Инна Борисова

Верь/не верь

Создано при участии «Литагенты существуют» и агента Уны Харт

В книге упоминаются различные наркотические вещества, издательство предупреждает о недопустимости их применения и распространения.

Книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Изобразительные описания не являются призывом к совершению запрещенных действий.

© Инна Борисова, 2025

© Издание. ООО Группа Компаний «Рипол классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

Пролог

– Ты потерялся?

Толику Лебедеву уже шесть с половиной, и он считает, что он достаточно взрослый, чтоб ходить в соседний двор, пока бабушка занята разговорами на лавочке. В соседнем дворе играют дети постарше, и наблюдать за ними интереснее. Настоящий футбол, как в Ленинграде! В Ленинграде каждый уважающий себя мальчик должен уметь играть в футбол. Толик задирает голову, щурит светлые глаза на незнакомку.

– Вы тоже потерялись? – Ему очень хочется казаться взрослее, чем он есть.

– Может быть. Пойдем, я тебя к бабе Шуре отведу. – Незнакомка протягивает ему руку. Толик смотрит на нее с подозрением.

– Мама говорила, что нельзя с незнакомыми ходить. Как вас зовут? – Он выпячивает губы, хмурит жидкие светлые брови.

– Эмаг. А тебя как?

– Мама говорила не говорить незнакомцам своего имени. – Толик чувствует себя очень умным. Все сделал, как мама сказала, его не проведешь.

– Хорошая у тебя мама. – Она присаживается, мальчик аж рот открывает. Какая красивая! – А что сделать, чтоб ты пошел?

Толик тянет вперед руку, хватает густые волосы и дергает за них, пытаясь вытащить из косы тополиный пух, но Эмаг лишь тихо смеется.

– Хочу сказку. Но для взрослых, мне скоро в школу.

Женщина задумывается.

– Тогда обещаешь, что пойдешь к бабушке?

Толик кивает с очень важным видом.

– Обещаю.

Эмаг стряхивает пыль с его маленькой маечки, платком вытирает лицо. Все правильно, чтоб баба Шура была довольна.

– Жил давным-давно один мужчина, и звали его Ижанд. Был он страшно охоч до власти, а потому жену свою разорвал на куски и раскидал по лесу, чтоб не мешалась. Но жена у него непростая была. Была она матерью всех мертвых, – Эмаг переходит на шепот, Толик распахивает глаза, прикрыв рот ладошкой. Вот это да! Вот это сказка! Мальчишки обзавидуются. – И каждая капля ее крови, что пролилась, расцветает чудесными плодами там, под землей, где мертвые живут. Представляешь?

Толик представляет. Воображение ему очень живо рисует картинку.

– А что с ней стало дальше? – он шепчет в восторге.

– Говорят, теперь она бродит по земле и ищет себе нового мужа, чтоб после смерти с ним воссоединиться, только умереть не может, пока все кровяные плоды не соберут ее дети. – Эмаг ему очень ласково улыбается.

Толик задумывается. Бабушка как-то сказала про него, что жених растет.

– Я бы стал ее мужем, если она такая же красивая, как вы. – Толик искренне считает, что после такой истории он точно станет королем двора, когда вернется от бабушки обратно в Ленинград.

– А не пожалеешь о своих словах? – Эмаг хитро щурится.

– Не-а. Вы красивая. Вот я вырасту и всех победю, и дядьку этого кровожадного! – Толик выпячивает грудь колесом, чтоб показать, какой он смелый.

– При жизни можешь на ком-то другом жениться. Но после смерти – на мне. Договорились? Бабушке не скажешь?

Толик жует губы, раздумывая.

– Договорились!

– Тогда я тебя подожду.

1

Привет.

Извини, что не позвонил, но тебе, наверное, уже доложили. Я теперь в армии и надеюсь, что не дам дуба за эти два года. Если тебе интересно, как так получилось, одно слово: майор. Это была спланированная подстава, так что радуйся: я признаю, что был не прав. Ты говорил, что красным верить нельзя. Алина не в счет, само собой. Лучше расскажи мне, что там в городе происходит, тут каждый день как предыдущий.

Все изменилось за два года. Кроме здания вокзала, оно как было на реставрации завешено строительными сетками, так и осталось. Толпа рвется на выход, Гриша оглядывает станцию в надежде, что кто-то приехал его встречать. Кому бы, с другой стороны? Только Володька был в курсе времени возвращения, святоша проклятый. У него лицо было такое смешное, немного щекастое, рябое от не прошедших тогда подростковых прыщей, речи про Господа через слово. Провожал его тут же, на перроне, чихал от холода и храбрился, обещал молиться каждый день. Советскому человеку должно быть это чуждо. Но какие уж они теперь советские люди. Так, россияне.

Бог. Слово такое странное. Гриша бы все же поостерегся писать его с большой буквы. Мало ли, черти обидятся.

Володя обнаруживается на другой стороне платформы, поезд пронзительно сигналит и медленно трогается с места. Вроде цикл завершился, и не изменилось ничего, а на самом деле механика реальности перестала работать как прежде. У Володи теперь очень серьезное лицо, эдакий поп с советских карикатур: с хлипкой бороденкой, скуластым лицом и удивленными глазами. Гриша машет ему, болезненно искривив губы. Так и рвется гадкий комментарий, но нужно быть благодарным, что хоть кто-то пришел.

Черносвитов писал ему очень многословные письма. О том, что Союз рухнул, о том, что церковь восстанавливают с отцом. Да много о чем. Девочку бы лучше себе нашел, а не иконы лобызал. Очень красочно Володя выражал обеспокоенность ментальным спокойствием Гриши, переживал, что в их возрасте смерть видеть нельзя. Ну, ему хорошо говорить, его-то папаша отмазал. Он писал, что армия ломает людей, а если не ломает, то превращает в скорбящих на пьяную лавочку, замкнутых в себе и покалеченных навсегда. Может, и не ошибается, Гриша не знает. Он подходит ближе, не зная, как себя вести. Обнять? Но прикосновения кажутся неуместными. Пожать руку? Может, просто кивнуть? Черносвитов берет инициативу, крепко обнимая.

– Я так рад тебя видеть. – Улыбается тепло. У него улыбка видавшего жизнь старика, какая-то особенная, такой хочется верить, но больше не пронимает. Теперь вообще все кажется пластиковым и ненастоящим, тронешь, и мир пойдет рябью, а ты снова проснешься в горячей точке. – Поехали, я тебе церковь покажу. Автобус нормальный пустили, представляешь? Теперь можно по два часа не ждать. Добрейший Андрей Павлович пожертвовал на купола, вот, поставим скоро, уже заказали. И иконостас тоже делают.

Гриша кивает. Раньше он ходил с Володей на сходки верующих, но так ничего и не понял. Библия была одна, переписанная вручную, передавалась на ночь от одного к другому. Очередь до него не дошла, чему он был крайне рад, а потом все стало легальным.

– А Евангелие купили? – задает вопрос невпопад, переминается с ноги на ногу. Чувствует себя очень неуютно, как будто камуфляж выбивает его из общей композиции вокзала. Черносвитов кивает. Очень уж повзрослел, непривычно. Гриша, наверное, тоже, но Гриша на себя и не смотрел толком, зеркала не выдавали вместе с винтовкой. Мельком только вгляделся пару раз в мутном, заплеванном зеркальце вагонного сортира и махнул рукой – дома успеет налюбоваться. Володя поджимает губы, растягивая их в улыбку, и снова как-то неловко обнимает, похлопав по плечу. Это типа их в церкви так науськивают на доброту и любовь к ближнему? Гриша непроизвольно дергается. Не надо. Володя пожимает плечами и разворачивается, по-детски перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, чуть не подвернув ногу на выбоине. В подряснике это кажется совсем уж каким-то абсурдом. Как он, такой добродетельный, умудряется жить и радоваться, пока там, далеко, умирают люди? Как люди вообще могут существовать, не замечая этого?

– Аккуратнее. – Гриша хмурится. Вокзал тут совсем небольшой, больше номинальный из-за реставрации, они обходят его и пролезают в разорванную сетку-рабицу, топают вглубь города.

Тихвин. Вечером в декабре тут совсем темно, недавно как раз самый короткий день был, Бог точно забыл об этом месте, а может, даже не в курсе, что оно есть. Черносвитов вон уверен, что это не так, но кто его, блаженного, слушает в своем уме? Кобальтово-синяя вечерняя улица с яркими янтарными всполохами фонарей. Днем всего лишь очередной серый город с бетонными зубами прямоугольных хрущевок. Армейские ботинки месят грязный декабрьский снег, хорошо хоть с неба не капает. Подозрительно ясно для Ленобласти. Они добираются до автовокзала без приключений. Гриша стреляет сигарету у какого-то помятого похмельем мужика, затягивается с удовольствием. Вкус свободы.

– Так и не бросил? – Володя делает наивное лицо, а глаза хитрые-хитрые, как будто и не осуждает вовсе. Гриша мотает головой, быстро добивая до фильтра.

– После махорки это, как после дерьма повидло. – Сплевывает на пол скорее по привычке, хотя никакой горечи во рту нет. Долго придется к этому привыкать. И купить себе пять кило конфет, медовик, пельменей налепить. Планов на еду в сотню раз больше, чем на жизнь.

Они грузятся в красное брюхо автобуса. Черносвитов со всеми здоровается, как будто они знакомы, невзирая на безразличие в ответ. Пропускает Гришу к окну, мол, полюбуйся на красоты. Облезлые зимние деревья, ветер катает по площади пакет, разномастная собачья свора трется рядом с ларьком в надежде на скорую наживу.

Автобус с ревом заводится, дрожа не хуже рук бывалого пропойцы, нехотя трогается с места и медленно ползет в сторону дороги на Линдград. В стекле Гриша видит свое отражение в свете желтого глаза лампы. Темные тени под глазами, сухие тонкие губы, обветренное белое лицо, ежик едва успевших отрасти волос. Синие глаза превратились в серые. Может, от скорби?

– Чем заниматься-то планируешь? Ты же в ментовку хотел. – Жизнерадостный Черносвитов достает из сумки пухлые румяные пирожки и сует один в руки, не интересуясь даже, надо ли оно Грише. Может, и надо. Гриша крутит угощение в пальцах с каким-то недоверием, как будто там не капуста, а цианид. Неопределенно пожимает плечами, откусывает. Как это вкусно... Да, муку тоже нужно будет купить.

– Не знаю. Может, в бандиты пойду. Где еще деньги зарабатывать, не продавцом же становиться, – говорит с набитым ртом. Хватается за второй пирожок, поднося к лицу и с наслаждением нюхая. В армии за подобную роскошь что угодно готов был отдать. – В отделе же этот майор ублюдочный работает. – Лицо мрачнеет. – Стану Робин Гудом, буду красть у богатых и отдавать бедным.

– Можешь к нам в церковь пойти. – Володя снова улыбается, наблюдая, как стопка пирожков стремительно испаряется. – Работа по восстановлению, живем на пожертвования. Не шик, но на еду хватает.

Гриша морщится, как от зубной боли.

– Не, ш меня швятой не полушится. Я ше не ты.

Черносвитов обводит всех присутствующих максимально одухотворенным взглядом, даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но решает, что для одного вечера хватит мудрости.

– Володь, без обид. Я лучше что-то полезное сделаю, чем кадилом махать. Котенка там сниму с дерева, бабку через дорогу переведу. А ты о душах заботься. Каждому свое место в мире. – Третий пирожок залетает на ура. Черносвитов кивает, ничуть не обидевшись, и достает термос. – Ты там кухню оборудовал, что ли? Знал, собака, что все сожру? Давай сюда свой чай.

Автобус чуть покачивается на повороте и медленно вползает в город. Ничем от Тихвина не отличается, кроме размеров. Все те же серые здания, замершие в снежном мареве деревья, люди в темной одежде. Но все равно два года назад было немного иначе. Расплодились ларьки, цветастые вывески на каждом доме, мирная советская жизнь закончилась. Гриша с Володей доезжают до церкви. Наполовину покрашена, пристройку отремонтировали, даже ступеньки вон мощеные сделали. Красота.

– Зайдешь? У нас просвирки остались с утренней службы, может, кагор тоже найдется.

И хочется, да только сил на это нет. Гриша мотает головой, пожимает Володьке руку.

– Не сегодня. Я сразу домой. Отоспаться хочу наконец.

Володя скрывается в церкви и тут же возвращается, вручив сигареты и зажигалку.

– Хорошо. Вот я специально тебе купил. Заходи на неделе, поможешь к Рождеству все украсить.

Гриша кивает. Опять ангелов рисовать... Из него художник не бог весть что, конечно. Машет рукой и удаляется в сторону центра. Ларьки натыканы на каждом шагу, в оранжевой оконной пасти – по угрюмой морде. Не могли народ поприветливее найти? Хотя это ж Линдград, тут все недовольны. Гриша с интересом тормозит у комиссионки, из которой прыткая старушонка тащит огромный железный таз. И зачем ей?..

Магазин, ларек, аптека, еще ларек, кафе. Откуда тут кафе? Не было раньше ничего. У дверей стоит парочка роскошно одетых барышень, которые вальяжно раскуривают одну сигарету на двоих. Шубы, полупрозрачные колготки, сапоги лаковые на тонкой шпильке и чуть смазанная помада. Сколько же ты пропустил, Гриша? Даже воздух пахнет как-то иначе, как будто грязью и бензином.

В одном из дворов школьники передают друг другу что-то маленькое, с такого расстояния не рассмотреть. Гриша ловит взгляд белобрысой девчонки с красными, как у матрешки, щеками, та лишь морщится, пряча руки в кармане потертой дубленки. Да понял-понял, шел бы отсюда и не совал нос не в свои дела.

Заворачивает за угол, прислоняется к пыльному боку гаража, пытаясь пропитаться новым духом этого места. Что-то черное, липкое, как смола, с ядовитым запахом денег. Сигарета подрагивает в руках, ребята со двора воровато пробегают мимо, залетая в подъезд с уродливым рисунком желтой утки. Следом вяжется ободранный дворовый пес, тявкая и подпрыгивая. Гриша не понимает, что происходит. Раньше такого не было, по вечерам в такое время года шлялись только бандитского вида личности, а теперь будто весь город не спит. Бродячие собаки, кошки, дети, просто протокольные рожи. Нужно идти дальше.

Пара дворов с гротескными железными скульптурами, облезшими от времени, еще одна сигарета, и он у цели. Проверяет карманы, ничего ли не потерял, рука ложится на пояс, но там больше ничего нет. Гриша даже вздрагивает рефлекторно, сердце пропускает удар, и только через три глубоких вдоха удается успокоиться – оружие больше не нужно.

Улица Советская затеряна в самом центре, совсем узкая, всего на одну полосу проезжей части. С одной стороны четырехэтажный монстр под аренду, который безуспешно пытаются привести в более современный вид, с другой – трехэтажный ребенок насильственной любви хрущевки и брежневки, рожденный с отклонениями. Туда-то Грише и надо. Следящая оранжевым глазом лампочка над блестящей от коричневой глянцевой краски дверью приветственно мигает. Это они так вандализм закрашивали или решили обмазать иным продуктом?.. Вроде не воняет. Но на вид, конечно, навевает мысли. Интересное художественное решение, дом будто сам себя с каждым годом все больше уродует. В сумке находятся ключи, Гриша просачивается в подъезд тихо, зная, какие тут стены, чтоб никого не разбудить. Внезапной встречи с милицией сегодня он не переживет. Наскальная живопись за два года приобрела потрясающий размах: стали рисовать не только ручками и красками, но и... А что это такое? Черное, блестящее, с фиолетовым отсветом и острыми концами. Такая линия аккуратная. Никогда раньше не видел.

Гриша останавливается, нахмурившись и ногтем пытаясь сковырнуть кусок надписи. Ничего. Языком касается подушечки пальца, трет. Снова ничего. Да что за краска... И что за смысл. Подростки возомнили себя мудрецами? Слово из трех букв на заборе было более привычным способом самовыражения, его бы на карте нарисовать вместо слова «Россия». Рос-си-я. Слишком длинно. СССР был короче, но не звучно. Написать бы такой вот черной линией слово «ХУЙ» на весь глобус, сразу бы у всего мира вопросы отпали, что тут происходит. Гриша взлетает по лестнице на второй этаж, решив полюбоваться на живопись поутру. Может, еще какие умные мысли для себя подцепишь, солдафон. С металлическим лязгом ворочает ключом в замке, открывая дверь несмело. На кухне горит свет, тихие шаги, а потом...

– Гриша! – Толик орет и сразу бежит обниматься. Брат как-никак. – Мудак мелкий, я думал ты сдо... – осекается, заметив форму. – И не сказал, что сегодня приедешь. За такое не стыдно и по зубам получить. – Мелким он Гришу всю жизнь называет, хоть сам на полголовы ниже, а старше всего на четыре года. Компенсирует первое вторым. – Пойдем, у меня как раз водочка стынет. Думал в одно рыло нажраться, а тут такой повод.

Анатолий Лебедев за два года обзавелся бритой головой, немного усталым взглядом и мешками под глазами. Его тощее, тщедушное тельце с вопросительной формы позвоночником так рахитным и осталось, видимо, решив, что его хозяину девушку заводить пока рано и будет пора после сорока, чтобы смаковать оставшихся разведенок. Но Толик, кажется, не унывает, складируя бутылки от беленькой прямо на кухне и о бабах даже не думая, вон у него в телевизоре какие. Стоп, чего? Какие-какие? Настолько детально женщин раньше Гриша не видел даже на рисунках. А тут еще и угол съемки такой интересный, будто в самую душу оператор заглянуть хочет.

– Ты чего, порнуху раньше не видел? Хотя в армии вам, наверное, другое порно показывали. – Усмехается, суетясь по небольшой кухне и стараясь порадовать дорогого гостя, чем послал Бог. Бог, видимо, щедр сегодня с Анатолием не был, но селедка с картошкой в небольшом количестве остались, а Гриша и тому рад. Селедочка, да под самогоночку, что может быть лучшим окончанием этого дня? Прозрачная жидкость льется в рюмку, Гриша кивает.

– Ну что, помянем?

– Кого? – недоумевает Анатолий, чуть приоткрывая рот и обнажая квадратные крупные зубы.

– Бабку твою, кого. Она же померла уже.

Лебедев крестится и сплевывает через плечо.

– Гриша, еб твою мать, она еще жива. Совсем ебнулся в своей армии?

– Извини. – Кривит губы. – Просто ее не видно, не слышно и вещей в коридоре нет. Думал, схоронил ты, сделал все как надо...

– Ай, – Толик машет рукой, – она лежачая, я привык уже. По ночам буянит, я выпью побольше и в кровать, чтоб не слышать, как она там стены мажет дерьмом и орет. Соседи вон мусоров вызывают, те уже и не реагируют. В дурку ее надо, а мне ж даже отвезти самому никак, работа на заводе сама себя не сделает, машины в наследство никто не оставил. – Закуривает, тут же предлагая вторую Грише. Тот не отказывается. – Все стонет, мол, зовут ее. Пора ей. А нельзя, чтоб внучок не мучился. То, что внучок мучится, оттирая мочу с вонючего матраса, думать ей не хочется. Вся в пролежнях, они воняют, гниют, там такой смрад стоит... Только водка и спасает. А бросить я ее не могу, я же не сволочь. – Замахивает рюмку. – Твое здоровье, Гриша. Я в следующем году тачку планирую себе взять. Ты столько всего пропустил... Но ничего. Все к лучшему. Вот будет у меня две «Волги», так я одну продам, а на второй девчонок катать буду.

Гриша хмурится, глядя в недоумении в голубые глаза брата. Из всей его немного странной внешности выделялись только глаза – чистые, что родник в погожий день. Но щетина, общая неопрятность и похмельное амбре портили это чудное впечатление.

– А где деньги ты возьмешь на две «Волги»? – Водка проваливается в желудок ядовитой раскаленной лавой. Уже и забыл, как это. – Ты же хуйню всякую на заводе собираешь, неужели хуйня трансформировалась в... – Он на секунду задумывается. Какой антоним к слову «хуйня»? – Солидный заработок?

Глаза Толика как-то подозрительно блестят энтузиазмом. Сейчас начнется.

– Ваучер, друг мой Гриша. Я же говорю, ты все пропустил. Теперь все принадлежит всем... – Гриша поднимает руки, начиная махать ими, как ветряными мельницами, лишь бы Анатолий остановился. – Да ладно тебе, в следующем году он как раз будет стоить как две «Волги». Вот там-то я и разойдусь. – Мечтательно так щеку опирает о кулак со сбитыми костяшками.

– Я даже знать не хочу. Ты же в курсе, это не мое. Я всю жизнь прожил в деревянном доме, куда свет только десять лет назад провели в количестве одной лампочки на кухне и одной в коридоре. Поэтому, пожалуйста, остановись. «Ваучер», что за слово такое? – Устало трет переносицу. Селедка очевидно пересолена, но даже так она кажется вкуснейшим из тех блюд, что ему удавалось попробовать за последние два года. Мысль о том, что надо было взять просвирки с кагором, не покидает, но уже поздно возвращаться. Хоть было бы чем закусывать, а то насолил, как в последний раз. Удивительное время. Умный человек лучше промолчит, чтобы не обидеть глупого, вот и Гриша старается не обсуждать с Толиком вопросы денег. Тот, сколько Гриша его помнил, как настоящий русский человек, искал халявы, ничего не желая при этом делать. Национальная идея нового времени.

– А че там в армии? Страшно? – Толик сморкается в засаленную майку-алкоголичку. – Я бы обоссался еще в поезде.

– Родина всегда бросит тебя. – Улыбка выходит какой-то слишком кровожадной. – Я думал, что подписываю отказ, а подписал... Верить людям меньше надо. Думал, что меня отмазали, а на деле – наоборот. Российский доброволец, как тебе? – С презрением морщится, выдыхая дым носом и тыча сигаретой в хрустальную переполненную пепельницу. – Нас там не было, никого там не было. Ага. – Замахивает еще рюмку, не чокаясь. Толик смотрит немного недоверчиво.

– А ты в Югославии был? Тебе разве разглашать можно?

– Нельзя. Но мне плевать. – Льет водку мимо рюмки. – Просят, просят, смотри. Давай помянем друзей моих. Заждались, поди, когда за них вздрогнем.

Желанное опьянение так и не приходит, Гриша все еще слишком трезв, а вот Лебедев уже начинает подплывать. Как мало для счастья надо человеку: уверенность в двух «Волгах» и бутылочка. За стенкой постукивают часы, Гриша помнит их еще с детства. Там в двенадцать два медведя лупят молоточками по облезлому грибу. Толик потягивается, захрустев спиной.

– Пойдем спать, а? Началось в колхозе утро. – Брат поднимается, почесав промежность привычным ленивым жестом. Гриша вскидывает левую бровь в немом вопросе. – Слышишь? Проснулась старуха проклятая. Щас начнет голосами разными орать и топотать. Давай мы бутылку докончим, а... – Прикладывается прямо к горлышку.

– Ты погоди, это разве не часы? – Рука вновь опускается на пояс, не находя там ничего, только раздосадованно хватая воздух дрогнувшими пальцами. Сука. Когда ж эта привычка пропадет. – Ну те, прабабкины еще.

– Два года, как те часы накрылись женским половым органом, а это она стену ковыряет, будто дырку в ней сделать пытается. И отсчитывает всегда тринадцать, а не двенадцать. Все, короче, я спать пойду, не хочу это слушать. Ты оставайся. – Собирается как-то сильно быстро. – Что в холодильнике найдешь – ешь смело. Спокойной ночи.

Гриша остается наедине с дымящимся окурком и остатками водки в рюмке. Толик хлопает дверью, включает телевизор у себя достаточно громко, чтобы не слышать, что происходит через две комнаты. Гриша задумчиво вслушивается в звуки за стенкой, из любопытства приложив ухо. Только скрежет и очень тихое шушуканье, будто бабка там с кем-то активно переругивается, боясь разбудить внучка. Гриша поднимается мягко, пружинистым шагом направляется в свою комнату. Вскрывает пол в нужном месте, сует руку. Как хорошо, что не нашел никто. На всякий случай прячет замотанное в тряпку нечто вытянутой формы в карман. Мало ли что. Зря, что ли, сушили и собирали, а потом разбрасывали по местам важным? Он аккуратно подходит к двери комнаты бабы Шуры. На ней ногтями выцарапана рожа какая-то не совсем человеческая и запекшейся кровью нарисовано схематичное дерево. Как детки в садике палочками рисуют, так же и тут. Осина. Кто бы сомневался. Ладонью надавливает на дверь, она открывается совсем легко, тихо заскрипев. Полоса света из коридора попадает на бабку, скрючившуюся в углу.

– Я думала, ты сдох, – шамкает почти беззубым ртом. Совсем старая, сморщенная, как будто ей лет двести. Впрочем, почему «как будто»? – Чего приперся? Жили без тебя хорошо. Безбожник.

– А я думал, что сдохла ты. – Гриша останавливается на пороге. В комнате и правда непередаваемо смердит старостью и мочой. – Ты же знаешь, что тебе придется это сделать. Как я и говорил. Введи его в курс того, что происходит. – Складывает руки на груди. Бабка скалится деснами, смотрит злобно крошечными глазками.

– Мои бесы, меня пусть и мучают. Он хороший мальчик...

– Он спивается, баб Шур. – Гриша щелкает выключателем, прикрывая за собой дверь. Старуха закрывает глаза ладошками. – Я бы тебе потолок разобрал, да ты не на том этаже поселилась. Давно бы уже отошла. А так себя изводишь, его изводишь. Богомолица. Где твой Бог сейчас? Почему не заберет? Потому что ты людей портила. Грехов на тебе столько, что не отмолить. – Проводит пальцами по изрезанным ногтями обоям, всматриваясь в символы.

– Не так, как сестрица моя. Все грехи ейные терь на тебе. Толик не заслужил так жить и так умереть.

– Толик, может, помогать бы стал. Сердце у него золотое, доброе. Хоть и наивным вырос. Ты все упрямишься, жадничаешь, за жизнь цепляешься. Сколько прожила-то уже, ну? А все помереть не можешь. Сдаст тебя внук в дурку, там секрет долго не продержится. Знаешь ведь, что за это бывает. – Гриша приоткрывает окно, чтобы проветрить. Бабка замирает, а потом быстро на коленях ползет к кровати, засовывая голову под свисающее одеяло. Копается там, грохочет чем-то.

– Они скоро опять придут. Помоги мне, а? Ты же можешь. – В сухих трясущихся ручках оказываются две вырезанные из дерева фигурки. – А я тебе расскажу, куда Маня записи про вису краденые спрятала. Хочешь?

Гриша отрицательно мотает головой. Какие еще записи?..

– Отдай. Отдай ему и отойди с миром. Мы дальше разберемся. Только отдай уже.

Старуха мотает головой, вешая на себя деревянные сокровища. Что, крест святой не помогает? Подобное подобным выгоняют. Гриша вытаскивает из кармана сверток, мягко разворачивая, чтоб не повредить высушенные стебли.

– Смотри, что у меня есть. Тебе ночь даст продержаться. Ты только отдай, тогда они тебя не тронут. Ты им что обещала?

– А ты как думаешь? Молодая была, глупая. Сто лет служения в обмен на сто лет служения. А я не хочу. Они же меня измотают. – Быстро рассыпает вокруг себя круг из соли. – Толику прохода давать не будут, за штаны дергать. Дай нам дело, мы без дела не можем, – бормочет себе под нос. Гриша фыркает. Вот же противное создание.

– Отдай, и я обещаю, что помогу тебе отойти, не выполнив условий. – Помахивает скруткой. – Всего-то поджечь надо.

– Нет! – бабка шипит рассерженной кошкой. – Не отдам. Таким же бесовым отродьем станет, как ты. Таким же гадким, мерзким богохульником. Это проклятие нашего рода, и он не должен принимать его на себя. Пусть живет. – Задирает голову, пялясь в угол. Ее лицо мнется, словно пластилиновое. – Они пришли, пришли. Мучить меня будут, кости пересчитывать. Помоги мне, пожалуйста, что тебе стоит. Не будь такой же тварью, как Манька была.

Гриша молча выключает свет и покидает комнату, возвращается на кухню с мыслями, что нужно было отлить себе водки на всякий случай. В телевизоре продолжается задорное сношение, из комнаты старухи доносится только тихое постанывание. Интересный аккомпанемент. Гриша закуривает, положив скрутку перед собой.

Грохот, топот маленьких ножек, тишина. Он слышит хриплое дыхание старухи, по-звериному злое. Не желает она принимать положение вещей таким, какое оно есть. Пусть помучается тогда, однажды должна устать противиться.

– Гри-и-иша-а-а-а, – старуха стонет из комнаты. – Помоги мне, они же мне всю кровь выпьют.

Он лишь фыркает, смачно затягиваясь сигаретой. Подождем. Собирает грязную посуду по армейской привычке, выбрасывает все недоеденное в переполненную мусорку. А Толик-то не торопится делать уборку, раковина уж плесенью черной подернулась. Да. Много работы предстоит. Гриша принимается отмывать тарелки и счищает налет с чугунных сковородок, посвистывая, пока баба Шура медленно увеличивает громкость воя, как будто кто-то крутит радиоприемник. Он смотрит на часы. Через полчаса как раз дойдет до нужной кондиции.

Звон, грохот, вскрик. Топот по прилегающей к кухне стене. Быстрые, торопливые шаги в коридор и обратно. Учуяли, надо же, даже проверять не стали. Гриша посматривает в телевизор, к обнаженной паре присоединились еще двое подкачанных мужиков. Это ж куда они ее собираются? Неужели, так сказать, во все самое дорогое? Дверь в бабкину комнату содрогается от удара, старуха хрипит, матерится на бесовом наречии.

– Что, все еще хочешь сказать, что я не прав? – перекрикивает шум воды, повернув лицо к коридору, чтоб услышала. – Они так десятилетиями могут.

Вляпывается рукой в размякшую в воде котлету, брезгливо стряхивая с пальцев. Анатолий, кто ж тебя учил еду замачивать? Псинам бы отдал, занялся благотворительностью. Еще один мощный удар в дверь, громкий скулеж. Не могут из комнаты вытащить, все предусмотрела, дверь-то вроде на соплях держится, а все никак.

Гриша выключает воду, садится на табурет натирать тарелки полотенцем. Время еще есть, упрямству старых поем мы песню, особенно тех, что войну пережили. В Шимвери еще родились, когда деревня была, это потом Союз город выстроил вокруг завода. Во время войны они все по лесам прятались да немчуре помогали благополучно в болоте упокоиться. Несгибаемое поколение.

– А хочешь, я сам ему передам? А то подустал, понимаешь. Баба Маня меня сутки почти за руку держала, пока не отошла, все просила позвать еще кого-то. Мне одному столько не надо. – Раскладывает посуду по полкам, параллельно сгребая мусор со стола в ведро. Пол бы протереть, да только чем? То, что Лебедев считал тряпкой, валялось в углу, старое, серое, с проплешинами. – Ты подумай, я пока мусор вынесу. – Открывает окно на кухне, вылетает с ведром на лестничную клетку. Останавливается в пролете, закатив глаза. Надпись, что привлекла его внимание до этого, благополучно пропала. Начинается. Это мы так скучали?

Мусорка тут только в соседнем дворе – массивные контейнеры с намороженными ледяными шапками сверху. Гриша добегает до нее за минуту, тут же стартуя назад. В кухонном окне стоит фигура: тощая, длинная, как будто женская, медленно покачивается из стороны в сторону. Вот же... Гриша присматривается, но ничего, кроме очертаний, разглядеть не получается. Знакомый силуэт. Так, спокойно. Нужно будет решить вопрос радикально – решим.

Взлетает по лестнице, вбегая в квартиру, и сразу спешит на кухню. Никого. Скрутка так и лежит на столе, чуть раздербаненная. Ага, значит, все-таки нервирует даже в сухом виде. Замечательно.

– Гриша-а-а-а-а, – новый стон из комнаты, переходящий в визг. Он лишь отмахивается, хватая ведро и набирая в него крутой кипяток из-под крана. – Помоги-и-и-и! – последнее уже совсем хриплое, высокое, почти нечеловеческое. Но от страха и не такие звуки издавать будешь. Гриша льет кипяток на линолеум, отпрыгивая в коридор и решив подождать, пока грязь отходить начнет. А то ботинки прилипают... Подходит к двери, прислушивается. Детский голос отсчитывает до десяти шепотом, бабка повизгивает от ужаса, снова топот, снова удар прямо рядом с лицом, но дверь ничего, держится.

– Так ты согласна? Либо я, либо они, выбирай. – Включает второй светильник в коридоре, придирчиво осматривает. Пока тут все отмоешь, от вони уже сам состаришься.

– Согласна, согласна, только пусть они уйдут, – верещит, заходясь в рыданиях. От-лич-но. Гриша идет до комнаты Толика, аккуратно приоткрывает дверь. Лебедев храпит на диване в одежде, приобнимая недопитую бутылку. Вот и славненько... Возвращается на кухню, залезая ботинком в кипяточную лужу, поджигает скрутку мастерским движением, дует, заходит в комнату, выставив перед собой, и врубает свет.

Рядом с бабкой сидит голая девка, вся в угольной пыли, только лицо чистое. И глаза белые-белые, треугольные острые зубы, широкая, радостная улыбка. Почуяв запах, она кричит раненой птицей, пытается кинуться, но не может. Отползает в дальний угол, трясясь всем телом.

– Так нельзя, – шипит, скалится. Голос густой, не мужской и не женский. – Моя она, моя! Кто платить будет?

– Найдем мы, как с тобой расплатиться. – Гриша спокоен. Зверобой чадит так, что слезы из глаз градом льются. – Иди уже. – Чихает, взмахнув скруткой для пущей убедительности. Девка подскакивает к нему, сунув что-то в карман, и с визгом на четырех конечностях выбирается из комнаты, хлопает входная дверь. Фу. Гриша оставляет дымящиеся травы на столе, легко подхватывает бабу Шуру на руки. Ох и смердишь ты, старуха, сил нет... Давит рвотный рефлекс, аккуратно вынося из комнаты. – Давай я в ванну тебя положу и его позову, чтоб помог? Вот и отойдешь спокойно, не в тряпках обоссанных.

Бабка трет маленькими кулачками глаза, всхлипывает. Страшно, да, а что поделать.

– Только обещай, что за ним присмотришь. А то я тебя с того света достану, – говорит тихо, как будто еще больше сморщиваясь. Гриша только фыркает, включая воду и аккуратно подсадив на бортик, расстегивая пуговицы на ободранной запачканной пижаме.

– Не достанешь. Если сунешься, тебя эта вон найдет. Глупостей не делай. – Старуха быстро-быстро кивает и тянет руки. Гриша аккуратно укладывает ее в ванну, включая воду. Все тело в красных пятнах, местами в корках и гное, он без капли брезгливости поливает ее душем, мягко намыливая. – Нормально все будет. Научится, людям помогать станет. С этой мы как-нибудь договоримся, да и с остальными тоже. Не переживай. Я его не оставлю одного. Семья все же.

Бабка кивает, жалобно вздохнув.

– Слушай, а сколько тебе лет, а? Признайся напоследок.

– Такое неприлично у дамы спрашивать. – Старуха улыбается смущенно. В молодости красотка была, старые фотографии подтвердят, румяная, с ямочками на щеках... Всех извела. И деда, и с сестрой переругалась, лишь бы все по ее воле было, и сын сбежал, как только школу окончил. Толик вон пять лет назад только вернулся, когда родители заживо в квартире сгорели. Говорит, голоса ночью слышались, с ума родителей и свели. Так и его бы довели, если бы бабка продолжила упорствовать.

– Я виновата во всем. Что Анька с Ванечкой погорели, это все потому, что умирать не хотела. Ты же понимаешь, это хуже проклятия. – Откидывается на бортик ванны, смотрит пронзительно, трет нос в пигментных пятнах. Только исповеди не хватало... – А Толик, он же чувствительный ко всему. В детстве все с кем-то по ночам разговаривал, даже я не видела. С ума сойдет, когда откроется правда, – скрипит как несмазанная дверь. Гриша качает головой. Да, он помнит, как это. Сам чуть дуба от ужаса не дал, когда осознал, насколько раньше был слеп.

– Я за ним пойду. Ты давай не раскисай раньше времени. Успеется. – Отстраняется, смывая мыльную пену с рук. Не повезло нам с тобой, Анатолий, лучше бы в нормальной семье родились, теперь за грехи стариков до смерти расплачиваться.

Толик просыпается от легкого потряхивания по плечу, дергается весь.

– Тихо. Это я. Я бабку умудрился успокоить, помоги ей помыться, пожалуйста.

Лебедев кивает, на автомате поднимаясь и следуя по нужному маршруту нетвердой походкой. Закрывается дверь, Гриша возвращается на кухню, встает на колени и начинает собирать подстывшую воду с пола старой майкой, выжимая в ведро. В ванной совсем тихо, да Гриша и не прислушивается. Не его дело. Грязную жижу сливает в раковину, тут же набирая новую и натирая тряпку мылом, чтоб пену дало. Сначала отмочить, потом отмывать.

Гриша не уверен, сколько прошло времени, когда, наконец, скрипит дверь. На пороге – Толик, по виду совсем трезвый, губы трясутся, глаза красные-красные.

– Умерла. – Всхлипывает. Да неужели?!

Гриша неловко подходит, кладет ладонь на плечо. Не умеет утешать, что поделать. Толя быстро моргает и выходит из комнаты, слышно, что возится с телефоном. Гриша заглядывает в ванну, бабка лежит с открытыми глазами и мягкой, теплой улыбкой.

Спи спокойно, старая сволочь.

2

Квартира бабы Шуры представляла собой типичный для семидесятых советский шик. Бордовые и горчичные обои в ромбик и полоску, югославская стенка бургундского оттенка, огромное количество хрустальных фужеров и посуды на все случаи жизни, особенно выделялась переливающаяся бензином рыбница, которую бабка специально хранила под стеклом на видном месте, чтоб завидовали родственники; коричневый линолеум на кухне и паркет-елочка в остальных комнатах, голубая плитка в ванной, потертая от времени чугунная купель с изогнутым краном и прозрачными пластиковыми ручками горячей и холодной воды.

Типовые шторы во всех комнатах, двери из ДСП, белая изначально, но пожелтевшая от времени кухня. И можно было бы назвать эту квартиру обычной, если бы не одно «но».

Каждая дверь исцарапана знаками. Символы в виде примитивной рисовки человечков, деревьев, можжевельника и всевозможных растений были нанесены хозяйкой очень скрупулезно. В гостиной, где она доживала свои последние дни, на обоях красовались те же знаки, но тут, без сомнения, постарались бабкины ногти, сломанные от усердия до крови, поэтому впечатление складывалось просто потрясающее в своем безумии. Подобная наскальная живопись точно отпугнет всех, кто приедет старуху проводить, не дай бог пойдут слухи. С другой стороны, всегда все можно списать на сумасшествие бедной Шуры, но и тут есть небольшая оговорка. В Линдграде старуху знали как колдунью, мол, и проклясть может, и приворожить, и даже со свету сжить. А если слух пошел, то бедному Анатолию эту квартиру больше не продать, только приезжим, и мечты о возвращении в Петербург можно забыть. Кто в своем уме поедет жить в Линдград? Впрочем, квартира ему и не светит по очереди наследования.

Приехавшие менты и скорая ничего не говорят, только лейтенантик глаза округляет и выражает подозрение, что все неспроста, за что оказывается безжалостно избит скрученной в рулон газетой старшего товарища. Лейтенант Иван Фурсов долго рассматривает знаки и символы, даже пытается сковырнуть пальцем и попробовать на зуб штукатурку в комнате, точно ли в крови. Судмедэкспертиза вкусовых рецепторов Ивана результата не дает, посему он с очень грустным лицом удаляется заполнять протоколы. Гриша все это время стоит в коридоре, скрестив руки на груди, и дает показания. Анатоль совсем от горя загрустил, поэтому во всех подробностях рассказывал товарищам милиционерам, сколько он с бабой Шурой натерпелся, как по ночам она скакала по стенам и спать ему не давала. Лейтенантик очень усиленно кивал, стенографируя, за что получил газетой второй раз. Его щекастое, почти детское лицо так куксится, что Грише хочется дать ему конфетку, чтобы не расплакался. Толика спать укладывают все вместе, добрейший врач скорой помощи с усталыми красными глазами и черной мохнатой родинкой под глазом колет ему снотворное, чтобы прервать поток откровений Лебедева обо всех чертях, что навещали по ночам покойницу. Шок у человека, понимаете ли.

Остаток ночи они вместе с пришедшим соседом и по совместительству собутыльником братца драят квартиру, двигают мебель, чтоб закрыть знаки, Гриша ножичком счищает с дверей символы, прерываясь на горевание и слезы Анатолия, который периодически просыпается от кошмаров. Он только вздыхает и молча приносит еще водки, пока под утро дорогой брат не вырубается мертвым сном.

Гриша отправляется в лавку гробовщика на рассвете, который в это время года наступал не раньше девяти утра. За ночь подтаявший вечером снег заморозило в лед, и город превратился в каток под открытым небом. Сизые рассветные сумерки, полупрозрачные молочные облака, тающие в ночной синеве чуть повыше, под ногами вьется поземка, ветер прошибает до костей. Дом, милый дом. Уже и забылось, как оно.

Осинового гроба в наличии не оказывается. Гробовщик не теряется и задирает цену вдвое. Гриша в расстроенных чувствах топает на автобус, чтобы доехать до домиков на окраине, в которых живет одно старичье. Не все при основании города были готовы переселиться из своих халуп, то ли по глупости, то ли потому, что так привычнее, на них плюнули и оставили небольшой островок деревенской цивилизации, обозвав Красногвардейским микрорайоном.

В автобусе слишком жарко, печка высушивает воздух до слезящихся глаз, Заболоцкому приходится расстегнуть ватник, усевшись на просиженное кресло с жесткой обивкой. Пассажиров всего трое, помимо него, и все старики: нахохленная круглая бабка в мутоновой шубе с мешочком зеленого цвета, помятый с похмелья дед, севший на задний ряд и потягивающий маленькую чекушку, и тощая сморщенная старушка с добрыми карими глазами, зевающая в кулачок у окошка. Водитель стартует так, будто все черти бабы Шуры за ним погнались разом. Ну и хорошо, быстрее доберется.

Красногвардейский за два года еще больше обветшал. Покосившиеся старые домики теперь, кажется, держатся на одном слове божьем, изб с пустыми черными глазами заметно прибавилось. Население умирает, а молодежь старается уехать или в центр, или вообще прочь из города, чтобы попытаться хоть где-то нормально пожить.

Подкупив какого-то деда бутылочкой, Гриша забирает старые ненужные осиновые доски и второй бутылкой организовывает их перевозку до города на машине того же самого старикашки. Лебедев как раз просыпается и отправляется в морг на подготовительные мероприятия. Ночь накануне похорон полагалось провести с покойной, чтобы попрощаться, поэтому остатки родственников уже устремились в Линдград. Нужно успеть все подготовить. Гроб Гриша колотит в квартире при помощи радостных соседей, которым впервые за последнее время удалось поспать спокойно. Да, выражают сочувствие, но не очень успешно сдерживают счастье от того, что сумасшедшая старуха их, наконец, покинула. Когда Лебедев возвращается, он обнаруживает Гришу спящим прямо на полу в обнимку с бабкиным гробом и каким-то чудом обходится без инфаркта.

Сегодня вечером, когда Шуру привезут, все должно быть на своих местах. День они благополучно продрыхли, очнувшись только в сумерках. Гриша тащит клетчатый мешок на спине, в бабкиной комнате на столе стоит гроб, остается в него упаковать старуху.

Он пытается отдышаться, скидывая мешок на пол. Вроде не тяжело, но из-за массивности груза тащить его, не сломав содержимое, крайне неприятное занятие.

– Это что? – Толя бледный, как будто сам помирать собрался.

– Березовые веники. – Поджимает губы. – Ну чтобы украсить листьями. Ты же знаешь, что так принято.

– Принято не принято. Мне эти твои традиции уже, знаешь, где. Она меня заколебала своим храмом, своими свечками, молитвами... Ты еще... Что вообще это символизирует? Что Христос был русский и распяли его на березе?

Гриша хихикает, закусывая губу, и стараясь не начать ржать в голос. У человека горе, рано пока.

– Некоторые люди в нашей стране удивились бы, если бы узнали, что это не так. Ну те, которые евреев ненавидят, а крест животворящий носят. Но сейчас не об этом. Береза же священное дерево – чтобы ничего страшного не случилось, покойница там не сбежала...

– Сбежала? Это шутки у тебя такие дебильные? – Толик смотрит с глубочайшим скепсисом.

– Нет. Просто так говорят. Тебя в детстве не пугали этими байками? – Гриша садится на пол, отрывает листья от веников аккуратно, чтобы не повредить.

– Нет. У меня родители так-то физики оба были, отец от бабки свалил сразу после школы, потому что устал от этого бесконечного потока бреда. Ай, похуй. Делай, как считаешь нужным. – Машет рукой, закуривая прямо в комнате. Через час доставят покойную, через два все соберутся. И соседи тоже... А с утра на кладбище, и дело с концом.

Гриша в ответ лишь пожимает плечами, продолжая шуршать листьями. Анатолий нервно перебирает мраморных слоников, пытаясь расставить их в каком-то логическом порядке на полке, но занятие это заранее провальное.

– А кто приедет? – Гриша откидывает ветки в мешок. – У нас кто вообще остался? Я путаюсь в родственниках.

– Ну, смотри. – Толя поджимает губы. – Баба Шура и баба Маня были сестрами. Так? Так. У бабы Шуры было двое детей – мой отец и тетка Зоя. У бабы Мани только дочка, мать твоя, тетя Жанна. Если с твоей стороны никто не собирается сбежать с кладбища, посетит нас только тетя Зоя вместе со своими детьми и мужем. Ну, может, еще мой папаня из могилы восстанет, чтоб порадоваться. Еще соседи придут, коллеги с работы... Ты знал, что она работала на заводе в свое время? Я вот только недавно узнал. Думал, у нее образования не было, а она, оказывается, Ленинградский техникум окончила, за выслугу лет квартиру дали. Чего ей только не сиделось в самом Ленинграде, не понимаю, все равно сюда вернулась. Проклятое место. Говорила, сюда все всегда возвращаются, живые или мертвые, потому что место нужное, земля особая. Кому оно нужное, не понимаю. – Укладывает чистую простыню в гроб. – Как думаешь, вонять будет?

– Не знаю. Ты же ладан поджечь хотел, чтоб все по-христиански было, как она любила. И гроб головой в красный угол разверни.

– Хотел, только отпевание ей в церкви так и не заказал. С Володиным батей там что-то случилось, болен вроде, а может, и помер вообще. Как все не вовремя. – Хмурит жидкие брови, расправляет подушку. – А накроем чем? Надо ж, чтоб красиво.

– Ага, штору новогоднюю на нее положи, она с того света вернется, чтоб тебе по лбу надавать. – Гриша усмехается.

– Знаешь, я бы не удивился. Сейчас главное – успеть ее переодеть.

Гриша заканчивает с вениками, рассовывает по разным пакетам ветки и листья, подметает за собой сор. Выходит на балкон, кинув на плечи ватник и затягиваясь сигаретой. Анатоль остается в комнате. Отлично. Хоть время поразмышлять о насущном есть. Как донести до братца простую истину, он пока не придумал, зато нашел бабкин похоронный наряд в специальном чемодане. Красивый такой, тонко обметанный, не порвать бы невзначай. Фиолетовый дым вьется колечками, с неба смотрят редкие звезды – глаза волчат. Новолуние. Без луны совсем тоскливо. К подъезду подъезжает черная машина из морга, вылезает санитар с матом, задирает голову.

– Ваша покойница? Спускайтесь давайте, мы не дотащим. – И бежит открывать заднюю дверь. Ну да. Ей, в принципе, уже все равно, не замерзнет. Не дотащат они, как же. Все дурачками слабенькими прикидываются, а как денег заплатишь, так сразу земля силу дает, не иначе. Он вон бабку давече один таскал и ничего, а тут два лба здоровых. Гриша возвращается в квартиру, кивая Толику, мол, собирайся. Пора.

Лебедев бежит вперед, даже не подумав, что нужно одеться, но Гриша ничего ему не говорит. Шок дело такое. Бабку на носилках затаскивают вдвоем, старуха как будто потяжелела после смерти, санитары скалятся приветливыми улыбками протокольных рож из УГРО и прыгают в машину, тут же уезжают. Лебедев идет впереди, стараясь смотреть куда угодно, только не на черный мешок.

– Я сам переодену. – Гриша поджимает губы. – Успокойся. Сходишь пока в магазин за водкой, она тебе еще пригодится сегодня. – Толик в ответ коротко кивает, они заходят в квартиру. – Слушай, а почему они ее не переодели?

Лебедев открывает и закрывает рот, его взгляд выражает полнейшую растерянность.

– Они сказали, что это платно. А у меня денег только на кладбище хватило, а на них нет. Они еще грим предлагали, формалином накачать, чтоб как живая была, припудрить носик, но это все таких денег стоит, что я даже не знаю. Откуда им у меня взяться? – Чешет череп, лицо кривится в болезненной гримасе, в желтом свете хрустальной люстры делая его похожим на демона с рисунков, которые Черносвитов показывал как доказательство существования ада. – Типа я за перевозку туда-назад заплатил, клятвенно пообещал, что носилки вернем. Может, отвезет кто из родственников, я не знаю.

Гриша качает головой.

– Иди за водкой, Толя.

Когда дверь хлопает, Гриша внутренне подбирается. Что ты, Гришенька, трупы не видел? А чего ж тогда так готовишься, будто не видел? Расстегивает мешок, закусив губу. Баба Шура с открытыми глазами, губы потемнели, из розовых превратившись в бордовые. Совсем белая, лицо похоже на восковую маску. Вскрытие показало, что старуха скончалась от остановки сердца, так брат говорил. Ну что ж. Санитары даже не потрудились ее накрыть, так и упаковали в мешок нагишом, шов кривой, как будто патологоанатом был пьян. Впрочем, это ожидаемый поворот событий, и к нему как раз вопросов никаких.

Подготовленная вода и мыло уже стоят в комнате, Гриша быстро омывает ее не без брезгливости. Какая же она холодная, черт возьми. Мыло сует в карман, воровато оглядевшись. Пригодится.

Он снимает с вешалки платье, критически осматривает. Как-то они не подумали, что на располневшую с возрастом Шуру оно может не налезть. Надо поторопиться, пока Анатолий не вернулся и не впал в очередной нервный приступ. Старуха совсем мягкая, но очень тяжелая. Может, так влияет груз ее грешков? Кто бы знал. Продевает ледяные руки в рукава, голову придерживает, кривится, заметив зубчатый шов поперек черепа. Ну хоть зашили... От нее исходит совсем легкий трупный запах, гниение остановлено чудесами холодильного аппарата. Бабка валится на Гришу, впериваясь невидящим взглядом, его аж передергивает от могильного холода; он трясущимися руками застегивает железные крючки на спине и подхватывает на руки. Сука... В нее что, в качестве бонуса зашили пару гирь? Сваливает в гроб с грохотом, переводя дыхание. Быстро расправляет легкие складки платья, с трудом натягивает на разбухшие ноги туфли из тех, что поприличнее, завязывает передник, водружает на голову расшитый повойник и накрывает белым холстом. Поправляет волосы так, чтобы шов не видно было, подбивает края платья для опрятности и стартует в ванную, сдирая с себя одежду по пути и подставляя ладони под кипяток из крана. Сука-сука-сука.

Гриша залезает в душ, сгрузив одежду в таз под ванной, мылится обильно, будто пытается кожу живьем содрать. Нужно, чтобы ничего не осталось, иначе точно придет во сне и будет кошмарить, тянуться скрюченными руками, пытаться до кадыка дотянуться длинными когтистыми пальцами, проколоть кожу, вырвать трахею.

Наваждение рассеивает громкий стук.

– Толь, принеси мне шмотки из комнаты! – Из одежды осталось только армейское. Черт с ним, бабка не обидится. Лебедев шаркает ногами по паркету, покашливает, стучит дверями. Сука, ну какой же ты медленный... Гриша выключает воду, кутаясь в жесткое старое полотенце, еще раз умывает лицо. Лебедев все шарится по квартире, что слепой котенок. Нажраться уже успел, зараза? Гриша чистит зубы на всякий случай, предвкушая огромное количество сигарет и спиртного, Анатоль быстрой перебежкой топает мимо ванной и затихает. Чтоб тебя. Завязав полотенце на бедрах, Гриша открывает дверь, выпуская плотные горячие клубы пара.

– Толь, ты глухой? Или уже наклюкался по пути?

В квартире тишина. Гриша в недоумении обходит комнаты, но брата не находит. Странно. Ладно, может, соседи. Из зала убирает трупный мешок, заталкивает в мусорку на кухне, закуривает, решив придать дражайшей бабе Шуре финальный вид, и замирает с сигаретой в зубах. Бабкино платье свисает с края осинового гроба.

Сука, поправлял ведь специально.

Входная дверь хлопает, слышится знакомый тихий матерок. Анатолий идет сразу в зал, остановившись на пороге и взглянув на Гришу тяжелым взглядом.

– Ты некрофил? – Как-то слишком сильно сжимает стеклянное горлышко вожделенной бутылки. Гриша аж теряется, разводя руки.

– Ты идиот?

– А почему тогда голый? В зале с трупом. По телевизору есть передача про маньяков. Чикатило, если ты не знал, тоже был некрофилом. И ожерелье ей надел, посмотри-ка.

– Какое ожерелье?

Гриша возмущенно хватает ртом воздух, но нужных слов не находится. Толик подходит к гробу, критически осматривает бабу Шуру, а потом резко поворачивает голову уже без тени издевки.

– Ты че, реально некрофил? Хули у нее юбка задрана? – Перекатывает бутылку в пальцах, переворачивая. Теперь она похожа на крошечную стеклянную биту, по голове получить очень не хочется. А что ему сказать? Я тут мылся, а бабка по квартире бегала?

– Я не успел поправить, сразу в душ пошел. Трупная вонь – дело тонкое. Ладан свой поджигай лучше. Носилки еловые сделал, как я просил позавчера? – Отмахивается с напускным спокойствием. Сам пусть поправляет. Где там мешок с березовыми листьями? Самое время переодеться и ими воспользоваться. В дверь звонят. Пока Гриша натягивает разбросанный армейский скарб, в коридоре слышатся голоса. Сколько лет он родственников не видел? Десять?

– Толечка, ты так возмужал! – Грузная тетя Зоя с огненно-рыжими волосами расцеловывает брата, оставляя на щеках маслянистые следы розовой помады. – Гришка! – Прет с напором локомотива, ему остается только замереть испуганным зайцем перед неотвратимым приближением медведя. Очень, кстати, дружелюбного. От тети Зои пахнет, как от всех женщин ее возраста: едкая «Красная Москва» с сигаретным послевкусием. Она сжимает его в могучих объятиях, оцарапав руки расшитой бисером блузкой. – Жених вырос какой, девки вешаться будут.

Гриша неуверенно кивает. Пусть так, любимая тетушка, вы только не вешайтесь так активно, а то вас не удержать. Ее муж, долговязый смуглый армянин с усами-щеткой, предпочитает ограничиться рукопожатием. Сколько таких пар в этой забытой богом стране? Она – круглая хохотушка и он – длинный, несуразный и косноязычный.

– Теть Зоя, а где...

– В магазин побежали, сигареты кончились. Ночь длинная предстоит, – ее румяное улыбчивое лицо вдруг становится серьезным. – Ничего странного?

– Нет, что вы, – Гриша обворожительно улыбается. Ладно обои прикрыли, но двери-то не успели заменить. – Сами понимаете, бабушка уже не в своем уме была, так что ничего такого, что могло бы удивить.

Женщина кивает, почесав круглый зоб.

– Вот и хорошо. А гроб...

– Осиновый, – улыбка шире. – Вот только березовые листья еще не разложили. Вы не волнуйтесь так, – Гриша – само обаяние, проскальзывает мимо тетки и утекает в зал, – смотрите, сами можете убедиться.

Зоя подходит к гробу, натужно вздыхая.

– Я сама с листьями, хорошо? Хочется побыть с ней наедине, – сует толстые пальцы под холстину, явно в поисках бабкиной руки. Поздно, дорогуша, поздно. – У меня там овсяный кисель и кутья в сумке, разбери, пожалуйста. – Гриша кивает и удаляется восвояси на кухню, где Анатолий вместе с армянином разливают водку по рюмкам.

– Арсен, – тянет руку, – соболезную вашей утрате...

Лебедев открывает рот, чуть не разразившись длинной тирадой обо всех своих страданиях, но Гриша делает ему большие глаза. На поминках постенаешь. Рано.

– Гриша. Спасибо. – Лучше бы денег дал. – Мы очень ценим, что вы приехали. – Оставив бабку на произвол судьбы много лет назад. – Тетушка, наверное, очень расстроена...

Арсен кивает, с тоской глядя на рюмку.

– Да. Она так торопилась, как будто не успеет. Я говорил, мол, без нас не закопают, что ты так переживаешь. В первый день хотела приехать, так распереживалась, как вы тут одни. А кто гроб колотил?

Анатолий замахивает рюмку, прикладывая кулак к носу и жмурясь.

– Я колотил. Толе очень тяжело, она на его руках умерла, – Гриша присаживается на косой табурет, жестом отказываясь от алкоголя.

– Понятно, – коротко подводит итог Арсен. Хлопает дверь, Зоя залетает на кухню с красным от ярости лицом, впившись взглядом в Гришу. Лебедев внимания не обращает, продолжая откушивать горячительное вместе с дядей, который голову вжал в плечи, увидев жену в недобром настроении.

– Да? – Гриша вежливо улыбается. – Покурим?

Зоя поджимает губы. Сейчас она ему эту сигарету сунет прямо в... Идет в коридор грузно, походкой выражая недовольство. Ее бы воля, она бы Гришу в паркет закатала, да только нельзя. Вряд ли Арсен в курсе. Оказавшись на балконе, Зоя вытаскивает тонкую сигарету, особенно комично выглядящую в ее жирных наманикюренных пальцах, и подкуривает, не дожидаясь, пока Гриша поднесет ей зажигалку.

Он смиренно ждет, поглубже зарываясь в одежду, как воробей в песочную ванночку.

– Кто? – выдавливает из себя тетка, выпуская дым носом.

– Толя, – Гриша смотрит наверх, чтобы не напороться на полный ненависти взгляд родственницы. Редкие звезды перемигиваются, серая облачная хмарь плавно течет по небу.

– Ты его надоумил, мразь? – Она плюется словами, с хрустом затягиваясь и нервно подергивается всем телом. – Это тебя старая перечница научила, да? Ты соврал, что разобрал потолок, я поняла. На ее похоронах еще ясно было, что что-то не так. Не должны у нас мужчины этим заниматься, это против правил.

Гриша устало вздыхает.

– Теть Зой, каких правил? Которые вы сами себе придумали? Кто успел, тот и съел, вам ничего не светит. Только грызть локти, что пошло не по вашей родове. Обычно же через поколение, – сжимает кулак в кармане. – Вы березовые листья разложили?

Женщина свистяще выдыхает.

– Разложила. А ты подумай, что теперь с ним делать. Он же не понимает ни черта, только в водке и смыслит. Какой с него нойд? Смех. А с тебя? Колдун с винтовкой? Позорище. – Она брезгливо отряхивает шубу. – Вырождение. Столько поколений, и теперь вы... – Сплевывает с балкона. – Чем старухи думали?

Гриша переводит на нее свои мутные, водянистые глаза.

– Надеюсь, что вы правильно разложили листья. А то она уже вставала, – говорит равнодушно и выходит в тепло, раздраженно скидывая верхнюю одежду в прихожей. Началось в колхозе утро.

Гости прибывают. Женя и Веня, дочь и сын тети Зои, несут массивные клетчатые сумки, вслед за ними подтягиваются соседи, имена которых Гриша даже не помнит, последними приезжают парочка стареньких коллег с платочками. Вот кто действительно скорбит.

– Александра Владимировна была замечательной женщиной, – старушка держит в своих сухих ладонях руки Гриши и трясет их, будто это поможет доказать ему этот факт. – Столько раз меня выручала, помогала! А ее подарки приносили удачу, мы это всем заводом знали.

Он в ответ рассеянно кивает, неловко приобнимает бабушку и направляется в зал. Вокруг гроба толпятся люди, но никто не решается начать. Скоро полночь, а они так и не могут решиться. У изголовья стоит тетя Зоя в черном платке с лицом самой несчастной женщины на земле и принимает скромные соболезнования. Так, хватит уже. Гриша хлопает в ладоши, заводя:

– В среду, во вторник умер покойник, пришли хоронить – он руками шевелит.

Толпа подхватывает знакомый местным мотив, запевая нестройным хором.

– В среду, во вторник умер покойник, пришли хоронить – он ногами шевелит.

Хлопки в ладоши, толпа приходит в движение, начиная пританцовывать и натужно смеяться. На Гришу наваливается тело, оказавшееся Анатолием. Тот уже достаточно пьян, но недостаточно, чтобы выкупить суть.

– Гриш, это что за хуйня такая больная происходит? – шепчет на ухо, цепляясь за плечи. – Они че, совсем ебанутые?

Гриша выдыхает. Как бы тебе так объяснить...

– Она официально не была замужем. Это очень порицалось. – Помогает Анатолию удержаться на ногах. – В нашей семье все, кто считается носителем знаний, не должны связывать себя узами брака. Потом как-нибудь расскажу почему. Поэтому их хоронят как юных и непорочных, как будто они не успели отгулять свое. Это просто традиция.

– ...пришли хоронить – а покойник сидит!

Толя фыркает, крестится на всякий случай и отваливает, не выдержав такого потока информации. Гости бросают в гроб монеты и цветы, тетя Зоя бледнеет с каждой минутой, как будто и правда сейчас грохнется в обморок. Соседи обступают бабу Шуру, начиная прощаться. Они не должны сидеть до утра, но проститься и обрести уверенность, что старая стерва к ним не вернется даже из ада, были обязаны.

– В среду, во вторник умер покойник, пришли хоронить – он за нами бежит!

Один за другим мужчины и женщины подходят к гробу, кладут в него цветы и звенят монетами, говорят последние слова для покойницы. Вряд ли приятные, но тут уж кто как жил. Входная дверь хлопает, и хлопает, и хлопает... Люди снуют туда-сюда, большую часть из них Гриша видит впервые, они даже не здоровались, когда пришли. Когда они вообще пришли? Чашку с белым киселем передают из рук в руки, новоприбывшие кланяются покойнице.

В квартире слишком много народа. В зал заходят несколько молодых девушек, шурша длинными юбками, протискиваются через толпу. Рядом с гробом народ веселится и пляшет, кто-то притащил баян. Откуда тут баян? Гриша отходит в угол, трет глаза. Неизвестные продолжают выходить из коридора, кружат вокруг покойной, но цветы не опускают. Лемба. Так вот кто ей служил... Мог бы сразу догадаться. Лучше с Крестовым, чем с ними. Парень вжимается в угол, стараясь не дышать. Тетка не обращает на это внимания, позволив себе, наконец, начать тихонько плакать и отойти от изголовья. Хлопки, стройный хор, хохот. Люди хотят коснуться гроба, но останавливают руки в нескольких миллиметрах, невозмутимо проходя дальше по очереди. Соседи пытаются пройти к выходу, но толпа, подобно морским волнам, сносит их назад. Гриша не знает, сколько пришлось так простоять. Может быть, пять минут, а может быть, пять часов.

Очнувшись от наваждения, он взглядом выхватывает в толпе вытянутое, истощенное девичье лицо. Где он мог видеть ее раньше? Черные как смоль волосы заплетены в толстую тугую косу, дорогой заячий полушубок серого цвета, кровяно-красная помада. Девушка зло поджимает губы, прорываясь к покойной, ее лицо корчится в гримасе. Когда она поднимает серые, почти белые глаза, полные ненависти, на Гришу, в голове что-то щелкает.

«Моя она, моя! Кто платить будет?»

Гриша нервно выдыхает. Скрутка-то последняя была. Черт тебя возьми, старуха, удружила. Девка прорывается через толпу медленно, а он выскакивает в коридор, с грохотом врезаясь в вешалку и шаря глазами вокруг. Толпа в коридоре перешучивается, все такие опрятные, красивые, белоглазые. Гриша нашаривают ручку двери в комнату Анатолия, вваливается туда, пока девка не выбралась, и щелкает замком. Анатоль снова в обнимку с бутылочкой, весь в слезах. Кажется, он и правда не понимает, что тут происходит. В гостиной бабы начинают оплакивать бабу Шуру, взвывают так, будто их разом резать начали.

– Толь, – присаживается рядом, поглядывая на дверь, – ты как?

Лебедев поднимает розовые, блестящие от слез глаза, трясущимися руками пытается поджечь сигарету. В комнате дым, хоть топор вешай.

– Вы все ненормальные, – истерически всхлипывает. – Превратили прощание с бабкой непонятно во что. Какие песни, какие анекдоты, какое, к черту, веселение покойника? Хули они там орут? – Закусывает губу до крови, шмыгая носом. – Я хочу вернуться в Петербург и забыть об этом кошмаре. Как она стены царапала, ты слышал? И так каждую ночь. Умоляла меня ее зарезать, не давала себе помочь перевернуться, истерила, просила Бога ее забрать. И после всех мучений вы как будто глумитесь. Зоя еще приехала, ни разу ее не навестила, а тут воспылала дочерней любовью. Это один сплошной пиздец, – ручка двери дергается, но нежеланный визитер не может войти. Анатолий не реагирует, пока Гриша прикидывает, как им сваливать в случае чего. Из окна не хотелось бы.

– Че ты замолчал? Я, знаешь, как заебался ее мочу оттирать с пола? Обоссытся, обосрется, орет, что Бог ее не забирает. И в дурку не сдать, потому что она не угрожает своей и чужой жизни. Родителями дети должны заниматься, а не внуки. Катька бы, может, не сбежала, семью там, детей, дом бы построил, – тычется носом в кулак с зажатой между пальцев сигаретой. – Это ты сглазил ее. Сказал, что за упокой пьем. А надо было за здравие.

Как удобно верить в приметы, когда хочется кого-то обвинить в своих бедах. Гриша аккуратно приобнимает Толю за плечи, в дверь продолжают яростно ломиться.

– Вынос! Вынос! – раздается из коридора голос тети Зои. Вынос? Гриша в недоумении смотрит на часы. Половина шестого. Зараза. Сколько он там простоял?

– Давай пошли, – тянет брата за рукав. – Тебе еще речь на кладбище говорить. Давай-давай, – Толя мотает головой, вырывается. – Перестань вести себя как еблан, закопай бабку и делай что хочешь, – Гриша встряхивает его за плечи. – Последний рывок.

Анатолий ведет нетрезвым глазом по комнате, кивает без энтузиазма. Гриша помогает брату опереться о себя, аккуратно открывает дверь, выглядывает. В коридоре лишь недовольная Зоя окрапляет водой порог, остальных уже нет. Пахнет жженой берестой.

– Давайте уже, у нас электричка в Петербург скоро, – она выходит из квартиры, поправив пышную шубу. Гриша только вздыхает, одевая Анатолия в куртку и помогая зашнуровать ботинки, тот еле на ногах стоит, все стену обнять пытается. Дерьмово это. Гриша вытаскивает его в подъезд, не успев даже застегнуться. У дверей дома Толика подхватывает Веня, кивает понимающе, мол, не боись, все решим. Вот и славно. Мужики стоят с гробом, готовясь к неблизкому пути, Женя водружает сверху погребницу. Раньше надо было, все не слава богу в этой семье. Гриша подходит к тетке, дергает за рукав. Толпа лемба завывает впереди, девки надрываются, сморкаются в платки, сипло задыхаясь.

– Не подходи к ним. Они на кладбище не зайдут, но ты же понимаешь, – тихо шепчет Гриша, касаясь ладонью пушистого шубного меха. Зоя дергает плечом, скидывая руку.

– К кому? Мы уедем сразу после похорон. Сорочины уж как-нибудь сами.

Ну сами так сами. До кладбища идут молча, только Анатолий периодически мычит и пытается пристроиться поблевать в ближайших кустах. Толпа незнакомцев и правда сворачивает в противоположную сторону, но никто внимания не обращает. У кладбища стоит девка, всклокоченная, незнакомая, Женя как ответственная за погребницу свистит, мужики останавливаются. Срывает тряпку с гроба, вручает девушке.

– Это вам.

Та смотрит непонимающе, но процессия уже движется дальше. Так принято, дорогая, в этом городе, не нужно ничему удивляться.

Копщики ждут у свежей могилы, освещая лица оранжевыми огоньками от сигарет.

– Толечка хочет последнее слово сказать, – тетка зябко ежится. Судя по Толечке, он уже ничего сказать не хочет, только устроиться молча под кустом.

– Я... – Подходит покачиваясь. – Баба Шура была очень хорошей. Помогла мне, когда мои сгорели, потом, правда, с ума сошла, но это ничего, она старенькая была. Сколько ей было? Сто? Сто пятьдесят? – Пьяненько улыбается. – Прожила долгую жизнь. Спасибо, – Веня подхватывает Лебедева, бабку медленно опускают. Одна из веревок срывается, и гроб с грохотом падает, Гриша морщится от звука, нащупывая в кармане круглый предмет. Вытаскивает на свет – уголек. И откуда? Переводит взгляд на могилу: крышка треснула вдоль, копщики активно работают лопатами, делая вид, что ничего не случилось.

– К еще одному покойнику, – безрадостно констатирует тетя Зоя.

3

Привет!

В Линдграде все как обычно, мать пилит вдвое больше, меня это задолбало. Как в армии? Не обижают тебя там? Я определилась с поступлением после школы, решила стать режиссером. Маме пока не говорила, она не одобрит, считает, что мне нужно на филологический, а я чем больше читаю наших классиков, тем больше понимаю, что мне там нечего делать, я слишком позитивно смотрю на мир. Возможно, это потому, что я еще не сильно много видела в жизни. Нет, парня я себе не завела, ты же знаешь, что скажет мой папаня. Недавно видела Толю и Глеба, они опять занимаются чем-то не очень правильным, звали с собой, но я не согласилась. От алкоголя меня все еще тошнит, но я честно стараюсь найти тот, от которого не будет, я очень расстраиваюсь, потому что меня никто не зовет пить пиво за гаражи. Я бы, может, и пошла, если бы позвали, но фактор отца-мента и та история, когда я заблевала парту в школе после сивухи, делают свое черное дело.

Есть другая история про пиво. Женькина мама завела обезьяну, не знаю, откуда она ее вытащила, но история получилась захватывающая. Мы с Женькой пришли к ней домой и попробовали напиться, раз нас никто не зовет, мне опять стало плохо, поэтому мы решили остатки отдать обезьяне. Она блевала фонтаном, прикинь.

Володя говорит, что церковь полностью восстановят через несколько лет, теперь можно верить в любого Бога. Пока не знаю, как к этому отношусь, но за него рада. На улицах стало невыносимо грязно, как будто после развала Союза все забыли о существовании мусорок.

Если придется поступать на филологический, я напишу книгу о наших приключениях в детстве, зуб даю.

Очень жду тебя назад,

П.С.

Майор женился и обзавелся потомством. Видишь, даже злые люди находят свое счастье, значит, найдешь и ты.

Алина языком смачивает кисточку и активно возит ей в черной коробочке, аккуратно красит ресницы. Вечером в кинотеатре показывают Тарковского по инициативе Дома культуры, туда придут максимум пять человек, потому что американские боевики вытеснили сложное советское кино, что крайне беспокоило нафталиновое старичье, которое обильно страдало в каждом номере крошечной еженедельной газеты города множественными статьями. Мол, молодежь совсем сошла с ума, наслаждается просмотром разврата и убийств, не тянется к высокому. Алина не то чтобы сильно наслаждалась, но ей нравились современные фильмы, что не отменяло тяги к изучению кинопленок прошлого, в которых таилась загадочная мистерия чуждого ей времени. Посмотреть «Андрея Рублева» на большом экране, а не в квадратном выпуклом глазу телевизора давно было ее мечтой, поэтому она выпросила у отца билеты на все сеансы Тарковского на месяц вперед. Выглядеть надо соответствующе, не то чтобы Солоницын и Лапиков начнут причитать с экрана, что она не накрасилась, но посещать столь волнующее мероприятие без боевого раскраса казалось неуважением к труду режиссера. Он старался и снимал, значит, надо постараться, чтобы посмотреть. В руках оказывается иголка, девушка аккуратно разделяет ей ресницы. Каждый раз страшно, что воткнется в глаз, но красота кажется ей чуточку важнее таких рисков.

– Опять в кино? Отцу пора перестать идти у тебя на поводу, – маменька, замотанная в махровый халат и с пластиковыми бигуди на голове, заходит в комнату, усаживается на новенький красный диван, пристально наблюдая за сборами. Алина сталкивается с ней глазами в зеркале.

– Я же на классику, а не на боевик, – машет на лицо, чтобы глаза скорее просохли.  – Помаду можно взять?

– Нет, она дорогая. И чтоб после кино сразу домой пошла, – мама снова недовольна. В школе, наверное, довели. – Или опять с мальчишками гулять пойдете?

Алина закатывает глаза, откладывая тушь.

– Мам, со мной никто не хочет гулять, все знают, кто мой папа, – хмурится, роется в косметичке в поисках «Балета». – Это правда, что Елена Витальевна сильно заболела? Ты поэтому такая расстроенная?

Мама заламывает руки.

– Да. Нагрузки вдвое больше в школе будет после каникул, с вашим поколением обсуждать Толстого – настоящая пытка.

Алина замазывает пару прыщей на лбу, чтобы не выделялись так сильно.

– Вам же не надо ничего, кроме жвачки и журналов. И не обвиняй во всем папу. Ты вон как распухла, мальчики на такую и не посмотрят.

Алина не ищет в словах матери логику, но однозначно уверена, что та хочет ей хорошего. Для их поколения высшим счастьем было найти одобряемую советским обществом работу и выйти замуж, а она пока не уверена, кем хочет стать, когда вырастет. Непоступление в институт стало настоящей трагедией для их семьи, мать кричала, что этот позор не смыть, отец сидел бледный молча. Мать его долго потом песочила за потакание капризам дочери: режиссером она станет, литературу она хает, видите ли, не хочет исполнять свое предназначение; а фильмы – они же для дегенератов, которые читать не умеют. Алине Отеговой больше хотелось быть похожей на принцессу Лею из «Звездных войн», чем на Татьяну из «Онегина». А вот мама считала Татьяну идеалом женщины, ее же сам Пушкин запечатлел.

– Ну куда ты это платье, в нем живот вываливается! – Мать всплескивает руками. – Алина, прекрати меня позорить!

Алина сжимает зубы, продолжая натягивать платье. Герои фильма через экран ее живот не разглядят, да и не такой уж он и большой, так, подвисает немного. У Монро вон тоже был, а ее все красоткой считали.

– Мам, дай, пожалуйста, помаду. Это очень важный для меня вечер.

– Так ты скажи, что на свидание собираешься, зачем врешь? Опять с бандитом этим гулять будешь, как его там, Гробовецким? Он уголовник, я запрещаю. Что люди скажут, ты подумала? Итак все в отделе отца жалеют, что у него дочка такая дура оказалась.

– Мы с Женькой идем, она мне «Сильмариллион» обещала почитать принести.

Мама закатывает глаза.

– Толкин написал книгу для глупых западных подростков, зачем вы его читаете? Нет бы нормальные книги, что за дети пошли... – Ее брюзжание начинает надоедать. Алина задирает платье, до пупа натягивает теплые колготки, делающие ей некое подобие осиной талии. Не Монро, конечно, но сойдет.

– Читала я твои «нормальные». Херня занудная, одни томные барышни, заламывающие руки и находящие счастье в материнстве, – Алине восемнадцать, она пока не может себя представить в роли матери. До этого надо дорасти, институт окончить, на работу пойти, а потом уж думать о любви. С любовью у нее никак не клеилось: весь подростковый возраст в отделе под присмотром батиных оперов просидела, сильно отец волновался, что ее кто-то обидит. Доволновался до того, что мальчишки ее за километр обходят теперь. Только Володю, сына местного попа, мать одобряла, а от упоминания остальной дворовой компании впадала в неистовство. Других слов и не найти для сатанеющего педагога по литературе.

– Ты пока ребенка не родишь, не поймешь. Лишь бы по ночам шастать, порченая-то кому нужна будешь, не подумала? Без образования, без перспектив... Отец за тобой заедет.

– Тогда пусть заезжает в ДК, там дискотека сегодня. Мы хотели сходить.

– Так бы сразу и сказала, а то все кино да кино. Только до десяти.

Алина выходит из комнаты, нагло хватает мамину сумку и вытаскивает оттуда дорогую карминовую помаду. Мама ради нее в Петербург ездила и очередь стояла в «Березке», гордилась, что смогла достать. Ей-то она уже зачем, папа ее и без помады любит. Сокровище прячет у себя в сумке, пока мать не заметила, поверх платья натягивает дурацкий теплый свитер, чтобы не замерзнуть, и заворачивается в шубу. В зеркале кажется себе немного несуразной из-за круглых щек и тонких губ, но ничего, макияж исправит все проблемы наследственности.

– Ты ничего не забыла? – Мать медленно выходит из комнаты с зажатой в зубах, но пока не подожженной сигаретой. Девушка клюет ее в щеку и сразу выходит из квартиры, покачнувшись на каблуках. В подъезде останавливается под лампочкой и быстро мажет губы, обильно выходя за контур. Внизу стоит вишневый жигуль Жениного папы, подруга яростно машет ей из окна, замотанная в очередной самодельный плащ поверх дубленки. Женин папа в администрации работает, очень важный, говорят, человек, поэтому с ней тоже никто не дружит.

– Алинка-то какая красивая стала. – В машине играет шансон, Женька сразу тянет ей зачитанную до дыр книжку. – Невеста почти.

– Да что вы такое говорите, Алексей Васильевич? – Она смущается, сжимая Толкина в руках.

– А, ты тоже эльфа ждешь? Ну, жди. – Мужик посмеивается, но беззлобно. К увлечениям дочери он относится с терпеливым пониманием, лишь бы пиво за гаражами не пила. Женина компания размалеванных толчков крепкий алкоголь не одобряла, потому что денег на него не было, зато увлекалась походами, в которые батя с удовольствием ездил вместе с ними, вспоминая свою учебу на археологическом. Женя говорила, что он честно прочитал одну книгу и даже смастерил себе лук, а Алина полагала, что тот просто нашел себе повод отвлечься от жизненного однообразия и бесконечных бумажек.

– Я умного жду, – Алина улыбается. – Ну чтоб на Тарковского с ним ходить хотя бы.

– Это хорошо. Глупых в мужья брать нельзя, а то поговорить не о чем будет, и любовь не сложится.

Любовь. Слишком сложная материя для Алины. Классики описывали ее по-разному, но сходились в одном: это высший дар. Испытать на себе пока не получилось, девчонки в школе описывали любовь самыми разными словами, но на дар это было не похоже, а после школы и поговорить не с кем, кроме Женьки, но та мечтала о белокуром эльфе, а это совсем другая история, не цветочки с кладбища носить подружке во дворе. Хотя Толик по секрету говорил, что так Глеб за своей первой девушкой ухаживал. Правда, назвать девушкой валютную проститутку сложновато, но у Гробовецкого аж шесть лет получалось.

Кинотеатр в закатном зимнем полумраке кажется особенно серым – квадратный мраморный монстр с высокими окнами. Алина снова чуть не наворачивается с каблуков на ледяной корке, Женька помогает ей доковылять до входа. На Тарковского пришло, как и ожидалось, целых пять человек. Черно-белое кино нынче не в чести.

– Ты на дискотеку пойдешь? – Алина шепчет подруге на ухо.

– Нет, не хочу. Папа нас домой отвезет, – Женька чешет нос, чихнув в ладони.

Домой не хочется, а одной на дискотеку нельзя, засмеют. На дискотеку надо ходить с подружкой или с парнем, лучше, конечно, с парнем, чтобы не подумал никто, что ты дурочка страшная.

«Андрей Рублев» на большом экране вызывает восторг, Алина жалеет, что нельзя себе запретить моргать, чтобы не пропустить ни одного кадра.

После фильма она выходит оглушенная, ногами передвигает по инерции, Женька снова помогает держаться, не давая свалиться с лестницы.

– Как тебе фильм?

Подруга пожимает плечами, прикрывает рот, хихикнув.

– Актер красивый. Из него бы получился отличный Арагорн.

Алина кисло улыбается. У кого что болит.

– Я останусь, за мной мальчишки зайдут. У Толика там бабка померла, мы на дискотеку собирались, чтоб он развеялся.

– Ладно. Давай тогда, на созвоне!

Женька уносится к гардеробу, а Алина остается в холле и, усевшись на лавку, открывает книгу. Буквы не хотят складываться в слова, ее мысли очень далеко, где-то в сцене с колоколом. Никакие мальчишки за ней не зайдут, да и хватит уже с конвоем из милиционеров и отцовских друзей ходить, не обидят ее на улице. Всего-то восемь вечера, сама дойдет. Фильм никак не выходит из головы, ей очень интересно, на какую камеру он был снят, – больно красиво получилось; как ставили свет, как проходили актерские пробы... Она обязательно поступит на режиссуру со второго раза и тогда купит себе такую камеру, осталось только найти своего героя, про которого захочется снять большое кино.

– Любите Тарковского?

Она вздрагивает, поворачивая голову. Рядом с ней сидит незнакомец странного вида, в рубашке, спортивках и лакированных туфлях. Это специально, интересно? У него очень необычное лицо: длинный тонкогубый рот, несуразный нос, широко посаженные глаза, на голове беспорядок русых волос.

– Люблю. Я каждую неделю хожу смотреть, пытаюсь постичь его гений. – Девушка замечает в руках незнакомца книгу, с интересом вглядываясь в обложку. Рене Генон, «Кризис современного мира». Такого она точно не читала. – Хорошая книга?

Мужчина пожимает плечами, открывая на странице с закладкой.

– Утерянная традиция может быть реставрирована и оживлена только благодаря контакту с духом живой Традиции. Интересная мысль, весь фильм крутил ее в голове. А у вас? – Он говорит немного в нос, голос резкий, можно даже сказать, острый для непривыкшего уха.

Алина утыкается в книгу.

– Тогда Диссонанс Мелькора разросся, и прежние мелодии потонули в море бурлящих звуков, но Илуватар все сидел и внимал, покуда не стало казаться, что трон его высится в сердце ярящейся бури, точно темные волны борются друг с другом в бесконечном неутихающем гневе.

Неожиданный собеседник замолкает, о чем-то задумавшись. На его лице расцветает осторожная улыбка.

– Вы знаете, что в некоторых трактовках философии герметизма музыка обладает магическим воздействием и может влиять на человека особенным способом? Например, музыка в дорийском ладу способна вызвать чувство опьянения без алкоголя. Говорят, что те, кто поклонялись Дионису, всегда играли ее на своих сборищах.

Алина с интересом прикрывает Толкиена.

– Вы это все увидели в одной строчке фантастического произведения? Вы, наверное, литератор?

– Нет, просто проассоциировал. Я философский оканчивал. А вы?

Она поджимает губы, потерев их друг об друга.

– Буду пробовать второй раз поступить на режиссуру в этом году. – Чувство стыда алеет на щеках.

– Это достойная профессия. Теперь понятно, почему вы любите Тарковского. – Он протягивает книгу. – Поменяемся? Я вам потом занесу вашу книгу, не переживайте. Интересно узнать, что там стало с этим Мелькором.

Алина несмело берет книгу, отдавая «Сильмариллион». Интересная какая, сразу видно, что самиздат. Сшита вручную и обложка самодельная.

– Я Алина. – Она вытаскивает закладку, разрисованную незнакомыми символами.

– Андрей. Прогуляться не хотите?

Она отрицательно мотает головой.

– Я не вчера родилась. Вот поведете в ресторан, а потом расплачиваться чем-то неприличным заставите.

Андрей смеется.

– Не заставлю. У вас моя книга, это было бы невоспитанно с моей стороны.

– Мне в десять нужно быть у ДК, меня отец заберет. И учтите, я умею стрелять. – Она намеренно пытается казаться взрослее, чем есть, и гораздо приличнее, чем надо бы.

Мужчина поднимает руки, склоняясь в шутовском поклоне.

– Это хорошее умение. Современная дама должна уметь за себя постоять. Так поедем?

Алина думает секунду, а затем кивает. Мать убьет, если узнает, а кто ей расскажет? Не Женька же, которая давно уехала домой кроить новый костюм. Отец говорил, что с незнакомцами в ресторан ходить нельзя, обязательно потребуют что-то взамен. Соседку, по слухам, изнасиловали после того, как взяла ломтик арбуза. В голове проскальзывает очень детская, очень тупая мысль, что тогда-то родители поймут, как она мучилась в клетке их душащей заботы, в клетке чужих ожиданий. В детстве она часто прокручивала мысль о своей смерти, холодном теле в гробу, задаваясь вопросом: а кто придет на похороны? А кто будет плакать громче всех, будут ли они скорбеть по ней каждый год в дни памяти? Пусть лучше ее этот Андрей закопает в лесополосе, чем она вернется к матери, которая будет всегда ей недовольна.

Впрочем, если ее найдут изнасилованной, мать все равно будет недовольна.

– Поехали, – Алина поднимается. Андрей выше, это приятно, он вряд ли читал «Братство кольца» и вряд ли понял бы шутку про гнома и гордую эльфийку. Мужчина помогает ей упаковаться в шубу, вечерний холодный ветер дует в лицо, раздувая с трудом накрученные волны на волосах. Когда ее подводят к машине, она недовольно поднимает брови.

– «Бумер»? Серьезно?

– Нафилософствовал, – Андрей улыбается довольно приветливо. У Гробовецкого был старый мотоцикл, а тут целый бандитский пепелац, не только мать, но и отец словит инфаркт. Алина падает на пассажирское, чуть не царапнув каблуками машину. Происходящее не воспринимается как что-то ужасное скорее как долгожданное приключение, которое она ждала после полугода безвылазного сидения дома.

– Это вам Генон помог, или Ницше тоже сойдет? Я читала этого старого хмыря, очень занимательный и пессимистичный взгляд на жизнь. – Андрей включает кассету с... Рахманиновым. Интересно.

– Ницше поможет только спиться, если есть такое желание. Я все же сторонник старой метафизики и противник ее отрицания, – пока они едут по городу, Алине спокойно, никаких темных дворов, никакой попытки свернуть в лесополосу. На ключах его машины болтается забавный брелок с собачьей сворой. Даже обидно. Неужели ее и правда везут в ресторан и «страшного жизненного опыта», которым стращал папаня, так и не случится? О метафизике Алина читала вскользь, намереваясь углубиться в философские вопросы уже во время обучения в институте, но жизнь распорядилась немного иначе.

– Вы нашли исток истоков? Там дают BMW? Или брелки?

Андрей смеется, ему откровенно нравится шутка. Какой странный мужик.

– Можно и так сказать. Что есть наличное, я для себя определил немного не так, как ожидалось от выпускника моей специальности.

Машина тормозит у «Роскоши». Все, что Алина знает об этом ресторане, так это то, что цены там конские и держат его бандиты, потому что отремонтировать дореволюционное двухэтажное здание деньги нашлись только у них. Папа говорил, что это «черный кабак», намекая на зоновское деление, и каждый раз плевался, если приходилось проезжать мимо.

– Там нет мусоров? – Она выпаливает быстрее, чем успевает осознать. Андрей щурится с интересом, глушит мотор.

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Ненавижу мусоров. – Ничего умнее она придумать не смогла. Мужчина одобрительно ухмыляется, но никак не комментирует. – Вы так и не сказали, откуда деньги на машину, – переводит тему, пытаясь скосить под дуру.

– Бизнес. – Андрей выходит, галантно открывает ей дверь. – Пойдемте, а то замерзнете.

Двери ресторана перед ней тоже открывают, Алина чувствует неловкость. В собственной голове она должна была встретить умного, красивого и богатого мужика, который влюбится в нее с первого взгляда и будет охапками таскать розы, а на первое свидание повезет в питерскую «Асторию». Судьба же своими грубыми стежками перекроила эту ее фантазию, и вот она уже в бандитском кабаке с несуразным дядькой, который дал ей почитать книгу французского философа. Кроме машины, других злодейских атрибутов обнаружено не было, ни татуировок на пальцах, которыми пугал папенька, ни золотой цепи толщиной с руку. Может, он и не бандит вовсе, а так, крышу бандитскую имеет. Удивительно тасуется колода.

Зал встречает дымным полумраком, курят буквально все, Алина сдерживается, чтобы не поморщиться. Стены обиты бордовой тканью, на сцене надрывается маленький цыганский квартет. Все столики заняты гостями, за баркой сидят мордовороты гротескно-бандитской наружности, с блестящими лысинами и золотыми зубами. Она уж было собралась развернуться, но Андрей кладет ей руку на плечо, останавливая.

– Все в порядке, не нужно переживать.

Только в этот момент приходит страх. Пубертатные мысли о красивой смерти теперь кажутся форменной тупостью, возможная близость собственной ужасной кончины больше не кажется окутанной трагическим флером романтики французской готической прозы. К ним подбегает низкий мужичок с выбитым зубом, влажно лобызает ее запястье и так же быстро удаляется, согнав с места самую цивильно выглядящую парочку. Мерзость какая, ее аж передергивает. Парочка вытаскивает деньги и быстро откланивается, приветственно кивнув Андрею. Странно.

– Садитесь, – отодвигает стул. – Вино? Коньяк? Шампанское?

– Черный кофе. – Она пялится в меню, понимая, что очень голодна, но у нее совсем нет денег, мама не дала ничего, а билет был куплен заранее.

– Не нужно стесняться, за это ничего не будет. Разве что я принесу вам почитать «Множественные состояния бытия», но это настоящая пытка, не соглашайтесь. – Его непосредственность слегка успокаивает, но не настолько, чтобы перестать искать подвох.

– Соглашусь. Пока ограничусь только кофе. Мне нравится ваш брелок. – Тащит из пачки сигарету. От нее смердеть за километр будет от такой дымовой завесы, так пусть нагоняй будет по делу.

– Могу подарить вам его на память. Позвольте задать личный вопрос. – Андрей делает немного трагическую паузу. – Что вам красные сделали? Вы не похожи на воровку. – Ослепительно улыбается. Алина опускает глаза, пытаясь придумать, как покрасивше соврать, не говорить же, кто ее папаня, а то ее отправят с бандитским конвоем домой. Или сразу убьют.

– А вы подарите! Я... Мы не сходимся с ними в вопросах личной свободы. – Складывает руки на груди, откидываясь на стуле и перекатывая в зубах дымящуюся сигарету. Это ее Глеб научил, так выглядит круто и по-взрослому. Мужчина заинтересованно смотрит и отцепляет брелок от ключей, официант приносит кофе, Алина выдыхает дым через нос.

– Неужели у столь прекрасной девушки есть опыт заключения? Прошу, – протягивает подарок. Двенадцать борзых, почему двенадцать, интересно?

– Спасибо. Разве что пожизненного заключения. – Она мрачно усмехается, тут же одергивая себя. – Шучу. Просто у меня родственники работают в структурах и очень нервно относятся к моей свободе, репутации и прочему. Достали. Никакая служба не дает права ограничивать совершеннолетних в передвижениях.

К столику подходит все тот же мужик, наклоняется, что-то шепчет Андрею на ухо. Под окнами трещит милицейская сирена. Алина испуганно сжимается, парой затяжек добивая до бычка и залпом выпивая обжигающий кофе. Мужчина выглядит задумчивым, смотрит внимательно, даже оценивающе. Он не успевает ответить, как двери зала распахиваются и вваливаются те, о ком они только что говорили.

– Сука, да откуда... – Алина зло щерится, тут же наклоняясь и заныривая под стол. Музыка останавливается, в зале включают верхний свет. Шум голосов резко обрывается.

– Извините, что прерываю ваш отдых. Где-то здесь моя дочь, я очень прошу вас посодействовать в ее поиске, чтобы мы не поймали кого-то, кого не планировали, в этот замечательный вечер.

Голос отца волной разносится по залу, Алина радуется, что на столах длинные скатерти. Андрей встает и уходит куда-то. Хорош принц, чтоб его.

– Абрам Вениаминович, зачем же так нервничать? Вы поэтому весь оперотдел взяли? Ваша дочь сделала что-то незаконное? Так почему же вы подозреваете, что она пошла в столь приличное заведение?

Алина закусывает губу, мысленно снимая с Андрея последнюю претензию. Скатерть задирается, радостное лицо лейтенанта Фурсова расплывается в улыбке.

– Я нашел! – Ее вытаскивают за волосы, она визжит, пытаясь царапаться рассерженной кошкой, лейтенант поднимает ее на ноги, тут же получив коленом между ног.

– Отвали от меня, гнида! – Алина поправляет волосы. – Всю прическу испортил. СТОЯТЬ! Не подходите ко мне, не трогайте меня своими грязными руками! Статья 49, каждый гражданин СССР имеет право вносить в государственные органы и общественные организации предложения об улучшении их деятельности, критиковать недостатки в работе. Так что вот вам моя критика: отвалите, я ничего не сделала, кроме как родилась не в той семье.

Фурсов кряхтит, чуть склонившись, мягко берет ее за локоть, Алина дергается.

– Алиночка, мы больше не в СССР...

– А конституцию новую так и не приняли, так что это действующий закон. Да отстань ты! – Она подходит к отцу с гордо поднятой головой, злобно зыркнув и радуясь, что не споткнулась на своих цырлах. У Абрама Вениаминовича лицо, как обычно, непробиваемо-спокойное.

– Пойдем в машину.

– Нет.

– Не позорь меня...

– Я. Никуда. С тобой. Не пойду.

– Кургин.

Двухметровый начальник опергруппы просто перекидывает Алину через плечо и выносит из зала, пока она вопит и лупит его книгой по спине. Бесполезно.

– Шубу мою забери, узколобый!

Алину сгружают в отцовскую машину и закрывают, она ладонями бьет в стекло и материт весь отдел. Нужно будет подучиться ругаться... Взбешенный отец оглушительно лупит дверью и сразу трогается с места, перекидывая шубу на заднее сиденье. Она специально отворачивается, чтоб не смотреть на него.

– Алиночка, скажи мне, ты совсем из ума выжила? Ты хоть знаешь, кто повел тебя в ресторан? – Его голос подрагивает от едва сдерживаемой ярости. Еще немного и орать начнет.

– Мне больше интересно, откуда это знаешь ты. – Она почти рычит, готовая обрушить новую волну гнева на бедного папеньку. Он, в конце концов, ни в чем не виноват. Только опозорил ее на весь кабак, теперь ей туда путь заказан, а так не виноват, как обычно. У них в отделе все никогда ни в чем не виноваты.

– Это Андрей Тероев.

Злость молниеносно улетучивается, Алина резко разворачивается, тряхнув гривой русых волос.

– Шутишь...

– Нет, не шучу. Кто знает, чем бы закончился вечер, если бы я не подоспел. Фурсов повел девушку в кино и увидел вас. Как ты вообще додумалась к нему в машину сесть? Мама сказала, что вы с Женей должны были поехать на дискотеку под присмотром Алексея Васильевича. – Видно, что папенька прикладывает все силы к тому, чтобы говорить с ней нормально.

– Они домой поехали, я осталась. Хотела обдумать фильм в одиночестве. С каких пор подобные личности ходят на Тарковского вообще?

Отец нехорошо ухмыляется.

– Философ – его кличка в криминальном мире. Он образованный, хитрый и безжалостный человек.

Алина сжимает книгу в руках до побелевших костяшек.

– Мне он таким не показался... Мы с ним книгами обменялись. Он обещал вернуть Толкина, как прочитает.

– Забудь об этой книге. И забудь вообще, что этот вечер был. Если ты некоторое время посидишь дома, мне будет спокойно.

Какой ненавязчивый домашний арест. Снова. Матери они ничего не сказали, та только за помаду поворчала, но быстро сникла под взглядом отца. От ужина Алина отказалась и сразу ушла к себе в комнату, выключившись прямо в платье под прочтение бандитского фолианта. Разбудил ее голос матери.

– Ты зачем книги раскидываешь?

– А? – Она моргает несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд. На часах уже утро, отец наверняка уехал на работу.

– На пороге нашла, возьми. И помойся, ради всего святого!

Взглянув на самодельную обложку, она расплывается в идиотской, совершенно детской улыбке.

«Множественные состояния бытия», Рене Генон.

4

Привет!

Ну ты и дебил, конечно, как можно ментам верить? Что, помог он тебе документы сделать? Им верить нельзя, я ж тебе говорил. Твое тупое стремление к самостоятельности привело к этому. Почему ты у меня помощь не принимал, а у этого принимал? Он же жертва аборта. Надеюсь, тебя там не бьют, ты же тощий и мелкий. Но не ссы, я буду тебе писать каждую неделю, у меня столько новостей. Короче, я решил, что начинаю новую жизнь. Задолбал меня этот завод – ни денег, ни говна, ни ложки. На Катьке я не готов жениться, она же тоже из красных, хоть ее эта система и не превратила в сволочь, я этого очень боюсь. Если согласится уехать отсюда, тогда можно и о кольце подумать, а пока – шиш с маслом, Лебедевы не прогибаются!

Возвращайся скорее.

В бытовке душно и людно, все заводские тунеядцы собрались на обед, но вместо еды из-под стола уже была добыта самогонка. Начальство уехало очень рано, знаменательный день. Таисия Лаврентьевна вышла замуж! На вкус Анатоля, ее только самоубийца замуж возьмет: жирная, старая, жопа на коленях.

– Тетя Песя обещала на свадьбу пригласить. Хоть пожрем как люди, халява. – Иваныч дымит махоркой, довольный, как будто его женили. Тетей Песей Таисию Лаврентьевну начали называть с подачи Анатоля, им это казалось очень смешным, сама же обладательница прозвища была им крайне недовольна и грозилась всех уволить. А кто работать будет? Умные все такие.

– На хер. Не в «Роскоши» же она ее справлять будет, а жрать вонючее столовское варево нет никакого желания. – Толик крутит в руках стопку с прозрачной жидкостью и, пожав плечами, замахивает.

– А у тебя-то деньги на «Роскошь» есть, ленинградский ты наш. – Иваныч закатывает заплывшие, отечные глаза. У него кирпичного цвета щеки и шея, как будто красной сеткой покрыты. Кто-то говорил, что это проблемы с сердцем. Херня, брешут. Иваныч всех переживет.

– А зачем мне за деньги? Я хочу просто так. Но я не баба, на цырлах ходить не умею. – Сует в рот соленый огурец.

