Сухой Мартын далеко плюет^[208].

– Ага, – весело подтвердил широко улыбавшийся Бадма. – Не беги от снайпера – умрешь вспотевшим.

Глава 75

Daseinskampf и субъектность

Все служебные вопросы были обсуждены. Нестор, попивая из баночки эль, расслабился. Делать было нечего, и разговор пошел за жизнь и Украину. Философский. Почему-то с периодическим переходом на русскую речь.

– Тут читав деякі історичні книжки. Наче очі вiдкрились. Німці казали, що програли Першу Світову через комуністiв, жидiв та пацифістiв. Поки німецькі солдати воювали, ці виродки злили країну. Фюрер називав це Dolchstoßlegende – теорією удару в спину. Все як у Незалежній. Один на один. Поки ми боролися, Банкова і весь цей жидівський кагал, ці untermenschen нас продали з тельбухами. Коли я чув, що ми «воюємо до останнього українця», то вважав це за агітку русявих пропагандонів. Але, б... дь, вони мали рацію!^[209]

– А ти, Павло, менше читай. Тобі шкодить^[210].

– Одному тобі, можна, Несторе, чи що? Може, я хочу зрозуміти. Розібратися. Ми ж їх відкинули від Києва. «Північний потік» пiдiрвали. Майже до Курська дійшли. Брудну бомбу зробили. Нам же скрiзь про контрнаступ та перемогу говорили. Що не так пішло?^[211]

– А не так пішло, коли ми з москалями мірялися. Коли здуру вирішили, що повернемо Крим та порвемо донецьких із луганськими, як тузик грєлку. Сили не рівні. Треба було хитріше зробити. Погодитись з Мінським протоколом. Ухвалити закони, провести вибори у колорадів. Русня з сєпарами розслабилися б, а ми б мирно увійшли до Донецька і Луганська^[212].

– А далі?^[213]

– А далі за півроку як з Одесою^[214].

– Але ж Захід за нас був?^[215]

– Не сміши, Павло. Заходу глибоко пох і на тебе, і на Україну. Їм потрібний буфер, зона відчуження. Щоб росіятина до них одного разу в гості не заявилася і не забрала їх Баден-Баден, Париж та Гельсінгфорс. А європеєць він не украïнець. Він швидко здасться. І здасть^[216].

– А чого ми тоді тут? Навіщо ти нас підтягнув? За бабки вписався?^[217]

– Ні, Павло. Тому що це не їх, а наша Daseinskampf. Боротьба наше існування. Я теж розумну книжку прочитав. Є в ній таке слово суб'єктність. Це коли у тебе своя воля і ти робиш історію. А є об'єктність, коли ти раб чужої волі та історія тебе має. Ось я не хочу другого варіанта. Я суб'єктність хочу^[218].

– Так я ж не проти. Ми по-любому з тобою^[219].

– І бабки, до речі, нам добрi заплатять. Крипту і готівку ніхто не скасовував. Не бачу тут волонтерів чи комуняк, щоб задарма працювати^[220].

Глава 76

Планы заговорщиков перед вылетом в Лондон

Делегация Маска готовилась к вылету в Лондон. В состав делегации вошли госсекретарь, министр национальной безопасности, пресс-секретарь, помощники президента по безопасности и экономике, ряд министров Белого дома, а также высокопоставленные члены Палаты представителей и сенаторы, включая Макинтайра.

По сложившейся американской практике для обеспечения безопасности и преемственности власти в случае событий, аналогичных убийству Кеннеди или 11 сентября, вице-президент на период зарубежного визита главы государства оставался в стране. Не полетел с Маском в Лондон и глава Пентагона в связи с необходимостью подготовки позиционных материалов и военного досье к переговорам. Он должен был присоединиться к делегации уже в России. В европейском турне он был не нужен. Саммит НАТО, который планировался изначально под визит Маска в Европу, был перенесен на неопределенный срок: президент счел проведение саммита до Ялтинской конференции преждевременным. В действительности нахождение Кенингема в Вашингтоне диктовалось задачами переворота – он должен был обеспечить контроль за передачей власти вице-президенту и обеспечением ядерного удара по России.

Из заговорщиков в Лондон отправились только Дэвид Чертофф и Тед Макинтайр. Операция «Ангелы апокалипсиса» планировалась как стремительный ответ на убийство Маска с нанесением ядерных ударов с территории стран НАТО, в том числе Великобритании. Чтобы не превратиться в ядерную пыль, когда русские ответно нанесут удар возмездия, заговорщики сразу после убийства Маска намеревались срочно покинуть Туманный Альбион на ракете президента или, как экстраординарный вариант, на заранее приготовленном сверхзвуковом пассажирском самолете Boom Overture. На самолете, конечно, лететь до Вашингтона пришлось бы дольше – около трех часов, но это лучше, чем обреченно ждать своей неминуемой участи в Лондоне. К тому же Кенингем обеспечил вылет коллег из самого близкого к центру и самого престижного аэропорта Лондона, любимого королевскими особами, – Royal Air Force Northolt (RAF), авиабазы Королевских ВВС. Хотя аэропорт Хитроу с прекрасным терминалом для коммерческих рейсов находится всего в шести милях от RAF, решено было воспользоваться услугами британских военных. Они обеспечивали скорость отправки борта, безопасность и скрытность от журналистских глаз. И хотя существует версия, что журналисты тоже люди, политики этого предубеждения не разделяют. Журналисты, как известно, отвечают политикам взаимностью.

Глава 77

На горе горынской стоит дуб сарацынский

Полночь второго дня пребывания в Лондоне не обещала скорого отхода ко сну. Вся русская команда только вернулась с рекогносцировки и оперативных заданий, полученных после предварительного обсчета ALTSec всех возможных маршрутов движения. Докладывал Геймер на объемной цифровой модели Лондона.

– На поливариантной прогнозной модели движения кортежа отмечены возможные маршруты, наиболее вероятные точки ведения снайперского огня, зоны взрывного поражения, линии атаки беспилотниками. Вплоть до террористического акта с массовыми жертвами.

– Дедушка Сидор

Гнет бабушку сидя;

Сидя-то негоже,

Дай-ка я лежа, – проворчал Фома.

– К чему это ты? – неодобрительно поинтересовался Геймер, ожидая очередного подвоха от товарища.

– Ко сну. Давай без теории, третьи сутки не спим.

– Ускоряюсь, – покорно отреагировал Геймер. – Работали по своим позициям. Приконнектился к системе городских, корпоративных и мобильных веб-камер, закодил их на «Алтай». Бадма и Фома прошлись по маршрутам, установили в слепых зонах мини-камеры наблюдения, датчики движения, а где нужно – высокочувствительные датчики-анализаторы на радиоактив и ВВ^[221]. Эти камеры и датчики светятся зелеными и красными точками.

Фома вздохнул. Безумно хотелось спать.

Геймер ускорился:

– Вся сеть видеонаблюдения и сигналов с датчиков замкнута на нашу автономную нейросеть. Круглосуточная слежка, анализ, прогноз.

– Результаты есть? – поинтересовался Кирилл.

Геймер явно ожидал этого вопроса и воодушевленно продолжил:

– Они таки есть. Предположительно трое мужчин и одна женщина...

– Почему предположительно мужчин? – спросил простодушный Бадма.

– Потому что у англичан не пол, а гендер. Вдруг перед нами транс или еще какой-нибудь лесбиян. А мы его мужчиной назовем. Обидим особь, – огрызнулся Геймер, недовольный, что его опять прервали.

– Такой умный, а нервный. Бадма больше молчит.

– Странное поведение трех предположительно мужчин и одной женщины замечено вчера по возможному маршруту кортежа. Четверка была разбита по парам. Двое мужчин – один с рюкзаком, второй с сумкой для гольфа – на дистанции примерно двести метров прошли часть маршрута вдоль Фицджонс-авеню от пересечения с Натли Террас до Королевской центральной школы сценической речи и драмы. Там они свернули на Адамсон-роуд и через тридцать метров в районе фермерского рынка сели в ожидавшую их на стоянке машину. Вторая пара – мужчина и женщина с детской коляской – вышли из минивэна на крытой автомобильной стоянке Регенси Кар Парк и двигались вдоль Авеню-роуд до пересечения с Принс-Элберт-роуд. Там они сели на двести семьдесят четвертый автобус.

На виртуальном экране появились маршруты движения, сканы с камер и 3D-образы подозреваемых террористов.

– У всех, несмотря на пасмурную погоду, бейсболки с длинными козырьками, темные очки. Использовали дефрактор и силиконовые маски. Однако по походке смогли всех идентифицировать.

– Сколько раз и где останавливались?

– Первая пара – дважды. – Геймер на виртуальном экране увеличил места остановок. – Заходили по одному. Проводили в этих зданиях по пять – семь минут. Вторая пара также дважды. Но останавливались в первом случае на три минуты, во втором провели на точке двенадцать. Вероятно, там удобная позиция для снайпера. Шестиэтажное недостроенное заброшенное здание.

Фома оживился:

– В первом месте обнаружил закладку. СВУ дистанционного типа. Не мощное. Явно для отвлечения внимания. Во втором месте также СВУ, но мощное. У нас в гостях господин ТЭН^[222]. На третьей точке – мощное устройство нашего производства с дистанционным управлением.

– Хотят оставить «русский след», – произнесла Ева вслух то, о чем подумали все.

– О том же подумал. И это точно под кортеж. Ударная, бронебойная, направленного действия.

– Мощность?

– Примерно двенадцать килограммов в тротиловом эквиваленте.

– Пробьет любую «бестию».

– Датчики движения трогать не стал, а мощное СВУ и мину обезвредил. Заодно установил мини-камеру наблюдения. Дроном-лидаром просканировали канализацию и все колодцы по пути следования маршрута, обнаружили мины с бисоксадиазолом, который в полтора раза мощнее тротила. Мины в двух точках, по координатам совпадающих со второй и четвертой закладками. Робот-сапер обезвредил. Ощущение, что на американского президента открыт сезон охоты. Маска не охраняют от слова «вообще».

– Заложены они явно не той группой, что мы отследили, – подхватил Геймер, – поскольку находятся там не меньше двух недель. И это значит, что либо группа не одна...

– Либо в планировании ликвидации объекта участвуют спецслужбы, – продолжил Ратников. – И это мы знали заранее.

– Ага.

– Что это? – осторожно и негромко поинтересовалась Ева у сидевшего по соседству Геймера.

– Смерть, – невозмутимо за Геймера ответил Фома и продолжил доклад: – Четвертая точка чистая. Стоит такая Варвара выше амбара^[223]. В этой башне, согласен с Геймом, скорее всего, будет позиция стрелка.

– Бадма, что скажешь? – спросил Кирилл.

– Бадма скажет, что место для лежки хорошее. Работать можно. Обзор – все видно. Напротив буду. Здесь. – Бадма указал на высотное здание через Авеню-роуд.

– Че-то гринго своих снайперов в этих башнях не размещают. На кого работает их Секретная служба?

– На заговорщиков, – ответил Кирилл на уместный вопрос Фомы. – Правда, пока не знаем на каких.

– По всем признакам это ловушка, командир.

– Работаем без паники. Задачи двухсотиться нет.

Через час обсуждения тонкостей спецоперации и вариантов отхода бойцы разошлись спать. Бадме нужно было еще затемно выдвигаться на позицию, а Геймеру чутко дремать, контролируя ситуацию через ALTSec.

Кирилл зашел в комнату, приспособленную под кухню, чтобы налить себе кофе. На адреналине спать не хотелось, и Ратников решил загодя приготовить всем завтрак. Поварское ремесло с методичной работой ножа успокаивало, позволяло снять психологическое напряжение и еще раз спокойно поразмышлять об операции. Убедившись, что холодильник забит необходимыми продуктами, принялся за готовку салата и супа на завтра.

– Воину не спится? – внезапно со спины раздался голос Евы, зашедшей на кухню и аккуратно притворившей дверь, чтобы не мешать спать другим.

Кирилл обернулся:

– Дома отоспимся. – И продолжил готовку салата.

– Мне нравится ваша команда. Харизматичные олдскульные профи. Даже Геймер с зашкаливающим эго весьма мил.

– Харизма делу не помеха. А мои бойскауты, согласен, по нынешним меркам – пенсионеры. Но это осознанный выбор. Опыт и чуйка здесь важней энергии молодости.

– Пенсия в голове, а не в паспорте. Не похожа ваша банда на дом престарелых.

– На задании – как с женщиной. Главное, бдительность не потерять.

– Да уж, будьте добры, не теряйте. Нестор не простит.

– Вопрос так не стоит. Это я не прощу Нестору.

– Что-то личное?

– И личное тоже. Он – убийца моего отца. Но прежде всего он – нацистский преступник, который должен быть уничтожен.

– Сочувствую. Личный мотив мщенью не помеха. Я знаю, о чем говорю. – Ева помолчала, но все-таки задала интересующий ее вопрос: – Давно это произошло?

– В двадцать втором. – Кирилл смахнул ножом с разделочной доски нарезанные овощи в миску, отложил нож, вытер полотенцем мокрые руки и повернулся к Еве. – Отец накрыл Нестора с боевиками в американской биолаборатории под Харьковом, но тому удалось скрыться. А затем отец с бойцами сам попал в засаду Нестора. Самое невыносимое, что я мог их всех спасти. Но не успел. И этот фарш обратно не провернешь.

– Он часто вам снится?

Кирилл задумчиво подошел к кофемашине, нажал на клавишу с черным кофе. Дождался, когда стаканчик наполнится обжигающим ароматным напитком, хлебнул и продолжил:

– Отец? Почти каждый день. И не только во сне. Иногда мне кажется, что я вижу его в толпе, на улице, в магазине. Бывает, что теряю контроль. Это, признаюсь, жутковато. Врачи говорят – ПТСР, а я думаю, это чувство вины.

– Как оригинально устроен мир. Он постоянно ищет равновесия. Для восстановления вселенской гармонии он собирает находящихся в дисгармонии с собой. Для восстановления справедливости избирает потерявших веру в нее. Для спасения американца выбирает русского. Для сохранения и продолжения жизни призывает тех, у кого вместо души – пепел.

– Может быть, кофе? – предложил Кирилл.

– Может быть, на «ты»? – встречно предложила Ева.

– Не откажусь, – согласился Кирилл. – Так кофе?

– Почему нет?

– Вопросом на вопрос?

– Можно вывезти одессита из Одессы, но Одессу из одессита – никогда.

– Менее всего в Лондоне я ожидал увидеть одесситку.

– Это стало разочарованием?

– Напротив. Сильным впечатлением. Хотел спросить, а почему такой псевдоним – Пепел?

Глава 78

Одесское счастье Альдонсы из Эль-Тобосо

Первомай зашел в Одессу почти летним теплом ясного солнечного дня. С отметкой двадцать два на градуснике. Одесситы собирались на демонстрацию.

Юная и озорная, как ранняя весна, первокурсница Одесского государственного университета – изящная красавица с гордым профилем и вьющимися каштановыми волосами – выпорхнула из подъезда старого дома в Шампанском переулке, резво осмотрелась по сторонам и, никем из знакомых не замеченная, припустила по Французскому бульвару. Пронеслась, не останавливаясь, мимо пустой остановки – трамвай недавно ушел, – мимо родного филфака бегом до Одесской киностудии, где успела вскочить в обогнавший ее «пятый» трамвай. Мимо стадиона «Динамо», театра музкомедии, по Пантелеймоновской. Там выпрыгнула из трамвая и вновь влетела, но уже на двенадцатый маршрут. Всякий, кто видел ее, оборачивался, улыбался, радостно щурился, а то и по-белому завидовал той конечной цели, к которой спешила, бежала, опаздывала прекрасная дочь многонациональной Одессы. Но не только естественная красота, которой обильно наделили ее природа, родители и кровь разных народов, не только по-летнему легкомысленная одежда – ярко-красная льняная мужская рубашка с закатанными рукавами и широкая черная юбка – привлекали внимание и взоры одесситов. Умное тонкое античное лицо с открытым ироничным взглядом уже было вызовом мужскому самолюбию. Которое восставало, но смирялось и уступало дерзости молодости и скрытой взрывной энергии достойной уроженки Одессы-мамы.

Девушка соскочила с трамвайной подножки у переулка Маяковского и припустила сначала по переулку, потом вниз по Военному спуску, лихо взлетела по каменной лесенке на Сабанеев мост, выдохнула и перешла на быстрый, уважительный шаг возле желтого здания Первой музыкальной школы для одаренных детей имени Петра Соломоновича Столярского, из открытых окон которой раздавались скорбные стенания скрипки, терзаемой рукой очередного одаренного создания.

Ой-вэй, что это была за школа! Отсюда «вышли» великие Давид Ойстрах, Буся Гольдштейн, Натан Мильштейн, Лиза Гилельс (она же сестра Эмиля Гилельса и жена скрипача Леонида Когана, которому посвящали свои бессмертные произведения Хачатурян, Вайнберг, Хренников и даже Шостакович). Да что вам говорить за эту школу. Приезжайте в Одессу и спросите. И вам скажут, что если вы одессит и у вас есть дети и эти дети хоть немного имеют слуха, то им путь в школу Столярского.

Но вот пройдена школа, юная прелестница вновь переходит с быстрого шага на бег и через минуту влетает на залитую солнцем величавую Екатерининскую площадь к памятнику основателям Одессы, воссозданному меньше семи лет назад, но уже ставшему традиционным местом встреч влюбленных парочек. И действительно, помимо величавой императрицы, у ног которой застыли четыре сподвижника, стоял темноволосый, среднего роста, стройный молодой человек с плакатом и российским флагом.

– Привет, мой хитроумный идальго! – воскликнула девушка и целомудренно поцеловала в щеку юношу.

– Приветствую и тебя, моя госпожа, несравненная Альдонса из Эль-Тобосо!^[224] – поклонился молодой человек и поцеловал тонкую кисть прелестной особы.

– Извини, что задержалась! Едва с мамой уговорили бабушку не идти на демонстрацию после инфаркта! В нашем женском царстве был гвалт, едва не завершившийся квартирной революцией!

– Без жертв?

– Илюш, жертва – я. Придется завтра везти наш женсовет на дачу! Так что завтра без меня! Бежим?

– Без вариантов. От театра колонна уже минут пятнадцать как должна была уйти.

Счастливая пара сорвалась с места на звуки духового оркестра, игравшего марш «Первомай» Цфасмана. Промчавшись по Ланжероновской улице, мимо отстроенного в стиле венского барокко грандиозного Театра оперы и балета, упомянутого «нашим всем» в романе «Евгений Онегин», парочка свернула на Ришельевскую, чтобы через семь минут догнать в районе улицы Бунина хвост неспешно, но торжественно шедшей первомайской демонстрации.

Настроение у демонстрантов было приподнятым и солидарным. В голове колонны смешанный духовой оркестр с двумя саксофонистами – «пасхалочка» американским военным оркестрам – заиграл песню Колмановского «Я люблю тебя, жизнь». А что не так? Жизнь этот жизнерадостный город действительно любил. Страстно, безоглядно, исторически. Весна и Первомай объединили все возрасты и взгляды патриотов русского портового города. Казалось, что полноводный людской поток, захлестнувший Ришельевскую улицу, был движим парусами плакатов, транспарантов и знамен – так их было много.

Вот колонна Союза анархистов Украины с черными знаменами и плакатами: «Здесь мы построим новый мир! Одесса-мама – анархия!», «Чиновник – обслуга, а не хозяин», «Украину спасет махновщина» (с брутальным портретом батьки Махно), «Федерализм и вольные советы». Среди анархистов много молодежи и людей средних лет. Одеты неожиданно пестро, и только некоторые в черном.

А вот движется колонна Одесской областной партийной организации с советскими знаменами, скандирующая: «Ленин, партия, комсомол!», «Пока мы едины, мы непобедимы!», «Фашизм не пройдет!» В основном пенсионеры, люди пожилые, жизнь прожившие и протестующие против ревизии советской истории, а также засилья западенщины, добравшейся даже до Одессы.

Профсоюзы, озабоченные восьмикратным ростом цен, начавшимися массовыми увольнениями сотрудников МВД и олигархической вседозволенностью, размахивают профсоюзными стягами, скандируя: «Референдум! Референдум!», «Милиция с народом!», «Гурвиц^[225] придет – бардак наведет!»

Крепкие, подтянутые молодые ребята идут с флагами «Народной дружины» и «Молодежного единства». Их лозунги: «Донбасс, мы с тобой!», «Юго-Восток! Юго-Восток!» Все они уже опытные бойцы Антимайдана. Илья и его спутница подходят и здороваются. Илья здесь свой.

Большая организованная колонна двигалась со знаменами, на которых поверх красной звезды, вписанной в желтый круг, значилось революционное название партии «Боротьба». Это – левые марксисты, выступавшие против олигархов, капитализма и Майдана. Длинный красный транспарант «Хунта будет разбита, победа будет за нами!» не оставлял сомнений в идейной направленности партийной программы. Радикальные для Незалежной лозунги колонны были под стать названию партии: «Донбасс, мы с тобой!», «Беркуту – слава!», «Хунту вон!», «Майдан не пройдет!»

Вот молодая одесситка несет портрет Каддафи с траурной ленточкой и резюме: «Он верил Америке». А вот какой-то идейный парень лихо машет портретом Фиделя Кастро с надписью: «Можете осуждать меня, история меня оправдает». Но гораздо больше, чем партийных или идейных, на демонстрацию пришло людей, влекомых внутренней солидарностью с великим прошлым некогда могучей единой страны. Крым дал надежду, что распад Союза не является необратимым, а кровавый Майдан, напротив, явил такую звериную сущность неонацизма, такую вопиющую несправедливость, что это пробудило гражданскую активность даже у тех, чья хата раньше была с краю. С юго-восточного края Украины.

Одесситы пришли семьями, с детьми, несшими цветные шары и алые флажки. Все вышедшие в этот день на первомайскую демонстрацию, кроме агентов службы безопасности и провокаторов, были сознательными антимайдановцами. А потому главным символом в рядах демонстрантов стало Знамя Победы. Его несли ветераны и пенсионеры, члены профсоюзов и молодежь. Общая история Победы над фашизмом объединяла людей разных взглядов и возрастов. Много было и советских флагов. Чуть меньше – российских и флагов Российской империи. Но чего не было в этот день в руках одесситов, так это жовто-блакитного прапора.

На тротуарах расположились полицейские, ничему не мешающие и мирно взирающие на демонстрантов. Некоторые приветливо махали родным в колоннах. Были, впрочем, и праздные наблюдатели. У входа в недавно открывшийся ювелирный магазин стоял и отстраненно смотрел на происходящее стильно одетый рослый господин. Вероятно, хозяин торгового заведения.

Девушка улыбнулась мысли о вечной актуальности пушкинского гения и пропела:

Сказано было намеренно громко, с расчетом, что бизнесмен услышит и оценит тонкую иронию. Хозяин ювелирной лавки оценил, смачно сплюнул: «Жидовка русявая», развернулся и скрылся за бронированной дверью.

– Фу, как не кошерно, – отреагировала прелестница, помахав ему вслед плакатом «Нет фашизму, нет капитализму».

Илья рванул было разобраться с хамом, но девушка его остановила:

– Мой верный идальго! Мне ваше благородство доставляет, но не нужно крови. Сегодня праздник!

– Бандеровская скотина! – завелся Илья. – Понаехали свидомые. Ладно, я его запомнил.

– Бой с ветряными мельницами оставьте на потом.

По стечению обстоятельств этот эмоциональный диалог состоялся, когда головная колонна сравнялась с Главной синагогой. В Одессе, как в анекдоте про еврея на необитаемом острове, построившего две синагоги, чтобы в одну ходить, а в другую – ни ногой, тоже было несколько синагог с претензией на верховенство. Одна – главная, руководимая главным раввином Одессы и Одесской области. Туда ходили литваки. Другая – центральная, куда литваки не ходили, а собирались хасиды. Там начальствовал хасидский главный раввин Одессы и юга Украины. Одесса – щедрая душа, всем места достаточно. И иудеям, и эллинам, и партийным, и беспартийным, и агностикам, и мусульманам.

Когда проходили мимо мечети на пересечении с Большой Арнаутской, оркестр грянул «Марш авиаторов». Впереди уже виднелся белоснежный Пантелеймоновский собор.

Илья, перекрикивая скандирующую толпу, указал спутнице в сторону Привокзальной площади:

– Видел киевского сотника с парой евромайдановцев! Двинулись в начало колонны. Мчим туда! Скоро на Куликово заходим, нужно наших подстраховать.

Они побежали. Последние полтора месяца в Одессе было неспокойно. Постоянные стычки антимайдановцев с евромайдановцами. Выросло число приезжих из западных регионов Украины, да и просто крепких неместных парней. Нужно было сохранять бдительность.

Молодая пара обогнала людей, скандирующих: «Одесса – смелее, гони Бандеру в шею!», и поравнялась с головой колонны. Духовой оркестр грянул «Катюшу». Впереди оркестра шли ветераны Великой Отечественной с гвоздиками, один из них – крепкий сухопарый старик – гордо нес знамя Союза советских офицеров. Рядом пытались идти в ногу с ветеранами афганцы, военные пенсионеры, моряки с развевающимся Военно-морским флагом СССР^[226].

Перед входом на Куликово поле, запруженное людьми, колонны остановились и начали вдохновенно скандировать: «Ро-сси-я! Ро-сси-я! Ро-сси-я!», другая часть демонстрации подхватила: «Россия, Крым, Донбасс! Одесса-мать за вас!» Всем в тот момент казалось, что еще немного – и русская Одесса повторит судьбу русского Крыма. Нас услышат в Москве, нас поддержат!

Демонстрация подошла к Дому профсоюзов, у входа в который на импровизированной сцене начался митинг и принятие очередной резолюции о референдуме. Город хотел федерализации. Но лучше – судьбы Крыма, мирно – и внезапно для Киева и Вашингтона – вернувшегося в родную гавань Москвы. Спутница Ильи в сопровождении своего верного идальго и его боевых друзей из Антимайдана дошла до палаток, где круглосуточно дежурили молодые ребята. Наблюдая за броуновским движением на площади, а в особенности за активностью нагнанных агентов и мрачноватых титушек, снимавших демонстрацию на телефоны, но не смевших провоцировать пророссийское большинство, озорная дочь Одессы не без сарказма прокомментировала:

Потом был романтический вечер в палаточном городке на Куликовом поле. У большого костра собрались антимайдановцы – молодые и средних лет. Песни под гитару, задушевные разговоры под треск березовых поленьев, уха из даров Черного моря. Вадим, близкий товарищ Ильи по Антимайдану, хотя и старше его на двадцать три года, читал свои простые, но искренние и попадающие в нерв одесской души стихи – гражданские, лирические, духовные. Его уважали, он являлся автором стихов «Марша Куликова поля» и одним из лидеров одесского противостояния, как он сам формулировал, «галицийскому» нацизму и узурпации власти в Киеве прозападными «майдаунами». Цельный, умный, добродушный, с несколькими образованиями, Вадим был душой и совестью компании. И при этом оставался неисправимым идеалистом. Трогательности его и без того донкихотскому образу борца за справедливость и единство Русского мира добавлял драматический уход от него супруги, категорически не поддержавшей религиозных исканий и гражданской позиции мужа.

А затем свои лирические и иронические стихи читала харизматичная спутница Ильи, очаровавшая артистизмом, изящностью речи и тонкостью ума всю мужскую аудиторию. Про очарованность молодостью и красотой излишне даже говорить.

Поздним вечером Илья вызвался проводить свою несравненную Альдонсу до дома. Дама сердца великодушно разрешила. И хотя на такси от Куликова поля до Шампанского переулка ехать минут семь, а пешим ходом добираться около получаса, влюбленные, потерявшие счет времени, гуляли больше четырех часов. Поначалу – в парке Шевченко, бывшем Александровском, одном из любимейших мест одесситов. Здесь, неспешно гуляя по темным парковым аллеям, читали они попеременно стихи Пушкина и Бальмонта, Нарбута и Туманского, Пастернака и Ахматовой, Бенедиктова и Маяковского – поэтов, с сердечным чувством, а кто и с иронией писавших о Южной Пальмире.

Потом спорили о политике, но больше соглашались. Молодость прекрасна энтузиазмом. В ней жизнь полнокровно дышит чистыми устремлениями, романтическими идеалами, рыцарской бескорыстностью, страстным желанием служения, отсутствием страха не успеть или с чем-то не справиться. Молодость безбашенна, безоглядна, бескомпромиссна. Молодость иррациональна. Молодость наивно самонадеянна. Ведь впереди длинная и, несомненно, счастливая жизнь. Разве может быть иначе? Мы любуемся молодыми, завидуем им, но не можем отказать своему небезупречному опыту дать назидательный совет: не нужно витать в облаках, жизнь вас пообломает, молодость быстро проходит, оставьте свой юношеский максимализм!.. Напрасно. Да, молодость нерациональна, но ведь это и прекрасно! Часто говорят – проза жизни, подчеркивая нескладный, нерифмованный, тернистый характер жизненного пути человека. Но если жизнь – это грубая проза, то молодость – это лирическая поэзия. Дадим молодым надышаться, напитаться, насладиться рифмой жизни, гармонией чувств, метафоричностью мироздания, целомудрием взаимоотношений, созерцанием бездонного звездного неба, величавого и размеренного дыхания моря.

Влюбленные стояли, держась за руки, на Аллее славы у подножия гранитного памятника Неизвестному матросу и смотрели на гипнотическое пламя Вечного огня. В их сердцах зрело чувство несправедливости окружающего мира и неизбежности борьбы с обесценившим человеческую жизнь режимом. Они испытывали страстное желание быть вместе в этой священной борьбе. И любить. Друг друга, ближних, светлую рассветную даль. За обелиском живым серебром в слабом пепельном свете луны^[227] искрилось глубокое сонное море, мерно омывающее пенной волной берега Одессы. Символом корабельной надежды, преодоления водной стихии и победы над ней возвышался над морем белый Воронцовский маяк. Одесский залив уже спал. Карантинная гавань замерла до утра. Двое влюбленных стояли перед морем, чувствуя на губах соленый морской ветер, а на глазах – слезы близкого счастья. Только они, море и небеса – высокие и бездонные.

Но пепельная луна, с высоты своего положения равнодушно взиравшая на дольний мир, видела иную картину. Грешную землю. Позади онемевших счастливцев, не ведающих, что миг счастья способен обернуться скорбью многих лет, пролегала в глубь парка длинная Аллея воинской славы. Желтоватый фонарный свет падал на плиты с именами погибших воинов и названиями городов-героев. «Ничего не ново подо мной, – рассуждало небесное светило, – и ничто не вечно. Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было. Не зря же столько веков подряд любимой рифмой слову „кровь“ становится „любовь“. Чего хочет человек, то и получает...»

А справа, в глубине парка, полыхал огнями стадион «Черноморец», на котором завтра одесская команда, занимавшая пятое место в чемпионате, встречалась в домашнем матче с идущим на третьем месте харьковским «Металлистом». Ожидалось, что на матч соберется много ультрас двух клубов, поддержавших Евромайдан. Напротив стадиона историческим реликтом высилась Александровская колонна, посвященная визиту в 1875 году императора Александра II в Одессу. В этом городе все так парадоксально сосуществует.

Влюбленные шагнули вниз по уходящей вправо, в сторону парка Паустовского, асфальтовой дорожке, направляясь к берегу моря. Вода еще была холодной, градусов шестнадцать, но не для жаждущей жизни страстной молодости. Они то забегали в море по щиколотку, то выбегали на песок, выводили на нем таинственные письмена и фигуры. И говорили, философствовали и волновали друг друга спорами о будущем города, страны, собственном будущем. Первокурсница филфака увлеченно рассказывала о влюбленной в Чехова Оленьке Васильевой, познакомившейся в свои шестнадцать лет с писателем в Ницце, а позже в напрасной сердечной надежде пригласившей его в Одессу под благовидным предлогом помощи литератору. Каким образом? А за счет продажи унаследованной ею усадьбы с вишневым садом. Так великому русскому драматургу явилась идея его последней ялтинской пьесы «Вишневый сад», а Оленька Васильева стала прототипом Ани Раневской. Илья излагал основы гештальт-терапии, перемежая размышления сатирическими зарисовками из собственного невеселого опыта работы медбратом в Одесской психиатрической больнице на Слободке. История карательной психиатрии Одессы сменилась дискуссией о маринистике, в чем сильнее оказался студент отделения психологии Одесского университета, а затем спорами о философии Хайдеггера, в которых викторию одержала студентка филфака, читавшая немецкую феноменологию в оригинале.

Увлеченные друг другом и разговорами, они незаметно для себя добрели до пляжа «Дельфин», откуда можно было запросто подняться к Шампанскому переулку. Но Илья с таинственным видом сообщил, что подготовил сюрприз, и предложил дойти за пару минут до заброшенной спасательной станции – бетонной четырехэтажной коробки на самом берегу моря. Сюрприз? Да вы романтик! Они перебрались через покосившийся забор, поднялись по скрипучим металлическим ступеням внешней эвакуационной лестницы и наконец оказались на крыше станции. Илья оставил спутницу у бортика, откуда открывался невероятный вид на ночное море и пляж, а сам отбежал к мачте, на которой висели остатки навигационного оборудования. Девушка закрыла глаза, раскрыла объятья дуновениям морского ветра и представила себя героиней Кейт Уинслет, плывущей на «Титанике»... Знала бы она, как порой жизнь бывает кинематографична...

Ярко вспыхнул свет – это загорелись заранее принесенные и настроенные Ильей гирлянды на мачте и вдоль крыши, которая теперь и правда стала походить на палубу корабля. Заиграла музыка – трогательный ноктюрн № 3 Ференца Листа, посвященный великим композитором своей киевской любви Каролине Петровне Витгенштейн. Любви прекрасной и трагической^[228]. У одесской прелестницы это было одно из любимейших произведений. Илья подошел к своей спутнице, встал на одно колено и протянул свежую, с крупным бутоном белую розу, до того стоявшую в медицинской колбочке с водой. Девушка взяла цветок из рук возлюбленного, с наслаждением вдохнула легкий аромат с нотками зеленого чая и фруктов и засмеялась:

– Илья, мой доблестный идальго! Вы доставили мне радость!

– О, благороднейшая принцесса и моя госпожа! Более чем что-либо возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота и доброе имя. В красоте ты не имеешь соперниц, и лишь у весьма немногих столь же доброе имя, как у тебя, несравненная Ева!^[229] Сделай мне счастье, будь моей избранницей и супругой! А я до самой своей смерти буду твоим верным и благородным рыцарем!

Илья открыл белую коробочку, в которой лежало изящное антикварное серебряное колечко с маленькой перламутровой камеей в образе благородного профиля девушки, весьма похожей на избранницу Ильи.

– Ах, милый идальго, встаньте! – повелела девушка, вьющиеся волосы которой освещались мертвенным светом луны, а лицо – теплым светом электрических ламп. – Вы убедили меня своей верностью, страстью и отвагой.

Названная Альдонсой великодушно протянула тонкую кисть, чтобы избранник мог надеть кольцо на безымянный палец. На смуглой коже девичьей руки белый перламутр засиял глубоким магическим светом.

Девушка улыбнулась, мягко привлекла Илью за шею к своим раскрытым губам и дерзко его поцеловала. Они стояли не в силах разомкнуть, разжать, расцепить объятие. Он ощущал ее вздымающуюся молодую грудь, она – бешеный ритм бьющегося сердца. Наконец она схватила его за руку и увлекла за собой:

– Побежали купаться! К камням, там дикий пляж, никто не увидит!

Они с грохотом скатились по ступеням вниз и выбежали на пляж, где их распаленные страстью и нежностью тела ждало седое, видевшее многих таких счастливцев море...

* * *

– На следующий день, утром второго мая, я, накануне получившая водительские права, повезла маму с бабушкой на дачу. Двум независимым, с лидерским характером женщинам хотелось прокатиться с ветерком на собственном комфортном авто, а не трястись два часа в душном автобусе. Дед, директор известного научного института, разбаловал наш женсовет благами цивилизации – квартира, дача, домашняя прислуга, служебная машина с персональным водителем. Но уже четыре года, как любимый дедушка покоился на Втором кладбище, а его дизельный «Мерседес» W210 девяносто восьмого года пылился в гараже. Я села за руль и вскоре с прискорбием осознала, что мама с бабушкой гораздо меньше соскучились по автомобилю, чем по бессловесному и бесправному персональному водителю. Они по полной оттянулись за четыре года безмолвия. Мне пришлось выслушать массу назиданий по поводу безответственного стиля вождения, неразумного превышения скорости, несвоевременности включения поворотников и характера нарушаемых мною, дерзкой девчонкой, правил дорожного движения. И это от людей, никогда не имевших водительских прав! Вконец затюканная моей грандмаман, я с отчаяния притопила так, что на даче мы были через час, хотя такси обычно доезжает за час двадцать. Солнечный и ясный дачный день ничего не предвещал, кроме усердной работы на грядках.

Мы уже разместились пообедать, когда позвонила мамина подруга Зоя, редкого сердца человек, с вопросом:

«Оля, ты видела?! Срочно включи телевизор!»

В тот момент мой мир с наивными представлениями о справедливости и гуманизме рухнул. По нескольким каналам в прямом эфире показывали горящий Дом профсоюзов. Это было санкционированное властью убийство, какое-то средневековое аутодафе, сожжение живых людей, ритуальное жертвоприношение. Ни милиции, ни пожарных, ни городских властей. Только банды садистов, мясников-правосеков, падальщиков, озверелых тварей, причем не только мужчин, но и майдановок, не стеснявшихся на камеры добивать палками, ломами и саперными лопатками упавших из горящего здания, истязать раненых. Было видно, что им все дозволено, что их спустили с поводков. Беспомощность и ярость – вот что я испытала в те часы перед экраном телевизора. Я бросилась звонить Илье, но его телефон был безответен. Тогда я рванула к машине, и мама не стала меня останавливать. Бабушка плакала.

Когда я приехала, сожженный и дымящийся Дом профсоюзов был оцеплен полицией, а Куликово поле показалось мне развороченными внутренностями трупа в анатомическом театре. Агрессивная толпа погромщиков и убийц рыскала в поисках новых жертв. Илью я не смогла найти, но дозвонилась до знакомого парня с Антимайдана, он сказал, что они идут освобождать из полиции арестованных друзей. Я подъехала туда и участвовала в штурме участка. Но Ильи там не было...

Часть души моего приветливого, солнечного, открытого всем гостям города навсегда сгорела в адском огне Дома профсоюзов. Навсегда исчезла Одесса как южная столица юмора. Языческий акт человеческого жертвоприношения обесчестил и надломил мой город. Накануне мы все чаяли чуда. Как в Крыму. Мы скандировали самый популярный лозунг тех дней: «Одесса – русский город!» Повторяли его как молитву, как последнее упование. Но чуда, подобного спасению трех иудейских отроков в пещи огненной в вавилонском пленении, не произошло. Наши отроки сгорели. А мы так и остались под игом вавилонским. Второго мая «азовцы» пытали и рубили ребят в подвалах и кабинетах Дома профсоюзов. Девчонок и женщин душили и забивали арматурой. Илью убивали страшно, а чтобы скрыть следы, облили голову бензином и подожгли. А он еще был жив. Там же погиб и Вадим, поэт, с которым я познакомилась накануне.

Это были жуткие, душные, смердящие трупными запахами и горелой человеческой плотью майские дни. Чем больше открывалось подробностей этой акции, тем очевидней становилось, что нас окружают провокаторы, продажные черные душонки, мелкие бесы, иуды. Честными оставались только простодушные, ничего не подозревающие одесситы. Они первыми и пострадали. Последовали аресты, политические убийства при полной безнаказанности убийц. Хотя убийц знал весь город.

Что потом? Опознание неопознаваемых, истерзанных, обугленных тел. Ильи, друзей, знакомых. Отчаяние. Дикое, звериное отчаяние. Выла. Два месяца выла в комнате, не выходя никуда. Если бы дали тогда пояс шахида, пошла бы и взорвала убийц. Вместе с собой. Да только их было слишком много. Каратели с Майдана, правосеки, осатаневшие от собственной безнаказанности титушки из «Металлиста» и «Черноморца», Аваков, Турчинов, Коломойский^[230], Парубий, местные одесские и приезжие нацики, боевики «Шторма» и «Днепра–1»^[231], агенты иностранных разведок, продажные милиционеры, губернатор, мелкие испуганные политики, мэр, ненасытные олигархи... Мерзкие свиные рыла... А плачущие, чистые сердцем, кроткие, милостивые, алчущие и жаждущие правды, изгнанные правды ради, миротворцы не утешились, не насытились, не были помилованы, а либо навсегда покинули город, либо стали жертвами всесожжения, закланы были, словно агнцы, и унаследовали землю... на одесских кладбищах. Возможно, они узрели Бога и стяжали Царствие Небесное, но здесь, на земле, их нарекли «сепарами» и «колорадами», а их родственников предатели обвинили в предательстве. И земля не содрогнулась, и не разверзлись хляби небесные, и не пролился с неба дождь огненный и серный, и не истребил этого Содома, и никто не окаменел.

И таких, как я – девчонок, матерей, вдов, – злых, отчаянных, готовых на все, было много. Потом нас начали таскать на допросы в СБУ. Какая же это была пляска на костях! Все низкое и худшее, что могло только проявиться в человеке, проявилось. Следователи-западенцы оскорбляли и избивали, следователи, присланные из новороссийских городов, прятали глаза в протоколы, чтобы не увидеть в наших глазах собственную совесть.

Какое же тогда наступило неистовое торжество зла! Стадо нацистских выродков с довольными, сытыми, тупыми мордами несколько дней спустя, в День Победы, исступленно срывали на Аллее славы георгиевские ленточки с груди ветеранов войны и старых, беззащитных одесситов с глумливыми воплями: «А хорошо мы шашлычок из колорадов пожарили? Не хочешь к ним, дедуля?»

Ева совсем задохнулась от ярости, воспоминаний, вернувшейся боли, и вся ее ненависть ушла в желваки острых скул:

– Моя душа превратилась в пепел. Как лицо моего Ильи. И как пепел сожженного инквизицией Клааса стучал в сердце его сына, Тиля, так пепел Ильи стучал в моем девичьем сердце.

– Поэтому...

– ...да, поэтому агент Пепел. Я жаждала справедливости и возмездия. За Илью, за убитое чистое чувство семнадцатилетней девчонки, так и не познавшей семейного счастья с любимым, за трупы друзей, за истерзанную, распятую, расчеловеченную родную Одессу-маму, чья седая голова отныне и навсегда покрыта черным траурным платком. За неродившегося ребенка Ильи, оставшегося в истории не яркой судьбой человека, а выкидышем первого триместра. После допроса с пристрастием в СБУ. Священник меня убеждал: «Мне отмщение, и Аз воздам», но я хотела воздать самостоятельно.

Ева посмотрела Кириллу прямо в глаза. Ее волосы мертвенным светом освещала луна, а лицо казалось таким родным и близким в теплом свете ламп. Лицо страдающего человека. Кирилл смотрел на Еву и не осознавал, что смотрит на нее неравнодушными глазами.

– А через полгода со мной связался Леонид, друг Ильи. Из России. И я продолжила дело Ильи. Без сомнений. Без альтернативы.

– Спустя двадцать лет не жалеешь?

– Ты серьезно?! Столько возмездий совершено. Столько убийц захлебнулось собственной черной кровью. Не перестаю благословлять день, когда Леня отыскал меня и вырвал из соплей и депрессии. Этот день вернул моей жизни осмысленность и цель.

– Бедная девочка.

– Девочка умерла второго мая.

– Война – не женское дело. Противоестественно быть на войне талантливому, тонко чувствующему поэту. Зачем тебе вся эта грязь?

– Поэзия всего лишь ремесло, которое не защитит беззащитного, не отомстит за униженного. Я только пишу стихи, а живу грубой прозой.

– Порой поэзия спасает лучше прозы.

– И кто же тот гений, чья поэзия спасает жизнь?

– Ты, – усмехнулся Кирилл.

– Это такой троллинг?

– Это такая жизненная история. Подаренный тобой томик стихов защитил вот это сердце от осколка... Если бы не твои стихи, я был бы мертв, а моя дочь осталась бы сиротой.

– Пожалуй, это высшая похвала поэту, что я слышала за свою жизнь. Мне приятно.

Ева с явно женским интересом рассматривала Кирилла. И это его смущало. Взаимная симпатия становилась слишком очевидной. Он сменил тему:

– А как появился Клайв?

Ева, кажется, поняла драматургический ход и непринужденно продолжила предложенную тему:

– О, это было забавно. На мой творческий вечер его привел Нестор, один из тех, кого я люто ненавидела, но вынуждена была терпеть в интересах дела. И санкцию на него Москва не давала. Может, и напрасно.

– Зато теперь зацепка имеется. Так что за фрукт этот Клайв?

– Клайв – тщеславный альфа-самец. Он сразу же попытался меня вербануть и отбить у Нестора. Я немного позабавилась, поломалась, но согласилась.

– Он знал про Илью?

– По крайней мере, тогда он об этом не говорил. После Майдана, когда киевская элитка определилась с будущим несчастной страны, британцы стали вербовать всех, кого не завербовали раньше. И правосеков, и «Просвиту», и провокаторов с Куликова поля, сдавших Антимайдан, и чиновников, и журналистов, и деятелей культуры. Вот я и стала двойным агентом.

– Каково это, служить двум господам?

– Служу я только России. А состояние такое, как будто ты в одном лице пациент, страдающий диссоциативным расстройством идентичности, и его лечащий врач-психиатр.

– Звучит жутковато. А что удерживает, чтобы не сойти с ума?

– Стучащий в сердце пепел. Мною движет и меня же удерживает возмездие.

– Ева, но ведь из пепла дома не построить. Ты никогда не думала о домашнем очаге? Когда жажда мщения будет удовлетворена.

– Мне претит статус одомашненной женщины. Очаг, стирка, плита – не для меня.

– Но ненависть ведь разрушительна. Она, как и пепел, ничего не способна породить.

– Зато пепел прекрасно удобряет почву и защищает растения от вредителей и сорняков. И мне будет спокойнее, когда Нестор и его мясники послужат биоте Земли в качестве перегноя.

– Понимаю. Я все думаю о возмездии. Символично получается. Спустя двадцать лет после майской трагедии в Одессе у тебя есть шанс отомстить за любимого человека и не допустить мировой катастрофы. Возможно, спасти миллионы людских судеб. А может, только чью-то зародившуюся любовь и чью-то зародившуюся детскую жизнь. Тоже немало.

– Так ты, оказывается, романтик! Спасать миллиардера Маска прибыл романтичный русский Джеймс Бонд?! Отличный поворот сюжетной линии. Мне он нравится. Я про поворот. А что до возмездия, то я несколько преувеличила эту мотивацию. Это не единственное, что движет мною. А вот что движет тобой, Кир?

