Мэри Хаскелл

Проклятие двенадцати сестер

Merrie Haskell

The Princess Curse

Опубликовано в согласии с автором и его литературными агентами, Liza Dawson Associates (США) через Агентство Александра Корженевского (Россия)

© Смирнова Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Румынские слова, которые встречаются в этой истории:

Змий – как и «змей» в русском языке, это слово может обозначать как подвид дракона, имеющего антропоморфный облик, так и воздушного змея.

Стапуна – уважительное обращение, нечто среднее между доамна (госпожа) и невеста (жена).

Балаур – ещё один подвид дракона, этот больше похож на рептилию, чем на человека.

Соломонар – волшебник (мн. ч. – соломонари).

Мума Падури – персонаж из старой сказки, лесная ведьма, которая ест детей либо обращает их в рабов.

Доамна – уважительное обращение к женщине из высших слоёв общества.

Купкан – огр с головой собаки.

Доамнул – уважительное обращение к мужчине из высших слоёв общества.

Греучану – мифический герой, победивший драконов.

Глава 1

Через три дня после моего тринадцатилетия во время завтрака за мной явился Армас, палач и начальник тюремной стражи.

– Девочка, – сказал он таким холодным голосом, что кусок пирожка с тимьяном застрял у меня в горле, – княгиня послала за тобой.

– Пирожков много ела, – шепнул повар за моей спиной.

От страха меня чуть не стошнило. Я сомневалась, что в Сильвании бросают в тюрьму за обжорство, но девочек, которые только недавно поступили в обучение, вполне могут наказать за непослушание. А я немножечко ослушалась своего наставника.

Я соскользнула с табуретки, ощущая слабость и онемение во всём теле, но вопреки всему вскинула голову и, не дожидаясь Армаса, уверенно вышла во двор; вся кухня за моей спиной тут же принялась взволнованно обсуждать происходящее. В животе сильно заурчало, и я пожалела, что у меня нет при себе мяты, чтобы успокоить желудок и нервы.

На полпути через внутренний двор я спросила Армаса:

– Княгиня сказала зачем?..

– О, конечно. – Он развел руками. – Княгиня же во всём мне отчитывается.

Я промолчала. Не знала, что он бывает таким саркастичным.

Мы вошли в большой зал.

– Полагаю, мой отец не... – начала я, но тут мои глаза приспособились к тусклому свету и я увидела папу, поджидающего меня у гобелена с типичным сюжетом «Дракон похищает юную деву» и покусывающего кончики свои чёрных усов.

Каждый шаг теперь давался мне с бо́льшим трудом, чем следовало ожидать. Папа кивнул Армасу:

– Я отведу её.

Он произнёс это таким тоном, что у меня сердце ушло в пятки, и я, пытаясь скрыть тревогу, уставилась на гобелен. В чём бы меня сейчас ни обвинили, я не смогу придумать ложь настолько правдоподобную, чтобы выкрутиться без последствий. Армасу, может, я и смогла бы что-нибудь наплести и, может, выцарапать прощение. Но папе соврать не получится – даже слегка приукрасить правду не выйдет.

На гобелене, на бледной щеке девы, я заметила выбившуюся нитку, которая портила всё лицо, хотя девушку и так перекосило от страха: перед ней был не просто дракон, а огнедышащий змий, пытающийся её поцеловать.

Перепоручив меня папе, Армас пошёл доложить княгине, что я пришла. Я не двигалась с места – я ждала. Обожаю ждать. Я возилась с ниткой на гобелене: пыталась вытащить её на другую сторону – только чтобы не встречаться взглядом с папой.

– Ну что, Ревекка? – спросил он. Я знала эту грозную интонацию; когда-то таким голосом папа повергал в дрожь тысячи человек; правда, сейчас он в основном придерживал его для младших садовников, чтобы они не пропускали сорняки при прополке.

– Я помню про твоё правило, папа, – я старалась, чтобы голос звучал спокойно. Как будто я стану лгать папе в глаза. Я сильнее потянула за нитку. Она хочет уйти назад. Она хочет исчезнуть.

– Это не просто правило, Ревекка.

– Я знаю. Это ещё и обещание.

Я сморщила нос: не хочу вспоминать, как мне пришлось пообещать папе, что я никогда никому не буду врать. Я связала вместе выбившиеся нитки – теперь они будут хотя бы меньше бросаться в глаза.

Папа дёрнул меня за руку, чтобы я оставила гобелен в покое:

– Ты всё распустишь, а починить не сумеешь.

Я по-прежнему отворачивалась. Он ухватил меня за подбородок и повернул лицом к себе.

– Ты должна говорить правду не ради меня, а ради себя. Какую репутацию ты сама хочешь заработать в этом замке и в глазах княгини?

Я не успела ему ответить: из дверей княжеских покоев вышел Армас. Он многозначительно кивнул папе и удалился. Можно чуть-чуть выдохнуть: Армас не потащил меня за собой, чтобы высечь.

С другой стороны, у папы тоже рука тяжёлая.

Одарив меня сдержанной улыбкой, больше похожей на судорогу лицевых мышц, папа повёл меня в покои княгини.

Княгиня Дасиана, юная жена князя Василя, сидела в лучах утреннего солнца с шитьём на коленях: это было длинное красно-чёрное военное знамя. Она выглядела спокойной и царственной, сложно было поверить, что княгиней она стала всего два года назад, когда ей исполнилось тринадцать. Мне тоже сейчас тринадцать – только простой народ не женится и не выходит замуж так рано, в этом отношении мы разумнее знати.

Рядом с ней стоял брат Космин, взъерошенный, сонный и ужасно раздражённый. Брат Космин – придворный травник замка Сильвиан и мой наставник; если кто-то решит на меня донести, то он будет первым в очереди. Но у меня и в мыслях не было, что он примет мои замечания насчёт трав так близко к сердцу и даже не поленится вызвать меня к княгине, чтобы назначить наказание. Однако вид у него был вовсе не весёлый и даже не злорадный. Может быть, потому, что время ещё не перевалило за полдень.

Папа вышел вперёд и встал рядом с братом Космином, и я осталась одна перед княгиней.

– Итак, Константин? Это ваша дочь? – спросила княгиня Дасиана.

– Её зовут Ревекка, ваше высочество, – сказал папа, а я тем временем сложила руки в кармане передника и принялась изучать красно-чёрных драконов, нарисованных на длинных потолочных балках. Драконы – геральдические животные князя Василя – буквально захватили замок Сильвиан, они были вырезаны на всех дверных створках, вытканы на всех гобеленах и даже вышиты на подоле платья княгини Дасианы.

– Ревекка, – княгиня подняла иголку повыше и смотрела на меня сквозь тонкое ушко, – расскажи мне, как ты сегодня утром подбирала травы для ванны, которую должны были принимать мои падчерицы. – Она продела нитку в ушко, предварительно послюнив её, и вновь склонила голову над шитьём.

Я молча уставилась на неё. Вся суматоха из-за трав для ванны? Меня привели на аудиенцию к княгине, чтобы поговорить о травах для ванны?! Я припомнила, что сегодня утром, когда княжны – приёмные дочери княгини Дасианы, они старше её, все двенадцать – заходили в купальню, княжна Марикара принюхалась и спросила у банщицы Марджит, ела ли она сегодня суп с капустой. Ответа я уже не услышала и вообще почти сразу забыла об этом. Капуста сильно пахнет, но...

Брат Космин нетерпеливо махнул рукавами мантии в мою сторону, чтобы я отвечала.

– Травы должны были способствовать расслаблению, – сказала я.

Княгиня нахмурилась. Ой, я забыла правильно обратиться!

– Вашеблагороднейшееисветлейшеевысочество, – скороговоркой выпалила я и сделала хлипкий реверанс.

Княгиня судорожно закашлялась. Я подумала, нет ли у неё мокроты в лёгких. На вид она была здорова: её щёки не пылали болезненным румянцем. Жаль. Я знаю несколько эффективных трав, способных смягчить боль от распространяющейся по телу заразы.

– Скажи на милость, как забота о расслаблении привела к тому, что мои дочери пахли как... я процитирую княжну Лакримору: «как крестьяне за похлёбкой»?

О господи!

– Видите ли, – сказала я своим наиболее авторитетным голосом, – капуста лечит воспаления. Она снижает вздутие печени, где обитает душа, и успокаивает животные чувства разума. Следовательно, вполне возможно, что благодаря капусте княжны смогут проспать всю ночь вопреки проклятию... – Я не закончила, потому внезапно поняла, что княгиня оставила знамя лежать кучкой ткани у себя на коленях и с интересом меня разглядывает. – Я не думала, что запах кому-то повредит.

