Ава Райд

Теория волшебных грёз

Серия «New Adult. Фейри. Жестокие и прекрасные»

Этюд багровых вод 2

Ava Reid

A THEORY OF DREAMING

Copyright © 2025 by Ava Reid This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

Jacket art © 2025 by CHRISTIN ENGELBERTH Jacket design by JULIA TYLER

Перевод с английского Иты Куралесиной

© Куралесина И., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

УНИВЕРСИТЕТ ЛЛИРА В КАЭР-ИСЕЛЕ

Глава – декан Фогг

АРХИТЕКТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Корбеник (ранее)

Цвета – багряный и чёрный

Символ – олень

Девиз – «От замка до склепа»

КОЛЛЕДЖ ИСКУССТВ

Глава – мастер Бейлок

Цвета – лазурный и жёлтый

Символ – русалка

Девиз – «Добытое из снов»

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Шанкс

Цвета – соболий и белый

Символ – горностай

Девиз – «Мудрость превыше богатства»

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Госсе

Цвета – изумрудный и золотой

Символ – дракон

Девиз – «Чернила – кровь королей»

МУЗЫКАЛЬНЫЙ КОЛЛЕДЖ

Глава – мастер Тримбл

Цвета – фиолетовый и серебряный

Символ – лебедь

Девиз – «Каждый голос отзовётся»

СЕМЬ СПЯЩИХ ЛЛИРА

Аньюрин Сказитель

Персиваль аб-Оуэйн

Тристрам Марле

Гелерт Бедвин-Лоус

Робин Кродер

Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский

Эмрис Мирддин

1

Эффи впервые чувствовала такой ужас при виде собственного имени. Вот оно, чёрным по белому – как предостережение. Как знак.

– Фогг же обещал! – Престон вцепился в газетный лист, не сводя взгляда с заголовка статьи. – Он обещал, что не станет называть «Таймс» наши имена.

– Хотя бы в розыск нас не объявили, – вяло откликнулась Эффи.

«Пока что».

Престон вздохнул и убрал газету в сумку. Затем увёл Эффи обратно под козырёк газетного киоска. Начинался дождь.

В Каэр-Иселе дождь был обычным делом, но Эффи жалела, что тучи не подождали ещё минутку. Теперь ей предстояло бежать по двору и всё равно опоздать на занятие, но явиться при этом мокрой и запыхавшейся – совсем не то блестящее первое впечатление, на которое она надеялась.

Престон поправил очки и прижал их к переносице – нервическая привычка, от которой у него на коже оставались болезненные розовые вмятинки, не сходящие целыми днями. Эффи знала, что, будь под козырьком больше места, Престон бы ещё ходил из стороны в сторону.

Она ласково взяла его за руку и убрала её от лица. Заодно бросила взгляд на его часы. «Три минуты».

Престон моргнул, вдруг оживившись, словно очнулся ото сна, и сказал:

– Тебе пора. Лучше не опаздывать.

– Знаю. – Эффи закусила губу и выглянула во двор. Статуя основателя университета Сиона Биллоуза покрылась изморозью, но дождь лил как из ведра, так что корочка уже подтаивала. – Что посоветуешь?

– У тебя профессор Тинмью, так? Он формалист, так что на диалог особо не рассчитывай. Будет просто лекция. За всё занятие он ответит на два вопроса. – Глаза Престона лукаво сверкнули. – Однажды я получил «неуд» за стиль и «отлично» за содержание, в итоге вышло «удовлетворительно». Ему почерк мой не понравился.

– Вряд ли ему понравится опоздание.

– Да уж, – согласился Престон, – но он перед каждым занятием курит трубку на крыльце. Ты успеешь, если поторопишься.

Эффи почувствовала глубокую нежность к Престону. Встав на цыпочки, она поцеловала его в щёку.

– Спасибо, – сказала она. Подтянула чёрную ленту, которой завязывала волосы, набрала воздуха для храбрости и бросилась во двор, под зимний снег с дождём.

Главное здание литературного колледжа, самого престижного из пяти колледжей университета Ллира, выглядело роскошно, как королевский дворец. Хотя Эффи без сожалений оставила курс архитектуры, она всё равно восхитилась сложными красивыми деталями фасада. Карнизы были украшены богатой лепниной в виде вьющихся лоз, цветов и ликами «зелёных людей» в окружении листьев^[1]. Кое-где изображения начали осыпаться, что было неудивительно, поскольку колледж пережил уже больше сотни лет дождей и войн – но ещё оставались различимы. Семь длинных чешуйчатых драконов из камня, свернувшихся, как моллюски, поддерживали арку, на которой были выгравированы имена Спящих.

Аньюрин Сказитель. Персиваль аб-Оуэйн. Тристрам Марле.

Гелерт Бедвин-Лоус. Робин Кродер.

Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский. Эмрис Мирддин.

При виде последнего имени Эффи застыла на ступеньках. Её охватило чувство неправильности, выворачивающее и терзающее саму душу. Сперва пришёл гнев, и это было просто – по позвоночнику протянулась коса жара. А вот то, что пришло следом – горе – опустошило Эффи. Её будто выскребли начисто, как ракушку на линии прибоя, истёртую волнами до полупрозрачности.

Эффи вдруг ощутила огромную усталость.

Она встряхнула головой. С мокрых светлых волос полетели капли. Нельзя думать о Мирддине, не сейчас, не входя в здание, на котором выбито его имя. Нельзя позволять себе отвлекаться и робеть. Сегодня – её первый день в литературном колледже, и она решила (с уверенностью и напором, которых не чувствовала в этот миг) блистать.

Было недостаточно успевать. Нужно было стать выдающейся. Нужно было доказать, что она имеет право здесь учиться, что она не легкомысленна, не праздна, не глупа. За себя, за Ангарад, за всех женщин, которых примет в следующем году литературный колледж. Декан Фогг обещал это.

Эффи постаралась не думать о том, что одно из своих обещаний декан уже нарушил. «С самими студентами, Юфимией Сэйр и Престоном Элори...»

Она упорно прогнала эти мысли из головы. Потом толкнула дверь и впервые ступила на территорию литературного колледжа.

Эффи с облегчением обнаружила, что в вестибюле тепло и уютно, но удивилась и даже в какой-то мере испугалась, что никого нет. Бросила взгляд на часы. Они показывали два пятнадцать, и это значило, что все остальные студенты литературного колледжа уже наверняка расселись за партами. У неё внутри всё сжалось. Она открыла сумку, ещё раз сверилась с расписанием и бросилась по коридору к нужной комнате, первой слева.

ЛЛ101 Введение в литературу: аудитория 113

Эффи не сомневалась, что опоздает, что опозорится в первый же день, но стоило больше доверять Престону. Хотя аудитория была почти полна, за кафедрой никого не было. Эффи тихонько вздохнула от облегчения.

Она быстро пошла по проходу, высоко подняв голову и выискивая взглядом свободное место. Она много-много раз представляла себе этот момент – как она с достоинством пройдёт в полной тишине, не краснея, не прячась. К ней повернулись дюжины голов, уставив на неё настороженные враждебные взгляды, но Эффи велела себе: «Не дай себя запугать».

Все они наверняка знали её: или по скандалу с мастером Корбеником, или из краткого сухого сообщения декана Фогга о новом студенте – студентке – литературного колледжа, а может, из статьи на первой полосе «Таймс Ллира», которая теперь ходила по рукам студентов. Эффи была готова к шепоткам, к тихим ругательствам.

Она убила чудовище и пережила наводнение. Она победила тёмные воды, изгнала древнее зло, она вытащила на свет правду, будто меч из забытого камня. С этим она тоже справится.

Но, шагая по проходу, Эффи заметила кое-что необычное: все студенты в аудитории были одеты одинаково, в чёрные блейзеры поверх белых рубашек и чёрные же брюки. Кант на пиджаках был зелёный с золотом, континентальные галстуки – в тон ему, шёлк блестел в свете ламп, пуговицы сверкали, как надкрылья жуков.

Эту одежду Эффи, конечно же, узнала. Это была форма университета Ллира в цветах литературного колледжа. Эффи тоже получила свою при поступлении (в чёрных и красных тонах архитектурного колледжа, разумеется), и, хотя законы университета гласили, что форму следует носить на все занятия, это было устаревшее правило, за соблюдением которого никто не следил. Эффи за всё время ни разу не видела в университете ни одного студента в форме. Она казалась неуместной, почти детской, будто колючие шерстяные свитера патриотических цветов, которые её заставляли носить в школе.

«Может, в литературном колледже это просто традиция?» – подумала Эффи. Но Престон наверняка бы упомянул об этом. Растерявшись и чувствуя, как расползается по венам стыд, она села на ближайший стул и съёжилась. Парень по соседству отодвинулся, кривясь.

«Не дай себя запугать». Эффи вцепилась в юбку ладонями, которые становились всё влажнее.

В такие моменты, когда она чувствовала, что начинает ускользать, Эффи думала об Ангарад. Запертая в сырых стенах поместья Хирайт, которые качались вокруг, будто пьяница, а пол ещё более пугающе скрипел под ногами, она боролась. Она не делала ничего зрелищного: никаких взмахов меча, никаких лат – но она шла вперёд, вновь и вновь встречаясь с Королём фейри в своей тихой, но непримиримой войне.

Какой малой казалась в сравнении с этим борьба Эффи! Девушка подняла голову, постаралась унять дрожь в руках и принялась доставать из сумки книги.

В этот момент вяло заскрипела дверь в аудиторию. Один из студентов, сидящих у входа, вскочил с места. Распахнув дверь, он придержал её для профессора Тинмью, который крайне неспешно перебрался через порог.

Он оказался вовсе не так стар, как представляла себе Эффи, и уж точно не настолько, как предполагала его шаркающая походка. Это был высокий худощавый человек с похожими на лапки паука конечностями и поредевшими каштановыми с проседью волосами, которые как-то робко льнули к черепу. Он носил квадратные очки, а в нагрудном кармане твидового пиджака в самом деле обнаружилась трубка. Даже со своего места на третьем ряду Эффи почуяла запах табака.

Профессор Тинмью в той же неторопливой манере дошёл до кафедры. Едва он прибыл на место, как другой студент подскочил к нему с кружкой ещё горячего чая и поставил её перед ним. Профессор Тинмью взял кружку, сделал большой глоток, поставил на место. Промокнул губы, изрядно напоминающие червяков, платочком, и наконец заговорил.

– Погода, – заметил он, – мало подходит для предмета нашего обсуждения. Вечнозелёный сад, в котором нет конца цветению.

Студенты разразились смехом, словно профессор выдал очень смешную шутку. Эффи озадаченно моргнула и попыталась изобразить улыбку.

– Ну что ж, – сказал профессор Тинмью. – Мы остановились на четвёртой строке пятнадцатой строфы. Прежде, чем приступить к обсуждению смысла, давайте-ка повторим метр.

«Метр»? Эффи спешно перелистала книгу на ту страницу, которую отметила вчера, ознакомившись с программой курса. Она присоединилась к группе в середине семестра и пока что успела только бегло прочитать текст.

Это был «Каменный сад», длинная поэма Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского. Лоренс Ардор был шестым Спящим, так что Эффи проходила мимо его стеклянного гроба в музее и видела его ледяной лик. Он не слишком её впечатлил. Губы его изгибались в некоем загадочном выражении: то ли гримаса боли, то ли надменная усмешка, Эффи не разобралась.

Она не успела даже найти на странице нужное место, как вокруг звучным хором раздались голоса студентов.

– Один, два, четыре, один, три, два, три, – прогремели они.

Даже будь эта речь на аргантийском, Эффи не растерялась бы сильнее. Она посмотрела на страницу, словно ища там эти числа, но там были только слова лорда Лэндевальского («Без смерти смерть во сне обрёл»).

Едва не онемевшая от потрясения, всерьёз запаниковавшая, Эффи скосила глаза в учебник соседа. Она увидела, что над каждым словом карандашом были написаны цифры. Цифры, давний её враг, которых она надеялась счастливо оставить в прошлом, покинув архитектурный колледж. Теперь они зловеще вернулись к ней.

Эффи съёжилась на своём месте. Громкие, но совершенно механические голоса студентов давили на неё, и кажется, только на неё, словно даже сам воздух знал, что она здесь лишняя. А потом они медленно ушли на задний план, а уши наполнились белым шумом, скрывающим отдалённые звуки. Это её тело ограждало разум от страха и опасности.

«Нет!» – резко выговорила она самой себе. Нельзя этого позволить, нельзя уходить в себя. Да и куда бежать? Не было иного мира за гранью реальности, ничего, кроме тусклой черноты небытия. Короля фейри больше не было, а с ним исчез и мир снов.

Эффи впилась ногтями в своё мягкое белое запястье. Боль, острая и внезапная, вернула её в себя. Вернула ей чувства, перенесла обратно в аудиторию, в которой не было ни люка в полу, ни трещины в стене.

2

– Вы не сказали, что давали интервью газете.

Голову мастера Госсе укрывали клубы дыма, как пар из котла. Он так затянулся сигаретой, что дым скрыл большую часть его лица, а потом злорадно выдохнул в сторону Престона, который отпрянул и чуть не закашлялся.

– Что-что? – невнятно переспросил Госсе.

Всё это давило на Престона; он потушил свою сигарету.

– Первая полоса «Таймс Ллира». Вы дали им интервью для статьи о Мирддине.

Дым развеялся, появилось лицо Госсе. У него были крепкие, вечно розовые щёки, словно он только что вошёл с мороза. Впечатление усиливали непослушные чёрные волосы, будто вечно взъерошенные ветром, и буйные кольца усов, за которыми он, кажется, вовсе не ухаживал. Глаза были голубые, но тусклые, глубокие, и временами они казались тёмными, как кусочки цветного стекла.

– Я бы так не сказал, – наконец ответил Госсе. Снова затянулся сигаретой.

– Вы о чём?

– Вы сказали, что статья о Мирддине. Мне показалось, что статья скорее о вас.

Престон застыл. Подался вперёд и спросил:

– Так вы знали? Знали, что декан Фогг собирается выдать газете наши имена?

Мастер Госсе постучал сигаретой о край пепельницы. Затем снисходительно улыбнулся.

– Попасть на первую страницу «Таймс Ллира» за научную работу – неплохое достижение, – сказал он. – Сколько вам, Элори? Девятнадцать?

– Двадцать. – Престон усилием воли разжал зубы. – И я не сказал бы, что статья касалась моей научной работы.

– Что ж, надеюсь, вы не забудете своего старого наставника, когда будете пожимать руки политикам и позировать на фото для обложек журналов. – Глаза Госсе поблёскивали. У вашей коллеги вполне подходящее для обложки личико, не находите? Вполне может склонить народное мнение ллирийцев на вашу сторону.

Престона слегка затошнило при одной мысли о появлении на обложке таблоида.

– Мы с Эффи просто хотим, чтобы к этому вопросу отнеслись с надлежащим вниманием. Главное – правда, объективная правда, а не слухи и известность...

Госсе хохотнул.

– Об этом следовало думать до того, как вы обвинили в мошенничестве самого знаменитого писателя в истории Ллира.

Престон собрался возразить, но Госсе не позволил ему:

– И да, я знаю, что это я отправил вас туда, но любому учёному не помешает пара противоречивых моментов в карьере. Бодрит, как ванна со льдом.

– Спасибо за поддержку, – бесцветно сказал Престон. – Вы за этим меня позвали?

– Нет, – ответил Госсе. И тут же всё веселье ушло из его глаз. Лицо его приобрело вид строгий, как маска, а голос стал крайне серьёзным. – Вовсе нет.

Он поднялся из-за стола и стремительно подошёл к окну. По стеклу стучал зимний дождь, рисуя причудливые прозрачные узоры. Престон надеялся, что Эффи успела добежать до двери, прежде чем гроза разыгралась всерьёз, а ещё, что она будет соблюдать осторожность на обратном пути в общежитие. На улице было слякотно, тротуар предательски обледенел.

Престон всегда думал о ней вот так: сперва прилив нежности, потом всплеск страха. Стихи о любви, кажется, не упоминали об этом ужасе. Неужели он один предрасположен к этому чувству – может, он слишком беспокоен, слишком тревожен, чтобы любить кого-нибудь без боязни? Или это предмет его любви был уникально хрупок?

Этим утром Престон провожал Эффи взглядом, пока она шла по двору, растворяясь в слякоти и серой дымке, и боролся сам с собой. Ему страстно хотелось, чтобы она была свободна, но также хотелось и защитить её. Если он начнёт ограничивать её из страха, он станет не лучше, чем Янто. Не лучше, чем Мирддин.

Госсе долго смотрел в окно, хотя едва ли что-нибудь там видел, кроме наледи на стёклах, тусклого желтоватого света уличных фонарей, зажжённых раньше обычного, чтобы освещать дорогу в тумане и слякоти. Стояла пугающая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стёклам и змеиным шипением батарей. Тревога окутала Престона ледяным плащом, и он потянулся за следующей сигаретой.

В этот миг Госсе обернулся.

– Элори, вы верите в привидения?

Престон порадовался, что не успел поднести сигарету ко рту, потому что иначе подавился бы ею. Госсе был тот ещё шутник, но в глазах профессора не было ни следа веселья. Напротив, взгляд его был пристален, сосредоточен, как у хищника, завидевшего добычу.

– Нет, – ответил Престон, придя в себя. – Не буквально, нет.

– Хм. А что насчёт фейри?

Престон напрягся.

– Нет.

– Интересно. – Госсе направился к нему. – Не распыляетесь на обманчивые тайны мира, значит. Ну, а о наших Спящих вы какого мнения? Их тела, будто тепличные цветы, сохраняются при помощи химических составов, как утверждает Министерство культуры, или их хранит нетленными волшебство, как говорят южные суеверия?

Госсе сделал такое ударение на слове «наших», что Престон почувствовал, как исключён из этого местоимения. По коже продрало неуютным холодком, словно из окна потянуло сквозняком. Но может, он всё надумал. Может, он просто слишком уж остро чувствовал себя в этот миг «аргантийцем по национальности».

– Мне кажется, за пределами изученного наукой ничего нет, – ответил он. Но его голос слегка дрогнул, потому что Эффи была права: врать он не умел.

«В Хирайте я спал в кабинете Мирддина и порой просыпался по утрам под звон колоколов за окном. Ты их когда-нибудь слышала?»

Даже теперь в голове звучало эхо того звона, звучное и чистое. Глубокий древний перезвон затонувшего города.

«Нет, – ответила тогда Эффи, и Престон увидел на её лице такую тоску, что пожалел о своём вопросе. – Я ни разу их не слышала».

И Престон остался наедине со своим знанием, и порой ему казалось, что он остался один на свете, потому что, не желая того, с огромным трудом прорвался в царство, над которым не властен был разум, где правда и мудрость крошились под напором тьмы.

– В таком случае дневник Ангарад Мирддин должен показаться вам просто спутанным бредом сумасшедшей, – легко, почти шутя сказал Госсе.

Престон вцепился в кожаное кресло. Он, конечно, понимал, что этот момент рано или поздно настанет. Не раз он сам раздумывал, не следовало ли подчистить некоторые части дневника? Не пошатнёт ли магия, о которой Ангарад писала, как о реально существующей вещи, доверие к остальной её истории? Правда была слишком хрупка и не могла надёжно защитить от внимательных и недобрых взглядов.

Но Престон так и не высказал эти опасения вслух. Эффи ни за что не позволила бы этого, да и по отношению к доверившейся им Ангарад этот шаг стал бы предательством. Престон гадал, не трусость ли – держаться за своё представление о правде, как за буй в волнах прилива, вместо того чтобы отдаться волнам и попытаться выжить. Эффи провела всю жизнь, в одиночку дрейфуя в беспощадных водах. Престон мог хотя бы попытаться.

«Ты их когда-нибудь слышала?»

Но сколько бы ни размышлял Престон над всем этим за последние несколько недель, он всё равно мало что понимал.

– Она же писательница, – ответил он приглушённо и малоубедительно. – Очень талантливая. Она создала мир метафор, чтобы выразить свои надежды и страхи.

– Но всё же, если воспринимать её истории как есть, без защиты аллегорий, приходится признать, что магия существует.

Престон поднял взгляд на Госсе. Слова пришли, целый поток вполне убедительных слов, но собрать их в предложения не получалось. Комната погрузилась в тишину на мучительно долгое для Престона время.

– Вы отчаянно верны своим представлениям о правде, – наконец произнёс Госсе тоном, в котором тепло мешалось с пренебрежением. – Осторожнее, Элори. Можете внезапно обнаружить, что поклоняетесь разуму, как верующие – своим святым.

– Я бы не стал сравнивать два этих явления, – скупо бросил Престон. И больше ничего не сказал. В этот миг он мечтал, чтобы колоссальная волна поглотила их обоих. Что угодно, только бы вырваться из пут этой беседы, которая всё больше и больше напоминала допрос.

Вместо ответа Госсе наклонился. Из кармана он достал золотой ключик, которым открыл нижний ящик стола. Перебрал документы и выбрал толстую папку, перевязанную бечёвкой. Закрыл ящик, выпрямился и опустил бумаги на стол. Волосы у него растрепались. Ключ вернулся в карман.

Престон подался вперёд, чтобы взглянуть на бумаги. Он сразу же узнал почерк, и ему стало не по себе. Это были ксерокопии дневника Ангарад.

– Возьмём, к примеру, Короля фейри, – сказал Госсе. – Она пишет о нём не реже, чем о других важных для неё личностях: муже и сыне. Будто он не менее реален, чем они.

Престон стиснул зубы.

– И Янто, и Эмрис причиняли Ангарад боль. Нетрудно представить, почему она создала отдельный мирок, куда можно перенести всё их насилие и пороки, чтобы представлять реальную семью любящей и счастливой.

– То есть вы хотите сказать, она в самом деле сошла с ума.

– Нет! – с нажимом ответил Престон. – Я хочу сказать, что она делала всё возможное для выживания.

Госсе немного помолчал. Принялся перебирать копии. Престон увидел, что текст подчёркнут, исписан примечаниями, пометками и сносками, и в нём вспыхнула неожиданная, но мощная ярость. Он понимал, что так и будет, что документ о жизни Ангарад станет объектом научного исследования и самолюбивых рассуждений отстранённых учёных, но ему стало дурно при виде доказательств этого.

– Я вам не враг, Элори, – наконец произнёс Госсе. Он поднял глаза и встретился взглядом с Престоном, пригвоздив того к месту. – Ни в этом случае, ни в любом ином. Смотрите на это как на упражнение для развития творческой жилки. Сделайте милость, проявите воображение. Может статься, одно лишь безумие способно проявить всю правду.

Престон сглотнул. «Ты их когда-нибудь...»

– Давайте на миг предположим, отодвинув в сторону вашу верность науке, что Ангарад Мирддин писала в трезвом уме и твёрдой памяти. Что эти, на первый взгляд, невозможные вещи – возможны и существуют на самом деле. Что Король фейри реален, что мир магии существует – существует за границами разума, над, или под, или вне известного нам мира.

– Я учёный, – сказал Престон. Но собственный голос прозвучал непривычно, будто издалека, как эхо, доносящееся из-под воды. – А не колдун.

«Но ты же слышал их, – шепнул предательский разум. – Колокола, колокола, невозможный колокольный звон».

– Быть может, разница лишь в семантике.

Престон уже заподозрил, что мастер Госсе с утра пораньше уже приложился к вечернему скотчу. Если так, то не впервые. Но всё, что говорил его наставник, звучало твёрдо и серьёзно.

– Хорошо, давайте обсудим, – сказал Престон. Усталость брала над ним верх. – Допустим, что слова Ангарад – правда, что тогда? Что бы вы сделали?

– Что ж... Полагаю, в таком случае моя обязанность как учёного – попытаться найти твёрдые доказательства этого. Поиск объективной правды... Полагаю, вы согласитесь, что это и есть высшая цель учёного, Элори?

Мечтая, чтобы этот бесконечный разговор наконец закончился, Престон позорно кивнул.

– Докажите существование подобного... и можете забыть про детскую возню над наследием Мирддина. – Госсе выпучил сверкающие глаза. – Можете забыть про попытки задобрить декана Фогга, даже политики и журналисты станут не нужны. Докажите существование подобного, и вся эта страна – весь остров – падёт к вашим ногам.

Может, мастер Госсе угощался чем-то покрепче скотча.

– В ближайшем будущем я намереваюсь с пользой потратить время на научную работу, – сказал Престон. – А не на, эм, доказательство существования магии, чтобы правительства пали ниц предо мной.

Взгляд Госсе метнулся к окну, сверкающему теперь изморозью и, очевидно, непрозрачному. Если только он не видел чего-то, недоступного взгляду Престона.

– Отлично, – сказал Госсе, оборачиваясь к нему. – Держите меня в курсе своих трудов, разумеется, и обращайтесь за помощью, если понадобится.

Престон кивнул. Собрался встать, но долгий взгляд Госсе прижал его к креслу.

– Подождите.

Престон замер, уже приподнявшись с кресла.

Госсе целеустремлённо нагнулся и открыл верхний ящик стола. Достал свёрток – похоже, одежду – и опустил на стол перед Престоном.

– У вас ведь есть униформа колледжа? – спросил Госсе.

– Да, – озадаченно ответил Престон. – Но зачем...

– Новые правила, – отрезал Госсе. – А скорее, не новые, а возобновлённые. Декан Фогг выпустил обращение. Студентам теперь предписывается носить форму на занятия и прочие университетские мероприятия и собрания.

Престон поднялся и посмотрел на свёрток. Среди чёрных складок он заметил проблеск зелёного и золотого – цветов литературного колледжа. Прямо как его форма, но не совсем, будто меньше...

– Это для вашей коллеги, – сказал Госсе. – Полагаю, у неё нет формы в цветах нашего колледжа. И полагаю, вас не затруднит передать её ей.

У Престона мурашки пошли от этого сального, заговорщического тона. Он развернул одежду: блейзер, галстук и чёрная плиссированная юбка.

– Декан Фогг как-то объяснил нововведение?

Госсе вскинул бровь.

– Не хотел бы передавать сплетни. Но учитывая шумиху, которую вы подняли, и растущую безнадёжность военных действий, полагаю, он чувствует необходимость задраить люки, так сказать.

Это был весьма эвфемистический способ выразиться, подумалось Престону. Резкий разворот к традиционализму был очевиден. И это в самом деле был именно разворот: правила университета возвращались к своим консервативным корням. Ко времени, о котором многие печально вздыхали: когда среди студентов не было ни женщин, ни людей без благородной крови и родословной, и уж совершенно точно не было аргантийцев.

У Престона заиграли желваки.

– Понятно.

– Я не принимал бы на свой счёт, – беззаботно сказал Госсе и полез в карман. – А если вы иначе не можете – может, это вас поддержит.

Госсе протянул руку. На раскрытой ладони лежал золотой значок в виде дракона – отполированный, с зелёным камешком на месте глаза. Престон сразу же узнал его: такое же существо красовалось на гербе литературного колледжа.

– Что это?

– Полагаю, вы знакомы с должностью легата. Я убедил декана Фогга вернуть вместе с униформой и эту традицию. В качестве легата вы будете управлять колледжем на студенческом уровне, станете моими глазами и ушами среди наших учащихся. Не беспокойтесь, должность преимущественно церемониальная. Просто ещё одно достижение в и без того обширный список.

Престон потрясённо застыл. Госсе пришлось взять его за руку, разжать пальцы и вложить значок в его ладонь. Лишь тогда Престон принял миниатюрного дракона, чувствуя шершавую текстуру чешуи. Но думал он лишь об одном: впервые рука аргантийца коснулась этого значка.

– Что ж, могли бы и спасибо сказать, – заметил Госсе делано-оскорблённым тоном. – Другой на моём месте выбрал бы кого-нибудь из подхалимов... например Саути с четвёртого курса. Но я всегда ценил некоторую непокорность. Меня самого часто называли надменным и капризным, но...

Голос мастера Госсе утихал вдали; Престон смотрел на значок. Несмотря на всю его красоту, на безукоризненный блеск золотого и зелёного, было в нем нечто тревожащее, безжизненное. Не привычная безжизненность, как у вещи, которая живой никогда и не была, а будто мрачная неподвижность некогда живого существа, обращённого в камень. Была в этом какая-то загадка.

Престон сжал значок, ощущая, как он холодит кожу. Вновь поднял глаза на мастера Госсе.

– Вам пора, Элори, – сказал Госсе. – Иначе снег запрёт нас обоих в этом кабинете, а из припасов на двоих у нас всего четверть бутылки скотча. И отнесите униформу своей коллеге. – Он лучезарно улыбнулся. – Может, придётся расставить в груди.

С горящим лицом Престон схватил одежду со стола. Сунул под мышку, чтобы как можно лучше сберечь от снегопада, и вышел из кабинета мастера Госсе без единого слова.

3

– Всё совсем плохо?

Эффи мрачно размешивала чай, разглядывая, как молоко лентами расходится в воде. Она подняла чашку, и пар ударил в глаза так, что их защипало. Эффи сказала себе, что иных причин, по которым она едва не плачет, нет.

– Тебя там не было, – ответила она. – Такое позорище.

По крайней мере, ей удалось не расплакаться прямо на уроке. Едва только часовая стрелка коснулась шести, Эффи вскочила с места и бросилась к двери. Ряды одинаково одетых студентов неодобрительно следили за её бегством, вскинув брови и усмехаясь, но ей было не до них. Она промчалась по вестибюлю, выскочила во двор, в серость зимнего ливня, набрала студёного воздуха и ощутила, как ноги стали ватными от облегчения.

Когда промокшая до нитки Эффи наконец вернулась в общежитие, где её уже ждала Рия с чаем и колкостями о погоде, её переполняло ужасное чувство, будто всё это с ней уже случалось. Она уже стояла в коридоре, вымокшая и дрожащая, вновь и вновь представляя себе все эти смеющиеся лица. Тогда она бежала из архитектурного колледжа – от жестокого оскорбления, карандашом накорябанного напротив её имени, от пугающей возможности встретиться глазами с мастером Корбеником.

Актёры теперь были другие, а сценарий – тот же. И каким-то образом она сама оказалась в той же самой роли, неизбежно, как колесо в колее. Только на этот раз, обратившись к трясине своего разума, она протянула ладонь в поисках белой, как кость, руки Короля фейри, и не нашла её. Эффи осталась одна в этой вневременной, непознаваемой тьме.

– Ну, не знаешь ты, как играть в этот глупый счёт. – Рия дёрнула плечом. – Мужики – идиоты. До завтра уже всё забудут.

Эффи очень в этом сомневалась. Особенно учитывая ходящую по рукам газету с её именем, напечатанным этими блёклыми обвиняющими чернилами.

– Счёт и правда глупее некуда, – ответила она, сердито вздохнув. – Знала бы я, что изучение литературы – это счёт вслух...

Она оборвала себя. Знала бы – и что тогда? Осталась бы в архитектурном? Вовсе не поехала бы в Хирайт? Утонула бы в том подвале рядом с прикованным беспомощным Престоном?

Рия одарила Эффи пронзительным взглядом, но та поднесла чашку к губам вместо ответа.

Тут же раздался стук в дверь. Рия вышла в коридор, а Эффи уставилась на чай в чашке, заворожённая полной неподвижностью поверхности. Она налила так много молока, что стало невкусно, а в мутной жидкости не отражалось её лицо.

Рия позвала из коридора:

– Твой подельник по научному преступлению пришёл!

– Мы не совершили ничего незаконного! – с негодованием откликнулся Престон.

– Нет, министерства культуры и обороны вцепились в вас просто так, безо всякого повода. – Эффи слышала по голосу, что Рия закатила глаза. Она торопливо вышла в коридор, надеясь прервать неизбежную ссору.

Престон как раз едко говорил:

– Они вцепились не в нас, а в наши документы.

– Такой ты душный, – ответила Рия. – Мог бы хоть снег с ботинок сбить.

Престон собрался ответить, но Эффи схватила его за запястье и увела по коридору прочь от Рии, к себе в спальню.

– Спасибо за чай! – бросила она, впихнула Престона в комнату и плотно закрыла дверь.

– Я бы стряхнул снег, она мне зайти не дала! – буркнул Престон.

– Да ничего, – сказала Эффи. Она так радовалась ему, что не обращала внимания на воду, которая натекла с него на ковёр. – Давай пальто.

Он разделся, и Эффи забрала у него пальто, чтобы повесить в шкаф. Даже промокшее насквозь, оно хранило его уютный запах – твид, шерсть и лёгкая нотка сигаретного дыма. Эффи просто держала его в руках, и уже это успокаивало её. Она сняла с двери полотенце и передала Престону. Пока он вытирал волосы, которые приобрели невиданную доселе степень растрёпанности благодаря дождю и снегу, Эффи осторожно сняла с него очки. Стёкла запотели. Как только Престон ориентировался в сумерках в таких очках? Эффи протёрла их и надела обратно, но сперва ласково провела пальцами по парным отметинам у него на переносице.

– Спасибо, – тихо сказал Престон.

Она кивнула.

– Как занятие?

Эффи понимала, что рано или поздно услышит этот вопрос, но всё равно внутри всё перевернулось.

– Ну... эм...

– Не очень хорошо?

Престон хмурился. Такой – с мокрыми кудрями, слегка склонившийся к ней, будто извиняясь, он отчего-то казался Эффи совсем невинным, таким искренне встревоженным за неё, что меньше всего на свете ей хотелось бы разочаровать его. Что угодно, только бы он не беспокоился за неё.

– Да просто... Мы читали Ардора, – медленно начала она, – и я, наверное, недостаточно подготовилась... Хватило времени только пробежаться по тексту... Просто они начали... считать.

– А, метр, – сказал Престон. – Тинмью любит, когда все считают размер перед тем, как перейти к тексту.

– Метр, – повторила Эффи.

– Да. Определение размера стихотворения в зависимости от ударения. – Эффи воззрилась на него, и он торопливо добавил: – Ничего сложного, стоит только разобраться. Хочешь, дам тебе свою книгу Ардора? Там уже размечено.

– Очень щедро с твоей стороны, – ответила Эффи, не удержавшись от нотки горечи.

– Это я и имел в виду, когда говорил о том, что Тинмью – формалист, – сказал Престон мягко, почти с жалостью. – Нужно было выразиться точнее. Тинмью интересует только форма языка, его стиль, а не исторический контекст и не биография автора. Сама форма и есть для него смысл; ни автор, ни всё остальное не имеют значения. Это служит объективной базой для оценки произведения. Как в науке.

Эффи резко вздохнула.

– Знала бы я, что тут всё такое научное, осталась бы в архитектурном.

– Эффи, это всего лишь один подход. Не могу сказать, что сам в восторге от формализма, но знать разные методы полезно. Это часть всестороннего образования.

– Ну... – Эффи казалось, что в ней ровно два дюйма роста. – Наверное, разберусь. Это же всего одно занятие.

– Именно, – ответил Престон. – Остальные пройдут поживее.

Эффи решила не упоминать жестокие взгляды остальных студентов: это только встревожило бы Престона. Она отвела глаза и увидела его сумку, которую он весьма бесцеремонно бросил у двери. Тут она вспомнила, что он всё время так делает, и с благодарностью сменила тему.

– Как прошла встреча с Госсе? – спросила она.

Что-то переменилось с её вопросом: сам воздух стал резким, как ветер, треплющий подол платья. Престон вздрогнул – едва заметно, но Эффи обратила внимание.

– Нормально, – ответил он. – Госсе купается в лучах славы. Если «Таймс» ещё раз пригласит его на интервью, он в обморок упадёт от счастья.

– Лучше он, чем мы, – сказала Эффи. Ей стало плохо при одной мысли о вопросах, о вспышках фотокамер и немигающих взглядах журналистов. – Наверное, мечтает о своём имени на обложке.

– Что-то вроде того, – сказал Престон. Продолжать эту мысль он не стал. Эффи не успела уточнить, как он добавил: – Это ещё не всё.

– Да? – Эффи подняла бровь: – О чём ты?

Престон набрал воздуха, будто собираясь с духом. Вместо ответа он нагнулся и открыл сумку. Достал свёрток чёрной одежды и протянул Эффи. В тусклом свете прикроватной лампы она не сразу поняла, что это такое. Взяла вещь сверху и развернула. Чёрный блейзер, в точности как у остальных студентов литературного колледжа.

– Декан Фогг вводит новые правила, – сказал Престон. – А точнее, возвращает очень старые. Теперь все студенты должны носить на занятия и другие университетские события униформу.

У Эффи разбилось сердце – сперва от отчаяния, а затем от гнева.

– Нельзя было упомянуть об этом до того, как я опозорилась на первом же занятии?

– Извини, – сдавленно произнёс Престон. – Фогг, видимо, опубликовал заявление, но ни я, ни ты не успели ознакомиться.

Эффи встретилась с ним взглядом. Они оба понимали, что это не случайность. Учитывая государственное расследование, нависшее над ними, ничего удивительного, что декан Фогг вовсе не против бросить двух своих студентов на растерзание волкам. Особенно женщину и аргантийца. Такая лёгкая добыча.

Эффи отложила форму на комод. Из складок что-то выпало, упало на ковёр, подпрыгнуло и замерло. Вещица ярко блестела, выделяясь на жёстком сером ворсе.

Престон торопливо, едва ли не со смущением, опустился на колени и поднял выпавшее.

– Что это? – спросила Эффи.

– Это... – Он слегка зарделся. – Ещё одно старое правило, которое вернул декан Фогг. Глупость такая. Госсе назначил меня старшим по литературному колледжу. Легатом. Говорит, роль всего лишь церемониальная. Просто строчка в резюме.

Вещица покоилась на ладони Престона. Значок в форме дракона не больше пальца Эффи. У него было змеиное тело, изогнутое слишком ровными кольцами, не как у настоящих змей, и немо застывшая приоткрытая пасть. Практически такой же дракон украшал флаг Ллира – как и его боевые знамёна. Дракон будто впитывал весь тусклый свет из комнаты, улавливал его золотой чешуёй, а яркие изумрудные глаза почти горели, будто капли воды в ведьминых маслах.

Значок наверняка был лишь вдвое младше самого университета, но блестел как новый. Ни пылинки, ни царапинки. У Эффи появилось странное ощущение, что если она коснётся значка, то непременно уколется.

Престон тоже выглядел встревоженно. Пальцы у него подрагивали.

– Какая честь. – Эффи попыталась улыбнуться. – Правда, кажется, будет конфликт интересов. Тебе, наверное, придётся докладывать обо всех наших злодеяниях мастеру Госсе.

– Мы не совершаем никаких злодеяний, – ответил Престон. – Я же говорю, это просто формальность.

– Какой ты скромный. Давай примерим на тебя?

– Давай, – тихо сказал Престон.

Помедлив, Эффи осторожно взяла значок. Она не укололась, не обожглась, как обжигало железо бессмертную плоть Доброго Народа.

Она нежно провела большим пальцем по воротнику рубашки Престона, и у него дёрнулся кадык. Эффи разгладила лацкан, а затем неловкими, неуверенными движениями приколола на него значок. Коснулась ладонью его груди рядом с украшением и ощутила, как сердце Престона пропустило удар, а затем вернулось к прежнему ровному стуку.

– Ну вот, – сказала она. – Чувствуешь себя отличившимся? Высокопоставленным? Возвеличенным?

– Отличный словарный запас. – Престон накрыл её ладонь своей. – Нет, я...

В этот момент сквозь тонкие стены спальни донеслась высокая трель.

Эффи едва не рассмеялась, так это было несвоевременно. Престон свёл брови:

– Это ещё что такое?

– Рия, – ответила Эффи, не в силах сдержать улыбку. – Репетирует для финального концерта музыкального колледжа. У них такой выпускной экзамен.

– А... Она всё время репетирует?

– А что? – Эффи спрятала улыбку. – Неужели... отвлекает?

Она встала на цыпочки, и губы её едва не коснулись его. Его пальцы переплелись с её, крепче сжали её ладонь, которая так и осталась у него на груди. Над сердцем. Эффи ощутила, как оно снова вздрогнуло, когда она подалась вперёд и закрыла глаза.

Но под веками ждала не тьма и не красные всполохи желания, вызванные её любовью к Престону. Вместо этого в памяти отчётливо всплыли лица других студентов. Лица хмурые и усмехающиеся, застывшие испытующие взгляды. А затем пришли слова стихотворения, чёрным по белому – а затем неожиданно прозвучал глубокий звучный голос, который не принадлежал ей.

«Без смерти смерть во сне обрёл».

Но и не Королю фейри принадлежал этот голос. Эффи вздрогнула, отступила назад, будто от удара.

– Что такое? – В голосе Престона немедленно вспыхнула тревога. – Что случилось?

Эффи отняла ладонь.

– Ничего, – ответила она. – Ерунда.

Престон вздохнул. Эффи и хотелось, чтобы он переспросил, и нет. Ей и хотелось, и нет, чтобы он обнимал её, касался, утешал. Она боялась, что желание обратится потребностью. И ещё она боялась, ужасно боялась, что, если Престон станет её потребностью, он сразу же ускользнёт, как меркнет вечерний свет, обращаясь полной темнотой.

– Всё хорошо, – сказала она, потому что Престона, кажется, её ответ не убедил. – Правда. Просто устала.

– Ладно. – Престон замер, прижав руки к бокам, словно и сам боялся касаться Эффи. Может, ему казалось, что она осыплется крошкой, как древний, источенный ветрами камень? Чего он боялся – того, что его прикосновение несёт в себе разрушение, или того, что Эффи слишком хрупка?

Эти вопросы утомляли её. Она могла перебирать их до бесконечности, обратив разум в вечный двигатель. Или – вдруг поняла она – можно просто лечь спать.

– Пойду-ка прилягу, – почти пропела она. Высказать эту мысль вслух оказалось ещё приятнее, чем просто подумать.

Престон нахмурился:

– Полпятого.

Да? Часы будто сжались, скомкались, окружили её чёрной пеленой. Эффи тихонько подошла к тумбочке у кровати и взяла стеклянный флакончик со снотворным. Он был почти полон, и сам его вес успокаивал её.

Престон ничего не сказал, когда Эффи взяла таблетку, положила на язык и проглотила. Просто наблюдал, как она раздевается, и у него вздрагивал кадык. Между ними была всего пара шагов, но пространство будто размылось, словно он смотрел на неё в полузабытом сне.

Наконец Эффи улеглась. Натянула одеяло до подбородка и отвернулась от Престона лицом к стене. В отличие от розовых таблеток, снотворное не подводило. Совсем скоро она провалилась в восхитительное тёмное небытие.

4

За всё время, что Престон знал Эффи, она ни разу не спала спокойно. Всегда ворочалась, устраиваясь поудобнее рядом с ним; сквозь ресницы он видел, как она снова и снова переворачивается, постепенно выбираясь из его объятий. Его руки соскальзывали с её талии, и она неостановимо отползала от него по матрасу. А он всё притворялся спящим, тая чувство утраты, тревожно дрожащее в груди.

Теперь Престон с изумлением смотрел, как Эффи свернулась под одеялом, подложив руки под щёку, и закрыла глаза. Дыхание замедлилось, грудь мерно, весомо вздымалась и опускалась. Престону это показалось практически превращением, как в старых мифах: смертный, обращённый колдовством в рыбу или цветок, дева, обращённая в хрупкое изгибающееся лавровое деревце. Одно живое существо, ставшее другим. Только вот жизнь рыбы, или дерева, или цветка несравнима с человеческой. Она коротка, скучна, проста. Может, к счастью.

При этой мысли Престону вдруг остро захотелось разбудить Эффи. Но она спала так спокойно, без сновидений. В мягком свете лампы её волосы, словно золото затонувших кладов, тускло мерцали, будто скрытые толщей воды – близкие, но недосягаемые. Кончик носа порозовел. Престон уже знал: это знак того, что она едва не плакала – а может, и плакала – перед его приходом.

Может, следовало расспросить её. Может, следовало надавить. Он бросил взгляд на письменный стол и увидел там сердито отброшенную книгу Ардора – уголок смялся, страницы растрепались. Престон взял её, открыл на заложенной странице – на прологе к «Каменному саду».

На бледные ланитыБагряный лёг закат, И рыцарь позабытыйЯвился в серый сад.

Престон не припоминал, чтобы поэма Ардора особенно впечатлила его, да и теперь, пока перечитывал, думал, что в ней маловато смысла. Что ж, вероятно, её не просто так изучали на первом курсе. Усевшись на стул Эффи, Престон раскрыл книгу на столе и взялся за карандаш.

Пока она спала рядом, неподвижная и тихая – слышен был лишь звук её дыхания – Престон сделал пометки в её книге, надписав над каждым слогом нужную цифру. Эффи так и не проснулась. Закончив с метром, он закрыл книгу и встал. Снаружи уже спустилась ночь, стремительная, всеобъемлюще-чёрная, а оконное стекло блестело изморозью.

Престон посмотрел на часы. Был всего седьмой час, но он чувствовал себя совсем измотанным. Он потянулся расстегнуть рубашку, и пальцы наткнулись на значок-дракона. Он согрелся от его тела и теперь казался не таким чуждым, не таким неподходящим ему лично.

Тихо, мучительно медленно Престон скользнул в кровать рядом с Эффи. Она не шелохнулась, пока он устраивался на подушках, кончики её светлых волос щекотали ему щёку. Он потянул за цепочку лампы и выключил единственный свет в комнате.

Закрыл глаза и попытался унять дыхание. Несмотря на всю тревогу, он тоже быстро заснул.

Престон проснулся, прижавшись щекой к камню и чувствуя во рту вкус соли и дыма.

Поднялся, ощущая, что воздух – какой-то практически твёрдый, густой и солоноватый – движется вместе с ним, будто он выбирается из-под тяжёлого бархатного плаща. Престон поморгал, хотел было стереть влагу с очков, но обнаружил, что их нет. Однако видел он превосходно: окружающие детали были чёткими и ясными.

Именно теперь он понял, что видит сон.

Он набрал воздуха (солёного морского воздуха) и принялся осматриваться в незнакомой обстановке. Он стоял в длинном зале из бело-серого камня. По обе стороны в стенах были ряды ниш на идеально равном удалении друг от друга. В каждой нише, наполовину скрытые в тени, наполовину купаясь в туманных лучах света, стояли мраморные статуи.

Престон сделал шаг к ближайшей. На постаменте были некогда выбиты слова, стёртые теперь водой и временем. Получилось разобрать лишь несколько букв. Сама статуя была огромна, как минимум в два раза выше Престона, и ему пришлось напрягать зрение, чтобы осмотреть её от постамента до верхней части ниши.

Это была статуя мужчины – молодого человека, насколько видел Престон, одетого в официальную униформу университета: мантию с капюшоном, которую полагалось носить на торжественные мероприятия. Статуя была из некрашеного мрамора, поэтому Престон не мог определить, из какого колледжа этот человек, по цвету оторочки. Под мышкой он держал стопку книг, а другую руку с жезлом простирал к зрителю.

Капюшон мантии лежал на спине, открывая лицо и несколько неопрятные волосы. Выражение лица было едва ли не дерзким, голова – высоко поднята. Но когда Престон подошёл, сощурившись, то увидел, что глаза изваяния изумлённо распахнуты, словно ему встретилось нечто одновременно пугающее и невообразимо желанное.

По некой причине, которую сам Престон не смог бы назвать, это его напугало. Он попятился.

Зацепился ботинком об пол, едва не упал. Здесь повсюду стояли лужи чистой воды, поблёскивая, как кусочки кварца. В них играл свет, падающий из окон – по одному в каждой нише.

Престон набрал воздуха, собираясь с духом, и подошёл к окну рядом со статуей учёного. Он ожидал увидеть белые перистые облака и хаотичные пятна света. Вместо этого он увидел лишь воду.

Вода едва заметно рябила, показывая, какой покой царит в замке. Во дворце. Это слово само по себе пробралось в голову. Сам Престон бы не назвал это место так. Мимо проплыли тонкие зелёные нити водорослей. Медуза, белая и прозрачная, как вуаль невесты, коснулась стекла. Тень чего-то большого – рыбьего плавника? – мелькнула и пропала, мимолётно погрузив зал в темноту.

Престон заворожённо смотрел в окно, а вокруг царила тишина. А затем пришёл звук: невероятный, невозможный, незабываемый. Колокола.

Они звенели так глубоко и звучно, что Престон ощущал их в груди, будто стук второго сердца. «Нужно идти на звук, – подумал он, и снова будто кто-то ловко подкинул эти слова ему в разум. – Нужно их найти».

Он отвернулся от окна и пошёл дальше по залу. Прошёл другие ниши, другие статуи в них. Среди них встретилась русалка на камне на фоне вздымающейся волны. Пена была вырезана так тщательно, что казалось, будто волна застыла во времени, обращённая в камень щелчком пальцев волшебника. Был там согбенный древний король на троне. Была дева с ракушками и водорослями в волосах. Был рыцарь в доспехе, покаянно замерший на одном колене, с одинокой розой в руке.

Престон дошёл до каменной арки, столь же изъеденной водой. Прошёл в неё – с каждым шагом звон колоколов становился громче и ближе.

Во втором зале ниш не было, как и окон. Вместо этого на стенах горели ярким зелёным светом длинные ряды факелов.

Он бы остановился, так странно это выглядело, может, рассмотрел бы их поближе, если бы не то, что ждало его впереди. В самом центре комнаты на гигантском пьедестале стояла ещё одна статуя – в два раза выше любой из предыдущего зала, она едва не задевала головой потолок.

Это была девушка. На постаменте в нежном воздушном наряде, с распущенными волосами, будто реющими по ветру, прижав руки к груди, стояла Эффи. Черты её лица, вырезанные из белого мрамора, были столь идеальны, столь точно уловлены, столь красивы, что Престон упал на колени. Он даже не почувствовал боли от твёрдого каменного пола. Её величие подавляло его. Она была подобна богине. Престон стоял перед ней на коленях, как богомолец перед святой.

Он смотрел на неё так долго, так пристально, что даже перестал слышать колокольный звон. Воздух был неподвижен, она тоже. Этот дом – этот замок – был бесконечно прекрасен, она тоже. Что бы ни происходило за этими стенами, вне этого мига, это было столь незначительно, что казалось нереальным.

А затем – треск. Престон вскинул взгляд. На самой макушке Эффи появилась тончайшая трещина, поползла по носу, вниз по щеке. Вновь зазвенели колокола, звучно и так близко.

Он хотел вскочить, попытался негодующе крикнуть. Но в глазах сразу же потемнело. Пол взбрыкнул под ногами, и не успел Престон упасть, как проснулся.

Он выплывал из сна в холодном поту, стуча зубами. Рядом заворочалась Эффи, тихонько мяукнула, зевая, и приподнялась на локтях. Растрёпанные со сна золотые волосы рассыпались по голым плечам, и в нежном свете раннего утра, сочащемся в окна, она сама казалась бледным как мрамор видением.

«Бледным как мрамор». Престон сморгнул, и в памяти всплыло лицо статуи – потрескавшееся. Он снова моргнул, всё вокруг расплывалось, как обычно, по краям. На ощупь он потянулся за очками на тумбочке и надел, облегчённо вздохнув, когда мир вновь вернулся в фокус.

– Как спалось? – спросила Эффи.

– М... – Престон снова моргнул. – Да ничего.

В голове вновь звенели колокола.

– Вот бы остаться здесь насовсем, – со вздохом сказала Эффи. Она упала на подушку и перекатилась, чтобы прижаться спиной к груди Престона. – Как думаешь?

– Было бы славно, – ответил он. Голос прозвучал как-то странно, даже ему самому так показалось. Сдавленно, будто издалека, как эхо из-под воды.

Престон обнял Эффи за талию, прижимая к себе. Его сердцебиение выровнялось, дыхание замедлилось. Снаружи было холодно и неуютно, скользко ото льда и опасно, люди в чёрных шерстяных пальто – в лучшем случае, грубы и безразличны, но здесь, с ним, она была в безопасности. Престон склонился, чтобы поцеловать её в макушку...

Треск. Он вновь вспомнил её каменное лицо с тончайшими трещинками. Он вздрогнул, сердце заколотилось.

– Эффи, – торопливо позвал он, – на улице будь аккуратнее, ладно? А то поскользнёшься и упадёшь. Ударишься и раскроишь голову об лёд.

Эта фраза далась ему непросто.

Эффи, нахмурившись, оглянулась на него.

– Тебе не кажется, что у нас есть проблемы посерьёзнее?

– У нас не получится опубликовать научную работу и защититься от расследования правительства, если ты умрёшь, – ответил Престон. Ему казалось, что это такой чёрный юмор, но вслух прозвучало напряжённо и неубедительно.

– Может, одолжить в Музее Спящих шлем и доспехи? – предложила Эффи. У неё дрогнул уголок рта – она пыталась сдержать улыбку.

Престон не смог скрыть, что эта мысль привлекает его. Он весь застыл, чувствуя, как напряглась каждая мышца, как натянулась каждая связка. Он думал о том, как тонка на самом деле человеческая кожа, какая это слабая защита от угроз и опасностей мира.

Наконец – неохотно – они с Эффи вытащили друг друга из кровати. Престон поддался только на обещания кофе и утренней сигареты. Он снова надел рубашку с драконом на воротнике. Посмотрел, как Эффи расчёсывается и натягивает чулки, затем примеряет форму, которую он принёс. Вспомнились слова мастера Госсе («Может, придётся расставить в груди»), и Престон ощутил тихую скребущую ярость, которая поселилась внутри, будто голод.

Эффи взяла сумку и убрала в неё книгу Ардора. Перемен в ней она, кажется, не заметила. Престон тоже повесил свою сумку на плечо. Будничность этих действий успокаивала.

«Сон – это просто сон».

Они с Эффи попрощались у входа в общежитие, под козырьком, оскалившимся сосульками. Она пошла по улице, Престон проводил её взглядом: брусчатка опасно блестела льдом. Он не отвернулся, пока она не растворилась в толпе одетых в чёрное студентов, которые валили в библиотеку.

Престон вздохнул, выпустив на холоде облачко белого пара. По глупости он вызвался помогать на паре Госсе, так что теперь нужно было успеть в аудиторию раньше прочих студентов, чтобы разложить бумаги и книги.

Он сдвинул рукав пальто и посмотрел на часы. Но все три стрелки замерли на 6:22. Престон нахмурился, поднял руку, присмотрелся. Под стеклом часов стояла вода.

5

Пронзительный ветер, налетевший с озера Бала, щипал Эффи за нос и щёки, но она всё равно шла, медленно и целеустремлённо. По крайней мере, пока не скрылась с глаз Престона. Дальше она прибавила шагу, натянув шарф на лицо и сунув руки в карманы. До библиотеки было не больше пяти минут ходу, но пока Эффи добралась до блестящих деревянных дверей, холод пробрался, казалось, в самые кости.

Она не понимала, что нашло на Престона. Что пробудило в нём столь резкий, неожиданный страх. Он всегда тревожился, зацикливаясь на плохом, но сейчас всё было иначе. Сильнее, внезапнее. Ужас пронзил его, как серебряный клинок.

Да, Эффи признавала, у него были поводы для беспокойства, просто угроза исходила не от льда. Проходя мимо газетного киоска, она обратила внимание на сегодняшний заголовок: «МАССОВЫЕ СЛУЧАИ ДЕЗЕРТИРСТВА С ФРОНТА ПОДТАЛКИВАЮТ МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ К НОВОЙ МОБИЛИЗАЦИИ И ТРЕБУЮТ РАЗВЕИВАНИЯ СЛУХОВ О РАБОТЕ МИРДДИНА».

Чувствуя дурноту, Эффи отвернулась. Она вспомнила тот первый день в Хирайте, когда она обвинила Престона в попытках подорвать боеспособность Ллира, в диверсии. Она зарделась от стыда. Как жестоко – и как заслуженно, – что её саму теперь обвиняют в том же.

Эффи встряхнула головой, чтобы прочистить мысли, и поднялась по изогнутой лестнице библиотеки к кафедре выдачи. За ней обнаружился очень сурового вида библиотекарь, так что Эффи решила бросить вызов этому лабиринту самостоятельно. Она прошла в дверь, прокатилась на крошечном лязгающем лифте и с глубоким вздохом шагнула в полутёмный лабиринт полок.

В отличие от просторных читальных залов с блестящим тёмным деревом и высокими сводчатыми потолками, эта часть библиотеки была намеренно непривлекательна. Во все стороны тянулись полки, узкие ряды освещались лишь слабыми флюоресцентными лампами. Запах пыли и старой кожи царил в закрытом пространстве без окон. Эффи закашлялась, и этот звук вернулся к ней пугающим эхо.

Она медленно прошлась по рядам под жужжание и мерцание ламп. Именно в этом пустом, тихом, полном теней месте ей мог бы явиться Король фейри – шёпотом в затхлом воздухе, проблеском чёрных волос между полок. А она напугалась бы, но это был бы её страх, надёжно запертый в её разуме или между испорченных водой страниц «Ангарад».

А теперь, без Короля фейри, без историй, мир был обширен и непознаваем и не поддавался контролю Эффи. Это пугало и очень утомляло. Наваливалось грудой камней.

Эффи хотелось вернуться в кровать, поспать, надёжно спрятавшись в объятиях Престона, но она всё бродила по рядам, пока не нашла то, зачем пришла. Работы Ардора занимали целый шкаф – дюжины книг, новых и старых. Она вытащила первую, переиздание избранных стихотворений, за исключением его magnum opus, «Каменного сада». Заметка в начале гласила, что «Сад» слишком длинный для помещения в эту книгу, поэтому издан отдельно во втором томе. Кто-то – возможно, другой первокурсник – уже взял этот том «Сада».

Эффи подтянула ленту на волосах, чтобы не лезли в лицо, опустилась на пол и открыла книгу на коленях.

«Избранные стихотворения Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского (часть I)»

Книга открывалась коротким предисловием от учёного по имени Фрэнсис Рокфлауэр.

«Знаменитый Лоренс Ардор, будущий лорд Лэндевальский, родился под именем Родри Морвент II в скромной семье из Маршси. Его отец был приходским священником, горячим сторонником образования, как религиозного, так светского. Родри Морвент-старший по своим церковным каналам обеспечил сыну место в Локсли – частной школе, где в то время обучались лишь дети из северных благородных семей.

Можно подумать, что мальчик ощущал себя совершенно посторонним в этом мире богатых и знаменитых, но он быстро адаптировался к социальным нормам высшего класса и стал популярен среди одноклассников. К третьему году обучения он взял себе северное имя Лоренс, а также начал встречаться с Кларибель Ардор, любимой и единственной дочерью первого барона Лэндевальского.

Можно также подумать, что любовная связь между людьми из таких разных слоёв общества будет полна вызовов и сложностей, но Лоренс очень понравился барону, и они с Кларибель устроили пышную свадьбу через неделю после его выпуска. Несколько лет спустя барон заболел. На смертном ложе он передал зятю титул лорда Лэндевальского.

И так родилась одна из самых прославленных и ярких литературных фигур Ллира».

Эффи закрыла книгу, чувствуя, как бьётся сердце. Согласно ретроградным воззрениям формалиста Тинмью, ничто из этого не имело значения – но как же так? В её голове уже всплыли яркие картинки: трепещущий юноша идёт к величественным чугунным воротам Локсли, и колени у него подгибаются. Эффи видела, как он берёт перо, стирает имя Родри и вписывает на его место Лоренс. Видела, как он, с копной встрёпанных чёрных кудрей, встречается взглядом с девушкой. Видела, как они держатся за руки в поле, на тайном месте свиданий, и цветочный венок венчает её золотые волосы. И ещё с полдюжины таких образов, один ярче другого.

Воодушевившись, Эффи нашла в сумке свой экземпляр «Сада». Слова поэмы наскучили ей из-за тоскливых цифр и нудного подсчёта размера. Но теперь ожили вновь.

Но когда она открыла книгу, то поразилась, увидев, что все страницы исписаны, а над каждым слогом стоит цифра. Она сразу узнала небрежный, но чёткий почерк Престона.

Он разметил стихотворный размер для Эффи прошлой ночью, пока она спала. Когда прошёл первый шок, Эффи с удивлением осознала, что злится. Она доверилась Престону, рассказала о своём позоре, но о помощи не просила. Конечно, ей не хотелось, чтобы он просто сделал всё за неё, будто она не справится сама.

Отчасти она понимала, что несправедлива к нему. Престон просто хотел помочь ей, защитить. Но этот поступок казался каким-то предательством, и горечь стягивала сердце медным проводом.

Стиснув зубы, Эффи захлопнула «Сад» и засунула в сумку. Нашла ручку и написала на ладони имя автора предисловия – Рокфлауэр. Подождала, пока высохнут чёрные чернила, и сжала пальцы.

Наконец, вернув книгу на полку, Эффи прошла по проходу до древнего лифта и покинула библиотеку. Лицо так горело, что она не ощущала мороза. Она пробралась через толпы туристов, которые собрались, будто стадо волов, у Музея Спящих, миновала студентов, спешащих на занятия или за кофе и булочкой из «Дремлющего поэта». Эффи не останавливалась, пока не дошла до конца пирса.

Встала на краю озера Бала, взявшись за ограждение. Поверхность воды затянул хрупкий лёд, исчерченный чёрными трещинами, будто венами. Отражение Эффи, искажённое и далёкое, почти не отличалось от мимолётной тени. За её спиной дежурно гудел город: хрустели по асфальту машины, шумели и вздрагивали от холода пешеходы, хлопали на ветру козырьки магазинов. Но Эффи смотрела на лёд, не отводя взгляда, пока глаза не защипало.

Раньше она смотрела на воду и мечтала услышать колокола, драгоценные знаки жизни, доказательство, что волшебство существует, а в мире царит некий магический порядок. Теперь её утешало, что под водой нет движения. Она хранила идеальную сверкающую неподвижность, будто во сне.

С огромной неохотой Эффи прошла по пирсу обратно и вернулась к зданию литературного колледжа. Казалось чудовищно нечестным, что сегодня придётся вернуться на занятие профессора Тинмью, хотя теперь, в униформе, с помощью Престона, по крайней мере, не придётся так ужасно позориться. Эффи спряталась от ветра под козырёк киоска – укрытие было слабое, но оно позволило ей перевязать ленту в волосах, которая постоянно стремилась развязаться.

Здание колледжа с массивными карнизами и свернувшимися драконами пугало не меньше. Может, даже больше, учитывая, какое унижение ей пришлось там пережить. Но Эффи отвела глаза от имён Спящих и пошла вверх по лестнице, опустив голову. И лишь тогда услышала, как её окликнули по имени – будто камнем запустили в спину – и обернулась.

– Юфимия? Юфимия Сэйр?

В каких-то двух шагах от неё стоял высокий худощавый мужчина в бежевом плаще и шляпе, которая впечатляюще крепко сидела на голове на таком ветру. Лицо у него было очень мрачное, запавшие щёки стачивались в бритвенно-острый подбородок. От него крепко несло сигаретным дымом.

– Да? – ответила она. – Кто вы?

– Роджер Финистерре, «Каэр-Исель Пост».

Эффи немедленно застыла. «Пост» был жёлтой газетёнкой, известной скандальными (и не слишком правдивыми) заголовками. Теоретически журналистика была благородной профессией, но «Пост», кажется, был намерен сокрушить этот тезис. После трагического самоубийства одной молодой актрисы, вспомнилось Эффи, «Пост» начал публиковать истории о её причастности к некоему культу, так что семья актрисы была вынуждена отправить гневное требование прекратить клевету и опубликовать публичное опровержение этой оскорбительной истории.

Именно поэтому Эффи ответила сухо и недружелюбно:

– Что вам нужно от меня?

– Мне бы хотелось, чтобы вы прокомментировали слухи о вашей причастности к увольнению декана архитектурного колледжа, мастера Корбеника.

У Эффи сдавило грудь.

– Я...

Финистерре достал блокнот и ручку. Склонился к ней и сказал:

– Правда, что его уволили из-за интрижки с вами?

– Это не... – У Эффи загорелось лицо, заколотилось сердце. – Кто вам это сказал?