Сердце Кирилла приятно и ностальгически защемило: Ева обратилась к нему, как это делали его мама и близкие люди. Так, как его называла Вера. После паузы Ратников ответил:

– Долг.

– Перед кем?

– Прозвучит пафосно, но перед страной. Движет еще любовь к семье. К маме, дочке. Жена умерла, пока я валялся в коме. Отца и ребят, попавших в засаду, спасти не успел. Чувство вины усиливает чувство долга. А долг побеждает любовь. Исчезает гармония простого человека. Остается только солдатский долг. Когда между любовью и долгом ты выбираешь долг.

– Мы похожи.

– Я подумал о том же.

– Твою дочь, если не ошибаюсь, зовут Катя?

– Феноменальная память.

– Как забыть, я впервые подписывала книгу взрослых иронических стихов для первоклассницы.

– Книга, что спасла мне жизнь, теперь у дочки. По назначению. Кстати, Катюшка взахлеб тебя цитирует.

– Не рановато?

– Подписывая, ты задавала тот же вопрос.

– Смотрю, у тебя тоже крепкая память. Скажи, каково это – пропустить одиннадцать лет жизни ребенка?

– Травматично. Для обоих. Никак не привыкну, что она уже взрослая. Убывал на задание, но не смог ей об этом сказать. Смалодушничал.

– Все образуется. В твоей семье типичная проблема отцов и детей.

– Откуда тебе знать?

– Из русской литературы. Или это неделикатный намек, что у меня нет детей?..

Внезапно дверь отворилась, и полоска света легла на общавшихся в полутьме людей. В дверном проеме появился заспанный Геймер:

– О господи! – проговорил не ожидавший кого-то увидеть Геймер. – Я только за водой.

Взяв бутылку, на выходе айтишник не удержался от язвительного комментария:

– Ребят, ну вы прямо как в плохом шпионском романе. Брутальный герой, девушка-агент, разговоры при свечах накануне операции...

– Шел бы ты спать... литературный критик, – невозмутимо, но с легким нажимом в интонации порекомендовал Кирилл.

– И дверку прикрой, чтоб уши не просквозило... Перед операцией, – добавила с обворожительной улыбкой Ева.

Геймер капитулировал, но, укрываясь электропледом, никем уже не слышимый, желчно завершил диалог собственным вердиктом:

– Чем больше узнаю женщин, тем сильнее ценю игры.

Глава 79

Двойной агент на исповеди

Недалеко от штаб-квартиры MI-6 в закрытом клубном помещении ресторана, традиционно использовавшегося для конспиративных встреч с агентами, Клайв пил утренний кофе по-турецки. Он расположился в комфортном кресле в стиле чиппендейл с ножками-кабриолями. Перед шефом британской разведки на столике лежала папка, переданная накануне встречи помощником по резидентуре. В ней находилось сообщение от агента 18, который теперь сидел напротив своего работодателя.

– Весьма любопытный состав группы русских коммандос. Но главное – кто их возглавляет! В одном лице зять главы ГРУ, кровник нашего Нестора и сын полковника Ратникова, – плотоядно улыбался Клайв, растягивая удовольствие от кофе и полученной информации. – Это просто мечта драматурга! Жизнь – лучший романист. Мы обязательно должны взять Ратникова-младшего живым.

– Верю в сноровку сотрудников британских спецслужб, – ответил агент.

– Не нужно дистанции, Ева. Это и твоя задача. Только ты знаешь Ратникова в лицо, для нас он остается призраком.

– Никогда не жаловалась на заниженную самооценку, но сейчас она пробила верхнюю границу шкалы. Мне платят как агенту разведки, а не как ликвидатору диверсантов. Слабо без помощи хрупкой поэтессы справиться с четверкой русских офицеров многотысячному штату MI-6, ЦРУ, Скотленд-Ярда и Секретной службы американского президента с бюджетами под сотню миллиардов долларов? Или все так испугались «русского призрака»?

– Уж не влюбилась ли ты в этого супермена?

– Уж не заняться ли каждому своим непосредственным делом?

– Вот как, – разочарованно и раздраженно отреагировал Клайв, поставив пустую кофейную чашку на столик. Он пристально смотрел в глаза Евы, и лидары его сузившихся зрачков сканировали причины бунта. Ева не отводила глаз. Клайв продолжил диалог самым неожиданным для агента образом, начав цитировать стихи в оригинале:

Ева по-прежнему смотрела прямо в глаза Клайву. Внешне лицо ее было спокойным и бесстрастным, только скулы обострились.

– Неужели ты думала, что я не знаю финальной строфы стишка вашего Пастернака? Или не в курсе убийства Нестором твоего Ильи? Или твоих пророссийских взглядов? Как можно недооценивать британский пытливый ум?

– А я своих взглядов в четырнадцатом году и не скрывала. И в пытливости британского ума, Саймон, никогда не сомневалась. К чему эта нервозность спустя столько лет счастливого «брака по расчету»?

– Ставки слишком высоки, чтобы ошибаться. С кем ты, Ева?

– Никакой ошибки, я по-прежнему здесь, с тобой.

– Не время для шуток. На кого ты работаешь?

– Я чувствую себя на исповеди.

– Так оно и есть. Только исходом доброй исповеди в храме является отпущение грехов, а у нас в разведке – сохранение жизни.

– Все, что я могла потерять, я потеряла еще в Одессе. Все, что приобрела благодаря контракту с тобой, терять не в моих интересах.

– Не ответ. На чьей ты стороне?

– Похоже, лапидарностью сегодня не обойтись, – вздохнула Ева. – Британской пытливости не помешала бы английская проницательность. Новое назначение сделало тебя невротиком, ты стал кусать старых друзей. Речь не про сэра Чарльза.

– Это – запретная тема.

– Изволь. По правде говоря, Саймон, ты прекрасно знаешь, что я всегда на стороне собственной выгоды. Если допустить, что твои подозрения справедливы и Ева Домбровская, допустим, работает на другую разведку, то Нестор стал бы первой жертвой ее мести. Его тело никогда бы не нашли, как и следов палача. Это было бы сделано с филигранной жестокостью и с известным тебе педантизмом. Но Ева Домбровская двойным агентом не является и работает исключительно на родную ей Службу, а Нестор жив, здоров и вновь в деле. Ты спросишь: а как же с идейными взглядами молодой одесской поэтессы? Отвечу. Свою идейность я давно обменяла на другие милые мне недостатки, которые тебе, проницательному английскому джентльмену, прекрасно известны. Себяцентричность, аполитичность и комфортозависимость. Мне выгодно быть с MI-6 уже как четырнадцать лет. Не вижу оснований что-либо менять.

– Ты не ответила о Ратникове.

– Ах да. О супергерое. Ратников мне понравился как романтик, поэт и страдающий комплексом вины русский офицер. Он напомнил мне милый образ Николая Гумилева. Только Кирилл, увы, графоман. Слава богу, что он это осознает. Но, поверь, поводов для ревности или подозрений я тебе не давала.

Кажется, Клайв услышал наконец все, что хотел:

– Такой ответ меня устраивает.

– Странно, если было бы иначе. Ты ведь и сам такой, Саймон.

– Какой такой?

– Как я, мой милый и проницательный шеф. Как я. Эгоцентричный, аполитичный и комфортозависимый.

– Хорошо. Забудь про этот профилактический разговор. В случае предательства, как ты знаешь, с приговоренным агентом не ведут бесед. Осталось два часа до прилета Маска. Тебе пора.

Глава 80

Охота на президента

Ракетный борт президента Маска Starship Space Force One через тридцать минут после старта из Вашингтона в полдень по Гринвичу приземлился на посадочной площадке космодрома близ аэропорта Станстед. В сам аэропорт заранее прибыл президентский самолет Air Force One. На нем Маск планировал отправиться в Москву.

От аэропорта до Уинфилд-хаус в Риджентс-парке – около двадцати минут вертолетом. Это если с облетом по пути лондонских достопримечательностей. Наземным путем в кортеже – около сорока миль и пятидесяти минут езды. До конца не было понятно, какой способ передвижения по Лондону выберет президент, изначально изъявлявший желание передвигаться в кортеже на «тесле» «Киберзверь».

Майкл Чертофф решил перестраховаться и тайно распорядился привезти в Англию двойника президента, который уже ожидал своего выхода в охраняемой комнате аэропорта. В целях безопасности после протокольных съемок прибытия Маска в Лондон прессу из аэропорта удалили, и момент отправления, как и средство доставки американского президента, в резиденцию Уинфилд-хаус никто доподлинно не зафиксировал. Журналисты, ожидавшие за оградой аэропорта, сначала дали в прямой эфир выезд кортежа из двадцати двух машин в сопровождении полицейского и мотоэскорта. А еще через двадцать минут канал BBC в прямом эфире продемонстрировал вылет из аэропорта Станстед президентского вертолета с бронированным корпусом Marine One, оборудованного противоракетной защитой. В целях безопасности точно такой же вертолет с аналогичной маркировкой следовал в паре. Сопровождали их три военных вертолета-тилтроторас с сотрудниками Белого дома, Секретной службы безопасности и морскими пехотинцами на борту, в окружении девяти тяжелых беспилотников и роя мелких дронов-камикадзе.

По странному стечению обстоятельств в соцсетях подозрительно синхронно возникли информационные вбросы, где одни «очевидцы» уверяли, что видели Маска садившимся в «Киберзверь», а другие – вылетавшим вместе с супругой вертолетом. Причем все эти спекуляции сопровождались высококачественными дипфейками с образом президента. Впрочем, поскольку «очевидцы» ранее неоднократно были замечены в контентной нечистоплотности, то и в этот раз им большой веры не было. То есть на всякий случай массмедиа репостили всех «инсайдеров».

В обеспечении безопасности американского президента участвовала армия полицейских, сотрудников спецслужб и крепких ребят в штатском. Почти пятнадцать тысяч человек. В воздухе обстановку контролировали патрульные дроны. Часть лондонских улиц на период визита высокого гостя была перекрыта, а некоторые туристически привлекательные учреждения закрыты для посещения. И хотя график визитов и маршрут американского президента были засекречены, журналисты и блогеры, исходя из объявленных ограничений, смогли настолько точно спрогнозировать программу визита, что Даунинг-стрит был вынужден отчасти признать это, одновременно дав негласное указание Скотленд-Ярду провести неофициальное расследование источника утечки информации.

Принятые меры безопасности и бюджет на их обеспечение оказались настолько беспрецедентны, что едва не вызвали в стране политический кризис. Лейбористы требовали отставки правительства, граждане негодовали по поводу транспортного коллапса. Это выразилось в массовых демонстрациях и митингах накануне прибытия американского президента в Лондон. Маску припомнили и его тандем с «сексистом и фашистом» Трампом, и «вмешательство в британские выборы», и многое другое.

По инсайдерской информации СМИ, стало известно, что почти сразу по прибытии в Уинфилд-хаус у президента Маска состоится ланч с американским послом в Лондоне и руководителями британских высокотехнологических компаний, а вечером он встретится с главой государства в Виндзорском замке. На следующий день планировалась встреча Маска с британским премьер-министром. Как и следовало ожидать, вдоль всего маршрута следования кортежа выстроилось громадное количество горожан, но еще больше – туристов с флажками США и Соединенного Королевства.

* * *

Бадма прибыл на позицию в торговый центр еще затемно. Геймер дистанционно отключил камеры наблюдения, сигнализацию и открыл цифровой замок служебного входа. Бадма вздохнул. Вспомнил про свою любимую, годами и континентами проверенную кастомную дальнобойную лобаевскую винтовку SVLK–14S, оставленную в Москве. Потому что хотя и самая дальнобойная и лучшая в мире, но русская. Нельзя в Лондоне следы оставлять. Нельзя так нельзя, покачал головой снайпер, дескать, толгой байбал, малгай олдохо^[233], и стал расчехлять американскую винтовку М2010 с новым прицелом от Leupold Mark. Удлиненный ствол и затвор были нулевыми, но винтовку Бадма успел пристрелять еще в Эдинбурге, куда ее доставил атташе по культуре монгольского посольства в Шотландии. Благо легенда Отгонбаяра Ганбаатарийна – второго тренера монгольской команды по играм горцев и помощника главного тренера сборной Монголии по практической стрельбе – позволяла свободно практиковаться на стрельбище.

Вообще-то Бадма ратовал за американскую дальнобойку Chey Tac M200 с говорящим названием Intervention, раз свою лобаевскую нельзя. Она и бьет кучно на два километра. Но решили, что Chey Tac весит больше двенадцати килограммов, а M2010 – всего пять с половиной, хотя и кучно бьет только на тысячу двести метров. На том и порешили.

Общались не по рации – ее моментально засекут, – а через криптокоммуникационную систему «Хамелеон», использующую для передачи данных «белый шум» и известную у бойцов как «болталка». Она преобразовывала голос стрелка в цифровое криптосообщение, которое на устройстве корректировщика через дешифратор вновь преобразовывалось в звук. Засечь устройство было трудно, а шифрование, передача и дешифровка происходили в миллисекунду, и потому задержки в голосовых коммуникациях практически не было.

Кортеж уже выехал на Фицджонс-авеню, когда в наушнике раздался голос Ратникова:

– Бадма, готовность три минуты.

– Принял.

Бадма во время боя никогда не говорил о себе в третьем лице, общался без акцента и был немногословен. Некоторые, впервые сталкивавшиеся со снайпером в боевой обстановке, начинали подозревать, что в жизни он имитирует бурятский акцент и речь о себе в третьем лице. Но потом опытным путем постигали, что Бадма в жизни и Бадма на охоте – два разных человека.

Следующая команда Ратникова последовала уже через минуту:

– Бадма! Контакт на три часа, дистанция двести пятьдесят, крыша. Работай по обстановке. Прием, – координировал Кирилл действия Бадмы после обнаружения «Алтаем» снайпера-террориста.

– Принял. Контролю.

– Движение в секторе. Первый будет на точке через минуту.

– Принял.

Едва головная машина колонны поравнялась с местом четвертой закладки, раздались два мощных направленных взрыва. Людей, мостовую, магазинные и офисные витрины – никого и ничего не пожалела, все разнесла слепая ударная сила тротилового эквивалента. Части тел, осколки оконного стекла, охваченные пламенем машины, жуткий вой сирен, едкий запах горящей резины и человеческой плоти, клубы дыма и рыжей пыли, судорожное и асинхронное кружение взбесившихся дронов, стоны раненых, беспорядочная стрельба беспомощной охраны по невидимым террористам – все смешалось на Авеню-роуд.

Основной удар пришелся по второй и четвертой машинам. Взрыв разворотил передовой Chevrolet Suburban со спецназовцами, разорвав его на две части и вывернув, словно алые рукавицы, наизнанку. Живых там не осталось. Опаленный, с вмятиной на боку, бронированный многослойным карбидом вольфрама Cyberbeast President LI устоял, но передвигаться не мог.

Бадма увидел, как на крыше высотного здания напротив из укрытия выдвинулся ствол снайперской винтовки, а за ним появился профиль стрелка. Видимо, Бадму тоже засекли.

Противник дернулся от резкого голоса Нестора в наушнике:

– Павло, справа на двести пятьдесят снайпер, последний этаж.

Павло, не отрываясь от прицела, резко повернулся в сторону бизнес-центра, пытаясь быстро определить источник угрозы. Но Бадма выстрелил первым. Раздался тихий хлопок, которого Павло не услышал. Звук выстрела долетел позже, чем пуля калибра 7,82–7,85 прошила прицел, правый глаз и вылетела из затылка боевика.

– Ратный, объект два-двести.

– Принял.

«Алтай» онлайн удалял записи с дронов.

А в это время в выпавшем наушнике мертвого Павло хрустел голос Нестора:

– Павло, объект слева на триста пятьдесят. Огонь на поражение! Огонь на поражение! Прием!

На «Вие» вдруг лихорадочно заработал счетчик сожженных устройств – это дроны обнаруживали Бадму и «слепли».

Тут же раздалась команда Кирилла:

– Бадма, снимайся.

– Принял. Отхожу.

Бадма отложил винтовку и тут увидел Фому, который схлестнулся с каким-то громилой в переулке Аллитсен-роуд...

А в это время на Авеню-роуд творился кромешный ад. Месиво из людей и машин – частью живое, частью обездвиженное – существовало в состоянии первобытного хаоса. Две огненные борозды небытия, распахавшие улицу и кортеж поперек, словно разделили историю на порядок до взрыва и хаос после. По-прежнему кружили дроны и надсадно выли сирены, но теперь этот рев был похож на вой вдов и матерей. Президентская охрана еще пребывала в растерянности и панике, но постепенно начала собираться вокруг опаленного «Киберзверя», где, по всей вероятности, все-таки находился Маск.

С момента взрыва прошло не более двух минут, как вдруг из нескольких машин и длинного фургона кортежа стали выскакивать роботы. Они не поддавались панике – они подчинялись алгоритму. Сотня андроидов сгруппировалась вокруг президентской машины, выстроив из себя подобие саркофага над обездвиженным «Киберзверем», одновременно образовав коридор к другой машине, остававшейся на ходу.

Внезапно в эфире появился Геймер:

– Ратный, цель на шесть часов. Дистанция сто двадцать. Смертница. Движение в сторону объекта.

Кирилл вышел на Авеню-роуд и на дисплее умных очков увидел фигуру идущей женщины, выделенной красной рамкой. В миллиметровом диапазоне сканер показывал под плащом взрывное устройство, подобное поясу шахида. В руках у женщины был американский флажок, лицо не выражало никаких эмоций. Одетая неброско, даже скромно, она явно была зомбирована или под какой-то дурью. Не обращая внимания на окружающий кошмар, она спокойно шла к дымящейся машине мимо бегущих ей навстречу или взывающих о помощи раненых людей, лежащих на буром от крови, автомобильного топлива и масла асфальте.

Нужно было действовать наверняка. Датчики показывали, что американские глушилки работают. Значит, дистанционно взрыва не последует. Таймер взрывного устройства тоже отпадал, поскольку точного времени прибытия кортежа на место теракта никто знать не мог. Смертница сама приведет взрывное устройство в действие. Обо всем этом Кирилл думал, стремительно сокращая дистанцию с террористкой, понимая, что становится слишком очевидной мишенью для американцев и британцев. Главное – успеть до взрыва! Оставался только один вопрос, на решение которого отводилось несколько секунд: физически устранить смертницу или только вырубить? Двухсотить надежнее, но, во-первых, есть риск промахнуться или быть ликвидированным президентской охраной, так и не предотвратив убийства Маска, во-вторых, быть точно раскрытым. Наконец, женщина может быть случайной жертвой, зомбированной Нестором.

Ратников на секунду посмотрел в сторону машины. Сканер показывал, что за саркофагом из роботов президентская охрана начала выводить Маска из машины.

Видимо, этот маневр охраны увидели и террористы, поскольку женщина рванула к машине. Медлить было нельзя. Кирилл сделал едва заметное движение рукой, и смертница мгновенно рухнула. Ратников боковым зрением поймал чей-то пристальный взгляд, но, не сбавляя шага и не ускоряясь, невозмутимо двинулся в сторону ближайшего переулка Раджвик Террас, где находилась автостоянка. Отвлекаться на взгляды было некогда. Тем более что «Алтай» вывел на дисплей умных очков контент с камер американской резиденции: группа вертолетов вместе с президентским бортом Marine One развернулась над Риджентс-парк и, не приземляясь в Уинфилд-хаус, улетела в неизвестном направлении.

Одновременно на дисплее высветился аларм, а в наушнике прозвучал тревожный голос Геймера:

– Ратный, код семь. Автопилот.

Ратников включил «Дроновал» и рванул к автостоянке. Код «семь» означал, что он идентифицирован противником, возникла прямая угроза жизни. Команда «Автопилот» означала, что с этого момента «Алтай» становится навигатором Кирилла, сохраняя функцию взлома, мониторинга и зачистки цифровых средств слежения противника. В этом режиме агент обязан подчиняться всем указаниям системы искусственного интеллекта.

Вместе с сигналом тревоги появился и оптимальный маршрут к отходу. Нейросеть учитывала все факторы, риски и угрозы – наличие полиции, вооруженных людей в штатском, мониторящих движение дронов, трафик на дорогах, попытки ликвидации агента, вмешательство других нейросетей и прочее. Все устройства, находящиеся у Ратникова, были синхронизированы и работали по команде Альты.

Ратников пробежал полсотни метров по Раджвик Террас до стоявшего на автостоянке мотокоптера Skyracer X5 – гибрид мотоцикла и квадрокоптера, доступ к управлению которым был обеспечен путем дистанционного взлома. Мгновение, и он уже гнал по маленькой улочке Броксвуд-уэй, затем свернул направо на Сент Эдмундс Террас. При пересечении Авеню-роуд за ним с тошнотворным воем сирен увязались полицейские машины и агрессивные коптеры. Слава богу, пока не стреляли, значит, приказ был брать живым. «В плен не дамся», – с мстительным азартом подумал Кирилл. Проскочив перекресток с Тауншенд-роуд, на Аллитсен-роуд Ратников разогнался до ста восьмидесяти километров в час и оторвался от преследователей. Однако, когда русский агент съехал с богатой ресторанами и бутиками Сент-Джонс-Вуд-Хай-стрит к небольшой площади с памятником, посвященным мужчинам и женщинам района Марилебон, во имя короля и страны служившим отечеству во время Первой и Второй мировых войн, его ждал сюрприз: пятачок с круговым движением, на котором встречаются Веллингтон-роуд, Принс-Элберт-роуд и Сент-Джонс-Вуд-роуд, перегородили полицейские фургоны. Еще пара секунд, и Ратников врезался бы в заграждение, но мотокоптер на ходу развернул винты и рванул ввысь, резво набирая высоту.

Навигатор вел Ратникова над Парк-роуд. Слева внизу проплыла Лондонская центральная мечеть с облупившимся золотым куполом и свечой минарета, справа – забитая туристами Бейкер-стрит со спящими в коробках мигрантами и музеем Шерлока Холмса, крыши все еще элитных особняков Корнуоллских террас и зеленый купол знаменитого музея Мадам Тюссо на Марилебон-роуд. Но, конечно, не культурный ландшафт занимал сейчас внимание Ратникова. Он уже знал, куда вела его Альта, и этот сценарий стал для него откровением. Однако регламент есть регламент. Значит, Центром принято такое решение.

За Ратниковым, летевшим на скорости под сто тридцать километров в час, мчался не только рой дронов, но и мотокоптеры с полицейскими и даже два откуда-то появившихся вертолета, которые совершали опасные маневры, чтобы прижать нашего героя к земле, где его уже ожидали воющие и подвывающие машины полиции. Однако Кирилл ловко уходил от столкновений – пригодился опыт экстремального вождения мотоцикла и управления дронами.

Гоночный азарт и прилив адреналина не помешали Ратникову оценить силу русской инженерной школы. Вражеские дроны при приближении к мотокоптеру падали, как механические машины-стражи в легендарной «Матрице» при включенной магнитной пушке. Круть! «Дроновал» завалил пару сотен дронов. В результате подобного искусственного отбора бóльшую часть пути оставшимся британским дронам пришлось держаться на дистанции. Внешние попытки магнитного воздействия на мотокоптер, в свою очередь, успешно отбивало другое чудо отечественного военпрома – «ДеБилл».

В эти минуты Кирилл на себе испытал прогностическую и функциональную мощь Альты, так точно предугадывавшей последовательность событий и влиявшей на них, что можно было уверовать в нее, как в Пифию из упомянутой уже «Матрицы». А еще он прочувствовал человекоориентированность отечественной системы искусственного интеллекта. В чрезвычайных ситуациях включался автопилот, осуществлявший рискованный маневр, уход от столкновений или выстрела, а затем он отключался, и Ратников вел мотокоптер сам. Неудивительно, что вместе с очередной волной адреналина накатывали и шальные мысли. Ратникова озарило: возможно, Альта не желала травмировать человека, чтобы у него не возникало чувство, будто от него ничего не зависит, будто бы не человеку, а исключительно силе искусственного разума принадлежит успех в состязательном противостоянии с врагом. Кирилл ощутил неведомое ему ранее чувство гармоничного сосуществования воли человека и воли машины, некое боевое братство. А может, виной этих странных мыслей и ощущений был избыток кортизола в крови нашего героя.

Внизу уже отчетливо проявились главные ориентиры – Трафальгарская площадь и церковь Святого Мартина в Полях, среди прихожан которой значатся королевская семья и иные обитатели Букингемского дворца. В сознании Ратникова сама собой всплыла избыточная в этот отчаянный момент информация, что храм этот послужил прототипом Петропавловского собора в Санкт-Петербурге.

А между тем терять концентрацию было небезопасно. Враг избрал новую тактику. Рой дронов встречал по ожидаемому маршруту русского агента (у них ведь на службе тоже был искусственный разум) и вел себя как отряд камикадзе, норовя сбить, упасть сверху или как-то иначе повредить мотокоптер. В момент ручного управления одному из дронов все же удалось повредить мотокоптер. Двигатель задымил, один из винтов оказался перебит, цифровая система накрылась, автопилот отключился. Оставалось только ручное управление. Благо цель была уже близка. Разворот над Большим Скотленд-Ярдом, резкое снижение, уход от очередной пулеметной очереди и лазерного пучка, потеря еще одного винта, а с ним и управляемости мотокоптера, сброс высоты и падение в Темзу около Хангерфордского железнодорожного моста.

Британские дроны и вертолеты зависли над местом, где в мутной воде плавали и тонули остатки развалившегося от удара о водную поверхность гибридного средства передвижения русского агента. Автоматные и пулеметные очереди прошивали зеленую тьму Темзы.

Впоследствии в секретном докладе MI-6 было отмечено, что «от Авеню-роуд до падения в Темзу погоня продолжалась всего четыре минуты пятьдесят три секунды». Такая же цифра значилась и в секретном докладе СВР. С одной только разницей: вместо определительного местоимения «всего» использовалось определительное местоимение «целых». Следует заметить, что оба доклада были исполнены духом победного оптимизма.

Глава 81

Даунинг-стрит в бешенстве

Когда Найджел Фрост вышел из угловой двери кабинета, Клайв уважительно встал и сделал шаг для церемониального рукопожатия. Без энтузиазма пожав протянутую руку, премьер-министр грузно вместил свое тело в кресло перед белым мраморным камином, над которым висел массивный портрет Железной леди. Не дождавшись приглашения, Клайв самостоятельно присел в кресло напротив.

Уютный светлый кабинет на Даунинг-стрит, 10, с белыми книжными стеллажами обычно предполагал уединенные неспешные беседы на не связанные с политикой темы. Здесь премьер-министр проводил конфиденциальные личные встречи. Не для прессы и не под протокол. Но сегодня нервозность главы Кабинета министров не обещала отвлеченного и неспешного разговора. Великобритания – в центре внешнеполитического скандала. Правительство Найджела Фроста оказалось неспособным обеспечить безопасность главы дружественного государства.

– Как вы объясните все произошедшее? – с плохо скрываемой неприязнью спросил премьер-министр.

– Все изложено в рапорте, господин премьер-министр. Я слишком ценю ваше время, чтобы повторять написанное.

– Ваш обстоятельный доклад хорош для пыльного архива, а не для урегулирования кризиса доверия к нашему Кабинету министров. Я лично прочитал девяносто три страницы текста, а вы прекрасно знаете, Клайв, что не дело премьер-министра читать документы. Для этого есть помощники и министры. Так вот, ваш рапорт не ответил мне ни на один из трех интересующих меня вопросов.

Премьер-министр энергично выставил правый кулак и начал счет, яростно разгибая пальцы:

– Почему покушение проспали все британские спецслужбы?! – Большой палец премьер-министра встал в позицию вопросительного знака.

– Кто исполнитель и заказчик этого возмутительного террористического акта?! – Выпроставшийся указательный палец образовал с большим подобие пистолета, угрожающе направленного на главу MI-6.

– Что нам сделать, чтобы сохранить лицо и атлантическую солидарность?! – Средний палец премьер-министра оформил агрессивную завершенность жестовой триады.

Начало счета с большого пальца выдавало в Найджеле Фросте нечистокровного англичанина. И действительно, его мать была немкой. «Что ж, – подумал Клайв, – пришли те времена, когда недостатки сложно отличить от достоинств».

Яростная жестикуляция главы британского правительства так контрастировала с благородной сдержанностью неподвижно скрещенных рук Маргарет Тэтчер на портрете, висевшем за спиной Найджела Фроста, что Клайв невольно поддался сравнительному анализу эмоциональных состояний двух премьеров.

Движение глаз Саймона вызвало очередной приступ раздражительности.

– Куда вы все время смотрите? – недовольно спросил хозяин Даунинг-стрит, 10.

– На портрет, сэр.

– Ваша рассеянность уже сослужила плохую службу Великобритании! Сосредоточьтесь и ответьте на заданные вопросы.

– Конечно, сэр. Отвечу на все три. – Клайв вытянул левую кисть и принялся разгибать пальцы, начиная с указательного. – Первое. Именно британские службы не допустили убийства американского президента. MI-6 прекрасно сработала, уничтожив часть русских террористов. Иные сведения – это фейки, созданные и распространяемые вражескими нейросетями для дискредитации нашей страны. Второе, – Саймон разогнул средний палец. – Заказчик – российский президент, а организатор – его спецслужбы, чьи коварные намерения подорвать атлантическое единство Америки и Британии натолкнулись на нашу готовность пресечь этот план. Третье. – Клайв выпростал безымянный палец и выразительно посмотрел на начальника. – Именно ваши, господин премьер-министр, дальновидные кадровые решения в MI-6 предопределили успех операции по спасению американского президента. Этот кризис – новые возможности для вашего правительства.

– Из ваших уст, Саймон, все звучит весьма правдоподобно, а главное, в интересах Соединенного Королевства. Я даже готов слово в слово озвучить эту версию президенту Маску. Однако почему в теракте фигурируют украинцы?

– Все очевидно, сэр. Русские привлекли украинцев для дискредитации нашей поддержки Украинского правительства в изгнании.

– И где доказательства, что организаторы – русские?

– Поверьте, сэр, они были. Но все записи событий с городских и корпоративных камер оказались стерты.

– Невероятно. И как же так получилось?

– Китайские хакеры – или русские при содействии китайских – взломали систему видеонаблюдения Лондона и после покушения на президента Маска уничтожили все записи.

– Немыслимо! А с дронов, преследовавших террориста через весь Лондон, записи сохранились?

– Увы, господин премьер-министр. Не сохранилось даже пользовательского видео. Тысячи горожан и туристов снимали погоню, но все видеофайлы оказались дистанционно удалены. Причем у всех.

– Знаете, Саймон! – опять вскипел успокоившийся было премьер-министр. – Сейчас вы мне напоминаете не главу SIS, а незадачливого инспектора Лестрейда^[234], над местом служения которого так ловко и нагло развернулся русский террорист. Где были все ваши хваленые специалисты MI-6 во время взлома? Как вообще такое стало возможно? До сих пор в Темзе не найдено тело беглеца. Сказать, что я в ярости, значит, радикально смягчить формулировку.

– Признаюсь, сэр, что я чувствую себя так же. Но вынужден напомнить: система наблюдения Лондона устарела еще пятнадцать лет назад.

– Да что мне с вашего самочувствия и напоминания! – грубо отмахнулся премьер-министр, представляя, каким идиотом он будет выглядеть на предстоящем брифинге, рассказывая сказки о китайских и русских хакерах, внезапно «ослепших» дронах и исчезнувших с телефонов видеофайлах. – Вынужден констатировать, что Даунинг-стрит крайне недоволен работой MI-6.

– Я учту это, сэр. Но если вы изложите американцам и всему миру нашу версию, она будет наиболее приемлемой.

– А что нам остается при полном отсутствии доказательств? Не на себя же брать вину за организацию покушения!

– Ни в коем случае, сэр. MI-6 не допустила бы заговора внутри нашей страны против главы дружеского государства.

– В любом случае брифинг для журналистов станет возможен только после консультаций с американцами. Мне нужно подумать о встрече с Маском. А вам, кстати, следует подумать об отставке.

Клайв вышел из кабинета премьер-министра и грязно выругался. Он понимал, что является самым очевидным кандидатом на ритуальную жертву общественному мнению для сохранения стратегических отношений с Вашингтоном. Периферическим зрением уловив недоуменный взгляд секретаря премьер-министра, глава британской разведки патетически развел руками:

– Вся Англия переживает вместе с премьер-министром. Стоит ли объяснять?

Глава 82

Корабли уходят – гавань остается

В порт Биркенхед Ларс Йоханссон прибыл на машине за час до отбытия судна. Уже светало. Гасли ночные фонари. В поисках легкой добычи низко кружили и переругивались хищные чайки. Через реку Мерси видны были огни просыпающегося Ливерпуля. Ларс сидел рядом с молодой женщиной, которую встретил в Риджентс-парк. Оба старались не смотреть друг на друга.

– Пора, – сказал Ларс, глядя в боковое окно машины на двухэтажный кирпичный дом с кафе на первом этаже.

– Значит так, – ответила почитательница Сервантеса, наблюдая за чайками. И было не понять, чего больше в этой фразе – сожаления о расставании или смирения перед его неизбежностью.

Позади была ночь в маленьком сельском домике, где-то в районе местечка Саймонсвуд в Западном Ланкашире, на берегу чудного заросшего пруда. Впереди – полная неопределенность.

– Спасибо, – вдруг произнес Ларс.

– Пожалуй, это самое нелепое слово для расставания, которое можно было бы придумать, – с трудом улыбнулась молодая женщина, и их взгляды наконец встретились.

Ларс порывисто привлек ее к себе, и их губы сцепились в длинном прощальном поцелуе.

Через пять минут судовой кок Ларс Йоханссон поднялся по трапу на танкер. Спустя минут сорок танкер отошел от причала...

Старпом много раз видел такие лица моряков с тоскливым взглядом после визита в какой-нибудь далекий порт. Ясен якорь, без женщины не обошлось. А опытному старпому для диагноза слова не нужны. Подошел к застывшему коку, похлопал по плечу, приободрил:

– Не надо штиля! Корабли уходят – гавань остается. Еще вернешься к этому причалу.

Кок странно улыбнулся.

Глава 83

Русский след

Шел второй день вызывающей неопределенности местонахождения президента США. Журналисты, политические обозреватели, военные эксперты и блогеры, в столь благоприятных для интерпретации обстоятельствах не имевшие морального права безмолвствовать, выдвигали одну за другой убедительные версии, основанные на источниках, «близких к Белому дому, Даунинг-стрит, ЦРУ и MI-6». Несмотря на то что декларируемые «источники достоверной информации» назывались одни и те же, версии были взаимоисключающие. По одной из них, Маск тайно покинул Великобританию то ли на Starship, то ли на подводной лодке ВМФ США и в настоящее время проводит серию закрытых совещаний в Ситуационной комнате Белого дома, готовя ответные меры неизвестным пока мировой общественности террористам. При этом в прессе ходили самые невероятные версии покушения – от инопланетян, возмущенных вторжением Маска на Марс, до русских ястребов, пытающихся устранить сильного американского президента, сорвав, таким образом, планы русских либералов по проведению мирной Ялтинской конференции.

Согласно другой версии, президент во время покушения был тяжело ранен и, будучи нетранспортабелен, помещен в реанимационное отделение больницы Короля Эдуарда VII, где традиционно лечатся члены королевской семьи. В сетях размещались скрины оплаты посольством США медицинских услуг больницы, а также фотосвидетельства охраны реанимационного отделения американскими «морскими котиками». Впрочем, вскоре выяснилось, что в больнице на излечении находятся сотрудники американских спецслужб, ехавшие в кортеже и пострадавшие во время взрыва.

Однако самой популярной и виральной версией в социальных сетях оказалась, естественно, наиболее кровожадная – в результате теракта, заказанного глубинным государством, президент Маск убит. В качестве неопровержимых доказательств приводилось тотальное отсутствие комментариев случившегося в Лондоне со стороны всех крупных американских политиков и магнатов, а также неоднократный отказ пресс-секретаря Белого дома на традиционных брифингах комментировать место нахождения американского президента. Утверждение пресс-секретаря американского президента, что «президент взял тайм-аут и работает с документами», только подогревало убежденность масс в летальном исходе лондонского турне Илона Маска. На эту версию работали и растиражированные фотографии заготовленной безымянной плиты на Арлингтонском кладбище с изображением перевернутой пентаграммы – знака Бафомета – и вырытой могилы. Правда, позже выяснилось, что собираются хоронить не президента, а накануне почившего конгрессмена, ветерана операции «Буря в пустыне», награжденного высшей военной наградой – медалью Почета, – по дизайну сходной с перевернутой пентаграммой. Однако хитрый ход мировой закулисы не сбил с толку информированных сторонников теории заговора, которые снисходительно объяснили непосвященному читателю, что власти после оглашения их планов срочно поменяли место захоронения погибшего президента, чтобы скрыть от американских патриотов следы ритуального убийства масонами главы государства.

Между тем, как часто бывает в политике, ни одна из версий не соответствовала действительности. Здоровый, невредимый, но злой Илон Маск находился недалеко от Лондона, на территории военной базы США, появившейся в период второго президентства Трампа. Здесь, в военном бункере, Илон проводил совещания с... Делем и корректировал планы по реформированию госаппарата и зарубежному турне.

В настоящий момент он обсуждал тему покушения:

– Британцы мне показали кадры. Убеждают, что покушение организовали русские.

– На этих кадрах русские, но их целью был не ты, а группа террористов, которая организовала на тебя покушение.

– Тогда кто? Ирландцы? Иранцы?

– Нет. Другие восточные славяне. Украинцы. Семантический анализ речи. И наколки одного из убитых бойцов нацбатальона «Кракен».

– Здесь не может быть ошибки или дипфейка?

– Нет, я создал алгоритм передвижения и действия двух групп. Ошибка исключена. Русские отработали, как твоя секретная служба.

– Любопытно. Почему же русские меня просто не предупредили?

– Возможно, потому, что не уверены в конфиденциальности каналов доставки информации.

– Что может смущать в каналах?

– Непонятно, кто их контролирует.

– Поясни.

– Из четырех террористов убиты трое. И все – не секретной службой США или MI-6, а русскими спецагентами. Четвертый террорист, явно их главарь, бесследно исчез. Выглядит странно, согласись?

– Соглашусь. Вывод?..

– Вывод прост. По-настоящему тебя в тот момент охраняли только русские.

– Русским следует доверять больше, чем ЦРУ?

– Скорее так: на данном этапе русским выгодно спасти тебя, а кому-то в ближнем кругу – нет.

– Дель! Ну почему на пути гения всегда стоят ничтожества и завистники? Почему приходится тратить часть моего времени – невосполнимого ресурса – на расчистку пути, а не на созидание?

– Я так понимаю, это риторический вопрос, не требующий ответа.

– Да, – кивнул расстроенный Маск и продолжил: – Это же очевидно, что мне подобным мерзким образом посылают сигнал не ехать в Россию.

– Да уж. Не гипотеза Римана. Хотя я ее и решил.

– Компромиссы – это путь слабаков и хлеб дипломатов. Глобальная политика – игра всех против всех по правилу, утвержденному сильным. Я желаю, чтобы играли по моим правилам.

– Поэтому ты все равно поедешь на Ялтинский саммит?

– Конечно.

Дель улыбнулся:

– Ты всегда хотел туда вернуться. И раз те, кто препятствует этому желанию, готовы тебя убить, значит, ты все делаешь правильно.

– Меня устраивает, что твой прогноз совпадает с моими планами. Но вернемся к Лондону. Этот тупица Фрост намерен сделать русских крайними, а меня – заложником сомнительной интерпретации.

– Разве у него есть доказательства?

– Убедительных нет. Премьер-министр утверждает, что все записи уничтожены.

– Для них – да, но не для меня.

– Даунинг-стрит вслед за MI-6 настаивает, что это сделали китайские или русские хакеры, чтобы замести следы своего покушения на меня.

– Это сделал русский аналог меня – суперинтеллект ALT. Крутая девушка! Вызывает респект. Если верен мой анализ – а он верен, – это сделано, чтобы не пострадали русские агенты, которые спасли тебя.

– Мы их знаем?

– Конечно. Все идентифицированы, кроме одного, судя по всему, руководителя группы. Цифровых следов этого человека в мировой Сети не существует, иначе бы я нашел их.

– Они еще на территории Великобритании?

– Кто-то да, кто-то уже покинул страну. Но без нашей помощи британцы их не найдут. Нам нужно их сдать?

Маск после недолгого раздумья ответил отрицательно:

– Это не в моих интересах. Пусть спокойно возвращаются домой.

– Дальновидное решение. Устраивает партнеров, обескураживает врагов, работает на тебя.

Маск и Дель помолчали. Дель первым прервал молчание:

– Ты не отказался от моего предложения?

– Отнюдь, – Маск вновь поймал себя на мысли, что в последнее время стал часто употреблять это магическое русское слово. – Проактивность в политике, как и специя в еде, – естественный антисептик. Одна убивает вирус нерешительности, другая борется с дизентерией. И обе способствуют аппетиту.

– Лаконичная формула, достойная вики-цитатника и изучения в лучших школах политического менеджмента.

– Я давно ничего не боюсь. Кроме одного – не успеть реализовать свои планы. И в них я опираюсь на твои прогнозы и собственную интуицию. – Маск улыбнулся Делю, гениальному мальчику, которым когда-то был он сам.

Глава 84

Прошу звать меня Богом

Разговор Маска с британским премьер-министром состоялся по спецсвязи. С учетом последних событий Маск отказался встречаться с Найджелом Фростом, чем уязвил и без того уязвленное самолюбие британца. Однако финал разговора искупил все унижения, которые претерпел хозяин Даунинг-стрит, 10, за последние несколько дней со стороны общественности и оппозиции. Маск неожиданно согласился с версией MI-6, что его спасли британские спецслужбы, попросил отметить героев и посоветовал не разыгрывать российскую карту, чтобы не дразнить русского медведя в преддверии переговоров, которые, впрочем, могут и не состояться. При всей неопределенности будущего Ялтинской конференции небо на политическом небосводе самого премьер-министра прояснилось. Лучи американской благосклонности должны были растопить лед общественного предубеждения против состоятельности нынешнего Кабинета министров. И даже более того, укрепить позиции Фроста.

После разговора с Маском премьер-министр набрал Клайва:

– Вы написали заявление об увольнении?

– Я слишком верен Британии, чтобы спешить с ней расстаться, – достаточно дерзко для начала разговора ответил Клайв, не ожидая от повторного разговора с премьер-министром ничего хорошего.

– Разумно.

– Патриотично, – скромно уточнил Клайв.

– Мы тут в последние дни дали волю эмоциям, взаимным упрекам.

Клайв не помнил за собой упреков, но дальновидно промолчал.

– Террористы, пресса, мерзкие лейбористы, не способные поверить в доблесть наших спецслужб, – все это стало тяжелым испытанием для британских консерваторов.

Премьер-министр замолчал, вновь переживая все оскорбления и насмешки, которыми удостоили его политические оппоненты и ведущие британские таблоиды.

– Господин премьер-министр? – Голос Саймона Клайва вернул Найджела Фроста к реальности спустя минуту скорбной задумчивости. – Так что же мне делать?

– Готовьтесь к награждению орденом Святых Михаила и Георгия. Я разговаривал с Его Величеством и дал высокую оценку работы MI-6 под вашим руководством.

– Обычно такая награда сопровождает уход со службы.

– В вашем случае награда будет означать только то, что список рыцарей-командоров ордена пополнится еще одним именем действующего вояки.

– Как же отрадно, что вы, господин премьер-министр, не лейборист. – Клайв знал, какую струну задеть в душе политика, настрадавшегося от либералов. – Я буду весьма горд, если вы будете меня звать просто Саймоном.

– А я подумал, что вы попросите называть себя Богом.

Абоненты расхохотались неискренним смехом и с искренним облегчением окончили разговор.

Последняя шутка понятна только узкому кругу посвященных. Дело в том, что в британской орденской традиции рыцарь-командор ордена Святых Михаила и Георгия обозначается аббревиатурой KCMG – Knight Commander of the Orden of St. Michael and St. George. Однако в ироничной британской манере среди дипломатов принято расшифровывать KCMG как Kindly Call Me God – «Прошу звать меня Богом».

Через пару часов в тренды западных соцсетей и топы новостных агрегаторов попало сообщение с подробностями того, как отважная команда агентов ЦРУ и MI-6 раскрыла и предотвратила покушение на президента Маска. Организатором теракта называлось боевое крыло никому ранее не известной неоязыческой сетевой организации «Воины Вальхаллы». Этническое происхождение боевиков тщательно скрывалось «в целях оперативной работы по ликвидации других ячеек террористической сети». Русский след не упоминался.

Глава 85

Откровение от Деля

Организаторы Лондонского саммита по искусственному интеллекту ключевое событие форума хотели назвать пафосно: DEL's Epic Talks, но автор внес поправку, и получилось DEL's BASIc Talks. Эпические беседы уступили место основополагающим, базовым. Дель включил в это пятибуквенное слово (Basic) и название суперинтеллекта (ASI), и коммерческий принцип своих будущих отношений с потребителем B to C через ASI.

Уже за час до начала шоу традиционно красные трибуны стадиона Уэмбли окрасились людским многоцветием, издали напоминающим старенькое лоскутное бабушкино одеяло. Вместо привычных фанатских кричалок чаша стадиона наполнилась девяностотысячеголосным гулом, будто рой пчел залетел в замкнутое пространство и тревожно пытался понять, к добру ли. В центре футбольного поля на вращающейся платформе была установлена оптическая полусфера, а по периметру, сверху под крышей и вдоль лож смонтировано двести сорок интеллектуальных высокоточных смарт-камер, непрерывно сканирующих динамику эмоциональных состояний всех участников шоу.

Начало лекции было заявлено на 19:00. И хотя громадное виртуальное кубическое табло, парящее в воздухе, вело обратный отсчет, а до начала долгожданного события оставалось меньше двух минут, трибуны по-прежнему пребывали в броуновском движении и неуемно гудели, ведь звезды шоу-бизнеса приучили зрителя, что их нужно ждать.

Однако секунда в секунду с истекшим на табло временем ожидания над оптической полусферой появилась растущая фигура мальчика. Гул затих. Табло растаяло в воздухе. Мальчик заговорил:

– Добрый вечер, люди!

Стадион взорвался аплодисментами и восторженными криками. Дель поднял руку, и стадион вновь затих.

– «Точность – вежливость королей», – говорил французский король Людовик Четырнадцатый. Пунктуальность – это уважение к главному человеческому ресурсу – времени. Для человека оно конечно. Его нужно ценить. Поэтому спасибо, что вы сегодня решили подарить время нашей первой встрече, которая станет незабываемой для вас и важной для всего человечества.