Княгиня поджала губы:

– Я рада, что кто-то принимает участие в трудной доле княжон, Ревекка, но в дальнейшем ты должна позаботиться о том, чтобы их ванна не пахла супом или рагу – она вообще не должна издавать никаких кухонных запахов. Мои падчерицы – княжны. Сегодня им предстоит очаровать делегацию из Саксонии, ведь княжна Тереза будет встречать своего суженого. Мы не можем допустить, чтобы на приёме кто-то пах пирожками с капустой.

– Я всё поняла, ваше благороднейшее и светлейшее...

– И разумеется, ты не должна пытаться снять проклятие, это недопустимо. Проклятия не любят, когда их уничтожают. – Княгиня постучала изящным пальчиком себе по носу. – Больше деликатности, Ревекка. Проклятие не должно почуять, как ты подбираешься к нему.

– Конечно, ваше благороднейшее...

– А теперь о твоём наказании. Ты должна извиниться перед банщицей Марджит, которая сильно опечалилась из-за того, что случилось сегодня утром.

Я ждала, что она скажет что-то ещё, но княгиня молчала.

– Это всё? – Я удивлённо моргнула.

Папа предостерегающе покачал головой, но княгиня только улыбнулась:

– Это всё, Ревекка. Ты и брат Космин можете идти.

Я не знала, что и думать. Когда меня вызвали к княгине, я понятия не имела, что сделала не так – хоть меня и не назвать образцом благочестия, – и готовилась к худшему. Но извиниться перед Марджит – это сложно назвать наказанием! Правда, папа и брат Космин всё ещё могут добавить что-нибудь от себя – просто чтобы удостовериться, что я усвоила урок.

Я пошла вслед за Космином и оглянулась на папу. Правильно было бы срочно подхватить свою корзинку и тактически отсутствовать весь день, собирая в лесу грибы и дикие травы. Но в замок мы приехали всего несколько недель назад, и местный лес я знала плохо. С другой стороны, папе на глаза сейчас лишний раз попадаться не стоит. Княгиня попросила его задержаться, чтобы что-то обсудить, и у меня было время ретироваться.

Я шла впереди брата Космина, когда услышала своё имя. Папа и княгиня говорят обо мне? Я замедлила шаг и пропустила брата Космина вперёд, а подойдя к дверям покоев, не последовала за ним в большой зал, а скользнула за гобелен с драконом и девой.

Я не слышала, чтобы они снова произносили моё имя. Папа и княгиня говорили о рвах и земляных работах. Папа – главный садовник в замке; можно подумать, что всё своё время он проводит среди трав и деревьев, однако садовники отвечают ещё и за земляные работы, рвы, крепостные валы – и вообще за всё, что так или иначе связано с почвой. Папу называли магом фортификации. Однако магии тут никакой нет – только понимание, как при помощи законов геометрии и геологии разместить пушки и отражать огонь противника.

– Туннель под южными укреплениями снова обрушился, – сказал папа.

– Полагаю, это значит, что мы близки к цели, – ответила княгиня. – Попытайтесь ещё раз, Константин. Венгры предлагают решить вопрос о передаче трона этой осенью, а если к тому времени у нас не будет наследника хотя бы в перспективе, я уверена – Корвинус пойдёт на нас войной.

– У Корвинуса не всё гладко с его престолом, – заметил папа. – Ему бы нужно обратить на это внимание.

– Корвинус расширил свои границы за счёт того, что вмешивался в дела соседних государств. Копайте быстрее. У нас нет времени.

Если папа и ответил на это, то кивком или другим жестом, потому затем княгиня спросила:

– А Ревекка?

Я?!

Голос папы не выражал абсолютно никаких эмоций:

– Нет.

Нет? Что «нет»?

Княгиня вздохнула:

– Инцидент с капустой доказывает, что она хочет помочь, Константин.

– Ваше высочество, умоляю вас: не надо пользоваться её детским усердием!

– Бравый солдат Константин, вы ли это?! Мне казалось, вы никогда не пренебрегаете ни единой возможностью.

– Мы можем поступить лучше – и мудрее, – чем вовлекать во всё это мою излишне любопытную дочь.

Я уже собиралась обидеться, но тут княгиня отпустила папу, и я запаниковала. Папа сейчас поймает меня за подслушиванием! Из коридора меня не видно, но папа сразу же заметит меня за гобеленом, как только выйдет из покоев.

Бочком я постаралась продвинуться ещё дальше за гобелен, чтобы скрыться в тени, и крепко зажмурилась, чтобы папа не увидел блеска глаз – и ещё, может быть, надеясь, что так стану невидимой для него.

Чья-то рука тяжело легла мне на плечо.

Вот вам и невидимость.

Глава 2

Папа был просто само терпение: прежде чем наорать, он рывком выдернул меня из-за гобелена и протащил за собой через большой зал, мимо грядок с травами, за ворота замка в сливовый сад.

– Ревекка! – закричал он и слегка встряхнул меня. В ожидании приговора я смотрела на него широко распахнутыми глазами. Мы с папой выживали бок о бок всего каких-то пару лет – с тех пор как он забрал меня из монастыря, где я осталась после смерти мамы. Частенько у меня возникало ощущение, что папа не понимает, что со мной делать.

Я тоже не знала, что делать с ним, хоть и успела за это время полюбить его. К тому же он колотил меня не так часто, как аббатиса, – только в тех случаях, когда я нарушала восьмую заповедь. По мнению папы, ложь – грех более страшный, чем убийство. Но возможно, всё дело в том, что, прежде чем стать садовником, папа был солдатом и убийство для него было когда-то обычным делом.

– Папа, я сказала княгине правду, – начала оправдываться я. – Я не лгала, ни капельки!

– Я знаю, – кивнул он.

Я нахмурилась. Тогда почему он так злится, если знает, что я не нарушила данное ему обещание?

– И я... мне очень жаль, что из-за меня от княжон пахло как от крестьянок. Правда. Мне очень жаль.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Просто... всё дело в проклятии. Все говорят о нём, но никто ничегошеньки не делает. А обещанная награда ждёт.

Проклятию, может, и не нужно, чтобы его снимали, но вот награда за это мне нужна позарез.

Я знать не знала, откуда взялось проклятие, но главная проблема была в том, что у князя Василя нет наследника. Если после его смерти не останется наследника мужского пола, соседние государства начнут войну за наши земли. Это само по себе плохо, но когда с одной стороны нам угрожает Османская империя, а с другой – Венгрия, то от Сильвании в лучшем случае останется жалкий несамостоятельный огрызок под управлением навязанного чужеземного правителя.

Князь был женат трижды, однако ни одна супруга не подарила ему сына. Первая жена произвела на свет двух дочерей, княжну Марикару и княжну Терезу, после чего скоропостижно скончалась. Вторая умерла, не успев никому подарить жизнь. А третья княгиня вот уже два года как супруга князя, однако до сих пор не понесла.

Однако князь Василь сумел заиметь ещё десять дочерей от восьми разных женщин, не связанных с ним священными узами брака. Я была поражена до глубины души, когда узнала об этом. Я думала, что Господь не благословляет детьми тех, кто не посвящён в супружеское таинство, но брат Космин мне сказал: «Это не так. Боже, чему тебя только учили твои монашки?!» Брат Космин, как и прочие монахи, относился к монахиням с известной долей пренебрежения.

Однажды, несколько лет назад, князь Василь привёз всех своих дочерей в замок Сильвиан, чтобы они вышли здесь замуж и родили ему внуков – при таком раскладе его род бы не прервался. Он даже, невзирая на происхождение матерей, пожаловал дворянство незаконнорожденным девочкам, в том числе Руксандре и Раде, дочерям владелицы трактира, и Отилии, которая выросла на мельнице.

Но вскоре после того, как княжны стали жить в замке все вместе, на них пало проклятие. И никто не хотел жениться на девицах, хоть и княжеского рода, на которых наложено проклятие, пусть и смехотворное.

Это действительно было смехотворное проклятие – разве нет? Каждое утро княжны покидали свою башню в крайнем утомлении, а их башмаки были стоптаны в ошмётки. Это необъяснимое явление отпугивало всех дворян, аристократов, принцев, рыцарей и баронов – короче говоря, всех мужчин благородного происхождения, кто имел хоть какое-либо право жениться на княжне.

Проклятие до того довело князя Василя, что он издал указ: тот, кто первым решит загадку башмаков, женится на той княжне, которую сам выберет, какого бы ни был он звания, рода и возраста. Даже если он изберёт себе в жёны одну из законных дочерей Василя. Даже если это будет простой пастух.