– Миз Сэйр, я репортёр. Знать подобные вещи – моя работа. – Его тёмные глаза блестели, как ножи. – О вас ходит немало слухов, много людей хотели бы пожаловаться на вас. Это ваша возможность изложить правильную версию событий. Я освещу всё с верной стороны.

Вокруг толпились студенты, поднимаясь по лестнице в колледж и задевая Эффи жёсткими шерстяными пальто. Кое-кто из них остановился, чтобы бросить на неё недобрый, полный раздражения взгляд. Вновь налетел сильный порыв ветра, ожёг ей щёки, и Эффи пришлось прикрыть глаза рукой. Это было кстати: в уголках уже собирались слёзы, горячие и унизительные.

Но даже теперь ей хватало соображения понимать, что ею манипулируют.

– Без комментариев, – резко ответила она. – Мне пора на занятия.

– Ах да, – сказал Финистерре, – первая женщина, которую приняли в литературный колледж. Очень многим это не пришлось по нраву... крайне. У вас больше врагов, чем вам, должно быть, думается. Но одного интервью будет достаточно, чтобы заткнуть рот недовольным и развеять страхи. Можем сделать целый разворот. Кажется, вы весьма фотогеничны.

– Нет! – отрезала Эффи. Манипуляция Финистерре была слишком грубой, и её бесило, что она всё-таки самую малость, но работает: от ужаса у неё внутри всё заледенело. – Оставьте меня в покое.

– Уверены? – Финистерре занёс перо над блокнотом и вскинул бровь. – Вы же понимаете, что я не единственный журналист, который охотится за вашей историей, а лишь первый? И должен добавить, самый сочувствующий. Как по мне, вы очень смелая юная леди. Моя статья уравняет шансы. Лично мне вы не кажетесь ни лживой соблазнительницей, ни расчётливой политической диверсанткой.

Сквозь страх немедленно пробился яростный гнев.

– Нет, – повторила Эффи, вскинув голову. – Нет, благодарю вас. Попытаю счастья с вашими коллегами. Наверняка найдётся другой репортёр из более уважаемого издания.

К сожалению, Финистерре нимало не отреагировал на это. Напротив, он слегка улыбнулся уголком рта.

– Прекрасно, – сказал он. – Однако, как жаль. Мы бы замечательно сработались. И полагаю, вам известно, что расписание первокурсников литературного колледжа находится в публичном доступе. Мои коллеги, уверен, не сочтут использование этой информации ниже своего достоинства. Их уважаемые издания прибегают к той же тактике, что и моя... как там обычно называют «Пост»?.. склизкая жёлтая газетёнка.

У Эффи пересохло во рту. Она обратилась в камень на этой лестнице под вой и визг ветра.

Мимо промчалась пара студентов, мимоходом так задев её плечами, что едва с ног не сбили. «С Престоном случилась бы истерика, если бы я упала», – подумала она, вспомнив, как он со страхом умолял её быть осторожнее на льду. Именно благодаря этой мысли она отвернулась от Финистерре, однако не пошла вверх по ступеням, а покинула здание литературного колледжа.

Она торопливо прошла по двору, пробралась сквозь толпу студентов и вышла на ветер. Лицо защипало от холода, слёзы словно замерзали на щеках крошечными жемчужинками. И наконец ветер добился своей жестокой цели: сорвал с её волос ленту, взметнул в небо и утащил прочь, и она вмиг потерялась вдали.

6

Когда Престон пришёл, в аудитории ещё никого не было, но мастера Госсе нельзя было назвать пунктуальным. Для этого он и назначил Престона своим помощником – чтобы он компенсировал глубинную неорганизованность преподавателя и его обыкновение опаздывать. Так что Престона не встревожило отсутствие наставника. Он занялся тем, что разложил бумаги и учебники на каждую парту, время от времени выглядывая в затянутое изморозью окно в надежде, что во дворе появится мастер Госсе.

К счастью, на стене висели часы, и Престону незачем было смотреть на свои наручные. Он пытался убедить себя в том, что не видел того, что видел. Он ещё не проснулся, ему померещилось невесть что. Он ещё не протёр глаза. Он привёл ещё с дюжину объяснений, но так и не смог поверить ни в одно из них. И Престон понимал, что, если снова бросит взгляд на часы, стрелки не сдвинутся с места, а циферблат будет залит водой, и придётся признать... Что? Что он сходит с ума?

Всё началось с проклятых колоколов. Лучше бы ему вовсе их не слышать.

Мастер Госсе пока что не появлялся, так что Престон взял кусок мела и принялся писать на доске тему сегодняшнего занятия. «Раннее творчество Аньюрина Сказителя в переводе Э. А. Лоуза». Затем открыл книгу и бросил взгляд на первую строчку, чтобы освежить в памяти текст.

Узрите! Вот подвиги славныеПоследнего короля Ллира, Что сушу у волн отстоял, Подобно копью, что врагов поражает, Боролся он с Наводненьем, Боролся и с дикими ордами, Что молвят подобно демону Анку.

Понемногу начали собираться студенты. Большинство ободряюще улыбались Престону, рассаживаясь по местам, но другие взирали на него хмуро, искоса. Особенно испытующим взглядом одарил его один – коренастый парень с зализанными светлыми волосами. Он посмотрел на значок с драконом на лацкане пиджака Престона и улыбнулся отнюдь не заискивающе. Самодовольно.

– Вы наш новый преподаватель? – спросил один из студентов. – А где мастер Госсе?

– Дурак, – громко прошептал другой. – Он же наш ровесник.

– Нет, – ответил Престон. – Я помощник преподавателя. Мастер Госсе скоро придёт.

– Это легат, – сказал блондин. Он тянул слова с ленцой, развалившись на стуле и широко зевая. – Что, не видите этот чудный значок? Давайте-ка вести себя примерно, а то он доложит декану Фоггу, и нас выпорют.

Остальные захихикали.

– А вы кто такой? – Престон не сдержал раздражения.

– Саути, – ответил тот. – Доминик Байрон Саути Второй. А ты – Престон Элори.

В этот миг все смешки пугающе резко стихли. Двенадцать пар удивлённых глаз обратилось на Престона, не моргая. Престон знал, что их так поразило: звук его аргантийской фамилии, пренебрежительно обронённый Саути.

Тишина всё тянулась, воздух сгущался. Несмотря на холод снаружи, в комнате становилось жарко. У Престона горели щёки.

– И вы будете преподавать нам Аньюрина? – с сомнением спросил наконец один из студентов.

– Да, я помогаю мастеру Госсе, – ответил Престон, скрипя зубами.

Вновь повисла тишина. Саути развалился на стуле ещё сильнее, лучась довольством.

Наконец откашлялся другой студент:

– Так значит, ты хорошо знаешь ллирийский, да?

Престон медленно поднял голову и встретился взглядом со спросившим. Глаза у того были мелкие и острые, блёклого голубоватого цвета. Нос длинный, но курносый – черта, которую Престон считал характерной для ллирийской аристократии, и это впечатление только подкрепилось золотыми запонками в сочетании с шёлковым платочком в нагрудном кармане.

«Кто носит запонки на занятия?» – жёлчно подумал Престон. Лишь тот, кому отчаянно хочется подчеркнуть свой высокий статус. Кто, возможно, беспокоится, что его привилегии размываются присутствием студентов из низших слоёв, или женщин, или аргантийцев.

– Я – один из лучших студентов литературного колледжа, на вступительном экзамене я получил высший балл, – сказал Престон. – Да, я хорошо знаю ллирийский. А ещё читаю и пишу на древнеллирийском – чему вам тоже стоило бы научиться, если вы собираетесь изучать работы Аньюрина в оригинале.

На этих словах его собеседник охнул. Престон не сводил с него взгляда, не моргая, пока тот не опустил глаза в пол.

Престон не ощутил ни капли удовольствия, запугав студента. Ощущал он в основном беспомощность, раздражение и лёгкое унижение.

– Значит, в аргантийских школах учат ллирийский? – На этот раз спросил Саути. – Полагаю, это мудро, учитывая, что их фронт сминается, как мокрая бумага. «Таймс» пишет, что через пару недель они могут уже сдаться.

Престон замер. В жилах разгорался жар.

– Вам следовало бы оставить рассуждения военным корреспондентам и министрам обороны. Это учебная аудитория, а не площадка для политических дебатов.

Престону казалось, что ему полагается золотая медаль за эту речь, но Саути вновь заговорил:

– Разве я говорил о политике? – ответил он тем же самым самовлюблённым тоном. – Одни факты. Разумеется, все согласятся, что Арганту придётся сложить оружие – все, кто верен Ллиру, да.

И вновь в комнате повисла тишина, тяжёлая, как бархатный плащ. Остальные студенты очень выразительно уставились на пол. Только Саути горделиво встретил взгляд Престона, легонько ухмыляясь. У Престона так затряслись руки, что пришлось сложить их на груди, чтобы спрятать дрожь. Под рёбрами яростно, почти болезненно колотилось сердце.

Часы на стене тикали и тикали, но мастер Госсе так и не появился.

Когда звонок возвестил конец занятия, Престон тут же торопливо покинул кабинет. Он приложил все усилия, чтобы провести урок самостоятельно, но в итоге только неуклюже мямлил материал, остро чувствуя на себе пренебрежительный и глумливый взгляд Саути. Так же остро Престон понимал, что своими руками неким трагическим, извращённым способом даёт студентам оружие, которое они смогут использовать против него. Работа Аньюрина была гимном ллирийского национализма. Престон вооружал студентов словами Сказителя.

Он промчался по коридору литературного колледжа, не заботясь о том, что грубо распихивает встречных, и добежал до кабинета мастера Госсе. От ярости его трясло с головы до пят, и он не потрудился постучать. Просто толкнул дверь.

Кабинет мастера Госсе пребывал в ещё большем беспорядке, нежели обычно. Шаткие кипы книг, которые занимали все углы, развалились, все ящики стола были нараспашку, а содержимое их разбросано вокруг. Пепельницу опрокинули, и Престон везде находил на ковре пепел. В кабинете несло скотчем.

Сквозь гнев стало пробираться невнятное удивление. Суматошно бьющееся сердце замедлилось до жуткого, тревожного ритма.

Престон пробрался по кабинету через груды разбросанных бумаг, поднимая листы к свету и вчитываясь в поисках намёков. Они были разорваны, некоторые места – беспорядочно подчёркнуты и выделены. Но в пометках не было никакого порядка, очевидного Престону, никакой логики, никакого смысла. Он выронил страницы на пол.

Встал, подошёл к столу. На нём лежало несколько раскрытых книг. Первая – собрание стихотворений Мирддина, где была подчёркнута единственная строчка: «На дне морском хороним сны». Другая – экземпляр «Ангарад», в котором тоже была подчёркнута строка, с немалой силой, так, что кончик ручки прорвал страницу.

«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Рядом было нацарапано почерком Госсе нечто почти нечитаемое. Коснувшись страницы, Престон практически ощутил жар восторга своего наставника; бумага словно обжигала палец.

«Шов мира – там, где покоятся Спящие. (!!!!!)»

У Престона встали дыбом волоски на шее, по коже пробежал холодок, словно в комнате протянуло сквозняком, хотя все окна были закрыты. Госсе сделал дерзкое предположение. Было очевидно, куда он двинется, чтобы проверить его истинность. Престон опустился на колени перед нижним ящиком стола Госсе и увидел, что он тоже открыл настежь, а золотой ключик валяется на полу.

Ксерокопия дневника Ангарад пропала.

Очередь к Музею Спящих, как всегда, заворачивала за угол квартала, несмотря на холод и слякотный дождь, который начался прямо перед тем, как Престон вышел из литературного колледжа. Туристы нетерпеливо подпрыгивали на месте и качались на каблуках. Кое-кто раскрыл зонты, и толпа забурлила чёрным, как зелье в котле.

Престон протиснулся ко входу, который зорко охраняли два охранника в бежевой форме. Они проверяли билеты, никуда не торопясь, будто наслаждались этой толикой власти.

– Прошу прощения, – обратился Престон к ближайшему, – мне нужно внутрь. Немедленно.

Один из охранников коротко, едко хмыкнул.

– И тебе, и ещё сотне других. Встань в конец очереди.

– Вы не понимаете. – Престон бежал сюда всю дорогу от университета и запыхался, так что слова давались с трудом. – Там, внутри... Угроза безопасности. То есть, в смысле, там просто человек, которому туда нельзя, он может причинить вред...

Оба охранника посмотрели на него весело, но несколько настороженно.

– А ты сам кто такой?

Именно в этот момент двери музея резко распахнулись. В них появился высокий, лысеющий, хорошо одетый человек, которого Престон не узнал, а за ним шёл – кто бы мог подумать – мастер Госсе.

Учитывая, в каком состоянии находился кабинет профессора, Престон ожидал, что его научный руководитель будет выглядеть хуже – встрёпанным, с красными от выпитого щеками. Но лицо его было безмятежно, а заметив Престона, он просиял, будто увидел старого друга, которого давно ждал.

– Пусть расходятся, – велел высокий, кивнув охранникам. – Музей закрывается.

Один охранник будто хотел возразить, но другой тут же кивнул:

– Да, сэр.

Высокий мужчина – Престон угадал в нём куратора музея – обернулся к мастеру Госсе.

– Это тот самый студент, о котором вы мне рассказывали?

– Да, – ответил мастер Госсе, энергично кивая. – Прошу прощения за задержку. Мой студент – занятой юноша. Легат литературного колледжа и всё такое. – Госсе буквально сиял.

«Ага, занятой – тем, что учил ваших студентов», – кисло подумал Престон, но не произнёс этого вслух. Вместо этого он сказал, выразительно посмотрев на мастера Госсе:

– Я пришёл, как только смог.

– Что ж, – сказал куратор, – я закрыл экспозицию, как вы и велели... У вас уйма времени.

– Огромное спасибо, добрый друг, – сказал мастер Госсе и душевно хлопнул куратора по спине. – Вы способствуете величайшей интеллектуальной охоте нашего времени!

На этом мастер Госсе, оставив куратора унимать разъярённую толпу, решительно вернулся в музей. У Престона не осталось выбора, и он отправился следом.

В Музее Спящих он не бывал с первого курса – после упокоения Мирддина очереди стали невыносимо длинными, а билеты раскупали на месяцы вперёд. А после того, что они с Эффи открыли в ходе научной работы, он чувствовал некое отторжение при одной мысли о любого рода знаке уважения человеку, который лгал, утаивал истину, заточил свою жену и издевался над ней, о посещении этого места, памятника заслугам, которые он присвоил без какого-либо на то права. Теперь, идя вслед за Госсе по длинному, похожему на пещеру коридору, ведущему в зал Спящих, Престон чувствовал, как в груди разбухает книжное чувство ужаса.

– Как вы убедили куратора закрыть музей? – шёпотом спросил Престон. Безопаснее вопроса не находилось.

– Я просто сообщил, что я ведущий эксперт страны по трудам Мирддина и что созерцание самого писателя в гробу без свидетелей необходимо для моих исследований. – В пустом коридоре голос Госсе отдавался эхом. – Быть может, слегка приврал о том, что пишу статью, развенчивающую гадкие слухи, которые вы распространяете. Признаюсь, такое облегчение, что он не узнал вас.

– Облегчение, – повторил Престон. – Разумеется.

На стенах коридора висели плакаты и картины в защитных пластиковых кейсах. Их поверхность была покрыта отпечатками пальцев, будто посетители не могли удержаться и не потрогать то, что видели – портреты Спящих, один старше другого.

Престон отвёл взгляд, проходя мимо Мирддина. Прямо перед аркой висел портрет самого первого Спящего Ллира: Аньюрина Сказителя, отстранённого и задумчивого. Перед собой он держал лиру, как воин, прикрывающийся мечом.

Наконец они вошли в зал Спящих. Потолок резко уходил вверх, превращаясь в высокий купол. На сером мраморе не было ни украшений, ни резьбы: это была гробница, временное место упокоения Спящих перед тем, как они проснутся и придут на помощь Ллиру в тот миг, когда страна будет нуждаться в них сильнее всего. В зале было темно – светильники были только на стенах, и совершенно тихо, не считая шагов Престона и Госсе. Табличка на видном месте призывала посетителей вести себя потише и шутливо добавляла ниже: «Не нужно беспокоить Спящих раньше времени, а то встанут не с той ноги!»

Госсе уверенно шёл по залу, а Престон медленно следовал за ним. Гробы стояли по кругу, старейший Спящий покоился рядом с последним, Аньюрин Сказитель справа от Мирддина. И вновь Престон отвёл взгляд от покоящегося тела Мирддина. Вместо этого он взглянул на Аньюрина в отделанной золотом мантии, которая казалась слишком дорогой для придворного музыканта; лицо его скрывала посмертная маска – гипс, повторяющий черты лица барда. Удивительно, но, в отличие от прочих Спящих, его руки не были скрещены на груди. Вместо этого их уложили вдоль тела и укрыли в рукавах мантии. Не виднелось даже кончиков пальцев.

– Элори, подойдите сюда, – со скользнувшим в голосе нетерпением велел Госсе.

Профессор опустился на колени перед гробом Мирддина, но буднично и деловито, а не почтительно. Достал из сумки пачку бумаг и разложил по полу. Престон узнал страницы из дневника Ангарад.

– Это я открыл, – со страстью сказал Госсе. – Выяснил то, что не смогли другие... правду, лежащую в основе того, что считают правдой учёные. Величайшие, древнейшие знания мира, которое оставили прозябать в забвении, будто затонувшее сокровище. Я голыми руками разрою пески времени и доберусь до места, где пенными волнами бегут сны. Без смерти смерть, нетленный сон – только я не окажусь в заточении, как они, не просто засну. Моё тело будет столь же неподвижно, как их тела в стеклянных гробницах, но разуму хватит мощи разорвать на части целый мир. – Госсе замолчал и с лихорадочным огнём в глазах уставился на Престона. – Вы же видели её! Магию.

Нет, захотелось ответить Престону, он ничего не видел. Но может быть, слышал. Колокола. Невозможные, но существующие, прямо как вода, которая остановила стрелки его наручных часов.

– Хорошо, – тревожно согласился Престон, – и откуда вы получили эти, эм, великие древние знания?

– Ну как же, конечно же, прямо отсюда! – практически взвыл Госсе. Престон дёрнулся от этого крика. Госсе подобрал одну страницу, прокашлялся и прочитал: – «Удивительно, дети отлично это понимают, но это понимание испаряется из нас по мере взросления, поскольку нас учат, что в мире есть порядок и логика, поскольку нам велят оставить сны для ночи и отбросить их при ярком свете дня».

Престон помнил эту запись.

– Ангарад писала о Короле фейри, – сказал он. – О том, как помогало ей воображение, как её травма вернула её в состояние ребёнка...

– Нет-нет-нет, – покачал головой Госсе. – Зачем так держаться за свою упрямую верность логике? Порядку? Вы провели несколько недель в том доме на суровом краю мира, вы видели, как он рухнул в море. Наверняка за это время вам довелось повидать вещи, которые не в силах объяснить логика?

Колокола. В глубинах разума Престона они звонили и сейчас. Он с трудом сглотнул.

– Так что вы собираетесь здесь делать? – спросил он. – Простите меня за практичность, но в чём ценность этих знаний?

– Я хочу провести ритуал, – ответил Госсе. Он осторожно наклонился и разгладил страницы на полу. – Он не сложный, но ваша помощь не помешает. Я полагаю, что чем больше людей участвует в ритуале, тем более он успешен; чем больше верующих, тем реальнее цель. Но сейчас достаточно нас двоих. Больше я никому этого не доверю.

У Престона сердце колотилось в горле. Мастер Госсе сошёл с ума, несомненно. Любой другой на месте Престона, услышав эту чушь, рассмеялся бы. И ушёл.

Но Престон остался. Он сам не знал почему. Простой ответ заключался в том, что нельзя терять расположение своего научного руководителя. Что его положение в университете и без того было шатким. Но может, правда была ещё более пугающей, чем бред Госсе. Правда заключалась в том, что Престон верил ему. И тоже искал ответы. Что угодно, лишь бы замолчали дьявольские колокола.

Поэтому Престон очень медленно спросил:

– Что от меня потребуется?

– Ничего сложного на самом деле, – ответил Госсе. – Мы здесь, в самом сердце ллирийской веры, и все посетители вносят свой вклад в общую убеждённость в том, что мир – место загадочное, фантастическое. Это само по себе – неизмеримая мощь. Так что наша задача – всего лишь зачерпнуть из колодца этой веры. Закройте глаза, Элори.

Престон помедлил. Но всего лишь на миг. Затем он опустил веки, коснувшись ресницами оправы очков.

– Вспомните, по возможности, последний раз, когда вы верили в магию.

Престон нахмурился. Мысли накатывали и отступали, бесконечный неумолимый прибой. А он вообще верил когда-то в магию? Он был серьёзным ребёнком, больше тянулся к учителям, чем к одноклассникам, и мама время от времени подшучивала над этим. При всей своей любви к литературе он всегда проводил чёткую ясную черту между реальностью и вымыслом.

Тут вдруг проклюнулась одна мысль. Престон вспомнил, как отец как-то читал ему перед сном из книги сказок, которая тогда была у него любимой, уложив голову на подушку рядом с головой сына. Вспомнил, как мозолистые руки отца так бережно переворачивали страницы, золотисто-оранжевые в свете лампы.

«Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис, – негромко читал отец рокочущим голосом. – На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни».

Престон тихо вздохнул. Больше в комнате не было ни звука.

А затем зазвучали колокола.

Престон открыл глаза, вдыхая запахи соли и дыма. Он всё так же стоял на коленях, но очки пропали. А вокруг вздымались стены из серого камня; Престон поднимал глаза, и ему казалось, что стены растут вместе с его взглядом, только лишь благодаря ему. На полу лежали слабые отсветы из окна, за которым волновалось море. В нишах-сотах вновь стояли статуи, полускрытые в тени. Престон вновь нашёл статую учёного, неизменного в своей мраморной позе, не изменившегося, неизменяемого.

За спиной Престона закашлялись, отплёвываясь. Резко обернувшись, он увидел согнувшегося пополам мастера Госсе, который упирался в пол руками. Его рвало морской водой.

Он тоже был здесь. Необъяснимо, невозможно, но он видел тот же сон, что и Престон. Несмотря на весь свой фанатизм, в чём-то мастер Госсе оказался прав.

– Вы целы? – спросил Престон. Он впервые заговорил в этом затонувшем замке. Его слова взмыли вверх, слоги царапнули сводчатый потолок, а затем дождём пролились обратно на него.

– Что за вопрос! – выговорил мастер Госсе, отдуваясь. – Глоток морской воды – не велика цена за это... это... что это? Где мы?

Престон медленно поднялся на ноги. Он не обнаружил в себе ни следа нервной тревоги, которую ожидал; Госсе дёргался и волновался, а Престон чувствовал себя спокойно и уверенно. В нём жила мощная уверенность; в голове не было даже места для вопроса, взаправду ли всё это. Он протянул профессору руку.

Госсе принял её, Престон помог ему подняться на ноги. У профессора были влажные ладони, на лбу выступил холодный блестящий пот. Престон ещё не видывал его в таком печальном состоянии, даже в те дни, когда тот являлся в аудиторию навеселе.

– Я не знаю, – наконец ответил Престон. Но удивительным образом внутри сразу шевельнулась вина, будто он солгал. Может, и солгал? Он чувствовал, что в глубинах разума что-то сияет путеводным светом фонаря, некое знание.

– Не могу сказать, что ожидал такого. – Мастер Госсе выпустил руку Престона и принялся ходить по залу, дробно топоча по каменному полу. – Но какое поразительное место! Какое царство величия тайных знаний, что лежат далеко за пределами знаний любого другого учёного в мире – только подумайте, Элори, какие работы можно написать об этом! Какого влияния достичь! Такие откровения повергнут мир на колени!

Престон неопределённо кивнул. Колокола всё звенели, негромко, но настойчиво.

– Вы слышите? – спросил он. – Слышите этот звук?

– Что? – раздражённо переспросил Госсе. – О чём это вы? Я ничего не слышу.

В груди Престона что-то затрепетало.

– Ладно, ничего.

Госсе снова принялся ходить туда-сюда, подходя по очереди к каждой статуе, чтобы рассмотреть её, касаясь пальцами постаментов. Когда он коснулся мантии учёного, Престон ощутил неожиданный, но сильный всплеск гнева. «Где же почтительность? – подумал он. – Здесь не место для банальных человеческих порывов».

Эта мысль была столь необычна, что Престон замер. Обычно он не был склонен к подобной сентиментальности, к таким оторванным от жизни, архаичным мыслям о церемониях, традициях и ритуалах сродни религиозным. Но это место чем-то выделялось. Оно требовало к себе почтения.

Госсе с головой ушёл в осмотр статуй, так что Престон направился к арке во второй зал. Колокола зазвенели громче, настойчивее – на этот раз он их найдёт, решил он, и расколет на мелкие кусочки, если придётся, чтобы прекратить этот проклятый звон. Такие жестокие мысли тоже были ему не свойственны. Престон размял пальцы, сжал и разжал кулак.

Во втором зале на самом видном месте всё так же стояла статуя Эффи. Трещина на её лице пропала, и от облегчения у Престона подогнулись колени. Он вновь упал на пол – ведь её великая красота и великий покой заслуживали поклонения и почитания. Здесь она была принцессой, королевой, а может, даже святой.

Факелы на стенах горели зелёным пламенем. Прямо как в сказке, словно сошли со страниц папиной книги. Престон рвано, глубоко вздохнул.

Воздав Эффи положенные почести, он поднялся с колен. За её статуей была ещё одна арка, и оттуда Престона звали колокола. Он бросился туда, чувствуя, как стучит сердце, как разгоняет кровь. Близко, совсем близко...

И тут что-то шевельнулось на краю зрения. Тень? Нет, нечто куда более материальное. Престон обернулся.

Перед ним стоял человек. Это был не мастер Госсе. Лица его Престон не видел так долго, что опасался когда-нибудь вовсе позабыть его, потерять черты, как шторм размывает утёсы. Это было невозможно, но он стоял перед Престоном, высокий и массивный, как и помнилось, сутуловатый, смуглый, черноволосый, с зеленовато-карими глазами.

Изумление и трепет захлестнули Престона. Он медленно протянул вперёд дрожащую руку.

– Tadig, – прошептал он.

«Отец».

7

Наступил вечер, сумерки истаяли во тьме, воющий ветер унялся, как волк, вернувшийся в нору. На крыше астрономического колледжа мир был тих, а небо – беззвёздно.

Здание забросили, когда закрылся астрономический колледж университета; предшественник декана Фогга решил, что астрономия – слишком практическая для изучения вещь, слишком научная, так что профессоров и студентов постыдно изгнали в Школу практических исследований, по поводу чего некоторые причастные до сих пор ворчали.

Теперь здание оставили на произвол судьбы, и студенты взяли в обычай пробираться на крышу. Сигаретные бычки и полупустые бутылки алкоголя валялись на асфальте. Эффи подумалось, что она, вероятно, первая студентка, которая пришла на крышу не в поисках увеселений.

Вместо этого она смотрела сверху на Каэр-Исель. Здания университета из жёлтого камня росли из земли, как старые надгробия, потрёпанные временем, но ещё прочные и впечатляющие. Снег уже почти растаял, но кое-где ещё остался – на трещинах фасада архитектурного колледжа или в чаше русалочьего пруда у колледжа искусств. Проблески белого в тусклой непроглядной тьме.

Эффи так долго пробыла на крыше, что потерялась во времени. Ей хотелось изгнать из головы все мысли. Стереть память о мастере Корбенике, о пытливых взглядах сокурсников... о Финистерре.

У неё неплохо получалось – она ни о чём не думала, только любовалась золотистыми лужами света от фонарей, которые напоминали монетки на дне фонтана, – но тут услышала скрип дверных петель за спиной. Испуганно обернулась.

В темноте стоял Престон в расстёгнутом тёмно-синем пальто, ещё более растрёпанный, чем с утра, когда они прощались. Щёки раскраснелись, он тяжело дышал после подъёма на крышу. Эффи взирала на него, онемев, но не успела она найти слов, как он бросился к ней и обнял с такой силой, что оторвал от земли.

Эффи крепко обняла его в ответ, уткнулась холодной щекой ему в шею. Сразу же согрелась от тепла его тела, внутри разлилось облегчение от его присутствия рядом. Она закрыла глаза и вдохнула его запах, шерсть и дым.

Когда Престон наконец выпустил её из объятий, поставив на асфальт, Эффи спросила:

– Как ты меня нашёл?

– Рия, – ответил он. – Сказала, что ты хотела уйти куда-нибудь, куда за тобой не пойдут. Зачем?

Глаза защипало от холода.

– Я шла на занятие к Тинмью, но около литературного колледжа меня перехватил какой-то репортёр. Финистерре. Из «Пост». Спрашивал про мастера Корбеника.

Престон охнул:

– Что ты ему сказала?

– Ничего, конечно, – ответила Эффи. – «Без комментариев», да и всё. Но он сказал... – Она с трудом сглотнула. – Он сказал, что у меня больше врагов, чем мне кажется. Люди, которым не нравится, что я учусь в литературном колледже и что мы сделали с Мирддином...

Эффи умолкла, голос её унесло стихающим ночным ветром. Она ждала увидеть во взгляде Престона отчаяние, но вместо этого его карие глаза светились гневом. Для него это было необычно, и она даже растерялась.

– Трусы! – бросил Престон. – Будут разносить мерзкие сплетни, прячась за анонимностью.

– Финистерре сказал, что его статья уравняет шансы. – Эффи вздохнула. – Я знаю, что это ложь. Что за бред... Он напишет что угодно, лишь бы продать побольше экземпляров. Будет ли там написано, что я «лживая соблазнительница», или «политическая диверсантка», или какое там ещё ругательство он придумает.

– И поместят они это на первую страницу, не сомневаюсь, – горько сказал Престон.

Эффи едва набралась смелости, чтобы признаться, что даже это ещё не самое худшее.

– Финистерре – лишь первый, – сказала она. – Придут и другие репортёры. Он говорил... издевался надо мной... говорил, что моё расписание есть в открытом доступе. Им не составит труда найти меня. Я не смогу за порог общежития выйти. Я...

– Нет! – отрезал Престон. Он с силой притянул к себе Эффи и уложил подбородок ей на макушку. – Клянусь, Эффи, я буду заботиться о тебе. Я серьёзно. Они тебя не тронут. Я им не позволю.

Она не очень понимала, как именно Престон остановит их, но всё равно позволила себе расслабиться в его тёплых объятиях. От него едва заметно пахло солью – этого запаха она не ощущала с тех пор, как они покинули Хирайт. Может, это разум играет с ней, подбрасывает старые воспоминания и вновь путает реальность? Отступить в мир фантазий казалось почти облегчением. Будто сон. Эффи закрыла глаза.

– По крайней мере, я не получила сотрясение мозга, – пробормотала она ему в пальто. – Ты мной гордишься?

Грудь Престона вздрогнула от вялого смешка.

– Наверное, да. Такое облегчение.

Эффи снова вдохнула его запах: соль, твид и табак. Спросила с сарказмом:

– А твой день как прошёл?

И сразу ощутила, как замер Престон. Нахмурясь, отстранилась и заглянула ему в лицо. Он насупил брови, со щёк внезапно сбежал цвет.

– Ничего, – ответил он.

Эффи вздохнула.

– Врать ты так и не научился.

– Правда, – сказал он совершенно неубедительным тоном. – Мастер Госсе всё такой же эксцентричный и неуловимый, но здесь ничего нового. Бросил меня вести занятие; не нашёл совести даже просто прийти. Было бы ещё ничего, но я же не готовился... – Престон потряс головой, чтобы прочистить её, и продолжил: – Это всё ерунда. Я беспокоюсь только об одном: чтобы ты была в безопасности.

Он взял её лицо в ладони, столь бережно, столь осторожно, что Эффи отчего-то захотелось заплакать. Престон пристально смотрел на неё, будто пытался рассмотреть нечто за пределами возможностей смертных – и это тоже было несвойственно для него, человека упорно и упрямо рационального. Он скользнул ладонью по её щеке, провёл большим пальцем по лбу, убрав выбившуюся прядку волос.

– Ты в безопасности, – повторил он тихим шёпотом.

– Да, – слегка растерянно ответила она, – правда.

Престон вздохнул, но она видела, что он не расслабился, плечи были напряжены и подняты, на горле билась жилка. Эффи встала на цыпочки и легонько поцеловала его в губы, и даже после этого его напряжённость никуда не ушла, будто она целовала каменную статую.

Раньше она собиралась поругаться с ним насчёт стихотворного размера, насчёт пометок, которые он сделал в её книге, но теперь это казалось мелочным. Вокруг было полно врагов; зачем ругаться ещё и друг с другом? Сейчас-то ей в самом деле ничего не угрожало – как и ему.

– Всё хорошо, – сказала Эффи более уверенно, чем ощущала. – Мы всегда знали, что будет непросто. Но когда люди прочитают дневник Ангарад, они увидят правду. А я за это время стану мастером по пряткам от журналистов, а ты – мастером по ловле мастера Госсе.

Эффи улыбнулась и с облегчением увидела ответную слабую улыбку Престона. Но если и был какой-то гарантированный способ успокоить его нервы... Эффи полезла в карман его пальто, где он всегда держал сигареты. Поискала там, и под руку попалась пачка. Но когда Эффи достала её, она с удивлением обнаружила, что сигареты промокли и смялись, а на пальцах остались крошки табака.

– Что случилось? – спросила она.

– А, – ответил Престон, – ну, я уронил их в снег.

Больше он ничего не рассказал. Эффи нахмурилась и вытерла с пальцев табак.

– А ты ещё беспокоишься насчёт того, что я неловкая.

– Ты удивишься, но пачка сигарет для меня не равна тебе, – сказал Престон. Он убрал ей за ухо ещё одну прядь. – Пойдём. Ты совсем замёрзла, наверное.

И правда, но холод несколько успокаивал Эффи. Если выдержать покусывания холода, следом приходило чудесное онемение. Могла бы Эффи просто лечь в снег, чтобы её замело с головой, стёрло с лица земли, она бы так и сделала. Этого она, конечно, не стала говорить Престону.

– Ещё минутку, – сказала она вместо этого и снова прижалась к его груди. Он обнял её за талию. Эффи слышала его сердце – оно стучало уверенно.

Иронично: они стояли на крыше астрономического колледжа, но никаких небесных тел не было видно. Но вскоре мягкими хлопьями пошёл снег, и снежинки на фоне тёмного неба казались звёздами.

На следующий день Эффи вновь поднялась по ступеням литературного колледжа. Но на этот раз – за руку с Престоном. Его заряженный взгляд метался из стороны в сторону, словно он ожидал, что кто-нибудь выскочит из-за колонны. Но не было ни следа Финистерре, как и других журналистов, а косые взгляды, обращённые на них, вероятно, относились к тому, что они держались за руки, или к значку с драконом на пиджаке Престона. В глазах студентов отчётливо читалась зависть.

В вестибюле Престон остановился.

– Ты же скажешь мне, если кто-нибудь что-нибудь сделает или скажет?

– И что ты сделаешь? – поддела его Эффи. – Вызовешь на дуэль во дворе?

– Нет, – без тени улыбки ответил он. – Доложу о них. Пусть отвечают перед Госсе.

– Тогда тебя возненавидят не только за то, что ты диверсант, а ещё и за то, что ты злоупотребляешь полномочиями.

– Это не злоупотребление. Я читал свод правил. «Студентам запрещается порочить, преследовать или жестоко обращаться с другими студентами; наказанием могут служить меры от написания нравоучительных фраз до – в самых крайних случаях – исключения».

Эффи удивилась, когда же он нашёл время прочитать этот труд, содержащий более пятисот страниц, не говоря уже о том, чтобы запомнить наизусть.

– Ну, это хорошо, наверное, – ответила она. – Хотя сложно представить Госсе радетелем за дисциплину.

Престон как-то непонятно посмотрел на неё из-под очков.

– Госсе полон сюрпризов.

Зазвенел звонок, и Престон ушёл, на прощание сжав её ладонь. Эффи глубоко вздохнула и открыла дверь в аудиторию мастера Тинмью. По крайней мере, посещение потоковых лекций было необязательно, поэтому её вчерашнее отсутствие не было нигде отмечено, но она надеялась, что не было оно и замечено. Она целеустремлённо пошла по проходу, глядя прямо перед собой и высоко подняв голову, и нашла себе место в пустом ряду.

«Не дай себя запугать».

Лишь несколько студентов подняли глаза от книг, чтобы взглянуть на неё. Эффи надеялась, что первая новизна её присутствия уже прошла.

Разумеется, помогало, что теперь она была в форме колледжа: аккуратно выглаженной плиссированной юбке и застёгнутом на груди блейзере. Чёрную ленту Эффи потеряла, так что завязала волосы белой – на два узла, чтобы не развязалась. Пришлось мрачно признать, что она уже перешла от намерения стать выдающейся к желанию быть невидимой. Она достала книгу из сумки – руки дрожали.

Пока Эффи искала себе место, на кафедру неторопливо взошёл мастер Тинмью. Он лаконично поприветствовал аудиторию и начал отсчёт размера. На этот раз Эффи была готова: благодаря аккуратно надписанным Престоном цифрам она смогла без заминки присоединиться. Её голос влился в остальные, и никто не посмотрел на неё косо. Невидимка! Она тихонько вздохнула от облегчения.

Ещё она успела самостоятельно изучить поэму Ардора. Прочитав его краткую биографию авторства Рокфлауэра, она искренне заинтересовалась поэмой; строчки стали оживать, как лозы, медленно, робко тянущиеся из-под земли. И Эффи заметила, что некоторые слова были написаны жирными заглавными буквами. Она проверила по книге Престона и убедилась, что это не опечатка в её экземпляре. Очевидно, это было намеренно сделано Ардором, но Эффи не понимала зачем, не видела, что объединяет выделенные слова. Они не появлялись в каких-то определённых предложениях; порой можно было пролистать несколько страниц, не встретив ни единого выделенного слова.

ПРОШУ, взмолилась дева та...

Откройся для МЕНЯ...

И так далее. Эффи внимательно слушала лекцию мастера Тинмью, надеясь, что он даст объяснение. Но он лишь бубнил про размер и рифму, не трудясь добавить в голос ни капли энтузиазма. Остальные студенты старательно записывали, никто и взгляда в её сторону не бросил. Нервное напряжение начало отпускать. Может, незачем было так трусить; может, она всё преувеличила.

К концу занятия Эффи набралась смелости. Она горела внутри живым угольком. Последние несколько минут занятия Эффи провела в напряжении, приготовив руку, дожидаясь, пока Тинмью скажет...

– Что ж, есть вопросы?

Рука Эффи взмыла вверх.

Подняли руки ещё несколько студентов, и Тинмью с ленцой оглядел аудиторию. Заметил Эффи, и что-то мелькнуло в тусклых карих глазках – снисходительное любопытство, что было, впрочем, лучше, чем презрение и неприязнь.

– Да? – сказал он. – Мисс Сэйр?

Эффи откашлялась. Она смотрела прямо перед собой, на профессора Тинмью и более никуда, но всё равно чувствовала на себе пристальные взгляды остальных, впивающиеся в неё невидимыми когтями. Она вздрогнула, но голос прозвучал уверенно.

– У меня есть вопрос касаемо вёрстки текста, – сказала она. – Обратите внимание: начиная со второй страницы на протяжении всей поэмы несколько слов на каждой странице напечатаны заглавными буквами, жирным шрифтом. Поскольку форма очень важна для Ардора, мне хотелось бы знать, в чём состоит значение этого выделения?

Тинмью поднял тонкую бровь. Послышался шелест страниц – остальные студенты листали книги. Повисла пауза, а затем Тинмью, который, кажется, вовсе не потрудился подумать над вопросом, наконец ответил:

– Традиционно считается, что жирный шрифт и заглавные буквы служат для выделения того, что написано жирным шрифтом и заглавными буквами. – В голосе звучала скука; в аудитории раздались тихие смешки.

– Но зачем выделять именно эти слова? – спросила Эффи. – Кажется, будто они выбраны просто так...

– В работах Ардора нет ничего случайного, или, как вы изволили выразиться, «выбранного просто так», – отрезал Тинмью. – Визуальная форма слов, их расположение на странице имеет ключевое значение. Если посмотреть на первое слово, «прошу», на второй странице, то можно увидеть, что арка заглавной буквы Р доминирует на строке, подчёркивая всеохватную силу проклятия, обратившего сад в камень, в то время как прямые углы буквы Ш иллюстрируют западню, в которую попала дева, и неизменную природу заколдованного сада...

Тинмью продолжил в том же духе, объясняя, как форма каждой буквы подчёркивает трудноуловимые качества текста. Эффи опустила взгляд на страницу и нахмурилась. Провела по букве Р пальцем, пытаясь осознать, что имел в виду Тинмью. Но к концу занятия всё равно не удовлетворилась. Убрала вещи в сумку, надела пальто и торопливо вышла из литературного колледжа обратно на мороз, который никуда не собирался уходить.

Чернила на левой ладони почти смылись, но слово ещё можно было разобрать, хоть и не без труда. «Рокфлауэр». Эффи окинула взглядом двор, чтобы убедиться, что никакие журналисты не прячутся за колоннами, и целеустремлённо пошла к библиотеке.

Эффи бодро поднялась на второй этаж библиотеки и подошла прямо на кафедру выдачи. Вдохнула запах старой бумаги, посмотрела, как плавают в лучах медового света пылинки, и её посетило одно воспоминание. Несколько месяцев назад она стояла в этом же самом месте, дрожа от волнения, чувствуя, как колотится в животном, почти бездумном страхе сердце. Эффи вспомнила, как к ней подошёл юноша и записал свой номер на её ладони.

Когда студент перед ней поблагодарил библиотекаря и отошёл, Эффи шагнула вперёд, набрав воздуха. «То было тогда, – твёрдо сказала она себе. – А это – сейчас». На ладони она написала себе сама. Страх, который она ощущала, был древним, был реликтом, восставшим из своей затопленной гробницы. По крайней мере, так она убеждала себя, пока с робкой улыбкой здоровалась с библиотекарем.

– Доброе утро, – сказала она. – Мне нужны книги Рокфлауэра, Фрэнсиса Рокфлауэра. У вас они есть?

Не поздоровавшись в ответ, библиотекарь принялась листать свой огромный журнал.

– Вам нужна биография Лоренса Ардора?

– Да.

Библиотекарь вырвала листочек из блокнота и написала ряд цифр.

– Поищите на этих полках. У нас должно быть несколько экземпляров.

– Замечательно, – ответила Эффи. Эта маленькая победа воодушевила её. – Спасибо.

На этот раз получилось гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда она подошла к кафедре выдачи за книгами о Мирддине и выяснила, что все книги забрал какой-то гнусный «П. Элори». Она вспомнила об этом, пока шла по тёмному лабиринту полок, и робко улыбнулась. Необязательно тащить с собой только тяжёлое прошлое. А когда устанешь, его можно и бросить.

Следуя инструкциям библиотекаря, Эффи без труда нашла книгу. «Полная биография Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского» доктора Фрэнсиса Э. Рокфлауэра.

Книга оказалась потрёпаннее, чем думала Эффи: лавандовая тканевая обложка местами вытерлась, уголки помялись; а ещё – длиннее. В неверном тусклом свете между полками было невозможно долго читать, не утомляя глаза. Так что Эффи взяла книгу с собой, вернулась к кафедре выдачи и отметилась.

Затем, чувствуя адреналиновый всплеск, Эффи сделала нечто такое, чего раньше ни разу не делала за всё время учёбы в университете: она пошла в один из больших читальных залов библиотеки.

До сих пор она слишком боялась туда заходить. Она предпочитала прятаться в маленьких тесных комнатках на верхних этажах библиотеки, устраиваясь на подоконнике – туда редко заходили другие студенты. Эти же читальные залы с высокими сводчатыми потолками, длинными столами красного дерева и мягкими кожаными креслами, с бюстами великих писателей и художников на мраморных постаментах в конце каждого ряда, казались миром, куда ей нет доступа. Тем более что эти залы всегда были битком набиты студентами, вечно сражающимися за места и не слишком-то дружелюбными в своей сосредоточенности на сочинениях, рисунках или песнях.

Но сейчас всё было иначе. Эффи была студенткой литературного колледжа; она была соавтором крайне важной научной работы, и она имела точно такое же право находиться здесь, как и все остальные. У неё была научная тема и цель исследования. Так что, прижав книгу Рокфлауэра к груди, она села за длинный стол. Студент справа от неё в вороном и белом исторического колледжа даже взгляда не поднял, поглощённый чтением. Студент слева в фиолетовых цветах музыкального колледжа мельком посмотрел на неё – скорее раздражённый тем, что его отвлекли, чем что-либо иное, – и тоже вернулся к книге.

Эффи открыла биографию и достала из сумки блокнот. Она выкинула все тетради архитектурного колледжа с красными обложками и изображением головы оленя, а тетради литературного – зелёные с золотом – ещё не пришли. Этот блокнот она купила в Лэйлстоне, пока они с Престоном писали в отеле свою научную работу. Синяя обложка была нейтральной, ничего не значащей, но всё равно отделяла её от сокурсников, которые все работали в тетрадях колледжа.

Отбросив тревоги, Эффи перелистала книгу на раздел биографии Ардора, озаглавленный «Свадьба и семья», и наконец принялась за чтение.

Можно сказать, что в жизни Лоренса Ардора не было силы значительнее любви, романтической или семейной; говорим ли мы о его жене Кларибель Ардор или о таинственной «Леди А.», которой посвящены многие поздние произведения Ардора. Стоит также учесть, что Ардор почтительно отзывался даже о своём тесте, первом бароне Лэндевальском, которому был значительно обязан – не только титулом и наследством, но и годами своего неформального домашнего обучения. Творчество Лоренса Ардора можно назвать единым грандиозным, всеохватным признанием в любви окружающим; а может, даже, одой самому чувству любви во всех его видах. Ардор – романтик и представитель романтизма, и его полная страсти жизнь отражена в его поэзии.

Но столь же сильно, как любовью, жизнь Ардора отмечена почти невообразимыми потерями. Когда ему было двадцать восемь лет, скоропостижно и неожиданно скончался его тесть, барон. Семью годами позже так же ушла его жена Кларибель, оставив Ардора в одиночестве воспитывать единственного ребёнка, дочь Антонию. Всего двумя годами позже заболел сам Ардор, и, хотя он выжил, он остался ослабевшим, прикованным к постели и слепым. Невероятно, но в этом состоянии он сочинил свой magnum opus, «Каменный сад».

С колотящимся от этого открытия сердцем Эффи сбежала по ступеням библиотеки с биографией Рокфлауэра и хаотически исписанным блокнотом в сумке. Ей удалось обнаружить нечто такое, что лежало на поверхности, но укрывалось от неё; нечто такое, на что она никогда бы не наткнулась, если бы строго следовала инструкциям профессора Тинмью.

Поэма Ардора была написана после того, как он ослеп, так что он не смог бы в одиночку внести такие точные изменения в вёрстку – все эти разбросанные по тексту выделенные слова. Эффи пока что не удалось собрать воедино все кусочки, чтобы понять, что значит это открытие, но у неё уже голова шла кругом, прямо как тогда, когда она узнала другой секрет, касающийся другого писателя – хотя тот писатель был для неё куда важнее Ардора.

Пусть дела шли неидеально, пусть её новое место в литературном колледже казалось шатким и непрочным, пусть журналисты вышли на охоту за Эффи, а сокурсники смотрели на неё с подозрением и прохладцей, всё было куда лучше, чем раньше. До Хирайта. До Престона. Когда она была одна, потеряна, с единственным сомнительным утешением в виде Короля фейри и мира грёз, который она построила в голове, как дамбу от наступающего моря.

Эффи решила, что после невзгод последних дней можно позволить себе отпраздновать открытие булочкой и чашкой кофе в «Дремлющем поэте». Она так погрузилась в мысли об Ардоре и этой скромной награде, что не замечала, что люди оборачиваются на неё на улице. Не замечала листовки, пока не подошла к самому кафе и не взялась за бронзовую дверную ручку.

КАМПАНИЯ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ В ДОЛЖНОСТИ ДОКТОРА ЭДМУНДА КОРБЕНИКА, БЫВШЕГО ПРЕПОДАВАТЕЛЯ АРХИТЕКТУРЫ

НЕСПРАВЕДЛИВО ОБВИНЁН И ВЕРОЛОМНО УВОЛЕН

ПОЗВОЛИМ ЛИ МЫ КЛЕВЕТЕ СТУДЕНТКИ РАЗРУШИТЬ БЕЗУКОРИЗНЕННУЮ КАРЬЕРУ?

ВАША ПОДПИСЬ МОЖЕТ СПАСТИ РЕПУТАЦИЮ И ЖИЗНЬ НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА!!!

НЕ ДАЙТЕ ВИНОВНИЦЕ, ЮФИМИИ СЭЙР (ЭФФИ) ИЗБЕЖАТЬ НАКАЗАНИЯ ЗА ЛОЖЬ!!!

Под текстом были две чёрно-белые фотографии. Одна – мастера Корбеника, с аккуратно уложенными волосами, лёгкой улыбкой и ямочками на щеках. Эффи и узнавала этого мужчину, и нет. Лицо было знакомо, но камера не передавала голодный блеск в глазах. К Эффи вернулся старый ужас – ужас, от которого она, кажется, никогда уже не освободится.

Вторая картинка была нечёткой и зернистой – скорее набросок углём, чем фото. Эффи пришлось всматриваться, просто чтобы угадать на изображении себя. Снимок был сделан в профиль, на расстоянии, светлые волосы и чёрная лента размывались в движении. Однако это, без сомнения, была она – шла от литературного колледжа не далее чем два дня назад. И камера успешно поймала страх во взгляде.

На какое-то мгновение сердце Эффи совершенно замерло.

Споткнулось, как непрогретый двигатель, затем забилось снова. Студенты толклись вокруг, останавливаясь, чтобы прочитать листовки, которыми были заклеены все большие витрины «Дремлющего поэта». Понеслись шепотки, они разлетались по быстро растущей толпе.

У Эффи сжалось горло. В глазах потемнело. А потом она протолкалась сквозь людское сборище, рвано, глубоко всхлипывая, сорвала все листовки, до которых могла дотянуться, и в слезах бросилась прочь.

8

Когда Эффи оказалась в относительной безопасности на лекции Тинмью, Престон поднялся на лифте на третий этаж литературного колледжа. Двери уже закрывались, когда в лифт забежал ещё один студент. Первый или второй курс, судя по всему. Студент без стеснения глазел на Престона всю дорогу – сперва на лицо, затем на значок с драконом, затем вновь на лицо. У Престона пошли мурашки; он будто бы почувствовал мысли попутчика.

«Диверсант. Предатель. Аргантиец».

Когда Престон выходил из лифта, у него уже дрожали руки. Он дошёл до конца коридора, набрал воздуха для смелости и сразу толкнул дверь кабинета мастера Госсе. Он решил, что заслужил право вламываться без стука.

К его удивлению и облегчению, Госсе был на месте: развалился на стуле, закинув ноги на стол и покуривая сигарету. Должно быть, уже третью, четвёртую, а то и пятую: в комнате было так накурено, что Престону пришлось разгонять дым перед лицом рукой, чтобы не закашляться. Заметив Престона, мастер Госсе выпрямился и посмотрел на него горящими глазами.

– Элори, – выдохнул он. – Вас-то я и ждал.

– У нас вечером лекция, – натянуто сказал Престон. – Если вы забыли. Опять.

Госсе хохотнул.

– Вы же не ради лекции по ранним работам Аньюрина пришли. Давайте, присаживайтесь. Нам столько, сто-олько всего предстоит обсудить!

Изрядно поколебавшись, Престон опустился в кресло перед столом Госсе. Профессор нагнулся, открыл нижний ящик и выудил из него полупустую бутылку скотча. Щедро плеснул себе и взглянул на Престона:

– Будете?

– Нет, спасибо.

На часах было десять пятнадцать.

– Как хотите. – Госсе изрядно отхлебнул. – Пришлось осушить пол-бутылки, просто чтобы заснуть прошлой ночью. Сердце так колотилось, а мысли неслись ещё быстрее. У меня получилось, Элори! У нас получилось.

Вернувшись – проснувшись, – Госсе быстро собрал страницы дневника Ангарад и поспешил из Музея Спящих через боковую дверь, а Престон, не придя ещё толком в себя, пошёл за ним. Он не мог поверить в увиденное. В то, что ему приснилось.

– А что именно у нас получилось? – спросил Престон.

– Мы попали в мир грёз, конечно! – грохнул Госсе. – В царство магии и мифа, где сказки рождаются у морских нимф и всплывают на поверхность, в реальный мир, как дети-подмёныши, и там их выносит на берег, где их обнаруживают верующие. – Он понизил голос и продолжил: – Вы-то не из таких, верно?

Престон поджал губы. Не моргая он встретил жадный взгляд Госсе, но промолчал.

Он ждал, что профессор разгневается, но вместо этого Госсе посмотрел на него с какой-то неуверенной приязнью.

– Элори-Элори, – сказал он, покачивая головой. – Вас хоть мечом пронзай, а вы всё равно будете спорить со сталью, заливая пол кровью. Вы слишком молоды для такого стойкого скептицизма. Вам кто-нибудь это говорил?

– Нет, – ответил Престон, – едва ли.

Мама частенько сокрушалась, что ему не хватает веры, но так поэтично свои переживания она ни за что бы не выразила.

– Что ж, значит, мой ритуал должен быть мощнее, чтобы преодолеть стену вашего скептицизма. – Госсе допил скотч. – Мощь Спящих... Даже я раньше сомневался, но это доказательство несомненно. Хмм... в самом деле, ваше развенчивание славы Мирддина стало большей проблемой, чем я ожидал.

– Это же вы послали меня в Хирайт! – Престон не удержался от горечи в голосе. – Вообще-то это была ваша теория, ваши научные изыскания...

Госсе отмахнулся.

– Не станем застревать в деталях. Важно другое: бросить все усилия на это новое направление исследований. На этот... этот мир грёз. Это восхитительное тайное место. Это... как бы вы его назвали, Элори?

– Это дворец, – ответил Престон. Ответ вырвался сам по себе; слова будто оказались у него на языке раньше, чем в голове. Получив от Госсе лишь поднятую бровь, он замялся: – Разве не так?

– Хмм... – лаконично ответил Госсе. – Ну, нам совершенно точно нужно открыть энергичную кампанию по сбору данных! На осмотр нам было дано лишь несколько минут, прежде чем нас грубо выдернули из сна. – Он переплёл пальцы и уложил на них голову. – Нужно найти способ остаться подольше. Способ подчинить этот мир грёз нашим желаниям.

Престона охватил ужас.

– Вы собираетесь вернуться в музей.

– Может быть, – ответил Госсе. – А может, и нет. Кто знает, вдруг получится попасть в этот мир без помощи, без близости магии Спящих. Как бы то ни было, попробовать стоит. Было бы куда удобнее, если бы нам не приходилось закрывать самую посещаемую выставку города каждый раз, когда нам захочется отправиться в мир грёз.

С этим трудно было не согласиться. К тому же лишь вопрос времени, когда куратор узнает Престона. Это была лишь одна из тысячи причин, почему план Госсе не выдерживал никакой критики. Сложно было найти помощника хуже для задачи доказать существование ллирийской магии, чем Престон Элори: диверсант, предатель и аргантиец.

Но... в подводном мире его так никто не звал. Там не было ни паспортов, ни границ, ни усмехающихся студентов. Никаких забот, никаких неприятностей. Он был просто мальчиком... мужчиной?

И ещё он был сыном. Он мог бы попытаться обмануть самого себя, заставить себя поверить, что он согласился последовать за мастером Госсе, потому что в противном случае боялся вызвать гнев своего научного руководителя. Госсе был его единственной опорой в университете, единственным хоть сколь-нибудь влиятельным человеком. Это говорила мудрая, рациональная часть головы.

Но верх брала горящая, отчаянная, мечтающая часть. Та часть, которая просто хотела снова увидеть отца. Пусть даже это просто игра воображения. Пусть даже это шло вразрез с логикой и правилами, которым подчинялся мир Престона.

– Ладно. – Престон с трудом сглотнул. – Я с вами. Но лучше бы нам вести себя как обычно. Нам ни к чему подозрения, которые непременно возникнут, если мы, к примеру, не явимся на лекцию.

Обвинение не достигло цели. Госсе лишь вздохнул.

– Наверное, ты прав, Элори. Декан Фогг строго следит за любыми нарушениями правил. Не хотелось бы, чтобы он решил, будто я выскочка. Особенно учитывая, что я уже просил за тебя. – Он указал взглядом на значок в виде дракона на блейзере Престона. – Ну что ж! Займусь рутиной, а после лекции мы вновь отправимся в пучину вод!

Занятие уже началось, и все студенты собрались, когда Престон довёл мастера Госсе до аудитории. Опаздывать на собственное занятие было позорно, но Престон решил, что это всё-таки лучше, чем не прийти вовсе. Студенты немедленно выпрямились, когда мастер Госсе вошёл в двери. А когда следом появился Престон, на их лицах отразился сплав неприязни и недоверия. Один лишь Саути усмехнулся.

– Отлично, – скучающим тоном сказал мастер Госсе, устремляясь к доске. – Занятие будет посвящено Аньюрину Сказителю, самому первому Спящему Ллира, и его ранним работам, куда частично войдёт и его эпическая поэма «Нейриада». Мы будем читать эти произведения в переводе, хотя, разумеется, те, кто потрудился записаться на курс древнеллирийского, смогут погрузиться в творчество Аньюрина значительно глубже. – Кажется, он не собирался объяснять своё вчерашнее отсутствие. – Есть вопросы?

К величайшему недовольству Престона, руку поднял Саути.

– Да, мистер Саути?

– Спасибо, профессор. – Голос Саути буквально сочился маслом, как старая кастрюля. – Я просто хотел попросить вас представить вашего помощника.

«Ой, да пошёл ты...»

Эта мысль возникла в голове Престона так внезапно, что пришлось прикусить язык, чтобы не выпалить её вслух. Такая грубая вспыльчивость была ему несвойственна. Слова были как будто чужие.

– Разумеется, – ответил мастер Госсе. – Это Престон Элори, мой блестящий студент. Он также является легатом литературного колледжа, так что я надеюсь, что вы будете вести себя примерно. – Он шутливо поиграл бровями, и Престон вздохнул.

– Спасибо, профессор, – повторил Саути. – Рад знакомству, мистер Элори.

Престон не решился ответить, так что просто скупо кивнул. «И снова тебе полагается золотая медаль за педагогические достижения», – подумал он.

– Что ж, если больше вопросов нет, откройте, пожалуйста, Лоуса на седьмой странице. Надеюсь, вы все прочитали в свободное время вступление... – студенты зашелестели страницами, открывая нужное место, – ... но буду признателен, если кто-нибудь перескажет суть.

Разодетый студент с запонками поднял руку, и Госсе кивнул ему.

– «Нейриада» – самое первое известное письменное произведение Ллира, – сказал студент. – Оно принадлежит перу Аньюрина Сказителя, менестреля при дворе первого ллирийского короля Нейрина. Она рассказывает о том, как король воздвиг великий город Каэр-Исель и победил аргантийских захватчиков, а также о том, как после был разрушен город. Фрагменты этой эпической поэмы были обнаружены в гробнице короля рядом с его телом, оригинал хранится в Музее Спящих под надёжной охраной. Перевод Лоуса считается основным переложением произведения Аньюрина на современный ллирийский, и в нём проделана огромная работа по сохранению поэтичности стихов Аньюрина.

Престон слушал эту речь, затаив дыхание, и уже жалел, что не умеет проходить сквозь стены. Студенты то и дело бросали на него взгляды, особенно на словах «аргантийские захватчики».

И может быть, несмотря на весь свой скептицизм, он был крайне наивен до сего дня – потому что никогда не думал о себе как об одном из этих завоевателей. Он верил, что он в равной степени наследует истории Ллира, его мифам и легендам. В паспорте стояло гражданство Ллира, до бабушки с дедушкой было всего двенадцать миль через условную границу. Мама пела ему в колыбели ллирийские колыбельные; кровь его была настолько же ллирийской, насколько аргантийской.

Но вот, чего он раньше не понимал: нельзя заставить мир видеть тебя так, как ты того хочешь. Вместо этого мир давил на него, лепил под себя, сминал, пока Престон не становился тем, чем видели его они. Пока он не вмещался в образ врага. Он мог возмущаться, но толку от этого было не больше, чем от битья кулаком в каменные стены, которые вставали вокруг, заживо замуровывая его, как в гробнице.

Престон стоял в полной тишине и неподвижности, а это осознание заполняло его тошнотворной сковывающей яростью.

К счастью, больше от Престона не потребовалось ничего делать и отвечать на какие бы то ни было вопросы. Руки тряслись, он сжал их в кулаки так, что побелели костяшки, и коротко, рвано дышал. Даже на лбу выступил холодный пот. На миг он испугался, что студенты заметят, что они получат ещё один повод посмеяться над ним. Но никто не задержал на нём взгляд. Какая бы метаморфоза ни происходила с Престоном, он остался с ней наедине.

Когда прозвенел звонок, студенты собрали вещи и бросились к двери. Едва аудитория опустела, мастер Госсе схватил Престона под руку. Профессор, кажется, тоже не заметил ничего необычного.

– Идёмте, юный скептик! – торопливым лихорадочным шёпотом позвал Госсе. – Нас ждут великие глубины!

В кабинете мастер Госсе раскладывал веером страницы дневника Ангарад, а Престон молча стоял на коленях рядом. Госсе неразборчиво бормотал себе под нос. Он разложил страницы полукругом, как в Музее Спящих. Но в его кабинете было куда больше хлама, и, потянувшись за очередными страницами на столе, он сбил локтем стопку книг. Копия «Нейриады» в переводе Лоуса упала на пол.

– Закройте глаза, Элори, – приказал Госсе.

Слова профессора окутали его, как порыв ледяного ветра, и Престон покрылся мурашками от злости. Хотелось отказаться. Хотелось разбросать аккуратно разложенные страницы; хотелось выбежать из кабинета. Нет, ещё хуже. Хотелось сделать ещё хуже, понял он. Хотелось разорвать на клочки сам этот жестокий, предательский мир.

«А может, построить новый».

Голос в голове и принадлежал ему, и нет.

Престон закрыл глаза. Через мгновение он ощутил запах соли и дыма. И услышал глубокий, знакомый, звучный голос колоколов.

Престон открыл глаза, и зрение немедленно прояснилось, хотя очки в очередной раз исчезли. Он поднялся на ноги и огляделся, обежав взглядом уже знакомый зал: статуи и их застывшие мраморные лица, каменные колонны, поднимающиеся к сводчатому потолку, арка, ведущая во второй зал, где замерла Эффи. Звонили колокола, и звук гудел внутри, будто второе сердце.

Не сразу Престон понял, что мастера Госсе нет.

Он слегка испугался. Но может, профессор просто упал – утонул? – в другой зал. Престон в последний раз окинул взглядом помещение, выглянул в большое окно, хрупкое стекло которого не впускало море. И потрясённо застыл.

Мастер Госсе плавал, неподвижно распростёршись в воде, с закрытыми глазами. Престон подошёл к окну и коснулся ладонями стекла. Открыл рот, чтобы позвать наставника, но не успел – незнакомый голос позвал из-за спины его самого.

Престон резко обернулся. Перед ним стоял мужчина в длинной золотой мантии, чёрная с проседью борода, обрамлённая косичками, спускалась ему на грудь. Рукава мантии скрывали кисти рук, на лбу лежал железный обруч с единственным зелёным камнем. Престон уже встречал это лицо – по меньшей мере, гипсовую маску спящего Аньюрина Сказителя. Но этот человек, широкоплечий, ростом не уступающий Престону, с железным обручем на челе, напоминал не придворного музыканта, а короля.