– Так Гробовецкого, своего кента, попроси, он же вхож. Пусть заплатит за тебя, как за девку. – Иваныч громко сморкается в рукав. В бытовку протискивается старый Вовчик, сухонький дедок с хитрющей рожей и длинной бородой. Анатоль старается не попадаться ему на глаза, чтобы не попасть под горячее словцо. Вовчик умел осадить любого.

– Че, молодежь, водочку жрете? – Ставит чайник. – Не предлагай, я свое уже отбухал. Меня бабка закодировала, я все.

Анатоль не хочет идти домой. Есть ощущение, что старуха выпила из него все жизненные силы, любое напоминание о ней сжимает сердце костлявыми пальцами. Два года. Два года она мучила его, издевалась, устраивала показательные выступления, пока соседи причитали: она же старенькая, ее жалеть надо! Сами просто никогда не ухаживали за больными родственниками. Мало кто остается нормальным, у некоторых крыша течет даже сильнее, чем у самих стариков, которые не хотят понимать, что у младшего поколения тоже должна быть жизнь, а не сплошные утки и стирка. Но Анатоль выполнял все ее желания безропотно, просто с каждым днем все больше, все глубже погружался в себя и в беспросветное отчаяние, из которого его ни Катька не смогла вытащить, ни кореша, ни знакомые. К концу первого года остался только алкоголь, а теперь и в нем надобность отпала: старуха умерла, оставив после себя усталость, вонь и чувство опустошения, но никак не радости или горя. Ничего. И ради этого столько страданий?

После похорон бабы Шуры ему некомфортно находиться рядом с Гришей, армия изменила его в худшую сторону. Он никогда не был ангелом, но теперь... Есть в нем пугающий, злобный надлом. Анатоль, хоть и выпитый старухой, людям всегда помогать старался, не мешать чужому жизненному укладу, не добивать, если человек пытается выбраться со дна, а вот Гриша – наоборот. Знает же, как он устал от бабкиных обрядов, нет, опять эту шляпу будет нести про традиции, на хер. Еще раз – точно врежет.

– Толян, ты че сидишь? Домой бы шел, сегодня уже работать не будем. Давай, цигель-цигель, шевели колготками отсюда. – Иваныч наливает себе еще стопарь, сначала нюхает, пошевелив усами и довольно прикрыв глаза. Ну точно кот у кринки со сметаной.

– У меня брат приехал. Дел натворил на бабкиных похоронах и дрыхнет. – Стреляет у Вовчика папиросу. – Мне надо как-то с этим всем смириться.

Старичок хрустит спиной, почесав тощий зад в старых спортивках.

– Я слышал, мне Крестов рассказывал, сторож кладбищенский. Там вся церковь в осадок выпала, етить твою мать. Чертовщина настоящая, – заваривает чай. Толя поднимается, понимая, что дело приобретает неприятную окраску, и уж отчитываться о своей жизни перед заводскими ему не уперлось.

– А я слышал, что в нашем НИИ, который при заводе, проводят эксперименты на людях. И травят город, сделав нас всех своими подопытными кроликами. А государство это дело оплачивает, – Иваныч делает страшные глаза, – потому что наше правительство нас продало госдепу!

– Мне действительно пора, – недовольно бурчит Анатоль, хватает куртку и выходит оглядываясь. Завод традиционно встал, народ шатается туда-сюда, завтра тетя Песя им устроит. Но это будет завтра, а не сегодня. Толян выходит, салютуя уже пьяненькому охраннику, и ломится на улицу, тут же натягивает капюшон. Ноги сами несут его к Гробовецкому, там всегда есть что выпить и с кем лясы поточить.

– Кто?

– Хрен в пальто. – Толя складывает руки на груди. – Открывай давай, бандит.

Перед ним появляется лицо Глеба, радостная лыба-полуоскал. Рожа-то протокольная, как ни пытайся скрыть.

– Заваливай. – Отходит от двери. – Слышал про бабку. Мои соболезнования. А че за хурма была на похоронах, я не понял?

Анатолий проходит на кухню, падает на табурет, сразу зыркнув на холодильник.

– Гриша вернулся, – бросает коротко, нехотя. – Устроил цирк.

Гробовецкий кидает на стол пачку сигарет, складывая руки на груди.

– Он сказал, хули на письма не отвечал? – Глеб недовольно хмыкает.

– Обтекаемо. Строит из себя героя войны. Это ж бред, кто его в горячую точку отправит, сопляк совсем. – Толик недовольно хмурится. – Прикинь, на похоронах старухи танцы устроил, песни. Говорит, покойницу веселить надо, раз уж она не была замужем. Чеканутый. Пожрать есть?

– Макароны засохшие только. Не советую. На вон, орехи погрызи, я вечером в кабак поеду, хочешь со мной? – Глеб наливает ему целую стопку, а себе половину. А ведь правы были мужики, вариант рабочий.

– Не хочу. Бабок нет, все на похороны просрал. Пойду домой к герою войны, буду байки из склепа слушать.

– Жалко старуху, хоть она и с приветом была, а пироги отменные делала. Я до сих пор помню. Ты не залупайся на Гришу, он же мелкий идиот. Алинка говорила, что его там контузило. Ей батя по секрету сказал.

Толя аж кривится.

– Братан, давай на чистоту. В какую горячую точку его могли отправить? В Югославию? Такого щегла? Быть того не может. Это незаконно, у нас срочников никогда не отправляют. Я верю президенту Ельцину, он хороший мужик, дышать стало легче в стране. Помнишь, как мы за колбасой стояли в очереди часами? И была только с жиром и без, а теперь какая хочешь: копченая, вареная, говненая. Деньги есть только на последнюю, но сам факт. В стране лучше жить стало, а он такую херню несет. Мы теперь свободны от людоедской партии, это вам не Афган. Нам с тобой очень повезло, что мы туда не отъехали.

Толик закидывает ногу на ногу. Гробовецкий только отмахивается, знает, что спорить бесполезно.

– Ну а че твое любимое правительство никаких субсидий не выделяет? Живем, как свиньи в хлеву, бабки только в криминале. Можно в политике напиздить попробовать, но там нужны мозги, а мы с тобой, дорогой друг, страшно тупые.

– А какие тебе еще субсидии нужны? Иди работай, вариантов масса. Время перемен, понимаешь, время возможностей. Теперь нам открыты дороги, которые раньше были закрыты, надо только успевать хватать. Только дебилы это отрицают.

Толя сам не замечает, как себе противоречит, но его это не сильно волнует. От нищеты и общей истощенности ему нужно хоть на что-то надеяться, иначе совсем плохо будет. Он верит в политический курс и ругает цены в магазине, обожает вечерние новости и брызжет слюной на проклятых капиталистов. Не Ельцин же ценник на колбасу вешает, а эти, бизнесмены новомодные.

Возвращается домой Анатоль уже поддатый и снова в расстроенных чувствах. В детстве он уговаривал Гробовецкого не ныть, а теперь, наоборот, у Глеба вон хата какая, а что у Толика? Ни шиша. Наследство, и то Зойке отойдет, и где жить, чем заниматься? Бабка ему все в уши пела, что криминал – дело нехорошее, только по итогу оказалось, что она во всем была не права. Он ведь все сделал правильно, так почему он работает на заводе, а Глебас жирует по кабакам? Непонятно. Образование в техникуме получил, работать устроился, бабушке помогал столько лет, а теперь полгода, и пинком под зад. На съем квартиры денег, естественно, не наскрести, напрягать друзей не хочется. Не у Володи же селиться, там Гриша первый претендент. Колдун хренов.

Братец дрыхнет, свесив голую пятку с небольшого дивана, Толик решает его не будить. На хер. Когда в закромах родины находится бутылочка, он внутренне радуется, собираясь провести вечер за телевизором и вырубиться сидя, но... В дверь настойчиво барабанят. Анатоль выходит в коридор, нехотя щелкает замком и приоткрывает на длину цепочки.

– Толя, это я. – Алинка улыбается во все свои белые, как чеснок, зубы. – Это правда, что Гриша вернулся? – Она с интересом заглядывает в квартиру. Вот ведь бабий народ, везде свой нос сунут. – Ты опять пьяный? Совсем без Катьки расслабился.

Толик впускает девушку, тяжко вздохнув. Катька... С Катькой они с месяц как не разговаривали, а то начала бабке вторить про колдовство, да про херню всякую. Черти к ней приходят, конечно.

– Не опять, а снова. Че вы лезете все в мою жизнь? Хочу пить – пью, не хочу – не пью.

Отегова пожимает плечами, с интересом заглядывая в Гришину комнату.

– Не буди, он замотался на похоронах. После Нового года заходи, пообщаетесь. Он после армии совсем съехал с катушек.

– Я знаю. Папа сказал, там что-то нехорошее случилось, в госпитале лежал несколько недель. Все про мертвяков рассказывал. Но это же Гриша, чего ты удивляешься, он всегда про них рассказывал.

– Алин, не хочу показаться негостеприимным, но тебе лучше пойти домой. Я с твоим батей разбираться манал, мне прошлого раза хватило.

Отегова сразу как-то смурнеет, обхватывает себя руками, закрываясь.

– Я просто такое рассказать хотела... Впрочем, ты прав. Это подождет. Не хочу доставлять вам неудобств. Пока.

Оставшись в одиночестве, Толик направляется в свою комнату. Падает на кровать, тыкает пальцем в мутный телеэкран. Обиделась, наверное, как все девки. Вечно они обижаются на все подряд. Но Алинке простительно, она в их компании самая мелкая, ей сам Бог велел дуться и быть принцесской, с таким-то папашей. У нее и будущее, и наследство, все в ажуре, а она нос воротит. Режиссером, видите ли, станет. Шла бы на бухгалтера, там денег наворовать можно, если мозги есть. С другой стороны, откуда у бабы мозги...

Толя медленно засыпает, услышав сквозь дрему, как тихо скрипнула дверь в бабкину комнату.

5

Здравствуйте.

Из-за несчастного случая рядовой Заболоцкий был отправлен в госпиталь, но уже идет на поправку, его жизни ничего не угрожает. Он напишет вам, как только сможет.

Гриша открывает глаза. Солнечный луч прокрался в комнату через плотно сомкнутые шторы, светит прямо в лицо, весело солнцу, наверное, издеваться над бедным старшим сержантом Заболоцким. Сон медленно тает в голове, оставляя лишь горькое послевкусие. Все, что осталось от Юры, это оторванная рука, остальных частей тела обнаружено не было. Впрочем, вряд ли старательно искали, иначе, может, и наскребли бы еще каких-то ошметков.

Война осыпалась угольным, переливающимся пеплом ярких, но черных воспоминаний. Вынужденное путешествие в мир вывернуло его наизнанку, сделав более понятным, но менее желанным.

За три дня спокойствия его личный список армейских мертвых друзей решил, что пора достучаться до совести через сны, жаль только, что нельзя объяснить самому себе, как с этим жить. Подсознание не понимает таких материй. Гриша переводит взгляд на часы. Половина третьего. Неплохо, неплохо. Поднимается нехотя. В квартире подозрительно тихо, значит, Толик куда-то свалил. Гриша все оттягивает момент их разговора о случившемся, а Лебедев не особенно горит желанием.

Удивительно. На кухне привычная мусорка: горы грязной посуды, запах подгнивших овощей из ведра, разбитые рюмки. Чего он тут делал, с водкой подрался? В холодильнике повесилась мышь. Ладно, с этой задачей справиться по силам. Всем своим существом выражая недовольство, Гриша одевается и выходит в декабрьский холод. В кармане находятся сигареты, значит, все не так уж плохо, как Цой пел. Он быстрым шагом добирается до ближайшего магазина, щурясь от яркого света. Нормально же все было, мерзкое серое небо с мокрой продрисью, нет, мороз и солнце, как у Пушкина. На двери висит объявление: «Требуются продавцы без опыта в советской торговле». Все чудесатее и чудесатее. Не то чтобы Гриша имел опыт в советской торговле, но опыт общения с этими профессиональными шулерами от мира мясного недовеса преследовал каждого жителя бывшего СССР. Там случайных людей не было, порядочные надолго не задерживались. Вместо привычной сорокалетней дородной Галины Падловны за прилавком сидит девочка лет двадцати, по виду ровесница. Улыбается приветливо, Гриша сначала глаза хочет промыть желтым снегом, не кажется ли? Нет, не кажется.

– С наступающим! Что для вас?

Твою мать, сегодня что, тридцать первое? Взгляд скользит с конфет на пельмени и обратно. Деньги нужно беречь, шут его знает, сколько работу искать придется.

– Конфеты. И пельмени. – Закусывает губу, щурясь. – А это что?

– Спрайт. Вы что, из леса? – сочувственно смотрит. Гриша кивает. Ну, в принципе...

– Из армии. Это вкусно?

Девчонка хлопает в ладоши и тычет пальцем в разные товары, начиная рассказывать о том, как это вкусно. Телевизор за ее спиной мигает, показывая криминальную хронику.

– Задержанные бандиты группировки «Уралмаш»...

– А жвачку я вам просто так дам. Грех не порадовать красивого солдата, – тепло улыбается. Гриша моргает. Деньги, точно. Это как будто другая вселенная. Может, и хорошо, что Cоюза больше нет...

На улице он раскуривает первую за трое суток сигарету и чуть не теряет равновесие от ударившего в голову никотина. И пакет какой красивый, с рисунком этого самого спрайта. Не дай себе засохнуть? Мертвяки слоган делали?

Дома он снова перемывает всю посуду, выкидывает мусор, только потом берется варить пельмени. Зеленая бутылка призывно стоит на столе, Гриша не может удержаться и пробует, зажмурившись. Почему это так вкусно? Схожие ощущения были, когда товарищ майор принес ему пепси-колу на день рождения, настоящее вкусовое откровение. Пельмени обильно сдабривает специями и майонезом. Что ж. Попробуем.

Это невозможно вкусно. Гриша чуть не плачет оттого, что забыл уже вкус еды; не армейское варево из сапога с кислым привкусом капусты, а нормальное, человеческое. Каждый пельмень жует долго, запивает газировкой. Дивный новый мир.

Анатоль возвращается к пяти, изрядно помятый и с чекушкой в руке. Ты вообще пить переставал хоть на минуту?

– Черносвитова встретил. Он нас на Новый год звал. – Садится напротив. – Что, наслаждаешься вкусовым букетом? И не тянет тебя блевать от сочетания кислого, сладкого и соленого?

Новый год, а подарков нет. Гриша мотает головой.

– Ты в армии не служил, не поймешь. Сейчас хочется все вкусы в одной тарелке смешать и жрать, чтобы успокоиться. – Достает из пакета конфеты в шоколадной глазури. – Хочешь?

Лебедев морщится.

– Не, спасибо. Диабет не хочу. Так что, мы пойдем? – Отпивает снова. – Я, видишь, на спиртовой диете. Очень советую, окружающая серость начинает играть всеми цветами радуги. – Достает пачку «Явы» из кармана. – А у тебя что?

Гриша кивает на пачку «Памира».

– Пойдем. Туберкулез в горах, как обычно, – усмехается. – У меня не так много денег после службы. Нужно придумать, куда идти работать.

– Фу, – Анатоль морщится, – сдохнешь от них быстрее, чем пачку добьешь. Переходи на нормальные, ты больше не в армии. Прекрати на этом циклиться.

Гриша опускает глаза, вертит сигарету в руках.

– Не могу. Они мне снятся. Постоянно. И все, что было, снится.

Толя хмурится, открывает и закрывает рот, как будто подбирая верные слова.

– Это всего лишь сны. Мне кажется, тебе нужно пить успокоительные, тогда и сниться ничего не будет.

– Я чувствую вину, понимаешь? За то, что с ними произошло. И хоть это было не мне решать, я чувствую вину. Там... Там люди умирают, понимаешь? Дети. Они ни в чем не виноваты. И я это не остановил, я даже языка их не понимал.

Лебедев встает, заметно раздражаясь. Гриша не хочет его злить, но иначе не может.

– Это повод портить жизнь окружающим? Ты поэтому цирк с бабушкой устроил, признайся. Чтобы показать всем, как ты познал жизнь, мы-то ничего не понимаем. – Он обнимает себя руками.

– Я ничего не устроил, так было надо. Ты делаешь то, что нужно, потому что иначе не можешь. Я хоть что-то сделал правильно. Мне нужно чувствовать иллюзию контроля над своей жизнью, чтобы не сойти с ума.

– Ага, ты ж у нас главный страдалец. У тебя есть крыша над головой, бесплатная жратва, своя комната и какое-никакое будущее. А ты лежишь и показательно страдаешь. И знаешь что? Меня бесят такие, как ты. Ты ни хрена не сделал, чтобы что-то поменять, а ноешь так, будто все обязаны с тобой носиться. Будто все должны решить твои проблемы. Вот во время Второй мировой люди страдали, потому что в их дома летели бомбы, а ты просто зажрался и требуешь особого отношения. Попробуй ради разнообразия вырасти и решить все самостоятельно. Как тебе повезло, что ты все знаешь лучше всех, да?

Гриша откладывает сигарету, просыпав из нее немного табака.

– Никто со мной носиться не должен. Но мне тоже может быть больно. Боль, понимаешь, она разная бывает. Это не соревнование.

– Не соревнование. Кому-то всегда хуже, но нет, все будем Гришеньку от кошмаров спасать.

– Меня незаконно отправили воевать! – Подскакивает, сжимая кулаки и тяжело дыша.

– Какой же ты еблан. Мне звонили, сказали, что ты сам себя по тупости на учениях подорвал, а потом валялся в дурдоме и сказки рассказывал про мертвецов и героическое спасение воображаемых ребят. Что, скажешь, не было такого? Герой Белграда, блять, контуженый. – Толя сплевывает в раковину. – Я никому не скажу, чтоб не позориться.

Больница. Там была больница. Очень мутная, как будто за запотевшим стеклом. Но Гриша помнит плохо, только последнюю неделю, когда его перестали накачивать лекарствами. А вот воспоминания о войне очень яркие. Даже слишком. Может ли? Может...

– Я плохо помню больницу. Я не виноват, что ничего не хочу делать. Я не могу читать новости, мне от них плохо, я не хочу их слышать. Я хочу сделать вид, что ничего не было и ничего не происходит, и просто жить дальше. Проснуться от дурного сна. И от этого чувство вины только усиливается. А у тебя вечно этот сраный телевизор орет, даже с закрытой дверью слышно. – Нужно дышать, не время для драки.

– О, реальная жизнь тебе не нравится, мне так тебя жаль, сопли подотри. И не налегай на вафли. Раз на праздник позвали, значит, кормить будут.

Анатоль выходит, решив оставить последнее слово за собой. Его слова вызывают иррациональное жжение в груди, а чувство вины трансформируется в красную пелену перед глазами. Хочется убедить себя, что жизнь справедлива и люди заслуживают все, что получают после таких слов. Тише, дыши. Дыши.

Гриша с радостью вспоминал ужины у Володи, там всегда было чем поживиться. Церковь приносила в жизнь ее основателя достаточно отличной еды, которую трудно было достать даже со связями на рынке. Что вера с людьми делает! А на Новый год у Володи, может, даже рыба будет.

– А ко скольки? – кричит вслед.

– К шести, я еще вздремнуть успею. – Голос брата отражается от стен.

– Толь, я поговорить с тобой хотел. – Гриша идет следом, повисая на дверном косяке. – Ну мне кажется, что это важно и нам надо обсудить...

Лебедев машет рукой, поднимаясь со стула.

– Давай вечером, а? Там все равно кроме кагора этого блевотного нечего выпить будет. Послушаем про Бога, пожрем, телик посмотрим с обращением президента. Володя что-то лепетал про то, что Бог ему батю вернул, я не понял. Вроде помер он сорок дней назад, надо поддержать. Может, и на бабкины поминки чего вкусного принесет, а то с меня кухарка, как с тебя проститутка. И не начинай там свои военные темы, не позорь, – усмехается. Гриша кисло улыбается, помахав рукой. Вот и поговорили. Как вообще начать разговор о том, что случилось с бабой Шурой? И не в похоронах даже дело, а в том, что было до них. А еще Володя со своим Богом... Вечер обещает быть.

Пока Анатоль отсыпается и трезвеет, Гриша успевает принять душ, трижды проклясть газовый котел, из-за которого вода в хаотичном порядке переключается с кипятка на лед, и скурить три сигареты. Очень деятельно. Выкурил бы больше, размышляя о важности сегодняшней вечерней беседы, только Анатоль пробудился и отправился на кухню зажевывать вафлями похмельный смрад. Они выдвигаются ровно в шесть, опаздывая всего на десять минут. Тут идти-то...

Черносвитов выглядит отлично. Вот кто выспался и поел.

– Привет! – Володя улыбается широко, радостно. – Я так вас ждал. Помолимся вместе перед ужином? – Гриша с Толей переглядываются и немного неловко кивают. Конечно, помолимся, какие вопросы, мы же сюда за Божьей помощью пришли, а не за котлетками. Пока Гриши не было, в квартире сделали ремонт, стало даже как-то современно, что ли. В красном углу стоит икон двадцать, все золоченые, красивые, а лампадки какие, просто загляденье. Стол сервирован на четверых. Черносвитов крестится и заводит молитву, Гриша с Толей сидят с очень серьезными и одухотворенными лицами и думают о мясе. И о Боге немножечко, он же к столу послал.

– Слышал, у вас бабушка скончалась. Мои соболезнования. – Приносит с кухни долгожданные богоизбранные котлеты, салаты, суп. Черносвитов всегда был очень домовитым, повезет же его жене, весь стресс пускал в молитвы и готовку, благо, что дома всегда было из чего. – Но вы не переживайте. Мы и ее отмолим.

Гриша недоуменно поднимает брови, не отвлекаясь от накладывания еды.

– Отмолим, прости?

Анатолий молча жует, глядя в тарелку.

– Да. Мне отца Господь вернул. Я после похорон молился днями и ночами, все просил Бога смилостивиться и послать его душу обратно на землю, вот он и пошел мне навстречу. Бог всем помогает, он милостив, если ты искренен в помыслах. – Разливает компот по кружкам. Толя прочищает горло, чуть не закашлявшись от столь неожиданного поворота беседы, Гриша вытягивает губы трубочкой, чтобы не сказануть колкость. У человека горе, а ты тут со своим ядом. Снова.

– Это для него тарелка? Он там сидит сейчас? – Ковыряет котлету. Сдавать Володю в областной дурдом не хочется, а что поделать. Бог вернул...

– Нет, ты что, за дурака меня держишь? Он скоро придет. Сами убедитесь, я вас пригласил, чтобы поделиться чудом.

Чудом он поделиться хочет... Гриша жует угощение, стараясь не думать, какого толка может оказаться это чудо. Может, старый поп задолжал денег и решил скрыться ото всех, инсценировав свою смерть? Или что похуже. Люди иногда странные.

– Давай сменим тему. – Лебедев раздраженно кривится. – Я от похорон едва отошел, а тут ты со своим чудом. Мне чудес хватило, до сих пор не протрезвел. Расскажи лучше, что у вас в церкви.

Володя оживляется сразу, глаза загораются особым, фанатичным огнем.

– Купола привезли, устанавливают. Андрей Павлович лично контролирует процесс. Нашему городу так повезло, что у нас есть такой человек. – Размахивает вилкой, активно жестикулируя. – И иконописца из самого Петербурга пригласил, представляешь?

– Андрей Павлович, это который Тероев? – Толя, кажется, собирает весь внутренний скепсис и пытается выразить его одним лишь взглядом, но эффекта нужного все равно не производит. – Ты же знаешь, что он вор в законе?

Гриша слышал про Тероева еще до армии. Ребята всякое болтали, Никита Рочев из старшаков даже хвастался, мол, это его родной дядя, очень этим гордился. Гриша тогда помогал местной шпане от мусоров ныкаться, раскладывая карты за пачку сигарет, наслушался про блатоту достаточно, чтобы держаться подальше.

– Он исправился. Бабушек через дорогу переводит, на каждую воскресную службу в храм ходит. Такой широкой души человек, очень интеллигентный, воспитанный. Жертвует нашему приходу безумные деньги. Ресторан открыл, легальным бизнесом занялся. Вам лишь бы добрых людей очернить.

Анатоль закатывает глаза, но ничего не говорит. Спорить с Володей всегда было делом гиблым, поэтому он даже в дискуссии не пытался вступать. Воспитанный как типичный советский человек в семье исследователей, он с большим раздражением относился ко всем историям про Бога, хоть и бегал в храм по воскресеньям. На всякий случай.

– Он так и гонит алкоголь по области, переклеивая этикетки? – Гриша вмешивается в диалог.

– Что?

– Что? – Улыбается. Он узнал об этом от товарища майора, подслушав несколько телефонных разговоров. Не то чтобы его в дела посвящали, но по обрывкам фраз можно было о многом догадаться. – Не спрашивай, откуда информация. Но она проверенная.

– Кста-а-ати, – Лебедев, смекнув, куда клонится разговор, поднимает глаза, – а что у тебя с мусорами? Ты же в отдел рвался, осведомителем майора подрабатывал, а теперь что? Прошли те дивные времена, и ты остался наедине с совестью, решив, что лучше к Тероеву в подельники набиться? – Шарит под столом и обнаруживает-таки кагор. – Ага!

– Он меня в армейку сдал. Правда думаешь, что я хочу там работать? После всего, что видел? – От неприятного поворота разговора Грише хочется сбежать. Они все, конечно, друзья, но не хочется трусы выворачивать.

– А что ты видел? – Толя давит, сощурившись. – Не начинай этот разговор снова.

Гриша щерится, сжимая ложку с силой.

– Знаешь, что там происходит? Мы за мир, поэтому бомбим. А мы тоже за мир, поэтому убиваем тех, кто за мир. Сам-то чего с Катькой разбежался, не вытерпела она тебя, образованного мужа с ваучером?

Анатоль резко замолкает, Черносвитов задумчиво смотрит на Гришу.

– Бог создает нас, чтобы мы жили. Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека, ибо человек создан по образу Божию. – Лицо приобретает типично поповское выражение, аж вмазать хочется. – Русский человек должен следовать по пути чести и совести. Это и есть русская национальная идея. Так отец говорил, он имел опыт общения с неким художником из Москвы на этапе его становления. У него была целая армия последователей. Отец считал его современным святым.

– Русская национальная идея – это смерть. – Гриша косится на бутылку кагора. – Уж простите.

– А я считаю, что русская национальная идея – это изменение сознания любым способом, лишь бы не наблюдать реальность. От нее сразу хочется лечь и помереть. Честь, совесть, смерть... Лишь бы не видеть и не слышать. Моя хата с краю, никакой сознательности. Всем на всех насрать, если это не друзья и не родственники. А ты, Гриша, лучше бы помолчал. – Разливает кагор по бокалам. – Ну, ваше здоровье!

Звон стекла. Трель дверного звонка кажется особенно неуместной. Володя срывается с места, суетится в коридоре.

– Тебе не кажется, что он ебнулся? Ты, конечно, тоже хорош. – Толя усмехается. – Я бы не хотел вызывать санитаров, но... – Речь обрывается, в дверном проеме стоит счастливый Володя, а за его спиной... отец. Мертвенно-бледный, перемазанный грязью и землей, с темными губами и желтыми пятнами на лице. Гриша сглатывает слишком громко в образовавшейся тишине. Тихон Андреевич тяжелой поступью входит в зал и садится во главе стола, чуть покачиваясь. Глаза Толи, кажется, сейчас вылезут из орбит, он молча наливает вина пришедшему попу.

– Э-э-э, здрасьте.

– Добрый вечер, – Черносвитов-старший отвечает с задержкой, сын бросается на кухню, вынося на тарелке очень странного вида угощение. То ли мясо, то ли сердце... Толя под столом сжимает ладонь Гриши, по телу бегут мурашки. Тихон Андреевич аккуратно разрезает красно-коричневое нечто, поглощая по кусочкам.

– Я же говорил. Это чудо. Папу Бог вернул. – Володя садится на свое место. – Ешьте, почему вы не кушаете? Я так старался.

Грише кусок в горло не лезет. С попом явно что-то не так, больно странно выглядит. Отравился, может, чтоб сердце остановить и обмануть следствие, хрен его знает.

– Бог. – Гриша кивает, откладывая вилку и решив остаток вечера провести с бокалом. Глаза Тихона Андреевича заволокло белой пеленой. Как будто мозг мертв, но он сам почему-то жив.

Черносвитов включает телевизор, комната наполняется звуками. На Анатолии лица нет. Да, Толя, не везет тебе в эти дни, ой как не везет.

– Давайте выпьем за чудо. – Володя очень серьезен. Чокаются бокалами, дожидаясь, пока Тихон Андреевич присоединится. Сука.

Володя поджигает бенгальские огни и раздает их всем присутствующим, разноцветные лампочки на елке мигают, делая лицо старого попа каким-то особенно жутким.

– С наступающим, – хрипло выдавливает из себя Анатолий. Гриша скупо улыбается, поддерживая брата и крепче сжимая его руку под столом. Надо под любым предлогом свалить отсюда, иначе... Черт его знает, что иначе может произойти.

– Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят, – изрекает Тихон сиплым, тяжелым басом. Гриша кивает. Около часа они сидят в тишине, стуча вилками по тарелкам, приходится заставлять себя есть.

– Я неважно себя чувствую. Мы пойдем. – Толя вымученно улыбается. Володя лишь кивает, помогая им собраться.

– Спасибо за праздник, все замечательно было. – Гриша старается быть вежливым, но спрятать гримасу паники до конца не получается. – Ты прав, это настоящее чудо. Мы обязательно с тобой насчет бабушки поговорим на каникулах.

Братья срываются вниз, не сговариваясь, бегут до самого дома, запирают дверь на все замки, стараясь отдышаться.

– Пиздец, – коротко изрекает Лебедев и идет на кухню. Гриша кивает, направляясь за ним. – Ты видел? У него глаза мертвые. Ты подальше сидел, а я рядом, он весь в земле, когтищи на руках здоровые, а глаза, ты смотрел в его глаза? – Трясущимися руками разливает водку по рюмкам, тут даже противиться не нужно. И правда, надо бы выпить.

– Дохлый, – констатирует Гриша, кухонным полотенцем стирая холодный пот с лица. – А Володя не понимает этого даже, нужно ему помочь.

– Да как тут поможешь? Мы тебе что, колдуны? Может, мусорам его сдать, пусть разберутся. Это... Это... – Выпивает стопку залпом. – Этого не может быть. Возможно, он отравился чем-то и теперь вот такой. Но его же похоронили, сука, Володя сам об этом упоминал. – Закрывает лицо руками. – Я вообще не понимаю, что за хуйня происходит. Сначала бабушка, теперь это.

– Ты просто раньше не замечал. Или не хотел замечать. Я все пытаюсь с тобой об этом поговорить, но никак не получается.

Лебедев подрывается с места, нарезает круги по кухне и заламывает руки.

– А ты чувствовал, какой от него холод прет? От живого человека так не может быть. Нужно сообщить биологам, может, это какой-то особенный вид летаргического сна или комы. Не мог же он воскреснуть. – Облокачивается на кухонный стол, нервно закуривает. – Я пока там сидел, думал, что он кинется, так посматривал на меня. Жуть. И что он жрал?

– На сердце похоже. Говяжье или свиное, я не особенно разбираюсь. – Крутит сигарету в пальцах. – Толя, я...

– Блядь, да оно сырое было, сука! Вся тарелка в кровище, а он жрет так аккуратно, по кусочку, как аристократ. Мне кажется, что я с ума схожу. Мне надо лечь в дурку полежать, – сплевывает в раковину, – тогда точно мертвяки мерещиться перестанут. Какое же блядство.

Гриша кивает. Нельзя тебе в Петербург, Толя, больше нельзя.

– Дай мне сказать, наконец. – Гриша смотрит очень серьезно. – Ты теперь нойд, Толя. Бабка Шура тебе дар передала, поэтому тетя Зоя так взъелась. У тебя есть обязанности.

Толя недоуменно вскидывает брови.

– Кто, блять?

– Нойд. Колдун. – Нервно перебирает пальцами. – Людям помогать должен. А черносвитовский папаша стал заложным покойником, потому что умер не своей смертью. Его днем надо раскопать и голову отрезать, иначе он таких дел натворит.

– Ты ебанутый? Ты могилу собрался копать без письменного разрешения? Потому что ты, блядь, колдун, а покойник по ночам гуляет? – К Толе возвращается привычный саркастичный скепсис. – Так, Гриша. Давай мы с тобой поступим очень просто. Ты собираешь весь свой скарб и уезжаешь в дом бабы Мани, потому что я не могу так жить. Мы не в средиземье, тут нет волшебников и демонов. Я не хочу тебя с твоими фантазиями сдавать в дурдом, не чужие друг другу люди. Но не вынуждай... Тихон Андреевич просто пережил летаргический сон, вот и тронулся умом после скоропостижного захоронения. Сын его спас. Нет тут никакой мистики.

– Но баба Шура...

– Баба Шура сошла с ума! – Толя переходит на крик. – Ей все черти мерещились, потому что вы все тут верите в эту хуйню. А нет никаких чертей, если есть черти, то и ангелы должны быть, только я их во всех этих историях не наблюдаю.

Гриша выдерживает паузу.

– Нет никаких ангелов. И Бога никакого нет. Есть живые и мертвые, ты никогда не знаешь, кого встретишь на улице. Может, он сдох давно. Никогда на кладбище людей странных не встречал? Лица которых потом на могилах обнаруживал?

Толя закатывает глаза.

– Я не хожу на кладбище, был там в день похорон родителей и в день похорон бабушки. И не было там никаких странных людей, только хмурые копщики, которые просили еще денег. Это и были твои черти?

Гриша отрицательно кивает.

– Нет. А те люди, которые на прощание приходили? Ты знаешь, что это были не люди?

– Ну конечно, это была нечистая сила. – Толя морщится. – Копытами постучали, песенку спели и схоронили ведьму. Рога, наверное, втянули, чтоб мы о них ничего не поняли.

Не верит. Хоть бей его, все равно не верит.

– Это все были бабкины знакомые, к ней раньше люди каждый день приходили, на это и жила. Сидели в комнате с иконкой да молитвой, боженьку о милости просили. Только боженька не спас ее от сумасшествия.

– Толя, она отреклась от дара, пытаясь под конец жизни грехи замолить. И мучилась так долго, потому что тебя не хотела обременять. – Чем больше Гриша говорит, тем больше у самого ощущение, что несет бред.

– Так нахуй ты меня этим обременяешь? Не приехал бы ты, бабушка была бы жива. Я почти накопил на хорошую больницу, ее бы там вылечили, а ты все испортил, убедил ее, что ей помирать надо. Самовнушение в действии. Похороны еще вместе с Зоей испоганили, теперь жопой диван давишь, страдания изображая целыми днями. Вали отсюда, пока я тебя не выставил грубо.

Гриша встает, молча выходит. Вещей у него совсем мало, но и выбора не особенно, сейчас продолжать разговаривать с Анатолием нет смысла, только по зубам получишь. Война поселилась в Лебедеве, но война не внешняя, а внутренняя, все тот же черный переливающийся пепел, который он пытается выскрести из себя побегом от очевидного. Реальная война заканчивается чьей-то победой или поражением, а как можно одновременно выиграть и проиграть? Разум сходит с ума от двойственности. Гриша скидывает шмотки в армейскую сумку и выходит, не прощаясь.

На улице достаточно много народа, парень дышит на ладони, пытаясь согреться и размышляя, что нужно будет купить варежки. И вселиться к кому-то из знакомых, только не к Черносвитову. Лучше так, чем обратно в дом бабы Мани. К этому он пока не готов.

6

Книжки под порогом множились. Каждые три дня Алина находила новую и читала с огромным удовольствием, радуясь, что теперь ей доступен хотя бы такой способ общения. Домой провели новый телефон, и мать висела на проводе часами, пока не кончились каникулы. Морозным январским утром Алину разбудил звонок, она спросонья споткнулась о стул, выматерившись от души, и взяла трубку, только потом поняв, что не знает, что говорить. На другом конце кто-то очень сосредоточенно сопел.

– Да? – Алина задумчиво наматывает спираль провода на палец, зевает в кулак.

– Здравствуйте! А Алину можно услышать? – Помехи сжирают голос, она не может понять, кто это.

– Это я. А вы кто? – Ей раньше никто не звонил. Такой волнующий момент. Может?..

– Это Гриша. Я у Глеба сейчас живу, приходи в гости. Я привез много историй из армии.

– Ух ты! Круто! – Алина улыбается. Наконец вся эта тягомотина с письмами закончилась. В этом было что-то очень трогательное, но в последний год Гриша никому не отвечал. Надежда была только на то, что письма ему просто не отдавали. – А почему ты замолчал? Ну мы все ждали ответа, как будто вникуда все улетало.

– Меня в другую часть перевели. Я тебе лично все-все расскажу, обещаю. – Заболоцкий громко кашляет.

– Что, дед, легкие прокурил? Я пока под домашним арестом, как только смогу выйти, сразу к вам приду. И чтоб все истории не забыл!

– Да, немного прокурил. Тогда будем тебя ждать, мы по вечерам дома бываем, учти. Глеб помог мне с работой, я теперь гордый работник ларька. Все, давай, мне пора бежать, очень ждем.

Связь обрывается короткими гудками. Алина вешает трубку и идет привычным маршрутом до двери, уже буднично обнаруживая книгу. На этот раз ничего нового, старый Женькин «Сильмариллион». Еще один философский трактат она бы не осилила при всем желании. В книгу вложена салфетка, видно, в ресторане писал, когда дочитал.

Алина переводит взгляд на часы. 13:00. Отец вернется к ужину, мать со второй смены придет к пяти, в принципе... Никто же не узнает. Она бы с удовольствием сходила к мальчишкам, но все заняты своими делами, в каком конкретно ларьке сейчас работает Гриша, она спросить забыла, а любопытство так настойчиво точило ее мозг все эти дни, что она бежит чистить зубы и собираться. Свою козырную помаду матушка припрятала, сколько ни пытайся найти, только время зря потратишь, поэтому Алина рисует губы коричневым карандашом и одевается потеплее, пешком тут идти минут двадцать. Главное, чтобы никто не узнал. Ключи у нее так и не забрали, мало ли, может, придет кто из соседей или в магазине что-то понадобится; ее «арест» распространялся в основном на вечерние прогулки. А днем-то кто на свидание в своем уме позовет? Она не повторяет своих прошлых ошибок, вместо шубы надевает толстую болоньевую куртку и чуть не ломает ложку с лошадиной головой о здоровые ботинки. Было подозрение, что папаня их из своих ментовских закромов добыл, с другой стороны, откуда им взяться на маленькие девичьи ножки... Женька бы точно сказала, что они принадлежали гномам. В рюкзак аккуратно складывает все тероевские книги, не забыв надеть вязаные варежки, мама ведь так старалась для нее. Как в детстве.

Она жмурится от яркой белизны улицы, торопится, стараясь не поскользнуться на льду, покрытом мягким снежным покрывалом. На улице все замерло в зимней тиши: пушистые от инея деревья, огромные серые валуны снега по обе стороны дороги, спящие машины во дворах. Алина вертит головой в поисках дорогих сердцу патрульных тачек, холод забирается в нос, замораживая волоски, и дышать становится немного непривычно от ощущения стянутости. К счастью, милиция сегодня занимается своими делами, а не шастаньем по дворам.

У нужного подъезда тормозит, но там никого нет. Ни машины, ни самого Андрея. Хочется ударить себя по голове тяжелым тупым предметом, как в отцовских делах, это ведь точно какая-то ловушка, а не просто обмен книгами. С вором в законе, ха-ха. Алина немного тосковала по детству, когда Анатоль организовал книжный клуб и каждую неделю они собирались, чтобы обсудить очередное произведение какого-то классика. Дольше всего, как водится, читали «Войну и мир», трактовали ее совсем не так, как в школьных учебниках. Глеб вон предположил, что история с дубом наглядно показывает, как действует злоупотребление морфием, впрочем, от него никто ничего другого и не ждал. Анатоль настаивал, что в Ленинграде у всех есть книжные клубы и они не должны отставать от моды, хотя он же утверждал, что у них в Ленинграде всем сигареты бесплатно выдают... Но идея собираться раз в неделю и обсуждать что-то кроме дворовых передряг тогда казалась почти гениальной.

Это потом все выросли, и их встречи стали редкими и более алкогольными. Но это было потом.

– Давно ждешь? – Алина вздрагивает, выныривая из своих мыслей. Андрей снова подкараулил ее глубоко в воспоминаниях и анализе, это становится традицией.

– Нет. Я книги принесла. – Шмыгает носом.

– Это хорошо. Поедешь со мной в библиотеку? Мне туда нужно Аристотеля занести. Надеюсь, что доблестная милиция не сочтет это очередным похищением. – Он улыбается, она зеркалит улыбку. Очередное разочарование, снова никакой лесополосы. Они ведь просто общаются, что в этом такого?

– Поеду. Главное, чтоб меня в машине не заметили, а то город маленький. – Она нагло вручает Тероеву рюкзак. Тот выглядит еще более нелепо, чем в прошлый раз, огромная кожаная куртка, похожая на коричневый мешок, шапка-ушанка, шарф явно вязанный вручную.

– Не переживай. Мы поедем на «девятке», ни к чему лишнее внимание.

Алина улыбается шире. Хитро, очень хитро. Андрей кивком указывает на машину, Алина сгружает книги в багажник, садится на всякий случай на заднее, чтоб наверняка. Неправильный он какой-то бандит, как ни крути, папаня всякое рассказывал, но о воспитанности и интеллигентности как-то забыл упомянуть. Тероев с третьего раза заводит машину, и они медленно выезжают из лабиринта дворов.

– Вижу заинтересованность на твоем лице. Спрашивай. – Андрей ухмыляется, намеренно выворачивая на главные улицы. Алина чешет мокрый нос.

– А где татуировки и зоновские слова? Ругаться научите нормально? А то я пока тургеневская дама, меня не устраивает. – Обнимает рюкзак, положив голову на спинку переднего сиденья и с интересом наблюдая за дорогой.

– Татуировки под одеждой. Мне казалось, что мы не достигли того уровня близости, чтоб я их демонстрировал. – Он намеренно издевается, но беззлобно. – А зоновским ругательствам я тебя научу, если хочешь козырнуть перед дворовыми друзьями. Но я такое не одобряю.

Алина закатывает глаза. Начинается...

– Как будто меня волнует, что вы там одобряете. Вы еще скажите, что вы рыцарь в сияющих доспехах. Я читаю криминальные сводки и примерно представляю, сколько у нас покойничков по лесам зарыто. В Петербурге так вообще швах.

– Понимаешь, в чем фокус. Бандиты тоже различаются. Не тем, что кто-то образованный, а кто-то нет, скорее кастами. Вор в законе ведь что такое? Генерал криминального мира, совесть криминальных элементов. У нас есть кодекс, называемый понятиями. Бандиты новой формации ему не следуют. Например, у нас нежелательно иметь жену, употреблять наркотики и мешать обычному люду жить. Красть предпочтительно у обеспеченных, а еще люд не должен страдать от наших разборок и дележки территории. – Тероев заворачивает в проулок. – Нельзя иметь больше, чем требуется для жизни. Это самое важное. Подлость тоже наказуема.

Алина щурится.

– Ага, и в тюрьмах все невиновные сидят, как же. Вас послушаешь, так все блатные просто ангелы, нимба не хватает, – фыркает. – Вы мне зубы не заговаривайте, гражданин Тероев.

Андрей смеется, обнажая зубы.

– Слышу товарища Отегова. Наследственность все-таки великая вещь. Зов крови. Но я не осуждаю, Абрам Вениаминович хороший мент, странно вообще, что мент. Понимаешь, Алина, жизнь очень странная штука. Часто черное оказывается белым и наоборот, хуже всего, когда базовые принципы смешиваются в серую гнилую жижу. С такими людьми дел иметь нельзя.

– Это-то ладно, я вам зачем? Папаню шантажировать? – Алина откидывается на сиденье, расслабившись, когда машина свернула с главной улицы.

– Если бы я хотел его шантажировать, я бы точно не присылал книги. Они довольно редкие, не хотелось бы ими рисковать. Украсть кого-то из квартиры гораздо проще, чем ты думаешь. – Останавливаются у библиотеки. – В моей деятельности есть один существенный минус: поговорить решительно не с кем о высоких материях, а очень хочется. Все, с кем можно было, сейчас сидят. А ты...

– Умна не по годам, ага. Я читала «Лолиту», не получится. – Алина вылезает из машины, оставив рюкзак в салоне. Тероев качает головой, только глаза смеются.

– Если бы я хотел поставить тебя в неудобное положение, поверь, уже поставил бы. Ты юна, но не настолько, чтоб это было проблемой, а общение с красивой девушкой, у которой в голове не только соболиные шубы, для меня редкость. – Достает сигарету из пачки, предлагает Алине, та кивает.

– Знаете, я, как любая девушка моих лет, люблю читать любовные романы. Но вы не тянете на условного принца, да и из меня принцесса не получится. Хотелось бы убедить себя, что я не такая, как все, но не получается. Я в своей голове рисовала себе много нереалистичных картинок первого свидания, «Астория» там, все дела, я килограммов на десять худее, мой избранный обязательно сын какого-нибудь Ельцина и красив, как господь, но это же бред. В этом нет жизни. Я обычная женщина земли, как написано в ваших умных книгах, и теперь я понимаю, что это от детской наивности такое в голове водится. – Андрей открывает перед ней дверь, она намеренно распрямляет спину, делая вид, что они как минимум заходят в Кремль.

– Ты все прочитала? – Тероев удивленно вскидывает брови.

– Да. Чем еще под домашним арестом заниматься? Вашими молитвами, Андрей Павлович, – усмехается. – У меня есть часа два, потом точно надо быть дома. И желательно не как в прошлый раз.

Они раздеваются в гардеробе и заходят в молчаливый зал. Алина с жадностью смотрит на стеллажи, в последний раз захаживала сюда, когда готовилась к экзаменам. Библиотекарша, эффектная Яна Валерьевна с высокой прической приветственно кивает.

– Какие люди! – Поправляет круглые очки на носу. – Я думала, ты давно в Петербурге. Или на каникулы приехала?

Алина теряется. Стыд снова проступает красными пятнами на лице, она понимает, что не придумала отговорку.

– Дай угадаю. – Яна Валерьевна складывает руки на груди. – Они сказали, что тебе надо варить борщи и рожать детей. Понимаю. Я так на математика не поступила, о чем, правда, ни капли не жалею, филологический стал моей отдушиной, хоть это и было трудно. Социализм всех уравнивает, как же. Всех, да не всех.

Забавно. О прошлом библиотекарши ей было ничего не известно, она как будто тут была всегда, сколько девушка себя помнит. Вечный страж знаний города.

– Андрюшенька, ты принес мне Гегеля? Благодарю. Я уже начала волноваться, что ты этого идеалиста не дочитал, больно мудрено пишет. И Аристотеля сюда давай, я по нему соскучилась. – Она с трепетом проводит тонкими, длинными пальцами по ветхой обложке. – Кстати, я хотела пожаловаться. Мы так похитителя книг и не нашли, хотя и сторож тут сидел всю ночь, и я оставалась, а они воруют и воруют. И назад не возвращают, представляешь? Я уже думаю, что это домовой. Раз в месяц стабильно пропадает семь книг, – она понижает голос, – с самого открытия библиотеки.

Андрей жует губы.

– Я пришлю человечка, поймаем мы вашего злодея. Ему, небось, уже не двадцать лет, не сбежит.

Тероев удаляется вперед вдоль стеллажей, Алина семенит следом, она почему-то уверена, что Яна Валерьевна не будет звонить отцу. Эта странная женщина отличалась спокойным характером и была матерой библиофилкой, ее часто приглашали в школу читать разнообразные умные лекции за неимением желающих. К книгам она относилась как к своим детям и очень ругалась за загнутые уголки страниц и жирные пятна на бумаге, а проблемы живых людей ее не волновали и не интересовали.

– Ты хочешь почитать что-то конкретное? – Андрей вдруг останавливается, будто вспомнив, что пришел не один. Алина курьезно врезается в него, тут же отскакивает.

– Да. Я хотела сходить в раздел истории города, мне интересно, почему большевики не разрушили церковь. Отец говорил, что там была какая-то мистика, но ничего конкретного не уточнял. Хочу посмотреть, есть ли свидетельства.

Тероев кивает, они выходят к нужному стеллажу довольно быстро, как будто он тут знает каждый раздел наизусть. Алина бы не удивилась. Первым на глаза попадается «Линдград как культурное явление с древности и до наших дней». Тероев тоже берет книгу, девушка не видит какую, но потом обязательно поинтересуется. Алина усаживается за стол.

Листает дальше. Древность ее не особенно интересует, хотя о ней и была добрая половина книги. Раскопки курганов и могильников, чертежи, зарисовки найденных вещей древних людей. Все это не имеет никакого отношения к церкви. Ее ж еще реставрировать придется, она обещала помочь! Вдруг там фрески какие закрасили важные, и лучше краску сковырнуть, а не сверху новое мазать. Рисовать Алина не умела и не особенно стремилась, но Володю это не смущало, он готов был молиться на авангардных ангелов на стенах, лишь бы они там просто были.

– Ты нашла, что искала? – Алина отрывается от чтения, моргнув несколько раз, чтобы глаза перестроились от яркого света лампы.

– Пока нет, но тут интересно. А вы?

Андрей показывает ей обложку: «Обрядовые традиции жителей Линдграда и окрестностей».

– Утерянная традиция может быть реставрирована и оживлена только благодаря контакту с духом живой Традиции, – Алина цитирует «Кризис современного мира», который заставил ее надолго погрузиться в себя, чтобы хоть что-то осознать.

– Верно. Что ты знаешь о веселении покойника?

Алина моргает.

– В смысле? – Хочется спросить, может, речь идет о каких-то тюремных обычаях, но она не решается.

– Это такая традиция. Если погибает неженатый мужчина или незамужняя барышня, на похоронах принято веселиться, играть на инструментах, петь и плясать. Ты видела такое когда-нибудь?

Алина отрицательно мотает головой.

– Тут бабку одну недавно хоронили по всем канонам, мне копщики аж позвонили. Говорят, там целая толпа пела и плясала до утра, гроб осиновый по правилам, даже носилки из еловых ветвей смастерили. Интересно, кто это был, я бы с удовольствием пообщался. – Андрей откидывается на стуле. Алина задумчиво смотрит в пустоту.

– Ее звали Александра Лебедева, я ее знала как баба Шура. Моя подруга живет рядом с ней в соседнем подъезде, они с друзьями-толкиенистами тогда рано на тренировку поехали и видели... Это бабушка моего друга детства. Но он не знает ничего про традиции, он не местный. Есть у меня подозрение, кто это все устроил. – Алина хмурится. От всей истории с похоронами бабы Шуры явно попахивало гришиным влиянием, который хоть и был замечательным другом, но вечно пропадал по лесам то с бабкой своей, то с операми потом, чует он этих пропавших, что ли? Становится немного обидно. Если он вернулся в декабре, то почему не дал знать? Неужели был настолько занят? Ладно Глеб, он взрослый и занятой, но Толя-то почему не сказал ничего, даже в гости не зашел... Володя пропадал в церкви, и виделись они последний раз еще осенью, к нему вопросов никаких. Опять у мальчишек свои дурацкие тайны.

– И кто? – Тероев смотрит очень внимательно, девушке вдруг становится неуютно.

– Не уверена, что стоит говорить. С вашей-то репутацией. – Улыбается уголком губ.

– Я же интересуюсь чисто с научной точки зрения. Это на самом деле интересно.

Алина недовольно отворачивается.

– Нет. Я не хочу его напугать. Он просто кладезь старых баек и всех этих поросших мхом традиций, мы с ребятами шутим, что он колдун. – У нее внезапно вырывается смешок. – Потому что все, кто ему не нравится, страдают продолжительной болезнью кишечника с одними и теми же симптомами. Но это какой-то странный колдун, нет же в магии раздела «анальная». Я извиняюсь за свою прямоту.

– Значит, твой друг анальный колдун похоронил бабу Шуру в традициях девятнадцатого века, потому что иначе?.. – Тероев сжимает губы.

– А шут его знает, зачем он это сделал. Он странный.

– Скажи хотя бы имя, чтоб в случае чего город не лишился столь нужной достопримечательности. – Тероев наконец придает лицу сдержанно-расслабленное выражение.

– Гриша. Фамилию не скажу, мало ли что.

– Разумно, – Андрей утыкается в книгу.

– Я нашла. Тут написано, что церковь не разрушили из страха перед духом погибшего в ней богача. Скучно. – Алина закрывает книгу. – А у вас что?

– Читаю про священные деревья нойдов. Очень интересные свидетельства о захоронении детей под можжевеловыми крестами. Я такие видел в старой части кладбища. – Подпирает щеку ладонью. – Не хочешь съездить в Ленинградскую библиотеку? Там столько материалов по Приладожью...

Алина вздыхает.

– Я никак не объясню это отцу. Да и что мы будем там искать?

– Как звали того духа, например. Где-то же здесь он похоронен, кладбище в лес уходит с давних времен. И про Шимверь я бы узнал, может, потомки нойдов все еще живут здесь.

Алина наклоняется через его плечо, заглядывая в текст книги.

– Вы слишком верите в сказки для вора в законе.

– А ты для дочери начальника милиции. Так поедем? В конце февраля. Будет весело, может, встретим в «Астории» сына Ельцина.

Алина отстраняется.

– У него дочери, не вариант. Я подумаю, что можно сделать. Идея заманчивая.

Алине кажется, что она расследует какую-то загадочную древнюю тайну, но ей не хочется ее разгадать, ей хочется крутить ее в руках, как бриллиант, наблюдая, как она переливается всеми гранями. Сердцевина должна остаться нетронутой, иначе секрет потеряет свое магическое значение.

– Спешу тебя разочаровать, я арендую два здания из пяти, и там никогда не было никакой мистики. Я бы с радостью потешил тебя историями, но увы. – Андрей разводит руками.

– Я боюсь этого кладбища. Там ходит кто-то иногда, как будто не совсем человек... – Алина прикрывает глаза. – Я его на похоронах бабушки видела и после. Может, это и есть дух помещика.

– Может быть. Уверен, в областной библиотеке есть все ответы. – Тероев смотрит хитро-хитро. Странный, конечно, он мужик.

– А в архив попадем?

– Я договорюсь.

– По рукам.

7

Две недели пролетели, как один день. Гриша попросился пожить к старому другу, который был замешан в городских криминальных делах, но его это особенно не волновало. Ввалился к нему в новогоднюю ночь, спасибо, что впустил. Куча народа в квартире, запах сигарет, угашенный хозяин в темных очках, проводивший его в дальнюю комнату. С Глебом они знакомы с детства, это ему и шпане Гриша раскладывал на картах, когда и где не будет мусоров. Глеб в их компании считался самым старшим и мудрым. Не сказать, чтобы эта дружба была идеальной, но Гриша у него уже как-то вписывался на пару месяцев. Тогда квартира не была похожа на притон, сейчас же люди из нее не выводились. После армии Гриша засыпал, как убитый, когда закрывал свою комнату на ключ; его не могла разбудить ни музыка, ни громкие девичьи стоны из соседней комнаты, даже когда веселые ребята в угаре уронили шкаф, он узнал об этом только поутру.

Несколько дней он просто молча отлеживался в отведенном ему углу, глядя в потолок. Прежняя жизнь поелозила лицом о неструганый стол, переживания за брата и Володю выжирали внутренности, но он пока ничего не мог с этим сделать. Временно перебиться тут и, собрав в кулак страх, доехать до старого дома бабы Мани. Но не сейчас. Сейчас нужно разобраться с тем, что происходит вокруг, например с хозяином квартиры.

Сам Гробовецкий был специфической личностью. С точки зрения соседства крайне приятный, голову не делает, ничего не требует, только веселится и употребляет, положив на все с прибором. С бытом у Гробовецкого, впрочем, не задалось. Он принципиально не покупал еду, предпочитая обедать в тероевской «Роскоши», в своих запойных эпизодах не обращал внимания на состояние квартиры, пока ноги к полу намертво не прилипнут, и забывал платить «коммуналку». О том, что за свет и воду нужно платить, сам Гриша тоже недавно догадался, до этого не обремененный мыслями о таких глупостях. Может, в доме тоже за неуплату отключили... Мысль, конечно, дельная, только запоздалая. В детстве он об этом как-то не думал, в подростковом возрасте со всем разбиралась баба Маня, после ее смерти и оформления опекунства на бабу Шуру тоже никто ничего не объяснял, оно просто было по факту. После школы Гришу мотало по чужим квартирам, в которых о таких глупостях тоже было не принято говорить. Когда он жил в крошечной комнате у майора, все, что от него требовалось, это помогать с пропавшими. Какие эти милиционеры дураки, нет бы подношение сделать, так они плутают, плутают.

И вот, обнаружив, что в почтовом ящике только уведомления о долгах и предупреждения об отключении, Гриша решил, что ему придется с этим разобраться, раз Глеб не в состоянии. В состоянии Глеб был только ездить по делам, накачиваться по вечерам до умеренной веселости и требовать жрать, раз уж Гриша снова к нему вселился.

Приятная глухая бабушка-соседка смущенно улыбнулась молодому и симпатичному солдату, записала адрес на бумажке и дала с собой пирожков. Но до конца праздников все равно не добьешься от них ни черта, поэтому Гриша решил отложить это нелегкое дело. Успеется.

– Мне нужна работа. – Он сидит напротив Глеба, перебирая кухонные специи. Соду кто-то очевидно утопил: желто-оранжевая пачка превратилась в кирпич. Гробовецкий неприветлив, противен и злобен. Ничего удивительного, он так каждое утро себя ведет.

– Баба Шура говорила, чертям работы не давать. – Глеб ухмыляется, вытянув ноги на стоящий напротив стул и потягиваясь. – Могу в ларек устроить. Сойдет?

– Сойдет. – Сейчас не время выбирать, нужно заработать хотя бы на подножный корм. Гриша готов на любую работу, если она не попирает его внутреннее ощущение правильности. В проститутки бы точно не пошел, а жаль, говорят, что там платят баснословные суммы.

– Ну значит, я сейчас сделаю дозвон, завтра выходишь. Аривидерчи. – Глеб вальяжно поднимается и направляется в коридор, после чего покидает квартиру. Гриша не знает, на свидание он пошел или на стрелку, его это не сильно волнует. Лишь бы вернулся живым, хотя Толя говорил, что Глебас бессмертный и пули его не берут. Но у них в Ленинграде никого пули не берут.

Ночь проходит спокойно, пока в шесть утра его не будит Гробовецкий, вусмерть пьяный и крайне веселый. Гриша не чувствует должного воодушевления, запоминает только адрес и успевает выхватить у шатающегося друга ключи. Вытряхивается из дома после скудного завтрака, пожалев, что не нацепил вторую куртку сверху. На улице морозец такой, что хочется вообще никогда не выходить из квартиры, но что поделать; Гриша плетется, ломая хребты бедным снежинкам, и думает о том, как жизнь привела его в эту точку. Задрипанную, серую, с ободранными боками точку. Ларек поддается не сразу, замок порядочно проморозил ночной дубак, парень с трудом открывает дверь, включает свет. В синих утренних сумерках мир кажется простым и понятным, но пройдет лишь час и все, бренность бытия снесет наплывом покупателей сигарет и опохмела. Гриша изучает прейскурант с щепетильностью патологоанатома над свежим жмуром, пока не начинается первый поток. Люди спешат на работу, запасаясь сигаретами, кто-то ожидаемо требует чекушку, шоколадку, жвачку... Недели слиплись в один бесконечный день. Моргаешь – и ты снова здесь, хотя вроде и поспал, и с Глебом поговорил за жизнь, а через секунду снова пялишься в календарь с грудастой барышней, отсчитывая часы до выходного.

Одним отвратительным серым утром к ларьку подходит мужик, явно пьяный и явно жаждущий поговорить. Гриша к этой категории граждан уже привык, готовый отшутиться и захлопнуть окошко с решеткой в случае агрессивных действий. Мужик наклоняется, тусклый свет единственной лампочки освещает его бородатую обрюзгшую рожу.

– Че как, идет торговля? – Он открывает наполовину беззубую пасть, выдыхая смрад вчерашнего кутежа. Разговаривать с ним не хочется. – Водку в долг дашь? Я завтра занесу.

Гриша складывает руки на груди, иронично искривив губы.

– Начальство не велело продавать в долг. Мы не банк. – Рука под столом хватается за пистолет. От ощущения холодной тяжести в ладони сразу становится немного легче.

– Слышь, жертва аборта, мне Стасян всегда в долг давал. Он тебя что, не предупредил? – С силой врезает по ларьку. Стасян Грише ничего не передавал, он его и не видел никогда в своей жизни.

– Он не начальник. Начальник сказал нельзя. Ты бы шел отсюда, дядя, чтоб проблем не было. – Гриша откидывается на спинку стула, сверля взглядом алконавта. Его можно понять, у него трубы горят, если не выпьет, то уверен, что точно помрет.

– Гандон малолетний, да я...

Гриша выхватывает пистолет, уперев дуло прямо в лоб. Тот даже не дергается, улыбаясь неприятной, нахальной улыбкой.

– Че, пушка есть, думаешь, что самый умный? Стреляй давай, немцы меня не взяли, и ты не возьмешь. СТРЕЛЯЙ! – Он хрипло голосит, агрессивно пиная ларек. Дерьмо. Гриша опускает ствол, нашаривая карандаш и нацарапывая под столом маленький, но действенный символ. Мужик буянит секунд десять, резко меняясь в лице, сетка красных капилляров на лице кажется неестественно яркой на побледневшей коже. Он коротко ойкает и убегает прочь.

Гриша кидает ствол обратно под стол, вскакивая и стараясь отдышаться. Ситуация явно выбила его из колеи. В горячей точке с оружием в руке ты – бог, вершитель судеб, а тут... Так, пацан с игрушкой, мало ли таких по улицам ходит. Руки трясутся мелкой дрожью, он наливает себе в кружку воды, разлив половину, и выпивает залпом. Перед глазами запрыгали черные мушки, Гриша боится зажмуриться и увидеть картинку, где подсознание дорисовывает окровавленный труп алкаша, припорошенный свежим снегом. Он приоткрывает дверь на цепочку, впуская ледяной январский воздух, и по-собачьи часто дышит. Адреналин медленно сходит на нет. Как же хорошо, что бабка научила его быстрой порче на понос, иначе точно в дурку бы отвезли.

Остаток дня торговля идет слабенько, покупатели мнутся, быстро передумывают и растворяются в серости города. Грише все равно, он находится в мягком подпространстве своего подсознания, где безопасно и спокойно. И не мерещится всякая херня. Его размышления прерывает громкий стук в дверь, аж дергается от неожиданности. Узнав матерок Гробовецкого, сразу расслабляется, выдыхая. А то дрогнет рука...

– Ты дебил? – Глеб заходит, отряхиваясь от снега. – Ты на хера это сделал?

– Чего? – Гриша хмурится. – Ты перепил?

– Я в уме, а вот у тебя проблемы. Приходил к тебе сегодня мужик лощеный в модной куртке?

Гриша припоминает. Вроде приходил, но его периодами продолжало лихорадить, и на морду он, признаться честно, не смотрел.

– Ну вроде... Сигареты дважды купить пытался, а потом убегал. Это проверка какая-то ваша бандитская?

– Ага, проверка. Это положенец хотел покурить, да не смог, обосрался дважды. Охранника своего послал – так тот тоже обосрался! Я помню, что ты так с ментами делал, снимай на хер, колдун. – Глеб рассерженно подергивается, как старый невротик. Гриша облизывает губы, неловко улыбнувшись. Раньше на бумажке рисовал, оно раз действовало, и все, кто же знал. Залезает под стол, стирает символ, Глеб тяжело дышит, контролирует процесс.

– Че у тебя рожа такая смурная? Как будто я убил кого. – Садится на стул.

– Да я тоже. Это. Куда и все. Потом договорим. – Он мелкой перебежкой сваливает в сторону кафе. Гриша провожает его взглядом. Да. Перевелись богатыри на земле русской, все просрали.

Глубокой ночью он возвращается домой. Тихо и темно, это хорошо. Аккуратный шаг в сторону своей комнаты, еще один...

– Я тебя слы-ы-ышу. – Из комнаты Гробовецкого доносится трезвый, певучий голос. Зараза. – Сюда иди, Гендальф обосранный.

Гриша жмурится и идет на голос, опираясь плечом на дверной косяк. На лице – искреннее чувство вины и ожидание нагоняя. Глеб валяется на кровати в одних джинсах и курит, свет из окна падает на тощее плечо и неестественно выпирающую ключицу. Бабу бы ему найти, чтоб на скелет перестал быть похож, однояйцевые они с Анатолием, что ли? И вроде не братья, но иногда такое впечатление создается.

– Выручку принес? Пересчитал? – Оранжевый огонек на секунду вспыхивает в полумраке.

– Принес, куда ж я денусь. Это все, что ты хотел? – Искренне хочется свалить в комнату на матрас и уснуть. Спать осталось всего пару часов.

– Не, не все. После твоего сраного выступления мне Юшин чуть глаза на жопу не натянул. Это который надо мной, но под Тероевым, не вникай. – Выдыхает дым в потолок. Гриша хочет сказать, что и не собирался вникать, но предпочитает заткнуться. Пререкаться с недовольным Гробовецким себе дороже. – Короче. Завтра утром к тебе мужика привезут, ты только херней не майся, слушай, что говорят.

– У меня завтра выходной, я хотел сходи...

– Я тебе сказал: завтра привезут мужика, – Глеб нетерпеливо перебивает. – Отработаешь нормально, тебя на три дня отпустят отдыхать и денег приплатят. Все, спи.

Гриша послушно удаляется, решив не испытывать судьбу. Выключается прямо в одежде, через секунду просыпаясь от будильника. Вот же... Он ненавидел, когда ночь кажется коротким мигом и спать хочется так сильно, хоть спички в глаза вставляй. Тело устало от одежды, все чешется, ему кажется, что он смердит вонючим бомжом. Глеб храпит у себя в комнате, Гриша уже не стесняется топать и греметь посудой. Все равно не проснется. Щелчок замка, ледяной ветер, грохот двери ларька. Очередной одинаковый день. Он не успевает скурить первую сигарету, как в дверь уже ломятся. Вчерашний лощеный мужик улыбается радостно, но опасно, внутри аж екает что-то. Тонкий нос, скуластое лицо, яркие синие глаза, он ниже на полголовы, что не мешает хотеть от него спрятаться. Стрижка такая небрежная, явно не по советской моде.

– Ну привет, колдун. – Гриша пятится от него. Животные в стаях всегда чувствуют вожака, даже если это вожак чужой стаи. Ощущение древнее, как сам мир.

– Доброе утро. – Вжимается в стену, но ненавязчиво, чтоб не выглядело, будто зассал.

– Добрейшее. Заводи! – С мороза два мордоворота втаскивают связанного мужчину, ласково пристегивая за руки и за ноги наручниками к клетке, которую Гриша раньше принимал за стол, застеленный скатертью. Ключи серебряной рыбкой сверкнули в тусклом свете. Юшин, а что это именно Юшин, Гриша не сомневается, проверяет, не видно ли снаружи шибко любопытным покупателям.

– Короче, вечером его заберет Андрей Павлович. Твое дело не отпускать и таз ему давать, чтоб не зассал тут все. Ты ж у нас специалист по туалетным делам. – Напоследок кидает пачку денег на стол. – Вот аванс.

Гриша закрывается изнутри, братки грузятся в машину. Ему не хочется смотреть на пленника, это навевает воспоминания. Снова. Ему страшно обернуться и увидеть там не незнакомца, а лицо какого-то сослуживца. Пока Юшин с компанией наводили в ларьке порядки, все накопленное тепло выветрилось, изо рта вырывается облачко пара. Нужно встать и снова включить обогреватель, для этого надо обернуться... Страшно. К горлу снова подступает паника, он поворачивается медленно, несколько раз моргнув. Нет. Никаких оживших воспоминаний. Масляная батарея со щелчком включается, он чувствует облегчение.

За недолгое время в сером ларечном гробу Гриша понял для себя, что долго так не сможет. Максимум месяц продержится. Проблема ведь не только в бесконечных алкоголиках, а скорее в ремесле, которое он игнорирует, а оно есть. Нойдовство. Где-то в бабкином доме все еще лежат тетрадки, по которым следовало учиться. Где-то в бабкином доме расфасованы травы, а за окнами шумит лес. Где-то в бабкином доме бесы хороводы, наверное, водят, пока его нет. Но на одном колдовстве далеко не уедешь, денег на новые ботинки точно не заработать.

Он помнит, что бабка раньше постоянно ему что-то бормотала, то про травы, то про других нойдов. Многое рассказывала, но Гриша почти не слушал, его тогда занимали девичьи юбки и возможность достать рисунок голой барышни. Идиот малолетний. Теперь, как ни старайся вспомнить, все фрагментарно, рассыпается на радужную рябь. Покупатели снуют туда-сюда, Гриша продает товары не думая, погруженный в свои мысли. К обеду он совсем забывает о том, что не один, пленник мычит сквозь кляп, лязгая наручниками по клетке.

– Пить? Или тазик тебе организовать? – Гриша бренчит ключами, наклоняясь. Мужик, ожидаемо, не отвечает. И чего ты ждал, идиот? Что он кляп прожует и объяснит? Тяжелый замок сует в карман, садится на корточки, дернув за носок во рту. Мужик хрипит, отплевываясь.

– Пить. – Гриша приставляет прозрачную бутылку к чужому рту, стараясь не пролить, но куда там. Пьет жадно, заливаясь. Он наконец рассматривает незнакомца: отросшие сальные волосы, блестящее лицо в грязи, золотые зубы. – И не будет тебе совестно, что человека на смерть отправил, а?

Склизкий носок в руках хочется сжечь, а не в рот живому человеку толкать.

– Отпусти меня, а? Зачем грех на душу брать? – Гриша мнется, испытывая вину. Не перед этим человеком, а в принципе. Когда одна и та же ситуация в жизни повторяется несколько раз, надо задуматься. В предыдущие три он струсил и не отпустил, а может, это был сон, как говорит Анатоль. Пленник делает неуловимо-быстрое движение, отдающееся болью в затылке, и свет выключается.

В себя Гриша приходит от удара по лицу, дернувшись к пистолету в кармане. Пусто.

– Тебе же сказали: не отпускать! – Над ним нависает Юшин.

– Я и не отпускал...

Кулак положенца врезается в скулу, Гриша стонет от боли. Сука, срать же будешь дальше, чем видеть.

– Он сам открыл клетку и ушел своими ножками, прибрав добра на недельную выручку. А ты, видно, уснул. Лег отдохнуть и проспал!

Резонно. Аргументы Юшина ему понятны, но контраргументов у Гриши нет, поэтому он лежит молча, надеясь только, что переживет эту ночь.

– Андрей Палыч, вот он, герой. Гробовецкий за него башкой отвечать обещал, вот и ответит.

Тероева он раньше не видел и представлял его совсем иначе. Андрей Палыч больше похож на обычного работягу, а не на человека, который держит город. Лицо несуразное, костюм времен олимпийского мишки, выделяются только дорогие часы. Да и все, пожалуй.

– Да в лесополосу его отвезите. – Голос Тероева спокоен и холоден, становится по-настоящему жутко. Дело ведь не в том, что они обсуждают его, Гриши, убийство, а в том, как они это делают. Безразлично и безэмоционально, как будто говорят о погоде.

– Я вам еще пригожусь, как в сказке. – Гриша закрывает глаза, размышляя, не помолиться ли на всякий случай. – Кого надо, адресно на тот свет отправлю вместо себя, только фотографию дайте.

Юшин коротко хохочет, поднимая Гришу за грудки.

– Что, срать будет, пока не сдохнет, а? – Встряхивает. Вариант, конечно, но больно жестокий.

– А не твою ли бабку с песнями-плясками давече хоронили? – Палыч щурится. – Гриша, верно? – Он усмехается. – Ты продолжай, продолжай. Допустим, у меня есть фотография, что еще нужно? Если изведешь, то и должок прощу.

– Церковные свечи, нож, укромное место. Найдется?

Тероев жует губы, о чем-то раздумывая несколько секунд.

– Найдется. Дань, в машину его.

***

«Бумер» тормозит у стрипухи, Гриша покорно сидит на заднем ряду, касаясь кончиками пальцев кожаного сиденья. Он такое даже на картинках не видел, вон оно, как жить-то можно. Тероев выходит, следом за ним Юшин, нежно поглаживающий пистолетом между лопаток.

Во дворе притаилось старое, явно дореволюционное здание, покрашенное в темно-кирпичный цвет. Таких в городе было несколько, Гриша не знает, у кого в Линдашке могли быть такие деньжищи по тем временам, но мэрия оберегала их очень активно и трепетно, впрочем, не стремясь реставрировать. Одинокая лампочка приветственно мигает, они идут мимо бежевых картонных коробок, стоящих до самого потолка, Гриша непроизвольно чихает от обилия пыли. Склад не отапливается, по ощущениям тут холоднее, чем на улице.

– Вон в тот угол иди. – Тероев кивает на единственное свободное место, где доски прогнили, образовывая дырку с проглядывающей землей. То, что нужно. – Вот, – протягивает сверток. Юшин посмеивается, явно несерьезно относясь к мероприятию. – Там все, что ты просил. Я, с твоего позволения, подожду на улице, не хочу видеть это. Не по-христиански. – Крестится на всякий случай и запирает за собой дверь. Гриша остается в одиночестве, присаживается на корточки, раскрывая тряпки. Одна фотография, свечи, холодный новенький нож. В кармане находится кусок мыла, которым он омывал бабу Шуру, срезает часть и обильно трет фотографию. Лишь бы ничего не перепутать... Вспарывает руку быстрым движением, кровь льется на землю черными ручейками, перестарался, зараза. Поджигает свечу, начиная медленно закапывать глаза воском мужику на фотокарточке. Еще все зубы при нем и пожирнее, чем был утром. Может, и поделом. Шепчет заговор, закрыв глаза, три раза, воздух как будто пружинит, в прошлый раз такого не было. Гриша тушит огонек в районе сердца мужика, скручивает свечной огарок в маленькую куколку и закапывает в удивительно мягкую землю. Становится тихо-тихо, слышно, как Андрей Павлович на улице разговаривает с Юшиным. Фотографию поджигает зажигалкой, наблюдая, как медленно тлеет лакированная бумага. Гриша ногами чувствует ощутимый толчок под землей, тишина склада взрывается воем голосов, парень садится на корточки, выронив остатки фотографии и сильно зажав уши ладонями.

Так ведь быть не должно?

Порыв ветра резко открывает входную дверь, Тероев стоит, старательно пряча испуг на лице, голоса обрываются. Гриша медленно поднимается, тяжело дыша. Фотография как раз догорела.

– Впечатляет. – Бандит говорит громко, режет своим голосом образовавшуюся тишину.

– Ждите три дня, Андрей Павлович. – Грише не хочется здесь находиться, ощущение такое тревожное, немного жуткое. Он быстро покидает склад, не оборачиваясь. – Я живу у Глеба, прятаться не буду, не переживайте.

Мужчина кивает, до стрипухи они идут молча, похрустывая ботинками в грязных сугробах. Гриша кивает бандиту на прощание и стартует в центр города. Ему срочно надо выкинуть из головы произошедшее.

И позорно, совершенно по-христиански поговорить, хоть бабка и просила никогда так не делать. Останавливается в знакомом до боли дворе, задирает голову, несколько секунд гипнотизируя светящееся кухонное окно. Может ли он быть не прав? Может ли...

Не сегодня.

8

Тероев сделал дозвон через Глебову трубу, коротко сказав, что долг прощен. Что не отменяет его позорного увольнения, конечно же.

Бабка любила говаривать, что, когда зверенышу впервые на зуб попадется кровь, молока он больше не захочет. Навязчивая мысль не покидала его, грызла червем голову, что румяную ранетку. Если достать фотографию... Это ведь не так трудно. Всего лишь дойти до школы и с доски почета выдрать, плевое дело.

Утром 14 января Гриша таки окончательно разобрался с Глебовыми долгами, потратив остаток денег, и сел дома ждать вечера. Гробовецкий спал после бурной ночи, периодически ругаясь во сне, хотя это привычное. Часам к десяти вечера Глеб очнулся, злющий, как сатана, но был усмирен завтраком и наличием горячей воды.

– Знаешь, – Гробовецкий жует яичницу, запивая сладким чаем, – вот ты вроде идиот, а все равно лучше, чем вся эта пиздота. Хоть толк есть.

– Тебе на работу пора. – Гриша меланхолично курит в окно. Спровадить бы поскорее и заняться своими делами.

– Мне за тебя, знаешь, как прилетело? Обошлось, конечно, но все равно неприятно. Давно спросить хотел, а че тебя Толик погнал? Ты над мертвой бабкой надругался?

Гриша закусывает губу, пряча улыбку.

– Не совсем. Он напугался перспективы перестать пить и начать жить как нормальный человек.

Глеб звенит вилкой по тарелке, тоже закуривая.

– И поэтому ты пришел сюда, чтобы мне лекции читать? – Смотрит насмешливо.

– Тебе же тридцать скоро, какие лекции? Да мы и не родственники, какое мне дело до того, как ты живешь? Матрас выделил и ладно. Меня устраивает.

– За воду, кстати, спасибо. Все никак не успевал погасить. Сколько? – Поднимается, подходит к окну. Трехдневная щетина, круги под глазами, запавшие от недоедания щеки. Чем он вообще питается? Конфетами, больше нет ничего?

– Забей. Я тебе должен за этот приют. – С шипением тушит сигарету в банку с водой.

– Ты идеальная жена, Заболоцкий. Отсосешь?

Гриша закатывает глаза, пока Глеб мерзко ухмыляется.

– Ты со своими зоновскими повадками к Рочеву обратись или к кому угодно из твоей бравой компании. Точно обслужат. – Убирает посуду в раковину, решив, что разберется с этим позже. – Ты вчера орал, что у тебя в десять встреча и на нее опаздывать нельзя. Так уже десять двадцать.

Гробовецкий только отмахивается, мол, плевать.

– Срать я хотел на время, подождут. Я же смотрящий, я король этого района.

– Хорошего вечера, ваше величество. – Гриша шутливо кланяется и уходит к себе. Пока Глеб гремит чем-то в комнатах, собираясь, он раскладывает по полу предметы, задумчиво остановившись и прикидывая, с чего начать. Небольшой кусочек мыла, фотография, две церковные свечи, можжевеловая ветка, несколько камней. И уголек. Тот самый, который бесовка в карман зачем-то сунула. Как Гриша ни пытался, все никак не мог понять его смысл, только зачем-то постоянно носил с собой, рассматривая. С фотографии на него смотрит относительно молодая учительница русского и литературы Елена Витальевна. С ней в школе как-то отношения не сложились, а раз уж она теперь жена майора, то, в принципе, совесть мучить потом не будет. Жила как собака, пусть сдохнет как собака.

– Я ушел! – входная дверь громко хлопает.

Начнем.

***

– Какое сегодня число? – Глеб смотрит сквозь Гришу, занятый своими мыслями.

– Двадцатое. А что? Тебе зачем?

– Да так. – Гробовецкий отмирает, ковыряется в тарелке с супом. – Такая хуйня лютая произошла, хоть в городские легенды записывай. Пацанчика из морга видел, просил разобраться, может, кто из наших постарался.

Гриша с интересом поднимает голову от книги.

– А?

– На днях тетку нашли тут недалеко. По словам очевидцев, шла она спокойно, никого не трогала, внезапно как заорет и в сугроб завалится. В морг привезли уже высушенную, прям жертва концлагеря. И рот у нее черный весь, знаешь, так у бешеных собак бывает. Пацанчик из морга понять ничего не может, говорит, что на отравление похоже. Теперь переживает, как бы это дело не просочилось на радио через особо впечатлительных санитаров, журналюги на любые новости готовы, чтобы забить эфир между рок-н-роллом и Леонтьевым. А если приплатят горячительным...

Гриша рассеянно кивает. На губах появляется слабая, но очень радостная улыбка.

– Жена кореша твоего, Кургин который. Дважды вдовец. Жрет он их, что ли... Ты хули лыбишься? От ненависти к красным, я надеюсь?

– В книге момент смешной. – Кусает губы. – Так и что там?

– А ничего. Хоронят сегодня. Говорит, еле договорились с попом на отпевание, чтоб раньше службы утренней. А то старухи инфаркты словят, и доказывай потом, что это не специально. Патологоанатому я, кстати, так и не помог ничем. Нет у нас химиков. Это явно отравление. Детей жалко, с ментом расти врагу не пожелаешь. Ладно, я курну и спать лягу, устал.

Гриша остается на кухне один. Смотрит на часы – семь утра. Утренняя служба начинается в восемь, значит, процесс уже пошел. Удачно зачитался книгой.

– Глеб? Я возьму твой мотик?

– Ключи на тумбочке, только не убейся.

Внутреннее желание увидеть справедливость своими глазами задавливает осторожность и трезвый ум. Гриша бежит одеваться и вылетает на улицу, заводит «Яву». Ездить на мотоцикле зимой настоящее самоубийство, ну так и Гриша не особо умный. До церкви долетает довольно быстро, с кладбища как раз выходят заплаканные родственники. На пороге церкви неподвижно замер Тихон Андреевич во всем великолепии черной рясы. Гриша морщит нос, вырубает мотор. Останавливается, рассматривая попа. У него все такие же белесые глаза, не ужинай они за одним столом на Новый год, Гриша бы принял его за восковую статую. Снег уже засыпал его макушку небольшой шапкой, парень машет рукой, но батюшка не реагирует.

Наст хрустит под ногами, в синей кладбищенской темноте вырисовывается высокая фигура, и Гриша направляется к ней. Кресты перемежаются с советскими обелисками, сразу можно отличить, кого хоронили в последнее время. Проходя мимо свежей могилы бабы Шуры, останавливается, поправляя покосившуюся табличку. Кроме одинокого венка «от любимого внука», нет ничего, только вмерзшие в лед увядшие гвоздики. А она, между прочим, уважала пионы. Рассвет даже не занимается за зубастой пастью леса, поэтому рассмотреть, не пытался ли кто осквернить старую ведьмину могилу, пока нет возможности.

Фигура стоит все так же неподвижно, только оранжевый огонек сигареты иногда сверкает в темноте.

Парень не видит лица майора, но знает наверняка, что это он.

– За все наши ошибки нам в конце концов приходится платить. – Не хочет глумиться, но не получается. Голос такой отстраненный, спокойный, как будто слышишь себя со стороны. Ну полегчало тебе после смерти Елены Витальевны? Ответа нет. Гриша не чувствует ничего, ни облегчения, ни радости, ни скорби. Как будто все эмоции выключили одной кнопкой.

Или первым выстрелом.

Майор оборачивается, бледный, усталый. Почему-то в воображении он должен был постареть, но совсем не поменялся, или, может, это отсутствие света влияет. Все те же правильные черты лица, серые глаза, выбивающиеся кудряшки из-под шапки. Гриша выкусывает сигарету из пачки, чиркает зажигалкой. Скоро от туберкулеза сдохнешь, если продолжишь столько табака в день высаживать.

– Так это все-таки ты? – Его взгляд не выражает ничего. Только усталость и... Сожаление? – Я...

– Кладбищенская порча, – Гриша перебивает, – делается просто. Нужно мыло, которым омыли свежего покойника, а достать его довольно трудно в нынешнее время, – делает шаг вперед, – фотография и пара предметов. Травки-муравки там всякие для усиления эффекта. – Тяжело выдыхает. – Я и тебя убью. Не успокоюсь, пока не сдохнешь. – Губы дрожат. Обида, ярость, годами не кормленная злоба душат, болезненно крутят под ребрами. – Давай завали меня. Я тебя и с того света достану. – Майор выше, Гриша злится, что приходится задирать голову. – Мы ж такими друзьями были. Я тебе помогу, я тебя спасу, я тебе от государства еды выбил. Ты только закрой мне палки в отчетности по пропавшим, лучше тебя лес никто не знает. А я тебе мешок картошки притащу. Мусорская благодарность.

Майор смотрит сквозь него пустым отупелым взглядом, Грише хочется ему врезать, чтоб зубами плевался.

– Нравилась она тебе? Хороший вариант, чтобы сделать вид, что ты нормальный человек, а? – шипит. – Ты же у нас со-о-о-овестливый, – тянет гласные на Глебов манер. – Приличный. Если кто-то узнает твой маленький секрет, что скажут люди? А на зоне что с тобой сделают? Семь лет сидеть, сам понимаешь. – Его откровенно несет, но ничего не происходит, Кургин так же стоит, как псина, которая хозяина встретила спустя много лет. – Ты оглох?

Гриша тяжело дышит, паника подступает к горлу. Зачем ты вообще пришел? Этот бесхребетный даже сказать ничего не может, дальше что? Не отомстил как следует, ничего не сделал и пошел домой. Даже если голосить начать, мол, убивают, никто не поверит. Он хороший мент, и все это знают, а ты бомж без образования. Гриша обходит мужчину, встает прямо на свежий земельный холмик, чтобы быть на одном уровне глаз. Майор не двигается. Должно же было стать легче, так почему не стало? Почему свербит так же, как в поезде на пути в армию?

За спиной Кургина выхватывает белое лицо попа, неподвижно стоящего в свете фонаря в неестественной позе. Пятна гниения на лице, улыбка больше напоминает оскал голодного зверя, животная гримаса. Гриша пятится, до боли сжимая кулак и чуть не свалившись в свежий снег. Сука. Сука-сука-сука. Майор ему что-то говорит, но звуки доходят, как сквозь вату. Сердце пропускает удар, Гриша бледнеет. Кладбище не его территория, это территория мертвых. И нарушать границу можно только по сильной нужде, а они тут непонятно чем занимаются.

Значит, их можно сожрать.

Тихон Андреевич срывается на рваный бег, Гриша коротко вскрикивает и дает деру, споткнувшись о деревянный крест и слегка его подкосив. Перескакивает через низкую оградку, чуть не поскользнувшись на подтаявшем снегу, и несется через кладбище, стараясь не оборачиваться. Перемахивает через железный забор и валится в сугроб, пытается срезать путь к верному коню Гробовецкого через пролесок. Брызги из небольших проталин долетают до лица, ветки норовят выколоть глаза, только жмуриться успевай, ботинки предательски скользят, еще немного, и полетит на заднице прямо в мертвую пасть. Гриша слышит хриплое дыхание, но недостаточно близко, чтоб начать верещать. Жаль, винтовки нет.

До рассвета три часа, раньше точно не отвалит.

Он врезается в байк, глухо застонав, со спины налетает нечто, он разворачивается, готовый начать прощаться с жизнью, но это всего лишь перепуганный Антон.

– Что это за хуйня?

– Быстро, – шипит, перекидывая ногу. – Я тебя сам убить должен, – давит из себя, задыхаясь. Вот и сигаретки аукнулись, даже жить долго не пришлось. Мотор ревет, мотоцикл рвется вперед, разбрызгивая снег и грязь, Гриша мысленно ругает себя за то, что решил быть крутым мстителем и не взял шлем. Голову, как говорится, дома забыл, теперь и без нее остаться можно. Майор держится за него мертвой хваткой, Гриша наклоняется на повороте, чуть не перевернувшись на наледи и мазнув коленом по асфальту, по ноге течет горячее, мокрое, но сейчас не до стенаний по содранному куску мяса. Оборачивается – батюшка набирает обороты, перебирая всеми четырьмя конечностями и держа стабильное расстояние. Твою мать. В воскресенье никто не торопится вставать в такую рань, поэтому на улице никого нет, кроме пары редких прохожих. Что ж. Долго вам нервы лечить придется после этого зрелища, ребята, принимайте соболезнования.

До дома Кургина доезжают молниеносно, тормоза визжат, Гриша снова чуть не валится с мотоцикла, бежит сразу в подъезд и наверх, надеясь, что у Антона дома нет детей. Идиот. На кой ляд ты сюда мертвяка притащил? С другой стороны, не к Гробовецкому же ехать.

Дверь закрывается, Гриша пытается отдышаться, закрыв лицо руками.

– Дети дома? – хрипит, складываясь пополам. Очень вовремя заданный вопрос. Голова кружится от забега и переизбытка кислорода.

– У родителей, – Антон идет сразу к окну. – Будем надеяться, что две двери его остановят. Ты мне объяснишь, что происходит?

Квартира слишком... Чистая. Раньше не было такого уж беспорядка, но полы не отражали свет.

– Лишь бы до рассвета дотерпеть. – Гриша, шатаясь, входит на кухню, прикладываясь прямо к чайнику с кипяченой водой. – Полагаю, это заложный покойник. Но я не уверен.

– Кто, блять? Это тоже ты постарался?

Гриша иронично кривит губы. Типичная мусорская черта – сразу искать виноватого и вешать на него всех собак, чтобы мир собрался в понятный привычный пазл. Есть обвиняемые и обвинители, другого на скамье закона не существует. Может, свидетели, но они тоже частенько пересаживаются по другую сторону решетки.

– Как думаешь, если бы я мертвяков поднимать умел, я бы занимался такой хуйней, как разборки после похорон? Сам он. Не доделал что-то, уж не знаю что. – Подходит к окну. В темноте видно лишь тень, что ломится в дверь с грохотом, и следы на свежей сверкающей пороше. Желтый свет на кухне несколько раз мигает и гаснет, погружая улицу во тьму. Опять на станции перебои, когда ж они все починят...

Кургин перезаряжает, Гриша только глаза закатывает.

– Это не поможет. Ему надо голову отрезать, ты как ребенок. – Запускает пятерню в волосы. – Он уже мертв, его нельзя убить. Или у тебя взрывчатка завалялась и мы подорвем его, но я сомневаюсь.

Удивительно, как близость смерти заставляет нас вступать во временные альянсы с людьми, которых мы ненавидели буквально несколько секунд назад. Антон ходит по кухне, размышляет. Только сейчас Гриша замечает, что он в парадном костюме под массивной кожаной курткой. Чистый кухонный пол заляпан мокрыми следами с улицы, Кургин крутит в руках пистолет, так и не поставив на предохранитель.

– Ты уверен, что это живой мертвец? Может, попросить у соседки ружье? У нее муж охотником был, уверял, что если дробью медведю промеж глаз зарядить, то точно откинется.

– Это ведь не табельное у тебя в руках. Подворовываешь из вещдоков? – Разводит руки от взгляда, полного ярости. – Я тебе когда-нибудь врал?

Гендальф из Кургина не вышел, взглядом испепелить не получилось. Кухонные часы останавливаются на отметке 08:00. Темнота будто сгущается, давит, тишина нехорошая заставляет их пытаться заполнить ее бытовыми звуками. Гриша трясет ногой, удобно устроившись на кухонном столе, стучит ботинком о фасад кухни, Антон щелкает стволом.

– Заболоцкий, будь добр, не начинай. Я, пока его не увижу своими глазами, ни за что не поверю. – Приоткрывает окно, высовывает голову. – Где он?

Гриша не успевает вставить ядовитую реплику, дверь в коридоре содрогается от удара. Тело аж дергается от вспышки адреналина.

– Давай в окно. – Гриша отталкивает Антона, рывком подтягиваясь на подоконник, вырывает с мясом скрупулезно наклеенный на деревянные рамы скотч. Свешивается, вцепляясь пальцами в железный козырек, и спускает ноги, шипит от напряжения. Спрыгивает плавно, завалившись в сугроб и радуясь, что не отбил пятки. Неподалеку слышится вой сирен. Вас только не хватало для полного счастья.

– Резче давай, без тебя уеду. – Кургин прыгает, валится на снег неуклюже, перемазывает в грязи куртку. Вот тебе и семейная жизнь, вот тебе и котлетки на ужин, всю форму растерял. Добирается до байка хромой перебежкой, Гриша стартует под истерический, злобный вой из квартиры. Не сразу разбирается, как на этой машине смерти включить фонарь, чуть не врезавшись в столб и едва успев отклониться в последний момент. Они пролетают мимо милицейской машины, держат курс на отдел, бензина, чтобы кружить вокруг города до рассвета, у них нет. Где еще есть достаточно железных дверей? Сзади выстрелы, скрежет разрываемого металла. Сука-сука-сука, ну этих-то за что? Гриша тормозит, снова чуть не перевернувшись. Выживет – попросит у Гробовецкого пару уроков. Обе двери оглушительно хлопают, закрываются на все засовы, Гриша трясется, как старая шелудивая псина.

– Не открывать. Что бы ни случилось – не открывать. – Майор уже раздает приказы расслабленному лейтенанту на дежурстве, тот только брови вскидывает.

Гриша идет за Кургиным в кабинет, игнорируя, как крестится товарищ Фурсов. Ну конечно, Гриша же во всем в этом городе виноват, бабушек душит бедных, мертвых поднимает на досуге. По лестнице на второй этаж, прямо и до конца коридора.

Кабинет встречает запахом чая и дешевого одеколона. Время будто остановилось здесь, серый каменный пол, коричневые деревянные панели на стенах, старый уже, видавший виды длинный стол. Он скидывает куртку и забирается с ногами на подоконник. В темноте ничерта не видно, только слышно, как батюшка с мерзостным скрежетом дерет дверь, высекая искры. У него когти с алмазным напылением?

– Пересменка в восемь тридцать, люди через двадцать минут приедут. – Кургин садится на стул, закидывает ноги на стол.

– Ну если не будут его трогать, может, и пронесет. Это мы на его территорию зашли. Он точно по нашему следу идет, заметил? Залезли бы в окно, он бы уже вынес решетку, и амба. – Прижимает лоб к холодному стеклу. – Есть что сказать перед смертью? – Скалится злобно. Ну, в принципе, можно и тоже помереть, лишь бы эта падаль больше не имела возможности ходить по свету.

– Я тебя не подставлял. – Голос майора совсем тихий. – Я не знал, что Ясенев вместо помощи решит исполнить свой священный долг военкома. Да, я еблан, – чиркает зажигалкой, Гриша не оборачивается. – Почему ты сразу не позвонил?

Поп на улице издает хриплый, злобный звук, начиная чесать железо более активно.

– Почему ты не написал? Тебе же так было жалко бедного сиротку. – Ему не хочется оборачиваться. Злоба, ненависть, обида трансформировались в тупую, колючую боль. Понятно, почему в этой стране все ненавидят мусоров.

– Я не знаю. Я, наверное, просто трус. Я знал, в какой ты части, но не знаю, что произошло через год.

– Я подписал что-то. Не читал даже, – жмурится. – На людей нормально теперь смотреть не могу: все время прицел мерещится.

В комнате повисает тишина, прерываемая громкими ударами снаружи. Интересно, как череп это выдерживает? Или он нашел таран?

– Извини, – голос майора звучит глухо, – мне правда жаль, что так вышло.

Бесит. Вежливое равнодушие, очень воспитанная попытка выйти из воды сухим. Почему нельзя хоть раз сказать, что у тебя на самом деле в голове?

– Не извиню. Я тебе что, христианин? Всех прощаем, а то Боженька накажет? Нет никакого Бога, Антон. Если бы Бог существовал, то таких вот прямоходящих бы не было. Да и людей бы не было. Мы живем в стране, в которой культ смерти победил любую другую религию. Ты на наши кладбища посмотри. Портреты, венки, все приметы связаны со смертью, это очень заметно сейчас, когда Союз рухнул. Сакральные вещи все кладбищенские, люди суеверно боятся вещей покойников и считают их какими-то особенными. Бог забыл про нас давно. Бог – это про жизнь, а Россия – про смерть.

На улице тормозят две машины, освещая дверь фарами, но, видимо, рассмотрев Тихона Андреевича, быстро уезжают.

– А в чем вообще смысл? Ну, знаешь, бабки у подъезда говорят разное...

– А нет никакого смысла. Ты вот феноменально ссышь в штаны в экстренных ситуациях. Я феноменально делаю гадости.

– А покойников видишь?

Гриша закатывает глаза. Ну конечно.

– Ага, и разговариваю с ними, чаи гоняю. Упокоенных нельзя увидеть, они ушли дальше. А неупокоенные остаются здесь, с нами. Ходят по нашим улицам, стоят в очереди в магазинах. Не могут умереть окончательно, вот и создают проблемы. Не бывает в этом мире ничего волшебного и сказочного. Сука, да ты же видел их сам, а теперь делаешь вид, что не было ничего. А с мертвыми только божедом общаться умеет, – Гришу прорывает. Какого хрена этот придурок делает вид, что ничего не было? Давече мы сами лемба звали в лесу, а теперь разговоры, как с душевнобольным. Сам же делал. Сам видел! А теперь... Теперь так же, как и все.

Даже друзья не верят, а майор всегда верил. В школе только Черносвитов с Гришей общался, но его тоже сумасшедшим считали с его подпольным клубом любителей распятых. Потом Толик переехал после трагедии, начал вещи подкидывать свои старые, так и заобщались. Бабушки были против, но разве это преграда для подростка? Нельзя – значит обязательно к исполнению. Да только Толик тоже смеялся. Бабушкины сказки.

– Это еще кто?

– Первый покойник на кладбище. В первой могиле похоронен. Он за ними смотрит. За мертвыми. С ним можно договориться, если очень хочется, но плата высока. Все дела на кладбище с его разрешения делаются. – Гриша помнит, что уже рассказывал об этом. Прикидывается дураком или правда забыл?

Кургин замолкает на несколько минут, тишину прерывает только стук часов.

– Это все звучит как бред, ты же понимаешь? – Голос Антона с ноткой сочувствия.

– Там мертвый батюшка головой дверь колотит и хочет нас сожрать. Самое время рассуждать о реальности или нереальности происходящего. Ты же своими глазами его видел, видел, как он двери выдирал и с какой скоростью бежал. Забыл уже, что было два года назад? Будто и не было ничего, это все был сон, а? Не было никакой Шимвери, никаких лемба, ты сам Фурсова не сглазил, что тот чуть не помер?

Майор стучит ручкой по столу, смотрит в стену. Светлые кудряшки выглядят на нем как-то особенно нелепо, как будто он не мент, а деревенский дурачок дядя Тоша, который за водочку жену продаст. Гриша уже и забыл об этой маленькой детали, которая помогала Кургину вытаскивать из местных бабок любую информацию. Он же такой милый, высокий, светлоглазый, ему точно хочется доверять. Как такой ангел может сделать что-то плохое?

– Я не видел того, кто за нами гонится. Только тень и дыхание. Я, конечно, стараюсь тебе верить, но есть подозрение, что это все-таки зверь. Человек бы уже окно вынес, с такой-то силищей.

Он тянет руку, мол, дай сигарету. Кургин кидает ему пачку, Гриша закуривается, начиная стучать головой об оконное стекло. Сука, почему все так?

На улице дверь с жалобным лязгом отрывается, приземляясь где-то в снегу. Батюшка временно затихает, только тихо, совершенно по-волчьи подвывая. Гриша заточкой ковыряет подоконник, аккуратной стопочкой складывая кусочки крашеного дерева.