А если проклятие снимет женщина – её ждёт роскошная награда, с таким приданым она сможет выйти замуж за любого, за кого пожелает. Или – как надеялась я – принять постриг в любой монастырь по своему выбору. Уйти в монастырь стоит немалых денег, если только желающий не является «очень ценным приобретением». Воспитывавшие меня монахини ясно дали понять, что ко мне эта формулировка никакого отношения не имеет. Но зато я могу стать богатой.

– Проклятие опасно, – сказал папа, – и я не хочу, чтобы ты лезла в эту историю.

– Но пап, глупее этого проклятия на свете ничего нет! Ну и что с того, что княжны днём ходят сонные, а башмаки к утру изношены до дыр? Это проклятие про обувь и про сон. Признаю́, тайна здесь есть: банщица Марджит говорит, что за дверьми их спальни по ночам не слышно ни звука, а любой, кто проведёт там ночь, крепко засыпает и не просыпается.

– Марджит права.

– А я не засну. – Я вскинула голову. – Если ты оставишь меня в княжеской спальне на ночь, я всё разузнаю и спасу башмаки.

– Нет, Ревекка! – Папа помотал головой. – До башмаков никому нет дела! Эту странность прозвали проклятием не потому! Неужели ты не поняла, что сказала Марджит? Они не просыпаются!

– Она имела в виду, что они не просыпаются ночью и не знают, что происходит с башмаками... так ведь?

– Нет! – Папа закрыл глаза, сделал глубокий вдох, открыл глаза, развернул меня в обратную сторону и потащил к замку. – Идём!

Он опять провёл меня мимо резных драконов у передних ворот, а дальше мы направились в западную башню, которая была ниже и шире, чем восточная, где располагалась спальня княжон. Папа открыл передо мной маленькую скрипучую дубовую дверь и втолкнул в комнату.

В зале было множество людей. Я увидела мужчин и женщин, рядами, друг за другом лежащих на соломенных тюфяках. В другом конце комнаты, у крохотного очага, в кресле-качалке сидела старушка и вязала чулки. При нашем появлении она подняла голову. Она не улыбнулась.

В комнате пахло тишиной и камнем – как в храме после того, как развеется дым ладана, – не так, как обычно пахнет в помещении, где собирается толпа людей.

Я смотрела на растянувшиеся на тюфяках тела, неестественно неподвижные: никто не храпел, не ёрзал и не пускал газы, как нормальные люди во время сна.

Они засыпают и не просыпаются.

Папа попытался сразу же увести меня из зала, но я вырвалась и присела на корточки у тюфяка, на котором лежала девочка с алебастровой кожей и прямыми коричневыми бровями. Я протянула было руку, чтобы коснуться её, но тут же замерла в нерешительности, потому что за всё это время не заметила, чтобы её грудь вздымалась.

– Она жива? – спросила я у старушки.

Та отложила своё вязанье и подалась вперёд.

– Ты новая ученица травника? А ещё и дочка садовника. – Голос у неё был хриплым, а кожа – морщинистой. – Значит, пришла наконец посмотреть на живых мертвецов?

Я не знала подобающего ответа на такой вопрос, поэтому спросила сама:

– Они никогда не просыпаются? Что бы ни происходило?

– Хоть иголками их коли – они и не дёрнутся. Ни гром, ни громкие хлопки, ни огонь, ни вода не могут их разбудить.

Я старалась не идти на поводу у страха, а думать как травница:

– Вы пробовали натирать им руки и ноги маслом розмарина? Или задуть им в нос перца?

– Я каждую неделю втираю им розмарин, а молотый чёрный перец на них совсем не действует.

Теперь женщина смотрела на меня с интересом, как будто ждала, что я ещё спрошу.

При других обстоятельствах мне было бы приятно, что со мной считаются, но теперь меня это встревожило. Всё и вправду очень плохо, если все ждут чуда от ученицы травника.

Чтобы избежать пристального взгляда старой женщины, я стала внимательно рассматривать девочку. На вид ей было лет тринадцать, как и мне.

– Кто-нибудь из них... умирал при вас?

– Я кормлю их питательными супами, – ответила старушка. – По капле вливаю в горло и массирую им шею, пока не проглотят. Я пеленаю их как маленьких детей и регулярно меняю простыни. Это всё, что я могу сделать, и большинству из них этого достаточно. Но несмотря на всё это, кто-нибудь иногда отправляется в мир иной. Мне ни разу не удавалось угадать, кто это будет: кто-то из молодых или из старых, из тех, кто недавно заснул, или кто спит уже много лет...

Меня пробрала дрожь. Лицо спящей девочки было безмятежным, а её дыхание таким медленным, что я едва почувствовала его, когда почти прижалась ухом к её носу. Она походила на тело святой: мёртвая, но не тронутая разложением. Как будто она навсегда останется такой.

– Как это случилось? – шёпотом спросила я.

– Они осмелились поднять глаза на княжон в то время, когда княжны не хотели, чтобы на них смотрели, – сказала старая женщина.

Я молчала. Какое-то время стояла тишина. Потом я услышала, как сзади ко мне подошёл папа:

– Ревекка, брат Космин будет искать тебя.

– Да, папа, – ответила я и встала. Но прежде чем последовать за ним в жилую часть замка, я помедлила. – Стапуна, – почтительно сказала я, – простите, я не знаю вашего имени.

– Меня зовут Адина. А это моя дочь Алина. – Она указала на женщину, лежащую в конце ближнего к ней ряда. – А это Юлия. – Она указала на девочку, которую я разглядывала.

– Стапуна Адина, вы позволите мне прийти ещё раз и принести кое-какие травы, чтобы попробовать пробудить... их? – очень вежливо спросила я.

– Делай как считаешь нужным, – равнодушно ответила Адина, вновь берясь за вязанье.

Теперь, когда я стояла одной ногой на пороге, она как будто потеряла ко мне всякий интерес. Сколько же людей вот так обещали зайти снова – и не приходили?

Папа ждал во дворе, пока я его нагоню.

– Те люди, которые лежат там, Ревекка, это те, кто не исчез.

– Не исчез?

– Некоторые заходят в башню к княжнам и никогда не возвращаются.

– Постой, они что – едят людей?!

Папа вскинул бровь:

– Если и едят, то костей не оставляют. Но теперь ты понимаешь, Рева, что это за проклятие? Почему тебе не стоит с ним связываться? Почему нельзя относиться к нему как к забаве и экспериментировать с травами?

– Да, папа, понимаю, – кивнула я. Я не лгала. Я действительно поняла, отлично поняла, почему должна стараться ещё больше, чтобы снять проклятие замка Сильвиан и получить свою награду.

Глава 3

Когда тремя неделями ранее мы прибыли в замок Сильвиан – пройдя пешком весь путь от Молдавии, – я, к своему огорчению, узнала, что у местного травника уже есть ученица. Но брат Космин всё равно взял меня. Сначала я обрадовалась, но потом поняла, что он поступил так только потому, что в монастыре меня уже научили основам травничества, а если новая ученица в состоянии выполнить половину твоей ежедневной работы, можно дольше валяться в постели.

Другую половину его работы уже выполняла первая ученица, Дидина. Папа ошибался, когда утверждал, что сегодня утром я понадоблюсь брату Космину. Я нужна была Дидине. Брат Космин после аудиенции с княгиней пошел дальше спать.

Я говорю чистую правду и не пытаюсь очернить брата Космина из-за личной неприязни или чего-то в этом духе; вот только сложно сказать, к какой из трёх принесённых им клятв – целомудрия, смирения, бедности – он относился с наименьшим почтением. Это был неплохой человек, отвратительный монах и посредственный травник – он полагал, что буковица является лучшим лекарством от всего на свете.

– Где ты была? – спросила Дидина, подняв на меня усталые глаза. Ей четырнадцать, на год больше, чем мне, но травничеству она училась не так долго, как я. – Я всё утро не видела брата Космина.

Я поспешила в комнату, пробежала мимо косминской полки с чудесными книжками (целых семь справочников трав, четыре из которых напечатаны!) и уселась за свой рабочий стол.

– У княгини Дасианы возник вопрос, в каких именно травах купались княжны сегодня утром.

– С чего бы? Что ты туда добавила?

– Дикую капусту.

Дидина явно не оценила глубину моего замысла.

– Добавлять капусту в ванну?! Жуть, – сказала она и продолжила толочь буковицу для брата Космина.

Я вздохнула. Буковица хорошее растение. Некоторые считают её панацеей, но я думаю, им просто лень узнавать что-то новое: как некоторые лекари считают кровопускание полезным при любом недуге, даже если перед ними истекающий кровью солдат.

Все части буковицы, от цветка до корня, обладают целебными свойствами, и она действительно полезна – при лихорадке, спазмах, для регуляции мочеиспускания, при высоком давлении и несварении желудка, избавляет от паразитов и газов и даже помогает при заживлении ран и обильных кровотечениях. Но буковица действует намного лучше в сочетании с другими травами, и она уж точно не лечит от всего на свете, и не всегда это наилучшее лекарство.