Совершенно не тот, кого он ожидал и надеялся встретить. Не отец. Престона охватило разочарование, а с ним – лёгкий трепет страха. Правда это или нет, но он смотрел на одного из семи Спящих Ллира, человека, прославившегося своими воинственными националистическими стихами. Человека, под чьи слова веками поднимали оружие против аргантийцев.

– Вы... – прошептал Престон. – Как вы... Что вы здесь делаете?

Но тот лишь ласково улыбнулся.

– Задай этот вопрос себе, – сказал он. – Это ведь ты меня призвал.

– Нет, – покачал головой Престон. – Нет, я... Не может быть. Этого не может быть.

Человек перед ним вновь улыбнулся той же располагающей улыбкой.

– О юный, не веришь, резоны любя, но колокол этот звонит для тебя.

Звучало в ритме песни. Стихотворения. Престон ещё яростнее затряс головой.

– Скажите, как их остановить, – сказал он. – Скажите... а что случилось с мастером Госсе?

Собеседник равнодушно глянул в окно.

– Ты не хотел, чтобы он был здесь, – сказал он. – И поэтому он сюда не попал. Но не тревожься за него. Он проснётся невредимым – пока ты не пожелаешь иного.

– Я не желаю ему вреда, – торопливо ответил Престон. Но внутри что-то вздрогнуло, будто он солгал.

– А чего же ты желаешь, сын Арганта, сын Ллира? – спросил, поблёскивая глубокими голубыми глазами, этот человек. – Весь мир перед тобой. Он станет таким, каким ты пожелаешь.

– Я...

Всё это было совершенно непостижимо. «Просто сон, просто сон». Но чем больше Престон повторял это сам себе, тем меньше верил. Это были просто слова – ничего, кроме дыхания и движений голосовых связок. Слова не могут изменить мир – никакой из миров.

Но несмотря на это, слова всё равно покатились с языка. Слова детские, спонтанные, дрожащие, но решительные.

– Я хочу увидеть отца.

В этот же миг воздух подёрнулся рябью. Мужчина кивнул в знак согласия – невероятно, но будто склоняясь перед требованиями Престона, будто это не на его челе лежал венец. Будто это Престон – какой-то король. Он направился прочь, и золотая мантия волочилась по сверкающим лужам на каменном полу, пока он шёл к арке, за которой тянули свою бесконечную музыку колокола.

Из той же самой арки, в которой скрылся человек в венце, появился другой. Престон сразу узнал его – по целеустремлённой походке, по тому, как он сутулился, словно бы извиняясь за высокий рост – он был на два дюйма выше Престона. Они как-то встали спиной к спине, чтобы сравнить, и мама качала головой и притворно вздыхала, а брат не мог дождаться своей очереди.

– Tadig, – прошептал Престон, когда человек подошёл, и протянул руку.

На этот раз отец не исчез; Престона не выдернуло обратно в реальный мир, не дав ему и парой слов обменяться с отцом. Тот улыбнулся той же знакомой лёгкой улыбкой, от которой на щеках у него появлялись ямочки, а в уголках глаз – морщинки.

Отец мягко взял Престона за руку. Тёплая кожа, мозолистые, но приятные на ощупь пальцы. Он был осязаемым, настоящим; он дышал, в жилах его текла кровь. И в глазах его не было той отстранённой бессмысленной дымки, как в последние недели жизни, не было тумана, который не давал ему разглядеть реальность, как когда пытаешься рассмотреть что-нибудь через покрытое трещинами стекло. Отец был в точности такой, как и раньше, до несчастного случая, который убил его разум и сожрал воспоминания, как точит скалы вода.

– Престон, – сказал отец. – Da garout a ran.

«Я люблю тебя».

Аргантийский – северный язык, наречие дедушки и бабушки Престона, на котором говорили в их заснеженной горной деревушке. Престон так долго не слышал его. Даже мама, с которой он изредка созванивался, говорила только по-ллирийски. Эти слова омыли его, пропитали до самых костей.

– Я скучал по тебе. – Голос Престона дрогнул. – Da garout a ran. Я скучал. Я...

Он нетвёрдо шагнул вперёд, и отец обнял его. Престон прижался к папиному плечу, из груди вырвался всхлип. Но в уголках глаз не было ни слезинки. Здесь он не мог плакать. Престон создал для себя мир, в котором нет ни страха, ни горя, ни плача. Идеальный мир, заключённый в камне, подвешенный в сверкающей тишине. Мир, который, внезапно понял Престон, ему не хочется покидать.

9

– Я сняла всё, что нашла около музыкального колледжа, – сказала Рия. – Спасибо Мэйзи. Некоторые висели на столбах. Без её роста никуда.

Эффи просто кивнула, глядя, как подруга снимает с шеи шарф и стряхивает с волос тающие снежинки. Сглотнув, она хрипло ответила:

– Спасибо.

Рия опустила сумку на кухонный стол, она раскрылась, и оттуда посыпались смятые листовки. Эффи увидела собственное лицо, измявшееся, напуганное и беспомощное.

– Где Престон? – спросила Рия. – Он же тоже высокий.

– Не знаю. Он помогал мастеру Госсе на лекции после обеда, а потом... – Эффи умолкла, кусая губы. А затем вознесла молитву всем святым, чтобы Престон не увидел листовки. Ему и так хватало тревог. Если он так накручивал себя из-за простого гололёда, страшно представить, что он сделает, если узнает об этой кампании против неё.

«Ты в безопасности». Эффи вспомнила его напряжённый тихий шёпот. Вдруг она ощутила себя чудовищем. Это нечестно – что ему приходится заботиться о такой беспомощной слабачке, что Эффи требует от него столько физических и моральных усилий. Она не стоит любви, и чем беззащитнее она станет, тем быстрее распространится этот яд. И он медленно убьёт Престона.

– Хочешь, поищу его? – мягко предложила Рия.

– Нет, – торопливо отозвалась Эффи. – Нет, ты и так очень помогла.

– Да ничего. Серьёзно. С радостью найду оправдание, чтобы отложить репетиции.

Эффи вяло улыбнулась ей.

– Нет, спасибо. Я лучше... я лучше сама его поищу. – Несмотря на крайнюю усталость – казалось, из неё вытащили все кости, – голос прозвучал уверенно. – Вот бы только журналистов снаружи не оказалось.

– Ну, с этим я, кажется, могу помочь, – сказала Рия. – Пошли.

Эффи озадаченно вышла вслед за ней из кухни. Рия привела её в свою комнату, которая без Эффи стала ещё более неопрятной и загромождённой. У левой стены высилось огромное пианино, между ним и кроватью оставался проход чуть больше ладони. Подумать страшно, как идти ночью в туалет. Они обе пробрались между горами нотных листов и футлярами от инструментов к шкафу.

Видимо, во всём этом безумии была какая-то система, потому что Рия принялась открывать ящики и вытаскивать оттуда одежду. Бежевый шарф и песочного цвета пальто приземлились на кровать, а к ногам Эффи спорхнул шёлковый платочек.

Нагнувшись за ним, Эффи заметила:

– Я и не знала, что жила в одной комнате с моделью.

Рия фыркнула:

– Отцу нравится: шлёт мне любую модную тряпку, какую только найдут его ассистентки. Кажется, он верит, что, если подарить мне достаточно новой одежды, это сманит меня на путь правильной домохозяйки. Или надеется, что так я найду мужа. – Она рассмеялась. – Ладно, примерь-ка.

Эффи посмотрела на соседку – хрупкую, тонкую, а главное – со скромным бюстом.

– Ну...

– Отец понятия не имеет, какой у меня размер, – закатила глаза Рия. – Буквально деньги на ветер. Что-нибудь точно тебе подойдёт.

Эффи послушно накинула пальто песочного цвета. Оно еле застегнулось на груди. Эффи плотно обернула вокруг шеи шарф, а потом подошла Рия и принялась завязывать на ней платок, который спрятал большую часть золотых волос Эффи. Рия внимательно оглядела её с головы до ног, хмурясь, а потом выудила огромные круглые солнечные очки.

– Рия, снаружи темно – глаз выколи, – сказала Эффи.

– Ну, ты же не от солнца их надеваешь. Представь, что ты из фильма про шпионов. – Стоило Эффи надеть очки, как Рия захихикала и зажала рот рукой. – Прости, прости! Ты как будто из шикарной рекламы автомобилей.

Эффи задумалась, не привлечёт ли она таким образом ещё больше внимания, вырядившись, будто со съёмочной площадки, но бросила взгляд в зеркало и даже сквозь тёмные стёкла очков с облегчением увидела, что, по крайней мере, не похожа на студентку. Отчасти – с облегчением. А ещё ей было приятно выглядеть совсем непохожей на себя. Может, хоть на миг получится забыть, что она – Юфимия Сэйр, Эффи, политическая диверсантка и лживая соблазнительница. Интересно, узнал бы её Престон?

– Спасибо, – с чувством сказала Эффи. – Правда, я...

– Не за что. – Рия ласково сжала её руку. – Одежду оставь себе. Храни небеса беспочвенные надежды и мечты моего папочки.

– Храни небеса, – согласилась Эффи. А потом, сделав последний глубокий вдох, она выбежала из общежития в зимнюю тьму.

«Нечего тут бояться», – говорила себе Эффи, пока шла под светом уличных фонарей, золотящих замёрзшие лужи. Сквозь солнечные очки прохожие, бредущие ей навстречу, казались размытыми, нечёткими, как отпечатки пальцев на оконном стекле. Если кто и замирал на мгновение, чтобы посмотреть на Эффи, она просто шла дальше, чувствуя, как мороз пощипывает кончик носа.

Она победила Короля фейри, зловещее чудовище, древнее как мир. Она развеяла его прахом. Она утопила свои главные страхи вместе с руинами поместья Хирайт. Чего ей бояться этих людей, гуляющих по Каэр-Иселю? Её враги теперь – смертные, из плоти и крови.

Но может, в этом и заключалась сложность.

Даже замаскировавшись, Эффи занервничала, подходя к литературному колледжу. Большая часть окон была тёмной; студенты и профессора уже разошлись по домам на ночь. Но двери ещё не заперли. Эффи вошла в вестибюль – к счастью, пустой – и поднялась на лифте на третий этаж. Сочтя, что она одна и в безопасности, она сняла гигантские очки и заморгала, пока глаза приспосабливались к свету.

На этом этаже колледжа она ещё не бывала. Здесь не было аудиторий, только кабинеты преподавателей и администрации. Кабинет мастера Госсе располагался в самом конце коридора. Мысль о встрече с ним не слишком радовала Эффи, но у него можно будет узнать, где Престон, и сразу уйти.

У последней двери слева Эффи подняла руку, чтобы постучать. Но не успела – услышала за дверью голоса. Мастера Госсе. И Престона.

– И если сейчас мой гамбит не удался, это наверняка потому, что близость к Спящим необходима...

– Возможно. Но...

Мастер Госсе раздражённо оборвал Престона:

– Не перебивайте меня, Элори! Просто расскажите, что видели.

– Я...

Престон заговорил тише, и Эффи ничего не расслышала. С колотящимся сердцем она ждала ответных слов мастера Госсе и надеялась разобрать, что скажет Престон. Но прошло ещё несколько секунд тишины, и ей стало слишком тревожно, чтобы ждать дальше. Она быстро постучала в дверь.

Внутри поспешно зашелестели бумагами, зашуршали тканью. Мастер Госсе громко, сердито вздохнул и что-то неразборчиво пробормотал. Прошло ещё несколько мгновений, а затем дверь слегка приоткрылась – на щёлочку.

– Эффи, – прошептал Престон, вытаращившись на неё из-за очков. – Что ты тут делаешь?

– Тебя искала, – озадаченно ответила она. Её поразило такое явное удивление Престона. – Уже десять минут седьмого.

– Ой. – Он пригладил волосы. – Прости. Потерялся во времени.

Эффи попыталась заглянуть ему через плечо, но он был слишком высок. Она успела заметить только валяющиеся тут и там стопками книги.

– Всё хорошо? Что происходит?

– Всё нормально, – ответил Престон. И незаметно – но Эффи заметила – встал так, чтобы ей совсем ничего не было видно. – Я... Что это ты так вырядилась?

У Эффи порозовели щёки. Она чуть не забыла про свою дурацкую маскировку. Она стащила с волос платок и сказала:

– Рия одолжила. Я боялась, что наткнусь на других журналистов. – «Или того хуже» она оставила при себе. – Но кажется, в итоге я выгляжу как посмешище.

– Я бы не сказал, что ты стала совсем незаметной, – сказал Престон.

– Да, – согласилась она. – Можно сказать, что гамбит не удался.

На этих словах Престон покраснел до ушей. Обычно Эффи нравилось смущать его. Но сейчас ей просто стало не по себе – она ждала, поймёт ли он этот не такой уж тонкий намёк.

– Да уж, – наконец откликнулся он. – Прости. Не хотел тебя пугать. Мастер Госсе просто хотел пройтись по учебным материалам для лекции.

Он совершенно не умел врать.

– Да ничего, – сказала Эффи. Ей, в отличие от Престона, удалось сохранить беззаботный тон и спокойный голос. – Ты уже закончил?

Престон оглянулся. Эффи было не видно мастера Госсе, но он, конечно, никуда не делся. Смотрел. Слушал. Эффи представила, как он кивает Престону.

– Да, – сказал тот, обернувшись к ней. – Пойдём домой.

«Домой». Эффи зацепилась за это слово. Престон перешагнул порог и захлопнул за собой дверь. Общежития не были им настоящим домом. В самом строгом смысле, её дом был в Дрейфене, где жили бабушка с дедушкой. Его – за границей, в Арганте. Или нет? Может, дом – это вообще не конкретное место. Может, на карте его не увидеть.

– Точно? Если нужно ещё время... – предложила Эффи.

Престон на миг замер, колеблясь. Затем обнял её за плечи, прижал к себе и поцеловал в макушку.

– Точно, – ответил он, и Эффи ощутила, как он напрягся, будто само тело его полнилось уверенностью. – Когда я с тобой, я всегда точно знаю, что мне больше никуда не нужно.

Когда они вернулись в общежитие, Рия уже репетировала своё выступление. Звуки мелодии летели по коридору, проникали через тонкую стену между комнатами – неспешные, нежные, скорбные. Порой Рия подпевала, но слишком тихо, слов было не разобрать.

К счастью, Рия догадалась выбросить листовки в мусорку на кухне. Можно было не опасаться, что Престон увидит их. Эффи налила воды в чайник, дождалась, пока он закипит, потом – пока заварится чай. Она радовалась возможности собраться с мыслями. Показать Престону, что она не справляется, было хуже, чем листовки. Ей казалось, что это чудовищный эгоизм. Сейчас, неотрывно глядя в набирающую цвет воду в чайных чашках, она яростно ненавидела саму себя за то, что обременяет его необходимостью любить её.

Эффи тихо вздохнула. Затем отнесла дымящиеся чашки в комнату. Престон сидел на стуле, согнувшись и уперев локти в колени. Он листал какую-то книгу.

– Что читаешь? – спросила Эффи.

Он тут же захлопнул книгу, покраснев, будто его застукали в каком-то двусмысленном положении.

– Да просто «Нейриада». Госсе преподаёт её в этом семестре. Деяния «последнего-величайшего» короля Ллира. Ты читала?

– Частями, в школе. – Эффи поставила чашку на стол. – «Серебром одевались его враги, / алым пылал королевский гнев».

– Аргант. Это значит «серебро». На нашем... на аргантийском языке. Это слово дало название всей стране. Всё благодаря серебряным рудникам на севере. Аньюрин говорит здесь об аргантийцах, очевидно. Сомневаюсь, что пехота носила серебро. Это всё метафора.

– Но это же не настоящая история, да? – Эффи обеими руками взяла чашку. – Это мифы и легенды, смешанные с реальными фактами.

Престон кивнул.

– Аньюрин Сказитель существовал на самом деле. В конце концов, его тело покоится в Музее Спящих. Это трудно отрицать. Но был ли он современником последнего короля Ллира, был ли он великим придворным музыкантом или простым трубадуром... Это неясно.

Пристроившись на краешке кровати, Эффи кусала губы. Отчасти ей хотелось прямо спросить его о том, что она подслушала – она же знала, что он знал, что она подслушала. Не то чтобы сам диалог Престона и мастера Госсе был каким-то подозрительным; её насторожило, как он смутился и отказался что-либо объяснять.

Но Эффи устала при одной мысли об этом. И ещё сильнее, когда припомнила, какие секреты сама таит от Престона: не только смятые листовки в мусорном ведре, но и сам тот факт, что она едва справлялась с течением. Что Король фейри исчез, но, кажется, какая-то очень важная её часть ушла вместе с ним. Её путь к отступлению. Её трещинка в стене.

Подняв глаза, Эффи увидела, что Престон внимательно смотрит на неё. В свете лампы его светло-карие глаза блестели золотом, а веснушки на переносице выделялись, будто созвездие.

– О чём задумалась? – мягко спросил он.

«Без смерти смерть во сне обрёл».

Эти слова неожиданно всплыли в памяти. Эффи встряхнула головой и ответила:

– Вообще-то я думала о другом Спящем. Лоренс Ардор. Мы читаем его у Тинмью... ты знаешь.

Она не хотела, чтобы её слова прозвучали обвиняюще, но не удержалась от горькой нотки. Престон сразу всё понял.

– Я думал, что смогу помочь, разметив всё у тебя в книге, – сказал он, нахмурившись. – Стихотворный размер – штука скучная, бездумная, мне не хотелось, чтобы ты тревожилась из-за этого.

Он говорил так мягко, глядел на неё с такой искренностью. Ледяной панцирь на сердце Эффи начал таять.

– Знаю. Ничего. Спасибо, – сказала она.

– Я могу объяснить теорию. Если хочешь. Там всё довольно просто. – Но Престон увидел выражение её лица и торопливо добавил: – Как-нибудь в другой раз.

Эффи кивнула, не поднимая глаз от чая.

– Помнишь, там есть выделенные слова? Практически на каждой странице. Я задумалась, почему они написаны именно так. Воспользовалась случаем и спросила профессора Тинмью об этом. Он ответил какую-то чушь о том, как форма букв передаёт темы произведения, но... – Эффи подняла взгляд. – Не знаю. Что-то меня это не убедило. Так что я пошла и взяла в библиотеке биографию Ардора.

Она встала, отодвинула чай и подошла к своей сумке. Достала книгу Рокфлауэра и вручила её Престону.

– «Полная биография Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского», – прочёл он вслух. Рассмотрел обложку и корешок и потом сказал: – Кажется, вполне уважаемый труд.

– Я рассчитывала на это. Конечно, всю книгу я ещё не осилила. Но прочитала часть о женитьбе Ардора. О том, как его тесть и жена умерли от одной и той же болезни, которая потом поразила и его самого. Он выжил. Но ослеп.

Престон сморгнул:

– В конце жизни, да. Почти потерял зрение – а может, и совсем.

– Нет, – сказала Эффи. – Не в конце жизни. Он ослеп ещё до того, как начал сочинять «Каменный сад». Его он написал уже слепым. Так говорит Рокфлауэр.

Престон озадаченно посмотрел на обложку книги:

– Точного времени я не знал. Ардора порой награждают эпитетом «Слепой поэт», но я и не думал копать в эту сторону.

– Знаю, это не твоя специальность, но как он записывал поэму? На ощупь или...

– Я бы предположил, что для него писали под диктовку, – ответил Престон. – Богатые люди часто использовали писцов. Грамотных слуг или рабов, которые записывали слова своих господ. Но обычно к ним прибегали для более будничных нужд. Письма, счета, что-то такое. Одним словом, не для творчества.

Эффи обдумала всё это.

– У Ардоров наверняка было множество слуг.

– Можно не сомневаться.

– Хотя... – Она грызла губы. – А не странно, что он так заботился о вёрстке, хотя даже не видел слова?

– Странновато, – согласился Престон. – Честно говоря, никогда особенно об этом не думал. Творчество Ардора... не особенно меня впечатляет. Но я давно его не читал! – торопливо добавил он. – Может, я переменю мнение.

Эффи не удержалась от улыбки. Тот Престон, которого она встретила несколько месяцев назад в Хирайте – чопорный, высокомерный П. Элори, – удавился бы, но не признал с такой готовностью, что может ошибаться. Глаза его, вглядывающиеся в её лицо, ярко блестели в свете лампы.

– Ну, Ардор – романтик, – сказала Эффи. – Это один из главных аргументов Рокфлауэра. Ардор любил глубоко и много, и это отражается в его произведениях. – Она подняла бровь. – Может, поэтому его работы не кажутся тебе ни интересными, ни глубокими. Ты слишком циничный.

– Какой же я циник? Уже нет.

Её слова задели Престона сильнее, чем она ожидала, и он взял её за руки. Большим пальцем он нежно провёл по костяшке её безымянного пальца – отсутствующего пальца, который забрал у неё в детстве Король фейри одновременно в качестве награды и обещания, что она не будет принадлежать никому, кроме него. Именно на этот палец обычно надевали обручальное кольцо.

Это была такая мелочь, но, когда Престон коснулся места, на которое мог бы надеть – надел бы – кольцо, у Эффи защемило сердце. Она была испорчена задолго до того, как он вообще увидел её. Как можно было столь жестоко втянуть его в любовь с таким ненадёжным, сломанным существом?

Лживая соблазнительница как она есть. Эффи сжала оставшиеся пальцы в кулак.

Престон с тревогой взглянул ей в лицо:

– Что не так?

– Всё хорошо, – ответила она. И в этот момент врала так же неумело, как и он.

– Прости, – спешно, отчаянно сказал Престон, слова будто рвались из него. – Я, наверное... наверное, я отдалился от тебя. Я не хотел. Просто... – У него дёрнулся кадык, и он умолк.

Эффи искренне встревожилась. Престон редко не находил слов.

– Всё хорошо, – ответила она. – Нам обоим в последнее время непросто. Знаю, тебе тяжело, такая ноша – эта обязанность заботиться обо мне...

– Нет! – перебил её он. Голос у него был резкий, глаза за стёклами очков сверкали. – Вовсе нет. Ты не ноша ни для меня, ни для кого-то ещё. Совсем наоборот. Я не собираюсь взваливать на тебя ещё и это. Ты так долго держалась, так отважно – отважнее, чем смог бы я. – Он сглотнул, качнул головой: – Ты заслужила отдых.

У Эффи защипало в глазах. Ей хотелось сказать, что Престон ошибается, ужасно ошибается. Что вся сила теперь покинула её – тихо гибнущий бледный цветок, будто из каменного сада Ардора.

Она с дрожью вздохнула.

– Не переживай обо мне так.

– Поздновато, не думаешь? – Престон мягко, почти печально улыбнулся. – Сколько бы изъянов во мне ни было, а во мне их немало, ты просто знай, что я всегда думаю о тебе. Ты всегда в моих мыслях. И наяву, и во сне.

Слёзы набегали на ресницы Эффи, грозя пролиться. Она заморгала, стараясь удержать их, потянулась к Престону и страстно поцеловала его в губы.

Он бесцеремонно выронил книгу Рокфлауэра на пол, чтобы обнять Эффи за талию. Уверенно, но нежно он привлёк её к себе на колени, даже не разрывая поцелуя.

– Значит, всё-таки есть в тебе поэзия, – шепнула Эффи, когда наконец отстранилась.

Её руки лежали на плечах Престона, а ладони касались его лица, она прижималась к Престону так тесно, что чувствовала, как бьётся его сердце, быстро и неровно от её близости.

– Только ради тебя, – ответил он. И повторил: – Только ради тебя.

10

Сон не шёл. А может, Престон сам не пускал его. Эффи ушла в ванную принять таблетки, вернулась в кружевной ночной рубашке и прозрачном халате кремового цвета, при виде чего у Престона что-то поджалось внизу живота. Он восхищённо смотрел, как она забирается под одеяло, устраивает голову на подушке, закрывает глаза и засыпает.

Её волосы золотыми волнами рассыпались по плечу, спадая на простыню, щекоча отдельными волосками лицо. Эффи дышала спокойно, но нелегко, будто каждый вдох сам по себе был трудом. И после каждого вдоха Престона наполняла тревога – страх, что это последний. Это, конечно, был совершенно нерациональный страх. Сон – не смерть; сон – дальний родственник смерти, как сказал сам Ардор. Но Престон не мог с собой справиться.

Он поборол желание погладить Эффи по разрумянившейся щеке, убрать прядь волос – что угодно, лишь бы прервать этот пугающий неземной покой. Здесь он справиться с собой смог. Он откинулся на спинку стула и принялся смотреть на Эффи и слушать нервное биение собственного сердца.

«Я люблю тебя, – думал Престон, глядя, как она спит. – Я люблю тебя». Почему-то это было очень трудно произнести вслух. Может, потому что следующей мыслью непременно было: «Я могу потерять тебя».

Престон начинал понемногу лишаться разума. Причина, очевидно, могла быть только одна. Капелька безумия, захваченная из Хирайта и ядом разлившаяся в крови. Она пронзала его сны кошмарами. Престон чувствовал себя потерянным, он легко поддавался гневу и страху.

Но были вещи, которым он не мог найти объяснения. Вода в часах. Тот факт, что мастер Госсе тоже оказался с Престоном и видел то же самое. Разве может быть, чтобы два человека видели одну галлюцинацию? Он снова вспомнил слова того странного человека из дворца:

«О юный, не веришь, резоны любя, но колокол этот звонит для тебя».

Такие мысли едва ли принадлежали человеку здравому. Престон перевёл взгляд от Эффи на баночки с её таблетками на тумбочке. Если положить на язык розовую и проглотить её, это сотрёт такие мысли? Уймёт воображение? А белые, снотворное – они подарят ему одну спокойную ночь забытья?

После возвращения – после пробуждения – мастер Госсе сграбастал Престона за грудки. На лбу у профессора выступил пот; голубые глаза дико вращались.

– Сработало, Элори? – хрипло вопросил он. – Я ничего не видел, сплошная темнота – что-то чувствовал вдали, но никак не получалось туда попасть. И не шелохнуться. Просто разум в застывшем теле. А у тебя было то же самое? Что ты видел?

Престон сглотнул, остро чувствуя костяшки Госсе у своего горла.

– Я видел...

Но в этот момент, к счастью, Эффи спасла его, постучав в дверь.

Престон вздохнул с облегчением, вспомнив это. Нельзя было прятаться от мастера Госсе до бесконечности, но сейчас, по крайней мере, это видение принадлежало только ему. И оно поистине было его – ну, или так говорил тот человек из дворца.

«Сын Арганта, сын Ллира. Весь мир перед тобой. Он станет таким, каким ты пожелаешь».

И он пожелал. И отец появился перед ним, точно такой, каким был до трагедии, до того, как они бросили землю в могилу и сказали слова на старом языке Арганта над гробом. До того, как заплакала мама, а Престон обнял её и прижал к груди, чтобы не слышно было всхлипов, потому что знал, ей не хотелось бы плакать при гостях. До того, как его брат Оливер закрылся в комнате на добрых два дня, и Престону пришлось взломать дверь снаружи и выяснить, что Олли лежит на полу, на щеках у него засохли дорожки соли, а взгляд – стеклянный и пустой.

Престон закрыл глаза, прогоняя эти воспоминания. Вместо этого он вспомнил отца, которого видел совсем недавно, тепло его объятий в мраморных стенах дворца. Видение казалось ему не менее настоящим, чем любое другое воспоминание. А может, даже более настоящим.

Но всё равно у Престона оставалось больше вопросов, чем ответов. Но всё равно он не знал, почему звонят колокола. И сидя в комнате, ловя обрывки видений, Престон решил, что попробует докопаться до правды. Во всём этом не было логики, но это ещё не значило, что ему тоже нельзя прибегать к логике. Необязательно целиком отдаваться сказкам и волшебству.

Но может быть, начинать следует не с этого. Он услышал голос отца, слабый и искажённый, будто доносящийся из-под воды:

– Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис. На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни.

Престон резко вскочил на ноги. Выудил из сумки горсть мелочи, накинул пальто и выскочил наружу, к ближайшей телефонной будке.

Ветер утих, но стылый воздух колол Престона иголочками холода. В будке было ненамного теплее, и у Престона дрожали непослушные пальцы, пока он запихивал в прорезь монеты. Поднеся трубку к уху, он послушал шум помех, а затем – хриплые гудки. Один. Два. Три.

– Алло?

Престон ощутил такое облегчение, услышав голос матери, что едва не сел на пол.

– Мам?

– Престон? – Её голос звучал нечётко, но встревоженно. Было уже поздно, и звонок, должно быть, разбудил её. – Что случилось? У тебя всё хорошо?

Он выдохнул белое облачко пара.

– Да, – ответил он. – Всё хорошо.

В каком-то смысле это была правда: физически ему не причинили вреда. Может быть, только поэтому ему удалось произнести это достаточно убедительно, чтобы мама облегчённо вздохнула в ответ. Послышался шорох – она устраивала трубку поудобнее.

– Уже поздно, дорогой, – сказала она. – Ты почему не спишь?

Престон так громко сглотнул, что она наверняка услышала на той стороне провода. Мягкий голос, ласковые обращения – всё это было так знакомо, что его просто затрясло от тоски по дому.

– Не спится, – признал он. – Уже несколько дней.

– Я читала статью в «Таймс Ллира», – сказала мама. Престон практически увидел, как она встревоженно сводит брови. – Журналисты ведь не приставали к тебе, нет?

– Нет, нет.

Он не собирался рассказывать матери о Финистерре.

– А другие студенты?

О Саути он рассказывать не собирался тем более.

– Всё в порядке.

Престон поморщился, слыша собственный малоубедительный голос. Эффи была права: врать он не умел совершенно.

Мама тихо вздохнула.

– А что мастер Госсе? Он твой научный руководитель и декан колледжа. Наверняка он сможет помочь.

«Наверняка», – подумал Престон не без изрядной доли желчи.

– Всё хорошо, мам, – устало сказал он. – Я был готов к этому. Любишь выдвигать противоречивые теории – люби и последствия получать.

Краткая пауза.

– А что Эффи? Как она?

Конечно, мама никогда не встречалась с Эффи, но Престон часто говорил о ней, когда созванивался. Достаточно часто, чтобы мама искренне прониклась их отношениями. Так прониклась, что как-то раз крайне невинным голосом спросила, не нужно ли ему её кольцо – семейное наследство.

«Нет», – поспешно ответил Престон, зардевшись. А потом, охваченный виной и печалью, подумал: «Я всё равно не смог бы его надеть ей на палец». Он не представлял, что бы она сделала, что бы сказала – может, это стало бы лишь напоминанием обо всём, чего она лишилась и чего не вернуть.

– Держится, – ответил Престон и сам не понял, солгал или нет. С их возвращения в Каэр-Исель она не говорила о Короле фейри. Не говорила о своих снах или кошмарах, если они и были. Добросовестно принимала таблетки. Учёба радовала её меньше, чем надеялся Престон, но...

Приходилось верить, что с Эффи всё в порядке. Мысли о других вариантах ужасали его. Грозили сломить. Так что Престон вздохнул и повторил:

– Она справляется.

– Хорошо, – ответила мама – может, поняла, что давить не нужно. – Я надеялась на скорую встречу с ней, но, наверное, придётся ещё подождать.

Престон нахмурился:

– Почему?

– Аргант отменил все визы из Ллира. Видимо, в ллирийских газетах об этом не писали. – Престон упал духом, и мама поспешно добавила: – Конечно, тебя это не должно коснуться. У тебя при себе оба паспорта.

– Да, – слабо ответил он. – Обещаю, на каникулах приеду домой.

– Жду не дождусь, дорогой.

– Я тоже. – Престон приподнял очки, чтобы потереть глаза. Наконец-то пришла усталость. – Мам, можешь мне кое-что прислать из дома?

– Конечно. Что-то из твоих книг?

– Вроде того. Ну, точнее, из папиных.

Немедленно повисла тишина, нарушаемая лишь шумом помех. Престон услышал, как охнула мама.

Они так и не поговорили об отце – даже вскользь, даже мельком. Это было молчаливое соглашение, которое семья соблюдала со дня похорон. Престон гадал, а затронут ли они вообще когда-нибудь эту тему. Может ли исцелять время, или оно лишь погребает.

– Книга, – наконец сказала мама. Она говорила безэмоционально, и это само по себе тревожило. – Какая книга?

– Та старая книга сказок, – ответил Престон. – Он читал её мне в детстве. Не помню название, но она в такой зелёной тканевой обложке. Помнишь?

Снова долгие мгновения тишины.

– Она аргантийская, – сказал Престон. – Может, где-то в коробках на чердаке...

Престон умолк, пытаясь представить мамино лицо на том конце провода. Она побледнела, испугалась? Вот-вот расплачется? Он уже пожалел, что вообще начал этот разговор. «Просто смешно», – внезапно разозлившись, сказал он себе. Он – учёный, а не мечтатель.

Но в голове всё звенели и звенели колокола.

– Я поняла, о какой ты, – сказала мама. Голос её звучал тихо и неразборчиво. – Хорошо, я пришлю её тебе.

Она не стала спрашивать зачем, и Престон ощутил облегчение. С его стороны было почти жестоко бередить эту рану. Он понимал, но всё равно пошёл на это. Внутри поселилась тяжесть – скользкая, чёрная, как вода. Престону не нравилось, в кого он превращался – в скрягу, скорого на гнев и ненависть. Но если получится найти нужные ответы – если получится остановить проклятый колокольный звон – он сможет стряхнуть эти пугающие страсти. Сможет снова стать отстранённым, рациональным человеком, достаточно твёрдо стоящим на ногах, чтобы поддержать Эффи, чтобы нести её.

– Спасибо, мама, – сказал он. – Da garout a ran.

Из глубокого сна без сновидений его выдернул громкий ошалелый стук. Престон резко сел в кровати, Эффи медленно заворочалась рядом. Стук на миг прекратился, а затем возобновился с новой силой.

– Святые, какого... – начал Престон.

Он откинул одеяло, выбрался из кровати и тут понял, что стучали не в дверь комнаты Эффи. Стучали во входную дверь, но грохот так отдавался в коридоре, что слышался совсем рядом. Престон натянул рубашку и штаны, а Эффи завернулась в халат.

Он так спешил, что чуть не забыл очки, и в последний миг сцапал их с тумбочки. Эффи вышла в коридор, Престон направился за ней, но они оказались не первыми. Рия, более пристойно одетая в униформу, стояла на цыпочках, выглядывая в глазок.

– Там какой-то псих с чёрной бородой, – сказала Рия. – Кто-нибудь его знает?

Престона охватил ужас.

– Да, – устало сказал он, – я знаю.

– Ну, так скажи ему, что приличные люди в это время спят. – Рия одарила его уничтожающим взглядом. – И ещё скажи, что я через дверь чую его перегар.

Престон вздохнул. Рия наградила его ещё одним сердитым взглядом, резко развернулась и ушла по коридору. Эффи произнесла ей одними губами, когда она проходила мимо:

– Прости.

– Да ничего, – мягко ответила Рия. – Это же его псих, а не твой.

– К сожалению, – негромко согласился Престон. В глазок он увидел, как мастер Госсе снова поднял руку, чтобы постучать. Престон торопливо открыл дверь.

– Вот вы где, Элори, – сказал мастер Госсе и без долгих расшаркиваний протиснулся в коридор. – Я был в вашем общежитии, но ваш сосед сообщил мне, что вы, вероятно, у своей возлюбленной. – Он окинул Эффи долгим испытующим взглядом. Та вспыхнула и плотнее запахнулась в халат. – Мисс Сэйр, если вы не возражаете...

– Что вы здесь делаете? – резко перебил его Престон. Он встал так, чтобы оказаться точно между мастером Госсе и Эффи, скрывая её от взглядов своего наставника. – Такая рань.

– Да, ну, я не спал всю ночь. Вы так резко покинули меня вчера вечером, и я много часов всё обдумывал, собирал информацию, искал по библиотекам всё, что они могли предложить, перерыл весь город в поисках любой подсказки, которая могла бы оказаться полезной...

– И пили? – уточнил Престон.

– Помогает смазать колёсики в голове, – прямо ответил мастер Госсе. – В общем, вы нужны мне, Элори. Немедленно.

Престон вздохнул и ощутил, как с воздухом в него снова вливается гнев. Тот же гнев, который он чувствовал вчера, когда Саути провоцировал его на протяжении всей лекции; тот же гнев, который он чувствовал, когда мастер Госсе притащил его в кабинет и заставил участвовать в своём смехотворном ритуале. Тот же гнев, который не впустил мастера Госсе во дворец, оставил его за стенами, спящего, но без единого сна.

У него в самом деле была такая сила?

Настоящая сила, мрачно подумал он – это сделать так, чтобы мастер Госсе испарился на месте. Престону больше всего на свете хотелось захлопнуть перед ним дверь, вернуться в комнату Эффи и ещё немного полежать, обнимая её и чувствуя, как утренний свет омывает их и обращает волосы Эффи в яркое чистое золото.

Вместо этого он сказал:

– Дайте мне пару минут собраться.

Он ухитрился выставить Госсе в дверь, но не успел закрыть, как профессор многозначительно постучал по циферблату наручных часов.

– Поторопитесь-ка. Время ограничено.

Престон слишком устал, чтобы отвечать. Едва выпроводив Госсе, он обернулся и сказал Эффи:

– Извини.

– Госсе в последнее время какой-то... странный, – ответила она.

Престон сказал бы, что Госсе одержимый, сумасшедший, чокнутый или рехнувшийся, а не «странный». Он со вздохом ответил:

– Знаю. Он всегда был склонен к некоторым... причудам.

Престон не знал точно, как много Эффи успела услышать из их беседы в кабинете. Для себя он уже решил, что не станет втягивать её во всё это, хотя сам до сих пор не понимал, что включено во «всё это». Зато понимал, что нельзя добавлять ей лишних сложностей. Она боролась, чтобы освободиться от Короля фейри и всех опасностей мира грёз. Какое у него право вновь тащить её обратно?

У Эффи дрогнул голос, она опустила глаза в пол. Потом спросила, вновь подняв взгляд:

– Звучит глупо, но... он ничего плохого тебе не делает?

Оказалось, что на этот вопрос неожиданно трудно найти ответ.

– Нет, – чуть сдавленно сказал Престон, – нет, просто таскает за собой, что бы ему ни пришло в голову. Он эксцентричный, но безобидный. Не хуже, чем отдаться на милость Янто Мирддина. – Он изобразил ласковую улыбку.

Эффи не улыбнулась в ответ.

– Остаётся надеяться, что мы не сменили одного капризного тирана на другого.

– Капризного – это точно. – Престон взял её за руку, скользнув пальцами по шёлку халата и кружевам ночной рубашки. – Но не тирана. Просто фанатика и мечтателя.

«Мог бы догадаться».

Только об этом Престон и думал, пока шёл, ещё не продрав глаза, за мастером Госсе по улицам Каэр-Иселя. Этим утром после небольшого снегопада на улицах был сплошной гололёд, и Престона крайне удивляло, как мастер Госсе так уверенно шествует по ним, учитывая бессонную ночь и – судя по тому, что сообщало Престону обоняние – поистине невероятное количество алкоголя.

Но Престон был до краёв полон адреналина и почти не ощущал холода. И понял ещё до того, как увидел возвышающийся на фоне серого неба купол Музея Спящих, похожий на шкуру морского чудовища, что они возвращаются на место первого успешного ритуала.

«Весь мир перед тобой...»

Было слишком рано, музей ещё не открылся, а значит, улицы и лестница к дверям музея пустовали, но мастер Госсе повёл его другим путём. Он обогнул здание и подошёл к небольшой двери сбоку.

– Что... – начал Престон, но не успел договорить: мастер Госсе достал из кармана ключ и вставил в замок.

– Сомервелл, сама любезность, дал мне ключ, – сказал мастер Госсе, и Престон понял, что имеется в виду музейный куратор, – так что я могу посещать выставку, когда вздумается. Славный парень. Думает, что я пишу статью, чтобы опровергнуть твои обвинения в сторону Мирддина.

Мастер Госсе рассмеялся, а Престону стало тошно. Он и позабыл, когда ел в последний раз.

Задняя дверь привела их в тёмный узкий коридор, в котором крепко пахло хлоркой и другими консервантами. Через несколько шагов они миновали дверь слева. В окошке двери Престон увидел кафедру из глянцевого дуба. На ней под стеклом лежала очень древняя на вид открытая книга. Кроме этого, в комнате ничего не было.

– Что это? – спросил Престон.

Госсе, уверенно и споро марширующий вперёд, раздражённо остановился.

– Оригинал «Нейриады», разумеется. Раньше её выставляли, но Сомервелл говорит, что беспокоится за её сохранность. Они пригласили профессионального реставратора, чтобы тот попытался спасти осыпающийся пергамент. Не вовремя, конечно. Народу и правительству Ллира не помешало бы посмотреть на священный текст и утешиться. Министерство культуры, наверное, кипит от злости. Ну, идёмте.

Престон пошёл дальше, бросив на книгу последний взгляд. Строчки на древнеллирийском были едва видны, чернила выцвели, книга лежала слишком далеко. Престона охватил внезапный трепет, по загривку пробежали мурашки.

Наконец они дошли до зала Спящих. Здесь ничего не изменилось – разумеется. Многие лежали здесь десятилетиями и веками. Престон вслед за мастером Госсе встал на то же самое место между гробами Мирддина и Аньюрина, где преклонял колени в первый раз. Как и раньше, Госсе открыл сумку и принялся раскладывать бумаги. Страницы дневника Ангарад, в котором он обвёл и подчеркнул самое важное.

В Престоне закипал тихий тошнотворный гнев. Ему казалось, что это не текст Ангарад препарируют – что пытают его самого, вгоняют щепки под ногти, а беспрестанное капанье воды грозит свести с ума. Это было неправильно. Всё это – неправильно.

– Преклоните колени, – велел мастер Госсе.

Престон подчинился неохотно, через силу. Холод камня просочился до самых костей.

– Закройте глаза.

Теперь Престон не медлил. Следовало бы подумать о магии – о давно минувших детских годах, когда он верил не только в то, что видел своими глазами. Но вместо этого он вспоминал, как усмехался ему в лицо Саути, как подначивал его, как мастер Госсе трепал его за шиворот, будто Престон – просто тряпичная кукла, с которой можно поступать как вздумается, и ещё он думал о словах Аньюрина Сказителя: «Дикие орды, что молвят подобно демону Анку».

Анку – один из святых покровителей Арганта. У отца был маленький деревянный идол Анку на комоде. С тех пор, как отец умер, идол сплошь покрылся пылью.

Престон глубоко вздохнул, чувствуя в воздухе соль и дым. Не так уж далеко пели свою звучную песнь колокола. Но не успел он даже открыть глаза, как ощутил, как его деликатно подхватили под руку, поднимая на ноги. Очки снова исчезли.

Наконец Престон открыл глаза. Перед ним стоял отец, улыбаясь ласково, но лукаво. Мастера Госсе нигде не было видно.

– Degemer mat, – сказал отец, приветливо опуская другую руку на плечо Престона.

«Добро пожаловать домой».

11

Когда мастер Госсе ушёл, забрав с собой Престона, Эффи будто в трансе направилась в ванную. Склонилась над ванной. Едва понимая, что делает, открыла кран и полностью проснулась, только когда сунула руку под струю воды и обожглась. Отдёрнулась, поморщившись.

Когда ванна наполнилась, Эффи сняла халат и ночную рубашку. Повесила одежду на сушилку для полотенец, и складки белого шёлка стали похожи на беспокойное привидение. Затем, ещё раз проверив воду, она залезла в ванну и погрузилась по самое горло.

Волосы всплыли на поверхность вокруг Эффи золотым плавником в прибое. Вода ласкала руки и ноги, тело казалось невесомым, и от этого веки парадоксальным образом потяжелели. Конечно, усталость Эффи легко объяснялась, хотя ей не хотелось признаваться в этом даже перед самой собой.

Прошлой ночью она взяла банку со снотворным, ушла в ванную – подальше от глаз Престона, – сунула в рот две таблетки и проглотила. Врач выразился вполне понятно: каждую ночь только по одной таблетке, просто чтобы заснуть, чтобы успокоить тревожные мысли, бурлящие и шепчущие в голове. Но после Хирайта, после того как исчез Король фейри, одной таблетки стало недостаточно.

Двух хватало, чтобы погрузить её в сон, унять воображение. Но эффект таблеток проходил медленно, и по утрам Эффи всё ещё оставалась сонной. В голове стоял туман, движения были неловкими. Всё время хотелось снова заснуть. Престон пока что ничего не замечал.

Кажется, ему и без того было о чём беспокоиться. Когда он ушёл с мастером Госсе, Эффи вспомнила, что такое страх – страх потерять его из-за этих непонятных дел, в которые он отказывался погружать её. Но когда она попыталась ухватить это чувство, этот ужас, он оказался будто бы за стеклом, вне её досягаемости. Этот страх был всего лишь воспоминанием. Может, даже сном. Снотворное приглушало эмоции, а с ними весь мир.

Эффи не знала, сколько лежала в ванне, бессмысленно взирая на трещины в штукатурке на потолке. Из мыслей её вырвал лишь стук в дверь.

– Эффи? Ты там?

Голос Рии. Эффи выпрямилась, вода взволновалась, плеснула через край ванны. Она уже стала совсем ледяной, а Эффи и не заметила.

– Да, – откликнулась она. – Прости. Уже выхожу.

– Что за дела такие странные у Престона с его наставником? – спросила Рия, застёгивая пальто и плотно обматываясь шарфом. – Он его шантажирует? Они состоят в тайном обществе?

– В университете нет тайных обществ, – ответила Эффи, мрачно помешав чай. – Больше похоже на шантаж.

– Ты спрашивала его?

– Вроде того. – Эффи не хотелось признаваться, что она не особо доискивалась до правды. Что, может быть, лучше ей было ничего и не знать. – Он довольно скрытный в последнее время.

– Конечно. – Рия закатила глаза. – Ну, пойду на занятия. Если увижу листовки, сорву.

– Спасибо, – проникновенно сказала Эффи. – Правда. До вечера.

Соседка ушла – взметнулись тёмные кудри и розовая шерсть пальто. Руки она прятала в лисьей муфте. Очевидно, очередной подарок от чрезмерно заботливого отца. Эффи восхищало, как Рия справляется с этим давлением, совершенно не поддаваясь. «Она намного сильнее меня», – подумала Эффи. Ей самой теперь хватало косого взгляда со стороны одногруппника, чтобы оробеть.

Едва Рия закрыла за собой дверь, Эффи бросила чай и подошла к мусорке. Вытащила смятую листовку и кое-как разгладила её на столе. Её фотография так замялась, что лица было не угадать, а текст едва читался.

Но она всё-таки разобрала номер телефона в нижнем правом углу.

«Они победят, – подумала Эффи, собирая волосы и перевязывая их белой лентой. – Мирддин, Блэкмар, мастер Корбеник, декан Фогг – они победят, если не сопротивляться им. Они победят, если даже не попробовать». Собравшись с духом, Эффи вышла на утренний холод, сощурившись от яркого света. К счастью, телефонная будка была всего в квартале от общежития.

В будке Эффи опустила в прорезь монеты и сняла трубку. Глубоко вздохнула перед тем, как набрать номер – так, что очки запотели. Пришлось проговорить всё в голове, порепетировать, чтобы набраться уверенности произнести это вслух.

Подбадривая себя, она набрала номер и поднесла трубку к уху. Всего один гудок спустя ей ответили:

– Роджер Финистерре, репортёр «Каэр-Исель Пост».

– Здравствуйте, это Эффи Сэйр, – бросила она.

Она практически представила себе, как его губы растягиваются в эту его широкую подлую ухмылочку:

– Эффи, я удивлён, что вы позвонили.

– Нет, не удивлены, – язвительно откликнулась она. – Вы расклеили свои листовки в качестве намёка. Вы знали, что я позвоню.

– Я надеялся на это, – поправил её Финистерре. – Надеялся, что вы достаточно умны, чтобы раскрыть мой замысел.

– Вы вовсе не так умны, как думаете, и к тому же отвратительно нечисты на руку. – В груди разгорался гнев, но Эффи справилась с голосом, гордясь, что говорит чётко и спокойно. – Не способны найти хороший материал без грязных трюков?

– Кому грязные трюки, а кому – блестящие гамбиты. Вы же говорите со мной сейчас.

– Да, – признала Эффи, – но я не собираюсь давать вам интервью. Всё это – не для публикации.

– Прекрасно, – абсолютно будничным тоном отозвался Финистерре. – Я не испытываю нехватки в чернилах и бумаге для печати.

Эффи затошнило от ярости.

– Не смейте!

– Мне нужно всего лишь интервью, миз Сэйр. Дайте же мне хоть что-нибудь. Что-то такое, чего ещё не разнюхали остальные газеты.

Ледяной ветер загрохотал стеклянными стенками телефонной будки. Эффи поёжилась. Она вспомнила те же самые слова, пронизывающие её разум мерным ритмом вышивки.

«Они победят, если не сопротивляться им».

– Вы – позор своей профессии, – сухо сказала Эффи и бросила трубку. Она не собиралась дарить Финистерре победу.

Серый купол административного корпуса высился на фоне ещё более серого неба на шести каннелированных колоннах с богато украшенными архитравами. На роскошном фризе выделялись шесть барельефов: олень архитектурного колледжа, вскинувший голову с величественными рогами; русалка колледжа искусств с хвостом, покрытым змеиной чешуёй; ловко изгибающийся горностай исторического колледжа; дракон литературного, выдыхающий сноп пламени; лебедь музыкального колледжа, изогнувший тонкую шею в форме ноты. И ещё был единорог упразднённого астрономического колледжа с уздой из звёзд.

Эффи целеустремлённо поднялась по лестнице, поддерживаемая, кажется, бесконечным выбросом адреналина. Ступила под своды, бросив взгляд на девиз университета, выбитый на камне на древнеллирийском. «Будьте верны лишь знаниям».

На древнеллирийском понятия «знания» и «правда» обозначались одним и тем же словом. «Будьте верны лишь правде, да уж», – с горечью подумала Эффи, толкая двойные дубовые двери, чтобы войти в тёплый, мягко светящийся вестибюль.

Всё здесь было отделано золотистым дубом, который отражал свет ламп и огня в камине. Языки пламени метались, трещали, но оставались в плену чугунной решётки. Эффи остановилась сбить снег с обуви, чтобы не натащить воды на красивый мягкий ковёр, но разозлилась за это сама на себя. Она здесь не ради манер.

Громко, с презрением вздохнув, она решительно подошла к секретарше за очень большим, но чистым столом. Конверты лежали аккуратными стопками, бумаги были собраны в пачки зажимами или разложены по нужным папкам. Секретарша, женщина лет двадцати пяти – явно немногим старше самой Эффи, – подняла на неё взгляд и вежливо улыбнулась.

– Чем могу помочь?

– Мне нужно поговорить с деканом Фоггом, – ответила Эффи, позабыв о вежливости. – Немедленно.

– Вам назначено? – спросила секретарша.

Голос у неё был такой энергичный, что действовал Эффи на нервы, а она и без того вся извелась.

– Нет, – ответила она, – но это срочно.

– Боюсь, сегодня у него нет времени, – сказала секретарша. – Можете записаться на... – Она открыла записную книжку, принялась листать. – Следующий месяц?

– Нет, – повторила Эффи, чувствуя, как дрожат губы. – Я не могу ждать.

Улыбка секретарши осталась неизменно вежливой.

– Мисс, извините, я обязана следовать регламенту. Декан сейчас не на месте...

– Тогда я подожду его прямо здесь, – отрезала Эффи.

Секретарша вздрогнула, будто устрашившись настойчивости Эффи. Помедлив, она указала на кружок кресел у дальней стены вестибюля. Они стояли у камина, отблески огня играли на коже. Эффи направилась туда, но перед этим мельком заглянула в бумаги на столе. Пустое любопытство – но её взгляд упал на пухлую папку, на которой было аккуратно написано: «КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ ОТ БЛАГОТВОРИТЕЛЕЙ».

Эффи опустилась в мягкое кресло, чувствуя, как жар огня отогревает замёрзший кончик носа и пальцы. Было бы приятно, если не учитывать обстоятельства. Над камином висел огромный герб университета: поле щита было разделено на шесть равных частей, в каждой – символ одного из шести изначальных колледжей, так что в результате выглядело несколько перегружено. И снова девиз, написанный на ленте: «Будьте верны лишь знаниям».

Напольные часы в углу тикали мучительно медленно, но Эффи, к счастью, была готова к тому, что ей придётся подождать. Она достала из сумки биографию Ардора авторства Рокфлауэра, стряхнула с неё пыль. Открыла на заложенной странице и принялась за чтение.

«После гибели своей возлюбленной Кларибель Ардор стал затворником. Он почти не покидал спальню, а слепота требовала практически постоянного присутствия сиделок и горничных. Об этом периоде его жизни почти нет свидетельств, но одна из горничных, по имени Мод, сообщала, что Ардор никогда не закрывал окно у кровати, в любую погоду. Через это окно он трогал листву растущего рядом дерева, и каждое утро, когда Мод приносила ему завтрак, Ардор делился с нею мельчайшими изменениями, произошедшими с деревом за ночь. Увядание листьев или ветка, сломанная суровым северным ветром.

– Пусть его мир тогда был невелик, но глубок, – сообщила Мод.

Легко представить, почему он решил сочинить «Каменный сад» – поэму о замёрзшем, неизменном саде, застывшем в жестокой ловушке времени. В саду спит дева и видит сны, разум её трудится, хоть тело и погружено чарами в нетленный покой. И разумеется, на помощь ей приходит благородный рыцарь, который спасает и деву, и её сад от злого рока.

Сочинить такую поэму – нешуточная задача для слепца, так что Ардор прибегал к помощи амануенсиса. В обязанности амануенсиса...»

– Декан Фогг? – раздался голос секретарши.

Эффи немедленно вскинула голову. Из-за спинки кресла она видела, как распахнулась дверь в кабинет, и оттуда быстрым шагом вышел декан. Он торопился, седые волосы ярким белым пятном выделялись на фоне блестящего золотистого дерева.

В груди у Эффи разгорелся гнев от унижения и обмана: он всё это время сидел в кабинете! Она неуклюже выбралась из кресла. Декан подошёл к столу секретарши, не замечая Эффи, пока она буквально не встала у него на пути.

– Извините, – задыхаясь, сказала она. – Извините, декан Фогг...

Охнув от неожиданности, декан отскочил от неё.

– Мисс Сэйр! – воскликнул он. Обернулся к секретарше: – Что происходит?

– Извините, сэр, – ответила секретарша, бросив на Эффи короткий, но ядовитый взгляд. – Эта студентка ворвалась сюда, требуя немедленной встречи с вами. Я объяснила ей, что вы заняты, но...

– Это недопустимо, мисс Сэйр, – холодно сказал декан. – Если хотите поговорить со мной, запишитесь...

– Это срочно, – перебила она. Удивительно, но голос не дрогнул. – Очень срочно.

Декан Фогг свысока уставился на неё, влажные голубые глазки не моргали. Эффи встретила его взгляд, не дрогнув. Раньше, может, она испугалась бы – наверняка. Но эта робкая девочка исчезла в Хирайте вместе с Королём фейри. Эффи старалась не думать о том, каких ещё частей она там лишилась.

– Ладно, – сказал наконец декан Фогг и первым отвёл взгляд. Он спросил у секретарши: – Есть что-нибудь срочное?

– Да, – ответила она и взяла подписанную папку. Достала оттуда лист бумаги и протянула его лицом вниз, но Эффи всё равно успела разглядеть, что там. Вверху была печать, похожая на университетский герб. Деталей Эффи не разглядела, только надпись ниже: «От лорда Бенедикта Байрона Саути, 8-го барона Марджестона».

Декан Фогг взял лист и сложил его. Затем велел, не пряча недовольства в голосе:

– Идёмте, мисс Сэйр.

Кабинет декана не изменился с тех пор, как Эффи сидела здесь вместе с Престоном после возвращения из Хирайта, когда мастер Госсе в восторге мерял шагами комнату, а декан хмуро пил чай. Эффи поняла, что время прошло, а её положение не изменилось. Она снова пришла выторговать к себе немного сострадания.

Только на этот раз ей даже чая не предложили.

Декан Фогг опустил письмо на стол и неопределённо указал на кресла. Но Эффи не села. Она осталась стоять, глядя прямо на декана.

– Почему «Таймс» так долго возится?

– Прошу прощения?

– Я о газете. Вы отдали им письма и дневник Ангарад, и они сказали, что редакция «проверит их подлинность». Но прошло уже несколько недель. Уже пора закончить, нет?

Декан Фогг поджал губы:

– Дерзость вам не к лицу. Редакция «Таймс» не соотносится в своей работе с вашими капризами. К тому же... – он значительно кашлянул, – разве вы мало получили?

Эффи опустила взгляд на свою форму – блейзер с окантовкой в цветах литературного колледжа. Подумала – или по крайней мере, представила – как может выглядеть опустевший кабинет мастера Корбеника. Убрали его книги, сняли со стен дипломы в рамках. Пропало то самое зелёное кресло. Эффи стало не по себе. Вдруг декан прав? Вдруг она требует слишком многого?

– Это просто вопрос, – ответила она, стараясь говорить спокойно. – Если вы дадите мне номер телефона, я могу позвонить и спросить их напрямую...

– Нет! – отрезал декан Фогг, так выразительно качая головой, что белоснежные волосы сбились и растрепались. Хорошенько поразмыслив над этим, Эффи уже почти не сомневалась, что это парик. – Какая неслыханная дерзость! Я не позволю вам и дальше порочить доброе имя университета.

Он всегда больше всего беспокоился именно об этом: что Эффи опозорит университет, а с ним и декана. Да, она мало знала о Фогге, но всё-таки слышала, что должность свою он занял относительно недавно и горел желанием упрочить своё положение. Его предшественник, декан Лайсенфед, был так стар, что буквально умер на рабочем месте, пока подписывал бумаги. Фогг был моложе и обещал, вступая в должность, прогресс, инновации и прощание с душным традиционализмом. Это был единственный рычаг воздействия на него, который имелся у Эффи.

Но теперь... он вернул униформу и восстановил должность легата. Это был демонстративный разворот на сто восемьдесят градусов. В чём было дело, в давлении со стороны правительства, Министерства культуры, раз теперь их с Престоном обвинения насчёт Мирддина стали известны публике?

В голове у Эффи закрутились шестерёнки. Она шагнула к столу декана, подошла совсем близко, опёрлась руками на столешницу. Декан сердито вздохнул.

– Ладно, – сказала она. – Тогда буду просто регулярно заглядывать к вам и ждать новостей.

Декан Фогг сощурился:

– Замечательно. До свидания, мисс Сэйр.

Выходя из администрации, Эффи обнаружила, что поразительно спокойна. Адреналин выветрился; руки и ноги больше не дрожали. Даже ветер утих, и Эффи видела издалека, что воды озера Бала, цветом напоминающие железо, гладкие и тихие, как картина маслом.

Эффи спустилась по ступенькам, прошла мимо каменных драконов по обе стороны лестницы. Под статуями сидела и курила троица студентов. Куртки распахнулись, и Эффи увидела на блейзерах жёлтый и синий цвета колледжа искусств.

Ближайшая телефонная будка была совсем недалеко, стекла в ней запотели. Эффи закрылась внутри, опустила в прорезь монеты, сняла трубку и набрала номер.

– Роджер Финистерре, репортёр «Каэр-Исель Пост».

– Здравствуйте, – вежливо сказала Эффи.

– Юфимия Сэйр. Эффи, – произнёс Финистерре, и она без труда представила улыбочку на его сером лице. – Как приятно слышать вас вновь. Полагаю, вы изменили своё мнение насчёт нашего с вами интервью?

– Нет. Не совсем. Но у меня есть для вас кое-что. Эксклюзив.

– Да?

Эффи вздохнула, чувствуя, как щиплет холодом нос, собралась с мыслями. Нависнув над столом декана, она воспользовалась шансом ещё раз заглянуть в то письмо. Полностью прочитать не удалось, но общий смысл она уловила. Достаточно, чтобы понять, что декан определённо не хотел бы, чтобы эта информация просочилась в прессу.

– Да, – ответила она. – Доставайте бумагу и ручку.

12

Не выпуская руки отца, Престон медленно повернулся, оглядывая уже знакомые детали зала. В нишах гордо высились статуи, лужи на полу льдисто сверкали, а за окном в сине-зелёной воде снова плавал мастер Госсе с закрытыми глазами и умиротворённым выражением лица. Он спал.

И ещё Престон, конечно, слышал колокола.

– Отец, что это за место? – спросил он тихо, не дыша.

– Не помнишь?

Отец наклонил голову. Глаза его лукаво поблёскивали – Престон уже очень давно не видел этого взгляда, украденного у отца за те проклятые недели, пока он умирал.

– Ты был ещё маленький, а уже знал.

Он использовал аргантийское слово «маленький», обозначающее не только размер. «Ты был ещё ребёнком, малышом, мальчиком». В груди Престона разлилось тепло.

– Кажется, теперь припоминаю, – ответил он. – Кажется, теперь... понимаю.

Он не стал произносить «верю».

Отец улыбнулся ему – ласково и мудро. В глазах не было ни следа пустоты.

– Хочешь осмотреть всё?

– Да, пожалуйста! – с охотой отозвался Престон.

Отец снова ласково улыбнулся ему и повёл по первому залу к проходу во второй. Сердце Престона билось быстро и неровно. Он подобрался так близко. Скоро он их увидит и поймёт, а затем...

Они подошли к постаменту статуи Эффи. Она была изваяна так искусно, так тщательно, скульптору удалось уловить каждую чёрточку лица: дерзко вздёрнутый нос, упрямо выдвинутый подбородок. Рассыпавшиеся по плечам волосы, пойманные в движении, будто водопад, схваченный внезапным наступлением зимы. Линии щёк, чёрточки ключиц, виднеющихся в вырезе лёгкого платьица без рукавов, больше похожего на ночную сорочку. Босые ноги.

Престон задержался у статуи, ища трещины. Ища любую угрозу её целостности. На мраморе не было ничего – ни плесени, ни пыли, никаких ракушек или мха, её не опутывали водоросли... Престон облегчённо вздохнул.

– Ты её любишь.

Он обернулся. Отец, склонив голову, любовался статуей.

– Да. – Престон сглотнул. – Больше всего на свете.

– Вижу, – мягко сказал отец.

– Но мне очень страшно, – прошептал Престон. – Каждый раз, когда она уходит, а иногда даже без причин, я ужасно боюсь, что потеряю её.

Он, конечно, никогда никому в этом не признавался, и уж тем более ни за что не сказал бы этого самой Эффи. Она решила бы, что она – обуза для него. Всё это казалось таким хрупким. Даже эта статуя из прочнейшего мрамора выглядела так, будто рассыплется на кусочки в любую секунду. Это место, которое, вероятно, подчинялось капризам Престона, всё равно не могло уберечь её. Само его воображение было парализовано страхом.

– Может быть, это и значит – любить, – произнёс отец.

У Престона так сдавило горло, что он не смог ответить. Он просто смотрел, не отрываясь, на отца – целого и невредимого, но лишь во дворце из его грёз. Когда Престон проснётся и всплывёт к поверхности, его снова не станет.

– Ну и как это вынести? – наконец спросил он.

Отец не ответил прямо. Вместо этого он попросил:

– Расскажи мне о ней.

– Она гений. – Голос надломился. – Может пробежать текст глазами и сразу запомнить. Она понимает такое, о чём я даже не задумывался. – Он не сдержал улыбку, вспомнив, как она наизусть процитировала ему Мирддина, дерзко сверкая зелёными глазами. – Она смелая. Сама она так не считает, но... – Престон умолк, вдруг задохнувшись от этой мучительной любви. Затем сдавленно продолжил: – Это трудно, любить так сильно. Так глубоко.

Отец ласково посмотрел на него, ожидая продолжения.

– Она такая... – Слова лились из Престона, будто рождались не в голове, а прямо в сердце. – Я и не знал, что способен на такие чувства, которые испытываю к ней, на такие желания, которые приходят ко мне... что способен поверить в такое, что... – Его взгляд упал на изумрудное пламя факелов, коптящих на стенах. – И это чувство, что внутри, / меня раздавит и спалит.