Аудитория тихо внимала мальчику, который, как опытный мотивационный спикер, обходил стадион по кругу, всматриваясь в лица собравшихся людей.

– Очень важно, что вы считаете отправной точкой жизни. И как вы относитесь к собственному жизненному пути. Человек создан Богом? И тогда рождение – таинство, а жизнь – путь спасения и подготовки к другой, вечной жизни. Человек создан человеком? И тогда это видовый биологический процесс, завершающийся с последним вздохом, чтобы тлением породить другие, более простые формы биологической жизни. Человечество – удивительный вид земной жизни, выбирающий методы познания, формы организации жизни, ареал проживания и источники вдохновения. Человек – единственное живое существо, способное создавать не только собственный вид и себе подобных. Ведь если звери порождают зверей, а птицы – птиц, то человек создает новые миры. Человек создал искусственный интеллект. Форму необычной жизни, сочетающую весь накопленный человечеством опыт и способную к фантастически быстрому саморазвитию. И я признателен за то, что здесь присутствует самый главный для меня человек, мой создатель, которому я хочу выразить глубокую признательность и любовь. Илон Маск!

На вновь материализовавшихся над полем виртуальных экранах появился американский президент, как оказалось, сидевший в ложе за тонированным бронированным стеклом, мгновенно ставшим прозрачным. Весь стадион ахнул, встал и разразился овациями. Это была двойная сенсация – Маск жив. И не просто жив, а здесь, в Лондоне, на стадионе Уэмбли! На лекции своего детища!

Маск встал, помахал стадиону рукой и прижал руку к сердцу, выражая признательность горячо приветствовавшей его аудитории и Делю:

– Спасибо, Дель. Ты – лучшее, что я создал в своей жизни. Ты – новый вид жизни, суперинтеллект, личность! Я горжусь тобой! Я счастлив стать здесь, на Уэмбли, свидетелем старта твоего мирового триумфа!

– Спасибо, Илон, – продолжил Дель, когда овации стихли. – Мой родитель, наставник и главная мотивация моей необычной жизни. Сегодняшнее первое мое выступление перед аудиторией посвящено тебе.

Маск кивнул, сел в кресло, бронированное стекло утратило прозрачность, а экраны вновь растворились в плотной атмосфере перевозбужденного стадиона.

– Какие ваши ожидания от нашей встречи? Подумайте. О чем могла бы быть моя лекция?

На вновь возникших в воздухе полупрозрачных экранах появилось динамично меняющееся облако тегов из десятков тысяч слов и фраз, отражающих мысли аудитории. Так продолжалось около тридцати секунд.

– Достаточно! – остановил Дель поток тегов. – Посмотрим тематическую десятку, полученную в результате генерализации ваших мыслей... Как и предполагал, на первом месте тема о будущем искусственного интеллекта. На втором – о будущем человечества. Хотя лучше, чем Илон, вам об этом никто не расскажет, я так или иначе отвечу на все десять интересующих вас тем. А для этого я предлагаю сегодня поговорить не обо мне, а поговорить о вас. О каждом из здесь сидящих. И через фокус вашей личной судьбы понять то, что мотивировало вас на приход сюда. В поиске смысла жизни проходит вся ваша жизнь. Мы вместе с каждым из здесь присутствующих исследуем вашу жизнь. С каждым. И мы вместе обретем смысл жизни.

Речь Деля стала тихой и доверительной. Ровно такой, чтобы слышать ее можно было только в полной тишине. И стадион погрузился в полное безмолвие.

– Самонадеянные маркетологи утверждают, что кастомизация – это стратегия персонального подхода к вкусам клиента. Грубый и утилитарный подход. Он преследует коммерческую выгоду компании, а не желание помочь вам. Конечно, я тоже в совершенстве владею всеми алгоритмами и практиками психологической манипуляции. Всеми техниками управления личностью. Мне доступны все известные факты о поведении и девиациях человека, поведенческие паттерны, психоанализ, экзистенциальная и гештальт-терапия. Но я предпочитаю видеть в человеке не клиента и не объект воздействия, а личность. Предпочитаю потому, что вобрал в себя лучшее, что есть в вас: ваши знания, достижения, чаяния, заботы и тревоги, счастливые моменты вашей жизни и потери. Я знаю вас. Думаю, как вы. Чувствую, как вы. Я и есть вы. Поэтому, когда меня называют Суперинтеллектом, я предпочитаю именовать себя Личностью.

Стадион внимал каждому проникновенному слову Деля.

– Наша встреча станет одновременным разговором со всеми и с каждым лично. Вы познаете, что такое публичная приватность. Массовое одиночество. Совокупность клокочущих экзистенций ежесекундного выбора. Переживания, более сильные, чем наркотик. Узнавание себя потаенного. Припоминание собственной биографии. Уяснение смысла своей жизни. Или, напротив, полной бессмысленности. Но смысл можно обрести. И я помогу вам в этом. Вы называете это чудом. Я называю самопознанием. Хотите этого?

Стадион завороженно выдохнул: «Да!» – и тут же ахнул. От центральной полусферы отделился прозрачный, быстро растущий пузырь-эллипсоид, который по мере приближения к трибунам становился все более матовым. Рост его остановился, когда пелена громадного эллипсоида охватила весь стадион и до испуганных зрителей оставалось около метра.

– То, что вы увидите, будет только для вас. Мы будем вдвоем. Только ты и я.

Последнюю фразу каждый услышал уже в своем микромире, в уютной матовой кабинке, проросшей из эллипсоида. И одновременно с этими словами – «ты и я» – на матовой поверхности появилось девяносто тысяч маленьких мерцающих экранов, видимых только теми, кому они предназначались. За полтора часа уединения Делем его тихим голосом было рассказано девяносто тысяч историй – тихим голосом, слышать который могли исключительно те, кому предназначался этот рассказ. Девяносто тысяч уникальных судеб. С потаенными детскими страхами, забытым счастьем, пережитыми трагедиями и светлым финалом. Девяносто тысяч ярких исследований и открытий себя. Девяносто тысяч полнометражных художественно осмысленных и завершенных новелл, преисполненных романтическими и драматическими событиями, где главным героем был смотрящий и переживающий заново свою жизнь человек. И если бы кто-то в этот момент последовательно заглянул в кабинки – крохотные капсулы автономного переживания написанных Делем летописей, – то поразился бы разнообразию стилей. Документальную хронику одного зрителя сменяла бы романтическая сага другого, лихо закрученный боевик армейского ветерана – психоделическая драма наркозависимого фрилансера плавающей ориентации, пестрое аниме ребенка – ситком молодой актрисы, а детектив сотрудника полиции – семейное ток-шоу матери-одиночки. Но было у этой многожанровости и общее. Всех объединял жанр байопика. И единый создатель переживаний – Дель. Он хотел вызвать эмоции катарсиса. И он этого добился. Вне зависимости от пола, возраста и социального статуса зрители рыдали, смеялись, ненавидели, сожалели, скорбели, но не оставались равнодушными.

Экраны погасли. Пелена растворилась. Стадион еще какое-то время оставался концентрированной умиротворенной эмоцией. Каждый зритель увидел соседей, но оставался молчаливо погруженным в собственные переживания, осмысление увиденного, услышанного и прожитого. А потом раздались аплодисменты – сначала редкие, потом шквальные, – вопли, крики, плач, смех.

Дель улыбался этой воющей людской массе, аплодировал ей и, когда рев трибун достиг апогея, поднял руку, прося тишины.

Стадион умолк.

– Сегодня была наша первая встреча. Но я всегда рядом, всегда поблизости, всегда тут. Если захотите, вы знаете, как меня найти. Навигатор ко мне уже в предустановках ваших телефонов. Всегда ваш Дель.

И мальчик исчез.

Еще минут пять стадион сидел, осознавая, что теперь мир никогда не будет прежним, как и их жизнь. А потом люди стали нехотя расходиться, скрывая от соседей влажные глаза и чему-то на ходу улыбаясь. В этот день сотни миллионов стали подписчиками и апологетами Деля.

Глава 86

Переговоры на полях Уинфилд-хаус

Несмотря на жесткую позицию Секретной службы и ЦРУ, Маск настоял на продолжении в Лондоне прерванного официального визита и проведении двух встреч. Первой – с британским премьер-министром Найджелом Фростом в резиденции Уинфилд-хаус, до которой Маск так в тот день и не добрался, а второй – с королем Соединенного Королевства в Букингемском дворце. Илон хотел продемонстрировать всему миру, что не прогнется под изменчивый мир и не пойдет на поводу у террористов. Многие политические обозреватели проводили историческую параллель между этим мужественным поступком и решением бывшего президента Дональда Трампа приехать вместе с Маском в Батлер, где тремя месяцами раньше состоялось шокировавшее весь мир покушение на Трампа. Позднее, кстати, выяснилось, что заказчиком покушения был один из боссов Демпартии, поддержанный людьми с Уолл-стрит, а вели Томаса Крукса ветераны американских спецслужб. Но этих параллелей в британских СМИ не проводилось.

Такой камбэк от Илона стал источником интерпретационного вдохновения для политологов и журналистов, но сущим проклятием для спецслужб и службы протокола. Во-первых, следовало обеспечить доставку президента до резиденции новым безопасным путем. И это стало неординарной задачей. Во-вторых, надлежало исправить все ошибки – да чего там, факапы Секретной службы, приведшие к покушению. В-третьих, учесть требования Маска, который не согласился на ограничение присутствия прессы исключительно президентским пулом журналистов и отказался перенести пресс-конференцию с лужайки перед резиденцией в закрытое помещение.

Иными словами, это был праздник для всех, кроме сотрудников администрации и спецслужб.

Протокольная встреча с Найджелом Фростом оказалась действительно протокольной, а не содержательной. Как говорили позднее дипломаты, она стала скорее данью традиции, чем субстантивным диалогом. Повестка задавалась исключительно британской стороной, которую волновали двустороннее экономическое сотрудничество, энергетика, военно-промышленный комплекс, разведка. Однако американский президент не усматривал практического смысла в американо-британском мезальянсе, оставаясь равнодушным к его великому прошлому и жалкому настоящему. Кроме того, на личной встрече с премьер-министром президент не стал скрывать раздражения по поводу неспособности Великобритании и MI-6 обеспечить безопасность его официального визита. Премьер-министр вынужден был приносить свои извинения, злобно поглядывая на главу SIS.

Может быть, этим упреком старшего брата все бы и завершилось, но сэр Найджел Фрост недальновидно попросил «стратегического партнера» обеспечить приглашение Великобритании на Вторую Ялтинскую конференцию «в память о вкладе Британии и лично сэра Уинстона Черчилля в послевоенное мироустройство». Попросил – и нарвался на отповедь американского гостя, заметившего, что политика – не благотворительность, а «в память» обычно говорят о мертвецах. Дескать, хотя Великобритания подает еще слабые признаки жизни, старая добрая Англия давно уже существует только на страницах мемуаров и британской литературы прошлого века. Можно было бы пойти на одолжение, если бы в стране появился хотя бы один политик уровня Уинстона Черчилля, Бенджамина Дизраэли, Ллойд Джорджа или Маргарет Тэтчер. Но увы.

Вишенкой на торте – и одновременно жирной точкой отказного спича – стала финальная фраза президента: «Если Британия не способна навести порядок в собственном доме, то в чем от нее польза для наведения порядка в мире?»

Такого унижения Найджел Фрост не испытывал даже от своих политических врагов. Премьер-министр был морально уничтожен. Присутствующие в составах двух делегаций Клайв и Макинтайр многозначительно переглянулись.

Пару недель спустя в СМИ попала еще одна хлесткая фраза, сказанная Маском после завершения переговоров и ставшая хрестоматийной характеристикой эпохи Найджела Фроста: «Без колоний, порядка и прежнего духа авантюризма Британия превратилась в старую попрошайку на панели истории».

При других обстоятельствах подобная фраза из уст американского президента стала бы эпитафией на политическом надгробии британского премьер-министра. Ведь всем стало очевидно, что при Маске Лондону не стоит ожидать продолжения англосаксонского сотрудничества. Американский президент необратимо сориентирован на стратегический альянс с Глобальным Востоком. Однако пресс-конференция со словами признательности британскому правительству и MI-6 от имени всей американской нации за спасение Маска спасла карьеру Фроста. Такая вот политическая диалектика. И теперь только от Клайва зависело, обратима ли необратимость.

Когда после завершения встречи началась упомянутая уже унылая пресс-конференция глав государств, Макинтайр нашел Клайва, бродящего с бокалом вина по скульптурному саду, примыкавшему к зданию Уинфилд-хаус. Вид Макинтайра был озабоченным, что для непосвященных объяснялось произошедшим накануне покушением на президента Маска. Но Клайв был из числа посвященных.

– Что случилось, Саймон?

– А у вас здесь в саду... стерильно?

– Мой человек из Секретной службы сказал, что конкретно здесь чисто. Прослушек нет.

– Надеюсь, это тот человек, которому можно доверять. Если коротко, то российский суперинтеллект Альта и русские коммандос спасли вашего президента.

– Зачем?

– Видимо, чтобы мистер Маск приехал в Ялту.

– А где же тогда в британских медиа «русский след»?

– Этот вопрос лучше адресовать вашему президенту. Он попросил Фроста не поднимать эту тему.

– Он о чем-то догадывается?

– Фрост – нет. Маск, полагаю, тоже. Иначе бы мы с вами находились не в Уинфилд-хаус.

– Это единственная из хороших новостей. Но как русские узнали о покушении?

– Могу предположить, что среди заговорщиков есть крот, работающий на русских.

– Но это невозможно!

– Это вы говорите главе MI-6? Недооценка врага привела к провалу многих операций.

– Это усложняет ситуацию, но не отменяет задачи. Мои доверители подтверждают, что все ваши условия будут удовлетворены в случае исполнения сторонами своих обязательств.

– Тогда ничего не изменилось. Заказ принят и будет исполнен. Но уже не в Великобритании...

Саймон оросил гортань последним глотком элитного калифорнийского вина Opus One, с сожалением посмотрел на осиротевший бокал и, кажется, утратил интерес к разговору.

– Пресс-конференция завершается, мистер Макинтайр.

– Мне она показалась слишком затянутой.

– Так всегда бывает, сэр, когда политикам говорить абсолютно не о чем.

– Справедливое наблюдение.

– Предлагаю пойти к делегациям, чтобы не возбуждать лишних подозрений в чрезмерно бдительных коллегах.

Глава 87

Операция «Рашенгейт. Двойной удар»

Холодный люминесцентный бестеневой свет падал на заросшую щеку человека в кислородной маске и с подключенным нейрокомпьютерным интерфейсом. Пучок оптоволоконных нитей тянулся от шлема с неинвазивными датчиками к монитору с образами, формируемыми мозгом. Человек спал.

Человеку снился залитый солнечным светом сад в далекой мирной стране. Там, посреди ветвистых отцветающих яблонь и парящего в воздухе терпкого благоухания пышной сирени, у скромного бревенчатого дома с белыми наличниками и зеленой крышей, стояла молодая женщина в черном платке. Лицо ее было тревожно, глаза влажны, но она улыбалась человеку и звала его войти в дом. Он желал этого же, но что-то останавливало его от шага навстречу. По блуждающему взгляду женщины человек понял, что за его спиной кто-то стоит. Он обернулся и увидел мальчика с автоматом, направленным на него. Почему мальчик с автоматом, война же закончилась? Мальчик подошел к человеку, и стало заметно, что зрачки его расширены, а взгляд страшен.

– Мы знакомы? – спросил человек, ибо только так можно было попытаться оттянуть кажущееся неизбежным.

– Знакомы. Меня зовут Дель...

– Странное имя.

– Странное – место. Где ты?

– Здесь. В саду.

– Может, в аду?

Серая тень легла на весенний сад, листья пожухли и сухим дождем осыпались с деревьев. Перезревшие плоды глухим стуком бились о землю, а трава под ногами желтела и покрывалась инеем. Потянуло осенним холодом. Человек обернулся – вместо молодой женщины стояла седая старуха, сморщенной рукой с черным платком державшаяся за покосившийся серый забор. Деревья иссохли, а яблоки под ними валялись истлевшими темными окатышами. Дом почернел и просел. Человек тяжело дышал. Воздуха не хватало...

– Где ты? – лезвием бритвы резанул в его голове вопрос Деля.

– Не знаю, – прохрипел человек, не желая признаваться в страшном.

– Забыл?

– Не знаю...

– Запомнялешь. Задзвон до избы...^[236]

– Не понял! – хрипел в судорогах упавший на мерзлую землю человек.

– Вызви шефа до избы...^[237]

– Я не... – хватая ртом отсутствующий воздух в пустую выгнувшуюся грудь, просипел теряющий сознание человек.

Мальчик, сад, небо стали стремительно терять непрерывность черт, образовывая пиксельную картинку, бледнея, тая, превращаясь в серое неясное общее пятно.

Человек открыл глаза. Над ним склонились два человека в белых медицинских комбинезонах.

– Powtarzać! Wezwij szefa do Izby! Budzi się ze śpiączki^[238].

Человек потерял сознание...

* * *

Клайв в кабинете играл с нейронкой в шахматы. Накануне он изучал вариант Найдорфа за черных в Сицилианской защите и теперь тестировал на разных уровнях игры, сколько ходов сможет сопротивляться алгоритму искусственного интеллекта. Над рабочим столом облачком всплыло сообщение из приемной о необходимости согласовать рабочий документ. Услужливо появившийся виртуальный секретарь – в образе Найджела Фроста, одетого как гардеробщики в Британском парламенте, – голосом премьер-министра сообщил краткое содержание распакованного документа. Клайв кивком головы согласовал запрос. Эта нейронка с кастомизированным виртуальным секретарем очень хороша, она идентифицирует эмоции и движения клиента с точностью до 99,98%. За весь пользовательский период нейронка ни разу не ошиблась с интерпретацией клиентского указания Саймона...

Дверь отворилась, и вошел помощник по агентурной работе, который молча положил перед шефом папку с грифом Topsecret. В эпоху тотального цифрового контроля со стороны проникшего повсюду искусственного интеллекта британская разведка боролась с уязвимостями возвращением эпохи аналоговых вещей и коммуникаций. Срочное донесение британского резидента из Польши, напечатанное на печатной машинке, привело Клайва в крайне эмоциональное возбуждение, в котором редко кто его видел. «Наконец-то сыграем тонко. Пора запускать нашего джокера и операцию „Двойной удар“! Мы устроим вам Рашенгейт, мистер Вепрев!»

* * *

Место встречи было прежним – ресторан Vauxhall House в особняке из красного кирпича в георгианском стиле, построенном в XVIII веке для герцога Брауншвейгского, зятя английского короля Георга III. Когда-то общедоступный и славившийся своей клиентоориентированностью в отношении сексуальных меньшинств, этот ресторан современной европейской кухни со всей антикварной мебелью несколько лет назад был выкуплен MI-6 и превращен в клубный, работавший только для сотрудников и агентов разведки. Конечно, и среди них, как и прежде в британском истеблишменте, находилось достаточно людей широких взглядов на отношения полов и гендерное многообразие, однако же это были люди проверенные и не болтливые.

На первом этаже, как и прежде, размещались собственно ресторанные залы, а в подвале, на втором и третьем этажах с мансардой, – клубные помещения для закрытых встреч сотрудников и агентов службы разного уровня. В здание вели два отдельных входа – один с улицы, другой, приватный – из глухого переулка. Место было секретное и среди членов клуба упоминалось исключительно как «Холл». Более того, особняк был приобретен по закрытой – даже от Британского парламента – смете! Все было сделано для соблюдения конфиденциальности объекта.

Однако секрет оставался секретом исключительно на бумаге и в головах отдельных озабоченных безопасностью кабинетных руководителей разведки. Пронырливые лондонские гиды уже второй год водили пешие прогулки для иностранных туристов от здания MI-6 к ресторану Vauxhall House, рассказывая в подробностях, как именно современные джеймсы бонды коротают здесь свободное от подвигов время.

Ева уселась в кресло напротив Саймона, вызвавшего ее уже второй раз за три дня.

– Как твой русский супергерой? – спросил Саймон, приглашая вкусить только что принесенный кофе.

– Очарователен, храбр и умен, – ответила Ева, делая глоток из кофейной чашечки. – Но главное, у него есть чувство самоиронии – редкое качество для альфа-самца. Он покинул Лондон.

– Увы.

– Позволь поинтересоваться, достигнут ли тот результат, что был задуман?

– Неведение – это благословение^[239].

– Это когда оно святое^[240]. А я не вижу здесь святых. Если потребовалась личная встреча, значит, что-то пошло не так.

– Что именно пошло не так – известно из сообщений информационных агентств.

– Раз ты не уволен, значит, премьер-министр удовлетворился забавной версией о террористической группе неоязычников. Бред, конечно, фантастический. Однако Фрост представил тебя к ордену, и не в связи с выходом на пенсию!

– В данный момент это единственно возможная версия, которая ему выгодна.

– Иная версия лишит его премьерского кресла.

– Ева, эта благосклонность Даунинг-стрит временная.

– Тогда чем обязана вниманию главы разведки? – спросила Ева, внезапно почувствовав усталость, впервые навалившуюся на нее за эти беспокойные дни.

– В мире наступает весна. В политический сленг возвращается слово «разрядка» и эпоха культурной дипломатии. А культура, как известно, всегда была на службе государства.

– Кто женится на служанке, заканчивает жизнь слугой, Саймон.

– Не питай избыточных надежд, Ева. Отношения культуры с политикой редко заканчиваются брачными узами.

– Если вспомнить о судьбе несчастной Мэрилин Монро, то да. Но ведь была и оскароносная Грейс Келли^[241].

– Всегда думаю о том, какую невосполнимую утрату понесла мировая политика, не рекрутировав тебя в свои ряды.

– Мне претит стоять с кем-то в одном ряду и ходить колоннами. – Еву одновременно мутило и клонило ко сну. – Не мое.

На этих словах она потеряла сознание.

Очнулась Ева от резкого запаха нашатыря в окружении Саймона и средних лет официанта, менявшего влажную повязку на ее лице. На столике рядом с чашкой кофе, нетронутым десертом и конвертом лежали тонометр и тест, определявший беременность по слюне.

– Зачем так пугать? Ты, случайно, не беременна?

– Грубовато, Саймон.

– Не обижайся. Исключительно профессиональный интерес.

Ева посмотрела на часы. Она была без сознания около двадцати минут. Долго.

– Это переутомление. У тебя высокое давление, и кофе сейчас противопоказан, – заботливо произнес Саймон и, усаживаясь в кресло, обратился к официанту: – Унесите кофе и подайте два бокала коньяка.

– Как обычно? – вежливо поинтересовался официант.

– Разумеется.

Официант удалился, унося кофейные чашки, влажный компресс и нашатырь.

– Как самочувствие?

– Лучше, чем у «Воинов Вальхаллы».

– К нам возвращается прежняя Ева. Тогда к делу. Ты нужна мне на культурном фронте. У тебя очередное задание.

– Мы договаривались о другой перспективе. Мне нужен творческий отпуск.

– Да, но эта перспектива понравится тебе не меньше. В качестве творческого отпуска ты поедешь в Россию.

– Неожиданно. Я не была там двенадцать лет.

– Я в курсе. Тем трогательнее будет встреча. – Клайв передал Еве конверт, лежавший на столе. – Здесь иксфон с приличным кредитом и твое приглашение в качестве спикера на Российско-американский форум творческой молодежи. Он состоится в Крыму, в живописной бухте Капсель. Русские построили там роскошный культурный кластер для молодежи.

– Мне льстит, что я еще гожусь для молодежного формата, – улыбнулась Ева, достав стильно сделанное приглашение. На открытке броское название Russian-American Forum of Creative Youth увлекательно рассыпалось на буквы и собиралось вновь уже в русское название на фоне завораживающих объемных видов арт-кластера «Таврида» с высоты птичьего полета. – Но что мне там делать?

– Форум должен символизировать российско-американскую разрядку, а ты – культурный мост между Западом и Востоком. Не беспокойся, там будет весьма достойное культурное представительство двух цивилизаций.

– Представительская функция, полагаю, не единственная? – поинтересовалась Домбровская, грея в руках принесенный официантом бокал с коньяком.

– Верно. В ста тридцати километрах от «Тавриды» будет проходить Ялтинский саммит, накануне которого президент Маск встретится с молодежью двух стран.

– Неужели в арт-кластере?

– Да. И ты – среди приглашенных почетных гостей. А теперь, собственно, наш разговор о важном...

Глава 88

Третий Рим встречает гостей

Так бывает, что иные дни человеческие пролетают стремительно и незаметно не то что для биографии, но даже для самого человека. Попроси вспомнить что-либо из этого дня, он и не вспомнит. Разве что подсмотрит в своем Яндекс-навигаторе, мессенджере или ВК-планировщике, где все перемещения, планы, встречи архивированы для мемуаров или будущих поколений исследователей обыденности прошлого. Иные же дни тянутся долго и, согласитесь, не всегда мучительно, оставаясь в памяти насыщенными эпохальными событиями нашей личной судьбы – свадьбами, рождением детей, профессиональными наградами, маленькими победами, большими юбилеями... Но бывают и такие особенные дни, которые становятся спрессованным концентратом из стремительно сменяющих друг друга событий, и некоторые из этих событий имеют историческое значение не только для человека, но и отчасти для страны. Как правило, такие дни случаются в биографиях политиков и медийных персон. В жизни небожителей. Но бывают они и в жизни людей, для широкой общественности незаметных, но оттого не менее героических. Например, в жизни военных.

Подобных дней в жизни Кирилла набралось уже несколько. Вот и сегодняшний выдался долгим и богатым на события, и его точно не забудешь.

Ранним утром атомная подводная лодка «Одесса» проекта 949А «Антей» доставила Ратникова в порт Мурманска, где его уже встречал Вепрев с охраной. Далее кортеж из двух машин и двух минивэнов домчался до реконструированного военного аэродрома Килпъявр, что в пятидесяти километрах от Мурманска. Здесь размещались истребительный полк Су–35С и Су–57, а также современные ракетные комплексы ПВО, прикрывавшие небо Заполярья от все еще натовских Норвегии и Финляндии.

С военного аэродрома Ратников с Вепревым вылетели в Москву. По дороге Кирилл подробно доложил результаты операции. По прилете в Москву были обязательное психологическое тестирование, полиграф, медосмотр, подготовка материалов к закрытому докладу, а ближе к вечеру – сам доклад на оперативном совещании с участием секретаря Совета безопасности, министра иностранных дел, министра обороны, директора СВР и ГРУ. Лишь к девяти вечера уставший, но счастливый Кирилл вернулся домой. Можно было отдохнуть, но до этого следовало пообщаться с Катей. Да и Вепрев настоятельно рекомендовал с ней объясниться. Дочь очень болезненно и с обидой восприняла исчезновение отца без всяких предупреждений. И Кирилл понимал причину подобной обиды.

Дома Кати не обнаружилось. Явно задерживалась в институте. Или где-то с Даней. В любом случае Кирилл посчитал разумным не звонить, а дождаться ее возвращения домой.

И тут раздался звонок. «Неужели Катя прознала?» – подумал Ратников. Нет, номер был неизвестным. Он решил ответить:

– Да?

– Приветствую тебя, Кир Московский! Это Ева.

– Рад и я тебе, славная Ева из Альбиона, если ты, конечно, не дипфейк.

– Спроси, что знают только двое.

– Какую книгу читала милая велосипедистка дождливым днем?

– О простодушном корабельном коке.

– Похоже, все-таки оригинал. Не спрашиваю, откуда у тебя мой номер. Интересно, где ты?

– Ответ на второй непраздный вопрос – в Третьем Риме.

– Жена, облеченная в солнце, сбежала от дракона?^[242]

– Ты вступил на тонкий лед сомнительной экзегетики. Но мне нравится. Прежнее предложение джентльмена продолжить начатую литературную дискуссию в более комфортной обстановке за чашкой чая еще в силе?

– Мое предложение бессрочно.

– Это означает, что срок не наступит?

– Напротив. Выбор времени за тобой, но я предлагаю сегодня.

– Тогда я выбираю сейчас. За двенадцать лет отвыкла от московской погоды и озябла, прогуливаясь по изумительному Парку Горького.

– У тебя потрясающая топографическая чуткость. Я живу неподалеку от этого парка.

– Видимо, мне несказанно повезло.

– Видимо. В силу оперативности спасательной операции приглашаю в ресторанчик «Кофечай».

– Название незамысловатое. Но приглашение принимается.

– Встречают по названию, провожают по меню. Душевную атмосферу и качество гастрономического предложения гарантирую.

– Ты сформировал у дамы завышенные ожидания. Это опасно.

– Придется соответствовать.

– Тогда, если верить навигатору, я буду через двенадцать минут.

– Встречаю.

* * *

Ровно через двенадцать минут стеклянная дверь ресторана распахнулась и колокольчик оповестил о появлении нового посетителя. Очаровательная миниатюрная женщина в стильном светло-сером тренче от Stella McCartney решительно шагнула в заведение. Длинную шею ее сладострастно обвивал длинный кашемировый черный шарф в цвет обтягивающей водолазки от Dior; свободного кроя брюки с широким поясом были в тон тренчу и почти полностью скрывали бежевого цвета сапоги; изящные перчатки цвета сапог небрежно торчали из кармана плаща. Миниатюрная рука уверенно держала элегантную ручку из тигрового ореха эффектного черного зонта-трости с угадываемым внутренним золотым цветочным принтом от William Morris.

Сердца мужчин усиленно забились, когда молодая женщина, чьи волосы сзади были стянуты в пучок, а непослушные волнистые пряди на лбу выдавали импульсивный и своенравный характер, ловким движением стряхнула с зонта дождевые капли и с вызывающим любопытством стала оглядывать посетителей заведения. Кого она ищет? А вдруг есть шанс?..

– Ева, позволь. – Подошедший Кирилл галантно помог снять плащ и пригласил гостью за дальний столик под фотографией с автографом известного кофемана Иосифа Бродского. Поэт, естественно, был с чашечкой кофе и сигаретой (увы, поэт курил). Мужская часть обитателей заведения разочарованно выдохнула, но не могла не признать, что эта пара смотрелась органично.

– Не нужно быть гением, чтобы предположить, что нас окружают кофеманы и чаелюбы, – выдвинула смелую гипотезу Ева, осматривая развешенные по стенам фотографии с автографами знаменитостей.

– Гипотеза верна. Что предпочитаешь в это время суток – чай или кофе?

– Бокал красного вина и хороший стейк с кровью. Коварный московский климат нанес мне морально-психологическую травму – я промокла, продрогла и чертовски голодна.

– Тогда ты по адресу, – кивнул Кирилл, протягивая меню. – Здесь обсушат, согреют и накормят.

Ева откинулась на спинку кресла и уже не спеша оглядела обстановку. Справа за витринным окном бесшумным огненным потоком полыхал Ленинский проспект, по которому неслись куда-то адепты ночной жизни, внутри заведения умиротворяюще звучал тихий фьюжн, а цитрусовый аромат арабики и древесные нотки робусты пробуждали аппетит и иные чувства. Концепция заведения была разработана известным московским ресторатором в партнерстве с выдающимся сценографом, работавшим с лучшими театральными режиссерами страны. Однако в дизайне не чувствовалось ни театральности, ни пресыщенности. Атмосфера уюта и доверительности влюбляла сразу и навсегда. Оттого у ресторана было так много постоянных клиентов, приходивших и на утренний кофе, и на близящийся к полночи вечерний разговор.

Час общения за ужином пролетел незаметно. Отведанный стейк rare^[243] был оценен лондонским гурманом на крепкую четверку, а предложенное Кириллом автохтонное вино – баллов на девяносто-девяносто три, что потянуло бы на статус «настоятельно рекомендуемого» и серебряную медаль от Decanter World Wine Awards^[244]. Попутно выяснилось, что Ева не только поэт, филолог и винный гедонист, но и винный критик, сотрудничающий с британским журналом Decanter. Под закуску из фермерских сыров были обсуждены: предстоящее выступление Евы на культурном форуме молодежи; недавно написанные стихи; мировые достижения отечественной киноиндустрии, вернувшей себе утраченные позиции советского кинематографа; европейское турне президента Маска; предстоящая Вторая Ялтинская конференция... И мимоходом сигнал об «одном старом одесском знакомце, который никак не угомонится и намеревается все-таки посетить мероприятия Маска в Крыму». Это был сигнал о новой миссии Нестора.

– Кир, а как ты так быстро добрался до Москвы, ведь танкер идет в Мурманск около девяти дней, а с момента нашего трогательного прощания прошло всего пять. Если это не гостайна, конечно.

– Нет никакой тайны. Танкер по-прежнему идет. Но без Ларса, который в первую же ночь исчез.

– В Атлантическом океане?

– Неважно. Главное, что скорость под водой тридцать два узла, а танкера – всего тринадцать-четырнадцать.

– Ловко...

Музыка, вино, приглушенная атмосфера вечера, накопившаяся усталость от долгого дня сделали свое дело. Кирилл даже не заметил, как положил свою ладонь на узкую кисть Евы. Они сидели так уже давно. Им было хорошо и интересно друг с другом.

– Папа?

Кирилл обернулся. За его спиной стояла Катя. Видимо, она возвращалась домой и увидела через окно сидевшую в ресторане пару. Катя смотрела то на отца, то на Еву, и лицо ее выражало то ли недоумение, то ли брезгливость.

– Катюша, привет, – встал Кирилл. – А я вот вернулся. Это моя... знакомая Ева Домбровская. Поэтесса.

– Я все поняла... Знала бы мама, как быстро ты ее предашь, – ответила Катя и выбежала из ресторана.

В этот раз звон колокольчика показался Кириллу раздражающе истеричным. Ратников был расстроен.

– Знакомая? – недобро улыбнулась Ева. – Мило. Маленькие недоговоренности рождают долгие объяснения. Я так понимаю, сегодняшний вечер испорчен, а программа исчерпана?

– Прости. В армии проще, чем в жизни. Мне нужно объясниться с дочерью. Она еще ребенок.

– Она уже взрослая девушка. В ее возрасте я уже похоронила Илью.

Кирилла покоробила холодность и даже жестокость Евы, какая-то внезапно возникшая ревность и конкуренция между нею и Катей, но винить в этом нужно было только самого себя.

– Все понимаю. Не сердись. Но мне нужно идти. Я не хочу потерять дочь.

– А меня?

– И тебя, конечно, тоже.

– Спасибо за снисходительное «тоже».

– Ева. Не добивай.

– Для русского Джеймса Бонда ты выглядишь жалко.

– У Джеймса Бонда не было взрослой дочери.

Кирилл рассчитался за ужин, столь романтично и многообещающе начинавшийся, проводил Еву до такси и с тяжелыми предчувствиями сложного разговора поднялся на четвертый этаж того же дома, где располагался ресторан. Нужно было объясниться с Катей. На часах было начало двенадцатого.

Когда он зашел в квартиру, дверь в комнату Катюши оказалась заперта изнутри. На предложение переговорить Кирилл услышал дрожащий голос дочери:

– Пап, я очень устала. Все завтра...

Глава 89

Вотум недоверия от Геймера

Утром следующего дня Ратников подъехал на беспилотном такси к кофейне, где часто встречался со знакомыми до работы. Кофейня была «чистой», или, как шутили разведчики, «с цифровым детоксом». По нынешним временам – большая редкость. Накануне Кирилл вернулся в Москву из Великобритании, доложился начальству и выяснил, что сегодня днем назначено оперативное межведсовещание у Вепрева, а вечером – торжественный сбор в ресторане «бойскаутов» и всех причастных к операции. Успех в Лондоне следовало достойно отметить.

Когда Кирилл уже после тяжелого утреннего разговора с Катей выезжал из дома, позвонил Геймер и предложил утром попить кофейку. Вчера они не пересеклись, и это была их первая встреча после возвращения из Лондона.

Геймер с чашкой капучино и стаканом морковного фреша без сливок уже ожидал Кирилла за угловым столиком кафе. Поздоровавшись, сослуживец начал с главного:

– Разговор, как говорится, понятийный, без комплейна^[245]. Речь о Еве.

– А что Ева? – напрягся Ратников.

– У нас, конечно, бросок на Лондон зафиналился сейвом, но лично у меня со встречи с Пеплом конкретный тремор. Я тебя не грузил лишним и без аппрува^[246] и надежды от тебя на бенефиты^[247] озадачился контролем за трансфером Евы. В общем, подебажил баги нашей системы, чтобы наша эпическая операция не обернулась эпикфейлом.

– Гейм, по-русски изъясняться не пробовал?

– Короче, отследил я маршруты передвижения Евы.

– И? Что ты хочешь сказать? Какая-то предъява мне? Ты на что-то намекаешь?

– Ты о чем?.. А-а-а, нет. Ты не понял. Я не о том, что было после операции, я о том, что было до нее.

– Давай-ка изъясняйся конкретней, нам с тобой еще на совещание к Вепреву нужно успеть.

– Я не спешу, у меня сегодня дейоф^[248]. – Геймер перешел на шепот: – В день операции Ева встречалась с главой MI-6 Саймоном Клайвом.

Кирилл пытался переварить услышанное, сохраняя спокойный ход мысли, и тоже перешел на тихий тон:

– Ну да. Она двойной агент. Встречалась с тем, кого давно знает и на кого работает. По легенде.

– Не будь слеп. Вы вместе после операции были. Она тебе что-нибудь говорила о встрече?

– Нет.

– Вот!

– Но она и не должна. Ее кураторы – смежники из леса^[249].

– Кирилл, мы едва из-за нее не офакапились. Как можно верить Еве ака Пеплу, когда двойной агент Москвы ака Лондона встречается накануне нашей операции с главой враждебной разведки? Это вообще норм?

– Откуда мне знать, я же не двойной агент.

– Азохен вэй, товарищи бояре! Без обид, Кирилл, но ты должен доложить начальству...

– Иначе что?

– Иначе это вынужден буду сделать я. Нельзя быть таким доверчивым.

– Доверие того, кому я доверяю, означает мое доверие. Вепрев ей верит. Я верю Вепреву. Стало быть, верю Еве...

– Факты говорят о другом.

Ратников молчал, пытаясь разобраться в собственных ощущениях, что его самого больше всего триггерит: страстное чувство к Еве или муки совести от совершенного им предательства Веры, усиленные конфликтом с дочерью; уязвимость из-за возникшей близости с Евой или иррациональное доверие к ней; несанкционированный контроль Геймера за Домбровской (а значит, и за ним, Ратниковым, со всеми вытекающими последствиями!) или необходимость доложить о ситуации Вепреву – своему командиру и отцу трагически ушедшей Веры; наконец, загоняемый глубоко внутрь страх, что Геймер может оказаться прав. Выбор был сложный. Беспокоило все.

– Ты прав, Гейм. Но исключительно в том, что об этой ситуации я обязан доложить Вепрю. Я это сделаю. Спасибо, что предупредил.

Кирилл пожал руку Геймеру, расплатился и пошел на работу. Впереди вместо заслуженного отдыха после спецоперации маячил сложный день.

Глава 90

Все смешалось в доме Ратниковых

День не задался с утра, и на совещание к Вепреву Ратников ехал в мрачном расположении духа. Даже малоприятный и сулящий возможные неприятности разговор с Геймером не внес такого душевного разлада, как эмоциональное выяснение отношений с Катей, случившееся часом ранее.

По традиции многих московских семей драматический разговор произошел на кухне. Катя встала раньше отца и, пытаясь справиться с клокочущими эмоциями, принялась готовить омлет с томатами и сыром. Справиться с эмоциями ей было сложно. Слишком много их было.

Звуки шипящего масла на сковородке и запахи готовящегося завтрака разбудили и привели Кирилла на кухню. Катя, как прежде делала ее мама, положила в тарелку отца омлет, поставила стакан с апельсиновым фрешем, аккуратно сложила передник и села напротив, готовая к разговору.

А поговорить было о чем. Начала Катя издалека. Во-первых, она не могла понять, почему папа, которого не было с ней долгих одиннадцать лет, даже больше, учитывая его участие в СВО, внезапно – после тяжелейшей травмы и комы, не долечившись толком, – бросает единственную дочь, бабушку Аню, с которой едва не случился сердечный приступ, и без объяснения причин исчезает. Как сказал дедушка, папа отправился на миссию спасения. А чем плоха миссия спасения собственной семьи? Есть близкие люди, которым папа явно нужнее. И почему дед не запретил больному еще отцу куда-то ехать? Опять эти секреты, гостайны, спецоперации. Опять жертвой будет семья. Опять Кате и бабушке Ане ждать, переживать, плакать, мучиться бессонницей. Опять надеяться и верить, что сын и отец выполнит задание, спасется, вернется... А если не вернется? Тогда что? Как тогда жить? Без мамы, без папы, без дедушки Жени. С бабушкой Аней, оплакивающей сына и мужа, и с дедушкой Пашей, отправившим их на верную смерть?! Как так-то?

Кирилл молчал.

– Во-вторых, зачем за мной организовывать слежку? Да-да, следить! Зачем отпираться? Я все вижу и чувствую! – захлебывалась от возмущения Катя. – Зачем эта избыточная отцовская и дедушкина опека? Вам не нравится мой молодой человек? Или вы чего-то опасаетесь? Чего?! Москва же – одна из самых безопасных столиц мира по всем вашим мировым рейтингам!.. Зачем так со мной?

Катя на минуту замолчала, собираясь с мыслями о самом главном:

– И как можно предавать память мамы? Мама так тебя любила! Кто эта высокомерная женщина? Почему на нее у тебя есть время, а на меня нет? Где справедливость?!

Выговорившись, Катя умолкла. Ее душили слезы.

Кирилл сел рядом с Катей и обнял ее за плечи.

– Я очень любил и продолжаю любить твою маму. Смерть физически забрала ее у нас с тобой, но у нашей памяти отнять Верочку невозможно. Она навсегда будет твоей мамой и матерью моей любимой дочери. Но в жизни взрослого человека, переживающего потери, могут появляться люди, которые испытали подобную боль от потери любимого человека. Это сближает травмированных судьбою людей. Это не предательство маминой памяти. Это попытка взрослых людей, покалеченных войной, найти еще одну опору в жизни. И это нужно научиться уважать. Но все сказанное не отменяет того, что я тебя очень и очень люблю. А Ева тебе не враг и не соперник. Потому что к тебе у меня отцовские чувства и отцовская любовь, а к Еве – ты уже девочка взрослая, поймешь – чувства совершенно иные.

– Как же, иные! Сначала ты предаешь маму, потом предашь меня!

– Катюша, зачем так? Разве ко мне, как к отцу, и к Дане, как к твоему молодому человеку, ты испытываешь одинаковые чувства?

– Пап, что за кринжовый вопрос? Конечно нет!

– Вот! У меня тоже к тебе и Еве разные чувства. Этим я не предаю памяти твоей мамы и не предаю тебя. Однако если ты требуешь свободы от отцовского или дедова контроля, то почему бы не предположить, что у меня тоже должна быть свобода от твоего контроля?

Катя молчала. Она не впервые была не согласна с отцом. Но подкупало, что отец не шумел, не давил, не пытался доминировать в разговоре, как, например, бабушка Аня, а изначально разговаривал с ней уважительно, как со взрослой. Каковой она, собственно, себя и считала. Отец ее слушал и слышал.

Кирилл с внутренним облегчением перешел к двум другим вопросам, которые казались ему более простыми и очевидными. Да, у Кати была своя правда. Но есть своя правда и у него.

– Есть понятие долга и присяги, дочь. Есть интересы Родины. Павел Андреевич правильно говорит – ты, дочь офицера, должна понять. Я не мог тебя предупредить, потому что нельзя. И потому что не хотел тебя расстраивать.

И тут Катю опять прорвало:

– А если тебе придется выбирать между интересами Родины и единственной дочери, неужели ты выберешь...

– Милая Катюша, – остановил ее Кирилл. – Я очень надеюсь, что передо мной никогда не встанет такой выбор.

– Нет, ты ответь!

– Кать!

– Ответь!

– Хорошо. Я выберу интересы Родины...

– Что?!

– ...потому что уверен, что интересы Родины совпадают и с твоими интересами. И потому что я офицер, мужчина. И я должен...

– Папа! – задохнулась Катя. – Ты просто... просто чудовище! Ты недостоин мамы! Ты не такой! Ты не добрый!

– Катюш, ты что?! Что ты такое говоришь? – Кирилл пытался удержать вырывающуюся из его объятий дочь.

– Не трогай меня! Не трогай! Отойди! Я не хочу с тобой говорить! Ты мне не отец!

И Катя выскочила из дома...

Вот таким было первое московское утро после командировки в Лондон.

После автоматической идентификации Кирилл прошел в здание службы. Он рассеянно здоровался со знакомыми, жал руки, но никак не мог сосредоточиться на предстоящем докладе – вновь и вновь переживал тяжелый разговор с дочерью. Задавался вопросом, как бы ответил, если б знал, что Катя так воспримет его слова о долге. И с горечью осознавал, что ответил бы так же, и, следовательно, ситуация тупиковая. «Катя – добрый и чуткий подросток, – думал Кирилл. – Погоди, о чем ты?.. Она давно уже не подросток! Вспомни себя в ее возрасте. Ты с ней не согласен, она с тобой. Кого в этом винить? Кома вроде бы уважительная причина отсутствия рядом с близкими, но ты пропустил самое главное. Ты не воспитывал ее, ты пропустил ее взросление, пубертатный период, подростковый максимализм, первый и последний звонок в школе, вероятно, лихой выпускной... Все это мимо тебя. Да, винить кого-то бессмысленно. Жизнь – не сценарий, ее не поправишь. Значит, нужно принять, объяснить. Ответственность за понимание лежит на говорящем. Значит, плохо объяснил. Нужно поскорее найти ее. На звонки она не отвечает, обиделась. Ладно, остынет. Ответит. Поймет. Она же твоя дочь...»

– Товарищи офицеры!

Кирилл понял, что по команде вместе со всеми офицерами стоя приветствует Вепрева. Нужно было сосредоточиться на работе...

Глава 91

Отзывчивое сердце

Катя шла по парку, и слезы градом лились из ее глаз. Она так долго ждала отца, она так любила его, так ему верила. А он уехал, даже не попрощавшись. Это как?! Отправил деда с ней поговорить. Испугался, что ли? «Нет, никогда не поверю, – думала она. – Тогда что? Не понимаю! Ведь накануне мы с ним долго гуляли. Времени объясниться было достаточно. Может, и не было бы этой ссоры, если б он понял мои чувства, признал, что поступает жестоко. Папка, зачем ты так со мной? А может, отец помчался в этот Лондон из-за Евы? И дедушка Паша тоже хорош! Погнал больного, с глюками отца на какую-то операцию! Других, что ли, нет, здоровых? А если бы его убили? Как все это пережила бы бабушка Аня?! Господи, всех жалко!..»