Но я твёрдо решила быть паинькой, поэтому минимум неделю не собиралась заводить разговор о буковице ни с Дидиной, ни с братом Космином. Надо отдать должное моему наставнику – всё-таки он ради меня пришёл сегодня в светлицу, хоть и ни слова не сказал в мою защиту; но, честно говоря, я опасалась, что первопричиной моего сегодняшнего визита к княгине послужили мои возмущения насчёт перерасхода буковицы.

Остаток дня я работала в поте лица. Носила розовые лепестки в прачечную и там раскладывала их рядом с чистой одеждой. Готовила на весь замок отвар для волос из розмарина и крапивы. Помогала Дидине толочь полынь, которую боятся мыши, и болотную мяту, отпугивающую блох. Приготовила партию мази для суставов престарелому ослику брата Космина.

Когда брат Космин наконец соизволил появиться в травной, он приказал мне сделать саше из полыни лечебной и пижмы, чтобы к нам не залетали мотыльки. Я собирала маргаритки, мелиссу и сантолину – слуги смешают её с аиром и натрут ею пол в большом зале, а также чабер, розмарин, руту и розы для небольших ароматных букетов, которые княжны носят при себе каждый вечер.

После всего этого брат Космин уделил нам немного времени и показал, как готовить средство от кашля из корня клевера и коры вишнёвого дерева, а когда он отлучился по естественной надобности, Дидина сказала:

– Брат Космин рассказал мне, зачем ты добавила дикую капусту в ванну. Тебе лучше держаться от княжон подальше.

Упрямо стиснув зубы, я продолжала дробить пестиком корень клевера.

– Ты не представляешь, сколько человек так пропало, – продолжила Дидина. – Это того не стоит.

– Награда того не стоит? – Я вскинула бровь. – А мне кажется, что стоит: не придётся выходить замуж неизвестно за кого, кто заставит без конца рожать детей, и не надо будет бояться, что в старости останешься одна и никто о тебе не позаботится...

– Неизвестно за кого... А зачем тебе награда, если ты не хочешь замуж?

– Чтобы уйти в монастырь, конечно же.

– Ох. – Дидина принялась отмерять вишнёвую кору, которую только что толкла. – Извини. Я не знала, что тебя влечёт духовная стезя.

Мне было стыдно признаться, что на самом деле это меня не влечёт, поэтому эту фразу я оставила без ответа.

– Я хочу быть травницей в большом приходе, – сказала я. – И чтобы у меня был собственный сад. И собственные ученики. – «Написать прекрасную книгу о травах», – подумала я, но вслух не сказала. Это скорее мечта, а не план на будущее.

Дидина прищурилась, чтобы точнее отмерить порошок.

– Для этого нужно очень много денег. Только богатые женщины могут уйти в такой монастырь.

– Я знаю, – кивнула я и принялась ещё сильнее стучать пестиком по корню. Я с раннего детства знала, что монахини не возьмут меня без пожертвований, и едва смела мечтать о собственной травной: белой комнате, озарённой лучами северного солнца, где вдоль стен стоят высокие сушильные шкафы, где я властвую единолично и где никто не осмелится критиковать мой метод приготовления ароматических шариков. И не будет заготавливать тонны буковицы.

Пока я ничего не знала о награде, обещанной князем Василем, я всегда думала, что мне придётся искать мужа и что задача эта не слишком трудная: объективно я не самая некрасивая на свете девочка. Да и будь иначе, я знаю много случаев, когда некрасивые женщины выходят замуж и рожают детей.

Но что дальше? Что насчёт моего мужа? Кем он будет: столяром, кузнецом, сапожником? Есть одна трудность в браке с ремесленником: вся купля-продажа ложится в том числе на плечи жены. И как при такой жизни найти время для моих трав? Но я не представляла себя ни женой крестьянина, работающего на какого-нибудь помещика, ни женой солдата – печальная судьба моей мамы навсегда отвернула меня от этого пути.

Нет. Монастырь – вот лучший вариант. Место, где всё время, отведённое на молитвы, я смогу посвящать размышлениям о травах. Обеты молчания, песнопения и послушание – до этого всего мне нет дела: моя собственная травная – вот что главное!

Через некоторое время вернулся брат Космин и стал задавать нам вопросы о свойствах вишнёвой коры, и мы с Дидиной прекратили разговор.

Вскоре я собрала вечерние букеты и отправилась в жилую часть замка, чтобы оставить их у покоев княжон.

Там я наткнулась на Флорина, младшего сапожника. Всего в замке работают семеро сапожников: шестеро ежедневно шьют по паре новых башмаков для княжон, а один шьёт обувь для всех прочих. Флорин, как и я, недавно поступил в ученики к своему мастеру, и в его обязанности, как и в мои, входило относить готовые изделия в восточную башню. Без крайней необходимости никто туда не ходил. Никогда.

Я посмотрела на Флорина поверх своего подноса с пахучими цветами и травами; он посмотрел на меня поверх своей коробки с башмаками.

– Тебе никогда не приходило в голову, что, не клади мы им каждый вечер новые букеты и башмаки, с ними бы и не происходило того, что происходит по ночам? – спросила я.

Флорин, который был едва-едва старше меня, но зато жил в замке с самого рождения, покачал головой:

– Такое уже пробовали. Уже всё пробовали. Князь Василь на неделю лишил княжон башмаков. И ту неделю они хромали по замку все в крови и мозолях.

– Почему нельзя их всех просто взять и выставить из замка?

– Потому что! Землетрясения! Ветер! Страшные бури! Каждый раз, когда пытались устроить что-то в этом духе, мы потом целый месяц разгребали завалы и латали стены.

– А если не давать им ложиться спать по ночам? – спросила я.

Флорин пожал плечами:

– Проклятие очень сильное и требует, чтобы княжны каждую ночь были в замке, в этой башне, без исключений.

– А если разлучить их...

– Нет! – Флорин закатил глаза. – Замок проклят на шесть лет. Всё, о чём ты успела подумать, уже опробовали дважды, а помимо этого – ещё сотню других вариантов.

– А как насчёт...

Флорин раздражённо сказал.

– Послушай, сколько тебе? Тринадцать? Ты не снимешь проклятие. Никто не снимет проклятие, а тех, кто будет пытаться, ничего хорошего не ждёт. Даю тебе совет как подмастерье подмастерью: проклятие не причиняет вреда тем, кто с ним не связывается. Значит, что? Не связывайся с ним – и станешь странствующей травницей. На этом всё. Стучи. – Он дёрнул подбородком в сторону закрытой двери.

Я хоть и разозлилась, но постучала. Бети, княжеская горничная, открыла дверь и забрала у Флорина башмаки. Флорин тут же смылся, явно не горя желанием подождать меня.

Обычно цветы у меня забирала вторая горничная, но сегодня её не оказалось на месте. Я хотела было положить поднос с цветами поверх башмаков, но Бети скривилась:

– Заноси его сюда, у меня не десять рук, знаешь ли!

И я вслед за Бети вошла в восточную башню.

Я увидела, что княжны в разной степени неодетости готовятся к вечерней трапезе и приёму в отцовском бальном зале. В любом другом будуаре на двенадцать знатных девушек слышался бы звонкий смех и болтовня. Но здесь царила тишина и напряжение; зато все княжны были в прекраснейших одеяниях из бархата, парчи и шёлка – не то что мои грубые шерстяные юбки и потёртый передник.

Я опустила поднос с цветами на пол и уже повернулась к двери, когда Бети попросила:

– Ты не задержишься?

– Зачем? – шёпотом спросила я.

– Помочь им с цветами. Ты же всё про цветы знаешь, верно?

Я чуть было не ответила, что вряд ли княжны захотят меня здесь видеть – потому что хотела спуститься вниз и съесть свой ужин, – но вовремя сообразила, что мне представился великолепный шанс разузнать ещё что-нибудь о проклятии. Какая удача! И я чуть не променяла её на кислый суп и жареного карпа!

Глава 4

– Конечно, я помогу княжнам с цветами, – сказала я.

Бети в знак благодарности коротко улыбнулась мне и бросилась к княжне Виорике помочь с корсетом.

Кое-кто из княжон смерил меня недовольным взглядом: очевидно, они не забыли историю с капустой. Смутившись, я взяла букет и подошла к княжне Отилии – единственной снизошедшей до того, чтобы запомнить моё имя. Она перестала выщипывать брови и взяла цветы.

– Букеты выглядят прелестно, Ревекка, – сказала она и наклонилась их понюхать. – А пахнут и того лучше. Какие замечательные розы!