– Ты правда будешь делать вид, что ничего не произошло?

Майор жует губы, задумчиво рассматривая ручку в руках.

– А что произошло? То, что я не могу объяснить произошедшее в восемьдесят девятом, не значит, что за нами бегает мертвый батюшка. И не значит, что ты наслал кладбищенскую порчу.

Сука, какой же ты тупой.

– Я же тебе уже объяснял. Показывал, доказывал, как машина твоя чудесным образом восстановилась? Или тебе снова все померещилось? Никто к тебе домой не приходил, хороводы вокруг тебя не водил на запах скрутки, а?

– Я был у врача, он сказал, что это галлюцинации от стресса. Ложные воспоминания. Это нормально, так память защищается от шока. Гриша, ты болен, пойми... Мне очень жаль, что я даже не помню, что с тобой сделал, но это чуть не стоило мне работы.

– Зато я все помню. Хочешь, заяву напишу? Или это уже срока давности не имеет?

– Некому подтвердить твои слова. Даже я не могу. Да и ты тогда отказную написал, свалив все на старообрядцев. Это будет выглядеть очень странно, тебя просто примут за сумасшедшего, особенно если ты про мертвого батюшку продолжишь рассказывать.

Гриша зло втыкает заточку в подоконник.

– Почему тебе так сложно принять правду? Что мир не такой, каким тебе кажется? Что ты такой же, как я?

– С миром все в порядке. Просто ты искалеченный судьбой ребенок со слишком бурной фантазией.

Гришу словно перещелкивает. Он подрывается с места, и в следующую секунду кулак влетает майору в челюсть. На мгновение даже легчает. Кургин медленно поворачивает голову, держась за щеку и не выражая ответной агрессии, взгляд совсем потерянный. Никакого толку. За окном, на самом краю горизонта черное небо начинает медленно голубеть. Рассвет.

И тишина.

– Пошли, он вроде бы уже ушел, – диалог продолжать не хочется.

Внизу их встречает лейтенант, вцепившийся в автомат и с половиной головы седых волос.

– Т-т-товарищ майор... – Аж зубы стучат. Кургин прижимается ухом к двери.

– Кто на вызов поехал?

– Юранев и Воронцов.

– Ясно. – Антон открывает дверь, впуская ледяной ветер со снежинками. – Скорую сразу вызови. Гриша, иди сюда.

Первая дверь разодрана в лоскуты и валяется в сугробе, вторая исцарапана почти до дырки, еще минут двадцать, и капут. Им сказочно повезло.

– Что ты на это скажешь?

На свежем снежном покрывале виднеются глубокие массивные медвежьи следы.

9

– Медведь в городе. Какой, к чертовой матери, мужик с когтями? – Товарищ начальник милиции устало снимает очки. Они сидят в кабинете четвертый час, Гриша, Антон, Чумбоева и Окулова. Оказывается, это они приехали вовремя и в свете фар узрели нечто перемазанное в крови почившего ментеныша.

– Абрам Вениаминович, – Марина Окулова жеманно поворачивает голову, – вы правда считаете, что мы будем вам врать? Я ваш секретарь, я клятву давала никогда не врать.

– Гиппократа? – Отегов иронично изгибает бровь. Сухой, тощий, высокий мужик в годах, его переломать можно одним ударом, но от него прет такая уверенность, что и подходить не хочется.

– Нет, ну присяга там...

– Мариночка, вам померещилось. Вы испугались, в темноте себе всякое напридумывали. Типичная история. И вы, Катенька, хоть и следователь, а о вашем увлечении паранормальным весь город знает. Я вот, когда служил, тоже всякое видал, да только не было этого. Вы же понимаете, что это шок?

Гриша разваливается в кресле, запрокидывает голову и прикрывает глаза. Этот диалог уже пошел на десятый круг.

– А Ваня Фурсов? Он же тоже видел...

– Он ничего не видел, – Отегов нетерпеливо перебивает. – Он только слышал, но этого хватило, чтоб напрудить в штаны. Понаберут по объявлению. – Нервно барабанит пальцами по столу. – Что-то еще? У вас, молодой человек, тоже галлюцинации были?

Гриша поднимает голову, садясь прямо и складывая руки на коленях, как примерный ученик.

– Да. Спешу доложить: упоминаемый выше мертвяк был Тихоном Андреевичем Черносвитовым, батюшкой, похороненным некоторое время назад.

Отегов закрывает лицо ладонями, застонав.

– Вы издеваетесь надо мной? А если министерство безопасности узнает, вы понимаете, какие нам проверки пришлют? И хватит упоминать покойного Тихона Андреевича, мы с ним все-таки не одну бутылку кагора за разговорами о религии распили. Кургин? Что с лицом, тебя медведь по роже огрел?

Гриша переглядывается с Антоном, сдерживая смешок.

– Ну... – Мнется. – Если честно, то я тоже видел Тихона Андреевича... И я упал.

– Детская отговорка. – Абрам Вениаминович сверлит взглядом Антона. – Твою мать, сколько можно? И что вы предлагаете делать? Проводить сеанс экзорцизма? – Внимательно оглядывает присутствующих. Гриша аж в кресло вжимается, но несмело открывает рот:

– Нет, его надо откопать и голову отрезать.

– Заболоцкий, признайся, тебя в армии контузило? – Отегов говорит ласково, как с дитятком. – Какое нахрен откопать? Ты понимаешь, куда тебя пошлет его сын с твоими безумными идеями?

– Контузило, товарищ полковник. – Гриша кивает, широко улыбаясь, и тут же тушуется. Дебил.

– Оно и видно. – Абрам Вениаминович кивает сам себе. – Еще предложения?

– Ну мы можем сходить к гадалке, она точно знает, что делать. – Окулова подносит к лицу маленькое зеркальце, проверяя, не растерлась ли красная помада.

– У следователя Чумбоевой будут варианты?

– Есть проверенная нойда...

– КАТЯ! – Отегов выходит из себя, кидая в Катерину ручкой. Та только лицо прикрывает, даже не пытаясь увернуться.

– Виновата, товарищ полковник.

– Кургин?

– Я бы проверил его могилу. Не мог же он из нее вылезти, как бесплотный дух, и пойти метелить милицейскую машину. Если там чисто, то мы просто примем как факт, что у нас случилась массовая галлюцинация. А в отчетности в любом случае напишем про медведя.

Абрам Вениаминович кивает.

– Все, уйдите с глаз моих, я не могу уже на вас смотреть. Как вы мне все дороги...

Гриша первым выбегает из кабинета, решив, что идиоты вперед, а потом уж дамы. Свежий уличный воздух бьет в лицо обжигающей пощечиной, он вжимается в стену, тяжело дыша. После армейки долгое нахождение в замкнутых пространствах с неприятными людьми вызывало приступы удушья, от недостатка воздуха изо рта сыпались неуместные и тупые шутки, лишь бы сознание не потерять.

– Нет, ну ты слышала? – Окулова с Чумбоевой вываливаются из отдела, поджигая тонкие вонючие сигареты с ароматизатором. – Он в колдовство не верит. А когда я натальную карту его дочери делала, что она безумно талантлива, уши развесил только в путь. – Катерина, жгучая кудрявая брюнетка с темными глазами, возмущенно машет руками. – Заболоцкий, с возвращением в психушку. – Порывисто обнимает, Гриша снова теряется. Ну почему вы все такие добрые? Как теперь быть порядочным мстителем? – Отслужил, мужиком стал. А то был тощий, страшный. А теперь жених. – Смеется, ерошит волосы наманикюренной маленькой рукой. – Пойдешь к нам работать?

– Не пойду. Меня Отегов, знаете, куда пошлет. – Гриша пытается сделать злое лицо, но не получается. Сука.

– Да мы тут все ебанутые, ты не заметил? – Хихикает. – Давай, че ты переживаешь? Кто бабок в лесу искать будет? Я тебе натальную карту сделаю. В шоке будешь!

Гриша в шоке от самой перспективы, выдавливает из себя кислую улыбку.

– Катерина, я очень ценю ваше предложение. Я подумаю. – Отдает честь капитанше, заметив заинтересованный взгляд Окуловой. – Что?

Марина медленно подходит, цепляет пальцами за подбородок и вертит лицо влево-вправо. У нее чуть раскосые зеленые глаза, русые волосы забраны в тугой пучок, губы тонкие, обведенные густым слоем темного карандаша. Настоящая хищница-сердцеедка. Чумбоева блекнет на ее фоне, хотя раньше Грише казалось, что это она женщина-вамп. Досадная ошибка.

– А ты ничего такой стал. – Выдыхает колечко дыма. – Я бы с тобой...

– Марина! Он же ребенок! – Чумбоева протискивается между ними, как сердобольная клуша, спасающая своего цыпленочка от лисы.

– В армии отслужил? Значит, не ребенок. – Нехотя отстраняется, подмигивая и посылая воздушный поцелуй. – Если что, ты знаешь, где меня найти. Малыш, – обнажает зубы в следах помады, выкидывая бычок в снег, – свободна, одинока, люблю шампанское и розы. Но обязательно красные, не перепутай. – Удаляется в отдел, покачивая бедрами. Гриша неприкрыто пялится, пока дверь не закрывается.

– Заболоцкий, – в реальность из эротических фантазий его возвращает голос Катерины, – она тебя проглотит и не подавится.

– Так без зубов же...

– Гриша! – Следачка отвешивает ему подзатыльник. – После армии совсем мозги стекли в штаны?

Он тяжело втягивает воздух носом. Спасает его вышедший и страшно недовольный Кургин.

– Поехали. На кладбище. Проверим наши теории. – Катя кивает в ответ. Быстро грузятся в машину, Гриша прыгает в кузов, место для таких отбросов, как он. Хватается за решетку, высовывает нос.

– Давайте до Володи сгоняем, если копать придется. Ну чтоб все по бумагам в порядке было.

Чумбоева распускает пышные волосы. Грише это кажется безумно эстетичным. Был бы он президентом – издал бы указ, чтоб дамы не могли заплетать такую красоту в косы.

Дома Черносвитова не оказалось, они минут тридцать долбились, и все без толку. По пути к церкви заехали в «комок», купили лопату и топор. Кому нужны лопата и топор зимой, продавец не спрашивал, только почесал плешь и отвлекся на других покупателей. Гриша отправил Антона с Катериной разводить костер, сам же, перекрестившись, побежал в храм. В это время тут совсем пусто, утренняя служба давно прошла, для вечерней еще рано. Ладаном воняет так, что глаза слезятся. Это тебя, демона проклятого, святые отторгают. Сердобольная тетка кивает на столовую, мол, Черносвитов там с самого утра сидит, двери дома Божьего еле как открыли.

– Володя? – Заглядывает. Тишина. Гриша идет вдоль стола, заглядывая под стулья. – Володь, это я.

– Я здесь, – шепот из-за стеллажа. Друг сидит в пыльном подряснике, обняв колени, и трясется всем телом. У него лицо в цвет снега. – Я думал, ты умер.

– Многим бы этого хотелось, но пока нет. – Гриша аккуратно присаживается на корточки рядом, берет чужие ладони в свои. – Посмотри на меня. Расскажешь, почему тут сидишь?

Володя всхлипывает, пытается вырвать руки, но Гриша не дает.

– Я утром вас видел. – Голос совсем слабый. – Он же службу отвел. Молитвы читал, крестился, водой святой кропил покойницу. А потом, потом... Он когда побежал за вами, я на крыльцо вышел. – С силой вырывает руку, стирая слезы. – Окна столовой выходят на кладбище. Я тут заперся и молился, а потом увидел, как он в могилу назад лезет, и тогда до меня дошло. Это не Бог его вернул, это дьявол. Но почему он тогда не боялся креста, а носил его? – Володя сейчас одно сплошное двуногое разочарование. Его пухлые губы дрожат, в глазах столько непонимания и ужаса. Как будто весь его прошлый привычный мир рухнул в одну ночь. Впрочем, почему как будто?

– Может, это просто испытание? Бесы же знают Библию лучше всех, это не делает их святыми. – Кончиками пальцев касается мокрой щеки. – Может, им просто нравится на кресте. Никогда об этом не задумывался? Может, для них боль – это наслаждение.

Володя быстро-быстро кивает и тянет руки, как ребенок. Гриша аккуратно его обнимает, позволяя ткнуться себе в шею и в голос зарыдать. Все же Черносвитов слишком нежное для этого мира создание. Доброе, искреннее, немного наивное.

– Мне нужно, чтобы ты позволил нам провести эксгумацию. Чтобы он больше никому не навредил. Слышишь? Просто документы подпиши. Хорошо? – Путается пальцами в волосах, ласково водя второй рукой по спине. – Он чуть не убил меня. Этой ночью обошлось, но следующей... Понимаешь?

Володя отстраняется, сморкаясь в рукав.

– Я сам должен.

– Что?

– Ну дланью Господа его уничтожить. Понимаешь? Священник же меч Господень. Исполняет его волю ценой своей жизни. – Поднимается, застонав и схватившись за колени. – Сука, сидел долго...

– Не матерись в доме Божьем. – Гриша ухмыляется. – Бумажку все равно надо подписать. Там майор уже костер разжег, иначе мы его до завтра не откопаем. Уверен, что готов родному отцу голову отчекрыжить?

– Это не мой отец. Это демон.

Ну демон так демон. Сейчас не время размышлять, как чья психика защищается от шока, как сказал бы товарищ Отегов. Володя уходит умываться, Гриша безразлично наблюдает за оранжевым всполохом за окном. Когда долго боишься, потом становится плевать.

– Я готов.

Гриша накидывает Володе на плечи куртку отца, потому что Господень меч рвется в бой карать чертей и грешников, не позаботившись о своем здоровье. Они топают к кладбищу, где их уже ждут порядком уставший, но пока что живой Кургин и очень недовольная Катерина. Земля изрыта и исцарапана когтями, за крестом огромная дыра, в которую точно может пролезть человек.

– Тут тоже медвежьи следы. – Майор выкидывает из ямы куртку, стирая грязной рукой пот со лба. – Бумажки подписали?

– Тебе лишь бы бумажками шуршать, защитник российского народа. – Гриша хмурится. – Володь, возьми топор.

Черносвитов неуверенно прижимает орудие труда к груди. С неба начинает пробрасывать редкий снег, Гриша сфыркивает его с носа, стараясь поглубже зарыться в ватник. Гробовецкий ему такой звезды выпишет, что не вернул мотоцикл в нужное время, что он и из этой квартиры вылетит. Снова замаячившая перспектива вернуться в отчий дом пугает. Что там делать? Бабкины скрутки с потолка снимать, чертям челом бить, что третий год без подношений? Так они тоже его пошлют куда подальше с глаз, и придется под мостом жить.

Только моста в Линдграде нет. Даже не стать порядочным бомжом.

– Готово, – Кургин вылезает из ямы, – он весь ваш.

Черносвитов спускается, Гриша помогает ему, придерживая за руку. Володя заносит топор, тот хрустом врезается в древесину.

– Пусто. – Черносвитов задирает голову. – Я ничего не понимаю.

Вот тебе и меч Господень. Хотя тут, скорее, лесоруб святого престола... Чумбоева с Кургиным лупят глаза на Гришу, тот только руками разводит.

– А я что? Я с вами все это время был, что вы на меня-то пялитесь? Ты же видел, как он назад закопался? – обращается к Черносвитову. Тот выкидывает топор из ямы и поднимается с помощью Антона, чуть в своей юбке не запутавшись.

– Я тоже ничего не понимаю. – Чумбоева захлопывает папку с бумагой, сует под мышку. – Где труп? Что мы теперь Отегову скажем?

– Спиздили, – меланхолично говорит Гриша, уворачиваясь от подзатыльника. – Катерина, имейте совесть, хватит меня лупить!

Чумбоева замахивается еще раз для проформы, но Кургин отнимает орудие убийства дембелей, злобно зыркнув.

– Прекратили детский сад, у нас труп сбежал. – Нервный смешок. – Ну и? Едем писать отчет? – Вручает Володе лопату. – На, улики убери, пока служба не началась и старухи не набежали.

– А если он ночью вернется? – Гриша сует руки в карманы, обходя могилу. – Вот тут он залезал. Это следы его когтей. Медведь тут откуда? Может, по следу пойти? – Садится на корточки, едва касаясь пальцами ямки от лапы. Здоровый, зараза. – Он же спать в это время должен. Странно.

Володя молча закапывает могилу, Кургин с Чумбоевой переминаются с ноги на ногу.

– Ай, ладно. Езжайте в отдел, я дальше сам разберусь. – Трет ладони, разогревая. – С вами каши не сваришь.

– Я с тобой. – Кургин, твою мать, ну ты-то куда лезешь? Гриша кивает, сил спорить сейчас у него нет. – Кать, возьми ключи.

Черносвитов заканчивает с могилой, втыкает лопату в землю и молча уходит к церкви. Ему сейчас одному нужно побыть, Гриша достоверно знает это свойство его характера, если сейчас тронуть – потом только хуже будет. Чумбоева с боем отбирает свою папку и удаляется вслед за Черносвитовым, Гриша с майором остаются на кладбище одни. Снова.

– Скажешь, что происходит? – Майор садится рядом, пялится на след, пытаясь строить из себя великого охотоведа. Получается дерьмово. – Только не говори, что ты с медведями общаешься.

– Нет. Пойдем-ка... – Вскакивает, белозубо улыбаясь. Завтра он снова возненавидит себя, Кургина, весь мир, а сегодня можно представить, что ничего не произошло и он снова помогает отделу расследовать дела пропавших. Следы ведут в глубь кладбища, петляют между могил, обрываясь ближе к лесу. Гриша останавливается, вертит головой, как ищейка, втягивает воздух носом.

– Смотри, дальше птичьи. – Антон недоуменно оборачивается. – Так и должно быть?

– Да. – Гриша перекидывает ногу через оградку, ступает аккуратно, чтоб не затоптать. Вороньи следы ведут в лес, за ночь намело достаточно снега. У корней ближайшего дерева виднеется что-то темное. Гриша останавливается, присмотревшись, а потом закрывает рукой рот от резко подступившей тошноты. Под осиной лежит поповская голова. Белесые глаза смотрят в пустоту, шея разорвана косыми укусами мощных зубов.

– Это что? – шепчет Антон, подходя ближе.

– Это кто. – Гриша разворачивается на сто восемьдесят. – Пойдем отсюда. Нашли и нашли, лучше иди вон, отчет пиши. Мне еще мотик отдать надо и Черносвитова отпоить. Ему бы выходной взять в этой своей церкви. Друг, сам понимаешь.

– Не расскажешь? Это тот, божедом?

– Нет, – мотает головой. – Хуже. Он не любит, когда о нем говорят. Пойдем давай, пока и нам бошки не поотгрызали.

До отдела едут на автобусе под аккомпанемент Бутусова, водитель явно южной наружности тихо подпевает, выкрикивая в окно ругательства. На службе он, понимаете ли, а они тут разъездились по своим делам в воскресенье.

– Зайдешь? – Антон останавливается рядом с мотоциклом, пока Гриша стряхивает наледь. – Отегов будет рад, что все в порядке и никакого попа нет. В смысле, совсем никакого.

Сложно выдавить из себя даже звук. И к чему эта стратегия, Кургин? Сначала делать вид, что ничего не помнишь, потом строить из себя добряка, а сейчас совсем под дурачка косить. Мечтай.

– Нет. У меня дела. Коня надо вернуть коневоду и отоспаться. С тобой же никакого сна, как обычно, одна ебля с бумагами. – Дергает ручку. – Да, сука, заводись ты!

Можно было бы, конечно, остаться, погонять чаи, по душам поговорить, может, даже по рюмке пропустить, только злоба притупилась общей усталостью, так и не исчезнув до конца. Побегали от мертвого попа и теперь что, все грехи списать? Дудки. Снег валит крупными хлопьями, залепляет глаза, с такой видимостью шанс прокатиться по льду прямиком в фонарный столб возрастает, придется тащиться черепашьим темпом. Парень зевает, прикрыв рот рукой, и лупит «Яву». Завелся.

– В этой стране ничего без пиздюлей не работает. – В последний раз смотрит на Антона. – Бывай, товарищ майор. Надеюсь, в живых тебя больше не увижу. – Газует, медленно двигаясь к дому Гробовецкого. Руль трясется, байк издает жалобные звуки, все норовя свернуть не туда. Переморозил, как мудак, теперь еще и денег останется должен.

Когда дверь закрывается, Гриша облегченно прижимается к ней спиной. Живем. Пока что живем.

Глеб обнаруживается на кухне в привычном состоянии, орет что-то в трубку, чуть не вырывая провод. Гриша кидает ключи на стол, собираясь откланяться, но его цепко хватают за кисть и глазами показывают на стул. Разговор заканчивается кинутой трубкой в стену и выдернутым шнуром из розетки.

– Ну? – Гробовецкий смотрит волком. – Расхуярил, признайся?

– Внизу стоит, нормально с ним все. Переморозил только немного. – Пялится в потолок, явно требующий побелки. – За нами на кладбище медведь погнался. Мента задрал, дверь отдела чуть не вынес. Но конь в порядке, если это единственная деталь, которая тебя беспокоит.

Глеб кивает.

– Ты на жмура не сильно похож, так что да. Единственная. А что красного задрали, так это новость даже хорошая. Меньше этой швали в городе будет. – Сгребает ключи в карман. – Меня до утра не будет, только баб не приводи.

– А мужиков можно? Это так по-тюремному. – Гробовецкий в ответ ядовито скалится, но не комментирует. – Где нынче розы продаются? Не пизди, я в номера пойду.

Глеб задумывается. Ему точно не нужны цветы, чтоб получить женщину.

– Через две улицы, где старый Алик мандаринами раньше торговал. Помнишь? Ну вот и все. Смотри, не промахнись.

У Окуловой они пару раз бывали с Катей и Антоном, когда обмывали очередных найденных в лесу старух. Живых. Марина открывает после первого звонка, она не выглядит удивленной, на ее лице нет ни единой эмоции, кроме самодовольства. На ней длинный домашний халат, волнистые волосы распущены до пояса, делая ее похожей на русалку.

– Дары богине? – Протягивает руку, Гриша вытаскивает розы из-за спины, Окулова довольно хмыкает, прислонив упругие бутоны к лицу. – А второй дар? – Тонкие губы растягиваются в ухмылку. Из квартиры просачивается черный кот, вьется в ногах, Гриша на автомате подхватывает животное на руки, почесывая за ушком. Кот пялится на него круглыми оранжевыми глазами, мурчит со снисхождением, мол, сойдет, но мог бы стараться лучше. Окулова кивает в квартиру, Гриша скидывает обувь, чуть не потеряв равновесие, и идет за ней на кухню. Кот не желает слезать, поэтому парень позволяет мазнуть себя по щеке пушистой мордой и забраться на плечо, впиваясь коготками в кожу сквозь майку. Второй дар находится в сумке, со стуком на столе появляется бутылка шампанского. Марина заметно веселеет, вытаскивает из пачки тонкую сигарету, подождав, пока Гриша обслужит даме рот зажигалкой.

– Шутка зашла слишком далеко, а? – Смотрит в сторону. – Но ничего. Меня устраивает.

Гриша отвлекается от чесания кота, чувствуя неловкость. Нет, ну она же сама позвала...

– Что устраивает?

– Как мужчина относится к кошке, так и будет относиться к женщине. Из любого правила есть исключения, но это пока у меня работает стабильно. – Тонкой рукой тянется за штопором, мастерским движением открывая бутылку. – А если без шуток, зачем ты пришел?

Ее глаза смеются, ей нравится наблюдать, как Гриша ищет мысль, чтоб солгать покрасивее.

– Устал засыпать в компании неприятных людей, – зато честно. Марина ему нравилась, она всем нравилась, был в ней какой-то животный, мягкий магнетизм, хотя назвать ее красоткой не поворачивался язык. Тощая, с острыми чертами лица и чуть раскосыми глазами, Окулова походила на воплощение женской хитрости, но никак не красоты. Ты не знаешь, почему на нее смотришь, но все равно продолжаешь.

Он ведь ее даже приворожить пытался, жаль только, что не получилось.

– А кто сказал, что я не оставлю тебя спать на диване? – Она закидывает ногу на ногу, выдыхая колечко дыма.

– Никто. Но это все еще лучше моих соседей. – Шампанское искрится в бокале, Гриша раньше никогда его не пробовал. Как будто разбавленное жидкое золото, кажется субстанцией скорее алхимической. Гришино стремление разобраться во всем до мельчайших деталей, всему дать название и найти смысл очень раздражало покойную бабу Маню, которая причитала, что хлопотать о сделанном нет никакого смысла, а разбираться в таинстве вещей занятие неблагодарное. Позволь им хранить свои секреты, и они не будут пытаться узнать твои.

Марина неспешно поднимается и молча уходит в комнату. Гриша остается наедине с бокалом, размышляя, можно ли получить такой цвет из травяного отвара. Свет гаснет, Окулова возвращается совершенно нагая, в свете лунного света похожая на эфемерное, нереалистичное создание.

– У тебя были женщины раньше?

Гриша поднимает на нее глаза, отрицательно мотает головой. Когда она наклоняется, пристально глядя на него, парень резко понимает суть того, что старая ведьма пыталась ему втолковать. Женщина не пытается найти причину, она подчиняется порыву внутреннему, правильному, не ищет следствие, а просто делает, пока мужчина хаотично мечется, пытаясь осознать всю глубину и смысл. И какой глупой кажется христианская парадигма скверны женской сути, потому что Марина его целует, и его мозги отключаются. Это не женщины прокляты Богом, это мужчины прокляты, потому что, когда она снимает одежду, все остальное становится неважным. И вряд ли Окулова как опытная охотница не ощущает этого превосходства, ее действия отточены, она наверняка знает, с какого ракурса и в каком свете особенно хороша, а Гриша тянется к ней, как утопающий к соломинке, и, без всяких сомнений, проваливается в бездну.

10

Че, как там?

Хотел мусором стать, вот теперь хавай! Не, мне тебя жалко на самом деле, ты там это, траву крась, прапору не дерзи, портянки стирай вовремя, чтоб в углу не стояли. У меня все хорошо. Бабу новую завел, сиськи размером с футбольный мяч. Доволен. Остальное при встрече.

Двойная жизнь накладывает отпечаток на быт. Приходится постоянно следить, что именно вылетает изо рта и кому оно предназначено.

Они стоят в подъезде и курят одну за одной за невеселым разговором, напротив – Серега Кузьпелев, смешной гопник и великий помощник гениального смотрящего их района. Серега ходит на бокс и задорно гоняет добропорядочных и не очень нарушителей спокойствия района бейсбольной битой, которую привез из Питера. Он почему-то считает, что так эффектней выглядит и похож на пацанов из боевиков.

– Мы почти взяли поставщика. – Кузьпелев смачно затягивается сигаретой. – Вчера свинтил, падла, мы поздно приехали. Узнали, где схрон, а там и не было уже ни хрена, разминулись. Эти долбоебы пока собирались, сам понимаешь.

Глеб кивает, выпуская носом дым в потолок. Конечно, он понимает, схрон-то он забрал, как жопой чуял, что надо на полчаса раньше выехать. И вот мы здесь. На хер, думает Гробовецкий, последний товар сбыть и завязать с этой историей. Завязать он хочет уже год, только все никак удобного случая не представляется, деньги хорошие. Нужно только придумать план отхода, забрать бабки и махнуть куда-то за границу, да хоть в Америку. И срать, что языка не знает, по ходу пьесы разберется.

Ему бы, может, и хотелось покаяться Кузьпелеву, тот бы прикрыл. Стыдно. Вроде понятная рамка – не приемлет Андрей Палыч в городе наркотики, принципиальный он, видите ли, вот и валят все на ментов. Да только у Тероева самого ни хрена нет, вся эта блатная романтика Глебу совсем не нравится. Ему хочется маленький домик на берегу океана, бабу с ногами от ушей и бабок, чтоб особо напрягаться не нужно было, а не однушку с голыми стенами и матрасом, или где там Тероев живет. Он в гостях не был, может только воображать.

– Я ставлю на мусоров, ты же знаешь. – Глеб пожимает плечами. – Кто еще мимо нас может в город таскать.

– Да вот я тоже. – Серега скребет отросшими ногтями ежик на голове. – Сука, вот же бляди продажные, за деньги народ травить готовы. Ко мне старуха с пятого дома недавно приходила, жаловалась, что сын колется. Из дома телевизор и цацки ее вынес, падла, просила разобраться, а как я разберусь? Я ему в бубен дам, а он меня потом прирежет в подворотне, это ж не люди. Животные. Ему бабку содержать надо, а он ее на дно тянет.

Глеб снова кивает. Спорить с Кузьпелевым он не собирался, свое мнение держа при себе. Да и кто сейчас наркоманов жалеет? Вроде животные, а вроде больные. Шизофреников же никто в животные не записывает, но это все лирика. Если копнуть глубже, то каждый такой болящий для Глеба превращается в бумажку, которую он спрячет в свой схрон под полом. И не екает ничего, ну превращаются они в мумий, так мумии и в Египте были.

– Да, жалко. Тероев че говорит?

– А че ему сказать? Ищите, говорит. Он обмолвился, что блатной какой-то нагрянет, будет шмонать, вежливо просил все хвосты подчистить. В России же всегда так, траву перед прибытием генерала красить принято, а мы вот дилеров крошим. Тебе-то похуй, ты ж у нас смотрящий. – Он кривится. – Пожурят, и все, Тероев же тебя не просто так при себе держит.

Глеб считает это скорее плюсом. Тероев на него обратил внимание какое-то время назад, он тогда со шпаной бегал на пару с Лебедевым. Толик, правда, быстро слился со всех криминальных тем, а Глебу-то что. Уже сидел, не страшно. А в смотрящие его торжественно повысили за то, как на разборках себя проявил. Да, жестко, да, кроваво, но никто ж не умер. Палыч и квартирку для вписки предоставил, вроде как живи и кайфуй. Только квартирка, вообще-то, дрянь, и Глебу мало. Глебу всегда мало.

– Ты же знаешь, что я не в курсе, на хер он за меня вписывается. Я ему не родственник. Его племянничек вон в ларьке работает и бухгалтерию тихо сводит, он его так не выгораживает, как меня.

– Может, это он твой папаша. – Кузьпелев хихикает. – Да не залупайся, я помню, как ты мне про страшное предсказание Толиковой бабки рассказывал. Он сам тебя найде-е-ет. – Серега делает басовитый голос, выпучив глаза.

– По возрасту не подходит. Папаше сейчас было бы далеко за сорок, а Тероев, какой бы он джентльмен удачи ни был, не мог заделать меня в три года. Да и живой он пока, в отличие от папаши.

Тероев на пьяную лавочку называл Глеба киником. Глеб этим званием гордился, хоть и не понимал. Тероев часто использовал в своей речи довольно заумные термины, которым никто значения не придавал. Ну с прибабахом у них начальник, человек-то хороший. Гордился этим званием Глеб не очень долго, через некоторое время узнав, что Андрей Палыч использует слово «киник» как синоним к слову «долбоеб».

– Жаль, – Кузьпелев мечтательно вздыхает, – такая идея хорошая была, хоть в кино продавай. А че мы тут мнемся? Жарко пиздец.

– Друг с армии вернулся, спит. – Глеб ухмыляется. – Он с головой не дружит, орет во сне постоянно. Обосрешься еще. Да и нехер ему о наших делах слушать.

Серега согласно кивает, тушит сигарету об исчирканную бычками стену. Серега вообще придает слишком много значения их санитарной деятельности, морду такую делает, будто докторскую защищает, а не наркош шпыняет. Подъездная дверь громко лязгает, слышатся торопливые шаги по лестнице. Мимо проскальзывает мелкая девка с черным каре, останавливается на секунду, сверкнув глазами.

– Баба Оля увидит, что вы тут курите, опять ментов вызовет. Дым аж на первом этаже.

Глеб раньше ее не видел. Симпатичная баба. Видно, что не местная, небось, из столицы приехала, с такими-то шмотками.

– А ты кто вообще? Не видел тебя раньше. – Кузьпелев щурится. Никакого воспитания, решала хуев. – Может, это ты в город наркотики таскаешь?

Глеб закатывает глаза.

– Простите моего друга, он просто дурачок. – Он ослепительно улыбается. Бабам эта улыбка нравилась, да и не страшен он на рожу, в отличие от того же Толика.

– Дед помер, я приехала наследство принимать.

– Вот свезло. – Серега тяжко вздыхает, тут же получая тычок под ребра.

– Соболезнования приняты. – Она поджимает губы и удаляется наверх, показушно хлопнув соседней с Глебом дверью квартиры. Деда этого он видел пару раз, старый бухарь был, частенько собирал компании из таких же районных алкашей. Может, потому и не вызывал ментов, когда Глебас на хате гудел со своими корешами, понимал, что отдых нужен серьезным людям.

– Какая фря, смотри. – Кузьпелев передразнивает походку девушки. – Ладно, я сваливаю. Работы много. – Хлопает по плечу и спускается, помахав напоследок. Глеб задумчиво хмурится. М-да. Земля под ногами горит, валить надо, валить. Он приоткрывает форточку, зажмурившись от окрапившей лицо снежной крошки, и медленно поднимается к своей квартире. Ключи Грише оставить и до свидос... Но если попробовать успеть продать? Через границу всяко с такой партией не пропустят. Замок соседней двери стучит, высовывается симпатичное лицо новой соседки.

– Он ушел? Заходи давай, сосед, отметим мое новоселье. Я тут и не знаю никого.

Глеб давит радостную лыбу. Вот и повод отвлечься, вот и повод нажраться, а еще компания какая приятная. Его очередная девушка давече бросила. Анька. Или Машка? А, какая разница, суть-то одна. Он воодушевленно кивает и проходит в чужую квартиру, присвистнув от неожиданности. А дед-то богатый был! Вензеля вон какие на потолок налепил, на полу – новенький паркет.

– Нихуя, это че за дворец в хрущобе? – Он щелкает пальцем по витиеватой статуэтке ворона.

– А, дед был археологом. Что-то сам нашел, что-то за заслуги подарили. Я Наташа, кстати. – Она принимает у Глеба куртку, присев в реверансе. В полумраке прихожей это ощущается, как будто они в подсобке какого-то большого особняка и сейчас должны будут вместе выйти в свет. – У меня есть шампанское, и не говори, что ты не пьешь.

Глеб и не собирался ничего говорить, через полчаса он уже смеется над ее шутками, всматривается в лицо – аккуратное, будто с картинки. Пухлые губы в розовой помаде, глаза зеленые-зеленые, маленький аккуратный носик. Очень понятная красота.

Забота. В первую очередь о себе и своем состоянии. Глеб исключает все, что его не устраивает во внешнем мире. Предпочитает не видеть, не замечать, делать вид, что этого не существует. Циничное проявление заботы. Неведение как стиль жизни, как постоянная привычка. Он знает, что в городе достаточно наркоманов, знает, что на улицах убивают людей, знает гораздо больше, чем положено, но делает вид, что этого не происходит. Как будто не с ним, а с каким-то другим Глебом. Не к ночи помянутый Анатоль Лебедев очень любит смотреть и пересказывать новости, в голове Глеба в этот момент выстраивается непроницаемая стена безразличия. Югославия? Это далеко, это его не касается. У него вон половица скрипит, зачем же обращать внимание на страшные события там? У нас и тут достаточно дел.

Это помогает ему окончательно не сойти с ума. Он не считает это трусостью, скорее вариантом выживания.

– Я сама исторический окончила. – Она отхлебывает из фужера, с наслаждением прикрыв глаза. – Все хотела быть как дед. Хороший он был мужик, добрый такой.

Глеб ерзает на стуле, пытаясь устроиться. Мягкая подушка – а все равно неудобно.

– А я ничего не окончил. Может, однажды...

– А как ты деньги зарабатываешь? – Она распахивает глаза в удивлении.

– А вот так, – он перекидывает монету из одной руки в другую, трясет, демонстрирует пустые ладони, – фокусами.

– Ааааа... – Она понятливо кивает. – Фокусами. Знаю я ваши фокусы.

– Да ты не ссы, я тебя не обижу. Если проблемы будут, обращайся.

– Да какие у меня проблемы. Я тут поживу, потом квартиру продам и назад укачу. Хотя кому эти хоромы продашь? – Она проводит пальцем по красивым темным обоям. – Жалко. Такая память. Я у тебя вот что спросить хотела: ты слышал местные байки про мертвецов?

Глеб не сдерживается, закатывает глаза.

– У меня друг сейчас временно живет, ты лучше его об этом спроси. Он спец в этом деле.

– А он такой же красивый, как ты? – Она закусывает нижнюю губу.

– Нет, я самый красивый на этом районе. – Смешок. – Так что за байки?

– Я слышала, что мертвые вместе с живыми раньше жили. И что ты не отличишь мертвого от живого, если на улице встретишь. – Наташа переходит на шепот. – Тут была деревня, где одни ведьмы и колдуны жили, вот они мертвых и поднимали.

– Сейчас это называется милиция. Те кого хочешь поднимут, чтоб дыры в отчетности залатать.

Шампанское приятно бьет в голову, домой совсем не хочется. Там Гриша опять про свои похождения рассказывать будет: как с ментовкой спутался, так домой только спать приходит. Приятно, конечно, что он поселился, его наличие дает некую жизненную определенность, но одна и та же тема уже начинает надоедать. Сейчас Гриша его точка стабильности, понятная константа. Все мысли о переезде сразу улетучиваются и включается проклятая Глебова привычка помогать друзьям детства: сначала их благополучие, а потом уже свое.

Может, в этот раз нужно с ней распрощаться?

Наташа тем временем смелеет и забирается к нему на колени, гипнотизируя своими зелеными глазищами.

– А что можешь поднять ты?

Глеб сглатывает, не зная, куда деть руки. Если полезешь первым, то и по морде получить недолго, он эти игры с бабами знает.

– А что хочешь? Для такой красотки ничего не жалко.

Наташа лезет целоваться, умело, с чувством, Глеб даже забывает, как дышать. Так целуются опытные валютные бляди, но никак не милые выпускницы столичных вузов.

– Ты чего не сказала, что замерзла на улице?

– А ты согрей. Желание мое исполнишь? – Она отстраняется, подцепив его за подбородок тонкими пальчиками. – Любое, раз ты тут главный?

– Любое, – он кивает, скользнув руками по талии, – ты только пожелай.

Глеб дергается, открыв глаза. Наташка спит рядом, раскинувшись в позе звезды, даже не дергается. От кошмара сбилось дыхание, сердце бьется сильно-сильно. Приснится же... Переводит взгляд на часы, тихо выругавшись. Три утра. Твою мать.

Домой он возвращается в смешанных чувствах, решив не будить Наташу. Заболоцкого еще нет, что радует. Ничего не придется рассказывать. Глеб сразу идет в комнату, подсвечивает лицо огоньком зажигалки, подкуривает сигарету и падает в кресло. Пальцами нашаривает ручку прикроватной тумбочки и бездумно дергает, доставая маленький деревянный самолетик. Он не брал его в руки с тех пор, как переехал сюда, но зачем-то всегда таскал при себе. Все, что осталось от отца. Кузьпелев этот шрам разбередил своими шутками.

Может ли он назвать себя сиротой при живой матери? Отчасти. А отец... Погиб на учениях. Помнится, в детстве баба Шура его знатно напугала своими предсказаниями, но вместе со страхом пришла совершенно детская, очень глупая надежда. А что, если мать соврала? Может, он и правда жив. И все у него хорошо, просто так сложились обстоятельства, если уж Нина Гробовецкая сбежала от собственного сына, не выдержав позора, то вполне могла и от больного мужа.

Самолетик, потемневший от времени и от следов жира с детских пальцев, он его из рук не выпускал, ходил с ним в садик, спал. Папа же герой, папа с небес смотрит, каким большим и сильным он станет, каким смелым, добрым, правильным. Совсем как отец. А выросло что? Уголовник с сомнительной репутацией и деятельностью, мимо своих же дурь в город возит, лишь бы уехать в прекрасное далеко. С валютной проституткой пожить успел, похоронить ее, отсидеть, пуститься во все тяжкие, хорошо, хоть наркоманом не стал. Но это пока, кто знает, что будет в новой стране и как сильно отчаяние его заест без привычного окружения и друзей.

Может, и нет там ничего за пределами города. Сплошная звенящая пустота, а это последний оплот жизни в ледяном космосе, наполненный хрущевками и глупыми земными заботами. Все просто делают вид, что не замечают тьму, которая плотным кольцом сковывает город, сжимаясь все сильнее с каждым днем, а судьба самого Глеба – в это небытие кануть. Как отец.

Он часто представлял отца. Фотографии не забрал из материнского дома, хотя та, выцветшая, где отец держит его на руках и улыбается, давно отпечаталась под веками, закроешь глаза – и вот он. Нос такой характерный, с горбинкой, светлая широкая белозубая улыбка. Цвет глаз там не видно, а мать не спешила рассказывать, но Глеб почему-то представлял себе серые. Как пасмурное небо или крыло истребителя, на котором он улетел в пустоту.

Самолетик отправляется обратно, в руку ложатся холодные бусины. Жемчужное ожерелье Евы. Она его очень ценила, считала настоящим сокровищем, а Глеб даже не был уверен, что жемчуг настоящий. Ева заменила ему мать, сестру и любовницу в одном флаконе, научила доставлять удовольствие женщинам и не вести себя как отморозок. Он бы на ней женился и срать, кто там что скажет, только ее нашел какой-то авторитет и голову размозжил. Глеб так и не узнал, кто это был, хотя три года прошло. А теперь уже неважно. Все женщины после нее слились в одно сплошное подобие, он этого даже не скрывал. Потому и сбегали, не выдержав спокойного равнодушия. Толик Лебедев всегда говорил, что бабе ласка нужна, а какая уж тут ласка, если все не то. Не екает больше ничего, только горечь остается. Он и в наркоту залез, чтоб Ева проституцию бросила, хотел позволить ей жить как хочется.

Увы.

Бусы отправляются на привычное место, кончики пальцев касаются фотокарточки, но он не решается ее достать. От матери себе ничего не оставил, а это... Глеб прикрывает глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания и не в состоянии одернуть руку, стоит только позволить себе провалиться, и назад пути уже не будет.

Дверь оглушительно хлопает, он поспешно закрывает ящик.

– Не спишь? – У Гриши рожа слишком довольная. – Че, думаешь о судьбах мира сего?

– Держи карман шире. – Глеб криво усмехается. – Готовлюсь. У нас через неделю пахан приедет, я думаю, как бы спокойствие поддерживать на это время. Сам понимаешь, бандитские дела. – Он поднимает ладони и потряхивает ими, изображая из себя дирижера криминального оркестра. – Кто, если не я?

Гриша удаляется на кухню, гремит чайником. Может, ну его на хер и просто нажраться? Чтоб мысли эти дрянные в голове не роились. Глеб прикрывает дверь и падает на кровать, решив, что подумает об этом утром. Достаточно на сегодня впечатлений.

11

Уволиться с завода оказалось слишком просто, найти новую работу – еще проще. В «Роскоши» даже мойщикам платили больше, чем образованным умам на химпроизводстве, поэтому Анатоль радостно сменил направление судьбы, хотя раньше подобный труд презирал. Хотел же новую жизнь начать, а все никак не получалось, его переклинило одним днем, когда от водки начало тошнить. Хватит. Хватит влачить жалкое существование, пора в люди выбиваться. С выпивкой завязать одним днем сложновато, но... Будет стараться. Катьку в городе видел, та шастала с каким-то хмырем распальцованным, Толика аж кольнуло от ревности. Это он-то на Чумбоеву позарился? Ишь! Не сдюжит.

Внутренний голос ехидствует, мол, сам-то сдюжишь? Выскочит замуж, и дело с концом. Надо срочно перехватывать инициативу, а то ведь упустит. Если раньше мысль о женитьбе на Катьке вызывала здоровый скепсис, то теперь все чаще посещала бритую голову Анатолия. Смерть бабы Шуры его одновременно сломала и освободила. Странное чувство. Горькое, со сладким привкусом американских конфет.

Можно и самому пожить, любимой бабе цветы подарить, свадьбу в рюмочной отгрохать. Эти мысли неожиданно воодушевляют. Чтоб все как у людей было.

Этот день ждали, казалось, все бандиты. За неделю начали подготовку, заказали мясо с рыбой, Тероев долго выбирал меню, раздраженно переругиваясь с поваром. Толик не вникал. Ну приедет пахан и приедет, как жили, так и будем дальше жить. С каждым днем томительное ожидание прибытия его бандитского величества возрастало, работники становились нервными, а Андрей Палыч – все более неразговорчивым. Толян угрюмо натирал тарелки, по вечерам побухивая с Глебом у себя на кухне. Гриша к нему вселился, это хорошо. Не пропадет хоть, болезный. Гробовецкий тоже готовился, в нем улавливалась небольшая нервозность, но не такая, как на работе. Палыч из меню убрал все блюда с наличием красного цвета, совсем крыша протекла от понятий. Что, помидор напомнит бедному пахану о ментах? Бред.

Их согнали на генеральную уборку за два часа до начала рабочего дня, ресторан для посетителей закрыли, странно, что ремонт не сделали. Толик хотел спросить, нужно ли зубной щеткой отдраить унитаз, но сник, поняв, что шутка не зайдет. Ну их, это ворье. К словам цепляются хуже школьных педагогов. Когда последний уголок был очищен от пыли, их всех отправили на кухню; повара с ними не убирались, колдуя над блюдами с раннего утра. Анатоль им сочувствовал, но недолго: коллега-мойщик проболтался о поварской зарплате. Сразу стало не жалко. За такие бабки можно и с ночи посидеть.

Он выходит в курилку, чиркая зажигалкой. Рядом примостился бармен Стасик, высокий шкаф с суровой рожей, но при близком общении добрый и мягкий человек. Стасика называли только так и никак иначе, ни фамилии, ни клички, ничего. Доброта его заключалась в бесконечной вере в человека как в единицу общества, в верность женщин и всепрощение. Дурак, одним словом.

– Ну че, ты готов? – Стасик выдыхает дым вздернутым носом, устало откидываясь на кирпичную стену. – Мне кажется, я к вечеру уже кони от усталости двину.

– К чему? Мое дело на кухне тарелки драить, а не в зале сидеть. Так что мне все равно.

Стасик делает круглые глаза.

– Ты че, не хочешь на пахана посмотреть? Я столько про него слышал...

– А че на него смотреть? Бандит и бандит. Сегодня он есть, а завтра нет. – Толян философски пожимает плечами. – Они ж как мотыльки-однодневки.

– Не, ты не понимаешь. Этот особенный. Он принципиальный, очко поджимается. Говорят, он последний раз залетел за то, что правительственный склад с оружием обнес. Это ж какие яйца надо иметь, чтоб так! – Стасик явно в восторге от предстоящего вечера, а Толик явно не в восторге. Ему вообще насрать, смена и смена, что пахан, что начальник милиции, тарелки никто из них не вылизывает, чтоб работы поменьше было. – Его в области все бздят, а Тероев, говорят, его крестник, – бармен переходит на шепот.

– Я не совсем понимаю в криминальной иерархии. Он типа кто?

Стасик поднимает палец, Анатоль сдерживается, чтоб не закатить глаза. Господь Бог, понятно.

– Он преемник и крестник Жеки Алмаза, последнего вора, чтившего все законы криминального мира. Будет заявлять свои права на область.

Толика уже утомляет этот разговор, но он продолжает слушать. Все эти сказки про честных воров, живущих по кодексу, ему порядком надоели. Мусора у них плохие, а бандиты хорошие, держи карман шире. Менты, может, и не подарок, а все равно хорошее дело делают, может, и не всегда хорошими методами. А бандиты в тюрьме сидят случайно. Они так говорят, по крайней мере.

– Стас, ты фильмов про мафию пересмотрел? Какие законы криминального мира? Это все брехня. – Анатоль тушит сигарету в жестяной самодельной пепельнице. – Пойдем работать лучше. Как его звать-то, если что?

– Гроб. – Бармен радостно улыбается.

– Складно. Лаконично. Без пафоса. – Толик сворачивает на кухню, переглядываясь с коллегой-мойщиком: тот старательно натирает тряпкой посуду. Анатоля вся эта возня порядком раздражает, они бы к приезду английской королевы так не готовились, как к этому хмырю. Принимается за работу, вводя себя в трансовое состояние и сосредоточившись на белоснежном фаянсе. Они все обязаны как-то пережить эту ночь. Он надеется лишь, что Глеба на сходку позовут и он умыкнет пару бутылок шампуня, чтоб нормальным языком рассказать о том, что происходит. Флер криминальной романтики, прущий от сотрудников, не сильно вдохновляет. Вот Глеб – он нормальный, ровно базарит.

Когда посуда кончается, Анатоль усаживается на лавку, прислонившись виском к холодному кафелю и разглядывая бегающих поваров. Можно вечно смотреть, как Алина учится ругаться, как Глеб гнет пальцы перед бабами и как ближний работает, пока ты отдыхаешь. Ночь еще не началась, а он уже устал, сильно клонит в сон, Толик бы вырубился с удовольствием, глаза сами собой закрываются...

– Лебедев!

Он вздрагивает, открыв глаза. Управляющий, холеный щегол во фраке, делает ему страшные глаза. Толик нехотя поднимается, подходя вразвалочку. Управляющего он не очень любил, вечно придет, развоняется, ничего дельного не скажет.

– Че? – Хочется сплюнуть на пол, выражая неуважение, но он сдерживается. Управляющий окидывает Толика презрительным взглядом с ног до головы.

– Переодевайся. Лиза споткнулась и нос расквасила, на замену больше никого нет, все девки уехали по своим женихам.

Толику тоже хочется уехать по женихам, но он не телка, а кольцо Катюхе само себя не купит. Официантом он раньше не работал, в своей координации уверен не был, пролить на пахана кипяток вариант возможный и не очень приятный. Да и Глебасу прислуживать, засмеет же... Ай, ладно. Толик быстро переодевается в подсобке – хорошо, что юбку не выдали, – и, скорчив крайне серьезную морду, начинает выносить еду. Он уже готовится увидеть всех светил криминального мира, но в зале никого нет. Разочарование. Спрашивать, какого лешего тогда заставили душиться бабочкой, он не решается, стараясь не споткнуться раньше времени. Если позориться, то позориться при всех.

Первым приезжает Тероев. Толик теперь трется вместе со Стасиком в зале, боясь что-то пропустить. Палыч считает тарелки, внимательно проверяет салаты, его вряд ли кто-то видел раньше настолько на нервах. Не мимика, скупые жесты выдают. Залетает на кухню, кричит что-то и выходит обратно, окинув придирчивым взглядом Анатоля, но ничего не говорит. И то ладно. Братва подъезжает еще минут через десять, рев двигателей слышен издалека, галогеновые фары перемигиваются в окнах. Руки подрагивают от нервов. Он не знает, чего боится, но боится, а вот Стасик наоборот: глазки блестят в восторге.

Народ прибыл разношерстный. Крайне. По некоторым видно, что отсидели не один год, а другие, наоборот, совсем молодые и приятной наружности, ни одного золотого зуба. Анатоль ожидал темные плащи, водолазки и модные штаны, но это, похоже, секта адептов спортивок восьмидесятых годов. Последним входит задумчивый мужик среднего роста в сопровождении двух бандитов явно моложе него. Один брюнет с кустистыми бровями и широкими губами, второй русый с тонким аристократичным лицом. Сам же пахан, а что это именно пахан, Толик не имеет никаких сомнений, издалека не вызывает трепета. Щербатое лицо, крупный нос с горбинкой, черные глаза и слегка растерянный вид. Кажется, он еще не привык, что небо теперь не в клеточку. Интересно, доволен ли Стасик? В его фантазиях у пахана, наверное, рога должны были быть и взгляд маньяка-убивца.

Звенят бокалы, бандиты не спешат его подозвать, предпочитая не менять разливающую руку, а разливать среди них любила большая часть. К Анатолию подходит русый спутник главного и наклоняется.

– Принеси чая Марку Борисовичу. – Обворожительно улыбается. Будь Толик девкой, непременно бы повелся, но ему от этой улыбочки становится не по себе.

– Чифира типа?

Русый перестает улыбаться. Анатоль опускает глаза, поняв, что сморозил первую херню. Что ж, счет 1:0 в пользу ленинградской интеллигенции.

– С лимоном, будь так добр. – Он отходит, не дожидаясь ответа. У Толика снова начинают подрагивать руки, Стасик мечется.

– Чашку или чайник?

– Ты же слышал разговор, кретин, он не уточнил, – говорит тихо, но быстро, чтоб голос не начал дрожать. Пахан сидит к ним спиной во главе стола, о чем-то тихо переговариваясь с Палычем, сидящим по левую руку. Ну почти Христос на Тайной вечере, как сказал бы Володя. Стасик сует ему в руки чашку на блюдечке с тонкой долькой лимона, Толя делает тяжелый вдох и идет вперед, впиваясь пальцами в гладкий фаянс, и, подходя к пахану, аккуратно ставит чашку на стол. Тот поднимает черные глаза, и Толика прошибает первобытный страх. Ага. Понятно. Теперь понятно. Со стороны вроде обычный мужик, а глаза... Глаза выдают. Он разворачивается на пятках и роботическими движениями движется к барке. Глеб бы сказал: «Как в штаны насрал».

Глеба, кстати, не видно. Братва по очереди сыплет хвалебными одами, пахан хранит молчание, иногда коротко кивая. Толик приклеивается к стеночке, ожидая дальнейших распоряжений. Сонливость как рукой сняло. К ним снова подходит русый, уперевшись локтями в полированную темную столешницу.

– Андрей Палыч сказал, что ты друг Глеба. – Он щурится подозрительно, у Толика снова все ухает вниз. – Ты не в курсе, где его носит?

Анатоль отрицательно мотает головой.

– Нет. Он ничего мне не говорил, – Толик наклоняется, понижая тон голоса. Мужик сверкает глазами и отходит, что-то шепнув пахану на ухо. Толя мотает головой и решает отвлечься от дурного предчувствия, вслушиваясь в очередной тост.

– Марк Борисович, мы очень рады, что вы снова с нами! – Широкоплечий, полноватый дядька с протокольной рожей очень старается. Была бы возможность – в жопу бы поцеловал, такое у него противное лицо. Толик удивлен интеллигентности речи, никто не ругается матом и не использует блатной жаргон. Проскальзывает, но местами. – Теперь мы наконец сможем перекрыть наркотрафик в области. – Салютует рюмкой водки и залпом выпивает. Пахан поднимает голову и наконец начинает говорить.

– Тебе бы в политику, Константин. – Голос холодный, отстраненный. – Год назад ты обещал мне найти хотя бы одного поставщика. И? Каков результат?

В зале повисает напряженная тишина. Братва смотрит на вышеобозначенного Константина, стремительно теряющего красноту в лице.

– Мы работаем над этим. Времена нынче другие, сами понимаете, много группировок, которые нам не подчиняются и разводят мокруху, лезут в политику...

Пахан поднимает ладонь, прерывая поток мыслей.

– Я не спрашивал про времена. Я спросил про результаты. Они нулевые? – Негромкий тон его голоса разносится по залу обманчиво-мягкой волной. Толян переглядывается со Стасиком, готовый пригнуться. Интересно, это правда, что Тероев в барку металлическую пластину вставил на случай перестрелки?

– Нет, мы почти нашли его. Уже вышли на региональных барыг. – Константин ставит рюмку на стол, собрав остатки поджавшихся яйчишек в кулак.

– Воротков, – пахан делает практически мхатовскую паузу, – у тебя неделя.

Неуместно громко пиликает огромный телефон Тероева, Толик сверяется с часами: скоро выносить горячее, поэтому он сразу отправляется на кухню. Через секунду за ним влетает Палыч, вслушиваясь в голос на другом конце провода.

– Да, я понял. Я приеду и поговорим. Гробовецкого не выпускать.

Палыч стоит бледнее смерти, гипнотизируя взглядом трубу, из которой слышатся гудки. Толик громко сглатывает, привлекая его внимание, Тероев срывается с места, пришпиливая Анатоля к стене, как коллекционер бабочку.

– Ты знал, что он дилер? – шепчет, его зрачки расширены от ярости, Анатоль бы перекрестился, да двинуться страшно.

– Н-нет...

О том, что местное ворье отрицательно относится к наркотрафику, знал каждый, кто хоть раз выходил во дворы и общался со шпаной. Андрей Палыч в этом плане был мужик принципиальный, не терпящий никаких полутонов. Впрочем, понятно теперь, кто был его идейным вдохновителем. Толик думает, что этого не может быть, не совсем же Глеб дебил. Хотя это вопрос обсуждаемый.

– Я тебе деревянный пиджачок изготовлю по индивидуальным меркам, если узнаю, что ты был в курсе. – Палыч отстраняется, тяжело дыша, и быстрым шагом возвращается в зал. Толя думает, что дожить до утра все еще неплохая жизненная перспектива. На кухню вбегает Стасик с грязной посудой, Анатоль нагружается горячим и идет в зал, как на последний бой.

– ...нет, говори при всех, раз это не личный вопрос. – Пахан сверлит Тероева колючим взглядом, Толик ставит тарелки с мясом, обливаясь холодным потом. Главное, не потерять лицо, полное безразличия.

– Глеба взяли с партией героина.

Толян чуть не спотыкается, едва не вывернув на тощего молодого авторитета гуляш. Откуда все знают, кто такой Глеб, он понятия не имеет, но знает, что дело дрянь. Ясно, откуда столько денег... Вся зависть улетучивается со скоростью света, Толик признает, что лучше уж тарелки драить, чем так жить на два лагеря, как Глебас. Лица бандитов превращаются из радостных в неуловимо-звериные, как будто они чего-то ждут. Чего?

– Полагаю, он знает наверняка, кто поставщик. – Пахан поднимается, следом вскакивают двое сопровождающих, Толик едва успевает отпрянуть, авторитеты гремят стульями, щелкают оружием и двигаются к выходу. На Тероеве нет лица, он оглядывает ресторан беспомощным взглядом и замыкает процессию. Хлопает входная дверь, Толян наконец отмирает, подбегая к Стасику.

– Это че щас такое было? – Аж голос сел, приходится прокашляться.

– Я не понял. Кому на хуй этот Гробовецкий сдался, закроют и закроют. – Бармен пожимает плечами. Из кухни несмело выглядывает повар.

– Че происходит?

– Я не знаю, они встали и уехали разбираться с Гробовецким. – Толик облизывает пересохшие губы.

– С которым?

– Что?

12

– Ты не опоздаешь? – Наташа наглаживает рубашку, тепло улыбаясь. Глебу почему-то с ней до одури спокойно и комфортно, он к ней заявляется каждый день, как к себе домой, а она и не против. Сегодня вызвалась погладить ему одежду на встречу блаткомитета, он даже не просил.

– Да я уже опоздал твоими молитвами. – Он ухмыляется, застегивая штаны. Наташа смеется, откладывая утюг.

– Будешь там самый опасный. – Она подходит быстро, останавливается совсем близко, выдыхая в губы: – Принесешь мне что-то бандитское?

– Постараюсь выбить в драке золотой зуб. – Он коротко целует ее в нос, протискиваясь между секретером и девушкой. Рубашка садится как влитая, беглого взгляда в зеркало хватает, чтобы оценить внешний вид. Ну все, приличный человек. Утро было потрачено на фасовку партии, Гриша не задавал вопросов, скорее заинтересованно подглядывал, пока забегал за чаем. Блаженный... Сейчас вся партия находилась в схроне под полом, надежно закрытая целлофаном и половицами.

Глеб зашнуровывает ботинки, накидывает куртку и замирает на пороге, не успев открыть дверь. Внутренний параноик от характерного хруста в парадке напрягается, он прилипает к глазку, пытаясь понять, что происходит снаружи.

В полумраке подъезда не видно, но слышно отчетливо: осторожные шаги, тихие голоса в децибелах басового шепота. Удар в соседнюю дверь такой мощный, что Глеб отскакивает назад, тяжело дыша.

– Что там? – Наташа подходит со спины, но Глеб быстрым движением разворачивается и закрывает ей рот ладонью. Хорошо, что Гриша уже свалил...

– Тихо, – одними губами. Пальцы по инерции сжимают старый добрый пекарь в кармане, уж куда-куда, а на воровской слет без него никак. Глеб обращается в одно большое ухо, замерев испуганной косулей, он слышит, как с треском вылетает дверь, как мусора заходят в квартиру, начиная все переворачивать. Ему не хочется ничего объяснять Наташе и втягивать ее в это дело, может быть, потом, если выживет.

Сейчас.

Глеб отстраняется, снова глянув в глазок на пустую лестничную клетку. Замок тихо щелкает, и он медленно, по сантиметру, открывает дверь, вслушиваясь в каждый мат. Срывается с места, стараясь производить как можно меньше шума, перескакивает через перила, чуть не свернув шею, и несется вниз. На улице стоит пара ментовских бобиков, у которых курят расслабленные патрульные, Глеб заворачивает направо, вдоль дома, головой собирая торчащие ветки.

– Гробовецкий, стой!

Хуй там. Глеб проезжается лакированными ботинками по льду, успев завернуть за дом и затормозив в кустах. Сердце отбивает барабанный ритм по грудной клетке, внезапно в нем просыпается такое веселье, какого давно не было. Да, Глебушка, ты совсем захерел. Засел в квартире с водкой и бабами, а жизнь – она здесь, щиплет морозом покрасневшее от холода лицо, нагоняет быстрым собачьим дыханием. Он чувствовал себя живым только в погоне. Или в драке. Или на волоске от смерти.

Он помнит, как впервые дал деру от ментов. Помнит, как после смеялся до коликов вместе с Лебедевым за гаражами, помнит, как его взяли за кражу автомобиля, помнит, как бил кастетом авторитета из соседнего города по роже, помнит адреналиновый азарт, переполняющий сейчас. Глеб никогда об этом не жалел, в такие моменты он был ближе всего к смерти и от этого – счастлив. Смерть ходит хромой походкой вокруг и постоянно промахивается.

Что бы сказал отец?

Предплечье обжигает острой болью, Глеб валится на землю, тщетно пытаясь отодрать от себя псину. Снег забивается в глаза, псина утробно рычит, а на него уже наваливаются подоспевшие менты. Он дергается еще пару раз для проформы и обмякает. Сука. В отдел его заводят с конвоем, Глеб кланяется на манер циркового клоуна, получая болезненные тычки под ребра. Менты смотрят с плохо скрываемой ненавистью, он успевает скрутить окровавленную фигу летехе Фурсову, чтоб морда не такая довольная была. Решетка противно лязгает и закрывается, Глеб остается стоять, вжавшись лбом в прутья. Глаза вспыхивают безумным огнем, хочется сдохнуть здесь, лишь бы не отправиться обратно в колонию. Там его прирежут в первые же сутки по указке Тероева.

– Катенька, – он улыбается проходящей мимо Чумбоевой, широко раскрыв глаза, – а что ты такая смурная? У нас же праздник, – последнее слово выплевывает с рыком, со всей дури вдарив ногой по решетке, – радоваться надо. Поймали кого надо, наконец. – Он упирается носом в железный прут, медленно сползая вниз, на уровень ее глаз. Все же выше почти на голову. – Видишь, черта настоящего посадили.

Чумбоева со скепсисом смотрит на импровизированный пятачок, задранную от натяжения верхнюю губу, пожимает плечами и идет дальше. Сука. Глеб не успевает крикнуть колкость, к обезьяннику подваливает товарищ майор собственной персоной, звенит ключами с очень сложной рожей.

– На выход.

– А ковровую дорожку? – Глеб самодовольно ухмыляется. – Нихуя, я только с почестями пойду.

– С почестями по этапу пойдешь. – Кургин дергает его за ворот рубашки, швырнув в коридор так, что Глеб успевает мазнуть головой по стене и тихо всхлипнуть от вспышки боли. Разодранная псиной рука не ощущается вообще, а голова гудит. – Че ты в пыли весь, по чердакам нычки искал?

Они плетутся до кабинета по душным коридорам, Глеб старается держать хорошую мину при плохой игре, его снова толкают, на этот раз в кресло, Глеб смотрит с искренней, ядовитой яростью.

– И че ты мне сделаешь? Тут пристрелишь? Я только рад буду, запиши нападение на сотрудника. Мой подарочек тебе, гандон. – Он сплевывает на ковер Кургину под ноги, за что получает по лицу. Не так сильно, как мог себе позволить товарищ майор, скорее унизительно.

– Сдавай поставщика, и я отправлю тебя в Сибирь снег убирать. Весь. Зато не посмертно.

– Так вот кто Тероеву информацию сливает. Я думал, что ты принципиальный, а ты – шавка. – Он позволяет себе гавкнуть, передразнивая интонации майора. – А если нет, то че? Как с Заболоцким со мной поступишь? – На лице медленно растягивается бешеная адреналиновая улыбка. – Так я всем расскажу, что ты сделал, – переходит на шипение, – мне-то нехуй терять, во мне нихуя не осталось. Я, блять, все расскажу до последней детали. Красиво будет, с фактами, с датами, хоть дело шей. Даже если не поверят, сомнение-то появится. Будут смотреть на тебя косо. Думаешь, он мне не рассказал ничего? Как ты его, гандон, чуть не прибил в лесу, как рожей возил о колесо своей мусоровозки, как документы заставил забрать. А? А если санитаров опросить? Мы с ними на короткой ноге, хорошие ребята. Ты меня сажай, конечно, хоть в тюрягу, хоть снег убирать, только я, блять, из кожи вылезу, а ты со мной поедешь. Фарт воровской, знаешь ли, переменчив. И для барыг, и для таких как ты мудаков, которые малолеток пиздят.

Глеб чувствует силу, только когда угрожает. Он поднимается, звякнув наручниками. В их компании он всегда имел статус старшего, защитника, атамана. И за своих готов был драть вклочья всех, особенно если подвернулся случай. Обидчикам Отеговой они с Толиком ноги сломали, когда над Володей смеялись в школе – выбивали зубы, а Гриша... Молчаливая бледная моль со странными фантазиями. Ложь, что рассказал сам, Глеб от санитаров по пьяной лавочке узнал, только случай никак не предоставлялся этому ублюдку подставу устроить, не подставив себя. А тут вон оно как хорошо ложится.

Что бы сказал отец?

На лице майора ничего не дергается. Ну какая же продажная мразь.

– Ты не знаешь ничего. Сплетни каждый мудак собирать может. Смотрящий, блять. – В его голосе нотки высокомерного презрения. Глеб приподнимается, медленно припадая на правую ногу, как зверь, чтобы с разбега врезать головой в нос. Или вцепиться в горло.

Оглушительный грохот. Стекло вылетает со звоном, осыпав Глеба искристым крошевом, он едва успевает отвернуться. Это что еще такое? Грохот повторяется на уровне первого этажа, Глеб готов поклясться, что слышал автоматную очередь. Майор отмирает быстро, в кабинет залетает Чумбоева, Кургин несется вниз, лицо у Кати все еще спокойное, хоть и бледное. Страх медленно ползет по щиколоткам, выше, еще выше, пока не охватывает все тело своим ледяным жжением.

– Это что там?

– Ты мне скажи. – Катя невозмутимо пожимает плечами. – Вниз иди спокойно, они явно не похвалить тебя приехали.

Ноги ворочаются медленно. Каждая ступенька дается с невыносимой тяжестью, так, наверное, себя чувствовали узники ГУЛАГа, которых вели на эшафот. Хорошо бы просто расстреляли. Чумбоева его не торопит, смирно идет следом, даже не комментирует в привычной саркастичной манере. На первом этаже они останавливаются, Глеб пялится на двойную дверь, за которой, кажется, его окончательный конец.

Что бы сказал отец?

Мать говорила, что он был человеком чести. Горячий сердцем, так она выражалась, правда и справедливость никогда не были для него пустым звуком. Она рассказывала мало, но Глеб жадно хватал любой нравственный ориентир. Он вырастет и обязательно станет как отец. Он вырастет...

Когда же он станет настоящим взрослым? Казалось, что это произойдет там, за границей, где можно будет стереть из памяти прошлое так же, как он делал всегда. Сделать вид, что этого не было. Не было очереди мертвецов, которые приходят во сне, не было ямы сожалений и кровоточащих ошметков совести. Не было ни запоя, ни накурки, ни десятка блядей, не было выбитых зубов, тюрьмы и криминала. Не было ничего. Он бы обязательно стал таким, каким был отец. Это все материнская гниль, трусость, дрожащая за свою шкуру псина, которая живет в его крови и так некстати правит бал.

Дверь открывается, из-за нее выглядывает кудрявая макушка Кургина.

– Сюда его.

На этот раз Чумбоева не церемонится, ласково приставив пистолет к затылку. Будь это Кургин, он бы никуда не пошел, а Катька хорошая, не нужно ей такой грех на душу брать. Ему уже не страшно, просто хочется, чтобы это поскорее закончилось. Смирение с участью. В лицо ударяет ледяной ветер, прошибает до самого нутра, но Глебу почти не холодно. Майор расстегивает наручники и толкает его вперед, под свет единственного фонаря. Глеб щурится, внимательно оглядываясь. Галогеновые лучи прорезают метель, он замечает Тероева и еще несколько знакомых лиц, даже успевает выхватить из темноты бледное лицо Кузьпелева. И тебя позвали, надо же. На секунду сталкивается взглядом с Константином Воротковым, от злобы скрипит зубами, но ничего не говорит. Они смотрят на него, как на добычу, как на загнанного в лесу оленя, готовые броситься вперед по указке вожака.

Лица человека напротив он не видит, только силуэт, свет фар бьет ему в спину, образуя яркий белый контур. Алине бы понравилось, очень киношная сцена. Судя по автомату в руках, именно этот мужик организатор фейерверка из стекол отдела. Кажется, господин большой начальник наконец-то пожаловал. Все в том, как он держится, выдает в нем статус, таких боятся, таким не смотрят в глаза при встрече. Тероев, прислонившись к своей бэхе и чуть сгорбившись, выглядит бледной тенью. Силу Глеб уважал всегда. И понимал.

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – мрачно ухмыляется, растирая кисти рук. Лишь бы пристрелили побыстрее, а то холодно.

Что бы сказал отец?

– Больно тебе, наверное, – с ним говорят спокойно, будто бы даже устало. В других обстоятельствах он бы молча благоговел, но сейчас не чувствует ничего, кроме желания выгрызть кадык зубами. – Смерти ждешь. Жаждешь ее. Самоубийство, говорят, смертный грех.

Человек делает к нему шаг, останавливаясь за контуром светового пятна. Глеб щурится изо всех сил, чтоб лицо рассмотреть. Кургин, падаль, не вмешивается, он свою работу выполнил, перед начальством отчитался, и начальство приехало ему жопу подтирать. Отвратительное существо.

– Слышь, дядя, – Глеб нахально разводит руками, – так убей меня, раз самый умный. Я нихуя тебе не скажу.

Выстрел.

Глеб валится в снег, слышит вой и только потом понимает, что воет он сам. В ноге пульсирует колкое, болючее, снег окрашивается алым.

– Да не скули ты. – Ботинок врезается в солнечное сплетение, прерывая звук и заставляя жадно хватать ртом воздух. – Поставщик сам себя не сдаст.

Глеб поднимает голову, глядя наверх со всей ненавистью, на которую сейчас способен. Нет. Если сдохнуть – то не трусом. Хотя бы сдохнуть не трусом...

– Я поставщик.

Авторитет подходит ближе и садится на корточки, оранжевый свет уличного фонаря подсвечивает его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Грубые черты, изъеденная тюрьмой и годами кожа в рытвинах, тонкие губы, внимательные черные глаза.

Он сам тебя найдет.

Если зажмуриться – вот он, отпечатанный на веках. Отец. Смотрит с фотографии, яркая вспышка, замерший момент цепочки времени. Глеба начинает потряхивать.

– Врешь. – Человек улыбается знакомо и незнакомо одновременно. Он видел эту улыбку сотню раз в зеркале заднего вида, она была на каждой фотографии, которую делала покойная мама Толика, она бесила мать до истерики. Ты так на него похож. Ты так его мне напоминаешь. Его подцепляют за подбородок дулом пистолета, осматривают придирчиво, как курицу на рынке.

– Я ничего не скажу. – Голос срывается на хрип то ли от холода, то ли от подступившего к горлу колючего кома. Закрой глаза, закрой глаза, и все прекратится, закрой глаза, ведь там отец настоящий, не этот подменыш.

Выстрел.

Глеб хватается за вторую ногу, заорав во всю громкость легких. Это не прекратится так просто, его будут медленно превращать в решето, пока не сдохнет от потери крови. Если позволят такую роскошь. Уже плевать на Кургина, плевать на разборки, плевать на наркотики, город сузился до размеров пятачка у ментовки, а боль заполнила все, болью отдается асфальт, воздух, даже снег.

– Ты подумай, рука дрогнет, отстрелю что ценное.

Глеб тупо пялится на его лицо, впитывая в себя каждое мгновение. Крушение иллюзий, рухнувший замок фантазий. Так хотел стать как отец, что на самом деле стал, жаль, что сказать об этом было некому.

– Лучше бы ты сдох. – Он переворачивается на спину, заходясь в истерическом, получахоточном кашле-смехе. – Лучше бы ты сдох, мразь. – Чужой ботинок метко давит на место выстрела, Глеб жмурится, рычит сквозь зубы. – Лучше бы все сдохли.

– По-хорошему, значит, не хотим. – Отец качает головой, продолжая улыбаться. В его глазах нет ничего. Ни правды, ни чести, ничего из того, что мать так любила рисовать в Глебовой голове. Лед. Нет больше никакого Глеба, есть оголенный нерв, в который тычут раскаленной кочергой, есть боль. А смерти нет.

Пистолет падает в снег рядом, Глеб недоуменно пялится на него, не решаясь протянуть трясущуюся руку. Ярость сильнее боли, сильнее смерти.

– Одна пуля для тебя. Или для меня. Выбери смерть сам, есть не хочешь говорить.

Глеб хватается за макарова, порывисто приставляет к виску, его скручивает отчаяние, страх, водоворот эмоций от потрясения до отвращения к себе, пистолет выскальзывает из трясущихся пальцев, глаза жгут злые слезы. Трус. Трусом жил, трусом и сдохнешь.

– Я так и думал. – Чужой голос все такой же насмешливо-отстраненный. Этот раунд позорно проигран. – Если ты думаешь, что в этой жизни есть кто-то, кого ты можешь бояться, то это я. Не твои дружки-барыги.

Черное пятно в окровавленном снегу, оставшийся островок света в бескрайней темноте. Мира больше нет, а может, и не было никогда. У Глеба перед глазами все плывет от потери крови и начинающейся лихорадки.

– Воротков, – хрипло сипит, – Воротков поставщик.

Сказал, а сразу легче стало. За Вороткова умирать очень не хочется. Толпа приходит в движение. Он не видит, но слышит мат, выстрелы, его самого за шкирку поднимают и тащат в темноту. Лицо утыкается в заднее сиденье чьей-то машины, хлопают двери, мотор заводится с монотонным приятным гулом.

– Философ бумажки заберет, Костика в изоляторе ждет теплый прием. Че он, жив еще? – Незнакомый голос с водительского звучит неуместно радостно.

– Жив, чего ему помирать. Это ж даже не колени, так, мясо.

– Ювелирная работа, Марк Борисович, еще и в темноте. Уважаю. Держался он хорошо, жаль, что в конце не дотерпел. Вы знали, что он не сможет?

Глеб приоткрывает глаза, свет салонной лампочки падает на лицо, машина несется вперед, в черную неизвестность. Ему не хочется смотреть наверх, он знает наверняка, кто сидит рядом с ним. И ненавидит его всем своим существом.

– Догадывался, – голос отца режет слух. – Такие за жизнь цепляются до последнего. А убить человека у него нутра не хватит.

– Еще бы. В больничку, али мне заштопать? И догуливать поедем, я коньячку так и не пригубил.

– Тебе лишь бы задарма нажраться, Аркаша.

– А я и не отрицаю. И чего с ним теперь делать будем?

Отец отвечает не сразу, помолчав.

– Попробуем перевоспитать.

Глеб сжимает зубы, поняв, что просто так сдохнуть ему теперь точно не дадут. Надо, чтоб сначала помучился. А после позора с неудавшимся суицидом и подавно. Какая же ты гнилая трусливая псина, а еще на майора верещал.

Аркаша улыбается широко-широко, сунув рожу между сиденьями.

– Они чем старше, тем упрямее. Вот не хотят иногда понимать, и все. Жаль только, что из-за одного дятла теперь появятся вопросы.

Папаша нехорошо усмехается, качает головой.

– Так мы дадим на них однозначные ответы. Будет больно, пока не поймет. А если и это не поможет, то следующий выстрел будет в голову.

13

Книгообмен закончился. Алину подержали дома еще неделю, а потом снова разрешили ходить в кино. Андрея она больше не видела ни в кино, ни на улице.

Вечером Алина сидит на кухне и смотрит «Санта-Барбару» по телевизору, тыкая ложкой в кусок торта. Отец сорвался вечером на работу, маменька уже давно ушла спать, привыкшая к разного рода форс-мажорам, Алине же что-то не дает покоя, какое-то внутреннее беспокойство. Даже есть не хочется, только расковыряла десерт зря. Когда стрелка часов переваливает за два часа ночи, дверь с легким стуком открывается.

– Ты не спишь? – Голос отца совсем усталый, как будто он прибавил лет десять за эту ночь.

– Не сплю. Что случилось? Ты так сорвался прямо с ужина... – Она поднимает голову, внимательно всматриваясь в лицо отца.

– Да так, штатное, тебе нужно отдохнуть. – Отец отмахивается, как будто и правда ничего не произошло, но за годы наблюдения Алина научилась отличать тон голоса, когда он недоговаривает. Не врет, недоговаривает.

– Расскажи. Я правда больше не ребенок, может, поймешь уже? – Хмурится.

– Утром все равно об этом будет гудеть весь город, так что... Какой-то отморозок расстрелял участок из автомата. – Абрам Вениаминович наливает себе остывший чай и садится рядом. – К сожалению, его не поймали. Завтра будем разбираться.

Алина тычет его локтем в бок.

– И?..

– Никаких «и». Завтра все понятно будет, пусть роют. Не буду же я с операми скакать по ночному городу в поисках злодея, не по чину.

Алина кивает, отставляя тарелку с тортом.

– Тебе погреть суп?

– Нет, мне нужно немного поспать, завтра ехать на час раньше. То медведь, теперь вот это... Дурдом какой-то.

Следующим вечером Алина идет до Глеба, но никого там не обнаруживает. Ждет у двери час, как дура! Обидно. Хочется пожаловаться Анатолю, но после прошлого визита между ними появилась стена непонимания, поэтому она бредет домой по вечернему городу, по-детски пиная снег. Без института жизнь и правда кажется бессмысленной.

– Это вы – Алина? – Девушка останавливается, рассматривая незнакомца. Парень как парень, ничего примечательного, старые ботинки, куртка очевидно не по размеру. Она осторожно кивает, готовясь завизжать, но он лишь вытаскивает из сумки книгу. – Вам просили передать. – Огибает ее и быстрым шагом удаляется. Какая милая загадочность. «Алиса в Зазеркалье». Дома она сразу уходит к себе в комнату, чтоб получше рассмотреть. В вечерних сизых сумерках увидеть, что написано на форзаце аккуратным почерком, невозможно.

«Путешествие начнется завтра утром, в том же месте, 08:00. К вечеру будешь дома».

Алина прячет книгу на полку, начиная ходить по комнате. Был бы Глеб дома, он бы прикрыл...

– Мам, – выходит в коридор, – я пойду завтра в церковь с росписью помогать? Володя обещал про дух помещика рассказать.

Мать занята просмотром сериала, кивает неопределенно.

– Иди. Только не сильно поздно возвращайся, ладно? В городе неспокойно сейчас.

– Я постараюсь. – Убегает к себе в комнату, начиная собирать рюкзак, заводит будильник на семь и прячет под тяжелую пуховую подушку, чтоб мать не услышала.

Алина ненавидит раннее утро. Холод проникает сквозь деревянные рамы, просыпаешься с хриплым и опухшим горлом, как будто почти простуда, но никаких симптомов больше нет, не помогает даже малярный скотч. Когда-нибудь люди придумают нормальные окна, но не сейчас. Вылезает из-под одеяла медленно, ноги тут же мерзнут, ей совсем не хочется одеваться и куда-то идти. Это ощущение еще со школы осталось, холодный воздух и ледяные пальцы на руках и ногах. Алина на автомате идет в ванную и долго греет руки под горячей водой, чуть не выключившись стоя.

– Ты в церковь? Давай быстрее, мне на работу нужно. – Отец стоит в дверях, еще сонный, в домашней мятой одежде. Алина кивает и быстро чистит зубы, ретируясь к себе, чтоб одеться. Из дома выходит раньше папеньки, чтоб не дай бог не предложил подвезти на другой конец города. На улице темно, холод обжигает щеки, раскрашивая ярким румянцем, она крадучись пробирается дворами, сна и след простыл; ей кажется, что она в каком-то параллельном мире. Шанс на шалость упускать нельзя. «Жигулей» нет, на улице греется тот самый черный «бумер», Андрей курит, стоя к ней спиной. И откуда он эту шапку дурацкую вообще взял?

– Едем?

Тероев дергается, хватаясь за пояс, но успокаивается, увидев Алину.

– Не пугай так, пожалуйста, а то я могу случайно тебе навредить.

Она фыркает, снова ощущая неловкость.

– Вам можно, а мне нельзя? Нечестно. Кстати, все забываю спросить. Сколько вам лет? Душа требует шуток про Гумберта, нужно сверить даты.

Тероев склоняет голову набок, оценивающе глядя.

– Тридцать. А тебе?

– Восемнадцать. Дальше будет фраза про то, что я умна не по годам? Я все ее жду.

Андрей улыбается, прикрывая свои странные широко посаженные глаза.

– Нет. Дальше будет фраза, что тюрьма лишила меня многих лет нормальной жизни, из-за чего скорее у меня проблемы с внутренним возрастом.

– И сколько вам в вашей голове? – Алина лыбится. Ей кажется этот разговор крайне забавным.

– Двадцать два.

Она аж присвистывает.

– Мои друзья старше. Теперь придется обращаться на «ты», иначе неправильно. – Андрей галантно открывает перед ней дверь, Алина запрыгивает на пассажирское. Сердце бьется быстро-быстро, адреналин такой, какого не было никогда. Ты вроде сбегаешь, но сбегаешь по правилам, соблюсти эту тонкую грань очень сложно.

– Если честно, я спросила у отца про твои статьи, чтоб уверить его в том, что я сознательная и с ворами не общаюсь. Значит, воровство и грабеж. Неплохо, – Тероев специально едет дворами, чтобы оказаться как можно дальше от участка, – но можно и лучше.

– Лучше? – Тероев изображает возмущение, но все равно улыбается. – И как же?

– Вооруженный грабеж, например. Можем обнести ювелирку, тогда будет достойно. Это ты разнес участок из автомата? Если да, то беру свои слова назад. – Машина выезжает из Линдграда и мчится в сторону Тихвина.

– Нет, не я.

– Но ты знаешь кто?

– Знаю.

Как многословно.

– Мне интересно. Отец ничего не рассказал. – Алина прислоняется лбом к холодному стеклу. Андрей включает диско восьмидесятых, всяко лучше, чем Рахманинов. Его надо под особое настроение слушать и с определенной целью, под Рахманинова хорошо понимать простые истины, Бах настраивает на размышление о вечном, Лист вызывает желание жить. Или умереть, зависит от произведения. Может, и прав был Андрей про музыкальные лады.

– Если придется, однажды вас познакомлю. Это не тот человек, с которым знакомят просто так. – Андрей не отвлекается от дороги, а Алина позволяет себе наконец рассмотреть его лицо в деталях. Крохотные нити морщин вокруг глаз, небольшая щетина, белые аккуратные зубы, но такое нескладное лицо в общем, будто собранное из разных людей, что с любого ракурса нельзя назвать его красивым. Из тех лиц, которые один раз увидишь и запомнишь на всю жизнь, мечта для милицейских ориентировок. В органы бы Андрея никто не взял работать, там нужно уметь сливаться с толпой. Хотя кудрявого одуванчика-громилу Кургина же взяли...

– Твой начальник? Или подельник?

Андрей многозначительно улыбается.

– Не надо тебе в это лезть, правда. Разборки взрослых дядь.

– Тебе же двадцать два. – Облизывает губы. – Ладно, ладно, я замолкаю. Не против, если я досплю? Три часа еще трястись.

– Спи. Не забудь проснуться, когда мы свернем в лес и я достану тесак.

– И запытаешь меня до смерти цитатами французских философов... К слову, где ты взял эти книги? Это же махровый самиздат, или я не права? И позачеркивал еще половину... Интересно, что там было.

– Права. Мне нравятся мысли об утерянном знании, но традиционализм как таковой я разделить не могу до конца. Традиция и традиционализм вещи нетождественные. Как мне кажется. Традиционализм рождает ненависть к непохожим на тебя – путь слабого. Ненависть в принципе рождает только ненависть. И ничего больше. Некоторые его мысли могут подарить тебе ложную иллюзию избранности, если ты докрутишь их в своей голове до абсолюта. А это неправильно. Все это: запад – плохо, восток – хорошо. Почему мы не можем просто смириться с существованием полярности мнений и воззрений, принимая их как факт, а не как призыв к ненависти. Поэтому такому сознанию, как твое, нужно подготовиться, прежде чем окунаться в эти понятия, и не трактовать их в неверном ключе. Созерцать, а не оценивать. Возможно, если бы мы не были столь эмоциональными существами, проблем было бы меньше, но мозг привык оценивать, его учат этому со школьной скамьи, когда получаешь свою первую пятерку.

Алина откидывает сиденье назад, на всякий случай пристегиваясь и начиная медленно проваливаться в сон. Андрею бы пошло читать занудные лекции в институте. Но ей интересно, правда интересно, только тело очень хочет доспать. То ли от глупости, то ли от наивности, опасности она не чувствует. Она даже не может сказать, нравится ли ей этот Андрей вообще, просто получилось так, что он единственный, с кем можно теперь поговорить не о Средиземье; мальчишки не пытаются выйти на связь, делая вид, что они очень взрослые и у них куча проблем. Она сегодня даже не накрасилась, потому что все равно. Не совращать же она его будет, сердце там завоевывать... Может, ему тоже просто одиноко. Одинокие люди делают странные вещи и завязывают неподходящие знакомства. Это высосанное из пальца расследование дало ей внезапных сил жить и пытаться строить свой путь иначе, не по указке родителей, хоть она и боится до сих пор, что они узнают.

Алине снится церковь и ее злой дух. Он ходит вокруг кругами, топчет свежий снег птичьими лапами, полувскриком-полустоном общаясь с окружающей действительностью, царапает когтями стены, оставляя угольно-черные царапины. Его лицо скрыто за капюшоном. Девушка наблюдает за ним из кустов, пытаясь не привлечь внимание. Как же он выглядит на самом деле?..

Машина подпрыгивает на кочке, и она открывает глаза, сонно зевая.

– Далеко?

– Полчаса. Ты завтракала?

– Нет, а ты?

– Я тоже. Предлагаю в «Пышечную» на Большой Конюшенной, там отвратительный кофе из чана и очень жирная выпечка. То, что надо, для этого серого утра.

Алина кивает. Про «Пышечную» она слышала, но никогда там не была. Ее немного удивляет эта непосредственность Андрея, потому что бандиты в ее голове должны носить черное и много стрелять, а он как будто... Как будто занудный аспирант на кафедре любителей несочетаемых вещей. Ладно бы спортивки, но спортивки с туфлями, дубленкой и шапкой-ушанкой...

С последней поездки Петербург изменился лишь количеством вывесок и мусора на улице, все то же гнетущее ощущение, как будто привидения умерших здесь при строительстве высасывают из тебя силу, им помогает какая-нибудь болотная нечисть, и тебе не хочется ничего, только спать и иногда есть. Романтику города на Неве она так и не смогла понять и почувствовать, в родной глуши есть хотя бы лес, а тут только вонь из каналов.

– Тебе не кажется, что все это как минимум идиотизм? И достойно убогого бульварного романа. – Машина встает в пробку, Алина глазеет на яркую цветастую вывеску ломбарда.

– Что именно? – Андрей наконец смотрит на нее.

– Вся эта история похожа на литературный штамп. Опасный красавец похищает бедную, глупую, но очень красивую девочку, желательно из вражеского лагеря, и страстно лимонит где-то в роскошном отеле.

Тероев поправляет зеркало заднего вида, всматриваясь в него.

– Ты чего?

– Ищу опасного красавца, а что? Ты уже готова ехать лимониться в отель?

Алина ржет в голос, как лошадь. О, этот нежный хрустальный голосок...

– Погоди, поищу в сумке глупую красотку. Нет, лимониться я не готова, прости. Мне просто хотелось очень по-детски насолить родителям, знаешь, когда всю жизнь слушаешься, а потом приходит запоздалый пубертат. Моя, кажись, история. – Машина медленно трогается по кольцу площади Восстания. – А еще книжки интересные. И со мной вечно все отказываются идти в библиотеку, а где ж столько денег взять, чтоб купить то количество книг, которое хочется. Когда поняла, что хочу стать режиссером, начался поиск смыслов, чтобы говорить о чем-то интересном, а не переосмысливать в сотый раз одно и то же. Россия в кино всегда с флером серой глубинной тоски, тянется по экрану тревожным ощущением безысходности. Мне хочется добавить... сказки, наверное. Поэтому я копаю истории про духа старой церкви и прочую ересь, это же в нашем культурном коде, разбросано маленькими пазлами то тут, то там. У нас большая часть населения все еще верует в людей со сверхспособностями, деньги им несет, людям хочется сказки. Какой-то такой, знаешь, совершенно бытовой магии. Чтобы в питерской коммуналке сияющая роза из водостока выросла, крысы оставляли на асфальте бликующие серебряные следы, а в лесу обязательно рос папоротник, который будет приносить тебе удачу всю жизнь. Россия – она вся как этот метафорический папоротник, все ищем, блуждаем в темных кронах старых деревьев, а страшные голоса вокруг пугают и отводят от нужного места. Там же, по легенде, черти его охраняют. – Набережная сейчас даже кажется ей красивой. Удивительно, как картинка зависит от света и мироощущения смотрящего.

– Не переживай ты так. Я в своем запоздалом пубертате на первом курсе совершил первую и очень тупую кражу, на ней и попался. Жить, понимаешь, хотелось хорошо и, желательно, побыстрее. Мы все делаем глупости, это нормально, вопрос лишь в том, готовы ли мы к последствиям. А если рассуждать с точки зрения сказки, то я, наверное, с тобой соглашусь. Наше время обнажает в людях самые темные стороны, как будто насильно достает со дна гнойные смердящие червоточины, нам бы не помешало немного красоты. Хотя бы в кинотеатре. Мне вот «Звездные войны» очень нравятся, красочный такой, добрый фильм. И ощущение после него светлое, хотя там о войне. Наши так снимать не умеют. Если война, то обязательно самая чернуха, чем чернее, тем лучше. Не всегда нужно показывать гротескный ужас, чтобы донести до зрителя кошмар таких событий. Тот же «Иди и смотри» оправданно жестокий, для своего времени он был прорывом. Из кинотеатров люди в истерике выбегали, в том и был посыл. А вот про Афган как-то все забыли, будто не было никакого Афгана, и смертей там не было. Не на нас же напали, незачем переживать. Как будто была только одна война, достойная памяти и сочувствия. – Машина тормозит у нужного дома. – Еще сомнения есть?

Алина застегивает куртку.

– Никаких. Так тебе не кажется вся эта поездка какой-то глупостью? Нам же ничего друг от друга не надо.

– Не надо. Но я, знаешь, иногда хочу отвлекаться от насущного на что-то пространное. Пусть сегодня это будет дух церкви, завтра еще кого-нибудь найдем. Иногда нужно выпадать из реальности, чтобы привнести в жизнь что-то новое и интересное. Гегеля наша братия читать отказывается, может, снимешь кино, я их хоть в кинотеатр загоню.

В «Пышечной» совсем никого нет, только жирный полосатый кот растекся по столу, напрашиваясь на почесывание живота. Тетки в синих советских фартуках продают им двадцать пышек и два стаканчика с приторным кофейным напитком, они быстро возвращаются в машину, пока не остыло.

– А если заляпаем?

– А... – Андрей роется в пакете, выуживая самую пухлую золотистую пышку, обильно сдобренную сахарной пудрой. – Мозги же оттерли, не к столу будет сказано.

– Я, кстати, тоже «Звездные войны» люблю. Только эта околоинцестная история с Леей вызывает вопросы. – Пышка совсем нежная, с тонкой, мягкой корочкой, Алина уделывает пальцы и лицо жиром.

– Да ладно, они же не сношаются у Вейдера на корабле. – У него усы из посыпки, Отегова, как ни пытается, никак не может представить Андрея на бандитской разборке. Достает макарова из шапки-ушанки и начинает медленно, под эпическую музыку отстреливать колени врагам. Он бы на Ивана-дурака подошел в каком-нибудь советском фильме, только парик белый напялить, и вуаля!

– Это правда, что все мужчины только об этом и думают? – Она студит кипяточный кофе.

– Это правда, что все женщины думают, что все мужчины только об этом и думают?

От улыбки у Алины уже болят щеки.

– Не знаю, я у других не спрашивала, но мама говорит, что это то, зачем в принципе мужчины изначально общаются с женщинами. Ей, наверное, лучше знать. – Очередная пышка улетает молниеносно.

– А почему я тогда разговариваю с тобой так, как разговариваю, если можно было сесть на корточки и поговорить с тем, что меня интересует? Или твоя мама думает, что мы все ищем ту самую женщину, у которой поперек, чтобы жениться?

Алина давится пышкой, Андрей хлопает по спине.

– Может, у меня поперек. Мы ж в «Астории» не были. – Она делает очень серьезное, как ей кажется, лицо.

– Ты учти, я берегу свой цветочек для той самой. Мужчину до свадьбы должен ласкать только прапор в армии. – Тероев зеркалит серьезность, вручая салфетку. – Держи, а то точно заляпаешься. Матери хуже чекистов, по типу пятна вычисляют, где тебя носило.

Алина тщательно вытирает пальцы, не поднимая глаз.

Они отчаливают в сторону библиотеки, продолжая перешучиваться. Да, с каждым часом все удивительнее и удивительнее, ее друзья-мальчишки на такие шутки реагировали остро, а этот сидит шутит, еще и про прапора сочинять успевает. Вот что значит образованная интеллигенция, вам и за жизнь, и за жопу пояснят на пальцах; страшно представить, насколько Андрея все задолбало, что он в разговоре с малолеткой готов теорию ада Данте построить на метафорическом собачьем анусе... Тяжелая у человека работа.

План они придумали нехитрый: порыться в архиве несколько часов, найти что-нибудь интересное, зафиксировать это в памяти, пообедать и отправить Алину Абрамовну обратно в Линдград, чтоб папенька не начал, как выражается Тероев, «расчесывать нервы».

Про Линдград в библиотеке нашлось немного, но даже этих пяти этнографических трудов хватит, чтобы было над чем подумать. Личность помещика тоже была установлена: Васильев Игорь Тихомирович, имя такое интересное, как будто и правда из сказки. Также выяснилось, что пропала его дочь: Васильева Маргарита Игоревна. О его смерти более того, что уже найдено, нарыть не удалось, зато детально были описаны пропавшие в лесу во время постройки города в пятидесятых. Все они незадолго до кончины описывали странного мужика на кладбище, который звал их выпить самогоночки. Свидетельства были приведены разные, но объединяло их одно: у мужика был характерный шрам чуть выше брови. Был ли это реальный мужик, или он им снился, уточнений не было.

А вот Тероев нашел занимательную статью, гораздо более интересную, чем могло бы показаться случайному читателю.

– Как думаешь, они все еще есть? – Алина откладывает книгу, уставившись на Андрея.

– Если традиция была, значит, есть потомки, которые сохранили в себе ее части. Традиция не умирает просто так, это огромный культурный код, память крови, если тебе так понятнее будет. Поэтому я и спрашивал, кто занимался веселением покойника, последние свидетельства об этом записаны лет сорок назад. Это не очень рядовой случай. – Тероев медленно листает желтые страницы очередной книги. – Может, он и про церковь твою больше расскажет. Ты никогда с ним об этом не говорила?

Алина мотает головой.

– Не-а. Мы как-то о другом всегда больше болтали, о школе там, уроках. Иногда еще про наших общих друзей с их околокриминальными делами. Эти идиоты пытались отжимать у старух квартиры, носили им еду, убирались, в надежде, что на них все перепишут. Но увы, бабки оказались хитрее.

Они внимательно изучают весь предложенный материал еще около часа, но упоминаний про церковь больше не находят. Теоретически можно запросить информацию из архива, но у них нет нужной корочки, а библиотечных крыс не подкупить деньгами, больно принципиальный народ. Андрей и Алина выходят на улицу, молча раскуривая остаток пачки. Каждый размышляет о своем. Алине кажется эта поездка очень увлекательной, ее еще никто не возил копаться в книгах, она чувствует себя настоящим сыщиком, который напал на след, только вот есть ощущение, что он ложный. Как будто в мозаике нет большей части пазлов; они не понимают принципы, по которым работают такие мистические истории, глупо привязываться к бедному мертвому помещику, мало ли кто его убил. А вот столько смертей после войны вызывают гораздо больше вопросов. Зачем их убили? Почему не было никаких следов насильственной смерти? Отец говорит, что у них по области в процентном соотношении больше всего людей пропадает. Кто забирает их в лес или что? Вряд ли это дух мертвого Игоря Тихомировича, который мстит за то, что там по сей день безбожники живут. Как-то это не по-христиански.

– Вопросов только прибавилось. – Алина выдыхает дым. – Но пока что это отличная заявка на мистический детектив. В Каннах такое не любят, надо добавить пролетных кадров с грязными людьми, и все будет в ажуре.

– Я думаю, что стоит сократить диалоги и еще добавить загадочные черно-белые сны, тогда жюри точно оценит, – Тероев усмехается. Они медленно подходят к машине, Алина кидает сигарету в грязный серый снег, как вдруг громкий хлопок отвлекает ее от фантазий; на плече Андрея стремительно разрастается темный мокрый след. Он присаживается, прячась за машину и дергая ее вниз, Алина бледнеет. Тероев неуловимо меняется в лице, от доброжелательного интеллигента не остается ничего, его лицо каменное, сосредоточенное, они гуськом обходят машину.