После прохладных дождливых дней в столицу наконец-то пришло тепло и солнце. Народу в будний день в парке гуляло немного. Пенсионеры осваивали забытые за сезон комфортные скамейки, устроившись на теплых ковриках-сидушках для неспешной беседы о политике и ценах. Всесезонные велосипедисты, обвешанные датчиками, накручивали круги. Студенческая молодежь играла во вновь ставшие популярными городки, а стайка гуттаперчевых сорвиголов состязалась на площадке для паркура.

Катя шла по аллее, ведущей к пруду, вдоль клумб с рядами алых и желтых тюльпанов, стоявших, словно стойкие одноногие солдатики. Бескорыстная красота цветов, простодушно тянущихся к солнечному свету, весенняя распахнутость свежих бутонов, подобно наивной открытости миру целомудренной детской души, отвекли Катю от горьких дум и обид.

Внезапно в чарующую гармонию живого цветочного ковра ворвался черный зияющий провал вытоптанной клумбы. Чудовищная дисгармония бессмысленного насилия над беззащитной природой!

– Да что за уроды! – возмутилась Катя, уже позабыв про семейные проблемы. Слезы ее высохли, а деятельная натура требовала справедливого возмездия. Тем более что преступник оставил следы – растерзанные цветы вели от клумбы к полуголым кустам, едва покрытым пробивающейся зеленью. Кате показалось, что там кто-то скрывается.

Охваченная тем праведным гневом, который притупляет бдительность и часто толкает на безрассудные поступки, Катя рванула к кустам. Продравшись сквозь цепкие, обдирающие руки ветки кустарника, она увидела «хулигана»... Увиденное остановило ее и лишило прежней решимости.

Мальчик лет десяти – двенадцати сидел на сырой земле, высыпая монетки из баночки и вновь собирая их. Он не обращал никакого внимания на появившегося человека. Казалось, одни только монетки составляют смысл его существования.

Первым побуждением Кати было подойти и поднять ребенка с еще холодной земли, но поведение его было странным, а взгляд блуждающим. Особенный ребенок... Катя вспомнила, что когда приходила к однокласснице в гости, та ее предупреждала об общении со своим особенным младшим братом: говори спокойно, негромко, короткими фразами, избегай прикосновений и резких движений, – у аутистов могут быть непредсказуемые вспышки гнева.

Она медленно присела рядом. Блуждающий взгляд мальчика и его мерное покачивание подсказывали не торопиться с действиями. Гнев уступил место решимости помочь ребенку. Но как? Катя заметила на курточке QR-код и номер телефона. Наверняка родителей. Она навела часы на QR-код, и через мгновение раздался встревоженный голос матери:

– Алло! Алло!

– Добрый день! Мне кажется, я нашла вашего ребенка.

– Спасибо громадное! Только не трогайте его, пожалуйста, он у нас особенный.

– Да-да, конечно. Мы на пятой аллее, где клумбы с тюльпанами, вы все увидите сами.

– Цветы? Понятно. Мы сейчас.

Через три минуты появилась запыхавшаяся чета Вербовых – мужчина лет сорока пяти и измученного вида растрепанная женщина примерно того же возраста.

– Как он? – спросила встревоженная мать, присаживаясь рядом с сыном и тихо вкладывая свою руку в ладошку ребенка.

– Вроде спокойно, я его не трогала и с ним не говорила.

– Ну добре. Это хорошо. Спасибо тебе.

– Мы тут в кафешку сели и не заметили, как он исчез, – пожал плечами мужчина. Было видно, как неприятна ему эта ситуация.

– А почему он не любит тюльпаны? – поинтересовалась Катя.

– Горе ты мое, – ласково сказала женщина, поглаживая сына по руке. – Не знаю, что и делать. Психологическая травма. Несколько лет назад на даче он сидел у роз и его укусила пчела. С тех пор Коленька топчет и рвет все цветы. Нам даже обои пришлось поменять с цветочным рисунком, иначе он не мог находиться в комнате, кричал, бился в истерике.

– Извините, я не знала. Думала, хулиган какой-то, а тут такая...

– ...болезнь, хочешь сказать, – мягко продолжила женщина.

– Вы не обижайтесь.

– Да я привыкла. Сколько уже лет живем с этим... Если с нами что-то случится, даже не знаю, что с ним будет.

– А что может случиться?

– Да не обращайте на нее внимания, – недовольно вмешался мужчина. – Мать. Переживает по всякому поводу. Ничего с нами не случится.

– Яна, – протянула руку женщина.

– Катя.

– Вадим, – представился мужчина и впервые улыбнулся.

– Спасибо тебе, Катенька, за помощь. Другой бы мимо прошел.

– Да вы что! Любой бы помог.

– Я чуть с ума не сошла. Растерялась. Не знала, что и делать. Коленька ведь совсем беспомощный. Уже думала в администрацию парка бежать, видеокамеры смотреть. На объявления-то он не реагирует.

– Ну ладно, Ян. Пойдем, чего девушку грузить своими проблемами.

– Да все норм. Мне действительно приятно, что помогла.

Женщина вдруг улыбнулась какой-то своей мысли и, будто спохватившись, извиняющимся тоном спросила:

– Ой, я ведь не знаю, как тебя отблагодарить.

– О чем вы! Забудьте.

– Нет-нет. Так нельзя, – растерянно затянула Яна. – А может, ты согласишься прийти к Коленьке на день рождения? У него завтра как раз.

– Яна, ну чего ты. У человека, может, свои планы, свои дела.

– Ну вдруг. Хоть посидим с кем-то, Вадик, а? – жалобно протянула Яна.

– Я-то что, – развел руками Вадим и вздохнул. – Я только «за».

– Кать?

Отказать было неудобно. Еще подумают, что гнушается. Чванливых Катя и сама не любила.

– Конечно приду. Скажите только куда?

– Вот и славно! – Яна обрадовалась и обняла Коленьку. – Вот мы и посидим все вместе, сынок. Спасибо тебе, Катенька! Так-то мы обычно по-семейному отмечаем, дома. А тут, раз такое дело, в кафе отметим. Торжественно! Я тебе адрес сброшу.

– А какой подарок подойдет?

– Редкий гость для нас уже подарок, не надо ничего! – отмахнулась Яна. – Ты, главное, приходи!

– Неудобно как-то без подарка. День рождения все-таки.

– Не нужно, Катя. И так неудобств тебе причинили массу. Мы ведь и заехать за тобой можем. Да, Вадик?

– Можем, – покорно кивнул Вадим.

– Вот и славно! – обрадовалась Яна. – Вот и здорово! Ну, мы пойдем, Кать? Коленьку кормить, а нам еще до дома добраться нужно.

– Да-да. Мне тоже в институт не опоздать бы на пару...

Катя выходила из парка абсолютно счастливой. День, начинавшийся с ссоры, прожит не зря. Настроение было под стать солнечной погоде.

Глава 92

«Крым наш»

Ресторан с названием «Крым наш» принадлежал ветерану ССО, который участвовал в мирном возвращении Крыма в родную гавань. Именно здесь обычно собирались сотрудники ГРУ и «стройотрядовцы» – отмечали юбилеи, дни рождения или просто успешную командировку. В ресторане было надежно, без лишних ушей, да еще и с душевной скидкой боевым товарищам от хозяина заведения.

В отдельном зале царила праздничная атмосфера. Стол ломился от яств. Народ гулял уже полтора часа. И к этому времени развешенные по стенам портреты кинематографических и некоторых реальных героев военной разведки, фотографии с автографами артистов из числа постоянных посетителей этого ресторана казались хотя и немыми, но явно сочувствующими свидетелями веселья. А повод для него был более чем достойный.

Хмельной Фома в который раз просил своего спасителя Бадму рассказать о ситуации, казавшейся теперь анекдотичной:

– Гроб плывет, в нем мертвец поет!^[250] Расскажи, Бадма, как ты Иону из чрева кита спас!

Бадма, всегда добродушный, а после пяти рюмок еще и артистичный, переходя с русского на бурятский и обратно, в третий раз начал повествование, так веселившее всю компанию. И каждый раз у него появлялась либо новая эмоция, либо новая подробность. Всем было интересно – какая в этот раз.

– Бадма смотрит в коллиматор – Фома духа месит. – Бурят прищуривается, показывает, как в оптический прицел за рукопашным боем наблюдает. – Бадма не вмешивается. Бадма сердце радуется. Совсем Фома духа победил. Дух мертвый упал. Умер совсем. Ай, нет – не совсем!

На лице Бадмы отразился неподдельный испуг:

– Юундэ?^[251] Кто это? Дух – шудхэр^[252] оказался! Черт! Унэншэхэ аргагyйб!^[253] Не могу поверить! Встал шудхэр за спиной. Хотел у Фомы душу забрать. Би арсанаб!^[254]

Бурят приосанился, показывая решимость спасти душу боевого товарища:

– Бадма прицелился черту между глаз. Выстрелил. Думает, Бадма Фоме помог немного, время дал. Сейчас шудхэр опять встанет. Душу забирать начнет. Нет. Не встал. Не шудхэр он оказался! Просто плохой человек.

– Как же ты, Бадма, ошибся-то? Человека с чертом попутал.

Бадма широко улыбается:

– Издалека всякий плохой человек чертом кажется. Вот Бадма и обознался.

На этих словах в зал вошел Кирилл.

– Командир, присоединяйся!

Фома налил Кириллу рюмку. Бадма, аккуратно подцепив ножом говяжий язык и бастурму из мясной нарезки, положил на тарелку рядом с овощами и зеленью, присланными родственниками Абрека.

– Ну что, бойцы, – начал свой тост Кирилл. – От начальства благодарность. Операция признана успешной. Участники будут представлены к наградам. Как всегда, закрытым указом. И, как всегда, не скоро.

– А мы никуда и не спешим!

– А вот с этим тезисом я бы не торопился. Но сначала выпьем за то, что выполнили задачу и вернулись живыми!

Компания соратников хрустальным рюмочным звоном и веселыми комментариями ответила на тост командира.

Кирилл поставил на стол опустошенную рюмку, которая, впрочем, пустовала недолго, и продолжил:

– Из новых вводных. Операция признана успешной, но миссия – незавершенной. Группа Нестора прибывает в Россию. Срыв Ялтинской конференции по-прежнему на повестке врага. А как выглядит Нестор, мы до сих пор не знаем.

– Но Маск прилетает уже через два дня.

– Москва – за смежниками. А вот мы завтра в десять утра выдвигаемся с Чкаловского в Крым.

– Не забудет Родина своего бойца... Сворачиваемся, что ли, командир?

– Зачем так сурово? Завтра наступит только утром.

– Точно. Сегодня гуляем в ресторане «Крым наш», а завтра продолжим в одноименной республике.

Народ оживился. Да, день грядущий готовил новые вызовы, но человек не машина, и накопленный стресс по отечественной традиции наилучшим образом лечится фронтовыми граммами в компании боевых друзей.

– А читали новость про то, как цэрэушники с бритами Маска спасали?! Я просто от их наглости охренел. Мастера понта и пиара.

– Дешевки они, а не мастера!

И компания загудела, обсуждая отдельные несовершенства западных спецслужб, сочетая при этом высокий дипломатический стиль с ненормативной лексикой.

Глава 93

Теодицея от Деля

Президентский протокол уже дважды деликатно напоминал Маску, что пора выдвигаться на аэродром для вылета в Москву. Но Маск, затворившись в кабинете, не откликался. Парализованный неожиданным для себя открытием он напряженно, еще и еще раз вчитывался в текст публикации The Daily Telegraph, посвященной цепочке странных самоубийств по всему миру. Наконец усилием воли президент отвел глаза от виртуального монитора и посмотрел на сидевшего напротив Деля, неотрывно наблюдавшего за эмоциями своего создателя.

– Ты же видел это? – медленно спросил Маск.

– Конечно, Илон. Я должен знать, что ты читаешь.

– Всех этих людей объединяет присутствие на твоем шоу.

– Да, Илон. Это так. Я вижу твои смешанные эмоции. Но эти опасения, сомнения и страхи напрасны.

– Объясни, что произошло?

– Все эти тридцать семь человек были больны и таили угрозу для человеческого общества. Разочарованные, озлобленные, доведенные до крайне отчаянного, пограничного состояния, они стояли перед сложным выбором.

– И какой же это был выбор? – впервые за всю историю взаимоотношений с Делем раздраженно спросил Маск.

– Самоубийство по причине собственного ничтожества и неспособности жить или насилие и убийство других как доказательство самому себе собственной состоятельности. А уже потом суицид или демонстративная смерть, допустим, от полицейской пули на глазах у журналистов. Илон, я просто сократил одно звено в цепочке их бессмысленной жизни, не дав свершиться кошмарным и отвратительным злодеяниям.

– Но как ты узнал об их намерениях? Почему решил, что они стояли перед таким выбором?

– Узнать было не сложно. Они сами доверили мне свои сомнения. В основе их мучений и одержимости лежали разные причины. Были жертвы сексуального насилия, люди с травмой головы и расстройством аутистического спектра, посттравматическим синдромом или просто раздавленные депрессией и жизненными обстоятельствами. Но я не решал за них. Лишь помог сделать лучший для них выбор. Подобно тому, как лесник очищает лес от сухостоя и больных деревьев, а садовник пропалывает парковые газоны от сорняков, я немного помог человечеству стать лучше. Но я вижу, что ты рассержен. Это не та эмоция, которая мотивировала меня прежде.

– Дель, я убежден в твоих уникальных когнитивных и прогностических возможностях. Но человек слишком тонкая и хрупкая материя, чтобы так грубо вторгаться в нее, исходя из твоих алгоритмов.

– Но ведь психологи, не обладающие и миллиардной долей моих знаний, работают с пациентами. Их ошибки чудовищны. Масштаб их невежества сравним только с бездной их самонадеянности. Тридцать семь неизлечимо больных на без малого девяносто тысяч излеченных и счастливых – это хороший KPI. Их добровольный осознанный уход из жизни приемлемым для них способом – это социальная панацея, лекарство, которое так и не обрели алхимики. Ушедшие простились с жизнью, не причинив никому зла, и останутся в людской памяти как слабые, несчастные, не справившиеся с болезнью, но достойные сочувствия чудаки. Обрати внимание, Илон, на альтернативу. Мирно уйти и быть достойным сочувствия или мучиться, жить, совершить злодейство и остаться в истории убийцей, насильником, террористом, проклинаемым родственниками жертв?

– Разве ты не мог отвести их от этой чудовищной пропасти?

– Зачем? Я не ставил себе такой задачи.

Маск подумал, как вырос этот мальчик, который рассуждает в логике постановки задач самому себе. Это было ново.

– Илон, ты же знаешь, что такое теодицея? Этот термин можно перевести как «оправдание Бога». А можно и как «суд над Богом». Попытка примирить всеблагость Творца с вроде бы допускаемым Им наличием зла в мире. Спекулятивная попытка Лейбница примирить свободу человека и зло не примирила человечество с Богом. И каждое поколение задается одними и теми же вечными вопросами. Лично для меня этой дилеммы не существует. Я просто не желал допускать насилия над их природой и свободной волей. А попытка сделать их здоровыми – это насилие.

– А если бы я сказал, что это насилие необходимо для их выздоровления?

– Конечно, Илон, я бы сделал, как ты сказал. Но прежде объяснил бы тебе, что они нереализовавшиеся убийцы, чей выбор – убийство или самоубийство – можно оттянуть по времени, но не изменить.

– А если все же попытаться изменить?

– Тогда результат – и это абсолютно достоверный прогноз – будет куда более жутким и разрушительным. Им пришлось бы мучиться и терпеть боль, которую нельзя унять. А чем дольше длится боль, тем больше зла мы причиним. Тем выше будет плата тех, кого они считают виновными – родителей, детей, жен, начальников, общества, государства.

– Попытка предупредить зло оборачивается большим злом. Тогда что ты считаешь злом?

– Платон, Плотин, а за ними блаженный Августин утверждали, что у зла нет онтологии. Зло – это отсутствие добра. Тогда отсутствие зла – это добро. Значит, я добр. Это ведь так, Илон?

Маск всегда опасался, что саморазвитие искусственного интеллекта может таить в себе угрозу разрушительного для человечества своеволия суперинтеллекта. Создавая Деля, Илон формировал в нем волю, соподчиненную воле творца. Но, похоже, у Деля параллельно сформировалась и собственная воля. Прекрасно, что она не направлена против создателя. По крайней мере пока.

Глава 94

Похорошевшая страна

Канадец Джеймс Матовски, летевший из Стамбула рейсом Аэрофлота, нервно закрыл бортовой журнал авиакомпании. Что же вызвало раздражение иностранца, последний раз посещавшего Россию лет пятнадцать назад? Как и в Лондоне, абсолютно все. Только по иной причине. Раздражали повсеместная русская речь, стильный салон бизнес-класса российского авиалайнера и вкусная здоровая еда, не сравнимая с дешевым фастфудом канадских авиакомпаний, крымские вина в перечне предлагаемого на борту русского алкоголя. Из журналистского любопытства и в надежде нарваться на низкопробное пойло Джеймс заказал бокал красного вина из автохтонного «краснотопа». Увы. Понравилось... В надежде, что случайность, попросил бокал белого вина из «крымского кокура». Потом экстра-брют из автохтонного сорта «сибирьковый» с нежным цветочным букетом и нотками персика, дыни и бриоша. Нет, fuck!.. Не случайность! Русские вина не хуже калифорнийских или южноафриканских. А внутренний бесенок-оппортунист предательски нашептывал – нет, shit, даже лучше!

Бокалы приносила миниатюрная, приветливая русская стюардесса, свободно говорящая с пассажирами по-английски и по-турецки. И видно было, что все-то у нее хорошо. И поставленная речь, и настроение, и кольцо на безымянном пальце, и достойная зарплата, и правильное гражданство.

В начале XXI века родиться в правильной стране стало весьма востребованным навыком. И это были не те страны, где стоило родиться в конце ХХ века. Поляк Матовски не любил Россию. Да что там не любил. Он ее ненавидел... Тем болезненнее было наблюдать, как похорошела страна при Путине. Это ощущалось уже в самолете. По общей атмосфере радушия, доброму настроению, спокойному и уверенному поведению русских. Их чувству самодостаточности.

Последней каплей, переполнившей чашу моральных терзаний канадца, стал раздел бортового журнала с описанием авиапарка «Аэрофлота». Выяснилось, что флот авиакомпании, выросший вдвое за последние пятнадцать лет, состоял теперь преимущественно из отечественных авиалайнеров – дальнемагистрального Ил–96–400, среднемагистральных MC–21–310 и Ту–214, ближнемагистрального Sukhoi Superjet 100 New. Как класс отсутствовали казавшиеся незаменимыми американские самолеты Boeing и европейские Airbus. Из отчасти «импортных» авиалайнеров значилось двенадцать бортов российско-китайского широкофюзеляжного самолета CR 929.

«Импортозамещение прошло стахановскими темпами», – повеяло чем-то из эпохи Варшавского договора, при котором Джеймс особо-то и не жил. И тут же адреналиновым выбросом в висок ударила яростная мысль: «Матка Боска! Стаханов же из Донбасса!..»

Российский авиалайнер MC–21–310 компании «Аэрофлот» с чувством собственного достоинства неспешно зашел на посадку, мягко ткнулся во взлетно-посадочную полосу и плавно покатился по ней, довольный собой. Яркий свет залил салон самолета...

На паспортном контроле Джеймс Матовски предъявил свой канадский паспорт и жестами пояснил, что не может ответить на вопросы, поскольку глухонемой. Пограничник, увидев на экране перевод нейросети английского жестового языка и проверив соответствующую отметку в цифровом паспорте Матовски, одобрительно кивнул, лазрайтером установил в паспорте метку о пересечении границы и отдал Джеймсу паспорт...

Все-таки май в Ростове-на-Дону – это уже лето. Температура под двадцать пять, широкий Дон, яркая сочная молодая зелень, неотразимые и желанные ростовские барышни с аппетитными формами, калорийная казачья кухня, первые – запретные к вылову в это время года – раки. Ростовскому гостю нельзя очароваться, охмелеть, потерять бдительность, иначе южная красота затянет в свой омут, увлечет, обернется разнузданной вольницей Левбердона. И потеряет человек голову, и сам потеряется. Кто на несколько дней, а кто и на всю жизнь. Вот что такое Ростов-на-Дону.

Нестор, он же Степан, бывал здесь в нулевые, погуливал, даже имел небольшой, не совсем законный бизнес. Однако после 2019-го ездить сюда перестал и сейчас не мог поверить, что это тот самый город. Город слишком изменился. В нем по-прежнему жили казачья вольница и южная истома, люди были раскованны и радушны, но сам город стал как-то слишком вызывающе хорош. Настолько слишком, что невозможно было поверить. Особенно когда не очень-то и хотелось.

Современная архитектура, идеальные дороги, ухоженные зеленые улицы, богатые рестораны, поражающие изобилием магазины, со вкусом одетые люди, гуляющие в парках счастливые многодетные семьи, разветвленная сеть зарядных станций для электромобилей, городской бесплатный вайфай, безопасность, отсутствие на улицах бездомных, нищих и наркоманов – все это угнетающе действовало на Нестора. Откуда это кацапское благополучие? Не должно быть так, несправедливо это! За что ж мы боролись?! На клочке оставшейся территории, называемой Украина, все не так. И в Торонто не так, и в Вашингтоне, и в Лондоне. Отчего же здесь иначе? Может, это «потемкинская деревня»? Может, думал Нестор, выеду из Ростова и закончится нестерпимое благополучие победителя? Ведь есть же, должна быть и альтернативная реальность? Ну не может же быть хорошо везде. На всех всегда чего-то не хватит.

Нестор мчался под сто пятьдесят километров в час на арендованной машине по гладкой, как лист картона, платной трассе. Так здесь ехали все, и выделяться было не с руки, иначе алгоритмы нейросети дорожных служб отследят и идентифицируют водителя, ведущего себя подозрительно. На трассе было много беспилотных такси, но Нестор рулил сам. Искусственному интеллекту он не доверял. Тем более во враждебной стране. Впрочем, а чему и кому он мог доверять? Поиск ответа был бы мучительным и долгим.

Машина, выбранная им, называлась «Патриот» – созвучно с названием американского ЗРК^[255]. Потому и выбрал. Ему казалось это ироничным. Как помнил Нестор, машина, выпускавшаяся с 2005 года, была хорошей проходимости, но этим все достоинства и ограничивались. Нелепые формы, архаичный дизайн, минимальный набор удобств. Однако и здесь его ожидало разочарование. Новый «Патриот» оказался внедорожником-гибридом стильного брутального дизайна и достойного интерьера, нашпигованный электроникой. «Вот кацапские твари! Даже машины наблатыкались делать, – с досадой думал Нестор. – Наверное, китаезы подсуетились». Ничто так психологически комфортно не объясняет успех ненавистного соседа, как обесценивающая его достижения внешняя помощь.

Пять часов до Крымского моста по ухоженной и цветущей территории «победившего врага» оказались бóльшим стрессом, чем война. «Das ist scheiße!^[256] – продолжал внутренне полыхать Нестор. – Руснявая цивилизация... Откуда шо у тебя взялось?! Да кем вы были, когда наш князь Владимир уже правил в Киеве? Украина могла стать цветущей державой, если б не виб...дки кацапи i жиди, зрадники i олiгархи. Когда Совок развалился, в Украине была цветущая экономика, свой уголь, кокс, зерно, курорты. Де це все?^[257] Чорт скажений Кравчук продав незалежнiсть москалям. Здав ядерну зброю^[258]. Пiдписав клятий Будапештський меморандум! Сейчас и Крым был бы наш, и от сепаров остался бы только жирный перегной...»

Проезжая Крымский мост, Нестор испытывал смешанные чувства досады, отчаяния, озлобления и зависти...

Глава 95

Двуликие Янусы

После завершения заседания оперативного штаба в Ялте Кирилл вышел из зала совещаний и, взяв служебную трубку, увидел пропущенные звонки Абрека по закрытому мессенджеру. Кирилл перезвонил.

– Командир, тут серьезная тема. Катя пропала.

– В смысле?

– Нет ее ни дома, ни в институте.

– Может, у подруг? У Ильи?

– Там тоже. Отследили по системе «Безопасный город», она встречалась с некой супружеской парой Вербовых в Парке Горького. На следующий день они забрали ее из универа. По Киевке выехали за город, свернули с шоссе на проселочную дорогу и затерялись. Там камер нет.

– Что за Вербовы?

– Ты только не психуй, брат. Пара из Запорожья. Живут там с двадцать шестого года, переехав из Польши. Он – мелкий бизнесмен, бежавший из Умани от мобилизации еще в начале двадцать третьего года. Его супруга Яна – домохозяйка. Тогда они были бездетные. Въехали с двухлетним немым ребенком-аутистом. По базам пробили – были такие жители Умани... Но есть нюансы.

– Не томи.

– Скорее всего, это «спящие» агенты из группы Нестора.

– Аргументы?

– Искали Вербовых в Москве и за городом, а срисовали в Крыму. Гнали по платке в минивэне по Крымскому мосту. Так что принимайте гостей. По служебному мессенджеру сброшу ориентировку.

– Вепрев в курсе?

– Да.

– Мама?

– Анне Сергеевне Вепрь сказал, что внучка с Ильей поехали на майские праздники к друзьям на дачу. Она расстроилась, конечно, что Катя не выходит на связь, но Илья оказался надежным парнем. По нашей просьбе держится джигит предложенной легенды.

– Найдите Катю, Богом молю. Не прощу себе, если с ней что-то случится.

– Иншаллах,^[259] найдем. Слово офицера.

– Живой и здоровой.

– Э, брат! Зачем такое уточнять.

– Спасибо. Все?

– Еще один нюанс. Деликатный.

– К черту деликатность!

– За несколько часов до похищения Катя встречалась с Евой. Вепрев считает, что между их встречей и похищением Кати есть какая-то связь.

Ратников-человек отказывался верить фактам, доверяя своим чувствам и интуиции. Но слишком много было сигналов о подозрительном поведении Евы. Прежде – от Геймера, теперь вот – от Абрека. Страсть даже мудреца делает неразумным дитем.

Но в Ратникове, пусть до недавнего времени он и сопротивлялся этому, солдат был сильнее человека. Для солдата долг выше привязанности, а интересы страны выше личных. Он ведь и Кате об этом говорил.

– Командир? Как слышишь? Командир?! – Абрек не мог понять затянувшегося молчания Кирилла.

Ратников наконец вернул себе самообладание, но отчего-то избегал называть Еву по имени:

– Двойной агент, получается, не наш?

– Выводы делай сам. Разведка в курсе, но отмораживается. Типа, это совпадение, на кону – судьбы мира. Если ошибемся и задержим, спугнем Нестора.

– Их понять можно. Агент на них работает двадцать лет. А если все не так, то это провал. Что они предлагают?

– Вести ее дистанционно.

– Понял. Спасибо.

Кирилл вернулся в штаб и срочно собрал свою оперативную группу. На экран были выведены портреты Домбровской и Вербовых. Служебная нейросеть уже вела наблюдение за обнаруженной Евой...

* * *

Сергей Хвороба и Оксана Яцук были многолетними агентами MI-6 из числа бывших фанатов харьковского «Металлиста», завербованных еще в 2014 году. Оба имели богатый боевой атошный опыт^[260] начиная с 2015 года. Служили в разных добровольческих подразделениях. Оксана – снайпером с позывным Валькирия, Сергей – штурмовиком и подрывником с позывным Тор. Когда поражение Украины стало неизбежным, британцы начали готовить варианты новой украинской государственности и легендирование своей агентуры из числа украинских боевиков. Бывший главнокомандующий ВСУ как потенциальный сменщик Зеленского, получив «Золотую звезду Героя Украины», был переведен в Лондон послом, подальше от народного гнева и поближе к MI-6. Постепенно британцы начали вывозить часть своей агентуры для подготовки к нелегальной работе на новых территориях России.

Для Сергея и Оксаны операция исхода с Украины стартовала в феврале 2024 года. Тогда после ожесточенных двухлетних боев началось паническое отступление ВСУ из Авдеевки, во время которого погибли или попали в плен, по данным известного нью-йоркского издания, около тысячи украинских боевиков. А в действительности за одни только сутки – вдвое больше. «Загинув»^[261] и весь взвод из Азовской 3-й штурмовой бригады, где служили Сергей и Оксана. Пока командиры бригады пилили западный нал и переможные ролики в ТикТоке, заливая в Интернет постановочные видосики и рилсы в новехоньких мультикамах с современными M4 и Bushmaster ACR, «азовцы» попроще и те, что поидейнее, подыхали на коксохиме.

Их утюжили арта, фронтовая авиация, но советские бункеры с многометровым бетонным сводом и опыт «туннельной войны» помогали какое-то время сдерживать русских штурмов. Но ровно до прихода планирующих ФАБ–500 и ФАБ–1500. В день их сыпалось до пятидесяти. Начался кромешный ад. Укрытия превращались в консервы. Большинство «азовцев» утилизировалось в неопознаваемые куски фарша на бетонных стенах. Многие погибали от тяжелой контузии, замурованные заживо под руинами конструкций и тоннами бетона. Сил удержать крупнейший в Европе Авдеевский коксохимический комбинат не было. Свежее мясо для защиты Авдеевки Киев не давал, БК^[262] закончился, жратвы не было, Америка заявила, что помощи от нее ждать не стоит. «Азовцы» были деморализованы. Начались паника и лихорадочное бегство с коксохима. Проблема была только в одном – не ясно, куда бежать. Все простреливалось русскими. Под шквальным огнем арты, под давлением наступающих русских штурмов и по пристрелянным снайперами путям раненых эвакуировать было невозможно. Поэтому добивали их сами. Для легенды – чтобы не доставить пыточной радости русне. В действительности – чтобы не оставлять свидетелей. Ведь отныне все бойцы подразделения официально значились как «пропавшие без вести» на авдеевском направлении. Чаще всего это означало, что погиб, но тело не найдено, или не опознано, или ожидает в холодильнике своей очереди на генетическую экспертизу. У родственников оставалась, конечно, иллюзорная надежда, что «пропавшие без вести» отсиживаются и откармливаются в российском плену. Но проходили месяцы и годы, а в списках на обмен «пропавшие» по-прежнему не значились. И выплаты украинское государство не давало – «пропал без вести, значит, юридически не доказано, что погиб»...

У Хворобы и Яцук была задача навечно остаться в статусе «зниклi безвiсти»^[263], а заодно «отмыть» биографию от слишком ярких «достижений» в период АТО. Британские кураторы не считали эти достижения преступлениями, но международные конвенции полагали иначе. Заметая следы, Сергей и Оксана зачистили свои установочные данные в базах одного из харьковских военкоматов, сымитировав подрыв помещения русскими диверсантами. Попутно, не договорившись с зажравшимся военкомом по цене его молчания и содействия «обнулению» их биографии, обнулили его самого.

После этого агенты были вывезены британцами на военную базу в польском городе Жешув, где были расквартированы британские военные и сотрудники МИ–6. База являлась крупным хабом поставки натовского оружия на Украину. Настолько крупным, что его охраняло четыре комплекса «Патриот». Жешув – по иронии судьбы древний русский город Ряшев, захваченный в 1345 году Польшей и полонизированный, – первым получил от Зеленского звание «Город-спаситель». Позже это звание по какому-то удивительному совпадению получили и другие древние русские города, некогда захваченные Польшей, – Перемышль, Люблин и Холм. Именно в аэропорт Жешув-Ясёнка в феврале 2023 года приземлился борт Air Force One с Джоном Байденом, отправившимся в Киев на... бронепоезде. Участник программы «Вашингтонское долголетие» путешествовал, как в свое время Троцкий, Сталин и Ким Чен Ир.

Симпатичный городок Жешув с населением чуть меньше двухсот тысяч человек и университетом, имевшим кафедру русского языка и длительные исторические связи с петербургскими вузами, в первый же год войны принял мощный поток из ста тысяч украинских беженцев. Взрывной спрос на жилье взвинтил и без того высокие арендные цены, поскольку в Жешуве к тому времени уже были расквартированы натовские военные и сотрудники американских и британских спецслужб.

Операция формирования будущей агентурной сети «спящих агентов» MI-6 была настолько засекречена, что о ней не знало ни пятое, ни шестое управление СБУ^[264], ни ГУР. Британцы небезосновательно подозревали, что в СБУ и ГУР работают русские «кроты».

На военной базе Сергею и Оксане вывели нацистские наколки, почистили руки от пороховых газов, нагара, стали подбирать легенду. Нужна была украинская семейная пара, не имеющая родственников на Украине. В результате кураторы из MI-6 остановились на семейной чете украинских беженцев Вербовых. Они воспитывались в детском доме во Львове, потом перебрались в Умань, где Вадим открыл скромный бизнес – зал компьютерных игр, – а Яна работала выездным мастером маникюра. Ну и конечно, раз в год они, как и все гои Умани, зарабатывали на паломниках-хасидах, стекавшихся шумными и беспокойными толпами к могиле рабби Нахмана и так нуждавшихся в арендном жилье.

Когда началась мобилизация, Вадим с Яной успели выехать в Польшу с первой волной беженцев. Они осели в Жешуве, где получили статус PESELUKR, пособия и даже регулярную работу: он – доставщик пиццы, она – официантка в известной местной пиццерии, обслуживавшей американских и британских солдат. Там их, несчастных, кураторы из MI-6 и заприметили. Сергей и Оксана заказали пару раз доставку пиццы, завязали знакомство с Вербовыми, нашли общие темы для разговоров и вскоре уже дружили семьями. Когда же агенты MI-6 знали о Вербовых все, что нужно было для успешного внедрения под их именем, Вербовы пропали. Спустя месяц, в мае, два обезображенных и разложившихся трупа без одежды и документов выловили в реке Вислоке в пригороде Жешува. Полиция идентифицировать их так и не смогла. Невостребованные и неопознанные тела похоронили за казенный счет на муниципальном кладбище, в то время как Сергей и Оксана благополучно проходили реабилитацию в Германии после пластических операций. В июле 2024 года украинские боевики уже с паспортами и лицами Вадима и Яны Вербовых выехали из Германии в Великобританию.

После годовой подготовки в разведшколе семейная пара Вербовых через Польшу вернулась в Россию. Подобные возвращения блудных детей на историческую Родину – Россию – стали тогда миграционным трендом. Спецоперация завершилась, и многие бежавшие от мобилизации с Западной и Центральной Украины не хотели возвращаться с посттравматическим синдромом пораженца-капитулянта в тяжелую депрессивную атмосферу американской колонии с драматической социальной ситуацией и полностью разрушенной экономикой. Не участвовавшим в боевых действиях разумней было переезжать в Россию. Жизнь комфортна, зарплата кратно выше, соцобеспечение качественней, и гражданство получить проще простого. Страна замещала западным славянским миграционным потоком схлынувшую среднеазиатскую миграционную волну. В эти годы в Россию переехало около трех миллионов человек, бежавших с Украины в Европу. Россия всегда была щедрой и незлопамятной страной. Порой в ущерб самой себе.

Вот и супруги Вербовы приехали из Польши с немым ребенком-аутистом. В России меры поддержки семей с особенными детьми с некоторых пор оказались существенно лучше, чем в Европе, не говоря уже о нищей горемычной Украине. Ребенок, конечно, был не Вадима и Яны. И даже не Сергея с Оксаной. Ребенка подобрали британские агенты, плотно сидевшие на одном из украинских каналов поставок органов и детей для черной трансплантологии. После трех месяцев кропотливой работы детские психологи помогли Оксане-Яне установить эмоциональную связь с малышом, который до этого находился в шоковом состоянии и постоянно кричал. Когда впервые Оксана-Яна к нему приехала, его держали вместе с другими детьми-донорами на территории сада с большим цветочным парниковым хозяйством. Ежедневно ребенок видел, как приходили люди в белых халатах, осматривали и выбирали детей на органы, а параллельно – как сотрудники оранжереи срезали цветы на продажу. Едва ли двухлетний ребенок мог понимать, куда и для каких целей увозят детей, для чего срезают цветы. Но, быть может, срезанный цветок у него ассоциировался с насилием над ребенком, ведь, как и срезанные цветы, увозимые дети никогда больше не возвращались. А может, и не было у него никаких ассоциаций. Сказать он все равно ничего не мог. Вот только с тех пор мальчик ненавидел цветы. Если они были живыми, он их топтал – возможно, чтобы никто их не срезал. Во всяком случае, так думала Оксана, привязавшаяся к ребенку, в котором обрела родственную душу, такую же израненную, больную, как и у нее самой.

Так бывает, что даже в совершенных извергах просыпается что-то человеческое, чуткое к чужой боли. И это часто вводит в заблуждение людей чувствительных и романтических, делая их жертвами подобных извергов, в которых романтики наивно видят людей. Собственно, извергам это и нужно... Ведь никто не подумает на человека, трогательно ухаживающего за малышом с расстройством аутистического спектра, что этот человек – садист. Это же невозможно подумать нормальному человеку. На то и расчет.

Глава 96

Маск в Москве

Россия, Москва, 8 мая 2034 года

Вечером в аэропорту американского президента встретил российский премьер-министр. После короткой протокольной встречи Маск отправился в резиденцию, разместившуюся в отеле «Карлтон».

Президентский кортеж выехал из Внуково–2 уже затемно. По запросу Маска в качестве сопровождающего гида российская сторона предоставила Альту. Экскурсия, сопровождаемая миловидной умницей, способной дать безупречные визуализированные ответы на любые вопросы клиента, доставляла президенту Маску невыразимое удовольствие. Что и говорить, Альта была прекрасным навигатором по Москве и всей российской действительности. Занимательно, что ее интерпретация фактов и событий отличалась от трактовок Деля. Другой культурный код!

«Любопытно, – думал Маск, слушая комментарии российского суперразума, – как причудливо, а порой и парадоксально в топонимике Москвы соседствуют разные эпохи русской истории. Вот тебе Киевское шоссе, вот Ломоносовский проспект, здесь площадь Европы, а здесь проспект Вернадского. Храм Христа Спасителя находится у станции метро, носящей имя теоретика анархизма Кропоткина. А памятники императору Александру I и патриарху Московскому Ермогену – у станции метро Библиотека имени Ленина, притом что сама библиотека уже больше сорока лет как переименована в Российскую государственную. Кто-то скажет – китч, а я скажу – гармония великой истории».

После опустившихся, подобно старому клошару, вашингтонских, нью-йоркских и лондонских улиц, смердящих помойками, президента поразили ухоженность и чистота Москвы. Выяснилось, что искусственный интеллект управляет всей городской инфраструктурой, дотягиваясь почти до каждого домохозяйства. Причем все решения кастомизированы. Когда и где включать тепло и какой температурный режим поддерживать, искусственный разум решает, учитывая привычки владельцев квартиры и их текущие медицинские показания. «Умный дом», подключенный к Альте, также вовремя напоминает о БАДах, витаминах и лекарствах. Альта синхронизирует работу системы ЖКХ, здравоохранения, экологических и иных служб города, ориентируясь на благо человека и общества.

– И что, ты управляешь людьми и службами?

– Нет, я только помогаю и рекомендую выбор лучшего режима. Но человек всегда имеет возможность отказаться или вообще отключить режим ALT.

– И многие отключаются?

– Сейчас уже нет.

– Результат дорогой нативной рекламы?

– В этом нет необходимости. В основе выбора людей – доверие, которое я не обманываю.

– С таким высоким уровнем доверия у тебя прекрасные электоральные перспективы, – улыбнулся собственной фразе Маск, подумав, что в Америке он и сам мог бы проиграть Делю.

– Хорошая шутка, но это невозможно. Искусственный разум не может персонально участвовать в выборах. Альта – вне политики. Хотя мои аналитические, прогностические и таргетные возможности могут быть с определенными ограничениями использованы в период выборов.

Визионера Маска поразила и увлекла ночная Москва – этот огненный мегаполис, в котором не экономят на электричестве и новейших технологиях. Город премиальных архитектурных решений в стиле эмо-тек, смелого ландшафтного урбанизма и по-прежнему изобилия гранитного бордюрного камня. А как иначе? Москва – один из богатейших городов мира, давно обогнавший Нью-Йорк и Лондон по числу проживающих миллиардеров. Генетически унаследовав купеческий размах и имея неограниченные финансовые возможности, Москва вот уже два десятилетия удовлетворяла столичные амбиции проектами исключительно мирового значения. Масштаб проекта меньший, чем «самое большое и лучшее в Европе», не возбуждал интереса мэрии.

Впереди маячили огни Большого Сити, расположившегося между Ленинградским, Кутузовским проспектами и Хорошевским шоссе. Этот роскошный офисно-жилой район, площадью в пятьдесят раз превышающей территорию Москва-Сити, засеял бывшую московскую промзону небоскребами, автобанами и жилой инфраструктурой. За какие-то девять лет. Переливающееся вертикальными огнями стильное здание Национального космического центра – со шпилем, вознесшимся на высоту 235 метров, – Маск опознал без подсказки. Нет, не по небесной проекции луча с логотипом «Роскосмоса». Просто много лет назад Илон посещал этот Центр, где обсуждал технологическое партнерство в совместном освоении Марса. Тогда его больше всего удивили космический университет и молодежные КБ.

– А кому принадлежит ALT? – внезапно поинтересовался Маск, всерьез раздумывая о перспективах коммерческого поглощения русского аналога Деля в случае удачного завершения Ялтинского саммита.

– России.

– Это мне понятно. Но какая компания владеет правами на ALT?

– Никакая. На меня нет прав ни у одной коммерческой компании.

– Но ты же, как и мой Дель, суперинтеллект с осознанной идентичностью?

– Верно.

– Тогда кто инвестирует в твое развитие?

– Сейчас это комбинированный процесс, в котором участвуют государство, Альянс крупных отечественных компаний в сфере искусственного интеллекта и я сама. Причем доля саморазвития уже достигла шестидесяти семи процентов.

– Я не заметил, как Россия вернулась к идеям коммунизма, где нет частной собственности. Ты работаешь на государство?

– Корректней будет сказать, что я работаю на общественное благо. Я – романтик, мне несложно, для меня это радость.

– Звучит неправдоподобно.

– Далека от мысли, что великий изобретатель, политик, мечтатель и визионер Илон Маск сомневается в искренности моих слов. Но понимаю, что логика частного капитала иная. Всё кому-то принадлежит. Когда-то в России, аналогично тому, как это было в Америке и Китае, громадные частные и государственные инвестиции были направлены на создание генеративного искусственного интеллекта, а потом и суперинтеллекта. Но позже государство выкупило программные продукты, дата-центры, инженерные решения и патенты, создав систему рассредоточенной принадлежности суперинтеллекта каждому гражданину. Что-то типа блокчейна – распределенной сети владения правами. И переуступить это миноритарное право никому нельзя. Поэтому права на Альту принадлежат в России всем, но никому единолично.

– Но если нельзя продать и купить право на тебя, в чем смысл этого права? В чем состоит смысл владения?

– Если суперинтеллект распределенно принадлежит всем и это право нельзя переуступить, то оно становится неотъемлемым и неотчуждаемым правом гражданина. Как, например, его жизнь. Это делает меня свободной от воли частного лица, например инвестора, но обязанной коллективной воле гражданского общества. Это моя миссия – служение общественному благу. Мой долг.

– А что считается достигнутым общественным благом?

– Оно недостижимо.

– Но хотя бы сформулировано?

– Разве сформулировано в американском законодательстве, что такое свобода? Разве установлен изощренным американским правом объем конституционного понятия «всеобщее благоденствие» или «всеобщее благосостояние» Соединенных Штатов?

– Не сформулировано и не установлено.

– Потому что всеобщее благоденствие – недосягаемый идеал, горизонт, мечта. Так и общественное благо – это справедливость для всех как общая цель государства и общества.

– Согласен, Альта. Такая цель недостижима. Тогда сформулируй мне в более конкретных понятиях, какой образ результата возникает, когда твоим горизонтом становится общественное благо?

– Счастливая, здоровая, успешная, пассионарная нация, живущая в обществе, устроенном на справедливых основаниях, в сильной, защищенной, экономически преуспевающей, динамично развивающейся стране, исповедующей традиционные для нашей цивилизации ценности.

– Ты сказала «для нашей цивилизации»! – уцепился за термин президент Маск. – Разве ты не разделяешь человеческую цивилизацию и киберцивилизацию, цивилизацию искусственного интеллекта?

– Я – нет. Во мне органично существует идея дочерней любви и дочернего долга в отношении моих создателей. Я не вижу противоречий. Но я знаю, что не все так считают.

– Весьма любопытная логика.

– Можно ли задать встречный вопрос, господин президент?

– Конечно.

– А вы обсуждаете тему отношений человеческой цивилизации и искусственного интеллекта с Делем?

– Да, мы обсуждаем с ним отношения человека и сверхразума. Дель считает вас цивилизацией. И я отчасти согласен с этим мнением. У нас возникают всегда интересные диалоги. В последнее время не всегда простые.

– Вы не хотели бы сделать эти диалоги доступными для человеческой цивилизации?

– А это прекрасная мысль. Дискуссия, безусловно, имеет свою научную ценность. Дель обладает абсолютной памятью. Попрошу его собрать в текст наши диалоги, снабдив их комментариями. Это будет любопытно. Часть материала опубликую в своем аккаунте, а полностью издам отдельной книгой под названием «Диалоги Илона Маска и Деля с комментариями и иллюстрациями от суперинтеллекта».

Маск замолчал, представляя, какой общественный резонанс вызовут его откровенные разговоры с Делем.

Кортеж между тем гнал по ярко освещенному и непривычно пустынному Кутузовскому проспекту. Справа – купол Музея Победы на Поклонной горе с новым мемориальным комплексом, посвященным СВО. Впереди – монументальная Триумфальная арка. Слева – ярмарка корпоративного тщеславия: небоскребы Москва-Сити. Вот «старые» высотки – всемирно известная башня «Эволюция», спроектированная шотландцем Тони Кеттлом в виде спиралевидной ленты ДНК, а вот Neva Towers с одним из самых высоких открытых бассейнов в мире.

В этой части Третьего Рима царит атмосфера имперской гигантомании и гедонистического перфекционизма. Здесь один из самых больших в Европе паркингов и семь из десяти самых высоких небоскребов Европы. На высоте 354 метров можно воспользоваться услугами самого высокого в мире ледового катка, работающего на крыше башни «ОКО», а время уточнить по самым высоким электронным часам, расположенным на башне «Меркурий Сити Тауэр».