Последнюю фразу он произнёс по-аргантийски – это были строки из старого аргантийского стихотворения, которое называлось лэй. Этот лэй он учил в школе – отец, склонившийся над его столом, листал книгу, указывая на пропущенные детали.

Это воспоминание впилось в него осколком стекла. Отец больше никогда уже не поможет ему с домашним заданием.

А что, если... поможет? Здесь, в подводном дворце. Во сне.

– Сдаётся мне, тебе следует на ней жениться, – поддел отец.

– Может быть. – Престон оглянулся и посмотрел на отца, а точнее, в пространство между ними. В пропитанный солью воздух. – Вот бы познакомить вас с ней.

– Я уже немного познакомился, – ответил отец и протянул руку: – Идём?

Отец неспешно повёл его через порог второй залы, в каменную арку. Самостоятельно Престон сюда ещё не заходил. Звон колоколов нарастал, пока не задрожал под ногами, гулом отдаваясь в сером камне пола.

«Совсем близко».

Третий зал был больше двух предыдущих, он простирался во все стороны. Снова ниши, снова статуи в них, снова факелы с зелёным пламенем, но Престон всё равно рассматривал их. Он поднял взгляд к потолку. Он был сделан целиком из стекла, такого прозрачного, что казалось, будто ничто не удерживает воду, и она вот-вот прольётся вниз и утопит Престона.

Море волновалось. Промчался мимо косяк белобрюхих рыбок, на миг заслонив вид. А потом, когда они уплыли, Престон посмотрел через стекло и увидел в зыбкой зелёной воде внутренний зал Музея Спящих.

Он потрясённо попятился, пытаясь проморгаться.

– Как...

Это казалось невозможным, как и многое другое, но он всё видел своими глазами. Сквозь пол музея он смотрел на собственное тело. Он видел лежащего рядом мастера Госсе, а вокруг – страницы из дневника Ангарад. Много, много долгих и вязких секунд он смотрел на себя, спящего рядом с величайшими авторами Ллира, и чувствовал, как сердце стучит в груди громче звона колоколов.

«Колокола».

Престон повернулся и наконец взглянул на них. Они вырастали из стеклянного потолка и высились серой башней. Они не были ничем прикрыты, но немая вода не замедляла их ход, не заглушала звука. Они всё звенели и звенели, и при каждом ударе вокруг колыхалось море. Этот шум воспринимался не только ушами, но и глазами.

До сих пор их перезвон казался беспорядочным и нестройным. Теперь же Престон уловил ритм, мелодию. Она пела в самых его костях.

– Ты ведь тоже их слышишь? – с отчаянием спросил Престон у отца.

– Слышать колокола в их же дворце – одно дело, – ответил отец. – Расслышать их над поверхностью моря – другое.

Он ничего больше не пояснил, а Престон не нашёлся с ответом. Вместо этого он, поколебавшись, шагнул вперёд, в зал. Здесь не только колокола были достойны внимания. В отдалении, за всеми нишами, за всеми факелами высилась самая большая статуя, какую ему доводилось видеть.

Будто в трансе Престон подошёл. Один постамент был выше него. Престон скользнул взглядом вверх по стопам в сандалиях, по складкам одежд, по заплетённой бороде до короны на голове статуи.

«Это король».

Удивляла поза короля. Он не обнажил меч; он не смотрел в зал, невозмутимый, мудрый и величественный. Нет, он чуть повернул голову, оскалившись в отвращении и ужасе. Ноги его были расставлены, а одежды пойманы в движении, будто он бежал от чего-то. Будто его преследовали.

Испуганный король. У Престона мурашки побежали.

Одну руку статуя подняла к груди, сжимая что-то такое, что никак не получалось разглядеть. Амулет? Монетка? Другую руку король держал на отлёте, закатав рукав до локтя. Только в отличие от всей остальной статуи, эта рука была не из мрамора. Кисть и предплечье отлили из чистого серебра, которое блестело в лучах света.

– Что это? – прошептал Престон, оглядываясь на отца. – Кто это?

Отец ласково улыбнулся:

– Ты сам знаешь.

Престон не знал. В короле впрямь было нечто знакомое, но никак не удавалось ухватить. Мозги буксовали. Взгляд Престона вернулся к статуе. Только теперь он заметил за ней деревянное кресло. Оно было богато украшено резными волнами, а спинка инкрустирована жемчугом. Не просто кресло – трон.

Отчего-то вид этого пустого трона ужаснул Престона. И может быть, именно этот страх заставил его пошатнуться, чувствуя, как дрожат колени, как выступает на коже холодный пот, будто в приступе лихорадки. Престон истаивал.

– Нет, – дрогнувшим голосом произнёс он, – я не хочу уходить.

Отец сжал его плечо тёплой тяжёлой рукой.

– Ты вернёшься.

Престон проснулся от того, что его грубо трясли, обдавая перегаром. Он распахнул глаза и встретился с дикими выпученными глазами мастера Госсе. Наставник держал его за шиворот.

– Ну? – прохрипел мастер Госсе. – Что вы видели, Элори? Что вы видели?

Престон пытался как можно деликатнее освободиться, но это было непросто, учитывая, что профессор вцепился в его рубашку, как в спасательный круг. Он притёр Престона к одному из гробов, лопатки до боли вжимались в мрамор, поддерживающий тело спящего Аньюрина Сказителя.

– Н-ничего, – выдавил Престон. – Просто... просто темнота.

Вероятно, это была самая неубедительная ложь в его жизни. К счастью, мастер Госсе пребывал не в том состоянии ума, чтобы вывести его на чистую воду.

– Что-то совсем разладилось, – пробормотал профессор и наконец выпустил воротник Престона. – Я провёл ритуал в точности как раньше, в зале Спящих, в сиянии их магии, и всё равно...

Престон неловко сел. Он тяжело дышал; занемевшие руки и ноги кололи мурашки. Рвано вздохнув, он сказал:

– Может, в первый раз нам просто повезло.

– Повезло?! – взвился Госсе. – Да это вы – слабое звено, Элори! Вы, упрямый скептик! У грёз нет расписания. Нет отточенных программ. Если вы не в силах этого принять, что ж, придётся мне отправиться в это путешествие в одиночестве.

Престону стало не по себе. Облегчение не приходило. Мог ли Госсе преуспеть, продолжая эти ритуалы в одиночестве? Или дворец на дне моря в самом деле был миром Престона, покорным его бессознательным желаниям? Престон опустил глаза в пол, будто мог каким-то образом разглядеть замок под ним, шов между снами и явью. Но видел только твёрдый прочный камень.

А если прижаться ухом к земле, можно услышать колокола?

Мастер Госсе встал, испустив вздох глубокой досады. Престону осталось собрать страницы дневника Ангарад, сложить их в стопку и вручить наставнику. Не сказав больше ни слова, Госсе повёл Престона обратно по узкому тёмному коридору из музея, на резкий уличный свет и холод.

Престон вернулся в своё общежитие, надеясь на горячий душ и несколько часов спокойствия и тишины. Но надежды его рухнули, не успел он и дверь открыть. Он почуял забивающий всё табачный дым и услышал через тонкую дверь шорох, стук, а затем – приглушённое хихиканье.

Покоем и уединением здесь и не пахло. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Престон распахнул дверь.

По коридору натоптали – ничего необычного, но среди тающей слякоти тянулась цепочка из мятой одежды: тут скинули блейзер, там скомкали блузку, здесь оставили чёрные брюки прямо с ремнём. Престону не хватило бы духа описать, что ещё он здесь обнаружил. Он пробрался через всю эту одежду и подошёл к двери комнаты, которую делил с соседом.

Подождал немного, прислушиваясь к приглушённому хохоту с той стороны, а затем резко постучал.

– Да чтоб... – раздался знакомый голос. – Минутку.

Снова зашуршало, послышался какой-то шёпот. Затем дверь распахнулась, явив помятый, но улыбающийся лик Ланселота Альбирика Грея, наследника графства Клэр.

– Привет, – сухо произнёс Престон.

– Привет, – откликнулся сосед, весёлый и запыхавшийся. – Чем могу помочь?

– Я тут живу, помнишь?

– Как я могу забыть? Ты же единственная причина, по которой меня ещё не отчислили.

Вероятно, хотя в последнее время Престон справлялся с этим не очень. На часах была половина одиннадцатого, середина недели, и если он правильно помнил расписание соседа, то он прогуливал занятие. Опять.

Конечно, Престон мало что мог тут поделать. Он напоминал о расписании, тщательно заполнял ежедневник (в который сосед ни разу не заглядывал), и не раз буквально вытаскивал его из постели на утренние семинары. Списывать домашку он не давал, но провёл неисчислимое количество времени за кухонным столом, объясняя темы, мотивы и символы, пока сосед записывал – вяло и без интереса. Но Престона не было уже несколько месяцев, этот свой пост он забросил, и текущая ситуация была плачевная.

– Лэнси? – окликнули из комнаты. – Ты идёшь?

– Нет, – ответил с места Престон, не дав соседу и слова вставить.

Сокращение «Лэнси» всегда казалось Престону слишком уж игривым, хотя именно так звали соседа все девчонки, которых он водил к себе, и некоторые парни. Престон звал его иначе: Лото. Ему казалось, имя вполне подходит, учитывая, что вся жизнь Лото походила на чистое везение. Больше всего, по мнению Престона, соседу повезло родиться старшим сыном одного из самых богатых аристократов Ллира.

Лото прыснул:

– Ты сегодня не дашь мне спуску, да?

– У тебя сейчас пара. У профессора Дамлета припадок случится...

– Я пропустил семь последних пар, – сказал Лото. – Он уже сдался, наверное.

Престон приподнял очки и сжал переносицу: в висках застучало. Наверное, придётся дать отдельное название головной боли, причиной которой послужил Лото. Может, заглянуть в медицинский справочник?

– Уже пол-семестра прошло, – сказал Престон. – Тебе придётся из кожи вон вылезти, просто чтобы набрать проходной балл.

– Ну, теперь-то ты вернулся и присмотришь за мной, – широко ухмыльнулся Лото. – Элори, я так скучал!

Несмотря ни на что, даже на головную боль, Престону пришлось признать, что в Ланселоте Грее было нечто неодолимо очаровательное. Может, дело было лишь в правильном лице: в гордом благородном носе и резком, чётком подбородке, в чёрных волосах, которые он щегольски отпускал до плеч, и в живых тёмных глазах. Казалось, он всегда готов лукаво улыбнуться. Лото был ниже Престона, но крепче и мускулистее благодаря долгим годам регби, поло и, вероятно, какого-нибудь ещё спорта, о котором худородному Престону и знать-то не полагалось.

– Отпусти свою гостью – это будет отличное начало, – сказал Престон.

– Если ты настаиваешь. – Лото обернулся и торопливо зашептал что-то в комнату. Через минуту оттуда появилась какая-то девушка, растрёпанная и кислая. Проходя мимо Престона, она одарила его крайне недовольным взглядом.

Когда она ушла, Престон сказал:

– Я серьёзно. Тебя могут отстранить, а то и отчислить.

– Декан Фогг не посмеет вот так оскорбить графа Клэр.

– Отчисляли и студентов самых голубых кровей, были прецеденты, – сказал Престон. – Сильванус...

– Да-да, Сильванус Чаттерли, печально известный тем, что списал диплом, – перебил его Лото. – Ты уже говорил. Но я не рискую попасться на плагиате. Для этого потребовалось бы взяться за диплом.

«Справедливо», – подумал Престон. Но не декан беспокоил его. А сам граф Клэр. Отец Лото был крайне требователен и холоден к сыну, даже для аристократа. Он не выказывал гордости редкими достижениями Лото и не прощал ему частые ошибки.

Граф Клэр однажды посетил университет, брезгливо осмотрел общежитие и наморщил нос ещё сильнее, попав в неряшливую комнату Лото. Престон нервно стоял у стены, ничего не говоря и чувствуя себя крестьянином в присутствии короля.

Но затем, перед самым уходом, граф подошёл к Престону и опустил руку на его плечо.

– Я слышал, ты лучший студент литературного колледжа, – сказал он.

– Да, сэр, – нервно откликнулся Престон.

– Ещё я слышал, что именно твоими трудами Ланселот получает проходной балл.

– Ну, наверное...

– Значит, ты хороший парень, – сказал граф. – Такой сын сделал бы честь любому отцу. Мне остаётся лишь надеяться, что мой собственный сын возьмёт с тебя пример. Будь он хоть вполовину... – Не договорив, граф вздохнул, глубоко и устало.

И затем, даже не посмотрев на Лото, он ушёл.

Воспоминание было неприятное. Лото следовало бы беспокоиться не об отчислении, а о том, что его оставят без наследства. Но каким бы отстранённым и бесстрастным ни был граф, следовало отдать ему должное: он не заострил внимание ни на акценте Престона, ни на его аргантийском происхождении.

– Но всё-таки, – наконец сказал Престон, – Дамлет, конечно, терпеливый, но его пониманию есть пределы. Хотя бы попробуй добраться до пар на следующей неделе.

– Приложу все усилия, – ответил Лото. – Но ты же теперь можешь меня защищать. Ты же легат литературного колледжа и все дела.

– Я не могу злоупотреблять служебным положением ради друзей, – твёрдо ответил Престон. Такое могло бы сойти с рук графскому сыну, но не единственному аргантийскому студенту на весь университет, сколь бы блестящ он ни был в учёбе.

– Конечно. – Лото окончательно вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Волосы у него растрепались, губы слегка припухли, рубашка оказалась полурасстёгнута, но хотя бы штаны были на месте. – Повезло, что у меня Дамлет, а не Госсе, да? Он заходил с утра, искал тебя.

– Что ж, он меня нашёл. К сожалению.

– Чего он к тебе прицепился? – спросил Лото.

У Престона всё расплывалось в глазах, будто он устал, только вот он был вполне бодр. Веки не тяжелели; мышцы не просили пощады. Просто реальный мир – лицо Лото, потрескавшаяся штукатурка на стенах комнаты – уплывал. Вместо него поднимались сверкающие мраморные палаты дворца. Они были полупрозрачными, так что Престон различал реальный мир, но едва-едва.

Он сморгнул, и видение развеялось. Престон тихо вздохнул от облегчения.

– Да просто очередная блажь нашла, – ответил Престон и не соврал, хотя всё равно ему стало не по себе.

– Надеюсь, на этот раз всё не закончится угрозами от журналистов и враждой с министерством культуры.

– Вряд ли.

Престон не стал уточнять, что на этот раз гораздо вероятнее, что всё закончится палатой в сумасшедшем доме.

– Ну, уже кое-что, – ответил Лото. Он похлопал по карманам, будто ища что-то, и спросил: – Как там Эффи?

Престон замялся. Грудь вдруг сдавило.

– Нормально, – наконец ответил он и на этот раз сам не понял, не соврал ли.

– Хорошо, – сказал Лото. Он нашёл пачку сигарет в заднем кармане. Протянул их на открытой ладони Престону как подношение: – Сигаретку?

– Да, – от чистого сердца отозвался тот.

Он с удивлением заметил, что расслабился, а напряжённые мышцы отпустило. Может, так лучше, чем вариться в тишине, не находя, на что отвлечься от воспоминаний о залах дворца, статуях, отце, сверкающем сером мире грёз. Если уж на то пошло, Лото всегда приносил некоторое оживление.

– Спасибо.

13

– Присяга?

Престон застыл как вкопанный посреди тротуара. Они гуляли по улице вдоль озера Бала, греясь с помощью кофе и пытаясь не обращать внимание на стылые порывы ветра. У Престона получалось лучше, чем у Эффи. Но когда они прошли мимо газетного киоска, под козырьком которого вывесили сегодняшний выпуск «Пост», Престон замер, как испуганный олень.

Эффи поморщилась. Ей не хотелось признаваться, что она была у декана Фогга, а потом позвонила Финистерре. Всё это было крайне сомнительно. А ещё она подозревала, что у Престона только прибавится неврозов, если он узнает, что она прибегает к таким опасным и противозаконным методам.

БОГАТЫЕ БЛАГОТВОРИТЕЛИ ОТДАЮТ ПРИКАЗЫ ДЕКАНУ ФОГГУ! КТО НА САМОМ ДЕЛЕ УПРАВЛЯЕТ УНИВЕРСИТЕТОМ КАЭР-ИСЕЛЯ?

Ниже был шарж на декана – не забыли и о гигантском белом парике – подвешенном на ниточках, как марионетка. За верёвочки дёргал маниакально хохочущий человек в необъятной парчовой мантии и напудренном парике, которые были призваны пародийно изображать устаревшие наряды аристократии. Грубовато, подумала Эффи, но в самую точку.

В первом абзаце говорилось: «Лорд Бенедикт Байрон Саути, 8-й барон Марджетсон, был уличён в давлении на декана Фогга с целью провести консервативные реформы в университете в обмен на щедрое вознаграждение. Одна из предлагаемых реформ – общеуниверситетская присяга, которую обязаны принести все студенты, выказывая непоколебимую верность Ллиру перед лицом текущей войны с Аргантом».

Престон выглядел таким взбешённым, что Эффи не сразу осмелилась заговорить. Аккуратно выбирая слова, она произнесла:

– Хорошо, что его поймали. Надеюсь, им с деканом обоим стыдно.

– Присяга – это примитивная тирания, – сказал Престон. – Мы студенты университета, а не политические агитаторы и не солдаты. Будьте верны лишь знаниям, да? – Он с отвращением покачал головой. – А Финистерре ловчее, чем я думал. Интересно, как он разнюхал.

Эффи так и не смогла заставить себя солгать ему вот так прямо и намеренно. Так что с тяжестью на сердце она призналась во всём. Престон взирал на неё с нарастающим ужасом.

– Эффи, зачем? – ошарашенно спросил он, когда она умолкла. – Нельзя связываться с журналистами типа Финистерре. Ему нельзя доверять.

– Думаешь, я не понимаю? Какой у меня выбор?

С огромной неохотой она наконец упомянула листовки. К этому моменту Престон уже побелел.

– Надо было сказать мне, – тихо произнёс он. – Я бы помог. Сделал бы что-нибудь...

– Нет, – мягко ответила она. – Нельзя. Это лежит за пределами полномочий легата.

Престон поник, и Эффи тут же пожалела о своих словах. Она не собиралась одёргивать его и хотела исправиться, но тут...

– Ладно, – сказал Престон. Он сжал и разжал кулаки. – Не скрывай от меня такое, хорошо?

– Хорошо, – согласилась Эффи. – Но неплохо же вышло, правда? Финистерре унялся, а декан Фогг не сможет ввести присягу, не опозорившись. Конец. Убила двух зайцев одним выстрелом.

– Надеюсь, что так оно и есть, – ответил Престон. Вздохнул, бросил взгляд через озеро. Туда, где сквозь туман над водой едва виднелись чёрные пики аргантийских гор, расплывчатые, словно копоть на оконном стекле. Престон излучал тоску. Горе. Эффи взяла его за чуть подрагивающую руку.

– Всё будет хорошо, – сказала она с уверенностью, которой не ощущала. У неё застучали зубы.

– Может быть.

Выражение лица Престона не изменилось, даже когда подул стылый ветер, взметнув полы его расстёгнутого пальто. Волосы его, и в лучшие времена растрёпанные, достигали теперь новых высот буйности, и стоило признать, это было весьма привлекательно.

Теперь нахмурилась уже она:

– Не мёрзнешь?

– Нет, – ответил он, поворачиваясь к ней. – В Арганте в это время года всё покрыто льдом. На севере, где живут мои бабушка с дедушкой, солнце светит всего несколько часов. Робкая такая жёлтая полоска над горами. – У него сел голос. – Мы с братом катались на санках с холма около дома, а мама на кухне готовила choсolat chaud – горячий шоколад. Мы заходили, вылезали из комбинезонов и грелись, а потом снова шли кататься, дотемна, пока не падали без сил. А папа...

Он оборвал себя, снова отвернулся. Эффи держала его за руку и ждала.

– Папа решал кроссворды. Мог за считаные минуты заполнить весь. А потом, после ужина, он пытался уговорить кого-нибудь на шахматы. Дедушка всегда отвечал: «Риван, хватит выискивать жертв», потому что отца никто не мог победить. Но я каждый раз пытался. Однажды я поставил ему пат и гордился этим.

– Ты же был ребёнком, – сказала Эффи. – Как-то нечестно.

Престон покачал головой.

– В восемнадцать было то же самое. Дальше этого я так и не продвинулся. Он, по крайней мере, не важничал и не задавался. Всегда говорил мне, что я отлично сыграл, даже если ставил мне шах и мат за три хода.

У Эффи в горле встал ком.

– Жаль, что мы с ним не встретились.

– Да. – Престон наконец оторвал взгляд от озера и далёких туманных гор и посмотрел в глаза Эффи. – Ты ему понравилась... то есть понравилась бы.

У Эффи ёкнуло сердце от этой оговорки.

– Я стала бы лёгкой жертвой, это точно. – Она попыталась выдавить улыбку. – Я ужасно играю в шахматы.

Престон тихонько усмехнулся.

– Да ладно. Я не прикасался к доске с тех пор, как он умер. Я теперь тоже тот ещё игрок.

– Это вряд ли.

Лёд на озере начал трескаться с громким стоном, показались прожилки иссиня-чёрной воды. Престон встряхнулся, будто прогоняя мысли из головы, и спросил:

– Тебе не пора к Тинмью?

Он бросил взгляд над головой Эффи, всматриваясь в часы над банком Сегрейв-Сэйр вместо того, чтобы посмотреть на свои наручные. Эффи обратила внимание, что он перестал их носить.

– Да, – уныло сказала она. – Мне пора.

С огромной неохотой Эффи поднялась по ступеням литературного колледжа, прошла, не поднимая глаз, под именами Спящих. «Аньюрин Сказитель. Персиваль аб-Оуэйн. Тристрам Марле. Гелерт Бедвин-Лоус. Робин Кродер. Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский. Эмрис Мирддин». В начальной школе их научили мнемонической песенке, и даже теперь в голове звучал её напев. Новообретённое знание о стихотворных размерах начало накладываться на него, над каждым ударным слогом сами собой появлялись числа.

«Что за чушь собачья», – с горечью подумала она. Этот размер. Эти Спящие. Всё это. Она так отчаянно старалась перевестись в литературный колледж и думала, что это утолит глубокую боль в душе. Теперь же она чувствовала лишь обжигающую пустоту.

Она пробралась через переполненный, пропахший табаком вестибюль, огибая студентов в шерстяных пальто и пригибаясь от их локтей, и вошла в аудиторию. Прошла на своё обычное место и села. В голове крутилась одна лишь песенка. Эффи достала тетрадь и экземпляр «Каменного Сада», открыла на помеченной странице.

И лишь тогда она заметила нарастающую вокруг бурлящую тишину.

Чувствуя, как мурашки бегут по коже, Эффи подняла глаза. Студенты сидели на своих местах или входили в дверь, но никто не разговаривал. Никто даже не снимал пальто, не разматывал шарфы и не шелестел бумагами. Все студенты до единого не шелохнувшись смотрели на неё.

Пока Эффи оглядывала аудиторию, пустота внутри неё стала заполняться, словно вода, затопляющая привычные русла. Она заполнилась ужасом, заполнилась болью, заполнилась скорбью. Такой сильной, что ощущение стало почти физическим: к горлу подкатил ком, на глаза набежали слёзы.

Они видели листовки? Или с тех пор прошёл какой-то другой гадкий слух? Может, Финистерре нарушил обещание и натворил что-нибудь похуже листовок? Эффи не знала. Но, поняла она с тошнотворным ужасом, до конца ещё далеко. Глупо было думать, что всё закончится так легко. Горло сжалось так, что она едва могла дышать.

Два места рядом с ней, обычно занятые, пустовали. Остальные студенты держались от неё на почтительном расстоянии, словно Эффи была заразна. Их взгляды были разными – подозрительные, изучающие, откровенно брезгливые – но каждый входил под кожу, словно заноза. «Только не снова», – подумала она, вспомнив своё имя в списке архитектурного колледжа, где Сэйр было зачёркнуто и заменено на гадкое ругательство...

Хотелось вскочить и убежать, но она не могла. Уйти было бы ещё хуже. Выглядело бы так, словно она неуравновешенная, ненормальная, виноватая. Напуганная. Нужно остаться и сидеть с высоко поднятой головой, будто на неё не уставились десятки глаз, будто ни одно из их безмолвных обвинений к ней не прилипнет.

И потому Эффи уставилась прямо перед собой на доску, не моргая и выжидая. Ещё несколько месяцев назад она бы сбежала, не оглядываясь. Теперь – с огромным трудом – ей удавалось держаться. К добру или к худу, но теперь она железной хваткой цеплялась за то, что было ей дорого.

Профессор Тинмью вошёл несколькими минутами позже, нехотя прошёл к кафедре и откашлялся, хрипло прочищая горло. Эффи чувствовала каждый неровный, болезненный удар своего сердца.

– Итак, откройте страницу сорок два, и начнём разбор размера...

Даже когда вокруг зашумели голоса однокурсников, послушно отсчитывая размер, в их тоне слышалось что-то натянутое и встревоженное. И не оглядываясь, Эффи знала, что их взгляды не отрываются от неё. Но по крайней мере, профессор Тимню не заметил ничего необычного и не обратил на неё внимания. Он снова откашлялся и начал лекцию, которую, как Эффи ни старалась, она не смогла расслышать. Сердце слишком громко стучало у неё в ушах.

Ей нужна была «Ангарад» и Ангарад. Зачитанная до дыр книга лежала в комнате, под подушкой, как всегда. Эффи хотелось ощутить знакомую шероховатость страниц и подумать о женщине, которая их написала, о спокойном взгляде её зелёных глаз – маяке во тьме. Но в последнее время на книгу было тяжело смотреть. Потому что, хотя на титульном листе стоял автограф Ангарад, на обложке по-прежнему значилось «Эмрис Мирддин», и, когда взгляд Эффи скользил по словам: «Я буду любить тебя до погибели», – сказал Король фейри, – она чувствовала ужасное, порочное томление по нему, и её тошнило от этого чувства, словно в лихорадке.

Король фейри исчез и унёс с собой волшебство. Но... быть может, книги всё ещё могли предложить ей способ выживания. Они могли стать её якорем в реальном мире, а не предлагать бегство в мир ложный. В конце концов, в этом же и был смысл подхода Тинмью, не так ли? Покончить со снами?

Размышляя об этом, дрожащими руками она полезла в сумку и достала биографию Ардора авторства Рокфлауэра. Бесшумно положив книгу на парту, она открыла помеченную страницу.

«Легко представить, почему он решил сочинить «Каменный сад» – поэму о замёрзшем, неизменном саде, застывшем в жестокой ловушке времени. В саду спит дева и видит сны, разум её трудится, хоть тело и погружено чарами в нетленный покой. И разумеется, на помощь ей приходит благородный рыцарь, который спасает и деву, и её сад, от злого рока».

Что-то улеглось в Эффи, пока она читала. Ей стало спокойнее, будто она на один слой отделилась от реальности. Руки на книге расслабились.

«Сочинить такую поэму – нешуточная задача для слепца, так что Ардор прибегал к помощи амануенсиса. В обязанности амануенсиса входит запись под диктовку. Исторически это часто был раб или слуга; однако в случае Ардора нет свидетельств, что его слуги были грамотны. Поэтому считается, что в роли амануенсиса выступала его собственная дочь, Антония».

На этих словах тишь внутри Эффи забилась, будто стая птиц, взмывающая в небо. Она принялась торопливо листать книгу, выискивая на каждой странице это слово, это имя – Антония. Всякий раз, когда Эффи его находила, она вырывала листочек из блокнота и закладывала страницу. Она так увлечённо погрузилась в это занятие, что, когда профессор Тинмью наконец отпустил класс, она поднялась с места последней, чуть не забыв, что нужно покинуть аудиторию, и уже не заботясь насчёт пытливых взглядов остальных студентов.

Библиотека. Она не стала для Эффи убежищем, несмотря на все усилия последних недель, но Эффи побарывала свой страх решимостью. Она взбежала по ступеням, румяная от холода, втиснулась в лифт и поднялась в книгохранилище. Оно было таким же, как всегда: тёмным, как подземелье, пропахшим сыростью и безмолвным.

Эффи добралась до раздела «А», шагая сквозь слабые, мутные островки света от ламп. Там она повела пальцем по корешкам книг, расставленных по фамилиям авторов – Алдрич, Амити, Апплтон, Ардор. Под фамилией Ардор значилось шесть книг.

Эффи не стала советоваться с библиотекарем перед тем, как направиться в хранилище, так что пришлось рисковать, но, к её изумлению, у неё всё получилось. Самая первая книга оказалась тонкой брошюркой в мягкой обложке, запакованной в плёнку, как делают с букварями. Эффи стёрла пыль рукавом свитера.

«Письма и дневники» – гласило название, автор – Антония Ардор.

Судя по пыли и нераспечатанной плёнке, эту книгу не трогали очень и очень долго. Штамп библиотеки на титульном листе указывал, что её включили в университетскую коллекцию девятнадцать лет назад. «Брал ли её с тех пор кто-нибудь?» – задумалась Эффи. Страницы были жёсткие и без заломов, они слипались при попытке перелистать книгу. Корешок хрустнул – звук вышел громкий и отчего-то приятный.

«22 день лета, 79 год от Н.

Дорогой Дневник!

Мне нынче тринадцать. Дурное предзнаменование, знаю; но всё же я полна надежд. Быть может, глупо. Клементина говорит, что дедушкина смерть знаменует погибель всей нашей семьи, и я вернулась с чаепития в слезах, но мисс Мод сказала, что Клементина повторяет суеверия, подслушанные у родителей, а сама мудрости не имеет. Потом мисс Мод испекла мне сконы со взбитыми сливками, хотя мне вовсе не хотелось есть.

Но это было вчера, когда мне было двенадцать. Нынче мне тринадцать, и, как говорит матушка, я почти взрослая девица. Не знаю, правда ли это и что сие означает, если так. У меня всё ещё остаются куклы и бархатный кролик с пуговицами вместо глаз. Всё ещё остаётся книга сказок, зачитанная до дыр. Мне ужасно нравится история об Исе. Павшем городе. Отец говорит, мне следует прочесть «Нейриаду» (?), если я хочу узнать всю историю целиком, но, когда я попыталась прочесть пыльный старинный том из его библиотеки, меня одолела усталость. В «Нейриаде» нет никаких русалок.

Взрослая я теперь или нет, а батюшка всё равно укладывал меня в постель прошлым вечером. Быть может, в последний раз? Мне так нравится, когда он мне читает, а одна цитата из «Нейриады» засела у меня в голове. «Король может тысячу лет править из замка в облаках». Если бы только детство было таким королевством! Ничто бы не менялось вовек.

До встречи, Дневник!

– А. А.»

14

Проводив Эффи на занятия, Престон вопреки здравому смыслу вернулся к газетному киоску. Пошёл снег, очень лёгкий и пушистый, каждая снежинка – белая, но невесомая, как облако. Было ещё не так холодно, чтобы он прочно лёг, но мостовая стала влажной, скользкой и опасной. Престон шёл медленнее, чем хотелось бы. Он заплатил в киоске за экземпляр «Каэр-Исель Пост» и встал под козырёк, чтобы почитать.

«Лорд Бенедикт Байрон Саути, 8-й барон Марджетсон, был уличён в давлении на декана Фогга с целью провести консервативные реформы в университете в обмен на щедрое вознаграждение. Одна из предлагаемых реформ – общеуниверситетская присяга, которую обязаны принести все студенты, выказывая непоколебимую верность Ллиру перед лицом текущей войны с Аргантом».

В статье не говорилось, как газета пришла к этому заключению, только лишь упоминались «анонимные источники». Также говорилось, что и декан Фогг, и барон Марджетсон отказались от комментариев. «Неудивительно», – подумал Престон. Жаль, что от случившегося никакого удовлетворения, даже извращённого, он не получил. Он чувствовал лишь накатывающую тошноту.

Не помогал справиться с ней и тот факт, что очень скоро ему предстояло встретиться с самим Саути. Он взглянул на часы над банком. До начала занятий оставалось двадцать минут. Престон надеялся, даже молился святым, в которых не верил, что на этот раз Госсе изволит явиться. Что профессор станет хоть каким-то, хоть ненадёжным щитом от Саути и прочих студентов, которые тоже были не прочь облить его грязью, выставить предателем, изгоем и диверсантом.

Общеуниверситетская присяга. Престон был единственным аргантийским студентом в университете. Нельзя отрицать, что это было направлено против него и только против него.

Престон скомкал газету, чтобы она поместилась в мусорную корзину. Затем достал дрожащими руками сигарету и закурил.

Он курил, снег падал, и Престон видел вокруг себя не серые, заурядные улицы Каэр-Иселя, а дворец с его величественными сводчатыми потолками, поднимающимися вокруг него. Он чувствовал резкий солёный воздух. Ощущал руку отца на плече – тёплую, твёрдую, такую же реальную, как холодный ветер, шелестящий сухими листьями. Он слышал колокола. Прошло три дня с визита в подводный мир, и казалось, будто прошла целая жизнь, но одновременно – будто времени не прошло вовсе.

Ты вернёшься.

Сигарета догорела до фильтра.

Когда Престон вошёл в аудиторию, мастер Госсе был на месте. Облегчение на миг заполнило Престона, а затем снова рассеялось, когда он увидел мрачное лицо своего научного руководителя. Тот явно не забыл их визита в музей. И судя по всему, по-прежнему считал, что его неудача – вина Престона.

– Ну здравствуйте, юный скептик, – едко сказал он. – Будьте добры, допишите сегодняшнюю тему на доске.

Престон молча кивнул и взял мел. Он был признателен за то, что может заняться делом вместо того, чтобы стоять в неловком молчании. «Строки 1124–1367, – написал он. – Первая стычка Нейрина с...»

– Элори?

Престон вскинул голову.

– Да?

– Скажите-ка... – Мастер Госсе подошёл ближе. Слишком близко, если на то пошло. – Вы в самом деле видите только темноту во время ритуала?

Престон вздохнул. Наставник едва доставал головой ему до подбородка; он был тучным из-за слишком вольной диеты, а глубокие круги под глазами выдавали вялость. Он выглядел хилым. Смертным. Престон вдруг увидел всё это разом, впервые. Такой человек мог повелевать им в реальном мире, но во дворце на дне моря не он был королём. И грань между этими двумя реальностями казалась очень-очень тонкой.

– Да, – ответил Престон, удивляясь своему ровному тону. – Вы же сами сказали, у меня нет воображения.

Госсе смотрел на него с непонятным выражением. Он хотел было что-то сказать, но дверь в аудиторию распахнулась, и вошли первые студенты. Большинство из них, сутулясь, прошли к своим местам, лишь скользнув взглядом по Престону, но, когда заявился Саути, воздух в комнате внезапно наэлектризовался.

Престон, конечно, не мог сказать ему ничего напрямую – не перед всеми. Поэтому он прикусил язык и придал своему лицу спокойное выражение. Нелёгкая задача, ведь Саути откровенно усмехнулся, проходя мимо.

– Ну что ж, – сказал мастер Госсе. – Рассаживайтесь. Сегодня мы обсудим строки с тысяча сто двадцать четвёртой по тысяча триста шестьдесят седьмую. Эти строки рассказывают о первой схватке Старого короля Нейрина с Врагами в первые годы его правления. В этом отрывке трогательно противопоставляется его титул – Старый король – и юность. Что ещё бросается в глаза в этом отрывке?

Поднялось несколько рук. Госсе кивнул одному из студентов.

– Ну, – начал студент, – Аньюрин Сказитель не называет Врагов по имени; он лишь описывает их: «серебром одевались». Вообще в «Нейриаде» очень мало имён собственных. Есть только Старый король Нейрин, а остальные – Враги и Дочь, архетипы, а не персонажи.

– Хорошо, – ответил мастер Госсе. – Это типично для эпосов той эпохи. Зарождение современных представлений о персонажах мы начинаем видеть лишь в работах четвёртого Спящего, драматурга Гелерта Бедвин-Лоуса. Что ещё?

Госсе указал на другого студента – с роскошными запонками.

– Это первый отрывок, где меняется привычный размер, – сказал тот. – Через несколько сотен строк он возвращается к исходному, но...

– Совершенно верно, – подтвердил Госсе. – Было предположение, что Аньюрин Сказитель писал нелинейно, возвращаясь, чтобы скорректировать хронологию. «Нейриада», конечно, создавалась на протяжении многих лет, за которые мировоззрение Сказителя могло измениться. Что-нибудь ещё?

К великому ужасу Престона, поднял руку Саути.

– В этом отрывке содержится серьёзное предзнаменование, – сказал Саути, – в строке «питать сочувствие к Врагам опаснее, чем прямо ненавидеть». В конечном счёте именно это глупое сострадание к Врагам и приводит к падению города и Старого короля. По крайней мере, так это понимаю я. Может быть, нашему помощнику есть что добавить? В Арганте «Нейриаду» преподают иначе? Преподают ли вообще?

В аудитории воцарилась тишина. Все головы повернулись к Престону, даже мастер Госсе.

– Полагаю, не очень-то приятно видеть свой народ в роли Врагов, – невозмутимо продолжил Саути.

Что мог ответить Престон? Он мог сказать правду: нет, «Нейриаду» не преподают, но в Арганте существуют аналогичные литературные традиции – произведения, схожие по стилю и содержанию, различающиеся лишь в деталях. Что их собственные истории столь же богаты и глубоки, что Саути – ограниченный предвзятый кретин, если думает иначе. Престон мог лишь представить себе, какие мысли по этому поводу вкладывал в голову сына барон Марджетсон. Что у аргантийцев нет своего великого литературного наследия, а есть только то, что они исподтишка вытянули из Ллира.

Всё это было неправдой, но Престон не мог её опровергнуть. Теперь он с неохотой признавал: истина чахнет перед лицом власти.

– Очень глубокий анализ, – сказал Престон. Руки у него дрожали. – Род Саути породил исключительных, вдумчивых учёных.

Престон не особенно удивился, что Саути наконец-то решил бросить ему вызов прямо. После конца занятия, когда Госсе удалился, а Престон остался вытереть доску и собрать оставшиеся книги, Саути устроился перед дверью, преграждая Престону выход.

Будто пытаясь отсрочить неизбежное, Престон медленно, нарочито надел пальто и перекинул сумку через плечо. Затем, когда оттягивать стало уже невозможно, он повернулся к Саути.

Они молча уставились друг на друга, оба не желая заговорить первым и тем самым капитулировать. Но Престон отличался терпением. А Саути был инфантильным и избалованным аристократом, слишком привыкшим к мгновенному исполнению своих желаний.

– Считаешь себя ужасно умным, да? – выпалил Саути.

– Да не особо, – ответил Престон. – У тебя просто рассуждения туповатые.

Саути на миг приоткрыл рот. Он, очевидно, совсем не привык, что ему открыто бросают вызов.

– И с чего бы не ставить под сомнение твою лояльность? Присяга – вполне разумная мера, когда Ллир переживает такой критический момент в войне. В войне, которую начали не мы, я бы добавил. Ваш народ слишком воинственный.

– Да, конечно, Аргант давно хотел этой войны, – съязвил Престон. – Поэтому воткнул свою границу вплотную к военным базам Ллира.

Саути не пропустил иронии. На его виске заметно забилась жилка.

– Ты выставил моего отца на посмешище, и он не забудет этого.

– Я ничего не делал, – ответил Престон. Технически это была правда. – Твоему отцу следовало поступать тоньше. Если даже «Каэр-Исель Пост» раскрыл его планы, ну...

– Ну конечно, это не ты, – перебил его Саути. – У тебя есть дружочки. Этот мерзкий Грей... и твоя сладкая подружка, конечно.

Престон замер.

– В таком ужасно уязвимом положении, да? Единственная студентка литературного колледжа. Но ты же такой умник. Тебе не нужно объяснять, что любые твои поступки аукнутся и ей.

Саути просто сиял. Он всё-таки сумел поразвлечься.

Но Престон не собирался радовать его, выказывая хоть крупицу страха. Не сказав больше ни слова, он демонстративно обошёл Саути и вышел из аудитории. Прошёл по коридору, ни на миг не останавливаясь и не оглядываясь. Лишь покинув здание литературного колледжа и оказавшись снаружи, где на серых ступенях наметало сугробы мокрого снега, а дыхание вырывалось на холоде клубами белого пара, Престон позволил себе остановиться, опираясь рукой на стену и чувствуя, что его тошнит от всей этой проглоченной ярости.

Как часто и бывало, он с энтузиазмом отвлёкся на проблемы Лото.

Престон сходил к вахтёру общежития за посылкой от матери, но там обнаружил мрачного соседа, сидящего на скамейке. Он подпирал голову ладонями и выглядел одновременно взъерошенным и подавленным. Как первоклашка, которого вызвали к директору за то, что баловался.

– Лото, ты что здесь делаешь? – удивлённо спросил Престон.

Тот понуро посмотрел из-под тёмных бровей.

– Выходит, надо было тебя послушать, конечно... Хотел сходить на пару к Дамлету, а он меня выгнал. Сказал, я слишком много пропустил. И может быть – может быть – не стоило употреблять в ответ некоторые слова...

Престон вздохнул.

– Он велел подождать в вестибюле, – продолжал Лото, – и вышел поговорить со мной после пары. Но я же понимал, что он просто отправит меня за выговором к мастеру Госсе, а Госсе напишет письмо отцу, так что я подумал, ну, лучше предвосхитить события и написать отцу самостоятельно, но не нашёл бумагу, а этот, – Лото угрюмо взглянул на вахтёра, – мне не даёт.

– У нас тут не магазин канцтоваров, – ответил вахтёр. Как и все рабочие при университете, он говорил очень непонятно, растягивая слова, как принято в низших слоях общества Ллира. Ещё им, кажется, нравилось грубить студентам – может, это был способ мелочной мести аристократам, которым они были вынуждены прислуживать.

Престон обычно не обращал на их грубость внимания. Он прекрасно понимал, что его материальное положение ставило его ближе к ним, чем к Лото, Саути или даже Эффи. Так что он снова вздохнул, открыл портфель и сказал:

– Погоди, у меня найдётся лист.

– Спасибо, – буркнул Лото. – Может, посоветуешь, как сообщить отцу, что я полное позорище, не употребляя слов вроде «полное позорище»?

Престон вырвал страницу из тетради и протянул Лото, обдумывая положение своего друга. Только когда он пошевелился и ощутил на груди вес значка с драконом, он придумал выход.

– Напиши, что я теперь легат, – сказал Престон. – Что теперь я буду следить за твоим расписанием и поведением. Мастеру Госсе не придётся утруждаться.

– М... отцу понравится, – ответил Лото. – Если б он мог изменить судьбу и сделать своим сыном тебя, а не меня...

Лото умолк, а Престон неловко отвернулся. Он думал не о графе. Перед его мысленным взором стоял его собственный отец, окружённый невозмутимыми и величественными мраморными стенами. Мерцали зелёным пламенем факелы.

Когда Лото закончил письмо, которое Престон проверил на грамматику и орфографию, сунул его в конверт и передал угрюмому вахтёру, Престон опустил руки на стол и спросил:

– А для меня нет посылки?

– Элори, верно? – прищурился вахтёр. Престон кивнул. – Есть. Минуточку.

Вахтёр скрылся в комнате. Престон ждал, а Лото расхаживал взад-вперёд, пыхтел и бормотал себе под нос, что очень отвлекало. Через минуту вахтёр появился снова, неся небрежно завёрнутую посылку потрёпанного вида. Он поставил её на стойку.

Коробка была порвана в нескольких местах, скотч явно вскрывали, а потом поспешно наматывали снова. Обратный адрес его матери был смазан и почти нечитаем. Престон нахмурился.

– Что случилось?

– Все посылки из Арганта проверяют, – ответил вахтёр. – На таможне. Вскрывают. Проверяют, что там нет... – Он будто старался избежать слова «контрабанда».

Престона охватило знакомое тошнотворное чувство гнева. Он схватил посылку со стола и, не проронив больше ни слова, вышел из комнаты. Лото торопливо бросился за ним. Когда Престон остановился чуть дальше по коридору, слегка запыхавшись, друг спросил:

– Ты как?

– Нормально.

У Престона дрогнул голос. Он сел на скамейку и открыл посылку. Пальцы дрожали и не слушались. Лото нерешительно присоединился, помог отклеить скотч.

Престон не смог выразить благодарность, слишком был на взводе. Он порылся в смятой бумаге, которой мама наполнила коробку, чтобы защитить содержимое, и вытащил книгу в тканевом переплёте.

Она была точно такой, какой он её помнил: потрёпанная зелёная обложка, дышащий на ладан корешок, уголки страниц истрёпаны и загнуты. Les Contes de Fées d'Argant par Ulysse Guégan, значилось на ней. По краю обложки шёл замысловатый орнамент из вьющихся лоз, окружающий тиснёный рисунок девушки со змеиным хвостом; её золотые волосы деликатно прикрывали обнажённую грудь.

– Что это? – спросил Лото.

– «Сказки из Арганта», – перевёл Престон. – Просто книжка, которую я читал с отцом в детстве. Хотел иметь её при себе, э-э... ну, по сентиментальным соображениям.

– Сюжет, поди, не оторваться.

Престон коротко рассмеялся.

– Да, там полно драмы и интриг.

Он положил книгу на скамью и встал, чтобы выбросить коробку. Но когда поднял её, внутри что-то загремело.

Престон порылся в бумаге, и пальцы нащупали что-то твёрдое, маленькое и квадратное. Он вытащил предмет и поднял к свету. Это была маленькая бархатная коробочка с золотым замочком.

Престон и не открывая понял, что это такое. Внутри в бархатных складках покоилось мамино обручальное кольцо. Овальный голубой сапфир на серебряном ободке, окружённый мелкими бриллиантами. Свет играл на камнях, раскрашивая стены комнаты трепещущей радугой.

Престон не сказал ни слова, пока взирал на кольцо. Внутри поселилась глубокая тоска по вещам, которые у него когда-то были, но которых он лишился навсегда, и по вещам, которые он воображал себе, но ни за что не смог бы воплотить в жизнь.

15

Организаторы Зимнего бала не поскупились. С расходами на печать не считались: афиши были роскошно украшены замысловатыми бордюрами из переплетённых лоз на фоне белых берёз. Шрифт был настолько стилизован, что его едва можно было разобрать. В центре рядом с огнедышащим драконом литературного колледжа красовалось изображение святого Гийона, покровителя рыцарства, в полном кольчужном доспехе и сияющих латах.

– В этом году они прямо не скупятся, – сказала Рия.

Эффи повернулась от афиши к подруге.

– А что насчёт музыкального колледжа? Уже объявили свою тему?

– Да, – ответила Рия. – «Полночь». Что бы это, чёрт возьми, ни значило. По крайней мере, не нарисовали на афишах святого Гийона, а то меня бы стошнило. – Она поморщилась.

Эффи тоже не стала бы выбирать покровителя рыцарства. Выбор казался довольно консервативным, особенно для первого года, когда женщин должны были допустить в колледж. С тяжёлым чувством она поняла, что, вероятно, в этом и был смысл.

– «Полночь», – задумчиво протянула Эффи. – И что, полагается наряжаться в часы?

Рия рассмеялась.

– Придётся заказать подходящее платье. Хотя, наверное, имелось в виду что-то сказочное. Так что тема не так уж сильно отличается от вашей.

Эффи снова посмотрела на афишу, вглядываясь в детали. Святой Гийон был изображён в покаянной позе, на коленях, с мечом, воткнутым клинком в землю. Лицо скрывалось за забралом шлема. Прищурившись, Эффи заметила нечто ускользнувшее от её внимания раньше – в тенях за святым пряталась одетая в чёрное фигура с кожей белой, как вспышка молнии.

Король фейри.

Эффи так поразилась, что едва не отшатнулась, у неё перехватило дыхание. Корона из оленьих рогов, растрёпанные чёрные волосы – всё это было так ей знакомо. Болезненно, чудесно знакомо. Она не могла оторвать взгляда от его нарисованных, ненастоящих глаз.

Эффи за последние недели достигла такой степени паранойи, что сперва ей подумалось – не насмешка ли это? Но откуда знать организаторам Зимнего бала? Темой был фольклор, и Король фейри определённо подходил к ней. Эффи рвано, тревожно вздохнула.

– Ты в порядке? – спросила Рия.

– Да. – Слово застряло у Эффи в горле. – Да, всё нормально.

Рия, кажется, не поверила. Она сморгнула, затем добавила:

– Может, нарядиться лягушкой?

Эффи не сразу вспомнила, о чём шла речь. Но вспомнив, она сумела улыбнуться.

– Я голосую за часы, – сказала она.

– Тогда придётся оставить решение Мэйзи.

Рия спрятала подбородок и нос в шарф, как раз когда через двор пронёсся ледяной порыв ветра. Зазвенели сосульки, свисающие с вытянутой руки статуи Сиона Биллоуза, основателя университета. Эффи машинально потянулась к затылку, проверяя, на месте ли белая лента.

Они стояли на ступенях библиотеки, на серой стене висело множество плакатов. По крайней мере, все листовки Финстерра исчезли, до последней. Эффи жалела, что пришлось рассказать о них Престону, но теперь всё осталось позади. Ей больше никогда не придётся разговаривать с этим мерзким репортёром, а отвратительный план Саути развалился.

Пока что всё шло хорошо. Жаль только, что в душе Эффи так и остался страх.

– Ну что, идём? – спросила она.

Рия кивнула.

– Мне нужно взять из библиотеки пару книг. Я буквально на волосок от завершения своей дипломной работы.

– А ты дашь мне её послушать когда-нибудь?

– Конечно. Я и так достаточно мучила тебя репетициями. Обещаю, в готовом виде она прозвучит куда лучше. Особенно когда не слушаешь её сквозь слой гипсокартона и штукатурки.

Пока Рия рылась на книжных стеллажах, Эффи нашла укромный уголок в одной из комнат на верхних этажах. Ей не нравилось ощущение, будто её вытеснили из главного читального зала, но мысли о встрече с кем-то из своих сокурсников-литераторов были невыносимы. Эти их косые взгляды были невыносимы. Поэтому она поступила так же, как много раз делала перед отъездом в Хирайт: устроилась в пыльном углу под заиндевевшим окном и достала свой экземпляр «Писем и дневников».

Она сама толком не знала, что ищет в книге Антонии Ардор, но чувствовала: что-нибудь да найдёт. Наверняка Антония писала о том, как была писцом своего отца. Наверняка она чувствовала что-нибудь по этому поводу, размышляла об этом.

Она заслуживает хоть капельку признания, думалось Эффи. Если бы ей не попалась в руки биография Рокфлауэра, она бы и имени Антонии Ардор не узнала. Той не досталось ни сноски в знаменитой поэме её отца, той самой, что она записывала собственной рукой.

Глубоко вздохнув, Эффи открыла книгу на нужной странице.

«13-й день зимы, 80 год от Н.

Дорогой дневник!

Она умерла. Мама. Формально, она мертва уже четыре дня и шестнадцать часов, если верить доктору, если я правильно рассчитываю с момента её последнего вздоха.

Хотя прошло четыре дня – пролетели так быстро, а в то же время тянулись, как капля мёда с ложки – её ещё не похоронили. Отец отказывается. Он говорит, нужно подождать, пока скульптор не изготовит её посмертную маску, но я подозреваю, он просто не может вынести расставания с её телом, зная, что больше никогда её не увидит. Она будет покоиться в склепе Ардоров вместе с дедушкой, на лугу, где цветут асфодели и гипсофила. Склеп из белого мрамора почти сливается с этими кремовыми цветами. А под сенью цветущей груши их лепестки лежат аккуратно и удивительно неподвижно. Даже лютому ветру не сорвать маргаритки.

В этом каменном саду однажды упокоят и меня. Мисс Мод говорит, чтобы я не думала об этом, но как не думать? Единственное, чего не избежать в нашем существовании – смерть. Жаль, что я познала это всего в четырнадцать. Боюсь, с годами эта ноша станет лишь тяжелее.

До встречи, дневник.

– А. А.»

У Эффи в горле застрял комок. Она перевернула книгу, чтобы взглянуть на портрет Антонии Ардор на обложке. У неё было длинное овальное лицо, пшеничного цвета волосы, собранные в небрежный блестящий пучок. На плечах покоилась плотная серая шаль, а руки Антония задумчиво сложила под подбородком. Портрет был по пояс, и ничего ниже видно не было. Эффи поразило, что она никак не могла определить, сколько лет было Антонии, когда писали этот портрет. Большие глаза придавали юности, но сжатые, тревожные губы будто принадлежали совсем другой женщине, много старше.

Эффи вернулась к нужной странице и продолжила чтение.

«23-й день зимы, 80 г. от Н.

Дорогой дневник!

Маму наконец похоронили. Всё было устроено, как указал отец. Тело в гробу уложили так, будто она спит. В холодных руках – букет из лиловых гиацинтов.

На табличке: «КЛАРИБЕЛЬ ТРИФЕНА АРДОР, ДОЧЬ, ЖЕНА, МАТЬ», а ниже – цитата, которую выбрал отец: «Всё драгоценное мимолётно, как лучи солнца в непогоду». Я не знаю, откуда это. Я такое не выбрала бы, но я здесь не выбирала ничего.

До встречи, дневник.

– А. А.

29-й день зимы, 80 г. от Н.

Дорогой дневник!

С тех пор, как маму похоронили, я не могу обрести сон. Он ускользает от меня, как мимолётная тень. Мисс Мод много ночей провела у моей постели, пытаясь усыпить меня песнями, сказками и тёплым молоком, но, хотя мои члены тяжелы от усталости, а веки жадно стремятся опуститься, мой ум не может прекратить своего беспокойного бега.

Он несёт меня сквозь асфодели и гипсофилу, сквозь тот каменный сад. Он несёт меня в мавзолей, к подножию материнской гробницы. И как слова на ветру, он несёт голос Клементины: «погибель всей нашей семье».

Отец тоже не может спать. Я слышу, как он ходит по залам; чувствую запах его свечей, сгорающих без остатка. Он вызвал доктора, но пока ни одно из его лекарств не смогло даровать ему сон. Может, мисс Мод знает какое-нибудь хитрое крестьянское снадобье... Я спрошу её.

До встречи, дневник.

– А. А.»

За дверью Эффи услышала шарканье шагов. Она тут же замерла, ожидая, не появится ли кто в дверях. Но шаги прошли мимо, и она снова расслабилась, придвинувшись ближе к холодному оконному стеклу. Перевернула страницу.

«31-й день зимы, 80 год от Н.

Дорогой дневник!

Наконец, пришло облегчение. Прошлой ночью я спала – не урывками, не беспокойно, а в забытьи покоя.

Спасением, как оказалось, стало не крестьянское снадобье и не помощь доктора, а соединение двух душ, разделяющих одно горе. Прошлой ночью я лежала без сна, ворочаясь в постели, и увидела проблеск свечи отца, проскользнувший в дверную щель. Я услышала, как он замедлил шаг и вздохнул за дверью. Я замерла, затаила дыхание, выжидая.

Не помню, чтобы сознательно желала его прихода, помню лишь, что, когда он вошёл, я почувствовала одновременно и оживление, и облегчение. Он стоял в ногах моей кровати в халате и тапочках. Я села, мои распущенные волосы спадали на плечи. На мне была моя девичья ночная сорочка в цветочек, с пышными рукавами, и я помню, как мне было странно неловко из-за этого.

Долгие мгновения между нами не звучало ни слова; не было ни звука, кроме лёгкого биения мотылька о стекло, ни движения, кроме трепетания свечей.

«Антония, – наконец произнёс отец сдавленным от горя голосом, – в этом освещении ты так похожа на свою мать».

В моей груди мягко забилось сердце. «Пожалуйста, – сказала я, – останься».

Он поставил свечу и подошёл к моей постели. Опустил свою руку поверх моей, лежавшей на покрывале. И в оставшиеся часы ночи я была не одна.

До встречи, дневник.

– А. А.»

Дверь в комнатку внезапно распахнулась. Эффи вскинула голову. Но на пороге стояла всего лишь Рия с книгой под мышкой.

– Готова? – спросила она.

Эффи кивнула и поднялась на ноги. С лёгким отвращением она вспоминала слова Антонии. Она мельком взглянула на портрет на обложке книги, на девушку – женщину, – которая теперь начинала казаться ей такой реальной. Чьи горе и страх протянулись сквозь века и коснулись Эффи.

Снаружи пошёл снег, белокрылыми букашками порхая по оконному стеклу.

Эффи и Рия вернулись в своё общежитие: Рия – репетировать пьесу, а Эффи – задумчиво сидеть в своей комнате. Она достала «Письма и дневники» из сумки и положила на стол, но не смогла заставить себя открыть книгу. Открыть ту страницу. Это было почти физическое отвращение, оно разливалось в животе и в груди, но не осознавалось разумом.

Поддавшись этому бессознательному чувству, она достала свой экземпляр «Ангарад» и положила рядом с «Письмами и дневниками». Их корешки соприкоснулись. Эффи провела пальцами по обложкам – одна тканевая, другая пластиковая. И тут перед её глазами разверзлось нечто. Эффи назвала бы это галлюцинацией, но она так усердно принимала розовые таблетки, что не видела ничего нереального с тех пор, как они покинули бухту Девяти колоколов.

Она увидела, как лицо Антонии Ардор взмыло в воздух, её портрет на обложке превратился в дымчатое марево. А рядом возникло и видение Ангарад – юной, как в книге, девушки возраста Эффи. Два призрака трепетали в воздухе.

В дверь постучали. Видения рассеялись. Эффи встряхнула головой, моргая, будто только что пробудилась ото сна.

– Войдите, – сказала она.

За дверью оказался Престон. Стоя на пороге, с хлопьями снега на непокорных прядях каштановых волос, в слегка запотевших очках, он улыбался Эффи. Улыбка была робкой, нерешительной, будто он ещё не понял её настроения – но с их последней встречи прошло больше суток, и Эффи так обрадовалась, что бросилась к нему на шею.

Он обнял её и крепко прижал к себе.

– Ты в порядке?

– В порядке, – приглушённо ответила она в шерстяную ткань его пальто. – Значит, на сегодня ты свободен от тирании Госсе?

Она почувствовала, как он почти неуловимо напрягся.

– Да, наверное.

Было ещё совсем не поздно, едва прошёл ужин, но в разгар зимы небо уже почернело, хотя и было усеяно кружащимися снежинками. Эффи уставала от этих ранних зимних сумерек. Она подвела Престона к своей кровати, где они оба уселись на краю лицом друг к другу. На переносице у него были знакомые красные следы – слишком сильно прижимал очки к коже. Запах табака – землистый, горький – был явственнее обычного. Он даже голову от напряжения втянул в плечи.

– Можешь снять пальто, знаешь ли, – сказала Эффи. – Что ты как чужой?

– Верно. – Престон стянул шерстяное пальто, но нервозность не ушла. Когда он заговорил снова, в его тоне звучала тревога: – Как прошёл урок у Тинмью?

У Эффи упало сердце. Это был последний вопрос, на который ей хотелось бы отвечать. Дело было в том, что она не была на лекциях профессора Тинмью уже больше недели. После того последнего раза, когда на неё уставились все сокурсники, она не могла этого вынести. При одной мысли об этом в животе поднималась тошнота, горло сжималось, а дыхание становилось тяжёлым и горячим. Такая древняя, как мир, физическая паника: тело твердило ей, что она в опасности.

На потоковых лекциях Тинмью посещаемость не проверяли, так что – пока, по крайней мере, – страдало только достоинство Эффи. Но с каждым днём его становилось всё меньше.

– Довольно скучно, – ответила она наконец. – Как обычно. Хотя... кажется, я наконец наткнулась на кое-что интересное. – Эффи поднялась и подошла к своему столу, где лежали «Письма и дневники». Она взяла книгу и протянула Престону. – Помнишь ту биографию Ардора, о которой я тебе рассказывала? Так вот, там говорилось, что Ардор использовал свою дочь, Антонию, в качестве амануенсиса. Она записала для него «Каменный сад», весь.

– Ого. – Престон повертел книгу в руках. – И это всё, что сохранилось из написанного Антонией?

– Похоже на то, – сказала Эффи. – Это единственное, что я смогла найти в библиотеке под её именем. Я ещё не дошла до части, где она начинает переписывать поэму, но её воспоминания о детстве... они очень яркие. Захватывающие. Интересно, повлияла ли она на содержание поэмы. Или форму, – добавила она, закатывая глаза.

– Полагаю, это возможно, – сказал Престон. – Если так, то это не засвидетельствовано. Разумеется. – Он вдохнул. – О чём она пишет?

– О смерти матери. Та умерла, когда Антонии было четырнадцать. Это глубоко на неё повлияло. Ну, очевидно, что потеря родителя в таком возрасте повлияет на кого угодно... – Эффи запнулась, внезапно покраснела, когда поняла, что ляпнула.

Но Престон просто кивнул. Карие глаза смотрели мягко, отстранённо.

– У Ардора была довольно трагичная жизнь, да?

– Да.

Эффи с болью вспомнила слова Антонии. «Единственное, чего не избежать в нашем существовании – смерть. Жаль, что я познала это всего в четырнадцать. Боюсь, с годами эта ноша станет лишь тяжелее».

– Я думаю, может быть...

Прежде чем она закончила, сквозь стену донёсся громкий, фальшивый перебор нот. Эффи вздрогнула; Престон чуть не подпрыгнул. Это Рия настраивала своё пианино.

– Ох, – сказал Престон, узнав звук. – Опять она...

– Она репетирует для диплома, – напомнила Эффи, виновато морщась. – Тебе не обязательно оставаться на ночь, если не хочешь.

– Нет, – поспешно сказал Престон. – Всё в порядке. Я останусь.

Пока Эффи переодевалась в ночную сорочку, мысли её витали далеко от этого занятия. Она думала об Антонии Ардор, четырнадцатилетней, которая лежала без сна в постели, в то время как её отец мерял шагами коридор за дверью. Она думала о девушке с бледным овальным лицом на портрете, ни старой, ни молодой, застывшей во времени, запертой в чернилах и бумаге. А потом внезапно она подумала об Ангарад.

«Когда он пришёл за мной, я была красивой, ветреной девочкой, а превратилась в корону белого золота в его чёрных волосах».

В ванной Эффи налила стакан воды, руки слегка дрожали. Король фейри исчез, но его слова остались с ней. Потому что они были написаны, они были вечны. Неизменны, как каменный сад.

Прошло больше ста лет, и вот – ещё одна девушка без сна, чей ум – водоворот горя и смятения. Только у Эффи были средства, которых не было у Антонии Ардор – куда лучше крестьянских снадобий. Она открыла флакон со снотворным и высыпала три таблетки на ладонь. До недавнего времени хватало одной, но в последние недели ей требовалось всё больше и больше, чтобы унять мысли. Задушить сны.

Эффи проглотила таблетки и отдалась небытию, что они несли с собой.

16

Престон начал завидовать спокойному и, казалось, безмятежному сну Эффи. В последние недели он наблюдал, как она необъяснимо погружается в самое безмятежное забытьё. Это было так на неё не похоже, и, хоть Престона должен был радовать этот явный прогресс, в нём было что-то зловещее.

Может, всё решило наконец изгнание Короля фейри. Если так, то теперь, видимо, и у самого Престона появился свой демон, требующий изгнания. Но был ли демоном мастер Госсе? Король на дне морском? Его собственный отец?

Или нечто живущее внутри – словно жемчужина, что костенела с каждым проглоченным словом, с каждой вспышкой гнева, которую он не сумел выплеснуть наружу?

И когда он начал верить во всё это? Он боялся спать. Боялся снов. Боялся того, что становилось всё реальнее и реальнее каждую секунду.

Пока Эффи укладывалась в постель – не потревоженная светом лампы на столе, – Престон сидел, наблюдал и ждал, пока её веки не сомкнутся. Пока дыхание не станет сонным и глубоким. Здесь, укутанная в белое одеяло, она была в безопасности, и он почувствовал, как напряжение, сжавшее его мышцы, начало отпускать.