– Сейчас я открою багажник, возьми сумку и прыгай в салон на заднее. Это очень важно, просто делай, как я говорю. – Видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не скривиться от боли. Девушка кивает, когда багажник открывается, залезает в него наполовину, цепко хватая черную тяжелую сумку и стараясь не замечать коробки с неизвестным содержимым. Она высовывается на секунду, поняв, что опасности со стороны проезжей части нет, и быстро забирается на заднее; вторая пуля попадает в лобовое, оставив аккуратную дырочку и тонкую сетку белых трещин вокруг. Андрей заваливается на водительское, и они стартуют сразу же, сердце стучит где-то в горле, потому что до нее, наконец, доходит. Доходит, что все это были не шутки, что бандиты существуют не в отцовской отчетности, что она случайно оказалась в мире, о котором знает только по рассказам работников отдела. Парадигма «с кем угодно, но не со мной» не работает.

И в этом мире она чужая, ее пристрелят, даже не спросив фамилии.

– Что дальше? – Алина высовывается, кровь пропитала дубленку Тероева, нужно срочно что-то делать. Но отец не учил ее лечить огнестрел в полевых условиях, она вообще не врач.

– Автомат собирать умеешь? – Вопрос неожиданный и приводит Алину в неуместный восторг.

– Умею, конечно. – Включает тусклую лампочку верхнего света, резким движением дергая на спортивной сумке замок. Она этого лет пять не делала, но давным-давно, когда папаня возил ее к своим друзьям военным, те подпили и решили, что главное в жизни барышни – это уметь за себя постоять. К сожалению, в таком состоянии секретным приемам рукопашного боя ее не обучили, зато на базе оказался одинокий «калаш», единогласно было решено устроить соревнование в собирании оного на скорость. Алина в нем, конечно, проиграла, долго запоминая алгоритм, но собирать научилась.

– Это тот самый, из которого по отделу дали?

Тероев ухмыляется, резко выворачивая руль, девушка врезается в дверцу, тихо ойкнув.

– Причинно-следственные от дочки красного не скрыть? Да, это он.

Алина шпигует магазин патронами, лежа на заднем, боковое стекло взрывается от выстрела, девушка непроизвольно вскрикивает, Андрей уводит машину влево, она снова влетает головой в ручку двери, проклиная все на свете. Алина вставляет заряженный магазин в ствольную коробку до щелчка, понимая, что одновременно вести машину и стрелять из автомата Тероев не сможет при всем желании.

Ты же хотела приключений, дура малолетняя? Вперед. Опускает предохранитель, резко тянет на себя ручку затворной рамы и обратно, высовывается в разбитое окно.

– Алина!

В окне черный внедорожник неопознанной марки, она в принципе отличает только BMW и УАЗ, остальные для нее просто существуют. Палец притрагивается к спусковому крючку, автомат плюется очередью по колесам, тачка теряет управление, девушка валится спиной назад, мысленно поблагодарив отцовского друга за такое ценное знание.

– Охренеть! – Дышит тяжело, адреналин бьет по голове резкой яркостью и четкостью реальности. Они заезжают во двор-колодец и останавливаются, Андрей пальцем жмет на рану, застонав. Вспышка боли помогает не отключиться? Алина перелезает на пассажирское, глядя на Тероева во все глаза, тот с трудом освобождается из одежды и дергает рубашку, брызнув пуговицами.

– Оторви рукав и сделай жгут над раной, завяжи со всех сил, стесняться на надо.

Трясущимися от шока руками Алина дергает ткань рубашки, от вида кровоточащей раны ее слегка мутит, она действует бездумно, стараясь не смотреть на воровские звезды под ключицами.

– Вот и полимонились, Андрей Павлович, – нервно смеется, Тероев закусывает губу, когда жгут плотно сжимает кожу. – Дальше?

– Из остатков тряпки сооруди повязку, чтоб кровь впитывала. Хорошо. – Дышит тяжело. Алина предполагает, что это не первый его огнестрел, раз он так ловко раздает указания.

– Мы поедем в безопасное место теперь?

– По плану мои ребята должны были отвезти тебя в Линдград после библиотеки, но теперь у меня есть сомнения. Возьми телефон, набери Гроба. – Откидывает голову назад. Алина впервые видит такое устройство близко, кнопки такие большие, антенна эта пластиковая, как в кино. В любой другой ситуации она бы сказала, что это круто, но не сейчас.

– Абонент недоступен. – Ей почему-то кажется, что это плохой знак. Тероев сдавленно рычит.

– Хирург, Гоблин, Крыжовник... Иди по всему списку, который по погремушкам записан. – Андрей закуривает в машине, становится душно и дымно, Алина тычет на номера один за одним, но результат одинаковый.

– Недоступны.

– Хуево. – Открывает окно. – Этого в плане не было. А еще тебя видели, и это очень хуево.

Алина непонимающе вскидывает брови.

– Я же могу просто уйти, до автовокзала там добраться...

– Они тебя видели, а значит, ищут вместе со мной. Подставил тебя, получается, извини. Папе звонить не вариант, пока доедет, нас уже в асфальт закатают. – Андрей вздыхает. – Короче. Мы сейчас поедем в одно место очень аккуратно, если там все живы, то все будет хорошо. Если не живы, то ты выходишь из машины, прячешь волосы под шапку и пешком добираешься до вокзала, прыгая на первую электричку до Тихвина. Хотя, может, они там уже людей своих поставили... Сука.

Алина разводит руками и глазами показывает на свою куртку в его, Андреевой, крови.

– Никто ничего не заметит, конечно. – На адреналине об алых разводах на одежде она как-то не думала вообще, в кино вон все чистенькие ходят. Дура.

– Ладно, тогда будем действовать по обстоятельствам. Ты же хотела влипнуть в неприятности. – Он усмехается. Девушка залезает обратно на заднее, обняв «калаш» и думая, что если выживет, то снимет об этом если не полный, то короткий метр точно. Стеклянная крошка хрустит под задницей, хорошо еще, что куртка плотная.

– Этого не должно было быть, да? – Машина сдает назад, и они снова выруливают на улицу, Андрей дает по газам.

– Не должно. Следи за дорогой, за беседой можно пулю пропустить.

Алина кивает, аккуратно положив оружие в ноги и стряхивая стекло, чтоб коленями упереться в сиденье и лучше видеть то, что происходит. Тут вроде верх открываться должен, но это совсем рискованный маневр, живая мишень. Машина стремительно движется за город, когда на горизонте показываются хрущевки, девушке снова становится не по себе. В этой части города она никогда не была, отец возил ее только по центру и только под своим чутким контролем, так что ни прогулок по крышам, ни просмотра петербургской внутрянки у нее в опыте не числилось. Они заезжают в район, внешним видом похожий на Линдград, услышав взрыв, девушка пригибается, закрывая уши руками.

– Твою мать, у вас тут что, война?

Тероев не отвечает, выворачивает на горящий пустырь, и Алина обмирает. Толпа бандитов бежит от пожарища, машины пылают, расплавив снег на несколько метров вокруг; то, что бегут именно бандиты, девушка не сомневается, вцепляясь в «калаш». BMW тормозит рядом с горящими машинами, Андрей открывает дверь, в салон заглядывает незнакомый мужик.

– Опаздываешь. – Его усмешка вызывает волну холодка в районе копчика. С такой разделывают ближнего, наверное, и совершают самые черные дела.

– Задержали.

Тот кивает и открывает заднюю дверь, протягивая руку.

– Отдай автомат, милое создание. – Голос спокойный, но перечить ему нет никакой возможности. Мужчина отходит, слышится очередь, Алина вылезает из салона, подчинившись любопытству. Машины стоят в круг, огонь лижет их длинными языками, скоро останутся только черные железные скелеты. Алина щурится, пытаясь рассмотреть толпу, по которой дали очередь, но пламя слишком яркое, чтобы можно было что-то понять. Она снова слышит выстрелы, разворачивается, чтобы скрыться в машине, но ногу обжигает резкой болью, и девушка валится в грязь, очень по-детски запищав. Боль едкая, прошивающая всю ногу до бедра, она искренне не понимает, как Тероев смог вести машину и вообще функционировать. Боль оглушает, звуки резко затихают, ее поднимают на руки, Алине страшно открыть глаза, она только надеется, что это не Андрей, помрет же от потери крови. Неясно, сколько проходит времени, она чувствует только, что лежит в машине, превратившись в один сплошной скулящий кусок мяса. Ее снова берут на руки, куда-то тащат, она чувствует, что штанину бесцеремонно задирают и касаются кожи холодным предметом, в рот вливают обжигающий язык алкоголь и дают закусить тряпку, пахнущую спиртом, а потом она просто вырубается.

Темноту прерывают ласковые пощечины, девушка, наконец, открывает глаза. Над ней нависает незнакомое лицо, широкая улыбка с крупными, чуть желтоватыми зубами, густыми бровями-гусеницами и огромными круглыми карими глазами.

– Доброе утро, принцесса. Аркадий Михалыч, в народе Хирург. По погремухе и по призванию. Пуля в мясе застряла, через месяц будете как новенькая. – Он отстраняется, Алина с трудом поднимается на локтях, осматриваясь. Она лежит в неизвестном людном помещении, похожем на подвал с арочными проходами и кирпичными стенами. Яркий свет от нее отворачивают, Алина замечает рядом Андрея с зашитым плечом, который отказывается от коричневой жидкости в низком стакане. Алина не понимает ничего, кроме того, что не имела проблемы с законом в этом помещении только она.

До этого дня.

– Ну что, бандиты, поехали домой? – говорит Хирург, вытирающий руки от крови полотенцем. – Я вас довезу. Девочку лучше сразу в больницу определить, дамы существа нежные, с ними надо аккуратно. И тебе, Андрюша, не помешает переливание крови, я адреналином обколол, но не знаю, насколько хватит.

Тероев отмахивается.

– Поехали сразу на кладбище. Ее отец нас всех живьем закопает.

14

Про судьбу Гробовецкого ходили сплетни, мол, этот самый областной смотрящий его в больничку определил, а значит, жить в центре бесплатно больше не светит. Их с Мариной прервал звонок Катерины, та сразу подорвалась, коротко обрисовав ситуацию. Мотик Глеба Гриша забрал, чтоб не умыкнул никто, выгреб скарб из комнаты и двинул в дом бабы Мани. Кто знает, проверяют ли бандиты квартиру, не хотелось попасть в новые неприятности.

Бабка всегда жила в чаще, отгородившись от цивилизации лесным массивом, Гриша катит «Яву» по тропинке и радуется, что сугробы в этом году не сильно глубокие. На заборе висит замок, оставленный им же здесь много лет назад, нетронутый, подернутый ледяной коркой, парень трясет его, шарясь по карманам в поисках ключа.

Дом встречает толстым слоем пыли и запахом трав, Гриша чихает, зажмурившись. Холод заставляет позаботиться о дровах: он находит топор и сразу идет в лес. Осины пристально смотрят черными пятнами-глазами, скоро начнет смеркаться. Нужно поторапливаться.

В армии он много работал руками, если раньше рубка дров вызывала агрессию и неприязнь – лучше в деревне обменять на травы, – теперь же обычные монотонные движения разгружают голову, чтоб мысли не слишком забивали эфир. Когда мыслей много, реальность перестает существовать, и ты оказываешься в подпространстве своей головы, которое затягивает, как болото.

Уже в сумерках он тащит связку в дом, забивая маленькую печку и поджигая от бумаги. Света тут так и нет, Гриша валится на диван в одежде и вырубается за несколько секунд.

Гриша резко садится в кровати. На улице все еще темно, печка потрескивает остатками дров. При беглом осмотре мертвецов в комнате не обнаруживается, Гриша стирает с лица пот; домик достаточно прогрелся, в уличной одежде тело вспотело, как в баньке. Сна нет ни в одном глазу, чтоб его. Скидывает куртку на стул, шарит в темноте в поисках свечей. Оставались же, зараза...

Церковные. Какая ирония.

Подавление воли – вещь сладкая и запретная, в неумелых руках обращается против яростно желающего чужих чувств, потому что подавлять нужно без эмоций. Огонек свечи дрожит, Гриша пялится на него, начиная, наконец, понимать. Провалы в памяти, смена поведения... Свеча летит в стену, он зло пинает кровать. Какой же ты тупой, права была бабушка, когда причитала, что не надо лезть в колдовство, не сращивая элементарные вещи.

Так прошло три дня. Гриша шипел, ругался, но пытался привести дом в сносное состояние, сходя с ума от своей слепоты, даже съездил на рынок, чтоб подоконники и рамы покрасить. За свет заплатил на второй день, нашел наконец, где у красноармейского ТСЖ. Моложавая бабка с крючковатым носом удивилась, узнав, что Гриша не помер. Да как они достали, кто им всем вообще это сказал?

Первым делом Гриша стирает пыль с книжных стеллажей. В армии он перечитал все собрания сочинений Ленина, продуктивный был мужик, надо сказать, на все время находил: и на революцию, и на книжки. Книжки раньше служили заменой монотонному труду, унося в чудесные миры. Какое еще может быть развлечение у нищего школьника, кроме правой руки и Льва Николаевича. А эти усики Наташи Ростовой, сколько бабкиных обеденных салфеток он извел на то, чтобы представить их во всех красках... Мальчики в школе менялись друг с другом иллюстрациями с девичьими обнаженными лодыжками, это казалось чем-то сокровенным, Черносвитов закрывал глаза и говорил, что не возьмет, а Гриша брал всегда. А когда у девчонок выросла грудь – это вызвало тревожное, радостное чувство где-то в животе. Вчера вместе бегали по дворам, а сегодня они уже леди и смущаются держаться за руку. Когда в город вернулся Анатолий, Гриша временно стал королем школы, потому что Лебедев привез рисунки обнаженной натуры от друзей из художественного училища. Их обменивали на сигареты, копировали через стекло на свету, и если раньше с Гришей никто здороваться не хотел, то теперь все жаждали с ним дружить.

Продлилось это недолго, пока один из одноклассников не зажал девочку годом старше. Его впечатления пересказывали и передавали из уст в уста, к концу года история из «женская грудь упругая и мягкая» превратилась в настоящий любовный роман.

Из воспоминаний вырывает рев двигателя. Гриша дергается к окну, щурясь, в полумраке марку черной машины определить трудно. Засада. Он выходит во двор, обхватывая себя руками, когда мороз начинает агрессивно кусаться. Бррр... Из тачки никто не выходит. Гриша перескакивает с ноги на ногу, потом решает, что раз приехал кто-то, значит, знал куда. Может, из старых областных клиентов кто не в курсе, что бабка уже померла. Дергает дверь водительского сиденья, в шоке замирая. В кресле лежит Андрей Тероев с полуприкрытыми глазами и растекающейся кровью по рубашке. А ближайший телефон в пяти километрах.

– Андрей Палыч, вы почему в больницу не поехали? – выпаливает, понимая, какую глупость сказал. Все в городе знают, кто он, слух быстро расползется.

– Нельзя, – говорит совсем слабо. – А ты ж этот. Нойд, – закашливается, снова глухо застонав, – вот и лечи.

Лечи. Легко сказать. Гриша помогает ему выбраться из салона, они медленно тащатся к дому, красные капли падают в снег ягодами калины. Он сжимает зубы от напряжения: тяжелый, зараза. Пинком открывает дверь в бабкину комнату – там чище всего, помогает улечься на кровать. Тероев откидывает голову на подушку и затихает, дыша хрипло, надрывно, а Гриша вылетает в сени, думая, что дальше делать. Не зря старуха приснилась, взывая к совести, что так ничему и не научился толком. Ее записи находятся в старой обувной коробке, в которую были спрятаны после ее смерти. Тероев из комнаты глухо стонет. Черт. Почерк бабы Мани аккуратный, тетради исписаны от корки до корки.

«Если больной совсем плох, нужно дать ему жизни.»

Если вода остыла, подогрейте. Если трава желтая, покрасьте. И как это трактовать? Жизни дать. Отвар этот поганый час настаивать, Падлыч уже загнется к тому времени. Гриша листает дальше, вчитываясь в рецепт. Опять, опять эта формулировка! Пять капель жизни. Парень застывает, а потом бьет себя тетрадкой по голове. Какой же ты тупой, Гриша! Со стола хватает ритуальный нож, которым давече картошку резал, и тщательно промывает самогонкой, протирает свежим полотенцем. Нужно попытаться. Тероев мечется по кровати, горячий, как нагретый летним солнцем камень. Гриша жмурится, когда нож впивается острием в кожу, резким движением пускает тонкую струйку крови, второй рукой разжимая рот своего неудачливого «клиента». Бандит плюется, Гриша рычит.

– Пей давай, упырь хренов, – бурчит под нос, зафиксировав челюсть пальцами. – Давай-давай глотай.

Рука жжется, Гриша кивает, вглядываясь в лицо Андрея. Тот из мертвенно-бледного превращается просто в бледного. Отлично. Разрывает висящую на стуле тряпку, заматывает руку, а Тероева, очевидно, выключило, хорошо бы до отвара дотерпел.

Гриша возвращается на кухню, щурится в полумраке, всматриваясь в бабкины каракули. Теперь бы вспомнить, где тут какая трава. Идиот, столько лет думать, что кровь используется только в темном нойдовстве. Кретин. Бабка же говорила не разделять, а то начитаются своей фантастики и строят из себя некромантов... Нет в нашем мире некромантов. Только некрофилы.

К утру Палыч совсем затих. Гриша всю ночь провел у его кровати, раз в час вливая травяной взвар в глотку насильно и рискуя остаться без пальцев. Так и вырубился, прислонившись спиной к кровати. Ему снова снилась бабушка, только на этот раз она не кричала, а сидела рядом и гладила по голове, тепло улыбаясь.

Гриша открывает глаза. Когда ж эти сны адреналиновые кончатся с моментальным пробуждением, будто дергает что-то за грудину и тебя вытряхивает в другую реальность. За окном просыпается день, на смену чернильной тьме пришло голубоватое утро, окрасив мир рассеянным свечением. Спина задеревенела от неудобной позы. Он задирает голову, вслушиваясь в дыхание бандита. Спокойное. Хромой походкой выходит на кухню, в кастрюльке, где был взвар, осталась только вязкая жижа на дне. Перед глазами проносится воспоминание: он в бабушкиной комнате на той же кровати, она пытается кормить его с ложки, а он все капризничает. Гриша морщится, почти ощутив землистый, горький вкус. Он расталкивает Тероева, ласково потрепав по щеке, Андрей дергается, но, увидев Гришу, успокаивается.

– Откройте рот, Андрей Павлович. Вам лучше сейчас не задавать вопросов. – Вымученно улыбается. Тероев слушается, хотя по нему видно, что вопросов предостаточно. – Да, знаю, это мерзость, но нужно глотать. Через пару часов я вас покормлю. – С металлическим призвуком соскребает остатки жижи со дна. – Как себя чувствуете?

Тероев звучно сглатывает, облизав губы.

– Лучше. Вчера думал, что подохну. Крови много потерял, пока доехал, думал, что все. Мне приснилось, или ты меня кровью поил? – Смотрит настороженно.

– Вам приснилось, Андрей Павлович. Отдыхайте, я приготовлю поесть.

Взвар превращается в ежедневный ритуал. Монотонная варка трав, изрезанная рука, саркастичный Палыч в комнате. Колдовство превратилось в рутину. Грише кажется, что магия не в результате, а в процессе, когда ты погружаешься в тишину комнаты, когда огромная старая печка делает обычную воду – волшебной. Он не уверен, что является частью этого процесса, лишь инициатором: колдовство живет отдельно от человека, ему нужен лишь импульс. Желание. Если развивать мысль дальше, то можно подумать, что все возможно.

Да нет, бред какой-то.

С каждым днем солнце все больше припекает, превращая снег в серую скользкую кашу, которая по ночам замерзает в лед. Гриша занят расшифровками замысловатых символов в тетрадях, Андрей Павлович к концу первой недели начинает ходить и бескомпромиссно отправляется в баню, чтоб не смердел. Деньги кончились, приходится таскать из леса заячье мясо, хорошо хоть силки его старая перечница научила делать. У бандита он денег не просит, не дурачок, хоть и знает, что у него есть.

– Слушай, а как защититься от приворота? – Андрей Павлович валяется на диване, зачитываясь томиком Гёте.

– Это вас мысли о смерти навели на такой странный вопрос? – Гриша отвлекается от бабкиной тетради. Большую часть совместного времяпровождения они молчали, Тероев штудировал бабкину библиотеку, а Гриша зачитывался ее откровениями вперемешку с колдовской наукой. Хотя одно часть другого...

– Нет, мысли о том, что раз можно сделать порчу, то и приворот тоже не сказки. Не хотелось бы жениться на страшилище. – Его широкий рот растягивается от слабой улыбки.

– Если у вас начнутся провалы в памяти, вы станете агрессивным, будете отрицать свои прошлые привязанности и минуты не сможете прожить без дум о страшилище, будьте уверены, что на вас что-то сделано. Лучше поговорите со своими друзьями, я помогу в случае чего, – попытался объяснить Гриша. Ага, сниматель, одна уже ласты завернула, потому что он не умеет делать выводы.

Андрей Павлович кивает, переворачивая страницу.

– А ты это вживую видел? Или делал?

– Делал, когда мелкий был и тупой. Не сказать, чтобы я стал сильно взрослый и умный, – Тероев на его реплику ухмыляется, – но там дурацкая история получилась. Понимаете, приворот наталкивает человека на определенные действия и эмоции, и, если что-то этому мешает, начинает ехать крыша. Как и отворот. Я как-то скормил не тому человеку пирожок с присушкой, потом по всему городу скакал, как идиот. Тогда еще снимать не умел. А последствия... – Прикрывает глаза. Последствия тебе еще разгребать. Снова. Потому что не попытался научить нормально. – Оно слабенькое было, недолго продержалось. Мне повезло. Но впечатлений хватило.

– И кого ты хотел приворожить? – Глаза Тероева смеются, но сам он серьезен.

– Окулову. У нас все мальчишки в классе по ней умирали. Но кое-кто добрался до корзинки с пирожками быстрее.

– И что было дальше?

– Да ничего. Я же в отделе с пропавшими помогал, со всеми подружился, насколько это вообще возможно. Все зеркально. Если на бабу делаешь в еду, а случайно сжирает мужик, то ненависть получается, это я на практике узнал. Для мироздания подавление воли едино, негативное оно или позитивное. Не знаю, гонялся ли за вами по городу поехавший башней мент, жаждущий вас расчленить, но удовольствие сомнительное. Это, конечно, лучше, чем если бы оно по изначальному замыслу сработало. Трижды снять пытался, сначала мне сломали руку, потом ногу, а в конце голову. Но эффект после этого пропал... Сейчас вообще понимаю, что человека отравить мог. Насмерть. А может, дело не в колдовстве. Может, ненависть живет в человеке изначально. Но потом все хорошо было, до армии.

– Ты мне рецептик отравы для ментов подбрось, пригодится... – Тероев только посмеивается. – А откат есть?

– Я его все жду. – Гриша стыдливо смотрит в пол. Кретин. – И не только за подавление воли. Есть еще за что по ушам получить.

– Знаешь, если бы я в пятнадцать лет получил такую возможность, я бы тоже попробовал приворожить кого. Одноклассницу там или молодую училку математики. Это ведь нормально в этом возрасте – ты еще страшный и глупый, а женщины уже красивые и недоступные. Забавно, что человек стремится к сексуализации всего на свете, иногда ошибочно думая, что это поможет познать себя. Оттуда же уши у приворота растут. У одного писателя был замечательный сюжет про мужчину, пожирающего свое тело. В этом есть отсылка к средневековой сказке про прожорливого короля, который сожрал собственного сына, а потом они вместе обрели бессмертие. И, признаться честно, мне кажется, что мы забываем очень немаловажный факт. Половинчатое не может стать целым. Поэтому мы стремимся к женским проявлениям, а они стремятся к нам. И мы обрекаем на страдания таких же половинчатых существ – наших детей, – Тероев задумывается, Гриша решает ему не мешать. Кажется, у него это и правда болит. – Стремление к целому и никогда – его обретение. Есть, правда, те, кто утверждает, что сделать из себя целое возможно. Однажды в юности я был на собрании неких гуру, дело было в Москве. Книги их мне понравились. Эти гуру переводили труды по философии с разных языков и обсуждали их, принимая алкоголь в больших количествах. Они считали это путем черного цвета, разложения через выпивку, наркотики и блядство. Только сейчас я понимаю, как ошибочен этот путь. Дух и тело не едины, они могли бы таковыми быть, если бы мы не были половинками целого. Когда началась оргия, я собрал все, что мог собрать, и ушел, обещав обязательно вернуться. Но не вернулся. Сознание не меняется от веществ, скорее раскрывается во всем великолепии своего ужасного замысла. Кто его таким сделал – вопрос базовый, но мы не об этом. Разложение должно происходить как-то иначе, как и соединение двух частей.

– А что за книги?

– А, да так. Они Генона перевели, а у меня не нашлось времени потом вернуть. Ни о чем не жалею.

Когда разрешено было выходить на улицу, Тероев начал шататься вокруг дома и радоваться природе. Его восхищали лес, грязь, капель, запах весны; Гриша его счастья не разделял, сидя на крыльце и посматривая, чтоб не свалил втихую в свою городскую жизнь и строго-настрого запретил ему уезжать, пока не закончит пить отвары. Нет, в ресторане не сварят, даже суперповара из самой Москвы. Ингредиенты не достать, Андрей Павлович, вот вам еще мазь, обрабатывайте на ночь. Однажды утром бандит все-таки умудрился сбежать, пока Гриша спал мертвецким сном после ночных чтений бабкиных талмудов, и вернулся с едой к обеду. Даже колбасу привез! За что был прощен.

Гриша уплетает бутерброды, не замечая, как за его спиной стоят и нагло читают.

– Интересно, – Андрей Павлович садится рядом, – Мария Ивановна твоя бабушка, верно?

Он недоуменно хмурится.

– Ну. Вы были знакомы?

– Нет, я читал про нее в Ленинградской библиотеке. Она сказала, что никакого колдовства нет. Я искал упоминания того, что традиция до сих пор жива. – Его глаза смотрят хитро, даже лукаво.

– И зачем это вам? Нас очень мало осталось. Я вот вообще экстерном изучаю сижу, раньше людей не лечил. – Гриша откладывает тетрадку.

– Понимаешь, когда тебя могут убить в любой момент твоей жизни, начинаешь задумываться о ее смысле и о том, как все на самом деле работает. Не для того, чтобы найти нойда и он потакал моим прихотям, нойды же считаются некими проводниками между этим миром и тем. Ты видишь мертвых?

Гриша опускает плечи, погрустнев.

– Нет. Они только во сне приходят, не знаю, бывает ли у вас такое, но когда снятся живые, ты никогда этот сон не запомнишь толком. А если мертвые, то можешь пересказать спустя долгое время, как будто к тебе человек в гости зашел, а не просто был частью игры подсознания. А неупокоенные – это другое.

Тероев кивает.

– Да. Живые почти не запоминаются. В этом есть какая-то логика?

– Не знаю, Андрей Павлович. Возможно, они так общаются. Бабка говорила, что им нельзя рассказывать про то, что там дальше, поэтому они в основном говорят о тебе и твоей жизни, а на вопросы о себе не отвечают.

– Знаешь, мемуары твоей покойной бабушки вновь напоминают мне средневековые философские сказки. Не пройдя черное, ты не достигнешь белого, только никто не указывает, как в принципе пройти черное. Спуск в ад, опущение под землю кажется мне каким-то красивым оборотом, смысл которого я никак не могу разгадать. Раньше мне казалось, что это намек на смерть, но теперь я уже не уверен. – Он откусывает кусок бутерброда и продолжает с набитым ртом. – Как будто все очевидно, а мы никак не можем понять этого. Как цветок папоротника в купальскую ночь, бродишь рядом, бродишь...

– Красивый оборот. – Гриша поднимается, собирая тетради со стола, чтоб не заляпать. – Часть бабушкиных трудов написана задом наперед. Читать можно, но сложно, я пока не могу найти в этом смысла, а он должен быть.

– Красивый. Не я придумал. – Тероев будто забывается, на секунду на его лице появляется непривычная, теплая улыбка, – Да, смысл должен быть обязательно. Если найдешь, скажи, мне будет интересно.

Они несколько дней размышляли об этом, Андрей Павлович цитировал великих философов прошлого, но они ни на шаг не приблизились к разгадке. Спрашивал еще про какого-то умершего в церкви помещика и странные смерти в пятидесятых, но Гриша об этом, увы, ничего не знал.

Теплым мартовским утром Гриша сидит на диване, предвкушая, что бандит его, наконец, покинет, спустя три недели совместного проживания. Тероев проснулся раненько и тут же затребовал жрать, уточнил, откуда на столе берется такая хорошая зайчатина, и спросил, можно ли поставлять в ресторан. Вчера давился, а сегодня уже издевается, почувствовав запах свободы.

– Мне нужно соблюдать баланс. Брать для себя так, чтоб без избытка. Иначе неправильно получается. – Отпивает кипяток, уставившись на собеседника. – Больше ничего не нужно?

Тероев стучит ложкой, глаз не поднимает.

– Да. Я не буду беспокоить тебя без надобности и по глупости.

Палыч роется в карманах куртки и выкладывает на стол пачку долларов. И как на это реагировать?

– Тут слишком много, я...

– Дают – бери, – Андрей смотрится в тусклое бабкино зеркало, изъеденное временем, – а бьют – беги.

Гриша поджимает губы. Мудрость, достойная остаться в веках, однако.

– До города подвезете? Раз уж я теперь богач, нужно купить утварь в дом.

– Подвезу, почему нет. И да, забыл тебе сказать: банька у тебя сказочная, после нее как будто заново родился. Все эти новомодные сауны и рядом не стояли.

Они грузятся в машину, лесной массив сменяется деревянными домиками, раньше Грише казалось, что высшим счастьем будет сбежать из этой дыры, а теперь ощущение своего места не покидало. Долгий побег во внешний мир обернулся разочарованием с привкусом металла, высшим благом казалось прийти после школы, а бабушка уже напекла пирожков с капустой и требует дневник на проверку. Летом полоть огород под ярким солнцем, отпрашиваться погулять с одноклассниками, добираться два часа, чтобы час шнырять по подъездам и пробовать сигареты. Воспоминание теплое, окрашенное в розовый закатный цвет.

– Пожарные Петербурга с трудом потушили возгорание на заводе по производству резиновых изделий, оперативники изъяли из подвала десять килограммов наркотических веществ, проводится проверка, – радио в машине тихонько щебечет, но Грише это совсем неинтересно.

Было ли его путешествие метафорическим уходом под землю, врастанием в самую ее суть? Отнюдь. Война напитала его горечью и ужасом, как нож напитывают кровью, но никак не приблизила к пониманию, что делать дальше. Кошмар существования обрушился на него во время первой атаки... Врагов? Друзей? Кто придумывает определение людей, разделяя их на две человеческие массы? И был ли он там на самом деле?

Некому об этом рассказать. Мертвые ему не отвечают.

15

– Ну че, довыебывался?

Кузьпелев устроился на больничной шконке, качая головой. Глеб смотрит в стену, радуясь, что отвечать необязательно, Серега стабильно заходит к нему каждый день, то ли из жалости, то ли по просьбе воровского совета. Впрочем, сейчас причина кажется неважной. Отец заезжал к нему неделю назад, почти сразу после сцены у ментовки, сидел и долго молчал, пока Глеба колотило от температуры. Он заработал воспаление легких от ночного променада, а пускаться в беседы, когда голова норовит взорваться, как-то несподручно.

– Я тебе новости принес. Подружка твоя в соседнюю палату с огнестрелом загремела.

Глеб переводит на него заинтересованный взгляд.

– Я хуй знает, кто дочь мента потащил в Питер на разборку, но вернул Хирург лично. Батя твой еще отличился. Я знал, конечно, что он ебнутый на всю голову, но чтоб настолько...

Губы растягиваются в тонкой усмешке. Неделю назад он, значит, этого не понял, а тут дошло. Ну-с, послушаем.

– Двадцать три машины подорвал. Пиздота вся в визг, говорят, так крысы с «Титаника» не бежали, как они по району. Как он это сделал в одно рыло, до сих пор хер проссышь. Наших всех на подъезде еще постреляли, Мулю и Лысого вообще насмерть. Тероева и остальных успели зашить. У Гроба ни царапины. Заговоренный он, что ли. Может, это наследственное, помню, как мы ржали, что тебя линдградские черти берегут после разборки с бокситогорскими. Мы без зубов, а Гробовецкий весь сияет, только ручки кровью замарал.

Жаль. После всего Глеб ушел в лютый отказняк и желал папаше лишь смерти, желательно долгой и мучительной. Но, как говорил Заболоцкий: чертям дрянного желать нельзя, это им только силу дает. Свой шанс его прикончить он уже проебал.

– А Отегова там каким боком?

– Я хуй знает, кто ее привез, мне не доложили. Сам у нее и спроси. – Кузьпелев пожимает плечами. – Я теперь вместо тебя. Забавно, что ни хуя не поменялось, просто досадный довесок в виде фигуры великого смотрящего куда-то испарился, и дышать легче стало на районе. Мудак ты. Сказал бы, что с Воротковым спутался, мы бы ему сами зенки повыковыривали.

Глеб закрывает глаза. Стыдно.

– Но теперь, увы, руки тебе никто не пожмет. – Кузьпелев дергается, когда открывается дверь, и вскакивает, как солдатик при виде генерала. Вернулся, надо же. Серега только кивает и ретируется. Отец останавливается, Глеб не собирается начинать диалог. И на хер он в пожарника вырядился, клоун старый?! Лицо папаши будто бы запало еще сильнее, щеки завалились, глаза блестят. Болен он, может. Хорошо бы было.

– Выглядишь лучше, – говорит тихо, но в образовавшейся тишине даже это кажется слишком громким.

– Не могу сказать того же о тебе. – Глеб борется с желанием по-детски развернуться на бок, чтоб не смотреть.

– Ожидаемо. – Гроб отмирает, подходит к окну, по-босяцки присев на подоконник.

– Тебе че от меня надо, а? Ты сразу скажи. У тебя было время между отсидками, мог бы и заглянуть к сыну. Мне нравственные ориентиры от зэка не упали.

– Не думаешь, раз зэк стал твоим единственным шансом на нравственный ориентир, твоя жизнь на самом дне? Твоя мать развелась со мной, когда я сел. Больше я ее не видел. Я сначала искал по всей стране, потом думал, что она из Союза какими-то тайными тропами свинтила и тебя увезла. Кто ж знал, что она поедет загнивать в областной глуши. На нее не похоже. Она всегда стремилась к роскоши.

Глеб ухмыляется. Мать. Отдельная история.

– Мне кажется, она как только соприкасается с тюрьмой, сразу исчезает. Как карета в тыкву превращается. – Он подтягивается на руках, поднимая тяжелую перьевую подушку и упираясь в нее спиной.

– В каком смысле? – В полумраке комнаты отец кажется совсем маленьким человеком. Идиотский пожарный костюм, тяжелая кожаная куртка, зажатая в тощих костлявых руках, если бы Глеб распрямился во весь рост, то был бы явно его выше. Мать тоже была невысокой, так, может, нагуляла? Надежда на это все еще теплится.

– Она собрала вещи и уехала, когда я с зоны откинулся. После звонила раз в месяц и присылала деньги, а как мне восемнадцать стукнуло – вежливо попросила с квартиры съехать. Че там сейчас, я не знаю, мы больше не общались.

– Удивительная женщина. Вот и повод убедиться, что сердца у нее никогда не было. – Гроб отворачивается, меланхолично глядя в окно. Он не похож на других авторитетов, а Глеб на своем веку их навидался достаточно. Тероев тоже был белой вороной, какой-то весь нескладный, с речами этими умными, меланхоличным спокойствием в любых ситуациях, но отец... Понятно, почему его единственным крестником стал именно Философ. В нем нет этого налета быдлоты, после тюрьмы появляется характерная бандитская ухмылка, косая, обнажающая верхние зубы, что превращается в гримасу со временем. В отце этого нет. Лёд есть, но скрывающий глубокий душевный пожар. Не умершее еще нутро. Он бы сравнил его с легендарными персонажами советских фильмов про аферистов, но не с уголовниками, коим являлся сам. Тюрьма убивает в тебе человеческое, оставляет тлеющие угли. Ему не оскотиниться окончательно помогли друзья. Что помогло отцу?

Глеб помнит, как вышел на Вороткова. Костик – крыса, каких поискать, без принципов и совести, это страшно импонировало. С мертвыми прозрачными глазами, манера речи грубая, оскал собачий. А тут... Пойди разбери, Глеб совсем не знаток человеческих душ.

– Неприятно признавать, но я согласен. – Кутается в одеяло, будто бы пытаясь отгородиться от разговора. – Так на хуй ты вернулся?

Гроб оборачивается, свет уличного фонаря лижет его щеку ярким всполохом.

– А ты бы не вернулся?

Вопрос застает Глеба врасплох.

– Не знаю. Не думал об этом так.

– Я хотел убедиться, что ты вырос человеком.

– Убедился? Как жаль, что я вырос псиной, как мать, да?

Гроб приоткрывает форточку и нагло закуривает в палате. Глеб тоже так делал в надежде, что воспаление легких его добьет, но увы.

– Мы над этим поработаем, ты не переживай. Всему должны быть причины. Ты не торопись с исповедью, со временем я все узнаю.

Глеб сжимает зубы, наблюдая за яркой точкой сигаретного огонька. Ну уж нет. Ни хрена ты не узнаешь, папаша, самого главного тебе никто не расскажет.

– Ну, поработай, поработай, – скалится, готовясь обороняться в случае чего. – Работалка не выросла.

Гроб тихо смеется, выдыхая носом дым.

– Я в твоем возрасте тоже борзометр прикручивать не умел. Молодо-зелено. Ты на хер с наркотиками спутался? Жадность?

Агрессия Глеба волнами накатывает на каменное спокойствие отца и разбивается тысячами капель недоумения.

– Так надо было.

– Кому надо? Бабу по ресторанам водить хотел, а муток мало было? Бизнесмен.

– Может, и хотел. – Он кривится. – Тебе-то какая разница.

– Пытаюсь разобраться, есть ли у тебя благородное оправдание собственным поступкам. Люди часто этим грешат.

Оправдание было, но отцу об этом говорить совсем не хотелось. Ну да, баба, ну да, валютная блядь, сердцу-то не прикажешь. А после ее смерти уже завяз, как муха в меду, что не выбраться. Если копнуть глубже, то папаша двумя выстрелами решил все его проблемы, что с наркотой, что с ментами. Но благодарить его за это необязательно.

– Я бы порешал...

Гроб давится дымом, смеясь громче.

– Порешал? Перо под ребро на этапе, или Вороткова с его компанией? До сих пор хвосты подчищаем за тобой, умник. Решала. – Сигарета ласточкой улетает в форточку. – Да тебя если бы майор не вытащил, ты бы уже червей кормил в безымянной могиле с номерком.

– Так мне Кургину в ножки поклониться за спасение чудесное? – Ярость, только было угасшая, разгорается с новой силой.

– Красным кланяться не с руки, но ты ж у нас теперь никто, так что можешь. Я никому не скажу. Да не скаль ты зубы, шакаленок, шучу я.

– А че ты за наркотики так залупился? Открой тайну, а то в вашей масти половина колется, а я никак понять не могу, почему Линдград у нас стал оплотом чистых вен.

Отец долго молчит, глядя на него безучастно.

– Когда в Соликамске была ломка черных, половина из них подписали отречение, потому что были наркоманами. Дурь тебя в животное превращает. Ты же знаешь. Нет страшнее участи, чем оказаться там.

Глеб закусывает губу, воздух становится горячим – трудно дышать. Ему кажется, что под больницей рванула граната, пространство завибрировало на несколько секунд. О Соликамске говорили шепотом, никто ничего на его уровне наверняка не знал, но боялись все.

– Ты был в Соликамске?

Вопрос повисает в воздухе афтершоком после землетрясения, Глеб понимает, что трясет его самого. Даже от мысли. Он бы там вскрылся. Сразу, без выяснения всех нюансов. Отец выходит молча, не попрощавшись. Глеб еще долго сидит в тишине, пялится на закрытую дверь, не мигая. Да. Дела.

Дни тянутся медленно, к нему продолжает захаживать Кузьпелев с апельсинами, все еще злится, но как будто бы меньше. Забегал взволнованный Черносвитов, нагруженный котлетками для них с Алиной, ну точно бабка-буфетчица. Разок приходил Толян, жаловался на Гришу и свою тяжелую жизнь, по секрету сказал, что у них с Катькой все налаживаться начало. Оно и хорошо. Толику баба нужна, холостяцкая жизнь его расхолаживает.

От отца никаких новостей. Может, к лучшему, разговор оставил горькое ощущение в душе и на языке. Он ведь и правда ничего о нем не знает и, пожалуй, не пытается узнать. Даже не может определиться, хочет ли. Ранним мартовским утром, аккурат после укола, он берет свои костыли и вываливается в коридор в надежде расходиться и доковылять до курилки внизу. Перед этим ему минут десять мерещилось, что он в комнате не один, что кто-то ходит туда-сюда, аккуратный, почти кошачий шаг. Нужно отдохнуть.

Путь его лежит через женское отделение, Глеб не отказывает себе в удовольствии сунуть нос в каждую палату в поисках Алины. Отегова обнаруживается в одной из палат, гордо восседающая на кровати с перебинтованной ногой и что-то втирающая бедным соседкам.

– Привет, бандитка! – Глеб расплывается в радостной лыбе, Алинка аж взвизгивает от радости, но побежать и обнять не может: нога еще не зажила. – Погнали туберкулез зарабатывать, а то ты больно довольная.

Глеб тактично прикрывает хлипкую больничную дверь, позволяя ей одеться, и стреляет глазами в молодых медсестричек, те даже не хихикают, только морщат нос. Ну да. Он же теперь никто, об этом весь город знает. Отегова вываливается в распахнутой шубе и на костылях, похожая на огромную ворону.

– Че, тебе две ноги прострелили али все три? Я ушами стригла, пока санитарки шушукались.

– А ты проверь, раз такая борзая. Тебя как на разборки-то занесло?

– Я с молодым человеком была. – Она задирает нос. – А ты?

– Со старым. Меня мусора взяли. – Они останавливаются у лестницы, которая теперь кажется непреодолимым препятствием. Придется по старинке в туалете. Они заворачивают в мужской, где накурено достаточно, чтоб не переживать, что за это могут наругать. Глеб подкуривается первым и передает Отеговой зажигалку.

– Всю шубу просмалю из-за тебя, бабы орать будут. Че мы, вниз никак не доползем?

– Не, никак. Я один еще могу, а если ты навернешься и шею сломаешь? Папаша твой меня потом по области по кускам раскидает. – Открывает окно настежь, впуская холодный весенний воздух. – Да короче. Меня мусора взяли с наркотой, но тебе, думаю, уже рассказали. Я готовился помереть героем на зоне, как вдруг... – Он понижает голос, Алина наклоняется ближе, занавесив лицо волосами для таинственности момента. – Меня папаша вытащил. Он дал из автомата по отделу. Оказалось, он какой-то невъебенный областной смотрящий. Он мне прострелил обе ноги в назидание, сдал им поставщика, и теперь я тут. А так бы помер уже. Теперь твоя очередь.

Алина глубоко затягивается сигаретой.

– Охренеть. А я так и не смогла допытать А... – Она осекается. – В общем, не смогла узнать, кто это был.

– А? Аркадия? Хирурга? – Глеб щурится. – Ты смотри, он бабник, заберет твою целочку и свалит в закат.

– Да не Хирурга, у него брови страшные. Он меня пока до больницы вез, выдал весь сборник советских анекдотов в алфавитном порядке, ебанутый мужик. Неважно кто.

– Отчего ж неважно, мне очень интересно, что там за А.

– Да не суть, он себя никак не проявлял больше. Я тут лежу, понимаете ли, страдаю, места себе не нахожу, а я ведь ему жизнь спасла. Из автомата по бандитской тачке как дала, сама чуть не обоссалась в машине, потом повязку ему еще накладывала, а он, скотина, даже цветов не прислал. Мы доехали до места, там все горит, пиздец полный, я только одного мужика запомнила, у него рожа такая... Ну типа как у тебя. – Она замолкает, а потом смеется. – Это же твой отец был?

– Он, он. Он в одно рыло двадцать три тачки подорвал, больше ничего не знаю. Но легенда пока такая. – Глеб шумно вдыхает свежий воздух. – Так ты мне скажи, я пошуршу, может, на лесополосе твоего хахаля найдем.

Алина лупит его по плечу и морщится, наступив на больную ногу.

– Вы чего тут?

В проходе стоит рыжий санитар. Саня, насколько Глеб помнит. Он захаживал к нему часто, капельницы менял, все предлагал водочки в качестве обезболика принести, только бухать больше не хочется. И травы не хочется.

– Трахаться собрались, присоединяйся. Курим, блять, не видно? – Трясет сигаретой. – Тебя угостить?

– Угости. А потом я тебя в палату проведу, к тебе там девка пришла. Наташа.

– Наташа? – Алина приподнимает брови. Ну все, теперь не слезет. – У тебя новая?

– Новая, старая, какая разница. Соседка. Она мне по хозяйству помогает.

Отегова гогочет.

– По хозяйству или с хозяйством? Подбери верный предлог.

– Ой, отвали. Но она красивая, если тебе интересно, почти как Ева. И нет, она не промышляет.

При санитаре эти разговоры вести не хочется. Он вручает рыжему сигарету, выкидывает окурок в окно и кивает Алине, мол, финита, пора решать проблемы с хозяйством. Отегова не обижается, только мерзенько хихикает. Саня помогает ему быстрее добраться до палаты, предложив свое плечо. У Сани волосы до лопаток, ну со спины прямо здоровая баба, но Глебу не хочется ему об этом говорить. Неприлично, да и нынче времена свободные.

Наташа смиренно ждет его, кивнув рыжему, обнимает порывисто, расцеловав в щеки. Глебу лестно. Воин, вернувшийся с поля боя, а не опущенный братвой пацан.

– Я так переживала за тебя. Из окна видела, как они тебя к машине потащили. – В зеленых глазах беспокойство, искреннее сопереживание. – Не скучаешь тут?

– Скучаю. По тебе особенно. – Он присаживается на кровать, Наташа опускается рядом, обняв и положив голову на плечо. Какая хорошая девка и не требует ничего.

– Я тебе приготовила поесть. Не все ж эту больничную баланду хлебать, тебе силы нужны.

– Мне полгорода приготовили пожрать. – Глеб изображает страдания. – Я уже не могу.

Наташа оборачивается на дверь, хитро улыбнувшись.

– Ты любишь риск?

– Люблю, но я не в том состоянии, ты же понимаешь. – Ласково оглаживает ее по темным волосам. – Ценю твою готовность ко всему.

Наташа закатывает глаза и медленно сползает на пол, на колени.

Глеб садится на кровати, тяжело дыша. Ноги жутко болят, по простыне расползается кровавое пятно. Зараза... В палату, посвистывая, заходит Саня с капельницей, ругается, увидев кровь.

– Сука, знал же, что так будет. – Он сдирает простыню. – Снимай давай портки.

Штаны пропитались кровью, хоть выжимай, Глеб дергается, пытаясь из них выпутаться.

– Я не понял, а че оно?

– Так вы с Наташкой гулять ходили, она уверяла, что проследит. Догулялись, разошлось все нахер. Ты вернулся навеселе, и тебя приступ долбанул, нас не предупреждали, что у тебя невротические нарушения есть. Ну мы тебя накачали и баиньки уложили, недосмотрели. – Санитар помогает ему сдернуть штаны.

– Приступ?

– Ну, типа припадка. В семье ни у кого эпилепсии не было?

Глеба прошибает ужас.

– Была.

16

В больнице пахнет лекарствами и хлоркой. Гриша мнется на пороге отделения, сетка с апельсинами впивается в пальцы, оставляя след. Он толкает ветхую деревянную дверь и идет вдоль палат.

– А где Гробовецкого найти? – обращается к первой попавшейся медсестре. Та ничего не отвечает, только устало машет в конец коридора, Гриша кивает ей и идет дальше. Последняя дверь приоткрыта, парень заглядывает внутрь, на кровати сидят Глеб с Алиной и рубятся в дурака.

– Надо же, живой! – Глебас расплывается в довольной лыбе. – А я думал, что ты сдох.

Гриша кисло улыбается, намекая на уместность шутки.

– Не сдох. Удивительно, что ты все еще жив. – Двигает со скрежетом деревянный табурет к кровати и садится, кинув апельсины на карты. – На, ешь. Поправляйся.

Глеб с их последней встречи еще больше осунулся, став похожим на скелетоподобного призрака последнего панка, даже без фирменной кожанки он выглядел достаточно небрежно, настолько, что это можно было назвать его особенным шармом, а не неряшливостью.

Гробовецкий подцепляет сетку двумя пальцами.

– Украл? Признайся.

– Ага, прямо на рынке у Шамиля из-под носа вытащил. Такой ловкости рук у меня нет, уж прости. Что, помотал тебя этот пахан неслабо, а? – Глеб в ответ лишь неопределенно мотает головой, будто отгоняя дурные воспоминания. Как бы он ни старался, но что-то неуловимо изменилось, как будто опытный механик подкрутил в его неспокойной лохматой голове агрессию, даже взгляд стал другим. Такой обычно бывает у человека после сильных эмоциональных потрясений.

Отегова щурится на него, поднимает ладонь, чтобы Глеб не отвечал.

– Как у меня дела, ты спросить, конечно же, не хочешь. Так вот, докладываю: лежу с огнестрелом, все зажило, но папаша очень злится, что я сбежала в Петербург и поймала пулю, поэтому мы с Глебом Марковичем рубимся в карты и вспоминаем тебя недобрым словом целыми днями. – Русые волосы всклокочены крупными колтунами, она абсолютно не заботится о своем внешнем виде, как будто специально напрашивается на расческу и отчитку, это считывается и в мятой больничной одежде, и в нестриженных длинных ногтях. Впрочем, этот спектакль, кажется, не по Гришину душу, поэтому комментировать он не осмеливается. Мало ли что там бесит старого Отегова, Алинина война за независимость длится не первый месяц.

– Меня? А меня за что?

– А почему нет? – Девушка недовольно дергает плечами. – Ты к нам не заходил. Даже не позвонил, не узнал, жива ли я там вообще.

– Да у меня телефона в доме нет! Там свет появился только недавно. Привыкла со своим папашей-мусором на всем готовом жить, я вон перебиваюсь с работы на работу. – Гриша прикусывает язык. Грубовато вышло.

Гробовецкий с интересом псины, почуявшей добычу, жадно вдыхает носом воздух.

– Чуешь, Алина Абрамовна, чем пахнет? Пиздежом. Он опять нам врет, – и довольный своими выводами складывает руки на груди. – Говори давай, где был.

Гриша сжимает и разжимает кулаки. Устраивать исповедь очень не хочется, но и замалчивать перед друзьями такие вещи было бы не совсем честно. Он и так достаточно играл в молчанку, теперь вон сколько проблем с пониманием.

– Я Тероева штопал. – Хмурится. – У него потеря крови была сильная. Уж не знаю, что там в этом вашем Питере случилось, но что-то явно грандиозное.

Алина с энтузиазмом кивает.

– Очень! Но мы тебе не расскажем, пока ты не поделишься, как из работника ларька дорос до врача. – Когда Отегова улыбается, у нее всегда образуются ямочки на круглых щеках, она становится особенно трогательной и милой, мальчишки велись на эту ее улыбку всей компанией.

– Ну я снова. Это. Как бабка моя. Нойдовством, короче, занимаюсь. Взвары ему делал, мази всякие, щас бегает, как новенький. Уж не знаю, на кой он ко мне приперся, но пришлось выручать, раз так.

Алина довольно кивает.

– Во-о-от. Так бы сразу. Давно хотела спросить, ты ничего не слышал про дух помещика?

Гриша закатывает глаза. Дался им этот дух помещика, как будто помешались все на нем.

– Вы откуда эту древнюю байку взяли? Палыч тоже все про помещика да про мертвецов в пятидесятых выпытывал, а я вам не писарь! Не знаю ничего. Он помер еще до основания Совка, ну помер и помер, мало ли у нас народа мрет по странным причинам. Апельсины ешь лучше, рот займи. Или рассказывай давай, как оказалась в Петербурге. – Гриша подглядывает сначала в карты Алины, а потом в карты Глеба. Старый шулер Гробовецкий даже не стесняется.

– Ну... Мы с Андреем поехали в библиотеку. Предвосхищая твой вопрос: я с ним не лимонюсь, мы познакомились на сеансе Тарковского. Куда вы со мной идти отказались, между прочим, вот барышню в оборот и взяли. – Пинает Гришу по колену. – Ну мы ходим по библиотекам и читаем историю города. Ему скучно, мне тоже.

Гробовецкий закатывает глаза и показывает неприличный жест из пальца правой руки в кольце пальцев левой, ритмично двигая.

– Прекрати. Не было ничего. Он мне книжки носит. – Алина рассержено шлепает Глеба.

– Так, стоп. – Тот аж подскакивает, явно докрутив в голове какую-то мысль. – Так это че, твой А. – это этот Андрей? Ты с вором в законе книжками обмениваешься? Совсем сбрендила, мать?

– А что такого? Он же не словарь фени мне носит, а философию. С вами разве поговоришь о высоком, только про сиськи и бабки от тебя слышу.

Гробовецкий довольно кивает.

– А про что еще говорить? Сиськи и бабки правят миром, как бы тебе ни хотелось иного. Как говорит Анатоль: у нас в Ленинграде все смотрят на сиськи за большие бабки.

Ребята дружно смеются. Анатоля сейчас очень не хватает для полноты картины, Гриша снова ощущает укол совести.

– Так, ладно. Эта с Тероевым гуляет, я ему плечо штопаю, а чем ты похвастаешься? – Гриша тыкает Глеба под ребра. Тот переглядывается с Отеговой, она кивает.

– Короче, стремная история. Это не просто пахан, это мой папаша. Который летчиком был, как матушка рассказывала. Он двадцать лет сидел, а теперь решил заняться моим воспита-а-анием, – тянет гласные, кроя карту Алины. – Лежу вот, тоже книжки читаю. Пансионат благородных девиц, еб твою мать. То про средневековые пытки притащит, то еще какую хуйню, я вообще ничего не понимаю. Написал бы понятия свои, как кодекс у пиратов, я бы понял, так нет же, экстерном нагоняем то, что в школе прогуливал. Бред какой-то. – Запускает пятерню во взъерошенные нестриженые волосы. – Вроде батя, я ж его не так воображал в голове все эти годы, от мусоров отмазал, откапываться от дури положил, популярно объяснил, в чем я не прав. А че об этом думать я пока хуй знает. В фантазиях оно не так было.

Алина совершенно по-кошачьи потягивается, мягко улыбнувшись.

– А помнишь, как ты напился и мне три часа в титю ныл, что ты безотцовщина и больше всего на свете с отцом хочешь познакомиться? Мечты сбываются, Глеб Маркович. Теперь ты поймешь, что такое удушающие объятия заботы высокопоставленного папаши. Добро пожаловать в клуб. – Взгляд голубых глаз задерживается на Грише. В детстве были голубые-голубые, как августовское небо, а теперь как-то потухли, посерели даже. Как будто жизнь, как заводская краска, со временем теряет яркость оттенков. – Этому вон такое счастье не светит. Без обид, Гриш, у тебя только Толик остался, и тот идиот. Заходил тут давече, разорялся, что ты сволочь, вам бы поговорить по душам.

Гриша облизывает губы, цапнув апельсин.

– Надо, да, но ты же понимаешь... Мы после похорон бабы Шуры поссорились, он мне не верит про нойдовство и вот это все. Говорит, что у меня чердак протек.

Алина задумчиво смотрит на карты.

– Я тебе тоже не сильно верю, ты ж контуженный, че на тебя обижаться. Мне батя наябедничал, прости, это не повод для шуток, но все равно смешно. Володя, кстати, почти каждый день приходит и просвирки свои постные таскает. Уже не лезет. – Отегова не умеет смеяться легким мелодичным смехом, скорее ржет как прапор, выпивший литрушку беленькой.

– Давайте я с вами сыграю, а то он тебя уделает. Без обид, бандитам верить нельзя.

Возвращается домой Гриша уже под вечер. Отсутствие Тероева в его доме крайне успокаивает, не нужно спать на диване и нервно прислушиваться, дышит ли незваный гость. Он садится за стол, планируя провести вечер за чашкой чая с бабкиными тетрадками, но планам не суждено сбыться. В дверь настойчиво барабанят, Гриша рычит и некоторое время сидит в тишине, надеясь, что от него отстанут. Ага, конечно, стук только усиливается. Парень тихо выругивается и идет открывать, с удивлением обнаруживая на пороге товарища майора.

– В лесу что-то сдохло, не иначе, – тянет слова на Глебов манер, глядя с глубочайшим презрением. – И чего тебе?

Кургин выглядит уставшим, на работе, видно, завал. Он молча отодвигает Гришу и проходит в дом, от такой наглости тот аж замирает на несколько секунд, а потом бежит за ним мелкой тявкающей собачонкой.

– Тебя кто вообще приглашал? Иди отсюда. – Останавливается на кухне, Антон так же молча выкладывает на стол фотокарточки. Бабки опять потерялись у них, что ли? Так вроде не лето, грибы да ягоды рано собирать. Гриша наклоняется, рассматривает изображения и в ужасе отшатывается. Резкий приступ тошноты, перед глазами прыгают черные мушки, он такой расчлененки даже на войне не видел. Наверное. Он не помнит.

– Марину убили вчера. Это явно что-то ритуальное. Если ты можешь помочь, то помоги, пожалуйста, потому что улик нет. Совсем. Никаких. Как будто убийца на крыльях влетел в квартиру, не оставив ни единого следа, а Окулова сама себя расчленила. – Кургин садится на табуретку. Для отдела это дело личное, дело чести, можно сказать, иначе бы они не пошли к сумасшедшему за помощью. В конце концов, разглашать материалы дела гражданским лицам незаконно, но когда это кого волновало? По пропавшим они приходили стабильно раз в месяц со всеми ориентировками. Гриша несмело берет фотокарточку, всматриваясь пристальнее.

Глазницы набиты можжевельником, над головой сооружен странного вида домик с дыркой в крыше, дерево похоже на березу, рубили явно заранее и явно грубо, лишь бы форма получилась; Маринино тело, которое Гриша помнит в мельчайших подробностях, изрезано в определенных местах так, чтоб кровь вытекала из артерий, живот вспорот от лобка до подбородка, внутренности разложены в какой-то странной закономерности, понять которую он не может. И все это в огромном озере крови...

– Ритуальное. Раньше крышу колдунам разбирали, чтоб они могли умереть и дар их отпустил. Можжевельник – дерево мертвых, им украшают могилы. Как будто намек, что убийца мертвец. – Гришу мутит, он хватается за стол, чувствуя болючую, черную скорбь. По бабке Шуре он не скорбел ни секунды, та заслужила все, что произошло, но Марина... Кому она могла так насолить, что с ней сотворили по-настоящему бесчеловечный кошмар? Марина любила красную помаду и густо красила ресницы, ее кошачья походка, ее элегантность завораживали. Марина рисовала тоненькие брови, имела сногсшибательную фигуру, а на ее чарующий взгляд велись почти все мужчины, за ней хотелось бежать следом, если она хоть раз тебе улыбнулась.

На фото нет ни помады, ни фирменного манящего полуоскала, ее лишили ее главного оружия – глаз, в которых хотелось утонуть навсегда. Ее тело изуродовали и превратили в рыночный супнабор, так продают свинину и баранину на грязном прилавке. Неужели Окулова умудрилась разбить сердце безумцу, который решил ей отомстить за любовь к свободе?

– Есть идеи, кто это может быть? – Антон внимательно наблюдает за ним, как будто сканирует. Гриша отрицательно мотает головой.

– Никаких. Это странно. Я не знаю, кому с ритуальной точки зрения может понадобиться... Такое. Ты личную вещь принес? Нужно попробовать. – Кургин, который к этим запросам привык много лет назад, тут же кидает на стол тонкую серебряную цепь, у Гриши внутри все сжимается на секунду. Он ее помнит. Помнит, как снимал, помнит, что она очень ее берегла и боялась порвать, потому что до ближайшего ювелира ехать далеко. Их не связывали чувства, с Окуловой можно было просто потрахаться и поговорить обо всем. Очень образованная, умная дама. Была.

– Чумбоева думает, что убийца – женщина. Там брюлики Маринины пропали. Ну или маньяк решил подарить своей пассии золотишко, кто знает. – Кургин нервно барабанит пальцами по колену. – Ломбарды мы уже прочесываем. Пропало только золото. Серебра не взяли. Может, вампиры?

– Ага, оборотни. У тебя в машине еще лежит карта города? – Присаживается на краешек стула, не зная, куда деть руки. Даже от беглого взгляда на фотографии снова начинает темнеть перед глазами, ему искренне хочется если не найти убийцу, то поспособствовать его поимке всеми возможными способами. Даже если они далеки от нормальности. Кургин молча приносит искомое, Гриша режет ладонь, перемазывая в своей крови цепочку и начиная раскручивать над картой. Это, пожалуй, то, что всегда безотказно действовало. Тень пляшет по пожелтевшей бумаге, цепочка со звоном падает на Центральный район, Гриша переглядывается с Антоном.

– Поехали. – Кургин встает, а Гриша и не думает двигаться с места.

– Это незаконно. Но тебе не привыкать нарушать закон, да? – Склоняет голову набок. Майору явно хочется ему втащить, но пока держится. Ничего, теперь все изменилось, теперь и в ответ можно зубы пересчитать.

– Да прекрати ты сучиться, что тебе Окулова сделала?

– Ничего. Но искать бабок в лесу, где ближайший человек километров на двадцать в отдалении, довольно просто. А искать человека в населенном пункте – как иголку в стогу сена. Бессмысленно.

– Но ты же можешь еще что-то сделать. Можешь ведь?

Гриша жует губы. Прав ведь, мудак старый. Окулова не виновата в том, что кто-то когда-то с кем-то поругался.

– Ладно. Но домой потом отвезешь. Делать мне больше нечего – в городе жопу морозить.

УАЗ выезжает по грязной тропинке, Гриша не смотрит на Кургина, предпочитая пялиться на лес. Клялся себе, божился больше не помогать ментовской братии, и что? И вот он здесь, храбро чешет навстречу приключениям в ночь. Говорил Толян, что раз батя был ментом, то необязательно повторять его путь, так нет, тянет и тянет туда. Почти как в старые добрые. Почти. Осознать собственную вину – не значит признать ее вслух, дело сложное, на которое должна быть решимость, а ее нет. Ну вот признает он, что дальше? Снова спасать старух из чащи, пить пиво под Цоя, делать вид, что ничего не изменилось? Смелость – твердая субстанция, ощущается во всем теле решительной вспышкой, а пока есть только вялость жалости к себе и своей судьбе. Ничтожество.

– Так и будешь молчать? Поговорить не хочешь? – Майор выворачивает на трассу, Гриша опускает глаза.

– О чем? О погоде?

Хочется стереть последние два года, просто выбросить и сделать вид, что ничего не было. Дурной сон, мятая бумажка абсолютного ужаса. Хриплый восторг свободы, разочарование в собственном брате, история с Глебом и Алиной в больнице. А еще Тероев. Как будто мироздание прицельно ждало Гришу назад, чтобы вывалить ворох проблем. Хоть деньги теперь есть.

– Нет, о том, что случилось в армии.

Гриша не хочет об этом говорить. Память – странная штука, стирает подробности шоковых событий, но делает до боли резкими самые травмирующие моменты. Если провалиться хоть на секунду, то увидишь всех мертвецов перед глазами, и они уже не уйдут, пока не напьешься до беспамятства.

– Ничего. Несчастный случай. В больничке немного полежал, со всеми бывает. – Он пялится в карту, как будто пытается найти там ответы на все вопросы мироздания. В молчании слышно только недовольное урчание мотора, за окном проплывают первые хрущевки. Город засыпает. А Маринку-то ты тоже не спас, собирался ведь к ней, но решил, что на следующей неделе. Вдруг это спасло бы ее, вдруг убийца бы испугался? Или был пойман и избит в жесткой форме.

– Прекрати винить себя. Я знаю, что это такое, это никому не идет на пользу.

Гриша, наконец, набирается смелости посмотреть на него.

– Это все? Тогда закрой хлеборезку и не лезь, сделай одолжение.

– У нечисти нет души.

Гриша с трудом давит усмешку. Его весь отдел так дразнил – лесной нечистью. Когда-то было обидно, а потом стало забавно, не сильно далеко от истины. Нечисть ведь все знает, все видит, дает ответы на все вопросы. Особенно на те, что были у оперов.

– У ментов тоже нет души. Значит ли это, что мы уравниваем понятия.

Тачка тормозит в одном из дворов, Гриша уже порывается выйти, но его грубо разворачивают и впечатывают в сиденье. У Антона виновато-рассерженное лицо, непонятно, бить будет или извиняться.

– Я не подставлял тебя с армией. – В машине становится слишком мало воздуха, Гриша хочет вдохнуть, но не может ни дать по роже, ни пошевелиться. Страшно. Как же страшно до сих пор.

– Убери руки. – Губы с трудом шевелятся, шепот свистящий, угрожающий, но майор не боится. Сука.

– Просто смирись с тем, что никакого злого умысла не было. – Чужие глаза блестят в полумраке, тело дергается, будто пытается вырваться из гипнотического транса. Плечи, за которые его крепко держат, пылают невидимым огнем, чужие руки слишком горячие, раскаленные. Гриша привык к холоду. Отношений с людьми, постели, дома, и вот этот искренний праведный напор даже не пугает, а просто выбивает остатки внятных мыслей из головы, оставляя лишь панику.

– Я тебя убью. – Лицо бледнеет. – Если ты меня не отпустишь, я тебе сам заточкой глаза вырежу и скормлю голубям.

В ушах шумит лес девяностого. Они носятся по нему вместе с Чумбоевой, которая хохочет и пытается столкнуть Гришу в болото, потому что известная субстанция утонуть не должна. Старух они нашли вчера, а сегодня отправились шариться в поисках пропавшей с месяц назад женщины, и это превратилось в какую-то почти детскую игру в салки. Ноги утопают во влажном изумрудном мху, даже комары не летают стаями, пытаясь сожрать тебе лицо. Что-то такое теплое, радостное; ощущение, что ты на своем месте и со своими людьми. Друзья. Он никогда не чувствовал такого со своей детской компанией, где был чудиком с бабушкиными сказками, но самым любимым всеми чудиком. Тут к нему прислушиваются, верят его словам, приходят за помощью и помогают сами кто чем может. Кургин вчера полные карманы голубики набрал и всю машину себе изгваздал, маленькая, трогательная мелочь. Много смеха, солнечные зайчики на щеках, счастливая Катька, которая только начала встречаться с Толиком, но не при всех, тайком. Как настоящая опытная следачка, она берегла свои секреты за сотней замков, только единицы знали из отдела. И Кургин, еще не оскотинившийся, наивный в своей искренности, обещает на Купалу обязательно найти папоротник: что ему эти лесные черти, Заболоцкий лично сторожить будет, с ним он знает, как справиться. И это кажется таким смешным и настоящим, что жуткие дела уже не кажутся жуткими, просто очередной повод сбежать из города. И помочь паре человек, если получится.

– Не убьешь. – Чужой голос возвращает назад в реальность. – Ты же обещал меня беречь от всей это колдовской мути. Нечисть должна выполнять свои обещания.

– Не уберег. – Гриша хлестко скидывает чужие руки. – Чего встали? Поехали дальше.

– Так мы уже в центре, приехали.

– Дальше, где стрипуха. И как ты будешь вычислять убийцу, великий опер? – Гриша дышит тяжело, слишком долго задерживал дыхание. Чувство вины скребется, но он гонит его к чертовой матери. Там ему самое место. Когда тачка тормозит у «Ягодки», он осматривается. Все тот же мордоворот, ничего интересного. Мог ли убийца расчленить Марину и теперь запивать воспоминания в кабаке? Может быть. Парень вылезает из машины, раскручивая цепочку и наблюдая, как она серебрится в синем полумраке города. Направо. Странно. Бредет вперед, огибая здание, майор спешит следом. Подойдя к тероевскому бараку снова крутит цепь, но проклятое серебро замирает на месте, как будто они пришли.

– Он здесь. Если взломаем замок, будет худо.

Кургин лишь фыркает, подходя к двери и пристально осматривая.

– Тут открыто, че ты ссышь.

Дверь с тихим скрипом тонет в темноте, Антон хватается за оружие, выставив его перед собой, Гриша включает фонарь. Коробок больше нет, пол разобрали до самой земли. Пусто.

– Ничего не понимаю, раньше это работало.

Гриша ступает внутрь, недоуменно обходит небольшое помещение, внимательно осматривая все, от пола до потолка. Никого. Хмурится, присаживаясь на корточки и ощупывая землю. Все такая же мягкая и влажная.

– Может, его Тероев прикопал? С него станется.

– Нет, зачем здесь, если есть леса и болота? Это как-то глупо.

Кургин садится рядом, фонарь светит ему в лицо, чтоб зажмурился и скорчился. Дистанцию держим, товарищ майор, ближе двух метров не подходим.

– Странно все это. Ты же знаешь, что это бандитский склад?

– Знаю. Я тут даже бывал, коробками все завалено было, а теперь – хоть бомжей сели.

С полчаса они осматривают небольшое здание со всех сторон, даже старую кирпичную кладку простукивают, находят лишь полоску следов, обрывающихся у выхода. Весна превратила потенциальные улики в коричневую жижу. К машине оба возвращаются разочарованными, Гриша напряженно думает. Не может быть ошибки, но почему, почему тогда никого нет?

– Ты сказал, что не уберег. Почему? – Кургин останавливается, дернув за плечо. Гриша по инерции бьет его по руке, остановив кулак только перед лицом. Сука. Реакции.

– Потому что. Домой вези, нарасследовали.

Единственное, что пугает: следы однозначно женские.

17

Алина молча курит, сидя на лавке, Гробовецкий рядом крайне задумчив и весьма неприветлив с самого утра. Не с той ноги встал: болезный, бледный какой-то, осунулся еще больше, чем до этого. Закат вчера был такой красивый, оранжевый, как апельсин в новогодний вечер, очень яркий, в последние мгновения окрасивший город алым цветом. Она не помнит, как уснула, но проснулась полностью разбитой.

– Че с рожей опять? – Алина оглушительно чихает. Гробовецкий закидывает одну тощую ногу на другую, в пижаме и куртке это смотрится весьма комично, и медленно выдыхает дым. Манера Глеба рисоваться Алину раздражала, хоть она к ней и привыкла, каждый раз хотелось надавать по тыкве. Нашел, блин, перед кем.

– Устал. – Глеб тушит бычок в залитое растаявшим снегом мусорное ведро.

– Ты ж спал до обеда, че устал? – Она сильнее запахивает шубу, холод начинает стремительно щекотать.

– Устал. Не знаю. Пойдем, а, заебало тут яйца морозить. – Он поднимается, галантно подавая руку, Алина принимает ее без восторга, и они медленно плетутся ко входу в больницу. Через час выписка, потом приедет папаша, и начнется аль-скандаль с матушкой, в котором участвовать не хочется. Маменька на людях держалась изо всех сил, но дома-то она ей устроит по первое число.

– Короче. Я пораньше свалю, прикроешь? Мне надо с Андреем переговорить.

Тероев, кстати, так больше и не объявился. Поматросил и бросил, даже не полимонив, Алина чувствовала какую-то жгучую, колючую обиду за это, потому что она ему вроде как жизнь спасла, а он прислал один вшивый букет роз и больше ничего. Ни книжки, ни записки. Да пусть он себе эти розы засунет туда, куда на зоне дерут.

Гробовецкий кивает и уходит в свою отдельную палату для блатных, Алина молча заходит к себе, начиная переодеваться и собирать вещи в массивную черную спортивную сумку. Матушка привезла.

– Тебя выписывают? – Соседка зевает, прикрывая рот рукой. Ей это не особенно интересно, просто хочется сунуть нос в чужие дела.

– Выписывают. Приятно было познакомиться. – Алина закидывает сумку на плечо и выходит, оглядываясь на предмет наличия любопытных медсестер. К счастью, в отделении никого нет, все на обходе, поэтому она быстро выбегает за дверь и сразу вниз по лестнице, чтоб никто увидеть не успел. Оказавшись на улице, Алина понимает, что денег у нее нет, зло выругивается и решает дойти пешком. Не маленькая, не замерзнет.

Весенний город все так же сер и скучен, луж стало больше, клиентуры в травматологии прибавилось вдвое. Классическая мартовская история: вечером лужи превращаются в лед, и горожане, задержавшиеся на работе, резво ломают себе конечности, а особенно удачливые – голову. Алина сразу сворачивает во дворы, бодро шлепая по лужам и размышляя, что она вообще скажет Андрею. Какого хрена? Что случилось? А почему не пионы? Предъявить ему нечего, он вообще не обязан ей ничего объяснять, у бандитов там дел достаточно и без нее. Она слышит, что по улице едет кто-то с мигалкой, инстинктивно нагибаясь и тут же мысленно давая себе подзатыльник. Не во дворах же едут, глупая.

До «Роскоши» добирается минут за тридцать, ей все время мерещатся шаги по пятам, будто отец все предвидел и походкой жулика крадется по лужам в рыбацких сапогах. Алина дергает дверь, только сейчас понимая, как неподобающе выглядит в спортивках, шубе и со всклоченными волосами под здоровой меховой шапкой. И опять не накрасилась, может, он и не узнает ее без макияжа...

«Спокойно, все не так плохо с твоей луноликой мордой», – думает про себя Алина, останавливаясь посреди пустого зала. Из колонок играет идиотская попса, за баркой сидит накачанный джентльмен, натирает стаканы.

– Тебе чего? – Он насмешливо оскабливается. – Вечером приходи, днем заявки на работу не рассматриваем.

Алина с грохотом скидывает сумку на стул и садится напротив, стараясь не паниковать.

– Я к Андрею Павловичу. Мне нужно с ним поговорить, – выпаливает, пытаясь прожечь барную стойку взглядом. Бесполезное занятие.

– А мне нужен секс с принцессой Дианой, не все мы получаем то, что хотим. Андрей Павлович до вечера не принимает, человек серьезный, сама понимаешь. Да и по твоему делу можно со мной переговорить, кастинг пройти, так сказать. – Он валится на барку, заглядывая в глаза. – Тебе бы, конечно, схуднуть, и на вип-клиентов подойдешь. Килограммов на пятнадцать. – Обворожительно улыбается. Обворожительно для протокольной рожи в розыске. Лицо Алины каменеет, она прячет глубоко в себя все сомнения и панику, нагло вытаскивая из чужой пачки сигарету.

– Уже. Мне нужно поговорить уже. – Поджигает, обильно выдыхая дым в лицо своему неприятному собеседнику. Отец говорил, что с подобными субъектами надо разговаривать четко и без лишних эмоций, они, как гиены, чуют кровь и слабое место; обязательно вцепятся, если дрогнешь. Мужик хмыкает, отстраняясь.

– А ты прожженная, а? Нихуя типа не боишься? А если я скажу тебе нет, то что? Накрошишь на меня пеплом? – Он издевается, возвращаясь к натиранию стаканов.

– Нет, нажалуюсь папе.

Мужик всплескивает руками.

– А папа у нас кто? – Голос слегка сюсюкающий, с нотками злой иронии. – Нет такого папы, который заставит меня это сделать.

Алина сжимает зубы, пальцы впиваются в фильтр, чуть не переламывая его пополам.

– Отегов Абрам Вениаминович. Я же сказала: уже. – Она приподнимает бровь, когда мужик, цокнув языком, отставляет стакан и молча удаляется на кухню. Страх куда-то улетучивается, такая маленькая, такая глупая, а все равно победа. Хоть и не очень честным способом, а кто тут честный? Андрей появляется минут через десять, сонный, помятый, у Алины очень стойкое ощущение, что она сильно не вовремя заявилась, но пути назад уже нет.

– Привет. – Тероев садится рядом, машет рукой, ему тут же заваривают чай. Бармен с очень неоднозначным видом семенит туда-сюда, шевеля бровями с каким-то явным намеком. Она не знает, что сказать, но Андрей жестом старого шулера вытаскивает из-за спины розу. – Я сам хотел с тобой поговорить, но все как-то времени не находилось.

С одной стороны, она была в восторге от легкости их общения, от мистического книгообмена, но ведь они друг другу ничего не должны. Тероев не проявлял никаких знаков внимания, кроме попыток побеседовать на пространные темы, и сейчас она ощущает себя очень глупо. С другой стороны, чувство собственной неуместности с каждой секундой усиливается.

– Я думаю, что нам стоит прекратить наше общение и походы по библиотекам. Это ставит тебя и репутацию твоего отца под удар, – Тероев говорит спокойно, отстраненно.

Алина шумно выдыхает воздух. А чего ты ждала? Предложения руки и татуировки? Логичный конец нелогичного взаимодействия. Она сжимает розу в ладони так сильно, что шипы прокалывают кожу, но боли не чувствует. Бессильная ярость захлестывает с головой. Ей обидно даже не то, что ее отвергли, а то, что отвергли, так и не разобравшись, что она за человек, как будто ее родители определяют ее как личность. Роль дочери начальника милиции из биографии не смыть, это всегда будет следовать за ней бледной тенью в этом городе. Тероев кидает на барку пачку сигарет и связку ключей от машины, Алина молча пялится на них, пытаясь подобрать слова.

– Извини, что поставил тебя в неловкое положение. И спасибо, что не сказала отцу про Питер. – Он разводит руками, мол, финита, гуляй, девочка. Алина переводит взгляд на цветок, бутон алый, свежий, сожмешь – захрустит. Она собирается что-то сказать, но в следующую секунду уже лупит Тероева розой по лицу, с трудом останавливая занесенную в очередной раз руку.

– Не извиню! – Вскакивает, шарит глазами по помещению. Хочется в него чем-то кинуть, и совершенно плевать, что там дальше будет, потому что боль первого разочарования неугасаемым пламенем жжет под ребрами, хочется ее выпустить и разнести тут все к чертовой матери. Андрей тоже поднимается, по взгляду видно, что хочет как-то ее успокоить, но совершенно не понимает, как именно. Алина отбрасывает цветок и хватает со стола ключи, стартуя к выходу. Тероев не бежит за ней, Алина вырывается на воздух; слезы крупными каплями текут по щекам, идея разбить машину приходит сама собой, как будто это поможет выпустить все, что кипит внутри. Будь она в здравом состоянии, отругала бы себя за столь детскую и глупую мысль, но сейчас ей хочется разрухи и хаоса, а еще в BMW, говорят, отменные подушки безопасности.

Тачка приветственно пиликает, Алина дергает ручку – по ощущениям, чуть не вырвав с мясом, – и садится за руль, поворачивает ключ в зажигании. На дороге кто-то оглушительно громко сигналит, машину качает, но девушка не обращает на это внимания. Она выезжает с парковки, резко затормозив напротив столба, из ресторана выскакивают мужики, орут, но она криво выруливает через клумбу, тачка шкрябает днищем о бордюр и выезжает на дорогу, и тут уж Алина позволяет себе вдавить газ в пол. То, что она угнала тачку у вора, не волнует ее сейчас совершенно, мозг в тотальной отключке, хочется сделать гадость из серии «назло маме отморожу уши». Алина выворачивает на дорогу за город, мысль, что тероевские бандиты едут за ней, не отпускает, поэтому тачка летит в направлении леса. Времени мало, надо успеть сделать хоть какую-то пакость; детское чувство безнаказанности и ощущение собственного бессмертия, ведь даже бандитская перестрелка получилась лишь приключением, не больше. Будет что рассказать детям в старости.

Алина тормозит резко, чуть не влетев лбом в руль, машина поворачивает в лес, медленно двигаясь между деревьями и выезжая, наконец, на пустырь. План доехать сюда казался ей блестящим, только что делать дальше она не придумала. Быстро роется в бардачке, не находя ничего подходящего. Он же бандит, почему нет ни ножа, ни пистолета, только документы на машину? Обидно. Она вылезает на воздух, тяжело дыша, и зло пинает колесо, тут же заскулив. Вот ведь... Из спортивной сумки вытаскивает сапоги на каблуках, которые были на ней, когда ее из Петербурга привезли в больницу, бьет каблуком по лобовухе несколько раз; каблук не выдерживает и ломается.

– СУКА! – Швыряет сапог в кресло. – Да ломайся ты, мразь!

Стекло не внимает ее мольбам, второй каблук переламывается после пятого удара. М-да. Даже трещинами не пошло, жалкие сколы то тут, то там. Алина шарится по машине в поисках хоть какого-нибудь инструмента. Ее осеняет: багажник! В прошлый раз все самое интересное лежало там. Канистра, антифриз, масло... Жалко, что калашникова нет, хоть бы душу отвела, придется довольствоваться тем, что есть. Алина выливает чуть жидкости из канистры, опознавая бензин, что придает некоторое воодушевление: девушка обильно плещет им в салон. Сжечь машину за разбитое сердце, которого никто и не пытался добиваться, это, конечно, верх абсурда, но сейчас кажется наилучшим решением проблемы. Как жить потом в этом городе, сколько придется расплачиваться ей или ее отцу... Мысли слишком взрослые и здравые. Она подумает об этом позже.

Пафосным движением Алина выкидывает зажигалку, не хватает только сигареты для крутости. К ее глубокому сожалению машина не взрывается, в фантазиях это был бы эпический финал отличной истории... Хождения по библиотекам? Алина разворачивается, двигается к лесополосе, как вдруг понимает: сумка-то в машине осталась.

– Блять! – От злости аж взвизгивает, подпрыгивая на месте. Вызволять свои вещи уже поздно: салон полыхает, вместе с ним шмотки и сломанные лакированные сапоги. А еще там были вручную нарисованные открытки от Володи и пожелания скорейшего выздоровления, вот за них обидно. Алина всхлипывает и по-детски ревет, пряча лицо в грязных ладонях, от ярости аж трясется. Она плетется в направлении леса, машина за спиной чадит темным дымом, она останавливается у дерева, обняв ствол и начиная в него реветь. Сергей Есенин бы гордился.

Алина чувствует себя самой несчастной девочкой Линдграда, подавляемые годами эмоции льются из глаз, текут по щекам ручьем боли и непонимания. Мать бы сказала, что она с жиру бесится, только с жиру ли? Вечное вранье, попытка встроить себя в правильную парадигму советского прошлого, обтесать свою личность под социально одобряемый конструкт. Стоило ли столько лет себя стачивать, чтобы за месяц все это разрушилось? Попытка обрести свободу, набить шишки, натворить глупостей, чтобы узнать, что такое жизнь. И что она не милостива ни к плохим, ни к хорошим. У нее в конце школы была установка: сделаешь все правильно, отучишься, найдешь порядочного парня, и твоя жизнь, считай, сложилась, а у двоечника Васи, работающего слесарем, наоборот. Только двоечник Вася счастлив за станком, счастлив с сиськой пива у подъезда, счастлив, лапая подружку на дискотеке за выпирающие части. И не волнует его смысл бытия и закономерность, по которой все работает, а Алина, которая все сделала правильно, обнимает березу и размазывает по ней сопли, пока сзади горит тачка вора в законе. Есенин бы удавился от такой метафоры.

И кто дурак после этого?

Гриша вон тоже все сделал правильно, а родители и бабка все равно умерли, армия все равно произошла; Глеб, избравший кривую дорожку криминала, несчастен ровно в той же степени, в которой несчастен Анатолий, трагически потерявший семью и высосанный бабой Шурой. И хоть у Глеба мать жива, а толку-то от нее? Сбежала устраивать свою личную жизнь, вырвалась на свободу. О папаше и говорить нечего. Алине не хочется в сорок лет проснуться, понять, что вся жизнь была кошмарным сном, и бросить все, за что она к тому моменту возьмет ответственность, чтобы немного пожить для себя. Детей жалко, как ни крути. Да и будут ли они у нее вообще, дети? Она знает точно, что не хочет стать такой, как мать. Правильной до зубовного скрежета, осуждающей собственных детей, хотя обязана любить. Не вопреки и не благодаря, а просто за то, что ребенок есть.

Занятая мыслями о несовершенстве планеты, Алина не замечает, как темная тень падает на березовый ствол.

– Ты чего натворила?

Она оборачивается, с удивлением обнаруживая рыжего Саню, санитара из больницы. Его лицо выражает искреннее беспокойство, Алина расслабляется.

– Плачу, не видишь? Жалею себя. Ты-то как меня нашел?

Санитар чешет затылок, виновато улыбнувшись.

– Я и не искал. У меня родители в частном секторе живут, пришел посмотреть, что в лесу горит, а тут ты. Зрелище, надо сказать, необычное. – Он разворачивается, хохотнув. – Такую машину убить... У тебя теперь, наверное, будут проблемы.

Алина крепче обнимает березу, преисполнившись любви к земле Русской.

– Будут, но это не твое дело. Запрут дома опять, будет скандал, – недовольно бурчит, щекой смазывая известку со ствола.

– Тебе есть где остановиться? Я могу помочь, если хочешь.

Зачем Сане проблемы, Алина не знает, но в больнице он казался добрым и отзывчивым, хоть и слегка потерянным. Все про дореволюционные книги беседы вел, цитировал Достоевского. Своеобразный он мужик, но милый.

– А если найдут? Это Тероева тачка, он, наверное, очень расстроится, – всхлипывает, жмурясь, чтоб снова не начать плакать.

– Новую купит, у воров денег достаточно, они же профессию не просто так выбирают. – Саня кладет ладонь ей на плечо, ободряюще сжимая. – Пойдем, Алин. Автобус с конечной как раз до моего дома ходит, уверен, что скоро сюда приедет милиция.

– Паспорт покажи, маньячина, тогда подумаю. – Она жмурится. Вдруг он не Саня, а какой-нибудь Ваня и его подослали злодеи. Мотивов она пока не придумала. Увы, Саня оказывается Саней, Галлером Александром Валентиновичем тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения из города Тихвина. Какой же отстой.

Она покорно кивает, отстраняясь от дерева с некоторой тоской. Она могла бы остаться жить в лесу, питаться живыми белками и сосать ежиную кровь, обнимать деревья... Утопия, конечно, она даже силки делать не умеет, а ежа не догонишь так просто, быстро бегает, падлюка мелкая. Саня уводит ее к деревянным домикам, Алина периодически срывается на тихий плач, не в силах сдержать эмоции. Сесть в автобус, отвернуться ото всех и смотреть невидящим взглядом в пространство. Они трогаются в центр, мимо проезжает несколько милицейских машин, Алину трясет скорее по инерции, потому что внутри звенящая пустота. Ей страшно подумать, что теперь будет, что скажут родители, как сильно ей прилетит от Андрея... Саня толкает ее в бок локтем, но скорее ласково, чем агрессивно, они выходят из автобуса и сразу сворачивают во дворы.

Квартира не блещет ремонтом и достатком, в Линдграде все квартиры похожи одна на другую, от планировки до выбора обоев: все это застряло где-то в семидесятых, когда у народа появилось хоть немного денег и открылся первый магазин мебели. Отец говорил, что нужно было иметь связи, чтобы не стоять в очереди годами... Как хорошо, что эти времена прошли и теперь есть все, только никто не может себе это позволить. Капитализм провел уравниловку получше социализма.

– Можешь спать в спальне, я в гостиной обитаю. – Рыжий радостно улыбается. – Будешь чай?

Алина шмыгает носом и кивает, вешая шубу на крючок.

На кухне находится пачка сигарет, и она без спроса тащит одну, тут же закуривает. Рыжий копошится у плиты, болтает о чем-то, Алина даже не слушает. После сильной истерики хочется лечь и никогда не просыпаться, а не анализировать произошедшее.

– Алина? Алин. – Саня смотрит с неприкрытым беспокойством. – Все будет хорошо, не переживай ты так. – Мнется, как будто хочет обнять, но медлит.

– Я и не переживаю. Я хочу отоспаться и найти себе временное прибежище. Тебе два рта тянуть накладно будет, а на работу я выйти не могу, сразу найдут.

Рыжий садится напротив, положив ладонь на ее ладонь, заглядывает в глаза внимательно, ободряюще улыбаясь.

– Оставайся. Мне не накладно. Поверь, я что угодно достать смогу, если будет надо, ты только не плачь.

– А вдруг ты маньяк-извращенец?

Санитар давит смешок, отстраняясь.

– Тогда я бы тебя в лесу изнасиловал, чего медлить. Там бы и расчленил, а потом у старух на участках прикопал. Эх ты, а еще дочь начальника милиции, не знаешь толк в настоящих маньяках.

Алина невольно улыбается. Саня слишком добрый для маньяка, да и она не королева красоты, чтоб ради обладания ее телом кто-то попытался пойти на такое преступление. Она отчего-то уверена, что насилуют только худых и в коротких юбках, а таких, как она, просто убивают. Может, это и неправда...

– Расскажи мне. – Откидывается назад, упираясь спиной в подоконник. Саня задумывается притворно, а потом округляет глаза.

– Насиловать надо старушек. У них есть квартира и золото, а еще они не будут сопротивляться. Может, попросят потом добавки...

Алина смеется, отмахиваясь. Дурак.

– Мне кажется, что насилуют только красивых. – Нервно выдыхает дым, руки трясутся, а в груди пусто-пусто.

– Неправда. Если бы насиловали только красивых, меня бы точно изнасиловали, но я, к сожалению, мечта старушек, а им меня не догнать.

Алина закатывает глаза. И дались ему эти старухи.

– Как скажешь. Если захочу над тобой надругаться, то предупрежу, так что не переживай. Мне нужно помыться и поспать, желательно часов двенадцать. Будешь насиловать – не буди.

18

Привет!

С радостью встречу тебя на вокзале. Знаешь, я понял, как сильно соскучился, правда. Будешь мне с церковью помогать, папа обещал тебе проповедь почитать про твоих чертей. Думаю, что тебе пора обратиться в веру, но, если не захочешь, я не обижусь. Хочу уже лично обо всем поговорить, хватит бумагу марать.

– Милостиве Господи! Приими днесь о рабе Твоем Тихоне теплую молитву мою сию и воздай ему воздаянием Твоим за труды и попечения воспитания моего в вере и христианском благочестии...

Свечи потрескивают, освещая старую икону в копоти и олифе. Лик Христа почти не виден, только глаза, Володе кажется, что они ясные, как в старые времена. Вечерняя служба только закончилась, после смерти батюшки нового так и не прислали, Володе пришлось в Петербург ехать, чтобы сообщить прискорбную весть. За неимением батюшки службы проводил он сам, хоть и не по чину еще, а людские грехи кто-то до Господа донести должен, не перестанут же они грешить, пока не приедет новый поп. Он обязательно дождется, а потом начнет готовиться к поступлению в семинарию. Устал от Линдграда.

– ...тебе славу возсылаем со Отцем и Святым Духом, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Володя крестится, отворачиваясь. Он так и не дал себе возможности погоревать, только молился всю ночь после «эксгумации», не проронив и слезы. Зря. Теперь постоянно на глаза соль наворачивается, хорошо, что прихожане понимающие, вопросов не задают.

– Володь, тебе бы постоловаться. А то с утра ничего не ел. Я там сушеную липу заварила, давай, а?

– Нет, теть Варь, спасибо, но я не хочу.

Варвара была женщиной неопределенного возраста, большого веса и огромного сердца. Трогательное улыбчивое лицо, портит ее только тонкая полоска шрама на щеке. Говорят, муж бывший порезал. Из средств на приход часть выделялась ей: она трапезную для хора, рабочих и служителей организовывала и стабильно каялась в чревоугодии каждую субботу. Бог протестов не выражал, грехи отпускались.

– Зря ты так, скорбь дело благородное, но еда силу дает. Ты вон какой тощий стал. – Варвара коротко вздыхает. – Но как знаешь. Я в трапезной оставлю, хоть домой заберешь.

Он садится на одну из деревянных скамеек, всматриваясь в икону. Парадокс веры в том, что Господь никогда не отвечает, как бы ты к нему ни взывал, а ежели начал, то это повод задуматься, не полежать ли в убогом доме. Про охочие до человечины трупы бывших батюшек в Писании написано не было, как с ними взаимодействовать тоже. Гриша, замеченный в колдовских науках, инструкцию давал, да только не по-божески это. Нужно найти объяснение.

В Бога Володя веровал с ранних лет, сомнения в Его существовании у него не было. Папенька покойный считал сына святым, потому что в детстве тот умел наложением рук хвори излечивать. Сам Володя помнил это смутно, но что было – уверен однозначно. В ангелов и бесов вера так же была крепка, только раньше казалось, что человеческий разум не может осознать их, потому и не видит, а теперь... А теперь слишком много вопросов и слишком мало ответов. Ежели покойный может встать, значит, и бес в тело вселиться может, а ежели бес может, то и глас Господа услышать возможно. Только как его отличить от гласа шизофрении? В реальности душевных расстройств Володя также не сомневался. И если горит куст и слышен голос, это Господь говорит или же стоит проверить, нет ли у ближнего проблем с водочкой и курением вдали от маменьки? Да, проблема куста крайне волнующая.

Варвара машет и покидает храм, Володя остается в одиночестве, достает блокнот. Он давненько завел себе привычку записывать все, о чем думает, чтобы впоследствии оценивать самого себя.

Когда Спаситель воду в вино обращал – это было чудо. Жаль, что не осталось рецепта, сейчас бы не помешало. Кризис веры было бы славно переждать в кабаке, только денег на этот самый кабак не водится, к сожалению. Батенька часто говорил, что иногда напиться – лучший способ обрести чудо, может, на него таки ангел снисходил и поделился сей мудростью людской.

Как скорбь трансформируется в ужас? Одно состояние превращается в другое, как на уроке химии в колбе происходит реакция. Неужели отец был грешен настолько, что земля его не приняла? Отторгла, выплюнула, заставив жить, продолжая разлагаться. Было ли в его душе столько черноты, что его даже в аду не приняли? Ужасная мысль. Все тайны остались с ним. А когда нашли расчлененный труп... Боже, за какие прегрешения это с ним могли сотворить? Упокоился ли он теперь окончательно, или придется отмаливать его грехи до конца своей жизни?

Ручка соскальзывает, порвав бумагу, Володя давит матерок. Не в храме Божьем такие изречения должны звучать.

От безрадостных мыслей Володю отвлекает девушка, зашедшая в храм. Тоненькая, лицо мягкое, четко очерченные розовые губы, круглые, испуганные глаза, волосы заплетены в две аккуратные косички. Володя наблюдает за ней с интересом, но она, кажется, его пока не замечает. Встает спиной к алтарю и давай креститься левой рукой наоборот, поклоны отвешивать в пол. Сие действо вводит потомственного диакона в замешательство: как же это, спиной да наоборот? Но мешать пока не рискует. У нее закрыты глаза, губы шепчут молитву, в храмовой тишине слышно только невнятное бормотание. Девушка шумно выдыхает носом, разворачивается и направляется к иконе Николая Чудотворца, замирая и вперившись в нее взглядом. Из кармана вытаскивает огарок свечи, поджигает и тычет в подсвечник огнем вниз.

Странно.

И ведь не выгонишь ее, дом Божий даже для самых отчаянных грешников должен быть всегда открыт. Володя поднимается, делает несколько шагов к незнакомке, она испуганно вздрагивает и оборачивается.

– Я вас не заметила, – голос высокий, почти детский, – Извините. Я опоздала на службу и...

– Все хорошо. Господь всегда здесь, даже если у вас работа допоздна. – Он ободряюще улыбается. – Вы не местная, да? Так не принято.

Обвинить барышню в колдовстве он не может, никаких доказательств нет, да и настоящих колдовских традиций Володя не знает, мало ли что там в модной эзотерической литературе пишут.

– У нас в дерёвке все так делают. Я из Шимвери. – Она улыбается приветливо, широко. – Никогда не слышали?

– Нет. Это далеко?

Девушка пожимает плечами.

– Не очень. Через речку, в старом лесу.

Из города Володя выезжал только в Тихвин и Петербург, мечтал побывать в Москве, но пока не получилось. Соседние деревни его не особенно интересовали, маленькие, с каждым годом жителей все меньше, вся молодежь уезжает в город.

– Так неправильно. – Черт их знает, этих деревенских, как у них заведено. – Я могу показать.

– Научите?

Володя разводит руками, ежели желание молиться столь сильно, то как отказать заблудшей душе. Он показывает девушке крестное знамение, та повторяет, глазами хлопает в удивлении.

– Вы из старообрядцев?

– Я? Из бегунов. Но я хочу в городе жить, у нас даже электричества нет. У меня правильно получается? – Она яростно крестится еще несколько раз, продолжая улыбаться.

– Да, просто отлично. Попробуйте у алтаря, только лицом. И свечку хорошо бы перевернуть.

Девушка покорно выполняет его просьбы, Володя довольно кивает. Вот, еще одной заблудшей душеньке покой перед сном.

– Спасибо вам. А причастие завтра?

– Завтра.

Она кивает, поправляя старенькую пушистую шаль.

– Спасибо вам, батюшка. Завтра увидимся. Как вас зовут?

– Владимир, но у меня сана еще нет, я так, на замене. А вас?

– Дарья. Юродивая Дарья.

Володя облизывает губы, провожая ее взглядом. Надо было побольше выспросить, может, кто еще в город нагрянет, а он и не в курсе, какие у них там обычаи. Огарок свечи, поставленный Дарьей, тухнет с шипением.

Спать он остается прямо в храме, сны снятся беспокойные, будто руки черные к нему тянутся, но дотронуться никак не могут. Он просыпается несколько раз, прислушиваясь к звукам: только ветер подвывает на улице да колокол тихо стонет. Под утро ему снится отец, серьезный такой, будто и не умер вовсе. Смотрит и молчит. Володя хочет ему что-то сказать, но не может, изо рта ни звука не вырывается, как ни старайся.

– Володь, ты чего здесь?

Он открывает глаза, моргает несколько раз и узнает Варвару. Та с полной корзинкой просвирок стоит в недоумении, одни глаза блестят в полумраке.

– Задержался. С девушкой заговорился на ночь глядя, – поднимается, хрустнув спиной. Подрясник теперь весь мятый, зараза, позориться придется из-за собственной глупости. Варвара отставляет корзинку на стол и присаживается рядом.

– Девушка – это хорошо. Вот станешь батюшкой, матушка всяко нужна, а ты всегда совсем один. А кто такая? Я ее знаю?

Володя мотает головой, трет покрасневшую щеку, пытаясь прийти в себя.

– Раньше не видел. Она из этих, старообрядцев вроде. Из деревни какой-то приехала, я не слышал. Ты знаешь, может, где Шимверь? – Задумчиво берет просвирку и крутит в пальцах, раздумывая, не согрешить ли перед причастием. Все равно ж отпустят, а обморочная служба не сильно поможет в их сложном деле донесения правды о Царствии Небесном.

– Так оттуда еще до революции все уехали. Не знала, что там и сейчас кто-то живет. Чудеса. Ты поешь, Он простит.