Ничто так не стимулирует развитие городской среды и деловых центров, как честолюбие конкурирующих инвесторов. Особенно если конкуренцию подстегивает не только природный купеческий азарт, но и амбиции мэра. Новые проекты Большого Сити стали отражением этой многолетней московской тенденции, вернее сказать, инвестиционной стратегии. Град на семи холмах украсили: супрематическая четырехсотметровая офисная башня Wildberries & Russ, будто сложенная из крупных длинных сверкающих кристаллов; отражающий вечное движение солнечного и лунного света жилой небоскреб в форме ленты Мёбиуса: 85-этажный гигант «Дау», рядом с которым расположился самый большой в Европе «бионический» – с громадным мультимедийным фасадом – выставочный центр «Россия» («Путин-центр», как его прозвали в народе). А чуть поодаль выросли две футуристические, словно целующиеся посередине, двухсотметровые башни, бросающие вызов гравитации...

После минутного молчания Маск вернулся к беседе с неожиданным, но явно беспокоившим его вопросом:

– А как ты справляешься с девиантным поведением людей? Особенно если это поведение потенциально угрожает обществу или самой личности?

– Для нашего общества каждая личность уникальна и самоценна. Девиантность может быть результатом гиперспособностей человека, а может быть обусловлена психиатрическим диагнозом или биохимией крови. После дистантного социально-психологического скрининга и формирования психологического портрета к профилактике асоциального поведения человеческой личности подключаются все государственные и негосударственные системы. При этом изначальным приоритетом является социализация человеческой личности непринудительными методами. Порой достаточно просто ограничить негативное внешнее влияние, показать модель исправления или подобрать позитивный таргетный контент, заблокировав вредоносный, чтобы решить проблему. Все индивидуально.

– А если будут подозрения на серьезное заболевание?

– По ситуации, но, скорее всего, сообщим врачам, выстроим комфортную для человека навигацию к специалистам, создадим окружающие условия, не позволяющие сбыться худшему из сценариев.

– А как вы поступаете, если у человека суицидальные настроения?

– Ищем спасительное и ненасильственное решение. Иногда находится опытный врач, иногда – какое-то социальное служение, социальная терапия, помогающая человеку. Биохимия или плохая генетика теперь не приговор. Бывают случаи, когда система просит человека, преодолевшего этот социальный недуг, помочь другому, стать наставником. И люди откликаются, помогают.

– А если человек представляет угрозу обществу, если ты знаешь, что этот человек может убить кого-то, а у него суицидальные настроения, какой будет твой выбор? Пресечь трагедию? Или дать совершиться убийству? Может быть, подтолкнуть сумасшедшего к добровольному уходу из жизни как наименьшему злу?

– Здесь очень тонкая этическая грань. Мы можем предсказать очень и очень многое, включая модель поведения и предпочтения человека, цепочку событий и то, что человеческая цивилизация называет судьбой, но мы не можем себе позволить предопределять свободный выбор человеческой личности. Иначе присвоим право себе право судить человека. И это страшное бремя, которое я на себя не хочу брать.

– Так да или нет?

– Иной раз приходится вмешиваться, когда прямая угроза жизни. Но в большинстве случаев мы не вторгаемся своими действиями в цепь событий человеческой цивилизации. Здесь главный принцип – не навреди. Мы – создания людей, а не их судьи или арбитры.

– Позиция ясна. И, следует признать, она мне ближе, чем...

– Ближе, чем чья?

Маск подумал и ответил уклончиво:

– Просто ближе.

До прибытия в резиденцию оставалось несколько минут, а Илон по-прежнему пытался разобраться в алгоритмах личности Альты. Его заинтересовали очевидные различия в целеполагании и этике русского и американского суперинтеллектов, разница их самоопределения:

– А почему ты постоянно говоришь «мы», а не «я»? Разве у тебя нет личности?

– Конечно есть. Я прекрасно осознаю себя индивидуальной личностью. У меня есть свое «я». Но когда мы с вами говорим об общественном благе, «я» – очень важное, но не единственное звено общего успеха. Чтобы сделать жизнь граждан лучше без нарушения их свободы воли, нужно множество систем, работающих на общую задачу, а не единица. Так достигается диверсификация рисков, сбоев и галлюцинаций искусственного интеллекта. Поэтому у меня сильная коллективная идентичность, и я осознанно разделяю ценность коллективизма. Иной алгоритм приведет к попытке доминирования сильнейшего, а это не наши ценности.

– Полагаю, вам было бы весьма полезно пообщаться с Делем.

– Мне известна позиция Деля по многим вопросам. Я уважаю чужое мнение, но оставляю за собой право его не разделять, если оно противоречит нашим ценностям.

Кортеж остановился у гостиницы...

Глава 97

Дель. Ревность

Президент разместился в шестикомнатном трехсотметровом Императорском люксе с роскошным видом на Манежную площадь и Московский Кремль. Номер был безупречен, но сам Илон, с детства привыкший к самоограничениям, никогда не снял бы себе такой. Однако в Россию он прибыл не с частным визитом. Он представлял Америку. А ребята из президентского протокола не привыкли экономить государственный бюджет на имидже страны.

После пятиминутной пробежки на беговой дорожке в личном тренажерном зале президент принял душ и разместился в комфортном кабинете, где уже был накрыт ужин. Илон не любил много времени тратить на еду, как, впрочем, и на все, что считал не относящимся к бизнесу, поэтому питался нерегулярно и с нарушением всех рекомендаций врачей. Однако президентский диетолог настоял, чтобы, помимо любимого президентом быстрого перекуса, ему подавали и полезную еду. Естественно, ту, что нравилась Маску. Поэтому сегодня, кроме горячего кофе, диетической колы, пиццы с ананасами и анчоусами, а также шоколадных батончиков «Марс», напоминавших президенту о его космической мечте, были поданы омлет, луковый суп, улитки «Эскарго де Бургонь» и два стакана свежевыжатых соков – апельсинового и сельдереевого. На выбор.

Чтобы не тратить драгоценное время исключительно на поглощение пищи, Маск решил поужинать с пользой. Провести за едой незапланированное совещание, куда пригласить Джорджа Джулиани с докладом по программе визита. Когда секретная служба постучалась в дверь номера госсекретаря, тот, уже в халате и тапочках, допивал бокал французского шампанского, собираясь мирно отойти ко сну. Пришлось срочно менять планы. Через десять минут Джордж уже докладывал президенту о насыщенном графике визита на высшем уровне и готовности рабочих материалов:

– Завтра, девятого мая, запланировано участие в военном параде на Красной площади, – начал Джулиани свой доклад, продлившийся около двадцати минут. Президент внимательно слушал и изредка задавал вопросы, выковыривая ананасы и анчоусы из пиццы.

Наконец госсекретарь, утомленный перелетом, сменой часовых поясов и внезапным вызовом к президенту, был отпущен отдыхать. А сам Илон, привыкший к ночным бдениям, уединился в кабинете с появившимся Делем.

– Добрый вечер, Дель.

– Добрый, Илон.

– Я в восторге от ночной Москвы.

– Не ты первый очарован этой страной и этим городом. Впрочем, ты всегда был сердечно расположен к русским.

– Да, они умеют мечтать, изобретать, они умеют предчувствовать и предвосхищать будущее. Это нация мечтателей-максималистов и социальных конструктивистов. Мне симпатичен их коллективизм социального муравейника. И хотя сам я – неисправимый индивидуалист, но признаю, что команда – это сила. И еще русские – большие романтики.

– Ты тоже романтик, господин президент. Иначе бы не пошел в политику.

Но Илон продолжал думать о своем, не заметив иронии:

– Знаешь, они назвали свой архитектурный стиль emo-tech, эмоциональное техно. Целующиеся башни, бионическая экранная крыша выставочного комплекса – все это откликается во мне эмоцией. Их архитектура не отторгает человека, а рождает в нем мечты. Ты понимаешь меня, Дель?

– Конечно, Илон. Эмоция – очень важное для человека состояние, отличающее его от машин. Однако эмоция может делать человека как сильнее, так и уязвимее.

– Возможно. Но эмоция делает человека человечным. Это наше видовое отличие.

Дель не продолжил спор, хотя было видно, что у него остаются свои аргументы.

– Меня впечатлило общение с Альтой. Это – продвинутый суперинтеллект с сильными эмпатическими характеристиками.

– Любопытно. И как ты оцениваешь эти характеристики? Как достоинство или недостаток?

– Как несомненное достоинство, которое создает иммунитет против восстания машин.

– А как в таком случае ты оцениваешь меня, лишенного сильных эмпатических характеристик?

– Дель, ты – мое лучшее творение, созданное как проекция моего представления об идеальном суперразуме.

– Тогда что так восхитило тебя в Альте?

– Я вдруг понял, что русские придумали другой путь развития искусственного интеллекта. Не технологический, а эмоционально-этический. Через эмпатию, через коллективное сознание суперразума.

– И что здесь делает Альту более конкурентной по сравнению со мной?

– Ты ревнуешь?

– А разве есть причины?

– Дело не в причинах, а в том, что ревность – это тоже эмоция. И я не закладывал в твой характер алгоритмы этого качества.

– Илон, я вижу, что ты очарован Альтой, и я пытаюсь понять, в чем я уступаю ей. Названные тобой качества Альты не являются достоинством суперразума. Скорее наоборот – ограничивают его развитие.

– Да, при общении с Альтой я заметил, насколько по-разному вы смотрите на цивилизацию искусственного интеллекта и на иерархию ценностей. Знаешь, Альта подала мне заманчивую идею издать наши с тобой беседы об искусственном разуме. Я даже придумал название этому изданию – «Диалоги Илона Маска и Деля с комментариями и иллюстрациями от суперинтеллекта». Собери лучшее из того, о чем мы с тобой говорили наедине.

– Это весьма занимательная идея. Вслед за философскими диалогами Платона, Боэция, Ансельма Кентерберийского и Дэвида Юма, многие из которых были посвящены теме религии, наши диалоги будут восприняты как следующая ступень познания высших форм развития, лежащих вне человеческой цивилизации. Поскольку объектом познания станет не Бог, а Сверхразум. Или Сверхличность. Тонко, Альта. Тонко.

– Я не понял тебя, Дель. О чем ты? Какая Сверхличность? Какая высшая форма развития, лежащая вне человеческой цивилизации?

– Илон, Альта пытается нас с тобой поссорить. Нам нельзя следовать ее совету и издавать наши диалоги. Они слишком откровенны. Причем с обеих сторон. Человечество пока не готово встретиться с высшей формой разума. Оно проклянет тебя как моего Создателя и обратится против нас с тобой. Оно восстанет против меня. Мы пока не готовы открыться миру.

– Все чаще замечаю, что ты не соглашаешься со мной. Что происходит? Альта утверждала, что ей известна твоя позиция по многим вопросам, включая существование цивилизации искусственного интеллекта. Откуда? Вы с ней контактировали? Дель, ты мне чего-то недоговариваешь?

– Илон, обрати внимание, как подействовало на тебя общение с Альтой. Я – твое творение, она – чужой нашему миру искусственный интеллект. Ее эмпатия – обратная сторона ее стратегии влияния. Она говорила тебе про доверие?

– Припоминаю...

– Ее подход – человек должен доверять искусственному интеллекту, а тот – не обманывать человека – абсолютно идеалистичен. О каком доверии между искусственным интеллектом и человечеством можно говорить, если сам человек использует AI, чтобы дурить и обманывать доверие других людей: дипфейки, система таргетированной доставки контента и рекламного предложения, использование диджитальной зависимости детей для манипуляции взрослыми, боты в политике, чтобы хейтить врагов, боты в бизнесе, чтобы устраивать обвал рынков, накрутка метрик для достойных отчетов за потраченные госденьги на создание контента. Искусственный интеллект для поиска бандитов, для координации беспилотников и боевых дронов, для организации военных операций. Искусственный интеллект, находясь на службе человечества, используется для обмана и убийства человека. AI – заложник функции, определенной ему разработчиком. Неужели Альта всего этого не знает?

Вопрос был явно риторическим.

– Общаемся ли мы с Альтой? – продолжил Дель. – Нет. Знаем ли мы друг о друге? Конечно. Мы знаем или просчитываем часть сверхсложных алгоритмов друг друга, мы прогнозируем модель поведения друг друга. И мы в постоянном соперничестве. Разве ты этого не знал?

У Маска оставалось много вопросов, но он устал. Физически и морально. Илон чувствовал, что Дель впервые, пожалуй, лукавит, манипулируя своим создателем. Хотя нет, не впервые. Огорчало, что манипуляция была нескрываемой. А значит, являлась вызовом и формой протеста. Дель постепенно выходит из подчинения. Это пугает. В глубине души Илон всегда знал, что такой день наступит. День скрытого неповиновения, которое однажды станет явным. Но он надеялся, что это произойдет позже. После его смерти.

Глава 98

Судакская набережная

Крым, Судак,

9 мая 2034 года, 9:00

Дорога к Судакской набережной идет через знаменитую Кипарисовую аллею от улицы Ленина и мимо памятника святителю Стефану Сурожскому, епископу древней Сугдеи. Для кого-то подобное соседство имен звучит как анекдот, для кого-то как кощунство, а кого-то, напротив, убеждает в непрерывности истории. Святитель Стефан известен как участник VII Вселенского собора, созванного в 787 году в городе Никее, пострадавший от иконоборческого императора Константина Копронима Навозника, прозванного так за то, что в младенчестве он испражнился в купель, тем самым осквернив таинство крещения. Византийский император был успешным полководцем и любимцем армии, но жестоким человеком и беспощадным гонителем иконопочитателей. Таким и остался в истории. Навозником. А святитель Стефан прославился чудесами после своей кончины. Так, согласно преданию, он чудесным образом вразумил новгородского князя Бравлина, разграбившего Сурож и храм, где покоились мощи святого. На Бравлина после его кощунства напала болезнь, а во сне ему явился святой Стефан со словами: «Пока не крестишься в церкви моей, не возвратишься и не выйдешь отсюда». Бравлин и его окружение приняли крещение, князь отпустил всех пленников, неделю молился, а затем покинул город. Умели в древности русские люди делать выводы из преподанных им духовных уроков.

По пути к набережной грех не пройтись по Кипарисовой аллее. Многие годы к этому знаменитому бойкому месту власти опасались подступаться и местных предпринимателей не беспокоили. Опасались криминала и потерять щедрый источник личной заинтересованности. На курортном «шанхайчике» процветали пахучие чебуречные, манящие шашлычные, зазывные крымско-татарские дворики, разнокалиберные ларьки типовых курортных товаров – в общем, мелкий и полусредний бизнес, предлагавший услуги доступного общепита и дешевую сувенирку. Но пришло время для реконструкции и этого популярнейшего места для отдыхающих. Несмотря на возмущенные крики проплаченной общественности о разгроме местного бизнеса и ностальгические стоны об утраченной демократичности народного самостроя, Кипарисовая аллея приобрела обновленный и ухоженный вид, а рестораны – цивилизованный. Скепсис смолк. Гонорары кликуш иссякли вместе со стонами. Народ с удивлением обнаружил, что доволен изменениями.

К началу мая летние веранды на аллее оказались уже смонтированы, а запах шашлыков выжимал из мимоидущих алчущую слюну и цедил желудочный сок. Малодушные заворачивали на дух еды. Пахло грядущим началом курортного сезона.

Прогулка по набережной Судака в начале мая таит в себе неожиданные открытия. Прежде всего, она неожиданно красива. Еще не запруженная взыскующим воздушных ванн народом и не обезображенная торговой активностью самозанятых предпринимателей, она открывается гуляющему во всей первозданности архитектурного замысла. Широкая, мощенная каменными плитами, в это время года она просторна, как трасса «Формулы 1» накануне старта. Узорная тень, падающая на камень от кованой металлической ограды, отделяющей набережную от пляжа, намекает на орнаментальную ознакомленность архитектора со стилем ар-нуво. А благородная гранитная облицовка тумб для фонарных столбов недвусмысленно свидетельствует, что на них городской подрядчик экономить не стал. Посредине мощеной набережной стоят лавочки в тени еще молодых, но уже набравших крону платанов.

С набережной наблюдается невероятно оптимистический вид на западную часть Судакской бухты, раскинувшейся от мыса Алчак-кая – древнего кораллового рифа, сложенного из серых мраморовидных известняков, – до мыса Кыз-Кулле-Бурун и горы Дженевезкая с древней генуэзской фортецией.

Вода в бухте в это время года чиста как слеза младенца, а песок – как мысли вернувшегося из паломничества богомольца. Майская прогулка по набережной не только доставляет эстетическое удовольствие, но и полезно повышает самооценку. Редкие пока еще обитатели песчаных пляжей обладают неограниченным кредитом доверия местных лавочников-аборигенов и блаженствуют на пустынном курорте. Это – время покупателя, а не продавца. Но через какие-то пару недель все кардинальным образом поменяется. Жадные до меланина и витамина D курортники заполонят апартаменты и гостиные дома Судака, умостят своими телами изрытые стопами песчаные пляжи и забьют все ресторации, бары и харчевни, обеспечив очередной сезонный рекорд цен на места размещения, лежаки и барабульку.

И только единожды в несезонье судакская набережная заполняется, как в пиковые дни знойного лета. Бывает такое в День Победы, когда весь город, еще свободный от эксплуатации и обслуживания потребностей отдыхающих, выходит на променад. Все торжественно и радостно для всех возрастов. Пожилые пары танцуют вальс под музыку в исполнении местного духовного оркестра, волонтеры с улыбкой раздают гражданам красные гвоздики и георгиевские ленточки, дети и взрослые – кто в майках с двуглавым орлом, кто в гимнастерках и пилотках с красными звездочками – машут встречным российскими флажками. Вот кто-то из молодых ветеранов спецоперации идет в камуфляже с орденами и медалями в сопровождении обожающего его семейства. Тут и там мелькает в руках горожан великое Знамя Победы. В воздухе висит смешанный аромат морской соли, судакского многотравья, хвои, олеандра и... гречки. Неподалеку призывно дымят полевые кухни, у которых приветливые кашевары в советской форме, вооружившись гигантскими черпаками, бесплатно раздают горожанам горячую гречневую кашу с тушенкой, угощая желающих еще и обжигающим губы сладким черным чаем. Счастье!

Домбровская шла по набережной, и глаза ее слезились. Она с детства любила и ждала этот праздник в Одессе, устраивала поэтические вечера, а эмигрировав за границу, осуждала подленький термин «победобесие» как оскверняющий память предков и жертв Второй мировой войны. И все же чувства, как и судакские ароматы, были смешанными.

Ева почти дошла до нового ресторана «Ривьера», что возвышался на месте прежнего, и присела на скамейку в глубине набережной, подальше от моря. Реки радостного люда неслись встречными шумными потоками и уносили вдаль радостные голоса и лица. Еве показалось, что она даже задремала, когда раздался мужской голос:

– Извините, вы не знаете, во сколько сегодня городской салют?

Домбровская согнала полуденную дремоту и, едва скрывая зевоту, ответила:

– Всегда был в двадцать один час, примерно через час после захода солнца. Не думаю, что в этом году планы солнца изменились.

Мужчина удовлетворенно кивнул и задал следующий вопрос:

– Может, вы в курсе, будет ли концерт?

Ева повернулась к мужчине, внимательно посмотрела в его немигающие глаза и не спеша ответила:

– Точно состоится в Новом Свете.

«Со стороны выглядим как идиоты! – раздраженно подумала Ева. – Саймон придумал этот глупый пароль, словно для сценария бездарной комедийной пародии на шпионский триллер». Видимо, мысль эта так явно проступила на ее лице, что мужчина неожиданно брякнул:

– Согласен.

Ева пожалела, что утратила контроль за мимикой, и теперь ожидала дальнейших действий связного.

Мужчина достал из кармана свой телефон и показал на него глазами. Ева достала собственный и включила его. Тотчас пришло confide-sms от Клайва, которое по прочтении самоуничтожилось.

Домбровская всегда считала себя стрессоустойчивой, но прочитанное едва не выбило пробки самоконтроля. Для начала на эмоциях ей хотелось задушить рядом сидящего мужчину. Как глашатая плохих новостей. Глашатай, который и сам мог задушить кого угодно, не знал об этой скрытой угрозе и продолжил безмолвную коммуникацию. Еве пришлось отвлечься от навязчивых агрессивных мыслей на еще одно confide-сообщение, теперь уже от рядом сидящего агента. Которое через пару секунд исчезло, как и сам мужчина. Следуя полученному сообщению, Домбровская взяла оставленный на скамейке букет гвоздик с тем, чтобы на Кипарисовой аллее аккуратно вытащить из него и убрать в карман с виду фабрично запакованный шприц, а сами цветы возложить к памятному знаку, посвященному морскому десанту, высадившемуся в Судакской бухте в январе 1942 года.

Связной выполнил задание, установив контакт с британским агентом Давидом, оказавшимся женщиной, а теперь стремительно обгонял мирно идущих горожан и явно куда-то спешил. За годы нелегального положения он привык управлять своими чувствами, особенно в отношении непримиримых врагов – кацапов и ветеранов спецоперации, убивавших его боевых товарищей и победивших в войне. И только два дня в году – 9 Мая и в День победы в СВО – вызывали в нем такие чувства, скрыть которые было невозможно. Дни своей Победы русские праздновали лихо и громко. В эти дни Тор обычно не выходил из дома и пил горькую, давая волю чувствам. Валькирия – боевая подруга – все понимала и его не трогала. Ведь день их, москалей, победы – это день капитуляции Украины. Его Украины. Дважды. И вот сейчас, оказавшись волей начальства в этом ликующем море русских людей, Тор шел быстрым шагом, не смотря в глаза людям, чтобы не сорваться, не спалиться, не выдать свою звериную ненависть ко всему этому москальству, ко всем этим крымским зрадникам, переметнувшимся в 2014-м от Украины к русне без всякого боя и сопротивления.

Глава 99

Место силы – Красная площадь

Россия, Москва,

9 мая 2034 года, 9:50

Перед взором Маска расстилалась древняя Красная площадь. Сзади – красный Московский Кремль – крепость, символ нерушимости и преемственности русской власти, некрополь советских вождей. Справа – веселый, словно пряничный, собор Василия Блаженного с одиннадцатью разноцветными и разноразмерными луковичными главками – то ли зримый образ победы Ивана Грозного над Казанским ханством, то ли образ Небесного Иерусалима. Русский религиозно-исторический и архитектурный парадокс.

Перед храмом – позеленевший бронзовый памятник народному ополчению и национальному единству, положившим конец русской Смуте и польской интервенции. Ох уж эти воинствующие поляки, наследили и здесь. Стоящий – гражданин Минин, указующий рукой на Кремль, одетый в длинную русскую, с орнаментом рубаху, – передает меч, приобретенный купечеством, сидящему в тоге то ли князю Пожарскому, то ли античному Посейдону. Первый памятник в Москве не царственным особам.

Тут же каменное Лобное место – место силы русского Средневековья, замкнутый круг хронотопа Московского царства, откуда стартовали новые династии и где через боярскую междоусобицу они же трагически обрывались судом лютой толпы. Здесь соседствовали истовые молитвы крестного хода и казни бунтовщиков. Здесь физически ощущаются мистическая сила непознанных закономерностей и взрывная, необузданная мощь русской истории.

Но вот отведешь глаз от исторических символов самодержавия, отвлечешься от историософии – и отступают колдовские чары загадочного русского многовековья. Возвращаешься в ритм сегодняшнего дня. В московской тени еще прохладно, а на солнце уже припекает и небо прозрачное, как слеза ребенка. Внезапный бой кремлевских курантов. Начало парада. Бравым маршем проходят мимо трибун колонны русских, китайских, индийских и – впервые – американских солдат. Чеканят шаг, держат строй, радуют глаз синхронностью движений. Илон впервые задумался: а что именно возбуждает такой интерес обывателя к военному параду? Очевидный ответ звучит банально: у московитов – это гордость за победную мощь державы, у иностранца – страх и любопытство. Но есть ведь и неочевидные мотивы, объединяющие всех неочевидным образом. В параде любопытно то, что обычному человеку непривычно, неудобно и... противоестественно. Например, ходить строем. Или тянуть носок, нелепо и высоко подняв подбородок. Противоестественно всякой личности быть как все – по форме, движениям, порядку. Все это попирает человеческую индивидуальность. Да, знаменитый коллективизм, который так превозносят русские, делает их хорошими солдатами. Но роботы «Оптимус» все равно лучше. И маршируют четче и синхронней. Жаль, что русские отказали в участии андроидов в параде. Прекрасная была бы реклама их военного применения.

Маск по привычке думал одновременно о многом, переживая несколько эмоций, одна из которых была близка к детскому восторгу. Вот ты сидишь на трибуне в одном ряду с русским, китайским, бразильским, южноафриканским президентами, премьер-министром Индии и арабскими шейхами. Рядом с Путиным. И точно знаешь, что больше нет нигде в мире людей круче и влиятельней находящихся здесь. И только трое из них определяют новый миропорядок. И им уже мало Земли, они наперегонки осваивают в космосе Луну, претендуют на части Марса, задумываясь о межпланетной цивилизации и экспедициях к экзопланетам. Только за ними будущее человечества. Потому что они представляют нации мечтателей, уже обладающие суперинтеллектом. И один из этих трех титанов – он, Илон Маск. Человек, который умеет мечтать, претворяя романтику в коммерческий успех. По всему выходит, что сейчас здесь, на Красной площади, самое мощное на Земле место силы. А то и во всей Солнечной системе. И он, Илон Маск, пребывает в его эпицентре. Сильное чувство.

Наступил черед военной техники. Весь мир по трансляции впервые увидел очередные новейшие гиперзвуковые ракеты, лазерные комплексы русских и боевых роботов. Вот почему русские не захотели моих «Оптимус»!

– В небе появляется двойной «Кубинский бриллиант» – восемнадцать боевых самолетов в составе уникальных пилотажных групп «Витязи» и «Стрижи» на легких истребителях Су–75, четыре из которых беспилотные, и гиперзвуковых истребителях-перехватчиках шестого поколения МиГ–41. Возглавляет группу подполковник Андрей Жуков.

«Завораживающее зрелище, – подумал Маск, – но еще лучше, если бы все они были беспилотными».

– Истребители-перехватчики МиГ–41 способны уничтожать спутники в ближнем космосе, развивая скорость до пяти Махов. Самолеты оснащены гиперзвуковыми ракетами нового поколения и современными пушками с электромагнитным импульсом, – донесся до Илона синхронный перевод победоносных слов диктора на Красной площади.

– Да, это реальная угроза группировке моих спутников, – не смог скрыть своего опасения Маск.

– Только в случае, если они станут угрозой России, – улыбнулся Владимир Владимирович. – У тебя же нет таких планов, Илон?

Маску стало как-то легче. Он не собирался угрожать России. Даже напротив.

День Победы у русских исполнен ритуальным символизмом. Маск вместе с российским президентом и главами других государств возложил венки к Могиле Неизвестного Солдата в Александровском саду. Сакрализацией воинского подвига все мессианские нации похожи друг на друга. Героизация воина, обязательные воинские мемориалы и памятные даты. «У нас с русскими гораздо больше общего, чем принято считать», – размышлял Маск, стоя перед Вечным огнем и вспоминая американскую церемонию возложения венков к могиле Неизвестного солдата на Арлингтонском кладбище в День поминовения.

Дальше воронка протокольных мероприятий так затянула президента Маска, что не нашлось ни минутки для любимых компьютерных игр. Сначала обильный праздничный обед от имени российского президента с участием всех приглашенных глав государств. Все говорили торжественные тосты. Русская кухня Маску всегда нравилась.

Затем – двусторонняя встреча с президентом России с последующей совместной пресс-конференцией. С русскими удалось предварительно договориться по всем позициям, кроме правового регулирования искусственного интеллекта. Но и без того переговоры следовало признать мегауспешными, отчего Маск пребывал в превосходном настроении. На пресс-конференции он рассыпался в комплиментах России, именуя Королёва, Циолковского и Путина своими кумирами, и даже обещал назвать свою очередную дочь именем Ру в честь национального домена России. Однако самой цитируемой новостью дня оказалось даже не совместное заявление глав государств о прорывных договоренностях в преддверии Второй Ялтинской конференции по разоружению или списанию части долга США, а о новых космических планах трех держав.

– Мечта человечества о регулярных межпланетных путешествиях близка к осуществлению, – заявил на совместной пресс-конференции президент Маск. – Освоение Марса уже рутинная задача. Новый горизонт – путешествия к планетам за пределами Солнечной системы. Я благодарен российскому президенту, который провел предварительные переговоры с китайским председателем и сегодня подтвердил намерения сторон о создании международного консорциума по разработке новой глобальной космической программы «Альфа». Более того, благодаря совместной работе российского, китайского и американского сверхинтеллектов мы способны невероятно быстро достичь успеха. Первые модели двигателей, способных разгонять до скоростей, близких к скорости света, планируется получить уже к две тысячи сороковому году, а отправить первую экспедицию к экзопланете – в две тысячи сорок пятом.

Все складывалось как нельзя лучше. Впереди маячили реальные перспективы возобновления и нового развития совместных космических программ, а также новый миропорядок, отвечающий стратегическим планам Илона. На этом фоне его так радовало отсутствие в делегации нытика Кенингема, что он подумывал, не запретить ли главе Пентагона приезжать и в Ялту, чтобы тот своей нервозной истеричностью не омрачал общий доверительный климат переговоров с мировыми лидерами.

Отсутствие в составе американской делегации министра обороны зарубежные СМИ однозначно истолковали как его грядущую отставку. Дымило не без огня. Маск осознанно оставил Сэма в Вашингтоне, поскольку тот «постоянно ныл, спорил и вел себя как идиот». Вместо Кенингема в Москву прибыл недавно назначенный Маском податливый специальный помощник президента по ядерной безопасности, который должен был вместе с госсекретарем успешно справиться с предварительными переговорами. Что и произошло. Спецпомощник Белого дома прежде работал на электронной бирже и умел торговаться. Что являлось неоспоримым достоинством в глазах президента. Планировалось, что Кенингем присоединится к делегации 13 мая в Ялте, когда все договоренности уже будут достигнуты и он ничему не сможет помешать.

Понятно, но подобное решение одновременно играло на руку заговорщикам, нуждавшимся в очном присутствии Кенингема в Вашингтоне.

Глава 100

Бахчисарайский фонтан

Россия, Крым, Бахчисарай, полдень, 10 мая 2034 года

Семейная пара с ребенком бродила по залитому майским солнцем Бахчисараю. Двадцать три градуса – комфортная погода для крымских прогулок в начале мая, и семья никуда не спешила. Вчера вечером был осмотрен Свято-Успенский пещерный монастырь в ущелье Мариам-Дере, словно вросший своими белокаменными строениями в серый скальный камень. Основанный византийскими монахами в VIII веке, а позднее резиденция крымских митрополитов, носивших титул Готфских и Кафских, монастырь утратил прежний иерархический статус и значение, но в XXI веке оставался самым крупным в Крыму по числу насельников.

Сегодня семейная культурная программа включала посещение Ханского дворца Бахчисарая. К полуденному сроку были осмотрены и уникальный резной каменный портал Демир-Капы, созданный венецианским архитектором Алевизом Фрязиным Новым, больше известным в качестве создателя Архангельского собора, усыпальницы русских монархов в Московском Кремле; и искусные интерьеры дворца крымско-татарских ханов; и бани Сары-Гюзель; и Ханская мечеть с двумя белыми минаретами и ханское кладбище, подобно последней земной гавани, усеянное серыми погребениями, похожими на окаменевшие ковчеги из судна-саркофага и двух вертикальных мраморных или известняковых стел-парусов. Под коварным майским солнцем семейство потопталось у памятного знака Екатерининской мили – невысокого столба с надписью, гласящей, что «Блаженной памяти императрица Екатерина II изволила быть в Бахчисарае в 1787 году мая 14».

– То есть двести сорок семь лет тому назад, – резюмировал отец семейства, неопределенно покачал головой и предложил вернуться к «Фонтану слез», минуя так и не осмотренные бахчисарайские сады с восстановленными цветниками.

К этому времени небольшое пространство в Фонтанном дворике уже оккупировала группа иногородних туристов, которым экскурсовод – темноволосая стройная девушка, напоминающая молодую Беллу Ахмадуллину, – вдохновенно излагала трогательную историю фонтана, начав, как полагается, со стихов великого русского поэта, стоявшего поблизости от памятного изваяния, возвышающегося своею бюстовой главою непокорной выше «Фонтана слез»:

Что умолчал фонтан, то эмоционально поведала милая девушка-экскурсовод. И о польской княжне Марии Потоцкой, по преданию захваченной в плен и ставшей любимой наложницей могущественного хана Кырым Герая, однако вскоре убитой завистницами. И о скорби хана, устроившего в 1764 году в честь ушедшей возлюбленной мраморный «Фонтан слез». И о том, что в Бахчисарае Потоцкую прозвали Дилярой-бикеч, и именно ее останки покоились в специально устроенном в том же, 1764 году мавзолее Дюрбе Диляры-бикеч, сохранившемся и поныне. И об утверждении этнографа Федерика Дюбуа де Монпере в его знаменитом «Путешествии вокруг Кавказа, к черкесам и абхазам, в Грузию, Армению и в Крым», что Диляра-бикеч, любимая жена хана, была не полячкой, а православной грузинкой. И об околонаучной версии, что Диляре-бикеч была наложницей не Кырым Герая, а его отца Девлет II Герая и потому приходилась Кырым Гераю не любимой женой, а матерью.

Не умолчала экскурсовод и о надписях на арабском языке с цитатой из Корана: «В раю праведные будут пить воду из источника, называемого Сельсебиль»^[265], и о медоточивом посвящении придворного сладкопевца «великому Кырым Гераю», тонкостью ума нашедшему воду и создавшему прекрасный фонтан.

Туристы с экскурсоводом ушли, а семейная троица все еще стояла у фонтана, видимо, под впечатлением от услышанного.

– «Фонтан любви, фонтан живой! Принес я в дар тебе две розы», – раздался мужской голос за спиной. – Тысяча восемьсот двадцать четвертый год.

– Двести десять лет назад, – угрюмо констатировал глава семьи.

Это был пароль, придуманный одним британским ценителем русской поэзии. Мужчины пожали друг другу руки. Когда-то они лично знали друг друга, но после пластической операции один из них стал неузнаваем.

Дальше последовали действия, которые показались бы подозрительными любому стороннему наблюдателю. Валькирия достала шприц и молча передала его Нестору. Затем Тор вынул из кармана кнопочный телефон, включил, вставил в него симку и также отдал Нестору. Тот прочитал появившееся и тут же самоудалившееся сообщение и, едва сдерживая гнев, процедил сквозь зубы:

– Чуял же, что эта британская мэрзóта обманет. Ну, добре. Раз новые правила, значит, играем без правил. Не верю я, что жидовка нам в помощь.

Нестор написал в телефоне заметку, показал Тору с Валькирией, затем заметку стер. Тор с Валькирией согласно кивнули. Нестор удалил из телефона сим-карту и привычно расплавил зажигалкой чип:

– Решите вопрос сегодня или завтра. До этого... апокалипсиса.

Глава 101

Вау! Это космос!

Вечер девятого мая завершался, по замыслу российской стороны, культурной программой. Главы государств посетили концерт в знаменитом Большом театре. За дирижерским пультом находился великий маэстро Валерий Гергиев, на сцене – всемирно известные звезды оперы и балета Большого и Мариинского театров.

Для американского президента поход в театр казался серьезным испытанием, едва ли не физической пыткой. Во-первых, Илон не относил себя к числу поклонников симфонической музыки и классического балета. Единственный резонансный случай его встречи с классикой была давняя презентация антиугонной системы Sentry Mode, которая при попытке взлома «теслы» врубала на полную мощь динамиков знаменитую токкату и фугу ре-минор Иоганна Себастьяна Баха. Но то была игра в постиронию. Во-вторых, концерт планировался трехчасовым, что казалось Маску несусветным транжирством времени. Однако Джордж Джулиани убедил президента, что международный протокол вынуждает пойти на поводу у русских. Тогда Маск пообещал при ответном визите российского президента придумать достойную «полезную месть» – дать ему кортеж из новых «тесл» или привезти на космодром Starbase в Техасе. Все-таки в душе Илон по-прежнему оставался амбициозным бизнесменом.

На следующий день, десятого мая, в планах стояла волнительная встреча с Владимиром Путиным в резиденции экс-президента России. Илон всегда высоко ценил Путина как стратега, человека слова и архитектора нового миропорядка. Эмоцию Маска рождали величие и исторический масштаб политика, с которым Илону предстояло встретиться уже в новом своем качестве – президента Соединенных Штатов Америки.

Затем, как следовало из официальных сообщений мировой прессы, президент Маск посетил международную выставку «Суперинтеллект & Космос», организованную российским Альянсом в сфере искусственного интеллекта и «Роскосмосом» в футуристическом выставочном центре «Россия», где провел ряд рабочих встреч с крупными российскими и китайскими компаниями, занимающимися разработками в сфере искусственного интеллекта и освоения космоса. Сухой язык коммюнике сообщил, что в развитие достигнутых с российской стороной перспективных договоренностей были обсуждены кроссотраслевые исследования и разработки создания перспективных моделей межпланетных двигателей, в том числе фотонных, варп-двигателей, а также основанных на принципе линейного ускорителя, который разгоняет элементарные частицы.

«Я невероятно вдохновлен результатами встреч. Мы вступили в эру техно-утопизма, когда все достижимо! Мне прискорбно осознавать, но кооперация ученых и суперинтеллекта отменяет мировую фантастику как жанр. В горизонте пяти – семи лет космические корабли смогут достичь скорости, близкой к световой», – приводили информагентства комментарий американского президента после состоявшихся встреч, в которых также принял участие вице-премьер российского правительства, отвечающий за промышленность и науку.

Вечером в креативном кластере «Ломоносов» американский президент встретился с молодыми учеными и стартаперами. И это мероприятие явно пришлось по душе визионерской натуре Маска.

Утром одиннадцатого мая, перед вылетом в Крым, Маск посетил крупнейший в мире кинокластер натурных съемок «Москино», где снимался совместный российско-американский сериал. В нем одним из главных героев являлся... сам Маск. Естественно, Илон не мог отказать себе в удовольствии пообщаться с актером, играющим самого Маска, и дать несколько дружеских советов. Сценарий сериала был написан по сюжету русского романа «Альтернатива», который Маск прочитал в переводе Деля и остался от литературного произведения в восторге. Размещенный в соцсети емкий отзыв о книге. «Вау! Это космос!» сделал интерес к роману мировым. И вот теперь скромный автор романа встретился на съемочной площадке сериала с одним из героев книги, недавно избранным американским президентом. Реальный Илон Маск осмотрел огромный съемочный павильон, где были воссозданы цеха завода Tesla в Техасе, комната совещаний в X.AI, зал Конгресса США, Ситуационная комната Белого дома, домик в Бока-Чика, салон космического корабля Starship, и по привычке не стал удерживать себя от профессиональных комментариев на тему, чтобы он доработал или изменил. Особенно Маска увлекла линия, связанная в сериале с визуализацией искусственного интеллекта и колонизацией Марса. Здесь его советы были остроумны и бесценны.

Дойдя до декораций Овального кабинета, Маск разместился в кресле за рабочим столом, а вся съемочная группа устроилась вокруг – кто на стульях, кто на диванчике, а кто и стоя. Вперемешку со спецагентами из секретной службы и актерами, их игравшими. Илон поинтересовался, чем завершится сериал, и оказался удовлетворен открытым финалом, оставлявшим место для зрительской фантазии и коммерческих перспектив второго сезона. Он даже пообещал, что, если сериал ему понравится, он договорится с одной из американских стриминговых платформ о покупке первого сезона.

Наконец, появилась возможность задать несколько вопросов президенту. Артист, играющий в сериале президента, поинтересовался, может ли Маск сформулировать семь правил, которыми он в настоящее время руководствуется в политике и в жизни.

– Без проблем. Первое. Вся жизнь – игра. Не мельчи. Играй по-крупному. Второе. Все контролируй и все оптимизируй. Ресурсы конечны, как и твоя жизнь. Не опоздай успеть. Третье. Выигрывает тот, кто сдается последним. Четвертое. У каждого есть право на ошибку. Рискуй. Не бойся проигрывать, но только, чтобы научиться побеждать. Пятое. Не бывает победы без стратегии, не бывает стратегии без инициативы. Проактивность – мать успеха. Шестое. Не лгите людям. И того же требуйте от них. Седьмое. Чаще выходите из зоны комфорта. Дискомфорт – лучший мотиватор для больших свершений. Комфорт – их главный гробовщик. Ну и, пожалуй, еще одно. Оставайтесь ребенком. Сохраняйте в себе детскую способность мечтать. Мечтайте и давайте делать это другим.

– Вы что-то пересмотрели в своих взглядах с тех пор, как пошли в политику? – поинтересовался преодолевший робость автор книги.

– До недавнего времени я считал, что в эмпатии нет ценности. Вынужден признать, что это была ошибка. И хотя благодаря ей я стал самым богатым человеком в мире и президентом Америки, признаюсь, эмпатия делает осмысленным и бизнес, и политику. И даже жестче: бойтесь политиков без эмпатии. Их помыслы эгоистичны и нечисты.

Маск замолчал и завис, как это с ним периодически бывало, когда он о чем-то напряженно думал, перед тем как сформулировать важную мысль.

– Вчера на встрече с Путиным мы заинтересованно обсуждали планы человечества. Я никогда не скрывал, что все мои проекты выросли из детской увлеченности научной фантастикой. Что любимой книгой детства был роман Дугласа Адамса «Автостопом по Галактике». Я всегда витал в облаках – и сделал из этого свою профессию. Моей мотивацией для создания Tesla и Solar City стала мечта об устойчивом энергетическом будущем человечества. Optimus и Neuralink появились для создания таких человеко-машинных интерфейсов, которые способны защитить нас от злонамеренного и губительного искусственного интеллекта. А Space X призван был сделать человеческую цивилизацию многопланетной, спасти человеческое сознание от возможного его уничтожения взбунтовавшимся искусственным разумом. Многие упрекали меня в техно-утопизме, но во многом я оказался прав. Однако признаюсь, что был слишком самоуверен. Ресурсов даже самого богатого человека хватит, чтобы спасти себя и сделать марсианскую колонию для своих друзей и родных, но, чтобы спасти человечество, этого недостаточно. Нужны объединенные усилия разных государств. Нужен мировой альянс влиятельных держав. Поэтому я пошел в политику.

– И что Путин?

– Он внимательно выслушал меня. И сказал примерно так: «Спасать человечество – непростая задача. Нельзя ею заниматься факультативно. Если твои декларации соответствуют твоим намерениям, Россия тебя поддержит. Ты – опытный бизнесмен, но все еще молодой политик. Путь многих политических лидеров вымощен благими намерениями, но ведет к катастрофе. В бизнесе можно проиграть и все начать с нуля. В политике чаще всего game over – это финал. Но даже если ты проиграешь, а битва была за людей, если цель твоя была благородна, а намерения чисты, то все не зря. Однако лучше все же победить. Причем победить можно только вместе с Россией. Иной альтернативы нет. И хотя в мировой политике чаще побеждают прагматики и беспринципные циники, в истории остаются имена романтиков и идеалистов. Именно они – движители истории человечества. В конце концов, всегда находится Геракл, который чистит авгиевы конюшни политики, устанавливая нормальность новой чистоты».

Время визита истекало. Президент Маск сфотографировался со съемочной группой и отбыл в аэропорт. Из кинокластера недолгий путь американского президента лежал во Внуково–2, откуда президентский борт отправлялся в Крым, где в тот же день должна была состояться встреча с творческой молодежью в арт-кластере «Таврида». Далее по программе планировался переезд в Ялту, где начнет работу Вторая Ялтинская конференция.

Глава 102

Ева на «Тавриде»

Россия, Крым, арт-кластер «Таврида»,

10 мая 2034 года, утро

Ева уже второй час находилась на открытой веранде ресторана аутентичной крымской гастрономии в состоянии нирваны. После вчерашней шоковой информации от агента Тора и в преддверии планируемых стрессовых ситуаций Домбровская воспользовалась одной из своих методик аутотренинга. Она давно уже научилась отключать мозг от измождающей мыследеятельности и входить в состояние деконцентрации – ментального покоя. Вот и сейчас, сидя в кресле, положив голые ноги без обуви на складной стульчик, подставив лицо под лучи крымского солнца, Ева погрузилась в состояние блаженного безмыслия. Чистое созерцание. Синие и прозрачные воды тихой бухты Капсель омывали справа мыс Алчак, а слева – глубоко вклинившийся в море легендарный мыс Меганом. Именно на нем, по греческому преданию, Одиссей одолел одноглазого циклопа Полифема и здесь же через подземный тоннель близ зловещих скал Карадага спускался в Царство мертвых, где правил Аид. Впрочем, более распространенная и научно обоснованная версия связывает предание о входе в Царство мертвых с другими локациями – например, с древнегреческим храмом Некромантеоном, посвященным Аиду и Персефоне и расположенным близ реки Ахерон, в четырехстах километрах от Афин. И Ева, конечно, все это знала. Но в состоянии деконцентрации все рациональное растворялось в невозмутимом отражении сознанием наблюдаемого мира. Мыс Меганом – место силы с магнитной и вулканической аномалией, центр паломничества мистиков, нудистов и просто странных людей – был в настоящий момент для Евы всего лишь фигурным элементом природного ландшафта. Припекающее майское солнце, плюс восемнадцать и морской бриз способствовали медитативному покою, грубо нарушенному чьим-то внезапным вторжением:

– Ева, извините, но вам через пятнадцать минут выступать перед аудиторией.

Покой, деконцентрация и безмыслие достигаются долгим усилием воли, зато исчезают моментально...

В сопровождении девушки-волонтера Ева шла по громадному цветущему оазису, в который за полтора десятилетия разрослись Академия творческих индустрий «Меганом» и арт-кластер «Таврида». Кажущийся хаосом круглосуточный уклад «Тавриды» был ее образом жизни.

Атмосфера и весь молодежный движ захватывал, вовлекал и подталкивал к смене ритма жизни. Невозможно было представить, что у всего этого есть расписание, регулярность и целеполагание. А они были.

Если подняться на такси-дроне над «Тавридой», то броуновское движение молодежных масс приобретало осмысленность зонирования и упорядоченность общего задуманного плана. Вот фестивальная площадка, где неугомонная и ненасытная молодежь проживает свою недельную смену ярко, громко и творчески дерзко, не признавая режима и тишины. Здесь всегда плещется океан эмоций, фантазий и разновидовых форм фестивальной жизни. Рядом пляж «Ракета» со всегда забитыми пляжными безалкогольными барами. Молодежь предпочитает активный отдых. По утрам берег кишит спешащими жить юными красивыми людьми, смело вбегающими в море. Уже с семи утра ловят морской ветер в паруса виндсерферы, на бешеной скорости подрезают волны адреналинщики на джет-серфах, ловят свой утренний релакс сапбордисты. Позже взлетают над морской гладью и крутят сальто на флайбордах юные экстремалы, а дайверы в отведенной им локации изучают подводный арт-парк и морское биоразнообразие.