Затем, убедившись, что Эффи крепко заснула, Престон достал из сумки «Сказки из Арганта». Провёл большим пальцем по тканевой обложке, и на него нахлынуло воспоминание: отец читает эту книгу, обняв его. Часто говорили, что аргантийский язык гнусавый, гортанный, но для Престона он был певучим и ритмичным, убаюкивающим, как колыбельная.

Он открыл оглавление, провёл пальцем по списку сказок. Остановился на искомой: Ville d'Ys. На аргантийском наречии северных провинций – Кер-Ис. На ллирийском – Каэр-Исель, в честь которого и была названа яростно оспариваемая столица страны. Он перелистнул на нужную страницу и начал читать.

«Давным-давно жил-был один правитель, и слыл он великим и мудрым королём, и любили его по всему острову. Воздвиг он величественный град из мрамора и камня. Кипел тот град ремесленниками да мастерами, певцами да поэтами. Назван был он Ис. Серебро с севера и золото с юга везли, дабы украсить короля и единственную дочь его, Дахут.

Был король вдов и любил он дочь свою так же сильно, как некогда жену. Но Дахут была юна, своевольна и порой забывала о долге. Часто покидала она башню в славном замке короля, башню, что звенела в унисон с городскими колоколами. И во время одной из таких прогулок повстречала она прекрасного юношу.

Юноша вмиг возлюбил её за красоту, а она его за изящество и мечты о приключениях и свободе, что он вложил ей в голову. Стали Дахут и юноша тайно встречаться по ночам, при одном лишь серебристом свете луны. Он поклялся хранить ей верность вовек, а она в ответ поклялась отречься от короны и титула и жить с ним простой девушкой, а не принцессой.

Но знала Дахут: отец никогда не отпустит её, и тоскливо тянулись дни её в заточении в той серой башне, а ночи были ещё тоскливей. Отец входил и выходил из её покоев, когда вздумается. И вот однажды вечером Дахут похитила серебряный ключ отца и задумала побег.

Юноша пришёл к замку, чтобы помочь ей, но королевские стражники схватили его. Его приволокли в тронный зал, где он во всём признался. Дахут принудили смотреть, как отец убил величайшую любовь её жизни, и по всем коридорам замка разнеслись её крики, рыдания о похищенных мечтах.

Король простёр руку, чтобы схватить дочь и утащить обратно в башню. Но Дахут уже познала вкус истинной страсти и чистую любовь и не желала вновь оказаться в заточении. Она схватила меч с пояса отца и отсекла королю руку, чтобы вырваться из его хватки.

Потерявшая возлюбленного, убитая горем, Дахут бежала из замка и бросилась в океан. Святые сжалились над ней и вместо того, чтобы дать ей утонуть, превратили её в русалку. Королю сделали серебряную руку, но, сокрушённый потерей дочери, он больше никогда не касался меча. С тех пор он редко покидал свои покои, и великий град Ис начал увядать и разрушаться, как сад, оставленный без воды и ухода.

Говорят, что в воздаяние за жестокость и безразличие короля само море поднялось и поглотило город. Осыпался величественный камень, утонули мастера и менестрели.

Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис. На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни. На дне морском ещё звонят его великие колокола. И говорят, что однажды город может вновь подняться, восстав из своей океанской гробницы, и тот, кто первым услышит музыку колоколов, станет его новым королём».

Теперь было так легко погрузиться в зелёные воды грёз. Престону больше не нужна была жёсткая структура ритуала мастера Госсе. Стоило лишь лечь рядом с Эффи, чувствуя сквозь простыни тепло её тела, и закрыть глаза. В считаные мгновения реальный мир содрогнулся и исчез. Престон стоял на коленях на твёрдом, прохладном камне. Солёный воздух и запах дыма щекотали ноздри. А когда он открыл глаза, то увидел поднимающиеся серые стены без помощи очков – каждая деталь была чёткой и ясной, точь-в-точь как в самый первый раз.

Не потребовалось и мысли, чтобы призвать отца: тот уже стоял перед ним, тепло улыбаясь, и протягивал руку, чтобы помочь Престону подняться.

Тот отчасти надеялся, что не услышит их – колокола. Но издалека, из третьей залы, они звучали столь же отчётливо, как и обычно. У него всё сжалось в смятении и страхе, в животе было пусто и тошно.

– Это же не правда, так? – спросил он. – То есть этого не может быть... это всё ненастоящее.

Престон собственными ушами слышал, как жалко звучат его протесты. Он зашёл слишком далеко в воды магии и грёз и не мог вернуться на берег. Эхом вернулось к нему воспоминание – его собственные слова, сказанные много недель назад Эффи в Хирайте: «Я считаю, что магия, в которую верят люди, совсем не соответствует объективной истине».

Он был тогда одновременно и прав, и неправ больше, чем мог себе представить.

– Это всё, что ты пожелаешь, – сказал отец.

Престон посмотрел в окно. Океан волновался, поблёскивая в лучах далёкого света. Мимо промелькнула стайка рыб, белобрюхий дельфин, какое-то существо с ярко-зелёной чешуёй, которое он не успел разглядеть. Никакого мастера Госсе. Если это действительно королевство Престона, то он наконец смог изгнать из него своего научного руководителя.

– Так если это затонувший город, – медленно проговорил Престон, – то где же его король?

Однажды он его уже видел. Престон теперь знал, что это был тот человек с заплетённой бородой, в железной короне, с синими глазами. И он видел статую – мраморное изваяние короля в тот страшный миг, когда его дочь Дахут нанесла ему ужасную рану и бежала. Или, быть может, это был миг, когда король осознал, что город тонет, что святые заставляют его платить за грехи.

Словно читая его мысли, отец ответил:

– Король – не человек.

– Тогда кто...

– Неужели тебе больше не о чем спросить? – мягко, без резкости, перебил отец. – Ты пришёл сюда не потому, что веришь в сказки.

– Нет, – признал Престон. – Я пришёл сюда, потому что...

«Потому что реальность невыносима. Потому что всё остальное слишком хрупко, изменчиво, страшно. Потому что там у меня нет силы».

Ему не нужно было произносить это вслух; отец читал его мысли, будто свои собственные. Уголок его рта дрогнул.

– Тогда пойдём?

Престон кивнул. И они прошли вместе через арку, в зал Эффи и дальше. По пути они лишь обменялись парой слов. В основном Престону было достаточно молчания. Самого присутствия отца хватало. Знания, что он здесь в безопасности, что он останется здесь столько, сколько захочется Престону. В этом мире, в затонувшем городе, в волосах его отца не было и намёка на седину.

Престон проснулся от тихого плача Эффи.

Он был таким тихим, глухим, что сперва Престон подумал, что ослышался или что это смутный отголосок сна. Но когда глаза открылись и зрение привыкло к свету, он понял: всё на самом деле. Он нащупал очки на тумбочке, сел, чувствуя, как тревожно колотится сердце.

– Эффи?

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Вздохнула так, что плечи задрожали, и, не поворачиваясь к нему, сказала:

– Я в порядке.

Престон нерешительно потянулся к ней. Когда-то казалось, что прикасаться к ней – так дерзко, так опасно. Он боялся причинить ей боль. Теперь он боялся другого: что бы он ни делал, он не сможет ей помочь. Он недостаточно силён, чтобы спасти её. Она сама спаслась от Короля фейри; разве она не заслуживала человека, который защитит её дальше, кто укроет её от жестоких реалий мира без блеска волшебства? Теперь Престон понимал – возможно, лучше, чем когда-либо, – как тяжело жить без этого блеска. Как самые обыденные, банальные вещи могут ранить, когда некому позолотить их.

– Всё в порядке, милая, – тихо сказал он. – Что бы ни случилось...

– В том-то и дело. – Она наконец повернулась, кончик носа покраснел, щёки блестели от слёз. – Ничего не случилось, особенно... просто – чересчур. Всё это – чересчур.

Престон понял, что допытываться бесполезно. Что он мог заставить её сказать такого, чего они оба уже не знали? Что есть газеты, её сокурсники, декан Фогг, Финстерре, профессор Тинмью, мастер Госсе... Эффи была права. Нечего было добавить, кроме того, что всё это – чересчур.

Вместо этого Престон просто снова лёг. Он обнял Эффи и прижал к груди. Он ничего не говорил, и она молчала. И всё это время Престон думал – не без изрядной дозы вины – что, может, всё было бы хорошо, если бы он мог удержать её здесь навеки, неизменной и неподвижной, как камень.

Им обоим удалось снова заснуть, и его сон, по крайней мере, наконец был без сновидений. Но когда спустя несколько часов лучи белого зимнего солнца прокрались сквозь щели в шторах и легли на лицо Эффи, она так и не проснулась.

Престон осторожно потряс её за плечо.

– Эффи? Пора вставать.

И тут он понял, что на самом деле она проснулась; она просто не открывала глаза. Она почти не пошевелилась от его прикосновения. Лишь слабо помотала головой.

– Давай, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче и легче. – У тебя есть дела, занятие у Тинмью...

Эффи всё ещё не открывала глаза.

Холодок тревоги медленно пополз по позвоночнику Престона.

– Можем выпить кофе, – предложил он. – Зайдём в «Дремлющего поэта».

Эффи тихонько пискнула в знак протеста. Престон просто смотрел на неё. Ждал. Надеялся. Минуты тикали – минуты, которые не могли отсчитать его сломанные часы, – и наконец Эффи пошевелилась и открыла глаза.

– Ладно, – вяло сказала она, и больше ничего. Она поднялась в полной тишине и начала одеваться. Её светлые волосы беспорядочными волнами спадали на плечи, и она даже не попыталась пригладить их, причесать или завязать лентой, как обычно. Она просто надела форму – та валялась грудой на полу и вся измялась, – затем накинула шерстяное пальто. Её движения были какими-то одновременно и вялыми, и излишне механическими.

Престон оделся, не смея заговорить. Эффи туго обмотала шею шарфом и приглушённо сказала через ткань:

– Ну что, пошли.

Они вышли в яркое, студёное зимнее утро. Было так холодно, что даже туман не поднимался с поверхности озера. Вода застыла под толстым слоем крепкого льда.

– Подождёшь минутку? – Престон остановился перед телефонной будкой. – Мне надо позвонить маме. Я быстро.

Эффи лишь кивнула, пряча лицо в шарфе.

Остро осознавая, что не хочет оставлять её надолго на холоде, Престон поспешно зашёл в будку, опустил монеты и набрал номер. Он не собирался долго разговаривать, просто поблагодарить маму за книгу и подтвердить, что она дошла благополучно. Он не хотел обсуждать кольцо и надеялся найти предлог закончить разговор, прежде чем мама о нём заикнётся.

Но когда она ответила, в голосе у неё глухо стояли слёзы и паника.

– Престон? Это ты?

– Да, – ответил он, чувствуя, как поднялась в нём в ответ та же паника. – Что случилось? Что не так?

– Ты не читал сегодняшние новости?

У Престона ёкнуло сердце.

– Нет, я только проснулся. Что пишут в газетах?

– Призыв. – Не слово, а просто стон. – Ллир заявил, что планирует полномасштабное вторжение, поэтому Аргант решил начать призыв.

– Это... – начал Престон, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем он смог говорить без запинки, – это ужасно, но нас это не касается. У меня же автоматическая отсрочка, помнишь? Потому что я студент университета.

– Нет, – сказала мама. Он услышал, как трубка зашуршала, когда она покачала головой. – Не ты – Олли.

– Что? Олли же всего шестнадцать.

– Знаю, – дрожащим голосом ответила она, – но говорят... Говорят, призывной возраст снизят. Сегодня об этом пишут во всех аргантийских газетах. Наверняка и в Ллире тоже. – Она приглушённо всхлипнула.

– Всё будет хорошо, – сказал Престон. Но сердце всё ещё бешено колотилось в груди. – Всё обойдётся. Мама, не волнуйся.

Он врал так же ужасно, как и всегда, да и мать была уже не в состоянии слушать. Она расплакалась навзрыд, дыхание её стало прерывистым и коротким. Он не слышал, чтобы она так плакала, со времён похорон отца.

Звук этот выскоблил его изнутри, как скрежет ножа резчика по кости. Престон сказал бы что угодно, сделал бы всё, лишь бы она перестала так плакать. Эгоистично – ведь какие гарантии он мог дать, кроме пустой надежды, ложных обещаний? Комок встал в горле, ему самому стало трудно дышать.

– Не волнуйся, – с трудом повторил он. – Ничего ещё не решено. Заявления Ллира – всего лишь заявления. Мы не знаем их истинных планов. И не знаем, будет ли вообще призыв, снизят ли возраст...

Но горе и ужас матери были слишком густы; его слова не могли пробиться сквозь них. В конце концов, это она поспешила закончить разговор, сказав, что ей нужно забрать Олли из школы, что она не выпустит его из виду, пока всё не прояснится, словно его тоже могли у неё украсть, не дав даже попрощаться.

«Иррационально», – мрачно подумал Престон. Но мама повесила трубку, не дав ему шанса успокоить её.

С чугунной головой он вышел из телефонной будки. Оцепенение расползлось по телу, кожу кололи мурашки. Всё было чересчур.

Эффи ждала его на тротуаре, засунув руки в карманы; неубранные волосы трепал стылый ветер. Он увидела его и мгновенно побелела.

– Что случилось?

Престон открыл рот, чтобы ответить. Но прежде, чем он успел заговорить, в небе раздался оглушительный рёв. Они с Эффи подняли глаза.

Два истребителя пронеслись по небу, как стрелы, воя пропеллерами. Они летели низко, совсем рядом, их обтекаемые металлические корпуса сверкали в резком солнечном свете. Они промчались над городом, над куполом Музея Спящих и группой каменных зданий университета, устремляясь к чёрным аргантийским горам вдали.

17

Прошло две недели с тех пор, как над головой пролетели первые самолёты. С тех пор в небе почти непрерывно ревели реактивные двигатели, подобно надвигающейся грозе. И всё же на земле весь Каэр-Исель окутала пугающая тишина.

Эффи больше всего мучали мелкие детали. То, что в магазинчике на углу перестали продавать цветы, убрали зимние камелии, будто восхищение красотой стало крамолой. То, что меню в «Дремлющем поэте» сократилось до чёрного чая, чёрного кофе и пресных булочек. То, что курилки в кампусе опустели: там, где толпились на перерывах студенты, тротуар теперь был серым и безлюдным.

Почти треть университетских занятий отменили, включая те, где Престон ассистировал Госсе.

– Наверное, к лучшему, – сказал Престон, стряхивая пепел с сигареты. – Теперь Саути с дружочками до меня не доберутся.

Но Эффи не пропустила лёгкую дрожь в его голосе.

Её занятия не отменили, но она не знала, изменили ли программу. Она не появлялась на лекциях профессора Тинмью почти три недели.

Она не планировала бросать учёбу. Но с каждым днём страх рос. Пугало всё – даже короткий путь от двери аудитории до стула. Её воображение рисовало тысячу катастроф: она запнётся, над ней будут смеяться, тыкать карандашами – картинки из начальной школы. Некоторые страхи были рациональнее других; Эффи просто не различала их. Снова – снова – грань между страхом и реальностью расплывалась.

Престон не знал, что она прогуливает. Каждое утро они прощались, и Эффи шла в сторону здания литературного колледжа, пока не скрывалась из виду. Затем она тайком пробиралась обратно в общежитие, залезала в постель, накрывалась с головой и открывала под одеялом книгу Антонии Ардор.

Теперь только это удерживало её внимание в мире яви. Да, она стала одержима текстом Антонии, как некогда – творчеством Мирддина.

«1-й день весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Знаю, прошло немало времени с моего последнего письма, но то не от недостатка новостей или нехватки любви к тебе, давнейшей и дражайшей моей подруге. Лишь мои собственные изъяны мешали мне взяться за перо. Но ныне я чувствую, будто наконец выхожу из густого, изнуряющего тумана, и пелена скорби рассеивается.

Конечно, я всё ещё скорблю о матушке. Никакое время само по себе не изгладит горя; но душа моя окрепла за прошедшие месяцы, обретя силы вынести это горе. Зацвели первые весенние цветы – те лиловые гиацинты, что мы некогда собирали в корзинки, – и я чувствую, будто почти совсем переродилась.

Пишу тебе сегодня, в первый день весны, ибо знаю: начался свадебный сезон. Помню, как мы строили планы, с каким нетерпением ждали этого момента, воображая цвета наших платьев и причёски с лентами в волосах! Мы разучивали танцевальные па и мечтали о супругах – мужчинах из грёз, что посватаются к нам.

И вот теперь я в плачевном положении: вынуждена отречься от этих грёз.

Не по доброй воле пришла я к этому, не с лёгким сердцем. Смерть матери сломила отца, и за последние месяцы он стал человеком тревожным и подозрительным. Его терзает ужас, что и меня отнимут у него – последнего его родного человека, единственную дочь. Понимаю: лишь наша близость помогла ему пережить горе; он спит спокойно, лишь когда я рядом. Потому, говорит он, не может даже помыслить о моём уходе.

Дорогая Клементина, я плакала об этом и – тайно, в глубине души – даже гневалась. Я устала от собственной скорби, а от отцовской – и того пуще. Не желаю становиться старой девой, запертой в усадьбе с ним одним. Лишь надеюсь, что в будущем году, когда вновь настанет свадебный сезон и зацветут лиловые гиацинты, он изгонит духа, что вселился в него, этот зловещий призрак невроза и страха.

И искренне желаю, чтобы твои собственные мечты сбылись.

С искренней любовью,

А. А.»

«7-й день весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

От всей души благодарю тебя за быстрый и благосклонный ответ. Как я и надеялась, ты по-прежнему понимаешь все потаённые движения моей души лучше всех на свете.

То же совершенно невозможно утверждать о моём отце, нрав которого становится всё круче изо дня в день, от часа к часу. Лишь вчера вечером собралась я пройтись по парку, чтобы насладиться первым теплом, но не успела и обуться для прогулки, как он уже оказался рядом. Он сообщил, что весна – пора зреющих недугов, что вместе с ирисами расцветает лихорадка. Ссылался на врача, который предостерегал его от долгих прогулок... И вот уже неделю мне не дозволено покидать усадьбу. Мисс Мод относит письма и приносит пищу к дверям моей спальни.

Чувствую я себя – не лихорадочной, но больной иначе: меня тошнит от подавленного гнева. И всё же каждую ночь, когда отец приходит ко мне, отказать ему я не могу. Сие лишь распалит его нрав. Посему продолжу сносить всё терпеливо, лелея надежду, что сумею понемногу отвратить его от сей одержимости и страхов.

С искренней любовью,

А. А.»

«31-й день Весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Прости за промедление с ответом – дела у отца совсем плохи, он вовсе запретил мне писать тебе. Составляю письмо тайком и вручу мисс Мод, когда он будет занят другими делами. Молюсь, чтобы оно достигло тебя.

Отец мой ныне отказывает всем посетителям, не доверяя даже посыльным и кучерам. Он прогнал многих слуг, подозревая, что те заразят его лихорадкой – а я думаю, он страшится, будто они вселят в меня мечты о непокорности. Знаю: я страшно поплачу́сь, коли он проведает, что я всё ещё пишу тебе.

Стала притворяться спящей, когда он приходит по ночам, но и сие его не останавливает. Ныне же задумалась о вопросе философском: меняет ли горе дух человеческий или лишь обнажает суть его? Существо, являющееся ко мне, незнакомо мне – это не отец, которого я любила некогда, который читал мне при мерцании свеч.

Прошу тебя, Клементина, помолись о моём избавлении от сих отвратительных обстоятельств. Ты знаешь, я не склонна к молитвам, но теперь ежедневно взываю к святой Бритомарте. Верю, что покровительница целомудрия не оставила меня.

С искренней любовью,

А. А.»

«19-й день лета, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Сие письмо, быть может, последнее. Отец мой слёг с лихорадкой. Все слуги отпущены, кроме мисс Мод и доктора, за которым я вынуждена посылать. Отец говорит, что доверяет уход лишь мне, но он в бреду, речи его бессвязны большую часть времени. В минуты просветления он зовёт матушку. Часто принимает меня за неё. Думаю, так было давно: с годами стала я ему более заботливой супругой, нежели дочерью.

Ты была права, Клементина, говоря, что смерть матушки знаменует погибель всей нашей семье. Она здесь – смерть отца. Моя не задержится. Молю святого Калидора дать мужество встретить её. Мужество не дрогнуть, когда смерть постучится в мой дом.

С искренней любовью, которая не померкнет и за гранью,

А. А.»

А затем с пугающей быстротой надвинулась ночь Зимнего бала.

Эффи почти ожидала, что университет отменит его, но декан Фогг опубликовал заявление о важности сохранения традиций в час упадка духа. Сама же Эффи за прошедшие недели лишь читала «Письма и дневники» да спала.

Раньше она не могла спать днём, но теперь осознала: стоит принять одну таблетку, а может, две или три, и она выключается, будто свет. Часами она плавала во тьме без снов. В мире яви она теперь чувствовала себя не в своей тарелке, движения стали механическими. Не живая девушка, а призрак.

Но, кажется, даже без таблеток Эффи вряд ли подготовилась бы к балу лучше. Подготовка потребовала бы звонка матери с просьбой прислать платье – а она скорее загнала бы занозы себе под ногти, чем решилась бы на это.

К счастью, на помощь вновь пришла Рия.

– Подобрала тебе варианты, – сказала соседка, открывая шкаф и перебирая вешалки. – Жаль, нет времени шить на заказ, но уверена: что-нибудь подойдёт.

Рия швырнула на кровать три платья одно за другим – они приземлились с тихим шуршанием. Эффи взяла первое: ярко-жёлтое, как лютики, с пышной юбкой из тафты, но размер лифа не внушал надежды. Она мрачно покачала головой и отложила его.

Второе – цвета зелёного мха, из тяжёлого, красиво драпирующегося бархата. Цветом – точь-в-точь платье Ангарад, что Эффи надевала в Пенросе. Эффи вздрогнула, увидев его. Та девушка теперь казалась ей чужой, и в груди заныло.

– Не это, – торопливо сказала она. – Только не... не зелёное.

Рия кивнула, деликатно не требуя пояснений.

– Что ж, последнее – в любом случае моё любимое.

Эффи без особой надежды взяла платье с кровати. Платье расправилось у неё в руках.

Это было двуслойное миди-платье А-силуэта. Внизу – бледно-розовый шёлковый сарафан без рукавов, поверх – облако нежно-голубого тюля. Вместе они создавали эффект утреннего неба на рассвете, нежную дымку пастельных тонов. Тюль был расшит стразами, что давало едва уловимое мерцание при движении. Эффи тихо охнула.

Рии большего и не требовалось. Она с улыбкой полезла в большую шкатулку для украшений.

– Думаю, подойдёт вот это. – Она протянула изящную нитку мелкого жемчуга. – У меня и серёжки в пару есть.

Через пятнадцать минут Рия уже нарядила Эффи в платье и укладывала её волосы в свободный пучок. Эффи уже несколько недель не собирала волосы – обычно они беспорядочными волнами обрамляли лицо. Убрать волосы было даже приятно, будто снять ношу с плеч.

– Спасибо, – искренне сказала Эффи Рии. – Честно, не знаю, что бы я без тебя делала.

«И что буду делать», – подумала она, но не добавила.

– Пустяки! – отмахнулась Рия. – Я бы это платье всё равно не надела. Не мой оттенок.

Эффи завершила образ собственными лаковыми туфлями телесного цвета и белыми перчатками до локтя. Глядя в зеркало, она не испытывала отвращения. Даже выдавила лёгкую улыбку.

Рия, конечно, тщательно подготовила наряд и для себя: платье без бретелек с корсетным лифом и пышной юбкой глубокого, насыщенного красного цвета. На плечах – полупрозрачная шаль в тон, на руках – чёрные бархатные перчатки, на шее – роскошное колье из рубинов и золота.

– Предполагалось, что это романтично, – пояснила Рия. – Как поцелуй в полночь. – Она остановилась, нахмурившись. – Хотя, пожалуй, трактовка очень вольная.

– Мне очень нравится! Выглядишь прекрасно. Мэйзи будет в восторге.

Рия сжала её руку в знак поддержки. Затем они закутались в пальто и шарфы и смело вышли в ночь. Улицы были необычайно тихие, снег на тротуарах уже слежался, чистое небо сияло звёздами.

На углу Рия свернула к музыкальному колледжу, где её ждала Мэйзи, а Эффи одна пошла к зданию литературного колледжа. Проходя под аркой с высеченными именами Спящих, она размышляла, как всё бренно в конечном счёте. Мрамор рассыплется, имена сотрёт время и ветра. Свет любого героя померкнет.

В каком-то смысле ей повезло: она своих героев уже лишилась. Эффи так сжилась с горем, что ей казалось, будто она для него и создана. Горе она знала не хуже, чем стук собственного сердца.

18

– Да ладно, дружище, ты просто обязан пойти.

Престон и Лото стояли перед ростовым зеркалом в вестибюле общежития. Престон скептически и угрюмо взирал на своё отражение. В смокинге он казался себе чужим, неузнаваемым.

– Нет никакого смысла, – сказал Престон. – Просто очередная замшелая традиция. К тому же теперь с ней носятся как со способом «поднять боевой дух», а на деле – просто грубый национализм и ксенофобия.

– Тем более надо идти! – Лото выпрямился, убрав руку, и сменил тон на серьёзный. – Они победят, если ты спрячешься. Саути со своими прихвостнями. Этот самодовольный му...

– Ладно, хватит, – резко оборвал Престон, чувствуя, как горит шея. – Я пойду. Но с тебя – идеальное поведение.

– У меня всегда идеальное поведение, – бесстыдно солгал Лото.

Престон бросил на него убийственный взгляд.

Но Лото не стал спорить. Поправляя бабочку и безуспешно пытаясь пригладить волосы, Престон вспоминал два прошлых Зимних бала. На первом курсе Лото напился так, что самым эффектным образом свалился, залив вином из бокала портрет Корентина Эресби, одного из бывших профессоров литературного колледжа. Граф Клэр счёту не обрадовался.

На втором курсе было, пожалуй, ещё хуже. Лото напился не так сильно, но это лишь сделало его навязчивым: он фланировал по залу, флиртуя со всеми, кто бросал на него хоть взгляд. Закончилось тем, что он увёл чужую спутницу. Это не прибавило им с Престоном популярности: ещё долго им вслед неслись по коридорам колледжа шепотки.

Как бы ни хотелось Престону изменить этот факт, он чувствовал своего рода ответственность за Лото – желание удержать его от лишних порывов. Может, потому что родной брат остался далеко за закрытой границей и Престон не мог ни помочь ему, ни защитить. Лото занял в его сердце место, прежде отведённое лишь семье.

Да и, конечно, нельзя же бросить Эффи. Наверняка она уже ждёт на балу. Эта мысль наконец взбодрила его, Престон снял пальто с вешалки и оделся. Лото наливал себе ещё выпить; Престон выхватил у него стакан и потащил соседа к двери.

Перед выходом он мельком глянул в зеркало. Отражение казалось мутнее прежнего, будто очки запотели. Но если зеркало и отказывалось выполнять свою работу, то голоса в голове ясно твердили, кто он. Диверсант. Предатель. Аргантиец. Юный скептик.

Король.

Зал уже ломился от гостей. Гул голосов, тела, качающиеся под золотистыми огнями люстр. Все поднимали тосты, дамы в перчатках прикрывали рты, смеясь. Из угла, где сидел оркестр, лились переливы арфы и скрипок.

Престон с Лото сдали верхнюю одежду. Щурясь, Престон оглядел зал. Зрение почему-то так и не прояснилось. Он снял очки и протирал их полой рубашки, когда услышал её голос:

– Привет.

Он торопливо водрузил очки на нос и обернулся. Перед ним стояла Эффи: золотые волосы убраны в сияющий пучок, жемчуг обвивает шею. Губы – цвета едва распустившейся розы. А платье... воздушное облако небесно-голубого и мерцающий бледно-розовый, деликатно проглядывающий где нужно. Платье было будто морская пена на рассвете. Словно Эффи вышла прямо из воды – делающая первые робкие шаги на берег русалка, чей хвост волшебным образом исчез. Ей бы жить в подводном дворце, а не в этой унылой человеческой суете. Престон почувствовал, как грубо, почти жестоко силой вмешивать её во всё происходящее.

У него перехватило дух. Выразить мысли, а тем более чувства, он не мог, потому сказал простое и правдивое:

– Ты прекрасна.

– Спасибо. – Лёгкий румянец тронул щёки Эффи. – Это всё Рия и её бездонный волшебный шкаф.

Престон протянул ей руку, но не успел коснуться перчатки, как между ними протиснулся Лото:

– Эффи Сэйр! – Это он поднёс её руку к губам для куртуазного поцелуя. – Мой друг Престон пытается сказать, что ты выглядишь бесподобно, ослепительно, божественно...

– Ты бы так красноречиво курсовые писал, – перебил Престон. Его удивила лёгкая дрожь гнева, которую он ощутил. Он знал: в бесстыдном флирте Лото не было угрозы, и всё же...

Но Эффи добродушно улыбалась:

– Слышал, мистер Элори? Не осыплешь спутницу комплиментами – Ланселот Грей сделает это за тебя.

Престон вздохнул:

– Ты не представляешь, насколько ты права.

Лото направился в бальный зал, а Престон наконец взял Эффи за руку и пошёл рядом. Он радовался, что остальные студенты уже налегали на выпивку и не обращали на них внимания, но всё же непрестанно оглядывал зал, чтобы убедиться, что никто не косится на них с Эффи. Вдалеке мелькнула белобрысая голова Саути, но тот был занят друзьями и своим бокалом. Престон облегчённо вздохнул.

– Выпьем что-нибудь? – предложил он.

Эффи закусила губу, колеблясь. Он знал: она редко пьёт, и не хотел принуждать. Потом она кивнула:

– Ладно. Только никакого скотча или виски, пожалуйста. Что-нибудь... сладкое.

– Пожалуй, попрошу бармена положить тебе в коктейль шесть ложек сахара, как ты кладёшь в кофе.

– Да ну тебя!

Престон спрятал улыбку, наклонился и быстро поцеловал Эффи в щёку:

– Я мигом.

Эффи кивнула, но Престон всё равно ещё поколебался. Зал был украшен искусственными лозами, зелёными шёлковыми лентами, свисающими с картин и подсвечников на стенах. По краям стояли бутафорские деревья, ветви которых, усыпанные гирляндами и синтетическим мхом, должны были (довольно сомнительно) обозначать фольклорную тему. Когда он увидел Эффи в тени этих ветвей и лоз, почти касающихся её причёски, его пронзила тревога. Вспомнился Хирайт: дикие сырые леса у скал, её широко распахнутые глаза, отчаянные попытки убедить его, что Король фейри реален. Что он идёт.

Тогда он боялся потерять её в пучине магии или безумия. Теперь воспоминание впилось, как стрела, пробудив тот же страх.

Но вслух он не произнёс ни слова. К чему напоминать ей? Заражать Эффи его паранойей? С трудом отогнав этот образ, Престон пробился сквозь толпу к бару. Он старался быть незаметным, но кто-то толкнул его в плечо локтем. Девушка в ярком пурпурном платье обернулась и одарила его сердитым взглядом. Её кавалер тоже повернулся – и прежде, чем Престон рванул прочь, ему показалось, что в глазах парня мелькнуло узнавание.

Он заказал напитки: чистый виски себе, джин с содовой, сиропом и лимоном – Эффи. Облокотился на длинную дубовую стойку, дожидаясь заказа. Музыка и гул голосов заглушали отдельные слова и возможную брань в его адрес.

Бармен вернулся, толкнул к нему бокалы, и лишь тогда случился первый конфликт.

– Аргантиец? – спросил бармен.

Престон вздрогнул.

– Простите?

– Акцент, – сказал бармен. Это был мужчина лет двадцати пяти; в отличие от служащих общежития, он производил впечатление человека из среднего класса. – Ты же аргантиец, да?

Престон взял бокалы. Стекло вдруг обожгло ладони холодом.

Он всегда гордился своим очень слабым акцентом и думал, что его почти не заметно. Как бармен разобрал его, особенно в этом шуме? Раньше Престон бы смутился.

– Не твоё собачье дело! – бросил он. Теперь он чувствовал лишь ярость. Сила этого чувства напугала и удивила его.

И с этим, не дав бармену ответить, он развернулся и ринулся обратно в толпу. Пульс грохотал в ушах так, что глушил даже музыку. Он приказывал себе успокоиться. Нельзя, чтобы Эффи видела его таким взъерошенным. Таким свирепым.

Она прижалась к дальней стене, теребя перчатки. Лицо её просветлело, когда он подошёл.

– Сладкий, – сказал он, протягивая коктейль.

Она взяла бокал. Они чокнулись, отпили. От одного глотка её щёки порозовели.

– Вот теперь вечеринка что надо, – сказала она.

– Лучше, чем банкет у Блэкмара, это точно, – согласился Престон.

– Ну, на этот раз на тебе костюм по размеру, – улыбнулась Эффи поверх бокала. – И есть хотя бы один друг.

Эффи кивнула в сторону Лото. Тот уже собрал кучку слушателей, вольготно опираясь на бюст какого-то бывшего профессора колледжа. Рука небрежно лежала на мраморном плече, в другой он держал бокал. Он оживлённо жестикулировал, разыгрывая какую-то историю, а заворожённые зрители ловили каждое слово.

– Только бы не пытался снова увести чью-то девушку, – устало пробормотал Престон.

– Он правда так сделал?

– Да. В прошлом году. Чуть не дошло до драки.

Эффи посмотрела на него, потом на Лото, снова на Престона. На уголках губ заплясала улыбка.

– Ты ведь любишь его, да?

– Ну... – Престон запнулся. Бросил взгляд на друга. Лото изображал приём из регби: голова вниз, плечи напряжены, поза атакующего. – Наверное. К сожалению. И против своей воли.

– К сожалению? – переспросила Эффи.

– Было бы проще, – пояснил он, – если бы мне было всё равно. Выбирай я... уж точно не назвал бы того, кто так рвётся навредить себе на каждом шагу. Кто не слышит доводов рассудка.

Эффи замолчала, и на миг показалось, что вместе с нею умолкла и музыка, и беседы. Он не слышал ничего, кроме неровного стука собственного сердца. Каждый удар напоминал ему, что он жив и что однажды его не станет. Что всё это исчезнет.

– Я не думала, что для тебя это такая пытка, – наконец произнесла Эффи. – Может, мне нужно просто уйти.

– Нет, – быстро сказал Престон. – Эффи, нет. Я не это имел в виду... Я бы любил тебя, даже если бы это медленно убивало меня. Даже если бы это меня погубило. Ты же знаешь.

Она опустила глаза, не встречаясь с ним взглядом.

– Я не хочу тебя губить, – прошептала она. – Прости. Прости, что меня так трудно любить.

– Это не трудно. Это проще всего на свете. – Он понизил голос. – Иногда я только в этом и уверен – что моё место рядом с тобой.

Эффи вытерла глаза большим пальцем, хотя Престон не видел слёз. Наконец она снова посмотрела на него.

– Я тебе не верю. Ты всегда ищешь противоречия. Исключения. Ты не веришь в простые вещи, в аксиомы.

Престон никогда не думал о себе в таком ключе. Но он допускал, что в каком-то смысле Эффи была права. Ему всегда был нужен запасной выход. Универсальных истин не существовало. И от этой мысли его охватила страшная усталость, усталость от самого себя.

– Но может быть, именно поэтому я знаю, что люблю тебя, – наконец сказал он. – Потому что это просто. Потому что я не нахожу, к чему придраться, когда смотрю в твои глаза.

И это была правда. Глядя на неё, он знал – точно знал, без тени сомнения, даже если всё, что он делал, всегда было полно оговорок и «если», – что именно сюда ему и надо. В её глазах плясал золотистый свет, и они сверкали, словно зелёные факелы в его подводном мире. В его дворце, где он поклонялся ей как святой. Своей девочке из сказки.

– Я серьёзно, – тихо сказал он, потому что Эффи всё ещё молчала. – Просто поверь мне. Ты же знаешь, я совсем не умею врать.

Она верила в фейри, в чудовищ, в магию, но не могла поверить, что он любит её полностью и безоговорочно? Это тоже утомляло его. И печалило.

– Я постараюсь, – наконец ответила она почти шёпотом.

– Хорошо, – сказал Престон. Чего ещё он мог просить? Он допил свой бокал и поставил его на ближайший столик. – Потанцуем?

Эффи кивнула. Она поставила свой бокал, всё ещё наполовину полный, с тающим льдом, и взяла Престона за руку. Он вывел её на танцпол, полный покачивающихся пар; блёстки сверкали на платьях девушек, шелестели ткани, шерсть тёрлась о шёлк. Престон обнял Эффи за талию, а она обвила рукой его плечо.

Они танцевали молча, в такт парам вокруг. Музыка затихала, затем нарастала. Это был медленный танец, грустный, по крайней мере, так казалось Престону. Его лицо было так близко к лицу Эффи, что он видел трепещущую тень её ресниц на щеке, выбившуюся золотую прядь, которая мягко касалась подбородка. Он видел, как на гладкой, мраморно-бледной коже мерцает жемчуг.

– Помнишь, – сказала она, – как мы танцевали в прошлый раз?

– Конечно. Вечеринка у Блэкмара. После Марлоу...

– Ты спас меня, – перебила Эффи. – С тобой мне было безопасно. Тогда я впервые осознала... впервые поняла, что мне нужен... ты.

Престон улыбнулся.

– Значит, до тебя дошло позже, чем до меня.

– Да?

– Я же говорил, – сказал он. – Ты стала нужна мне с самого первого дня. С тех пор, как написал твоё имя на том листке. – Престон почувствовал, как вспыхнули щёки. Он понимал, что глупо теперь смущаться, но продолжил: – Я чуть не поцеловал тебя той ночью, у Блэкмара.

Уголок её губ дрогнул.

– Почему же не поцеловал?

– Испугался, наверное. Что ты не захочешь. Что могу обидеть тебя.

– Что ж, – медленно проговорила она, а песня близилась к концу, – теперь тебе нечего бояться.

Она приподнялась на цыпочки, и Престон склонил голову, приблизив губы к её губам. Вокруг них кружились другие пары. Но в полупрозрачной темноте за сомкнутыми веками он видел только лицо Эффи, её золотые волосы и зачарованный взгляд широко распахнутых глаз.

Здесь, в его объятиях, она была в безопасности, по крайней мере, в этот миг. Когда он снова открыл глаза, свечи на стене словно горели тусклым зелёным светом. Он моргнул, и иллюзия исчезла, но чувство удовлетворения осталось. Эффи была в безопасности в том подводном дворце, в его царстве. Он будет беречь её и в этом мире. Любой ценой.

Шли часы, толпа на танцполе начала редеть. Пары выстроились вдоль стен, девушки скидывали туфли и морщились, растирая ноющие ноги, юноши подавали им руку и поддерживали. Повсюду стояли полупустые бокалы, воздух заволокло сигаретным дымом. Музыка ещё играла, но разговоры стихли, превратившись в едва слышный гул.

Престон с Эффи закончили вечер, болтая с Лото, который был пьян ровно настолько, чтобы быть весёлым и жизнерадостным. Чуть больше алкоголя – и он стал бы вялым и угрюмым, и Престону пришлось бы тащить его домой на себе.

У самого Престона гудело в голове, края зрения приятно расплывались. Когда Лото рассказывал историю о том, как его застали в компрометирующей ситуации с виконтессой Блаунт, замужней дамой вдвое старше него, Эффи прикрыла рот рукой и захихикала. Престон понял, что давно не слышал, чтобы она смеялась так открыто. В нём поселилось облегчение, умиротворение. Он наклонился ближе, чтобы послушать Лото.

– ...а муж у неё метр с кепкой, даже в этих своих бархатных туфлях на каблуках...

– Эй! Элори!

Престон резко обернулся.

К нему фланировал изрядно помятый Саути. Он был очевидно пьян – лицо ярко-красное, со лба струится пот; галстук-бабочка развязан, а камербанд ослаблен и сползает на бёдра. За ним шли двое других парней, один из них – тот самый студент с запонками с литературного семинара Госсе.

Престон напрягся.

– Чего тебе?

На лице Саути расплылась ленивая усмешка.

– Зачем же так враждебно. Я хотел поинтересоваться, как ты поживаешь.

– Весьма сомневаюсь, – холодно ответил Престон. – Оставь меня в покое.

– Да, проваливай, – громко поддержал его Лото, так что несколько человек обернулись. – Тебе здесь не рады.

– Иронично, не правда ли? – приподнял бровь Саути. – Говорить, что мне здесь не рады, когда сюда посмел показать свою предательскую рожу твой друг. – Тон у него был раздражающе-мирный. – Лучше бы тебе не якшаться с аргантийцами, Грей. Вряд ли граф Клэр так уж доволен твоим выбором. Хотя, полагаю, его вообще ничто из того, что ты делаешь, не радует.

– Заткнись, мудак! – рявкнул Лото, который к этому времени уже слишком набрался для красноречивых возражений. – И катись отсюда.

Саути проигнорировал его и шагнул ближе. Престон изо всех сил старался не дрогнуть.

– Я искренне беспокоюсь о твоём душевном состоянии, Элори, – не отступал Саути, улыбаясь. – Аргантийский фронт рушится, правительство вводит призыв – ты, должно быть, совсем отчаялся, представляя себе жалкую участь своих соотечественников. Если, конечно, ты не пьёшь до потери сознания, чтобы забыться.

Престон не сказал ни слова. Он полагал, что бесстрастное молчание озадачит Саути больше всего. Но кровь горячо пульсировала в жилах, а в ушах гудело сердцебиение.

Саути не смутился.

– Ты вроде бы вполне трезвый на вид – полагаю, гордишься своей сдержанностью, да? Но надо быть совсем невменяемым, чтобы решить, что ты заслуживаешь её.

Взгляд Саути подчёркнуто скользнул за плечо Престона, к Эффи. Она вцепилась одной рукой в жемчужное ожерелье, нервно перекручивая нить. Её лицо, ещё недавно порозовевшее от смеха, побледнело как снег.

Голос Престона сорвался на хриплый шёпот.

– Что ты сказал?

– Я сказал: ты, должно быть, бредишь, если веришь, что имеешь право уложить в постель чистокровную лирийскую девчонку, – произнёс Саути. – Что её отец думает о том, что ты оскверняешь его драгоценную доченьку? – Он бросил на Эффи томный, похотливый взгляд: – Ты слишком красива, чтобы тратить себя на него. Пойдём-ка со мной, я покажу тебе, каково это – возлежать с сыном барона.

Он шагнул к ней, протянув руку. Чувство, охватившее Престона, было сильнее разума, сильнее доводов рассудка, сильнее речи. Это была чистая, раскалённая докрасна ярость, поднявшаяся в горле, как желчь. Всего один удар сердца, как пульсация крови в ране...

И вот Престон уже вцепился в горло Саути.

Его пальцы скомкали перед рубашки недруга, отшвыривая того назад. Он вмял его в стену со всего размаха, так, что картины задрожали на крюках.

Саути поначалу был слишком ошеломлён, чтобы сопротивляться, слишком пьян. Он неуклюже цеплялся за руки Престона, но оставил лишь царапины от ногтей. Но он плевался, хрюкал, исходил яростной пеной. Резко ударил Престона по лицу, щека вспыхнула – и этого хватило. Хватило, чтобы ярость Престона взметнулась и поглотила его. Всё ещё не выпуская рубашку недруга, он швырнул его на пол.

Остальные гости – друзья Саути – разбежались в стороны. Сам он лежал плашмя на полу. Престон поднял кулак и свирепо обрушил его на лицо Саути. Тот взвыл.

Удар эхом отозвался в руке, но боли Престон не чувствовал. Он не чувствовал ничего, кроме накатывающей тошнотворной волны адреналина. И гнева. И ненависти. В голове пронеслась одна мысль, как птица, бьющаяся о оконное стекло.

«Может, убить его».

Но его быстро вывели из этого помрачнения. Саути сумел поднять руку и ударить в ответ. Это был не твёрдый удар кулаком – вместо этого он ткнул раскрытой ладонью Престону под нос.

Очки разлетелись вдребезги, и кровь брызнула во все стороны.

Зрение плыло, хрустели осколки стекла, Престон и Саути оба были покрыты скользкой кровью. Престон ударил снова. И снова. Как-то отстранённо услышал крик Эффи. Услышал, как Лото подбадривает его. И вот, наконец, двое дюжих служащих, надзиравших за порядком, схватили его за плечи и оттащили от Саути.

Саути остался лежать на полу, он стонал и дёргался, пока служащие поднимали Престона на ноги. Он не осознавал, как тяжело дышит, пока не встал, кашляя и захлёбываясь, всё ещё преисполненный самой горькой, самой чёрной ненависти.

19

Эффи трясло, она почти онемела. Она смотрела, не в силах пошевелиться, почти не в силах вздохнуть, на сцену перед собой.

Престон ещё несколько секунд боролся, пытаясь вырваться из рук служащих, потом обмяк. Он замер, и служащие нерешительно отпустили его руки. Он пошатнулся, поднеся ладонь к носу, чтобы остановить поток крови.

Лото шагнул вперёд, чтобы подхватить Престона, закинул его руку себе на плечо, а Эффи опустилась на колени. Её мозг отказывался работать, действовало лишь тело. Она подобрала искорёженные остатки его очков – линзы треснули и разбились, оправа погнулась так, что не починить.

– Эффи, не надо. – Голос Престона звучал невнятно, но резко. – Брось.

«Но ты же не видишь без них».

Эффи не смогла выдавить эти слова. Вместо этого она встала, дрожа, прижимая раздавленные очки к груди.

Саути поднялся на ноги. Кровь заливала перед его рубашки, а под левым глазом уже вздувался броский фиолетовый синяк.

– Ты меня чуть не убил! – взвизгнул он. – Аргантийское отродье...

– Ой, да ты сам напросился! – парировал Лото.

– Хватит! – вступился один из служащих. – Вы оба влипли по уши.

– Это он начал! – взревел Саути. – Я просто подошёл побеседовать...

– Ах ты лжец! – взвился Лото. – Лжец и сраный м...

– Хватит! – заорал служащий. Он протиснулся между ними, уперев одну ладонь в грудь Престона, а другую – в грудь Саути. – Вы оба, с утра – к декану. Вам повезло, что я не звоню в полицию.

– Пожалуйста, – наконец обрела голос Эффи. – Пожалуйста, не надо.

Взгляд служащего метнулся к ней. Он был ледяным. Служащий осмотрел её с ног до головы и сказал:

– А ты зачем так вырядилась? Чего ты ждала от двух горячих голов? Ещё слово, и тоже пойдёшь к декану.

Втроём они побрели по холоду обратно в общежитие Престона и Лото. Никто не проронил ни слова. Лото поддерживал Престона, хотя тот шёл сам, а Эффи зажимала ладонью ему нос, хотя кровь уже не текла. В другой руке она несла его разбитые очки. Когда они наконец добрались до общежития, Престон многозначительно посмотрел на Лото, и тот, поняв намёк, удалился в свою комнату.

Эффи и Престону оставалось только отправиться к себе всё в том же гробовом молчании. Едва дверь закрылась, Престон упал на стул у письменного стола. Ссутулился, закрыв лицо руками. Слышалось лишь его тяжёлое, хриплое дыхание.

Сесть было негде, и Эффи опустилась перед ним на колени, оказавшись почти на уровне его глаз. Она долго смотрела на Престона, ничего не делая, просто смотрела ему в лицо, что виднелось меж пальцев. На его слегка загорелую кожу, на веснушки, поблёкшие с приходом зимы.

– Прости, – наконец прошептал он, не убирая рук. – За платье.

Эффи опустила взгляд. Перед её бального платья был забрызган кровью Престона. Она засохла полосами на тафте и пропитала даже шёлковый нижний слой.

– Ерунда, – сказала она. – Рии это неважно.

– Мне важно. – Слова вырвались резко и горько. – Я испортил его. Я всё испортил.

– Нет, – покачала головой Эффи. – Это не твоя вина. Лото прав, он сам напросился...

– Нет, – перебил Престон. – Моя. Я мог просто уйти. И должен был... – Наконец он убрал руки от лица. Глаза у него были остекленевшие и блестящие. – Что со мной не так, Эффи?

У неё сжалось сердце.

– С тобой всё так, – твёрдо сказала она. – Саути это заслужил. Возможно, заслужил и что посерьёзнее.

Престон лишь медленно, судорожно вздохнул.

– Я никогда не думал, что способен на такое. Просто... – Он зажмурился. – Я уже и не знаю, кто я.

Эффи медленно потянулась к нему. Отвела его руки от лица. Её белые перчатки липли от крови. Прикоснулась ладонями к его щекам, чувствуя сквозь пропитанную кровью ткань тепло его кожи, жар алкоголя и не до конца отпустившей его ярости.

– Я знаю, кто ты, – тихо сказала она. – Ты очень умный. Это даже раздражает. У тебя есть принципы. Ты честный и добрый. И ты спасаешь людей. Спасаешь Лото от его скверных порывов. Меня спас, во всех смыслах, какие только можно представить.

Престон снова закрыл глаза, на лбу залегла глубокая складка. Эффи внимательно смотрела на него, гладила пальцами по щеке, готовая стереть слёзы. Но она ни разу не видела, чтобы он плакал.

Не увидела и теперь. Вместо этого Престон снова открыл глаза, склонил голову и прижался губами к её ладони. Эффи почувствовала, как внутри неё поднялась огромная волна любви, почти до боли. Когда-то он был её соперником. Потом союзником. Потом другом. Возлюбленным. Защитником. Спасителем.

Она наклонилась ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Затем поцеловала его нежно, но без сомнений, словно могла влить эту мучительную, необъятную любовь в него через прикосновение.

Он ответил на поцелуй, сначала неуверенно, потом со всё нарастающей страстью, поддерживая её затылок и запустив пальцы ей в волосы. Шпильки, которыми Рия так тщательно закрепляла её причёску, выпали, и волосы рассыпались по плечам.

Эффи приподнялась с пола, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Помнишь, ты мне как-то рассказывал про одну аргантийскую пословицу? – Эффи провела пальцем по его вмятинкам на переносице от очков. – «Узнай, прежде чем любить». Я знаю тебя, Престон. И я люблю тебя.

У него дёрнулся кадык. Глаза блестели, но слёз так и не было.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Много это или мало... моё сердце принадлежит тебе.

Эффи наклонилась и снова поцеловала его. Осторожно подхватив её, Престон встал на ноги вместе с ней. Его рука скользнула вдоль линии жемчужных пуговиц на её спине. Эффи, не прерывая поцелуя, потянула за его галстук, ослабляя его. Она чувствовала пульс Престона, бешено колотящийся, спотыкающийся, пока его пальцы ловко расстёгивали пуговицы одну за другой, и хотелось, чтобы он делал это ещё быстрее.

Наконец платье соскользнуло с плеч и упало к ногам. Престон стянул пиджак, и Эффи помогла ему снять рубашку.

Когда её руки опустились к его ремню, Престон вдруг схватил её за запястье. Эффи подняла на него взгляд с немым вопросом, сердце на миг замерло.

– Подожди, – выдавил Престон. – Эффи, ты уверена?

Она кивнула и долго смотрела ему в глаза, чтобы он понял: она всерьёз. Престон отпустил её запястье. И тогда Эффи продолжила: расстегнула ремень, потом пуговицу брюк, и наконец они оба избавились от одежды и остались друг перед другом нагими.

С предельной нежностью Престон откинул её волосы с плеч и поцеловал её шею, затем ключицу. У Эффи участился пульс, что-то напряглось внизу живота. Он опустил её на кровать, и в считаные мгновения они оба уже тонули в простынях.

Эффи была с ним не раз, так что знала: он будет нежен. Она знала, как он подложит руку под неё и приподнимет её бёдра, как склонит голову к изгибу её плеча, дыша хрипло и тяжело, пока их обоих не охватит волна наслаждения. Но сейчас он, казалось, держал её ещё крепче, словно не вынося ни малейшего расстояния между ними.

Когда под закрытыми веками замелькали ложные звёзды, а Престон рухнул рядом, задыхаясь, Эффи прижала ладонь к его груди. Над сердцем. Оба лежали неподвижно, освещённые лишь бледным лунным светом, льющимся из его окна. Свет цеплялся за изгибы и впадины профиля Престона, и он казался ещё неподвижнее, словно мраморная статуя с прожилками серебра.

Быстрым, внезапным движением Престон поднял руку и сжал ладонь Эффи. Левую, с отсутствующим безымянным пальцем. Он не сказал ни слова, но Эффи испугалась, что он пришёл к тем же выводам насчёт неё, что и она сама. Что он поверил, будто она была испорчена задолго до их знакомства.

Но Престон молчал. И держал её за руку, пока они не погрузились в парные лунные сны, уносящие их обоих в прибежище грёз.

Следующее утро было холодным и мрачным. Было слишком холодно даже для снега, а то, что оставалось на тротуарах, будто окаменело, как ископаемые. Дыхание Эффи клубилось белым паром, когда они шли к административному зданию. Престон держал её за руку, Лото шёл следом.

Эффи старалась осторожно направлять Престона, обходя препятствия на пути, потому что он был без очков. Их разбитые остатки лежали на его тумбочке. Эффи знала, как плохо он видит без них. Но он двигался удивительно уверенно, будто их отсутствие ничуть ему не мешало. Это тревожило Эффи: неужели он так расстроен, что ему всё равно, споткнётся ли он, упадёт или случится что похуже?

Когда они добрались до кабинета декана Фогга, то обнаружилось, что Саути уже ждёт их. Его глаз распух так, что в иной ситуации они бы посмеялись, – как большая чёрная слива. Другим глазом он злобно щурился. Когда они вошли, он набрал воздуха, будто собираясь заговорить, но его перебил другой голос:

– Рад видеть, что вы всё же решили явиться. – Мастер Госсе говорил до тошноты беззаботно. Опираясь на стол декана Фогга, он вертел в руках незажжённую сигарету. – Представьте моё удивление: получить среди ночи звонок о том, что мой любимый студент и подопечный влип в столь неприятную и компрометирующую ситуацию.

– Он не виноват, – возразил Лото. – Просто Саути, как всегда – ни стыда, ни совести. Он спровоцировал Престона.

– Вы что, перепутали университет с какой-то забегаловкой, мистер Грей? – Теперь в разговор вступил декан Фогг, и вот его тон был ледяным. Он поднялся с места, обошёл стол и указал на стулья, расставленные перед ним – четыре, аккуратной линией. – Мы что, решаем наши разногласия пьяными драками? Садитесь. Все.

Бормоча что-то себе под нос, Лото плюхнулся на стул. Эффи последовала его примеру, медленно опустившись на средний, Престон прошёл следом за ней и сел на самый край сиденья. Саути злобно посмотрел на них, прежде чем наконец сесть на стул слева от Лото.

– Я не жду услышать от кого-то из вас полную правду, – сказал декан Фогг. – Но служащие рассказали мне то, что видели. Мистер Саути подошёл к мистеру Элори, оба были нетрезвы. Произошёл краткий обмен репликами. А затем мистер Элори повалил мистера Саути на пол. – Взгляд декана Фогга устремился на Эффи. – Служащие сказали, что это была драка из-за девушки.

– Это неправда! – выпалила Эффи. – Престон выпивал, но он не был пьян. А Саути еле ворочал языком. Он его спровоцировал. Он назвал его... – Эффи замолчала, горло вдруг перехватило. Она вспомнила, как Саути презрительно бросил: «Аргантийское отродье», и ощутила, как побежали мурашки от ярости.

– Так или иначе, очевидно, что именно мистер Элори эскалировал ситуацию до физического насилия, – сказал декан.

Все взгляды обратились к нему. За всё время, проведённое в этом кабинете, Престон не проронил ни слова. В какой-то момент он ссутулился на стуле, упираясь локтями в колени, и спрятал лицо в ладонях. Даже сейчас он и не вздрогнул.

– Элори? – подтолкнул его мастер Госсе. – Может, изложите свою версию?

Последовала долгая пауза.

– Всё так, как вы сказали, – наконец прошептал Престон. – Саути меня спровоцировал. Я напал на него.

На этот раз пауза была не столь долгой, но бесконечно более неловкой. У Эффи ныло сердце. Декан озадаченно сверкал глазами.

– Может, у вас есть какое-то оправдание вашим действиям? – спросил он.

– Нет. – Слово упало камнем.

– Я требую, чтобы его отчислили! – прошипел Саути. – Как только мой отец узнает об этом...

– Ой, достал со своим отцом, – закатил глаза Лото. – Не можешь сам за себя постоять? – Он помолчал, затем, усмехнувшись, бросил взгляд на фингал Саути: – Не можешь, судя по всему.

– Достаточно, мистер Грей, – прервал его декан. – Рассказ служащих подтвердился. Мне придётся созвать заседание дисциплинарного совета, который определит меру наказания. До тех пор, мистер Элори, я вынужден отстранить вас от занятий.

– Что? – Эффи вскочила на ноги с такой силой, что стул опрокинулся на пол. Сердце колотилось в ушах. – Это совершенно несправедливо!

– Сядьте, мисс Сэйр, – сказал декан Фогг.

– Нет!

Она уже бывала здесь, в этой самой комнате, с этими самыми стульями, и сражалась за Ангарад. За себя. Тогда ей помогал Престон, но сейчас... он всё так же сидел сгорбившись, закрыв лицо руками, и единственным признаком жизни было едва заметное движение плеч при дыхании.

– Вы бы слышали, что он мне сказал! – Голос Эффи дрожал, но она не сдавалась. Она посмотрела на Саути, который вызывающе смотрел в ответ. – Он... он предлагал омерзительные вещи. Его тоже должны отстранить как минимум.

– Да, – горячо вступился Лото. – Накажите его за то, что он хам и шовинист.

Но ответил мастер Госсе, проигнорировав и Эффи, и Лото:

– Выше нос, Элори. Отстранение – не худшее в мире наказание. Приведите в порядок мысли. Возможно, вы выйдете из этого периода затишья другим человеком, как цветок, прорастающий на пепелище.

Эффи была не в настроении для причудливых напыщенных метафор.

– Это несправедливо, – повторила она. – Престон не сделал бы этого, если бы не...

«Если бы не я». Мысль, внезапно пришедшая ей в голову, вызвала почти физическое отвращение. Отвращение к себе, потому что она вновь стала обузой. Если бы Престон не познакомился с ней, не полюбил, ничего этого не случилось бы. Она – каким-то косвенным образом – была ответственна за это. За то, что причинила ему боль.

Осознав это, Эффи покорно опустилась на стул.

– Уходите, – сказал декан Фогг. – Все. И ради всех святых, не попадайте в неприятности хотя бы следующие две недели. К тому времени совет вынесет решение.

Эффи вернулась в своё общежитие опустошённой. Она была ракушкой, выскобленной дочиста, истончённой до прозрачности неумолимыми волнами. Ей хотелось лишь одного: спать. Но, собравшись с силами, она взяла одежду и полотенце и направилась в ванную. После прошлой ночи – кровь Престона так и въелась в линии на ладонях – ей нужен был душ.

Почему-то она не ожидала встретить Рию. Эффи думала, что та останется ночевать у Мэйзи, а утро было раннее. Но по дороге в ванную она столкнулась со своей соседкой по комнате.

Даже неожиданность встречи не заставила Эффи вздрогнуть. Она поднялась над базовым инстинктом страха, а может, опустилась ниже него. Но на лице Рии мгновенно отразилась тревога.

– Эффи, – сказала она. – Что случилось? Что произошло?

Соседка всё ещё была в своём бальном платье, помада размазалась. Она сняла только перчатки, туфли, украшения и шпильки, удерживавшие её густые кудри. Ясные признаки хорошо проведённой ночки. Рядом с ней Эффи чувствовала себя призраком.

– Ну, понимаешь... – начала Эффи.

Придётся рассказать. Рия увидит кровь на одолженном платье. И Эффи уже поняла, что подруга заметила её потерянный взгляд. Не спрятаться.

Но и момент, когда можно было разрыдаться, Эффи тоже миновала. Глаза оставались сухими, пока она всё рассказывала Рии, голос был монотонным и становился всё тише и тише, пока не превратился едва ли не в шёпот. И хотя Эффи не чувствовала эмоций – по крайней мере, таких, которые могла бы различить или назвать, – но она ощущала, как часть её ускользает, словно дух, покидающий сосуд. Она была даже не призраком. Она была телом без девушки внутри.

20

– Элори, погодите.

Престон выходил из кабинета Фогга. Саути уже грубо протиснулся мимо него, хмурясь и ругаясь себе под нос, а Эффи и Лото были чуть впереди, в конце коридора.

Декан Фогг вернулся к своему столу и набивал табаком трубку. Это мастер Госсе схватил Престона за руку и задержал его на пороге.

– Что такое? – устало и равнодушно спросил Престон.

– Не зайдёте ко мне в кабинет на минутку?

Престон посмотрел на своего научного руководителя. Бывшего руководителя, следовало полагать. Теперь, когда он отстранён от занятий.

Несмотря на столь ранний час, мастер Госсе был свеж и бодр. Усы нафабрены и завиты. Глаза яркие, сверкающие, без фиолетовых кругов от бессонницы. И Престон отчётливо всё это видел даже без очков.

Он не понимал, как это случилось, что внезапно очки стали ему не нужны. Он видел так же чётко и ясно, как в своём подводном мире, во дворце. Обычно он бы призадумался об этом; он никогда не принимал то, что казалось чудом, за чистую монету. Но сейчас он попросту слишком устал.

И возможно, отчасти он уже всё понял. Реальный мир крошился у него под ногами, а его фантазия, его грёза поднималась на его место. Мир, где он был королём. Эта иллюзия власти заражала его. Она превращала его в существо, которое он не узнавал.

Существо, которое избило человека до полусмерти. Которое думало об убийстве.

Престон посмотрел в конец коридора. Там ждали Эффи и Лото. Престон поймал взгляд Эффи и подбадривающе кивнул ей. Она тревожно нахмурилась и не двинулась с места. Так что Престон перевёл взгляд на Лото в надежде, что сосед прочтёт эту безмолвную мольбу. «Пожалуйста, – думал он, – просто уведи её отсюда, отведи куда-нибудь в безопасное место». Он сам больше не был уверен, что сможет уберечь её. Он больше не был уверен ни в чём.

И к его огромному облегчению, Лото кивнул в ответ. Он бережно обнял Эффи за талию и повёл прочь. Но Эффи так и смотрела на Престона через плечо, не отводя глаз. У неё дрожали губы.

В итоге именно Престону пришлось отвести взгляд. Каждая клетка его тела протестовала. Это казалось таким неправильным, почти на физическом уровне. Но Престон больше не понимал, что правильно. Он знал лишь, что хочет уберечь Эффи.

Он повернулся и вышел вслед за мастером Госсе из административного здания.

В кабинете Престон опустился в одно из кресел. Он ожидал, что Госсе сядет за свой стол. Вместо этого тот устроился в соседнем кресле, так что их лица оказались на одном уровне. Он долго молчал. Шипела и потрескивала батарея.

Затем наконец:

– Что с тобой не так, мальчик?

В его голосе не было жестокости. Напротив, в нём было что-то похожее на беспокойство. Престон не находил сил посмотреть профессору в глаза. Он безучастно смотрел в пол.

– Ну же, – Госсе положил руку ему на плечо и слегка потряс. – Отвечайте.

– Не знаю. – Престон так долго не моргал, что у него защипало в глазах. – Декан Фогг должен был меня отчислить.

– Элори, да соберитесь же, – с досадой сказал Госсе. – Думаете, это худшее, что вытворяли студенты? Даже близко нет. Как-то раз второкурсник разгромил кабинет профессора в отместку за плохую оценку, и всё, что он получил – выговор.

– Наверняка это был аристократ. – Престон говорил совсем равнодушно, без обиды. – Ллириец.

Госсе вздохнул. Снова воцарилась тишина.