Володя решает, что есть в ее словах здравое зерно, и сует просвирку в рот, начиная жевать всухомятку. Кагор на голодный желудок крайне небогоугодное дело, надо сказать, а воды со вчерашнего дня нет. Он поднимается, покачнувшись, хватается за стол, чтоб не рухнуть в голодный обморок. Говорила Варвара: поешь вечером, нет, все мысли о высоком, а о теле забыл.

– Может, отменим службу? Тебе нужно поесть и отдохнуть, один за всех отдуваешься. Божий ты человек, Володя, люди все поймут. Ну покопят еще с недельку грехи, ничего страшного.

– Не скажи, теть Варь. Вдруг Страшный суд завтра, а у них грехи не отпущены. – Комната кружится перед глазами, он медленно вдыхает-выдыхает, решив, что еще парочка просвирок не помешает для хорошего самочувствия.

Воскресная служба проходит тихо, народу в храме достаточно, даже вон Андрей Павлович – святой человек! – пришел вместе с подельниками. Вчерашняя знакомица стоит в компании двух парней, тихо перешептываясь; она крестится как надо, а они так же, как вчера, – наоборот. И кучкуются все у Николая Угодника, дался он им...

После причастия Володя чувствует себя вымотанным. К нему подбегает Варвара, румяная, улыбчивая.

– Володь, там это. Батюшку прислали, отдохнешь наконец. – Она берет его за руки и трясет от избытка чувств.

Вовремя. Как говаривал Андрей Палыч, Бог не фраер, все видит. Они идут в трапезную, где во всю уже отрываются хористы, уплетая за обе щеки вареную картошку и запивая остатками кагора. Пахнет сдобой. Новый батюшка аккуратно стрижен и имеет ухоженную черную бороду, его внимательные синие глаза с интересом оглядывают присутствующих.

– Вы отлично справились со службой. Редко встретишь диакона такого таланта. Отец Иоанн, в миру Ярослав Алмазов. – Протягивает руку. Отец Иоанн выше с полголовы и заметно шире в плечах, Володя снова чувствует себя недостойным церковного сана; священник должен внушать благоговение, а не желание накормить. Да и бороденка пока больно хлипкая. Надо слушать Варварушку и задуматься над пропитанием, не монах же он, чтоб хлеб с водой употреблять.

– Владимир. – Кивает. Запах картошки с маслом сводит с ума. – Я могу передать вам все дела завтра утром? Мне нужно отдохнуть. Варвара введет вас в курс дела с финансированием и пожертвованиями. – Присаживается на скамью, заботливая тетя Варя тут же сует ему в руки тарелку с едой. – В одиночку тянуть целый приход очень трудно. Я рад, что вы приехали.

– А я-то как рад. – Расправляет плечи. – Сто лет тут не был. Конечно, вам стоит отдохнуть, но вы не переживайте, я возьму на себя все изнурительные обязанности.

– О, вы местный? – Володя жует медленно, маленькими кусочками. – Может, и отца помните?

– Нет, это было очень давно. Я был молод и хорош собой, гораздо лучше, чем нынче, – усмехается.

Кто-то и сейчас довольно неплох, а только прибедняется. Напрашиваться на комплимент – грех, гордыня! Закончив с обедом, он скомканно прощается со всеми, накинув на плечи здоровую отцовскую куртку и отправляется домой. Яркое солнце слепит глаза, привыкшие к полумраку церкви, до дома Володя добирается быстро, крайне небогоугодно содрав с себя одеяние и направившись в кипяточную ванну. В голове роятся, жужжат мысли, ухвати любую из них за хвост – укусит. Не похожи они на старообрядцев... Не похожи. Может, секта какая, их нынче со всех дыр повылазило, только ловить успевай.

Шимверь... Такое знакомое название, слышал что-то однозначно, но где? Когда? Непонятно. Картошка лежит в желудке камнем. Володя долго рассматривает трещины на потолке, пока вода совсем не остывает. Нужно поговорить со старухами, они любовно складируют сплетни, рассортировывая их у себя в голове. Это гораздо важнее, чем таблетки по часам. После истории с отцом ему важно не пропускать ни единой детали, как будто это стало доказательством того, что черные силы постоянно пытаются пробраться в храм и сломить веру. Как там Гриша говорит? Бесам нравится на кресте.

Без отца в квартире образовалась пустота, которую не получалось заполнить ни иконами, ни молитвами, ни даже вкусной едой. Есть не хотелось вообще, каждое утро он заставлял себя вставать и что-то делать, а теперь, наконец, у него даже формального повода нет, ведь есть новый батюшка, который разберется со всеми вопросами прихода. Логическая цепочка ведет его к монашеству, но и тут засада: жить на хлебе и воде дело, конечно, богоугодное, но надолго ли его хватит без сладкого чая и друзей? Друзья занимали в его сердце совершенно особенное место, где-то на уровне любимых кровных родственников. У всех, кроме Алины, какие-то проблемы с родителями: у кого умерли, у кого пропали. Сумасшедшие старухи Анатоля и Гриши тоже не внушали доверия, как образец для подражания. Володя чувствовал за них некую ответственность, ибо, что такое добро, он понимал очень четко, а вот они – нет. Считают его святошей – пусть. Зато бережно относятся друг к другу спустя время, а он помогает им сохранить таинство и теплоту душевного человеческого тепла, хоть они все и живут разными жизнями.

В дверь настойчиво звонят. Володя с грустью поднимается из горячей ванны, накинув на бедра старое серое полотенце, и шлепает мокрыми пятками по линолеуму. За дверью обнаруживается Анатолий, чем-то крайне обеспокоенный и взволнованный. Попомнишь черта.

– Привет. Я зайду? – Сцепляет руки в замок. Володя молча сторонится. – У меня дело к тебе. Я на кухне подожду. – Толя проскальзывает в коридор и удаляется. Хочется ткнуть Анатолию между лопаток, чтоб не горбился, но в нравоучители Володя пока не годится: больно мал. Он возвращается в ванну, вытирается и натягивает домашние штаны с майкой. Лебедев на кухне уже раскурил первую сигарету, организовав пепельницу из кружки с водой, лицо задумчивое и полное непривычно тяжелых мыслей.

– Короче. Я понял, что, может, Гришу зря выгнал, стыдно теперь. Он хоть и дебил, но брат. Ну контузило слегка, хули с него адеквата требовать. Я все никак не могу подступиться к разбору старухиных вещей, мне кажется, что я не готов к тому, что там найду. Не в том смысле, что там будут детские кости и высушенные птичьи головы, просто мне не по себе. Как твой батя, кстати? – Видно, что от последнего вопроса Анатолий совсем тушуется.

– Ну... Гриша прав оказался. Он мертвый ко мне приходил, никакое это не чудо. Нет, чудо, конечно, только наоборот. Они с майором от него избавились, он милиционера угробил и их чуть на тот свет не отправил. Просто знаешь... Я до сих пор не могу понять другое. Если зло существует в материальном мире, почему материального добра я не видел. Он же в церкви службу отвел, и никакая длань Господа не помогла. – Без спроса вытаскивает сигарету из пачки, закуривает. – Его останки после той ночи нашли за кладбищем, экспертиза подтвердила, что он умер под Новый год. Но ты же сам его видел, и я его видел, он ходил, разговаривал. В итоге дело закрыли, решив, что это какой-то сумасшедший просто осквернил могилу и расчленил, но я-то знаю. Я той ночью видел, как он за ними погнался. Я видел норы вокруг могилы, из которых он вылезал.

Толя присвистывает, нахмурившись.

– Ладно Гриша, но ты туда же... Хотя, признаюсь честно, в Новый год от него странно так попахивало, вел он себя не то чтобы адекватно. С медицинской точки зрения этому объяснения нет? – Толя и сам знает ответ на свой вопрос, но не спросить не может: он из них всех единственный старался найти рациональное объяснение.

– Нет. Я был бы рад, будь оно, но увы. – Сигарета с шипением падает в воду. – На все воля Божья.

Лебедев фыркает. Привык уже.

– Думаешь, Всевышний тебя испытывает? – Начинает аккуратно, стараясь не отпустить какую-то саркастичную реплику. Уж больно хорош Анатоль был в добром сарказме, редко отказывал себе в удовольствии его применить.

– Уверен. Во всем есть непостижимый замысел, осознать который мы сможем гораздо позже. – Володя правда в это верит. Чем дольше живет, тем больше понимает, что никаких случайностей на этой земле нет, только закономерная последовательность замысла верховного сценариста, ежели так рассуждать. И не всегда его сюжеты хороши и логичны, иногда бессмысленны и беспощадны.

Уголки губ Анатолия дергаются. Да, ему всегда было забавно слушать про промысел Господа, только в храм все равно ходит. На всякий случай, мало ли, вдруг вечная жизнь и правда существует. Авось зачтется.

– Ты с Гришей помирись, он совсем заблудший, ты же знаешь. Колдовство еще никому хорошо не делало. Чай? – Володя наливает воду в белый эмалированный чайник, вглядываясь в синий газовый цветок. Он был уверен, что об Алине есть кому позаботиться, Глеб вон с Андреем Палычем в храм по воскресеньям приходит иногда, тоже под присмотром, а Гриша... Это Гриша.

– Помирюсь, давай без нотаций. Я уже убегаю, мне на работу пора, я теперь в «Роскоши» тружусь. Почти заработал Катьке на кольцо, решил человеком стать. Вечером приходи, если время будет. – Толя поднимается, пожимает руку. Что занимательно: от Лебедева больше не пахнет спиртным, смерть бабки позитивно на него повлияла, хотя сама мысль об этом не очень праведна. Володе было искренне ее жаль, но смерть однажды заберет всех. Смирение с этим фактом помогает не забывать о мирских делах.

До вечера Володя успевает переделать все домашние дела, постирать, отдраить полы, приготовить какой-никакой ужин. В труде Бог познается. Отец часто говорил, что очень важно найти правильную женщину, которая подходит тебе по духу, и не сметь осуждать, если вдруг у нее было странное прошлое. Все же Мария Магдалина не была монахиней, а уверовав, стала святой. Святую жену Володя не хотел, но пока что ту самую встретить не получилось. Все было как-то... Слишком. Слишком накрашенные барышни вызывали у него страх не соответствовать, ибо такой даме нужны деньги, которых у него нет. Женщины постарше казались оптимальным вариантом, но частенько их нагоняло прошлое, как с первой подружкой Глеба случилось, например. Девочки его возраста либо уехали из города, либо были в отношениях, а те, что помладше, не привлекали совсем. Можно, конечно, подкатить к Отеговой, но и она была для него слишком яркой: страсть к красной помаде и экстравагантному поведению намекали на большие запросы, хотя модельной внешностью Алина не обладала от слова «совсем». И все же был в ней свой шарм, понятный не каждому.

С собой к Анатолию он берет суп в термосе, зная, что этот растыка никогда себе сам ничего нормально не приготовит. Любит ли Толя щи, он не помнит, но надеется, что противиться не будет. Конечно, не рецепт из «Роскоши», но чем богаты. Когда у друга болит душа, ему обязательно надо принести что-то вкусное, сразу и смысл бытия появляется, и философский спор на тему курицы и яйца перестает терзать. В России первой точно была курица, с нее мяса больше. Способ поддержки, который работал из года в год со всеми, поэтому просвирки в храме раздавали бесплатно. Володе иногда казалось, что если бы он не стал попом, то пошел бы в повара. Вот там людям радость доставлять придется нонстопом, очень благое занятие.

Володя бодро чешет к церкви, решив заглянуть и поговорить с отцом Иоанном. Ему самому не хватало духовника: отец исполнял сразу несколько функций в его жизни, и новый вектор собственного развития придется искать без его мудрых советов, но обязательно сверяясь с курсом церкви. Вечерняя служба кончилась час назад, у храма нет никого, кроме жирного кота, судя по ухоженности, явно домашнего. Володя поднимает его на руки, почесав за ушком. Можно оставить в приходе до утра, может, хозяин завтра найдется. Двери крепко заперты изнутри, Володя хмурится, остановившись. Странно. А как же залетные верующие, приходящие вечером, чтобы помолиться один на один? Он крепче перехватывает пушистый кошачий курдюк, чтоб не утек, и подбирается к окну. Отец Иоанн стоит к нему боком, отвешивая поклоны иконе Николая Чудотворца и... крестится левой рукой. Точно так, как это делала вчерашняя посетительница. Его рот открывается и мнется, но молитвы отсюда не слышно, Володя приникает к стеклу, сощурившись. Кот в руках перестает мурчать и активно вырывается, работая когтями и зубами, сжимается и вытягивается всем телом, пытаясь получить свободу.

– Тише ты, Божья тварь. – Крепче прижимает к себе. Кот мурчит и злобно потрескивает, чтоб не расслаблялся, жалкий человечишка. Коли взял на себя тяжкий труд чесать, так чеши нормально, не отлынивай.

В полумраке кажется, что по церкви мечутся тени, но это всего лишь подергивания свечного огня. С такого ракурса икона будто почернела, стихли звуки вокруг, даже кот замолк, уставившись немигающим взглядом прямо в окно. Громкий смешок прямо над ухом. Володя вздрагивает и вертит головой, чуть животину из рук не выпускает, попятившись назад. Рядом с отцом Иоанном появился старик, положив ему на голову широкую ладонь. Откуда он? Это галлюцинация, или он только что увидел, как святой вышел прямо с образов?

Святой ли...

19

Глеб сидит в холле с вещами, рядом сонно клюет носом Серега. Серегу послали за его выпиской, как будто он маленький и сам ее не заберет, а еще не знает, как добраться до дома. Цирк.

– Да не горбись ты, дура! Че ты нюни распустила? Щас бумажку заберем и в роддом на сохранение поедем. Не приедет он к тебе, у мужчины на первом месте он сам, на втором – друзья, а уже потом ты со своим пузом. Ты это себе в голове отложи, иначе не получится у вас хорошего брака. На хер ему к тебе на роды приезжать? Младенцы в первые дни красные, как вареные раки, ничего красивого. Неча мужика травмировать.

Глеб провожает взглядом дородную тетку, ведущую под руку молоденькую беременную девушку.

– Во дает, хорошо бы бабам это в школе преподавали. – Кузьпелев аж просыпается, высморкавшись в рукав. Глеб смотрит на него со смесью сожаления и отвращения.

– Ты совсем дурачок, да?

– А ты типа умный. Баба нужна как предмет мебели. Как в кино, не бывает в жизни.

– Тебя мама совсем не любит? – Простой вопрос вводит Серегу в состояние ступора. Он моргает несколько раз, подключившись к сигналам из космоса, открывает и закрывает рот.

– А тебя будто бы любит. Умник. Вот ты и решил весь город своей хуйней потравить. – Лицо Кузьпелева смурнеет, брови сдвигаются, в голове яростно копошится какая-то неведомая доселе мысль. – Ну ниче, щас папаша тебе даст пиздюлей, сразу поймешь, как мужиком быть. А то всю дорогу как телка бешеная себя ведешь.

Глеб бы врезал ему, да только не хочется опять расшаркиваться перед папашей, какого хуя он снова влип в историю. Может, это и был хитрый план? Стравить его с последним подельником, достать то адреналиновое чудовище, которое он прячет глубоко в себе? Трудно сказать. Хорошо бы несколько дней просто провести в тишине, чтобы обдумать план действий, с постоянно меняющимися вводными в больнице этого сделать не получилось. Серега тычет его локтем, и они синхронно поднимаются, увидев за стеклянной дверной вставкой черную машину. На этот раз отец приехал на новеньком «Чероки», совсем не по понятиям, зато с элементом бандитского шика. Серега кивает и удаляется, пока Глеб забирается на переднее сиденье.

– Рассказывай. – Отец чуть щурится, будто бы ждет чего-то определенного. Глеб недоуменно разводит руками. – Это ты дочь мента надоумил Тероеву тачку сжечь?

– Че? – Глеб выпадает в осадок. Алина, твою мать...

– Допустим, я тебе поверил. – Отец ухмыляется. – Посмотрим, кто ее первый найдет, мы или красные.

Глеб не отвечает. Он надеется, что его тоже пошлют искать Алину и он успеет найти ее первой, инициативу при таком папаше проявлять опасно. Хотя...

– А может...

– Нет, – Гроб обрывает его сразу, пока машина выезжает со двора. – Не может. Получше тебя поисковики есть. У тебя сегодня особая миссия, Глеб Маркович. Будешь испытывать на себе все стадии ужасов пашу-бхавы.

– А можно на русском, пожалуйста?

– Ладно, давай совсем для дебилов. Знакома ли тебе еще с зоны дилемма про вилку в глаз?

– Ну.

– И что ты выбрал?

– Ничего.

– Так не работает.

Глеб замолкает, ткнувшись лбом в стекло. Свою участь он принимает с полным смирением, понимая, что сбежать не получится. Дилемма вилки, твою мать... Хоть бы Алинка – дура малолетняя – к бате своему попала, машину-то за что? Ладно Тероев, нашла с кем якшаться, но тачка, тачка что сделала? Папаша сворачивает налево, хотя дом в другой стороне. Глеб устало прикрывает глаза. Почему нельзя без приключений? Минут через пять машина останавливается рядом с подъездом с уродливым рисунком желтой утки.

– И какой план?

Отец вытаскивает сигареты, вручив одну сыну, вторую закуривая.

– Щас девка придет, зовут Кристина. Пойдешь с ней. Твоя задача на сегодня – выжить. Утром можешь вернуться домой, если не сдохнешь. Будем считать это проверкой на прочность.

Глеб не возражает, только ноги зажили, а уже обучение началось. Выкует из сына мужика, гандон старый. Из подъезда выглядывает белобрысая макушка, Глеб смотрит на отца, тот кивает. Ладно. Медленно выходит из машины, девка машет ему, он добивает сигарету до фильтра и идет вперед. Кристина совсем тощая, кости наружу торчат, ключицы готовы прорвать кожу. Героинщица. Взгляд острый, смотрит исподлобья, в кармане наверняка прячется заточка.

– Готов? – Девка делает несколько шагов назад в темное нутро подъезда, Глеб хочет обернуться, но не решается, отец и это за слабость может принять. Он бодро топает за героинщицей, запах удивительно противный, как будто тут с десяток котов живут. Кристина семенит впереди, движения резкие, рваные, она вертит головой, не доверяя своему слуху. Интересно, как давно она сидит? Чистенькая такая. Останавливается перед железной дверью, стучит шифром, прижимаясь ухом. Глеб догадывается, что его ждет дальше, но пока не хочет в это верить. Не настолько же папаша отмороженный, что отправил его на сутки в притон? Открывает им мелкий пацан, глазами-блюдцами на Кристину лупает, косится на Глеба с недоверием.

– Тимочка, – ее лицо сразу светлеет, актриса какая, – он сегодня с нами побудет, это мой друг, он никого не обидит.

– Он черный. – Мальчик выпячивает нижнюю губу и отходит назад. – Под твою ответственность.

Взрослого из себя корчит, какая прелесть. Кристина проскальзывает внутрь, оглядевшись напоследок, Глеб делает последний смрадный вдох и шагает в темный коридор. Свет тут только с висящей на проводах кухонной лампы, обои вздулись пузырями, а кое-где оторваны до самой штукатурки, в одинокой полосе света клубится пыль вперемешку с дымом. Кристина идет вперед, не раздеваясь, Глеб не отстает. Он раньше не бывал в таких местах. Знал, что они есть, но присутствовать не доводилось. В конце коридора дверь в гостиную, справа – еще одна дверь, там должна быть спальня. Типичная планировка для Линдграда. Кристина проходит в комнату, в которой совсем нет мебели, окна занавешаны темной тканью, брезгливо отпихивает лежащие тела и устраивается в углу, на одном из свободных матрасов. Глеб несмело присаживается рядом, пытаясь разгадать замысел отца. Просидеть тут двадцать четыре часа, чтобы что? Посмотреть на наркоманов? Так он их насмотрелся.

– Че, провинился и папаша решил тебе экскурсию устроить? Траву попробовал? – Она смотрит насмешливо, как на маленького мальчика, который случайно забрел в избушку злой ведьмы. – У богатых свои причуды, а?

– Нет. Хочет, чтоб я посмотрел на последствия своих решений. – Ему неуютно и брезгливо, но терпимо. Наркоманы вокруг лежат в тотальном отрубе, но когда проснутся... Вот тогда жара и начнется. Больше ты не сбежишь от реальности, закроешь глаза – будешь слышать. Закроешь уши – будешь ощущать запах.

Глеб задумывается, когда он в последний раз испытывал счастье. Не может вспомнить. Навязчивая забота о себе вытеснила его, сделала мир пресным, а ужас вокруг – привычной декорацией. Хитрый старый гандон, все продумал.

– Да ладно тебе, у вас, мажоров, все не как у людей. Я знаю. Обучение в Москве, хорошая тачка, квартирка в центре города. Что, не так? – Она скалится желтоватыми зубами. – Переживает папашка, что кушаешь плохо и с дурной компанией связался, решил научить тебя жить. Типично.

– Нет, хочет, чтоб смотрящий на районе перестал «гречку» таскать, ты почти угадала. – Глеб возвращает ей ухмылку, Кристина удивленно прикрывает рот.

– Да ну! Так это тебя у мусарни валяли и выкинули с должности? Ай да герой, уважаю. – Она шлепает ладонью по плечу. Выжженые волнистые волосы, бледная кожа, в темноте комнаты она кажется слепым белым пятном. В такие летучие мыши ночью врезаются. – Весь этот старый свет не должен мешать новому поколению жить, а? Теперь ты свободен. Поздравляю.

Если бы. Глеб не считает свое положение свободой, скорее тотальной несвободой, в тюрьме такого контроля не было. Вроде иди куда хочешь, а на деле – везде глаза и уши. Вздумаешь сбежать, так сразу вернут.

– А ты образованная, а? Старый свет... Сама-то как докатилась?

Кристина пожимает плечами, разваливаясь на матрасе.

– Как-как, дали шприц и пообещали кайф в нужный момент. Мне тогда надо было, у меня вся жизнь прахом пошла, а дальше уже слезть не смогла. Из дома меня выгнали, когда начала в комиссионку продавать вещи, теперь тут живу. Приторговываю, когда есть чем. В последний месяц совсем гайки закрутили, теперь только у мусоров есть, а с ними, сам знаешь, шутки плохи. Смотрящий. – Смешок. – Че, насмотрел?

– Насмотрел. Лучше бы свалил из этой клоаки. – Глеб вытягивает ноги, чуть подвинув лежащего неподалеку торчка. – И че? Так и будем тут сидеть?

– А ты думал, мы тебе тут карточный турнир организуем, как в колонии? Можем вмазаться, мне как раз скоро будет надо. Если бабки есть, я не гордая, тебе вторую дозу продам. У нас, понимаешь, развлечение одно. Некоторые еще потрахаться любят, но я брезгую, при всем уважении. Тебя ж скинули, значит, было за что. Может, ты больной.

Кристина поднимается и легкими прыжками преодолевает препятствие из разбросанных тел. Видно, что слегка прихрамывает, но от этого ее движения не становятся менее плавными, воздушными. Она быстро возвращается с дубленкой в руках, Глеб завороженно смотрит, с какой легкостью она приземляется рядом с ним. Ее присутствие здесь иррационально, неправильно, ошибка судьбы.

– Могу задать вопрос?

– Можешь. – Кристина достает из кармана сигареты и кидает на матрас. – Че?

– Дубленка твоя? Или украла?

– Конечно, украла.

Врет. Точно врет.

– Не украла. – Он мягко улыбается. – Дорогая вещь. Откуда у тебя?

Кристина дергается, как от удара током, морщит нос и хмурит брови.

– Из прошлой жизни. И не будем об этом.

Но Глебу не страшно, ему интересно. Хочется вытянуть из нее крупицу правды, все равно развлечений никаких.

– У всех есть прошлая жизнь. И кем ты была тогда, до наркотиков? Танцовщицей?

Девушка пинает его, молниеносно выхватывая заточку и приставив к горлу.

– Твой папаша мне уже заплатил, так что я могу пырнуть тебя и свалить отсюда. Понял?

Глеб свистяще смеется, глядя в светлые серые глаза. Ее аж потряхивает от ярости, ему бы стоило бояться, но страх не приходит. После отца уже ничего не страшно.

– Не можешь. Танцовщица. Вот почему ты так двигаешься. Только прихрамываешь. Неудачный перелом? – Он с легкостью перехватывает ее запястье, отводя от своей шеи. – А потом крушение всего и героин. Логично, а? Ты явно не из бедной семьи, но в Линдграде состоятельных не так много... Как твоя фамилия? Или мне узнать?

Кристина дергает рукой, у нее недостаточно силы, Глеб заворачивает тонкое запястье с лезвием ей за спину.

– Давай говори. Как твоя фамилия?

Он понимает, что делает ей больно, но она, должно быть, привыкла к боли. Любопытство берет свое.

– Серебрякова.

Глеб разжимает руку, присвистнув.

– Да ла-адно. Дочка мэра? И почему я тебя никогда раньше не видел... Куда она тебя сослала? Кан-кан танцевать? Сальсу? Что?

Она не отвечает. Глеб понимает, что больше ничего не добьется.

– Ладно, прости. Я даже школу не окончил, за угон сел. Так что ты не ссы, не тебя одну тут жизнь поебала. – Он протягивает ей руку в примирительном жесте, но Кристина равнодушно делает вид, будто не заметила. Она роется в рюкзаке, достает шприц и ложку. Глеб знает, что будет дальше, и поэтому отворачивается. Когда белокурая макушка валится к нему на колени, Глеб аккуратно укладывает ее в более удобную позу. Серебрякова, какой сюрприз! Лицо ее матери висит по всему городу, а дочка ночует в притоне. Что, неужто прав был Андрей Палыч и власть делает из людей чудовищ? Не отправить на лечение, а просто отпустить...

В комнату заходит Тимка, тащит за руку пьяную женщину с вываливающейся из декольте грудью. Он тычет пальцем на скрюченное тело в углу, женщина расталкивает двух бугаев с черными венами на руках.

– Этого давайте.

Глеб молча наблюдает, как мужики проверяют у тела пульс и, равнодушно пожав плечами, идут открывать окно. То, что там жмур, он уверен на все сто, инстинктивно прижимая Кристину к себе. Она, небось, и не такое видела, но она сейчас кажется ему единственным проблеском света в этой зловонной яме. Ему не жалко их, ему жалко ее. Сколько героина, который лично он привез, она себе вколола? У нее ведь могло быть будущее. Наркоманы всегда казались ему маргиналами, слабыми существами, но она... Спорт, танцы, то, чем занимаются с детства, это же стальной характер должен быть. Выдержка, которой у него самого нет.

На улице потемнело, окно открывается с хрустом срываемого скотча. Жмура раскачивают и выбрасывают в свободное плавание, пальцы сжимаются на плече Кристины. Сука. Он знал, что выносят в подъезд, Кузьпелев ему такое рассказывал, но чтоб так...

– Че, страшно?

Кристина шевелится, перевернувшись на спину. У нее все еще слегка расфокусированный взгляд, но она выглядит явно более довольной.

– Не страшно. А мусора не заинтересуются?

– Ага, будут весь подъезд шмонать в поисках, двери нам выбьют к утру. Дыши. Всем похуй.

Глеб откидывается на спину, прикрывая глаза. До утра бы дотерпеть. Он не может сосредоточиться, ему снова мерещатся шаги, хотя в комнате все лежат.

– Вставай, алло! – Щеку обжигает пощечина, Глеб сонно моргает, перед ним испуганное лицо Кристины. – Валим. Валим-валим-валим.

Он ничего не спрашивает спросонья, но слышит с улицы вой ментовских мигалок, это протрезвляет лучше ледяного душа. Подскакивает, несется к выходу, зачем-то затормозив у кухни, где толпятся люди. Он поднимается на носки, и его чуть не выворачивает прямо себе под ноги, мальчишка лежит в луже собственной крови, вспоротый и голый, женщина голосит рядом. Твою мать. Глеб хватает Кристину за руку, действует на инстинктах, вой сирен совсем близко, а значит, через дверь они не успеют. Тело быстрее мыслей несется прочь. Рядом стоит старое историческое заброшенное здание, можно попробовать перепрыгнуть. Там бичи на крыше часто устраивали сход, Кузьпелев их гонял периодически, дверь заваривал, а они через крышу пробирались. Хуй с ним, что на этаж ниже, лучше отбить ноги, чем присесть за убийство. Бичи смогли, и они смогут. А посадят, бесспорно, его, менты его сейчас должны ненавидеть после выступления отца. Он несется наверх, понимая, что это их единственный шанс. Тут уже папаша не спасет от решетки. Глеб пинком выбивает дверь на крышу, оглядываясь. Быстро подходит к краю, смотрит вниз: высоко. Оборачивается на девушку.

– Мы будем прыгать.

Она шипит, выдирая руку.

– Нет. Я не буду, нет. – Мотает головой, ее колотит паника. – Лучше в женскую колонию, чем прыгать.

– Серебрякова, у нас нет выбора. Тебе там не понравится. – Он встряхивает девушку за плечи, глядя в глаза. – Я буду держать тебя за руку. Все будет хорошо.

Он дышит вместе с ней, видел этот прием в кино. Кристина смаргивает подступившие слезы, истерически мотает головой.

– Нет, я не могу, я боюсь. Я не буду прыгать.

– Ты же танцовщица, ты в хате с легкостью перелетала через всю эту шваль. Ты что, никогда не прыгала?

– Прыгала. Но я больше не смогу, нет. – У нее дрожат губы, слезы чертят соленые дорожки на розовеющих щеках. – Ты не понимаешь, я сорвусь. У меня нога...

– У тебя паранойя. Давай вместе, а?

– Нет. Сначала ты, я должна убедиться, что не сдохну. – Она нервно посмеивается. – Тебя не жалко.

Складно. Глеб пожимает плечами, отходит и с разбега сигает на крышу соседнего здания, больно приземляясь на пятки. Тяжело выдыхает, задирая голову.

– Видишь, живой. Давай быстрее.

Кристина мешкает, вцепляется пальцами в волосы, издавая тонкий жалобный звук.

– Ты меня поймаешь?

– Поймаю.

Она отходит от края, Глеб нервно жует губы, готовясь ко всему. Только бы не сорвалась. Доходить начинает только сейчас, но на адреналине, как обычно, тело действует быстрее головы. Серебрякова вылетает с крыши, у Глеба перехватывает дыхание. Почти идеальный шпагат. Руки раскинуты и заведены чуть назад, не желание покрасоваться, привычка, натренированная годами. Видно, что давно не занимается, но это неважно. Магия момента заканчивается, когда Кристина валится на него, он плюхается на копчик, болезненно ойкнув. Серебрякову колотит крупная дрожь.

– Ну, видишь? Все хорошо.

Она поднимает на него огромные блестящие глаза, коротко кивнув.

– Менты точно знают этот путь. Нужно уходить. – Сипит. Они быстро отряхиваются и бегут к выходу, Глеб прихрамывает, с легкостью взламывая массивный замок. Дальше по проторенной – бегом по лестницам, через разбитое окно на улицу и скрыться во дворах. Они останавливаются через две улицы, пытаясь отдышаться. Серебрякова раскраснелась от бега, такая живая, улыбается.

– Это был отличный перформанс, но нам пора прощаться. Я забыла там рюкзак. Мне теперь пиздец. Дозы нет, бабки твоего пахана тоже там остались.

Глеб поддается внезапному порыву жалости.

– Приходи ко мне. У меня есть.

– Ты же не колешься. – Она подозрительно щурится.

– Я же был дилером. В другой жизни. Приходи ко мне на Руставели, я тебе дам. Просто так, за то, что помогла.

Она мнется, явно раздумывает.

– Хорошо. Договорились. У меня ручка есть, – она вытаскивает из дубленки, – на руке напиши, а то забуду.

Глеб чиркает адрес ей на ладони. Сука, совсем размяк.

– А кем была ты?

Серебрякова мнется, пряча ручку в карман.

– Балериной.

И растворяется в утренней дымке.

20

– Как ночь прошла? – Папаша вальяжно попивает кофе. – Жалко девочку?

Глебу хочется ему втащить.

– Ты знал, да? Знал, что она дочка мэра? – Глеб медленно опускается на табуретку напротив, забыв, что хотел поесть.

– Знал. Понравилась?

– Очень смешно. И к чему весь этот спектакль? – Глеб складывает руки на груди.

– А это только первый акт. Первая стадия ответов про вилку. В этот раз ты выбрал – в глаз. После второго поговорим. Дай угадаю: пожалел. Молодых, красивых и перспективных всегда жалко. Особенно девочек, особенно с такими данными. Тяга к блондинкам у нас наследственная. – Отставляет чашку со звоном. – Ну, обтекай. У меня дела.

Где Гроб взял ключи, Глеб не спрашивает, но квартира выглядит обжитой. С другой стороны, отцу вряд ли нужны ключи, чтобы куда-то войти.

Уют. Посуда помыта, чистота... Хочется подъебать, мол, воры не работают, но за такое же и по роже получить можно. А держать дом в чистоте не считается западлом. Глеб терпеливо дожидается, когда отец свалит, и идет в свою комнату вскрывать пол. Хуй. Все выгребли, а надежда теплилась. Но это ладно, в гараже лежало на черный день, глубоко запрятанное в Евиной машине. Единственная память как-никак. Глеб принимается наворачивать круги по комнате. Она ведь не сказала, когда придет, скорее всего, вечером, а тут этот блюститель нравственности... Плохо. На двери висит чистенькая ментовская форма, Глеб задерживается около нее, оглядев с недоумением, но решает просто выкинуть этот факт из головы. Бред какой-то. Пожарник, мент... Дальше что?

Он набирает полную ванну кипятка, залезает в воду с головой. От ночи хочется отмыться, содрать с себя кожу. Он не чувствует жалости ко всем наркоманам Линдграда, не чувствует и вины. Они сами виноваты. Почему тогда ощущение, что страшно замарался? Тонкая, вязкая пленка отвращения, как жировой нагар на старой кастрюле: если не знаешь как, то не соскребешь. Должна же быть какая-то лазейка, чтоб быстро избавиться от этой мерзости, собственной никчемности, глупости. Какая-то волшебная химия, что очистит прошлое.

Монотонный день. Дождаться, пока вода совсем остынет, долго бесцельно бродить по квартире, вымыть полы в первый раз в жизни, сесть скрести ножом чугунные сковородки, включить телевизор фоном.

– Милиция Петербурга арестовала сотрудников банковской сети за отмывание денег, проводится проверка...

Чем-то себя занять и не думать, не анализировать, не проваливаться головой в прошлое. У всего есть точка отсчета. Рубильник, переключатель, после которого жизнь никогда не будет, как прежде. И появляется это ощущение «другой жизни», будто это вовсе не ты, не с тобой, а с кем-то другим. С персонажем в кино, с соседом по лестничной клетке. Там – не ты, там твое воображаемое «я» спит, живет, взрослеет, переживает. А когда просыпаешься ты настоящий, самое большое счастье хоть на секунду вернуться в то ощущение беззаботности, когда мир большой и интересный, а ты маленький и любознательный.

Ты снова бежишь от реальности.

В капкане взрослой жизни мир маленький и понятный, а ты – большой и скучный. Перевернутое отражение собственных ожиданий.

Нож соскальзывает, полоснув по руке, Глеб смачно матерится, заметавшись по квартире в поисках аптечки. Перевязывает, идет отмывать руки от крови, но бинт промокает слишком быстро, и кровь льется, льется, вода за ней совсем не поспевает.

К шести часам возвращается папаша, Глеб пялит в телик у себя в комнате. Каждое движение в собственном доме теперь с чувством прицела на затылке. Ощущение, что тебе снова десять, гнетущее напряжение. Мать часто заглядывала в комнату, пыталась контролировать. Ни подрочить, ни в одиночестве побыть. Теперь вот этот объявился... Скоро тридцать, а в своей же хате покоя нет. Глеб решает сменить обстановку. Выходит в коридор, обуваясь.

– Далеко?

– К шлюхам. – Он бы зубы раскрошил от раздражения, если бы мог. – Расписку выдать по возвращении?

– Выдай. – Папаша выглядывает с кухни. – Чай купи, раз все равно сваливаешь. Пользу обществу принеси.

Обществу. Такому обществу только пинок под зад. Глеб выходит в подъезд, прислоняясь к двери и прислушивась. Тишина. Что ж делать-то теперь, зараза. Надо его как-то выкурить на хер, раз сбежать не вариант. Он стучит к Наташе, но она не открывает. Глеб решает вломиться в квартиру и дождаться ее там, потому что домой сейчас совсем не хочется.

Квартира Наташи пуста. Нет ни дорогого ремонта, ни самой девушки, пыль на полу исчерчена шагами. Он в шоке проходится по всем комнатам, не обнаружив ни дорогих кресел, ни вензелей, ни новенького паркета. Типичный советский ремонт, еще старый такой... Ему страшно. Страшно, что он совсем поехал головой. Поэтому он возвращается в подъезд, стараясь унять сбившееся дыхание.

Торопливые шаги отвлекают от мыслей, от вида знакомой белобрысой макушки он давит лыбу. Как удачно.

– Ты че тут? – Она останавливается на пролет ниже, скептически вскинув брови. – Папочка домой не пустил?

Глеб спускается, ласково взяв ее под локоть и вытягивая из подъезда. Кристина не сопротивляется, всем своим видом выражая недовольство. Думать, что Наташа ему померещилась, сейчас не хочется. Как и о возможной болезни.

– Отпусти? – Мягко освобождает руку. – Джентльмен, еб твою мать. Веди, еще час, и я захочу тебя прирезать.

Веди. Хорошо. Он угрюмо топает к гаражам, приглядывая, чтоб не отставала, но Кристина и не думает, только хромать начинает сильнее с каждым шагом. Что же с тобой случилось?..

– Расскажешь, как ногу сломала?

Лицо Кристины каменеет.

– Любопытной Варваре на базаре жопу надрали. Охлади пыл, герой. Ногу не вернуть, карьеру не вернуть, здоровье тоже не вернуть. И семью. У тебя папаша заботливый, хоть и гандон приблатненный. – Она плотнее запахивается в дубленку. – Перчатки бы ради приличия надел, руки все синие. Фу.

– Так че ты, мамаша первый человек в нашем захолустье, батя главврач. Че тебе не нравится? Покайся, в ножки упади, туфельки лаковые поцелуй и живи себе. Полежишь в больничке, откапаешься, нормально будет. – Глеб открывает гараж, дернув на себя тяжелую железную дверь. – На хер по притонам шляешься?

Серебрякова смотрит на него как на идиота. Таким взглядом Чумбоева смотрела на Лебедева. Дурачок, что с него взять, с дурачками даже разговаривать не надо, они на дискуссии не способны.

– Не батя, а отчим. У тебя вода в жопе вообще не держится? Считаешь, что раз тебе батя пизды не ввалил, то теперь все знаешь о семье? – Глеб уверен: Кристина его, очевидно, терпит только ради дозы. В этой стране всем приходится терпеть, не благодаря, а вопреки. Какая ирония.

– Откуда ты знаешь, что не ввалил? – Глеб задирает рукав, демонстрируя перевязанную руку.

– Он тебе культю напильником отрезать пытался? Однако.

– Ты тут подожди, лады? У меня там свои майсы.

Серебрякова закатывает глаза, показав ему средний палец. Вот и договорились. Глеб чиркает выключателем, одинокая желтая лампочка приветственно моргает. Он сразу лезет под капот, воровато оглядевшись. Пальцами в самое нутро, сука, на хер так глубоко затолкал...

Глеб медленно открывает глаза, пощечины почти ласковые, но ощутимые. Гараж кружится. Улыбающееся лицо отца кажется особенно зловещим в тусклом свете.

– Как дела?

Ярость отдается в груди болючим жалом, хочется пальцами глаза ему выдавить, со смаком, чтоб орал. Глеб ощупывает голову, затылок мокрый, вокруг валяются осколки разбитой бутылки. Вот шалава мелкая...

– Отдыхаю лежу, не видишь? – цедит сквозь зубы. – Ты за мной следил?

– Я? Я кофе пил. Потом решил прогуляться, иду, думаю, как бы мне демократом стать, а тут гараж открытый. И ты лежишь. Отдыхаешь, – папаша ухмыляется. Опять издевается. – Вот тебе и демократия, Глеб Маркович.

Вывод прост и понятен. Наркоманам верить нельзя. Жалеть нельзя, понимать нельзя, проникаться нельзя. Даже если наркоман очень симпатичный и кажется безопасным, за дозу он что угодно сделает.

– А девка где? – спрашивает. Отец в ответ протягивает руку, но Глеб демонстративно отказывается.

– Убежала. Заначку твою прихватила из бардачка, стволы, наркотики, цацки золотые, которые ты под сиденье спрятал. Поимела тебя, получается. Вторая стадия посвящения в дела дилеммы вилки.

– Откуда ты... – Он замолкает, сверля отца взглядом. Ну конечно. Как наивно было предполагать, что они тут ничего не осмотрели. Что гараж этот сраный не нашли, тачку не обшмонали, не вели учет всех его заначек. Папаша рассчитал все, шахматная партия, тонкая игра. Но зачем?

– Тебе решать, что дальше делать. Можешь ее догнать, например. Или сделать выводы, как взрослый человек. Как думаешь, что будет справедливо?

Справедливость. Слово-то какое красивое, блестит на солнце слепящими лучами, всегда где-то там, далеко. Не с ним. Ни с кем из нас.

– Пусть это самый гуманный суд в мире решает, мне срать. – Облокачивается на тачку, дышит тяжело. Как-то совсем неудачно упал.

– Пойдем, дятел.

Глебу хочется съехидничать, что был бы дятлом, бед с головой бы не было, у них же мозги в жидкости. А у него в черепе пусто, только одна извилина уши держит, и та скоро порвется. Он не понимает логики поступков отца. Не понимает и всего этого великого плана по перевоспитанию, наглядной демонстрации пагубности влияния наркотиков на человека. Он залезает в папашину тачку, угрюмо смотрит себе под ноги. Пешком он пошел, как же, держи карман шире. Следил на гробовозке своей, как обычно.

– Можно вопрос?

– Ну.

– Какой вывод правильный? Типа че ты от меня услышать хочешь?

– А ты всегда ответы в конце учебника подсматривал, думать не пробовал? Давай я натолкну тебя на рассуждения. Вот есть человек. У человека есть жизнь, какое-никакое будущее, может, барышня красивая маячит, семейная жизнь. И тут к нему по незнанию попадает волшебное кольцо. Он его наденет – и сразу всем нравится, хрен до колена вырастает, бабы табунами бегают, деньги из воздуха. Заманчиво, а? И за каждый день он расплачивается месяцем своей жизни. И не страшно ему ничего в кольце, он бессмертен и вечно молод. Только через год он превращается в дряхлого старика и умирает, а кольцо переходит к другому обладателю.

– Это потому, что человек ненасытен по своей природе?

– Отчасти. Быстрый результат отбивает интерес созидать. Быстрый кайф – жить.

– И когда ты отказался от своего кольца? – Глеб ухмыляется, подняв голову на отца. В голове что-то щелкнуло.

– В Соликамске. Переламываться от опиума насухую дело не самое приятное, скажу я тебе. Болит у тебя спина —раз! – и все прошло. Несколько секунд. Сложно отказаться.

– И в чем смысл? – Глеб поджимает губы. Есть ли в этой жизни что-то, что отец не прошел?

– Не всегда с болью нужно воевать, иногда с ней приходится жить. Из года в год, изо дня в день. Желание избавиться просто адское, но ты же понимаешь. Если избавишься, то и жизни дальше никакой не будет. Тут вопрос в том, что тебе дороже, чистая совесть и чистая кровь или существование на правах псины, как ты выражаешься. Без боли нет жизни, есть существование. Псина же не видит ничего вокруг, ее ведут инстинкты. Она не понимает, что боль могут испытывать другие собаки.

– А как ты выбрался? Я думал, что это невозможно.

Гроб криво ухмыляется.

– Пусть это останется тайной. Неважно, как я выбрался, важно, что это случилось. Мой шанс начать жизнь заново. Слишком много ошибок, слишком много сожалений. У меня была возможность пожить как человек после первой отсидки, но не получилось.

В голове звенит, Глеб откидывается на сиденье, стараясь не дергаться от каждой дорожной выбоины.

– И как ее звали? – Он не чувствует детского расстройства от осознания, что мама с папой оказались друг другу чужими людьми. Так полстраны живет: встречаются в постели и расходятся наутро по своим собственным мирам.

– Ольга.

– А сейчас она где?

– Понятия не имею, испарилась. Она подарила мне несколько лет своей любви, женщины за такое спрашивают по строгости. Будем считать это моим даром, все исчезают после тюрьмы. Может, умерла, может, просто уехала и живет сейчас где-то с выводком белокурых детей. Но в Ленинграде ее точно нет. Будет забавно, если и она сбежала в этот ваш проклятый городишко, хотя он бы был для нее слишком тесен. Она была... Знаешь, есть такие женщины, которые тебя сразу насквозь видят. И их это не пугает, ибо они гораздо умнее, чем ты. Но это редкость.

– Быть умнее меня не очень сложно, меня даже наркоманка обула. Но я понимаю, да. Мать вообще сама в себе всегда была, не понимаю, как вы сошлись. У нее же на лице написано, что стерва.

– Так в этом весь смак. Любая умная женщина становится стервой, перешагнув определенный порог развития. Это защита у них такая, не стоит осуждать. Им тяжелее, чем нам.

– И при чем тут вилка?

Отец еле сдерживает улыбку.

– Ты уверен, что готов к этому откровению?

– Уверен. – Глеб готов ему сейчас врезать.

– Берешь вилку. И ешь ей. Могу инструкцию по использованию написать, чтоб ты не запутался.

– Никак не могу уловить смысл твоей сложносочиненной метафоры.

– Ну, смотри. Если не углубляться в исторические вопросы и что откуда пошло, то пашу-бхава – это человек, который обречен повторять за учителем, не понимая смысла данных ему ритуалов. Потому что думать своей головой он не умеет, он в нее только ест. И дилемма вилки заключается в том, чтобы не выбирать из предложенных вариантов, а пользоваться по назначению. Но для него это сложно. Ему нужен светоч, авторитет, который скажет, что вилкой-то, оказывается, есть нужно, хотя сам человек об этом с детства осведомлен. Я когда тебя что-то делать заставляю – ты ж сопротивляешься внутренне, ты не согласен. Я тебе говорю: Глеб, надо сделать так и так. Из тебя сразу протестный гной сочится. Но ты обречен совершать ошибки, потому что таково твое бытие. И если я буду тебя беречь своими советами, ты не научишься никогда. Надо выбираться из этого замкнутого круга. А если головой думать не начнешь, так и будешь по чьему-то сценарию играть и удивляться, как же так получается. Но я тебя не виню, у нас большинство людей так живут. Всем нужен гуру, учитель, наставник, священник. Кто-то, на кого они перекинут ответственность за свою жизнь. Но мне бы не хотелось, чтоб ты так жил. Поэтому учись вилкой есть, а не тыкать в непредназначенные для этого места в ожидании, что тебе за это ничего не будет.

– И как мне следовало поступить с Кристиной?

– А ты подумай. Иначе опять не согласишься, а потом будешь скулить.

– Останови машину. Мне хуево.

Черные мушки бегают перед глазами, тошнота подступает к горлу, Глеб сжимает кулак.

Над ним нависает очередное лицо. Глеб уже начинает привыкать просыпаться в незнакомых местах с непонятными людьми, это ж приключение, стиль жизни практически. Возрастной мужик с тонкими нитями морщин вокруг глаз, зубы гнилые, прокуренные, бородка козлиная.

– Жив? Жив. Мы тут вам не поможем, невралгия. Нужно в специализированное учреждение. – Мужик отходит, Глеб смаргивает, опознавая приемный покой. Отец стоит в отдалении, сцепив руки в замок, слушает молча. Блядство. Вот не было этого гандона старого, не было и приступов.

– Может, таблетки какие попить? Хоть что-то. Мы же не в каменном веке.

Мужик закатывает глаза, отряхивая белый халат.

– Вы, может, и нет. А мы – очень даже. Препаратов нет, оборудования нет, мы мало чем сейчас отличаемся от бабок-знахарок, препараты вам нужны серьезные. При неверном подборе побочки будут катастрофические, я на себя такую ответственность брать не буду. При всем уважении, вам нужно хотя бы на ЭЭГ. Снимок сделать, может, у него опухоль в мозгу.

Опухоль. Хорошо бы. Тогда просто застрелиться, и дело с концом.

– Я вас понял. Встать можешь?

Глеб поднимается на локтях, встает показушно, чуть покачнувшись. Живем пока, живем. Сегодня пережить, и уже будет успех. Он облокачивается на отца, и они медленно плетутся к выходу из больницы, Глеб ее за время своего пребывания выучил как свои пять пальцев. Тогда тут была Алинка, это скрашивало, а теперь... А теперь непонятно, что будет дальше.

– Тебя так затрясло, что я решил сразу в больницу ехать. Такое бывало раньше?

Глеб молчит, ногой пиная дверь.

– Неважно.

– Важно. Может, тебя наркоманка по голове огрела и это стало началом конца. Я ж не врач, я не могу тебе корректную версию выдать.

Глебу тяжело об этом говорить. Тяжело вспоминать, как он сам игнорировал похожие симптомы у совсем еще мелкого брата, уговаривал каши побольше есть. Он просто растет тощим и слабым, потому и колошматит его, как на морозе. А Глеб вон кашу ест, и все с ним хорошо.

Макс в нем нуждался. Тянулся к нему, искал одобрения, мать на него столько надежд возлагала, маленький светлоглазый мальчик с ангельской улыбкой. И материнским ядовитым характером. Потому он и был любимчиком, а Глеб так, первый блин, который комом традиционно. Макс был весь в нее, очень мягкое, правильное лицо. Макс носил ее фамилию. Макс был маменькин сынок и мамина гордость.

Макс первый полез в криминал, а Глеб так, чтоб мелкий не присел по глупости. Было в нем вот это желание лучшей жизни любыми способами, которое в самом Глебе проснется гораздо позже. Материнское наследие, фамильная склонность к легким путям и быстрым деньгам. Но мать была осторожна, а они... А они были мелкие и тупорылые. Лебедев тоже Макса оберегал как мог, Толик вообще очень доброе существо, ему лишь бы слабых защитить и успокоить. Но в ту ночь на дело с ними не пошел, сослался на бабушку. Может, эта старая ведьма чуяла что, но по этапу пошли Макс с Глебом, а Лебедев остался пинать мяч в одиночестве.

Вернулся Глеб уже один. Нелюбимый, неправильный сын. Он должен был успеть, должен был полезть под нож и защитить, но не успел. Или просто струсил.

– Глеб? – Отец останавливается.

– Да знаю я, что это такое и чем заканчивается. Толку-то. Ну сдохну скоро, кому какое дело. Прикопают за оградкой и забудут, нихуя хорошего в жизни не сделал.

– Это ты зря. Я тебе поставлю памятник безымянному дятлу, все пацаны с района будут конфеты таскать.

Глеб давит смешок.

– Я не боюсь умирать.

– Все не боятся, пока не начнут.

21

Играть в гляделки с бутылкой водки – занятие крайне увлекательное. Анатоль занимается этим уже с полчаса, уговаривая себя не сдаться на поругание зеленому змию. Отказаться от алкоголя оказалось делом сложным, он держится уже целый месяц, а, как известно, именно через месяц наступает первый срыв. Бутылка моргать отказывается, Анатоль горестно вздыхает и убирает ее под стол. На «то самое» кольцо осталось поработать еще месяца полтора, благо, что Палыч не появляется и голову не делает. Чумбоева ему взаимностью отвечать отказывалась, дважды выкинула цветы с окна и один раз – какая! – самого Анатоля спустила с лестницы, но он не сильно унывал из-за этого и продолжал свои попытки завоевать сердце непокорной следачки. Ну наговорил гадостей по пьяной лавочке, с кем не бывает? Что теперь, всю жизнь обижаться? Пока Катька ходила в роли его сердечной подруги, мыслей о женитьбе в лысой голове не возникало, а как отшила, так сразу гордость мужская взыграла и силушка богатырская появилась на подвиги. Отказ от синьки Толик считал подвигом, этому вашему Муромцу такое и не снилось, он на печи лежал тридцать лет и три года, а Анатоль всего выходные. И кто тут богатырь?

Квартиру он привел в относительный порядок, мысленно ругая себя: надо было дать контуженному братцу сначала все выдраить, а потом гнать, иначе как-то не очень выгодно получилось. Чувство вины кусается в молодецкой груди, жалко ж этого идиота, живет, небось, в бабкиной избушке на курьих ножках и тырит дрова у кого придется. Неудаль – одним словом. День на работе выдался стандартный, никаких паханов больше не приезжало, и шут с ними. Бедный Глебас, зайти в гости боязно, вдруг там этот зек страшенный сидит и зубы желтые скалит.

Анатоль собирается провести вечер в компании телевизора и бутылки газировки, но внезапно приходит ответственный Володя. Нет, он его ждал, но думал, что церковные дела впереди планеты всей. Черносвитов держит в руках пушистую рыжую кошку, та злобно шипит, завидев Анатолия. Приплыли.

– А животину зачем? – Они сразу идут в бабкину комнату, где до сих пор слабо попахивает старухиными миазмами.

– У церкви бегала, жалко. Тебе не надо?

Толик задумывается. Бабы кошек любят...

– Не сильно, но хай будет пока. Если что, найдем ей дом получше. Может, Катька растает, бабы любят кошаков, – Толян открывает шкаф. Бабкины вещи разложены аккуратными стопками. – Ты новости, кстати, читаешь? Я чет уже путаться начинаю. То сербы с албанцами, то Грузия с Абхазией, то Карабах, весь мир сошел с ума. – Он начинает вытаскивать одежду, складывая ее стопками на столе. – Заберешь? Может, кому пригодится, благотворительность – дело хорошее.

Володя кивает, опуская кошку на пол. Та, недовольно повиливая хвостом, удаляется в угол, где ложится, задирает ногу и начинает яростно вылизываться.

– Новости не читаю, дел в приходе много. А Карабах – это далеко? У меня крестик золотой пропал, меня только это сейчас волнует.

– Далеко. Ну да хрен с ним, ты прав, нам-то что. Главное, чтоб пожрать было чего и выпить. Кошечка, лучше покажи мне лапкой, где он тебя трогал, а то эти попы известны своими извращениями. – Володя тыкает его под ребра, Толян посмеивается: – Да ладно, ладно, не бузи.

– Я тебе суп принес. – Черносвитов критически осматривает винную блузку по моде семидесятых. – Погрей потом и поешь. Чем ты питаешься вообще?

– Мам, не начинай. – Забота Володи порой была хлеще, чем у бабки. – Поем я су-у-уп, только пото-о-о-ом. – Он ноет, встряхивая платье. На пол с грохотом падает небольшая иконка, Анатоль поднимает ее, рассматривая. Вырезанный из дерева дед с перевернутым крестом на лбу. – Слышь, эт че?

Черносвитов забирает находку, рассматривая на свет и брезгливо откидывает, плюнув через плечо и перекрестившись.

– Николай Чудотворец, но какой-то странный. Дался им он... Погоди. – Замирает, вертит в голове какую-то мысль. – Слушай, Толь, как думаешь, Глеб умеет документы подделывать?

Толик смотрит на него в недоумении, почесав лысую башню. Вот так-так, и это святой Володя...

– Тебе зачем? Подержал в руках бесовскую иконку и решил нагрешить? – Толя активно трясет вещи в надежде найти что-то еще. Интересно, он такое никогда раньше не видел, бабка на виду не держала.

– Ты не понимаешь. У меня вчера вечером девка приходила, крестилась левой рукой спиной к алтарю. Я перед тем, как сюда пойти, в храм заглянул. А там этот. Отец Иоанн, – от тараторит с жаром, стараясь впихнуть как можно больше информации, будто за ним кто-то гонится. – Дверь закрыл и у иконы Николая Чудотворца тоже наоборот крестится. А потом там мужик седой появился, но я испугался и сбежал.

Анатолий удивленно моргает. Ла-а-а-адно.

– Так, стоп. Какой Иоанн? Какая икона? Документы тебе на хера? – Достает из кармана сигареты, протягивая Володе. Ему сегодня надо, ходит нервы выкручивает с самого утра.

– Прислали вместо отца нового батюшку, он вызывает подозрения. И не нужны мне документы, мне аккуратность нужна. Я тот еще аккуратист, только испорчу все. Руки как лопаты. Давай сначала закончим, а потом покурим, иначе мы ничего не сделаем сегодня, – Володя говорит отстраненно, погруженный в мысли.

Из интересных вещей они нашли коробочки с бусинами, еще пять деревянных жутких икон Николая – Чудотворца ли? – и несколько связок с сушеными травами. Володя совсем побледнел, пристроился на табуретке и нервно закурил, глядя издалека на находки. Нежные эти попы, можно подумать, сам сатана к бабе Шуре заглядывал на огонек и чай с сушками. Анатолию не очень понятны его метания, но тухес чует авантюру и приключения, а тут повод не нужен. Упаковав одежду для церкви, он присаживается рядом с другом на корточки, того аж потряхивает, сигарета так и норовит из рук выпасть.

– Ну ты че? Не ссы, сожжем их – и дело с концом. А Иоанну твоему репу начистим, если будет херню творить, а? – Коробочки с фурнитурой сует Володе в руки, звезды не очень христианский символ, прихожане могут не понять. Начнут еще выть, что их тут втихую в ислам пытаются перетянуть, тьфу... Ну ничего. Бабе какой подарит, та рада будет, а то Чумбоева такое не уважает.

Володя глубоко затягивается, закашлявшись горьким дымом.

– Ты не понимаешь. С этой иконой в церкви что-то не так, ее нужно исследовать, пока никого нет. Может, я что-то пропустил. Она, понимаешь, старинная, вся черная, ее надо рассмотреть при нормальном свете. Что-то с ней неладно, я тебе говорю.

Анатолий хитро улыбается.

– Ну давай ее спиздим и до Гробовецкого дойдем, а? Прямо сейчас. Все равно уже все сделали.

– Это неправильно... – Володя осекается, задумавшись. – Хотя ты прав как никогда. Ключи у меня есть, до утра мы ее успеем вернуть. Да и не подумает никто на нас, а если что, скажем, что утащили к Палычу, чтоб на реставрацию увез.

На том и порешили. Анатоль не считал себя виноватым, бодро шагая к церкви, он чувствовал себя как когда-то в детстве: зачинщиком самых интересных приключений. Это ведь он Грише с Володей в лагере показал место, где можно подглядывать за девчонками через забор, а то они не верили, что у девок между ног все не так, как у мальчишек. Бедный Володя долго отходил от шока и решил, что никогда не заведет детей, потому что он, мало того что боится краника у себя в трусах, а девочки и подавно испугаются. Там же у них складка какая-то, совсем непонятно, что с ней делать. Когда Анатолий объяснил, Володя совсем расстроился и сказал, что боится застрять, как собака. Толик тогда долго смеялся, а потом и сам начал опасаться. А вдруг... Ему никто не рассказывал, что в таком случае делать.

Ночной город живет своей жизнью, мимо проносятся «Жигули» с орущей «Белой ночью» и скрываются за поворотом. Жаль, что в детстве никто не предупредил, что в женщинах обычно застревают сердцем, а не причиндалами. Анатоль приветливо машет путанам, собравшимся на пятачке рядом с кафешкой, те хихикают и шлют воздушные поцелуи, Володя отворачивается.

– Че, так и боишься застрять? – Толик хитро зыркает на друга. – Не боись, у них там нет зубов. Я проверял.

– Зато есть триппер. – Черносвитов ежится, как будто путаны окружили его и насильно тыкают своими гениталиями в лицо приличному гражданину.

– Ой, я тебя умоляю. Это как простуда, все им болеют.

– И ты тоже?

– Бывало, но уже нет. Не мог же я Катерину так подставить, это не по-джентльменски. – Толя пинает небольшой камушек. – На любимую женщину грех жопить бабло и ответственность за здоровье. Так в Библии написано.

Володя смеется, заметно расслабившись.

– Не так там написано, но суть ты уловил. Примерно. Очень отдаленно. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя.

– Ну вот, я ж на себя бабло не жоплю и себе трипак не желаю, Иисус ровно написал!

– Это не Иисус, а апостол Павел.

– Да хоть кто, главное, что мы друг друга поняли. Давай мы тебе резьбу сорвем, а? У нас на районе завелась ночная бабушка. Верка из двенадцатого дома, она зубы вынимает и давай полировать, говорят, что промышляла с самой революции. Ветеран минетных войск! Она с Москвы сбежала, потому что ее чуть мелкие шалавы не зарезали, к ней самые-самые ходили. Говорят, даже Хрущев... – Толик переходит на шепот. Володя закатывает глаза. – Да че? Я сам бывал, мастерица!

– У ночной бабушки? Понятно, чего тебя Катька-то бросила...

– А вот и нет, это после уже было. Мне было одиноко, а на приличную бабу денег не было. Старуха Верка всего пятерку берет, ты зря отказываешься. – Анатоль не стесняется своих похождений, даже гордится. Ищите за такой прайс еще одну с таким-то опытом и не найдете, две минуты, и ты в раю. – Мария Магдалина тоже проституткой была, придешь, дашь ей кадилом по лбу, она и уверует. Гарантирую.

– Толя, пользуйтесь резинками фирмы «Адидас», а остальное Бог простит.

Церковь вырастает темным угольным пятном, из пролеска воют собаки, одинокий фонарь освещает кованую кладбищенскую калитку. Толик присвистывает, останавливаясь.

– Я уже обосрался. – Переминается с ноги на ногу. – М-да. В детстве бы все отдал за то, чтобы сюда пробраться в ночи. Если призраков не будет, то я буду крайне разочарован, а то нагнал жути...

Володя звенит связкой ключей, Анатоль стоит на стреме, всматриваясь в темные глазницы панелек и живо вертит головой на звуки с соседних улиц. Предложение сходить к Глебу с иконой сформировалось из нескольких корыстных соображений:

1) посмотреть поближе, что там за папаша-авторитет и воочию увидеть председателя блаткомитета в неформальной обстановке;

2) занять денег на сигареты;

3) узнать, где кольца красивые продают, чтоб Катька натурально упала в обморок, иначе детям нечего рассказывать будет.

Дверь открывается с визгливым скрипом, Володя сверкает глазами и ныряет в черноту притвора, Анатолий, горящим взором оглядев территорию в последний раз, идет следом. Шаги гулко отпрыгивают от высоких стен, ладаном воняет, хоть глаз выколи. Володя подскакивает к иконе – как различает только в темноте, где какая, – и поджигает несколько свечей. Толик высматривает на иконе бесовские черты, но там лишь лицо старика, похожего на Верку-минетчицу с бородой. Может, с нее и рисовали...

– Че там, есть че? – Анатоль борется с желанием закурить в Божьем доме. – Символы сатанинские, рога, че там еще рисуют обычно.

Бледное лицо Володи выныривает из темноты.

– Ничего. Надо паволоку с доски снять аккуратно, чтоб не рванул рисунок.

Анатолий кивает, сделав очень умное лицо. Как будто он знает, что такое эта паволока, но признаваться-то не хочется в том, что дебил. Толик тушит свечки, и они выволакивают икону на улицу, запирая дверь. Призрак к ним так и не явился, но всем нужно обязательно рассказать, что явился, а то давно у него интересных историй не было. Уже в подъезде дома Гробовецкого Толя дышит на руки. Хоть и весна, а где тепло обещанное? Володя вежливо жмет на звонок, Толян только кривится. К Глебу надо стучать, чтоб дверь тряслась, иначе не услышит, у него то бабы, то музыка, то кумар... Хотя папаша ж нынче руководит парадом. Дверь открывается резко, чуть не вмазав Черносвитову по носу.

– Ну?

В ресторане Толя не успел его рассмотреть в деталях, больно ссыкотно, но, столкнувшись лицом к лицу, волосы дыбом встают. Носатый, с рябой рожей, тощий, как кощей, весь расписной, но без залысин, хотя в его возрасте они полагаются. Вон у Толика уже есть, потому и бреется. А вот глаза... Черные, страшные, Анатоль раньше считал, что по глазам прошлое увидеть нельзя, это ж просто участки мозга, которые вывели наружу замыслом природы, а теперь все свои слова назад готов взять. Он тогда от полувзгляда чуть не обосрался, а теперь все, капитан, несите коричневые портки.

– Мы это, к Глебасу, – Анатоль первым подает голос, решив, что меч Господень сегодня и так набрался мистических впечатлений.

– И? – Мужик остро ухмыляется. – Конкретнее. Кто такие, зачем?

– Мы дружим с детства. Дело у нас деликатное, нам надо картину проверить.

– Что, наркотики заныкали, а теперь отодрать от клея не можете?

– Нет, она это. Проклятая. Это Володя, он в церкви работает, говорит, что икона за прихожанами наблюдает, мы проверить хотим, может, там двойное дно. – Толя сует руки в карманы, от нервов вспотели ладошки.

– Вам что, десять лет? Так картина или икона? – Пахана явно забавляет эта беседа. Сука.

– Да какая разница, нарисованное же все. – Толя хмурится.

– Ну, проходите, иконописцы, – хмыкает, отлипая от дверного косяка и удаляясь в комнату. Толик разувается, приставив икону к стене, и аккуратно вешает куртку на крючок. Мало ли, какие тут нынче порядки. Глеб обнаруживается на кухне с очень сложной рожей, задумчиво дымит носом. Батёк не отсвечивает, и ладно.

– Дарова. – Толя плюхается напротив. – Че, как перевоспитание?

Глеб машет сигаретой, всем своим существом выражая недовольство. У него опухшие глаза, как будто не спит совсем и кросс бегает вокруг дома каждую ночь. Изнеможденный какой-то весь, высушенный.

– Нормально. Живой пока. Че пришли, на батю посмотреть?

– Не, мы икону принесли. Ты ж у нас на все руки мастер, надо ее от доски аккуратно отодрать и обратно прилепить потом. – Толик нагло стреляет сигарету.

Глебас внимательно смотрит сначала на него, потом на Володю. Взгляд недоумевающий, полный матных вопросов.

– Вы ебланы? Вы ее че, спиздили?

Черносвитов аккуратно присаживается на краешек стула.

– Мы ее не украли, мы ее одолжили. До утра. Утром надо назад унести, чтоб новый батюшка ничего не заметил. Она проклятая. Я так думаю. – Володя косится на сигареты, но пока держит себя в руках.

– И че вы ее сюда приперли? Я вам че, колдун, расколдую ее бритвой и растворителем? – Глеб встает, подкидывая икону и пристально рассматривая края. – Рогов у него нет, глазами тоже не ссыт, че вы доебались до дедушки...

– У нас прихожане новые проявляют к ней повышенный интерес. Крестятся наоборот, а иногда из нее дед вылезает. Да я сам видел, не смотри ты на меня так! – Володя складывает руки на груди. – Я вечером пошел до храма, а там новый поп альтернативно молится, а потом – раз! – и мужик из нее вылез. Прикинь?

Глеб скептически поджимает губы, постучав по древесине.

– Так уж и вылез. Гришиными байками запахло. Ладно, только тогда пусть Володя ужин нахарчит, жрать охота, стряпню ленинградского светоча я не переварю. Хрючево похлеще зоновского. – Гробовецкий зажигает верхний свет и укладывает икону деревяшкой вверх, принимаясь за работу. Толя ничего не говорит, когда Володя ищет в холодильнике ингредиенты. Раньше такого не бывало, Глеб питался святым духом и ресторанной едой, а теперь – вон оно как. Может, папашино появление не так уж и плохо на него влияет. Анатоль почему-то думал, что Глебаса во все криминальные дела посвятили, ан нет. Жрать учат дома и бабки не тратить. Удивительно. Будь Толя криминальным авторитетом, он бы сыну машину подарил и хату в центре Питера, а не это все.

Возможно, поэтому Толя и не криминальный авторитет.

В комнате мерзко пахнуло растворителем, Гробовецкий чешет края холста бритвой, Володя монотонно стучит по разделочной доске ножом. Толя машет ногами, уперев щеку кулаком, и думает, чем себя развлечь.

– А мы сегодня видели призрака в церкви. Он выскочил из-за алтаря и давай шипеть, как эти, знаешь, насекомые жирные. Про них еще Дроздов рассказывал. – Зевает, хрустнув челюстью.

– Толян, мне уже не пятнадцать, придумай чет новое. Или у вас в Ленинграде все призраков видят? – Глеб не отвлекается, икона медленно поддается.

– Мог бы сделать вид. Гриша говорил, что я теперь тоже колдун, так че бы и не увидеть потустороннюю сущность.

– А Алина говорила, что в церкви живет дух помещика. Она это в книге прочитала, че теперь, тоже колдунья? – Глеб улыбается. – Ее ведь так и не нашли. Уже весь город подняли, как в воду канула. Не хочу прослыть мудаком, который нагнетает, но добром это не кончится. Хорошо, если просто сбежала, но это на нее не похоже.

Толя аж оживляется. Что там с церковью, он не знал, но дух старого сплетника жил в самом Анатолии, сколько он себя помнил.

– А че там случилось? Я так и не понял. Я тогда не смене был, выбежал уже, когда тачка отчалила. Тероев так разорался, что я грешным делом подумал вернуться обратно на завод. – Анатоль сует любопытный нос поближе к иконе, Глеб отдирает ее буквально по миллиметру. Пока ничего не видно, а жаль.

– Алина свалила из больницы, поругалась с Палычем, угнала его тачку и, видимо, сожгла. Саму Алину не нашли. Может, и не она сожгла, там непонятно, от салона мало что осталось. Ищем теперь. И мы, и мусора.

На кухню заходит пахан, усаживается рядом с Глебом, закуривая, тот сразу затихает, молча шкрябая лезвием по клею.

– Да не ссыте вы, я покурю и уйду. Ваши церковные секреты останутся при вас. – От его взгляда Анатолю снова хочется сползти под стол и никогда оттуда не вылезать. – Сильнее наклони, тогда отходить лучше будет.

– А у вас есть опыт в таких делах? – Толик прикусывает язык. Ну и зачем?

– Есть. Переправлять деревяшки через границу накладно, знаешь ли, лучше рулонами. Времена разные бывали.

Анатоль кивает и отворачивается. В кастрюле закипает суп, Володя устало позевывает, видно жалея, что вообще в это ввязался.

– «Плохие времена», «тяжелые времена» – вот что люди не устают повторять, но давaйте жить хорошо, и времена станут хорошими. Мы и есть времена. Каковы мы, таковы и времена, – Черносвитов изрекает это так просто и спокойно, что хочется его пристукнуть. – Это святой Аврелий Августин сказал.

Пахан тихо смеется, откидываясь на спинку жалобно скрипнувшего стула.

– Приятно, что мой сын дружит с образованными людьми. Компания получше наркоманов, а? – Тычет Глеба локтем в бок, тот только зыркает неприязненно. Анатоль решает разрядить обстановку, вставив свои пять копеек.

– Мы не наркоманы, Володя – церковник, а лично я – алкоголик. Но! Я в завязке. Жениться хочу, кому нужен пьющий муж. А что по поводу времен: мне кажется, развал Союза – это своеобразная прививка свободы. Раньше такая жизнь казалось нереальной.

Пахан молча сверлит Толика взглядом.

– А ты знаешь, что такое прививка? Выработка антител к вирусу. Прививка свободы, как ты выражаешься, значит, что потом никакой свободы не будет. Сплюнь. – Вдавливает сигаретный бычок с силой в хрустальную пепельницу. – Вы этого пока не понимаете, но сейчас решается, что будет дальше. Глобально. И если мы проиграем, а они победят, то ты окажешься прав, а мне придется счесть тебя пророком.

Толик сплевывает через левое плечо три раза, стучит по дереву и крестится на всякий случай. Быть правым ему не хочется.

– Можете объяснить? Мне просто интересно, я и правда ничего не понимаю. – Анатоль рассматривает пепельницу, как будто это картина в Эрмитаже. Очень интересно, нужно подумать о смысле композиции.

– Ну, смотри. Если коротко. Есть люди старой формации и новой. Это ты знаешь. С точки зрения криминала есть старое ворье, скованное понятиями, а есть спортсмены. Нам нельзя иметь имущество, идти во власть, руки марать убийствами по беспределу, жениться. Наркотиками барыжить. – Скашивает глаза на Глеба. – Что самое важное: нельзя позволять себе больше, чем требуется. Как в старой песне: полстраны этапники, полстраны конвойники. Мир очень полярный и понятный. Был. А спортсменам можно все. Голодные, выросшие в нищие восьмидесятые, они очень сильно хотят отхватить кусок побольше любыми способами, и, если у них получится, стране придет пиздец. Потому что не может эта биомасса рассуждать выше шкурных интересов, деньги стоят во главе угла. Нашли коммерса и доят, что еще надо. Красные не помогут, они ссут в это лезть, надеятся загрызть победителя. В стране достаточно дембелей, ветеранов Афганистана, бывших работников структур. Все они не сильно образованны и заражены твоим вирусом свободы и вседозволенности, их не волнует, что будет глобально, их волнует новый унитаз и недвижимости побольше. Деньги сегодня, а не на перспективу. Забрать все у всех и никому никогда не отдать. Они считают себя новыми мессиями, носителями правды и чести, но это не совсем так. От убийств нимб не вырастает. – Он поднимается, хлопнув сына по спине. – Я же говорил, что так быстрее пойдет. Бывайте.

Толя провожает его взглядом, задумавшись. Он никогда не различал бандитов и не делил их на касты, бандиты и бандиты. А оно вон как... Да и Глебов батя не сильно похож на тех перцев, которых он видел в Питере, когда был там год назад. Все распальцованные, в дорогих шмотках, машины у них роскошные и цепи толщиной с два пальца. А этот... Мужик и мужик, ну в татуировках, а где весь флер бандитского шика? У тех глаза были пустые, как у мертвых рыб на рынке, а тут все внутренности переворачиваются.

– Сюда идите. – Глеб, наполовину отодравший икону, переворачивает ее на свет. – Дело и правда странное.

Толя с Володей синхронно подрываются. С деревяшки на них смотрит все тот же Николай, аккуратно вырезанный кем-то в дереве, с перевернутым крестом на лбу и свиным пятачком.

22

Володя внимательно рассматривает отца Иоанна. Ничего необычного. После их находки в квартире Глеба он не мог уснуть всю ночь, все думал, думал, анализировал, но за неимением данных решил пока затаиться и принять позицию наблюдателя. Икону они утром вернули на место, Гробовецкий филигранно приклеил все, что было оторвано, пришлось жечь больше ладана, чтобы перебить вонючий смрад клея. Хотя это бы привлекло любителей его понюхать, может, в веру бы обратились... Как бы Володя ни старался поймать нового батюшку на связях с нечистой силой, больше ничего мистического не происходило. Толян забегал на службы периодически, делая очень загадочное лицо и подмигивая каждые две минуты. Не подумал бы кто, что у парня нервный тик. Страшные деревянные иконки Анатоль сжег, о чем незамедлительно сообщил, гордо выпятив грудь. Ну экзорцист, экзорцист!

Отец Иоанн пьет воду. Его аскетичностью все восхищались, он редко что-то ел в принципе, оправдываясь пожизненным постом. У Анатолия была теория, что он упырь и пьет кровушку прихожан после службы, периодически закусывая картофелем в трапезной, но Володе эта теория казалась смешной. Это как верить, что Пиковая дама из воспоминаний о детском лагере наконец нашла на тебя время в своем плотном графике и, спустя десять лет, добралась. Бедолага. Существуй Пиковая дама на самом деле, она могла бы брать деньги с детей и озолотиться очень быстро, каждый школяр мечтает увидеть женщину в черной вуали в отражении зеркала, чтоб убедиться в существовании потусторонних сил.

Володя пытался проследить за батюшкой, но в какой-то момент каждый раз терял его из виду и в конце концов бросил эти попытки. Церковь продолжила функционировать в привычном ритме, обязанностей стало меньше, свободного времени больше, и вроде надо радоваться, но... Ощущение неправильности происходящего не покидало.

– Андрей Павлович пришлет человека, чтобы оценить сумму для замены пола. – Володя отхлебывает кисель, облизав красные вязкие усы. Никого Тероев не пришлет, это была идея Анатолия. Вдруг, говорит, там что-то спрятано. Может, и спрятано, надо проверять. Отец Иоанн подозрительно оживляется.

– Я так и не увидел его ни разу за это время. Он вообще существует? – Его губы трогает тонкая усмешка, но Володя не придает этому значения.

– Да, он очень занятой человек. На алтарь он пожертвовал, на купола, деньги не зарабатываются просто так.

Взгляд батюшки ледяной, Володя с трудом выдерживает его.

– Церкви не нужны деньги, заработанные на крови. Можете так ему и передать. А наш пол переживет еще не одно поколение прихожан. – Он встает, отряхивая подрясник от хлебных крошек, и выходит. Хористы тут же начинают бурно обсуждать отсутствие финансирования, а Володя крепко задумывается. До этого ни в каких беседах профессия Тероева не мелькала, понятно, что человек не может жить в информационном вакууме, но все же... Когда бандиты приходили на воскресную службу и жертвовали деньги в специальную коробку он не возражал, а тут – нате! Уверенность в том, что пол надо вскрывать, возросла в геометрической прогрессии, осталось дождаться подходящего момента.

Вечером он вновь сидит у Анатолия за чашкой чая, пытаясь придумать план.

– Пока ты не начал говорить про попа, я тебе кое-что покажу. Зацени. – Толик кладет на стол красную бархатную коробочку. – Заработал! Наконец. Ну и у Глеба еще немного занял.

Володя непроизвольно улыбается, радость за друга переполняет его. Осталось получить согласие Катерины, и все: Анатоль официально первым сбежит из их маленького холостяцкого царства. Кольцо совсем простое, хоть и золотое, в середине сверкает крошечный камушек.

– Это ты все посудомойщиком за два месяца? Не поверю.

– Не все. Это бабкины старые золотые зубы, только не говори никому, особенно Чумбоевой. Пусть думает, что я богач. Я их переплавил, остатка денег на фианит хватило. Но выглядит-то как брульянт! А размер пальца я узнал, когда в последний раз к ней в гости ходил. Она даже не спустила меня с лестницы и предложила чай, прикинь. Считаю, что я на правильном пути. Кольцо пришлось украсть для размера, но я верну... – Толя так радостно улыбается, что даже не хочется говорить с ним про церковь. Володя за эти две недели уже сам себя убеждать начал, что ему почудилось, мало ли что бывает с недосыпа и порядочного истощения.

– Я правда за тебя очень рад. Но на свадьбу придется еще больше работать, ты ж понимаешь? Катька должна быть самая красивая, платье-торт и прическа выше эйфелевой башни. – Счастье заразительно, переживания отходят на второй план. Володя давно не видел Анатоля таким светлым, пожалуй, в последний раз до смерти его родителей много лет назад. Сколько же выпало на их с Гришей долю... У одного родители сгорели, у второго разбились, у одного сумасшедшая бабка жила в лесу и рассказывала сказки про чертей, у второго сумасшедшая бабка жила в городе и молилась бесовым иконам. Хорошо, что Толя в армию не прошел по здоровью, Грише вон меньше повезло. Такие похожие и непохожие судьбы одновременно, начинаешь верить в некую вселенскую предопределенность и своеобразное Божье чувство юмора.

– Ой, я уже в столовой ценники узнавал, все будет в ажуре. Так че там с церковью? Идем полы вскрывать? Я уже лом выпросил у соседа и гвоздодер. – Толик сербает чаем. Володя пожимает плечами.

– Надо, да. Давай завтра вечером? Приходи после службы, все устроим.

Прощаются они на позитивной ноте. Володе не хочется портить Толику фантазии о грядущей свадьбе своими ночными приключениями, поэтому он вежливо удаляется домой спать. На сердце становится совсем спокойно. Анатоль, конечно, идиот, но даже идиоту женщина нужна, чтоб сделала из него человека, а то сам ведь не справится. А под чутким руководством опытной следачки непременно сделается приличным членом общества, может, работу себе нормальную найдет, детей настругает, обзаведется залысинами до макушки и солидным брюшком.

День проходит спокойно. Утренняя служба, обед, на вечерней он снова замечает парочку странных персонажей с их альтернативными методами молитвы, но делает вид, что ничего не происходит. Прихожане будто и не видят их, не обращают ни малейшего внимания.

– Домой идешь? – Отец Иоанн вымотанный, но довольный, пакуется в новенькую кожаную куртку. И откуда денег взял, Божий человек?

– Позже, у меня сегодня день памяти отца, я бы хотел помолиться в одиночестве. – Опускает глаза в пол. Батюшка хмыкает.

– Дело благое. Только не усни тут, простудишься. – И покидает трапезную. Володя остается в желанном одиночестве, ждет пару минут, а затем выходит в центральную часть храма. Икона Николая Чудотворца на прежнем месте, только глаза как будто смотрят в другую сторону. Володя переворачивает ее к стене от греха подальше, сразу становится легче дышать. Топот Толяна слышен отсюда, Лебедев заваливается со счастливой лыбой до ушей, притащив на ботинках свежие комья грязи. Инструменты держит в руке, рожа такая, будто на Катьке жениться пора прямо сейчас. Если бы...

– Ну че? – Эхо откликается от стен. Володя прикладывает палец к губам, неодобрительно покачав головой.

– Ниче. Дверь закрывай и начинаем. Фонарь взял?

– А то! Ты за кого меня держишь? Я старый расхититель полов. Половой гигант. У нас в Ленинграде все расхищают полы. – Он хихикает. Дверь с лязгом закрывается, Володя тяжело втягивает носом воздух и шумно выдыхает. Внутреннее чутье подсказывает, что ничем хорошим эта затея не кончится, но упорствовать во грехе право каждого живого человека.

Толян возится с половицами в углу, Володя борется с желанием сжечь жуткую икону прямо сейчас. Лебедев – собака языкастая – сказал, что она за прихожанами следит в шутку, а теперь кажется, что это совсем не шутка. Володя разворачивает ее на секунду и тут же отставляет обратно: глаза смотрят точно на него. Он крестится сразу трижды, чтоб наверняка; деревяшка с хрустом отрывается от пола, подняв небольшое облачко пыли.

– Ну че? – Он подходит к Толику, присаживаясь на корточки и чуть приподняв юбку, чтоб не замарать.

– Ниче. Помогай давай.

Люк, кем-то любовно заколоченный, поддается плохо, но против лома нет приема. Минут через десять они освобождают его от досок, Володя дергает за кольцо, разевая черную квадратную пасть.

– Давай я полезу, а ты тут останешься сторожить?

– А вдруг там черти? Я тоже на чертей посмотреть хочу. – Толя подмигивает. – Не жадничай. Тут все равно никого нет.

Володя думает, что о настоящих встречах с нечистой силой вряд ли хочется кому-то рассказывать, но это же Анатолий, ему только повод дай... Он включает фонарь, подсвечивая старую железную лестницу, Володя ныряет в темноту первым, оглядывается. Ни черта не видно. По высоте метра полтора, приходится прилично нагибаться. Анатоль передает фонарь и спускается следом, Володя ведет белым глазом лампы медленно, осматривая фундамент. Ничего необычного. Он аккуратно движется вперед, стараясь не пропустить ни одного сантиметра, свет падает на потолок, и Володя обмирает. Судя по расположению, прямо под алтарным комплексом нарисован углем огромный перевернутый крест.

– Бля! – Толик присвистывает над ухом. – Бесовская церковь, ты внатуре прав.

Мог ли отец Иоанн знать об этом? Судя по всему, мог, нельзя списать на совпадение, что он отказался разбирать старые половицы. Но как? Подпол не вскрывали. Не мог же он и правда знаться с нечистой силой, что, возможно, поселилась тут?

– Че делать будем? Давай сожжем.

Володя шикает на него, подсвечивая фонарем фундамент, на котором что-то лежит. Он торопливо подходит, узнавая в этом странном нечто икону, лежащую ликом вниз. Выходит, они все эти годы топтались по образам. Толя переворачивает находку, Володя с удивлением обнаруживает лик Николая Чудотворца, выцветший от ненадлежащего хранения и плесени. Нормальный. Не бесовской.

– Это тоже Верка-минетчица с бородой! Дела...

Володя собирается его отчитать, чтоб не богохульствовал, но люк резко хлопает, наверху слышатся глухие, тяжелые шаги. Толя роняет икону, принимаясь яростно креститься. Шаги обходят церковь по кругу и возвращаются к люку, стучит молоток. Ругаться на Анатолия, оставившего инструменты наверху, нет никакого смысла, они оба были уверены, что остались одни.

– Че делать будем? – Толя заметно подрагивает. Володя думает, мол, хорошо, что Толика там не оставил: огрели бы по голове, и дело с концом. Молоток не стихает, они мечутся по подвалу, но никакого запасного выхода тут нет. И холодно еще, зараза. Он подбирает икону и идет с ней к люку, светит наверх, но через щели видны лишь очертания их потенциального убийцы. Дверь-то они изнутри заперли, никто сюда не попадет... Идиоты.

– У тебя нож хотя бы есть? – Володя шепчет, поежившись от холода. Толя отрицательно мотает головой. Сейчас бы не помешал Гриша, только кто ж знает, где его носит... Володя отходит обратно к угольному кресту, примерно прикинув, где окно. Надеяться не на что, но можно попытаться.

– ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! – Сворачивает рупор из пальцев и орет что есть мочи. Голос отдается громким эхом, стук прекращается. Толя поджимает губы, дернув из его руки икону и всматриваясь в лицо старца.

– Ну ты-то хоть помоги нам, ты в той же ситуации, братан. – Укоризненно смотрит на святого. Тот вторит ему не менее укоризненным взглядом. В неестественной тишине Володя пытается просмотреть очертания сквозь половицы, но ничего не видит. Какой идеальный каменный плен. Интересно, если копнуть, есть ли там еще скелеты таких же идиотов? К черту. Он хватается за рукав, с треском отрывает, несколько раз плюнув на ткань, и начинает с остервенением стирать черный крест. Уголь размазывается, превращаясь в разводы, Володя плюет еще, удваивая усилия. От громкого удара в двери храма замирает, решив, что это знак Господень и надо непременно продолжать. Сверху слышится какая-то возня, Володя тихо молится, рука уже устала и начинает затекать.

– Ачыбод хи отэ, адюсто нов лешоп! – Хриплый, низкий голос.

Толя хватается за Володину руку, вздрагия. Хотел призрака, вон, получай. Половицы содрогаются от удара, парни отпрыгивают назад, в ужасе переглядываясь. Да что там происходит?

– Ястенрев ен ано, илаглос ебет ино. – Голос другой, как будто совсем молодой, только сломался. Хлопанье крыльев, истерический совиный хохот, удары то тут, то там. Володя с Толей вжимаются друг в друга спинами, дрожа, как испуганные шавки. Звуки обрываются так же резко, как и начались. Люк открывается, вырванный вместе с гвоздями, которые неизвестный успел забить. Володя решается идти первым, негоже будущему священнику в храме чего-то бояться. Может ли это быть ангел?

– Обосрались? – Наверху стоит короткостриженый молодой брюнет с широкой белозубой улыбкой и шрамом над бровью. Неисповедимы пути твои, Господи. – Вылезайте давайте, пока этот не очнулся.

Володя поднимается, сердце колотится как будто во всем теле. Незнакомец молодой, лет двадцать пять навскидку; широкая переносица, пронзительные глаза, обветренные, искусанные губы и старенькая куртка, из под которой торчит вязанный вручную свитер. В храме все перевернуто, алтарные двери разбросаны в разных концах помещения, кадила катаются по полу. И только проклятая икона Николая стоит как ни в чем не бывало, аккуратно так. Володе даже кажется, что глаза у нее светятся.

– А вы кто? – сипло выдыхает.

– Я? Гера Крестов, сторож. На ваши вопли прибежал. – Володя только сейчас замечает, что новый знакомец стоит, облокотившись на черенок лопаты. Странно. Толя поднимается, крестится, обозревая интерьер и призывно кивает на выход. Икону Володя благоразумно забирает с собой, решив проверить на предмет бесовских дел уже дома. Крестов шагает впереди молча, сам разговор не заводит. Они спускаются по лестнице вниз, к тропинке, оборачиваться на церковь страшно.

– Слушай, Гера. А кто это был? – Он жадно вдыхает уличный воздух, стараясь успокоиться. Даже привычные панельки кажутся зловещими, может, в каждой квартире притаилось по нечистому и все они сейчас смотрят на них? Фантазия рисует воистину жуткие картины, по коже бегут мурашки.

– Это? Я удивлен, что до вас только сейчас дошло, что церковь-то черная. Это был бес. Давно тут обитает, молитвами вашими подкармливается. И лик-то его напротив алтаря выставили, молодцы! – Крестов говорит это спокойным, будничным тоном, будто ничего странного не произошло. Рядовая ситуация.

Володя стыдливо прячет глаза. Он считает это своей ошибкой, ведь никогда ему икона эта проклятая не нравилась! Надо было Грише рассказать, он бы точно поверил и что-то придумал, хорошо, хоть их услышали.

– Я с ним давно воюю, но вы не переживайте. За пределами церковной земли силы он не имеет, такова его доля. – Крестов останавливается на последней ступеньке, сунув Володе лопату. Тот берет, на всякий случай отшатнувшись. Гера, конечно, выглядит добродушно, но на бесовском языке болтал, как на родном. Толян пристраивается у Володи за спиной, готовый орудовать ломом за неимением арматуры. Гера улыбается шире, отходя на пару шагов. – Откопайте и похороните на кладбище. А прикопан он прямо тут, где мы стоим. И лучше пошевеливаться, минут через десять снова вылезет.

– А сам почему не откопал? – Володя заносит лопату, готовый в случае чего огреть по голове, но Гера только смеется.

– Не могу. Такова моя доля, мальчик. Я только закапывать могу, а откапывать – увы.

– Нам почему помогаешь? – Толя говорит громко, но слегка надрывно от нервов. Крестов чуть склоняет голову набок, глядя внимательно, изучающе.

– А вас всех перебьют иначе, жалко. Надо же дать вам шанс, вы вон какие сообразительные. Ты не языком чеши, а копай.

Толик выходит вперед, помахивая ломом, Володя молча орудует лопатой. В голове сразу всплывает воспоминание о раскопанной отцовской могиле: как это было одновременно страшно и больно. И гроб, гроб пустой... Уж не этот ли Гера постарался? Толя подсвечивает ему фонарем, от усердия Володя уже через несколько минут чувствует градом льющийся пот, но упорно продолжает. Если уж сами черти ему помогают очистить церковь, может, для спасения своей черной души? Лопата звенит по металлическому ящику, Володя удваивает усилия. Гера наворачивает круги, но близко не подходит, то ли лома опасается, то ли нельзя ему. Толя спрыгивает в яму, поднимает ящик с хрипом, Володя переводит взгляд на Крестова.

– Дальше что?

– За мной! – Тот разворачивается и шурует в сторону кладбища. Легко сказать... Лопата падает на землю, друзья вместе поднимают тяжеленную находку. И как Толя его так ловко подбросил, все силушка богатырская никак в молодце, готовом жениться, не уймется? Гера заботливо открывает резную калитку и идет вглубь, туда, где кладбище уходит в лес. Наличие лома под мышкой Лебедева обнадеживает, да и крестик с собой, уж как-нибудь сдюжат. Володя слабо понимает, что именно происходит, он так и не отошел от шока, ощущение, будто наблюдает за собой со стороны, чуть ли не с выпуклого экрана телевизора. Из церкви доносится жуткий жалобный вой, они ускоряют шаг. Глаза уже привыкли к темноте, но в лабиринте могил не разобрать, как долго еще идти. Наконец они выходят за пределы кладбища, Гера останавливается, подняв ладонь. В его руках снова лопата, откуда только взялась?

– Все, ваша роль на этом заканчивается. Дальше я сам.

Друзья остаются стоять, переводя дыхание. Володя весь взмок, такое количество пота и грязи за ночь не отстираешь, завтра никакой службы. Гера невозмутимо закапывает ящик, профессионально так, с легкостью, будто только тем и занимается, что хоронит людей. Ящик содрогается, Володя отшатывается, очнувшись от наваждения, ноги сами несут его прочь из этого места. Он перемахивает через забор и несется к церкви, надеясь, что Анатолий за ним поспевает.

– Бересту вложи в дверной косяк, дебил! – доносится сзади, но Володя только быстрее шевелит ногами, вылетая под оранжевый фонарный свет. Из храма больше ничего не воет, новая икона валяется на земле, он сгибается пополам, схватившись за бок. Давно не бегал, боль колющая, резкая. Толян рядом смачно матерится, обнимая фонарный столб, чтоб не сползти в лужу.

– Давай нажремся? – Он выдавливает из себя только два слова, но эти слова сейчас нужны как никогда. Володя согласно кивает. Как там батя говорил? Иногда надо налить себе водки, и чудо произойдет само собой. Кажется, этот день наконец настал. Они запирают храм на ключ, забрав лишь свои вещи, Володя подхватывает только новую икону. Гравийка шуршит под ногами, они молча идут по улице, не глядя друг на друга. Бывают истории, которые нужно разделить с другом в молчании. Хочется напиться до беспамятства и все забыть. Когда они проходят мимо кладбища, ему кажется, что Гера стоит за забором и приветливо машет, но стоит несколько раз моргнуть, как наваждение пропадает. Тени деревьев во дворах кажутся очертаниями неведомых существ, Володя дергается при одном взгляде на них, крестится через каждые несколько шагов. На молитву у него сейчас сил нет, да и голоса тоже нет. Он знает, что будет молиться весь завтрашний день, как только проснется. Он знает, что когда вернется в церковь, обязательно с хлоркой помоет все в подполе, закрасит бесовской крест, а затем лично все заколотит. Он знает, что Гера Крестов вряд ли больше ему покажется. Самое странное: как обыденно все произошло, каким нормальным казалось в процессе и как жутко воспринимается сейчас. А птичьи звуки, а бесовской язык? Когда они несли ящик через кладбище – это казалось нормальным, сейчас же, когда шок немного спал, он бы трижды подумал, прежде чем согласиться на такую авантюру. И ведь знал же, знал, где прикопаны кости! А кости ли? Никто ведь ничего так и не вскрыл. Может, в лабиринте старого кладбища они забрели в очередной тупик, ведь всех ответов на вопросы они не получили, а только умножили странное чувство неправильности, неестественности происходящего.

Мог ли Гера Крестов быть мертвым на самом деле? Или он колдун, как Гриша? Мог ли он обмануть их, чтобы получить некую выгоду? Ведь сам-то не откапывал, хотя знал, знал, где зарыто!

Володя не понимает, чем грозит им это ночное приключение. Ему уже хватило вставшего батеньки, больше не хочется испытывать судьбу связями с потусторонним.

Они молча доходят до квартиры Анатолия, молча открывают бутылку водки и напиваются в тишине, уснув прямо за столом. Володе снится блаженная темнота и больше ничего. Ни кошмаров, ни приятных снов, просто черное, обволакивающее ощущение, как будто высшие силы решили дать ему передышку за доброе дело.

Спи. Бог не спит за тебя.

23

От страшного зверя бодуна Анатоль отходил еще сутки. Вот что значит – перестать регулярно заниматься литроболлом, сразу хватку теряешь и дистанция становится непреодолимой. Володя утром уполз в церковь, выпив всю воду из крана, только к обеду дошло, что пора заплатить за «коммуналку». Встреча с дамой сердца была назначена на обед, у нее выходной, у него тоже, он долго собирается-намывается, проверяя наличие денег в кармане. Деньги есть, это приятно. Он никогда не был уверен, что творил в пьяном угаре, но на этот раз был почти уверен в том, что всю ночь проспал мордой в стол, на это намекала характерная розовая полоска на щеке. Толя высмаливает последнюю сигарету, полощет рот газировкой, чтоб воняло меньше, и выпархивает из квартиры мартовским котом, готовым ко всему.

Встречаются они в кафешке недалеко от дома Катерины. Он – мечта всех одиноких старух в наглаженной белой рубашке и при парадных портках, и она, тонкокостная красотка в строгом платье. Работа Чумбоевой накладывает на нее крайне неприятный отпечаток: она сдержана в одежде, эмоциях и косметике, как будто злодеям до того дело есть.

– Мадам. – Толик отодвигает стул, Катя присаживается, вскинув брови и иронично искривив губы. – Можешь заказывать все что хочешь.

Чумбоева откидывает назад копну темных кудрей.

– Почему обед, а не ужин? – С интересом рассматривает меню. – Ты восстановил режим и теперь не ешь на ночь?

Толя пропускает шпильку мимо ушей. Такая змеюка, как Катерина, имеет право брызгать ядом сколько угодно, он все равно не может перестать на нее смотреть. Завораживающая, притягательная красота.

– На ужин я хотел тебя в кино сводить. Если согласишься, конечно. – Анатоль с очень одухотворенным лицом пялится в пожелтевшее измятое меню. Заливное, фу...

– Если ты не доведешь меня до ручки раньше, в чем я сомневаюсь. – Катерина окидывает взглядом подошедшую пухлую девчушку. – Мне шашлык из осетрины. – Та кивает, вперившись взглядом в Толика.

– Мне тоже, – откладывает меню, – и чай принесите.

– Чай? – Катя сцепляет руки в замок. – Как интересно. И давно ты не пьешь? Анатолий, которого я знаю, в это время уже начинал пригублять.

Толя выпячивает тощую грудь, аки советский спортсмен.

– Я говорил, что бросил. И больше не пью. Только по уникальным случаям. – Пожалуй, происшествие в церкви можно и впрямь назвать уникальным. Но об этом Катерине рассказывать не хотелось, ей и на своей работе хватает ужасов.

– И когда был последний? – Она поджигает тонкую сигарету, выдыхая дым в воздух.

– Позавчера. Но там...

– Ага! А говоришь, что бросил. – На ее лице читается разочарование. Черт.

– Нет, ты не понимаешь. Я Володе в церкви помогал, и нас кто-то в подполе запер, наверху все разворотил. Мы выбрались, конечно, но трухнули неслабо, он чуть штаны не обмочил, да и я, признаться, был недалек от этого. Он подтвердит, если тебе это важно. – По телу пробегает волна мурашек от воспоминаний. Бр-р-р.

– Почему не заявили? – Разочарование сменяется обеспокоенностью. – Вы же там насмерть замерзнуть могли.

– Ой, да ладно, не так там и холодно было. И на что заявлять? Призрак старой церкви раскидал иконы? В отделе бы посмеялись. – Мотает головой. Ему не хочется продолжать. Катерина тянет руку, цапнув его ладонь и сжав.

– Я тебе верю, Толь. Просто будь аккуратнее, хорошо? А то отморозил бы...

– Яйца? Не отморозил бы, мне бабка шерстяные трусы связала.