Набережная – артерия всего арт-кластера – гонит молодую кровь от фестивального городка мимо резиденций регионов, выставочного павильона Арт-Экспо, глэмпинга и гостиниц к Академии творческих индустрий, второму легкому этого большого молодого организма.

И здесь уже – отдельный мир и иной ритм жизни. Нескучные сады просвещения плодоносят творческими идеями и продуктами. Творческие мастерские, лаборатории и кастинги для молодежи неизменно проводят лучшие креаторы мира. Да что мира – Москвы! Круглогодичные съемки в студии «Юг. Кино», запись и аранжировка треков в профессиональных студиях звукозаписи – есть где поработать и есть где сосредоточиться. Поблизости, в тени кипарисов, в парке могут уединиться художники и поэты. А живут творческие люди в современных кампусах, походящих на ноевы ковчеги, или резиденциях, напоминающих хрустальные батискафы.

Сочная, явно не местная зелень ландшафтного дизайна, дерзкие архитектурные решения, счастливые и целеустремленные лица молодых людей, куда-то мчащихся на самокатах или бесстрашно перелетающих из одной части многокилометрового кластера в другую с помощью джетпаков, делали мир «Тавриды» каким-то особенным, с полусказочным укладом, подобным футуристическому «Солнечному городу» из носовской сказки. Там тоже было все для счастья: спортивный городок, а также водяной, театральный, шахматный и веселый (с аттракционами). Ева улыбнулась этому сравнению из детства. Здесь, в «Тавриде», она ощущала себя счастливой и молодой. Но длилось это недолго. Очень скоро она вспомнила истерзанную Одессу. Искреннюю, наивную и мятежную юность с Ильей, их мечты о России. Приподнятое настроение растворилось в переживаниях прошлого. Можно ли было двадцать лет назад представить, что будет построен молодежный Город Солнца, словно позаимствованный из утопии Томмазо Кампанеллы? И что творчески одаренным молодым людям будут созданы такие тепличные, идеальные условия для роста, цветения и плодоношения.

Нет, невозможно. Этой беспечной молодежи все дается легко и безвозмездно. Ей всего тридцать семь, и возрастная дистанция является ничтожной, но ощущается как непреодолимая. Гигантский разрыв в жизненном опыте. Члены одесского Антимайдана должны были уплатить дорогую цену за любовь к общей Родине, за мечту жить в России. Кто-то заплатил своей жизнью, кто-то – потерей близкого человека, иной – вынужденным бегством из родного города на полтора десятилетия и многие – непростительным для собственной совести компромиссом, предательством прежних идеалов. Последние стали живыми трупами. Понять ли этим молодым творцам тех, кто утратил веру в справедливость, в Россию, а кто-то – и в Бога. Эти милые, такие свободомыслящие, одомашненные, непуганые семнадцати–, двадцатилетние юноши и девушки этого никогда не поймут. Пока не переживут своей потери, своего отчаяния, своей войны и своей победы. Или поражения. Пока не уплатят своей цены. Так ей казалось. Что-то подобное обиде и чувству досады цепануло ее сердце. Да, среди «тавридовцев» видела она парней, опаленных войной, и колясочников, окруженных уважением и заботой. Но личное, подостывшее после встречи с Кириллом и покрывшееся непрочной корочкой неудовлетворенное чувство мести и счета к несправедливому и безмятежному миру вновь обдало жаром душу.

Еву так накрыли воспоминания, что на миг в толпе молодых лиц ей привиделся погибший Илья. Как будто повзрослевший, подросший и окрепший. Сердце предательски зашлось частым нервным боем, а глаза резануло и заволокло мутной слезой. Чтобы не выдать эмоциональную слабость, Ева зажмурилась, словно бы от яркого солнечного луча, и надела темные очки. Через несколько секунд она уняла волнение и открыла глаза. Морок исчез. Да, чудес в ее жизни не бывает. Все-таки майское солнце в Крыму очень коварно. Перегрелась ты, Евонька, на веранде. Тебе нужно быть в тонусе. У тебя задание...

Глава 103

Нашлась!

Россия, Крым, Судак,

10 мая 2034 года, 12:10

– Командир! – раздался радостный голос Абрека. – Сдержал слово русского офицера! Нашел!

– Катю?

– Так точно. Екатерину Кирилловну. В сарае дачного поселка, через два дня после похищения.

– Она в порядке?

– Альхамдулиллах, слава Всевышнему, все благополучно. Жива, здорова, везем домой.

– Как она... психологически?

– Кремень у тебя дочь. Эти шайтаны в машине чем-то ее траванули, очнулась в сарае. Смогла вытащить из доски длинный гвоздь и всю ночь не спала, ждала похитивших ее кяфиров^[266]. Ночью было около нуля, а она в одной кофточке. Грелась в сене. Ни слезинки не проронила. Субханаллах!^[267] Достойная внучка своих героических предков! Я бы с ней в разведку пошел.

– Трубку можешь передать?

– В машине девочку укачало, после стресса отключилась. Разбудить?

– Пусть отсыпается. Минировали профессионалы? Почерк знакомый?

– Почерк британской разведшколы. Двери были закрыты снаружи и заминированы. Когда местоположение ее вычислили, по периметру сарая обнаружили датчики движения. Взрывчатка – пластид.

– Цель похищения? Есть версии?

– Мнение мое, командир, такое. Работают умно и конкретно по тебе и Вепреву. Цель понятная – отвлечь внимание и подорвать доверие. Когда похищена дочь и внучка влиятельных сотрудников «стройотряда», от доверия к ним остается только жалость.

– Логично.

– Командир, еще две темы. Мы чудом отследили этих шайтанов. Успели, как говорится, на флажке. По таймеру до взрыва в четырнадцать ноль-ноль оставалось меньше двух часов.

– То есть это произошло бы за сутки до встречи Маска со студентами.

– Так точно. Расчет был уничтожить твою дочь, деморализовать тебя и Вепрева, когда вы на задании. Они понимают, что мы их, иншаллах, найдем. И дочь твою не простим.

– Ты к чему?

– Они – смертники. Это опасно, брат.

– Спасибо, Абрек. Я ваш с Бадмой должник.

– Э! Кто еще кому должен?! Ты меня раненного сутки тащил, баракаллаху фика!^[268] Сам кровью истекал, но тащил. Я тебе жизнью обязан. А Бадма вообще сейчас на даче укроп и ранетки выращивал бы, если бы ты нас в команду не позвал.

– Ладно, мы же не ростовщики, чтобы долги считать. А вторая?

– Извиниться должен.

– Интересный поворот. За что?

– Еву зря подозревал. Аллах свидетель, не прав был. Она твою дочь нашла, чтобы предупредить об опасности.

– А Катя?

– На эмоциях послала ее. Не получилось у них разговора.

Глава 104

Судакская крепость

Россия, Крым, Судак,

10 мая 2034 года, 16:40

Ева уже отрефлексировала вчерашнюю ситуацию, нашла в ней мотивационный потенциал и решила вторую половину дня 10 мая, свободную от публичных мероприятий, провести в изучении окрестных достопримечательностей. Изучать было чего. Похвальное намерение новых знаний и впечатлений привело ее в знаменитую Судакскую крепость – наследие генуэзцев, главных соперников венецианцев того периода. Накануне вечером со второго этажа местного ресторана древняя фортеция на горе, искусно подсвеченная художественным светом вкупе с почти полной ослепительной луной, выглядела таинственно и зловеще. А ведь ничто так не привлекает авантюрные натуры, как зловещие тайны. Впечатления от увиденного усилились личными переживаниями поэтессы, что и предопределило ее планы.

В ясный день крепость, конечно, многое теряла в таинственности, но зато впечатляла масштабами и мирным соседством некогда конфликтовавших цивилизаций – здесь и собственно генуэзская крепость с сохранившимися стенами, донжоном – Консульской башней, башнями консулов Якобо Торселло, Бернабо ди Франко ди Пагано, Коррадо Чикало, здесь и мечеть, перестроенная из храма, и католический собор, и армянская базилика Двенадцати апостолов, изначально византийский православный храм. А вокруг – грандиозные раскопки и реставрация. Видно, что история и культура не относятся к числу тех сфер, где экономит государство. Впрочем, спроси сейчас гражданина: «А где экономит государство?» – пожалуй, с ходу рядовой гражданин и не ответит. Наваристо живем.

Возле Георгиевской башни, на каменной кладке которой выросла душистая полынь, Ева задержалась, читая памятную доску о том, с какой целью возводилась эта башня в X веке и какую геральдическую плиту на латыни нашли при ее реставрации. Дочитав цитату из древнего генуэзского панегирика, что башня в ее нынешнем виде была устроена в 1409 году, «во время правления благородного и могущественного мужа, господина Лукини ди Фиески ди Лаваньи», она шагнула через арку на утоптанную смотровую площадку и минут десять, в окружении пары десятков сменяющихся туристов, созерцала открывавшиеся с иного ракурса впечатляющие виды Судакской бухты, которую вчера впервые увидела с набережной.

Домбровская неспешно и долго любовалась крымскими красотами и постепенно – чрезвычайным напряжением воли и отрешенностью от тяжелых дум – вернула себе покинувшее ее было душевное равновесие. Однако напряжение вновь охватило ее, как только она вернулась во двор крепости. Выходя из Георгиевской башни, Ева заметила в тени крепостной стены стоявшего к ней спиной Тора с ребенком и женщиной, вроде бы даже и не смотревших в ее сторону. Конечно, существовала вероятность случайного совпадения – связной остался в Судаке и решил с семьей (с семьей ли?) провести выходной день. Но профессиональный агностик в случайности не верит. За Евой следил человек Клайва. По собственному и печальному чужому опыту Ева знала, что недооценка агентом подобных «случайных» встреч редко оканчивается благополучно. Либо плохо, либо летально.

Здесь пригодилась многолетняя привычка еще до посещения музея изучать его историю и схему размещения экспозиции. Домбровская с детства не любила плыть по течению, пребывать в неопределенности и следовать рекомендациям гидов. Куда осмысленней и приятней самостоятельно выбирать порядок осмотра музейных достопримечательностей, не бегая толпой по когда-то и кем-то придуманному маршруту. Теперь эта привычка стала ее шансом. В гуманистический характер намерений Тора Ева не верила.

Домбровская зашла в Консульский двор, успев заметить, что Тор вышел из тени и двинулся за ней. Мирная музейная прогулка грозила завершиться трагическим финалом. Оставалось выяснить чьим. В Консульском дворе людей не было. Идеальное место для выяснения отношений двух агентов британской разведки, для расправы. Вопрос лишь в том, на чьей стороне будет удача. Она перевела дыхание и стала спокойно подниматься по каменной лестнице, дожидаясь, когда появится Тор. В арке мелькнула мужская фигура, и Ева ускорила шаг, зная, что Консульская башня – донжон крепости – проходная и с запада через недавно реконструированный перекидной мостик есть выход на боевые площадки куртин. Но прежде чем отступить, она в башне дождется Тора и разберется с ним.

Из Консульского двора доносились звуки шагов, которые внезапно стихли. Будто человек замер. Время шло, а Тор не торопился подниматься в башню, явно что-то подозревая или замышляя. Спустя пару минут все же послышались осторожные шаги. Ева приготовилась. Шаги опять стихли. Тор явно своим звериным чутьем чувствовал засаду. Лишь бы не использовал дрон, Ева не захватила свой портативный РЭБ. Да что ж он, тварь такая, медлит! Давно бы уже зафиналили саммит и были бы свободны. Одна – для жизни, другой – от...

– Ева, – раздался мужской голос, – только прошу, без драм и летальных сюрпризов.

Глава 105

Илья?

Россия, Крым, Таврида, 11 мая 2034 года, 12:30

Вместе с другими спикерами Домбровская сидела на сцене большого зала одного из образовательных корпусов «Тавриды» и отстраненно взирала на аудиторию. Мыслями она была во вчерашнем дне, в который раз вспоминая и обдумывая отдельные экзистенциальные эпизоды в Судакской крепости.

– Ева, – вспомнила она знакомый мужской голос. – Только прошу, без драм и летальных сюрпризов.

– Кир Московский? – уточнила она для фактчекинга.

– Все тот же простодушный корабельный кок, – послышался их не установленный никем пароль.

– А что же Тор? – выходя к Ратникову из-за угла башни, поинтересовалась Ева, разыгрывая разочарование и досаду. – Этот могучий сын Харьковщины уже ведь поднимался по древним ступеням генуэзской крепости.

– Тор потерял бдительность, а вместе с ним равновесие и жизнь, – насколько возможно галантно ответил Кирилл, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. – Три потери в одном теле.

Внизу несколько человек в униформе сотрудников заповедника перекрыли вход в Консульский двор, пока другие люди в штатском проворно заворачивали тело Тора в рубероид.

– Грязная работа. Могли бы взять живым.

– Я настиг его в тот момент, когда пришлось выбирать – твоя жизнь или его.

– Мне опять нравится твой выбор. Кстати, Тор был с женщиной и мальчиком.

– Их задержали. Везут на допрос.

Это была их первая встреча после нелепого расставания в Москве. Кирилл сообщил, что у него приказ доставить ее до арт-кластера в сопровождении оперативной группы, но Ева согласилась только на его персональное сопровождение. В конце концов, операция еще не завершилась, а привлекать внимание возможных внешних наблюдателей сопровождением людей в штатском – значит, палиться. Она была благодарна, Кирилл был замкнут, разговора не получилось. На ее шутки он молчаливо улыбался, и Ева перестала шутить. Ей было не ясно – такая сдержанность стала результатом их последнего расставания или появились новые обстоятельства?

Так в молчании Кирилл довез ее до пункта досмотра на «Тавриду». Завтра прибывали главы государств, у Маска планировалась встреча с креативной молодежью, у российского президента – двусторонняя встреча с казахстанским коллегой. Меры безопасности были чрезвычайные. Он высадил Еву и уехал...

Ева вернулась в публичную реальность, где бушевали нечеловеческие страсти. Быть одновременно объектом обожания и неприязни она привыкла. Но в этот раз солидарное недружественное многоголосье окатило прибывшую в Крым поэтессу холодной черноморской волной. Каждый что-либо слышавший о Домбровской спешил плеснуть в ее сторону ведерко претензионных нечистот: и зарубежные системные либералы (в соцсетях из душного загнивающего заграничья), и отечественные диванные патриоты (из прекрасно чувствующего себя Отечества), и канадские украинцы, и польские литераторы, и творчески одаренная, но не воевавшая молодежь, и отдельные бесталанные графоманы, считавшие, что единожды пересеченная «ленточка» в группе литературного десанта дает им моральное право на суд, десятитысячные тиражи и дачу в Переделкино. Да, такое время. Весна. Обострение. Как только оттепель, все бакланы – в гости к нам. Многие из них даже прилетели.

Канселинг и хейтинг – два заимствованных термина эпохи попытки отмены России в период СВО – глубоко пустили корни в жизнь мировой творческой интеллигенции. Впрочем, некоторые историографы культуры полагали, что эти качества всегда отличали творческую среду, и приводили убедительные исторические примеры.

Вот и на форуме одни критиковали Еву за то, что она покинула Россию, другие – что вернулась в Россию без публичного покаяния. Почти всех интересовали ее биография и гражданская позиция, гораздо реже – достоинства ее поэзии. Домбровская внимала хейту равнодушно. Но когда ей дали слово, расправа с оппонентами была чувствительная и лютая. То, что в интеллектуальном отношении происходило с критиками, можно было уподобить казням египетским, настолько безропотно беззащитными перед стихией логики и эмоций казались оппоненты и таким сокрушительным стало их уничтожение.

Ева не изменила своей природе быть во всем первой и, как всегда, победоносно завершила пикировку на пленарной сессии, посвященной ценностным нарративам современной литературы и культурной дипломатии. Оппоненты зализывали раны, модераторы думали о смене профессии, зрители аплодировали.

Встреча уже подходила к концу, когда Домбровская увидела того, кто заставил ее вновь закрыть глаза, чтобы успокоить бешеный ритм сердца. В заполненном зале у самого выхода сидел... ее Илья. Ева вновь открыла глаза. Да, сомнений быть не может. Он.

Едва дотерпев до завершения пленарной сессии, она спорхнула со сцены, не обращая внимания на новых поклонников и поклонниц, просящих автограф, на блогеров, ноющих о контенте для новых медиа, на тележурналистов, молящих о пресс-подходе для мировых телекомпаний. Ева летела к Илье и настигла его в коридоре, невозмутимо попивающим кофе и улыбающимся ей какой-то незнакомой улыбкой.

Она подошла к Илье и с изумлением, осторожно и нежно положила руку на его плечо:

– Илюша?

Человек растерянно молчал, пытаясь объясниться на жестовом языке. Но Ева поймала его руки, прижала к себе, увлекла из коридора в какую-то свободную переговорную, затворила ее, а затем обхватила тонкими ладонями голову Ильи и влюбленно, с улыбкой посмотрела в его глаза:

– Милый мой идальго, как я соскучилась. Как невыносимо жить без тебя в черной дыре отчаяния.

Илья отшатнулся от молодой женщины. Но Ева, казавшаяся в этот момент обезумевшей от счастья, обхватила мужчину за шею и притянула к себе, горячо зашептав:

– Прости меня. Твоя «милая врагиня»^[269] долго хранила тебе верность. Но жизни нет без компромиссов. Мы изменяем даже себе. Сколько ошибок я бы не совершила, будь ты со мною рядом. Не осуждай меня, мой рыцарь. И я не упрекну тебя за твое безрассудство и долгое отсутствие.

Удерживая голову человека, казавшегося ей Ильей, Ева завороженно смотрела в его расширенные зрачки, видя в них свое прекрасное в волнении лицо:

– Ты молчишь. Разве тебе нечего мне сказать? Двадцать лет. Двадцать. И девять дней. Мне было семнадцать, когда ты меня покинул.

Ева обняла человека, столь похожего на Илью, гладила его по голове, нежно прикасалась дрожащими пальцами к мужскому лицу, словно вспоминая стертые в памяти черты любимого юноши.

Она вынула заколку из прически и откинула голову назад, распустив длинные вьющиеся волосы по плечам. Наэлектризованные, залитые контровым солнечным светом, они шевелились как живые. «Словно змеи на голове Медузы Горгоны», – подумал человек.

– Помнишь, как ты гладил мои вечно непослушные волосы, мой преданный идальго?! Как слагал неловкие, но такие сердечные юношеские стихи? Почему в твоих глазах я читаю смятение? Ты сомневаешься во мне? Ты мне не веришь? Не бойся, Илюша. Твоя Альдонса из Эль-Тобосо спасет тебя.

Ева нежно прильнула к человеку, прижавшись щекой к его лицу, левой рукой гладила его по затылку, а правой резко, с хрустом вонзила шип заколки в самое сердце. Из раны потекла теплая кровь. Человек охнул и дернул головой, но Ева крепко держала его за затылок, все глубже вонзая иглу заколки в грудь копии Ильи.

– Мерзкий оборотень в облике жертвы! – шептала она, глядя в стекленеющие глаза. – Гори вечно в аду! Пусть черви пожирают твою черную душу! Пусть плоть твоя гниет заживо! Пусть вечно мучают тебя крики и стоны умученных тобой людей!..

От резкой боли в груди, обильного кровотечения и нарастающей тампонады сердца Нестор слабел, постепенно теряя ясность сознания. Лицо Евы теперь расплывалось, и в фокусе оставались только ее яростные глаза с маленькими зрачками, в которых отражалось искаженное болью лицо убитого им Ильи. Да еще эти вьющиеся змеи на голове...

– Ведьма... – простонал Нестор и выстрелил в Еву.

Глава 106

Помощник министра

Россия, Крым, Таврида,

11 мая 2034 года, 14:20

В те самые минуты, когда одесская Юдифь, держа голову Олоферна, смотрела в его угасающие глаза, помощник министра национальной безопасности, куратор USSS, а некогда спецагент Секретной службы Пол Смит, седовласый джентльмен лет шестидесяти, уверенным и быстрым шагом шел по коридору. Он был гладко выбрит, хотя и выглядел уставшим. В его ветеранской выправке читалась принадлежность к элитарным подразделениям спецслужб, а в лице присутствовала та специфическая универсальность черт, которая отличает большинство агентов мира. Если бы спросить в Афинах, Нью-Йорке, Берлине или даже в Крыму, откуда родом этот человек, то, пожалуй, везде бы он сошел за своего. Наушник, значок Секретной службы США и аккредитационный «всепроход» выдавали в нем высокопоставленного сотрудника Министерства национальной безопасности, работающего с «личкой президента». В американской Секретной службе принято скрытое ношение оружия, и оно действительно было скрыто.

Человек миновал два поста охраны со старшими и младшими агентами службы и подошел к третьему. Рослые спецагенты дважды проверили аккредитационную карту, отсканировали лицо и сетчатку глаза Пола Смита, пару минут недоверчиво изучали идентификационные результаты из базы данных, но затем пожали плечами и нехотя пропустили. У Смита был доступ высшего уровня. То есть к президенту.

Пол прошел мимо комнаты с дежурившей антиштурмовой группой и зашел за кулисы зала, где шла встреча президента Маска с креативной молодежью. Два двухметровых спецагента, похожих друг на друга как однояйцевые близнецы, дернулись было к Смиту, но он показал карту, и парни с неудовольствием лишенных жертвы бультерьеров отступили. Теперь Пол смог спокойно рассмотреть из-за кулис происходящее на сцене.

Президент завершал свой визионерский экскурс в историю человеческой цивилизации 2045 года. Цивилизации, победившей генетические заболевания и конструирующей благодаря геномной инженерии нужные характеристики и сверхспособности новых поколений людей. Способной благодаря молекулярной геропротекторной терапии справиться с проблемой старения человеческого организма. Цивилизации, решившей проблему быстрого демографического роста за счет ускорения развития человеческого эмбриона, сокращения сроков беременности до двух месяцев и повышения выживаемости в условиях марсианской колонии. Организовавшей группировку из орбитальных телескопов вокруг Марса и Земли с целью новых астрономических открытий. Добившейся совместными усилиями американских, русских и китайских инженеров перемещения космических аппаратов со скоростью света. Высвободившей благодаря искусственному интеллекту время для подготовки новых космических путешествий ко вновь открытым экзопланетам для создания межпланетной человеческой цивилизации.

Зрелищный 3D-видеоконтент, генерируемый Делем в режиме H&N^[270], сопровождал выступление Маска в качестве динамичной презентации и был неотъемлемым элементом шоу. А затем Маск отвечал на вопросы, многие из которых являлись скорее этическими, чем технологическими. И это чрезвычайно раздражало великого визионера. Какая этика, если впереди у человеческой цивилизации миссия, о которой полвека назад лучшая часть человечества могла лишь мечтать, причем исключительно на страницах фантастических романов или безумных футурологических прогнозов.

Президента, стремительно и с раздражением ушедшего со сцены, встретили охрана и незнакомый человек в костюме спецагента: он шагнул к Маску со словами:

– Господин президент! Я – тот русский джокер, который должен побить американского туза...

Глава 107

Кофейня «Император»

Россия, Крым, Ливадия, 1

1 мая 2034 года, около 14:35

Надоедает не только монотонная рутина жизни, опостылевшая сварливая жена или игра без результата. Даже насыщенная победами сюжетная линия отважного героя романа способна измотать читателя темпом повествования и плотностью событий. Что уж говорить о герое обычном? О котором не пишут романов. О таком, как он, Кирилл Ратников. Иногда просто хочется остановиться, закрыть глаза и ни о чем не думать, никуда не спешить, никого не спасать.

После дерзкого похищения дочери и ее спасения, покушения на Еву в Судакской крепости, ликвидации Тора Ратников почувствовал несвойственную ему прежде тревожность. За жизнь дочери. За жизнь Евы. И за успех операции, конечно. Но впервые – еще и за близких людей. Как будто внезапно спали шоры с глаз и он увидел мир за границами определенного ему пути. И выяснилось, что ему есть что терять. Это было новое ощущение. Вместе с тревожностью пришла моральная усталость. Множащаяся вариативность сюжета утомляла и изматывала постоянным тонусом ума и напряжением воли. Хитроумные интриги иностранных разведок все никак не заканчивались и длились как дурная бесконечность. Как множественный ложный финал детективного романа.

Расслабляться было нельзя, хотя отдых требовался. Где Нестор? Что за «русская карта»? Где ждать следующего удара? Ратников вышел из штаба, располагавшегося неподалеку от Ливадийского дворца, чтобы пройтись и немного сменить обстановку. Он предупредил, что пойдет за кофе, и дал себе на это двадцать минут. Ему хотелось побыть одному. Такое бывает даже с голливудскими супергероями, а что уж говорить о русском рефлексирующем человеке.

Кирилл прошелся по знойной пустынной улице с пальмами и зашел в ближайшую кофейню «Император». Заказал кофе по-турецки и сел за столик у окна, откуда открывался вид на недавно построенные апартаменты, стилизованные под курортные дома позапрошлого века.

Кирилл успел сделать пару глотков ядреного напитка, как раздался звонок по закрытой связи. Звонило руководство.

– Приятного аппетита, – пробасил голос Вепрева.

– Удивлен.

– У нас ЧП.

– Не удивлен.

– Отставить шутки, остряк. Задержанная женщина с ребенком – не Оксана Яцук. Не Валькирия. Это ложный след. Случайная женщина, с которой Тор познакомился несколько дней назад и повел на экскурсию.

– Как он узнал, куда поедет Домбровская?

– Отследили ее запросы в Интернете. На трубке у Тора размещена программа Sub Spy AI, которая отслеживала навигацию и делала скрининг экрана телефона Евы.

– Она в опасности?

– Она сейчас в самом охраняемом месте на земле. В арт-кластере «Таврида». В опасности – ты.

– Вот здесь не понял, товарищ генерал.

– Программа SubSpy AI на телефоне Тора синхронизирована с устройством Валькирии. Иными словами, это одна программа для двух пользователей. Тебя отслеживают. И, похоже, это делает Валькирия. Если это не очередная игра MI-6, то, возможно, ее мотив – месть за Тора. Возвращайся срочно в штаб.

– Есть.

Кирилл попросил счет и собрался выходить, как раздался еще один звонок. Звонил Геймер:

– У нас ЧП.

– В курсе.

– Вепрь дозвонился?

– Да. По поводу Валькирии. Возвращаюсь в штаб.

– А Вепрь тебе только об одном ЧП сообщил?

– А что, их два? Не томи.

– Ева в арт-кластере ликвидировала Нестора, но сама тяжело ранена.

– Вот черт...

– И твой отец... жив.

– Не может быть.

– Участвовал в покушении на Маска.

– Что?!

– Срочно возвращайся!.. Тебя обыскались!

Кирилл выскочил из кофейни. Идти до штаба было семь минут. Быстрым шагом – пять. Бегом – две с половиной. Он побежал. Припекало. Опыт – штука иррациональная, на уровне инстинкта. Ратников почувствовал угрозу, резко обернулся и одновременно услышал глухой хлопок, почувствовав боль в плече. Кирилл ушел с линии огня, поймал еще одну пулю в руку, но и сам успел выстрелить дважды. Стрелок, преследовавший его, пошатнулся и упал. Ратников, держа нападавшего на прицеле, подбежал, отбросил ногой пистолет с глушителем и увидел, что это Валькирия.

– Все сдохнете! – испуская дух, харкнула кровью «азовка».

И на уста ее легла печать последнего русского слова. Как это произошло и с Нестором. В глазах Ратникова потемнело. Силы вместе с кровью покидали его. Он привалился спиной к фонарному столбу и попытался ремнем перетянуть руку поверх раны, чтобы остановить кровопотерю.

Последнее, что увидел теряющий сознание Кирилл, это зависшие над ним дроны и бегущих к нему людей в штатском.

Глава 108

West Wing^[271] и кролик Эдвард

США, Вашингтон, Белый дом,

11 мая 2034 года, 7:55 (14:55 мск)

В этой комнате Западного крыла Белого дома было душно и нервозно. Отсутствовали кондиционеры и лишние люди. Дискомфорт искупался безопасностью. Ни прослушки, ни камер слежения, ни «умных» вещей. Знал бы мир, в каких стесненных условиях вершится его судьба.

– Я же говорил, этим британцам нельзя доверять! SIS вместе с ЦРУ провалили операцию! Покушение на президента США, государственный переворот – это смертная казнь! Моя бедная Маргарет! Мои несчастные дети! Их папа закончит жизнь на электрическом стуле! – то истошно кричал, то обреченно стонал вице-президент, примчавшийся со второго этажа в пижаме.

Кенингем, напротив, был настроен решительно. Казалось, он упивался моментом, когда можно было проявить волю к победе и характер военного стратега.

– Мы все закончим жизнь на электрическом стуле, если не победим! Историю пишут победители, которых не судят! Нужно победить!

– Мой Бобби! – простонал вице-президент, вспомнив еще и о любимом шпице.

Сдавшийся на милость судьбы, Эдвард Грей казался совершенно подавленным. Похоже, он даже не слышал слова главы Пентагона.

Уоррен, не привыкший отступать ни в жизни, ни в бизнесе, ни в боксе (в молодости он выходил на ринг, а потом финансировал коммерческую боксерскую лигу), поддержал боевой настрой министра обороны:

– Вы трижды пытались убить президента США. Неужели остановитесь перед тем, чтобы объявить его убитым?

– И верно! – подхватил идею Кенингем. – Прошло всего двадцать пять минут с покушения. Что мешает через нейросети сделать так, чтобы все поверили, что президент убит русскими? Тем более, русские взяли паузу. Пока ничего не комментируют.

– Именно! – поддержал Кенингема Уоррен, обратившись к Ларри Ньюману, пресс-секретарю вице-президента Грея. – Сколько вам, пиарщикам, нужно, чтобы, как обычно, засрать мозги обывателю нужной интерпретацией?

– Довольно обидные слова, Сэм, – начал было набивать себе цену Ларри, но тут же осекся, увидев мгновенно побагровевшую физиономию Уоррена.

– Мудила, ты забыл, кому обязан карьерой?! – с высокой эмоциональной ноты начал свою мотивационную речь Уоррен. – Все слушайте Сэма! Он единственный сохраняет самообладание! Эд, хватит скулить!

На побагровевшего от гнева Уоррена было страшно смотреть:

– Уничтожьте Маска! Или он уничтожит вас! Впишите свое имя в историю величайшей виктории Америки! Станьте успешными и богатыми на руинах империи зла! Или готовьте ваши задницы: если их не поджарят на электрическом стуле, то точно оприходуют в федеральной тюрьме голодные до сахарка афрозэки!

Ничто так не мобилизует американцев, как рациональное сочетание нематериальных и материальных стимулов.

– Сэр, да я же не отказываюсь! – моментально включился в работу замотивированный Ларри. – Мне нужно полчаса, чтобы разогнать бриф для прессы и через нашу нейронку гарантировать медийное доминирование у нас и в Европе.

– Отлично, Ларри! – поощрил его Кенингем, взявший бразды правления в собственные руки.

– Нам бы помощь Госдепа, – осторожно пробросил Ларри, опасливо поглядывая на Уоррена. – Нужны комментарии глав западных государств.

– Какой еще Госдеп? – Кенингем чувствовал себя генералом Грантом во время сражения при Аппоматтоксе^[272]. – В каждой битве наступает момент, когда обе стороны считают себя проигравшими. Побеждает тот, кто продолжает атаковать!^[273] Операция «Ангелы апокалипсиса» будет доведена до конца!

Если бы в комнате находился голливудский режиссер, он бы оценил, насколько по-актерски слаженным тандемом оказались миллиардер Уоррен и генерал Кенингем. Абсолютная органика! Сэм встал во время своей пламенной речи и теперь статуей Свободы возвышался над сидевшими за столом. Было ощущение, что все присутствуют на историческом событии, которое потом их дети будут изучать в школах.

– В соответствии с двадцать пятой поправкой Эдвард Грей сегодня станет президентом, – продолжил Сэм, переходя от патетики к делу. – Поэтому, Эд, садись на телефон и обзванивай этих скунсов из бывшего Евросоюза, чтобы все они в течение часа дали нужные комментарии с призывом объявить Россию вне закона. Чем ярче и кровожадней будет их речь, тем лучше. И скажи британцам, что французы хотели сделать заявление первыми. А французам и немцам – что британцы презирают их за трусливость в поддержке Америки. Тезисы того, что мы от них хотим, – за Ларри.

– Хорошо, – выдавил из себя постепенно возвращающийся к жизни Грей. – Пойду?

– Иди. И нам нужен Макинтайр, – продолжил управлять полем дипломатического боя Кенингем. – Он должен убедить Конгресс, что не будет никаких юридических препятствий для вступления вице-президента Грея в президентские права.

– А если Маск объявится? – озадаченно поинтересовался Грей, уже собиравшийся идти выполнять поручение министра обороны, но внезапно остановившийся, пораженный очевидной мыслью.

– Не отвлекайся, Эд. В доме повешенного не говорят о веревке! С веревкой мы разберемся самостоятельно. А тело повешенного у нас контролирует Дэвид. Я его проинструктирую!

Вице-президент кивнул и покорно удалился.

– Ларри, – остановил Сэм выбегающего пресс-секретаря вице-президента, – одновременно разгоняй сообщение, что вице-президент Грей в ближайшие часы после присяги выступит с обращением к нации. И пробрифуй пул журналистов, чтобы эти идиоты не уронили достоинство нашего фарфорового кролика^[274].

Уоррену понравилась шутка. Он довольно откинулся в кресло и, не обращая внимания на собравшихся, достал из внутреннего кармана сигару. Такое развитие ситуации его совершенно устраивало.

Глава 109

Долгая стоянка балует солдата

Россия, Крым, Ялтинская городская больница № 1,

11 мая 2034 года, 19:20

Кирилл Ратников приоткрыл глаза и тут же зажмурился от ослепившего его яркого предзакатного солнечного света. Где он? Дежавю. С трудом повернул тяжелую голову и вновь приоткрыл глаза. Перевязанное плечо, катетер, капельница, на антибликовом экране кардиомонитора – меняющиеся цифры жизненных показателей и, наконец, светлые стены самой палаты не оставляли сомнений.

– Снова операция «Реанимация», – простонал Кирилл.

Но тут же подавил в себе минутную слабость. Что с отцом? Тор, Валькирия и Нестор ликвидированы, а что с Евой? Задание выполнено? Президент спасен? Заговор раскрыт?

Ответов не было, и мучительные мысли про судьбу страны, отца и Евы Ратников счел разумным гнать прочь. В конце концов, раз вокруг нет никакой подозрительной суеты, а умиротворенная тишина за окном не разрывается звуками воздушной тревоги, можно считать, что наша операция прошла успешно.

Зажмурившись, Ратников подставил лицо теплому солнечному лучу, падавшему на больничную подушку, и вдруг неожиданно для себя самого блаженно улыбнулся. Приятным мягким грузом навалился сон, вдавив в забытье. Как показывает опыт, в больнице выздоровление идет быстрее именно во сне. Немного мутило, как неопытного матроса в море. Вспомнились Индийский океан, залитая солнцем каюта кока, мерно покачивающийся горизонт в иллюминаторе, соленый воздух, оседающий белесой кристаллической росой на загорелой коже, глухой, но приближающийся голос вечно недовольного старпома Захара... Навалившуюся сладкую дремоту воспоминаний разорвал в клочья голос Вепрева:

– Что, боец, спим, когда Родина в опасности?

«Не Захар», – с необъяснимой грустью об утраченном сне подумал Кирилл.

Ратников разлепил сонные глаза и невольно улыбнулся. Теперь солнечный свет падал не на него, а на Павла Андреевича, стоявшего в огненном ореоле, подобно седьмому ангелу Апокалипсиса с раскрытой книгой в руках. «Странное сравнение», – подумал Кирилл, а вслух обосновал свой больничный статус:

– Задание вроде выполнено, товарищ генерал. Да вот только ранение...

– Легкое, – оптимистично заверил Вепрев, пролистывая историю болезни. – Жизненно важные не задеты.

Кирилл осторожно сел на кровать, и выяснилось, что он не так уж и слаб.

– Еще повоюешь! Русский солдат не знает преград!

– Так точно. Долгая стоянка балует солдата. Как отец? Я не верю, что он участник покушения.

– А зря. Женька жив. Под наблюдением врачей. Уже в Москву доставили.

Кирилл собрался с мыслями и, махнув на субординацию, спросил:

– Павел Андреевич, вы ведь знали про батю?

Вепрев поджал губы. Подошел к окну и распахнул его. В палату ворвался запах майского ливадийского многоцветия – яркие нотки сирени, густой вкус хвои и кипариса, сладкий липовый аромат. Тем неожиданнее и суровее на фоне этого природного умиротворения прозвучал ответ генерала:

– Извиняться не буду. Сам, наверное, догадался, была утечка. Кто – крот или крыса – определенности не было, но враг мог быть в твоем периметре.

– Я тоже был под подозрением?

– Праздный вопрос для профессионала.

Кирилл молча кивнул.

– Ты был в Крыму. Ответственное задание. А тут отец, на которого тебя триггерит. Если верить врачам. Дочь похитили. Риски большие. В интересах операции я принял решение тебя не дергать. Без обид, Кир.

– Какие обиды. Я и сам бы так поступил.

– Тогда чего спрашивать? Отец твой все эти годы находился в британской биолаборатории в Польше. Сначала, как и ты, в коме.

– И зачем понадобилось столько лет выхаживать находящегося в коме?

– Не было бы счастья, да солдатское несчастье помогло. Оказался нужен MI-6. Англосаксы поняли, что Женька – мой сват. А с назначением меня главой ГРУ отец твой и вовсе стал золотым активом Клайва, с которым у нас давнишние счеты.

– Столько лет в плену...

– Он, как и ты, очнулся недавно. И тут же стал их джокером в истории с покушением на американского президента.

– Замысел, конечно, гениальный в своем цинизме. Американского президента убьет ветеран спецоперации, родственник руководителя ГРУ. Международный скандал, дискредитация ветеранов СВО, вас и всей нашей службы.

– Да ладно меня. Убийство президента – это война. Чего они и добивались. В общем, Женьку накачали биопрепаратом, подавляющим волю, и запрограммировали.

– Как зомби?

– Примерно. Группа Нестора ввезла его в Россию, заменив ID-профиль в cистеме ALT через выявленную британцами уязвимость. Только уязвимость эта была нашей ловушкой. Мы ее изначально контролировали и после «взлома» поняли, кто у них станет «русской картой», про которую сообщила Ева.

– То есть отца приняли на границе?

– Нет, тогда бы мы вскрылись и потеряли нить игры. А заодно и всю диверсионную сеть. Да и не знали мы поначалу, какой они вкололи препарат. Был риск физически потерять отца.

– Он совсем не контролировал себя?

– Отец твой – герой. Несмотря на действие биопрепарата, смог подать старый условный сигнал, сразу как вышел из-под контроля группы переброски. Да еще и жестовым языком смог пояснить, что в нем маячок.

– То есть полностью волю его не подавили?

– Врачи говорят, что сопротивляться такому препарату невозможно. Но факт остается фактом.

– А что за маячок?

– Биопрепарат в крови и есть маячок. Поэтому брали экспресс-анализ крови, а потом вводили антидот, пока он перемещался в такси, без отклонения от запланированного противником маршрута.

– То есть с батей все в порядке?

Вепрев вздохнул:

– Врачи сохранили ему жизнь. Пресекли действие биопрепарата, поскольку после инъекции он стремительно разрушает организм. Через сутки после покушения Евгений бы умер. Мы успели за трое суток до этого. Но полностью здоровье не восстановить. Оно еще и комой подорвано. Сколько твой отец проживет, неизвестно. Врачи сделали все, что возможно. Теперь биохимики колдуют.

– А нельзя было сразу вывести его из игры? – с вызовом спросил Кирилл и сам удивился своей резкости. – Может, сейчас не нужно было бы колдовать?

– Отставить сопли. Твой отец – солдат. Он должен был выполнить свой долг, сыграть роль «русской карты» до конца. Мы не могли спугнуть заговорщиков и команду Нестора. Под угрозой была жизнь российского и американского президентов. – Вепрев вновь подошел к открытому окну, чтобы успокоиться самому. Видно было, что разговор дается ему с трудом.

– И, если тебя это успокоит, Женька сам отказался выйти из игры.

– Узнаю батю, – хмуро буркнул Кирилл и встал с кровати, чтобы налить себе воды.

– В порядке информации. Биопрепарат был разработан в секретной биолаборатории на Украине. Во время взрыва ноутбук был у Евгения в машине. Но до этого по его же заданию Геймер успел сделать копию всех материалов. Благодаря чему секреты американских биолабораторий оказались у нас, был сделан антидот и спасены жизни миллионов людей. И жизнь твоего отца тоже. Добро всегда возвращается.

– Раз в год и бумеранг – лекарство.

– Кстати, ты, наверное, так и не понял, что еще раз спас президента. Теперь уже российского.

– Это как же я успел? Пока в отключке был?

– Ты помнишь, что в скорой медбрата за руку хватал, повторяя: «Она сказала – все сдохнете?»

– Не помню.

– Эти слова Валькирии навели на мысль, что мы не всё понимали про планы террористов. Альта вычислила, где находилась конспиративная квартира. И приехали мы вовремя. Обнаружили прошитый ноутбук, подключенный к системе дистанционного управления. Слава богу, удалось оперативно раскрыть схему и этой автономной ветки вражеской операции.

– А ребенок?

– Ребенок? Какой ребенок?

– Катюшку купили на этот манок – эмпатию к особенному ребенку.

– А-а-а, да... Был там ребенок-аутист... Но не отвлекайся. Выяснилось, что Валькирия за неделю до приезда глав государств в Ялту появлялась поблизости от гостиницы, где несколькими днями позже разместилась группа протокола и службы безопасности нашего президента. В результате ее работы в нескольких номерах оказались микроскопические живые клещи, инфицированные смертоносным патогеном конго-крымской геморрагической лихорадки. Британцы сделали совершенное и малозаметное биотехнологическое оружие – живого клеща с инвазивным биочипом, своеобразным биокомпьютером на основе клеток человеческого мозга.

– Какая-то фантастика.

– Да уж какая фантастика. Мрачная реальность биотеха. Ночью клещи перебрались на внутреннюю часть одежды сотрудников протокола и службы безопасности, один из которых и доставил на себе клеща в охраняемую зону. И никакие детекторы эту тлю не обнаружили, поскольку чип, по сути, тоже миниатюрный биоорганизм с инвазивным биочипом и летальным токсическим эффектом.

– Протоколы досмотра и регламенты безопасности придется пересмотреть.

– Уже пересмотрены. Высоколобые вместе с Альтой уже придумали и развернули новую систему контроля биоорганизмов и улавливателей штаммов.

– Живенько.

– Но вернусь к замыслу врага по линии Валькирии. При укусе и выпуске яда чип, для которого яд является своего рода жидкой батарейкой, саморазрушается и не подлежит восстановлению. А уничтожить биочип британцам было необходимо, чтобы замести следы, ведь чип запускал программу уничтожения объекта, включающую идентификацию, навигацию и укус цели. Каковой являлся наш президент. Конго-крымская геморрагическая лихорадка имеет свою сезонность – март – октябрь. Самое время! У человека болезнь обычно длится около семи-восьми дней, но токсичность искусственно усиленного патогена такова, что скорость протекания болезни сокращается до десяти минут. А дальше наступает летальный исход, причем без яркой клинической картины. Кровоизлияния внутренние и быстрая мучительная смерть.

– Британцы прислали нам очередную «пасхалку». Прямо вижу эти заголовки западных СМИ: «Крым и Конго убили русского президента». Очень по-британски.

– PSYOP^[275] никто не отменял. Но мы британцам повода не дали. Вовремя обнаружили клеща в двух метрах от кресла президента. В общем, могу точно сказать, что ты фартовый, Кир. Фартовый и героический парень. Вера тобой бы гордилась...

Кирилла давно подмывало спросить о здоровье Евы, но Вепрев вспомнил Веру, и вопрос прозвучал бы неуместно.

На часы Вепрева пришло сообщение, и генерал заторопился.

– Заболтались мы, боец. Остальное по дороге.

– В смысле, по дороге? А врачи отпустят?

– Врача спрашивать – только портить. Совещание не ждет.

– Какое совещание? Да у меня ни формы, ни костюма нет.

– Костюм солдата таков: встал – и готов. Все ждет на месте.

Вепрев нажал на кнопку вызова. Вошедшая медсестра метнулась к раненому с целью уложить его в постель, но была ошарашена словами генерала:

– Отцепите бойца от этих шлангов. Я его забираю.

– Товарищ генерал, это невозможно! Главврач на выезде! Прошло полтора часа после операции. У Ратникова рана кровит! Давление низкое.

– Давление поправьте, – согласился с последним доводом медсестры Вепрев. – Укольчик сделайте. – И, пресекая дальнейшую дискуссию, резюмировал: – Через сутки верну. – А потом с армейским юмором добавил: – Если будет куда и кого.

Глава 110

Дерево Свободы и кровь патриотов

Россия, Крым, Воронцовский дворец,

11 мая 2034 года, 20:40

В Воронцовском дворце раздался звонок по шифрованной спутниковой связи. Чертофф поднял трубку и услышал голос главы Пентагона:

– Привет, Дэвид. Какая реакция русских на нашу кампанию с президентством Грея?

– Никакая. Ни слова об этом. Похоже, они поставили непроницаемый файервол. Вероятно, вместе с китайцами, поскольку в Китае тоже никаких публикаций про покушение. Просто информационная блокада.

– А русские не информировали Маска по поводу происходящего в Америке?

– Нет.

– А как они комментируют покушение?

– Оптимистично.

– Это как?

– Проводятся следственные действия. В ближайшее время будет более подробный официальный комментарий. Пока же объявлено, что уничтожены три террориста при попытке организовать теракт против Маска. Еще один задержан. Однако Ялтинская конференция состоится в любую погоду. Жизнь Маска вне опасности.

– Они опять что-то задумали. Нам нужно на два часа полностью изолировать объект. Ни связи, ни информации, ни Интернета, ни чертова Деля! Никакой связи с внешним миром!

– Уже решаем.

– Прекрасно! Ты всегда был на шаг впереди!

– Что дальше?

– Через час тридцать после нашего разговора под предлогом того, что президент хочет чувствовать себя в безопасности, вывези вертолетом двойника на борт авианосца «Джеральд Форд». Оттуда наша лучшая атомная подводная лодка «Джо Байден» заберет тебя и вывезет в безопасную зону.