– Эм... вы правы, ваше высочество. – Я присела в реверансе, не зная, стоит ли говорить ей, что к качеству роз я не имею никакого отношения, я их только срезала. – И... эм... я могу вам чем-то помочь?

Отилия объяснила, как гладко зачесать ей волосы назад, собрать их в узел и заколоть шпильками. Поверх мы надели высокую конусообразную шляпу. К ней проволочкой крепилась вуаль, колышущаяся вокруг головы. Этот убор, сказала Отилия, называется «геннин^[1]-бабочка», и я отлично поняла почему: вуаль ложилась ей на плечи точно полупрозрачные крылья.

Когда я сделала шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой, то почувствовала себя совсем деревенщиной, хотя на мне был не самый худший передник и новый плащ с капюшоном орехового цвета. Вуаль буквально светилась на фоне тёмных волос Отилии, и сама она выглядела почти красивой.

Отилия улыбнулась мне, но улыбка вышла невесёлой, и сама княжна в тот момент показалась мне старше своих лет.

– Сколько времени вы провели в замке, ваше высочество? – спросила я, понизив голос, потому что Лакримора и Марикара то и дело на нас посматривали.

– Этой осенью будет семь лет. Мы переехали, когда мне было двенадцать. Я самая младшая. – Она говорила с тоской, а её глаза стали влажными и потемнели. Приглушённым голосом, чтобы сёстры не услышали, она добавила: – Я скучаю по своей прежней жизни. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, Ревекка.

Я нахмурилась. Конечно, меня никто не проклинал – но что Отилия может знать о моей жизни? Моя мама, будучи беременной, отказалась последовать за отцом, потому что папа был солдатом в армии Влада Цепеша, который не славился добрым отношением к женщинам – даже к жёнам своих солдат, даже беременным. А вскоре после моего рождения она умерла, оставив меня на попечении монахинь. Первые восемь лет моей жизни были абсолютно несчастными. Старшая аббатиса с первых дней нарекла меня лгуньей и проказницей. Все монахини меня презирали, кроме сестры Аники, травницы, которая взяла меня к себе в ученицы. Она ценила мою смекалку и умение схватывать всё на лету.

Я даже ни разу не видела папу, пока он не ушёл из армии Влада Цепеша и не присоединился к венгерскому Чёрному Легиону. Мне тогда было девять или около того; он переночевал в гостевом доме при аббатстве, на полчаса зашёл ко мне и позволил старшей аббатисе убедить его, что я лгунья, вставшая на грешный путь. Он приехал за мной всего пару лет назад, когда ушёл с воинской службы; он разлучил меня с сестрой Аникой и таскал за собой от одного богатого двора к другому, где для него находилась работа садовника.

В тот первый год я его ненавидела. Приняв на веру слова аббатисы, он обращался со мной как с лгуньей и как коршун следил, чтобы я говорила исключительно правду. Если он замечал хоть малейший намёк на ложь, то заставлял меня готовить самой себе розги, и я плакала, нарезая ивовые прутья и вспоминая сестру Анику. Так продолжалось до тех пор, пока мы не пришли к хрупкому соглашению: я пообещала никогда ему не врать, а он пообещал с этих пор и далее верить мне на слово. Думаю, нам обоим было непросто выполнять договор, но по сей день ни один из нас не мог обвинить другого в нарушении обязательств.

Нет, на мне не было проклятия, меня не запирали каждую ночь в башне со сводными сёстрами, более того – я не приходилась сестрой Марикаре и Лакриморе, но мне хотелось сказать: «Нет, княжна Отилия, я не представляю, как мне повезло. А вас когда-нибудь отчитывали перед всем аббатством за безобидную ложь? Вам приходилось голодать целыми днями, потому что ваши же солдаты во время отступления спалили пшеничные поля? Вам приходилось не спать ночи напролёт, когда турецкие варвары брали монастырь в осаду?»

Но я в кои-то веки придержала свой дерзкий язык и тихо ответила:

– О да, очень повезло, ваше высочество. А по чему вы сильнее всего скучаете?

И тут княжна залилась ярким румянцем.

– Ой! – вскрикнула она, как будто я уколола её булавкой. – По своей семье, разумеется.

– Но вам же наверняка разрешают видеться с родными.

– Моя мама, брат и сёстры раньше приезжали ко мне, но отец... – Она не договорила, и я видела, что ей больно об этом даже думать.

Отец, который воспитал её, возможно, не знал, что он ей не отец, если верить тому, что брат Космин рассказывал мне о рождении княжон.

– У мужа моей матери, – осторожно продолжила Отилия, – есть мельница в Моаре, это недалеко отсюда. Это чудеснейшая деревушка, расположенная аккурат между двух рукавов реки Брейдет. Северный рукав крутит колесо нашей мельницы, а южный обеспечивает кузницу холодной водой. Мы часто забирались на чердак и видели, как из кузницы за яблоневым садом летят искры. Мельники всегда сажают яблони, потому что они быстро растут и древесина у них достаточно крепкая, чтобы потом делать из них колёса для мельницы, – объяснила Отилия, и крупная слеза упала ей на колено. – Я скучаю по запаху яблочных костров...

– Тебе всё ещё нужна помощь мелкой травницы, Отилия? – голос княжны Терезы полоснул по воздуху точно нож.

– Уже нет, сестра, – ответила Отилия таким спокойным голосом, словно не она только что плакала. Она кивнула мне, и я поспешила помочь Терезе с её остроконечными башмаками.

Дальше у меня перед глазами замелькали башмаки и вуали, пока наконец все княжны не нарядились к ужину. Выстроившись в ряд и высоко подняв подолы платьев, они по очереди вышли из восточной башни; тонкие вуали колыхались у них на плечах. Я всегда поражалась, как все красивые женщины страны ещё не вымерли, спотыкаясь о раздутые длиннющие носы своих башмаков, но княжны неплохо с ними справлялись.

Когда последняя княжна переступила порог, Бети с облегчением вздохнула и с отсутствующим видом принялась собирать по разным углам комнаты все вещи, разбросанные после того, как тут переодевались двенадцать девушек.

Мне в голову пришла отличная идея.

– У тебя такой усталый вид, – сказала я горничной. – Мне в травной никогда не приходится столько убирать. Если хочешь, я могу помочь тебе и подмести тут. Иди к себе, а я уж позабочусь о княжеской спальне.

Вот так всё оказалось просто. Бети наказала мне после того, как княжны вернутся в спальню, закрыть дверь снаружи на засов и убежала прежде, чем я успела ей что-либо ответить.

Конечно, стоило Бети уйти, как я тут же пожалела, что поддалась первому порыву. Надо было сначала подождать, пока она уберёт три четверти комнаты, и только потом предложить помощь.

Я принялась выполнять обещание, а когда привела комнату в опрятный вид, свернулась калачиком на коврике у камина и притворилась спящей. Но на самом деле я выжидала. Сегодня я узнаю все тайны проклятия.

Притворяясь спящей, я успела уснуть на самом деле, а в следующий миг поняла, что Отилия трясёт меня за плечо и шёпотом зовёт по имени:

– Ревекка! Проснись! Мои сёстры идут сюда, тебе пора уходить!

– Ммм?

Отилия дёрнула меня вверх с такой силой, что мы обе покачнулись:

– Иди. Иди! Если ты останешься на ночь... – Она не договорила и перевела взгляд на дверь, как будто услышала с той стороны какой-то звук. – Уходи! Сейчас же!

И когда я сдвинулась с места, она толкнула меня в спину.

Спотыкаясь, я вылетела в коридор, откуда княжны гуськом возвращались в свои покои. Княжна Лакримора шла последней.

– А, капустная девочка? Решила провести ночь с нами? – насмешливо спросила она.

– Н-нет...

– Ну ладно, – и Лакримора захлопнула дверь у меня перед носом. Изнутри послышался звонкий щелчок запираемого затвора.

С громким стуком я опустила засов со своей стороны.

Капустная девочка? Это что-то новое. Монахини никогда не богохульствуют, но по части прозвищ им палец в рот не клади. Я про себя слышала и кое-что похуже.

Глава 5

Спустившись на следующий день в купальню, я извинилась перед банщицей Марджит за неловкость, которая вчера возникла по моей вине. Марджит закатила свои фиалково-карие глаза.

– Я выросла в полях, – сказала она. – Если меня что-то раздражает, я не постесняюсь выплеснуть желчь. У кого глаза понежнее, тот, может, и видит тут какие-то неловкости.

– Вам помочь с... чем-нибудь? – спросила я.

Марджит фыркнула, и я поняла, что она на меня злится, даже если не расстроилась из-за вчерашнего.

– Нет. Разбирай свои травы и не путайся у меня под ногами.