Катька смеется, шлепнув его по ладони. Толя любит, когда она улыбается, сразу как будто все становится чуточку ярче. У Анатоля была отработанная схема соблазнения дам: ежели барышня смеется, но смеется искренне, то, считай, в нумера вы точно отправитесь. И неважно, что он сам был далеко на Ален Делон, череп лысый, рожа не сильно красивая, зато харизма! Харизма решает. И пинжак. Не пиджак, а пинжак, кто хорошую вещь пиджаком назовет. Мужчины любят глазами, женщины же предпочитают очаровываться умом. Или его отсутствием, как у Толика, но отсутствием харизматичным.

– Так зачем ты меня позвал? – Она убирает руку, снова внутренне отгораживаясь.

– Ты же помнишь, что я извинился за свое поведение?

Катя чуть поворачивает острый подбородок, на ее лицо падает яркий солнечный луч, подсвечивая радужку глаза. Анатоль не может налюбоваться, все ему в Чумбоевой нравится, где ж еще такую найдешь?

– Допустим. И? – Голос холодеет. Начинается, снова тон для допросов.

– И я тебя люблю, – говорит быстро, испуганно посмотрев на Катерину. Ну все, назад дороги нет, признался, признался наконец. Чумбоева замирает, тут же пряча глаза и напрягаясь, как будто на допросе теперь она. Удивительно. – И я хочу быть с тобой, построить ребенка, посадить дом и родить дерево. Бля. – Журится, ударив себя по лбу. – Ты меня поняла. Хотя ты ребенка и посадить можешь, если будет конфеты воровать...

– Может, у меня уже есть молодой человек и мы очень счастливы. Не думал об этом? – Ее голос подрагивает, тонкие пальцы мнут салфетку. Толя в ответ усмехается.

– Может, у меня тоже есть молодой человек. Тьфу... – Катя нервно смеется, еще раз шлепнув по руке. – Нет у тебя никого. Че ты вошкаешься со мной по кафешкам? Вот, короче. – Он вытаскивает красную коробочку и кладет на стол. Чумбоева открывает рот, быстро смотрит с кольца на Анатоля и обратно.

– Нормально сделай хоть раз. – Закусывает губу. Анатолий поднимается, встает на одно колено, пафосно распахивая бархатную крышечку.

– Ты выйдешь за меня?

Катерина ерзает на стуле, как студентка на экзамене, щеки краснеют, глаза блестят.

– Выйду. – Тянет дрожащую руку, Анатолий надевает заветное кольцо на палец, Катя не сдерживает слезы и вскакивает, кинувшись на шею и расцеловывая в щеки. Анатоль чувствует себя Терминатором, который как минимум спас мир. Свой собственный так точно.

– Но одно условие. Свадьбу сыграем летом, съедемся, как я в бабкиной комнате ремонт сделаю, чтоб не воняло. Идет? – волнуясь лопочет Анатоль, Чумбоева кивает и целует его в губы, совсем нежно, почти невесомо.

Обед проходит просто потрясающе. Катерина смеется, рассказывает про работу, ее как будто прорвало. Толя давно не видел ее такой счастливой. О смерти Маринки он ничего не слышал, эта новость становится неожиданностью в такой светлый день.

– Алину все еще не нашли. – Она жует осетрину. – Я не то чтобы пессимистка, но... Статистика по пропажам бессердечна. Ты же понимаешь. Я думала к твоему брату наведаться, только не уверена, что он поможет. Он после армии сам не свой. Ты с ним так и не поговорил?

Толя опускает взгляд в тарелку. Не поговорил. Даже до избушки не доехал, все никак времени найти не мог, а может, просто боялся. Выгнать брата в новогоднюю ночь не сильно порядочный поступок, в мире Анатолия оно должно само собой решиться, как затягивается случайная царапина, не оставляя следов. Он совершенно не умел решать даже малейшие конфликтные ситуации, поэтому старался их зашучивать и избегать. Если его в чем-то обвиняли, у Анатолия начинался ступор и навязчивое желание сбежать, лишь бы не слышать. Катя говорила, что все идет из детства, может быть, так оно и есть: когда родители ругались, все его нутро так протестовало крику в соседней комнате, что он начинал плакать и кричать, чтобы перетянуть их внимание на себя и отвлечь друг от друга.

Родители... Их потеря была внезапной и болезненной, единственное, что помогло не сойти с ума тогда, – это друзья. И новая молоденькая следачка в отделе, Толя ее сразу приметил, как из Ленинграда переехал, мир тогда был серым от горя, а она... Она была единственным ярким пятном. Предметы интеллекта и начитанности Катерины не были похожи на сочные фантазии в голове, но будоражили достаточно, чтобы подсознательно искать с ней встречи. Она тогда была замужем, Толя строил планы по разрушению молодой семьи, но так ничего и не придумал, отчего крайне грустил. К счастью, счастливый случай, а именно отправление Катькиного мужа в тюрьму, дал ему шанс спустя несколько лет. Нет, он даже тогда не набрался смелости с ней познакомиться и довольствовался случайными связями с дамами легкого поведения на дискотеках, ибо красота Чумбоевой была для него недостижимой. Все женщины меркли в его глазах рядом с ее статью, высокомерным взглядом, белозубой улыбкой и объемными темными кудрями, которые она по долгу службы зализывала в тугой пучок. Зря, очень зря.

Познакомил их, как ни странно, Гриша. Он тогда переехал от почившей бабы Мани и какого-то лешего начал якшаться с ментами, непонятно только зачем. Чумбоева потом говорила, что он с помощью колдовства шедеврально искал пропавших, но Толя в это не особенно верил. Кто вообще, кроме педофилов, будет общаться с пятнадцатилетним подростком, будучи вдвое старше? Но Толя предпочитал не разбираться. Не издеваются над братом и ладно, может, у него и правда талант, как у Шерлока. Эта странная дружба длилась до армии, а теперь все, конец истории. Катерина поначалу не очень отвечала на неловкие ухаживания, пока Анатоль не перестал смущаться и не открыл секретный способ соблазнения. Смех. Чумбоева хохотала с ним постоянно, пока пить не начал. Она самоотверженно помогала с сумасшедшей старухой, но он угасал на глазах. Толя любил бабу Шуру, вот только не хотел терять свои лучшие годы, работая бесплатным санитаром. Все заработанные деньги он тратил на ее лекарства, пропитание, свободное время – на стирку. Да, Катя помогала, но ему так не хотелось, чтобы она возилась в чужих экскрементах, начал срываться, когда она была слишком настойчива. Недопонимание копилось, просвета не было видно, бабка как будто издевалась над ним. Пансионат ее не устраивал, отправлять в дурку совесть не позволяла, одна отдушина – работа, потому что на работе ее не было. И воплей не было, постоянных рассказов про чертей не было. Уснуть без водки было невозможно, это превратилось в привычку. Он и Гришу-то выгнал, потому что хотел, чтобы в квартире стало тихо. Хотя бы на сутки. Чтобы никто не доказывал ничего о своих больных фантазиях. Просто пожить спокойно.

– Я обязательно с ним поговорю, Кать. – Толя доедает, отодвигая тарелку. – Но не сегодня, ладно? На следующих выходных. Позову всех друзей к себе, чтобы отметить помолвку, расскажу про наше счастливое будущее. Я очень ценю, что ты беспокоишься. Давай лучше обсудим, сколько у нас детей будет. Я хочу пятерых! – Катерина в ответ закатывает глаза.

– А кормить их кто будет, ты, бык-осеменитель?

– Я тебе оплачу пластику, сделаем тебе пять титек на каждого ребенка. – Он поднимает палец с умным видом, как будто только что открыл Америку. – И вообще, отправимся ли мы в нумера после кино?

Катерина складывает руки на груди, чуть приподняв бровь.

– Я теперь невеста, до свадьбы ни-ни. – Показушно хлопает ресницами, делая наивные глаза.

В кино они так и не попали. Катеринино «ни-ни» продлилось целый час, пока они добирались до ее квартиры и делали вид, что ничего не происходит. Целовать ее не как обычную женщину, а как свою невесту казалось Анатолию высшей благодатью, это что-то особенное, настоящее таинство. Она открылась для него с другой стороны, нежной, осторожной, если раньше Катерина не отказывала себе ни в одном низменном желании, то сегодня была кротка и позволила Толе вести, носить себя обнаженную на руках по квартире, включать дурацкую музыку и вообще была похожа на булгаковскую Маргариту. Такая же пленительная в своей мистической загадочности, с роскошной копной темных кудрей и дьявольской улыбкой. Катя не любила любовные игры при свете, страшно стеснялась тонкой, полупрозрачной полоски шрама от бедра до лодыжки, а Анатоль целовал ее каждый раз, как в первый. Даже в совершенной женщине должны быть несовершенства.

Домой Анатоль вернулся вечером, счастливый и помятый, на радостях даже уборку затеял. Сначала думал остаться у нее, но ведь подорвется же в шесть утра, греметь будет, порядочным людям мешать почивать до одиннадцати. Надо свыкнуться с ее графиком и тяжелой работой. Может, и не шутка про пять детей. Тогда она будет чаще улыбаться и реже рассказывать всякие ужасы про убийства, единственным ее кошмаром станут пеленки, а с ними Толик готов помогать в любое время дня и ночи. Нужно найти хорошую работу, чтобы она могла позволить себе быть счастливой просто так, не переживая, что нечего есть. Приручить живую богиню дорогое удовольствие.

Дверь содрогается от удара. Толя бежит открывать.

– Ты чего? – В подъезде обнаруживается Володя. Радостный такой, улыбчивый.

– Что она ответила? Колись! – Проходит в прихожую, скидывая ботинки.

– Согласилась, естественно, как могло быть иначе. – Толя разводит руками, довольно улыбнувшись. – Я ж из самого Ленинграда!

Черносвитов проходит на кухню, присаживаясь на табурет.

– Короче, новости. Утром я вернулся в храм, а там как будто и не было ничего, даже доски на месте. Пришел отец Иоанн, злющий, как сатана. Носился по всему приходу и угрожал, что всех накажет и покарает Боженька за грехопадение, а какое конкретно не уточнил. Собирается от нас уезжать. – Володя довольно улыбается. Хорошо, когда все хорошо. – Ты про Катьку расскажи лучше, как прошло?

Толя ставит чайник.

– Я позвал ее в кафе, все было продумано до мелочей. Она была в открытом шикарном платье, я тоже не промах, опустился на одно колено... Официантка аж в обморок упала от шока. – Хихикает. – Да обычно прошло, Володь. Я вел себя как идиот, и она не смогла мне отказать, стандартная ситуация.

– У вас в Ленинграде все так себя ведут? – Глаза Черносвитова смеются.

– Естессна! – Толя пафосно задирает голову. – Такая у нас работа, у харизматичных людей. Ты в подпол еще раз лезть собираешься?

Володя кивает. Спрашивать, видел ли он еще раз Геру Крестова, не имеет смысла, если бы видел, то точно бы сказал. Дверь снова содрогается от удара.

– Сука, звонить не учили? – Толик нехотя поднимается, на этот раз глянув в глазок, потому что никого не ждет. На лестничной клетке никого нет, только свет горит. Анатоль хмурится. – Ты там детей не видел? Опять балуются, заебали. Всю ночь вчера стучали, топот, как от стада маленьких бегемотов. – Делает несколько шагов к кухне, сзади снова раздается стук. Зараза. – Иди сюда, я их щас поймаю и уши надеру!

Володя нехотя выходит в коридор, уперев руки в боки. В подряснике это смотрится даже комично.

– Злой поп в действии, сейчас всех отчитаю. – Грозит пальцем. – Уууу, бохнакажет!

Толя ржет, вздрагивая от удара по двери. Открывает на цепочке, сунув нос в подъезд: кто-то там снова нассал, судя по запаху. Дом, милый дом. На лестничной клетке никого. Вот ведь...

– Володь, давай я вниз, а ты наверх. – Толик сует ноги в ботинки и выходит, направляясь к выходу. На пролете ниже, где они раньше любили покурить с Гробовецким, красуется вонючая лужа, переливаясь в свете лампочек. Чудесно. Толя перескакивает ее, презрительно поморщившись, и спускается, распахнув железную дверь подъезда настежь. Справа и слева – дорожки вдоль дома, с одной стороны рельефный серый бок панельки, с другой кусты, что глаз выколи, ощерились голыми ветками в темноте. И никаких детей. Анатолий возвращается в подъезд разочарованным, спотыкается о порожек, выругавшись. Сверху снова слышен быстрый топот, Толя взлетает по лестнице, чуть не наступив в «озеро Байкал» и успев уцепиться за железные окрашенные перила. Никого. Он разочарованно заходит в квартиру, сталкиваясь в прихожей с Володей.

– Я никого не нашел. Такую рожу страшную сделал, старался, а все без толку. Обидно. – Черносвитов потягивается, хрустнув спиной. – Давай лучше чай пить.

– Давай! – Звонкий девичий голос доносится с кухни. Анатолий переглядывается с Володей. Вот так-так, обманули дурака на четыре кулака. Ну девку бояться не по-пацански, выставим, и все. Черносвитов возвращает на лицо суровое выражение лица попа с трехдневным запором, и они шествуют на кухню. За столом сидит девка с черными волосами, студит свежезаваренный чай. И когда успела...

– Можно было постучать и не убегать. – Толя закусывает нижнюю губу. – И мы вас не приглашали.

Девка кажется ему знакомой. Заячий полушубок, заплетенные в косу черные густые волосы, ни грамма косметики. Где-то он ее видел, только не может вспомнить где. С другой стороны, город маленький, все всех видели и знают.

– Можно было платить по своим долгам вовремя. – Она поднимает белесые глаза без зрачков, Толя отшатывается. А зубы-то, зубы! Заостренные, как пила.

– Я у вас в долг не брал. – Толя звучно сглатывает. Володя замер рядом с открытым ртом.

– Ты нет. А вот Шурка брала, а раз дар теперь твой, то за бабку отрабатывать придется. Брала, брала, брала! – Она скалится, как акула, у Толи внутри все переворачивается. Он делает шаг назад, проморгавшись. Девка не исчезает, нагло надкусывая пряник. У нее черные руки, будто перемазанные углем, пальцы крепко держат чашку из лучшего бабкиного сервиза.

– От-трабатывать? – Язык во рту похож на камень, еле ворочается. Володя отмирает, шарит по карманам.

– А я за берестой сейчас сбегаю, – Черносвитов говорит тихо, но уверенно.

– А что мне твоя береста, можешь ее свернуть в трубочку и засунуть себе в...

– Хватит, – Толик прерывает поток ее красноречия. Володя отступает и быстрым шагом выходит из квартиры, Анатоль хочет его остановить, но не может пошевелиться от ужаса. А как в церкви задорно бегал, погеройствовал разок, и ладненько? Девка медленно поднимается, быстрым движением скидывая полушубок, под ним оказывается старое тряпье, надетое швами наружу.

– Где наши плоды? – Мягкий кошачий шаг вперед. Толик замечает, что она босиком, ноги все в грязи. – Говори давай, или мне придется выбить из тебя насильно. Будет больно. Очень. – В один прыжок оказывается напротив, вцепившись когтистыми пальцами в подбородок. – Где они, нойд? Не скажешь если, они тебя найдут. Они тебя расчленят и заберут все, что тебе дорого, и никто не сможет тебя защитить. – Впечатывает с совсем недевичьей силой в стену, от нее пахнет хвоей и дымом костра. Запах острый, Толя уверен, что пропитался им за секунду. – А я тебе помогу. Помогу, помогу, помогу. Я знаю на них управу. – Девка переходит на шепот, лицо совсем близко, Толю пробирает дрожь.

– Какие они? – Он выдыхает, облизав пересохшие губы. – Зачем им меня убивать?

Ее глаза сверкают неодобрением.

– Если скажу, они нас услышат. Но если ты поможешь мне, то я помогу тебе. Мы своих в обиду не даем. – По щеке течет горячее, густое, коготь болезненно впивается в щеку. – По рукам? Скажешь, где плоды, а я Шуркин долг прощу.

Толя совершенно не понимает, о чем идет речь. Знает только, что теперь должен у Гриши прощения попросить за свое неверие и недальновидность. Кто в своем уме поверит в чертей, пока не увидит? Дважды, для верности.

– Она мне ничего не говорила. Гриша заставил ее...

– Гриша, – девка шипит. – Знаю я твоего Гришу. Настоящая сволочь, из-за него все и произошло так, как произошло. Это он во всем виноват. Где Шуркины вещи? – Ее лицо становится по-звериному диким от ярости.

– Я их в церковь отдал...

– В церковь?! – Она округляет глаза, встряхнув его, как тряпичную куклу. – Ты должен все вернуть. Ты обязан все вернуть, иначе худо будет, – хрипло рычит.

– Да как они выглядят? – Толя лопочет, тяжело дыша.

– Светятся так, что глаза режет. Желтые, маленькие, ты не пропустишь...

– Уходи!

Толя поворачивает голову. Володя стоит, тяжело дыша от бега и держа на вытянутой руке кусок срезанной с дерева бересты. Девка отстраняется, делая к другу быстрый шаг. Тот быстро вставляет бересту в дверной косяк, она морщится, ощерившись. Ее будто вытягивает из квартиры невидимым ветром – раз! – и оказывается за порогом. Дышит тяжело, переводя взгляд с Володи на Анатоля.

– Кто научил? – Бьет кулаком в стену. – Кто?

– Крестов. – Черносвитов отходит от двери глубже в коридор. Она коротко кивает, ударив еще раз. С потолка осыпается штукатурка.

– Так ты мне не поможешь, нойд? – Возвращает гневный взгляд Толику. Тот отрицательно мотает головой, были бы у него волшебные плоды, он бы знал, так не было у Шурки в шкафу ничего интересного.

– Я такого не видел, я бы помог...

– А ты чего замер? Тоже ничего не знаешь?

– Я? Я поп, откуда мне знать?

– Скоро ты все узнаешь. Угольно-черным станешь. – Она хлестко обрывает диалог. – Будешь ждать нашу встречу? – Сверкает глазами на Черносвитова.

– А вот и буду. Но я буду к ней готов. – Володя явно храбрится.

– Это мы узнаем позже. – Она срывается с места и бежит вниз по лестнице, Володя захлопывает дверь, уперевшись спиной в мягкий дерматин. Они снова молчат. Толя поджимает губы и идет на кухню. Недопитый чай коньячного цвета так и остался в чашке, Анатоль шарится в недрах шкафа, вытащив последнюю прозрачную бутылку самогона на самый черный из всех дней.

– Я с тобой полностью солидарен. – Подошедший друг кладет ладонь на плечо, коротко кивнув. Толя надеется, что это их последнее свидание с нечистой силой, иначе придется снова стать алкоголиком, и плакала его свадьба. Он разливает напиток по стопкам.

– Я извинюсь перед Гришей, как только перестану бояться выйти из квартиры. И оставайся у меня сегодня, ну на хер, я тебе в комнате постелю.

24

На кладбище совсем тихо, Глеб останавливается у оградки, тяжело выдохнув. Место победившей демократии: палачи лежат рядом с жертвами, красные рядом с белыми, ворье напротив ментов. Земля уравнивает всех, расставляет по своим местам. Причудливый узор бытия.

Реальность. Жестокая вещь. Ощущение близости собственной смерти будто сбросило шоры с глаз, самонадеянное ощущение непричастности. Реальность не только у тебя в голове, ты являешься ее частью, нет никаких проекций, видений, фантазий, есть запорошенные снегом надгробия, свежий весенний воздух, молодое еще солнце. Тероев как-то рассказывал ему о солипсизме, Глебу понравилось. Подумать только – реальность может существовать только в твоей голове, все вокруг лишь игра твоего подсознания. Глебу даже хотелось величать себя солипсистом, но Тероев лишь посмеивался.

Ещё один синоним к слову «долбоеб».

Ты сопричастен к реальности, а значит, соучастник. Это очень ярко доказал ему отец. Беги не беги, а факт есть факт.

Он смахивает снег с надгробия, протирает выцветший керамический портрет, жалея, что не взял с собой воды. Идиот.

– Помочь?

Глеб не оборачивается, думая, что пристрелит того, кто стоит за спиной. Кто бы это ни был – сейчас ему нужно уединение, а не разговоры с сердобольными незнакомцами. Удивительное свойство жителей города, они, как Глеб, готовы не замечать всей отвратительности на его улицах, но иногда в них просыпается милосердие, даже доброта. В абсолютно произвольном порядке. Но к мертвым все относятся с благоговением, как будто они видят. Как будто они следят. Баба Шура так вообще на кладбище каждую неделю ездила, Толик как-то жаловался. Самый настоящий культ мертвых, и с гостинцами, куда ж без гостинцев.

А еще, мертвых почему-то любят больше, чем живых. Возможно, потому, что они молчат.

– Обойдусь, спасибо.

Глеб остервенело натирает портрет, думая, что надо бы заказать новый. Теперь крест можно поставить, а не вот этот серый заржавевший металлический обелиск.

– Я настаиваю.

Он отбрасывает тряпку, разворачивается раздраженно, готовый выхватить пистолет. Парень с лопатой в огромной шапке, закрывающей пол-лица, в старом грязном ватнике. Пиздец, бомжи совсем охуели, и нормально ему глаза в мех пялить?

– И че тебе надо? Я тебе щас яйца отстрелю, если не отвалишь, помогатор.

Парень ухмыляется, тянет руку через оградку.

– Меня Гера зовут. А тебя?

– Пошел – имя, на хуй – фамилия. Ясно изъясняюсь?

– Ты че без семьи-то пришел? Мертвых проведывать надо с семьей, так принято. Традиции не чтишь?

Глеба перехлестывает, он выхватывает пистолет, целясь парню прямо в лицо.

– Рожу покажи, чтоб я тебя на опознании не перепутал. Ну?

Тот пожимает плечами расслабленно, мол, как хочешь. Стягивает шапку, улыбается широко-широко, Глеб вздрагивает всем телом от узнавания. Шрам. Чертов поганый шрам.

– Уговор наш помнишь?

Глеб не думает, просто стреляет, но парень лишь вздыхает. Ни крови, ни падения, ничего. Будто его там нет.

– Я совсем ебнулся, да? Это галлюцинации? У меня опухоль в голове?

Глеб задает вопросы, понимая, как это глупо. С глюками он еще бесед не вел.

– Может быть. Я тебе че, врач? Вон, видишь, пустой участочек, это для тебя. Там и Ева через три оградки, все, как договаривались.

Глеб не дослушивает, ноги сами несут его к выходу с кладбища. Он перемахивает через оградку и несется сломя голову, воздух рвет легкие, останавливается только у ворот. Оборачивается – никого. Сука.

Так проходит неделя. Он курсирует от дома до кладбища ежедневно, как будто пытаясь проделать тряпкой дырку в старых надгробиях. Галлюцинаций больше нет. Каждый раз, когда воспоминания пытаются захватить его, Глеб душит их, представляя, что все закончилось хорошо. И не умер никто. Не было никакого залитого кровью лица, не было ужаса, не было молчания длиной в год. Всего этого не было, а на кладбище он ходит так, чтоб нагнать упущенные дни памяти. Это совесть.

– Слышишь меня?

Глеб распахивает глаза, и только тогда рука с горла исчезает. Если Гроб волнуется, то виду не подает, спокоен, собран, видно, что не спал.

– Слышу, – хрипит Глеб. Это невыносимо. Кошмары, переходящие в приступы, преследуют его уже с неделю, единственный способ остановить это – попытаться вырубить голову. Бить его каждый раз о батарею дело не очень благородное, а вот удушье вполне себе рабочий вариант.

– Тебе нужно в больницу. – Гроб отворачивается, свет из коридора затемняет его в одну черную кляксу. – Это уже не шутки.

– Я сам разберусь, лады? Че мне нужно, а че не нужно. Заебал со своей зоновской заботой. – Он переворачивается на живот, ткнувшись рожей в подушку.

– На зоне вся забота заканчивается на кончике заточки. – Слышно, что Гроб усмехается. – Так что не начинай эту песню.

– Да я просто не понимаю, на хуй это все тебе. Конкретно ты мне не отвечаешь. Ты же не знал о моем существовании столько лет и похуй тебе было, а сейчас вдруг воспылал? – Глеб поворачивает голову. Он устал это повторять. Каждый день снова и снова.

– Я приберег один аргумент, чтоб ты, наконец, перестал мне за уши заправлять ежедневно. – Он встает и уходит на кухню, Глеб нехотя поднимается, понимая, что если сейчас не получит никотина, то точно сдохнет, поэтому тащится следом. Папаша кидает ему на стол папку с бумагами, Глеб закуривает, щурясь от яркого кухонного света. Никакой жизни не даст.

В папке стопка бумаг, Глеб внимательно вчитывается в слова и чуть не роняет сигарету.

– Многие из вещей, которые у меня есть, достались мне за карточные долги. Машина эта, например. Много лет назад один из тероевских подельников сильно проигрался во время своей последней отсидки, – Гроб говорит, и Глеб не поднимает на него глаза, но слушает очень внимательно. – Когда Тероев нашел тебя, вопрос с его подельником был решен очень быстро. Документы утрясли, долг был прощен, а квартира записана на тебя. Очень простая математика, никто в обиде не остался.

Глебу хочется одновременно ему врезать и сказать что-то хорошее, но он просто молчит. Тероев ему эту трешку с барского плеча предоставил, мол, живи, раз ты такой распальцованный и полезный, Глеб тогда еще думал: как же так, он же не имеет права иметь недвижимость и тем более предоставлять ее на добровольных началах. Но ответов на вопросы он не получил, все счета были на какого-то незнакомого мужика. А потом... А потом кто-то слишком долго не просыхал, за все Анька платила. Или Машка. После Аньки-Машки вселился Гриша, а тут уж и папаша подоспел. Глеб вдруг понимает, насколько он, по сути своей, бытовой инвалид. Дают – а ты и не спрашиваешь, откуда что берется. Когда Анька готовила, его не интересовало, откуда продукты в холодильнике, они там просто есть. И вода в кране тоже есть. И свет горит. Зачем об этом думать, когда ты великий смотрящий и смотреть должен за целым микрорайоном? А тут, оказывается, что у него есть недвижимость. И даже не первый год. Нужно было только перевести на это свой фокус внимания.

А если есть недвижимость, то есть и какой-никакой хилый капитал. Иллюзия будущего.

– Так ты не накануне узнал, что я здесь? – Глеб откладывает папку, глубоко затягиваясь дымом.

– Нет, около пяти лет назад. Может, и больше, я не очень хорошо помню, в тюрьме время иначе идет, сам знаешь. Когда Философ мне расписал, каким беспредельщиком ты вырос, я в первую секунду даже почувствовал гордость, а потом уже начал беспокоиться. Молодая горячая кровь не всегда помогает тебе правильно действовать, соответственно, мне было нужно, чтоб за тобой присмотрели.

Глеб кивает, с шипением потушив сигарету в чашке с водой. Нужно с этими мыслями как-то смириться.

– Я согласен на больницу. Только хочу попробовать еще поспать.

– Не хочешь рассказать, что за кошмар тебе снится? И кто такой Макс?

Глеб останавливается в дверях, зажмурившись.

– Нет.

– Все еще бежишь от реальности?

Удушье медленно отпускает, Глеб не открывает глаза, просто дышит рвано. Это невозможно. Дважды за ночь – слишком даже для него. Чувство вины похоже на осиное жало, засевшее под кожей. Сначала болит, потом начинает гноиться.

– Поехали в больницу, – на выдохе. – Я не могу так больше. Мне кажется, что я завтра сдохну.

Отец не отвечает, щелкает пальцами, раздумывая.

– До утра совсем немного осталось, сразу выдвинемся в область. Что стало последней каплей?

– Мне мужик мерещится постоянно, заебал. Все предрекает мне гибель осенью.

– Не в мою смену, – отец фыркает. – Что-то еще?

– Нет.

Утром в доме всегда какая-то особенная тишина. Еще никто не проснулся, а ты лежишь, как дурак, слышишь жужжание холодильника, ждешь, когда будильник разрешит начаться этому дню. Глеб поворачивает голову: отец дремлет в кресле, оперевшись щекой о кулак, на стуле рядом висит выглаженный фрак. Надо будет спросить, откуда у него столько странной одежды... Глебу этого всегда не хватало, мать над ним так сидела, только когда он болел, поэтому в детстве часто прикидывался больным, чтоб получить немного тепла. Мать сразу становилась ласковой, напускное спокойствие исчезало, оставляя чистое беспокойство, которое ребенок принимал за любовь. Пожалуй, она его все же любила, но в своей странной, извращенной манере. Не все умеют выражать любовь, но каждый может ее испытывать. В меру своей испорченности.

Глеб позволяет себе просто лежать, размышляя. Буря меланхолии сходит на нет, возвращается желание жить. Как странно. Казалось бы, вот сидит человек, который причинил ему лишь несчастье, почему тогда не хочется его будить и беспокоить? Глебу жаль, что ему раньше никто не показывал универсальную формулу жизни. Знать, кто ты такой, на что имеешь право и где твое место. Так просто, но когда блуждаешь в лабиринте собственных ожиданий, осознать это практически невозможно. Расширить перспективы возможностей, стереть границы «можно» и «нельзя». Бить людей нельзя, но если за правое дело – то можно. Всему главное найти оправдание. Дело даже не в условном мордобое, столь привычному Глебу, золотое зерно спряталось чуть глубже. Бессмысленность этого «можно» и «нельзя».

Зачем?

На этот вопрос ему предстоит ответить. Он садится, отец сразу открывает глаза.

– Готов?

До психушки едут в тишине. Странное такое чувство, не тупой заботы о самом себе, а полная сопричастность. Не «можно» и «нельзя», а «надо». Чем поездка из одного пункта в другой отличается от курения травы? Ты делаешь что-то, чтобы что-то получить. Бумажку с диагнозом или быстрое расслабление. Такое же действие. Глебу так раньше казалось. Ты же жив, а значит, имеешь право двигаться, курить, жрать, водку пить, баб трахать. Только перед одними действиями у тебя стоит вопрос разрешения самому себе, а перед другими – нет. Где-то есть социальная шора, которую надо преодолеть, а где-то ее может не быть.

Зачем ты так долго просирал свою жизнь? Бездумное существование. А упиваться застарелым горем... Любимое занятие. Зачем? Теперь сидит с электродами на голове в кабинете ЭЭГ и задается этим вопросом. Зачем? Ты же был относительно здоров, но нет. Испытывать тело день за днем, спать меньше, употреблять больше, уходить в запой. Юношеская глупость.

Он понимает, что не боялся смерти лишь потому, что не верил, что это может произойти с ним. Вот все вокруг умрут, а Гробовецкий-то останется, умрет когда-нибудь потом. Он же чертовски везучий. И все это далеко, зачем об этом думать? Это выбивает из маленького комфортного мирка. Когда его выпускают в коридор, Глеб садится рядом с отцом. У него глаза красные и совсем серое от недосыпа лицо.

– Мать уехала из Ленинграда беременная. – Слова сами льются, Глеб не хочет их больше останавливать. – Она назвала его Макс и дала свою девичью фамилию. С ним так же было. Приступы эти... У него, правда, пена изо рта еще шла, но это все лирика. И удушье ему не помогало, ему ни хрена не помогало.

Глаза отца – черные дыры, не выражают ничего. Ни сочувствия, ни сожаления.

– Это все? Или есть что-то еще?

Глеб горько улыбается.

– Мы вместе сели. Мне это снится постоянно.

Отец сцепляет пальцы в замок. Из кабинета выходит врач, улыбается, подходя к ним. Симпатичная такая женщина, и не скажешь, что с психами работает.

– У меня для вас плохие новости.

Глеб напрягается, сверлит взглядом заключение в ее руках.

– Ну? – Отец, как натянутая струна, еще немного – и все. Нет сомнений, что он этот убогий дом до кирпича разобрать может.

– Здоров. – Женщина вручает ему бумагу. – В ближайшее время не помрет.

– А рентген?

– Там все написано. Опухоли, которую вы подозревали, у вашего сына нет. Наркотиками не увлекался? Всякое бывает, сами понимаете.

Отец несколько раз читает заключение, но не спорит. В дурке скандалы закатывать дело рискованное, мало ли что они могут сделать. Обколят еще и отдыхать положат.

– Спасибо. – Поднимается. – А что посоветуете попить, если повторится?

– Пустырник. И поменьше нервничать.

Пустырник. Как гуманно и бессмысленно. Суй им деньги, не суй, а ответственность на себя никто в этой стране брать не хочет. Глеб вдруг понимает, что она так же бежит от непонятного для нее случая, как он бежит от своего прошлого. У нее, наверное, муж и ребенок, что ей до какого-то Глеба, исследования ничего не выявляют, значит, можно не переживать. В дурдоме на слово не принято верить, работа у людей такая.

Женщина удаляется, Глеб шумно выдыхает. Сразу стало как-то легче, уже не так страшно. Может, правда побочка от распиздяйского отношения к здоровью?

– Мать с ним в столицу сбежала?

Глеб поднимает на отца непонимающий взгляд. Потом грустно улыбается и отрицательно мотает головой. Надежда на счастливый конец. Как наивно в его возрасте и с его опытом. Но в жизни счастливых концов не бывает, бывают только спокойные, если очень повезет. А Максу не повезло.

– Если бы. Он умер девять лет назад. – Сердце сейчас остановится. – Его в тюрьме отпетушили и забили во время приступа. У меня на глазах. Я раньше никому не говорил.

На лице отца какая-то странная эмоция, которую Глеб раньше не видел. Странная и страшная.

– Погремушки вспомнишь?

– А тебе зачем?

25

Ночь сегодня особенно ясная, небесный кузнец сковал достаточно серебряных гвоздей, чтобы прибить их к черному полотнищу небосвода. Алина где-то читала, что звезды уберегают небо от падения, сейчас эта метафора кажется особенно красивой. Тьму рассеивают лишь оранжевые фонари, подсвечивающие черные сугробы выпавшего вчера снега, как будто на Линдград просыпали золу. Аномально сильный ветер наотмашь бьет в окно, ставни содрогаются, тихо постукивает стекло.

– Сань? – оборачивается. – Пойдем погуляем, ангиной заболеем?

Рыжий выныривает из коридора с очередной книгой и сигаретой в зубах.

– Не, сейчас нельзя. Утром, может. – Подходит к Алине, глядя по-отечески свысока. – Жрать будешь? Или у тебя опять тоска по несбывшемуся с вором в законе?

Она тут же отворачивается, сжав губы в тонкую нитку. Говорить об этом с санитаром не хочется.

– Мама говорила, что тоску можно заговорить. Сказать правильные слова на ветру, и все сразу пройдет. – Поджимает ноги под себя, кутаясь в свитер и нахохлившись недовольным воробьем в солнечной ванночке. – Знаешь такие слова?

У Сани взгляд внимательной собаки, готовой нести кость.

– Может быть. Ты веришь в колдовство?

– Я верю во все на свете. Мы многого не знаем, мне нравится думать, что есть элемент необъяснимого чуда. – В окно прилетает ветка, Алина вздрагивает от неожиданности.

– Раз ты веришь в колдовство, то на улицу нам точно выходить нельзя. Говорят, что это Ижанд бушует. – Он понижает голос. – Когда-то тут был лес, и у него был свой хозяин. Потом лес вырубили, и теперь он блуждает по городу, а когда злится, поднимается сильный ветер. И хорошо бы не попасться ему на глаза, он обращается в большого медведя и наводит порядок. – Подходит к холодильнику. – Так будешь есть?

– Буду. Приготовь что-то простое. – Мягко соскальзывает на пол. – А то в прошлый раз ты перестарался. Где ты вообще взял рецепт ботвиньи, у Ивана Грозного?

– У мамы. Это был ее любимый суп. – Глаза Сани гаснут, погружаясь в воспоминания. – Она готовила его гораздо вкуснее.

Алина останавливается в дверях.

– Какой она была? Мама.

– Хорошей. Очень доброй, но зашоренной. Я ее не виню. Мы люди разных поколений и должны любить друг друга, несмотря на наши различия, мне кажется, так правильно. Семью надо беречь, если она есть.

Алина задумывается, ничего не отвечая, и уходит в свою комнату. Так ли он неправ в своих суждениях? Перед глазами деспотичная матушка: ее лицо всегда будто немного недовольно окружающим миром, она смотрит с плохо скрываемым огорчением. Дочь всегда недостаточно хороша, недостаточно худа, накрасилась слишком вызывающе, говорит слишком по-хамски. Может быть, она просто не может выражать свою любовь другим способом, потому что ее не любили в ином ключе? Может, она и правда хочет ей того счастья, которое для нее понятно?

Счастье – зыбкая полупрозрачная ткань, что рвется от неподобающего обращения. Чтобы уметь такую сделать, нужно сломать не один ткацкий станок, расшить ее бисером надежды, радости, понимания. Принятия. Алине с трудом дается принятие, бунтарский дух требует выхода и свободы. В свободе ли оказалось счастье? Или в тихом ужине с родителями под дебильный сериал?

– Яичница. – Саня заходит в комнату, вручая тарелку. Алина поудобнее устраивается в кровати и ест без удовольствия, ей все кажется пресным, потерявшим былые краски. Дело было даже не в Андрее, а в том, что она так и не придумала, как возвращаться домой после такой череды неправильных решений. Как родителям в глаза смотреть? Стыдно, очень стыдно отвечать за свои импульсивные порывы.

– Я хочу увидеться с Глебом. – Сосредоточенно жует. – Мне нужно понять, что происходит. Он точно в курсе всех этих бандитских дел.

– Сейчас?

– Ну сейчас ночь, и если я выйду из дома, то меня точно никто не увидит.

– Ага, ночью-то у людей глаза не видят. Давай подождем, как ветер стихнет. Раньше я бы не рискнул.

– Раз ты такой суеверный, может, знаешь историю про дух помещика? – Она почему-то уверена, что знает. Саня, хоть и санитар, а очень начитанный, все время книжки из рук не выпускает.

– Ну про духа не знаю, а про помещика знаю. Он тут построил пять зданий до революции, собирался с местными колдунами заключить соглашение, чтоб обрести бессмертие. И однажды проснулся он, а дочкиного мужа и след простыл. Пошли к нойдам, а те и говорят: нечистая сила умыкнула, рассказали, что делать нужно, чтобы найти бедного зятя. – Саня выключает свет. В полумраке становится жутко, вой ветра только добавляет азартного холодка страха. Санитар переходит на шепот: – Пошла девка ночью на перекресток, очертила вокруг себя круг кочергой и давай кричать: «Черти-черти! Покажите мне, где суженый!», а помещик пошел за ней, больно интересно было. Залаяла собака за старой церковью, девка туда кинулась, а он – за ней. Так и сгинули оба.

Алина испытывает неописуемый восторг. Вот она, разгадка!

– А почему тогда говорят, что он остался злобным духом и пугает теперь всех неугодных?

– Брешут, – Саня фыркает. – Духов не бывает на свете. Я на его месте отомстил бы нойдам. Это ж они его дочке подсказали, как с нечистой силой в контакт вступить. Вот про нее говорят, что она стала женой самого главного лесного черта, он-то ее и забрал себе. А нойды это предвидели.

Нойды... Сразу вспоминается Гриша с его байками. Очень хотелось верить в то, что он правда колдун, но пока не получалось. Колдуны же могущественные, работать им не надо, а этот с воды на хлеб перебивается и все варианты ищет, чтобы было чем заплатить за свет в бабкином доме. Интересно, как дела у Анатолия? Он частенько их с Глебом навещал, даже как-то попытался что-то состряпать, чтоб выразить сочувствие. Печенье получилось каменное, но они покорно давились и хвалили поварской талант друга. То ли дело Володя, вот кто готовить умеет! Рыбы красной принес перед выпиской, где только добыл? Господь, говорит, послал. Всем бы так посылал, хоть в церковь иди, только молитву о богатом столе там вроде не написали. А если он ее сам придумал?

– Тут все верят в нойдов? Интересно, остались ли они еще на самом деле. – Ставит тарелку на тумбочку и закутывается в теплое верблюжье одеяло. – Мой друг говорит, что он нойд, но я не верю.

– Это Глеб-то? – Рыжий посмеивается. О да, Глеб великий нойд с макаровым вместо посоха.

– Нет, Гриша. Он к нам приходил как-то, ты тогда не на смене был. Он немного странный, но хороший. – Алина укладывается поудобнее. Ветер за окном медленно стихает, больше не пытаясь разбить стекло вдребезги. Мысль о посещении Глеба не дает ей покоя, но идти одной страшновато: суеверный Саня, конечно, странный, но здоровый кабан, в рыло заедет кому угодно. Мало ли что. Мало ли кто.

– Понятно. А ты никогда не хотела научиться нойдовать? – Рыжий стягивает тапки и с ногами забирается на кровать. – Это же так интересно.

– А кто не хочет? Это же некая избранность. Мне бы хотелось быть не просто девочкой, а избранной девочкой. Боженька не наградил меня идеальной красотой и шибко острым умом, хорошо бы, будь у меня волшебная палочка или дар какой. Я бы жопу от жира расколдовала. – Она улыбается. – Но чудес не бывает. Так что придется работать с тем, что есть.

Алине очень хочется, как и любой девочке ее возраста, отличаться хоть чем-то. Выделиться из толпы таких же девочек, чтоб все парни сходили с ума и охапками таскали цветы. С другой стороны, приличной женой на кухне она себя тоже пока представить не может: мало жизненного опыта, какие дети? Что им передавать, комплексы? Карьера кажется меньшей из зол; понять, как все устроено, научиться зарабатывать самостоятельно, обрести уверенность в завтрашнем дне. Мужчины мужчинами, а что делать, ежели разлюбит и найдет кого получше, не на панель же вставать. Хотя шуба уже есть...

– Может, и бывают. Ты же веришь во все на свете. – Рыжий зевает.

– Я верю, что прокляну тебя бесконечным поносом, меня друг-колдун научил. С толчка не слезешь. Вот оно – нойдовство великое! Эх, знать бы порчу бесконечным стояком, чтоб как кирзовый сапог...

Саня смеется, уложив голову на ладошку и вытягиваясь у нее в ногах.

– Тебе бы Нобелевку дали за такую порчу. Стольким мужчинам спасти достоинство. – Он призывно двигает бровями и получает легкий пинок под ребра.

– У тебя что, уже не стоит? Старенький стал, дед?

– Ага. Мне же скоро четыреста пятьдесят, я вон как сохранился.

Саня с кряхтением поднимается, изобразив боль в пояснице, и, шаркая ногами, удаляется мыть посуду. Алина успевает задремать, пока не становится совсем тихо. Ветер, наконец, успокоился. Она нехотя выбирается из-под одеяла и переодевается из пижамы в то, что для нее принес санитар: джинсы и теплый свитер.

– Ты пойдешь со мной до Глеба? Тут не очень далеко. А то зарежут меня за шубу и будешь плакать, что мог первым ее украсть и на рынке продать.

Рыжий смеется с кухни.

– Пойду, что с тобой делать. Только подожду, пока вы поговорите, не хотелось бы быть лишним. Часа тебе хватит? Или ты там останешься?

Адрес блатхаты Гробовецкого она узнала только в больнице, долго шипела и обижалась, что скрывал. Подумать только, какой воображала, нужен он кому-то больно, кроме своего бати.

– Не останусь, может, в нем проснется рыцарь без страха и упрека и он меня семье сдаст. Я сегодня не в настроении на скандалы. – Девушка зевает в кулак. Саня выходит в коридор, дожевывая яблоко и резво одеваясь. Где только взял, поганец, и не поделился ведь! До дома Гробовецкого идти минут десять, Алина начинает еще больше позевывать. Младенчиков на холоде развозит, как матушка любила приговаривать. Остановившись у нужного подъезда, она смотрит на Саню.

– Через час, да? А ты чем займешься?

Рыжий посильнее натягивает спортивную шапку.

– До пивной палатки сгоняю, куплю горячительного. Что нам, бедным санитарам, еще делать?

На том и расходятся. Алина очень благодарна ему, понять бы, зачем он ей помогает, может, мир просто не без добрых людей. Мама часто так говорила, но предостерегала, что каждому добряку проверка нужна. Хочет, может, чего. А Саня не лезет, ничего не просит, искренне пытается помочь, как будто ему банально скучно жить одному. Дверь кто-то заботливо подпер кирпичом, Алина благодарна за это, не придется мерзнуть на улице. Глеб открывает с третьего звонка и сразу сгребает ее в объятия, ничего не говоря. Алина жмурится, глаза начинает щипать.

– Ты с ума сошла? – Отстраняется, всматриваясь в лицо. – Заходи скорее. Где тебя вообще носило?

Она сжимается, пытаясь стать меньше, и неуверенно проходит в квартиру. Глеб упоминал вечный ремонт, но чтоб настолько...

– Пряталась от ответственности. А чего еще ты от меня ждал? – Раздевается, переобуваясь в теплые тапочки. Путь на кухню лежит через тернии банок с краской, по вытоптанной дорожке. – Я немного рассердилась.

– Немного? Да Тероев тебя по всему городу искал вместе с ментами, пока не пропал. Я уж подумал, что вы вместе решили сделать ноги к югу и все это был фарс. – Алина подкуривает предложенную сигарету. После слов о пропаже Андрея у нее неприятно запершило в горле, тугой комок нервов, мешающий нормально изъясняться. – Рассказывай. Я пока чай сделаю.

Алина прислоняется к стене, глядя в пространство. Мог ли Андрей из-за нее попасть в передрягу? Потому что искал, и неважно с какими намерениями, он же не виноват в том, что дочь начальника милиции оказалась форменной истеричкой. Стыд трансформируется в чувство вины. Штукатурка мажет темный свитер, Алина стряхивает ее, радуясь, что вязка крупная.

– Ну он мне сказал, что книгообмен подвергает меня опасности, и я... Я решила сжечь его машину. Да, знаю, тупое решение, как отцу в глаза теперь смотреть, вообще не представляю, но что уж теперь. Я у Сани санитара вписываюсь, он ничего не просит, во всем помогает. И нет, я с ним не лимонюсь, не смотри так. – Фыркает. – Просто боюсь возвращаться домой. Я тебе адрес оставлю, чтоб ты не переживал, только не говори никому.

Глебас ставит две чашки с чаем на стол, садясь напротив.

– Страшно представить, что будет, если на выборах победит не тот кандидат, за которого ты голосовала. Думу минировать пойдешь? Дела, – Гробовецкий неодобрительно цокает языком. – Хорошо, что ты в порядке, я двое суток как в жопу ужаленный бегал по деревенским старикам, Тероев плешь проел. Теперь вот сами его ищем. Вечером уехал, а с утра все, как не было. Квартиру осматривали, соседей опрашивали, никто ничего не видел. Странно это все. – Насыпает себе несколько ложек сахара. – Есть идеи, куда он мог без машины податься? Если бы угнал тачку, мы бы узнали, а тут чертовщина натуральная.

Алина качает головой. Куда мог податься Андрей, кроме библиотеки, она не знает.

– А у Гриши были?

– Ага. Сначала искали, кто тебя похитил, потом по поводу Палыча, а результат нет. Опять с майором своим ебучим спутался, они убийство Окуловой расследуют. Да, кстати. Маринку какой-то маньяк расчленил, я охуел, когда узнал.

Алина чуть не роняет чашку в ужасе. Марина... Как ей хотелось стать как Марина. Такая она была красивая, изящная, тягучая, что неразбавленный мед. Настоящий образец женщины.

– Господи! – Она крестится на всякий случай.

Марина в свое время очень повлияла на нее как на личность. Пока остальные милиционеры с ней нянчились и пытались слепить из нее маленькую фею, именно Окулова ненавязчиво и тонко показывала, что значит жить по своим правилам и отстаивать свою точку зрения без открытого конфликта. Марина же научила ее красить губы красной помадой, говорила, что от этого все мужчины с ума сойдут, как только Алине стукнет восемнадцать. Мужчины с ума не сошли, но, возможно, именно благодаря красной помаде она познакомилась с Андреем.

– А Гриша точно не может помочь? Великий колдун.

Глеб отрицательно мотает головой.

– Я его спрашивал, он над картой посидел, руку порезал, распизделся, как старая бабка на базаре, и сказал, что ничего не работает. Мол, все его действия по поиску приводят его в одно место, а там нет ничего, они с майором проверяли. Короче, хуевый из него колдун.

Алина нервно кивает.

– Я теперь за Андрея волноваться буду. Андрея Павловича в смысле, прости. Он хороший. – Опускает лицо, занавесившись волосами. Как бы она на него ни злилась, а такого точно не желала. Хоть он и бандит. Хоть и злодей. Книжный вкус у него хороший, это нынче большая редкость. Ей хочется остаться одной, чтобы все обдумать. – Как у тебя с отцом?

Гробовецкий неопределенно машет головой, отмахиваясь от невидимой мухи.

– Как-как. Перевоспитанием занимается. Заебал конкретно, а что делать? – Глеб замолкает, уставившись в стену. Алина чувствует, что диалог зашел в тупик: у каждого свои проблемы, и душу выворачивать настроения нет.

Можно винить себя сколько угодно, факта это не изменит. Алина чувствует себя частью небесной шахматной партии, просто пешка, которую уберут, когда придет время. Может, просто пришло время Андрея. Как бы неприятно ей ни было от этих мыслей. Может, его просто застрелили и прикопали в лесочке, чтоб не завонял. Такая иррациональная, мерзкая мысль. Жизнь распоряжается человеческим ресурсом в хаотическом порядке, нет никакой гарантии, если будешь вести себя хорошо, то и жизнь обязательно будет хорошей. Иметь доброе сердце в нынешние времена недостаточно.

– Ты виделся с ребятами? – Алина переводит тему с личного на публичное. Так легче.

– Ага. Икону приносили проклятую, там на деревяшке какой-то дед с поросячьим носом вырезан. Заебался ее назад приклеивать, как будто в прошлое попал, такой смрад. – Он хмыкает. – Толян говорил, что видел в церкви призрака. Но я не верю в эту брехню. Сама знаешь, как у них там в Ленинграде.

Она непроизвольно улыбается. Не случись у нее истерика, так вместе бы с ребятами пустилась в расследование паранормальных событий в городе. Ей было интересно, что они там нарыли. Неужели все правда?

– А Саня говорит, что никакого духа там нет, – вздыхает. – У тебя правда все в порядке?

Гробовецкий разминает шею со щелчком, не глядя на нее.

– В полнейшем. Цвету аки майская роза, здоров, весел и богат. Папаша скоро вернется, радости полные штаны. Это хорошо, что ты пришла, а его тут нет. Так бы тебя уже папеньке сдали, у него бы солидарность полюбас взыграла. Совесть, сука, воровская. Всенародная. – Он зло пинает стену. Алине кажется, что он ей что-то упорно недоговаривает, будто скрывает. Глеб всегда был самым скрытным, может, оттого, что самым старшим. Кто их знает, этих настоящих взрослых, как там жить правильно.

– Ты врешь. – Она насупливается. – Ты всегда мне врешь, что у тебя все хорошо, а потом без обеих ног валяешься в больнице. Правда, не хочешь поделиться?

Глеб оценивающе смотрит на нее, будто прикидывает, достаточно ли она выросла для взрослых разговоров.

– Крыша у меня поехала. Семейная особенность такая. Может, в дурку поеду отдыхать, мне для послужного списка не хватает. СИЗО, зона, больница. Для коллекции только дурка и морг остались. Но мне уже похуй, отъеду и хуй с ним, может, так легче, когда дохлый. – Гробовецкий сосредоточенно ковыряет зажигалкой столешницу.

– В морг рано, тебе еще надо проконтролировать, чтоб я замуж нормально вышла, не за баклана. Ты обещал. – Она перехватывает руку друга, крепко сжимая. – Все наладится. Я в этот раз сильнее тебя обосралась, просто признай.

– Даже спорить не буду, ты всех превзошла. Мои поздравления. – Глеб давит кислую улыбку. – Делать-то хули теперь?

– Да ща, они перебесятся, и я вернусь. Такой план. Саня сказал сегодня, что семью надо беречь, пока она есть. В точку, как мне кажется. Ты столько лет один был, папаша же старается. Я это понимаю, ты понимаешь, может, есть смысл дать ему шанс? Он же тебе не плохого хочет, какой бы ни был.

– Я вообще не понимаю, хули ему тут надо. Сидел бы себе дальше на нарах, в потолок плевал и судил воров. Я зачем? Столько лет похуй ему было, а тут здрасьте. – Глеб мягко высвобождает руку из Алининых пальцев.

– Он же не молодой. Смертник к тому же, как все воры. Может, о вечном задумался, о том, что оставит после себя. У папаш это бывает, мой тоже иногда по пьяной лавочке начинает нудеть, что мог бы дать мне больше.

– Так и дал бы, может, из дома бы не свалила. Я не люблю чувствовать себя уязвимым, он со мной как со школьником обращается. Мне тридцать скоро, алло!

Алина фыркает. Знакомая история. Она хорошо помнит, как бабка шпыняла мать, как будто та только школу окончила. А мать тогда уже была женой майора, родила дочь и продолжила учительскую карьеру. Что, впрочем, не мешало старухе скабрезно комментировать все, что происходило в квартире.

– Да хоть пятьдесят. Ты всегда останешься для него мелким, это такая специфическая родительская оптика. Хрен знает, что с ней делать. – Алина снова зевает, прикрыв рот ладонью. – Включишь мне «Битлов» перед выходом? Давно не слушала, у Сани нет магнитофона. И не отнекивайся, я помню, что сама дарила тебе кассету.

Когда Глеб встает, она по-детски ловит его за ногу и обнимает, ткнувшись носом в районе левого бока.

– Я для тебя всегда буду мелкой. А ты для меня всегда будешь старым и противным. Это нормально.

– Ну Тероев-то, небось, не старый. – Гробовецкий чуть приподнимает правую бровь.

– Не, он вообще ископаемое. Хорошо бы его никто не ископал, конечно...

26

Автобус вздрагивает, утробно зарычав и с грохотом двинувшись обратно в город. Анатоль тяжело вздыхает, чешет нос и закуривает сигарету. Он тут давненько не был, пожалуй, с тех самых пор, как Гриша остался совсем один. Тогда его поразила ветхость дома: покосившийся, старый, с изумрудной от мха крышей, он внушал Толику ужас, вызывал непонимание, как тут вообще можно жить. Раз брат перебрался обратно, есть вероятность, что это медвежье логово мало того что не сгнило, так еще и их всех переживет. Умели раньше строить, умели. Тропинка, протоптанная людьми и машинами, значит, братец не бедствует. Толик так и не придумал, что сказать, все мыкался по углам квартиры, косяки пинал, размышлял. Бесово отродье говорило про какие-то плоды, он все перерыл в поисках, но так ничего и не нашел; ни магического свечения, ни колдовской загадочности. Обидно. Куда бабка могла их деть, он не знал, но все проклятия воспринял близко к сердцу, хотя Володя и говорил не обращать на это внимания.

Остановившись у калитки, Анатоль крестится на всякий случай и аккуратно открывает, делает пару несмелых шагов во двор. Сарай ожидаемо сгнил, а хибара ничего, держится, ступеньки жалобно пищат, выдавая его присутствие. Извиняться он никогда не умел, предпочитая все обращать в шутку, поэтому так и встает напротив двери с занесенным кулаком. Минуты тянутся медленно, как будто их специально растягивает невидимый часовщик, чтоб поиздеваться над непутевой лысой головой. Он стучит три раза на выдохе, закрыв глаза, но... Тишина. Толя стучит еще, а потом еще, войдя во вкус. Хлипкую дверь даже он мог бы вынести, но Гриша с него кожу живьем сдерет, денег-то ни у кого нет на новую. Минут через пять из дома доносится недовольный окрик, разобрать который Анатоль не может, дверь открывается порывисто, как будто Заболоцкий знает наверняка, кто пришел.

– Ты можешь мне хоть день споко... Ой. Привет, – Гриша осекается, неловко улыбнувшись. Недовольство на его лице сменяется удивлением. – Не думал, что ты придешь, но проходи, проходи.

Толя поджимает губы в неловкой полуулыбке и входит, пожалев, что не взял с собой крест животворящий. Травы так и свисают с потолка серыми высушенными вениками, на столе лежат карта, залитая кровью, и нож, рядом картинки, рассматривать которые Толик не собирается из вежливости, хотя очень интересно. Ну точно избушка на курьих ножках из сказки.

– А это че? – Он не знает, куда себя деть, рассматривает старые фотографии бабы Мани и бабы Шуры на стенах, лишь бы не пялиться на стол. Красивые были тетки, но даже в молодости видно, что противные.

– Ай, – Гриша сгребает все и уносит в комнату, – снова работаю с ментами за еду. Как они без меня два года прожили, не понимаю, – в нем не изменилось ничего и одновременно изменилось так много. Отросли волосы, глаза перестали быть стеклянными, сам он как-то успокоился, что ли. Непонятно.

– А почему работать не пойдешь? – Толик присаживается на расшатанный деревянный стул, тот жалобно скрипит. – И ты че, майора за подставу простил?

– Ой, это вставать рано, не хочу. – Он сует в самовар пару маленьких деревяшек. Толя помнит этот самовар, из него всегда был самый вкусный чай. – Да там... Короче, я сам виноват, как выяснилось. Неважно. Я пока не готов извиняться. – Садится напротив. – А ты как?

Толя пожимает плечами.

– А я готов. Вот извиниться приехал. Я дебил, что тебе не поверил. Ко мне какая-то баба с белыми глазами приходила и просила, чтоб я ей какие-то плоды отдал, я не понял, да и ничего не нашел. – Взгляд Гриши сразу становится сосредоточенным и серьезным. – Пророчила мне страшную смерть. Ее Володя выгнал.

Заболоцкий закуривает, выдыхая дым в потолок и тихо рассмеявшись.

– Она всем ее пророчит, ты не бойся. А Володя там каким боком? – Его глаза такие добрые и теплые, что Толе хочется попросить прощения еще раз.

– Ну мы этого, духа церкви гоняли, а потом пришел мужик с лопатой, и мы кости перезахоранивали... – Толик сам начинает нервно посмеиваться, понимая, какую чушь несет. – Там под алтарем крест перевернутый нарисован был. И иконки у бабы Шуры в вещах нашли с мужиком страшным, короче, столько всего произошло. Володя говорит, что я теперь экзорцист. А еще нас тот мужик научил нечисть изгонять.

Гриша ржет, закрыв глаза рукой. Смешно ему, понимаете ли, а кто-то чуть инфаркт не схватил.

– И кто из нас после этого сошел с ума? – Протягивает сигарету, отсмеявшись. – Крестов вообще берега потерял. – Качает головой, продолжая улыбаться широко, радостно. – Ну это ничего. Я тебя всему научу, я тут бабкины тетрадки штудирую, сопоставляю с тем, что она говорила. Экстерном нагоняю забытый материал. Ты присоединяйся. – Разливает чай по чашкам. – Интересно, какую он там нечисть собрался изгонять, себя, вестимо, – бормочет себе под нос, но Анатоль все равно слышит. Вопросов пока лишних не задает, на это еще будет время.

– Я это, Катьке предложение сделал. Зову вот всех корифеев завтра, чтоб отметить и забыть прошлые обиды, уже всех обошел. Но без невесты, она ругаться будет, если мы выпьем.

Гриша хлопает в ладоши, хватает Толика за руку и крепко пожимает. Да, когда Анатоль созреет, ждали все, больше всех, конечно, ждала Чумбоева, но Гриша постоянно подначивал его с этой женитьбой, а Толя все сиськи мял. Сейчас уже непонятно, чего тянул, никто ж ему, кроме этой кудрявой бестии, не нужен, но надежда... А вдруг бы нашлась та самая мифическая барышня, у которой четыре титьки?

– Это ты молодец, все правильно. А кто еще будет?

– Ну вы все, пару мужиков с завода еще позвал, но они вряд ли придут. Может, еще кореша из рестика, я теперь на Палыча работаю, платит больше, чем на заводе, и всегда в срок. Ты же знаешь, были б деньги, я бы всех своих знакомых позвал, а это добрая половина города. Жалко, что Алинку так и не нашли, она была бы рада. Ты ведь в курсе?

Гриша кивает, поднимаясь. Шарится по комнате и с грохотом кладет на стол здоровый альбом с фотографиями, сдувая пыль. Портал в прошлое!

– Смотри, что я нашел. – С хрустом открывает. У Анатоля сразу щемит между ребер, он и забыл уже об этих фотографиях. Когда мама была жива, она обожала фотографировать и, приезжая к бабушке в Линдград, постоянно таскалась с сыном, снимая его с друзьями. На первой черно-белой фотокарточке они стоят с мелким Гришей у забора, сзади пышные кусты сирени и детская площадка. У самого Толика лицо такое недовольное, будто соли сожрал, но он уже и не помнит, почему.

– Откуда?.. – Проводит по фотографии кончиками пальцев.

– Если честно, я его в твой первый запой забрал и привез сюда. Мне лет пятнадцать было, я думал, что, если ты не будешь видеть эти фотографии, тебе станет чуточку легче.

Толик тогда полквартиры разворотил в пьяном угаре, пока бабка не огрела сковородой по хребтине. Сейчас, спустя годы, он понимает, как сильно его это спасло, ведь тогда он все свободное время проводил за старыми альбомами, вспоминая, как было когда-то. Когда все были живы, здоровы и счастливы. Через месяц Гриша познакомил его с Катериной, и стало как-то не до воспоминаний: хотелось запомнить нынешний день, а не вернуть вчерашний.

– Блин, я думал, что уже никогда их не увижу. О! Смотри! – Он перелистывает несколько тяжелых страниц. – Вся банда в сборе.

Глеб и Толя стоят позади с очень сосредоточенными лицами, впереди Гриша и Володя сцепились руками, на которых сидит мелкая Алина. Толику казалось это выражение лица очень взрослым, а сейчас вызывает улыбку: так выглядит боль у геморройного деда, но никак не лицо крутого дядьки. Мама тогда дала Алинке свою помаду, и мелкая нарисовала на щеках два алых круга, как в детской сказке. Смешная, очень летнее воспоминание.

А через год мамы не стало.

– Согласись, мы были грозой двора. – Толя прихлебывает чай. – Меня все девочки хотели себе в женихи.

Гриша смеется в голос.

– Ага. С твоими-то прыщами все только и мечтали, поэтому бегали от тебя как ошпаренные.

– Ты ничего не понимаешь, это – животные инстинкты. Они чувствовали мои звериные феромоны и разбегались, чтобы я догонял. Надо было найти самую резвую и гоняться за ней. И вообще, прыщи – это признак силы в чреслах, ты, плебс. Вот у тебя не было прыщей, поэтому импотентом и вырос. – Толя хихикает. На следующей фотографии скорченная Алина жует огромный лимон на спор. – О, ты помнишь? Как она пришла домой и сказала, что ее отлимонили, а ее папаша подумал, что мы ее того. Какой ор был, стекла дрожали.

Воспоминания рождают чувство тепла и радости, Анатолий почти может почувствовать кислый вкус на губах, глядя на недовольную Алину на фотографии. Он помнит Союз как что-то светлое, небо было голубее и профитроли в гастрономе вкуснее. Может быть, так каждый из нас помнит детство, даже если оно прошло в нищете, это кажется несущественным, а хлеб с маслом и сахаром – лучшим лакомством на свете. Что-то далекое, но очень трогательное. Сейчас Ленинград стал Петербургом, в Линде все совсем плохо стало, а тогда недостроенное заброшенное здание казалось прибежищем для одиноких привидений, с которыми никто не дружит, жуткая железная скульптура не вызывала ужаса, а лужи с грязью были лучшим развлечением после дождя. Теперь же Анатолий сторонится всего этого, потому что в заброшке бичи, скульптура страшная, а в лужах гепатит. Странно, что он козленочком не стал в свое время, шибко любил в грязи валяться.

На каждой фотографии запечатлен момент их жизни, тогда еще несуразной, но такой счастливой. Вот Гриша с лиловыми от ягоды руками сидит на кухне, а вот Анатоль с Глебом, продолжая корчить важные рожи, восседают на велосипедах, воображая, что это мотоциклы.

– Ты скучаешь по тем временам? – Он поднимает голову, вглядываясь в глаза брата. Пару лет назад не мог себе представить, что у Гриши может быть такое взрослое лицо.

– Да. Все было просто и понятно. Хорошее и плохое, сладкое и горькое. Помню, как ты загонял меня спать в девять, а я саботировал процесс. Теперь вот думаю, как бы себя заставить лечь пораньше и не сидеть на кухне до трех, добивая очередную пачку. – Доливает чай. У бабы Мани был особенный, секретный рецепт чая на травах, по запаху Толик мог только смородиновый лист определить. Хорошо, что сохранился, этот аромат способствует визуализации воспоминаний на новом уровне. Бывает ведь так, что от мимолетного запаха впадаешь в забытье и вспоминаешь то, что не помнил очень много лет.

– А теперь разве не так? – Толя кладет себе три ложки сахара. Старая привычка, если к чаю ничего, то обязательно должен быть сахар.

– Не совсем. Теперь я в принципе не понимаю, куда дальше двигаться. Все перемешалось, – Гриша говорит тихо. Толик понимает, что запах прошлого – всегда запах тоски, которую ты убрал в шкаф подсознания до лучших времен, а когда натыкаешься, чувствуешь лишь горькое послевкусие.

– Объясни. Я не очень понимаю. – Закрывает альбом, чтобы не закапать драгоценные страницы коричневыми чайными разводами. – Обещаю не называть тебя сумасшедшим.

– Я не буду вдаваться в подробности, просто, убив однажды, прежним ты уже не станешь. Никогда. Попав в ситуацию, в которой ты должен обороняться и можешь умереть в любой момент, приоритеты резко меняются. И я понимаю, почему некоторые возвращаются по контракту в горячие точки, это... – Жует губы, подбирая слова. – В обычной жизни ты никто. Работник ларька или завода, это неважно. Семья у тебя там есть, жену трахаешь раз в неделю, но это не дает тебе того, что нужно. А там, когда твоего сослуживца разрывает снаряд в паре метров, ты чувствуешь себя живым. И рамок больше нет. Можно убить человека, и ничего за это не будет. Можно изнасиловать женщину, и ничего за это не будет. И вот эта вседозволенность рождает в тебе чудовище, а может, открывает то, кто ты на самом деле. И если поддаться... – Закрывает глаза. – Назад пути нет.

Толик задумывается. Он никогда не размышлял о боевых действиях с этой точки зрения, в его голове существовало условное добро и условное зло. И добро всегда побеждало, даже если зло торжествовало в какой-то момент. О природе черного и белого Анатоль не особенно размышлял, у него были дела поважнее. Катьку, например, полапать за гузно.

– И ты поддался? – Облизывает пересохшие губы.

– На секунду. Ты знал, что некоторые испытывают возбуждение от смерти? Не в том смысле, что у тебя колом встает на обезглавленный труп, а просто, убивая кого-то, ты чувствуешь... Что-то. Странное. Наслаждение, наверное. Убитый враг слаще живого друга. – Его глаза стекленеют. Толе становится жутко. – Я только когда вернулся, понял, почему бабка так мало мне рассказала. Нойдовство – это власть. Безграничная. Ты можешь убить, подчинить, влюбить, отомстить, что угодно сделать. Жизненная суть ведь не в деньгах и их наличии, а в том, что ты можешь, а чего не можешь. И, самое главное, тебе ничего за это не будет, если все правильно сделать. Говорят, что колдун платит своими близкими за дар, но у меня почти никого не осталось. Значит ли это, что теперь я могу получить все что захочу?

Гриша замолкает, растерянно скользит взглядом по комнате. Как будто сказал, а что теперь делать с этим – не знает. Такая выученная беспомощность заблудившегося в зеркальном коридоре существа. Все вроде одинаковое, но чем дальше идешь, тем страшнее становится.

Анатоль как старший берет его за руку, крепко сжав.

– У нас в Ленинграде все этими вопросами задаются, – говорит очень серьезным тоном, но улыбку не сдерживает. – Давай так. Переезжай на следующей неделе ко мне назад, а завтра приходи на сабантуй. Мы обязательно решим, что там с твоим добром и злом, я тебе обещаю. – Сжимает ледяные пальцы сильнее. Толик так и не понял для себя, верит он Грише по поводу армии или нет, ведь даже у колдунов может крыша отлететь, но то, что он обязан помочь ему справиться с этим, понимал точно. И разобраться, наконец, что же там на самом деле случилось.

Брат кивает, слабо улыбнувшись.

– Самое страшное, что я не понимаю, правда я там был или это просто галлюцинации в больнице от препаратов. Я уже ничего не понимаю. Просто это было так ярко и четко, что, знаешь, иногда сомневаюсь.

Толя кивает. С этим они обязательно разберутся, но не сегодня. Сегодня у них вечер добрых воспоминаний.

– Давай мы лучше фотки из детства посмотрим? Не нужно грустить в такой хороший момент. Кто грустит – у того не стоит. – Анатоль прокашливается. Заболоцкий открывает фотоальбом на середине. Гриша и Володя стоят рядом с речкой, загорелые, счастливые, бледнющий Глеб выделяется на заднем плане светлым угловатым пятном. Толя всегда шутил, что бывшие зэки не толстеют, потому что из них места, не столь отдаленные, выпили все соки, а Гробовецкий отвечал, мол, тогда Анатоль должен был сидеть лет десять. Да, спортом надо было заниматься, а не самогонку глушить.

– Я помню это лето. Мы тогда в лагере в собачий кайф играли, и я чуть дуба не дал. Тупость несусветная, а тогда казалось, что все нормально.

Толя моргает.

– Я помню. Меня будто Снежная королева заморозила, я не мог двинуться, так испугался. Если бы не Володя... Хреновый я брат, прости. – Ему до сих пор стыдно за тот случай. Гриша всегда лез за него драться, даже когда был мелким, эдакий маленький взъерошенный боевой воробей. А Толя... Только шутки шутить и умеет.

– Прекрати, ты отличный брат. Ты научил меня многому, всегда помогал с моими дурацкими подростковыми проблемами... – Гриша хлопает его по плечу.

– И ты все равно не рассказал мне всего. – Пожимает плечами. – Не верю, что ты в школе ни в кого не был влюблен. Я вот про Катьку все уши прожужжал всем, кого встречал, а ты у нас тихоня. Может, мне нужно было консультировать тебя по поводу твоих многочисленных пассий, а я как-то пропустил этот момент. Считаю это громадным упущением, я так хотел быть твоим наставником в мире блядства. – Толя мечтательно возводит глаза к небу. Его всегда крайне расстраивало, что Гриша держал рот на замке. В шестнадцать лет он впервые пришел домой с засосом, как ни выспрашивай, а толку никакого. Все еще было интересно кто...

– Был. Но я тебе ничего не скажу, – фыркает. – Не надейся. Чтобы тебе стало совсем интересно, скажу, что первая барышня у меня случилась недавно. А в школе все было сложно и непонятно. – Переворачивает страницу. – Вот он, легендарный момент!

Анатолий хихикает. Он помнит этот день в деталях. Гриша приперся вечером, и Толик, подобно гиперопечной мамане, поставил его к стенке и сфотографировал. Первый засос! Такой важный момент в жизни каждого мужчины. И как грустно, что за этим, как выясняется, никакой ночи страсти не было. Может, потому и не рассказывал...

– А из армии тебя кто-то ждал? Колись давай!

– Неа, никто меня не ждал. Только друзья. – Чешет нос и громко чихает в ладони. – Сука, никак к этому травяному запаху снова не привыкну. Если бы ждал, я бы похвастался, а так...

– Ну, погоди, ты с кем-то уже успел полимониться. И кто она? Она хороша собой? – Толя призывно шевелит бровями. – Скажи, что у нее титька размером с мою голову, и я нареку тебя мастером соблазнения.

Гриша снова как-то сникает.

– Хороша. Была. Она умерла. – Хмурится. Толя поджимает губы, чувствуя стыд. Опять полез куда не надо, расстроил.

– Надеюсь от того, какой ты половой гигант. Шучу, извини. Соболезную.

– Да вы ведь были знакомы с Мариной. Ее убил кто-то, я никак не могу понять почему. – Гриша елозит ложкой в чае. Толик аж брови поднимает от удивления. Гриша да с Мариной? Он себя-то не мог представить рядом с этой хищной красоткой, коленки подкашивались от ее взгляда, а тут его мелкий братец сумел завалить такую мадам!

– Знаешь, я беру свои слова назад. Мне казалось, что Окулова нашему уровню недоступна... Но тут снимаю шляпу. Прости, Господи. – Крестится. – Это даже круче титьки шестого размера. А ты каким боком к материалам дела?

Каким-каким, как всегда, через мусоров. Толик Кургина не то чтобы не переваривал, но не сильно уважал. Вроде добродушный, но мутный, зараза, не разберешь, че за человек на самом деле. Вот Катька хорошая, он от нее наслушался про оперов достаточно, чтобы никогда не верить им на слово. Заболоцкий нервно смеется.

– Я уже говорил. Я снова подрабатываю. Но тут моя система дала сбой, и я пока не придумал, как это исправить. Все ходим в центре вокруг старого барака и понять ничего не можем, а каждый раз туда приводит.

Толя становится очень серьезным.

– Ты внатуре меня научишь? – Самому не верится, что спрашивает. Так и представляется объявление в газете: «потомственный колдун Порчеслав Поносович нашлет чирий на яйцо вашим недоброжелателям и проклянет нестояновым каждого, кто посмотрит на вашу жену. Дорого, быстро, качественно».

– Научу. Там ничего сложного, надо алгоритм понять и смысл каждого действия. Я сам, признаться честно, пока не во всем разобрался, но в процессе. Колдовство ведь это не только пассы руками, это стиль жизни. Совершенно особенное понимание того, как работает мир и какое место в нем занимаешь ты.

Слишком сложно для одного бедного Анатолия в теории, но он думает, что постарается. Если драки с нечистой силой не избежать, хочется быть уверенным, что накостыляешь ей по репе достаточно, чтоб больше не сунулась.

– Ладно. Тогда договорились.

– Ты правда уверен? – Гриша прячет глаза.

– В чем? В том, что я буду экзорцистом? Естессна.

– Нет. В том, чтобы я у тебя пожил и помог с ремонтом. Тебе правда в доме убийца нужен?

– Так, мы же решили, что с армией твоей потом разберемся, остынь.

Но Гриша не поднимает на него глаз. Как будто речь совсем не об армии.

Они разговаривают до вечера, Толя выходит с чувством радости и желанием хорошенько проспаться перед завтрашним знаменательным днем попойки. Отмечать грядущую трезвость нужно с размахом. Он чуть не опаздывает на последний автобус, уже в городе покупает себе бутылку газировки, садится рядом с подъездом, с удовольствием закуривая. Жизнь медленно налаживается, после разговора с Гришей на душе сразу стало чуточку легче. В воздухе пахнет весной, ему кажется, что все только начинается и он обязательно поймет все, что нужно понять. Пора признать: он рад, что старуха умерла. Она свое отгуляла, теперь и ему пора.

– У вас от природы такие необыкновенные глаза?

Толя выхватывает темный силуэт из темноты, но рассмотреть не может кто. Голос не кажется ему знакомым.

– Смотря, кто спрашивает. Но я парень занятой, хоть и красивый.

27

Алина ловит рукой полосу света, пробившуюся сквозь плотные шторы. В комнате невыносимо жарко, но, если открыть окно, станет легче всего на пару секунд. Замерзнешь. Луч льется сквозь пальцы, подсвечивая крошечные пылинки в воздухе. Саню пока не слышно.

После ночного променада она не стремится выходить из квартиры: переживает за Андрея. Переживать Алина привыкла деятельно, поэтому не позволяет себе этого всеми возможными способами. Глеб весь изругался и сказал, что будет теперь ходить ее проведывать, чтоб рыжий пипидастр ничего не учудил. Почему «пипидастр» Алина не знала, наверное, потому что с рожей симпатичной Сане повезло, а Глебу не очень.

Рыжий ей потом весь день рассказывал страшные сказки про собак с детскими лицами, она смеялась, пока не наступила ночь. Ночью от погавкиваний под окнами стало совсем не смешно. Завтра у Сани сутки, он уйдет на работу, а Алина останется в квартире одна, глазеть на постеры с голыми красотками в зале и ковыряться в домашней библиотеке. Было бы круто, если бы пришел Глеб, но весточку ему передать она не может: голуби нынче необученные, а телефона она побаивается. Мама говорила, что все линии прослушиваются. Тогда это казалось глупым пережитком советского прошлого, сейчас же она предпочитает не рисковать. Может, и правда прослушиваются.

– Ты проснулась? – голос из коридора. Не слишком громкий, не слишком тихий, такой, чтобы точно не разбудить. Алина отвлекается от своего увлекательного занятия и накидывает сверху тяжелое верблюжье одеяло.

– Да, заходи.

Рыжий вваливается в комнату с завтраком, садится на кровать, как будто ждет чего-то. Жареный хлеб с вареньем, отлично.

– Мне нужно с тобой поговорить. – Облизывает тонкие губы. Луч из окна падает на его лицо, подсвечивая прозрачные ресницы и выделяя веснушки на бледном лице. Алина угукает с набитым ртом, со смаком хрустит поджаренной корочкой. Выгонит, как пить дать, выгонит. – Я все не знал, как к этому вопросу подступиться. Только обещай не говорить, что я сумасшедший.

– Ты таки решил, что надо меня снасильничать? Точно сумасшедший. – Отпивает чай из кружки, чувствуя настоящее блаженство. Вишневое варенье криво намазано бурым пятном по маслу, пальцы блестят от жира, Саня как будто знал, что нужно принести. Алина думала стать порядочной узницей сексуального маньяка, схуднуть, но увы: маньяк больно заботливый попался.

– Нет, пока не решил. Я сообщу. – Нервно смеется. – Это правда серьезный разговор. – Шумно выдыхает, собираясь с мыслями. – Я не просто так тебе помощь предложил.

Алина скептически приподнимает бровь. Начинается. Сейчас попросит протекции папеньки, у него, небось, какой-то точно невиновный родственник совершил преступление. В этой стране же в тюрьмах все невиновные сидят. И куда подевались бескорыстные рыцари, готовые выручать даму в беде за один шелковый платок...

– Мне нужен ученик, чтобы передать свои знания.

Скепсис увеличивается. Знания, как правильно мыть старушечьи утки, Алина перенимать не хотела, учиться ставить капельницы и мыть полы тоже, а таскать дедов до инвалидной коляски сил не хватит, как ни старайся.

– Мочу я научусь выносить сама, если мне понадобится такой навык. – Она потягивается, хрустнув спиной. – А что, ты смертельно болен и хочешь оставить на грешной земле наследие?

Саня смеется, прикрыв лицо рукой.

– Нет, не в моче дело. Я понимаю, что ты разочарована, прости. – Разводит руками. – Я нойд. И мне нужно передать свои знания. А из настоящих нойдов в городе только ты осталась.

Алина подозрительно щурится на него. Еще один шизоид, им с Заболоцким надо коалицию великих волшебников основывать. Гендальф и Саруман доморощенные.

– Ага. И как ты будешь их передавать? Через кровь и сперму, как настоящий мужик?

– Это же не венерическое заболевание, ну. На практике и в теории.

– Ладно. Докажи, что ты что-то умеешь, тогда поверю. А то от Гриши, кроме поносной порчи, мы ничего не дождались, хотя вещь действенная. – Алина потягивается, радостно улыбнувшись. Такое чувство, что каждый второй в этом городе колдун, если не каждый первый. Да и Саня забавный такой, какой с него колдун? Колдун в понимании Алины должен быть вонюч, волосат и очень стар. Галлер закрывает глаза, делает пасс руками, комната тает, как мягкий воск, обнажая лесной массив. По-осеннему красные осины, малиновый от листьев ручей, золотые нити света пробиваются сквозь листву. Она даже может почувствовать ласковое прикосновение ветра на лице, но все исчезает. Ее охватывает ступор, она молчит с минуту.

– Что еще можешь? – спрашивает тихо, заправив непослушную прядь за ухо. Вот она – тайна, к которой Алине так хотелось прикоснуться всю жизнь. Почувствовать себя особенной, не такой, как все. В душе она всегда знала, что отличается от остальных девочек, чувствовала всеми фибрами души.

– Достать любой предмет в пределах двадцати километров. Что захочешь. – Он улыбается так тепло, что невозможно ему не поверить. Алина набирает воздуха в легкие, пытаясь что-то придумать...

– Давай пепси. – Ей боязно просить что-то большее. Мысли скачут у Алины в голове, она не задается вопросом, как это возможно, ей интересно лишь, насколько распространяются его способности. И почему имея такую силу Саня работает санитаром? Непонятно. В руке рыжего появляется бутылка с напитком, Алина тянется к ней, щупает, пробует на вкус. – Потрясающе.

Почему пепси? Для Алины это символ свободы, символ нового. Коричневая жижа останков советского трупа, который они все пожирали с упоением голодного вампира. Сукровица империи, символ нового времени. Жалко, что «Макдональдса» нет рядом...

Саня берет ее за руку, крепко сжимая.

– Ты тоже так сможешь, нужно только научиться. Я тебе обещаю, что все получится. Правда. Я с работы отпросился, если ты хочешь приступить уже.

Восторг! Она думает несколько секунд, несмело кивая. Вот это да, а не то, что Гриша плел, дурак. Никакой он не нойд, так, воображала. Когда перед тобой открывают двери волшебной сказки, обещая творить чудеса, сотворить из воздуха поле, полное пестрых цветов и переливающихся самоцветами диковинных жуков, не согласиться нет никакой возможности. Шанс стать демиургом. Шанс превратить серое бытие в волшебную сказку без грима и сценария.

– Тогда я жду тебя на кухне. – Выбегает вприпрыжку, как радостный ребенок. Алина натягивает свитер и джинсы, босыми ногами шлепая по холодному полу. На пороге кухни замирает: из промежутков между старой плиткой растет густая трава, изумрудные плющи обвивают кухонный гарнитур, стол же сделан теперь из натуральной древесины с прожилками темной смолы. Алина делает шаг вперед и заливается детским, радостным смехом.

– Это потрясающе! – Закрывает рот рукой, во все глаза глядя на Саню. – Как ты это делаешь?

– Просто делаю. – Галлер откидывает рыжую челку назад.

– Расскажи мне.

Саня садится, снова взяв ее за руки. На этот раз Алина не сопротивляется, опускаясь на соседний поросший мхом и грибами стул.

– Надо подумать, с чего начать. Ты знаешь, почему выглядишь так, как выглядишь?

Она отрицательно мотает головой. В голову лезут мысли про генетику и прочие биологические аспекты, но это не кажется ей правильным ответом.

– Твоя внешность всего лишь последствие борьбы души с телом. – Поглаживает ее пальцем по руке. Мысль, как будто из тероевских книжек, такая же сложная и всеобъемлющая для нее. – Как вода проникает сквозь песок, изменяя его форму, так и твоя душа изменяет тело так, как ей удобно. Соответственно, материя меняема. Когда ты научишься, то сможешь позволить себе все что угодно. Изумруды, жемчуг, любые цветы, которые только вообразишь. И золото. Золото – самое сложное.

Алинина фантазия рисует ей сказочную картинку: она живет одна в лесу отшельницей, превращая этот лес в только ей понятную субстанцию. И ведь ничего уже не нужно, смотри, как роса переливается на рассвете, как умственное подземелье отпускает, позволив раствориться и слиться с этими образами.

– Значит ли это, что мы все существуем в чьей-то воле?

Саня удивленно вскидывает брови, но кивает.

– Да, можно и так сказать. Но тут не о божественных сущностях речь. Боги играют в кости, пока мы тут сидим, и результатом их игры обычно становится что-то более глобальное, чем трава или деревья. Ну, мне так кажется по крайней мере. Наше сознание не способно их осмыслить, поэтому глупо надеяться на иконы в церкви. Здесь мы подчиняемся более мелкому и понятному... – Опускает глаза.

– Ты знаешь, кому конкретно?

Галлер кивает.

– Знаю. Тьма, что чернее черного, предок, лесной человек. Как хочешь называй. Он был тут до того, как все началось. Иногда мне кажется, что мир еще не сотворили, а он уже был здесь. Ничто не может потревожить его покой, если целенаправленно не обратить на себя его безразличный взор. Тогда познаешь глубину черного цвета.

Алина кивает. Может ли это быть метафорой, интересно? Существо, живущее здесь так давно, что и представить себе трудно.

– Как его зовут? – В мире Алины у всего должно быть имя, чтобы расфасовывать людей в своей голове, как специи в шкафу. Каждый под ярлыком и для чего-то определенного, работает в короткой связке с соседними мешочками, но не со всеми. С другой стороны, можно ли это существо назвать человеком?

– Я тебе уже рассказывал. – Саня оглядывается, как будто существо уже стоит прямо за ним. – Часто он является в облике огромного зверя. Для него границ материи не существует, он живет вне ее. Даже представить себе не могу, что происходит в его сознании. – Вздыхает. – Но мы отвлеклись. Закрой глаза, представь что-то маленькое. Опиши мне в деталях. Попробуем поколдовать.

Алина послушно закрывает глаза. В ее воображении по комнате летает бабочка, трепеща тоненькими крылышками и переливаясь в свете кухонной люстры.

– Рассказывай, – чужой голос спокойный, умиротворяющий.

– Бабочка. Золотая, крошечная...

– Напряги все свое воображение и, когда я досчитаю до одного, открой глаза. – Алина аж жмурится от напряжения, пытаясь представить насекомое во всем великолепии желтых переливов. – Три. – Она видит едва заметные усики, тоненькое длинное тельце. – Два. – Бабочка пикирует, быстро-быстро маша крыльями, будто пытаясь вызвать ветер. – Один.

Алина распахивает глаза, чуть не вскрикнув. Золотой отблеск мелькает у потолка, мягко опускаясь к ней на руку и обхватывая палец липкими лапками. Она смотрит на Саню с неверием и шоком, тот лишь улыбается.

– У тебя отлично получается. И, знаешь, это очень символично. Нет вещи на земле, в основе которой нет золота.

– А калашников можешь достать?

Саня ухмыляется.

– Могу, если ты очень хочешь.

Тьма. Ей нравится представлять тьму.

Так проходит три дня. Саня учит ее воображать разные вещи, они начинают с малого, двигаясь все дальше. Что обидно, когда Галлер уходит на смену в больницу, у Алины ничего не получается, он говорит, что это нормально. Автомат она спрятала под кроватью, ей так спокойнее. Правда ведь достал... Как будто тот самый, с которого она шмаляла в Петербурге. На ощупь очень похож. Как только она научится всему, тогда и сможет делать это в одиночестве, но Алина не особенно унывает. Чувство принадлежности к чему-то большему, чем она сама, заставляет ее все глубже погружаться в мир фантазий, в котором она точно задаст хорошую трепку всем, кто ее обижал и расстраивал. Вот отрастет у Тероева член на лбу, будет знать, как порядочных барышень отшивать... Ей очень хочется рассказать обо всем друзьям, Грише носом ткнуть, раз он такой колдун, то почему не разглядел в ней таланта? Она ведь сможет помогать людям и решить все проблемы своей семьи одним лишь желанием.

Саня возвращается с работы уставший, но довольный. Сегодня он принес с собой связку мандаринов, Алина любит мандарины, но еще больше любит вечерние уроки.

– Как смена? – Она подбирает под себя ноги в кресле, откладывая книгу. Весь день прошел за чтением любовного романа, сердце щемило от трагической любви главной героини и главного героя. Он, как и полагается, был загадочен и саркастичен, а она горда и недоступна. Интересно, можно ли наколдовать себе идеального мужа?

– Как обычно. Бабки орут и жалуются на цены лекарств, деды с пневмонией бегают курить в туалете. Я устал им лекции читать, они меня матерят и называют шарлатаном. И требуют мумие. – Он криво ухмыляется. Алинин отец тоже жаловал мумие, а еще считал, что если разводить перекись в воде и пить, то можно излечиться от всех болезней. Они с мамой обожали журнал «ЗОЖ», который Алина презирала. Газета «как убить себя и свою семью за неделю». Бред сумасшедших любителей народной медицины, сборник сказок для самых стареньких и тупеньких. Отчасти она связывала популярность подобных газет и журналов с советским дефицитом, но теперь-то зачем это все? Окно в Европу прорубил еще Петр, а Ельцин разрушил несущую стену, не позаботившись о комфорте населения, зато показав, какой он – ветер свободы.

– Так дай им мумие, в чем проблема? – Закусывает губу, пряча улыбку.

– Ага. А еще секретную разработку советских космонавтов – соду и уксус. Никогда не слышала? Если пить соду каждый день, то молодость вернется. Еще можно моржевать в нашей гепатитной речке-вонючке, тогда станешь бессмертной. – Галлер улыбается, кидая ей мандарин. – На, жуй. Витаминки.

Алина нюхает его, прикрывая глаза с удовольствием. Запах Нового года. Этот был скучным, они выпили по бокалу шампанского и сходили на прогулку посмотреть салют. Жаль, что не получилось встретить с друзьями, минусы домашнего ареста.

– Чему сегодня будем учиться? – Цитрус стреляет соком прямо в глаз, она морщится.

– Заговорам. Это очень важный аспект колдовства. – Саня заваливается на ковер, вытягиваясь во весь свой длинный рост. – Но нужно практиковаться на улице, чтоб сработало. Пойдем ночью, чтоб никто нам не помешал. Колдуна на деле не должны видеть. Ты же хочешь узнать секрет старого склада?

Секрет она знать хочет, но не хочет портить впечатление, поэтому возвращается к чтению. Тоска по родителям становится почти физически ощутимой, протяни руку – сможешь потрогать ее, потому что воздух твердеет, дышать с каждым днем все тяжелее. Мама, наверное, места себе не находит, как и отец. Алина намеренно не спрашивает Саню о том, что происходит в городе, потому что ей страшно. Страшно узнать, что Андрея нашли мертвым, страшно, что ее снова запрут дома, хотя в этот раз она заслужила. Она давит в себе страх каждый день, решив, что, как только научится сносно колдовать, то обязательно всех спасет. Шаткая иллюзия того, что все в порядке. Друзья бы осудили. Глеб бы сказал, что это лечение огнестрела обезболивающим, пока рана покрывается зеленью: прикрой повязкой и сделай вид, что не гниет и не болит.

И духами почаще брызгай, чтоб перебить вонь.

– А мертвых воскрешать можно? – Она перелистывает тонкую желтую страницу. Вопрос вырывается сам собой, дублируя мысли.

– Воскрешать нельзя, но... Можно вернуть. – Он запрокидывает голову, пристально вглядываясь в лицо. – А зачем тебе?

– Вдруг Андрей умер, – на последнем слове голос предательски дрожит. – Ты возвращал мертвых?

– Да. Однажды. – Его лицо мрачнеет. – Кончилось плохо, не советую.

– Расскажи. – Алина понимает, что Саня не хочет об это говорить, но любопытство берет верх. Потом извинится за бестактность.

– Она была моей невестой. Умерла перед свадьбой. И тогда я использовал все свои знания, чтобы вернуть ее, но она стала возвращаться ко мне только по ночам. Медленно гниющая, но все еще любимая. У нее были два брата, не близнецы, но похожи страшно. Когда они узнали, они... Наказали меня. – Закрывает глаза. На его лице отражается боль. – С тех пор нельзя колдунов на кладбище хоронить, нужно отдельно. Говорят, что землю с мертвецами поделить не могут и обязательно кто-нибудь встанет.

Алина сжимает книгу до побелевших костяшек. Она пока не может себе представить невыносимую боль потери, но может попытаться. Щемящее чувство в груди после прочтения романа трансформируется в ноющую скорбь, не по мертвой невесте даже, а по несбывшемуся счастью. Саня ведь хороший. Он заслуживает.

Она хорошо помнит историю про медведя и бредни сотрудников про восставшего из могилы попа, пазл в голове складывается со щелчком. Папенька так долго выражал матери свое негодование, пересказывая в деталях, что Алина не могла отказать себе в интересе и не подслушать. Тогда казалось, что бред, а сейчас...

– И нужно отрубить им голову и конечности до заката, да? Чтоб снова не встали.

Галлер переворачивается, серьезно на нее глядя. У него почти неуловимо меняется выражение лица, всего на секунду, но эта секунда заставляет ее обмереть.

– Ты откуда знаешь? Кто-то пытался тебя научить местном верованиям? – Щурится.

– Нет, отец рассказывал, что опера такие байки травили. А вместо мертвяка нашли медвежьи следы. – Она нервно посмеивается. – Как можно медведя перепутать с трупом, не понимаю. И прости меня. Я не хотела тебя обидеть.

Саня подтягивается на локтях и встает, отряхивает одежду. Кажется, разговор все же его расстроил. Ей хочется побольше расспросить его о прошлом, о том, где учился, кем был, кто научил его колдовать, но язык не поворачивается. Настороженный, непривычный взгляд зеленых глаз вгоняет ее в ступор.

– Медвежьи, говоришь... Собирайся, нам скоро на дело. – Рыжий выходит из комнаты. Алина закрывает глаза, шлепнув себя по лбу кончиками пальцев. Дура. Он теперь будет думать, что ты бессердечная, раз начала выспрашивать. Стыдно за себя.

Ночной Линдград пахнет травами и свежестью. Через пару недель город станет совсем зеленым, почки превратятся в листья, и Алина начнет чихать от березовой пыльцы. Это случается с ней каждую весну: красные глаза, сопли, дрянное настроение. Май будет очень красивым, жаль, что она не может позволить себе ему соответствовать. Всего четыре месяца в году в этом городе хотелось жить: серость сменялась буйством зелени и, если повезет, солнечными лучами. В своей голове она была уверена, что однажды выберется из этого склепа и даст таких красок на экране, каких свет не видывал. Кроме серого, тут всего два цвета: оранжевый от фонарей и синий от сумерек. И от них тоже порядком подташнивает.

– Куда мы? – Прячет руки в карманы. – Далеко?

– Нет, в укромное место. Не переживай, я тебя не прикопаю. – Посмеивается. – Или ты все ждешь, когда я страстью воспылаю?

Алине немного обидно. Не то чтобы ей очень хотелось, чтобы Саня полез, но обидно, что она ему даже не нравится. И носится он с ней скорее как с ребенком, а не как со взрослой девушкой. Грустно это все. Никакой красивой истории любви и «долго и счастливо» в конце. Надо было книжек меньше читать. Может, если бы он попробовал за ней поухаживать, она бы даже на свидание с ним сходила. Так, для резюме сердцеедки. К сожалению, эти фантазии бились о скалы реальности с завидной регулярностью. Сверстники ее попросту не замечали, но обращали внимание на соседку Аришку, тупую, как пробка, зато с осиной талией и упругими титьками внушительных размеров. И зачем было слушать маму и учиться, если для устройства в жизни стоило просто сильно похудеть и слушать мужчин, раскрыв рот? Им ведь это нравится в молоденьких девушках, помимо упругости отдельных частей тела.

Из темноты вырастает небольшое здание, Алина настраивается на мистический лад.

– И в чем секрет? – Ей нервно, руки начинают подрагивать. Рядом нет Глеба, за которого привычно прятаться.

– Давай сначала потренируемся. – Рыжий говорит спокойно, с неуместной веселой радостью. Но даже это не дает ей расслабиться. Он останавливается у входа, развернувшись и положив Алине ладони на плечи. Снова этот взгляд, незнакомый, внимательный.

– Повторяй за мно...

– Сашенька, ты как здесь? – Галлера прерывают беспардонно, будто специально. Алина вертит головой. Что за чертовщина... Саня замолкает, жмурясь и беззвучно матерясь.

– А ты? – Галлер оборачивается. Девушка выглядывает из-за плеча, за его спиной стоит не по погоде одетый парень в драных джинсах и рокерской майке. В подобной музыке Алина не разбиралась, но яркие стилизованные буквы на черной ткани обычно говорили о конкретных музыкальных пристрастиях. Незнакомец перебирает пальцами в воздухе, словно играя на невидимой гитаре, не глядя на них.

– Да вот, прогуливался... Это та самая, да? Жизнь ничему тебя не учит. – Поцокивает языком. – А если все узнают, чем ты тут занимаешься, как думаешь, поблагодарят? То, что ты сумел убедить Дарью в честности, не значит, что тебе поверили все. Я совсем не поверил. – Отходит от стены, пружинистым шагом подходя к Алине и наклоняясь. – Какое чистое, светлое дитя. И не стыдно тебе? Хочешь, я тебе синичку подарю?

Галлер молчит, на лице перекатываются желваки. Злится.

– Давай познакомимся? Я Женя. – Протягивает Алине руку. – А ты?

– Алина. – Несмело хватается за пальцы, Женя подносит ее руку к губам в галантном жесте. Пальцы у него ледяные. Красивый. Точеное лицо, прямой аккуратный нос, миндалевидные темные глаза и волосы, спускающиеся к плечам аккуратными волнами. Глеб бы тоже назвал его пипидастром, но Алина привыкла к рокерам и толчкам, делающим вид, что они эльфы. В их обществе это норма.

– Нам пора, – Галлер цедит сквозь зубы, взяв Алину за локоть. – Давай не будем делать драму из ничего, хорошо?

Женя поднимает на него глаза, распрямляет спину. Выправка, как у солдата. Или аристократа. Вот такой бы точно подошел для роли мужчины из ее мечт.

– Может, ко мне в гости зайдем? – говорит сладким, елейным тоном.

– Нет, – Саня бросает, дернув Алину на себя и заводя за спину. Она совершенно точно понимает, что здесь происходит что-то, о чем Саня ей никогда не говорил. Нет информации о его прошлом, кроме истории про мертвую невесту.

– Да давай, Дарья будет так рада. – Женя встречается с Алиной взглядом. – Хочешь? У меня красивое жилище, как в сказке. Тебя там никто не обидит. Сашеньку тоже, если не начнет снова плохо себя вести.

Галлер делает несколько шагов вбок, цепко держа Алину за кисть и чуть не выворачивая, но она не жалуется. В голове только одно: бежать. Женя остается у склада, помахав им рукой не прощание.

– Это кто?

– Брат моей невесты. Нам нужно домой. Не хочу, чтобы ты участвовала в моих семейных разборках. – Он все еще злится, дышит тяжело. Алине хочется спросить, что Жене могло понадобиться у склада, не следил же он за ними все это время?

Или?

28

Весь день он провел на кухне, заваривая чай снова и снова, молчаливо любуясь серостью за окном. Володя любит солнце в очень ограниченном количестве, как и все жители Ленинградской области, радуясь, когда не приходится щуриться от ярких лучей. Он хотел потратить выходной на книгу, но чтение не шло, Фет упрямился и вгонял в скуку. Афанасий Афанасьевич был стыдным упущением его школьных дней, Володя старался себя заставить его понять, но ничего не получилось, посему отложил до лучших времен. Вырастет – поймет. Может, нужно подождать еще несколько лет. Попытка посмотреть телевизор также провалилась: Володя не мог перестать сочувствовать всем неприятным рожам, что вещали с экрана, пытаясь придумать, почему они стали такими противными. Потому что нельзя судить других по себе, нельзя давать никому никаких оценок. В конце концов, это всегда автопортрет.