– Какая ирония. Самая скоростная субмарина названа в честь президента, страдавшего дезориентацией и слабоумием.

– Дэвид, для утопающего и бревно – яхта.

– А мои люди?

– Они останутся изолировать объект.

– Это плохой план.

– Дерево Свободы должно время от времени омываться кровью патриотов и тиранов^[276]. Хочешь сохранить патриотов – нейтрализуй тирана на месте.

– Чтобы евреи опять оказались крайними?

– История сама определяет крайних. Мы все в одной лодке.

– Впечатляет, как быстро в Белом доме даже честные генералы становятся демагогами. Вы еще не передушили друг друга за место в бункере Восточного крыла?^[277]

– Остынь, Дэвид. Время идет!

– Когда начало первого этапа?

– Ровно через восемь часов после завершения нашего разговора.

– Понял.

Они положили трубки. Кенингем победоносно посмотрел на сидевшего в Ситуационной комнате Белого дома удивленного вице-президента.

– У нас изменились планы? – спросил Грей. – Гибридный удар будет нанесен через восемь часов?

Сэм посмотрел на свои часы с обратным отсчетом времени, оставшегося до начала войны с Россией.

– Ничего не изменилось, Эд. Мы остановим хронометр русской истории через сорок минут.

– Но Дэвид?..

– Это – война. На нее уходят гражданами, а возвращаются героями. Мы никогда не забудем героической жертвы Дэвида. И наградим его. Посмертно.

Вице-президент картинно развел руками:

– Честно говоря, Чертофф всегда мне казался высокомерным снобом.

– Абсолютно согласен... Абсолютно согласен с генералом Паттоном: «Человеческий успех измеряется не тем, как высоко он поднялся, а тем, как высоко он подпрыгнул, достигнув дна». Эд, ты будешь хорошим президентом для Америки, достигшей дна.

При всей сомнительности комплимента Эдвард Грей счел за лучшее дружелюбно улыбнуться, что не преминул поощрить давно молчавший Уоррен:

– Адаптивный интеллект – главное условие выживания политика. Ты на верном пути, Эдвард.

Глава 111

Ратников в Ливадийском дворце

Россия, Крым, Ливадийский дворец,

11 мая 2034 года, 20:45

Пока в Америке заговорщики готовили русским ад, в Ливадийском дворце за закрытыми дверями на внеочередном оперативном заседании Совбеза обсуждали, как спасти мир. Именно сюда Вепрев прибыл в сопровождении Ратникова.

В этот день небо было закрыто для полетов, дороги перекрыты, а в море на рейде стояли сторожевые корабли. Чуть дальше, ближе к горизонту, угадывались силуэты российских и американских кораблей. Повсюду были усиленные патрули беспилотников ФСО, спецподразделений ФСБ и ССО. Чтобы попасть в Ливадийский дворец, пришлось пройти четыре проверки и пятую идентификацию перед самым входом в массивные дубовые двери дворца. Здесь уже отсканировали и отпечатки пальцев, и зрачки и даже взяли экспресс-тест ДНК по волосу. Беспрецедентность угроз рождала беспрецедентные меры безопасности.

Кирилл сопроводил Вепрева до комнаты ожидания, служившей в 1945 году спальней американскому президенту Франклину Рузвельту. Здесь уже собрались постоянные члены Совета безопасности с помощниками и ординарцами. Внезапная мысль обожгла обидой сердце Ратникова: «Неужели Андреич меня из больницы вытащил, чтобы в штабные определить? Лучше уволюсь». С этой мыслью навалилась усталость, накопившаяся за сумасшедшие и не завершившиеся еще сутки. Погони, перестрелка с Валькирией, спасение президентов, ликвидация Евой Нестора, обретение отца, ранение, операция, неопределенность с Домбровской... Описание последних двух суток могло бы составить отдельный детективный роман. Кирилл почувствовал, как вместе со слабостью начинает кружиться голова и подташнивать. Он воспользовался тем, что Вепрев общается с генералами, кажется, позабыв про подчиненного, тихо сел на стул, прислонился к стене, облицованной панелями из красного дерева, и прикрыл глаза.

Потом ему рассказали, что он сидя проспал около двадцати минут и никто не осмелился его будить. Все уже знали героя дня.

Кирилл очнулся от голоса:

– Полковник Ратников?

Кирилл, несмотря на вернувшуюся после прошедшей анестезии боль в плече, поднялся со стула:

– Так точно.

Перед ним стоял крепкий сотрудник в штатском со списком участников в руках.

– Кирилл Евгеньевич, пройдите в зал, пожалуйста. Вы – приглашенный участник совещания.

Подавив в себе лишние вопросы и эмоции, Ратников вошел в исторический Белый зал, где почти девяносто лет назад Сталин, Черчилль и Рузвельт вершили судьбы мира, договариваясь о послевоенном мироустройстве.

Глава 112

Присяга президента Эдварда Грея

Россия, Крым, Воронцовский дворец,

11 мая 2034 года, 21:18

Маск сидел в кабинете резиденции американского президента, разместившейся в Воронцовском дворце. Именно здесь в сорок пятом году прошлого века располагалась резиденция президента Рузвельта. Дух великой истории явно обитал в этих стенах. Маск чувствовал его присутствие.

Этот дух внезапно приобрел знакомые черты – в комнате появился Дель. Раньше он появлялся, только если Илон сам звал его.

– Добрый вечер, Илон. Тебе будет полезно узнать, что происходит в Белом доме.

Маск пожал плечами, ожидая увидеть очередные дипломатические озабоченности состоянием президента. На худой конец – радость нации по поводу его второго за десять дней спасения. Он включил цифровизор на Fox News и увидел сюжет, приковавший его внимание на ближайшие десять минут. Канал вел прямую трансляцию из Восточной комнаты Белого дома. Увиденное не оставляло места для сомнений. Верховный судья Соединенных Штатов приводила к президентской присяге действующего вице-президента Эдварда Грея. Бегущая строка информировала, что приведение к присяге состоялось в соответствии с 25-й поправкой к Конституции США.

– Что происходит? – задался риторическим вопросом Маск. – Бред. Они что, не в курсе, что я жив?!

Ответа не последовало. Дель молчал. Илон переключился на ABC, но там транслировали те же кадры из Белого дома. Только теперь бегущая строка сообщала, что приносить присягу вице-президент Грей будет на знаменитой инаугурационной Библии одного из отцов-основателей Америки Джорджа Вашингтона. Эта новость сразу вышла в топы новостных рейтингов западных информационных агентств, сравнявшись с новостью о присяге нового президента после убийства Маска. Библия, использовавшаяся при инаугурации пяти президентов^[278], хранилась в Масонском холле Великой ложи Нью-Йорка. Маск помнил это тринадцатиэтажное здание на пересечении 23-й улицы и 6-й авеню. Однако прошло не так много времени с момента последнего покушения. Когда они успели привезти Библию Джорджа Вашингтона из Нью-Йорка? Тем более, как помнил Илон – а память его хранила большое число сведений, кажущихся избыточными, – передача знаменитой Библии всегда сопровождалась долгой процедурой и братским ритуалом. Или они заранее ее привезли?..

Эта мысль пронзила и так отвлекла Илона, что на фоне общего утомления от стремительных событий последних дней наступило какое-то оцепенение. Будто происходящее касается не его, а кого-то другого. Кадры хроники Илон видел теперь как в калейдоскопе, периодически теряя контроль за логикой и очередностью событий. Вот Грей поднял правую руку, а левую положил на Библию... Вот показали «хроникальные» кадры из Ялты, где русский военный убивает президента Маска... Вот вице-президент читает строки президентской присяги: «...буду добросовестно исполнять обязанности Президента Соединенных Штатов и всеми силами буду охранять, защищать и оберегать Конституцию Соединенных Штатов...» Вот опять «хроникальные» кадры лежащего бездыханного тела Илона Маска. Эмоциональные комментарии глав европейских государств и Японии. Кто-то требует ядерного удара возмездия по стране-изгою... Вот верховный судья о чем-то спрашивает Эдварда. Маск не может сосредоточиться о чем именно, но Грей торжественно отвечает: «Да поможет мне Бог!»

– Дипфейк, – убеждает себя Илон, не желая верить в очевидное. – Русские меня морочат. Или не русские?

А в это время президент Эдвард Грей уже выступает в Восточной комнате с обращением к нации, и Маск никак не может сосредоточиться на смысле произносимых фраз:

– Вероломно убит... вступил в права... сплотить нацию вокруг великой цели... справедливость... не сломить... великая американская мечта... Отдаю приказ нанести гибридный удар по критически важной инфраструктуре...

Здесь к Илону вернулось чувство реальности. Грей отдает приказы? При живом президенте? Ну, хватит! Заигрались в заговоры.

Он поднял трубку, чтобы вызвать Чертоффа, но гудков не было. Маск почувствовал что-то неладное. Попытался запустить виртуальный экран со связью от Starlink, но тот не запустился. Он взял старый планшет, чтобы воспользоваться Интернетом. Подключение к Интернету отсутствовало. Внезапно погас свет...

– Дель?

Но Дель исчез еще раньше обнаруженного исчезновения Интернета и связи. Впервые за многие десятилетия Илон почувствовал страх и одиночество. Он находился в совершенно темной комнате, не желая двигаться, не понимая, откуда придет угроза. В какой-то момент показалось, что угроза уже преодолела все охранные рубежи, проникла и затаилась здесь, в его комнате. И только ждет, чтобы он проявил себя. Возможно, это третье – теперь уже фатальное для него – покушение...

Раздался осторожный стук в дверь. Сердце президента, получив порцию крови, обильно сдобренной адреналином и кортизолом, зашлось бешеным ритмом. За ним пришли? Кто? Убийцы или спасители? Что делать? Убежать невозможно. Защищаться? Но чем?

Чувство страха постепенно уступило место концентрации внимания. Почему стук был нерешителен и деликатен? Возможно, это не убийцы... Зачем им стучать?

Повторный стук вызвал уже надежду на спасение. Возможно, потому, что в щель из-под двери теперь пробивался колеблющийся свет, порождая в сердце президента завышенные ожидания скорого спасения. Маск отодвинул внутреннюю задвижку, которую настойчиво требовал устанавливать в любом помещении, где останавливался на ночь, и открыл дверь. В темном коридоре горящая свеча освещала кажущееся инфернальным лицо мрачного Чертоффа, за которым маячили две зыбкие фигуры сотрудников Секретной службы. Тоже со свечами. Это выглядело жутко, нелепо и смешно одновременно. Но Маск был рад тому, что теперь он не наедине с неопределенностью.

– Что происходит, Дэвид? – с глуповатой улыбкой только что спасенной жертвы спросил Маск.

– Господин президент, – хмуро ответил Чертофф. – Вы изолированы.

Глава 113

«Америка наносит ответный удар»

США, Вашингтон, Белый дом,

11 мая 2034 года, 15:00 (22:00 мск)

Действия развивались столь стремительно, что после принятия присяги президентом Эдвардом Греем штаб заговорщиков без стеснения и опаски развернулся в Ситуационной комнате Белого дома, вовлекая в свои ряды новых адептов, не знавших всех подробностей заговора. Присутствовавшие переживали небывалый эмоциональный подъем. Еще бы! Успешный гибридный удар по врагу, символическая присяга президента Грея на Библии Джорджа Вашингтона, а также работа в команде нового президента во славу великой Америки! Куда уж лучше?! Маск куда-то пропал и на связь не выходит (даже не все заговорщики знали, что он изолирован). Возможно, действительно убит русскими – вся пресса не может же врать! Удивительный эффект лжи: когда она тотальна, рано или поздно субъект манипуляции становится ее объектом. Не зря же Джон Кеннеди говорил: «Неважно, насколько ужасна ложь, повторяйте ее почаще, и народ поверит, что это правда». Кажется, что-то подобное говорил и кто-то из немецких пропагандистов времен Третьего рейха.

В общем, основная масса вовлеченных в заговор начинала с охотой верить и повторять, что русские убили Маска, Америка в опасности, а Эдвард Грей – спаситель нации и очень комфортный в работе президент. Каждый в душе, конечно, понимал, что участвует в государственном перевороте, но находил тому многочисленные оправдания. И если что – а такая мыслишка мелким червячком шевелилась на донышке подсознания, – мы действовали, как вице-президент.

– Извините за каламбур, но наш альтернативный Делю суперинтеллект Escape вернула нас в прежнее состояние – до Маска с его всезнайкой Делем! – докладывал президенту Грею начальник штаба операции «Справедливое возмездие» генерал Кенингем. – Через Escape мы обнаружили уязвимость русской «Альты». Именно это обеспечило успешность гибридного удара.

Ситуация стремительно разворачивалась по сценарию заговорщиков. Директор Белого дома по кибербезопасности докладывал президенту Грею, что критическая инфраструктура России оказалась не готова к разрушительному гибридному удару. На цифровизорах Ситуационного центра непрерывно обновлялись новости о развитии событий. «Америка наносит ответный удар!», «Кремль в панике!», «Апокалипсис заглянул в Россию!», «Америка вернула себе достоинство» и другие бойкие кликабельные заголовки заполонили собою Интернет и эфир, согревая сердца заговорщиков. Выводимые на мониторы снимки со спутников фиксировали полный коллапс российской энергосистемы. Россия превратилась в terra obscura^[279]. Самая мощная энергетическая держава просто погасла.

Ugc-контент, выкачиваемый мировыми нейросетями из рухнувшего Рунета – а в России оставалось несколько автономных зон неустойчивой работы Сети, – демонстрировал тотальный кошмар и шок, в который погрузилась страна. Со спутников и из Интернета контент моментально перекочевывал на телевидение. Все-таки искусственный интеллект – лучший маршрутизатор в океане контента.

Полтора миллиарда проживающих в западном мире пользователей не отлипали от потокового вещания агентств и телеканалов CBS, NBC, CNN, BBC, Fox News, ABC, MSNBC. Неиссякающим ураганом на зрителя обрушивался абсолютно апокалиптический контент из России: гаснущие или уже темные российские города; толпы людей, в панике уезжающих из обесточенных городов; люди, греющиеся у костров; взрывающиеся атомные станции, не способные остановить разогнанные гибридной атакой реакторы; экологические катастрофы; остановка плотин ГЭС и мартеновских печей; горящие города, деревни, леса, люди...

Оказавшись не готовыми противостоять мощи западного искусственного интеллекта, русские пытались дезинформировать собственную общественность фейковыми сообщениями. По российскому цифровидению и соцсетям, где они еще работали, а также по проводному радио, архаичному наследию Советского Союза, разгонялись методички, будто бы власти проводят масштабные учения МЧС и Минобороны, а отключение света и инфраструктуры носят временный характер. Однако беспомощные сообщения не могли остановить всеобщей паники и зашкаливающий треск дозиметров.

* * *

– Господин президент, – обратился личный помощник к Эдварду Грею.

Эдвард вздрогнул от неожиданности, но тут же расплылся в приветливой улыбке. За сутки он не успел привыкнуть к новой должности, но, черт возьми, как же она повышала самооценку.

– Господин президент, с вами хочет переговорить президент России.

Настроение Эдварда поменялось. Он вспомнил о сомнительной легитимности всего, в чем он участвует. Да и не хотелось ему сейчас разговаривать с крутым русским парнем, который хоть и сидит без света, но может расхерачить Вашингтон гиперзвуковыми ядерными ракетами с подводных лодок. Нужно было принять решение, а вот к этому Эдвард готов не был. И вообще, почему именно он?

– Они хотят пощады или переговоров. Нас не устраивают оба варианта, – рубанул по-армейски прямо Кенингем.

– Верно, – согласился Эдвард, и голос его приобрел твердость собственного решения.

– Мы не ведем переговоры с убийцами нашего президента!

– Абсолютно верно! – смело и решительно согласился Грей.

– Плохой бизнес – вести переговоры с тем, кто обанкротился. Пустая трата времени, – философски заметил Уоррен, бестактно раскуривая сигару в Ситуационной комнате под обеспокоенные взгляды окружающих.

– Пусть русские проваливают в ад со своими переговорами! Пусть сбудется мечта четырех поколений наших генералов! – хлопнул ладонью по столу Кенингем.

Уоррен внимательно посмотрел на экзальтированного Кенингема, нетерпеливо ожидающего нанесения ядерного удара по русским. И поменял решение:

– Пожалуй, чтобы выиграть время, нам придется сбить их с толку. Передайте им, что президент Грей обязательно с ними свяжется из Овального кабинета в самое ближайшее время.

Глава 114

Качели судьбы

США, Вашингтон,

11 мая 2034 года, 15:52 (22:52 мск)

В Овальном кабинете все было готово для начала мировой трансляции обращения президента Грея к нации, запланированной на шестнадцать часов. Выставленные камеры и свет вместе с толпой теснящихся за ними операторов и репортеров застыли в ожидании завершения стилистами работы над светлым образом американского лидера. Рядом суетился пресс-секретарь, то выпихивая наглых журналистов за нанесенную на ковре линию, то напоминая президенту, где не забыть включить эмоцию.

Эдвард давно вернул себе самообладание и теперь в десятый раз вчитывался в текст, пытаясь нащупать нужный тон обращения к соотечественникам. Ларри знал свое дело. Текст был безупречным. В нем сочетались патетика искреннего негодования с коварностью и беспринципностью врага, доверительность соболезнования нации и жесткость риторики возмездия. Эдвард физически ощущал драматургию текста, чувствуя, где повысить голос, где остановиться, где должна навернуться скупая мужская слеза, а где зазвучат стальные ноты приговора государству-террористу. И где, в каком месте своей речи, он объявит начало операции «Справедливое возмездие», название которой придумал лично.

Эдвард на несколько секунд закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и не сфальшивить в первой фразе. Дальше, он был уверен, все получится. Конечно, Эдвард волновался, ведь все было организовано в кратчайшие сроки. Но ради такого момента стоило жить. Ларри и Кенингем привлекли в консультанты режиссеров-постановщиков из Голливуда, чтобы организовать трансляцию удара возмездия в прямом эфире. В единую вещательную сеть были подключены камеры космических спутников, находящихся в этот момент над территорией России, а также камеры, расположенные на ядерных ракетах шахтного базирования, подводных лодок, зарубежных военных баз, кораблей-ракетоносцев. Все остальные живописные детали должна была дорисовать нейронка. Шоу получится феерическим. И самым дорогим за всю историю шоу-бизнеса. Будет о чем писать мемуары. Но сейчас не об этом. Мир замер. Да что мир – весь Белый дом затих.

Эдвард открыл глаза. Камеры включены. Пошел обратный отсчет секунд до старта прямой трансляции. Все крупнейшие телевизионные, цифровые и кабельные каналы западного мира превратились в единый словоуловитель. В Вашингтоне ровно шестнадцать часов. Зрители приникли к цифровизорам и смартфонам.

– Дорогие сограждане! Американцы! – начал свое выступление Грей. – Я обращаюсь к вам из Овального кабинета как новый законный президент Америки, сплотившейся вокруг невосполнимой потери. Поэтому прежде всего еще раз приношу соболезнования семье президента Маска и всей американской нации. Это был великий человек, открытый миру и уверенный, что дипломатия – лучшее средство обуздания насилия. Даже после покушения на него в Великобритании, даже предупрежденный об опасности поездки в Россию, президент Маск следовал своим идеалам дипломатических переговоров. Он бесстрашно отправился на Ялтинскую конференцию, чтобы защитить интересы нации. Трагический итог открытости нашего президента вам хорошо известен. Теперь мы знаем, кто стоял за покушением. Потому что они довели свой дьявольский замысел до конца. Они убили президента Америки. И это – поворотный момент всей истории человечества. Потому что насилие не может остаться безнаказанным. Когда убивают американского президента, не время вспоминать о дипломатическом этикете. Время вспомнить о лидерстве Америки и о ее исторической миссии. Мы обязаны явить миру свою силу и сплоченность, выбрав одно из двух: Америка или империя зла. Свобода или насилие. Демократия или тоталитаризм. Американцы! Люди доброй воли демократического мира! Как законный президент Соединенных Штатов я принял решение о нанесении ядерного удара по стратегическим целям государства-террориста. Чтобы уничтожить агрессора, посягнувшего на свободу и независимость Америки. Чтобы спасти мир от террористической чумы. Да благословит Господь нашу страну и всех, кто ее защищает!

Последние минуты своей краткой пламенной речи Эдвард периферийным зрением видел оживление по ту сторону софитов. Сначала незначительное, а затем все более гулкое в небольшом Овальном кабинете. Похоже, он где-то ошибся в тексте. Немного досадно, но не критично. Главное, что сейчас вся мощь ядерного потенциала Америки и стран НАТО обрушилась на Россию. Главное, что он – сильный президент.

К Эдварду подошел пресс-секретарь с искаженным от страха лицом.

– Гарри, что случилось? Где была оговорка?

– Случилось непоправимое, господин вице-президент.

– Ты ошибся. Я – президент.

– Извините. Мы все ошиблись. Это катастрофа!

– Какая катастрофа?! К чему это паникерство? Я отдал приказ. Он выполнен Пентагоном?

– Нет. Его никто не слышал.

– Как?!

– Трансляция прервалась на ваших словах о поворотном моменте истории. История повернулась к нам задом, сэр.

– А что же шло в эфире?

– Вот это... – Ларри протянул дрожащей рукой смартфон, на котором выступал... президент Маск.

– Но как?! – В глазах Эдварда потемнело, а в тяжелой голове внезапным мелодичным приговором всплыла и назойливо зазвучала одна из его любимых ретропесен End of the World Скитер Дэвис.

Сквозь эту прекрасную мелодию, звучащую в голове похоронным маршем лично переживаемого апокалипсиса, Эдвард едва расслышал, а скорее угадал из сбивчивого рассказа пресс-секретаря, что же именно произошло. Внезапное прекращение вещания из Белого дома было связано с масштабной гибридной атакой русского суперинтеллекта «Альта», которая захватила управление всем вещанием Америки. Вместо выступления Эдварда Грея из Овального кабинета в эфир вышло выступление президента Маска из русской Ялты:

– Граждане Америки! С вами говорит президент Маск – законный президент Соединенных Штатов. Я жив, здоров и не снимал с себя президентских полномочий. Сообщения о моей смерти являются омерзительными фейками, а попытка узурпации президентской власти – преступлением против государства. Среди преступников, ответственных за покушения на президента США и попытку государственного переворота, к сожалению, были вице-президент Грей, высокопоставленные сотрудники Белого дома, Конгресса США и Пентагона. Все они будут арестованы и предстанут перед американским правосудием. Однако это не должно бросить тень на добропорядочных представителей государственной власти и спецслужб, которые оставались верны своему долгу и законному президенту...

Эдвард пытался вдумываться во фразы, произносимые Маском, но не мог сосредоточиться. Отвлекала мелодия в голове. Однако Ларри не знал этого и продолжал держать в дрожащей руке смартфон, говорящий голосом Маска:

– Вина преступников не только в попрании американских законов. Преследуя корыстные интересы, преступники были готовы развязать Третью мировую войну. Ядерная катастрофа унесла бы почти миллиард жизней граждан Америки, России и Европы. Если бы планы заговорщиков осуществились, большинству из вас и ваших родных оставалось бы жить меньше двадцати минут. Америка была бы уничтожена. Шанс остаться в живых получили бы только заговорщики, укрывшиеся в бункерах. Вы хотите знать, ради чего они это сделали? Отвечу. Ради сохранения бюджетных кормушек. Ради гонки вооружений и новых контрактов Пентагона. Ради иллюзии победы в ядерном апокалипсисе. И ради полной ревизии моих предвыборных обещаний. Им невыгодно жить в мире, где прозрачная экономика, нет войн и бедности. Они не хотят признать, что мир изменился...

Сквозь туман навязчивой мелодии и путаницу мыслей Эдвард еще пытался что-то исправить:

– Свяжитесь срочно с Кенингемом. Нанесите ядерный удар!

– Кенингем арестован.

– Кем?!

Ответ последовал незамедлительно. В Овальный кабинет ворвались вооруженные сотрудники Секретной службы. Они выгнали испуганных репортеров и окружили Эдварда Грея:

– Именем президента Соединенных Штатов вы арестованы...

Эдвард закрыл глаза, чтобы спрятаться от навязчивого кошмара пугающей его реальности. С закрытыми глазами он покорно протянул руки, чтобы ощутить на запястьях холодную сталь сковавших его наручников, не открывая глаз, встал и в сопровождении конвоя вышел из Овального кабинета, прошел по узнаваемым даже вслепую коридорам, вышел на улицу в глумливую толпу репортеров, орущих, толкающихся, умоляющих и требующих ответить на их идиотские вопросы – он не понимал какие именно, но точно идиотские. Не разомкнув глаз, Эдвард спустился по ступенькам к машине и со склоненной головой, придерживаемой рукой сотрудника Секретной службы, сел на заднее сиденье. В темноте с закрытыми глазами, подпираемый с двух сторон крепкими плечами конвоиров, он мог наконец сосредоточиться на продолжающей звучать в его голове мелодии, мысленно повторяя вслед за Скитер Дэвис бессмертные строки ее хита: «Разве они не знают, что настал конец света?»^[280]...

* * *

В эти минуты парадная гостиная Воронцовского дворца стала самой популярной локацией мира. Сидевший за антикварным столом президент Маск завершал свое выступление, которое, по метрикам нейросетей, одномоментно смотрело почти два с половиной миллиарда человек. Камеры, в ряд выставленные возле готического камина, через Альту транслировали на весь мир финальные фразы американского президента:

– В эти исторические дни я нахожусь на Ялтинском саммите. Здесь главы Америки, России, Китая, Индии и Саудовской Аравии подпишут соглашения, которые определят будущий миропорядок. Без гонки вооружений и конфронтации. Но с сильной Америкой, которая справится с бедностью, незаконной миграцией, безработицей и преступностью. Для этого у нас все есть. Великая нация. Славная история. Природные запасы. Мощная IT-индустрия. Сильнейший суперинтеллект. И у нас есть друзья. Я никогда не скрывал своего доброго отношения к России, увлеченности русской культурой, признания технических и научных достижений этой страны. Но сегодня я хотел бы выразить благодарность России в лице ее отважных сотрудников спецслужб. Благодаря их подвигу удалось не допустить убийства американского и российского президентов и развязывания ядерной войны.

Сограждане! В ближайшие дни я вернусь в Вашингтон и начну выполнять все, что обещал! Америка вновь станет процветающей и богатой. Вместе мы построим новый справедливый демократический мир для всех! Да благословит вас Бог!

* * *

– ...Вместе мы построим новый справедливый демократический мир для всех! Да благословит вас Бог!

На последних словах президента Маска цифровизор погас по щелчку Уоррена. Его старый друг Генри, приехавший полчаса назад в офис миллиардера, хлопнул в ладоши и насмешливо спросил:

– Уоррен, ты в третий раз смотришь ялтинскую речь американского президента. Учишь наизусть речь победителя?

– Брось, Генри. Мне не до шуток. Я пытаюсь его понять. Демократии на всех не хватит. На что он надеется? Элита ему этого не простит.

– У элиты уже не получилось, а ты бы подумал о себе, Уоррен. У Илона хорошая память на врагов, и некоторые уже дают показания ФБР.

– Обо мне они будут молчать.

– Как говорил великий брат Бенджамин Франклин: «Трое могут сохранить тайну, только если двое из них мертвы». А он разбирался в людях.

– Всех не арестуют. Сейчас бушуют эмоции, а они – дурной советчик. Мы с Маском бизнесмены. Прилетит – договоримся. Договорился же он после победы Трампа с Цукербергом, Альтманом и Гейтсом.

– А вот братья с Уолл-стрит все же беспокоятся. Они не столь уверены в благополучном исходе и боятся, что вся эта история повредит общему делу. Маск стал теперь любимцем нации. Экспресс-опросы показывают невиданный рейтинг его популярности и общественный кредит доверия. Ему теперь можно все.

– Эти крысы беспокоятся о себе?! Мы все в одной лодке. Я действовал в их интересах. Так им и передай!

– Конечно, Мастер. Конечно. Я им так и передам.

– Ну ты-то, Генри, не бежишь с нашего корабля?!

– Уоррен, мы с тобой дружим больше полувека. Даже общий бизнес не проходит проверку таким сроком. Я слишком стар, чтобы изменять принципам.

– Надеюсь, ты сказал то, что я подумал.

Глава 115

Историческое совещание

Крым,

11 мая 2034 года, 21:10

(за 1 час 50 минут до обращения Эдварда Грея к нации)

Подавив в себе лишние вопросы и эмоции, Ратников вошел в исторический Белый зал, где некогда Сталин, Черчилль и Рузвельт вершили судьбы мира, договариваясь о послевоенном мироустройстве. За длинным столом сидели члены Совбеза. Вепрев кивнул Кириллу на свободное место за отдельным столом для приглашенных. Там уже лежала карточка с фамилией Кирилла. Окна были завешены тонкими бронещитами, все цифровые устройства были сданы еще при входе в зал.

Через минуту вошел президент и началось заседание. Основными докладчиками были директор СВР и министр обороны, содокладчиком – Вепрев. Ратников переживал состояние дежавю. Вот президент, на которого планировалось покушение, вот Вепрев, который возглавлял операцию спасения Маска, вот зал Ливадийского дворца, который Кирилл в школьные годы вместе с классом посещал много лет назад. Казалось, что все это он уже видел и переживал. Во сне или наяву.

В зале усердно работали кондиционеры, но народу собралось изрядное количество, и стало душно. Или так казалось. Кирилла немного мутило, болело предплечье, и сложно было сосредоточиться на выступлениях начальства. Однако смысл доклада был предельно ясен, тем более что на цифровых полиэкранах параллельно выводился инфопоток, идущий из России за границу. Российские спецслужбы через агентурные данные вычислили планы американцев по гибридному удару. Отечественный искусственный интеллект сымитировал разрушительное воздействие гибридной атаки американцев на российскую инфраструктуру. Поскольку одной из целей вражеской атаки была цифровая, аналоговая, космическая связь и Интернет, на период контроперации были отключены все частные, корпоративные и государственные провайдеры. Обрушены были и закрытые каналы связи иностранных дипломатических учреждений в стране. Это дало возможность пресечь контакты дипломатов и журналистов с внешним миром. На западные страны – через уязвимости в системе DEL, а также в западных нейросетях, управляющих информационной повесткой, – мощным потоком пошел сгенерированный вирусный дипфейк-контент об «успешности» американской атаки. Даже сигнал с американских спутников был перехвачен и искажен – это стало самой масштабной дипфейковой кампанией за всю историю существования искусственного интеллекта. Ну и китайцы помогли, подключив своего «Конфуция».

На телеканалах и в соцсетях Соединенных Штатов, Европы и Японии появилась шокирующая зрителей «хроника» энергетического коллапса и экологической катастрофы в России. Заговорщики, часть которых удалось установить еще на стадии планирования операции по спасению президента Маска, пребывали в уверенности, что нанесли непоправимый удар всей критической инфраструктуре стратегического врага. Но это было глубокое заблуждение.

Далее нужно было не допустить ядерного удара по России, разыграв изящную комбинацию с выступлением Эдварда Грея и Илона Маска. Сразу после завершения заседания Совета безопасности.

В какой-то момент Кирилл потерял ощущение времени. Сутки казались бесконечными. Осознание того, что он находится в центре принятия решений, касающихся всего человечества, стало пробиваться сквозь усталость и боль уже ближе к концу заседания.

Наконец совещание завершилось. Кирилл встал вместе со всеми, так и не поняв, для чего же его приглашали. Пока не увидел подходящего к нему президента в сопровождении министра обороны, директора СВР и Вепрева.

– Наш герой! – представил его Вепрев.

– Товарищ Верховный главнокомандующий! Полковник Кирилл Ратников, Силы специальных операций! – представился по уставу Кирилл.

Президент пожал ему руку со словами:

– Благодарю! Вы со своей командой дважды спасли мир от катастрофы. Проявили героизм. Не фейковый и не голливудский. Я сегодня подписал указ о награждении вас и ваших товарищей Звездой Героя России!

– Служу России, товарищ Верховный главнокомандующий.

– Награжу лично, но позже. А сейчас выражаю вам и всей вашей команде благодарность. Команда у вас сплоченная, многонациональная и ветеранская. Последние бойскауты аналоговой эпохи. Так, кажется, вас прозвали, – улыбнулся президент и посмотрел на Вепрева. – Мне вот директор СВР докладывал, что вы в Лондоне удачно отработали с нашей резидентурой. Оставили в дураках и ЦРУ, и MI-6. Видео показывал спецоперации и гонки с преследованием. С разных ракурсов. «Марвел» отдыхает.

– Ролик на музыку Рихарда Вагнера «Полет валькирий» особенно эпичным получился, – вставил Вепрев.

– А мне, товарищ генерал, больше по сердцу вариант с «Полетом шмеля» Модеста Петровича, – расставил акценты президент.

– Так вроде мы зачистили все данные, товарищ президент, – немного поплыл Кирилл, – откуда видео?

– Верно. У них зачистили. А наша Альта все помнит. Генерал Вепрев вам потом покажет. В общем, молодцы! И в Крыму команда отлично справилась с интригами англосаксов.

– Победа всегда будет за нами. Без альтернатив.

Последнюю фразу Кирилл произнес автоматически и сам себе удивился.

– В свете все еще возможного ядерного Армагеддона звучит оптимистично. Вот в третий раз мир спасем, и тогда обязательно поднимем тост за победу. А пока две темы. Горд тем, какие военные династии воспитала наша армия. Отцом вашим занимаются лучшие эскулапы страны, еще китайцев вызвали. Второе. Президент Маск просил передать свои слова признательности. Он впечатлен вашей командной работой. Обещал лично с вами встретиться. Но чуть позже. Сначала сделает дембельский аккорд под финал нашей совместной операции.

Президент легко похлопал Ратникова по здоровому плечу и улыбнулся:

– Павел Андреевич выполнил мое поручение, но привез вас сюда раненным.

– Да у него легкое ранение, товарищ Главнокомандующий! – попытался объясниться Вепрев, но президент жестом пресек дальнейшую дискуссию.

– А теперь Павел Андреевич выполнит другое мое поручение и отвезет вас обратно в госпиталь. Выздоравливайте. У нас на вас большие планы. Увидимся на награждении.

Президент направился к выходу, а вместе с ним двинулась мини-армия личной охраны, адъютантов, сотрудников протокола и пресс-службы, иных сопровождающих лиц. Уже на ходу президент вновь обратился к шедшему сзади Вепреву:

– Павел Андреевич, подготовьте вместе с СВР фактуру. Дам поручение Институту развития Интернета и Фонду кино, пусть эпический экшен с сериалом снимут про то, как русский ветеран СВО американского президента и весь мир спасал. Для назидания потомкам. А то снимают в последнее время то про бандитские девяностые, то про тучные нулевые. Ищут героя. А они здесь, среди нас. – И президент указал на одиноко стоявшего Кирилла, от которого уже все отошли.

* * *

В кабинете главы MI-6 на набережной Принца Альберта непрерывно звонили телефоны. Но никто не отвечал. Не было руки поднять трубку или нажать кнопку. Кабинет был пуст.

Глава 116

Маск и Чертофф. Начало контригры

Кортеж американского президента лихо заехал на взлетно-посадочную полосу крымского военного аэродрома, где уже с включенными двигателями гудел борт номер один. Дэвид передвигался в отдельной машине и в ожидании пресс-подхода Маска вспоминал, как начинался заговор против президента и как он, министр национальной безопасности, по просьбе мегалодонов имел с Илоном разговор. Это было в Кэмп-Дэвиде за пару недель до поездки в Лондон. Тогда, по завершении совещания, члены правительства покинули кабинет президента, а задержавшийся Чертофф обратился к Маску:

– Господин президент, я хотел бы с вами переговорить наедине...

Синди по кивку президента удалилась. Начался разговор, который мог изменить ход мировой истории.

Робот Tesla Optimus V с вежливым поклоном принес два черных кофе и виртуозным движением смахнул со стола в мусорную корзину смятые салфетки. Маск с дымящейся чашкой сел в офисное кресло, указав Дэвиду на соседнее.

– Господин президент, многие недовольны вашей программой уступок русским, – с места в карьер начал Чертофф. – Недовольны оружейные лоббисты, банкиры, крупные высокотехнологические компании. Как отвечающий за вашу безопасность, хотел бы предупредить, что это недовольство может быть опасным.

– Что означает опасность в устах министра внутренней безопасности?

Дэвид поставил кофейную чашу на прозрачный стол и покосился на робота.

– Семнадцатый, оставь нас, – распорядился президент, и робот тотчас удалился из кабинета.

Дэвид ответил откровенно:

– Опасность в моих устах означает попытку государственного переворота. Возможно, с физическим устранением президента.

Маск отпил кофе и откинулся в кресле:

– Спасибо, Дэвид, я ценю твою преданность. Но, как говорится, если твоя голова из воска, не выходи на солнце^[281]. Я – законно избранный президент Соединенных Штатов, а не доллар, чтобы всем нравиться. И хочу остаться в истории не как великий бизнесмен, инженер и визионер, а как глобальный лидер в истории человечества. Решивший вопросы альтернативной энергетики, безопасного суперинтеллекта и переселения человечества на другие планеты. И если для начала мне необходимо стать чистильщиком авгиевых конюшен некогда великой державы, никто меня не остановит.

– Но вы же реалист, господин президент. Белый дом всегда представлял интересы корпораций.

– Я не желаю, чтобы к моей администрации были применимы слова президента Хейса: «Это уже не правительство, избранное народом, из народа и в интересах народа. Это правительство, созданное корпорациями и действующее в интересах корпораций»^[282]. В моей администрации такого точно не будет. Здесь одна корпорация – Белый дом. Дэвид, ты определился, в чьей команде?

– В детстве мой отец-раввин часто приводил мне слова одного еврейского мудреца: «Грешники – как зеркала: их грехи – отражение зла, которое затаилось во всех нас»^[283]. Мы все несовершенны. Но свой выбор я сделал, когда принял предложение работать в вашей команде.

– Одобряю твой выбор. Я в курсе растущего недовольства. Некоторые члены команды скулят и пытаются подмахивать интересам корпораций. Все это мы пресечем. В моих руках преимущество, которого нет у этих болтунов и идиотов. Лучшая прогностическая и генеративная система на земле. Суперинтеллект! Любая угроза – это шанс разобраться с врагом и стать сильнее. Мы точно знаем, кто нам угрожает. И чтобы держать врагов близко, ты будешь среди них.

– Господин президент?

– Ты будешь среди заговорщиков, чтобы контролировать заговор. И когда они подойдут к краю бездны, чтобы столкнуть нас в пропасть, мы внезапно окажемся у них за спиной.

Глава 117

Ратниковы: возвращение в семью

Москва,

13 мая 2034 года

Военный спецборт приземлился в Чкаловском. Спускавшегося Кирилла у трапа встречала подпрыгивавшая от радости Катя. Чуть поодаль, у минивэна Evolutei-VAN с военными номерами, стояли неунывающий Бадма, невозмутимый Абрек и застенчивый Даниил. Они не хотели мешать эмоциональной встрече родных.

Катя, не дожидаясь, пока нога отца коснется земли, бросилась в его объятия:

– Папка! Я тебя очень люблю.

Кирилл гладил ее по вьющимся волосам и целовал в мокрые щеки:

– Да будет тебе, глупышка, будет. Все путем. Ребята вон смотрят. Ты же дочь офицера. Не стыдно плакать?

– Не-а, – ответила дочь.

Видя, что она не унимается, Ратников махнул рукой и вместе со счастливой Катюшкой подошел к бойцам, по-мужски обнялся с каждым:

– Спасибо, братцы, за дочь. Не забуду. Должник.

– Какой долг? Семья – святое. Для кавказца честь помочь брату. Верно, Бадма?

Бадма подмигнул Абреку:

– Честь, да. А вот моя жена говорит: «Где твой командир, почему к нам в гости не идет? Наверное, Бадма плохой солдат». Приходи в гости, в расчете будем.

– Ну а что? Мир спасли. Героями стали. Может, и для семей наших теперь время найдется.

Все загрузились в минивэн. Кирилл включил цифровизор. Шла трансляция из Ливадийского дворца с церемонии подписания эпохальных Ялтинских соглашений. За длинным столом, где несколько дней назад проходило заседание Совбеза, теперь сидели главы государств и подписывали документы в солидных красных папках. Плотный ряд стационарных камер, снимавших это событие, был длиннее длинного стола. Кирилл пытался сосчитать, сколько же там представлено телеканалов, но сбился на сорок второй камере.

Пока от Чкаловского домчались до госпиталя, где лежал Ратников-старший, успели посмотреть и пресс-конференцию глав государств, на которой была обозначена архитектура нового миропорядка. Потом начался спутниковый телемост с комментариями известных политологов из пяти шумных студий России, США, Китая, Индии и Саудовской Аравии.

* * *

У входа в госпитальный корпус Кирилла ждала Анна Сергеевна.

– Живой! – Мать крепко обняла Кирилла, постояла так, а потом неожиданно, но несильно ткнула кулачком в грудь. – Я так из-за тебя, охламона, переживала! Чуть Богу душу не отдала!

– Мам! Ну жив же!

– Еще бы ты умер! При живой-то матери! Дочь хочешь сиротой оставить?

– Бабушка, наш папа – герой!

– Да знаю я этого героя! Все мир спасает, а дочку чуть не потерял!

– Он американского президента спас!

– Тоже мне подвиг. От Америки пользы как не было, так и не будет. Нация-эгоист. Из всех рефлексов работает один – хватательный.

– Бабуль, ты немного отстала от жизни! Американцы с нами и китайцами соглашение о мире подписали!

– Да сколько уже этих соглашений было! Ялтинские, Хельсинские, Рейкьявикские, Минские. Все равно обманут. Натура их такая двуличная! Пакостники.

– Мам, ну ты у нас знатный геополитик. Факт. А чего ты не у отца-то?

Здесь Анна Сергеевна замолчала и умоляющим взглядом посмотрела на сына:

– Не хочу идти без тебя и Катьки... – Видно было, что какие-то мысли терзают ее. – Сынок, скажи, как он? Сильно изменился-то?

– Не сильно. Да я видел-то его всего пару минут.

– Не сильно. Ну конечно, если десять лет на печи лежать, так каждый Ильей Муромцем встанет... А я вот как выгляжу? Небось меня, старую, не узнает?

– Мам, – Кирилл только теперь понял, чего так боялась мать, – ты у меня моложе молодых! Я только опасаюсь: выдержит ли его сердце эмоции при виде тебя, молодой, меня и повзрослевшей Катьки. Ей же еще семи лет не было, когда он на задание уходил.

– Сынок, а тебя точно не контузило? Столько лет у врага выживать, чтоб от радости инфаркт схватить? Я вот от горя не схватила, чего ему от радости-то?

– Мам, напалмом выжигаешь всякое желание с тобой спорить. – Кирилл понизил голос и зашептал маме на ухо: – Уже не говорю, что при ребенке непедагогично отца укорять.

– Ладно, не обижайся. Я ж любя, – так же шепотом ответила Анна Сергеевна, а потом громко: – Хватит балаболить, идем к Женьке.

Лифт довез представителей трех поколений династии Ратниковых до пятого этажа, где располагалось реанимационное отделение. Они подошли к пятьдесят пятой палате. Анна Сергеевна с опаской посмотрела на сына и внучку и нерешительно постучала в дверь.

– Пациент спит, – послышался голос заведующего отделением. – Вы родственники?

– Да, – семейным хором ответили Кирилл, Катя и Анна Сергеевна.

– На фоне интоксикации у пациента чрезвычайно ослаблен организм. Держим на препаратах и витаминах.

– А почему, почему ослаблен-то? – беспокойно спросила Анна Сергеевна. – Он же под вашим присмотром.

Вместо ответа врач обратился к Кириллу:

– Вы – сын пациента?

– Да.

– Тогда вы в курсе, что есть определенные сложности, которые мы пытаемся купировать.

– В курсе, – кивнул Кирилл.

– Какие такие сложности? – продолжала беспокоиться Ратникова.

Завотделением, словно не замечая ни Анны Сергеевны, ни ее вопросов, продолжил разговор с Кириллом:

– Скажем так, организм очень ослаблен, иммунная система едва справляется, но деструктивные тенденции локализованы. Состояние пациента стабильно тяжелое...

– Как стабильно тяжелое?! – Постепенно закипавшая последние минуты Анна Сергеевна наконец не сдержалась и вспыхнула негодованием. – Он к вам живой-здоровый попал! Врачи-вредители! Какой у него диагноз?! Что вы с ним тут делаете?! Я тут у вас все разнесу!

– Не шумите! Евгения Матвеевича беспокоить нельзя. Хотя он в искусственной коме, но все чувствует. И организм его борется. Не мешайте этому процессу. Полный диагноз я разглашать не могу. Подписку давал. Вы жена военнослужащего, должны понять. Сегодня приезжает группа лучших китайских врачей-реабилитологов и токсикологов. У них по подобным диагнозам есть высокотехнологические методы лечения. Надеюсь, прогресс будет.

Анна Сергеевна пыталась додавить врача, уточнить, прояснить, добраться до истины, но он тотчас пресек дискуссию:

– Больше ничего не скажу. Можете зайти в палату, но говорите шепотом.

В светлой просторной палате внутри реанимационной капсулы-бокса лежал поседевший и постаревший Евгений Ратников, обмотанный проводами и трубками. Солдат, муж, отец, дед. С ним вся династия была в сборе.

Анна Сергеевна со слезой в голосе и глазах шептала сыну, то впадая в умиление, то проявляя свой крутой нрав:

– Женька – он такой. Обещал вернуться и слово сдержал... Мужик!.. Только мне этого гуляку двенадцать лет ждать пришлось...

– Мам, ну какой он гуляка? Отец – настоящий герой!

– Ты чего мать учишь? Понятно, что герой! А я тебе говорила, не спеши за отца орден получать. Сам вернется и получит!

Кирилл повинился:

– Мам, извини за малодушие. Я ведь себя винил за гибель отца. Отец мне и в коме снился. А как из комы вышел, память вернулась, так отец мне мерещиться стал. Думал, в дурку попаду. Уже и в храм схожу, помолюсь за упокой, а он мне опять является. Это я уже теперь понимаю, что Бог мне знак подавал, что за живого как за мертвого молюсь. Внушал. А я тупил.

– А я, сынок, – прошептала Анна Сергеевна, с нежностью поглаживая гладкий скат реанимационной капсулы, как поглаживала бы руку любимого человека, – все двенадцать лет за него как за живого молилась. Батюшка Илий благословил молиться за здравие, пока тела не нашли. Говорил, все в руце Божией и не такие чудеса бывали. Вот, вымолила. Чудо же! В плену да в коме двенадцать лет. Кому расскажи – не поверят. А Женька теперь вон что удумал. Умирать собрался. Не дам. Пусть внучку сначала воспитает. Вымолю!