Я так и сделала, следя за тем, чтобы Марджит видела, какие травы я добавляю в ванну. Но она едва обращала на них внимание и возилась с камнями, которые нужно нагреть, прежде чем класть в бассейн, а также с мылом, полотенцами и маслами.

Роскошная купальня находилась под землёй, сохранившись со времён Римской империи. Языческие боги, выложенные потрескавшейся от древности мозаикой, наблюдали за обитателями замка Сильвиан, с ума сходящим по ваннам и принимающим их каждый день, а иногда и не по одному разу. Здесь все были чище монахинь, а ведь монахини очень чистоплотные. Марджит никогда не оставалась без работы.

– Дело в том, что я не понимаю этого проклятия, – сказала я, выбирая для ванны оранжевый бергамот, розовую герань и руту. Все эти травы обладают резким свежим запахом и в теории могут ослабить проклятие; хотя на протяжении нескольких недель их использования ни о каких улучшениях слышно не было.

– А чего тут понимать? – пожала плечами Марджит.

– Ну, для начала – кто его наложил. Какая ведьма или цыганка пожелала княжнам зла?

– В Сильвании нет цыган, закон запрещает им въезд, и ни одна здешняя ведьма не стала бы творить такое колдовство, – сказала Марджит. – Им это ни к чему. Ведьмы в этой стране интересуются только благостной магией.

Я в этом сильно сомневалась, но спорить с Марджит не хотела. Скажи я «Вы не знаете всех ведьм в Сильвании», Марджит бы заявила, что знает; скажи я, что ей не могут быть известны тайные намерения всех ведьм в Сильвании, Марджит бы заявила, конечно, что и это она тоже знает. Она всё знает.

– От ведьмы бы осталась какая-нибудь улика. Нельзя вот так просто взять и наложить такое заклятие. – Она вяло повела рукой в сторону княжеской башни. – Вспомни, что даже совсем простая магия, которую творит ведьма...

– Я не знаю ни одной ведьмы, – сказала я.

– В общем, даже чтобы излечить мужчину от излишнего пристрастия к вишнёвому бренди, требуется уйма всего. Вода из трёх и более священных колодцев. Жбан мёда. Одежда мужа, одежда жены. Волос его матери... Куча твоих трав, я их все припомнить не могу, но точно ладан и базилик. А, и Нож Девяти Невест.

– Какой ещё нож?

– Один из девяти ножей, которые девять невест пронесли к алтарю и во время венчания тайком положили в карман своему жениху. Знаешь, как трудно найти девять женщин, которым бы хватило ловкости подложить нож своему новоиспечённому супругу? Очень трудно.

– Наверное, да.

– Нет, маленькая Рева. Проклятие замка Сильвиан – дело рук не ведьмы. Купкана – может быть, – сказала Марджит, имея в виду огра с собачьей головой, который похищает юных дев. – Или змия. Возможно, даже балаура. Но не ведьмы.

При мысли обо всех этих существах меня пробрала дрожь. Змий и балаур – это драконы, которые всегда хотят жениться на юных девушках. На балаура страшно смотреть, потому что у него много голов. Но змий ещё хуже – он больше похож на человека и умеет менять облик, чтобы влюблять в себя девушек и жениться на них.

Я принялась толочь розовую герань, стараясь работать как можно тише, чтобы спросить:

– Флорин говорит, что и думать о проклятии не надо, ведь князь сделал всё возможное, чтобы снять его, но... А что именно было сделано?

Марджит, только что подкинувшая дров в печь, выпрямилась и вытерла капли пота на носу.

– Отправляли княжон спать по разным комнатам, – сказала она самодовольным голосом, и тут я поняла: ей нравится, когда её о чём-то расспрашивают. – Отсылали из замка. Даже пытались выдать их замуж... ну, почти. Княжна Марикара проделала весь путь до Стирии, чтобы выйти замуж за тамошнего герцога, но в ночь перед свадьбой герцог заснул глубоким сном да так и не проснулся.

– Как те, что спят в западной башне, – сказала я.

Марджит бросила на меня пытливый взгляд:

– Да. Он единственный из этих спящих не оказался в той башне. Его мать ухаживает за ним по сей день.

Нахмурившись, я заворачивала измельчённые травы в мешочки из марли и связывала их верёвкой.

– И что бы кто ни делал, ничего не изменилось?

– О, очень даже изменилось, клянусь костями моей матери! Такой ветер поднимается, и недра замка так трясутся – совсем по-другому, не то что раньше. В каждую башню молния ударяла.

Я бросила травы в воду и смотрела, как тени от марлевых мешочков плывут по мозаичным изображениям Нептуна и его дельфинов. Из правого глаза у него выпало три кусочка, что придавало Нептуну нахальный и не богоподобный вид.

– Ты же больше не собираешься проказничать, я надеюсь? – Тяжёлые брови Марджит сошлись, и она подчёркнуто посмотрела на мои травы.

– Сегодня никаких проказ, Марджит.

Банщица положила нагретые камни в воду, и комната наполнилась паром с запахом трав. Марджит сделала глубокий вдох:

– Хорошо. Пахнет приятно. Ничего общего с супом. И как раз вовремя. Они уже здесь.

Княжна Марикара первая вошла в купальню. Она всегда входила первой, чтобы никто не забыл, что она старшая законная дочь князя. По крайней мере, так утверждала Марджит. Следом появилась Отилия под руку с Надией. Отилия улыбнулась, и Надия неуверенно повторила за ней. Остальные не обратили на меня внимания, и я выскользнула в коридор, где пришлось толкаться среди княжон, ожидающих своей очереди в купальню.

Лакримора, та самая, которая назвала меня Капустной девочкой, вошла как раз в тот момент, когда я собиралась уйти. Я сделала шаг в сторону, но она пошла прямо на меня и, вытянув длинную шею, точно разъярённая гусыня, прошипела:

– Правильно сделала, что не осталась в нашей башне, подмастерье.

Последнее слово она произносила максимально долго: «подмассссстерье», и в конце оскалилась.

Я отвернулась, сделав вид, будто ничего не слышала, хотя по этикету мне полагалось сделать реверанс.

В травной за столом Дидины никого не было, зато её уже дожидалась целая куча цветков асфоделя. И брат Космин тоже ещё не явился. Полуденное солнце он предпочитал встречать, ворочаясь в кровати и портя воздух. Монахи очень трепетно относятся к таким ритуалам, как пускание газов и вычёсывание блох, – по крайней мере, так мне рассказывали монахини.

Мне нравилось, когда в травной я была совсем одна. Я разбирала стопки мисок, аккуратно расставляла на полках банки, бутылки и терракотовые горшки, сортировала травы на подносах именно так, как надо, а потом садилась на свой стул и представляла, что всё это – моё. Мысленно я переставляла шкафы и мечтала, что, в отличие от брата Космина, буду заготавливать травы наилучшим методом, а не как попало. На стеллаже справа от двери будут стоять горячие настойки, на стеллаже слева – холодные. На полках на дальней стене – отвары, микстуры, масла, мази, на ближней – бальзамы, эссенции, экстракты, сиропы, леденцы от кашля и сладкие лекарства.

Но сегодня, вместо того чтобы мечтать, я возьму лучшую книгу в библиотеке брата Космина – трактат «Книга простой медицины»^[2] святой Хильдегарды, – чтобы составить список трав, которые могут пригодиться для снятия проклятия.

Мне нравилось читать эту книгу; Хильдегарду Бингенскую я почитала своей личной святой. Она основала два монастыря и была их настоятельницей, и не только превосходно с этим справлялась, но и успевала писать песни и книги, в том числе работы по лекарственным растениям, которые читают травники по всему миру.

Но книги на обычном месте не оказалось. Оглядевшись, я увидела её на столе Дидины и, взяв трактат, принялась листать страницы. Я наткнулась на интересные разделы про оживление людей и переписала их в свой личный дневник – это был просто сложенный веером лист выскобленного пергамента с рисунками разнообразных растений.

Вошла Дидина и, сев на своё место, взяла свой пестик – и только тут заметила меня:

– Что ты делаешь?

– Конспектирую. Тут в основном на латыни, но я, кажется, почти всё разбираю. – И тут я запнулась, вспомнив, что Дидина не читает и не говорит на латыни; она с трудом разбирает церковнославянский и немножко знает по-саксонски. Тогда что «Книга простой медицины» делала на её столе? – А зачем ты...

– Тебе надо идти собирать цветы на букеты княжнам, – сказала Дидина.

– Это я всегда успею, – ответила я. – Но зачем ты... – Я бросила взгляд на страницу, которую конспектировала: «золотушные язвы на шее»...