Ночь распарывает облака на ленты, сквозь них проглядывают немногочисленные звезды, ветер шумит, шурша прошлогодними остатками листьев, Володя одевается быстрее, чтобы скорее нырнуть в ласковые воздушные объятия. Сегодня у Анатолия важный вечер примирения всех и вся, что Володя очень по-христиански одобряет. Придется снова выпить, но Бог обязательно его простит. За прошлые же попойки простил, Володя был в этом уверен. Жаль, конечно, что весточку с небес нельзя получить с подтверждением, но однажды прогресс и до этого дойдет.

Он перескакивает между талыми лужами, подставляя ветру лицо и испытывая радостный восторг от соприкосновения со стихией. Толик очень просил ничего не приносить, обещав, что сам соберет достойный стол. В его кулинарные таланты Володя не очень верил, но решил довериться, раз у человека открылась уверенность в себе после помолвки. У подъездной двери уже стоит Гриша, докуривая сигарету. Володя страшно рад его видеть, обнимает порывисто, улыбаясь во все зубы.

– Ты куда пропал? – Хватает друга за за предплечья, тот лишь посмеивается, выдыхая горький дым в лицо.

– В лес ушел, снег убирать. Весь. – Заболоцкий выкидывает бычок. – Толя рассказал про храм. Жду от вас подробнейшей истории, как вы стали экзорцистами.

Володя отмахивается, продолжая лыбиться. В церкви стало ощутимо тише и приятней, только батюшка продолжал его напрягать, но это так, мелочи. На батюшку надо Гришу натравить.

– О, без этого никак. Ни дня без мистических историй! – Переминается с ноги на ногу. – Пойдем, может, внутрь? Прохладно еще.

Гриша согласно кивает, ворочает в двери ключом. Сегодня подъезд не воняет мочой, а значит, все не так уж плохо начинается. Заболоцкий поднимается быстрее и начинает активно тыкать в дверной звонок, но никто не торопится открывать.

– В магазин, наверное, отошел. Уверен, он недавно проснулся и вспомнил, что сегодня знаменательный день. – Гриша присаживается на ступеньку, хлопнув ладонью рядом. Володя отрицательно кивает, прислоняясь к стене. – Ты вообще как?

– Хорошо. Говорят, что Андрей Палыч пропал, так что планы по дальнейшему восстановлению временно отложены. Я переживаю, молюсь за него каждый день. – Володя пинает носком ботинка старый сигаретный бычок. – Будет грустно, если он умрет.

Гриша опускает глаза, задумываясь о чем-то. Володя его не спрашивает, предпочитает не беспокоить бурную реку чужих мыслей. Захочет – поделится.

– Марина Окулова умерла. И ребенок пяти лет, обоих расчленили ритуально. – Гриша трет виски пальцами, Володя крестится. – Мне майор рассказал. В городе завелся маньяк, следов никаких на месте преступления, во второй раз так вообще дело в притоне было. И все можно было бы списать на наркоманов, только... Следов насилия нет, орудия убийства нет, отпечатков тоже нет на теле. Как будто они сами себя. И я не удивлюсь, если Тероев тоже, ну... – Он опускает голову. Володя закусывает губу почти до крови, пялясь в пустоту перед собой. Нужно будет помолиться на ночь, если Палыч в беде, высшие силы должны ему помочь. Обязаны.

Хотя на это надежды мало.

– Давай не будем думать о плохом, пока его не нашли. Мало ли какие у него могут быть враги, может, в подвале его держат и денег требуют. Глеб сказал, что это произошло какое-то время назад, сразу после того, как Алина пропала. Поэтому я не хочу представлять, что она тоже... – Володя закрывает глаза, чтобы не расклеиться. Алину весь город уже с месяц искал и все без толку. – Может, они вместе сбежали.

Гриша хлюпает носом, сдавленно кивая.

– Ты ведь знаешь, что он за ней ухаживал, да?

– Знаю. – Володя коротко вздыхает. – Поэтому и думаю на совместный побег. Это очень романтично и помогает не думать о дурном. Хорошо бы они вместе уехали в какую-нибудь Италию и завели там двадцать детей.

Подъездная дверь громко хлопает, по лестнице поднимаются несколько человек, Гриша вскакивает, чтоб не мешать. Сначала показывается счастливое лицо Глеба, за ним следует кто-то в темном капюшоне.

– И че вы тут третесь? Он там что, опять забухал? – Гробовецкий пожимает руку сначала Володе, потом Грише. – У меня сюрприз.

Фигура сдергивает капюшон, Володя аж рот открывает, а потом кидается вперед, наперегонки с Гришей. Алинка! Живая, здоровая! Глаза предательски щиплет. Отегова беззвучно смеется, когда они тянут ее в разные стороны, так и не решив, кто будет обнимать первым.

– Где тебя носило? – выпаливает Володя, смаргивая влагу. – Мы так волновались, я уж думал, тебя маньяк того...

– Я все обязательно расскажу, но это секрет. Вы не должны меня сдавать. – Алина прижимает палец к губам.

Гробовецкий бряцает отмычкой, открывает дверь. Из квартиры выбегает рыжий кот, злобно шипит, Глеб хватает его за шкирку.

– Скоро заведет собаку и совсем очеловечится. Что баба с мужиком делает, кошмар. – Кот злобно вцепляется Глебу в руку, тот чертыхается, разжимает пальцы: рыжий негодник улепетывает вниз по лестнице. – Погнали, харе тут жопу морозить. – Заходит в темную квартиру, щелкает выключаталем в коридоре. Вступать в перепалку с котом сейчас нет настроения, пусть Лебедев сам свою животину ловит. Ребята заходят за ним, Володя держит Алинку за руку, не в силах перестать радоваться. Хочется так много у нее спросить и о многом рассказать, но они займутся этим позже. Глебас сразу идет на кухню, открывает холодильник. – Я так и думал, у него тут пусто. Он точно в магазине. – Он радостно хрюкает.

Алина обнимается с Гришей, Володя решает, что пока надо перетащить стол на середину комнаты в гостиной. Ребята громко смеются, Володя подходит к комнате бабы Шуры и толкает вперед дверь, делая шаг в полумрак. Ботинок чавкает, он нашаривает выключатель...

Что-то взрывается внутри, снаряд шока с осколками страха. Перед глазами на секунду темнеет, Володя отшатывается, издавая жалобный детский звук.

Толик лежит на полу распоротый, с набитыми травой глазами и странным деревянным сооружением над мертвым телом. Весь пол залит слоем не высохшей еще крови. Перед глазами у Володи мелькают темные мушки, он пятится, наталкиваясь на кого-то, и вываливается в коридор, упав на пол. Тошнит.

Ступор. Стагнация. Остановка. Движения нет, только стоп-кадр одной секунды.

– Твою мать! – Вскрик Алины оглушает громкий мат Гробовецкого, Володя почти теряет сознание, но щеку обжигает звонкая пощечина. Над ним склоняется побелевший Гриша. Двигайся. Движение – жизнь.

– Не отключайся, видишь меня? – Голос спокойный, будто механический. – Нам нужно уходить, слышишь?

– Зачем? Надо вызвать милицию... – Володя моргает, непонимающе глядя.

– Потому что Алина в розыске, а я первый подозреваемый. Родственников всегда тщательно проверяют. Может, я квартиру хотел получить. – Гриша отстраняется. – И Марина, я спал с ней до ее смерти. – Друг закрывает лицо руками. – В отделе об этом знают. Марина умерла месяц назад, потом ребенок этот в притоне, теперь Толя... И все ведь знают, что мы в ссоре, Чумбоева точно.

Володя переводит взгляд на Глеба как на самого старшего. В детстве в экстренных ситуациях они все интуитивно кучковались вокруг Гробовецкого, негласно давая ему право принять решение. Глеб нервно жует губы, кивает сам себе и бежит в ванную. Алину трясет истерика, она стоит с закрытым ладонями ртом, вся содрогаясь от слез. Мимо проносится Глеб с тряпкой, Гриша замирает каменным изваянием. Володя поднимается, покачиваясь, и только сейчас замечает, что ботинки оставляют красные следы.

– Гриша, – он наклоняется, дернув Заболоцкого за плечо, – если ты сейчас не соберешься, то нам всем пиздец. – Володя редко матерился, но тут ситуация вынуждает.

– Нам и так всем пиздец, они найдут нас, они поймают нас, если мы не сбежим, если не дадим отпор. – Гриша бормочет еле слышно.

– Может, это я? – Алина говорит тихим, дрожащим голосом. – Все ведь началось после того, как я пропала, да? Может, это я грохнула Марину и свинтила. – Она шмыгает носом и тянет руки, как маленькая девочка, Володя крепко ее обнимает.

– Дурочка. Никто на тебя и не подумает. – Едва касается губами лохматой макушки.

– Лучше я, чем Гриша. Женщинам срок меньше дают. – Она всхлипывает. – Материться нормально научусь, заточку в жопе прятать...

В коридор снова вылетает Глеб, злобно зашипев на Володю.

– Быстро прыгай на одной кривульке в мой ботинок. И не трогай ничего, отпечатки! – Володя слушается, пока Глеб стирает кровь с пола. Отмыть подошву, с трудом закрутить кран кулаком, вытереть полотенцем, чтоб не оставить следов и сунуть его в рюкзак за спиной. Гробовецкий шнурует ботинки в прихожей, накидывает куртку и открывает дверь. Первой выходит Алина, следом за ней – Гриша, Гробовецкий выпускает Володю вперед себя и закрывает отмычкой до щелчка. Алина натягивает капюшон, прячет волосы. Володе снова кажется, что он наблюдает за собой со стороны, как будто смотрит фильм по телевизору. Он не понимает, как его тело продолжает двигаться, рот – отвечать, глаза – видеть. Трагическая кульминация драматического романа: падение замка, проигрыш в войне, сожжение леса предков, осушение чистого озера. Или смерть друга. Реальность прогибается, перед глазами появляются картинки одна за одной. Фата-моргана, соприкосновение с параллельной реальностью мертвых. Смерть. Какое точно слово.

Володя моргает.

– Давайте ко мне. Там безопасно. – Алина осторожно спускается, боясь потерять равновесие, ребята идут следом, стараясь не создавать лишний шум. Гришу колотит крупная дрожь, Володе хочется обнять его, но не время. На улице Алина срывается с места и бежит во дворы, сейчас они все следуют за ней, как собачья свора за вожаком. Вопросов задавать не хочется.

Потому что от смерти хочется бежать, кажется, что ее черная тень следует за ними по пятам.

Раз-два-три-четыре. Звук ботинок глухой, но монотонно-понятый, это единственное, что теперь понятно. Как стук поезда, щелчки замка, поскрипывания пола под весом маленького кошачьего тельца. Что-то, что будет существовать вне зависимости от чьей-то смерти. Володя фокусируется на звуке, чтоб отключить голову и не забиться в истерическом припадке. Нельзя.

Алина сворачивает к неприметному серому дому, из тех, что построили первыми: совсем уже старый и без должного капремонта. Топот четырех пар ног в подъезде, стук закрываемой двери, Володя не успевает осмотреться, все еще не отошедший от шока.

– Ваша попойка кончилась быстро, ты... Привет. – Из комнаты выглядывает рыжий парень. – Ты всех сюда привела? – У него очень доброжелательный вид.

– Не всех, – голос надламывается, Отегова снова закрывает лицо руками. Кажется, рыжий только сейчас замечает выражение их лиц: бледные, шокированные, Гришу вообще колотит, как в припадке.

– Александр Галлер. Санитар в больнице. – Он замирает. – Идите в гостиную, я принесу чай. Можно в обуви и одежде.

Глеб ласково обнимает Алину и Гришу за плечи, уводя, Володя идет вслед за Александром на кухню. Опыт с отцом показал, что домашние дела помогают справиться сначала с шоком, а потом и со скорбью. Рыжий гремит чайником, Володя кивает ему, доставая чашки.

– Что стряслось? – Александр не смотрит на него, сосредоточенный на чае. Как будто это что-то очень важное.

– Ничего. – Володя закусывает губу. – Все в порядке. Просто друг из города уехал, мы гопарей встретили, напугались. – Ему кажется, что рассказывать незнакомцу о случившемся не стоит. Надо было всех к себе вести, а не сюда, но Алина так задорно втопила, что они по инерции побежали следом.

– Так Глеб же ваш главный на районе. – Рыжий ухмыляется. Володя с трудом выдавливает из себя улыбку.

– Больше нет, оттого и проблемы. – Вздох. – Алину никто не увидел, и ладно. Она так перепугалась.

Сохранять спокойный тон и вести светскую беседу чрезвычайно трудно. Чайник неприятно свистит, Галлер снимает его с плиты и наливает кипяток в заварник до краев. Володя замечает, что тот схватился за горячий бок пальцами второй руки, но не издал и звука, игнорируя покрасневшую ладонь. Служил, может... Они идут в гостиную, Алина ревет в Глеба, бледный Гриша пялится в стену. Вряд ли он пытается рассмотреть постер с полуголыми барышнями.

– Гопники так сильно напугали? – Александр разливает чай по чашкам. Алина трясется, не отказывая себе в истерике, Глеб молчит.

– Я думал, что мы тут будем одни, – сипло говорит Гриша, отмирая. – Это только наше дело.

Галлер поднимает руки в примирительном жесте.

– Тише, солдат, не надо так нервничать. Я могу уйти на кухню, если это принципиально. – По рыжему видно, что он относится к их секретам с иронией.

– Иди. – Гриша щурится. Володя садится рядом с ним, взяв за руку.

– Нет, – подает голос Алина. – Я хочу, чтоб он знал. Он нам поможет. Нам никто больше не поможет.

Гриша сжимает зубы, зло посмотрев на Отегову.

– И чем же, позволь спросить?

– Тем, что он нормальный нойд, а не выдуманный, как ты. – Она отстраняется от Глеба, трет опухшее заплаканное лицо ладонями. – Толю убили. Расчленили, глаза набили травой, и... – Она всхлипывает. – Оставили в доме. Мы его нашли.

Володе сейчас очень хочется дать ей подзатыльник. Милиции мы, значит, не позвоним, а рассказать все незнакомому мужику – пожалуйста, без проблем. Галлер хмурится, чешет нос. И куда ожог делся, интересно?

– Ритуальное, – говорит бескомпромиссно. Гриша напрягается от этой реплики, кривит губы, вырывая руку у Володи из пальцев.

– Да неужели? А мы-то не догадались! – Заболоцкий закидывает ногу на ногу. – И что за ритуал?

– Мне нужно больше деталей. – Галлер пожимает плечами. – Что за трава? Можжевельник?

– Допустим. – Гриша вскидывает брови. – И домик сверху из деревяшек. Есть версии, господин мудрец?

– Пока нет, мне надо подумать. – Рыжий отпивает чай. Алина умоляюще смотрит на него.

– Сань, ты точно ничего не знаешь об этом?

– Знаю, – говорит и тут же замолкает, будто язык прикусил. Володя пристально наблюдает за каждым его движением, каждой мимической реакцией. Наблюдать он научился профессионально в храме.

– Так расскажи. – Алина хмурится. – Че ты миндальничаешь?

– Так забирают у колдуна его дар, – говорит нехотя, чуть отвернув голову. – Чтобы он не достался никому, кроме убийцы.

– Сука, опять начинается. – Глеб вскидывается, закуривает прямо в комнате. – Опустим, что из Толика колдун, как из говна пуля. Опустим. Кто это мог сделать?

– Я не знаю. – Рыжий пожимает плечами. – У вас есть версии? Может, он говорил, что за ним следят, я не знаю. Я же не мент.

Алина хватается за кружку, залпом выпивает половину. Володя переглядывается с недовольным Гришей, у которого перехватили эстафету главного колдуна-знатока.

– Но у тебя должны быть версии, ты же все на свете знаешь, Сань. – Она откашливается, подбирая под себя ноги. Володя ловит тень недовольства на лице нового знакомого.

– Я не могу сказать. – Куксится, как от кислого лимона. – Нам лучше это вдвоем обсудить.

– А что, у нас от тебя секретов быть не может, а у тебя от нас может? – Володя щурится.

– Нет, конечно. – Снова доброжелательная улыбка. – Какие у меня секреты? Я же обычный санитар.

Гриша тянется вперед за чашкой, Саня вежливо подает ему посудину, дернувшись в последний момент. Чашка со звоном разбивается о пол. Заболоцкий каменеет, поджав губы.

– Посуда бьется к счастью. – Александр растягивает губы в улыбке. – Я сейчас новую принесу.

Он выходит из комнаты, Гриша резко разворачивается к Володе, глядя в глаза.

– Обещай, что сделаешь, как я скажу, и не будешь спрашивать. Хорошо? Выйди под любым предлогом, найди березу... – он шепчет быстро-быстро на ухо. Глеб за его спиной закатывает глаза.

– У меня есть береста. В рюкзаке. Долгая история. – Володя прерывает Гришину тираду. – Что делать?

– Я его отвлеку, а ты вставишь в оконную раму и в дверной косяк снаружи, когда он войдет. Договорились? Не перепутай. Нам нужно запереть его в комнате, а не выгнать из квартиры, поэтому вставлять нужно с внешней стороны, а не с внутренней.

– Да хули вы там шепчетесь, голубки? – Гробовецкий начинает нервничать. – Нас не хотите посвятить?

У Володи по спине бегают мурашки. Он помнит, что случилось в квартире Толика, помнит странную девушку, что обещала им смерти. И волшебные свойства бересты тоже помнит. Тогда вставляли изнутри, а теперь... Не перепутать, только бы не перепутать от страха. Ему так хотелось обсудить все с Гришей, скорее всего, он точно знает, что тут происходит. Но не сейчас.

– Мы молились. – Володя поднимается. – Прекрати ругаться, Глеб. Алина, ты не хочешь поесть? Я очень хочу. Я бы приготовил. – Он ободряюще улыбается, кивнув. – Давай?

Отегова устало откидывает голову на кресло.

– А ты сделаешь свой фирменный суп? – говорит с надеждой.

– Конечно, солнышко. Мы сейчас все сделаем, если найдутся ингредиенты. Но обещаю, что будет вкусно. – Володя выходит, хватает рюкзак, мимо него проносится Гриша, с кухни слышатся извинения. Нужно продолжать двигаться. Нужно продолжать что-то делать, чем-то стучать. Иначе все рухнет в пропасть. Володя вытаскивает кусок бересты, возвращается в комнату и открывает окно, втыкает его снаружи. За ним с интересом смотрит Глеб, Алина просто лежит с закрытыми глазами, истерика вымотала ее. Володя подносит палец к губам и выходит в коридор.

На кухне Гриша вовсю режет овощи, перешучиваясь с Галлером. Володя помогает им, не вслушиваясь в разговор. Как хорошо, что тут достаточно продуктов, Алинке понравится... Он ведь так и не успел осознать до конца, что она жива и здорова, не успел рассказать о своих приключениях, не успел толком ощущить счастье за помолвку Толика. На языке вкус пепла. Горечь. Он будет страшно скучать по своему дорогому другу, но сейчас нельзя дать себе слабину. Это потом, когда вернется домой, можно будет набрать полную ванну и орать в нее, сколько хватит легких. Володя ловит взгляд рыжего.

Если вернется домой. Если.

– Зови ребят, суп почти готов, – Володя обращается к Александру, не глядя в глаза. Странно. Почему он врет им всем, но не врет Алине? Будто бы он не может ей соврать. Как только Галлер покидает кухню, Володя кидает Грише бересту, спрятанную под рубашкой и идет вслед за другом в коридор.

– Ну че, идем жрать? – Гриша такой радостный, будто не у него только что брат умер. Напускное счастье.

Алина потягивается, поднимаясь.

– Идем. Нам там места не хватит...

– Я на подоконнике посижу. – Александр пожимает плечами. – Я уже поел. Все стулья в вашем распоряжении.

Первым шаг из комнаты делает Глеб, преодолевая невидимое препятствие с легкостью. Следом Алина, Володя, Гриша... Он оборачивается, останавливаясь на углу, Отегова уже громко радуется угощению. Рыжий стоит в проходе, от былой доброжелательности не осталось и следа. Лицо сосредоточенное, серьезное.

– Догадались, значит, – говорит тихо. – И что теперь?

Володя звучно сглатывает. Нужно увести отсюда Алину, это небезопасно. Адреналин бьет в голову четкостью картинки, ему страшно, что с ней теперь что-то случится. Гриша подходит почти вплотную к проходу, лезвие блестит всего секунду, втыкаясь в плечо рыжего. Тот даже не дергается.

– И кто ты такой? – Заболоцкий говорит тихо. Спина напряжена, тронешь – рассыплется каменной крошкой.

Володя шокированно выдыхает, когда Александр вытаскивает заточку, как занозу, а крови на рубашке нет, зато есть на ноже. Темная, густая. Как у трупа.

– Не твоего ума дела, нойд. Если не знаешь, значит, тебе не нужно знать. – Складывает руки на груди. – Ты не сможешь меня тут долго удерживать, ты это понимаешь?

Гриша делает несколько шагов назад, его руки чуть подрагивают.

– Через дверь не выйти, через окно тоже. Останешься в этом аквариуме на пару лет, посмотрим, как запоешь. Можешь пол поковырять или потолок. – Оборачивается к Володе. – Вам нужно уйти.

Из кухни высовывается лохматая голова Глеба, удивленно их осматривая.

– Вы че тут? Сань, ты хули там встал, суп стынет. Ребята? – Глеб выходит, хмурясь. – Че за сходка воровская? Рассказывайте. – С подозрением смотрит на рыжего. – Ты че там, поносной порчей шарахнули?

Володя ловит взгляд Гриши. Гробовецкий идет вперед, намереваясь дернуть Александра за руку, но Заболоцкий впивается ему в кисть.

– Не подходи к нему.

– Ага, и че он мне сделает, чаем напоит? – Глебас, как всегда, скептичен.

– Он мертвый, Глеб. Мертвый через порог переступить не может, если воткнуть бересту, – Гриша объясняет, как неразумному ребенку.

– Мертвый? – голос Алины внезапно очень близко. – Сань? – У нее огромные блестящие глаза. Губы Отеговой дрожат, она выглядывает из-за спин парней, как когда-то в детстве. – Этого не может быть, он колдун, он мне доказал... Он выращивал траву из стен. Ты, Гриша, просто завидуешь.

– Колдуны не могут создавать иллюзии, Алина, – Заболоцкий срывается, встряхивая Отегову за плечи. – Так может только нечистая сила.

– Спроси его об этом, – Володя подает голос. – Он не врет только на твои прямые вопросы.

Алина задумывается, мягко отталкивает Гришу, в ее глазах плещется нечто незнакомое Володе.

– Ты колдун, Саня? – Она не поднимает лица, смотрит себе под ноги.

– Нет.

– Ты солгал мне?

– Да.

– Я избранная?

– Нет. – На лице рыжего расцветает ухмылка. – Конечно, нет.

– Кто ты такой?

– Не могу рассказать.

– Что ты хотел от меня?

Саня облизывает губы.

– Избавления.

Алина разворачивается и уходит на кухню, со всей дури хлопнув дверью. Володя кивает Глебу. Слышится громкий всхлип и звон посуды. На воров мы, значит, кидаться горазды, а на мертвяков – шиш. Все же осталось в ней чувство самосохранения, осталось.

– Нам нужно отвести ее домой. Домашний арест сейчас не помешает. Потом пойдем к тебе и все обсудим, ладно?  – Володя умоляюще смотрит на Гробовецкого.

– А этот? – На его лице читается мысль, которую он обязательно выскажет во всех матерных эпитетах, но позже.

– Я остаюсь. – Гриша смотрит на них долгим, тяжелым взглядом. – Я один. Нет, это не опасно, просто я добьюсь от него больше, чем мы всей толпой.

Володе вдруг приходит в голову мысль, что это Александр убил Анатоля. Откуда ему было знать про можжевельник, если он не в курсе происходящего? Если он сам там не был? Весьма неочевидное растение для выколотых глаз. Он хочет остановить Гришу, но знает, что не сможет, даже если сильно захочет. Что-то сломалось в нем, в душе, и это не залечить простыми молитвами или разговорами.

– Ты уверен, что справишься? – В голосе Володи явное беспокойство.

Гриша пожимает плечами.

– Снайпер всегда идет в одиночку.

29

Алина стоит перед дверью своей квартиры, не решаясь постучать. Ей кажется, что она выплакала все слезы, что были уготованы ей высшими силами на остаток жизни, лицо саднит от соли. Володя и Глеб уже ушли, чтоб не попасть под горячую папенькину руку, взяв с нее обещание не делать глупостей. Как всегда. Все ее об этом просят.

Глупости... В них Алина преуспела впереди всего Линдграда. Алина думает: что было у тебя в голове, когда ты доверилась незнакомцу? Какого избавления он от нее хотел, непонятно, зато понятно, почему колдовать в одиночестве не получалось. Потому что живой существует в иной плоскости, нежели мертвый. Ей страшно за Гришу, который остался, страшно за себя и остальных. Смерть Толика она пока не осознала полностью, ей хочется забыть этот день, как страшный сон, она не верит, что видела труп друга детства. Это ведь невозможно. Это же Анатолий, бессмертный, бесстрашный и чистый сердцем. Настоящий герой.

Даже в книжках самые добрые всегда погибают первыми, давая мотивацию остальным персонажам побеждать зло. Но кто его убил? Мог ли Галлер это сделать? Уходил ли он на самом деле в больницу?

Она звонит в дверь несколько раз, чувствуя, как ноги слабеют. Она успела за день съесть всего пару ложек фирменного володькиного супа, Глеб сказал, что Толик обещал поляну, и просил никого не есть, чтоб сибаритствовать по полной. Дверь распахивается, за ней – сонная матушка.

– Доченька... – Мать сгребает ее в крепкие, теплые объятия. Из глаз снова брызжут слезы, хотя казалось, что это невозможно.

– Прости меня, мамочка! – Она вцепляется в материнский халат, тычась носом в изгиб шеи. – Я больше так не буду, я правда не буду, – очень детские, но очень искренние слова. Слишком долго она пыталась строить из себя амазонку, но оказалась совсем не готова к реальной жизни и ее проблемам.

– Все хорошо, хорошо. – Ее гладят по голове. – Абрам! Иди сюда, Абрам!

Сонный отец выбегает из спальни, чуть не уронив очки. Алина кидается к нему, продолжая содрогаться от слез, от отца пахнет мылом и новым одеколоном. Ее ведут на кухню, отец бегло осматривает на предмет травм, но не находит ничего, что бы его взволновало.

– ...тебя держали? Ты слышишь меня? – Лицо отца так близко. Боже, за что она им? Где ж папенька так нагрешил?

– Меня нигде не держали. Я просто. Я испугалась. Страшно было вернуться, я, я... – Она всхлипывает, отец порывисто прижимает к себе, путаясь пальцами в волосах. – Я вас так сильно люблю, – бормочет в плечо.

Любовь. Близость одного существа с другим. Любовь не может быть невзаимной, это миф. Невзаимной может быть влюбленность, привязанность, навязчивая идея. Но не любовь.

Матушка встает на ее сторону: сейчас нужно выспаться, а потом устраивать допрос с пристрастием. Она уводит Алину в комнату, теперь все кажется здесь чужим. Будто ее не было не месяц, а целую вечность. Ее детская комната, расставленные в ряд книги, плюшевый слон на кровати. Детская. Слово перекатывается на языке сладким леденцом. Взрослый в детской всегда теряется.

Она раздевается, щелкает замком, расстилает покрывало на ковре и ложится на него, свернувшись калачиком. Лунный свет холодный, но он кажется Алине чем-то понятным и родным, хотя и безумно далеким. Как-то она нашла в библиотеке книгу, в которой луна и лунный цикл ассоциировались со славянским богом Ярило, ей тогда показалось это забавным и интересным, сейчас же, глядя в окно на белый глаз, она понимает, насколько неверен этот тезис. Луна не может быть мужским символом, даже ее серп всегда стремится к кругу, а круг – образ истинно женский. Артемида, вечная дева и возможная невеста Пана, вот, что такое луна. Холодная. Мертвая. Сейчас Алине кажется неправильным просто вернуться к жизни. К солнцу.

Она помнит отчетливо, что смерть бабушки не стала для нее ударом: слишком мал был ум, слишком не готов к осознанию конца. После трагедии с Анатолием чувство совсем другое. Первобытный ужас, резкое осознание собственной смертности и ощущение себя пылинкой в огромном пространстве вселенной. Понимание и осознание каждой клеточкой тела опыт совершенно разный, как оказалось. В ее голове мир разделился на до и после, а в масштабах не то что города, даже района ничего не поменялось, но она никогда не сможет до конца оправиться от этого. Хочется бежать на улицу и кричать во все горло, чтобы люди услышали, поняли, насколько сильно чья-то смерть может повлиять на мир вокруг.

Но этого не случится. Сложно оторваться от бытовых забот и телевизора, проникнуться трагедией, Алина помнит себя, когда у друзей кто-то умирал: ты в оцепенении пытаешься подобрать слова и поскорее хочешь, чтобы это закончилось. Потому что это нельзя понять, только почувствовать, а чувствовать не хочется, ведь вокруг так много привычных и понятных занятий. Смерть всегда ходит где-то рядом, но не касается, чтоб не напугать раньше времени. Русское бессознательное. Если не вижу – значит, этого нет.

Алине снится океан с черным песком на берегу, сквозь песок струятся тонкие лучики света, синие волны подхватывают ее и несут на самое дно. Коралловый риф, серебристые переливающиеся рыбки, диковинные чудовища, тысячи человеческих тел, из которых вырываются белые, яркие лучи. Волны медленно выталкивают ее наверх, лучи превращаются в пар, трансформируясь в алые закатные облака. Море внизу, море наверху. Нутро земное, нутро небесное.

И жуткое жжение над солнечным сплетением. Ощупывает себя, наклоняет голову: уродливый розовый шрам, два слипшихся боками человечка, мужчина и женщина. Что за?

Просыпается она от аккуратного стука в дверь. За окном уже занимается рассвет, она трет руками глаза, с трудом поднимаясь и разминая спину. Так и уснула на полу, ноги заледенели.

– Ты спишь? – тихий голос матери из-за двери. Алина натягивает на себя пижаму, устраняя следы своего нового способа сна, и открывает. Мама выглядит обеспокоенно, но, увидев дочь, расслабляется. – Пойдешь завтракать?

Алина кивает. С кухни ярко пахнет ванилином, на столе – аккуратная стопка блинов.

– Сегодня день памяти бабушки, нужно будет на кладбище сходить. – Она не смотрит на Алину прямо, это вызывает вопросы. Как будто готовится что-то сказать, но никак не придумает, как к этому подступиться. Алина ее не торопит. – Ешь.

Блинчики тают во рту, мягкие, совсем тоненькие, у нее никогда такие не получались, только резиновые и толстые. Мама точно знает секретный ингредиент.

– Ты не хочешь мне рассказать, где была? – мама начинает издалека, очень аккуратно. Алина отрицательно мотает головой, продолжая сосредоточенно жевать. – Нам придется уехать. Через месяц, если ничего не изменится.

Алина замирает, не донеся блин до рта.

– Что? Куда уехать? – Ее захлестывает паника. После всего, что было, она не может бросить друзей, они все теперь в опасности.

– Подальше. Ты сожгла машину бандита, ему угрожают. Он ведь пропал сразу после, во всем винят тебя. – Мама вздыхает, сжимая узловатые пальцы. – Скрыть, что ты вернулась, в этом городе невозможно. Мне бы не хотелось терять дочь, кто знает, что они с тобой сделают, если ты окажешься одна. В квартиру они не полезут, внизу теперь кто-то из оперов будет дежурить. Ты ничего не знаешь о том, где Тероев? – Внимательно смотрит на Алину. Та закусывает губу, крепко сжав блин.

– Мы поссорились, и я вспылила. Я думала, раз он разбил мне сердце, я разобью ему машину. Не смотри так, мы не спали, даже за руки не держались. Просто... Получилось, как получилось.

– Так это не он тебя украл? – Мама выглядит удивленной.

– Нет, конечно. Я в квартире у друга пряталась. И нет, ты его не знаешь. С ним я тоже не спала, если тебя это волнует. Когда машина загорелась, до меня дошло, что я сделала, и стало очень страшно. Не хотелось ввязывать в это вас. Глебов папаша – большая бандитская шишка, с ним можно поговорить и решить вопрос.

Мама закутывается в шаль, обнимая себя руками. Она всегда мерзнет, холодные руки и ноги, только летом ее отпускает. Ей бы жить где-то на экваторе, а не здесь.

– Приходил мужик, назвался Даниилом. Вежливо разговаривал, сказал, что мы должны тебя найти и допросить. Если они не найдут Тероева, у нас будут большие проблемы. Я предположила, что вы сбежали вместе, зная твою романтичную натуру. Теперь я не знаю, что им сказать. Если он не найдется живым или мертвым, они могут с тобой что-то сделать.

От слов мамы Алине становится жутко. Она не знает, кто такой этот Даниил, и не уверена, что тот настолько же джентльмен, как Андрей Павлович. Вряд ли в тюрьме есть курсы рыцарства. Мама поднимается, поджав губы.

– Собирайся. На улице прохладно.

Алина слушается. Она хочет скорее отдать дань бабушке и вернуться домой ждать отца. С одной стороны, ей хочется рассказать о смерти Анатолия, а с другой – страшно. Может, они и правда подумают на Гришу, кто знает. Остается надеяться, что Лебедева найдут раньше, чем он превратится в смердящий комок плоти. От этой мысли ее прошивает физически ощутимая боль в груди.

Они с мамой выходят на улицу, сгружаясь в служебную машину. За рулем сидит улыбчивый лейтенант Фурсов, подмигивает Алине. Сиденья грязные, но она не обращает на это никакого внимания. Не до того. Не сейчас. По нему видно, что хочет отпустить пару скабрезных комментариев, но держится. Всю дорогу до кладбища они молчат, по радио играют романсы. УАЗ тормозит у церкви, Алина выходит первой, машина кажется ей слишком душной. Жутко представить, что совсем скоро она вернется сюда не чтобы отдать дань семье, а чтобы проститься с другом детства.

Мама петляет в лабиринте оградок, не оборачиваясь, Алина поспевает за ней, подумав, что надо будет запомнить дорогу. Пора бы уже перестать делать вид, что это не ее дело. Дети часто игнорируют эти моменты, спохватываясь слишком поздно. Но детство кончилось. Мама отворяет калитку и заходит на семейный участок, останавливаясь у ближайшей могилы, раскладывает блины и кисель.

– Смотри, какая она была красивая. Вы так похожи, ты вся в нее. И характером тоже. – Мама прикрывает глаза, видимо, вспоминая бабушку. Алина отворачивается, пряча улыбку. На кладбище улыбаться не стоит. Взгляд падает на одну из соседних могил, и она замирает, несколько раз моргнув, не показалось ли?

– А кто такой Александр Галлер? – Надгробие дореволюционное, явно старое, без фотографий. Мама подходит к нему и аккуратно складывает блинчик, стряхивает засохший мох с серого камня.

– Брат бабушки. Он умер, когда она была еще молодой. Она говорила, что это была большая трагедия для всей семьи, он был ее поддержкой, опорой и лучшим другом в одном флаконе. Он есть на старой семейной фотографии, я покажу, когда будем дома.

Алина ей не отвечает, не в силах отвести взгляд от надгробия. Брат... Твою мать. Она вспоминает их диалоги, отмечая правильность выводов Володи: на прямые вопросы Галлер не лгал. Никогда. Сам нес откровенную околесицу, пока она сидела, развесив уши, но если спросить... Сколько он «шутил» ему лет? Четыреста пятьдесят? Шутил ли? Она терпеливо дожидается, когда матушка положит всем почившим родственникам по блину и торопливо идет обратно к церкви. У машины вальяжно курит Фурсов, подмигивает незнакомой девушке у оградки; увидев Алину, тут же подбирается.

– Ты чего такая бледная, призрак увидела? – Хихикает. – Не хочешь рассказать, где тебя носило?

Она молча лезет в машину. Очень хочется домой, в свою комнату, спрятаться от всего мира. Проснуться, наконец, от этого кошмарного сна. Лбом упирается в стекло, стараясь отвлечься на происходящее на улице. Прохожие снуют туда-сюда по своим делам, начхать им на мертвецов. Ну кладбище, что мы, кладбище не видели? У соседки новый хахаль, вот что достойно внимания. А на кладбище как-нибудь потом, в день памяти. А лучше, как помрем.

Мимо товарища лейтенанта проходит девушка, и Алина фокусируется на ней. Маленькая, с мягкими чертами лица, пухлыми губами и огромными наивными глазами, волосы спрятаны под массивную шапку. Бесит в ней все: и подростковая тоненькая фигура, и наивное выражение лица, и аккуратные ногти с красным лаком. Даже ботинки, и те не нравятся, новые, начищенные. Алина отворачивается, поймав себя на мысли, что это неправильно. Неправильно испытывать подобные эмоции к человеку, имя которого ты даже не знаешь. Это какая-то поломка культурного кода, она настолько привыкла, что ей обязательно скажут гадость, поэтому начала эти гадости транслировать сама, прикрываясь свободой слова. У Машки стрелки криво нарисованы, а у Ленки жопа толстая. И без ее мнения они никак об этом не узнают, ведь как жить, если ты не в курсе, что у тебя срака, как дирижабль? Хорошо, наверное, жить. Не высовывайся, не выделяйся, зачем ты выпендриваешься? Алина ведь любит красный лак. И ботинкам новым бы очень радовалась. Неужели вызывает ненависть отражение себя в другом человеке? Кривое зеркало реальности, где весь мир крутится вокруг чьего-то распухшего «я».

Мама выходит на дорогу, Фурсов что-то у нее спрашивает, но она только отмахивается. Понятно. Обсуждают истеричку-дочь. Девочка уже давно скрылась из виду, но никак не дает Алине покоя. Вот за что она так к ней?

А за что ее, когда она впервые ярко накрасилась, бабки у подъезда назвали шлюхой? Бесконечный круг ненависти.

Машина трогается в направлении дома, Алина думает, что приедет и обязательно накрасится. Просто так. Не потому, что хочет выпендриться, а потому что ей красиво. И булку еще одну съест, что бы там мама ни говорила. Сорок восьмой размер с ее мелким ростом не повод ложиться и умирать от ожирения.

Оказавшись дома, мама сразу ведет ее на кухню, ставит тяжелый чайник на плиту. Алина шумно дышит, стараясь не рухнуть в обморок: чем больше она думает о кладбищенской находке, тем хуже себя чувствует. Матушка приносит фотоальбом и начинает активно его листать, как будто игнорируя ее состояние.

– Смотри, какой милой ты была в детстве. В детском саду была главной снежинкой. – Ее рука ласково проходится по волосам. На стол ложится коричневая фотография, пятеро женщин и один мужчина в старых деревенских нарядах. – Вот, смотри. Это бабушка, совсем еще молодая.

Алина смотрит и не может поверить своим глазам. Она и правда похожа на бабушку, те же щеки, ненавидимые всей душой, светлые глаза, нервно поджатые губы. Наверное, она была очень удивлена от вида фотоаппарата. Прямо за ее спиной стоит мужчина, его острое лицо до боли знакомо.

– Вот он, видишь? Мы эту фотографию в архиве нашли. Мне в твоем возрасте очень была интересна история семьи, – мама рассказывает бодро, Алина не может оторвать глаз от фотографии. – Галлер – наша фамилия по бабушке. Она сменила ее, когда вышла замуж. У нее было шестеро сестер, и, говорят, они все умели нойдовать. В детстве, помню, бабушка часто шептала всякие заговоры, говорила, что это отгоняет злых духов. Правда, чем старше она становилась, тем сложнее было ее разговорить. Говорят, что ведьма умирает долго, но она отошла совсем быстро, во сне.

Алина в красках помнит тот день. Бабушка была уже лежачая, совсем старенькая, вечером маленькая Алина заглянула к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. Бабушка долго держала ее за руку и рассказывала сказку про чудесные плоды, которые растут в лесу. Если их найти – обязательно будешь жить вечно. Алине тогда казалось это волшебной сказкой, теперь же она сомневается. Во всем сомневается. А наутро бабушка скончалась.

– А он тоже умел нойдовать? Александр. – Алина поднимает глаза на маму. Та качает головой.

– Он был самым сильным колдуном в семье. По словам бабушки, он расплатился за дар ранней смертью. Он мертвых умел поднимать. Все ее сестры умерли во время войны от голода. Хорошо, что дед вернулся героем, иначе бы ее совсем подкосило. Трагическая судьба. О, смотри!

Еще одна фотография ложится на стол.

– У бабушки была лучшая подруга, Настасья. Она не нойдовала, но бабушка говорила, что ее все окрестные черти боятся. Уж не знаю почему.

Какая красивая подруга, надо же. Вот, так правильно, а не пытаться сразу критиковать из зависти. Чужую красоту надо признавать. Алина крепко обнимает маму, положив подбородок на плечо. Ей на сегодня достаточно.

– Спасибо. Это очень интересно. – Отстраняется, чмокнув в щеку. – Можно я пойду к себе? Хочу побыть одна. Вечером предстоит долгий разговор с папой.

Когда дверь комнаты закрывается, Алина медленно сползает на пол, закрыв лицо руками. Ей нужно срочно поговорить с друзьями, но разве теперь у нее есть такое право? Скорее всего, нет. И Гриша... Остался ли жив Гриша?

– Алина! Алина, к тебе Володя пришел! – голос мамы из-за двери. Алина вздрагивает, подняв голову. Володя... Ее вечная ниточка во внешний мир из тюрьмы домашней заботы. Черносвитов в коридоре скромно улыбается, натягивает домашние тапочки.

– Я испек тебе пирог.

Володя-Володя. Помнится, после смерти отца он каждый день таскал ей пироги, это помогало ему справляться со страхом смерти. В пирогах всегда много жизни, если есть пирог, сразу становится чуть легче. Алина пропускает его в свою комнату, посторонившись. Хорошо, что мама ничего не спрашивает, думает, наверное, что он видел их у церкви.

– Ты видел Гришу? – она говорит шепотом.

– Нет, но я видел майора у кладбища, Гриша у него сейчас. – Володя выкладывает на стол завернутый в тряпку пирог. Боже, как пахнет!

– Завидую твоей будущей жене, правда. – Присаживается на краешек кровати. – Галлер мой родственник. Мы были на кладбище, я его могилу видела, мама показала мне его фотографию. Она говорит, что он умер до революции и был сильным колдуном.

Алине страшно говорить об Анатолии и одновременно очень хочется. Кажется, что если произнесет хоть слово, снова начнет рыдать.

– Я подумаю, что это может значить. Но на заложного покойника он не похож. Я видел похожих в церкви. Они выглядят как люди, только совсем не люди. Нечистая сила, как пить дать. – В руки Алины ложится горячий кусок пирога, она с благодарностью смотрит на друга. Такая теплая, простая забота.

– Я буду скучать по нему, – выпаливает. Не сдержалась. – Он был таким хорошим. Это несправедливо, что все так. – Кусает пирог, смаргивая слезы. Хорошо, что не сладкий, иначе было бы совсем невкусно. Володя садится рядом, приобнимает за плечи, его глаза блестят, но он держится.

– Я тоже. Я бы написал сборник его рассказов, как на самом деле круто жить в Ленинграде. И сигареты там бесплатные, и подземный город больше наземного. Помнишь? Он говорил, что старый город закопали, поэтому окна так низко в центре. Это забавная теория, он был бы замечательным ученым альтернативной истории. Столько теорий заговора...

Алина морщится, чтоб не завыть в голос. Мама услышит и начнет задавать вопросы.

– Однажды я сниму об этом фильм. Приключения Анатолия в Ленинграде. Это будет отличная фантастика, круче «Звездных войн». Обещаю. – Тычется Володе в плечо, всхлипывая. – «Оскара» получу за него. Точно тебе говорю. – Жирными руками хватается за чужой кусачий свитер, подрагивает от слез.

– Знаешь, я думаю, что Богу с ним точно будет не одиноко. Он столько историй никогда не слышал, может, потому его и забрал. Просто заскучал. Мы не должны его осуждать.

Алина искренне верит, что Анатолий попал в рай. Хоть он и грешил напропалую, но его душа была однозначно чистой и доброй. Самой доброй из тех, что она знала.

– Я уверена, что он уже пожалел о своем решении. Нас-то четверо, а он один.

Володя целует ее в макушку.

– У него есть ангелы. Им точно не поздоровится. В ад Анатолия отправить нельзя, столько идей дьяволу подаст своими шутками. Так что я даже не знаю, куда его распределять.

Алина тихо смеется.

– Это точно, – поднимает голову. – Спасибо. За пирог и вообще. Убийцу обязательно найдут, у нас в городе прекрасные сыщики.

Володя смотрит в стену, рвано вздыхая.

– Да, я знаю. Гриша тоже этого не оставит. Никто из нас. Я тебе, кстати, подарок принес. Нашел дома, думаю, тебе понравится. – Володя роется по карманам. Он надеется отвлечь Алину от горя, она это знает наверняка. – Смотри.

На его ладошке лежит вырезанный из зеленого камня лев с прозрачным шариком в крошечной пасти. Алина наклоняется, чтобы рассмотреть получше: такая тонкая работа, даже глаза видно и ощерившуюся злобную морду в морщинах.

– Откуда он? – Алина беспардонно вытирает руки о штаны, бережно взяв находку. – Красивый такой...

– В вещах отца нашел. Подумал, что тебе понравится, у меня просто пылиться будет. А ты сбережешь.

Алина сжимает фигурку в кулаке и кивает. Она обязательно сбережет.

30

Черт бы тебя побрал. А он и побрал... Болотные глаза в полумраке спальни – отражение его собственных – пугают до трясущихся коленей. Больше пугает только безразличие Галлера в дверном проеме гостиной. Гриша разворачивается и спешно покидает квартиру, щелкнув замком. Он вернется сюда, но позже. Не сейчас. Слишком много всего, нужно спрятаться, разложить в голове по полочкам. Гриша, оступившись, теряет равновесие чуть не наворачивается с лестницы, лишь в последний момент успевает схватиться за перила. Подъезд кружится перед глазами, сердце уже готово проломить ребра, вывалившись красным шматом мяса на бежевую старую плитку. Чертов Галлер. Сходи, говорит, в лес, если выживешь. Сходи, говорит, к лемба, если не страшно. Ты же ничего не боишься и хочешь все сделать правильно?

Дыши.

В ушах нарастает комариный писк, Гриша с шумом вдыхает носом воздух и наотмашь бьет себя ладонью по лицу; острый звук пощечины звонко скачет по стенам.

Холодное – убивает.

Это чувство в груди, как будто плотная корка ледяного страха растаяла горячей волной, как будто из-под ребер рвется, растет целый лес колючей хвои. Щекотится, вызывает дискомфорт, но продолжает. И темнота, что сидела копилась все это время, вырывается наружу толчками, созвучными сердечному ритму. Когда мир перестает шататься, Гриша спускается и тяжело наваливается на дверь, жадно хватает ртом прохладный воздух. Ноги сами несут его в направлении нужного дома, сейчас никаких вариантов быть не может. Пора признать свои ошибки и ответить за глупость. В знакомом подъезде темно и тихо, лампочки не горят совсем, он заставляет себя подняться на второй этаж.

Он не решается ни постучать, ни позвонить. Заносит руку, щемящее чувство в груди только усиливается, и Гриша боится его, несмело опускает ладонь. Прижимается всем телом к новенькому дерматину, пытаясь подслушать, что там, в квартире, происходит.

Тишина. Он нервно закуривает.

Стоит так еще минут десять, тушит бычок о стену и дважды звонит в звонок. Он задыхается, уговаривает себя не уходить.

Потому что ты сам все испортил. Ты сам, от незнания, вместо того чтоб научить нойдовать, психику человеку сломал, колдовство поселило в чужой голове эти черные мысли, мысли о допустимости и нормальности насилия. И ты делал вид, что этого нет, даже когда поток ненависти иссяк. Говорят, присушенный на любовь вряд ли однажды сможет полюбить по-настоящему. А заколдованный на ненависть не сможет перестать эту ненависть искать во всем. Даже в мелочах.

И ты сам ненавистью заразился. И смеялся, когда Кургин чуть Фурсову голову не проломил, и смеялся, когда проклял соседку, и вы оба смеялись, когда лемба по лесу гоняли, а смешнее всего было присушки подкладывать абсолютно незнакомым людям друг на друга и смотреть, как они мучаются. А ведь у Кургина они отменные получались. Присушки. Половине деревни личную жизнь устроил. Может, это кара за малолетку и хромого деда-инвалида. А может, за мужика женатого и старую вдовушку. Весело это все было, смешно. Ведь когда ты можешь подавлять чужую волю – ты становишься Богом, играешь в людей, как в куклы. Повышаешь градус каждый раз, не поймают ведь, никто ничего не докажет. Все можно отыграть, всех можно заколдовать. Это ведь тайна. Их общая тайна.

А потом Кургин сам попал на чужую присушку. А потом Гриша случайно оказался в армии. А потом умерла Ленка Кургина. А теперь – Толик. Потому что план был учиться созидать, а не разрушать, помогая себе даром, но... Поздно об этом сожалеть.

Когда Кургин открывает, Гриша перестает мельтешить и дергаться, вцепляясь в косяк до белых костяшек.

– Прости, что не уберег тебя, – выдыхает, смотрит огромными, полными невыплаканных слез глазами. – Прости, что не понял все сразу. Прости, что не позвонил, – шепчет, не смея двигаться. Тишина повисает вязкая, хочется окно открыть, чтобы хоть немного воздуха вдохнуть. Боль, что копилась внутри годами, царапается в горле невысказанными словами. Боль предательства, боль обретения правды, боль понимания, что никто, в общем-то, не виноват, кроме него самого. Заболоцкий делает шаг вперед и просто падает в чужое плечо лбом. – Прости, пожалуйста, если сможешь простить, – шепчет, не решается посмотреть в глаза. Раньше он и правда был ниже, еле доставал Антону до плеча, очень злился, что на носочки вставать приходится, чтоб в рожу противную плюнуть. Сейчас сильно проще. Гриша пытается успокоить шумящие в голове кроны деревьев, как будто разразится буря, пожар и всего этого просто не станет.

Как будто он готов снова остаться один.

Катя с Антоном в свое время заменили ему фигуры старших и всезнающих взрослых. Даже Анатолий с Глебом не казались такими умудренными опытом, как эти двое. В пятнадцать казалось, что они знают все ответы на все вопросы.

Когда приходит взросление, понимаешь, что старшие тоже ничего не знают, просто умеюче делают вид.

– Я сам виноват. Надо было тебя послушать, я же не думал, что кто-то еще так умеет... Эти ебаные пирожки меня преследуют. – Кургин говорит глухо. – Думал, сдохну, а умерла она. И так легко стало. Еще в отделе. Просто раз! И все. Как будто переключили волну белого шума на музыку. Потом вспоминать начал, сопоставлять. Может, и хорошо, что ты ее добил. Я бы сам в петлю полез, был уже готов. – Майор замолкает на несколько секунд. – Тебя пока не было, из деревяшек этих около тридцати трупов вывезли, – тихо, почти неслышно. – Не разом, а за полгода. Всех, кому мы личную жизнь устроили. Самоубийства. Никто и расследовать не стал, списали на алкоголь. Но я-то знал, что это я виноват.

Гриша поднимает голову, закусив губу. На Ленку Кургину ему было глубоко наплевать, но только сейчас он понимает, насколько несчастной была эта женщина, раз пошла на приворот. Ладно он, просто был идиот и хотел себе бабу козырную, чтоб завидовали. Кто, интересно, сделал для нее?

Насильно привязать к себе человека, который тебя не любит. Делать вид, что все в порядке, Гриша был уверен, что она видела агрессию, которую выдавала психика майора. Психика всегда сопротивляется подавлению воли, особенно после ударной дозы ненависти.

Неужели в этой стране лучше жить с нелюбящим тебя человеком, чем одной? Так ли огромна ценность мужчин на самом деле? Себя Гриша не считал никакой ценностью, скорее обузой. Но ведь из века в век женщины продолжают околдовывать тех, к кому испытывают неразделенные чувства. Или неразделенное чувство выгоды, тут уж кому как.

Любовь ли это на самом деле, или просто навязчивая идея?

– Что-то случилось? – Кургин смотрит на него пристально, сканируя взглядом.

– Толя... Его убили так же, как Марину, – голос подрагивает. – Но я ушел оттуда. Сам понимаешь, кто теперь первый подозреваемый. Толя позвал всех друзей на ужин, а там... Вот это все. Мы замели следы. Скорее всего, его найдет Катя, и очень скоро. Он же ей предложение сделал, свадьбу планировал.

Кургин замолкает, глядя в стену. Думает о чем-то усиленно, скорее всего, договаривается с совестью.

– Я никому не скажу. Тебе нужно отдохнуть, и мы завтра поговорим, хорошо?

Антон не предлагает ему еды или чая, только кивает в сторону старой комнаты, которую Гриша когда-то снимал. О, сколько пропавших он нашел, находясь в этой комнате в обнимку со старой картой, сделал ребятам план на год за пару месяцев. Удивительное ощущение собственной важности. Гриша закрывает дверь, рассеянно осматриваясь. Мебель поменяли местами, наверное, напротив окна стояла люлька для детей. Сейчас их тут нет. Почему – непонятно. Он хватается за старые ручки шкафа и распахивает двери со скрипом, жадно вдыхая запах.

Здесь только пыль. И старый, едва уловимый аромат чабреца, который он хранил на нижних полках. Никакого колдовства, только чай и бодрость. Дом. Вот это – больше похоже на запах дома. Гриша думает о том, что однажды покается более развернуто и признает, что от злобы убить человека – слишком, но это будет однажды. Сейчас он валится на кровать, скрючиваясь в позу эмбриона, и хватается всеми конечностями за старую пятнистую подушку в чайных разводах. Он на нее пролил чайника три точно. Пыль забивается в нос, Заболоцкий оглушительно чихает, зарываясь носом поглубже и замирая.

Сегодня ни сна, ни слез. Только темнота.

Два дня он молчит. Майор уходит на работу рано утром и возвращается поздно вечером, заглядывает лишь для того, чтобы сказать, что можно поесть. Грише не хочется есть. Скорбь не терпит еды, только воду и табак. Он рассмотрел обоину в мельчайших подробностях, пейзажем перед его глазами были лишь выцветшие цветы, и иногда, очень редко, вид из окна на улицу. Это было не похоже ни на что другое: часы тянутся, сливаясь в один сплошной двадцать пятый час, который не собирается заканчивается. Прерывает его, как ни странно, майор – дверь скрипит в тишине, он говорит что-то, но слова растворяются. Фоновый шум.

Анатолия нашли на третий день. От отсутствия мыслей его отвлек телефонный звонок, прорезавший слишком плотную тишину. Смысл слов все еще не доходит, но Гриша все равно поднимается, разминая затекшую шею. Кургин говорит в трубку быстро и нервно: удар пластика о пластик, резко распахнутая дверь.

– Мне нужно к Кате. Она... Она в шоке. – Его взгляд непривычно пуст. Гриша медленно кивает в ответ. – Тебя весь отдел ищет. Впрочем, ничего нового. – Кургин опускает глаза. – Пока что никто не считает тебя подозреваемым, но все переживают. Город маленький, каждая смерть – утрата для всех. Так что, возможно, тебе пора начать больше доверять людям. Поешь суп, не заставляй меня насильно кормить тебя с ложки.

Звонок стал знаком начала движения. Спокойствие стазиса сменилось деятельной вспышкой активности. Душевная лихорадка часто не упоминается знающими скорбь, глупые люди причисляют ее к стадии оторопи, но это не так. Оторопь отбивает эмоции, лихорадка же выталкивает их на уровне ощущений тела: бегающие глаза, навязчивые мысли, многословные речи и иногда слезы. Слезы приходят независимо от желания скорбящего, их может вызвать чай, порыв ветра или солнечный луч, упавший на стену. Или нет. Лихорадка открывает самые черные части души человека, но сердце продолжает быть замороженным ледяным прикосновением прошедшей мимо смерти. Ребенком он не мог в полной мере почувствовать скорбь, подростоком – посочувствовать ушедшей старухе. Только жалеть себя и свои воспоминания о них, когда вырастет. От саможаления всегда очень больно, хочется обвинить мир в несправедливости и закрыть для себя этот вопрос. Когда умирает взрослый рядом со взрослым – это взрыв самодельной бомбы, набитой гвоздями: нашпиговывает тебя воспоминаниями и страхом собственной кончины. Детская иллюзия бессмертия рассеивается с тихим хлопком. Поэтому некоторые счастливчики взрослеют после сорока, когда в иной мир отправляются их, казалось бы, бессмертные в масштабах одной жизни родители.

Все, что Гриша читал о проживании горя, оказалось блефом. Вся нестерпимая боль возлюбленных друг по другу, все истерические завывания, полные красивых метафор про бьющееся стекло и рваные струны. Глупость детского воображения, пытающегося осознать крошечный миг, но не способного даже на это. Когда-то Гриша плакал над этими описаниями, сейчас же хочется ударить себя по голове за глупость.

Смерть страшна не болью и не страхом, а ощущением собственной беспомощности. Нельзя вообразить, только почувствовать.

– Ты в порядке?

Гриша моргает, с удивлением осознавая, что нарезал весь имеющийся хлеб и колбасу. Зачем только...

– Послезавтра похороны. Просто, чтоб ты знал. Катька там чуть лица не поотгрызла операм, они так и не поняли ничего.

Послезавтра – слишком долго. Гриша беспомощно смотрит на дело рук своих, берет кусок хлеба и накрывает его двумя розовыми блинами сверху и снизу. Не хочется, но ноги почти не держат.

– Моя тетка на похоронах бабы Шуры сказала, что трещина на крышке гроба – к еще одному покойнику в семье. Права, выходит, была. – Он кусает крошечными кусочками, тщательно пережевывая каждый. От долгого молчания вместо голоса – старая трескучая пластинка. Движения рваные, голова чуть подергивается, полуулыбка ломаная, аж губы выворачиваются. Ему кажется, что черная вязкая жижа сочится из каждой поры, стекает по губам густыми струйками, капая с подбородка на пол и прожигая старенький линолеум.

– Я понимаю, правда...

Взгляд Гриши скачет по чужому лицу: нос в веснушках, как перепелиное яйцо; серьезные светлые глаза, напряженный изгиб бровей под пушистой шапкой русых кудрей. Вспышка. Вспышка. Вспышка.

– Знаешь, что такое быть последним из рода? Скоро не останется никого. А те, кто останется, даже не вспомнят и не поинтересуются, где зарыты их предки. Есть деревья, которые легко пересаживать, потому что корешок маленький и тоненький, как детские волосики. А есть деревья, которые настолько глубоко корнями в земле, что проще спилить. И я не дам себя спилить. – Он мотает головой, глядя в пространство перед собой. – Не дам. Не дам. – Опускает взгляд под ноги, кивая себе на каждое слово.

– Очнись. – Щеку обжигает пощечина. – Возьми себя в руки.

Взгляд не сразу фокусируется на Антоне.

– Да? – Гриша выдыхает. – Это говорит человек, который полгода бухал после смерти первой жены?

– Зато после второй как хорошо, – усмехается. – Входит в привычку. После третьей всех в ресторан праздновать позову.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка.

Никто не соблюдал никаких традиций. Организацией занялась Катерина, потому что Гриша был не в состоянии. Он не помнит морг. Помнит только, что его стошнило. И что остатки тероевских денег ушли на пресловутый осиновый гроб, Катя не задавала вопросов, раз ему так важно. На похороны скинулись всем миром: тут и рабочие завода занесли свои кровные, и сотрудники «Роскоши», и даже менты. Разношерстная толпа, ненавидящая друг друга в обычной жизни, смиренно отстояла службу в храме. Это в последние годы Анатоль закрылся в себе, Гриша помнит, как раньше он постоянно с кем-то общался и всегда помогал ближним, что он сам осуждал и не понимал. С Толей можно было не дружить, но не проникнуться его добротой – невозможно, слишком светлый был человек. Удивительно понимать, скольких людей он коснулся этой своей непосредственной манерой жить.

А потом баба Шура слегла. Толя стал замкнутым, закрылся в себе, от запаха экскрементов и капризов выжившего из ума человека медленно и сам начал шизеть. Гриша только сейчас это понял. Понял, что когда он приехал – старая ведьма выпила Толика, оставив лишь оболочку, а Заболоцкий по-детски злился и считал себя непонятым, хотя сам ни на секунду не пытался понять своего брата. И это осознание уничтожает. Как Толик бежал от реальности в алкоголь, на завод, в злость на геополитические процессы, как делал все, лишь бы самому не тронуться окончательно, и никто, никто его не поддержал. Алина слишком зациклена на себе, Глеб в принципе не особенно эмпатичен, Володя довольно сдержан в причинении насильного добра, а Гриши просто не было рядом. Даже Катерина не смогла.

Выходит, что именно одиночество в многоголосой толпе стало причиной его смерти. У Марины было точно так же. Как будто убийца специально выбирал самых отчаявшихся, чтобы нашли не сразу...

Толику ведь только-только стало легче. Когда он пришел в хижину бабы Мани, в Грише что-то дрогнуло. Это был его брат, тот, кто первым пойдет на мировую, тот, кто лучше всех умел находить счастье в мелочах и довольствоваться малым, а не угрюмый алкаш, что встретил Гришу в декабре. Несправедливо, ужасно несправедливо. Как будто все его страдания были зря и он не добежал до нормальной жизни всего пару метров, упав на финише.

Дождь серебрится косыми линиями, покрывая крышку гроба тонким слоем полупрозрачных капель. То, что осталось от Анатолия, опускают в могилу медленно, Грише кажется, что ему следует пойти за ним, он делает шаг вперед, но его хватают сразу две пары рук, тянут назад от неминуемой границы между живым и мертвым. Гришу трясет мелкой дрожью, он оборачивается, Кургин с Гробовецким, готовые перестрелять друг друга в любой другой ситуации, сейчас держат его слаженно и крепко, так крепко, как будто от этого зависит их существование. Гриша подчиняется: он сейчас чувствует себя отдельно от тела, его ставят в прямое положение, чтоб не шатался, копщики активно работают лопатами. С каждым ударом земли о гроб чувство, как будто закапывают самого Гришу, он не чувствовал подобного даже на похоронах родителей, тогда детское сознание было ласково убаюкано бабкой, которая как заведенная повторяла, что смерти нет. На заднем плане Алина истерически ревет в Володю, позволяя себе всю бурю эмоций. Гриша завидует ей. Такое понятное отчаяние. Испытывал ли он отчаяние? Да. Но иначе. Множественность формы выражения одной и той же эмоции.

Мужики сухо кивают и удаляются, оставляя провожающих одних. Грише не нравится слово «скорбящие», особенно в отношении брата. Провожающие. Они провожают его в последнее приключение. Он наклоняется, поправляя лампадку на могиле и насыпав немного конфет, которые приготовил заранее. С другой стороны стоит Катька Чумбоева, размазывающая тушь по лицу, Кургин мечется от нее к Грише, как будто это поможет.

– Пойдем. – Гробовецкий тянет за рукав. – Гриша, пожалуйста. – Заболоцкий медленно наклоняется, зарываясь пальцами в землю и носом утыкается вниз, в холодный грунт. Его снова дергают, ставят на ноги и тащат с кладбища насильно, будто, если промедлят еще секунду, он самостоятельно закопается рядом с братом.

Слез так и нет. Его высушили, одномоментно заставили повзрослеть, осознать, что он последний. Последний из этой семьи, кто может еще хоть что-то сделать, носитель угасающей живой традиции. Тетушка явно не будет этим заниматься, от нее ни письма, ни звонка. Квартиру ждет, скорее всего, чтобы жить стало получше.

Гриша понимает, что никогда больше не сможет там жить, даже если бы он был в списке наследования. Ему все время будет мерещиться расчлененное тело с набитыми можжевельником глазами. Таким он Анатолия запоминать не хочет. В его голове Толику лет пятнадцать, он хвалится тем, что живет в Ленинграде, и таскает ему, Грише, какие-то классные вещи из Северной столицы, чтоб сильно не грустил. Ноги волочатся по серой весенней грязи. Гриша тупо пялится перед собой; холмик с крестом быстро пропадает из виду.

Машина – улица – квартира. Коридор – диван – потолок.

Тишина. Тишина. Тишина.

Вакуум звуков, ощущений, чувств. Ничего не происходит. Время снова замерло в двадцать пятом часу.

– Это не твоя вина. – Чужие слова, наконец, доходят до мозга. – Ты не виноват. – Резким движением его разворачивают, Гриша не сопротивляется, обмякнув, как не желающий двигаться кот. Антон, кто же еще. Когда успела наступить ночь?

– Моя, – одними губами. – Я думал, что помогаю, а на деле – обрек его на смерть, – голос отстраненный, безжизненный.

– Не буду спрашивать каким образом. Есть план? – фраза простая, но с двойным дном. Кургин знает его слишком хорошо, чтобы предположить, что Гриша просто ляжет в позу овоща.

– Пойду в лес, – на выдохе. Мысль, что крутится в голове с декабря. Мысль, что пугает и одновременно воодушевляет.

– И в чем план?

– Просто сделай, как я говорю. – Грише хочется лечь спать, но нельзя. Нельзя. Пока есть решимость, пока на адреналине собирается хоть немного смелости... Придется действовать быстро. – Обещай, если я не вернусь, ты уедешь из города. Вся эта неупокоенная шваль не может покидать периметр. Хорошо? Просто соберешь набор трусов «неделька» и свалишь куда глаза глядят. Карьеру мусорскую тебе тут уже не построить. – Поднимается с дивана, пристально глядя в глаза.

Почему нет слез?

– Ты не успел отойти, а уже рвешься расследовать. – Кургин неодобрительно качает головой.

– Потом включится голова и станет страшно. Отвезешь? – Закуривает, шумно выдыхая горький дым. Антон кивает. – Только не вмешивайся, мусоров никто не любит. Даже мертвые. – Натужно смеется. Плохая шутка, Гриша, очень не к месту. – Просто не заблудись по пути назад, хорошо? И нож возьми.

– Не заблужусь. Фонарь же есть. Ты никогда не водил меня... К ним.

Перед выходом Кургин впихивает ему в руки бутерброд и заставляет сожрать, чтоб не завалиться в болото от слабости. Лихорадка достигла своего пика: Гриша не может сидеть на месте, нужно бежать, бежать далеко, лишь бы освободиться от этой пустоты. Уже в машине ему становится спокойнее, но не надолго. Минут через тридцать дом бабы Мани выскакивает из темноты, майорова тачка останавливается.

Ступор и спешка. Бежать и стоять одновременно. Спать и бодрствовать. Добраться до лемба и сходить в церковь. Грише мерещатся летучие мыши; их глаза бликуют в отсветах фар красными вспышками. Но они совсем высоко, может, их там и нет.

Когда они, наконец, выходят из машины в лесную темень, Кургин сразу щелкает фонарем, блуждая белым пятном по стволам. Медленно. Осторожно. Шаг. Еще шаг. Чем дальше в лес они уходят, тем тише становится; они аккуратно огибают заросшее старое болото, углубляясь в чащу. Как осторожно ни ступай, а все равно кажется, что земля под ногами оживает непривычной громкостью звука. Гриша останавливается у большого, почти вросшего в землю камня, оборачивается на Антона.

Нож рассекает ладонь глубоко, кровь хлещет на камень, отбивает быстрый ритм. Антон поджигает скрутку: по холодному лесу медленно плывет удушливый запах тлеющих трав, он тяжело дышит и вертит головой. Странно. Ничего не происходит.

– Это костер? – шепот Кургина над самым ухом. – Вон, смотри. На севере. – Гриша поворачивает голову, сталкиваясь взглядами. Только не показывай, что тебе страшно, только не показывай.

– Уходи.

– Нет, я хочу побывать у них. Ты никогда не разрешал. Раньше тебя ничего не смущало.

Шаги мягкие, ноги врастают в стылую землю; они спускаются с пригорка, держась друг за друга, кровь оставляет тонкую мерцающую дорожку. У костра мечутся тени, пляшут, Гриша с удивлением обнаруживает, что весеннюю слякоть сменила летняя изумрудная трава. Тела, похожие на человеческие, изгибаются в неестественных позах, слышится хохот и веселые хлопки. К ним выбегает маленький белоглазый мальчик, скалится треугольными острыми зубами, взбирается прямо по Грише, выхватывая нож и с наслаждением сует в рот, как мороженое. Гриша останавливается, придерживая беса на руках.

– Ты нам поможешь?

Тот активно кивает, тянет когтистую пухлую ручку к Кургину, жестами показывает, мол, скрутку дай сюда. Получив, с наслаждением сует ее себе в рот, хрустит сухими стебельками.

– А ты мне што?

Гриша поднимает руку, ребенок молниеносно прикладывается к порезу, жадно слизывает кровь.

– И чем тебе помочь, нойд-неудачник? – Хихикает. – Ты же ничтожество, что с тебя взять?

Гриша виновато улыбается, мол, так получилось, я обязательно вырасту и исправлюсь. Еще перед мертвяками оправдываться не хватало.

– Я хочу узнать, кто убил моего брата. Расскажешь? – Убирает руку за спину. Мальчик хитро щурится и спрыгивает на траву, брезгливо отряхнувшись.

– Дорого стоит. Если предложить нечего, то вали отсюда, и ученика своего великовозрастного забирай, мы его потом дожрем. Старое мясо всегда невкусное. – Делает несколько шагов назад.

– Я отработать за Шуру хочу. Не после смерти. Сейчас.

В глазах лемба вспыхивают опасные огни. Он поднимает палец и срывается к костру, теряясь в веселой толпе. Гриша не решается подойти. Нагие мужчины и женщины, перемазанные в саже до самого подбородка, запевают песню на незнакомом языке, становясь в круг и срываясь в такой быстрый хоровод, что рябит в глазах. Антон сжимает его запястье, рука дрожит. Обоссался, а? Интересно ему, не брали его раньше.

Да, выбраться отсюда живым будет сложно.

– Вот он! – Мальчишка бежит к ним, тащит за пальцы до боли знакомую барышню. Без одежды в оранжевом свете костра она кажется восхитительно красивой: с идеальным изгибом бедер, плавно переходящим в красивые длинные ноги. На грудь Гриша старается не смотреть, чтоб по ушам не получить.

– Ты платить будешь? – ухмыляется, подаваясь вперед. Ее белесые глаза совсем близко, зрачок, и тот серого цвета. – А этот зачем? Закуска?

Гриша набирает воздуха в грудь.

– Нет. Его нужно отпустить, ему нужно знать, куда вернуться. Совсем еще зеленый. – Антонова рука исчезает, когда Гриша делает шаг, почти соприкасаясь с девкой носами. Давай, ты мощь, ты нойдовский главарь!

– А ты, можно подумать, синий. Нойденыши. – Ее движение резкие, стремительные, она огибает Гришу и почти припечатывает Кургина к еловому стволу. – Придешь через двадцать дней. Если он не вернется до тех пор. – Оборачивается, оскалившись. – А ты давай. Давай-давай иди сюда. Какой смелый ты был давече, старуху уберег, а сейчас что? Освободитель великий. – Тянет руку, когтем проводит по щеке Заболоцкого, пускает горячие капли и с наслаждением слизывает ледяным языком. Гришу передергивает от отвращения. – Что, не нравятся тебе мои поцелуи? Но это ничего. Только начало. Пойдем.  – Тащит к костру на свет, лембои не отвлекаются от танцев, но следят глазами один за одним. Девушка вертит его лицо на свет, удовлетворенно кивнув себе. – Значит, ты хочешь узнать про брата?

Гриша смотрит во все глаза, но быстрые движения бесов сливаются в один бешеный вихрь, голова начинает кружиться.

– Я хочу знать, кто его убил.

Бесовка цокает языком, из воздуха вытаскивает толстую цыганскую иглу с черной нитью, и пальцами плющит губы Гриши.

– Гал покажет, как отработаешь. Но мы закроем твои слова на замок, чтоб никто их не услышал. Даже убийца. – Боль впивается в лицо тонким шилом, Гриша сжимает зубы, не позволяя себе застонать. Больно, сука, как же больно, когда нитка проходит сквозь мясо. Она делает ровно шесть стежков, завязывает узелок. – Теперь твои слова никто не услышит. Береги их.

Антон так и стоит там, между деревьями, молча глядя на происходящее. Да вали ты уже, пока тебя отпускают. Грише хочется закричать, но черная нить крепко держит губы, лемба медленно сужают круг танца, обступая все ближе и ближе с каждым шагом.

Прикладывает кисть к груди, показывает пальцами на Кургина, проводит ладонью по лицу и останавливает на грудной клетке под ключицами.

А теперь беги.

Лемба обступают Гришу, хватают руками, дерут одежду на мелкие кусочки; первым кровь пускает тот мелкий мальчишка, впиваясь зубами в ладонь. Хохот слышен внутри черепушки, бесы довольно визжат, и лес резко погружается во тьму, как будто кто-то выключил свет.

31

– Живучий таракан, посмотри-ка. Был бы постарше, так помер бы, а так тело молодое, выносливое, – детский голос совсем тихий, почти шепчет.

– На скелет теперь похож. Зато деток накормили. Чай, не каждый день нойдовой крови отведать удается, – женский голос грубый, громкий, его обладательница явно не пытается скрываться.

Гриша открывает глаза. Землянка обита грубым лохматым срубом, подпорки в потолок сделаны из кривых стволов осины; пальцами ощупывает лежанку, отмечая бьющий в нос хвойный запах. Ель, как у покойничков. Поднимается медленно, тело слушается с трудом, в голове шумит нестройный бесовской хор. Лемба потрудились его переодеть в льняные штаны, вытягивает руки – на коже следы от острых зубов превратились в свежие, розовые шрамы, а мышцы потеряли всякую рельефность, как будто ему снова шестнадцать и на скелет ради шутки натянули кожу. Аккуратно касается пальцами лица, нитка никуда не пропала, дырки затянулись плотными кровяными корками. Бесы сидят в углу за столом, разделывая мелкую птицу. Над ними висит светильник, наполняющий землянку мягким янтарным светом. Это не похоже на электричество. Замерший в мгновении огонь.

– Я победил. – Мальчишка скалится, стрельнув глазами в девушку. – Я у тебя Кариночку забираю.

Девка недовольно щерится, выкидывая на стол что-то похожее на кольцо. Ее кожа отдает мертвецкой желтизной в этом свете, а глаза совсем заволокло молочной дымкой, не как у мертвой уже, а как у слепой.

– Да подавись ты. Не так уж она мне и нужна была. Приличная такая, совсем ничего не требует. Тьфу, – картинно сплевывает на пол. – Что, нойденыш, очнулся? Пора поработать за бабку-то.

Гриша хочет сказать, что сначала плата, но порвать черные нитки не может ни пальцами, ни зубами. Вот ведь хитрое отродье. И есть совсем не хочется, странно.

– Помолчишь, не переломишься. Любитель учить всех как жить, сам-то откуда знаешь как? – Поднимается, зашуршав длинной юбкой и отряхивая фартук от чернильной птичьей крови. – Я тут тебе одежу добыла, шоб по моде. – Швыряет на кровать холщевый мешок, потирая руки и стуча друг об друга длинными полупрозрачными ногтями, начавшими завиваться в штопор. Девка взбирается по хлипкой лестнице наверх, не прощаясь, Гриша задумчиво разбирает вещи. Как будто с бомжа сняты. Черные свалянные старые штаны, рубаха больше на размера три, здоровая кожаная куртка и идиотская стоячая шапка. Лекцию бы им о современности почитать... На дне мешка находятся отличные, хоть и ношеные, кожаные сапоги.

– Мужик недавно умер, подумали, что тебе будет впору. – Маленький бес придирчиво ощипывает перья с птицы, раскладывая их по цвету и размеру. – Да наоборот надевай, дурак, внутренней стороной наружу, слева-направо, мы же внизу, а не вверху. – Выдергивает длинное перо, рассматривая его на свет из лампады под светильником. Церковная, кто бы мог подумать. – И оставила же нам Манечка такого идиота, не обучив толком. – Трясет рукой, что-то высматривая в воздухе. – Глупый, самоуверенный, все он может, к бесам договариваться пошел... Ты в курсе, что твои амулеты-то для мужской силы в чреслах и определения нечистой силы? Хочешь быть уверен, что точно трахаешь мертвяка? Колдун, – фыркает себе под нос, откладывая многострадальную птичью тушку. – И обувь местами поменяй.

Грише становится стыдно. Взял у бабки два амулета в надежде, что это будет его защищать, а на деле... Тьфу. Застегивать одежду наоборот не сильно удобно, носки ботинок смотрят в разные стороны и пережимают большие пальцы, Гриша делает несколько шагов вперед и почти падает, маленький бес смотрит с нескрываемой долей иронии.

– Ну, прости, такие правила. Давай, работать пора. Отработаешь – мы тебе покажем, что с братом случилось. Может быть. – Он взбирается по хлипкой лестнице наверх, Гриша лезет следом, высовывая голову из землянки и чуть не рухнув назад. Он висит вниз головой, но падения в небо не происходит, просто ощущение такое тяжелое, кровь к черепу приливает. Гриша подтягивается и распрямляется, мнет свежую траву, пытаясь привыкнуть к ощущению. Лемба носятся по лесу, торопятся, передают друг другу что-то крошечное и убегают обратно в чащу. Мелкий бес взбирается по нему, как ребенок по горке на детской площадке, и вцепляется острыми коготками в плечо. Гриша поворачивает голову, чуть не отпрянув от острозубой пасти.

– Спокойно, спокойно. Ты не переживай, будешь под контролем работать, чтоб не отлынивал. – Ногой попинывает в спину, намекая, что надо идти вперед. Гриша послушно топает, стараясь ничему не удивляться. Лемба все в странных одеяниях, ткань летящая, полупрозрачная, отливает перламутром; трава зеленая-зеленая, но без костра воздух ледяной, из носа валит белый пар, как при сильном морозе. Бес решил, что Гриша теперь его велосипед, когтями нажимает то на левое, то на правое плечо, лавируя между деревьями. Они проходят мимо тропинки, поросшей можжевельником, парень останавливается, всматриваясь в темноту. Что там дальше, без света не видно, костры остались у землянок.

– Земляные колыбельки, дальше иди. – Бес командует, Гриша ступает вперед, щурится. Ночью в лесу все видно, руки-ноги помнят, а тут темень густая, как будто осязаемая. – В дерево не врежься. – Вытягивает руки вперед, кора цепляется за кожу и царапает, из темноты прямо в лицо прилетает ветка, чуть не выколов глаз. Бес тихо шипит и выругивается: – Нитерк.

Кретин, да. Читать текст задом наперед было просто, а на слух воспринимать придется научиться. Бабка так умела, ругалась часто, говорила, что это бесовский язык. У них все наоборот внизу.

Кто ж знал, что это был не словесный оборот...

Гриша выходит на поляну, поросшую крапивой, когти впиваются в плечи ненавязчиво, но ощутимо. Стоп.

– Я тебе сейчас покажу, потом сам будешь собирать. Шурка, гадюка, украла наши плоды, нужно собрать столько, сколько она забрала. Понял меня? Она так жизнь себе продлила, один плод – один год, а ты вмешался, недоучка проклятый. – Бес спрыгивает в крапиву и шурует вперед, копошится в высоких изумрудных стеблях. Гриша стоит на месте, боясь окончательно потеряться.

– Смотри! – Шорох, топот маленьких ножек, тишина. Бес выскакивает на него, зацепившись за штанину одной рукой и вытягивая в ладошке что-то маленькое, сияющее белым огнем. Гриша ногтями подцепляет непонятное нечто, так ярко, что форму не разглядеть. – Пятьдесят должен собрать. Они растут по десять в год, поживешь у нас пока.

Гриша кивает. Пять лет.... Бес забирает сокровище обратно, сует в карман полупрозрачного одеяния и подходит к осине, трижды постучав когтем. Темные пятна, похожие на глаза, загораются красным светом. В детстве ему казалось, что осиновая роща следит за ним, теперь же это происходит на самом деле.

– Это чтоб видеть, куда прешь, нойденыш. – Его бледные зрачки недобро сверкают. – Как устанешь, назад дорогу сам найдешь. Попробуешь сбежать, – ухмылка, – я увижу.

Гриша ныряет в крапиву, руками раздвигая стебли, маленький бес исчезает в чаще. Ты ж так хотел работу руками, а теперь недоволен... Растения обжигают кожу невидимым огнем, но Гриша упорно шарит, стараясь не получить по лицу. Он как-то в детстве свалился в крапиву, бабка долго причитала, пока руки с ногами горели. Алый свет не сильно помогает, только сбивает с толку, Гриша медленно продвигается вглубь поляны. Сверкающих «плодов» не видно, только черная земля с неестественно зеленой травой. Минут через двадцать бесцельных поисков Гриша останавливается, трясет порозовевшими кистями, подул бы, да только рот не открыть. Он скрупулезно обшаривает поляну, обходит ее несколько раз, придавив большую часть крапивы. Ничего. И как тут что-то найти? Свет мигает, парень резко разворачивается. Проклятая осина моргает часто-часто, Гриша пятится назад, расчесывая руки о внутрянку куртки. Осиновые глаза медленно гаснут. Видимо, пора обратно. Гриша бредет в направлении поселения, зло пнув ствол подглядывающего дерева. Послать бы его...

Он не понимает, зачем Шуре было продлять жизнь, для чего плоды используют бесы, если они уже мертвые, как вообще их можно украсть и вынести отсюда незамеченным, может, потому баба Шура и ударилась в религию? Целых пятьдесят штук! Непохоже, правда, что крест животворящий ей помог, но в этом явно был какой-то сложный смысл. Он останавливается у можжевеловой тропинки, воровато оглядывается. Лемба не видно, вокруг одни старые ели, Гриша сворачивает в темноту, идет наощупь.

Ветки тихонько хрупают под ногами, Гриша щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то. Он идет довольно долго в абсолютной темноте, натолкнувшись на внушительный валун, медленно, крадучись обходит его. Из-за деревьев льется едва заметный рассеянный голубой свет. Можно осмотреться.

Камень лежит посреди леса, изъеденный мхом и временем. Большой, зеленый, такой и вдесятером не поднять. Гриша забирается на него, всматриваясь в вырезанные символы, но ни черта в них не понимает. Звезды, луна, деревья выдолблены в середине. Похоже на могилу. Разве у мертвых есть могилы? Такое странное чувство. Дежавю. Как будто он уже здесь был. Может, во сне. Гриша съезжает по скользкому мху обратно и шарит ладонями по земле, проваливаясь по локоть в крупную дырку. Сука, неужели не соврала... Надо сваливать, пока никто его тут не нашел.

Он подскакивает и торопливо идет на свет в надежде выйти к землянкам, но выходит в ячменное поле, останавливаясь на лесной границе. Бело-бирюзовый закат тлеет на горизонте, но здесь это... Рассвет?

В эту секунду Гриша отчетливо понимает, что он и правда недоучка, который совсем не знает, как работает тот и этот свет. Он испытывает стыд, что не слушал старуху, пропускал ее размышления мимо ушей, списывая на старые сказки и метафоры. Мертвецы ходят по нашим ступням и молодеют в ожидании возвращения. Или дороги дальше.

В детстве они с ребятами в книжном клубе много читали разной литературы, и Гриша со временем стал принимать часть бабушкиных высказываний за старые былички. Нойдовство казалось ему лишь влиянием на жизни окружающих, исцеление, смерть, ворожба, шестеренки в машине земного бытия. Лишь теперь он понимает глубокий смысл каждого слова старухи, лишь теперь может сказать, что это образ жизни, а не то, что отличает тебя от других. Кто-то посвящает себя семье, кто-то карьере, кто-то изучает науку, а они всего лишь живут со смертью. И учатся ее уважать.

– Сбежал, а? – шепот у самого уха, Гриша мычит, дергаясь. – Красиво тебе? – Из-за плеча выходит знакомая бесовка, босыми ногами зарываясь в пушистые ячменные колосья. Здесь, на границе, совсем не холодно, с запада дует легкий ветер с грозовым запахом. Странность этого места поражает: как будто разные времена года засунули в банку и встряхнули. Будет забавно, если тут есть место с зимними снежными шапками и удушающей летней жарой. Девка двигается плавно, полупрозрачная накидка развивается вместе с волосами, она подставляется под ласковые воздушные потоки, поднимая руки. Гриша садится в траву, подобрав под себя ноги и пристально наблюдая за ней: на бабкиных похоронах она была жуткой, будто обезвоженной, здесь же она женщина во всех своих проявлениях.

– Хотела поделиться с тобой мыслями. Напрямую не могу, нельзя, но можешь попробовать разгадать загадку. Вся эта история тянется почти тысячу лет, и проблема даже не в том, что порочный круг не прервать, а в подходе. Все вы – потомки, которые ничего не знают о своей истории. Есть этот ворох старых быличек от якобы очевидцев, есть исследования обычных людей, которые к этому отношения не имеют. Нет среза. Кровоточащего, ужасающего. Но есть иллюзии, на которые вы ведетесь. Все вы не виноваты, что так получилось. Но разгребать все равно вам. И чтобы это закончилось, хотя бы одно поколение должно принять на себя груз ответственности за то, что наворотили до вас, и решить проблему. За предков, которые на все закрывали глаза, пока тепло и хорошо. Бесы все сделают, бесы же твари подневольные. Вся наша мертвая братия делит власть, живет по правилам, трясясь над традициями. Подношения только по заранее оговоренному алгоритму, обрядовая часть – по старым схемам. Ты ведь – часть своего народа. Нойдового отродья, которое мне ненавистно. Ничего о нем не знаешь, ни истории, ни традиций, у тебя есть только бабкины тетрадки, которые пытаются передать суть. Обелить. Нойды ничего хорошего никому никогда не делали, потому что власть над мертвыми – не благо. Бремя. Ты сейчас страдаешь за свою семью, которая сделала неверный выбор. А это противоестественно, так не должно быть, но так происходит. Жить во время кровавой бани всегда сложно. – Она задумчиво смотрит вдаль, будто окаменев. – Часть нойдов уехала. И за это тоже расплатятся потомки. Вы не хотите принять, что ваша задача не власть иметь, упиваясь ей, а помогать естественному течению вещей. Не мешать развитию. Я тебя понимаю. Мой отец тоже сделал достаточно, чтобы я посмертно расплачивалась. Если честно, я не готова тебя терпеть пять лет. От тебя жизнью воняет, фу. – Морщит аккуратный нос. – Так что подумай, куда старуха спрятала плоды. И проблема решится.

В лицо прилетает маленький желтый лист, Гриша даже рад, что у него зашит рот. Если бы пришлось отвечать – он бы не придумал достойный ответ. Потому что она права. Впрочем, успеется еще подумать о глобальности их противостояния, нужно решить проблему. Анатолий точно перебирал все бабкины вещи, будь там коробочка с яркими искрами, он бы заметил ее, но ничего необычного, кроме черных икон, там не затерялось.

Или Грише, как обычно, не доложили.

Значит, оно выглядит как-то иначе. Гриша расшнуровывает ботинки, освобождая ноги, ногти на больших пальцах треснули, измазав пальцы кровью. Девица цокает языком, наклоняясь и путаясь в собственных длинных волосах.

– Вспоминай. Мы не можем рыться в вещах, руки жжет. Старуха их заговорила. Может, ученик твой поможет? Он же у нас ищейка с дипломом, почти чистокровная псина. Как думаешь, нароет?

Бесам верить нельзя, это Гриша знает наверняка, поэтому качает головой из стороны в сторону. Он сам ничего не знает о правилах этой игры, а Кургин даже о себе не знает достаточно, куда ему лезть.

– За пять лет они всех убьют, ты подумай. – Садится рядом. Голубое солнце медленно поднимается над горизонтом, слепит холодным сиянием. Гриша смотрит в другую сторону, хочется ударить бесовку. Они? Кто «они»? Сородичи Галлера, о которых он не может рассказать? И почему Галлер, чтоб ему пусто было, не мог его, Гришу, коснуться? Слишком много вопросов.

Вдалеке по полю бредет огромная фигура, медленно, еле передвигая громоздкими руками и ногами.

– За горизонтом их земля. Ижанд сторожит границу. – Она сплевывает в траву. – Здесь только мы. Больше никому не положено. Я не скажу Галу, что ты видел жальник. Ты ведь не помнишь ничего, а?

А что нужно помнить? Чей жальник? Гриша коротко кивает, продолжая наблюдать за великаном. Никогда вживую не видел, надо же... Бабка говорила, что к нему только в самых крайних случаях обращаться надо, если совсем прижмет. Плата непомерно высока.

– Чего смотришь? Кого закопали интересно, да? Если есть Ижанд, то есть и Эмаг. Вот и думай. – Прикрывает глаза. – А еще ты не веришь, что они умрут. – Ее губы медленно растягиваются в жуткой кровожадной улыбке. – Так проверь, – шепчет. Грише становится жутко. Он тычет пальцем на свой рот, но девка лишь смеется, отрицательно качнув волосами. – Нет, здесь нельзя. Гал увидит. – Когтями расчесывает темную гриву, начиная заплетать волосы в тугие косы. – Он меня послал, чтобы привести тебя обратно в деревню, но ты не буянишь, а тут красиво, поэтому сиди пока.

Эмаг... Если есть хозяин, то есть и хозяйка. Логично. Гриша берет с земли острый камушек и выводит слово на земле: «Они?» Девка тут же стирает рукой надпись, приложив палец к губам и наклоняясь к самому лицу.

– Они нас услышат, если я скажу вслух. Они за ними наблюдают, пока ты тут прохлаждаешься, скоро не останется никого. Гал тебе покажет, если найдешь плоды. Или разрешишь мне взять в оборот кого-то из твоих дружков, – шепчет быстро, сбивчиво. Девка вскакивает и тянет руку, Гриша поднимается, размышляя, может ли это быть очередная уловка. Его быстро выводят к деревне, Гриша жмурится от боли, понимая, что оставил ботинки на ячменном поле, холод лижет пальцы, ветки царапают босые ступни. Гриша валится в землянку, вылезая вверх ногами и чувствуя нестерпимое облегчение в голове. Встает, взмахнув руками и теряя равновесие, вцепившись в осиновую подпорку. Гал мерзко хихикает, с наслаждением наблюдая, как его штормит по полу от головокружения.

– Что, плохо тебе, а? Иди проспись, завтра в другую часть леса тебя отправлю. – Гриша на руках тащит себя к кровати, землянка кружится каруселью перед глазами, он с трудом подтягивается и падает лицом в подушку с черной наволочкой. За пять лет он тут подохнет от какого-нибудь внутричерепного давления, он не очень разбирается в медицине. По ощущениям – точно помрет. Шумно дышит носом, в голове шарик, распирающий череп. Он забывается в полусне, перед глазами пляшут отблески костра, мерещится, что он лежит в траве, а вокруг стоят пять пар армейских ботинок. Гриша не знает, сколько прошло времени, пока неприятные ощущения не покинули его, осталась только легкая тошнота и зуд в обожженных руках. Он переворачивается на спину, оглядываясь.

Гал куда-то ушел, в землянке никого нет, отличный шанс порыскать и, возможно, что-то интересное найти. Не убьют же они его, пока не расплатится, в самом деле. Гриша на это надеется. Спускает ноги на земляной холодный пол, подходит к столу. Свет лампады подрагивает, освещая залитый засохшей кровью стол, Гриша рассматривает камни и птичьи перья, не понимая, зачем они. Он роется в шкафу, но находит только неизвестные травы, чихает от облачка пыли. В глубине находит черную деревянную шкатулку, поднося на свет и медленно открывая. Золотая светящаяся пыль, как пудра у девушек в косметичке. Странно... Гриша возвращает все на свои места, задумчиво обходя помещение. В углу комнаты притаилась маленькая дверь, приходится наклониться, чтобы открыть, он давит с силой и вываливается прямиком в лес. Слышится потрескивание костра и тихие голоса, Гриша осторожно ползет вперед. Хорошо, что не вверх ногами...

– Ымелборп тудуб адгот и илибу ен оге ым отч, теанзу ано, – девичий голос раздраженный, с холодными нотками ледяной ярости.

– Мадто оге я, одан тедуб илсе. Ьшеавижереп кат ыт отч, итясед и теребос ен но, – голос Гала спокойный, уверенный. Гриша разбирает только половину слов, но ему этого хватает, чтобы начать думать о побеге. Какой же ты кретин, какой кретин... Сам на смерть пришел.

– Еокат... Лижулсаз ен он, йопут но, одан ен, – девушка повышает голос. – атсйулажоп, лаГ.

– Тачноказ и ьтсуп ино, илачан отэ ино. Илижулсаз есв ино. МоднажИ с юровогоп яндогес я, Атир.

Атир. Рита. Так вот как тебя зовут, милая. Больше ничего не разобрал, но интонация ему не нравится.

Гриша крадется прочь от костра, чем дальше отходит, тем меньше травы вокруг, земля по-весеннему лысеет. Гриша быстрее перебирает ногами, метров через сто проваливаясь в промерзшее болото по колено. Черт... Руками шарит вокруг, трясина не дает выбраться рывком. Слабость такая, что он готов утонуть.

Его вытаскивают за шкирку мощным рывком, парень инстинктивно съеживается, падая на мерзлую землю. Над ним возвышается Рита, скаля острые зубы.

– Тебе же сказали не бежать. Вспомнил, куда старуха спрятала плоды?

Гриша отрицательно мотает головой, пятясь назад и упираясь лопатками в ствол дерева. Она наклоняется близко, тянет руку к лицу, губы обжигает вспышкой боли. Гриша открывает рот, пытаясь вдохнуть воздух, с языка срывается маленькая птица, улетая в темноту.

– Как они выглядят? – хрипит, ощупывая разорванные черные нити. – Я найду.

Рита нервно оглядывается.

– Маленькие, переливаются от преломления света. Светятся в темноте. У тебя мало времени, скоро Гал вернется, и у нас будут большие проблемы. Не обмани меня, нойд. Или я сама в твою шкуру влезу, – последние слова выплевывает, зло обнажив зубы.

– Почему ты мне помогаешь?

Она пожимает плечами.

– Вот помрешь с мое, так поймешь. Я не тебе помогаю. Я себе помогаю.

Гриша быстро кивает, цепляясь за ствол и поднимаясь, бежит прочь, туда, где лежит снег, туда, где живые. Останавливается у камня, обернувшись. Бесовка замерла светлым пятном в темноте, смотрит вслед, будто окаменев.

– Кто такие эти они? – Сжимает кулаки. – Скажи мне.

Рита мнется, переступая с ноги на ногу, делает несколько шагов вперед.

– Если скажу, они нас услышат.

– Но Галлер сказал, что вы можете...

Она кричит раненой птицей, преодолевает расстояние в несколько прыжков, схватив Гришу за плечи. Встряхивает, как пластикового манекена, ее белесые глаза расширяются.

– Он солгал, потому что он один из них. – Клацает зубами у носа. – Он солгал, потому что он всегда всем лгал. Его семья держала его в рабстве четыреста лет, он все что угодно сделает, чтобы освободиться.

Гриша оторопело смотрит на нее, стараясь не дышать лишний раз. Лицо лемба морщится, она отстраняется нехотя, рычит, издает нечеловеческие звуки, больше похожие на звериный плач.

– Но...

Коготь впивается в губу, Гриша замолкает.

– Найди плоды. И узнаешь все. Найди плоды – и спасешь своих друзей. Найди плоды, и Гал тебя не отдаст.

Она пропадает. Без хлопка, свечения и спецэффектов: Гриша моргает и оказывается в привычном лесу. Мокрые штаны холодят ноги. Пахнет весной, цветением и грядущим летом, деревья позеленели, выпустив маленькие еще листья, пятки щекочет молодая трава.

И никакого льда в болоте. Чтоб их всех... Он поднимает голову и жмурится от яркого зеленого света, ударившего по глазам. Было ли это Северное сияние? Или очередные проделки травмированного разума?

32

Скорбь – странное чувство. Помимо тупой боли, постоянно напоминает о себе колючим осознанием. Хочешь человеку что-то рассказать, а нет уже человека. И естественны эти мысли, и неожиданны, голова просто отказывается принять факт, что человек мертв. Совсем. Навсегда. Снится тебе сон идиотский, есть бутылочка в шкафу, и хочется этим поделиться, повод встретиться, состряпанный на коленке. А потом тебя прошивает осознанием, густым, горьким.

Сколько еще? Дней, месяцев, лет? Привычка, что человек жив, просто так не уходит. Отвыкать – самое бездарное времяпровождение.

В гробу человек не похож на себя. Это не особенно зависит от наличия грима и количества формалина, может, самообман. Но смерть меняет человека. Глаза, будто слепленные клеем, не лицо – маска. Губы темные, желтые пятна начинающегося гниения. Зубчатая алая линия на голове. Хорошо видно, если человек лысый.

У Толика было видно все.

Глеб непрерывно смотрел на его лицо, пытаясь понять, как это чучело с красным нимбом вокруг черепа могло быть его другом. Тем, с которым они воровали у старух, тем, который был для него опорой, поддержкой, утешал после тюрьмы, смешил в самых страшных ситуациях. На Гришу страшно смотреть. Серый весь, глаза ввалились, бормочет что-то неразборчивое. Даже проклятого Кургина не хотелось убить, а это сверхъестественная ситуация. Месяц назад он не мог представить, что они напару будут тащить Заболоцкого по кладбищу до машины, а тут даже тени сомнения не было.

Необходимость, без оценки «можно» или «нельзя».

А Катя... Глеб не находит нужных слов. Она от него их и не примет.

Вечером Глеб нажрался в несознанку, ему, наконец, не снилось ничего. Ни мужика этого странного, ни брата, даже Толик не снился. Завтрак, опохмел, желание кинуть бутылку в стену. Просто так. Отца нет, квартира снова похожа на склеп. Раньше он был бы рад, но это было раньше, теперь хоть на стену лезь. Нужно сходить к Алине. Ее папаша разорется, будет скандал, вызверится на него обязательно. Капля жизни в море тишины. Глеб врубает магнитофон, зарядив «Гражданскую оборону», на десятый раз драит сковороду.

– Как дела?

Глеб подскакивает, выставив перед собой орудие на случай драки. Отец смеется, тыкает костлявым пальцем кнопку – снова тишина.

– Поехали.

– Куда?

– Будем закрывать долги. Тероев говорил, ты профессионально спрашивать с людей умеешь.

Глеб мрачно ухмыляется. Хоть что-то он умеет делать профессионально.

– Допустим. А с кого?

Папаша пожимает плечами, неопределенно жестикулируя. Странно. Обычно он был крайне конкретен в своих мыслях и желаниях. С другой стороны, разве есть выбор?

– Прими соболезнования. Мне жаль, что ты потерял друга.

Глеб останавливается, все еще держа в руках проклятую сковородку и не понимая, куда себя деть. Такие простые слова. Когда ему кто сочувствовал, кроме друзей?