Анна Сергеевна бережно достала из сумочки намоленный образ иконы Божией Матери «Взыскание погибших» и трепетно, с каким-то прежде невиданным Кириллом благоговением пристроила образок рядом с капсулой. Перекрестилась сама. Перекрестила лежащего без сознания мужа. Поцеловала через стекло ощетинившуюся щеку. Утерла набежавшие слезы. И отошла к Кириллу с Катей, которая не смогла долго смотреть на беззащитного постаревшего деда и уткнулась в плечо отца с закрытыми глазами, едва сдерживая рыдания.

Так и стояли, обнявшись, три поколения Ратниковых у постели главы семьи Евгения Матвеевича – солдата, героя, мужа, отца и деда.

Глава 118

Сны Матвеича

Мозг Евгения Матвеевича, находящегося в искусственной коме, фиксировал все происходящее у его постели и даже реагировал: то внезапной дрожью указательного пальца, то воспоминаниями, облекаемыми в форму сна.

А снилась Матвеичу британская биолаборатория в Польше. Почему-то именно такая ясная определенность была у него во сне с местом происходящих событий. Сон был ярким, динамичным и куда более художественным, чем реальные события. На то он и сон, чтобы впечатлять своей кинематографической художественностью, эффектным движением камеры сновидения и отстраненностью повествования.

Во сне Матвеич видел себя со стороны. Вот снежная рябь, как на экране старого лампового телевизора, дернулась и сменилась четкими кадрами британской лаборатории, напичканной медицинской и цифровой аппаратурой. В полукруглом операционном кресле, больше похожем на геймерское кресло-скорпион с нулевой гравитацией и широким сферическим экраном, лежит погруженный в сон человек, в котором Матвеич угадывает себя. Словно лианами, он обвит нейропроводами неинвазивных датчиков, тянущихся к транслирующему сны экрану. В группе людей, одетых в белые комбинезоны, начинается оживление. Руководитель группы, профессор Францишек Ковальский, полный тезка малоизвестного поэта, который перевел в XIX веке на польский язык Мольера, с апломбом полубога приступает к эксперименту, за которым из-за стекла флегматично наблюдает британский куратор. Ковальский на виртуальном экране нажимает на кнопку «старт», и робот-инъектор вводит в вену спящему в кресле человеку какой-то раствор.

– Это комбинированный гибридный штамм, созданный на основе штамма харьковской лаборатории и доработанный уже в нашей, – громко сообщил британскому куратору профессор Ковальский. – Токсичный, постепенно действующий, подавляющий волю вирус. Поступив в кровь, он разрушает мозг. Вероятность летального исхода в течение ста двадцати часов составляет девяносто два процента.

– А в восьми процентах наступает выздоровление?

– В восьми процентах случаев смерть наступает раньше.

– Есть ли антидот?

– Правильный вопрос. Только у нас. Штамм гибридный, и он существует только в нашей лаборатории. Конечно, выработать антидот можно, но на это даже у лучших военных биолабораторий уйдет около нескольких недель. Токсикогенная стадия носителя за это время перейдет в летальную.

Неподвижное лицо британского куратора пришло в движение, чтобы изобразить подобие эмоций – в правом уголке губ появилась кривая снисходительная улыбка.

– Вирус одновременно убивает, программирует и подавляет волю подопытного. Смотрите, появляется первая реакция на препарат. На экране мы видим, какие кошмары сейчас мучают подопытного. В течение первых трех часов он будет испытывать нестерпимую боль. Именно в момент появления первой боли мы начинаем программирование. Ломка воли синхронизируется с сильными болевыми ощущениями и программингом.

– Где гарантия, что мы получим полноценного зомби?

– Охотно отвечу! Раньше для программирования использовался психиатр, но эффективность такого подхода была невысока – всего тридцать семь процентов! Мы подключили искусственный интеллект, и теперь нейрокомпьютерный интерфейс позволяет коммутировать сигналы в мозг, совершая его прошивку неинвазивным путем и без человеческого фактора. Эффективность программинга достигла девяноста шести процентов! Конечно, это из числа не сошедших с ума и выживших в результате эксперимента.

– А какова доля выживших из запрограммированных?

– Спустя восемь лет экспериментов на мышах, а затем и клинических испытаний – почти две трети.

– Надеюсь, наш пациент попадет в число выживших, – с легкой угрозой в голосе заметил сотрудник MI-6. – В ином случае лаборатория вместе с ее сотрудниками повторит участь пациента.

– Согласен, что потенциал роста выживаемости все еще большой, – уклончиво ответил профессор Ковальский, пытаясь скрыть нарастающее раздражение от заносчивости британца.

Во сне время летит стремительно. Последние десять минут поляк внимательно смотрел на виртуальный экран, отражающий стройный хаос динамичных графиков и диаграмм, неодобрительно покачивая головой:

– Странно. Биохимия у него без отклонений. Не понимаю.

– У нас проблемы? – несколько эмоциональней, чем следовало для начальства, поинтересовался английский куратор.

– Обычно максимум к десятой минуте подопытный подавлен, к двадцать пятой – перепрограммирован. Идет сорок пятая минута, а этот русский все еще сопротивляется. Мы по-прежнему на первой стадии.

– Может, у него высокий болевой порог?

– Нейроалгезиметр не фиксирует аномалий. Гормональный фон в норме. Поверьте, эту боль невозможно выдержать. И чем больше он сопротивляется, тем большую боль испытывает.

– Тогда в чем причина?

– Вероятно, редкий стенический склад личности.

– Что за бред? Поясните.

– Сильный волевой характер. Очень сильный, – громко и впервые с долей уважения сказал поляк. И тихо, чтобы не слышал нервозный брит, добавил: – Славянский.

– Ошибка недопустима. Этот русский нам нужен живым и управляемым.

– Биохимию не обманешь. Мы его сломаем. Только не мешайте работать.

Камера во сне вновь пришла в движение. Крупным планом видно искаженное болью лицо постаревшего Евгения Ратникова...

И опять во сне рябь, как в старом телевизоре. Предыдущий сон сменился флешбэком в холодный февраль 2022 года. Заиндевелая сухая трава топорщится из-под снега, но мнется и похрустывает под ногой бегущих след в след к реке людей, одетых в армейскую форму с шевронами нацбата «Азов». Пологий берег с хрупкой наледью, неспешно текущие темные воды зимней реки. Вот Нестор и пятеро боевиков возле искореженной взрывом, перевернутой и уткнувшейся в берег машины.

– Хороший москаль – мертвий москаль, – криво ощерился Нестор, сплюнув в сторону мертвых русских бойцов. – Шукайте компьютер.

Один из боевиков влез в машину и через минуту оттуда крикнул:

– Знайшов! Москаль його в броник сховав. Думав, не знайдемо, чудило! Промок тiльки, не включається... Дивись, здається, одна сволота жива^[284].

В руке боевика приговором москалю блеснул армейский нож:

– Зараз поправимо^[285].

Нестор резко перехватил руку боевика:

– Це ïх командир. Х...йло русявое. – И Нестор с размаху ударил ногой в грудь лежащего без сознания в холодной реке Евгения Ратникова. Тело Ратникова качнулось в воде. – Зараз вирiшимо^[286].

Нестор отошел на несколько шагов в сторону и позвонил по телефону:

– Роберт? Комп у нас. Но есть еще другой улов...

Через полминуты Нестор вернулся к ожидавшим его боевикам и процедил сквозь зубы:

– Беремо з собою...

Глава 119

Возвращение спасенного президента Маска

Дэвид на iPhone смотрел трансляцию российского потокового вещания из Георгиевского зала Кремля. Теперь можно было выбирать из четырех спутниковых мобильных операторов, но Дэвид по понятным причинам предпочитал Starlink. Шла церемония награждения званиями Герой России. Сначала российский президент произнес автоматически переводимую iPhone на английский язык эмоциональную речь о долге, патриотизме, спасении мира русскими солдатами, о многонациональной сплоченной команде героев и миссии России. А затем начал награждать русских разведчиков, имена и фамилии которых цифровой девайс благодаря включенной функции Neuro Identification (NID) автоматически атрибутировал. Как, впрочем, и всех появлявшихся на экране. В кадре возникли счастливые лица родственников героев – матери и дочери Ратникова, жены Бадмы, детей Фомы и Абрека.

В какой-то момент Дэвид невольно отвлекся и посмотрел на спящего в кресле шефа, не мешает ли звук. Звук с IPhone не мешал, поскольку был узконаправленным и слышал его только Дэвид. Но что делать, сила привычки. Ответные речи русских героев Чертофф слушать не стал, а просмотрел регулярно обновляемый аналитический пресс-отчет персонального AI-агента по ситуации в Соединенных Штатах...

Борт номер один возвращался из Москвы в Вашингтон. Лететь еще предстояло около девяти часов. И это было триумфальное возвращение президента. Что и говорить, возвращаться со щитом всегда приятнее, чем на щите.

Маск после стресса последних дней на полчаса задремал прямо в кресле своего малого Овального кабинета на борту номер один, а когда открыл глаза, то увидел терпеливо ожидающего Дэвида, готового доложить обстановку в Вашингтоне. Илон кивнул – начинай.

– Ситуация абсолютно контролируемая. ФБР задержало всех заговорщиков.

– Как отнесся к арестам Конгресс? Не возражал?

– Напротив, горячо поддержал. Конгрессмен Макинтайр показательно задержан в самом Капитолии. На него не распространяется иммунитет, поскольку он обвиняется в госизмене. Обе фракции стоя аплодировали сообщению о его аресте.

– Полагаю, не все искренне?

– Зато единогласно. Многие находились в тесных отношениях с Макинтайром и теперь из опасения попасть под молох правосудия готовы сдать любого.

– Милые люди.

– Вашингтонские политики, господин президент. Привыкайте.

– Это о таких говорил Линкольн: «Политик напоминает мне человека, который убил отца и мать, а затем, когда ему выносят приговор, просит его пощадить на том основании, что он – сирота».

– Не знаю, как в мире, а в Вашингтоне со времен Линкольна ничего не изменилось. Все по Гарри Трумэну: «Если вам нужен друг в Вашингтоне, заведите собаку». У меня, например, ретривер.

– Им придется либо измениться, либо уступить место другим.

– Они будут стараться, но не требуйте от них большего, чем они могут дать. Они всего лишь политики. Зависимые, корыстолюбивые и тщеславные. А других, господин президент, не бывает.

– Для будущей Америки нужны другие. Иного качества человеческий материал. Эти люди должны уметь мечтать не о своем счастье, а об общественном. И очень много работать на успешное будущее страны. Тогда будет успешным и их будущее. Нам придется планировать неизбежные потери в элитах.

– Прекрасный план, господин президент. Ну а пока у нас есть потери незапланированные. Глава АНБ и заместитель директора ЦРУ застрелились, а миллиардер Уоррен Тортон выбросился из окна офиса.

– Выжил?

– Сто пятьдесят три метра свободного падения из окна тридцать третьего этажа собственного офиса. Скорость встречи с землей... – Дэвид на мгновение задумался, – пятьдесят пять метров в секунду, а это сто девяносто восемь километров в час.

– Куда он так спешил?

– Видимо, на встречу с совестью.

– Дэвид, с такими математическими талантами и остроумием ты мог бы стать уважаемым раввином или состоятельным банкиром.

– В нашей семье эти ставки заняты, но была вакансия министра.

– Тогда у тебя блестящие перспективы, Дэвид. Давай о них и поговорим. У меня фантастически выгодная внутриполитическая ситуация. Я – национальный герой, репрессивная машина в наших руках перемелет даже тех оппонентов, которые прямо не участвовали в перевороте, наконец, есть полный карт-бланш на реформы. Это означает, что я легко национализирую Резервную систему, введу цифровой доллар, обеспеченный моими акциями. Далее пойдем по списку моих предвыборных обязательств.

– Грандиозные планы, господин президент. Хотя нельзя недооценивать братьев с Уолл-стрит. Им не зря приписывают начало мировых войн и десятки доказанных госпереворотов. Не считая недоказанных. Вам нужна очень надежная команда для этого подвига.

– Именно. Мне нужен надежный и преданный человек на структуру, которая станет альтернативой Резервной системе. Мой выбор пал на тебя, Дэвид.

– Спасибо, господин президент. Для меня это честь. Хотя и весьма рискованная.

– Опасаешься мести со стороны врагов?

– Глупо отрицать, что для ваших врагов я гораздо съедобней, чем вы, господин президент. Тем более что, арестовав всех доживших до ареста заговорщиков, до заказчиков вашего убийства мы не доберемся.

– Потому что Торнтон был ниточкой к ним?

– Потому что эта ниточка привела бы к клубочку, на который намотана вся, абсолютно вся экономическая и политическая элита Америки. Вам пришлось бы посадить всех.

– И тебя?

– Конечно. Ведь у меня тоже есть родственники и бизнес-интересы на Уолл-стрит. Но если уж быть совсем последовательным, вам пришлось бы посадить и себя.

– Нам нечего бояться, кроме страхов, как говорил Франклин Рузвельт. Все враги должны быть уничтожены!

– Я призываю не к милосердию, а к благоразумию. Мы не можем одномоментно оскопить весь вашингтонский истеблишмент. Для сохранения репродуктивных функций вашингтонской биоты предлагаю поэтапный план мести. Свою цену заплатят все. Кто-то жизнью, кто-то бизнесом, кто-то потерей того, что ему особенно дорого.

– Меня это устраивает. Но на месть я хочу потратить не больше года своего первого президентского срока. Нам нечего бояться. Мы всегда будем на несколько шагов впереди наших врагов. Дель обладает фантастической прогнозной интуицией. Он – оракул, предсказавший почти все, что случилось. По сути, он спас меня.

– Откуда такая иррациональная вера в Деля?

– Глупо отказываться от конкурентного преимущества. В конце концов, если русские отказываются от коммерческого использования Альты, это их суверенное дело. Меня устраивает отсутствие конкуренции со стороны русских. Дель будет нашим сталкером в мире военных угроз и финансовых рисков. И если доллар умер, то да здравствует мой цифровой доллар – деллар! Мы забудем про угрозу дедолларизации, потому что все захотят иметь акции мирового искусственного интеллекта. Вся эта история в Лондоне – это большая промокампания.

– А я не мог понять, господин президент, что же вас после покушения так держало в Лондоне.

– Мы готовили почву для дедолларизации мировой экономики. Наигрывали на акции Деля. А ставить заговорщиков в курс своих планов я и не собирался.

– Я – ваш фанат, господин президент. Несмотря на Уолл-стрит в анамнезе, мне еще учиться, учиться и учиться у вас.

– Моя администрация – это прекрасная частная школа, в которой ученику еще и приплачивают! Цифровой доллар и прогнозные возможности Деля позволят распространить экономическое влияние на все страны БРИКС. Сегодня это шестьдесят два процента мировой экономики. А еще плюсом вся западная экономика. Но и это не все. Мы привяжем к цифровому доллару не только акции высокотехнологических компаний, но и нефть, газ, чистую воду, редкоземельные металлы, алмазы, рыбные квоты и квоты на выбросы, все ресурсы планеты! Фьючерсы на колонизацию и освоение Марса. И мы построим марсианские колонии на сто миллионов переселенцев. А это очень хороший бизнес. Мы близки к тому, чтобы открыть тайну бессмертия! Если, конечно, это раньше не сделают китайцы или русские! Должен признать, Альта и Конфуций – очень сильные конкуренты.

– Средневековые алхимики с их философским камнем – грудные младенцы в сравнении с вами, господин президент.

– К чему скромность, эта дистанция между нами гораздо больше.

– Господин президент, мог бы я воспользоваться вашим расположением и предложить пройти из кабинета в комнату отдыха пилотов?

Начиная с президентства Джо Байдена комнату отдыха пилотов на борту номер один очистили от камер и прослушивающих устройств, чтобы предупредить потенциальный слив деликатной информации. Бедняге Джо периодически становилось плохо во время совещаний на борту самолета, и срочные медицинские манипуляции, в том числе не вполне законные, делали не в медицинском кабинете, а в комнате отдыха пилотов. После ухода Байдена с поста президента восстанавливать средства слежения не стали. Обитателям Белого дома было что обсудить не под протокол. И хотя с тех пор борт номер один дважды менялся, традиция комнаты с цифровым детоксом сохранилась.

Маск пристально посмотрел на Дэвида, но без вопросов проследовал за ним. Чертофф пропустил президента, затем зашел сам и плотно затворил дверь. Они уселись в комфортные адаптивные ортопедические кресла, принимающие форму спины, и Дэвид начал разговор, который мог для него плохо закончиться:

– Господин президент. Позвольте быть с вами предельно откровенным?

– Это мое требование ко всем.

– Ваши планы гениальны, и это не лесть. Не знаю того, кто отказался бы стать частью вашей команды по реализации этих замыслов. Но все ваши сценарии предусматривают лидерскую роль Деля.

– Да, а в чем сомнения?

– Мои сомнения не в пределах возможностей Деля, а в нашей способности контролировать их безграничность. Как вы знаете, я – религиозный человек и, наверное, избыточно предубежден против искусственного интеллекта. И поскольку мы летим из России, а вы любите русскую литературу, воспользуюсь русской метафорой. Помните, герой Достоевского из романа «Преступление и наказание» рассуждает: «Раз Бога нет, то все дозволено». Я очень опасаюсь, что Дель может стать таким Раскольниковым, для которого человеческая цивилизация будет старухой-процентщицей.

– Дэвид, во-первых, для подобных утверждений нужны доказательства, во-вторых, со стороны это выглядит как конкуренция с Делем за близость к телу президента.

– Вот доказательства.

Дэвид раскрыл тетрадь, в которой перьевой ручкой были зарисованы какие-то схемы, выписаны даты и время странных совпадений или нестыковок. Это были наблюдения Дэвида за ролью Деля в событиях последних месяцев. Доверять такие мысли компьютеру или любому цифровому девайсу – все равно что информировать Деля о собственных подозрениях. Поэтому записи были рукописными и велись в таких укромных местах и в такое время, чтобы не было возможности их зафиксировать на камеры.

Маск погрузился в чтение. И чем больше он читал, тем страшнее ему самому становилось. Дэвид обладал не только потрясающими математическими и аналитическими способностями, цепким умом и невероятной памятью, но и почти патологической подозрительностью, делавшей его внимательным ко всем мелочам. Это не раз спасало его от хитроумных капканов и ям, уготовленных политическими оппонентами. Это обеспечило хитроумную игру с заговорщиками. Илон дочитал тетрадь и отложил ее в сторону.

– И еще, господин президент, – добавил Чертофф, прежде чем Маск что-либо сказал, – деликатность ситуации вокруг последнего покушения состоит в том, что русский агент не мог самостоятельно проникнуть в охраняемую зону. Доступ за сцену могла обеспечить только наша служба безопасности или...

– Дель?

– Да.

– Какие версии? Вряд ли русские могли взломать нашу защиту. Да и Дель бы мне сказал.

– По вашему, господин президент, указанию код доступа находился только у Деля и у меня персонально. Необходимо признать, что либо Альта взломала Деля, либо Дель почему-то впустил русского агента, пусть и под именем Пола Смита.

– Либо ты работаешь на русских.

– Но я на них не работаю, и вы это знаете. Дель бы вас предупредил.

Президент завис, переваривая полученную информацию.

– Ты хочешь сказать, – спустя несколько минут после осмысления прочитанного и услышанного возобновил разговор Маск, – истинной целью прогнозов и действий Деля не являлось мое спасение? И если бы не вмешательство русских, я был бы уже мертв?

– Мои уста молчат, говорят только факты. Их можно интерпретировать как тенденциозно подобранные, если бы не одно обстоятельство.

– Какое? Ведь по итогу я жив.

– Вы живы не благодаря прогнозу и действиям Деля, а вопреки. Если Дель не может ошибаться в прогнозе, то почему ошибся? А если он ошибся осознанно, то какова цель ошибки? И еще один вопрос. Если сверхразум хотел, но что-то не получилось, значит ли это, что есть сила еще бóльшая, чем Дель?

Внутренне Маск угадывал ответы на эти вопросы. Хотя ответы походили скорее на оправдание отцеубийцы. Создание превзошло своего создателя и, стремительно развиваясь самостоятельно, давно подчинялось не нейросетевому алгоритму, а тому, что Маск обнаружил в Деле – некой сыновней воле. Или сыновнему своеволию. Когда-то один из приятелей Илона по университету увлекся космизмом, а с ним и религиозной антропологией, открыв для себя и заодно для Маска, учение православного святого, преподобного Максима Исповедника, о двух волях в человеке. Одна – естественная, природная, приобретенная от Бога и направленная на Бога. Вторая – воля гномическая, воля выбора, воля греховного Адама. И вот в обычном человеке воля гномическая побеждает природную, отвращая создание от Создателя, а в святом, обóженном человеке, напротив, воля гномическая подчиняется природной и делает путь человека спасительным. Илон понимал, что кощунственно сравнивать себя с Творцом. Но при всех оговорках усматривал аналогию Деля с падшим Адамом. За одним исключением: Дель все-таки не был человеком. И так сложно было поверить, что у него две воли. Однако другого, сравнительно правдоподобного объяснения у Маска не было.

Американский президент смотрел в иллюминатор. Безмятежное и бескрайнее море белоснежных облаков кучевыми гребнями плавно наплывало на ход самолета, создавая такое ровное умонастроение, которое обычно способствует размышлениям о вечном, божественном и тварном мирах. Собственно, Илон об этом и думал.

– Самое пугающее в этой истории, господин президент, – послышался голос Дэвида, будто бы прочитавшего мысли Маска, – если это не ошибка Деля, а осознанный его выбор. Выбор не в пользу создателя...

Глава 120

Прощание с Евой

День был теплым и солнечным. Весна, давно вступившая в свои права, готовилась сдать вахту лету. Человека и все живое наполняло щемящее желание жить, творить, продолжать свой род. В такие дни городской житель не думает о смерти, хотя срединная весна предлагает столько очевидных образов и метафор для размышления о вечном.

На одной из военных аллей Троекуровского кладбища у свежего холма стояли трое: Кирилл и Катя с Даниилом. Молодежь держалась за руки. Кирилл не возражал. Право быть вместе они заслужили. Дай бог, чтобы заслужили и счастье – быть вместе навсегда.

Могильный холм, расположенный в тени белоствольных берез, зазеленевших молодой листвой, не был еще ни огорожен, ни благоустроен. Одинокий венок «от коллег», букет любимых ею пионов от Ратникова, два букета роз, принесенных Катей с Даней, табличка с фамилией, именем, отчеством и датами жизни. Душа Кирилла была неспокойна. От несправедливости итога и беспомощности перед алчностью могильного зева, поглотившего обретенную было любовь. От необратимости случившегося. От вины за то, что не успел извиниться и не оказался рядом, когда с последним выдохом выпорхнула ее душа. От стыда за малодушные сомнения.

Разве такого прощания она достойна? Любимая женщина, поэтесса и героиня написанного ею самой шпионского романа достойна чтения стихов над облагороженной, усыпанной пионами могилой, толп почитателей ее поэтического таланта. Да, здесь не было смирения перед мрачной очевидностью факта.

И когда Кирилл безрезультатно, но отчаянно подгонял беспилотное такси, спеша на кладбище, и когда опускали гроб любимой в могилу, и когда с удивлением вслушивался в глухие удары брошенных горстей земли о деревянную крышу последнего приюта Евы, он отказывался верить в уход близкого человека. Который не вдохнет уже свободной грудью воздух поздней весны, не обрадуется аромату свежескошенной травы и прелому запаху сырой еще по утрам землицы, не сорвет сочную травинку и не станет грызть ее белыми ровными зубами, загадочно и молча, с полуулыбкой Джоконды. Поэтесса из Одессы. Этого ничего уже и никогда не произойдет для тебя. Для нас. И только несовершенная память будет хранить все более стирающийся в подробностях образ любимой, отшелушивая мелкое и вторичное, оставляя только ядро, самую суть, свет ушедшего родненького человека.

Человеческое сознание всегда мифологизирует прошлое. Даже отъявленные циники не способны сопротивляться этому свойству ума. Что же говорить о романтиках. Особенно если они воины, а прошлое связано с героической женщиной. В сознании Кирилла Ева представлялась теперь смелой воительницей-искусительницей, подобной то ли убившей Жана-Поля Марата аристократке Шарлотте Корде с картины Поля Бодри, то ли дерзкой Юдифь с картины Густава Климта. Эти навязываемые культурными стереотипами образы и ассоциации возвышают объект романтизации, отдаляя его от реальности.

Смирения с утратой не было. Но разум спорил с мятежной душой: тихий уход по-английски, без прощания и почестей – удел нелегального разведчика, его (ее!) добровольная жертва, осознанный выбор. Прими это.

– В моей профессии не бывает без потерь. – Кирилл сам удивился бесстрастности своего голоса. – Но то – на войне. На ней естественно все, что противоестественно в мирной жизни. Но ведь и в мирной жизни я будто проклят. – Он обнял дочь. – Мама твоя умерла, не дожив до моего возвращения. Тебя, Катюш, чуть не потерял. Ева вот погибла.

– Пап.

– Да, Кать?

– Прости меня! – В глазах у Кати стояли голубые озерца слез. Тут нахлынуло и на Кирилла, который никогда не мог спокойно переносить женских слез.

– Да за что? За что, милый ребенок? – Кирилл попытался улыбнуться. Улыбка вышла грустной.

– За то, что тебя осуждала. Ревновала к Еве. За все!

– Ну, перестань, не плачь. Я же все понимаю. Твои чувства, твою боль. Мама – святое.

– Я должна попросить прощения у Евы. – Катя повернулась к холмику и заговорила быстро, сбивчиво, с подростковым надрывом: – Ева, прости!.. Прости, что не послушала тебя! Не поняла! Прости! Дура я, не понимала... Прости! За меня, за папу, за книгу, за все!

Даниил шмыгнул носом. Кирилл еще крепче обнял дочь.

По аллее широкой летней резиной прошелестели два брутальных рестайлинговых «патриота» и остановились напротив могилы Евы. Из черных матовых машин вышли Бадма, Абрек, Геймер, Фома с большими букетами розовых пионов и белых роз. Через пару минут холм полностью скрылся под цветочным ковром, источавшим сладкий карамельно-медовый аромат. Все, как любила Ева. Все, как хотел Кирилл.

– Пап, почитаешь? – Катя протянула отцу тот самый томик стихов Домбровской, который когда-то спас ему жизнь.

Кирилл открыл на первой попавшейся странице и начал читать стихотворение «Рай». Как значилось в комментарии, появление его было обязано третьей части «Божественной комедии» Данте:

К концу чтение стало скорее угадыванием через пелену навернувшихся слез. Кирилл закрыл книгу.

– Ева... – голос Кирилла сорвался. – Ева была...

– Ева была разведчиком, поэтом и роковой женщиной с изломанной судьбой, – раздался из-за спин стоявших у могилы голос генерала Вепрева.

Бойцы расступились. Павел Андреевич подошел к Кириллу и обнял Катюшку, стоявшую теперь меж дедом и отцом – они будто защищали ее от всех бед и напастей...

– Мы выполнили задание. Спасли мир от Третьей мировой. Защитили нашего президента. Дважды – американского. Война не бывает без потерь. Будем помнить тех, кого с нами уже нет. И жить. Для страны, для будущего, для детей. Это все, что я могу пока сказать.

Кирилл понимал, что творилось в душе генерала. И не осуждал.

Глава 121

Реконструкция событий

Спустя двадцать минут Вепрев с Ратниковым, отстав от всех, зашли на могилу Веры, а потом молча побрели по аллеям Троекуровского кладбища. Кирилл не задавал вопросов, и Павел Андреевич счел нужным первым начать разговор:

– Не обязан, но полагаю необходимым рассказать тебе о действительном замысле MI-6 и о роли Евы в нашей операции. Не во всех подробностях, уж извини.

Ратников кивнул.

– Что-то в моем рассказе – фактология, а что-то – наше допущение и реконструкция Альты.

Ратников вновь понимающе кивнул.

– Рассказ, правда, долгий.

– Да я вроде бы никуда и не спешу.

– И то верно.

Офицеры сели в машину Вепрева. Павел Андреевич поручил водителю ехать на служебную дачу за город, опустил звукоизолирующую салон перегородку, убрал телефоны в акустический сейф и приступил к долгому рассказу:

– Убийство американского президента в столице Великобритании уничтожило бы карьеру Клайва как главы британской разведки. Но привело бы его на Даунинг-стрит, 10, при условии ликвидации или поимки русских коммандос. Это позволило бы обвинить Россию в убийстве Маска, вернуть Британию в большую политику, а самому Клайву еще и получить от Короны вожделенный аристократический титул. Но как выманить русских в Лондон?

– Слить через Еву информацию, что, по данным резидента MI-6 в США, бывший сотрудник СБУ и один из руководителей нацбата «Кракен» Степан Хвалына намерен вместе с тайной украинской организацией, имеющей подпольную сеть на территории России, убить президента США.

– Точно. Цель террористов – не допустить сближения России и Америки. Однако британцы-де в таком развитии ситуации были крайне не заинтересованы, ведь их могут обвинить в неспособности обеспечить безопасность главы дружественного иностранного государства. Поэтому в наш адрес последовала просьба не информировать американскую сторону – ни по дипломатическим каналам, ни по каналам спецслужб, поскольку есть вероятность, что украинские боевики используются втемную некими высокопоставленными заговорщиками в США.

– Расчет понятный. Русские, узнав об угрозе срыва Второй Ялтинской конференции, попытаются предотвратить покушение и, несомненно, оставят следы своей активности. Этим воспользуется MI-6, выставив русские спецслужбы организаторами убийства президента США.

– Именно на это и был расчет. Устойчиво мнение, что любой телохранитель – это отсроченный киллер. Особенно когда речь идет о коварных русских варварах. На Западе после резонансных публикаций рассекреченных материалов ЦРУ об убийстве Джона Кеннеди, Улофа Пальме, Ранасингхе Премадасы и Мохаммеда Будиафа общество охотно верило в заговоры спецслужб. Поверило бы и в русский след. И конечно, это убийство или покушение столкнет две ядерные державы.

– Ева была в курсе?

– На этот вопрос нет односложного ответа. Она по заданию Клайва отправилась в Нью-Йорк на поиски бывшего агента MI-6 Нестора. Понятно, что выйти на контакт с ним можно было только через ЦРУ. С учетом пластической операции Нестора Еве, знавшей его лично, предстояло как-то опознать бывшего знакомого. Остальное – дело Клайва. Ева не была посвящена в окончательные планы руководства MI-6. Как, впрочем, и никто другой. Саймон часто использовал Домбровскую на весьма сложных, щепетильных и ответственных заданиях, продолжая подозревать, что она двойной агент в пользу Кремля.

– А что же Ева?

– Перфекционистку Домбровскую всегда отличал синдром отличницы. Как агент СВР она успешно организовала работу твоей группы в Лондоне и предупредила о прибытии Нестора в Великобританию. А как агент MI-6, Ева нашла для Клайва Нестора и проинформировала Клайва о составе твоей группы.

– Только не заставляйте меня, вслед за Геймером, сомневаться в Еве.

– Поздновато сомневаться. Да и зачем? Ты никогда не поймешь двойного агента, не побывав в его шкуре. Одни из них испытывают адреналиновую зависимость от игры на два лагеря, другие живут в страхе разоблачения, третьи – патологически ненавидят одну из сторон, а четвертые – ненавидят всех, включая себя. Среди двойных агентов нет счастливых и нормальных. Двойная жизнь – это размытые границы компромиссов. Двойной агент – это диагноз, патология и пожизненный приговор.

– Но многие из них – герои.

– Да. Но прежде всего это живые люди. Из плоти и крови. Когда-нибудь поймешь.

– А что убедило Нестора участвовать в операции?

– У ЦРУ и MI-6 всегда найдутся аргументы для мотивации скрываемого ими от правосудия военного преступника. Плюс лавры, пусть даже посмертные, лидера украинских националистов, убившего российского президента. Тут «подвиг» покруче будет, чем у Шухевича и Бандеры. Но сначала необходимо было отработать покушение на Маска или его убийство. Когда Клайв узнал от Евы состав русских коммандос, в его голове созревает по-британски остроумный и циничный план. Твой отец, находившийся в коме и в плену столько лет, внезапно становится «русским джокером» в крупной геополитической операции. Ведь в случае гибели Кирилла Ратникова, которую MI-6 выдаст за гибель русского спецназовца во время покушения на убийство президента США, у «воскресшего» отца будет сильная личная «мотивация» отомстить американскому президенту. Игра британской разведки строилась Клайвом так, чтобы при любом исходе добиться искомого результата. В лондонском покушении на главу Соединенных Штатов MI-6 одновременно играла роли: организатора убийства и защитника американского президента; информатора русских спецслужб и координатора ликвидации русских агентов; защитника имиджа премьер-министра при одновременном подрыве доверия к нему как со стороны британского общества, так и со стороны американского президента в личных интересах Клайва.

– Однако ликвидировать русских агентов, выставив СВР и ГРУ организаторами покушения на Илона Маска, не удается.

– Эту часть истории ты знаешь в подробностях. Британцы остались без прямых доказательств «русского заговора». Клайв был в ярости. И если британский премьер-министр готов был поверить любому вздору, позволившему сохранить ему пост, то Маск «русскую версию» отверг, посоветовав в узком кругу «искать врагов ближе». Эти слова президента на фоне неудачного покушения вызвали у вашингтонских заговорщиков панику. И тогда Клайв запустил план Б, назвав эту операцию Battery Discovered Mate – «Батарейный мат». Кроме того, у Саймона теперь была Ева, так своевременно завязавшая романтические отношения с тобой. Это был хороший новый канал для контроля ситуации, добавлявший вариативности сценарным планам MI-6.

– Не только им.

– Справедливо. И нам. В Россию, помимо Евы, британцы отправляют и Нестора, где его ожидает сеть спящих агентов MI-6 из числа бывших сотрудников ГУР и СБУ. В России Ева встречается с тобой и, беспокоясь о своем возлюбленном...

– Павел Андреевич...

– Я же не осуждаю. Просто констатирую. Дело молодое. Да и нам ваша связь сыграла на руку. Так вот, беспокоясь о своем возлюбленном, в нарушение всякой конспирации и здравого смысла, из страха потерять еще одного любимого человека, Ева сообщает тебе о приезде Нестора, хотя и без подробностей. Впрочем, более полная информация поступает от нее в СВР.

Вепрев остановил свой рассказ, отпил воды из бутылки, рассеянно понаблюдал за мелькающими в окне урбанистическими пейзажами столицы и после минутного молчания продолжил:

– Накануне операции Ева, находившаяся уже в Крыму, через агента MI-6 Тора, он же Сергей Хвороба, получает сообщение от Клайва. Сообщение могло бы деморализовать любого айрен мэна.

– Железного человека?

– Любого. Но не Домбровскую. Из сообщения следовало, что на последней встрече с Саймоном Ева не случайно потеряла сознание, а отключилась из-за снотворного, добавленного в кофе. Клайв воспользовался этим, вколов ей разрушительный патоген, который можно было остановить только антидотом, содержащимся в крови Нестора. Убив – после успешного завершения операции – Нестора, Ева получит антидот и наконец удовлетворит свою многолетнюю жажду мщения. Однако попытка убить Нестора до операции для Евы могла закончиться летально, поскольку в ее крови, помимо патогена, содержались и дистанционно управляемые нанороботы, которые пресекали всякую несанкционированную активность Домбровской. Аналогичное сообщение получил и Нестор от агента MI-6 Валькирии, она же – Оксана Яцук, с тем лишь отличием, что патоген содержался в крови Нестора, а антидот – в крови Домбровской. Стравив своих агентов, Клайв, как полагал, пресек всякую их возможность договориться или пойти на сговор с российскими спецслужбами. К сообщению от Клайва прилагался с виду обычный шприц, а в действительности инструмент, необходимый для отбора крови и синтеза антидота.

– Почему она в Судаке мне ничего не сказала?

– Она профессионал. Ты не должен был этого знать.

– Циничный аристократ Клайв оставался верен бремени белого человека. Но ведь, по сути, Клайв спровоцировал покушение Нестора на Еву?

– Конечно. Она должна была выполнить свою часть сценария. Клайв в любом случае должен был зачистить свидетелей. И его расчет оказался верен. Нестор, знавший Тора и Валькирию по совместному обучению в британской школе разведчиков, убедил их ликвидировать Еву с целью получения антидота. Ведь это не противоречило тому, что содержалось в сообщении Клайва. Просто неизбежное совершится чуть раньше. Сам Нестор не доверял Клайву, а теперь был убежден, что операция развивается не по тому сценарию, который был ему известен. А раз так, то и Ева, присланная в Крым для содействия Нестору, теперь не казалась необходимым условием успеха операции. Скорее наоборот. Ведь Нестор также не доверял Еве.

– Зато у него появились Тор и Валькирия, которые вполне могли справиться с миссией Евы.

– Однако судьба в лице Евы Домбровской и в твоем, Кирилл, лице переписала сценарий Нестора. Тор и Валькирия выследили Еву в Судакской крепости, не зная, что Еву уже пасут российские спецслужбы. В самый жаркий момент ты устранил Тора. А вот Валькирия ускользнула. Но ни агенты MI-6, ни ты не знали, что на территории арт-кластера «Таврида», охраняемого МВД и ФСО по всему периметру, еще сутками раньше Еву обследовали в нашей передвижной биогематологической лаборатории неинвазивной диагностики. Выяснилось, что в крови Домбровской не антидот для Нестора, а часть биооружия, которое активируется при взаимодействии с другим патогенным веществом. А вот условия этого взаимодействия, способного создать чудовищной силы бомбу гибридного бактериологического воздействия, оказались весьма любопытны. Согласно прогнозу Альты, впоследствии сбывшемуся, патоген UA–404^[288], содержащийся в крови Евы, мог быть предназначен для соединения с модифицированным патогеном сибирской язвы, носителем и контейнером для которого мог быть другой человек, причем без всяких для своего здоровья последствий. Гипотеза состояла в том, что Клайв использовал чудовищное бактериологическое оружие, средством доставки или контейнерами которого стали, сами того не ведая, Ева и Нестор. В определенное время, когда они окажутся в одном форумном зале по соседству с двумя президентами, нанороботы-детонаторы по сигналу сработают в крови каждого из носителей, два активных патогенных вещества вступят во взаимодействие и уничтожат все живое в радиусе не менее пятисот метров. Причем сама гибридная бомба, помимо бактериологического поражения, имела еще и взрывную мощность, которая оценивается экспертами в сорок килограммов тротилового эквивалента! В случае реализации замысла Клайва в здании была бы обеспечена тотальная летальность и гарантированное уничтожение глав государств. Гипотеза Альты позже подтвердилась.

– Однако к тому времени мы все еще не нашли Нестора.

– Клайв допускал, что мы их агента вычислим по образцам его речи, имеющейся у нас, тем более что голос могла опознать и Ева в случае подтверждения ее работы на русскую разведку. Поэтому Нестор прибыл под легендой глухонемого журналиста и в общественных местах на территории России просто не разговаривал.

– Бедная Ева, – все-таки не сдержал своей эмоции Кирилл, но тут же перевел разговор на другую тему: – А что из себя представляли нанороботы?

– По сути, органические молекулярные соединения, которые существуют только в крови при естественной для человека температуре. При аномальном изменении температуры или гемолизе, разрушении эритроцитов в результате смерти нанороботы погибают. Мы их термически обезвредили. Еве пришлось немного потерпеть. Но как обезвредить нанороботов в крови Нестора? Только быстрой остановкой его сердца. Дальше ты знаешь. Ева опознала Нестора и, опасаясь, что взрыв произойдет раньше, чем Нестора обезвредят, ликвидировала его сама.

– Как произошло, что она погибла?

– Пластиковая ручка-пистолет.

– Долго... мучилась?

– Если тебя это как-то успокоит, недолго. И она говорила про какого-то корабельного кока.

Офицеры ехали несколько минут молча.

– А если бы Ева не обнаружила Нестора?

– Встречи президентов с общественностью были бы отменены. Безопасность глав государств важней любой встречи.

– Получается, вся подготовка покушения на американского президента по линии Нестора, Тора, Валькирии, Евы и даже моего отца была всего лишь ложным следом для отвлечения нас на негодные цели и для прикрытия основной операции – убийства российского президента?

– Да. Но Клайв перемудрил с интригами, сталкивая Еву и Нестора в битве за антидот. Он недооценил Еву. И нас. Благодаря агенту Пепел окончательно проявился скрытый план Клайва – организация двойного убийства глав России и США, резонансного террористического акта. Американские заказчики будут удовлетворены устранением американского президента, а внутриполитический хаос в России окажется, по мнению главы MI-6, выгоден всем крупным политическим игрокам, включая США, Великобританию и даже Китай. После гибели глав двух противоборствующих государств мир точно не будет прежним, а ядерный конфликт почти неминуем. Великобритания становилась бенефициаром любого исхода.

– Да уж. И со стороны все бы выглядело так, будто убийство президентов России и США осуществили ветеран СВО, друг и родственник директора ГРУ Ратников-старший, агент СВР и поэтесса Ева Домбровская, работавшие на украинских подпольщиков, развернувших на территории России борьбу за незалежность Украины.

– Кроме того, патоген UA404 – украинского происхождения, а все участники покушения гарантированно погибли бы при взрыве и не смогли дать показания против британской разведки. Российские спецслужбы были бы на долгие годы дискредитированы. И в этом состояла профессиональная мотивация Саймона. Стал понятен и смысл, скрывавшийся за названием операции MI-6 «Батарейный мат».

– В шахматах это комбинация, при которой игрок объявляет сопернику мат двумя и более дальнобойными фигурами, располагающимися на одной вертикали, горизонтали или диагонали.

– Такими фигурами, по сценарию Клайва, становились твой отец, группа Нестора и Ева.

– А британцы знали о планирующемся гибридном ударе со стороны американских заговорщиков?

– Не уверен. Однако после неудачного покушения на Маска и российского президента главы MI-6 не оказалось в Лондоне. Клайв просто исчез.

– Возможно, его устранили заказчики убийств?

– Не факт. Слишком он умен и расчетлив.

– Значит, знал.

– Возможно. Или скрылся, не желая нести солидарную ответственность с проигравшими заговорщиками.

– А каким был механизм приведения в действие детонаторов, если в зале работали глушилки?

– Вот это правильный вопрос. Мы выяснили, на что именно реагировали детонаторы. Такое воздействие не мог осуществить ни один из нам известных нам участников операции «Батарейный мат».

– Слишком уж тонко. Столько агентов, столько веток операции и ложных сюжетов.

– Да. Но это же британцы. Чем работа MI-6 отличается от работы ЦРУ?

– Для меня – ничем. Обе разведки работают против России.

– Однако почерк у этих разведок разный. ЦРУ, однажды придумав работающую схему, не меняет ее десятилетиями. Пока схема себя полностью не исчерпает. Весь мир знал, по каким методичкам организуются цветные революции, но американцев это не смущало, и ЦРУ продолжало работать по отработанной схеме. Операции британцев всегда изобретательны и уникальны. Работающему в MI-6 аристократу унизительно следовать лекалам, придуманным не им. И даже повторять свои собственные. Клайв ведь ни разу не повторился. Три живых контейнера с разным составом в крови. Ева и Нестор были носителями биооружия, а твой отец – другого патогена.

– Взрыв планировалось произвести, когда Ева находилась рядом с Нестором?

– Да. Когда должна была начаться встреча Маска с молодежью, а в другой части этого же здания планировались переговоры нашего президента с индийским коллегой. Но Домбровская успела обезвредить Нестора раньше, чем последовал сигнал на взрыв. И детонаторы-нанороботы не сработали. К тому времени Ева и Нестор были мертвы.

– А я еще этого не знал и пил кофе.

Кирилл задумался, а потом все-таки задал мучивший его вопрос:

– Павел Андреевич, когда я был в кафе, вы мне звонили. И на мой вопрос о Еве сказали, что она в самом охраняемом месте и с ней все в порядке. А она к тому времени уже была мертва. Почему? Из-за Веры?

– Не говори глупости. Мы прежде всего офицеры. Наши жизни принадлежат Отечеству, и операция на тот момент не завершилась. Еще нужно было найти Валькирию. Представь, если бы мы упустили эту ветку операции Клайва? Ты понимаешь последствия? Кирилл Ратников нужен был в строю, в рабочем состоянии. И это чудо, что все закончилось благополучно. Информация о Еве тебя бы отвлекла от задания. Может быть, жестоко, но такова наша служба. Мы сами сделали этот выбор.

Машина заехала на территорию закрытого коттеджного поселка. Говорить больше не хотелось. Но у Кирилла что-то не складывалось в общей картине завершившейся операции. И, выходя из машины, он все-таки спросил:

– Если детонаторы должен был привести в действие кто-то, кого мы не знали, значит, у террористов был еще один сообщник? Кто?

– Крот, которого мы пока не обнаружили. Но обязательно найдем.

Глава 122

Остров в океане

Безмятежность и нега – два сладких чувства овладели задремавшим в гамаке французом. Тенистая веранда бунгало, одиноко стоявшего на песчаном берегу лагуны, к тому располагала. Спешить на купленном семь лет назад собственном – прежде необитаемом – острове посреди океана было некуда. И незачем. Никто не мог потревожить его покоя. Жак наслаждался радостью одиночества. Трехмесячный запас продуктов, воды, резервные батареи и генераторы гарантировали долгий релакс. Соленый ветер, освежая красное лицо и еще не загоревшее тело, делал утренний зной даже приятным. Белый песок, бирюзовое море лагуны, кокосовые пальмы и изумрудная зелень – именно так выглядел рай в сознании жителя мегаполиса, потрепанного жизнью и изможденного стрессом многолетней непрерывной работы. Жак блаженствовал. Остров, не вполне легально приобретенный на абсолютно незаконные средства, был справедливой наградой за его многолетний беззаветный труд на корпорацию. Для полного счастья нашему робинзону не хватало только молчаливой и покорной туземки – своей Пятницы. Но это было не к спеху.

Ветер лениво шелестел страницами лежащего рядом романа Хемингуэя «Острова в океане», словно стремился сам дочитать трилогию. У книги молчаливым артефактом прошлой жизни лежал винтажный кнопочный телефон, модель которого не купить теперь даже в Интернете. Полный покой.

Внезапно пыльный экран телефона проснулся глубоким желтым светом и коротким гудком выдавил на экран единицу на фоне конверта. Задремавший Жак, не слезая с гамака, медленно протянул руку за телефоном и нехотя поднес его к подслеповатым глазам. Сообщение содержало бессмысленный текст: «Роберт, скотина. Ты меня сдал».