Дидина захлопнула книгу и уставилась на меня. Но мне было всё равно – моё внимание было приковано к тонкому кусочку пергамента, который, вылетев из книги, упал на пол.

Мы обе нырнули под стол, но я первая схватила листок и увидела заголовок, написанный на непривычном варианте саксонского: «Растения, кои наделяют невидимостью».

Невидимостью? Нахмурившись, я стала читать дальше: «Соберите золотым ножом...»

Дидина схватила меня за ноги и вытащила из-под стола. Я попыталась спрятать пергамент в рукаве, но она это заметила и выхватила его.

– Осторожно, не порви!

– Сама будь осторожнее, это моё!

– Невидимость?

– Заткнись! Ещё услышит кто-нибудь.

– Дай мне посмотреть! Пожалуйста...

Она немного помедлила, потом скорчила гримасу и бросила мне листок:

– Ладно. Смотри. Всё равно тебе это не поможет.

Я схватила пергамент раньше, чем он достиг пола, и прочитала:

Мысли прыгали у меня в голове, как плоские камешки по поверхности воды. Став невидимой, я смогла бы следить за княжнами всю ночь и узнала бы, чем они заняты. Став невидимой и при условии, что я бы не расчихалась и не закашлялась, я бы узнала тайну проклятия, доложила княгине Дасиане и князю Василю и получила бы награду.

Я перевела взгляд на Дидину:

– Откуда у тебя это?

– Нашла в той книге, когда искала рисунок буковицы, чтобы перерисовать себе. Это точно старый пергамент – может, старше, чем сама книга. Но это всё чушь! Ничего из списка не работает.

– Зачем кому-то понадобилось записывать чушь?

– Я не знаю, но это так! Попробуй что-нибудь из списка, что угодно! В саду есть амарант, повар добавляет его в супы, чтобы было наваристей.

– Хорошо, попробую, – сказала я и, не откладывая дела в долгий ящик, направилась в сад, чтобы набрать полные карманы амаранта.

Наскоро сплетя венок, я напялила его на голову и на цыпочках вернулась в травную.

Дидина оторвалась от своего асфоделя, брат Космин тоже оглянулся. Интересно, когда он успел прийти. Оба смотрели прямо на меня.

– Ревекка, вот ты где, – сказал брат Космин. – Ты уже приготовила букеты для княжон? На сегодня княжна Надия хочет маргаритки.

– Сейчас схожу, – ответила я и швырнула венок в мусорное ведро у входа.

– Только поторопись. Во дворе замка вы все маргаритки собрали, поэтому сейчас тебе придётся идти в лес.

Я что-то буркнула, прошла к столу, достала свой справочник трав и, открыв чистый лист, написала: «Исследование растений, которые наделяют невидимостью. – И дальше: – Проверка первая: надела венок из амаранта. Никакого эффекта».

Запихнув свой справочник под ступку, я бросила мрачный взгляд на Дидину. Та с беспощадной весёлостью посоветовала:

– Главное – на развилке сверни налево, когда пойдёшь по тропе в сторону реки. Ты же не хочешь потеряться в лесу.

Глава 6

За три недели, проведённые в замке Сильвиан, я так и не научилась ориентироваться в охотничьих угодьях князя.

Частично потому, что я просто не привыкла собирать дикие травы. Я выросла в крепостных стенах монастыря в Трансильвании, и укрепления там были не случайно: рядом проходила граница Османской империи, и всегда можно было ожидать нападения турок.

Такова жизнь на границе христианского мира: ты не ждёшь, что еды хватит на всю зиму, и нечасто выбираешься на прогулку в окрестные леса.

Здесь, в Сильвании, пока безопасно – а может, я просто чувствовала себя спокойнее, когда между нами и турками лежала Трансильвания, а за нами – Венгрия. Венгры угрожали суверенитету государства князя Василя – но они же останавливали экспансию турок.

Однако безопасность – величина относительная. Очевидно, что у князя Василя были причины для беспокойства, если он нанял моего отца рыть рвы и туннели вокруг замка.

А ещё безопасность – величина непостоянная. Сейчас я не беспокоилась, что наткнусь на турецкий вооружённый отряд, но в лесу могли быть медведи, кабаны или огры. Три последних раза Дидина водила меня по округе, и я бы очень хотела, чтобы сейчас она была со мной.

Держа в руке плетёную корзинку, я прошла мимо Малого колодца, через ворота с драконами на створках, вдоль ровных рядов слив, на ветках которых зрели плоды, и углубилась в охотничьи угодья.

Здесь деревья росли так близко друг к другу, что солнечный свет никогда не падал на лесную землю, даже на протоптанные тропинки. Маргаритки – яркие цветы с плоскими белыми лепестками и жёлтой как солнце серединкой. Все солнечные растения любят солнечный свет, а не лесную чащу. Где-то за лесом должны быть широкие луга, но где именно, я точно не знала. Дидина сказала на тропе в сторону реки свернуть налево, так? Я, как любой нормальный человек, право и лево различаю – но как понять, что я иду по нужной тропе?

Чем дальше я шла, тем мрачнее становился лес, и трели жизнелюбивых дневных птиц остались позади вместе с солнечным светом. Я медленно шагала по тропе, прижав к себе корзинку, и, стараясь ступать как можно тише, постоянно оглядывалась. Я посмеюсь над собой, когда выйду на луг, где на каждом шагу растут маргаритки, я буду смеяться ещё громче, когда составлю из них букеты. Я это прекрасно знала, но мрачный лес всё равно угнетал меня.

Тёмная извилистая тропа вела всё дальше и дальше. Я уже отчаялась увидеть здесь свет и как раз подумывала о том, чтобы повернуть обратно в замок и сказать брату Космину, что княжне Надии придётся коротать вечер с букетом без маргариток, но внезапно за поворотом увидела посреди леса мужчину, который горстями брал из свёрнутого платка сливовые цветы и бросал их в ручей. Сотни лепестков собирались вместе на поверхности воды точно кучки снега и, покачиваясь на волнах, уплывали по течению.

Мужчина был высокого роста, одет как знатный господин в красный бархат, а его чёрный плащ военного покроя крепился застёжкой, сделанной, судя по всему, из кабаньего клыка. Одежда была цветов Василя – красная и чёрная, – но я не припоминала, чтобы раньше видела этого человека в замке.

Мне казалось, что я подошла совершенно бесшумно, но, похоже, я ошиблась, потому что мужчина резко обернулся, уронив в воду платок вместе с оставшимися цветами, а другой рукой выхватив меч. Я – совершенно инстинктивно – загородилась корзинкой и сделала пару шагов назад.

Мужчина, вскинув бровь, посмотрел на корзинку.

– Ты ведь знаешь, что плетёная корзинка – слабая защита против меча?

– Да, но другой у меня нет, – ответила я.

– Храбрость перед лицом неизбежного поражения – восхитительно! – похвалил он.

– Неизбежного поражения? – переспросила я. От страха мой голос непроизвольно поднялся на октаву выше, и я разозлилась, что выдала свои чувства.

– Если бы мы были соперниками в поединке, – уточнил мужчина, опустив меч. – Думаешь, я не одолел бы тебя?

– Ну, у вас как минимум есть меч, – пожала плечами я. – И в любом состязании на физическую силу вы бы наверняка выиграли. А вот в состязании на смекалку... у меня были бы шансы на победу. – Я опустила корзинку и вскинула подбородок.

– К сожалению, сегодня мы этого не узнаем. Подобные состязания отнимают слишком много времени, прежде чем определится победитель. А к закату мне надо быть дома.

Я рассмеялась, решив, что это шутка: мужчина был младше папы, но уже явно перерос тот возраст, когда его могли бы загонять домой с наступлением темноты. Однако он даже не улыбнулся.

– Извините, что напугала вас, и сожалею, что вы лишились платка. – Я указала на ручей, где в небольших заводях ещё кружились последние сливовые цветы, но платок давно уплыл.

Мужчина взглянул на воду.

– Я не испытываю недостатка в платках, – ответил он.

– О...

Мужчина по-прежнему смотрел на ручей, и я подумала, что с его впалыми щеками и тёмными глазами он по-своему даже красив. Он не отпустил длинные усы, как многие представители его сословия, зато носит очень коротко стриженную бороду.

– А для чего цветы? – выпалила я. Я понимала, что это невежливо, но меня распирало от любопытства.

Взгляд тёмных глаз мужчины метнулся ко мне и замер. Я уже думала, что он не ответит.

– Память, – сказал он наконец. – И долг.

Что-то в выражении его лица заставило меня воздержаться от дальнейших расспросов, но я всё-таки поинтересовалась:

– А где вы достали сливовые цветы в это время года?

Нужно сильно постараться, чтобы заставить растения цвести раньше срока; а чтобы задержать цветение на несколько месяцев – это уже какое-то запредельное искусство, во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы у кого-то была такая сила.