– Да, что есть, то есть, – ответил Госсе, призадумавшись. – Вам не изменить, откуда вы родом. Да, вероятно, было бы лучше, если бы вы поссорились с кем угодно ещё, только не с сыном барона. Однако я склонен верить, что Саути получил по заслугам.

Престон поднял взгляд. Его руководитель весьма снисходительно улыбался, играя бровями.

– Это неважно, – сказал Престон. – Заслужил он это или нет... с ним ничего не случится. Но даже если меня не отчислят, это останется в личном деле, и...

– Не беспокойтесь об этом, – махнул рукой Госсе. – Я позабочусь, чтобы это не попало в ваше дело.

Престон неверяще уставился на него.

– То есть, – продолжил Госсе, – если вы согласитесь оказать мне взамен услугу.

«Ну конечно». Престон напрягся. Настороженно ответил:

– Какого рода услугу?

– Помощь с работой, разумеется. Вы всё ещё мой ассистент по духу, если не по закону.

– С работой, – повторил Престон. Он внезапно почувствовал себя странно, будто оцепенел. – Я не смогу. Меня не допустят в аудитории...

– Да не скромничайте, – перебил Госсе. – Вы прекрасно понимаете, о чём я, и я говорю не о проверке студенческих работ или подготовке лекций. Я говорю о работе с фантазиями. Работе с грёзами. О том мифическом, магическом мире, что течёт под миром рационального. Я изо всех сил старался несколько недель, но так и не смог попасть в него без вас. Скептик вы или нет, но вы – ключ. Понятия не имею, почему, но похоже, без вас у меня ничего не выходит.

Престон долго-долго смотрел на своего руководителя. В глубине сознания эхом отдавались колокола. Он даже видел их сейчас: латунные, дерзкие, гудящие невозможным звоном из-под воды.

– Не может быть, чтобы это зависело от меня, – сказал он. – Не должно. Вы сами сказали, что я скептик, так что...

– Да, довольно извращённо вышло, правда? Возможно, у мира магии нездоровое чувство юмора. Ваша мама – лийрийка, да?

– Да, – осторожно ответил Престон. – Какое это имеет значение?

Госсе улыбнулся.

– Да я сам пока не уверен. Возможно, никакого. Возможно, решающее. – Он взглянул на часы, потом снова на Престона: – Я бы сказал, что нам стоит возобновить наши усилия немедленно, но вы не в лучшей форме, а там, куда мы направляемся, вам понадобятся все силы. Давайте встретимся с утра здесь, в моём кабинете?

Престон чувствовал себя измождённым. Но в этом мире не было ни аварийного люка, ни потайной двери в стене. Здесь он был смертен и пребывал всецело во власти вышестоящих. И они продолжали давить на него, лепить, пока он не принимал угодную им форму.

– Ладно, – сказал он. – Завтра.

– Превосходно.

Госсе поднялся, потирая руки и сияя детским нетерпением. Престон тоже встал, мечтая, чтобы его отпустили. Но прежде, чем он успел добраться до двери, Госсе сказал:

– Погодите минутку.

Престон с ужасом обернулся.

– Поймите, это правда не мой выбор. Будь моя воля, вы бы отделались внушением и предупреждением. Но декан Фогг зависит от своих благодетелей, и в конечном счёте он всего лишь слабый человек. Лучше сделать вид, что мы подчиняемся его приказам, по крайней мере, пока. Нам же не нужно, чтобы он заподозрил неладное и помешал нашей важной работе.

Престон молча ждал, напрягшись.

– Что означает, к сожалению, что я должен отстранить вас от должности легата, – сказал Госсе. – Лишь временно. Только до тех пор, пока это дело не уладится. – Госсе выжидающе сделал паузу. – Так что будьте добры, отдайте значок...

Он протянул руку ладонью вверх. Снова повисло молчание.

– У меня нет его с собой, – сказал Престон. И прежде, чем Госсе успел что-то сказать, он резко развернулся и бросился за дверь.

Престон осознавал, как холодно было в это мрачное серое утро, но не чувствовал мороза. Его пальто было расстёгнуто и развевалось на ходу, пока он быстрым шагом шёл по тротуару вдоль озера Бала. Лёд кое-где треснул, и огромные глыбы плавали, словно буи, а тёмная вода неподвижно стояла в трещинах.

Престон остановился на причале, глядя на озеро. Вдали чернили линию горизонта угольного цвета горы Арганта. Он видел – едва-едва – снег на вершинах, отчего они казались тёмными фигурами с белыми бородами. Его поражало, насколько отчётливо он их различал, даже с такого расстояния. Даже без очков. Напротив, мир казался теперь чётче, чем в очках.

Не отрывая глаз от аргантийских гор, Престон сунул руку в карман. Пальцы сомкнулись вокруг кусочка холодного металла, вытащили его. Значок с драконом смотрел на него, поразительно лукаво сверкая изумрудным глазом.

Престон на миг сжал значок в кулаке, металл впился в кожу. Затем он размахнулся и изо всех сил швырнул его. Значок чиркнул по льдине, нырнул в воду и безвозвратно ушёл в глубины озера.

Престон не вернулся в общежитие, где его ждал бы Лото либо с подбадриваниями, либо, что казалось только справедливее, с гневными тирадами. Престон не вынес бы ни того, ни другого. Другим вариантом было общежитие Эффи – туда ему, конечно, и следовало пойти, утешить её. Слова Саути звенели в голове, вызывая с каждым повторением новую вспышку ярости. «Я покажу тебе, каково это – возлежать с сыном барона».

Он посмотрел на свои руки, на сбитые костяшки пальцев, которые должны были болеть куда сильнее. Престон не мог доверять себе. Если он способен на это, то на что ещё?

И Престон пошёл дальше, вдыхая солёный запах с озера. Он шёл без определённой цели, потому что осознал: в этом мире ему некуда идти. Больше некуда. Есть лишь одно место, которое он мог бы назвать домом. Место, где слова вроде «ллириец» и «аргантиец» не имеют смысла, где ничто не меняется без его воли.

Он выкурил сигарету, стоя на самом краю причала, пальцы дрожали. Курение лишь чуть успокоило нервы, позволив набросать нечто вроде набросков плана.

Придя к решению, он потушил сигарету и повернул обратно к университету. Он шёл, опустив голову, хотя вряд ли кто-то узнал бы его без очков. Утро было туманным, на улице даже знакомые не узнавали друг друга. Престон поднялся по ступеням библиотеки и толкнул дверь.

Он не знал, запрещён ли ему после отстранения от занятий вход в библиотеку или другие здания университета, но охранник ничего не сказал. Молчал и библиотекарь, когда он прошёл мимо стойки выдачи и зашёл в тесный дребезжащий лифт.

Престон нашёл самый укромный полуосвещённый угол и сполз на пол. С собой у него были лишь клочки бумаги и почти высохшая ручка, но ему больше ничего и не было нужно. Обращаясь к эйдейтической памяти, он принялся писать:

«Нейриада» – автор Аньюрин Сказитель, ок. 101 до Н. (?) Старый Король Нейрин сражается с Врагом («серебром одевались»), говорящим на языке Анку (аргантийцы). Его Дочь (безымянная) совращена Врагом и предаёт Короля, из-за чего его город уходит под воду.

Les Contes de Fées d'Argant – схожая история, но дочь названа по имени и показана более сочувственно. Прегрешения короля названы причиной падения города Ис – Кер-Ис – Каэр-Исель.

Королю сделали руку из серебра

Из серебра

Из серебра

Престон едва понимал, что выводит одни и те же слова снова и снова, пока не протёр глаза, пытаясь стряхнуть усталый туман. Тогда он вспомнил строку из совсем другого произведения – «Каменного сада» Лоренса Ардора.

СЕРЕБРЯНЫЙ тот свет Был рыцарю ответ. Ему дорожку стелит, Ей – слёзы у постели.

Простое совпадение, не более. Что это значило? Что доказывало? Престон сложил лист бумаги и сунул в карман. Он упускал что-то очень важное. Просто не мог понять, что именно.

21

Один день незаметно перетекал в другой, и не было никаких обычных примет, отмечающих ход времени. Солнце, вероятно, вставало, а потом садилось, поглощённое усеянной звёздами ночью, но Эффи не замечала этого. Она не открывала штор в спальне. Выходила только попить, когда в горле пересыхало настолько, что глотать становилось почти невозможно, и поесть, хотя желудок редко урчал от голода. Она проделывала эти действия машинально. Её разум был всецело поглощён словами Антонии Ардор.

«2-й день осени, 81 год от Н.

Он жив. Он жив, но лишь формально. Телесные функции ещё работают, но душа покинула тело. Даже врач твердит то же самое. Он уговаривает меня сделать всё возможное, чтобы вернуть дух отца в его физическую оболочку, пробудить его эмоциями, заразить чувством.

Разве всех моих усилий недостаточно? Разве не я билась над этой задачей со дня смерти матери? Мисс Мод приносит ему сладкое молоко и мягкий хлеб для подкрепления сил, доктор – лекарства, чтоб облегчить боль, но лишь я одна пестую его душу. Лишь я пробуждаю его страсти. Лишь я удовлетворяю его базовые потребности.

Болезнь пока не коснулась меня, но я чувствую, что живу взаймы. Я прихожу к отцу ночью, и, даже слепой – лихорадка лишила его зрения, – он, кажется, знает и жаждет каждого изгиба моего тела. Святая Бритомарта, я ещё не настолько погружена в отчаянье, чтобы не молить тебя. Прошу, освободи меня, освободи... Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?

13-й день осени, 81 год от Н.

Нечто начало оживлять душу моего отца. Я не могу сказать точно, что именно. Но когда он позвал меня сегодня утром к себе, то велел принести перо и пергамент. Он сказал, что желает, чтобы я записала его слова.

«Поэма, – промолвил он. – Она у меня в голове. Это будет величайшее творение всей моей жизни. Мне нужно лишь, чтобы ты записала её, Антония. Молчи и не двигайся; двигай только пером по странице».

Я подумала – но не сказала – что за это время я немало натренировалась молчать. Затем он начал говорить, хрипло и с надрывом, а я слушала и повиновалась, как всегда.

15-й день осени, 81 год от Н.

Эта поэма стала навязчивой идеей моего отца. Он желает, чтобы я записывала её круглосуточно. По правде говоря, зачастую мне трудно перевести его хриплый бред в строки с должной рифмой и размером, поэтому я вынуждена вносить собственные поправки, дабы поэма оставалась внятной.

Во мне тоже начала подниматься некая страсть, хотя чувство это запутанное и сложное, порою извращённое. Я помогаю создавать нечто, что, как я горячо верю, станет великим произведением искусства, которое будет звучать в вечности долго после того, как моя жизнь подойдёт к концу.

Но порой эта страсть изменяется и становится сродни ярости. Чаще всего это случается, когда я думаю о матушке в гробнице. Я понимаю, что зла на неё. Эта злоба неразумна, и всё же...

Я не могу простить тебя, матушка, за то, что оставила меня в этом каменном саду с его жестоким творцом. Ибо разве я звала его? Разве я просила, чтобы меня вылепили из твоей глины его резцом?»

Эффи отложила книгу. Смеркалось. Время безнадёжной тяжести. Сумерки – смерть дневных трудов и чаяний. Теперь Эффи могла тихо и без раскаяния погрузиться в свои сны.

– Эффи?

Знакомый голос вывел её из дремоты. Она подняла голову, чувствуя, как ноет шея, и откинула одеяло. В дверях стоял Престон.

Горло так пересохло, что говорить было почти невозможно. Она сглотнула раз, другой и хрипло произнесла:

– Что ты здесь делаешь?

– Сегодня у вас встреча, – нахмурившись, сказал он. Он взглянул на часы, на лице мелькнуло непонятное раздражение, затем он снова поднял взгляд. – Разве нет?

Ошеломлённая, она приподнялась на локтях. Слабые лучи света просачивались сквозь портьеры, окрашивая комнату в бледный бело-золотой цвет, похожий на слой пыли. Она моргнула, отгоняя сон, и спросила:

– Эм... Какая встреча?

– С Тинмью. Обсудить твою курсовую.

Эффи охватил ужас. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы пробить корку её оцепенения. Это был лишь слабый укол боли, не больше. Её надёжно укрывала усталость.

– Я не хочу идти, – равнодушно ответила она. – Смысла нет.

Престон подошёл к ней медленно, как к раненому зверю. Он на мгновение заколебался, затем присел на край кровати. Она уставилась на него: что-то с ним было не так. Очки, – вяло осознала она спустя мгновение. После бала он перестал их носить.

Но и тревога, и любопытство, которые ей полагалось бы чувствовать по этому поводу, просто унесло, как сухие листья с лозы.

Без очков внимательный взгляд Престона казался иным. Пристальнее. Пронзительнее.

– Как же нет смысла? Ты же не хочешь завалить экзамен.

Он, конечно, не знал, что Эффи не посещала занятия уже несколько недель, а она совершенно не желала делиться с ним этой информацией сейчас. Она почувствовала укол вины от того, что скрывала это. Престон этого не заслужил. Ничего этого он не заслужил. Он лишь старался уберечь её как мог.

Если подумать об этом вот так, что она делает это ради него, всё начинало казаться переносимым. Возможным. Эффи устало вздохнула. Но потом всё-таки села – медленно, неловко, мучительно. Престон поддержал её под спину.

– Я же не могу пойти вот так, – пробормотала она. – Выгляжу как...

Она несколько дней не смотрелась в зеркало, но чувствовала, какие грязные её длинные волосы, спадающие на плечи. Сухие растрескавшиеся губы болели, когда она говорила. И ещё она не сомневалась, что, сколько бы она ни проспала, под глазами залегли глубокие тёмно-фиолетовые круги.

– Я помогу, – сказал Престон. – Хорошо? Я помогу.

И он, оставив Эффи на постели, пошёл по комнате, собирая её одежду. Одел её, крайне осторожно перемещая её вялые руки и ноги. Даже причесал, стараясь не дёргать спутанные волосы. Закончив, убрал прядки с её лица. Взял с комода белую ленту.

– Хочешь? – спросил он.

Эффи покачала головой.

Престон принёс чай и попробовал напоить её. Эффи смогла сделать лишь несколько глотков: даже с молоком и сахаром чай казался пресным и растворялся на языке. Потом она увидела своё отражение в светло-коричневой воде, тусклое, идущее рябью. Она выглядела измождённой.

У Эффи заплетались ноги, и Престон довёл её до здания литературного колледжа. Они едва успели к нужному времени. Перед дверью кабинета Тинмью Престон напоследок сжал её ладонь и сказал:

– Я подожду снаружи.

Эффи кивнула. У неё не хватило бы сил сказать спасибо.

Она бы боялась сильнее, если бы её до сих пор не окутывало полное онемение. Она толкнула дверь. Кабинет профессора Тинмью был меньше, чем у декана Фогга, но повсюду блестело красное дерево и коричневая кожа, пахло табачным дымом. Он сидел за столом, перед ним лежала открытая книга, рядом – ручка. Когда Эффи вошла, он поднял взгляд.

– Юфимия, присаживайся, – сказал он.

Он не стал упоминать о неделях её отсутствия – может, просто не заметил. По пути к креслу Эффи впервые обратила внимание на фигуру в углу. Это был другой студент в форме литературного колледжа, он стоял, скрестив руки на груди, и пристально рассматривал её.

– Кто это? – выпалила Эффи.

– Мой ассистент, – сухо ответил Тинмью. – После вашего... инцидента с мастером Корбеником я подумал, что нам обоим пойдёт на пользу, если у всего последующего будет свидетель.

Эффи зарделась. Она осела в кресле, стараясь не сутулиться и пытаясь убедить себя не сдаваться, не убегать. Убегать она умела хорошо. Этот вариант оставался всегда.

– Что ж, давайте обсудим вашу работу, – сказал Тинмью, закрывая свою книгу. – Надеюсь, вы пришли с готовой темой.

У Эффи в голове стоял белый шум. Она прокашлялась и сказала:

– «Этические вопросы использования амануенсиса». Вот моя тема.

Профессор Тинмью посмотрел на неё совершенно непонимающе.

– Что-что?

– Амануенсис, – пояснила Эффи. – Писец. При сочинении «Каменного сада» у Ардора был писец. Его дочь Антония. Я нашла в библиотеке том её дневников и писем. Она рассуждает о творческом процессе. Как она помогала ему, как даже вносила правки и добавления от себя. Похоже на этическую дилемму, правда? Ардор считается единственным автором «Сада», но это не так... ну...

Эффи умолкла под отстранённым взглядом Тинмью. Он сощурился, но ничего не сказал. Сплёл пальцы, опустил на них голову, будто ожидая продолжения.

– Книга у меня. – Эффи выпрямилась и вытащила том из сумки. – Антония пишет о болезни отца, его слепоте и том, как она записывала для него поэму. Я как-то спросила у вас, почему, по вашему мнению, некоторые слова выделены. Мне кажется, это Антония оставляла тайные знаки в местах, где добавляла собственные слова.

Тинмью по-прежнему хранил молчание, но Эффи во внезапном приливе уверенности встретила его взгляд. В комнате слышалось лишь покашливание ассистента.

Наконец Тинмью ответил:

– На занятиях мы используем формальный подход, мисс Сэйр, если вы не забыли. Внешнее влияние – болезнь Ардора, его отношения с дочерью – несущественны для анализа текста. Ваша работа должна касаться грамматики, синтаксиса, размера, рифмы... а не этой мнимой этической дилеммы. Это выходит за рамки предмета нашего курса.

Эффи почувствовала досаду.

– По моему мнению, обстоятельства и способ создания сочинения влияют на саму работу и неразрывно связаны с ней.

– В таком случае, полагаю, вам куда больше понравится педагогический подход некоторых моих коллег, – ответил Тинмью. Он бессмысленно перекладывал с места на место бумаги на столе, будто демонстрируя, как наскучила ему эта беседа. – Это вводный курс. Не вам разводить философские споры или нападать на целые школы мысли. – Он поднял на неё взгляд, вскинув бровь. – Я в курсе, что вы уже успели прослыть бунтаркой в нашей области, но будьте добры, оставьте своё самомнение за дверью. Своё грязное дело с Мирддином вы уже сделали; незачем подвергать тому же пагубному обращению и Ардора.

Эффи застыла, растеряв слова. Ассистент хрюкнул от удивления.

– Я не хотела проявить неуважение, – сказала она и торопливо добавила: – Сэр. Я просто увлеклась этой темой. Я не хотела выступать против Ардора...

Но слова Антонии звенели в голове.

«Прошу, освободи меня, освободи... Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?» Неужели её страдания в руках отца ничего не значили? Может ли её боль сосуществовать с великим произведением, которое родилось из этой боли?

Существует ли способ сберечь книги, поэмы, картины от уродливой скучной реальности, в которой они были написаны? Эффи выяснила правду об Ардоре, о Мирддине, но какой ценой? Она ранила не только душу нации. Её собственное сердце, её разум – всё это теперь рушилось, потому что ей не осталось ничего, что она могла бы любить без сносок и примечаний.

Может, что-то и было в формальном подходе Тинмью. Эффи не могла этого вынести. Только не снова, только не опять. Только не ещё одна девушка.

Она так устала.

– Рад это слышать, – ледяным тоном ответил Тинмью. – Но я подозреваю, вы изрядное время не посещали моих занятий. Иначе вы бы знали, что учебный план изменился. Теперь мы проходим ключевую работу Колина Блэкмара, «Сны Спящего короля».

Эффи так поразилась, что растеряла всю вежливость.

– Что?

– Вы наверняка в курсе, что из-за новых правительственных ограничений университет ввёл временные меры для поддержания боевого духа. – Тинмью откинулся в кресле, сложив руки на животе. – Декан Фогг счёл необходимым соответствующим образом скорректировать учебный план нашего курса. Творчество Ардора, при всей его значимости, лишено твёрдого патриотизма работы Блэкмара.

– Но это же чушь! – перебила Эффи. – Мы же его в начальной школе проходили!

– Что ж, война требует жертв от всех нас. Это относительно малая плата. Особенно по сравнению с испытаниями, выпавшими на долю противника. Призыв и всё такое. Какая жалость. – В голосе его не было ни следа жалости.

Эффи покрылась мурашками. Она вспомнила, как выходил из телефонной будки Престон с лицом, застывшим в ужасе, в шоке. Она сглотнула встающий в горле ком ярости и сказала, сверля профессора взглядом:

– Когда молодые гибнут на войне, развязанной стариками, – это всегда трагедия.

С нездоровым удовольствием она увидела, как Тинмью слегка покраснел. Он застыл, выпрямился, хлопнул ладонями по столу.

– Полагаю, на сегодня мы закончили, Юфимия, – сказал он. – Назначим встречу, когда вы придумаете тему курсовой о «Снах Спящего короля». И я бы рекомендовал дать себе труд почаще появляться в аудитории. Не люблю ставить неуды первокурсникам, но прецеденты имеются.

Эффи встала, щёки у неё горели. Она забрала книгу, сумку и молча вышла из комнаты.

– Расскажешь, как прошла встреча? – спросил Престон, встретив её у кабинета Тинмью.

– Нет, – ответила Эффи.

Только не хватало ему узнать, что она сожгла ещё один мост в университете. Сколько ещё поводов понадобится декану, чтобы наконец отстранить и её?

Внимание прессы было слабой защитой; всегда можно было снова обратиться к Финистерре и припугнуть декана. Но время шло, война разгоралась, и этот козырь слабел. Скорее её саму обзовут диссиденткой, и она лишится последних крох сочувствия от публики.

– Ладно, – с тревогой ответил Престон. – Перекусим? Может, хотя бы кофе?

Эффи уже давно не ощущала настоящего голода. Может быть, она уже так похудела, что стало заметно со стороны. Чтобы не тревожить Престона, она ответила:

– Да, пойдём.

Проходя мимо «Дремлющего поэта» с приглушённым светом внутри, Эффи остановилась перед своим отражением в витрине. Раньше она увидела бы за плечом Короля фейри – чёрные одежды, бесцветные сверкающие глаза, протянутые к ней когтистые руки. И то ли напугалась, то ли обрадовалась бы.

Теперь... она вовсе ничего не видела. Только собственное лицо, глядящее на неё в ответ, бледное, измождённое и такое одинокое, хотя Престон стоял рядом.

22

– Приступим?

Престон снова сидел в кабинете мастера Госсе. Прошёл всего лишь день с тех пор, как он провожал Эффи на встречу с Тинмью. Страницы дневника Ангарад и раскрытый экземпляр «Нейриады» валялись по ковру. Престон устало сполз с кресла и опустился на колени среди бумаг; затылок у него кололо. Мастер Госсе опустился рядом с ним.

Стояло утро, но шторы были задёрнуты, и комната освещалась лишь зыбким светом маленькой настольной лампы. Стены из тёмного дерева казались тесными, давящими, они словно сжимались вокруг. И всё же это было лучше музея, где Престона тревожило нечто большее, чем лихорадочные бредни мастера Госсе. Его научного руководителя тоже напугали ужесточившиеся ограничения, ужасный указ министерства. Пытаться протащить в музей аргантийского диверсанта было бы слишком рискованно. Даже мастер Госсе был не всесилен.

Госсе с нетерпением он уставился на Престона.

– Элори...

– Почему я? – сдавленно перебил его Престон. – Почему именно я...

Он замолк, не в силах договорить. И всё же в последнее время этот вопрос терзал его больше всего. Почему это случилось с ним? Почему он слышал колокола, когда их не слышал никто другой? А может, ещё лучше – или хуже. Может, это не случилось с ним, а он сотворил это сам, просто потому что не мог вынести реальный мир и мечтал о лучшем.

«Сын Арганта. Сын Ллира. Весь мир перед тобой. Он станет таким, каким ты пожелаешь».

– У меня есть теории на этот счёт, – ответил мастер Госсе. – Конечно же, есть. Что я за учёный, если у меня нет теории? И у вас, несомненно, тоже есть свои.

Престон сглотнул.

– Закройте глаза, – сказал мастер Госсе.

Он закрыл. И реальный мир тут же отступил.

На этот раз, открыв глаза, Престон оказался не один среди соли, дыма и возносящихся ввысь мраморных стен. Мастер Госсе стоял рядом с ним на коленях, кашляя и захлёбываясь, словно путь в морской дворец дался ему куда труднее, чем Престону. Его тёмные волосы мокрыми прядями падали на лоб, кожа влажно блестела. Престон встал, а Госсе всё ещё сидел согнувшись и ругался.

– Святые, чтоб вас, – прохрипел тот. – Легче не становится, да?

Престон не ответил. Вместо этого он протянул руку своему научному руководителю и помог ему подняться.

Переведя дух, Госсе озабоченно огляделся.

– Давайте не будем спешить, хорошо? Уверен, нам ещё многое предстоит увидеть.

Тут Престона осенило. Маленькая искорка осознания мелькнула и забилась в его сознании, словно мотылёк.

– Вы же знаете, где мы, правда? – Престон заступил профессору дорогу, преграждая ему путь дальше по залу. – С самого начала знали.

– Ну да, – легко ответил Госсе, – в некотором смысле. Очевидно же, что это затонувший дворец Нейрина, или, по крайней мере, чьё-то представление о нём. Некогда великий город, ушедший под воду.

– Чьё-то представление, – повторил Престон. – Так вы считаете, что это... что? Фантазия маленького мальчика?

– Вы же не маленький мальчик? – Мастер Госсе благожелательно улыбнулся ему. – Думаю, почти любой на этом острове, аргантиец или ллириец, молодой или старый, представил бы его примерно так же. Вопрос в том, почему вы здесь, а они – нет.

Престон удивился волне ярости, захлестнувшей его. Но эта ярость становилась всё более знакомой. Он определённо чувствовал именно её, когда повалил Саути на землю. Он думал: «Это мой сон. Ты его осквернил». Но в итоге он отошёл в сторону и позволил мастеру Госсе пройти дальше по залу.

И всё же гнев тлел в нём зелёным пламенем.

Госсе шёл по залу, напевая, время от времени останавливался перед какой-нибудь статуей, разглядывая её и бормоча себе под нос. Престон стоял молча. И когда мастер Госсе насытился первым залом и прошёл через арку во второй, Престон последовал за ним без слов.

Престон сразу заметил, что там что-то изменилось. Воздух был тяжёлым, влажным, словно вода начинала просачиваться сквозь трещины в стенах. Факелы на стенах догорали, давая больше дыма, чем пламени. В мутном полумраке Престон пробрался к постаменту, на котором стояла статуя Эффи.

В нём проснулся защитный инстинкт: ему не хотелось, чтобы мастер Госсе её увидел. Не хотелось, чтобы профессор понял, что это его обнажённое сердце, что это самое ценное для него, что он готов на всё, чтобы защитить её. Всей правды он бы Госсе не доверил. Он видел, как поступал Госсе с неполной правдой и с полной ложью.

Но мастер Госсе не обратил на статую никакого внимания. Он просто прошёл мимо, в третий зал.

А Эффи, к огромному облегчению Престона, никуда не делась. Он поднял глаза, скользнул взглядом по линиям её мраморного тела от босых ног к лицу. Никаких трещин он не видел, но там, где раньше не было ни пыли, ни грязи, по её рукам теперь ползли мох и ракушки. Водоросли свисали с плеч, а мёртвая, высохшая морская звезда прилипла к щеке. Престон отшатнулся в испуге.

– Нет, – прошептал он в сырой, промозглый воздух. – Пожалуйста...

Если Эффи грозит опасность здесь, в его вымышленном королевстве, значит, опасно для неё и в реальном мире. Везде опасно. Сердце его забилось громко, как колокола.

«Колокола».

Престон снова посмотрел на Эффи, затем бросил взгляд в арку третьего зала, куда ушёл мастер Госсе. Рухнул на колени, словно покаянием мог обратить вспять ущерб, сделать статую чистой, целой и новой.

Но, опускаясь на колени, он мельком заметил на мраморном полу что-то золотое и сверкающее. Схватил эту вещицу. Металл впился в пальцы, и, разжав ладонь, Престон увидел значок с драконом – блестящий, безупречный, всё так же сверкающий изумрудным глазом. Падение в пучину не повредило ему.

Однако на ощупь он казался холодным, мёртвым. Престон снова бросил его на пол. Мастер Госсе ничего не заметил; он уже почти достиг порога зала короля.

Престон в отчаянии в последний раз взглянул на статую Эффи. Ничего не изменилось. Только теперь он заметил ещё одну ужасающую деталь: её глаза были закрыты.

Он неуверенно поднялся на ноги, движения выходили скованными от страха. Именно этот страх погнал его вдогонку за мастером Госсе. Он догнал своего руководителя как раз, когда они оба прошли через арку в третий зал.

Статуя короля стояла на своём месте, серебряная рука ловила свет зелёных факелов, массивные колокола над нею звенели. Престону не нужно было спрашивать, слышит ли их мастер Госсе. Его руководитель шагал вперёд, будто стены не содрогались от этого звука, будто раскаты колоколов не грозили разбить стекло и впустить внутрь потоки воды.

Мастер Госсе остановился у подножия статуи.

– Нейрин, – произнёс он дружелюбно, будто они с покойным правителем были старыми знакомыми. Затем он повернулся к Престону, на лице его играла загадочная улыбка. – Верно?

– А кто же ещё? – раздражённо ответил Престон.

– Просто интересно, – сказал мастер Госсе, почёсывая подбородок, – что вы представили его именно так. Как он изображён в «Нейриаде».

Престон проигнорировал намёк – почти обвинение, – что это его сон. С этим невозможно было спорить. Это было очевидно для них обоих.

– А каким ещё я должен был его представить?

– Может быть, не таким похожим на Старого короля Ллира, а скорее – на настоящую историческую фигуру. – Госсе подошёл ближе, пока не оказался достаточно близко, чтобы коснуться серебряной руки короля. – Даже в вашем собственном сознании он сохраняет национализм и предубеждения, которые ему приписывают.

– Я не понимаю, – сказал Престон, ощущая, как накатывает липкая тошнота, будто в лихорадке. Госсе разрушал всё, что он здесь построил, всё, что он представил.

– Поймёте, – сказал мастер Госсе. – В этом я не сомневаюсь, Элори. Вы всегда были слишком умны.

«Но недостаточно», – подумал Престон. Недостаточно умён, чтобы изменить свою судьбу в реальном мире. Ему пришлось отступить в безопасность своего сна.

– Рука серебряная, – продолжал Госсе тем же раздражающе небрежным тоном. – Вы никогда не задавались вопросом почему? Она могла быть железной, чтобы символизировать силу, или золотой, чтобы продемонстрировать роскошь, но, как рассказывает Аньюрин, она серебряная. Ну же. Задумайтесь.

– Серебро означает Аргант, – сказал Престон. Это было очевидно. – Его враги «серебром одевались» – явный намёк на аргантийцев. И они «молвят подобно демону Анку». – Он нахмурился. – А его дочь предаёт его, влюбившись во вражеского принца, аргантийца, так что, возможно, рука серебряная как напоминание о кознях Арганта...

Взгляд Госсе озарился удовольствием и гордостью.

– Именно так, Элори. Именно так. Выглядит так, словно Аньюрин создал свою историю с единственной целью – демонизировать врага.

– Но... – Престон скользнул взглядом по статуе короля, его испуганному взору и оборонительной позе. – Это правда. Эти страны воюют веками.

И всё же – как история, столь схожая по сюжету, попала в книгу аргантийских сказок? В Престоне закипало раздражение. Лучше бы Госсе говорил прямо.

Но так просто выудить из профессора правду не получится. И время уже истекало. Гнев Престона рос и достигал пика, и он больше не мог поддерживать конструкцию своего сна. Этот мир был создан для того, чтобы в нём не было таких сложных эмоций, таких неприятных чувств. Стены не выдерживали такую ярость.

Открыв глаза, он увидел полутьму кабинета мастера Госсе, полированное дерево и коричневую кожу, книги в кожаных обложках в шкафах вдоль стен. Но когда он моргнул, в памяти вспыхнуло изображение статуи Эффи – изъеденный мрамор, закрытые глаза. Престон с трудом сглотнул. Его выдернуло в реальность, прежде чем он успел задать главный вопрос.

«Как мне спасти её?»

Мастер Госсе всё так же сидел, согнувшись на полу, закрыв глаза и тяжело, судорожно дыша. Престон запер его там, в мире грёз – по крайней мере, подсознательно, чтобы сделать что нужно.

Он встал и, чувствуя, как колотится в ушах пульс, принялся копаться в бумагах на столе Госсе. В них искомого не обнаружилось, и тогда он открыл все ящики и проверил внутри. Наконец в самом нижнем он нашёл, что искал. Нужный предмет поблёскивал в темноте. Престон схватил его, пока не проснулся мастер Госсе, и сунул в карман.

Торопливо попрощавшись с профессором, Престон расплывчато пообещал вернуться по первому зову и помчался по холоду в общежитие Эффи. Обувь скользила по обледеневшему тротуару, но он добрался целым и невредимым, хоть и запыхавшись. Он громко постучал в дверь, и, к его ужасу, открыла Рия.

– Ой, – сказала она, увидев его. – Это ты.

– Где Эффи? – спросил Престон.

– У себя в комнате, – ответила Рия. Но не сдвинулась с порога. – Она оттуда неделями не выходит. Похоже, она не ходит на занятия. Со мной она едва разговаривает. Почему ты ничего не делаешь? Ей плохо. Ты что, не можешь ей помочь?

Престон почувствовал, как сдавливает грудь. Внутри рассыпалось что-то жизненно важное. В каком-то смысле он уже давно всё знал. Что с Эффи не всё в порядке. Но не хотел в это верить. Всю жизнь он считал себя верным истине. А теперь – вот он, отвергает невыносимое, прячется за воображением и ложью.

А страдала в итоге Эффи.

– Впусти меня, – сказал Престон. – Я помогу ей, Рия. Обещаю.

Рия медленно вздохнула, её хрупкая фигура всё ещё преграждала дверь.

– Я не знаю, что ей нужно. Но её нельзя оставлять одну.

– Ни за что.

Наконец, ещё раз вздохнув, Рия посторонилась, пропуская его. Она стояла в коридоре, провожая взглядом Престона, пока он быстрыми шагами шёл к комнате Эффи. Дверь он распахнул без стука.

Эффи лежала на кровати, свернувшись калачиком. Длинные, снова спутанные волосы растекались по подушкам. Одеяло было натянуто до подбородка. Единственным источником света в комнате была лампа на тумбочке; она слабо мерцала, лампочка почти перегорела.

Паника сжала горло Престона. Но когда он подошёл ближе, то понял, что Эффи не спит. Её глаза были открыты, хотя она смотрела прямо перед собой несфокусированным взглядом.

– Эффи, – тихо, сдавленно позвал он. – Я здесь.

Не последовало никакой реакции, даже мутный взгляд не двинулся.

Престон нерешительно опустился на край кровати.

– Можешь сесть?

Ничего.

Он осторожно прикоснулся рукой к её щеке. Она пылала, будто в лихорадке, хотя кожа была бледной, бескровной. Если бы она просто болела, подумал Престон с горечью. От лихорадки есть лекарство. Простое, понятное лекарство.

Эта мысль вызвала другую. Престон оглядел комнату, и его взгляд упал на стеклянные пузырьки с таблетками, выстроившиеся на её комоде. Розовые таблетки, которые сдерживали Короля фейри и его волшебный мир. Белые, которые прогоняли все дурные мысли и приносили сон. Оба пузырька были заполнены не более чем на четверть.

«Если даже это не может её спасти...»

Престон не дал этой мысли развиться. Вместо этого он откинул прядь золотых волос с лица Эффи и тихо сказал:

– Поговори со мной. Пожалуйста.

Тут Эффи наконец пошевелилась, совсем чуть-чуть, встретилась с ним взглядом. Глаза у неё были затуманенные и пугающе пустые.

– Я не знаю, что сказать, – пробормотала она.

– Просто скажи, что мне сделать. Как помочь.

Она покачала головой, взгляд снова опустился.

– Ты не поможешь. Просто уходи.

– Да ладно, Эффи, – от отчаяния голос Престона взвился. – Я не уйду.

– Я думала, что справлюсь. – Короткий, сдавленный вздох. – Думала, что мне хватит сил, чтобы пережить всё это. Любой другой смог бы. Со мной что-то не так. И это никак не исправить.

– С тобой всё в порядке. – Пальцы Престона сжались в кулак. – И ты сильная. Сильнее всех, кого я знаю. Не вини себя за то, что чувствуешь боль. Чувствовать боль – смелее, чем не чувствовать ничего.

– Нет, – прошептала она. – Не пытайся это романтизировать... Я для тебя обуза. Как всегда.

Престон не знал, что сказать. Как заставить её поверить, что это неправда. Слова, всегда его самые верные союзники, были сейчас бессильны. Он наклонился и очень бережно обнял её.

– Я сам выбрал, – прошептал он, его губы коснулись мягкой впалой щеки. – И выбрал бы снова, каждый раз. Ты не можешь отнять это у меня.

Её грудь поднялась от глубокого судорожного вздоха, и на мгновение Престону показалось, что Эффи заплачет. Но слёз не было. Была лишь безрадостная тишина, накрывшая комнату тяжёлым снежным покрывалом.

Престону удалось уговорить Эффи подняться и дойти до ванной. Он наполнил ванну, и она села в неё, сгорбившаяся и голая, с выпирающими под кожей позвонками. До сих пор он не замечал, как пугающе она похудела.

Престон вымыл её и расчесал спутанные длинные волосы. Он отнёс бы её в комнату на руках, если бы смог, но вместо этого он укутал её в халат и помог дойти обратно в спальню. На ногах Эффи держалась нетвёрдо. Престону не хотелось, чтобы она снова залезла в постель. Вместо этого он усадил её на стул у стола. Её взгляд снова стал отстранённым и мутным, устремлённым в никуда.

Престону отчаянно хотелось удержать её здесь, занять хоть чем-то. Его взгляд забегал по комнате. И тут он увидел книгу Антонии Ардор, выглядывающую из-под подушки. Престон достал её и открыл на отмеченной странице.

– «Ничто не теряется, всё лишь меняется, а горе – не более чем знание, что увядший цветок не заставить вновь расцвести», – прочёл Престон. – Ты читала это?

Эффи кивнула.

Он продолжил читать, и у него ёкнуло сердце:

– «Время искажает даже стёкла оранжерей, пока их наконец не способно разбить одно лишь страстное дыхание». Антония... Она прекрасно пишет.

Эффи снова кивнула. Последовала короткая пауза, и затем она прошептала:

– В «Каменном саду» есть места, где она сама вносила правки и добавления. Вот здесь... – Она потянулась к книге Ардор на столе, пролистала страницы и прочла вслух: – «Серебряный тот свет был рыцарю ответ. Ему дорожку стелит, ей – слёзы у постели».

Узнавание вспыхнуло в его сознании, как будто разряд тока.

– Ты уверена? – спросил Престон. – Ты уверена, что она написала эту строчку?

– Думаю, да.

– Можно взглянуть?

Эффи передала ему книгу. Престон пробежался глазами по странице, и действительно, слово «серебряный» было выделено. Его память его не подвела. И если Эффи права, что это дописала Антония... Престон чувствовал, что приближается к чему-то очень важному, но ещё не достиг его. Он переворачивал камни и скоро должен был найти то, что искал...

В дверь постучали.

23

Эффи услышала бешеный стук в дверь, а затем громкий раздражённый вздох Рии, которая пошла открывать. По деревянному полу прошелестели шаги. А потом через какое-то время открылась дверь, и Рия сердито застонала.

– Тебя не хватало!

Эффи прислушалась. Голос был знакомый.

– Ты знала, что ты первая девушка, которая разочарована моим присутствием, Беддоу?

Эту игривость Эффи узнала бы из тысячи. Ланселот Грей. Рия с отвращением фыркнула.

Ещё шаги, ещё один аналогичный фырк.

– Святые, а ты тут что забыл?

Мэйзи. Эффи даже не знала, что она тоже здесь.

Престон, который так и стоял с книжкой Антонии в руках, вздохнул:

– Пойду узнаю, что там нужно Лото. Ты как?

– Переживу твоё тридцатисекундное отсутствие, я полагаю, – ответила Эффи, но усталость в голосе прогнала весь юмор.

Престон поцеловал её в макушку и бросился из комнаты. Эффи тут же услышала, как он говорит:

– Лото, ты в самом деле не вовремя.

– Почему? – спросил Лото искренне подавленным тоном. – Мне нужна твоя помощь.

Эффи удивилась – она не могла представить это выражение на его лице; он всегда был таким дерзким, таким сияющим.

Престон резко ответил:

– Какая помощь?

Не успел Лото ответить, как вмешалась Мэйзи:

– Вам больше негде это обсудить?

– Не будь так жестока, – сказал Лото, – и на этот раз Эффи легко представила, как он делано надул губы. – На улице мороз.

– Что тебе нужно, Лото? – снова спросил Престон.

Пауза. И затем совершенно нехарактерно унылым голосом Лото произнёс:

– Мой отец приезжает.

На это не нашлось ни колкостей, ни шуток. В коридоре воцарилась тишина. Даже Мэйзи не придумала, что ответить.

С некоторым усилием Эффи встала. Надела брюки и свитер, влажные волосы рассыпались по плечам. Когда она вышла из спальни, все четверо разом повернули головы в её сторону.

– Привет, Эффи, – уныло сказал Лото. – Не хочу лишать тебя чудесной компании Престона, но у меня тут небольшой форс-мажор.

– Я слышала. – Её голос сел от долгого молчания; пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. – Зачем приезжает твой отец?

– Похоже, моё последнее письмо недостаточно успокоило его. Он боится, что я вот-вот вылечу. Полагаю, он считает, что личный визит придаст мне мотивации. – Лото покачал головой. – Или, скорее, я так испугаюсь, что начну делать что велено. Вдохновляющих речей ждать не приходится. Скорее всего, это будет что-то вроде угрозы лишить наследства.

– Ну, вряд ли это такая уж новость для тебя, – безразлично заметила Мэйзи. Её каштановые волосы были собраны в гладкий высокий хвост, руки скрещены на груди; внушительным ростом и выглаженной формой она напоминала недовольную школьную учительницу. – Может, если бы ты тратил меньше времени на то, чтобы переспать с половиной университета...

– Мои неотразимые чары – это и благословение, и проклятие.

Мэйзи фыркнула:

– «Неотразимые», как же.

– Хватит, – устало сказал Престон. – Что ты хочешь от меня?

Лото откашлялся.

– Ну, я подумал, что, может быть, ты бы не отказался, ну, если ты не против, знаешь, поговорить с ним вместо меня? Объяснил бы ситуацию. – Лото умоляюще глядел на Престона. – Ты ему очень нравишься. Больше, чем я.

– Это неправда, – ответил Престон.

Но лжец из него, как всегда, вышел никудышный. Эффи охотно поверила, что граф высоко ценит Престона. Лучший студент литературного колледжа, любимчик мастера Госсе, легат, предельно ответственный и невыносимо талантливый. Таким сыном гордился бы любой отец.

По крайней мере, до её появления. Теперь его отстранили, над ним нависла угроза отчисления. При мысли об этом у Эффи встал в горле ком. Она тащила Престона на дно, её непригодность, её тоска тяготили его. Он не заслуживал этого – а она не заслуживала его.

– Правда хотя бы отчасти, – сказал Лото, насупившись. – Пожалуйста?

На несколько секунд повисла тишина. Престон посмотрел на Лото, затем оглянулся на Эффи, будто за разрешением. Она кивнула, хотя ком в горле всё рос, грозя удушить её.

– Ладно, – наконец ответил Престон. – Рассказывай, что ты от меня хочешь.

Все пятеро вышли на кухню. Рия, гостеприимная хозяйка, поставила на огонь чайник. Лото упал на стул, не трудясь даже снять пальто. Престон подвинул стул для Эффи, а потом опустился рядом. Мэйзи осталась стоять в сторонке, дерзко сложив руки на груди.

Стол был завален бумагами. Эффи принялась перебирать их. Среди них были вырванные из тетрадей странички, покрытые неряшливым почерком Рии, но больше всего было нотных листов.

– «Блудная дочь», – прочитала Эффи вслух. – «Песнь о Дахут». Что это?

– А, – отвлеклась от чайника Рия, – это моя пьеса. Так планировалось. Они отменили концерт, потому что испугались, что не у всех будут банальные патриотические песни. – Она закатила глаза.

Эффи закусила губу:

– Мне жаль.

– Да ладно, – ответила Рия. – Ты-то при чём? Хочешь, сыграю тебе, если интересно.

Но не успела Эффи ответить, как Престон отобрал у неё лист. Она так удивилась, что даже не обиделась. Престон сощурился, каким-то образом ухитряясь читать без очков, и вдруг вскинул взгляд на Рию:

– Ты знаешь про Дахут?

– Ну да, – ответила Рия. – Все знают. Это же дочь короля Нейрина. Я знаю, что у Аньюрина в «Нейриаде» она не названа по имени, но в наших южных сказках её зовут Дахут.

– И ты написала песню о ней?

Рия кивнула:

– Мне всегда казалось, что Аньюрин поступил с ней нечестно. В его версии есть лишь одна её сторона. Коварная предательница с чёрным сердцем. Но во многих южных сказках Нейрин изображается совсем не в таком свете. Он жесток, особенно к собственной дочери. Так что убегает она, чтобы спастись от тирана-отца. А город уходит на дно за прегрешения Нейрина.

– А что случилось с Дахут? – спросил Престон.

– Святые сжалились над ней, не дали утонуть и обратили в русалку, – ответила Рия. – У меня в тексте песни – об этом. И о её юном возлюбленном. Их история показалась мне не меньшей трагедией, чем падение города.

– Серебро, – пробормотал Престон.

Рия склонила голову:

– Что-что?

– Серебро, – повторил почётче Престон. – В ваших южных версиях этого мифа её возлюбленный «серебром одевался», как в «Нейриаде»?

– Вроде бы нет, – задумалась Рия. – И он не принц и не замаскированный вражеский солдат. Просто парень, который влюбляется в классическую принцессу в башне. А что?

– Просто... – Престон поднял глаза и ответил, мрачно и веско: – У нас в Арганте есть та же версия этого мифа.

Повисла тишина, нарушаемая только бульканьем чайника. Рия переставила его с огня на стол, сжав губы.

– Этого не может быть, – наконец сказала она. – Без обид, но это же наша легенда. История последнего короля Ллира.

– Предположительно, – ответил Престон.

На этот раз взорвалась Мэйзи:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что нам всем лгали.

Снова набрякла тишина. Эффи кинула взгляд на страницу в руке Престона. Рия подписала слова под нотами. «Любовь моя, идём со мной / в покои под водой». Эффи вздрогнула, у неё перехватило дыхание: она узнала эти строки.

– Это из «Каменного сада», – сказала она, показывая на строчки. – Вот здесь. «Любовь моя, идём со мной / в покои под водой». Ты их оттуда взяла?

– «Каменный сад»? – переспросила Рия, нахмурившись. – Нет, я его не читала. Это просто слова Дахут, когда она обращается к духу своего возлюбленного. По крайней мере, так было в сказках, на которых я росла.

В разуме Эффи вспыхнула догадка – чудесная, мучительная. Она давно уже не чувствовала себя такой. Живой.

– Это всё Антония, – сказала она. – Дочь Ардора... Она, наверное, где-то услышала южный вариант этой легенды. Может, от отца. Ардор же южанин, помните? При рождении его звали Родри Морвент. А Антония похожа на Дахут – девочка, которую держит взаперти отец-тиран.

К этому моменту все присутствующие уже взирали на неё несколько недоумённо. Все, кроме Престона. Он улыбался ей гордо, с любовью.

Лото, который сидел, уложив голову на стол, вздохнул так, что страницы зашелестели.

– Ну и о чём всё это говорит? Что Аньюрин Сказитель слегка приукрашивал? «Нейриада» – это не историческая работа. Все это знают.

– Мы-то знаем, – ответил Престон. – Все присутствующие и наверняка весь университет. Но не весь Ллир. Вот, что важно. С каждым днём, с каждой новой жертвой на фронте людей всё сильнее тянет заменять мифом правду. Потому что правда опасна для патриотизма, для единства нации, для всего, что, как считается, делает Ллир великим, сильным, мощным, особенным. И всего, что делает Аргант однозначным врагом.

Они переглядывались, смущённые красноречием Престона. У Эффи болело сердце от любви к нему. Ей хотелось взять его за руку, но пришедшая к ней мысль пронзила её, как кинжалом между лопаток. «Ты его не заслуживаешь».

– Не хочется портить всё веселье, но, даже если это правда, как это доказать? – спросила Мэйзи.

– Ой, да ладно, ты обожаешь портить веселье, – буркнул Лото.

Мэйзи одарила его гневным взглядом, но не успела ответить, как прокашлялась Эффи.

– Мэйзи права. Мы чуть не надорвались, доказывая миру, что Мирддин – мошенник. Встать и заявить, что ключевая легенда Ллира по кускам собрана из деревенских сказок и что такие же существуют в Арганте... Ты как-то сказал мне, что магия – это просто та истина, в которую верят люди. Никто не откажется от этой версии истории. Они так долго верили в неё, так страстно, что она стала для них истиной, и сама эта вера сделала её магией. Зачем им отказываться?

Престон не поднимал взгляда. Он будто видел там нечто невидимое для окружающих. Но Эффи и представить не могла, о чём он думает.

– Потому что нужно верить, что всё меняется. Люди меняются. И кажется, я знаю, как доказать свою точку зрения.

– Престон Элори, – слегка улыбнулась ему Эффи, – да вы, кажется, всё-таки идеалист.

Престон встретился с ней взглядом.

– Может, и так.

Чайник внезапно замолчал. Едва заметно потянуло дымом. Но запах был странный, он отдавал чем-то вроде морской соли.

– И как ты собираешься доказывать свою точку зрения? – спросила Рия.

Престон вздохнул. Затем полез в карман. Покопавшись, достал золотистый ключик. Все четыре взгляда устремились к нему; даже Мэйзи отошла от стены, чтобы заглянуть Престону через плечо.

– Это ключ от Музея Спящих, – сказал он. – Мастер Госсе выпросил у куратора под предлогом, что пишет статью про Мирддина и хочет посещать музей в нерабочее время.

– А мастер Госсе дал его тебе? – нахмурилась Эффи.

– Ну, не совсем, – замялся Престон.

Тут Лото выпрямился:

– Ты его украл? Миленько.

– Просто чтобы избежать неловких диалогов, – спешно уточнил Престон. – Я верну его, конечно. Как только...

– Вломишься в Музей Спящих? – закончила за него Мэйзи.

– Не считается за взлом, у него же есть ключ, – сказал Лото.

– Да, полиция наверняка прислушается к этим деталям, – закатила глаза Мэйзи. – На этой кухне прозвучало немало плохих идей, но эта, кажется, самая худшая. Какие такие доказательства ты надеешься там найти?

– Госсе прикроет, если полиция всё-таки явится, – сказал Престон. А потом добавил ещё увереннее, будто пытался убедить скорее себя, чем остальных: – Обязательно. Он мне обязан.

«Чем это?» – хотелось спросить Эффи. Но она не стала. Как и в тот раз, когда подслушала разговор Престона с мастером Госсе в его кабинете, она испугалась узнать ответ. И ещё сильнее было чувство, что она не заслуживает ответа. Если Престон не захотел ей говорить, у него наверняка была причина. Чтобы защитить Эффи?

«Или, – добавил тоненький, противный внутренний голосок, – он отдаляется от тебя. Он бросит тебя. Почему нет?»

Эффи зажмурилась, пытаясь заставить замолкнуть этот голос.

– Я, конечно, люблю безумство храбрых, – сказала Рия, – но сдаётся мне, ты переоцениваешь мастера Госсе.

– Нет. – У Престона дёрнулся кадык. – Понимаю, со стороны так не кажется. Я не могу объяснить прямо сейчас, просто... Мне нужно это сделать. Больше не могу бродить впотьмах. Я должен знать наверняка. Правду можно узнать только там.

– Потенциально сломать себе жизнь в погоне за тайным знанием – очень научный подход, – понимающе кивнул Лото. – Ничего другого от Престона Элори я и не ожидал. Признаю, идея кошмарная, поэтому я иду с тобой.

– Нет, – торопливо возразил Престон. – Твой отец едет в Каэр-Исель. Он прибудет завтра утром, не позже, и, если ничего не получится, если что-нибудь случится...

– Тогда я быстрее окажусь без наследства, – отмахнулся Лото. – Знаю. Но что за жизнь без риска? И что за дружба, ради которой не готов отречься от меньших уз?

– Осторожнее, Грей, звучишь почти как умный, – сказала Рия.

– Ну, я точно никуда не пойду, – холодно перебила её Мэйзи. Рии достался строгий взгляд: – И ты тоже.

– И я, – согласилась Рия. – Останусь здесь с лучшей подружкой.

С этими словами она плюхнулась на стул рядом с Эффи и накрыла её руку своей. Мягко пожала.

У Эффи сдавило горло. За последнее время они с Рией едва парой слов обменялись. Эффи сама отдалилась от соседки, как и от всех остальных. Но Рия всё равно не сдавалась. Рия всё равно заботилась о ней. Слёзы – которых не было так давно, не было ни следа от них – теперь набежали на глаза.

– Да, тебе нужно остаться, – сказал Престон. Он смотрел на Эффи тем самым пытливым, пронзительным взглядом, который больше не скрывался, не прятался за стёклами очков. – Пожалуйста, береги себя.

Впервые он выразил это прямо. Но Эффи, как ни старалась, не смогла воспринять это как заботу.

– Я останусь, – пробормотала она, отводя взгляд. – Там только мешаться буду.

Эффи молча стояла в дверях и смотрела, как одеваются в пальто и шарфы Лото и Престон. Престон двигался рвано, дышал тяжело, будто долго бежал.

– Ты уверен, что без этого никак? – спросила Эффи. – Кажется...

– Неразумным. Вероятно, опасным. Знаю. – Престон торопливо застёгивал пальто.

– Если бы такое собралась сделать я, ты бы запаниковал.

Да, Престон выглядел взвинченным, но не паникующим. Это внутреннее напряжение скорее напоминало предвкушение. Нетерпение, если уж на то пошло.

Дрожащими пальцами он пытался застегнуть последнюю пуговицу. Эффи сделала это за него, большой палец скользнул по его горлу. Она почувствовала его пульс – неровный, тревожный.

Прежде чем Эффи опустила руки, Престон схватил её пальцы и прижал их к своей груди.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я вернусь.

Эффи сглотнула ком в горле.

– Ты мне веришь?

Она хотела верить. Больше всего на свете. Она бы отдала что угодно, сделала бы что угодно, лишь бы избавиться от этого страха, что клокотал внутри, застывая каменной стеной.

Не дождавшись ответа, Престон наклонился и поцеловал её в лоб.

– Я вернусь, – повторил он. – Обещаю.

Лото открыл ему дверь, Престон шагнул за порог и ушёл.

24

Зимой дни короткие, поэтому, когда Престон и Лото дошли до закрытого уже музея, солнце садилось, тени удлинялись, зыбко лился свет. Ветер поднимал с тротуаров нападавший за день снег, и он танцевал и кружился в воздухе белыми искорками во тьме. Брусчатка была скользкая и такая чёрная, что Престон видел в камнях своё отражение, нечёткое и неузнаваемое.

Вокруг толпами сновали горожане – пожилые господа в цилиндрах, женщины в лисьих манто, студенты в форме, все с суровыми лицами и облаками пара, вырывающимися изо рта. Люди из Каэр-Иселя казались Престону совершенно иными созданиями. Он на миг ощутил не себя чужаком в их мире, а наоборот, их – в своём.

Шов между реальным и непознанным расходился.

Лото не дал ему зависнуть в этих размышлениях.

– Тут есть боковой вход? – спросил он, когда они подошли к Музею Спящих. – Или просто вломимся через главный как завоеватели?

– Нет, тут есть боковой. – Престон нащупал в кармане ключ, они подошли к дверце, и у него сильнее застучало сердце.

«Мы не делаем ничего противозаконного, – напомнил он себе. – Технически». Куратор по своей воле дал ключ мастеру Госсе. А дальше – по крайней мере, такова будет версия для полиции – мастер Госсе по своей воле отдал его Престону. Вопрос был не только в долге профессора, но ещё и в том, что ему не захочется позориться, признавая, что его студент вот так запросто выкрал у него ключ. Одно он знал о мастере Госсе твёрдо: эго у него было чудовищное.

Престон сунул ключ в замок, повернул, толкнул дверь. Она открылась беззвучно.

Длинный полутёмный коридор был таким же, каким его запомнил с прошлого визита с мастером Госсе Престон. Он двинулся вперёд, Лото за ним, удивительно неуверенно для себя.

– Полагаю, у тебя есть план на случай, если мы встретим ночного сторожа, – тихо сказал он.

– Конечно, – ответил Престон с уверенностью, которой не ощущал. – Просто объясним, что нас отправил сюда мастер Госсе. Я встречался с куратором, Сомервеллом, так что...

Лото поморщился.

– Не то чтобы я сомневался в твоих дипломатических навыках и самообладании, но давай надеяться, что до этого не дойдёт.

«Самообладание, ага». У Престона так тряслись руки, что ему пришлось спрятать ключ в карман, чтобы не выронить.

Какое-то время они шли молча, пока не добрались до двери слева. В окошко Престон видел кафедру, на которой хранился оригинал «Нейриады».

– Погоди, – вдруг сказал он. – Давай посмотрим...

Он собирался отправиться прямо в зал Спящих, но что-то внутри него, что-то больше случайного любопытства, остановило его. Рукопись будто сама излучала некую энергию, тихий гул, как электрические провода. Эта энергия взывала к Престону, как напев сирены.

И поэтому он открыл дверь, оставив Лото за спиной.

В комнате была одна лишь эта кафедра, позорно стоящая на пыльном линолеуме. Престон подошёл, чувствуя, как колотится сердце. «Это не для меня, – вдруг с глубокой горечью подумал он. – Я не отсюда».

Но так ли это? Кровь, что пела в ответ «Нейриаде», была настолько же ллирийской, насколько аргантийской. Он был ребёнком своей матери не меньше, чем сыном своего отца. И потому он не медлил, не останавливался, пока не оказался прямо перед кафедрой, глядя на книгу через защитное стекло.

«Нейриада» лежала открытой, страницы, покрытые пятнами от воды, пожелтели, чернила выцвели и кое-где стали почти нечитаемы. Престон всмотрелся, прищурившись. Он умел читать на староллирийском, но строчки слипались воедино, между словами почти не было пробелов, а барочные украшения делали текст почти нечитаемым. Да и очки бы Престону не помешали.

Лото тоже всматривался через его плечо.

– Надо было внимательнее слушать на уроках языка. Ничего не могу разобрать.

Так что Престон склонился ещё ниже, практически прижимаясь носом к стеклу. Рукопись была открыта на первой странице; он, по крайней мере, разбирал знаменитые первые строки «Нейриады».

Узрите! Вот подвиги славныеПоследнего короля Ллира, Что сушу у волн отстоял, Подобно копью, что врагов поражает, Боролся он с Наводненьем, Боролся и с дикими ордами, Что власти его угрожали.

Престон едва не сел на пол от удивления. Это были не те слова, которые он читал сотню раз – не совсем те же. Что случилось с последней строчкой? С той, которая описывала врагов короля, «что молвят подобно демону Анку»? С той, которая утверждала, что Аргант, без сомнения, злейший, древнейший соперник? И если уж на то пошло, во второй строке тоже не было никаких указаний на Ллир. Престон помнил, что в этой строке было сказано про «последнего короля Ллира».

– Я схожу с ума? – спросил Престон вслух. – Лото, смотри... слова не те.

Он подвёл друга к кафедре поближе, и тот кое-как разобрал буквы. Даже Лото, конечно, знал эти строки. Их вбивали в голову каждого ллирийского ребёнка с тех пор, как они учились читать. У Лото, разумеется, не было эйдетической памяти Престона, но всё равно. Это были, вероятно, самые знаменитые литературные строки в истории Ллира.

Ллира ли?

Лото долго всматривался, хмурясь, потом выпрямился. Лицо его посерело.

– Что за хрень, Элори.

– Полная хрень.

Ругательство ощущалось на языке странно. Престон никогда не ругался – по крайней мере, никогда не ругалась его прежняя версия. Нынешняя же...

Повисло ледяное молчание. Словно кто-то открыл окно, впуская холодный ветер с улицы. Но окон не было. Комната была маленькая, закрытая, как гробница.

– Не нравится мне всё это, – нервно поёрзал Лото. – Может, просто пойдём...

– Нет, – резко ответил Престон. – Мне нужно ещё кое-что посмотреть.

Так что Лото, изрядно поколебавшись, вышел вслед за ним в тускло освещённый коридор. Он привёл их прямо в зал Спящих. Там тоже было холодно, и у Престона мурашки побежали по шее.

«Просим вас вести себя тихо. Не нужно беспокоить Спящих раньше времени, а то встанут не с той ноги!»

Не дрогнув, Престон прошёл вдоль круга гробов и дошёл до Аньюрина. На Мирддина, как и на остальных Спящих, он даже не взглянул. Он смотрел только на Сказителя в отделанных золотом одеждах, с рукавами, скрывающими руки до кончиков пальцев. Подойдя ближе, он взглянул прямо на посмертную маску менестреля. На ней не было никакого выражения, ничего, кроме игры воображения. В зависимости от смотрящего Сказитель мог показаться как умиротворённым, так и надменным.

Престон уже ожидал этого, поэтому вовсе не удивился, когда услышал воображаемые колокола.

– Что мне полагается увидеть? – прошептал Лото.

– Дело не в том, что можно увидеть, а в том, что увидеть нельзя, – ответил Престон.

Вышло как песня – таинственная, зловещая. Престон сам не знал, почему заговорил в таком тоне. Слова будто сами вырвались изо рта уже готовыми.

Правила музея запрещали это, и Престон чувствовал себя почти святотатцем, опуская обе ладони на гроб Аньюрина. Он почти ожидал, что его ударит током, что завоет тревога. Но ничего не случилось. Никаких звуков, кроме сопения Лото.

Стекло было холодным как лёд и столь же хрупким. У Престона бешено колотилось сердце. А потом, вспомнив об Эффи – о ней в потайной комнате за книжным шкафом Янто, где они нашли дневник Мирддина, – он изо всех сил ударил кулаком.

Стекло разбилось.

– Престон!

Это было невероятно. Стекло не должно было биться так легко: эти тела были величайшим сокровищем Ллира, дороже любого золота. Но стекло буквально разлетелось под его кулаком.

– Блин, блин, блин, блин... – причитал Лото.

Но Престон не обернулся. Вместо этого он потянулся дрожащими пальцами к телу Аньюрина. Оглушительно звенели колокола.

Он поднял с лица Аньюрина маску. Только... только не было никакого лица. Не было даже голого черепа, хрупкого и полупрозрачного от старости. Ничего не было, только темнота, пустота там, где должно было лежать тело.

Престон не успел даже удивиться, как взвыла сирена.

Лото схватил его за руку и потащил обратно в тёмный коридор. Престон, спотыкаясь, побежал. Сирена звенела так громко, что в ней тонули колокола, а сердце стучало ещё громче, панический грохот крови в ушах. Престон пытался не отстать от Лото, в котором, несмотря на всё курение и пьянство, никуда не делись юные годы, проведённые на поле для регби, но оба они всё-таки добежали до двери, не встретив охранника. Лото толкнул дверь, и они вырвались, тяжело дыша, на тротуар, в холодную ночь.

– Блин, – пыхтел Лото. Он согнулся, упираясь руками в колени, плечи его так и ходили вверх-вниз. – Видели нас?

– Нет, – выдохнул Престон. В адреналиновом угаре он не чувствовал холода. – Всё... всё нормально.

Конечно, пока охрана не нашла разбитый гроб и не сняла с маски Аньюрина отпечатки пальцев. Но разум Престона не давал ему думать об этом. Он до сих пор осмысливал то, что увидел: пустота за маской, никакого тела. Чем набили одежду, чтобы придать видимость спящего тела, Престон не знал. Знал только, что Аньюрина Сказителя – во всех смыслах – больше нет.