– Спасибо, – давит из себя, разглядывая старенькие тряпичные тапочки. Нужно новые купить, эти уже дырявые, износились.

– О мести уже думал?

– Думал. В своей голове я нахожу убийцу и разрываю его голыми руками, на деле так может не получиться.

– Практики не хватает? – Слышно, что отца этот разговор начинает веселить.

– Я никогда не убивал людей.

– Разве?

– В смысле сам.

– Но косвенно ты был причастен...

– Это не то. Ты понимаешь. Не хочу струсить в последний момент. – Глеб поднимает на отца глаза. Какой абсурд вести об этом разговор.

– Дело не в этом. Ставлю на то, что ты в состоянии аффекта сделаешь все максимально кроваво и уедешь в Сибирь. Вот майор будет рад.

Все будут рады, кроме самого бывшего великого смотрящего.

– Поехали.

Отец везет его за город, в противоположную от Петербурга сторону. Экскурсию по болотам устроить решил, не иначе. Глеб думает, что сейчас ему как никогда хочется увидеть Анатолия. Пожаловаться, как в старые добрые, послушать дебильные шутки, выложить все, что в голове, а не нравоучения от папаши стенографировать своей единственной извилиной. Толя, да как так-то?..

Машина подскакивает, заехав колесом в рытвину, и Глеб впиливается носом в стекло.

– Блять. – Трет ушибленную переносицу. – Не картошку ж везешь.

Тут он замечает странное, словно за скрипом всего салонного барахла слышится чей-то стон. Через пару метров машина снова проваливается в яму, и глухое мычание повторяется уже отчетливее.

– Это че такое?

Глеб с нескрываемым изумлением смотрит на батю, потом переводит взгляд на брезент, которым укрыт практически весь задний ряд. По ощущениям, звук доносился именно оттуда.

– Это? Дети. – Гроб с абсолютно безразличным видом следит за дорогой, объезжая особо глубокие лужи.

– Какие, на хер, дети?!

Глеб уже не пытается сохранять спокойствие. То, что его батя поехавший, хорошо было известно еще с питерской стрелы.

– Да чего ты так разволновался, – говорит папаша с мягкой, ободряющей улыбкой. – Живые же.

У Глеба натурально отвисает челюсть в попытке подобрать хоть один подходящий вопрос. Он порывается обернуться назад, чтобы отдернуть брезент, когда на его плечо ложится рука.

– Сидеть. Не надо резких движений.

«Чероки» съезжает с дороги на лесную просеку, и мысль предпринять вторую попытку отваливается сама по себе: Глеб вцепляется в ручку двери, чтобы хоть за что-то держаться. Машину мотыляет на колее, под колеса то и дело попадают тонкие стволы поваленных за зиму деревьев.

Машина останавливается глубоко в лесу.

– А теперь выходи.

Глеб выскакивает из салона, чуть не навернувшись с рамы. Он вообще перестал понимать, что тут происходит: какие, к чертям собачьим, дети, почему машина завалена под завязку и за каким бы хреном они притащились в этот проклятый лес.

Головоломка складывается одномоментно. Люди начали умирать, когда в город приперся папаша. Совпадение ли это?

– Че, нахуй, происходит?!

Гроб вылезает со своей стороны, прихватив из салона черный увесистый чемодан. Машет ему рукой.

– Сейчас поймешь.

Отец обходит машину сзади, Глеб рысью бежит следом, останавливается у багажника и с ужасом смотрит на ручку. Неужели он выкрал мать у ее хахаля и притащил сюда всех народившихся детей? С этого бы сталось.

Механизм упруго щелкает, и крышка отъезжает вверх на крепких газовых упорах. То, что он видит внутри, заставляет желудок сначала с облегчением опуститься на привычное место, а потом заново сделать кульбит.

Нет, не мать. И даже не ее хахаль.

– Откуда... – Опешивший Глеб делает шаг назад.

Он узнал их с первой секунды. Муха и Рыжий, повзрослевшие, успевшие обзавестись заметной щетиной, поебанные жизнью и путешествием в багажнике, оба какие-то замусоленные и обрюзгшие, со следами начинающегося алкоголизма.

– А разве важно?

Глеб ошарашенно всматривается в их сонные лица и только отрицательно мотает головой.

– Я не буду их убивать.

Гроб только пожимает плечами, доставая из кармана тт. Смотрит насмешливо, как на ребеночка. Вот и утренний разговор аукается, вот и все борзые мысли о мести разбиваются о трусость. На словах мы все мстители. Вот они – лежат в багажнике. Что хочешь с ними делай, только страшно. Не потому, что узнают, а потому, что будут сниться. Из жизни уйдут, а из головы – нет. Было бы неприятно.

– А тебя и не просят. Эй, ребятки, подъем, – он громко стучит рукоятью по стойке багажника, тела начинают шевелиться. – Давайте-давайте, хоть немного задницы растрясете.

Глеб смотрит, как Рыжий с Мухой неуклюже переваливаются через бортик и  становятся рядом с машиной, чуть пошатываясь и отупело шаря глазами по окружающему пространству.

– Доброе утро, – Гроб улыбается, говоря тоном заправского конферансье. – Поясню сложившуюся ситуацию.

Взгляд Рыжего упирается в Глеба: они на несколько долгих секунд встречаются глазами.

Глеба в это мгновение едва ли не колотит. Сука, узнал. Он тоже его узнал. Если начнет сейчас мычать и тянуть к нему руки, Глеб струсит и побежит. Не потому, что связанный этот упырь может действительно причинить хоть какой-то вред, а из иррационального, совершенно животного ужаса. Но папаша не даст. Папаша его сам добьет, как пить дать.

– Как вы догадались, привез я сюда вас по делу, – тем временем продолжает Гроб свой монолог, который никто не может прервать: рты у обоих кадров заклеены скотчем, а Глеб в лучшем случае выдавит из себя какое-нибудь сипение. – С этим молодым человеком вы уже встречались. Но если что, я напомню обстоятельства вашего знакомства: Ижевская ВТК, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Глеб Маркович, мой сын.

Глеб думает, что только аплодисментов сейчас не хватает.

– Я довольно долгое время был уверен, что у меня только один сын. Но Глеб Маркович мне поведал занимательную историю о том, как две борзых малолетки лишили меня второго. Искренне считаю, что за это Глебу стоило бы вам кишки выпустить, но он у нас пацифист. Не хочет вас убивать. Не хочешь же?

Глеб только отрицательно машет головой. В его башке сейчас только желто-коричневый сортир их блока, из которого Макса вынесли уже на носилках.

– Ну вот, – Гроб согласно кивает. – Так что придется мне ему помочь.

Он неспешно закуривает.

– Вы же помните, откуда я вас забрал? – Муха с Рыжим переглядываются. В прямом свете они уже не выглядят такими взрослыми, как в желтоватом освещении подсветки багажника. Они, в общем-то, почти ровесники: Рыжему сейчас должно быть двадцать восемь, а Муха старше всего на год. И это уже не лютые активисты, готовые пиздить тебя до полусмерти за любое нарушение режима. Это просто два загнанных в угол пацана, которых поставили отвечать за ошибки своей безмозглой юности. – Помните. Это важный момент. Итак, я даю вам выбор, прошу хорошо подумать, прежде чем его сделать. В машине на заднем лежат ваши дети. Клофелин стоит недорого, переживать не нужно. Скоро они проснутся. – Гроб закуривает, зловеще ухмыльнувшись. Рыжий и Муха пялятся на Глеба, но тому и подтверждать ничего не нужно, все на лице написано. – Либо вы сделаете с ними то, что сделали с моим сыном, а потом мы вас убьем, либо это сделаю я, а потом вас убью. Выбор не очень велик, к сожалению. Если бы я узнал об этом раньше, я бы с удовольствием устроил вам так называемый брак с трупом, который еще Вергилий описывал. Это когда к убитому привязывается убийца и они вместе гниют. Справедливо, как по мне, но вам повезло за давностью лет. Поэтому око за око, вы уж не серчайте.

Глеб звучно сглатывает, попятившись назад. Папаша сдирает скотч сначала с одного, потом со второго, раскрывает массивный чемодан и передает сыну. Глеб стоит в оцепенении, молча пялясь на многочисленный огнестрел. И граната. Нахрен он гранату притащил?!

– Выбирай, пока они думают. Одна пуля для тебя. Или для меня. Или для них. Выбери смерть сам. – Спокойствие Гроба напрягает еще сильнее. Глеб берет стечкин, продолжая тупо пялиться перед собой. Мысль, что отец и правда украл детей, вводит его в панический ужас. Кривая какая-то справедливость получается, дети-то в чем виноваты?

– Это был несчастный случай, – выдавливает из себя Муха, нервно подергивая головой. – Мы не хотели, это...

– Это, то – какая теперь разница. Я не спрашивал, хотели вы или не хотели моего сына петушить и убивать. Я спросил, кто сделает то же самое с вашими.

Глеб отставляет сумку, начиная судорожно думать. Нет, просто стоять нельзя. Сколько лет он представлял, как убивает этих двоих, в подробностях, со смаком, оттяжкой, без какого-либо сожаления, а когда оказался здесь, весь пыл куда-то испарился. Ни наслаждения, ни долгожданного ощущения отмщения. Дети в этом уравнении сделали его нерешаемым для Глеба. Что бы он сам сделал в таком случае? Да он бы уже кинулся на этого сумасшедшего мужика, выгрыз бы ему кадык, и плевать, что самого порешают. Лишь бы был шанс, что твой ребенок не пострадает.

Но они этого не делают, так и стоят, молча лупая глазами. Это вызывает отвращение.

– Ты ебнутый, – выплевывает Глеб, наставляя пистолет на папашу. – Сука, лучше бы ты дальше сидел.

Гроб пожимает плечами, насмешливо глядя на дуло. Сколько человек ему угрожало, интересно, что он так философски относится к перспективе умереть от руки собственного сына? И мог ли он завалить Толяна и остальных в угоду своей собственной справедливости?

– Допустим. Что делать будешь? – Улыбка такая ободряющая, будто ждет чего-то. Сука, безумный. – Мы зашли в дипломатический тупик.

Глеб злится, откидывает чемодан, подходя к пленникам. Смотрит сначала на одного, потом на второго. Так будет лучше для всех.

– Пошли, – кивает на тропинку в лес. – Пошли-пошли.

Те, переглянувшись, грузно топают в чащу, Глеб зыркает на папашу со всей ненавистью, с которой только может, медленно проходит мимо. Какая же тварь! Он пригибается от колких веток, Муха и Рыжий останавливаются метров через сто, оглянувшись. Глеб недоумевающе выглядывает из-за их спин, мрачно усмехнувшись про себя. И могилку вырыл заранее, какой заботливый отец.

– Отпусти, а? – Рыжий подает голос, жалобно так, высоко. Глеба это только раздражает. – Я все что угодно сделаю, только не убивай.

Падаль. Какая же падаль. Мать родную продаст, лишь бы жопу свою сберечь. В этот момент Глеб уверен, что подобные люди жить не должны. Это противоестественно. Нет ни злорадства, ни яркой вспышки возмездия, только стойкое, тошнотное ощущение, как от таракана под тапком.

– Макса воскреси. Не можешь? Тогда не договоримся, – он говорит сквозь зубы, брезгливо сплевывая в траву.

– Если нужно сделать то, что хочет твой папаша, то я готов. Только не убивай. – Муха пятится, Глеба передергивает от отвратительности его слов. Сука. Он действует не головой, сердцем: поднимает волыну и спускает курок.

Короткая очередь, оба валятся назад с глухим ударом, скрываясь в яме. Глеб рвано выдыхает, зажмурившись и помотав головой. Слишком быстро. В его голове это должно было происходить медленно, но сил терпеть этих тварей еще хотя бы минуту нет. Невыносимо. Он разворачивается и молча возвращается к машине. С каждым шагом тяжелая бетонная плита вины отпускает его, дышать становится легче. Как будто удавка на шее расслабляется, невидимые скользкие руки не сжимают горло.

Папаша стоит у машины и меланхолично курит, выдыхая дым вверх. И ухмылочка эта мерзкая, чем он лучше этих обмудков? Глеб выставляет стечкин перед собой, уперев Гробу в лоб. Тот даже не дергается.

– Детей не хочешь сначала развязать? Машину вести, когда руки в крови, не очень удобно.

Глеб шумно выдыхает носом воздух. Да. Нужно проверить детей. Он порывисто открывает заднюю дверь, переворачивая брезент и раскидывая шмотки. Челноков Гроб, что ли, обнес? Свитер летит на переднее, Глеб замирает, выронив ствол.

– Ну ты и гандон, – на выдохе. На заднем спит Хирург, его пьяное омбре бьет в нос, Глеба начинает колотить истерика, он закрывает лицо ладонями. – Какой же ты старый, невыносимый гандон! – Он бьет папашу в плечо, пока тот содрогается от беззвучного смеха. Развели, как малолетку. – Ты все предусмотрел, да? Знал, что так будет?

Конечно, знал. Не знал бы, давно бы в лесу так же червей кормил. Профессия у человека специфическая, игра с людьми на тонких струнах.

– Знал, что ты зассышь. Я тоже зассал в первый раз. Скелеты из шкафа надо хоронить иногда, чтоб стало легче. Некоторые люди не поддаются перевоспитанию. – Батя протягивает пачку сигарет, Глеб нервно закуривает. На него вдруг нападает такая усталость, что хоть сейчас ложись на землю и засыпай. – Справедливость – это точка зрения. В жизни никакой справедливости нет. Так, пора Аркашеньку будить, чтоб копательное мероприятие организовал.

Перед глазами прыгают черные точки, Глеб делает шаг назад, жадно хватая ртом воздух и теряет равновесие, проваливаясь в темноту. Больше он не слышит ничего.

33

Алина вертит ключи в руках, всматриваясь в брелок с котиком. Она снова одна дома, мама вернулась на работу. Мысли о рыжем санитаре не покидают ее беспокойную голову, и Алина решает, что, кажется, пришло время для последней глупости. Пора поставить вопрос ребром. Андрей из-за нее пропал, она в этом уверена. Но как выбраться из квартиры? Кто-то из оперов точно дежурит внизу, мимо не проскользнешь. Но... Как будто в первый раз. Алина порывисто встает и собирается. Калашников и патроны остались в квартире Галлера, это хорошо. Это очень хорошо. Если это тоже не было иллюзией, хотя она, после того как Саня вытащил его из воздуха, спала с калашом вместо плюшевого медведя две ночи. Если Саня не может ей врать, то ответит на вопросы. Хотя бы на те, на которые может. Не о себе даже. Алина набрасывает куртку на плечи и выходит, тихо спускаясь на первый этаж. Квартиры напротив выходили окнами на улицу, а не во двор, этим можно воспользоваться. В десятой квартире жила одинокая баба Софа, совершенно выжившая из ума и доводящая весь подъезд до ручки своими постоянными претензиями. То под дверь ей кто-то нассыт, то дерматин изрежет; в общем, жизнь у бабки была насыщенная, хоть и воображаемая. Алина тычет пальцем в звонок, нацепив на лицо самую милую из своих улыбок.

– Ой, Алинка. – Старуха улыбается золотыми зубами. – Вернулась-таки! Чего надо? – Старуха подозрительно щурится. Мало ли, кто это новое поколение знает, может, тоже под дверь нассыт.

– Дома сахар кончился. Не одолжите?

Бабка облегченно вздыхает и машет рукой, мол, заходи. Шаркающей походкой удаляется по коридору, тихо матерясь. Алина быстро прошмыгивает в комнату, одергивая плотные шторы и с треском распахивая старенькое окно, впуская в комнату свежий воздух. Она забирается на подоконник и прыгает вниз, ойкнув и едва не потеряв равновесие. Спасибо, что не на колени. Алина пригибается и бежит вдоль дома, остановившись на углу и стараясь отдышаться. Перебежать через дорогу – и все, шалость удалась. Она срывается с места, быстро перебирая ногами и размахивая руками, как рассерженная индюшка, перепрыгивает длинную лужу, рухнув в воду прямо у асфальта и изгваздавшись в весенней грязи. Отфыркивается, брезгливо задрожав всем телом, и несется дальше.

Воплей оперов не слышно, значит, все хорошо. Алина направляется к нужному дому, сильнее сжимая в руках ключи до красной полоски на ладони. Она не дает себе времени отдохнуть и подумать, если остановится, то струсит. Как пить дать – струсит. Дверь в квартиру беззвучно открывается, она заходит, чуть не вскрикнув. Галлер стоит там, где был оставлен почти месяц назад.

– Я видела твою могилу, – она выпаливает, не успев отдышаться. – Ты правда брат бабушки?

Саня быстро-быстро моргает, будто очнувшись ото сна.

– Нет. Не брат.

Алина выдыхает, закрыв, наконец, дверь и прижавшись к ней спиной. Камень с души. Теперь кажется, что она зря пришла. Нужно было струсить и мучиться от неизвестности остаток жизни. Теперь пути назад нет.

– А кто тогда?

– Старше. Сильно старше. Я в пятнадцатом веке родился, наша семья сюда только перебралась. – Он задумчиво ведет пальцами по невидимой границе. – За то, что я осквернил труп своей невесты, меня отдали. Им. В наказание. С тех пор я обязан служить своей кровной семье. Ты последняя. Умрешь ты – я освобожусь. Но сам я навредить тебе не могу, такие условия, а вот своих «сородичей» закрыть навсегда с твоей помощью – могу. А там всего-то лет пятьдесят подождать, пока не помрешь.

Алина нервно сглатывает, сжимая и разжимая кулаки. Пьеса, достойная мировых сцен: призрак прошлого пытается решить свои проблемы с помощью нее, которая вообще была не в курсе. Удовлетворить амбиции, получить выгоду, потешить внутреннее величие. Как он всех переиграл! Как умно он все завернул!

Новое поколение не значит глупое.

– Расскажи мне то, что можешь рассказать. Сейчас. – Она подходит ближе, гневно глядя на Галлера. Он только усмехается, продолжая водить рукой в воздухе.

– Ты сейчас очень на нее похожа. На бабушку. Она вечно на меня злилась, даже могилку сделала, чтоб сделать вид, что избавилась от меня. Такой, знаешь, маленький секретик, как крестик у коммунистов под подушкой, отблеск былой империи. Да, я наверстываю, много читаю, как ты заметила. Но все получилось иначе. – Он прикрывает глаза. – В нашем роду нойдовать умели в основном женщины. Так уж повелось, что мужчинам дар редко дается легко, поэтому передавали дочерям. А вместе с даром прицепом шел я. Они пользовались мной, как было угодно. Я был и наставником, и ребенком, и любовником, у кого какая потребность. Мыслей о том, чтобы отпустить меня, ни у кого не возникало: такая власть. Что угодно могу достать в пределах периметра, пока я на службе. Создать любую иллюзию. Но вечная жизнь... – Он закрывает глаза, вдруг широко улыбнувшись. – Ты не представляешь, какое наслаждение я испытывал, когда они умирали. Слаще этого ничего нет. Жаль, что не видел, как твоя старуха умерла. Было бы славно. Восемьдесят лет назад нойды закрыли нас, когда узнали, почему умирают колдуны. Это был не мой план. Твой дружок Гриша случайно снял замок, окропив нашу землю своей кровью. Это стало ключом. В прошлый раз я подсказал нойдам, как сделать замок, но они обманули меня, закрыв вместе со всеми. Представляешь? Пятнадцать бессмертных, которые ненавидят друг друга всей душой, но не могут убить. То еще зрелище. Пятнадцать нойдов умрут, и тогда все закончится.

Алине становится его жалко, но еще жальче – себя. Она ведь просто хотела снимать фильмы и найти хорошего мужа. Так ли много она просила от жизни? А теперь приходится разбираться с судьбой своей семьи, которая висит на волоске, спасать малознакомых людей и вообще нести непомерно тяжелую ношу. Если бы это не коснулось ее лично, сделала бы она хоть что-то? Конечно, нет. Парадокс человеческой природы: можно закрыть глаза на все, пока есть еда.

– А что будет, когда я умру? – Она закусывает губу. Саня зловеще оскабливается, и жалость сразу улетучивается.

– Будешь служить мне столько, сколько я служил семье. Если не передашь меня своим детям вместе с даром. – Радость расцветает на его лице уродливым цветком. Алину передергивает.

– А отпустить тебя никак нельзя? Это нечестно. – Она хмурится. Зараза.

– Я такого способа не знаю. Да и кто откажется от власти по своей воле? Я же могу что угодно для тебя сделать. Убить, приворожить, сделать тебя неотразимой. Хочешь? Любой упадет к твоим ногам, только пальцем покажи. Поступишь в институт, как мечтала. Будешь жить в лучших домах, ни в чем себе не отказывать.

Алина задумывается. Нет, в ней нет никакой борьбы, очень хочется, но... Почему тогда ее семья не переехала отсюда? Что-то он явно недоговаривает. Да и быть на побегушках у беса после смерти не улыбается. Четыреста лет, подумать только. Четыреста лет расплачиваться за ошибки, которые множились поколениями. И ведь он считает, что это справедливо. Справедливо ли? Он ведь, наверное, искренне ее ненавидит. И их всех ненавидит. Одна попытка вырваться из паучьих лап, что крепли задолго до тебя, оплетая все вокруг своей паутиной, – не героизм. Хорошая попытка, но она провалилась. Паук прижал и не отпускает. И вряд ли второй раз получится обойтись без крови. Отрезая гангренозную кисть – отрезай по локоть, чтоб наверняка. И мучься всю жизнь от фантомных болей, если паук тебя не добьет. Убить паука, а не требовать от окружающих закрыть его в банке – героизм. Никто не обязан решать твои проблемы, каким бы несправедливым это ни казалось.

– Нет. Я хочу, чтобы ты помог мне найти Андрея. А больше ничего не хочу. – Она скрещивает руки на груди, щурясь. – Не все решается насилием. Насилие в общем – путь к бесконечной боли и ответному насилию. Я все еще злюсь, что ты меня обманул. Да и в любовники я бы тебя не взяла, не мой типаж.

– Как знаешь. – Его лицо снова становится безразличным. – Андрей у нас. Но он со мной не пойдет, я уже пытался его выманить. Совсем с ума сошел.

Алина шумно выдыхает, ей хочется отходить Галлера по рыжей голове.

– Знаешь, что меня раздражает? Ты ведь один из них, но делаешь вид, что ты свободная птица. Ты такой же убийца, как все они, но твоя борьба направлена лишь на восхваление себя любимого. Жертва злобных злыдней. Ты должен отвести меня туда. Со мной он пойдет. Я его уговорю. – Она верит в это так искренне, что никаких сомнений не остается: нужно идти. – Иначе моей семье придется уехать. Тебе это вряд ли понравится.

Саня оживляется, глазки-то как забегали. Ага, цепанула гада за живое!

– Ты понимаешь, что можешь не вернуться? Если кто-то узнает, тебя просто запрут там, пока не понадобишься. А потом убьют.

Алина непонимающе вскидывает брови.

– Почему сразу не убить?

– Мертвый не может вредить нойду. Живое для живого. Своими руками они никого не убивали. В прошлый раз понадобилась не одна сотня лет, чтоб появился человек, который подошел под это дело. Сейчас все проще. Город большой, людей много, это тебе не две деревни на триста человек общей численностью.

– Сколько человек уже умерло?

– Семь. Осталось восемь.

Алина прикрывает глаза, мысленно отсчитывая до двадцати, чтоб успокоиться.

– Ты присутствовал там? Ну, в момент смерти. Ты видел, как убили Толика?

– Нет. – Саня мотает головой. – Я просто чувствую. Мы все чувствуем. У нас не принято этим делиться. Даже ощущая чужую смерть, мы предпочитаем делать вид, что ничего не происходит.

Алина жует губы, лбом прислоняясь к дверному косяку.

– Ты сможешь провести меня незаметно? Мне очень нужно вытащить Андрея.

Саня задумчиво чешет подбородок, глядя в потолок.

– Да. По вечерам они ходят в храм. Раньше они там беса кормили, но твои друзья от него избавились. Теперь нового ищут. У нас есть... часа два, пока служба не кончится.

Алина думает несколько секунд, тянет руку, вставая на носки и выдергивая из наличника бересту. Галлер выдыхает с облегчением, устало потерев переносицу.

– Спасибо. Не будем терять времени?

Она кивает, проходя мимо Сани в комнату, и начинает собирать автомат. Галлер смотрит почти с умилением, склонив голову набок.

– Это зачем? По мертвецам стрелять собралась?

Алина фыркает, перебрасывая оружие за спину и поправив ремень.

– У вас все еще есть тело. И ноги. Без ног догнать будет тяжелее.

Галлер усмехается сам себе, довольный.

– Не все решается насилием, говоришь... Вся в меня. Прости, – смеется, – как есть. Я в свое время навоевался. Судьба очень странная штука. Всю одежду выверни наизнанку и так надень. Такие правила.

Алина рассовывает патроны по карманам и раздевается, игнорируя чужой насмешливый взгляд. Пора перестать стесняться своего тела. Установка, что тебя будут любить и не будут осуждать, только если ты идеальна, – разрушительна.

– Они тебя ненавидят? Скажи честно. Ты поэтому сбежать хочешь?

– О да. У нас очень специфические отношения. Жаль, что рассказать всего не могу, ты бы была в восторге. Просто я единственный остался в служении у нойда, это порицается. Быть рабом не почетно. – Он протягивает бледную ладонь, когда она заканчивает перешнуровывать ботинки. – Готова?

Алина кивает. Они выходят из дома, сердце бьется бешеной псиной в клетке ребер, она сжимает зубы. Никто не обращает внимания, как будто их и нет вовсе. Алина понимает: иллюзия. Их, наверное, и правда не видно. Когда они подходят к складу, ноги уже начинают ныть из-за неправильно надетых ботинок, она останавливается на секунду, собираясь. Страшно. Как же страшно. Если он один раз ее обманул, может ведь и второй раз. Но ничего. Без ног еще ни одна нечисть не бегала.

Старая дверь все так же приоткрыта, Саня заходит первым, обернувшись на всякий случай. Никого. Алина идет следом, не отпуская чужую ладонь, он резко тянет ее на себя, сжимая в объятиях и падая. Алина вскрикивает, чувствуя, что летит головой в пропасть, волосы бьют Галлера по лицу. Мир будто переворачивается: голубое солнце встает на черном горизонте, она сильнее прижимается к рыжему, не позволяя себе кричать. Ты справишься. Ты справишься. Мир под ногами проявляется из зеленой травяной кляксы, растекаясь все дальше, уже видны очертания домов и огромное поле. Алина тяжело вздыхает, вцепляясь в Саню ладонями: под ногами загораются зеркальные темные лужи, подсвеченные железными фонариками, развешанными вдоль удаляющейся к домам тропинке. Когда Алина ходила в походы с Женькой и ее папой, очень страдала от комаров. Непривычно находиться в такой местности без навязчивого писка и шизанутых ролевиков со следами костра на одежде.

Старый мир... Именно так бы Алина его назвала. Мир, созданный фантазией тех, кто в нем жил. Такой ли он на самом деле? Помня о Саниных способностях иллюзиониста, она не уверена. Ужасающий спрут, завернутый в красивую обертку. Он потрясает и шокирует своей неправильностью. Таким ли они видели мир когда-то? Таким ли он был на самом деле? Купол неба совсем близко, ни звезд, ни лунного глаза. Корявые лиственницы опустились в поклоне вокруг тропинки: мистически-прекрасное зрелище.

– Быстрее. Тут время течет иначе. – Галлер вырывается вперед, дергая Алину за собой. Она чувствует ужасную тяжесть в голове, будто кровь приливает, но старается не обращать на это внимания, стараясь рассмотреть все, что видит. Дышать тяжело. Сзади – маленькая роща, тонущая в синей полупрозрачной дымке, слева серебрится тоненький ручеек, фонари освещают путь тусклым холодным светом. Как странно. И почему огонь в них – зеленый?

Если предположить, что перевернутая реальность – зеркальное отражение мира живых, то все становится понятным и логичным. Она наступает на лужу, с удивлением понимая, что та превратилась в ледышку. Как иронично, что такой, как она, здесь не место. Воздуха слишком мало, пожалуй, у нее бы точно начала ехать крыша от нехватки кислорода, пробудь она в этой фантазии чуть дольше. Может, уверовала бы, что тоже мертвая... Или умерла на самом деле, превратившись в часть пейзажа прекрасного прошлого. Линдград она любит всем сердцем, но он ни на йоту не может приблизиться к воображаемому величию этого мира. Но будет ли всем хорошо, если попробовать его возродить? Вряд ли. Алина чувствует себя пешкой в огромной шахматной партии. Перестанешь играть отведенную тебе роль – умрешь мучительной смертью или окажешься в заточении прошлого. И это бесит больше всего.

Они забегают в деревню, Саня резко сворачивает налево, спугнув стайку фиолетовых светлячков, один из них врезается в щеку, обжигая ледяным холодом. Нет времени: Алина бы с удовольствием рассматривала этот жуткий мир несколько часов кряду, но увы.

Посреди поляны стоит чан, в котором кипит золото. Что это золото Алина уверена наверняка, не понимает только зачем. Ее мысли снова возвращаются к создателям этого места и тому, что они творят. Как странно, что, создавая собственный мир, мы обязательно хотим насадить его окружающим, даже если они не выражали на то желания. Иметь ответственность за свою фантазию – значит иметь высокую нравственность. Может, для других она неприемлема. Может, другие о ней и не просили.

Дома из черного сруба стоят фундаментом наверх, в окнах без ставен не горит свет, только мерцают, переливаясь, крошечные огоньки, будто глаза. Спросить, что это, Алина не решается: страшно. Деревня отделена от поля красным частоколом. Такой блестящий, будто кровь на нем свежая. Или это и правда?.. Галлер останавливается у самого маленького дома, еще раз обернувшись. Двери нет – поэтому он просто отворяет закрытые ставни громадного окна и лезет внутрь, проваливаясь в темноту. Алина шагает за ним на выдохе, темнота ослепляет ее.

Чужая рука пропадает, она мечется в панике, но слышит хлопок: и тут же загораются зеленые огни под потолком. Андрей лежит на импровизированном диване, его лицо красное, почти бордовое, Алина закрывает рот ладонью, вновь душит рвущийся наружу крик. Она падает рядом с ним на колени, начиная трясти изо всех сил.

– Нет, тебе нельзя умирать, нельзя умирать! – шепчет себе под нос сбивчиво, едва не начиная плакать. Тероев открывает мутные глаза и отшатывается, оттолкнув Алину во всю свою немаленькую силу.

– Уйди, нечистая. Уйди, сказал! – Видно, что он не может встать, но все равно дергается в попытках. Алина всхлипывает от боли, потирая ушибленную голову. Ладно, это будет сложнее, чем планировалось. Она перебирает в голове все, о чем они говорили. Что-то должно его вытрезвить. Только что?

– Андрей, это я. Правда я. Я пришла за тобой. – Голос становится ниже от подступающих слез. – Пойдем со мной, ну же, пожалуйста...

Гениально. Тероев отрицательно мотает головой.

– Это не Алина. Алина умерла, я знаю. А ты снова пытаешься меня обмануть, но я не поведусь, нет, не поведусь... То, что внизу, аналогично тому, что вверху. И то, что вверху, аналогично тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи. Теперь все ясно, теперь мне все ясно, – он бормочет себе под нос. Алина смаргивает слезы.

Это не похоже на Андрея. Это его измученный близнец, который продолжает сопротивляться по инерции, как мертвое тело, которое дергается после смерти мозга. Но продолжает. Все равно продолжает. Сколько же в нем воли... Сколько ума. Сколько хорошего он мог бы сделать, сколько плохого натворить. Теперь же он превратился в обезумевший кусок мяса, который познал суть, к которой так стремился.

– Мы с тобой почти ровесники. Потому что ты не считаешь годы, проведенные в тюрьме, за настоящие. Ты младше моих друзей. И я нашла разгадку про духа помещика: никакой он не дух, он мертвец, которого специально там закопали, чтоб служил нечистой силе. Но мои друзья от него избавились. – Она делает аккуратный шаг вперед, покачиваясь. В голове начинает ощутимо шуметь. – Андрей, пожалуйста, пойдем. Я обещаю больше не сжигать твоих машин, только пойдем. – Перехватывает его руку, губы уродливо выворачиваются от слез. – Я обещаю больше не делать глупостей. И не подвергать себя опасности.

Как будто ее глупости могут на него теперь повлиять. Нужно говорить с ним о нем же, но о нем прежнем. Как будто можно отмотать время и вернуть человека образца какого-то времени и места. Было бы чудесно, будь у человечества такая способность, возможно, было бы меньше безумцев.

Тероев смотрит сквозь нее, мотыляясь из стороны в сторону. Алина наклоняется и аккуратно целует его в щеку, отстраняясь и стирая с лица влагу кулаками. Желание передать тепло. В этом отжившем восставшем прошлом она для него сейчас – единственный шанс на будущее, потому что в ней осталось простое тепло, не искалеченное временем. Иногда человеку нужно так мало.

– Если ты не вернешься, то я умру. Они убьют меня за то, что я сюда за тобой пришла. – Она берет его ладони в свои и тянет наверх ласково, почти нежно. – Пожалуйста... Отвоюй себя для себя самого, береги и копи время, которое прежде у тебя отнимали или крали, которое зря проходило мимо. – Ее начинает колотить истерика. Тероев моргает.

В висках пульсирует непроходящая тупая боль. Это земля. Земля, призванная рожать, сегодня сожрет их, если она не справится. Логичное продолжение противоестественности происходящего.

– Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую. – Он несмело улыбается. Алина всхлипывает и падает на него, сжимая в объятиях. Они обязаны победить, обязаны. Хотя бы один раз.

– Время, – Галлер подает голос. – Андрей Палыч, давайте руку, я вас вытащу, сами вы не дойдете.

С молчаливого согласия Тероева Саня сгружает его к себе на спину с легкостью и вылезает из окна, хлопнув в ладоши еще раз. Свет гаснет. Алина спешит следом, стараясь не отставать, и смотрит, чтоб Андрей не свалился в кусты черной сирени. По щекам все еще текут слезы, Галлер только ускоряет шаг, будто не чувствует никакой тяжести. Они вылетают из деревни на знакомую тропинку, рыжий тянет левую руку – она с готовностью хватается за нее.

Самое страшное сейчас для нее – что никто ей никогда не поверит. Как бы она ни убеждала родителей, сколько бы доказательств ни приводила, они слепы в своей реальности. Их уничтожил быт, низвел до атомов телевизор, растворили газетные заголовки. Понятный мир. Забавно, что покойный Толик тоже не верил, как и она, но, когда выяснилось, что Гриша был прав, оказалось уже слишком поздно. И теперь от него остались только кости, которые глодают черви. Ей не хочется, чтобы это случилось с ней. Ей страшно, что это случится с ней. Но осознание, что правда не нужна никому из-за ее неудобства, – уничтожает.

Мир переворачивается с болезненным рывком в районе спины, будто за позвоночник дернула невидимая рука.

34

Чайник пронзительно свистит, Володя жмурится от неприятного звука, снимая его с голубого газового цветка. Завтра Анатолию сорок дней. Кажется, что вечность прошла. Впервые он столкнулся с этим после похорон отца: первым исчез голос. Как Володя ни старался его представить в своей голове – ничего не получалось. Как будто его вымарали стирательной резинкой, оставив только ощущение, как вдавленный карандашом в бумагу образ слова. Голос Толи забылся сразу после квартиры рыжего беса, растворился в памяти. Осталось только «у нас в Ленинграде», вообразить, как бы Анатолий произнес какие-то другие фразы, оказалось невозможным. После похорон самым сложным было успокоить Алину: Отегова ревела до глубокой ночи, не в состоянии сдержать поток слез. Хорошо, если ей так легче. Как показывает практика, переживания скорби у всех разные. Он на похоронах превратился в восковую статую, Гриша, казалось, сейчас упадет в обморок, а вот Гробовецкий нервно курил, будто жалея, что сигарета не кончается с одной затяжки, и тут же вытаскивая следующую. У Алины получилась самая понятная реакция. Выход эмоций.

Но мы все выпускаем их по-разному. Или не выпускаем.

Володя скучает по другу. Ему кажется, что именно с Анатолием он был ближе всего, тот был ему словно безумный старший брат, который вроде идиот, а все равно умнее тебя. Чуял, зараза, суть человеческую лучше любой дрессированной псины. Таких людей уже не делают. С Гришей они так и не поговорили толком, только с Глебом успели обсудить произошедшее, поэтому он временно упал в храмовый быт и перестал удивляться чему бы то ни было. Алине Володя стабильно носил вредные для фигуры сладости собственного приготовления. Даже если упрется и не съест, тут важен сам факт внимания.

В церкви все стихло, никакой мистики, никаких проблем. Отец Иоанн как-то сник; что терзало его душу, было не очень интересно. Из иконы Николая Угодника больше никто не вылезает, значит, все было не зря. И как теперь бесов изгонять, спрашивается, без главного экзорциста? У Анатолия отлично получалось.

Вся эта история натолкнула Володю на очередной кризис веры, он прошвырнулся по местным маленьким сектам, послушал громогласные обещания залетных кришнаитов, пятидесятников и фанатов Толкина. Последние понравились больше всего, конечно, но поверить в эльфов не получилось. С другой стороны, в ангелов же он верит, так почему эльфов не может быть? Все диалоги сводились с иноверцами к одному: обсуждению жизни после смерти, варианты которой у всех разные, – зависит от антуража.

Книжки в небольшом полуподвальном магазинчике с музыкой тоже наводили на интересные мысли. Это ж сколько богов придумали люди, и последователи искренне верят в каждого такого идола. И если Бог един, то почему тогда доказательства его существования остались в древних веках? Советская власть научила Володю, что за облаками Бога нет. Гагарин подтвердил. Может ли он прятаться под землей? Или жить где-то по соседству, покупая сигареты в ларьке? Что Володя вывел для себя беспрекословно: в ангелов, кажется, вера тоже ослабла. И так же истончилась вера в дьявольских сущностей: рогатых мужиков с хвостами и копытами. Все, что он понял за эти долгих полгода, так это то, что есть только живые и мертвые. От Бога он отказаться не готов, а вот от дьявола отказался очень быстро. Что бы там Булгаков ни писал. Придется за руку с Сатаной поздороваться – он с удовольствием, а пока, пожалуй, повременим.

Забавно, что после развала Союза на полки хлынула литература самого разного содержания, выбор из множества вариантов верований пестрил на цветастых обложках красивыми картинками. Явно красивее, чем Евангелие. Особенно было интересно наблюдать за синими грудастыми древними богинями с детально прорисованными сосками. Таким точно захочется поклоняться больше, чем деду на облаке. Многие прихожане в храме продолжали ходить к гадалкам, о чем жаловались на отпущении грехов. Отец Иоанн это крайне не одобрял, плевался, сулил геенну огненную и прочие адские развлечения. Володя тогда подумал, что русскому человеку обязательно надо верить во что-то нереалистичное, потому что многие верят в судьбу и пытаются ее изменить, как будто в роддоме вместе с браслетом времени рождения к младенцу прилагается книга по эксплуатации. Обязательно начать курить в пятнадцать, жениться в двадцать пять, нарожать детей и завести себе любовницу или любовника. Работать на одной работе большую часть жизни, летом выезжать на дачу и натужно драть сорняки, таская детей за уши, чтоб лучше слушались. Жизнь в Союзе казалась простой и понятной, это перестроечные времена принесли свежий ветер кризиса и сеансы Кашпировского. А дальше – будто разверзлась бездна и отовсюду повылезали потомственные ведьмы, колдуны ордена Золотой Зари, йоги, духовные учителя и прочие господа, желающие заработать. На них переписывали квартиры, им молились, христианство стало благодатнейшей почвой для создания своей маленькой уютной секты: чего стоил только «Последний Завет» некоего Виссариона, считающего себя следующим воплощением Христа. Правда, по канонам воплощаться в другие тела могли лишь ребята, что преданы мифологии сансары и кармы, но Виссариону идеологически это не помешало.

Судя по тому, как живут люди в Линдграде, – множественные учения не помогают достичь богатства, зарядив воду. Нищета так сильно влияет на голову, что поверишь во что угодно, лишь бы на столе появилось качественное мясо, а у жены – новая шуба. Пока будет нищета, будут и учения. Володя бы, может, хотел тоже обманывать людей, но совесть не позволяет. Минусы хорошего воспитания. С другой стороны, а если нет никакого Бога, не обманывает ли уже?

Дни пролетали быстро и обыденно. Дома все напоминало ему об Анатолии: часть вещей бабы Шуры так и осталась у него, всякая мелочевка, записи, шкатулки, их зарисовки во время расследования, старые фотографии. Сил убрать все это он так и не нашел в себе. Он хотел отдать их Грише, но того в городе не оказалось. В голове Володи роились тревожные мысли, к сожалению, не находящие ни подтверждения, ни опровержения. С Алиной об этом он не говорил, Гробовецкого не тревожил. Вынужденное временное одиночество беспокоило, была уверенность, что все это так просто не кончится. И их выходка с рыжим бесом не пройдет без проблем, поэтому в доме он обложил берестой все входы и выходы, а также зарисовал то, что видел до этого.

В заложные покойники он записал своего батеньку, там и доказательств никаких не требуется. Почему встал, правда, неясно, но однажды он и это выяснит.

Духами места Володя обозвал двух враждующих нечистых, частью разборок которых стал вместе с Анатолием. Почему духами? Они же осязаемые вполне, но... Но. Так звучит красиво. Если вспомнить все Алинины байки и то, что говорил Крестов, можно сделать вывод, что они привязаны к месту, где лежат их кости. И крайне ограничены в передвижениях. Что, в принципе, логично. Володя где-то когда-то читал, что раньше под порогом хоронили главу семьи, чтоб охранял дом, так что вполне можно предположить, что именно так выглядели домовые. Отсюда и страх передавать что-то через порог: мертвец за руку схватит.

Гриша давненько рассказывал историю, которую ему на ночь сказывала бабушка. Мол, пришли лесные черти к умирающему колдуну и давай играть в кости, кто в его шкуру полезет. Белоглазые, острозубые, злющие – жуть. Победивший в игре черт вскрыл тело колдуна, выпотрошил его скелет и внутренности, да в кожу залез. Так его и похоронили, а мясо потом вместе сожрали. В этой байке фигурировало слово «лемба». Барышня, что приходила к Анатолю очень похожа по описанию на этот вид нечистой силы, поэтому он туда ее и записал.

Кто такой Александр Галлер? Напротив его имени Володя поставил огромный знак вопроса. То, что он не живой, было подтверждено берестой. Шут знает, чего они ее так боятся, но выяснять пока что желания нет. Позже. Галлер не похож на Геру Крестова, не похож на стремного мужика в церкви. Галлер не похож и на лемба, он совсем как человек, но... Он что-то хотел от Алины, целенаправленно. Про их поход к старому складу Отегова тоже доложила и про встречу с одним из «семьи». Могут ли они быть захоронены там все вместе? Теоретически – конечно, да. Неужели коварный помещик убил людей и закатал их в фундамент здания, а теперь они мстят за свою безвременную кончину? Но рыжий бес говорил, что хочет свободы. Почему тогда, если помещика закопали на пороге церкви, ему поклонялись люди? Люди ли это были? Похоже на дурацкий сюжет ужастика. Скорее всего, все намного сложнее.

Володя в который раз обводит ручкой знак вопроса, почти продырявив лист в тетради. Звонок в дверь застает его врасплох, он никого сегодня не ждал, планируя до вечера предаваться мыслям и анализу.

– Гриша?

Друг выглядит хреново. В непривычной на вид одежде, грязный, с израненными ногами, от взгляда на которые Володе становится дурно. Кровяные корки вокруг губ вызывают тянущее чувство в груди. В голову закрадывается мысль: а что, если он теперь тоже? Но Заболоцкий просто валится на него, преодолевая набитый берестой дверной наличник, Володя втаскивает друга в квартиру, чертыхаясь и укладывая на разобранный после сна диван. У Гриши температура, его колотит крупная дрожь, Володя приносит ему воды, судорожно думая, что с этим делать.

– Тебе нужен врач. – Он ходит по комнате кругами, заламывает руки. А что, если неизвестный убийца и его пытался со свету сжить? Неизвестный мертвый убийца.

– Где вещи бабы Шуры? – Заболоцкий хрипит, приподнимаясь на локтях. – Ты же их забрал, правда? Иначе все пропало.

Володя останавливается, закусив губу. Догадка пронзает сознание яркой вспышкой: лемба. Это все лемба. Они же с Толей кровные родственники!

– Да, все здесь. Кроме одежды, ее я сдал нуждающимся. Тут нет того, что тебе нужно. – Чудесные плоды, так Толик рассказывал. Как Володя ни старался подкараулить, в комнате ничего не светилось по ночам, а он очень ждал. – Толя рассказывал, что с него требовали, и этого точно не было. Может, я договорюсь с Катей, возьму ключи и попробую вскрыть пол?

Гриша отрицательно мотает головой.

– Они не могут выглядеть в нашем мире так, как у них. Это что-то маленькое, я их там видел... Там они – ярчайшие звезды, песчинки, обжигающие радужку глаза. Их должно быть пятьдесят. Если не принесу, то меня, как того мужика, выпотрошат и в коже похоронятся. – Лицо Заболоцкого кривится от боли. – У нас мало времени.

Володя не думает о температуре, не думает, что у Гриши могло начаться заражение крови, если он шел из леса с лопнувшими ногтями по асфальту и чернозему, не думает, что это кончится плохо. Сейчас нужно помочь. И официально записаться в экзорцисты после, гильдию там создать...

Володя кидает взгляд на икону и понимает страшное: помощи он сейчас может попросить только у Анатолия, а тот вроде как пока не канонизирован, и это не по правилам. Ничего. Бог обязательно его простит. Снова. Пока он роется в мешках, звенит бабкиным скарбом и морщится от остатков старческого душка, на глаза наворачиваются слезы. Он всем своим существом обращается к другу, зная точно, что его услышат. Потому что мертвые всех слышат там, внизу.

Из рук выскальзывает шкатулка, Володя выругивается, смаргивая слезы и поднимая ее с пола. От громкого звука сентиментальность момента резко сошла на нет. Шкатулку он осматривал сотни раз, но ничего не случалось, Анатолий вообще хотел выкинуть. Таких всего было штук пять, все с фурнитурой для бижутерии. Крышка отходит без усилия, Володя высыпает пластмассовые бусины на стол и принимается считать.

– Тебе нужно защитить церковь. И потом желательно не выходить из дома, пока я не вернусь. – Гриша хрипло выдыхает, со стоном заставляя себя сесть. – Если я не вернусь через неделю, то уезжай из города. Всем скажи, чтоб уезжали. Там не достанут.

Володя не хочет сейчас задавать ему вопросов, просто принимает на веру.

– Пятьдесят. Здесь пятьдесят бусин. – Он поднимает глаза. – Там еще четыре коробки с белыми, черными, желтыми и красными. Все остальное слишком громоздкое.

Гриша поднимается с трудом, подходя к столу чуть качающейся походкой.

– Давай все пять. – Прикрывает глаза, вцепившись в край стола. – Точно ничего маленького больше нет?

– Стопроцентно. – Ему хочется как-то подбодрить друга, заставить остаться, но нельзя. Четкое внутреннее ощущение, что сейчас – нельзя. Володя пакует шкатулки в свой рюкзак, вручая его Грише. – Пожалуйста, возвращайся.

Заболоцкий кивает, закинув рюкзак на спину.

– Не провожай. Нельзя.

Володя закрывает глаза, до крови прокусывая губу и отсчитывая до десяти после того, как дожидается щелчка замка. Шумно вдыхает носом воздух, мотает головой, от избытка эмоций пнув проклятую сумку с вещами старухи. Ну почему, почему это все случилось именно с ними? Слова о защите церкви так и стоят в ушах эхом, он внутренне подбирается и резко разворачивается, решив, что сделает это сегодня. Если нужно защитить церковь, то прихожане в опасности. Он не может этого допустить, для него приход – вторая семья. Может, с ними уже что-то случилось? Он мечется по квартире, собирая с собой иконки и прихватив Евангелие с молитвословом. На всякий случай. Паника ножом пристает к горлу; ему страшно не успеть. Есть еще время до конца вечерней службы, запаса бересты хватит на все крупные окна и двери. Володя выбегает из квартиры, решив не переодеваться, на лестничной клетке останавливается, замерев. Грязно-кровавые следы ведут в его квартиру и обратно, такие четкие, что это вызовет вопросы.

Но он потом с этим разберется. Не сейчас. Сейчас важно успеть. Он несется по весеннему городу, наслаждаясь запахом свежести. Весна – удивительное время, в клумбах, что обнимают окрашенные старые покрышки, еще не цветут разноцветные бутоны, но пахнет так, как будто цветы повсюду и в первую очередь у тебя внутри. Время перемен и томительное ожидание лета, которое в этом году он точно проведет как надо. Обязательно встретит добрую христианку, которая родит ему сына, и сына непременно будут звать Анатолий. Лучшее имя для доброго человека.

В храме людно, душно и громко. Отец Иоанн заканчивает молитву, прихожане толпятся у алтаря, Володя темной тенью проскальзывает в трапезную, начиная свое нехитрое дело. Тут окон больше всего. Закрепить бересту на старых рамах не так уж и просто, но он методично просовывает спасительную кору между холодной стеной и деревяшкой, периодически оглядываясь и чуть морщась от заноз. Голос батюшки стихает, галдят прихожане, Володя последней защищает дверь и выходит в среднюю часть храма, прикрывая за собой дверь. Большая часть народа уже разбрелась, пока он там копался, отец Иоанн говорит с небольшой группой людей в притворе, радостно улыбаясь и смеясь. Пятеро. Их пятеро. Может, так не заметит... Володя почему-то уверен, что это нужно сделать сейчас. Немедленно. И почему раньше не подумал о храме, идиот несчастный? С окнами он справляется довольно быстро, подходя к толпе, чтоб протиснуться к двери, которую те загородили.

– Володенька, редко видеть тебя стал. Считаю, что это весть благая, может, будущую матушку себе найдешь. – Улыбка батюшки светлая, теплая, такая у Христа должна была быть. – Или уже нашел?

Володя смущенно опускает глаза, давит из себя улыбку. Еще пара шагов назад...

– Нет, пока не нашел. Но я в процессе, торжественно клянусь. – Он осматривает лица прихожан, и сердце падает прямиком в желудок холодным камнем. Он видел их. Он же видел их всех, это проклятые старообрядцы. Такие молодые, красивые, ни одного старика, совершенно разных типажей, но чем-то неуловимо похожи.

– Пойдешь с нами? – Отец Иоанн смотрит пристально, не мигая. Володя, наконец, упирается в стену, продолжая держать бересту за спиной. – Мы сегодня хотели вместе послушать откровения Дарьи о Ксении Петербургской и ее чудесах, она книгу замечательную нашла, представляешь?

О Ксении Петербургской Володя послушать хотел, но еще больше он хотел вернуться домой. Перед глазами вместо Анатолия теперь стоит Гриша: изнеможденный, истощенный и явно больной. Гриша, который попросил его остаться дома и заняться защитой храма.

– Я бы с удовольствием, но у меня намечается свидание с одной из кандидаток в матушки. – Неловко улыбается, пальцы нащупывают наличник массивной храмовой двери. Отлично! – Обещаю не прелюбодействовать и ограничиться распитием чая и просмотром фильма культурного характера.

– Хороший ты мальчик, Володя. Тебе бы в семинарию поучиться, тогда мудрость обретешь, станешь как отец. У тебя во сколько свидание? Такого вечера еще долго не предвидится, хоть бы на полчаса вырвался из своих любовных забот.

Напор батюшки начинает напрягать, незнакомцы пялятся на Володю во все глаза, приветливо улыбаясь. От этих улыбок мороз пробегает по коже, Володя не понимает, он чувствует, что что-то не так. Береста с тихим шорохом встает под наличник.

Лицо батюшки искажается, он вскидывает руки, но его вместе со всей честной компанией вытягивает за дверь. Володя рвано выдыхает, перекрестившись. Чувствовал же, чувствовал!

– Кто вы такие? Что вам от нас надо?! – он срывается на крик, понимая, что остался в храме один. И это пугает больше всего.

Пятеро стоят на пороге молча, все так же улыбаясь.

– Александр Галлер – ваш?!

– Наш, – голос подает девушка. Он запомнил с мимолетного разговора после службы, именно она первой начала креститься наоборот. Юродивая Дарья. – Догадался, в свои-то годы. – Она усмехается. – И про старика тоже он догадался, кто еще мог раскопать? Откуда знаешь про Галлера?

Володя теряется, отходя на несколько шагов назад. Страх сковывает движения, проникает в кровоток ядовитой жижей.

– Потому что я умный, – голос подрагивает. – Что вам надо от нас? Это вы убиваете людей?

Девушка смотрит на него отсутствующим, пустым взглядом.

– Людей? Нет, что ты. Колдунов. Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая. – Она срывается на смех, истерический, страшный, закрыв лицо руками. – Убиваем... Вы слышали? – Смех обрывается, лицо становится серьезным. – Пойдем со мной, Божье создание, я тебя познакомлю с Ним. Он милостив. Он простит все твои грехи.

Володя крестится, звучно сглатывая.

– Нет, – он мотает головой. – Я останусь здесь. Вы сюда зайти не можете и ничего мне не сделаете, – убеждает, кажется, больше себя, – за друга, которого вы выпотрошили, – он быстро лопочет, стараясь не разреветься. Главное, не прекращать храбриться, в прошлый раз сработало.

Она склоняет голову набок, смотрит как на неразумного ребенка, хотя сама выглядит не сильно старше. Такое невинное лицо...

– Волю Господа исполнить может только живой. От моей руки ни один колдун не погиб. – Поднимает ладони. Свежий ветер врывается в храм, бродит по небольшой башенке, тревожа колокол. Свечи разом тухнут. – Пойдем, Володенька. Будешь вместо Галлера.

Володя достает из куртки молитвослов, быстро листая. Говорил отец: учи наизусть, мало ли что в жизни случится.

– О всехвальный, великий чудотворче, святителю Христов, отче Николае! Молим тя, буди надежда всех христиан, верных защитель, алчущих кормитель, плачущих веселие, болящих врач, по морю плавающих управитель, убогих и сирых питатель, – Володя шепчет, ведя пальцем по буквам.

– Он непробиваемый. Об этом я тоже говорил, – отец Иоанн насмешливо фыркает.

– ...и всем скорый помощник и покровитель, да мирное зде поживем житие и да сподобимся видети славу избранных Божиих на небеси, и с ними непрестанно воспевати единаго в Троице поколоняемого Бога во веки веков. Аминь.

– Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его. – Девушка пожимает плечами, снимая платок и расплетая косички. – Очень, очень жа... – резко замолкает. Володя поднимает на них бледное лицо: нечисть переглядывается и срывается с места, не сговариваясь. Он оседает на пол, уткнувшись лицом в молитвослов, и тихо, болезненно всхлипывает. Подавляемые эмоции последнего месяца прорываются горячей влагой, окрапляют страницы священной молитвы. Он клянется себе, что будет молиться Николаю Чудотворцу столько, сколько потребуется, если он будет выручать его в таких безвыходных ситуациях. Володя срывается на плач в голос, выронив книгу и закрыв лицо руками, раскачивается из стороны в сторону. Сегодня он отстоял храм.

От торопливых шагов на лестнице поднимает голову, тут же начиная радостно улыбаться.

– Боже, это ты, я так испугался... Ты просто мой ангел-хранитель.

35

Гал сосредоточенно пересчитывает бусины в шкатулках, подергивая маленькой уродливой ножкой. Он закусывает черный длинный ноготь, задумавшись.

– Там все? – Бесовка, сидящая в углу, подает голос. На ее лице свежая царапина – расплата за неповиновение.

– И даже больше. Эта старая шваль умудрилась из святилища наворовать, я все думал, кто мог так с нами поступить... – Бес поднимает сосредоточенное лицо, коротко кивнув Грише. – Спасибо. Эх, вот закончится эта смерть, наступит новая, и я Шурке сраку морщинистую надеру. – Он мечтательно улыбается отвратительной пастью. – Так чего ты там знать хотел? Давай без глупостей только.

– Я хотел знать, кто брата моего убил. – Гриша терпеливо ждет, скручивая в пальцах нитку в крошечный жгут. – Хочу отомстить.

Гал кряхтит, что старый дед, неодобрительно всматриваясь в Гришино лицо.

– Это все? Смотри, если потом будут вопросы, я ж с тебя плату попрошу. Это сегодня у нас день щедрости.

– Хочу знать, о ком вы все говорите. Кто может услышать. – Он смотрит куда угодно, только не бесу в глаза. Страшно.

– Принято. Что-то еще?

Гриша набирает воздуха в легкие и задерживает дыхание.

– А про будущее можно спросить?

– Нет. Но ты скоро там окажешься, зачем переживать об этом. Так или иначе. Судьбу не обманешь, хотя вы вечно пытаетесь. Живые. – Гал кивает на лежанку. – Лучше ложись, чтоб головой не ударился и не помер раньше времени. Ты нам еще пригодишься.

Гриша наклоняется, укладываясь на еловой подушке. Не успевает он открыть рот, как проваливается в вязкую чернильную тьму.

Мимо озера бегут девушки, белые сарафаны развиваются, как крылья диковинных птиц. Их шеи обнимают золотые украшения, в ушах звенят массивные серьги. Девушки выбегают из леса, падая перед землянкой, голосят звериными, страшными воплями. Из землянки выскакивает старик с длинной бородой, падает на колени, пытаясь их успокоить. Гал не сказал Грише, что будет происходить, просто щелкнул когтистыми пальцами. Он медленно идет вперед, сразу понимая, что его не замечают.

Потому что его здесь нет.

Одна из девушек, низкая, тонкокостная, поднимается, пытаясь отдышаться. Самая старшая, остальные совсем детьми кажутся. Гриша не знает языка, но понимает: что-то случилось. Старик сдержанно кивает и уходит, пока девушки активно обнимаются. Гриша подходит ближе, чтоб их рассмотреть: две русые и одна брюнетка, лица разные, блестящие от слез, искаженные горем. У старшей, что обращалась к старцу, в руке блестит нож. Гриша знает наверняка: ритуальный. Она отстраняется от подруг (сестер?), нетвердой походкой направляется в противоположную от них сторону. Девушка обходит землянки, о чем-то переговариваясь с их жителями, некоторые соглашаются пойти с ней, иные же отрицательно мотают головой. Сейчас что-то случится.

Картинка тает мерцающей дымкой.

Гриша стоит на краю огромной ямы, всматриваясь в горизонт. Из леса выходит колонна людей в белых одеждах, медленно приближаясь. Он считает на всякий случай, насчитывает пятнадцать человек. Это кажется важным. Не упустить ни одной детали.

– Мы называем их вису. Так они называли себя, когда это случилось, – голос Гала звучит в голове естественно, Гриша даже не дергается. – Они пошли к Ижанду, чтобы тот подарил им вечную жизнь. Уж не знаю, чем она ему отплатила, но дело было сделано. – Колонну замыкает знакомая девушка с распущенными длинными волосами. – Они называли ее арбуй. Жрец.

Люди залезают в яму, помогая девушке с горящим блюдом в руках опуститься. Она ставит пламя в самый центр, возводит руки к небу, произнеся несколько слов на том же неизвестном языке. Пламя отражается в золотом обруче на ее голове, огонь кажется здесь ключевым элементом ритуала. Гриша знает это чувство: главное не терять ритм, иначе ничего не получится. Колдовская привычка. Она резко наклоняется, подставляя лицо огню, и люди выбивают незаметные до этого подпорки вокруг ямы, земля засыпает их всех, принимая в себя заживо. Гриша в шоке пятится, впиваясь ногтями в собственные ладони до крови.

Реальность переворачивается, чувство такое же, как у лемба в гостях.

– Ее желание исполнилось. Они отстояли поселение, но не были готовы к плате за эту победу, – голос беса в голове совсем тихий. – Они единственные, кто не может отправиться дальше. Мы можем. Да, наше путешествие длится дольше, но мы можем. А вот они – нет.

Картинка меняется. Мужчины в толпе вскрикивают один за одним и валятся замертво, остальные готовятся к осаде в вырытых вокруг могильника рвах, но это не нужно: мертвых нельзя убить. Все те же пятнадцать детей голыми руками расправляются с войском, окрасив одежду блестящей алой кровью. Даже ребенок не отказывает себе в удовольствии и ковыряет лицо почившего уже воина острым камнем. Вокруг валяются вырванные внутренние органы, мятые латы и окровавленные мечи.

– Все они были нойдами. Уж не знаю, почему они бежали из своих земель сюда, но что-то гнало их. Или кто-то. Впрочем, это уже неважно. Их народ испугался крещения и отправился дальше, воспользовавшись моментом. Они остались одни.

Картинка снова меняется, как будто время быстро мотают вперед. Молодые деревья крепнут на глазах, озеро медленно мутнеет, превращаясь в болото.

– Не знаю, почему так привлекает эта земля колдовское отродье, но факт остается фактом. После этих пришли другие и основали Шимверь. Она появилась гораздо раньше, чем указано в летописях. Сначала были землянки, потом выросли дома... Около тридцати домов, и в каждом – нойдово отродье. – Гриша осматривается. Они стоят посреди небольшой деревни, мимо проносится взъерошенная лохматая курица, за ней бежит ребенок, маленький, розовощекий. Он замечает мать ребенка, та сидит на пороге и поигрывает небольшой палкой. Удар! Ребенок зависает в воздухе и медленно плывет назад, яростно сопротивляясь и продолжая двигать ногами.

– А это я. Мое первое служение. – Присмотревшись, Гриша замечает, что ребенка несет человек. Гораздо выше, чем сейчас, дряхлый старик. Забавно. Выходит, с возрастом они уменьшаются? От старения и до рождения, какая тонкая ирония мироздания.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, Гриша идет вперед, с удивлением наблюдая, как вновь меняется окружение. Дома множатся, разрастаясь, огороды заполняются деревьями, в разгар лета на ветках тяжелеют румяные плоды. Дети растут на его глазах, превращаясь в стариков: похоронная процессия во главе с плакальщицами, раскидывая еловые ветви, проходит мимо. Если принюхаться, можно почувствовать запах. Знание множится, дар разрастается: стоят нойды в кругу, сосредоточенно шепчут что-то над младенцами. Защищают от дурного глаза.

– Вису не учли, что колдовской народ будет власть над ними иметь. Как и над всеми нами. Мертвыми. Кого-то обманули и связали клятвой, кто-то оказался мудрее. Они что-то не поделили у себя в могильнике и откопали двух мужчин, решив заменить их местными жителями. Парочка особо жадных до власти братьев согласилась повторить обряд и встать на место изгнанных. Неопытные еще были колдуны, но гордость вперед них родилась. В первый же день после погребения их раскусила одна ведьма и заставила себе служить. Триста лет мучались, передаваемые в наследство вместе с даром. Деревенской жительнице ведь что нужно: хороший любовник, убранный двор и еда в достатке. И чтоб яблони цвели круглый год.

В одном из дворов появляются двое юношей, обнимающие хлипкую яблоню. Из дома выбегает старуха и хлещет по спинам полотенцем, орет громко, гневно. У них очень правильные, красивые лица. Их глаза полны искреннего страдания и ненависти. Жестокая расплата за глупость.

– Но они дождались своего часа. Это, кстати, ее правнучка. – Слышно, что Гал усмехается. Юноши тащат труп женщины по деревне за волосы, за ней волочатся кишки красными змеями. – Сами-то навредить не могли, медведя в лесу натравили на нее. Тот ей брюхо разодрал и давай наворачивать за обе щеки. Они его напугали и притащили нойду в деревню. – Братья насаживают женщину на кол с мерзким хлюпаньем. – Чтоб неповадно было вису обманывать. Впрочем, других нойдов это не остановило. Те, кто был против местных законов, отправлялись в ссылку в могильник насильно.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, по главной тропе бежит знакомый рыжий парень, пытаясь скрыться в лесу от толпы. Кто-то шибко меткий попадает ему в голову камнем, и Галлер валится на дорогу, ударившись головой. Нойды подхватывают его за ноги, тащат через хлипкий мост. Река тогда была гораздо шире...

– Он заставил свою невесту встать из могилы, а та была потомком знакомых тебе братьев. Они его в оборот-то и взяли за то, что он над мертвой девкой надругался. Около десяти раз, если мне память не изменяет. Велик был его дар, только сам он был глуп как пробка. На тебя чем-то похож. – Гал хихикает. – Но нойды на этом не остановились. Как только вышел Александр из-под земли, они сразу заставили его связать себя клятвой с семьей. С тех пор служит, а род все никак не прервется.

За рекой медленно появляется вторая деревня, Гриша спешит туда, но стоит только подумать – и он уже на месте. Линдашка.

– Тут рядом проходили торговые пути, люди очаровывались местными лесами и оставались жить. Зря. Очень зря. Обрати внимание на черноволосую барышню, – Гриша щурится против солнца, – Наталья Красильникова. Красотка, каких поискать. Сорок мужчин на тот свет отправила. Идейная, так сказать, вдохновительница арбуя.

Пухлые губы, румяное лицо, огромные зеленые глаза. Обманчивая красота.

– Нойдам мы все вредить не можем. И вису в том числе. Восемь из них уснули, когда попытались убить нойда, так что осталось их семеро. Скажу тебе честно: кто убил твоего брата, я не знаю. Но могу показать, как это было раньше. Там точно замешана женщина.

Уснули... Жестокое наказание. Вечность провести в небытие. В бодрствовании хоть есть сознание, а во сне? Снится ли им хоть что-то? А может, так даже лучше. Может, именно сознание обрекает на страдания.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, на лавке в неестественной позе сидит девушка, издавая трескучие полувскрики.

– Машенька. Ярослав Алмазов, один из вису, обрек ее на кликушество. Забавная порча: жертва делает то, что ты от нее хочешь, а потом не помнит ничего, потому никакими заклятиями из нее это не вытащить. Очень женское проклятие. Получить кровь от женщины очень просто, главное момент подгадать. Кликуша медленно сходит с ума, ведомая чужой волей, в ее сознание прорываются обрывки забытых событий, мешаются с реальностью. Это очень больно.

Машенька вскакивает и идет на прямых несгибающихся ногах, продолжая сипеть, входит в один из домов.

– Чтобы освободиться от власти могильника и остаться бессмертной, арбуй должна собрать пятнадцать нойдовских даров, столько же, сколько их там лежит, спящие же никуда не делись. Обмануть землю. Четыре они успели взять в прошлый раз. – Машенька выходит из избы абсолютно голая и ныряет в бочку, смывая кровь. Затем бочку переворачивает в траву, чтоб следов не осталось. Умно. – К их глубокому сожалению, труп должен пролежать сутки, чтоб дар окончательно отпустил, поэтому они не прибираются за собой. Впрочем, им это и не нужно.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, на дороге лежит мертвая кликуша с топором в грудине. Алая лужа медленно расползается вокруг.

– Алмазов не самый умный из них, поэтому так получилось. Нойды узнали. И начали искать способ избавиться от соседей. С нами они всю жизнь в мире жили, Ижанда и Эмаг чествовали, а с этими и водиться никто не хотел, воспринимали как потенциальных слуг. Сами себя на такую участь обрекли, сами пусть и страдают. К ним как к равным относиться нельзя, хоть и мастаки они до иллюзий. Этого мало. Жизнь – динамическая субстанция, находясь в стагнации, она замирает. Это неправильно.

Мимо Гриши на полной скорости пробегает арбуй, хохоча, за ней несется крепкий мужик. Его волосы едва тронуты сединой, он ругается на чистом русском. Гриша спешит за ними, арбуй останавливается, широко улыбаясь.

– Здесь, – топает ногой, – здесь будет конюшня.

Мужик кивает, падая перед ней на колени.

– Тогда ты выйдешь за меня, голубушка? Все что угодно сделаю для тебя. – Он тянет руки, арбуй только смеется, позволяя схватить себя за ладони.

– Тогда выйду. И церковь не забудь! Надо же нам где-то деток крестить будет.

Гриша качает головой. Как типична эта история: хитрая юная девушка и до смерти влюбленный в нее пожилой мужчина, который на седых мудях решил заиметь себе вторую молодость. Впереди вырастает знакомый тероевский склад, совсем новенький, красивый, вдалеке виднеется белая церковь. Картинка меняется: арбуй вместе с мужчиной в поповской рясе кидают труп мужчины в сундук и закапывают под порогом церкви.

– Мы его дочку забрали. Так надо было. А вису его сами добили и привязали к храму, с тех пор он им и служил, подпитываясь молитвами сердобольных верующих. – Гал в голове вздыхает. – Они так Ижанда победить хотели. Не было у них сил, чтоб и над ним власть иметь, решили воспитать себе ручное подобие. Но не успели. Нойды нашли способ избавиться от назойливых неупокоенных соседей. Галлер подсказал, он же такой затейник. Думал, что его пощадят, ан нет: всех вместе решили запереть.

Гриша с удивлением смотрит на людей, режущих себе руки и шепчущих наговор. Земля содрогается всего раз, и колдуны расходятся, как будто ничего не случилось, только одна белокурая девушка падает, истошно заорав.

– Открывай глаза.

Гриша садится на лежанку, перед ним сидит Гал, плетет из перьев нечто похожее на ожерелье.

– Но как они вырвались? И скольких убили? – Гриша облизывает пересохшие губы. Воды бы попросить, только даст ли? Тело ощутимо чешется от грязи, хочется окунуться во что угодно, хоть в болото, лишь бы избавиться от зуда.

– Ты совсем тупой, да? Кто ладонь свою порезал на могильнике? Нойдовой кровью запирали, нойдовой кровью и открыли. – Бес презрительно хмыкает. – Четверых убили тогда. Троих сейчас. Считать умеешь? Тебе кликушу надо найти и закрыть их, все очень просто.

– Одному?

Гал откладывает перья, спрыгивая на пол и злобно сверкнув глазами. Видно, что разговор начинает его порядком раздражать.

– Ты же один открыл, так? Один и закроешь. Поройся в бабкиных записях, там что-то должно было остаться, я этого обряда не знаю. Не положено. – Поднимает палец в жесте великого учителя. – Каждый должен делать то, что ему положено. Ты нашел краденые плоды, сделал то, что должен был. Я показал тебе то, что тебе нужно знать. Какие могут быть вопросы? Думай сам дальше.

Гриша ежится, ему становится не по себе. Это пространное «думай сам» его напрягает, вот бабка бы точно обо всем давно догадалась, а он не сможет один. Ему нужны мозги поумнее в команду спасения.

– Хоть намекни, куда мне теперь пойти? – Гриша поднимается, терпит ноющую боль в ступнях.

– В церковь, конечно. Куда ж еще. Бог простит. – Бес ухмыляется, ненавязчиво отворяя маленькую дверь, через которую Гриша сбежал в прошлый раз. – Только пошевеливайся, а то не успеешь. Страшный суд грядет.

– А за то, что вы зарыли Эмаг под камнем, вам ничего не будет, да?

Гал злобно щерится, но не отвечает.

Гриша хромает к выходу, решив уйти по-английски и не прощаться. Кликуша... Кто может быть кликушей? Какая женщина могла знать и Анатолия, и Марину, но не попасться? Мысль кажется ему слишком очевидной. Даже логичной. Алина пропала сразу после смерти Марины, Алина была с Галлером, который мог ее околдовать, Алина искренне испугалась трупа Толика, потому что ничего не помнит... Дочь начальника милиции, проводящая время в отделе с юных лет, знающая, на что смотрят следаки, умеющая убирать улики. Перед глазами стоит Алина из воспоминаний: совсем еще ребенок, девочка с круглым лицом и огромными щеками, тянет его за руку, чтобы поиграл с ней в классики, а то Глеб с Толей слишком взрослые для этого. Воображение подкидывает картинку обнаженной Отеговой, стоящей с ножом над трупом брата. Становится дурно.

Гриша выходит из леса и опускается на порог собственного дома, закрыв лицо руками. Какой идиот. Если бы пошел раньше, если бы не боялся... Толик был бы жив. А может, и Марина была бы жива. И Алину бы не заколдовали. А все из-за трусости и попытки сделать вид, что кто-то тут самый великий волшебник. Он заходит в дом, натягивая на ноги старые разношенные ботинки, выгребает мелочь из кармана и спешит на автобус. Сейчас нельзя останавливаться, остановка означает смерть. За окном плывет весенний город, зелень разбавила привычную серость. Хочется жить. Очень хочется жить.

Достает из кармана уголек. Он так и не понял смысла, может, выкинуть его просто? Гриша зло его сжимает, уголек ломается, обнажая белоснежный камень.

Опять что-то невразумительное.

У старой церкви Гриша стреляет у прохожего сигарету, глубоко затягиваясь дымом. Тяжелая дверь в храм приоткрыта, значит, Володя еще там. Значит, у него все получилось. Эта мысль греет душу, на губах появляется несмелая улыбка. Володя умный, он сам обо всем догадался. Вместе они точно разберутся. Он тушит сигарету ботинком и взбегает по лестнице, радостно распахивая дверь.

– Ты здесь?

Но церковь хранит молчание. Уличный свет прорезает плотный полумрак. Гриша сразу проверяет трапезную, начиная нервничать. В дверном косяке трапезной торчит береста: Черносвитов точно тут был. Почему тогда не запер? Шаги гулко отдаются в высоких сводах, тишина неестественная, гнетущая. Он подходит к алтарю, нахмурившись. Может, там? Убирается, как всегда. Гриша заносит руку и касается расписанной дверцы, делая шаг в темноту, и падает, поскользнувшись. Боль отдается в голове колокольным звоном. З-зараза... Разворачивается, чтобы подняться, понимая, что перемазался в чем-то теплом и густом. Дрянь. Он поднимает руки к глазам, в ужасе замирая: кровь. Нет. Нет-нет-нет. Полезет вперед, нащупывая босую ногу, еще теплую...

– Руки, чтобы я их видел! – Громкий голос из-за спины, Гриша продолжает пялиться перед собой, начиная различать очертания тела в темноте. – Руки поднял!

Пульс отдается набатом в голове. Вот тело, распоротое и выпотрошенное, шея, дурацкий домик из фанеры, он приподнимается, чтоб увидеть лицо и громко всхлипывает.

Его бьют по спине, и Гриша снова валится в кровавую лужу, хрипло застонав. Сзади включают фонарь, он освещает изуродованное тело Володи, и Гриша окончательно теряет голову: орет, схватившись за волосы и сжимаясь в позу эмбриона.

– В машину его. – Крепкие руки тянут за куртку, выволакивая из алтарного помещения, глаза жгут злые, болючие слезы. – Катя, мы нашли его!

Цокот каблуков по скрипящим половицам, сверху склоняется бледное лицо Чумбоевой.

– Зачем ты убил их, Гриша? Лучше признайся сам. Боже, что у тебя с лицом... – Она тянет руку, ощупывая рваные нитки на губах. – В отдел. Срочно едем в отдел.

Его снова хватают, тащат из церкви на свет, он даже не пытается вырываться, обмякнув тряпичной куклой. Каждое твое вмешательство в течение жизни превращается в трагедию. Крепкие руки толкают вперед, Гриша валится, кубарем скатившись по лестнице и жалея лишь о том, что не ударился головой насмерть. На улице стоит мужик в поповской одежде, Гриша дергается, рассмотрев лицо. Алмазов. Точно он, из видений Гала.

– Это он вас преследовал? – Чумбоева обращается к Ярославу, тот кивает.

– Да. Он постоянно ходил за мной после службы до дома. Он же сумасшедший. Думаю, он хотел убить меня, но мы с ребятами пошли слушать про чудеса Ксении Петербургской, а потом я к вам заглянул. – Он разводит руками. – Наденьте ему наручники, он же бешеный.

Гриша вскидывается, чтоб начистить наглую лживую морду, но его ласково пинают, заставив снова завалиться.

– Нужно скорую вызвать, пусть ему успокоительное вколят.

– Нет. – Гриша сплевывает кровь. – Да как вы не видите, он же мертвый! Это он все подстроил, не я! ЭТО ВСЕ ОН! – Срывается на крик. – Он же в этой церкви еще до революции работал, посмотрите старые фотографии, поднимите архивы. – Умоляюще смотрит на Катерину. – Я же помогал тебе, делал все, что тебе нужно. Это все они, это не я, это они...

На запястьях щелкают наручники, рывком его заставляют подняться и ведут к ментовской каталажке.

– Я еще зимой говорил, что он съехал. Но кто ж меня слушать будет, вы все взрослые, опытом умудренные. – Открывает дверь лейтенант Фурсов. – Достаточно твоих сказок. Вперед! – Гришу закидывают в тачку, как непослушного пса в конуру. Он лежит, ткнувшись носом в железный пол, и беззвучно плачет.

Машина с ревом заводится и стартует.

Все.

36

В себя она приходит, лежа на земле, пропахший бензином городской воздух кажется морским свежим бризом, она дышит хрипло, пялясь в старый деревянный потолок. Над ней стоит Галлер, все такой же спокойный и насмешливый. Алине эта насмешливая маска кажется средством защиты, как будто, если он перестанет улыбаться, мир рухнет. Как будто, перестав высмеивать весь ужас ситуации, Саня развалится первым. Старинная русская забава: кто первый посмеется, тот и самый сильный.

– Куда дальше?

Алина моргает. Куда? Хороший вопрос. Она не стратег и уж тем более не великий мыслитель.

– Нужно добраться до людей. – Она с трудом поднимается на локтях, трет виски большими пальцами. Как Андрей выжил, проведя там столько времени? Феноменальное здоровье. Тероев лежит на земле без сознания все такого же бордового оттенка, Алина проверяет пульс: жив. Жив, собака сутулая, жив! Если помрет, то пусть не здесь, а у бандитов на руках. Она сделала все что могла.

– Дотащи его до стрипухи. – Она валится обратно на землю, позвоночник впивается в автомат до хруста. – Сколько осталось времени? Мне нужно переобуться. И отдышаться.

– Это все приказания? – Галлер ухмыляется и сверяется с наручными часами. – Служба закончится через полчаса. Успеваем.

Алина позволяет себе выдохнуть. Саня сгружает Тероева на спину и бодро выходит, не теряя драгоценного времени. Она оглядывается, рассматривая проклятый склад. Еще светло: в ее воображении где-то тут должны были быть спрятаны страшные символы, намекающие на то, что творится под землей, но ничего нет: кирпичи, старенькие подпорки, деревянный подгнивший потолок. Ей очень хочется добраться до ребят и обо всем рассказать, но Глеб, наверное, узнает очень быстро. У него ж батя большая шишка. Ему первому позвонят. Все хорошо, что хорошо кончается.

Обидно, конечно, что в Каннах такую историю, основанную на реальных событиях, не поймут. По классике русской тоски в конце все должны умереть. Ее радует, что переезд не состоится, но от матушки придется выслушать достаточно гневных эпитетов. Что ж. В этот раз она во всем будет права. Алина скидывает ботинки, переодевая на правильную сторону. Пуховик весь в грязи, волосы всклоченные, ну точно бомжиха на вокзале. Плевать. Она справилась. Раз в жизни – справилась. Странная оптика мимолетного счастья: и солнце не бесит, и серость не вызывает желания вскрыться, и грязь почти не волнует. Почти..

– Пора уходить. – Саня стоит в дверях. Шустро он Тероева отнес, Алина даже о гнозисе склада подумать не успела толком.

– Не приказывай мне. – Закатывает глаза. – Свободен, Галлер. Сво-бо-ден. Щас поднимусь и пойдем. – Она рассматривает ногти с тонким грязным ободком и думает, что весь вечер потратит на то, чтобы поправить маникюр. Быть можно дельным человеком, как говорил Александр Сергеевич. Это все шок. Точно шок. Самое время о ногтях подумать... И вообще, может, она теперь заслужила свидание. Дважды авторитету жизнь спасти, хоть и из-за собственной тупости, – это вам не кот чихнул. А еще теперь необходимо пойти на свидание в своем самом проститутском платье, она имеет полное право просто пожить. Без мистических историй, достаточно. Сходить в рестик, нажраться от пуза, ржать во всю глотку и заказывать блатные песни цыганскому квартету. А кому что не нравится, то вопросы к папеньке, он объяснит, почему его дочка так расхаживает. Бомжи и алкоголики, блюдущие мораль юных дам, ее совершенно не колышат.

Но Саня не отвечает. Она оборачивается, чтобы отматерить проклятого беса, но за спиной пусто. Хорошо хоть дверь открыта, иначе... Толчок. Алина взвизгивает, вскакивая на ноги. Земля гудит и дрожит мелко-мелко, Алина пятится, выхватывая автомат из-за спины, и дергает приклад.

Здание содрогается, осыпав ее мелкой пыльной крошкой, грунт приходит в движение, там, в глубине, что-то активно шевелится. Или кто-то. Алина вжимается в стену, на ум приходит лишь избитый «Отче наш», больше она так и не выучила, как ни старалась. Вибрация отдается в теле, Алине кажется, что она сейчас провалится прямиком в преисподнюю. Или ее просто завалит досками. Ухватиться за кирпич, сделать осторожный шаг к выходу. Еще один, всего шагов двадцать, какая малость.

Из земли в самом центре вырывается рука. Еб твою мать... Алина бросает свои попытки сбежать, вновь вскидывает автомат и берет ее на мушку. Пальцы жадно хватают воздух, следом появляется вторая рука, осыпав Алину влажными комьями. Ну давай, давай покажи личико, сразу очередь получишь, она злобно сжимает зубы, готовясь притронуться к спусковому крючку, но...

– Галлер?!

Щелчок, автомат падает на землю, Алина бежит вперед к рыжей макушке, стараясь не потерять равновесие. Она падает на колени, пальцами раскапывая мерзлые комья, ломая ногти, адреналин растекается по кровотоку ударной волной. Когда показывается знакомое лицо, она аж вскрикивает от избытка чувств, не понимая, что происходит, но продолжая копать. Мелкие камушки впиваются в пальцы, старые корни цепляются за обломанные ногти. Вот тебе и маникюр. Еще один толчок – и земля выплевывает рыжего, как ребенок кислую конфету. На нем остатки старой, давно сгнившей одежды, все его тело покрывает плотная корка пыли. Саня тяжело дышит, положив ладонь на грудь.

– Бьется, – шепчет, в шоке закрывая рот ладонью. – Оно бьется.

Алина непонимающе смотрит на него.

– Что? – на выдохе.

– Сердце. Сердце бьется. – Он жмурится, тянет руку вперед, едва касаясь кончиками пальцев щеки. – Рано... Ненавидеть не перестану, не надейся.

Алина медленно переводит взгляд с глаз на пальцы, крупные горошины слез рисуют мокрые дорожки на щеках. И когда она начала плакать? А главное, почему? Губы сами растягиваются в несмелой улыбке.

– Это взаимно. – Но Саня подносит ладонь к губам, заставляя замолчать.

– Некоторые слова просто случаются в нужном месте. Таков закон жизни. И закон смерти. Поможешь мне встать?

Тяжелый какой, зараза. Алина тянет его на себя изо всех сил, Саня с трудом принимает вертикальное положение. В голову закрадывается мысль, что ему только фигового листа не хватает на причинном месте, стал бы прекрасной статуей. Идиотское, адреналиновое веселье. Он хватается рукой за ее плечи, Алина тащит автомат за ремень, и они медленно, осторожно движутся к выходу. Галлер смотрит растерянно, очень по-детски, она сейчас чувствует себя его проводником. Он, наверное, так себя ощущал, впервые встретив ее. Она обязательно научит его жить заново, теперь он сможет ей все рассказать. Наконец-то. Будет шипеть, иронизировать, злиться, но под дулом автомата сложно молчать.

– Нам нужно спрятаться. Они почувствовали, они...  – Саня тяжело дышит.

– Пусть только попробуют. Против лома нет приема, автомат я никому отдавать не собираюсь. – Она кряхтит, каждый шаг дается с трудом. – Я тебя типа воскресила?

– Не совсем. Я ведь был нойдом раньше, с помощью ритуала меня закопали. Нельзя умереть, не передав дар. Мы все кормили могильник своим даром. Не живые и не мертвые. Что-то между. – Он дергает носом, с наслаждением подставляя лицо ветру. – Сука, как хорошо чувствовать.

– А зачем убивали? Я не понимаю. – Ей хочется знать все немедленно. Здание стрипухи уже совсем близко, они идут по косой, Саню штормит, как пьяную шалаву. – Чтобы...

– Освободиться. – Голос из-за спины спокойный, но достаточно громкий. Алина оборачивается, скидывая чужую руку и выставляя перед собой автомат, закрывая Саню. – Чтобы освободиться. Но продолжать жить вечно. Достойная сделка, как думаешь?

Она не слышала, как они появились. Ни звука, ни шороха, ни дуновения ветра. Обладательница голоса совсем молода, в любой другой ситуации Алина бы назвала ее своей ровесницей, но не сейчас. Девочка с картинки: аккуратный овал лица, широко распахнутые светлые глаза, косички полудетские, одежда нарочито закрытая. Мужчинам такие нравятся, особенно педофилам за пятьдесят. За ней пятеро, и в любой другой ситуации Алина бы назвала это сборище клубом по интересам. Разношерстные, но одинаково серые, нарочито пытающиеся слиться с толпой. Из того, что можно записать в ориентировку, только интересные лица. Поп с аккуратной бородой в стареньком подряснике, темноволосая девочка с детским лицом, два светловолосых парня, будто бы братья, в одежде современных рокеров и остроносый мужичок в ментовской форме. Странно. Она его в отделе раньше не видела.

– Да мне насрать. Без ног еще никто за мной не бегал. – Алина воображает себя бандиткой на сходняке, главное, лицо не потерять. Девушка слегка качает головой, будто разочаровавшись. – Хули ты вылупилась, пулю в лоб хочешь?

Она не уверена, что сможет их всех убить. Несмотря на то что мертвые, в Питере хоть по колесам стреляла, а тут... Коленки-то подрагивают.

– Попробуй. – Девушка ободряюще улыбается. – Давай стреляй, чего стоишь?

Алина поджимает губы и дает очередь в воздух.

– Менты уже едут, не сомневайся. Еще шаг – я тебе мозги вынесу. – У нее начинают подрагивать руки. Как живая, совсем как живая... Ладно бы амбал какой был, а тут ссыкуха-ровесница. По виду, только по виду, соберись.

– Тебя как зовут? – Девушка тянет руку вперед. – Отдай нам Сашеньку. Один раз предав, предаст и второй раз. Думаешь, тебя это минует? Он тебя сам сдаст, когда будет выгодно, – объясняет спокойно, как надоедливому ребенку с гранатой, что чеку дергать нельзя.

– И что мне за это будет? – Нет, нет, нельзя вступать в переговоры с террористами, фатальная ошибка.

– Уедешь с мамой и папой из города. Все сделаешь правильно. Тероева своего прихватишь и будешь жить долго и счастливо. Это не твоя война. – Она опускает руку. В ее словах есть здравое зерно, Саня хотел Алину использовать и дождаться, пока помрет, никаких благих намерений. Галлер вцепляется ей в плечо до боли, прицел сбивается. Какой же конь бессмысленный.

– Нечистой силе верить нельзя, – фыркает, стараясь придать лицу уверенное выражение. – Еще варианты? Убьете его, потом убьете меня. Недолго музыка играла.

Девушка переводит взгляд ей за спину, Санина рука сильнее впивается в плечо. Останутся отметины. Никаких открытых платьев, одни убытки от этого идиота.

– А ты что скажешь? Поблагодаришь девочку за чудесное спасение или, как обычно, предпочтешь отсидеться, начнешь давить на жалость в надежде поскорее свалить? Эта земля проклята. Как бы тебе того ни хотелось, но она настолько же твоя, как и моя. И сбежать от этого невозможно.

Алина опускает глаза, ожидая ответ. Она и сама не подарок, сколько в ней оголтелой храбрости, а лучше бы была трусихой. Трусихи живут дольше, терпят сильнее. Трусу в наше время жить гораздо легче, просто делаешь вид, что все в порядке, молчаливо одобряешь то, что нельзя одобрять. Может, это делает тебя преступником, зато живым. И наверное, иногда даже счастливым. Какое кому дело, за что ты там помер, даже если и за правду. Не поблагодарят, просто позовут следующего идиота, готового сдохнуть за правильность и добро. За добро, говорят, умирать проще.

– Я не собираюсь с тобой беседовать. – Саня делает неуверенный шаг назад, увлекая за собой Алину. Ей сейчас хочется дать очередь по всем ним, и по Галлеру, и по девушке с ее собратьями; чтобы закончить это бессмысленное противостояние, придется уничтожить всех участников. Весь старый мир. И хороших, и плохих, только есть ли вообще тут хорошие? Склад этот сраный заминировать и выкопать там яму до центра земли, чтоб у них шанса не осталось.

– А что так? Как ты соловьем-то пел, что приведешь ее, что она поверила в твои сказки, что никаких проблем не будет. И вот мы здесь. Только мы вернемся, а ты уже нет. Ты не вернешься. – Мертвячка складывает руки на груди, к ней делает шаг темноволосая девушка, что стояла рядом с Женей, осторожно берет за локоть.

– У меня своя цель, у тебя – своя. Стреляй, – шипит Саня на ухо Алине, продолжая медленно пятиться. Алина дергает плечом, чтоб ослабил напор, продолжая молча пялиться в прицел. Темноволосая начинает так же медленно приближаться, автомат в руках ощутимо трясется. – Да стреляй же, дура!

Его крик глушит левое ухо, прикладом бы его по рыжей башке... Почему, почему никто из бандитов их не слышит? Неужели снова иллюзии?

– Захлопнись, ржавый, – Алина шипит, не сводя глаз с темноволосой девушки. – На хер пошла отсюда. Последнее предупреждение.

Та останавливается, обнимая себя руками. Такой детский, добрый жест. С-сука...

– А то что? – Еще шаг.

Алина локтем толкает Саню, мол, вали отсюда сам, достал.

– Стоять! – Такая ментовская фраза, отец бы гордился. – А ну, пляшите, петушары! – Автомат взрывается очередью, пули прошивают ближайшую цель, барышня валится, сипло захрипев, Алина проходится по ногам с каким-то несвойственным ей дотошным остервенением, убедившись, что упали все.

Алина рывком разворачивается и, подхватив Галлера под ручку, быстрым шагом идет вперед. Внутри клокочет злоба вперемешку с адреналином. Всегда хотелось так сделать. Они заворачивают за угол, охранник «Ягодки» аж замирает, но быстро бежит вперед, подхватывая падающего Саню. Смирный такой, будто не слышал ничего. Может, и не слышал.

– Отегова, сколько можно? Ты где автомат взяла? – Он не спрашивает, почему Саня теперь голый, а десять минут назад Тероева принес вполне себе одетый. Не спрашивает, почему они оба в земле, и Алина безмерно ему за это благодарна. Андрей не лучше выглядел, наверное.

– Бог послал. Дайте ключи, нам нужно дождаться приезда милиции, я запру дверь. – Ей нужно убедиться, что все закончилось.

– Давай без папаши, а? Ебанушка. – Связка звенит, Алина ловит ее ловко, радуясь, какая она сегодня молодец. Однажды она снимет об этом фильм и конец будет хорошим. Хоть и с послевкусием мерзотным, но тут уж реалии сами надиктовали сюжет. Мужик с Саней вваливаются внутрь помещения, Алина роняет ключи, коротко выругавшись. Иудушка, чтоб его. Как же злобно от всей ситуации с рыжим ублюдком, было радостно, а теперь злобно.

Сука. Она слышит сзади короткий хриплый всхлип, ребра прошивает каленым железом. И еще раз. И еще. Боль поглощающая, нутряная, даже с прострелом не было так больно. Алина валится на порог, сплевывая кровь. Допрыгалась. Быстрые шаги по тротуару. Яростный, утробный треск. Счастливый финал, закрывающие титры, имя режиссера. Скрюченными пальцами она пытается подцепить ключи, но это не помогает, руки просто не слушаются. Попытка вздохнуть – хрип – кровавая клякса на бетоне. Кто-то хватает за волосы и тащит обратно к складу, но ни вскрикнуть, ни звука издать. Невыносимо сильная резь в спине, ее ли чувствуют ангелы в Библии, обретая крылья?

Последняя глупость. Наивное путешествие под землю в надежде помочь человеку, который когда-то научил ее быть смелой. Ты и правда думала, что все будет так просто? Она слышит только хриплое дыхание и в ужасе смотрит, как спасительное здание удаляется все дальше. Куцые облака медленно плывут по непривычно голубому небу, все кажется Алине ярким, будто она видит это в последний раз. Изо рта с кашлем вылетает плотный сгусток крови, окрапив лицо. Сентиментальные слезы высохли, она ощущает соленую корку под глазами, сверху медленно надвигается козырек склада, как крышка гроба. Воздуха совсем мало. Снова деревянный потолок. Изъеденный временем, с серыми комками пыли в углах досок. Алина сейчас думает о том, что очень хочется обнять маму. Просто обнять маму, в детстве она обещала, что все заживет, если поцеловать больное место. Заживут ли дыры в спине? У мамы холодные руки, но теплые, сухие губы. У мамы легкая седина в волосах, которую она тщательно закрашивает басмой. У мамы голубые, как цветущие васильки, глаза. У мамы с собой всегда спрятаны тысячи теплых слов и сотни мелких колкостей. Мама вернется домой и испугается, устроит взбучку всему отделу. Заслужила ли она такое горе? Нет, не заслужила. Мама заслужила все самое лучшее, жаль, что так не получилось. Никогда не получается то, чего человек на самом деле заслуживает.

Алина переводит взгляд на своего убийцу и беззвучно кричит, захлебываясь кровью. Лучше бы ты умерла сразу от вскрытой глотки. Лучше бы не видеть, не слышать, не знать. Уехать из города, как мама и хотела, уехать навсегда и забыть. Если бы.

Глеб...

Эпилог

– Я устала тебя переубеждать. – Время за полночь, капитан Чумбоева сидит в кабинете и курит, кажется, десятую сигарету за час. – Улики неопровержимы. Его отпечатки нашли везде, даже в притоне.

Кургин сверлит взглядом чашку, но остывший чай никак не желает закипать. Катерина устала. Ей хочется домой, чтобы немного поспать, но приходится заниматься тем, чем она занимается. Уговаривать оперов поверить в факты.

– Он не мог... – Антон, собрав волю в кулак, отвечает ей почти безразлично, вертит тонкую фарфоровую чашку с чаем в руках. Сервизы у Катеньки свои, дорогие, пусть попробует разбить. – Ты же понимаешь, что он не мог.

Катя всплескивает руками. Как маленький, ей-богу, с мужиками невозможно работать. Вобьют себе в голову – и хоть что делай.

– Отпечатки есть? Есть. Поимка на месте преступления есть? Есть. Что тебе еще надо, чистосердечное? Он же больной, смирись уже с этим.

– Я не верю, что он болен, Кать. Я сам видел... – Кургин сжимает чашку так, что Кате хочется дать ему по голове как минимум папкой с бумагами.

– Давай так. Не для протокола. Я говорила с Юшиным, сам понимаешь, бывшей жене не отказывают. Когда ты «видел сам», где вы были?

Антон растерянно смотрит на нее.

– В лесу.

– Бинго! В лесу. А знаешь, где был Тероев, когда пропал? В лесу. Он тоже всякие сказки про чертей рассказывал. А бабки, которых якобы черти уводили, где терялись? В лесу. Даже Отегова, и та пропала в лесу. Вся эта чертовщина всегда происходит там. Заболоцкий жил в лесу, когда все началось. Но это еще не все. – Чумбоева достает увесистую папку из ящика стола. – Пожалуйста. Я запросила его дело из армии. Ты не поверишь, что я там обнаружила.

Катя шуршит бумажками, стараясь найти нужную информацию как можно скорее.

– Вот. Смотри. Смотри, говорю тебе. Не был он ни в какой армии, его на приемке психиатр завернул, настоятельно рекомендовал обследоваться на предмет шизофрении. Ты же помнишь, как закончил его отец. – От этих слов Кате становится грустно. Она помнит усатого поджарого следака, который спуску никому не давал. Сама у него училась, восхищалась, пока он не зарезал жену в тачке и не отправил машину целоваться со столбом. Интересный такой способ самоубийства, накануне тоже про чертей говорил. – Ты ведь ему так и не сказал, что это был не несчастный случай? Я не смогла.

Кургин тупо пялится в бумаги, как будто ждет, что черти полезут оттуда и рассеют все его сомнения.

– Не сказал. Зачем травмировать, он же всегда был проблемный. – Антон отставляет чай, поднимаясь и начиная нарезать по комнате круги. Снова. Катя подкуривает одиннадцатую сигарету. – А Отегова? Хочешь сказать, ее он тоже убил, из дома вытащил насильно?

Катя закатывает глаза, выдохнув дым носом.

– Она снова в списках пропавших без вести. Юшин говорит, что Тероев уверен, мол, это Алина его спасла. Будем надеяться, что это очередная выходка против системы, кто в восемнадцать был адекватным.

– Я все еще не могу поверить... – Кургин жмурится.

– Ну, поройся в его тетрадках, не знаю. Ты же верил во все это колдовство. Может, есть там что-то на самый крайний случай. – Катя водит пальцем по ободку кружки с чаем. – Позови главного черта, вдруг поможет. – Смешок.

– Но письма? Ты сама говорила, что Лебедев писал письма и получал на них ответы.

Катя опускает глаза.

– Да. Я их забрала из его квартиры, каюсь, Толя был крайне сентиментальным. Адреса части, которая указана на обороте, не существует. Он все это время был в городе, видимо. Как бы я ни верила в мистику и астрологию, спорить бесполезно. Убийца не прибежит к нам с логичным признанием, мол, это была подстава. Так не бывает.

В дверь аккуратно стучат, Кате хочется швырнуть в визитера чем-то поувесистей ручки, но увы. Казенное имущество, чтоб его.

– Что?

В кабинет заглядывает миловидная брюнетка, виновато улыбаясь.

– Я это, домой пойду. Устала. – Она закусывает губу.

– Наташ, твой рабочий день давно закончился. Тебе не обязательно отчитываться, когда ты идешь домой, у тебя есть обозначенные часы. Иди. – Чумбоева отмахивается.

– Это вы – Антон?

– Да, а что? – Кургин недоверчиво щурится. Девушка, хромая, проходит в кабинет, наклоняясь почти к лицу майора, тот лишь недоуменно поднимает брови.

– Ничего. У вас от природы такие необыкновенные глаза?

– Так, барышня, я интрижек не ищу. Всего вам хорошего.

Та поводит плечами и молча удаляется. Дверь тихо закрывается, Кургин хмурится.

– Это кто?

– Новая секретарша Отегова, Наташа. Сегодня первый день. У нее проблемы с опорно-двигательным, но она очень старается. Ты ж знаешь, Отегов любит сирым и убогим помогать.