Они с Лото молча пошли в общежитие, тяжело дыша. Только у двери общежития Эффи Лото вдруг остановился и повернулся к Престону.

– Ты же видел, да? – спросил Лото. Взял Престона за плечо, сдавил. – Ты же видел... что там ничего не было.

Престон кивнул, чувствуя, как сдавило горло.

– Это не галлюцинация. Это не сон.

В этом Престон не был так уверен. Грань между этим миром и миром подводным рухнула, как волнорез под неустанным напором волн. Но если Лото тоже видел, значит, это всё взаправду. Разве может у двух человек быть одна и та же галлюцинация?

– И что это значит? – продолжал Лото. – Что всё – ложь? Что каждый Спящий – просто тряпки в хрупком гробу? Они выглядели вполне убедительно, похоже на трупы.

– Я не знаю, – вздохнул Престон.

Он снова ощущал себя так, будто подобрался к разгадке, но упускает нечто важное. Был в этом пазле ещё один кусочек. Но он не понимал даже, куда смотреть.

– Блин, – покачал головой Лото. – Ну, ладно, чего стоять снаружи. Холодина.

Но Престон не спешил. Он всё никак не мог отдышаться, а что ещё хуже – едва не плакал. В голове метались панические мысли, и он не сомневался, что весь раздрай отражается на лице. Он опустил взгляд – пальцы дрожали.

Нельзя было возвращаться к Эффи вот так. Меньше всего ей нужно видеть его вот таким: взбудораженным, лихорадочным, полуотчаявшимся. Ей и своих проблем хватало.

– Погоди, – сказал Престон, едва справившись с голосом. – Давай... постоим.

Лото помялся. Взглянул Престону в глаза. И несмотря на все его недостатки, в одном его нельзя было обвинить: порой Ланселот Грей точно понимал, что нужно делать. Потому что он не стал ничего говорить; он просто опустил руку на плечо Престона. Сжал, и они оба постояли в тишине, в усеянной звёздами тьме, в круговерти снежинок. Рука Лото была тёплая и твёрдая. Престон глубоко вздохнул.

– Ладно, – наконец сказал он, выпрямляясь во весь рост. – Пойдём.

Лото ещё помедлил, потом убрал руку с плеча Престона. Снежинки нежно усеяли его тёмные волосы, взгляд был уверенный, почти безмятежный. Именно это и требовалось Престону. Он жалел только, что нет сил выразить свою признательность. Но как он ни любил литературу и язык, слова в последнее время, кажется, начали подводить его. Так что он просто молча повернулся к дверям.

Они вместе вошли и поднялись по лестнице в комнаты Рии и Эффи на втором этаже. Было бы умнее взять ключ, но они не подумали, так что пришлось стучать. Престон вяло коснулся костяшками двери. Он очень, очень устал.

Дверь открыла Мэйзи, всё так же недовольно поджав губы. Престон ни разу не видел, чтобы она улыбалась. Но теперь в её взгляде было что-то почти испуганное, некая искорка тревоги в серо-голубых глазах.

– Что? – спросил Престон. – Что случилось?

Не успела Мэйзи ответить, как он сам всё услышал. Издалека, но не перепутаешь. Тихо плакала Эффи.

Не заботясь о приличиях, Престон протиснулся мимо Мэйзи и бросился по коридору. Эффи всё так же сидела на кухне с Рией, на том же месте, где он её оставил, а Рия всё так же держала её за руку. Только Эффи сжалась в комочек, подтянув к груди колени и уткнувшись подбородком в ямку между ними, а по щекам у неё лились слёзы.

– Всё хорошо, – говорила Рия. – Ну правда, не конец света.

Эффи заметила в дверях Престона, подняла голову. У неё горели щёки, зелёные глаза стали только ярче от слёз. В них не было ни следа той пугающей пустоты, которую он замечал раньше. Вместо этого взгляд был встревоженный и напуганный.

Престон подошёл, чувствуя, как растёт страх в нём самом.

– Эффи, что случилось?

– Они кончились. – Протянулись новые блестящие дорожки слёз. – Мои таблетки, снотворное. Ну... почти кончились. Я такая дура. Только что поняла.

Престон сморгнул.

– А... Ну, ничего страшного. Купишь ещё...

Эффи резко, неожиданно вскочила, практически взорвалась. Рия отшатнулась от неожиданности.

– Не могу! – закричала Эффи. – Я не знаю как! Дедушка всегда ходил за рецептом. К моему врачу в Дрейфене. Тут, в Каэр-Иселе, у меня нет врача. Я без них не засну. Не знаю, что делать...

Она громко расплакалась, но это слово не описывало происходящее. Она рвано, с трудом втягивала воздух, давилась всхлипами, всем телом содрогаясь от рыданий. Очень быстро она дошла до точки, когда Престон забеспокоился, сможет ли она набрать достаточно воздуха со следующим вдохом.

На миг он просто застыл на месте. Он не мог думать, даже паника проходила его насквозь, как ветер сквозь сухие листья. Он не знал, что делать.

Всё, что он смог – это подойти и обнять Эффи. Это оказалось неожиданно трудно: она вся застыла и напряглась от отчаяния. Престон будто обнимал мраморную статую. Она неудержимо плакала, пряча лицо у него на груди, пока слёзы не пропитали рубашку. Время текло медленно, каждая секунда – агония. И наконец – наконец-то – Эффи обмякла.

Престон опустился на пол, не разжимая объятий. Её рыдания сменялись всхлипами. Престон молча обнимал её, одной рукой поддерживая затылок, а другой обхватив за талию.

Лото подошёл и встал в дверях. Молча посмотрел на них, побледнел. Мэйзи выглядела очень сурово, она тоже ничего не говорила, но у неё слегка дрожал подбородок. А Рия – вечно неунывающая, вечно весёлая Рия – без слов смотрела, сидя на стуле, и казалось, что она тоже вот-вот расплачется.

25

Дыхание Эффи успокоилось, и Престон смог поднять её на ноги. Тело было вялое и непослушное. В горле першило, щёки жгло от слёз. Ресницы слиплись острыми лезвиями, и она вздрагивала каждый раз, когда моргала.

Лото, Мэйзи и Рия молча смотрели на неё с несколько испуганными лицами. Эффи взглянула на Рию, и у неё разбилось сердце. Рия напоминала раненого зверька, который ещё не до конца поверил, что пуля пронзила его сердце.

Эффи не могла перенести этого: снова она кому-то навредила, снова что-то испортила и сломала. Она отвернулась и молча пошла за Престоном в спальню.

Внутри Престон оставил её и подошёл посмотреть на склянки с лекарствами на комоде. Обе были полны на четверть, и в общем-то не было причин для беспокойства – вот только Эффи уже дошла до того уровня, на котором ей требовалось три таблетки, порой четыре, только чтобы заснуть. Такими темпами таблетки у неё закончатся меньше, чем через неделю.

Престон взял бутылочку, перевернул, хмурясь.

– У тебя есть номер врача в Дрейфене?

Эффи покачала головой:

– Нет, я... я никогда сама не звонила. Звонила мама, дедушка или бабушка.

Эффи видела, что Престон очень старается следить за выражением своего лица, не допускать на него тревогу. Но она услышала, как он тихо вздохнул.

– Тогда, может, позвонишь им? – спросил он. – Они наберут врачу...

– Нет! – На глаза вновь навернулись слёзы, в горле снова встала комом паника. – Я не могу, я не могу говорить с бабушкой, с дедушкой, с мамой... они будут ругаться. Они скажут, что это безответственно с моей стороны – допустить, чтобы всё зашло так далеко...

Эффи умолкла, в голове всё плыло от внезапного изнеможения. Если она при Престоне не может держать себя в руках, то перед семьёй точно не сможет притвориться. Они сразу поймут, какой она стала жалкой.

– Что – безответственно, попросить их всего об одной услуге? – со злостью спросил Престон. – Ты никогда ни о чём их не просила, Эффи. Ни разу. Это просто абсурдно.

– Но они так и подумают.

Она так устала, слишком устала для дальнейших объяснений. А даже найдись у неё силы, что сказать? Престон никогда бы этого не понял. Его семья любила его. Его мама никогда бы не оставила его на холоде. Эта стена между ними казалась реальной, осязаемой, как стекло, будто можно прижать к ней ладони, но пробиться не получится.

Престон недовольно вздохнул. Эффи нечасто видела его таким откровенно рассерженным. Пусть даже он злился за неё, это всё равно нервировало.

Тут, будто почуяв, что нужно взять себя в руки, словно он прочитал её мысли, Престон закрыл глаза, сжал пальцами переносицу – всё так же без очков – и сказал:

– Давай я попробую позвонить.

– Что?

– Что, если я им позвоню? – Престон с внезапной решимостью посмотрел на Эффи. – Просто объясню ситуацию. Так будет проще?

– Ну... – Эффи сглотнула. – Наверное.

– Ну и хорошо, – сказал Престон с облегчением, которое явственно сквозило в голосе и виднелось на лице. – Пошли.

Эффи отправилась следом за ним на холод, к телефонной будке, стеклянные панели которой затянул мороз. Дыхание вырывалось изо рта белыми облаками, волосы ещё не просохли, и Эффи замёрзла. Стуча зубами, спрятав руки в карманы, она продиктовала Престону номер бабушки и дедушки.

Эффи надеялась, что ответит дед. Он вряд ли стал бы ругаться или отчитывать её. Человек довольно холодный, отстранённый, он бы наверняка просто недовольно покачал головой и отдал приказ секретарше. Это было лучше, чем бабушка, которая не отпустила бы её без выволочки.

И оба они были лучше, чем мать.

В маленькой будке Эффи хорошо слышала гудки и статическое потрескивание на том конце, хотя трубку держал Престон. Звонок прошёл раз, другой. Третий. И тут...

– Алло?

Мать.

– Алло, миз Сэйр?

– Кто это? – с нескрываемым раздражением спросила мама. На часах было около четверти девятого, а значит, она уже выпила стакан-другой джина. Эффи стало не по себе; хуже времени для того, чтобы беспокоить мать, было не найти.

– Это Престон... Престон Элори. Мы с вашей дочерью...

– Встречаетесь? – закончила за него мать.

– Ну да. – Престон так вцепился в трубку, что побелели костяшки. – Рад зн...

– Что там опять натворила Эффи?

Престон застыл, втянув голову в плечи. Он чуть отвернулся от Эффи, так что ей не было видно его лица. Но она услышала плохо сдерживаемое раздражение, с каким он произнёс:

– Ничего. Она ничего не сделала. Ей просто нужен рецепт на лекарства.

Мать Эффи тяжело вздохнула так, что в трубке затрещало. Может, недовольство Престона было слишком заметно. У Эффи всё внутри скрутилось. Если мать откажет...

– Надо думать, теперь уже дело безотлагательное? – Мама раздражённо протянула последнее слово. – Потому что ей не хватило смекалки позвонить раньше... – Пауза. – Как она?

Престон бросил на Эффи долгий взгляд. Эффи примёрзла к месту.

– Всё хорошо, – наконец ответил Престон. – Ей просто нужен рецепт. Не могли бы вы позвонить доктору, пожалуйста, или дать номер мне, чтобы я...

– Послушай, – перебила его мать Эффи. – Я вижу, она тебе дорога. Очень мило с твоей стороны. Но Эффи нужно научиться самой о себе заботиться. Самой. Несправедливо, что ты взвалил на себя эту обузу. Ты и так сделал достаточно. Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь. Что сможешь спасти её.

Престон ничего не ответил. Он молчал так долго, что Эффи забеспокоилась, как бы мать не издала ещё один полный отвращения вздох и не повесила трубку, но не слышала характерного щелчка. Единственным звуком был шум ветра, бьющего в стекло содрогающейся телефонной будки. Мокрые волосы Эффи замерзали на морозе, крошечные кристаллики льда напоминали капли росы на траве поутру.

Эффи вспомнила, каково это – так сильно мёрзнуть. Вспомнила, как сидела на берегу реки, глядя на пальцы, которые всё краснели и краснели. Боль тогда приглушалась шоком и смутным, детским пониманием мира. Она думала тогда, что мама вот-вот вернётся.

И Эффи вспомнила тот миг, когда поняла, что мама не придёт. Она оторвала взгляд от немеющих пальцев, посмотрела на тёмную неспокойную воду, сверкающую в лунном свете, как змеиный хвост. Она хотела, чтобы её спас кто-нибудь другой, и он явился, и его костяная корона вознеслась над волнами. Он протянул руку – к ней.

Эффи крепко зажмурилась, будто так могла снова убедить себя поверить. Будто могла силой воли вернуть себе Короля фейри. Но когда она открыла глаза, с ней был лишь Престон, добела сжимающий телефонную трубку.

– Просто дайте мне номер, пожалуйста, – со стылой горечью сказал он. – И я больше вас не побеспокою.

Мать что-то ответила, но Эффи уже не разбирала слов. Уши будто заложило; она слышала белый шум, будто мир вокруг тонул, и она была недосягаема для него.

«Освободи меня, – писала Антония, и, если бы Эффи смогла заговорить, она сказала бы то же самое. – Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?»

За стенками телефонной будки всё выл, выл ветер.

26

Ночное небо было угольно-серым, беззвёздным, затянутым облаками. Престон повесил трубку и вышел из будки вслед за Эффи, чувствуя, как внутри разливается тягучее чувство страха. Он не был столь наивен, чтобы верить, будто Эффи ничего не услышала из слов своей матери.

Он всё-таки сумел выудить у неё номер врача. Под конец разговора язык у неё уже слегка заплетался – она была пьяна, но какая разница? Престон напивался не раз и знал, что честность лежит на дне третьего бокала. И он был также не столь наивен, чтобы надеяться, что она на самом деле не хотела сказать того, что говорила.

«Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь спасти её».

Престон кое-как закончил, запинаясь, разговор, тихим, полным ярости голосом. Если мать Эффи и заметила его гнев, то ничего не сказала. Может быть, со стороны и не было заметно. Но что ещё ему оставалось делать? Наорать на неё? Бросить трубку в яростном протесте?

Может, и так. Престон посмотрел на Эффи, которая всё стояла на улице – губы у неё уже посинели. Хотелось доказать ей, что это всё неправда. Что он ни за что в это не поверит. Но когда он попытался заговорить, слова не пошли.

У него вдруг расплылось в глазах, как от слёз, хотя никаких слёз не было. Он мельком подумал, что, может, всё-таки ему нужны очки. Но это просто подводный мир вытеснял реальный, вокруг вздымались мраморные стены, статуи выстраивались в нишах. В этом мире Эффи была в безопасности. В единственном...

«Я всё испортил», – подумал Престон. Когда стекло гроба Аньюрина лопнуло под его кулаками, он понял, что всё сломалось. Если даже полиция его не найдёт, всё равно придётся объясняться с мастером Госсе. Если мастер Госсе решит, что это уже слишком, Престона отчислят, арестуют, может, даже депортируют, оторвут от Эффи и вышвырнут за непроницаемую границу.

Но он боялся не только этих земных, смертных последствий. Пусть легенды о Спящих оказались неправдой, но они были настоящими – в том смысле, который только и имел значение. Это была магия, которая защищала реальный мир. Люди нуждались в них не меньше, чем Эффи когда-то – в своём Короле фейри. Он уничтожил всё это в погоне за истиной, в попытке унять собственное отчаяние, заглушить собственные страхи.

«Эгоист, – прошептал голос в его голове. – Ты её не заслуживаешь. Лучше бы тебе держаться подальше от неё».

Престон зажмурился и снова открыл глаза. Мир грёз исчез. Перед ним вновь стояла Эффи: худая, дрожащая, хрупкая-хрупкая.

Он с трудом сглотнул ком в горле.

– Ты не обуза, – наконец слабо произнёс он.

Эффи не ответила. Глаза у неё были пустые. Престон слышал, как у неё стучат зубы.

– Иди внутрь, мороз же. – Престон быстро потёр её плечи, чтобы создать хотя бы иллюзию тепла. – Я скоро приду.

Эффи ничего не ответила, но сразу пошла к зданию. Престон проследил за ней взглядом, пока она не зашла в дверь. Потом вздохнул – белое облачко в зимнем воздухе, – чувствуя хоть какое-то облегчение.

Облегчение, что она хотя бы сейчас в безопасности. И что теперь у него есть хотя бы пара минут на себя.

Он чувствовал себя больным, его едва не выворачивало. Будничная жестокость матери Эффи заразила его, будто лихорадка. И была в нём некая маленькая позорная часть – та самая часть, которая проявилась в ночь Зимнего бала, чистая ярость, желающая матери Эффи физического вреда.

Престон прислонился к стене здания и дрожащими руками достал сигарету из кармана. Закурил, втянул дым. Ну, хотя бы желудок успокоился.

Потом попытался усилием воли заставить себя придумать какой-то план, но это было всё равно что заводить замёрзший двигатель. Мысли не слушались. Они метались и скакали. У него был номер врача, торопливо нацарапанный ручкой на ладони. Сегодня было уже слишком поздно звонить, но завтра можно будет заняться этим с самого утра. Он проверил: у Эффи ещё оставалось достаточно таблеток на эту ночь.

Воспоминание о её статуе всё возвращалось к Престону – её выбеленное временем, попорченное водой, покрытое водорослями лицо. Доказательство того, что даже камень медленно разрушается. Угроза Эффи была так велика, что проникла даже в его сны. Страх был так реален, что даже тщательно выстроенная грёза не могла справиться с ним. Он сделал всё своими руками: разбил гроб Аньюрина, а с ним – волшебное убежище. С тем же успехом мог бы лично утопить великий город Ис.

Престон вслушался в колокольный звон. Он стал тише, будто издалека, но всё ещё узнавался безошибочно. И теперь он каким-то странным образом успокаивал Престона.

Он докурил сигарету, затушил её и вошёл.

Лото стоял в коридоре, скрестив руки и опустив взгляд. Услышав, что Престон вошёл, он отлепился от стены и спросил, сверкая тёмными глазами:

– Ты как, друг?

– Нормально, – безнадёжно плохо соврал Престон. – Где Эффи?

– Зашла пару минут назад. Пошла в спальню, наверное.

Престон кивнул. Он слишком устал, чтобы говорить, так что просто оставил Лото у двери и пошёл по коридору к спальне Эффи. Но остановился у двери на кухню.

Рия и Мэйзи до сих пор сидели у плиты. Мэйзи обнимала Рию, которая спрятала лицо у неё на плече. Мэйзи что-то тихонько говорила – Престон не разбирал. Утешала. А Рия только хныкала в ответ.

Они не заметили его, а Престон не стал привлекать их внимание. Он чувствовал, будто вмешался в личный момент, особенно когда Мэйзи склонилась и обхватила лицо Рии ладонями. Она что-то успокаивающе шептала, и у Престона ком встал в горле.

Для них всё это тоже было чересчур. И это была его вина – он позволил ситуации зайти так далеко. Чувствуя, как горят от стыда щёки, он отвернулся и пошёл дальше по коридору.

Дверь в комнату Эффи была слегка приоткрыта. Престон шагнул внутрь, ожидая, что она комочком свернулась на кровати, а может, сидит за столом с книгой Антонии Ардор, но её там не было. Комната оказалась пуста.

Престон слишком удивился, чтобы тут же встревожиться. Лото видел, как она входила. Она была где-то здесь – его тело, отсоединившись от тела, вынесло его обратно по коридору в кухню. Рия и Мэйзи тихонько беседовали, а когда увидели его в дверях, повернулись к нему. Щёки Рии блестели от слёз.

– Куда делась Эффи? – спросил Престон. Голос у него был напряжённее, чем ему бы того хотелось.

Рия непонимающе моргнула:

– Не у себя?

– Нет.

– Тогда в ванной, наверное, – сказала Мэйзи. В кои-то веки она не закатила глаза и не фыркнула.

«Точно». Престон развернулся, до сих пор ощущая себя несколько бестелесным, каким-то застывшим. Подошёл к двери ванной и взялся за ручку.

Заперто.

Он ещё подёргал ручку, затем громко постучал.

– Эффи? Эффи?

Ответа не было.

Паника ещё только подступала, но всё быстрее и быстрее. Мыслей не было никаких, лишь адреналиновая тряска от страха. Престон с силой подёргал ручку, она не поддалась, и он всем телом бросился на дверь, так ударив плечом, что чуть петли не вылетели.

Боли не было. Он бросался снова и снова, и от этого грохота в коридор выбежали Лото, Мэйзи и Рия. Они что-то говорили, но слова водой текли мимо Престона, не просачиваясь в голову.

Наконец дерево хрустнуло, дверь открылась.

Престон хватал фрагменты открывшейся перед ним сцены: волосы Эффи, расплескавшиеся по плитке. Пальцы, всё ещё слабо сжимающие пустую бутылочку из-под таблеток. Лицо, с которого сбежали все краски, закрытые глаза, неподвижные ресницы.

Но спящей она не выглядела – не было в ней покоя.

Престон упал на колени. Позвал Рию, поднимая холодное тело Эффи на руки. Он не слышал даже сам себя и едва заметил испуганный возглас Рии, вошедшей в комнату. Лото тоже бормотал что-то, запинаясь, тем же паническим, полным страха голосом, но эти звуки не проникали в разум Престона.

Выдержки, чтобы броситься к телефону, хватило только Мэйзи.

Следующий час пролетел вспышками, одна сцена вдруг сменяла другую. Словно в кино с повреждённой плёнкой, всё размывалось и скакало. Сине-красные вспышки скорой пятнали фасад общежития, погружая комнату в неоновый свет. Громкие резкие шаги медиков, входящих в ванную, заполняющих её. Один опустился на колени и отнял у Престона Эффи. Затем её тело исчезло, медики загородили её, видны были лишь чёткие, до ужаса отстранённые движения, призванные заставить её сердце биться.

Рию, Мэйзи и Лото тем же бесстрастным образом выставили из ванной. В коридоре воздвигся полицейский с блокнотом и принялся снимать показания. Рия всхлипывала; Лото согнулся пополам, уперевшись руками в колени, будто его тошнило. Даже Мэйзи выглядела больной, пока объясняла, что случилось.

Тут Престона подняли на ноги два медика. Они насели на него с вопросами: сколько она приняла, когда, как, и эти вопросы нервировали его своей отстранённостью. Будто эти медики имели дело с механизмом, а не с человеком, и просто пытались починить вышедшую из строя деталь.

Только одно они не спросили: почему. Престон был признателен им за это, потому что не смог бы дать ответ. Не то чтобы он не знал, по правде говоря; дело в том, что причин было бы слишком много, и медики завязли бы в этом на много часов. Дело в том, что Престон знал величайший страх Эффи: быть признанной сумасшедшей, оказаться в смирительной рубашке, в комнате без окон и с мягкими стенами, запертой и забытой. Так что Престон уже пытался придумать некое альтернативное объяснение.

Если получится убедить весь остальной мир в том, что это просто случайность, может, и себя получится тоже.

Ослепительно-белая стерильность больницы казалась почти угрожающей. Эффи увезли на каталке в двойные двери, Престон сунулся было за ней, но медик поймал его за плечо и показал на комнату ожидания.

– Доктор выйдет и всё расскажет, – сказал он.

Престон сел. Он почти ничего не замечал, кроме собственного дыхания. Если он на миг выпускал мысли из-под контроля, они становились невыносимыми. «Ты бросил её одну. Ты не дал ей того, в чём она нуждалась. Ты виноват».

– Престон Элори?

– Да?

Терапевт в белом халате стоял над ним с планшетом. У него были зачёсанные назад седые волосы, но в остальном он был удивительно молод на вид, ни пигментных пятен, ни морщин вокруг глаз. Во взгляде читался легчайший намёк на сочувствие. А может, это была жалость.

– Я доктор Куинбёрн. Я лечащий врач миз Сэйр.

Престон сглотнул и спросил хриплым голосом:

– Она поправится?

– Время покажет. Мы не смогли разбудить её, она сейчас в состоянии полукомы.

«Полукома».

– Она спит?

– Это больше, чем сон, – ответил доктор Куинбёрн. – Но полагаю, можно сказать, что она глубоко спит, и на данный момент мы не можем её разбудить.

– Но... – начал Престон, сглотнул ещё раз: в горле стоял ком, – ...вы сможете, да?

– Мы сделаем всё возможное, – ответил Куинбёрн. – К сожалению, это одна из тех ситуаций, когда большая часть работы остаётся самому пациенту. Мы надеемся на то, что в этой полукоме её организм восстановит свои функции и она наберётся достаточно сил, чтобы проснуться.

Престон какое-то время просто молча смотрел на врача. Этот человек по возрасту годился ему в отцы – может, был ровесником его папы. У него были добрые глаза светло-карего цвета, как у самого Престона. Даже имя у него было какое-то аргантийское.

– Для вас лучше всего не терять надежду, – сказал доктор, поняв, что ответа от Престона не дождётся. – Она молода. Во всех остальных аспектах здорова. Просто нужно время. – Он умолк и окинул Престона внимательным взглядом, коснувшимся сцепленных рук на коленях: – Вы поранились? Дайте-ка осмотрю.

Престон машинально прижал руки к груди. Костяшки были покрыты мелкими порезами, которые он даже не заметил. «Когда разбил гроб Аньюрина», – смутно вспомнил он. Ему было почти стыдно за них. Жалкое зрелище. Он заслуживал большего наказания за то, что натворил.

– Да ничего. Всё нормально.

Доктор Куинбёрн не отступался:

– Уверены?

Престон кинул. В глазах всё плыло, но плакать не тянуло.

– Можно к ней?

Куинбёрн сочувственно склонил голову.

– Да, сынок. Конечно. Но тебе следует позвонить её родителям. Нельзя, чтобы ты разбирался с этим один. На сестринском посту есть телефон.

Эффи лежала на груде подушек в полусидячей позе, слишком неловкой и искусственной, чтобы выглядеть мирно. Не помогало и то, что её неподвижное тело оплетали провода, один – к капельнице в её руке, другой – к кислородным канюлям в носу. Престон узнал оба провода – почти всё оборудование узнал, – потому что видел всё это, когда навещал отца в больнице после несчастного случая. Едкий запах чистящего средства, тихий, но назойливый писк аппаратов, мятая больничная рубашка, а больше всего – полная, всепоглощающая неподвижность, будто комната замёрзла в слое нетающего льда.

Престон приблизился, чувствуя, как сердце колотится, будто пульсирует синяк. Сел в стул около кровати, вплотную, чтобы легко мог коснуться её – если бы осмелился. Кончики её пальцев, за исключением отсутствующего безымянного на левой руке, были голубые, будто отмороженные. Губы запеклись и побелели.

Престон пытался вспомнить, когда в последний раз целовал их; он даже коснулся пальцем собственных губ, будто одним прикосновением мог оживить память. Но все воспоминания были смутные, нечёткие, неотличимые от вымышленных, прямо как память об отце. Когда он в последний раз проиграл ему в шахматы? Когда в последний раз видел, как отец курит трубку с утренней газетой? Когда отец в последний раз показывал ему кроликов на лужайке?

Престон уткнулся головой в ладони. Писк аппаратов усилился, и он уже ничего больше не слышал. Даже колокола.

Он и не думал считать, сколько времени провёл вот так, согнувшись на стуле. Часы залило водой, стрелки не крутились уже много недель. На стене часов не было. Даже закрывая глаза, Престон видел белые огни, прожигающие веки, а каждый выдох царапал горло. Всё это было чересчур – слишком много, слишком близко, и голую реальность было слишком больно терпеть.

Эффи дышала, едва-едва. Грудь слабо вздымалась и опускалась. Это состояние было глубже сна, крепче грёз.

Наверное, так прошло несколько часов, потому что в следующий раз Престон поднял голову, когда в дверь постучали. Он сощурился, попытался заглянуть в окошко, но матовое стекло показывало только силуэт. Дверь всё равно открылась.

Там стояла она – хрупкая, с серебряными волосами. На ней было скромное серое пальто, лицо пряталось за беретом, который, впрочем, не мешал узнать её – по крайней мере, Престону. Она сняла берет.

– Простите, – прошептал Престон. – Я не знал, кому ещё позвонить.

– Не извиняйся, – ответила Ангарад.

Она шагнула к нему, Престон вдруг застыл на стуле. Как часто случалось в последнее время, слова изменили ему. Он просто сидел, а Ангарад обняла его за плечи и погладила по голове, будто он снова стал маленьким мальчиком.

27

– Можешь не рассказывать всего, – сказала Ангарад. – Если так будет легче, можешь вообще не говорить.

Она приставила к кровати Эффи второй стул и наклонилась вперёд, уложив руки на край матраса. Ближе к Эффи, чем осмеливался Престон. Ангарад сняла своё шерстяное пальто и повесила его на спинку стула, и её белая шёлковая блузка блестела в ослепительном свете палаты.

Сперва Престон не нарушал тишину, но не потому, что так было легче, а потому, что на ум не приходило ничего, о чём не было бы больно говорить. Прошло какое-то время, прежде чем он поднял голову и хрипло произнёс:

– Это я виноват. Я ушёл... нельзя было оставлять её одну.

– Не говори так, – резко велела Ангарад. – Не думай так. Я уверена, ты сделал всё что мог.

Но может, так даже хуже, подумал Престон, если он сделал всё, что мог, а этого всё равно оказалось недостаточно? Он с тошнотой вспомнил слова матери Эффи.

«Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь. Что сможешь спасти её».

Он поглядел через кровать на Ангарад, внимательно осмотрел её. Даже в модной блузке, заправленной в плиссированные брюки, даже с обрезанными волосами, уложенными в блестящий боб, едва доходящий до подбородка, она всё равно выглядела неудержимо потусторонней.

Дело было не только в её красоте – не в широко поставленных зелёных глазах, которые блестели с бледного, почти не несущего следов возраста лица, не в жемчужной коже, на которой практически не было морщин, хотя Ангарад было за шестьдесят – это было нечто неуловимое, нечто такое, что Престону не удавалось ни уловить, ни описать. Казалось, будто она не приехала сюда ни на поезде, ни на машине, а шагнула прямо из царства фейри, появилась в кругу из грибов или на росистом лугу. Будто место её было не в реальном мире, а в мифическом воздушном замке.

«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Можно ведь спросить её, понял Престон. Об этой записи в дневнике. О колоколах. О грёзах. Кто, кроме неё, ответит на его мучительные вопросы? Но Престон не смог заставить себя. Не при Эффи, лежащей между ними, заблудившейся именно там, в этом сумрачном шве между живыми и мёртвыми.

– Ты совсем вымотался, наверное, – наконец сказала Ангарад, когда стало понятно, что Престон ничего не ответит. Она говорила тихо и ласково. – Я посижу с ней, можешь пойти поспать.

Усталость навалилась на него тяжёлым плащом. Веки словно свинцом налились. Он в самом деле устал, но боялся спать. Боялся, что реальный мир окончательно выскользнет из его ослабевшей хватки. Он вновь оглянулся на Эффи, бледную как лёд под ослепительными больничными лампами. Подождал, будто она могла проснуться просто от его взгляда. Просто по желанию.

Шли секунды, она не просыпалась, и ему становилось всё больнее. Он не мог выносить этого. Медленно, мучительно Престон встал со стула.

– Вы же меня позовёте? – спросил он, едва выговаривая слова. – Если она проснётся?

– Конечно. – Ангарад накрыла своей рукой руку Эффи. – Ты ничего не пропустишь.

Когда Престон прошёл по коридору в комнату ожидания, он поразился, увидев, что к нему обернулись три знакомых лица. Мэйзи, Рия и Лото вскинули головы, когда он вошёл, все трое – с выражениями тревоги и горя.

– Что случилось? – спросил Лото, вставая с кресла.

– Она в порядке? – в этот же миг сказала Рия.

– Спит, – ответил Престон. – Они не знают, проснётся ли... не знают, когда она проснётся.

Слова будто бессмысленно опустились на пол. Ещё долго никто не шевелился и ничего не говорил. Наконец:

– Прости, – выдавила Рия. – Нельзя было оставлять её одну. Надо было присматривать.

– Она же в ванную пошла, – возразила Мэйзи, но мягко. Она погладила Рию по спине: – Откуда тебе было знать.

– Она права. – Престон устало потёр глаза.

Их жгло, не от слёз, а от их отсутствия – сколько бы он ни мигал, не получалось увлажнить их, чтобы пропало это сухое острое жжение. Тут он понял, что не помнит, когда в последний раз плакал.

– Ну, ладно, – начал Лото. – Шесть утра. Тебе надо отдохнуть.

Жалюзи в комнате были опущены, но в щели пробивались слабые лучи утреннего солнца цвета бледных лютиков. День обещал быть редким – ясным, солнечным и непростительно морозным. Никаких снежинок, никакого тумана, прячущего военные самолёты, никакой грозы, чтобы замаскировать их гул.

Лото повёл Престона из больницы в до жестокости реальный мир. Ранние пташки уже гуляли по улицам, булочники пекли хлеб, лавочники поднимали решётки на витринах. Но над городом всё ещё царила жуткая тишина военного времени. Никто не поднимал глаз. Даже те, кто гуляли группами, не разговаривали друг с другом.

Проходя мимо киоска с прессой, Престон выхватил заголовок сегодняшней газеты. «ЛЛИР НАЧИНАЕТ НОВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА АРГАНТ, КОТОРОЕ МОЖЕТ КОСНУТЬСЯ ГРАЖДАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ». Под ним размещалось зернистое фото Эллсворта Гриндала, министра обороны Ллира в военной форме, отдающего честь, раздувая отвисшие щёки.

Престон скользнул взглядом по дате, и что-то мелькнуло в памяти – было в этом нечто знакомое – но сразу пропало, как погасшая искорка. Он слишком устал.

Они вернулись в общежитие, когда солнце окончательно воцарилось на горизонте. Престон машинально выполнил всё необходимое для того, чтобы помыться и переодеться, но при мысли о том, чтобы лечь в постель, испытал ужас. При мысли о том, чтобы заснуть в одиночку. Кровать выстыла без Эффи. И Престон не мог перестать думать о её белом немом лице, руках, опутанных проводами, как ветви дерева – терновником. Одна. Унесённая течением в воды, которых ему не достичь.

Так что вместо сна Престон сел и начал бесцельно перелистывать страницы книг, которые бросил на столе.

«Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис. На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни. На дне морском ещё звонят его великие колокола. И говорят, что однажды город может вновь подняться, восстав из своей океанской гробницы, и тот, кто первым услышит музыку колоколов, станет его новым королём».

Чушь, бред, детские сказки, убежище для слабохарактерных – или так Престон сказал бы раньше. Теперь он знал, что в этих строках таилось что-то очень важное, нечто такое, что не уловить взором. Это можно было понять лишь в самой глубине грёз.

Но всё-таки – в чём польза? Он так и не понял, как спасти Эффи.

Голова Престона начала клониться вперёд, почти бессознательно – усталость брала верх. Как бы ни противился разум, тело не могло больше оставаться в сознании. Так что Престон поднялся на подгибающиеся ноги и поплёлся к кровати.

Не успел дойти, как из коридора донёсся очень внезапный громкий шум.

Грохнула дверь, раздались торопливые голоса – один знакомый, другой не очень. Престон не мог разобрать слов, но слышал отчаянные мольбы в голосе Лото. А дальше – мрачный яростный шёпот графа Клэр.

В любых других обстоятельствах – не будь он так измотан – он нашёл бы горькую иронию в том, как чудовищно не вовремя всё это произошло. Престон прижался к двери, вслушался. Поймал пару обрывков их беседы: «семестр», «оценка», «Дамлет», а ещё, снова и снова – «позор»; граф Клэр всё говорил и говорил, повышая голос, а голос Лото задрожал и окончательно умолк.

В этот момент Престон вопреки всем доводам разума открыл дверь и вышел в коридор.

Граф Клэр даже не снял верхнюю одежду, прежде чем начать отчитывать сына. Он так и стоял в шубе из гладкого меха лисы-чернобурки, вскинув голову, раздувая ноздри орлиного носа. Он был живым воплощением отстранённого благородного недовольства; большей аристократичности ему придал бы разве что напудренный парик. Престон застыл на пороге, оробев под тёмным сверкающим взором графа.

– Мистер Элори, рад видеть вас снова.

Лёд в его голосе не давал надежды на то, что граф испытывает хоть каплю радости. Престон прокашлялся и ответил:

– Эм, рад видеть вас, сэр.

– Я бы, разумеется, предпочёл встретиться в более благоприятных обстоятельствах, – продолжал граф. – Но долг мой печален. Уверен, что вы, как его сосед, имели массу поводов убедиться, как скверно вёл себя мой сын. Он упустил все возможности, которые были ему дарованы – привилегии, о которых иные молили бы, – и запятнал честь семьи. Прискорбно, не правда ли, что ему не удаются даже такие примитивные вещи, как посещение занятий?

Престон со вздохом посмотрел на соседа. Лото совершенно ушёл в себя, прижался к стене, втянув голову в плечи и покорно опустив взгляд. Глаза у него были красные от усталости, лицо бледное, волосы – растрёпаннее, чем обычно. Сколько он просидел в больнице, дожидаясь Престона? Сколько раз спрашивал об Эффи, пытался вытащить Престона из нервного кошмара его мыслей, развеять тревоги, развлечь? Лото выгораживал его перед деканом Фоггом, перед мастером Госсе, даже когда сам Престон не мог пошевелить языком, когда его так затапливало отчаяние, что он не находил слов.

И тогда, в порыве того, что могло быть названо только любовью к ближнему, Престон сказал:

– Всё не так... сэр. Ланселот в последнее время усердно учился. Правда. И он способен на большее. До выпуска ещё есть время, есть время нагнать упущенное. Он хороший человек. Верный друг. Вы можете доверять ему.

Он выпалил эти слова поспешно и слегка невнятно от усталости, но граф вроде бы слушал внимательно. Что-то изменилось в его взгляде. Лото бросил из-под ресниц взгляд, полный надежды – и благодарности, – кусая губу, как получивший нагоняй школьник. У Престона трепетало в груди, пока он ждал, боясь, что его не спрашивали, что он только всё испортит. Но потом...

– Хорошо, – сказал граф. – Пусть заканчивает год. Но ещё один проступок – и ты возвращаешься домой, в Клэр.

Престон захлопал глазами, сперва решив, что ослышался. Очевидно, начал сказываться недосып. Он бросил взгляд на Лото – лицо друга было таким же ошарашенным. Затем оно расслабилось, на нём проступило облегчение. Благодарность. И как понял с болью в сердце Престон, любовь.

Лото слабо сказал:

– Спасибо, отец.

– Благодари мистера Элори. У тебя хороший друг. – Граф испытующе осмотрел Престона с ног до головы с выражением, которое можно было бы назвать почти симпатией. – Как жаль, что мне пришлось совершить такую неприятную поездку с утра во вторник.

«С утра во вторник».

– Ой, – охнул Престон, – сегодня вторник?

– Да, – удивился граф. – В чём дело?

Престон ощутил, как слова застыли камнем в горле. Но Лото его спас. Потому что Лото, конечно, не забыл.

– Сегодня день заседания дисциплинарного совета, – тихо сказал он. – Через полчаса декан Фогг и мастер Госсе ждут нас в здании администрации.

Престон не смог даже кивнуть. Конечно, он опозорился в глазах графа; может, испортил всё, что сказал в защиту Лото. А теперь ему полагалось встать перед советом, который будет решать его судьбу в университете, после бессонной ночи, когда в голове полно грёз и страхов, когда самая важная его часть осталась в палате Эффи.

В этот момент Лото поморщился, запоздало осознав, что, может быть, следовало бы соврать. Но он уже устал не меньше Престона. Он и в лучшие-то времена был импульсивен по природе, а недосып определённо не улучшал ситуацию.

– Заседание дисциплинарного совета, – медленно повторил граф. – По какому вопросу?

– Он не виноват, – немедленно горячо вступился Лото. – Весь семестр Доминик Саути изводил его – потому что Саути из благородной семьи и потому что ему завидно. На Зимнем балу они слегка повздорили. Саути напился...

– Саути, говоришь? – вскинул бровь граф.

Престон, онемев, кивнул.

Граф вздохнул, но интонацию Престон не разобрал. Разочарование? Нетерпение? Досада? Но ничто в мире не удивило бы его больше, чем те слова, которые граф Клэр произнёс вслед за этим.

– Полагаю, барон Марджетсон тоже будет присутствовать. – Граф подождал, пока Престон кивнёт в ответ. – Хмм. Что ж, юноше вашего возраста не следует встречаться с такими ситуациями в одиночку. Вашу семью, полагаю, в данный момент не пропустят через границу. Позвольте, я пойду с вами вместо них.

Престон всё ещё не находил слов от потрясения, когда они шли к зданию администрации под холодным, чисто-белым солнечным светом. Они с Лото шли с обеих сторон от графа, и каждый раз, когда Престон слышал шуршание подбитой бархатом шубы, ему приходилось сморгнуть, чтобы заставить себя поверить в происходящее. Он шёл на заседание дисциплинарного совета, где будут рассматривать вопрос об его отстранении, а с ним шёл один из самых влиятельных аристократов Ллира. Всё казалось совершенно нереальным.

На ступеньках уже толпились студенты, опирающиеся на мраморные статуи и курящие. Но к ещё большему потрясению Престона, здесь были не только студенты – среди них стояли и другие: управленцы, профессора и даже несколько простых горожан Каэр-Иселя. Их взгляды устремились на него, пытливые, изучающие.

Очень высокий худой человек протолкался через толпу.

– Мистер Элори, – позвал он, протягивая руку. – Роджер Финистерре из «Каэр-Исель Пост».

Престон застыл:

– Финистерре, что вы здесь делаете?

– Мы все пришли за зрелищем, – вежливо ответил тот. – Газеты получили анонимное послание, что сегодня состоится заседание дисциплинарного совета, призванное разрешить спор между сыном восьмого барона Марджетсона и единственным аргантийцем в университете. – Он бросил взгляд через плечо Престона на графа Клэр. – А теперь явился ещё один аристократ! Какой скандал!

Нетрудно было представить, кто был автором того «анонимного послания». Престон, ощерившись, отпрянул от Финистерре.

– Подите прочь, сэр, – велел граф Клэр с нескрываемым раздражением. – Это не ваше дело и не вашей жёлтой газетёнки. Ищите сплетни в другом месте.

Финстерре тупо распахнул рот, как потрошённая рыба. А потом, не дав ему ответить, граф опустил руку на плечо Престона и повёл его по лестнице. Когда они поднялись, у Престона дрожали колени.

– Не переживай, сынок, – сказал граф, открывая дверь. – Фогг не допустит внутрь наблюдателей или прессу. Предпочтёт оставить всё внутри университета.

– Это будет непросто сделать, когда Финистерре опубликует статью. – Престон зажмурился. – Известная благородная ллирийская семья против аргантийского диверсанта. Публике только это и подавай.

Граф улыбнулся ему в знак поддержки.

– Да. Такова легенда на текущий момент. Но ещё не время предаваться отчаянию. Твоё наследие – ещё не ты весь. Кровь – ещё не судьба. Статья Финистерре изложит лишь одну версию истории – а у тебя будет своя.

С этими словами граф ещё раз стиснул плечо Престона, поддерживая его, и двое служащих университета распахнули двойные двери в зал совета.

Внутри всё оказалось величественнее, чем ожидал Престон. Это был точь-в-точь зал суда: судейская скамья, зрительская галерея, свидетельская трибуна – всё из тёмного глянцевого красного дерева. Не хватало лишь адвокатов и судьи в чёрной мантии. Вместо них за столом на возвышении сидел декан Фогг, сложив руки «домиком» перед собой.

Скамьи слева от прохода занимали сторонники Саути. Там сидел он сам – синяк под глазом всё ещё проступал под определённым углом – и его отец.

Восьмой барон Марджетсон, признаться, не соответствовал ожиданиям Престона. Он был ниже сына, слегка сутуловат и почти лыс. Белобрысые пряди полностью покинули виски, а лысина на макушке лоснилась на свету. Престон с мелочным извращённым удовлетворением отметил, что волосы Саути, возможно, скоро исчезнут тем же образом.

Саути поднял взгляд, когда Престон проходил мимо, и встретился с ним глазами, не моргнув. Взгляд был зловещим, хотя и удивительно сдержанным по сравнению с яростной ненавистью, к которой готовился Престон. Возможно, он вёл себя смирно в присутствии отца – или шестерых управленцев университета, сидящих на чём-то вроде скамьи присяжных. Управленцев, которым предстояло голосовать за отчисление Престона.

Лото и граф отправились на скамьи справа, и Престон медленно последовал за ними. Декан Фогг сузил глаза, увидев графа, но не стал протестовать или хотя бы комментировать его присутствие. Слишком много денег на кону, с горечью понял Престон. Это слушание решит не справедливость или разум, а деньги и влияние, национализм и страх.

Было нечто глубоко ироничное в девизе университета над местом декана: «Будьте верны лишь истине». Когда-то Престон свято верил этим словам. Теперь они казались пустыми – не более весомыми, чем сказка.

Как только Престон сел, декан Фогг откашлялся:

– Мы собрались обсудить инцидент с недостойным поведением и физическим насилием между студентами Престоном Элори и Домиником Байроном Саути Вторым. За прошедшие недели административный совет тщательно изучил факты и готов вынести рекомендацию о мере наказания. Сегодня же мы лишь даём каждому из студентов возможность попросить снисхождения или высказаться в пользу определённого решения. – Декан сделал паузу, ожидая возражений, но даже Лото молчал. Затем он повернулся налево: – Мистер Саути, вам слово.

Саути вскинул голову, поднялся и уверенно направился к трибуне. Почтительно кивнув декану, он замер, его голубые глаза сияли уверенностью в победе.

– Этот инцидент оставил на мне физические и душевные шрамы, – начал он ровным тоном, противоречащим заявленным страданиям. – Я опасаюсь новых покушений, если обвиняемый останется в стенах университета. Университет уже не справился с выполнением своего долга по защите студентов, по обеспечению среды, свободной от угроз и насилия. Меня поражает, что безопасность – не главный приоритет университета, особенно в дни политических бурь. Нетрудно предположить, что мистер Элори станет ещё более озлобленным и даже мстительным, когда его родину принудят капитулировать. Поэтому я призываю совет прибегнуть к отчислению, немедленному отчислению.

Пока он говорил, Престон размышлял, куда девался тот слабоумный хам, каким он считал Саути. Выходит, он наивно ошибался, думая, что ненависть и фанатизм не может рядиться в красноречие. Возможно, эта ошибка его и погубит.

Закончив, Саути вдохнул полной грудью, словно ожидая аплодисментов. Но декан Фогг лишь кивнул:

– Благодарю, мистер Саути. Садитесь. Мистер Элори, ваша очередь.

Но тут шумно поднялся барон, не дав Саути даже сойти с трибуны:

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, выделив последнее слово, – но я вынужден протестовать против самой идеи этих «слушаний»! Это мой сын – жертва. Факты очевидны. Зачем давать трибуну его мучителю? Его следовало отчислить немедленно!

Лицо декана Фогга стало лиловым:

– Милорд, я всего лишь следую уставу университета. При спорах между студентами...

– Это не спор! Это немотивированное насилие, которое следовало бы расследовать полиции!

В какой-то момент Престон начал отключаться. Может, просто от усталости. Веки слипались. Взгляд терял фокус, обретал, снова терял. Вокруг вставали мраморные статуи и колонны, мир грёз миражом проступал сквозь реальность. Престон его больше не боялся. Он жаждал сна. Жаждал снов.

Его вывел из забытья голос графа:

– Если вы так уверены в своей правоте, дайте юноше слово. Если вы правы, вердикт так или иначе будет вынесен в вашу пользу.

Взгляды графа и барона скрестились, между ними будто искры затрещали. Повисла долгая тишина, пока они взирали друг на друга, двое титанов, защищённых наследными титулами, одетые в костюмы дороже, чем мама Престона платила в месяц за дом. Даже декан Фогг не смел вставить слово.

Наконец барон процедил:

– Ладно. Говори, аргантиец.

Престон благодарно взглянул на графа и поднялся. К трибуне он шёл нетвёрдо – может быть, потому что в глазах до сих пор плыло. Он чувствовал взгляды администраторов, слышал грохот собственного сердца. А когда наконец дошёл до трибуны и окинул комнату взглядом, то ощутил отчаяние, которое едва не накрыло его с головой.

Здесь был Лото и – до сих пор не верилось – граф Клэр, самый нежданный союзник. Но в остальном их сторона была явственно, до боли пустой. Отца не было. Мама и брат Престона – за неприступной границей. А Эффи...

Престон зажмурился, гоня прочь образ бледной, неподвижной девушки из больницы. Зачем всё это, если он потеряет её? Если не сможет её спасти? Всё это казалось не только безнадёжным, но и бесполезным. Знания, мудрость, разум, наука – всё, что он всегда так высоко ценил, рассыпалось перед лицом любви.

Престон открыл глаза в этом полутёмном зале под равнодушными немигающими взорами и произнёс:

– Лорд Саути прав. Факты в самом деле бесспорны. Я не стану отрицать содеянное или оправдывать насилие. И возможно... – он сглотнул, – ...мне здесь не место.

Лото подавился возгласом, но Престон не взглянул на него. Он уставился в поверхность трибуны, разглядывая узор дерева, но не видя его. Не видя ничего.

Декан Фогг растерянно кашлянул:

– Вы хотите сказать, что согласны на отчисление, мистер Элори?

– Я...

Где-то в глубине сознания тихо зазвенели колокола.

И тут – совсем иной звук, совершенно нежданный, но явно реальный. Боковая дверь у помоста распахнулась, и в зал вошёл мастер Госсе.

– Виноват, – беззаботно бросил он, – проспал.

Престону подумалось, что он не соврал. Лицо наставника было необычайно бледным, румянец исчез, под глазами – синева. Волосы растрёпаны, усы не уложены. Взгляд замутнён – Престон сразу узнал этот признак и вздрогнул: это были следы грёз.

«Моё тело будет столь же недвижно, как их тела в стеклянных гробницах, но разуму хватит мощи разорвать на части целый мир».

Неужели у Госсе получилось? Неужели он самостоятельно проник за грань?

– Что ж, – буркнул декан Фогг, – славно, что вы явились, хотя, возможно, опоздали. Ваш студент только что сказал нам, что согласен на отчисление.

– Это было бы весьма неразумно, – невозмутимо улыбнулся Госсе.

Он вышел в центр, встал перед возвышением и повернулся к залу, раскинув руки ладонями вверх, словно античный оратор. Голос его зазвучал со страстью философа в тоге:

– Мистер Элори – мой лучший студент. Возможно, лучший за всю историю университета. Именно его работа вскрыла заговор вокруг одного из величайших авторов Ллира, но текущее исследование об Аньюрине Сказителе обещает быть ещё более революционным. В последнее время мы с ним ведём важнейший научный проект. Он принесёт университету неизмеримую славу и богатство, и, разумеется, не останется в стороне ни колледж, ни нынешний его декан. Но я заверяю вас, я не смогу продолжить без помощи Престона.

– Чушь! – перебил его барон Саути. – Бред безумца!

Госсе лишь умиротворённо улыбнулся:

– Ограниченные традиционалисты всегда отвергают то, чего не в силах понять.

– Седрик, – поспешно перебил декан Фогг, пытаясь не дать разгореться открытой сваре, – вы не упоминали об этом проекте. Если он столь значителен, зачем вы держите его в тайне?

– «Всё ценное погибнет, коль рано обнажить», – процитировал Госсе «Каменный сад» Ардора. – Мои работы уже принесли университету славу. Несомненно, мне можно довериться в том, что будут и другие работы, если дать мне время. И... – многозначительно добавил он, – ...необходимую помощь. Видите ли, мистер Элори незаменим в этой работе. Лишь с его помощью я смог создать то, что предварительно назвал «Новой теорией грёз».

У Престона ёкнуло сердце. Он хотел что-нибудь сказать, но язык не слушался.

– Фарс! – закричал барон. – Никакая наука не стоит безопасности студента!

Взгляд декана Фогга метался между Госсе и бароном, Престоном и Саути, администраторами, Лото и его отцом. Кадык у него задёргался. Тишина сгущалась.

Поразительно, но тогда поднялся граф Клэр:

– Декан Фогг, вижу, вам сложно разрешить эту непростую ситуацию. Позвольте упростить её: я готов предоставить университету щедрое пожертвование при условии прекращения дела мистера Элори, удаления записи из его дела и полного восстановления в правах студента.

Всё дальнейшее слилось в единое облако. Голоса плыли над Престоном, отдалённые и неразличимые, будто под водой. Смутно он осознавал, что декан Фогг велел ему покинуть трибуну, что администраторы вышли для совещания, что Саути с отцом ринулись к помосту с яростными протестами. Смутно заметил, что мастер Госсе шарит в кармане в поисках сигареты.

Онемев, Престон подошёл к Лото и графу. Попытался хрипло поблагодарить – слова казались жалкими. Граф Клэр опередил его, дружески хлопнув по плечу:

– Не беспокойся, Престон. Этот барон Марджестон – просто скотина, правда? Я всегда так думал.

28

– Элори.

Престон едва ступил за порог зала, как к нему подошёл мастер Госсе. На щёки наставника вернулся румянец – помогла, несомненно, сигарета, которую он жадно курил. Взгляд его сиял самодовольством. Гордостью.

– Мастер Госсе. – Голос Престона хрипел от усталости. – Я...

– Не нужно благодарностей, – тот махнул рукой. – Вопрос принципа. Отчисление вообще не должно было рассматриваться. – Он закатил глаза, затянулся. Дым проник в ноздри Престона, и пустой желудок сжало.

– Но... – начал Престон неуверенно.

– Не нужно благодарностей, – перебил Госсе тем же мягким тоном. – Однако у вас есть моя вещь. Будьте добры, верните.

Престон замер.

– Ну же, Элори. Не думали же вы, что я не замечу?

Покрывшись мурашками, Престон запустил руку в карман. Пальцы сомкнулись вокруг ключа от музея.

– Отдавайте, – сказал Госсе. – Знаете, я не считал вас воришкой. Украсть прямо со стола – дерзко. Использовать – ещё более того.

Во рту у Престона пересохло.

– Сомервелл вам доложил.

– Разумеется. Раз взлома не было, стало быть, дверь открыли ключом.

Пальцы Престона впились в металл.

– И что вы ему сказали?

Госсе благостно улыбнулся:

– Не выдал вас. Не бойтесь.

– Но...

– И в газеты это не попадёт, – продолжил Госсе. – Сомервелл проследит. Вдумайтесь: публика в ужасе и гневе узнает, что их драгоценных Спящих осквернили. Сомервелла немедля сместят. Министерство культуры, возможно, приговорит его к смерти. – Госсе мрачно усмехнулся. – Нет, содеянное вами останется нашей тайной.

– А то, что я нашёл? – Престон понизил голос. – Вы тоже видели. Аньюрин... без маски.

Выражение лица Госсе стало нечитаемым. Тень скользнула по нему, свет в глазах за дымчатым стеклом дрогнул.

– Видел, – наконец ответил он. – Но видеть – одно, верить – другое. Вы теперь верующий, Элори?

– Я верю, что нам всю жизнь лгали. О превосходстве Ллира и его мнимого короля. О сказителе, слагавшем песни в его честь. А вы знали всё с самого начала, верно? Знали, что эти истории – ложь?

– Я самый знаменитый профессор литературы в стране, – нескромно заметил Госсе. – Разумеется, мне ведомо, что кроется под той ложью, которой кормят нас политики, дабы сохранить мир и единство.

– Не мир, – возразил Престон. – Оправдание войны.

– Что ж, в некоторых случаях – да, – согласился Госсе. – Когда власти нужно сплотить граждан, им выгодно рисовать определённую картину истории острова. Определённый образ врага. Для вас же это не новость? «Нейриада» фрагментарна. Поздние учёные заполнили пробелы. Третий Спящий, Тристрам Марле, – он одним из первых внёс дополнения.

– И кое-что поправил, – холодно парировал Престон. – Подлинная история королевской дочери, живущая в местных мифах – в аргантийских! – не выставляет Нейрина в таком уж благородном и благостном свете.

– Звучит как тема для статьи, – тонко улыбнулся Госсе.

– Я не собираюсь писать чёртову статью! – Яркий свет коридора резал глаза. Престон зажмурился, ища передышки. – Просто скажите правду. Сейчас. Всю.

Брови Госсе поползли вверх:

– Я полагал, вы прежде всего учёный.

Престон и сам не знал, кто он теперь.

– Вот что, – продолжал Госсе. – Вы даёте мне то, что я хочу. Я даю вам то, о чём вы просите. Равный обмен. Звучит справедливо?

Престон открыл глаза, вздохнул. Пальцы всё ещё сжимали ключ в кармане. Под пристальным взглядом Госсе он вынул руку, протянул ключ на раскрытой ладони.

– Умница, – сказал Госсе. – Но вы ведь знаете: мне нужно не только это.

Колокола густо и торжественно зазвенели в сознании Престона.

– Знаю.

– Так идёмте. – Госсе забрал ключ и сунул в карман. – Лучшего момента не найти.

– Подождите. – Престон поднял голову и наконец встретил взгляд Госсе, не моргнув. – Я подойду к экспозиции. Сперва мне нужно кое-что сделать.

Снег падал порывами, устилая брусчатку ледяной кашей, слишком мокрой, чтобы лечь, и она таяла в опасный глянец. На озере Бала стонал и трещал лёд. А вдали грохотал искусственный гром войны: рёв бомбардировщиков, лязг танков.

Престон заткнул уши и, стараясь не упасть на ступеньках, пошёл в больницу. Его узнали у входа, пропустили. Медсёстры на посту бросали на него сочувствующие взгляды. Он встряхнул влажными волосами и свернул в коридор к палате Эффи.

Она лежала в той же безупречной, застывшей неподвижности. Глаза закрыты, дыхание медленное, тяжёлое. Последние следы румянца на щеках исчезли.

Ангарад не покидала своего поста. Она сидела у постели, склонившись над книгой на коленях. Услышав шаги, захлопнула её и подняла взгляд.

– Моя книга, – слегка покраснев, сказала она. – Знаю, звучит самовлюблённо, но я подумала, вдруг поможет. Вдруг она услышит, как я читаю вслух...

Престон опустился на стул с другой стороны кровати.

– «Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Ангарад охнула:

– Что ты сказал?

– Ваши слова, – ответил Престон. – Из дневника. Теперь я понимаю. Этот мир небезопасен. Никто не выдерживает реальность. За утешением мы обращаемся к снам.

У Ангарад опустились уголки губ, задрожал подбородок. Она сглотнула. Долго молчала, а когда заговорила, голос её был полон слёз:

– Если бы можно было навеки укрыться в снах... Но мы обязаны жить.

– Знаю, – сказал Престон. – Теперь я и это понимаю.

Аппараты, подключённые к Эффи, пикали мерно и упрямо. Она была бела как мрамор, Престон решился коснуться её руки – холодна как камень.

Сердце медленно проваливалось в бездну. Он взглянул на Ангарад:

– Можно мне побыть с ней наедине? – попросил он.

– Конечно, – тихо ответила она, поднимаясь. – Я подожду за дверью.

Когда она вышла, Престон какое-то время просидел неподвижно. Слушал ритм аппаратов. Чувствовал под ладонью ледяную кожу Эффи. Потом он пододвинул стул ближе, приник головой к простыне.

– Тяжело, – прошептал он в ткань. – Знаю. Держаться тяжело. Но отпускать – ещё тяжелее.

Конечно, неподвижное тело Эффи не ответило. Престон сжал её холодную руку. И наконец позволил сомкнуться тяжёлым векам.

Солёно-дымный вкус воздуха ощутился ещё до того, как он открыл глаза. Ледяные капли морской воды оседали на коже. Колени ныли, вжимаясь в мраморный пол.

Без следа своей земной слабости Престон поднялся. Стены дворца возводились вокруг будто одной лишь силой его взгляда. Вот знакомые статуи: юноша в мантии, русалка на камне, древний король на троне, рыцарь в доспехах, дева с водорослями в волосах. В этом зале всё было как прежде, так, как он и представлял себе.

Всё, кроме одного. Впереди в невозможном свете из окон сверкал стеклянный гроб.

У Престона подкосились ноги, когда он пошёл к нему. Сердце грохотало в ушах, наконец-то заглушая неумолчные колокола. Он знал, кого найдёт, но от этого не становилось легче.

Эффи лежала внутри, руки сложены на груди. Золотые волосы струились среди бледных цветов – зимних камелий. На ней была тоненькая ночная сорочка, полупрозрачная, словно сокровище из иного времени, а может, иного мира – невозможного, вечного. Лицо белое, глаза закрыты, сон глубок и беспробуден.

«Всякий сон – живая смерть».

Дрожа, Престон опустился на колени. Прижал ладони к стеклу. Он не мог понять, дышит ли Эффи: не видел ни малейшего движения груди, ни лёгкой дрожи запёкшихся губ.

Он склонился, пока лоб не упёрся в стекло. Горло сжалось, в уголках глаз защипало, и наконец он заплакал.

Сначала сдержанно, а потом – нет. Рыдания сорвались с губ, слёзы заливали и туманили стекло. Он плакал от щемящей красоты её человечности. Какая безжалостная привилегия – любить.

– Я люблю тебя, – прошептал он. Слова лились легко, и он представить не мог, что же мешало ему раньше. – Я люблю тебя. Вернись, прошу.

Тончайшие трещинки поползли по стеклу, как паутинка. Престон поднял голову, заворожённо глядя, как рушится преграда. Когда стекло разбилось, осколки не упали – растворились, не оставив следа от гроба, лишь спящая Эффи.

Престон ждал, до боли затаив дыхание. Выражение лица Эффи не менялось. Мгновения плыли мимо, словно грузный плавник, попавший в течение. Зелёные факелы дымили на стенах. Совсем рядом, за мраморными стенами, ждало море.

– Прошу тебя... Не оставляй меня здесь одного.

Даже колокола, осознал Престон, умолкли.

Он вновь приник к подушке, уткнулся в спутанные золотые волосы. Слёзы текли солёными ручьями.

И тогда он почувствовал. Легчайшее движение – будто вода под ледяной коркой. Престон поднял голову и...

Эффи сделала вдох и открыла глаза.

– Ой, – прошептала она, прежде чем он успел отреагировать или что-то сказать. – Ты здесь.

– Да. – Он издал дрожащий звук, похожий на смех; безумное облегчение выплёскивалось наружу. – Я всегда буду здесь.

Она подняла дрожащую руку, коснулась его щеки:

– Ты плачешь.

– Знаю.

– Никогда не видела, как ты плачешь.

Он снова вздохнул. Прижал её руку к своему лицу. Слёзы струились между сплетёнными пальцами.

– Знаю, – повторил он. – Это потому, что я люблю тебя.

Она сглотнула:

– Не хочу, чтобы ты плакал из-за меня.

– Ничего. Когда влюбляешься, всегда может случиться так, что придётся поплакать.

Эффи кивнула – слёзы блеснули в её глазах, подсвечивая их зелень.

– Я хочу домой, – сказала она. – Ты... ты отведёшь меня домой?

– Да, – он почувствовал соль на губах. – Обязательно.

Он наклонился и поднял её – в реальном мире, в мире наверху ему не хватило бы сил, но это царство было создано для него, и здесь его воля была законом. Он закинул руки Эффи себе на шею и подхватил её под спину и под колени. Как жених невесту. Длинный газовый шлейф её белой сорочки скользил по мрамору.

Престон вышел из первого зала, не оглядываясь. Оставил позади статуи учёного, и русалки, и девы, и рыцаря, и короля. Оставил их в вечном сне.

Второй зал изменился. Зелёные факелы догорали, давая больше дыма, чем пламени, комнату пронизывало туманное марево. Воздух стал вязким, солёным – дышать было трудно. Одежда промокла; кожа Эффи покрылась холодной испариной.

Престон огляделся, и его охватила паника. По мраморным стенам шли трещины. Оконные стёкла истончились, колыхаясь, как пергамент. Вода просачивалась в щели, лужи на полу росли, всё вокруг становилось тёмным, зыбким, близким. Мир сжимался со всех сторон.

Эффи слабо вцепилась в его рубашку, ресницы её задрожали. Он крепче прижал её к себе, направляясь к постаменту её статуи. Опять он знал, что увидит, достигнув цели, но ничто не могло смягчить агонию, охватившую его, когда сквозь солёную мглу он увидел её.

Статуя треснула прямо посередине. Расселина шла от макушки до босых ног, и в ней росли мох, водоросли и крошечные белые ракушки. Водоросли обвивали руки и ноги, мёртвая морская звезда прилипла к щеке.

Ужас приковал Престона к месту, и на мгновение он лишился дара речи. Эффи зашевелилась у него на руках, прижалась лицом к его рубашке и издала тихий жалобный звук, похожий на мяуканье. Её пальцы слегка ослабли.

Всякий раз, когда он задерживался здесь прежде, он отчаянно хотел остаться и крайне неохотно возвращался в реальный мир со всеми его банальными страданиями. Но теперь, шагая вперёд, он то и дело жмурился, надеясь, что в любой момент его вытолкнет обратно. Что он проснётся.

«У тебя мало времени», – сказал некий внутренний голос.

– Эффи. – Престон слегка встряхнул её. – Не засыпай, хорошо?

– Я стараюсь, – пробормотала она.

Теперь он снова слышал их – колокола. Поскальзываясь, Престон отвернулся от разбитой статуи и направился к арке в последний зал. Сердце колотилось неровно, не попадая в ритм с музыкой колоколов. Не попадая в ритм с его собственным тяжёлым дыханием.

Престон шагнул в третий зал и обнаружил, что он не один.

Статуя короля виднелась вдали, колокола раскачивались и гудели наверху, но перед ним, в самом центре комнаты, стоял мастер Госсе.

Наставник повернулся к Престону. Его лицо было мертвенно-бледным, покрытым испариной, но, увидев Престона, он улыбнулся.

– Элори, я не ожидал вас так скоро.

Престон поднял взгляд, посмотрел сквозь стеклянный потолок и колеблющуюся сине-зелёную воду. Он увидел внутренний зал Музея Спящих, как и прежде, и тело мастера Госсе, лежащее ничком на полу рядом с разбитым гробом Аньюрина Сказителя.

– Ну? Не спросите, как мне удалось добраться сюда самостоятельно?

– Нет, – сказал Престон. – Всё это время вы твердили мне, что дело в вере в сказки. В магию. Но это не так. Дело в желании. Если кто-то хочет достаточно сильно, он тоже может попасть сюда.

– Возможно, и так. Но не каждый может так безукоризненно лепить этот мир по своей воле. Будь это мой сон... – мастер Госсе жестом обвёл зал, – ...я бы оформил его немного иначе.

Он засмеялся – высоко, тонко, и от этого звука у Престона мурашки побежали.

– Это неважно. – Престон прижал Эффи к груди. – Вы уходите. И я тоже.

Мастер Госсе склонил голову набок:

– И с чего бы вам уходить?

Над головой застонали колокола, словно наконец выдавая свой древний возраст. На них был слой ржавчины, которого Престон не замечал прежде. А стеклянный потолок, казалось, деформировался и прогибался под напором воды, которая давила, стремясь прорваться внутрь.

– Потому что это сон, – сказал Престон, – а во сне нельзя жить вечно.

– Вы, несомненно, уже поняли, что это не обычный сон. – Мастер Госсе повернулся и картинным жестом указал на статую короля. Серебряная рука поблёскивала в мутных лучах света. – У этого места есть сила, способная дотянуться до реального мира. Мы едва прикоснулись к его потенциалу. Нас ждёт так много дел...

– Нет! – выпалил Престон. – Оно не просто касается реального мира – оно оскверняет его. Оно оскверняет нас обоих. Это безумие.

– Возможно, лишь безумие позволяет увидеть всю истину целиком.

Престон лишь покачал головой. Потолок скрипнул, мелкие трещины поползли по стеклу как паутина. Море яростно билось о него, пенилось, как прибой.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Здесь нет истины. Лишь приятные фантазии. Приятные, как вера в сказки. – Он мотнул головой, указывая на статую короля. – Всё это построено на лжи. Не было никакого Аньюрина Сказителя.

Мастер Госсе не изменился в лице.

– Ну да, не в буквальном смысле. Не было одного-единственного человека, написавшего эту эпическую поэму. Он – собирательный образ разных авторов; скорее всего, школы поэтов. На протяжении веков другие писатели вносили в текст свои правки. Но как персонаж, Аньюрин Сказитель реален – так же реален, как Король фейри у Ангарад. Так же реален и так же необходим. Народ Ллира нуждается в нём. Он – душа нации.

– Если душа нации требует врага, то она не имеет права на существование вообще. – Престона тошнило, вся накопленная так долго ярость поднималась в нём. – Нейрин был королём всего острова. Нам полагается верить, что война между Ллиром и Аргантом – это какая-то древняя кровная вражда. Что каждый ллириец и аргантиец должен чувствовать вражду к другому самим своим нутром. Но правда куда банальнее. Речь о богатстве, и территории, и обо всех прочих обычных, мирских вещах, которые не вписываются в сказку. Остров когда-то был единым. В его разделении нет ничего естественного или неизбежного. Лишь низменное дело рук людей.

– Да, – сказал мастер Госсе. – Человеческая прихоть и жадность лежат в основе того, что должно быть справедливой и благородной войной. – Он с лёгким отвращением покачал головой. – Тем больше причин искать убежище здесь, не так ли? Сын Арганта. Сын Ллира. Это единственное место, которое ты сможешь по-настоящему назвать домом. В этом мире ты всё равно что король.

У Престона сдавило горло. Ему пришлось сглотнуть, прежде чем он сумел ответить:

– Я не хочу править. Я просто хочу...

Его прервал оглушительно громкий треск. Один из колоколов раскололся прямо посередине и теперь умолк.

Мастер Госсе раздражённо вздохнул.

– Это из-за неё, да? Ты откажешься от всего этого ради неё?

Престон опустил взгляд на Эффи. Она снова стала совсем неподвижной, а хватка на его рубашке ослабла. Она будто снова потеряла сознание, и его пронзил приступ страха. Её веки дрогнули и закрылись.

– Да, – сказал он, подняв взгляд на Госсе. – Я отказался бы от всего. Я отдал бы всё.

– Всё, – эхом повторил Госсе. – Всё?

Его взгляд метнулся куда-то за левое плечо Престона. Престон обернулся. Позади него, в луже мутного света, стоял отец.

Сердце Престона споткнулось.

– Tadig...

Отец не ответил. Он не двинулся к нему; он лишь улыбнулся знакомой улыбкой с ямочками на щеках. Это была та самая улыбка, которую Престон видел, когда отец выигрывал партию в шахматы, когда замечал кролика на лужайке, когда целовал мать в макушку перед тем, как отправиться спать.

– И что же? – спросил Госсе. – Ты же не собираешься отказаться от всего, что этот мир может предложить?

Слёзы затуманили зрение Престона, пока он смотрел на отца, стоящего в нескольких шагах от него. Его ужасно тянуло к нему. Хотелось, чтобы его взяли на руки, снова обняли, чтобы его любил человек, который знал его не просто как аргантийского диверсанта, занудного студента литературного колледжа и мужчину, который не позволял себе плакать. Он хотел, чтобы его снова держали на руках, как маленького мальчика, мальчика, который наполовину жил в снах.

Но тот мальчик исчез, и его отец тоже исчез. Эта история дошла до последней страницы.

– Прости, – прошептал Престон. – Прости. Я люблю тебя. Da garout a ran.

Отец не ответил. Он лишь улыбался, но от него исходила любовь – теплом, которое было почти видимым, как пульсация света.

Престон плотнее прижал к себе Эффи. Она казалась тяжелее, податливее. Дышала медленно и тяжело.

Он повернулся к мастеру Госсе.

– Предлагаю просыпаться, профессор. Этому сну приходит конец.

Престон поднял взгляд, мастер Госсе за ним. Стеклянный потолок трескался, как лёд. А за ним шёл трещинами и пол Музея Спящих. Слышался грохот, громкий, близкий, будто мраморные стены дворца ломались и разлетались на осколки, как и стены музея. На спящее тело мастера Госсе сыпался дождь из штукатурки.

Наставник испуганно воскликнул.

– Элори...

– Просыпайтесь, профессор, – повторил Престон. – Если не хотите, чтобы сон стал вечным.

Он не стал дожидаться ответа мастера Госсе. Просто закрыл глаза. Колокола разбились и больше не звонили. Но за миг до того, как его выдернуло в реальный мир, он почувствовал, как хлынула внутрь вода.

Он проснулся в той же позе – голова на простыне, дыхание рваное. Медленно-медленно он поднял голову.

Белая комната плыла и кружилась. Престон пытался проморгаться, вернуть себе зрение, но всё оставалось размытыми пятнами цвета. Он не видел цифры на пищащих аппаратах, слова на обложке книги, которую оставила на тумбочке Ангарад. Не видел даже черт лица Эффи.

«Эффи!»

Престон встал, подошёл к изголовью кровати, склонился так низко, что его дыхание коснулось щеки Эффи. Так низко, что в подарок увидел: её глаза распахнулись.

Он всхлипнул:

– Эффи...

Её зелёные глаза всё ещё были мутными со сна. Но бледные губы прошептали в ответ:

– Престон...

Она всё видела? Она знала? В её мутном взгляде не было узнавания, не было незаданных вопросов. Может, она уже всё забыла: изумрудные факелы, собственную статую, стеклянный гроб, стычку с мастером Госсе?

Колокола?

Престон их не слышал. Ни отзвука, самого слабого, самого дальнего. И поэтому он понял: всё кончено. И ещё потому, что зрение опять упало. Ему снова были нужны очки. Он едва не засмеялся. Такая банальность.

Он склонил голову и взял Эффи за руки. Они были уже теплее. Кончики пальцев перестали быть голубыми.

– Любимая, – прошептал он. – Прошу, не уходи.

Эффи сглотнула. Хрипло, едва слышно она ответила:

– Ладно. Я останусь.

По щеке Престона сбежала одинокая слеза. Они не были в безопасности. Может, никогда и не будут. Но стены рухнули, и они обрели свободу.

29

Когда Эффи открыла глаза, их резал белый свет, будто она стала новорождённой, впервые вышедшей в мир, хрупкой девочкой. Пробуждение её не было мирным, не было мира и в её сне. Молчаливая бархатная тьма отпустила её, и ею вновь завладела реальность со своими мелкими банальными обидами и неприятностями.

Игла капельницы в руке. Пересохшее горло. Застывшие от долгого лежания мышцы. Лёгкая пульсация в висках. Эффи вдохнула, выдохнула – сам воздух колол. От больничного запаха антисептика её слегка затошнило.

Спать было просто. Спать было легко. Её даже не тревожили сны.

Когда она проснулась, Престон держал её за руку, его пальцы нежно сомкнулись вокруг её. Он каким-то образом вытащил её из этой бездонной, вневременной тьмы. И вот его лицо, прекрасное, знакомое, покрытое слезами. Она помнила это, а больше – почти ничего, лишь слова, сорвавшиеся с его губ, тихие, но настойчивые.

– Любимая. Прошу, не уходи.

И затем её собственный ответ, голосом, осипшим от долгого молчания:

– Ладно. Я останусь.

Прошло больше получаса, прежде чем Эффи вообще смогла самостоятельно сесть; ещё дольше – прежде чем она смогла сделать глоток воды. Престон держал стакан перед ней, пока врач наблюдал и ждал, взгляд его был серьёзным, но мягким.

– Добро пожаловать обратно, мисс Сэйр, – сказал он.

Она не смогла ничего произнести в ответ, лишь кивнула. И это тоже отозвалось болью в голове.

– Я ваш лечащий врач, доктор Квинберн. Скоро обсудим ваше лечение. Что вы помните?

Эффи прокашлялась, пытаясь прочистить горло. Её сознание, всё ещё затуманенное, потянулось в прошлое – и не нашло ничего. Она могла вспомнить лишь ощущение стеклянного флакона в руке и затем щеку, прижатую к холодной кафельной плитке ванной.

– Почти ничего, – хрипло ответила она. – Только...

Голос её сорвался, грудь внезапно сжало от страха. Если она скажет правду – что она намеренно проглотила все эти таблетки – что тогда с ней станет? Это было колоссальное безумие, знала она, оно погубит её, если показать его. Она навеки останется сумасшедшей девчонкой, запертой, униженной, забытой. Подобный недуг был непростителен для женщины.

И всё же странным образом, почти невыразимо, Эффи чувствовала, что ушла очень далеко от той девушки, которой была когда-то. От той девушки, что топила себя в историях, что одновременно страшилась и жаждала губительной ласки Короля фейри. Она вытащила себя из воды на берег, словно селки, и теперь наконец была готова встретить всю эту боль. Боль первых смертных вздохов русалки.

Она не знала, захотят ли понять её все эти врачи – эти мужчины. Может, они увидят только её боль, а не силу. Может, они увидят лишь то, что она сломлена, а не то, что исцеляется.

Но – поразительно – доктор Квинберн, казалось, прочитал ужас в её глазах. Твёрдым голосом он сказал:

– У нас будет полно времени обсудить это позже. А пока сосредоточьтесь на выздоровлении.

Эффи не ответила, и он добавил:

– Я всегда внимателен к своим пациентам, мисс Сэйр. Что бы вы ни решили сказать – или опустить, – это ваш выбор. Вас не принудят. А тем временем... – Он оглянулся на дверь. – К вам посетительница.

Серебряные волосы Ангарад блестели под лампами. Она вошла медленно, осторожно, молча опустилась на стул у постели Эффи.

– Вы здесь, – сдавленно произнесла Эффи.

– Конечно, – сказала Ангарад. Она взглянула на Престона, и взгляд этот был полон любви. – Он позвонил, и я приехала как можно скорее.

Всё это время Престон ни на миг не сводил с неё глаз; он сидел не шелохнувшись. Слёзы туманили взгляд Эффи, вина жгла нутро.

– Прости, – прошептала она. – Прости, что мне не хватило сил. Что я была обузой; что я сделала тебе больно...

Ангарад мягко покачала головой.

– Ты сильная, Эффи. Посмотри, сколько ты всего сделала. Но никому не выжить в этом мире в одиночку. Уж точно не мне. Вы двое спасли меня. И поэтому я теперь здесь. Чтобы быть рядом.

Она взяла Эффи за руку.

В этот момент Эффи с удивлением подумала об Антонии Ардор. «Даже лютому ветру не сорвать маргаритки». Эффи могла бы выбрать сон в своём каменном саду – без скорби и без роста. Без боли и без цветения. По щекам покатились слёзы.

– Мне страшно, – сказала она. – Мне страшно, что я причиню столько вреда, что вовек не загладить. Больше, чем любви.

– Мне кажется, все этого боятся. – Престон поднял на неё глаза. – Всё хорошо, Эффи. Правда. Страх необязательно сломает тебя. Ты в любом случае заслуживаешь жить.

Ангарад кивнула.

– Бояться – это нормально. Я тоже боялась. До сих пор иногда боюсь.

После этого они ещё поговорили, тихо и ласково. Столько всего они обсудили – ни радостного, ни печального; простых вещей. Снегопад, который, кажется, не собирался заканчиваться. Крайне сомнительное на вид гороховое пюре на белом пластиковом подносе – больничное питание. Розовый оттенок блузки Ангарад, который напоминал Эффи небо на рассвете.

Наконец её одолела усталость. Это было физическое изнеможение, победившее и мысли, и способность к речи. Ангарад напоследок пожала ей руку и поднялась, чтобы уходить, хотя и обещала вернуться утром. А потом Эффи с Престоном вновь остались наедине.

Она долго просто смотрела на него, не находя слов. Лицо у него было усталое, под глазами залегли синяки. Эффи никогда не видела его таким бледным, веснушки увяли под тусклым зимним солнцем. Но смотрел он твёрдым, горящим, немигающим взглядом.

– Просто всё было чересчур, – тихо сказала Эффи. – Я поняла, что больше ни капельки не вынесу.

Престон кивнул. У него дёрнулся кадык. Потом он сказал:

– Если тебе чересчур, дай мне помочь тебе. Пожалуйста.

Мамины слова пришли к ней – резко, немедленно, выбивая воздух из лёгких, как затрещина. «Несправедливо, что ты взвалил на себя эту обузу. Твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь».

– Зачем тебе это? – наконец спросила она. – Зачем ты сделал... вот это всё? Почему остался?

Он чуть ли не весело вздохнул.

– Потому что мне так захотелось. Потому что я хочу быть здесь и только здесь.

У Эффи в горле встал ком.

– Всё просто, Эффи. Никому не позволяй запутать тебя. Я тебя люблю. И это самое главное.

Она сморгнула слёзы. Глаза жгло от яркого света. Болело всё, но особенно – в груди. В сердце. Через мгновение она прошептала:

– Подойдёшь ко мне?

Престон снова кивнул. Следующие мгновения прошли в тишине. Он поднялся и сначала потянулся к выключателю на стене. Щёлкнул, и комната погрузилась в тусклую, неполную темноту, всё ещё освещённую призрачным зелёным светом аппаратов. Они издавали низкий статичный гул. Престон сел на край кровати. Эффи подвинулась.

Он медленно откинулся назад, уложил голову на подушку рядом с ней. Подтянул ноги. Кровать была слишком мала, чтобы между ними оставалось пространство; его руки обняли Эффи за талию, а девушка обхватила его лицо и провела большим пальцем по переносице. На коже не осталось вмятинок. Он не носил очки с Зимнего бала.

– Как ты вообще что-то видел? – пробормотала она, хмурясь.

– Сам не знаю. Ну... я почти ничего не вижу. Правда. Уже нет. Наверное, мне нужны новые очки.

– Да ты что.

Он тихо рассмеялся. Эффи вспомнила первый раз, когда они оказались так близко друг от друга. Первый раз, когда они делили постель – ещё в Пенросе, много месяцев назад. Ей так отчаянно хотелось прикоснуться к нему, но она никогда не думала, что ей предоставится шанс, – никогда не верила, что его можно уговорить полюбить такую слабую, ветреную девицу, как она.

Теперь, пожелай она поцеловать его, было бы достаточно чуть склонить голову.

– Ты запомнила что-нибудь, пока спала? – В голосе Престона прозвучала внезапная настойчивость, почти испугавшая её в темноте.

– Нет, – ответила она. – Просто... пустота. Небытие. Даже сны не снились. А что?

– Да ничего. Просто любопытно. – Его объятия на её талии стали крепче. – Отдыхай. Я рядом.

Веки налились свинцовой тяжестью.

– Я проснусь, – сказала она чуть заплетающимся от усталости языком. – Обещаю.

Сон накрыл её – накрыл их обоих, – как медленный, убаюкивающий ритм прилива.

Доктор Куинбёрн велел, чтобы Эффи осталась в больнице ещё на несколько дней, а то и неделю, пока не наберётся сил. Её перевели в большую палату с окном, откуда открывался вид на дымчатое небо и снегопад, на зажигающиеся в сумерках фонари, что разгорались, как тлеющие угли, и на рассвете, и на закате. Она видела пешеходов, торопливо шагающих по улице в шерстяных пальто, и мокрые от дождя капоты машин, грохочущих по булыжной мостовой. Через стекло она наблюдала за пульсирующей жизнью города. Она продолжалась, несмотря на холод, несмотря на войну, несмотря на все мелкие горести и несправедливости.

Ангарад вернулась, как и обещала. Она сидела у кровати Эффи и читала ей вслух, так как у Эффи всё ещё болела голова и зрение расплывалось, стоило ей попытаться вглядеться в буквы. Престон принёс огромную стопку книг, чтобы занять её, – среди них были «Письма и дневники» Антонии Ардор. Эффи так и не дочитала её.

– Вы когда-нибудь слышали о ней? – спросила Эффи, пока Ангарад перелистывала страницы.

– Имени не слышала. Я знала, что у Ардора была дочь, но... – Ангарад вздохнула. – Это одна из тех историй, о которых большинство предпочитает не знать. Уж я-то знаю. Никому не хочется развенчивать героев.

– Это трудно, – сказала Эффи. – Отпустить то, во что веришь. То, на чём стоит твой мир. – У неё сжалось сердце. – Мне кажется, даже я боялась узнать правду. Увидеть конец истории. Я знаю, он не счастливый, но всё равно... прочитайте, пожалуйста.

– Конечно. – Ангарад устроила книгу на постели. – Скорбь для меня не в новинку. Хотя даже сейчас... – Она замолчала, закрыв на мгновение глаза. – Мой отец умер.

Эффи ахнула:

– Блэкмар... он умер?

Ангарад кивнула.

– Всего пару недель назад. Я старалась, чтобы это не попало в газеты. И без того хватает новостей, занимающих умы публики. Да и вряд ли это большой сюрприз – когда человек девяноста восьми лет наконец умирает.

– Мне так жаль, – сказала Эффи. Нахмурилась. – Хотя... стоит ли?

– Не знаю. Я даже не уверена, жалею ли я сама. – Ангарад тихо рассмеялась. – Но, раз я его единственная живая родственница, всё его состояние перешло ко мне. Я никогда не думала, что всё так обернётся, поэтому теперь не знаю, что со всем этим делать. Там гораздо больше денег, чем нужно для жизни.

Эффи окинула взглядом Ангарад – её не потерявшее красоты лицо с гладкой жемчужной кожей и яркими зелёными глазами. Было в ней нечто неземное: не молода, не стара, а может, и то и другое одновременно.

Затем Эффи опустила глаза на книгу в руках Ангарад. Слова Антонии Ардор снова прозвучали в памяти:

«Я помогаю создавать нечто, что, как я горячо верю, станет великим произведением искусства, которое будет звучать в вечности долго после того, как моя жизнь подойдёт к концу».

– Надеюсь, это не покажется слишком наглым, – наконец сказала Эффи, поднимая голову, – но мне кажется, у меня есть мысль.

Тем вечером Ангарад вернулась к себе в гостиницу, и Эффи не ждала других посетителей, не считая Престона. День клонился к закату, на белых как кость крышах университета собирались алые тучи, краешек которых Эффи видела из окна. Престон дремал в кресле у её кровати: с момента её пробуждения он всего лишь раз покидал больницу – за книгами, чтобы занять её. А теперь дверь раскрылась, и он тут же вскинул голову.

Безупречно разодетая в отороченное мехом пальто, с муфтой в тон, вошла Рия. Завидев Эффи, она охнула, словно лишившись слов.

– Неужели я настолько плохо выгляжу? – спросила Эффи.

Рия нервно рассмеялась.

– Нет. Ну... то есть да. Выглядишь ужасно, но при этом прекрасно. Живой. – Голос у неё сорвался.

– Прости. За всё, что ты пережила из-за меня... – тихо сказала Эффи.

– Не извиняйся. – Рия прошла в комнату и принялась разматывать шарф. – Я так рада, что ты цела. И больше не пугай меня так. – Она улыбалась, но голос всё ещё дрожал.

– Не буду. Обещаю. – Эффи сглотнула.

Сейчас это было легко сказать, но она знала, что сдержать слово будет труднее. Когда вода ударит в стены, когда призраки восстанут из могил, когда стылые ветра накинутся на нераспустившиеся цветы. Когда она выйдет из больницы и окончательно вернётся в живой, бодрствующий мир.

Трудно – но не невозможно. Престон подался к ней, взял за руку.

Рия решительно кивнула:

– Я рядом, помнишь? От меня так легко не избавиться.

– Зачем мне от тебя избавляться? Ты моя лучшая подруга.

– Да хватит. – Рия театрально обмахнулась рукой. – Я сейчас расплачусь.

Чувствуя, как на глаза набегают слёзы, Эффи поманила Рию к себе. Та села на стул с другой стороны от кровати, опустила сумочку на пол. Наклонилась, порылась в ней и извлекла сложенную, измятую газету.

– Подумала, тебе будет интересно узнать, что ты пропустила, пока... пока тебя не было. Времени-то немало прошло, – сказала Рия.

Эффи забрала газету, встряхнула, чтобы раскрыть. Чернила слегка смазались – видимо, от путешествия в сумочке Рии, но жирный чёрный заголовок всё ещё отлично читался.

МУЗЕЙ СПЯЩИХ РАЗРУШЕН ПРИ ЗАГАДОЧНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Эффи едва не уронила газету.

– Что?!

– Да. Сама поверить не могу, – согласилась Рия.

– Дай-ка взглянуть, – попросил Престон.

Эффи протянула ему газету. Ему пришлось поднести её вплотную к лицу, так, что он едва не касался носом страницы, потому что очки он так до сих пор и не приобрёл. Какое-то время он молча смотрел в газету, затем откашлялся и прочёл вслух.

– «Во вторник вечером с драгоценным Музеем Спящих Ллира произошла нежданная и сокрушительная трагедия, когда здание без предупреждения рухнуло, а затем погрузилось в воды озера Бала. В это время музей не работал, внутри не было ни сотрудников, ни охраны, поэтому о пострадавших и погибших не заявлялось. Однако сам музей полностью разрушен».

У Эффи в голове стоял белый шум шока.

– Не понимаю. Как это?

Престон стал читать дальше.

По-видимому, не существует никакого объяснения этому загадочному обрушению, и, когда наша редакция побеседовала с «Бастьен & Льюис», архитектурной фирмой, которая разрабатывала это здание, они самым твёрдым образом заявили, что причиной этому не могли стать дефекты самого строения.

«Музей Спящих – величайшее достижение нашей фирмы, – заявил пресс-секретарь «Бастьен & Льюис» Бенедикт Крозер. – Мы не сомневаемся, что в чертежах здания нет никаких изъянов, которые могли бы повлечь за собой столь трагический случай. За эксплуатацию здания отвечает нынешний арендатор».

«Музей проходил инспекцию прошлой весной и соответствовал всем правилам эксплуатации, – заявил Родерик Сомервелл, куратор музея. – Нигде не требовалось починки».

Наши репортёры также побеседовали с группой натуралистов из Школы практических исследований, чтобы выяснить, можно ли объяснить случившееся погодными явлениями. Учёные предположили, что, возможно, необычно холодная зима повлекла за собой ослабление структуры здания или что недавние массивные снегопады оказали чрезмерное давление на фундамент. Однако они озадачены тем, как внезапно всё случилось.

«Если эта ужасная трагедия произошла по естественным причинам, это никак не могло случиться в одночасье, – сообщил доктор Элби Крейн, глава группы. – Имелись бы определённые признаки – трещины в камне – по которым можно было бы предсказать обрушение здания. Если только персонал музея не закрывал глаза на все эти тревожные знаки.

Сомервелл настаивает, что никаких знаков не было. «Я отвечал за этот музей более десяти лет, – заявил он. – Он процветал и благоденствовал под моим началом». На вопрос о том, каковы его предположения о природе случившегося, Сомервелл ответил просто: «Объяснение одно: или диверсия, или волшебство».

– Волшебство... – протянула Рия, закатывая глаза. – Вы только послушайте. Эти так называемые взрослые профессионалы скорее поверят, что музей рухнул волей святых, чем что какой-то инспектор делал свою работу спустя рукава. Что за чушь.

Престон склонился к странице.

Что до обвинения в диверсии, Сомервелл отказался развивать свою мысль, сказав только, что «мы все знаем, кто истинный враг Ллира». Это заявление повторяют многие горожане – согласно проведённому блиц-опросу, 62 процента респондентов считают, что это результат аргантийского заговора по разрушению главного памятника Ллира.

Эффи с отвращением фыркнула, а Престон читал дальше.

Но нет никаких свидетельств этому, как и никаких предположений о том, как мог быть совершён подобный акт агрессии, учитывая, что ллирийско-аргантийская граница закрыта уже несколько месяцев. Вероятно, единственное остающееся объяснение – которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть, – то, которое выдвинул Сомервелл: волшебство.

30

Сегодня у Престона было назначено три встречи, а может, и четыре, если успеет.

Первая – с окулистом для замены очков. Какой смысл бродить по городу полуслепым. За час ему подобрали новые очки, и, когда Престон надел их, мир вновь стал чётким и ярким, со всеми деталями. Пришлось поморгать, чтобы глаза привыкли. За время, минувшее с тех пор, как он разрушил свой мир грёз, он почти привык видеть только размытые тени и цвета.

Но не только вернувшееся к нему зрение делало город каким-то иным. Каэр-Исель в самом деле изменился – что-то можно было ощутить пятью чувствами, а что-то – только шестым. Тяжкая, полная страха тишина, нависшая над городом, начала рассеиваться. Люди беседовали, гуляя по улицам. Поднимали взгляды от земли. Снег таял на тротуарах, сосульки капали с козырьков. В лавочках на углу снова продавали цветы. Гипсофилу и зимние камелии. Как-то раз Престон даже заметил букет маргариток – неизвестно откуда, ведь для них был не сезон.

ЛЛИРИЙСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ ЗАХЛЕБНУЛОСЬ -

БОЕВОЙ ДУХ ПЕХОТЫ ПОДОРВАН

НОВОСТИ О РАЗРУШЕНИИ МУЗЕЯ СПЯЩИХ ДОСТИГЛИ ФРОНТА

НЕОЖИДАННО КРУПНЫЕ ПОТЕРИ ПРИВЕЛИ

К ВОЗОБНОВЛЕНИЮ ПЕРЕГОВОРОВ О ПРЕКРАЩЕНИИ ОГНЯ

Престон вздохнул, и вместе с воздухом набрал в грудь чего-то вроде надежды. Словно рассеялось какое-то заклинание. Словно целый город пробудился от глубокого беспокойного сна.

Следующая встреча была с ювелиром. Престон уже созванивался с ним: он знал, что хочет, и желаемое уже ждало его в бархатной коробочке. Он заплатил и, выйдя из магазина, открыл защёлку и посмотрел, что внутри. Цепочка блестела на полуденном солнце, как серебряная жила.

Престон убрал коробочку в карман и пошёл дальше. Он направился в «Дремлющего поэта», где снова предлагали полное меню со сладкими напитками и совсем уж приторными булочками. Но он заказал себе чёрный кофе, как всегда, и сел за столик у окна. Престон как раз доставал из пачки сигарету, когда дверь распахнулась и внутрь ворвался Лото.

– Прости, опоздал. – Он устало плюхнулся на стул напротив. – Профессор Дамлет пользуется возможностью пилить меня на полную.

– Надеюсь, на этот раз ты ничего не ляпнул ему в ответ.

– Нет. Стоял тихо, как мышка, и смиренно, как монашка.

Престон одарил его скептическим взглядом.

– Да правда! Ты бы видел. Ты бы впечатлился. Ну в любом случае Дамлету хватило, потому что он сказал, что не завалит меня, если я напишу ему автореферат к следующей неделе. – Он без спроса стащил у Престона сигарету, закурил, глубоко затянулся и удовлетворённо вздохнул. – Так что, как по мне, вполне себе повод отпраздновать.

Престон тоже взял сигарету, но не стал закуривать.

– Рад за тебя. Но это значит, что всё-таки придётся сесть за работу.

– Знаю. Да и отец вряд ли успокоится. – Лото выдохнул дым. – Но всё это мелочи, да? В глобальном смысле.

Лото не пустили в палату к Эффи, но он много часов просидел в коридоре, только чтобы проводить Престона, когда тот соберётся домой. Чтобы тому было проще без очков.

– Ну, не вопрос жизни и смерти, конечно, но всё равно это важно, – сказал Престон и закурил. – В конце концов, а что неважно?

Они оба помолчали, над головами вился сигаретный дым. Потом Лото тихо произнёс:

– Как-то всё теперь странно. Пишу работу по ллирийской литературе, а она вся просто провалилась в бездну. Но ты, наверное, понимаешь меня. После Мирддина...

Университет не сделал никаких официальных заявлений, как и литературный департамент министерства культуры, как и правительство. А Престону уже не хватало высокомерия считать, что он знает правду. Он знал только одно: всё кончено. Он давно уже не слышал колокола. А когда всё-таки засыпал, то спал крепко и без снов.

Когда встреча с Лото подошла к концу, до вечера ещё оставалось несколько часов. Хватало времени на четвёртое дело. Он попрощался с другом (заставив его пообещать, что тот направится прямиком в библиотеку, чтобы сесть за работу) и пошёл прочь от кафе, прочь от университета, на пирс, выходящий на озеро Бала.

Толстый слой льда, сковавшего озеро, растаял. Без него вода была удивительно прозрачной, скорее, голубой, чем зелёной, и облака на небе отражались в ней, как в зеркале. Сунув руки в карманы, Престон дошёл до самого края пирса – не чтобы рассмотреть озеро, а чтобы поглядеть с этой точки на руины Музея Спящих.

За три квартала до музея улицу перегородили металлическими заборами и бесконечными жёлтыми лентами. Вдоль ограждения, будто пограничники, выстроились десятки полицейских с бесстрастными лицами. Престон не смог бы подойти ближе, чтобы всё рассмотреть, да и мысль о том, что, если не повезёт, его может узнать Сомервелл, не радовала.

Но когда Престон дошёл до конца пирса, он обнаружил, что не ему одному пришла в голову эта идея. Чётко вырисовываясь на фоне заката, сложив руки на груди и навалившись на парапет, там стоял мастер Госсе.

Наставник выглядел крайне скверно. Волосы и усы растрепались, левый глаз заплыл фиолетовым синяком. Голова была кое-как забинтована, сквозь бинт проступали тёмные пятна засохшей крови. Похоже было, что из Музея Спящих он еле успел выбраться.

– Элори, – сипло сказал Госсе.

– Госсе, – ответил Престон, чуть кивнув.

– Вам не следовало сюда приходить.

– А где мне следовало бы находиться?

– Во сне. В грёзах.

Престон посмотрел через озеро – не на Музей Спящих, пока нет, а на далёкие горы, чёрные пики, выделяющиеся на фоне серого неба.

– Что это значило для вас? – спросил он. – Просто мечта о власти, о бесконечных знаниях? Или что-то большее?

– Что может быть больше бесконечных знаний?

– Мир. Безопасность. Любовь.

Госсе вздохнул.

– Какой же вы всё-таки размазня.

– Наверное.

Вода была удивительно неподвижна. Не было ни малейшей ряби. Единственную иллюзию движения создавало отражение облаков, которые плыли по поверхности белыми комками. Идеальное подобие неспокойного неба.

– Ну и что дальше? – с горечью и печалью спросил Госсе. – Вы всё испортили. Стёрли своим бесцеремонным пером всю позолоту с наших древнейших мифов, с наших героев. Что теперь думать людям, когда Спящих не стало? Как им дальше верить в волшебство, если оно оказалось настоящим, но неспособным защитить их? Когда всё в конце концов рухнуло по вашей указке? Конечно, никто не знает, что это были вы. Все сочтут это странной случайностью, колдовством, терактом. Никто не узнает, что просто один мальчик сделал это ради одной девочки.

Престон ждал, что слова мастера Госсе разозлят его. Вместо этого он почувствовал жалость. Острый укол скорби.

– Не только Аньюрин Сказитель лишился позолоты, – сказал Престон. – Раньше я восхищался вами. Вы были готовы идти до конца во имя истины, даже если это означало уничтожить наследие Мирддина. Но за этим не оказалось никаких принципов. Только ваша жажда славы, признания, власти. – Он покачал головой. – Вы не настоящий учёный. И никогда не были.

– Да что вы говорите, а вы-то учёный? Нет, Элори – вы просто неблагодарный, самовлюблённый щенок из Арганта, которого я милосердно взял под крыло. Без меня вы бы остались ничем.

– Но именно я сотворил во снах ваш драгоценный дворец. Именно я слышал колокола.

– Какие колокола? – вскинулся Госсе.

– Да неважно.

Наконец Престон слегка развернулся, чтобы посмотреть на руины Музея Спящих. Его поразило, как мало от него осталось. Просто скелет строения, леса – как обнажённая грудная клетка, а вокруг – кладбище битого жёлтого камня. Издалека было не разобрать, осталось ли что-нибудь: гробы Спящих, имитация их нетленных тел? Но казалось невозможным, чтобы они уцелели. Когда, стоя в подводном дворце, Престон пожелал закончить эту историю, он не хотел ни эпилога, ни постскриптума, ни продолжения. Чистая страница, на которой можно начать новую сказку.

– Вы же не настолько глупы, чтобы решить, будто люди перестанут верить – что бы вы ни делали, – сказал Госсе. – Просто потому, что какое-то здание рухнуло... Мифы и легенды не разрушить, как камень. Если бы всё было так просто.

– Конечно, нет. «Король может тысячу лет править из замка в облаках». В этом суть веры – убеждённости в том, что нельзя ни увидеть, ни потрогать. Но этого хватит, чтобы слегка поколебать эту веру. Хватит, чтобы кто-нибудь засомневался. Настоящее волшебство никогда не было в самих людях. Только в их историях.

– Вы заберёте у людей то единственное, на чём держались многие. Что помогало им продержаться ещё один день. Все эти южане в убогих, пропахших рыбой лачугах, которые тянут полупустые сети и молятся по ночам своим святым... им Аньюрин и Мирддин нужны больше, чем зазнайкам из университета.

– Тогда они найдут, во что поверить, – ответил Престон, пожимая плечами. – Что-нибудь, что не оправдывает авианалёты и закрытые границы.

– Так это всё-таки тонкая диверсия аргантийского шпиона.

Престон с отвращением посмотрел на него.

– Госсе, это ниже вашего достоинства.

Тот невозмутимо посмотрел на него в ответ. Помолчал, глядя прямо в глаза.

– Вы в самом деле хотите именно этого? – наконец спросил он. – Вы же и ллириец тоже. Я этого не забыл. Что бы сказала ваша мать?

– Придётся спросить её, когда будет подписано перемирие и я смогу свободно пересечь границу.

К удивлению Престона, Госсе усмехнулся:

– Замечательно. Вы превосходите меня на каждом шагу.

– Это же мечта каждого учителя? Чтобы ученики однажды превзошли их?

– Кажется, то же самое говорят об отцах и детях, – ответил Госсе. – До свидания, Элори.

И он развернулся, чтобы уйти. Престон проводил его взглядом, пока его фигура не исчезла вдали. Но в этот момент сквозь полотно облаков пробился луч света, удивительно яркий для вечернего времени, и позолотил спину уходящего Госсе.

Престон стоял на пирсе, пока не стемнело. С тихим гулом зажглись уличные фонари. Чайки носились над руинами Музея Спящих, время от времени садясь на длинные обломки и вновь взлетая, ныряя и кружась в воздухе. Престон вспоминал Солтни и Хирайт, утёсы, выходящие на бурлящие, предательские воды внизу.

Когда Престон вновь открыл глаза, их щипало. Он приподнял очки и вытер слёзы, набежавшие на ресницы. Он теперь так легко плакал.

Он всмотрелся в поверхность воды, – может, получится разглядеть дворец Нейрина – и так увлёкся этим, что не услышал шаги. Обернулся, только когда его похлопали по плечу.

Перед ним миражом на туманном горизонте стояла Эффи. Она была одета в нежно-голубое шерстяное пальто, волосы расчесала и завязала белой лентой. Престон сперва решил, что снова оказался в грёзах; она была его несбыточной мечтой, его замком в облаках.

Но потом он протянул руку и коснулся её – осязаемой и реальной.

– Эффи, что ты здесь делаешь? – охнул он.

– Доктор Куинбёрн выписал меня утром, – ответила она. – Хотела сделать тебе сюрприз.

На её щёки вернулся цвет – морозный румянец. Глаза сияли зелёным пламенем. Престон подошёл, взял её за руки.

– Откуда ты узнала, где меня искать?

– Подумала, тебе захочется взглянуть. – Она бросила взгляд через озеро на далёкие руины, над которыми так и мелькали птицы. – Наверное, мне тоже хотелось.

– Всего этого больше нет. – У Престона сдавило горло. – Спящих, их магии – если верить в неё... Всё разрушено.

Эффи помолчала, не сводя глаз с разрушенного здания.

– В ллирийском есть одно понятие... Не знаю, слышал ли ты его. Южане произносят его как tylwyth ynys. Остров фейри. Оно означает этот мираж, который бывает, когда смотришь на море туманным утром, а солнце падает сквозь облака определённым образом. Тогда на горизонте порой появляется остров, встающий среди волн. Но это просто световой эффект. По крайней мере, так говорят учёные. У вас в Арганте есть для этого название?

– Остров фейри, – повторил Престон. – Кажется, нет. Но есть другая история. О затонувшем городе, который однажды может подняться вновь. Как-нибудь расскажу, если захочешь.

– Было бы здорово. – Эффи наконец отвела глаза от озера, вскинула взгляд из-под ресниц на Престона. – Но суть в том, что остров фейри нереален, а значит, ничто земное не в силах его разрушить. Это сказка, которая будет жить вечно. Как воспоминание, которое никогда не забудется.

– Вот бы всегда было так просто отличить вымысел от реальности, – сказал Престон.

На губах Эффи дрогнула улыбка.

– Ну, в том и проблема. Люди слишком держатся за свои грёзы.

По её словам, она ничего не запомнила из подземного дворца. Может быть, для неё там не было ничего реального; может, та версия Эффи существовала только в воображении Престона. Он вообразил её в своём мире, чтобы спасти. И в конце концов, может быть, лучше ей и не знать. Такую грёзу Престону было бы куда легче забыть.

Он сильнее сжал её пальцы, чувствуя нервную дрожь.

– Можно спросить?

– Да. – Она нахмурилась. – Конечно. Что такое? Что случилось?

– Всё хорошо, – ответил он и чуть не рассмеялся, когда нервозность взорвалась всплеском адреналина. – Не смотри на меня так. Просто...

Не выпуская пальцев Эффи, он опустился на колени. Другой рукой он достал из кармана коробочку. Повозился с замочком. Внутри на бархатной подушечке в последних лучах солнца блестело кольцо его мамы.

– Ой, – охнула Эффи. – Ой...

– Эффи, – тихо позвал он, – ты выйдешь за меня?

Она застыла; Престон почувствовал, как сжались, замерли её пальцы. Глаза влажно заблестели.

– Ты... ты правда этого хочешь? – прошептала она. – Ты же знаешь, я не... я даже надеть его не смогу. – В голосе её прозвучало внезапное отчаяние, и у Престона сжалось сердце.

– Правда хочу, Эффи. Больше всего на свете. И смотри... – Он на минутку выпустил её руку и достал из второго кармана другую коробочку, которую приобрёл сегодня. – Ты можешь.

Внутри лежала простая серебряная цепочка, и Престон поднял обе коробочки, надеясь, что Эффи поймёт. Она пробежалась по ним озадаченным взглядом, горло у неё дрогнуло.

Потом она посмотрела ему в глаза – её были цвета зелёных огней из его царства грёз. Он вообразил Эффи, потому что не выжил бы без неё. Ни в этом мире, ни в любом другом.

Наконец она медленно-медленно кивнула.

– Да, – сказала она с дрожащим вздохом. – Да. Я выйду за тебя.

Престон поднялся на ноги и заключил Эффи в объятия. Он целовал её, а поднявшийся ветер вплетал ей в волосы соль и воду. Он целовал её под крики чаек и бакланов, под песнь моря, звучащую в венах Престона и Эффи общим воспоминанием о первой встрече на тех утёсах, о первом поцелуе в том тонущем особняке на краю света.

Но Престон не слышал колоколов, как в Хирайте. Он слышал только твёрдый стук собственного сердца, и с каждым ударом думал: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

31

Светило солнце, и Эффи стояла на ступенях административного здания университета перед большой и неспокойной толпой. Репортёры, с блокнотами наготове и замершими над страницей ручками, занимали первый ряд. Она мельком увидела среди них Финистерре – его тёмные глаза тревожно блестели на худом лице.

Но она не задержала на нём взгляд. Вместо этого она осмотрела остальную толпу – мельтешащие головы студентов, профессоров, чиновников, министров – и нашла знакомые лица. Рия. Лото. Мэйзи. Престон. Они стояли чуть в стороне, и, когда Эффи встретилась взглядом с каждым из них, они улыбнулись.

Дольше всех она смотрела в глаза Престону. Его взгляд был спокоен, мягок и полон любви. Почти бессознательно Эффи подняла руку и сжала кольцо, висевшее на серебряной цепочке у неё на шее.

Слева от неё, у микрофона на возвышении, стоял декан Фогг, выглядевший, надо признать, слегка бунтарски. Эффи стало слегка не по себе. Но чтобы развеять эту тревогу, ей потребовалось лишь заглянуть за спину декана Фогга, к другой стороне помоста, и встретить взгляд Ангарад. Её глаза изумрудами сверкали в резком свете зимнего полуденного солнца.

Декан Фогг наклонился к микрофону и откашлялся. Толпа затихла.

– Благодарю всех за то, что пришли сюда, – сказал он. – Цель этого выступления – проинформировать университет и представителей прессы о грядущих переменах, которые ждут литературный колледж. Для этого мы пригласили Ангарад Мирддин.

Его представление было кратким, но Эффи не ожидала ничего большего. Уговорить его вообще выступить с публичным заявлением было непросто. Но как всегда, деньги смазали шестерёнки в голове декана Фогга.

– Благодарю, – сказала Ангарад, занимая место Фогга у микрофона. – И спасибо всем вам за то, что пришли. Меня зовут Ангарад Мирддин, и мой покойный муж – Эмрис Мирддин. Я – истинный автор прославленного романа «Ангарад».

Толпа поражённо охнула. У Эффи спёрло дыхание. Ангарад не показывала свою речь заранее, и Эффи пришлось признать, что её тоже поразила эта смелость. И всё же одновременно она испытала трепет гордости. Ангарад не опустила взгляд. Голос её не дрожал.

– Я решила устроить своё первое публичное появление сегодня потому, что завтра в «Таймс Ллира» выйдет научная работа двух студентов университета, Эффи Сэйр и Престона Элори, которая окончательно доказывает моё авторство.

Ангарад сделала паузу, и толпа вновь взволнованно зашумела. Ручки репортёров помчались по страницам. Защёлкали, засверкали фотоаппараты, от чего у Эффи на мгновение потемнело в глазах. Когда зрение вернулось, Ангарад продолжала:

– Моя глубочайшая и самая искренняя благодарность – миз Сэйр и мистеру Элори, – сказала она. – Они – блестящие, прогрессивные учёные и смелые люди. Они вернули мне голос после многих лет изоляции и молчания. И я буду продолжать говорить, рассказывать свою историю, чтобы убедиться, что моё имя не будет забыто.

Толпа снова заволновалась, понеслись шёпотки и охи. В животе у Эффи ёкнуло от нервозности. Но выражение лица Ангарад было спокойным, почти безмятежным. Она чуть перевела взгляд, чтобы встретиться глазами с Эффи. И та, хотя сердце у неё билось часто и неровно, кивнула ей в ответ.

– Беда в том, – продолжила Ангарад, – что я далеко не единственная женщина, у которой отняли труды, которую заставили замолчать. Я одна получила возмещение за утраченное, но этого мало. Есть очень много других женщин – память о них утрачена, могилы заброшены, наследие брошено и погублено. И это будет повторяться снова и снова, пока мы не предпримем что-нибудь. А потому я завещаю своё наследство университету. – Ангарад гордо подняла голову. – Эти средства пойдут на учреждение программы в литературном колледже, посвящённой изучению творчества женщин-писательниц и созданию научных работ по этой теме. Этот грант отныне будет именоваться Фондом памяти Антонии Ардор, и первая работа, которую он издаст, – статья Эффи Сэйр под названием «Этика амануенсиса».

Толпа загудела – засверкали фотоаппараты, заскрипели ручки – но Эффи словно парила над этим зрелищем и шумом. Они оставались где-то вдали, пока она смотрела на Ангарад – такую сильную, уверенную, гордую. С короткой стрижкой, в стильной одежде, она была так непохожа на ту женщину, которую Эффи впервые встретила в Хирайте много месяцев назад – с неукротимой гривой седых волос, босоногую, в мятой белой ночной сорочке, с дикой, слегка нереальной красотой. Она была существом прямо из сказки, не от мира сего, вне времени.

И всё же... даже сейчас она казалась не просто смертной. Она будто источала странное, едва уловимое сияние. Казалось, что она, будто tylwyth ynys, может мигнуть и растаять в воздухе. Ничто мирское не могло по-настоящему коснуться её; она была сильнее этого. Она была вне времени.

– Народ Ллира напуган, – сказала Ангарад. – Наша армия потерпела поражение, а Спящие преданы водяным могилам. Сегодня утром «Таймс Ллира» опубликовала статью, в которой спрашивается, как мы станем определять себя теперь, когда потеряли многое из того, что, как мы верили, делает нас теми, кто мы есть. Там спрашивается, кто теперь наши новые герои. Я говорю вам: вот они, наши новые герои. Эти молодые студенты, достаточно умные, чтобы задавать вопросы, достаточно храбрые, чтобы отправляться в тёмные уголки мира за ответами, и достаточно сильные, чтобы выжить, когда основа всего, что они знали, рушится у них под ногами. Эффи Сэйр и Престон Элори. За всех, кто был до, за всех, кто придёт после.

Той ночью воздух был таким прозрачным и морозным, что небо словно бурлило звёздами. Они набросили серебристый покров на Каэр-Исель, очертив всё вокруг эфирным, неземным светом. И всё же в задней комнате одного из старейших и любимейших пабов города было тепло и уютно, а свет масляных ламп струился жидким золотом.

Ангарад сидела во главе стола, а остальные места заняли Эффи, Престон, Рия, Мэйзи и Лото. Тарелки уже почти опустели, стаканы – наполовину. Всех охватила приятная вялость, приглушив некогда громкие голова, уняв смех, и Эффи уложила голову на плечо Престону.

– Устала? – спросил тот. – Хочешь домой?

– Нет, – ответила она. – Ещё нет. Пока не хочу.

В это время Рия глазела на кольцо Эффи с равными долями восторга и ярости.

– Поверить не могу, что ты тут же мне не рассказала, – сказала она. – Или что, предполагалось, что я узнаю из приглашения на свадьбу? Нет, и свадьба должна быть что надо!

– Ну, знаешь, дел было много, – ответила Эффи.

– Никаких оправданий. – Рия сурово покачала головой. – И никаких возражений, когда дойдёт до платьев, цветов и тортов. Ты заслуживаешь роскоши.

– Как скажешь, – ответила Эффи, но улыбнулась. Рия вернула ей кольцо, и Эффи вновь надела тонкую серебряную цепочку на шею. Кольцо улеглось на груди знакомой, приятной тяжестью. Совсем рядом от сердца.

– И никаких возражений, когда дойдёт до мальчишника, – заговорил Лото, который, кажется, перебрал. Он обвиняюще ткнул пальцем в Престона. – Хотя бы повеселишься со мной.

– Давай потом обсудим, – поспешно ответил Престон, и Мэйзи закатила глаза, но Эффи заметила, что Рия борется со смехом.

Эффи посмотрела на Ангарад. Во время ужина она притихла, но не выглядела грустной. Кажется, она просто радовалась, глядя, как они беседуют, смеются и едят, как пьют больше чем нужно и не спят, когда уже пора. Она опустила голову на руки, положив локти на стол. Эффи подняла голову с плеча Престона и придвинула стул ближе к Ангарад.

– Всё хорошо? – тихо спросила она.

– Да, – ответила Ангарад. – Более чем. Я счастлива. Просто надеюсь, что ты тоже.

В этот момент легко было сказать «да». Но Эффи знала, что так будет не всегда. Ей понадобится та или иная таблетка. Она услышит сладкоголосый зов беспамятного, безмятежного сна. Потребуются книги и сказки, чтобы возвести вокруг себя дамбу, удерживающую натиск злобного прилива.

И понадобится рука, голос, обещание – что-то извне, что вытащит её из тьмы. Это, пожалуй, понадобится больше всего. Но эту правду принять было тяжелее всего. Отпускать было тяжело. Но ещё тяжелее – держаться. Протягивать руку. Нуждаться.

– Да, – наконец сказала Эффи. – Я счастлива. Прямо сейчас. Наверное, мне больше нечего желать. Наверное, этого достаточно.

Рука Эффи лежала на столе – её четырёхпалая рука, всегда казавшаяся ей такой уродливой, такой отвратительной. Но в этом свете – и, возможно, под влиянием выпитого вина – она не выглядела столь уж отталкивающей. Она казалась... почти обычной. Едва ли заслуживающей упоминания.

«Если сумеешь научиться любить, то, что отталкивает тебя, то, что тебя пугает, сможешь снова танцевать на берегу и играть в волнах, как в детстве. Друг океан или враг? Неважно. Он просто есть. И ты тоже».

Ангарад накрыла своей рукой руку Эффи.

Вернувшись в общежитие, Эффи устало помахала на прощание Рии и Мэйзи и ушла с Престоном в свою комнату. Их общая усталость делала воздух тяжёлым, почти зыбким, а движения – неуклюжими и вялыми. Престон скинул пальто, сбросил ботинки и сел на край кровати. Эффи рухнула на стул у письменного стола.

– Было хорошо, правда? – спросил Престон. – Как ты себя чувствуешь?

– Радостно, – ответила Эффи. – Радостно от всего. Хорошая еда и хорошая компания – чего ещё можно желать, в самом деле? Правда, я устала.

Престон помолчал. У него дёрнулся кадык.

– Так устала, что уснёшь?

– Надеюсь, – сказала она, пряча улыбку.

Пока Престон раздевался и укладывался, Эффи повернулась к столу. «Письма и дневники» лежали раскрытыми на отмеченной странице. Её охватило нетерпение – но странное нетерпение, тесно сплетённое с печалью. Эффи начала листать книгу, пока не добралась до самой последней страницы.

«1-й день весны, 93 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Давно я тебе не писала, но всю зиму мне нездоровилось – врачи говорят, что это не тот недуг, что свёл в могилу мою мать и деда и мучил отца, а расстройство нервов, и сухой, раздражающий воздух здешних мест не способствовал их успокоению.

Ты, без сомнения, видела шумиху, поднявшуюся после публикации «Каменного сада», и знаешь, что поговаривают, будто отец упокоится среди Спящих Ллира, когда пробьёт его смертный час. Разве не забавно, с каким рвением все теперь толкуют о его смерти? Что даже сам отец ожидает, когда придёт конец его смертной оболочке, чтобы сбросить её, как ветхий плащ, и вселиться в сосуд, созданный для вечности? В статую, что никогда не треснет, маргаритку, что никогда не увянет. Он станет величественнее в смерти, чем был при жизни. Жизнь, в конце концов, мимолётна, а смерть вечна.

А ты, моя дорогая Клементина, как твои дела? Здорова ли ты? Как твоё маленькое племя – три твоих милых дочурки? Твой супруг, лорд Милтон, процветают ли его поля? Буду так рада получить от тебя весточку.

Совсем недавно я начала видеть удивительные сны, видения из которых преследуют меня даже в часы бодрствования. Сны эти не неприятны – вовсе нет. В этих грёзах я «просыпаюсь» внутри стеклянного гроба. Это может показаться ужасным, но сердце моё и ум свободны от страха.

Когда я открываю глаза, стекло разлетается и исчезает. Я встаю. Я нахожусь в величественном зале, среди статуй, и чувствую на губах солёный привкус морской воды. Статуй же не счесть. Я помню лишь несколько, оставивших во мне особый след: король, ссутулившийся на троне; русалка, устроившаяся на скале; дева с ракушками в волосах. Все они выполнены с такой безупречной точностью, что кажутся скорее живыми существами, заколдованных, бессмертных и неподвижных, чем предметами из камня.

Я иду по залам и вижу другие статуи. Окна там огромные, застеклённые, сквозь них видны переливы зелёных морских вод. Это затонувший дворец, забытый под волнами. С каждым сном я продвигаюсь дальше, исследуя всё больше уголков этого таинственного места. Я уже нашла библиотеку, полную промокших книг, и оранжерею, где растут изысканные белые цветы.

Должна признаться, я потрясена, что моё собственное воображение способно создать такой обширный и детальный мир! Теперь я каждую ночь жду сна, предвкушая возможность увидеть больше граней этого места, созданного моим разумом. Любимец мой среди всех статуй – рыцарь в доспехах, коленопреклонённый, держащий единственную розу. От него исходит ощущение благородства, жертвенности и любви. Это герой, который спасёт деву в башне и поклянётся ей в непоколебимой преданности. Он срежет тернии, опутавшие её; он разбудит её от вечного сна поцелуем.

Я начала находить великое утешение в этих снах, Клементина. В мире бодрствующих я не знала такой любви, но могу предаваться ей теперь; я могу в ней утопать. Не такую жизнь я желала себе, когда мы были девочками, смеялись и плели венки из маргариток – я никогда не представляла, что в двадцать восемь лет буду старой девой, не имея за душой ничего, кроме вклада в работу отца, вклада, который никогда не будет признан.

И всё же... я могу грезить. Это сила, которую ни один мужчина, ни одна смертная сила не может у меня отнять. Недуг разъедает моё тело, но разум остаётся нетронутым.

Так что вот я, в чём-то всё та же девчонка, что много лет назад, надеющаяся, верящая. Сейчас я чувствую себя вполне хорошо. Когда я закрываю глаза, я вижу этот величественный дворец, эти таинственные статуи, полные добродетели, сильных чувств... любви. Их красота окружает меня.

Сейчас мне мирно и хорошо.

С искренней любовью,

А. А.»

Это была самая последняя страница. Маленькая сноска указывала, что Антония Ардор скончалась во сне вскоре после написания этого письма. Эффи провела пальцем по её инициалам, А. А., словно надеясь ощутить частицу её покоя, её любви.

Но голос Престона вывел её из задумчивости.

– Эффи, – сказал он, – иди в постель.

И, бросив последний взгляд на книгу, она легла.

Эпилог

Весна пришла в Аргант поздно и нерешительно, но всё же пришла. И она всегда начиналась с цветения подснежников.

Они усеивали склоны утёсов белой россыпью, выделяясь на фоне ещё мёртвой травы, сухой и тёмно-бурой от сезонной засухи. Но земля под ними была влажной, почва – плодородной, пронизанной корнями. Скоро оболочки треснут, зелёные побеги слепо потянутся из земли, и сирень, крокусы, нарциссы тоже покажутся, превратив горы в буйство красок.

Пока же в саду у дома цвели лишь подснежники.

Они окаймляли тропинку, по которой Престон шёл, держа Эффи за руку; его мама и брат следовали за ними. Прошло больше полугода с последнего визита Престона, но он не забыл, куда идти. Мимо мавзолеев аристократов, под раскидистыми ветвями грушевого дерева, оголёнными зимними ветрами. Он почти не чувствовал, как ступает по земле. Когда он подошёл к могиле отца, весь мир, казалось, затих.

Он долго просто смотрел на серый камень, испещрённый мхом, изъеденный дождём. Престона поразило, как мало времени понадобилось камню, чтобы обветшать.

Эффи не проронила ни слова, лишь сжала его руку. Престон оторвал взгляд от надгробия и повернулся к ней. Вырисовываясь на фоне чёрных аргантийских гор, с золотыми волосами, стянутыми белой лентой, с широко раскрытыми ярко-зелёными глазами, она казалась иллюзорной, гостьей с волшебного острова, который реален лишь при определённом освещении. Престон никогда не представлял, что однажды увидит её здесь, на своей родине, по ту сторону колючей проволоки на границе со всеми этими суровыми и бездушными часовыми, похожими на игрушечных солдатиков. Он никогда не представлял, что она захочет быть здесь, с ним.

И всё же она стояла здесь, слегка нереальная, как всё по-настоящему хорошее в этом мире.

– Что это значит? – тихо спросила она.

Престону потребовалась секунда, чтобы понять, что она имеет в виду надпись на камне. Под именем отца и датами его жизни и смерти было высечено:

– «Так течёт рассказ, как ручей в море, – продекламировал Престон, переводя на ллирийский. – Не чтоб исчезнуть, а чтоб измениться и стать свободным». Это из его любимого стихотворения. Покажу тебе книгу, когда вернёмся домой.

Эффи кивнула:

– Очень красиво.

Олли встал рядом с ним, затем подошла мама. При первой встрече Эффи заметила, как сильно он похож на мать – и Престона это удивило. Он всегда считал, что больше похож на отца.

– Ему бы понравилась такая погода, – тихо заметила мать. – Скоро ягнята будут резвиться на склонах, а крольчата – щипать травку.

– Здесь очень красиво, – сказала Эффи. – Кажется, это идеальное место, чтобы встречать весну.

Мама Престона нетвёрдо улыбнулась ей, глаза её наполнились слезами.

– Да. Зимы в Ллире, конечно, гораздо мягче... но зато и весна не идёт ни в какое сравнение. Каждый год она кажется почти чудом.

– А озёра! – вставил Олли. – Они практически в каждой долине. Когда снег тает, вода становится прозрачной, как зеркало.

– Я бы очень хотела когда-нибудь посмотреть на них.

– Конечно, – сказала мама. – Оставайся сколько захочешь. Ты теперь семья.

Престон слушал их разговор, но не видел их как следует. Вместо этого в его сознании возник образ. Подводный дворец и его залы. Только на этот раз их населяли не знакомые статуи – коленопреклонённый рыцарь, русалка на камне, дева, учёный с посохом. Видение заколебалось, как вода, и он увидел вместо них своего отца, обращённого в мрамор.

Он закрыл глаза, и его омыло спокойствие. Статуя отца стояла в самом центре зала, в бледном безмолвном луче света из затонувшего окна. Его осанка была гордой, подбородок высоко поднят. В руках он бережно держал книгу, но, как ни щурился Престон, он не мог разобрать название. На голове его был простой венец – корона.

«В этом мире, – подумал Престон, – ты – король».

В этом мире, которого никогда не было, а значит, он никогда не исчезнет.

Престон открыл глаза и почувствовал внезапный порыв ветра сквозь голые ветви, взъерошивший его волосы. Он услышал отдалённую трель птицы. А затем – как Эффи очень мягко говорит:

– Ты готов?

– Да. – Престон отвернулся от надгробия. – Пойдём домой.

Благодарности

Прежде всего – как всегда – моя благодарность моей несравненной агентке, Саре Лэндис, которая заслуживает всех мыслимых эпитетов. «Сверх всякой меры» – это даже не начало описания вашей неустанной преданности всем аспектам моей карьеры и вашего терпеливого внимания к моим многочисленным тревожным письмам. Без вас я была бы совершенно опустошена.

Спасибо моему замечательному редактору, Саре Шёнфельд, – за веру в эту книгу и за столь умелое проведение её в мир. Ваш упорный труд и неослабевающая преданность всем вашим авторам не имеют себе равных. Спасибо также Стефани Стайн, которая когда-то выудила «Этюд багровых вод» из залежей рукописей и навсегда изменила ход моей карьеры.

Удивительной команде в Harper и Epic Reads: Аманде Масиэль, Одри Дистелькамп, Эбби Доммерт и всем, кто сыграл роль в том, чтобы эта книга попала в руки читателей. Спасибо Кэсси Малмо, издателю, – за раскрытие тайн этой индустрии и за то, что сделала её гораздо более покоримой.

Со стороны Великобритании: спасибо Сэму Брэдбери, Исси Левенсон и Рэйчел Кеннеди за их невероятную работу и поддержку, как всегда. Спасибо Дэни Лешголд, Сильвии Молнар и Аманде Прайс в Sterling Lord – величайшем агентстве мира.

Всем читателям, которые взяли в руки «Этюд багровых вод», открыли свои сердца для Эффи и Престона и сделали это продолжение возможным: моё восхищение и благодарность никогда не иссякнут. Отдельный привет Эмме, Зоранн, Бри и другим инфлюенсерам за то, что говорили о книге, которая в ином случае канула бы в забвение. Особенно ценно то, что успех «Этюда багровых вод» был в первую очередь успехом сарафанного радио среди людей, которые продвигают книги из чистой любви и страсти к литературе.

Спасибо покойной Антонии «А. С.» Байетт, чья работа «Обладание» (Possession), пожалуй, оказала самое большое влияние на «Этюд багровых вод» и «Теорию грёз». Каждый автор, кто обнаруживает себя в одиночестве в тёмной комнате, греется в свете тех, кто был до него.