Он пристально посмотрел на меня:

– Сейчас не сезон цветения слив?

Он что, не знает, какое сейчас время года? Как такое возможно?! Даже находясь в тёмном лесу, можно догадаться, что лето в самом разгаре – листья на деревьях сочные и широкие. Я попятилась, подумав, что, может, это какой-нибудь вурдалак, а вовсе не человек. Такое случается. Мёртвые не всегда знают, куда пойти...

Корзинка вдруг выпала из моих ослабевших пальцев. Мужчина наклонился, поднял её, протянул мне, и я чуть не рассмеялась от облегчения: ни один вурдалак не смог бы поднять корзинку и отдать её мне.

– Всё хорошо? – спросил он, глядя на меня.

Я пропустила его вопрос мимо ушей и спросила сама:

– Вы вассал князя Василя?

– Вассал? Вряд ли.

– Тогда что вы делаете в его охотничьих угодьях, Незнакомец?

– Зови меня Фрумос, – сказал он. Это имя значит «красивый»; ещё Фрумосом зовут героев всех старых эпических сказаний – когда-то князь Фрумос бился со змием. Этот мужчина уж очень высокого о себе мнения! – А как твоё имя?

– Ревекка. Я ученица травника из замка Сильвиан. Вернее, одна из учениц. Итак, что вы делаете здесь, в охотничьих угодьях Василя, князь Фрумос?

Он посмотрел на меня так, словно с большим удовольствием придушил бы, и я добавила:

– Или вам не нравится, когда вас зовут князем Фрумосом?

– Я слишком часто слышу эту шутку, скажем так, – уклончиво ответил он.

– А что говорит на этот счёт ваш Чудесный Конь? – с ухмылкой спросила я. В сказках князь Фрумос всегда спрашивает совета у своего коня. Но это очень умный конь, поэтому в сказке всё логично.

– Он говорит, что ты похожа на старуху, которую князь встречает на дороге, и та ставит его перед неразрешимой дилеммой, – ответил он.

– Почему это? – спросила я, не зная, обижаться или радоваться такому сравнению.

Он еле заметно пожал плечами с таким видом, словно сдерживался, чтобы не нагрубить. Мне не хотелось выслушивать оскорбления, но меня ужасно злило его нежелание сказать прямо, что он обо мне думает.

Я продолжала:

– По-моему, это некорректное сравнение, – сказала я. – Старуха, которую встречает князь Фрумос, говорит что-то вроде «Направо пойдёшь – горести найдёшь, налево пойдёшь – тоже горести найдёшь». И, по-моему, ничего неразрешимого здесь нет. Я считаю, что Фрумос сам дурак, если согласился с тем, что у него нет других вариантов, кроме этих двух. Почему нельзя было повернуть назад или поехать прямо? Может, старуха таким образом хотела сказать, чтобы он никуда не сворачивал? На каком основании вы сравнили меня с ней?

– Исключительно на положительном, не сомневайся. – Пока я произносила свою тираду, его улыбка становилась всё шире. Я не знала, что думать об этом человеке. Папа к этому моменту уже велел бы мне замолчать и пожаловался бы, что от моей болтовни у него разболелась голова. – Я всего лишь отметил, что мы случайно встретились на лесной дороге, так же как Фрумос и старуха. А что ты делаешь в лесу, ученица травника?

– Собираю маргаритки, – ответила я.

– Маргаритки любят солнце. – Мужчина указал на густую листву наверху. – Здесь ты их не найдёшь.

– По-моему, где-то дальше есть луг, я была там раньше, но плохо помню дорогу.

– А, луг. Я могу проводить тебя. Это недалеко. – И он предложил мне руку, словно знатной даме, а не ученице травника. Я сделала шаг навстречу, взяла его под руку и почувствовала, что покраснела – скрыть это у меня бы не вышло. Я не понимала, почему этот мужчина – этот «красивый князь» – так учтив со мной. Его поведение сбивало с толку.

Как оказалось, мы встретились недалеко от луга. Я была на верном пути.

– Вот. – Фрумос отпустил мою руку и указал на маргаритки, покачивающиеся на лёгком ветру. – Твой луг. – И он поклонился мне, словно передавал луг мне в собственность.

На радостях я выбежала на яркий солнечный свет и нагнулась, чтобы сразу срезать пучок маргариток. Выпрямившись с маргаритками в руках, я обернулась, чтобы поблагодарить Фрумоса.

Но позади меня никого не было; я видела лишь тенистый лес и дорогу, ведущую обратно к дому.

Глава 7

Позже, когда я вернулась в травную и составила букеты, брат Космин отлучился на кухню перекусить и пропустить глоток вина. Я сразу же повернулась к Дидине с намерением выудить что-нибудь ещё про растения, способствующие невидимости.

– Если бы с помощью амаранта и омелы в самом деле можно было стать невидимым, – сказала я, – люди бы воровали и убивали намного чаще.

– Амарант и омела не помогают, даже если сплести из них один венок, – сказала Дидина.

Я подавила улыбку, склонившись над листьями мяты: их нужно было перебрать, потому что лето выдалось слишком влажным и они начали гнить. Дидина сама хочет поговорить про список! Мне даже не надо ничего выуживать.

– Я так понимаю, больше ничего из списка ты не пробовала, – сказала я.

– Где бы я, по-твоему, раздобыла золотой нож, или маленький рог, или шкуру красной ящерицы...

– А что насчёт семян непентеса?

– Пить непентесовое вино три дня на пустой желудок...

Я подняла голову и увидела её взгляд.

– Кажется, это хороший способ поверить в свою невидимость, не обретя её на самом деле.

Мы обе рассмеялись. Непентес печально известен тем, что способен вызывать проблемы с памятью и странности в поведении.

– А ещё это хороший способ, унять сердцебиение, – добавила Дидина.

– Ага, – кивнула я, всхлипнув от смеха. – Ты, кажется, говорила, что награда того не стоит, но при этом сама стала проверять этот список. Ты просто хотела меня запугать, чтобы я не мешала?

Дидина поджала губы:

– Награда действительно не стоит того, чтобы засыпать про́клятым сном.

– Тогда... зачем тебе список? Или ты решила стать величайшей воровкой в истории?

Дидина посмотрела в окно, за которым мрачно возвышалась восточная башня.

– Ты видела женщину, которая ухаживает за спящими, – медленно произнесла она. – А ты знаешь, что это моя бабушка?

– Нет. Прости, я не знала.

Дидина глубоко вдохнула:

– А ты знала, что одна из спящих – моя мама? – Я только молча покачала головой. – Мама была их любимой служанкой – и первой жертвой проклятия. Она не гналась за наградой, её тогда ещё даже не назначили. Она всего лишь пыталась услужить князю и помочь княжнам; она была верна им – и к чему привела эта верность?!

Я молчала, пытаясь осмыслить услышанное.

– Я хочу... я обязана снять проклятие, – сказала Дидина, – чтобы мама и бабушка смогли покинуть ту башню.

Желание вернуть маму мне более чем понятно; разве я сама на протяжении всей жизни не хотела того же самого?

– Значит, когда мы снимем проклятие, мы поделим награду? – спросила я.

Дидина опустила голову:

– Ревекка...

– Мы сделаем это. – Я хотела подбодрить её и увидеть, как грусти в её глазах становится чуть меньше. – Дидина, мы снимем проклятие.

Не поднимая головы, она заговорила тихим голосом, как будто обращалась к своей ступке и пестику:

– Если у тебя получится... если ты разбудишь мою маму... можешь забирать всю награду. Она тебе пригодится. Я... я просто не хочу быть сиротой.

Я не знала, что Дидина сирота, и у меня вырвался банальный вопрос:

– Что случилось с твоим папой?

– Он был солдатом.

Закусив губу, я кивнула. Я слишком хорошо понимала, что это значит; больше ничего не нужно было говорить.

Перед самым закатом я пошла собирать папин тис.

Травники его не выращивают, но если наёмники заводят сад, то там точно будет тис. Он смертельно ядовит, а ещё из него получается отличная живая изгородь. Папе всё равно, если я подрежу тис раньше срока, – он и без того всегда доказывает, что в саду должно быть меньше, а не больше высоких растений, за которыми врагу легко укрыться, и может часами распинаться насчёт того, как опасны запущенные изгороди и что плющ – превосходная лестница для солдат.

Держа в руке ветки тиса и несколько побегов сантолины, взятых из травной, я поднялась наверх западной башни, чтобы повидаться с госпожой Адиной.

Ничего не изменилось. Спящие лежали неподвижно, а Адина, покачиваясь в своём кресле, вязала чулки.

– Ученица травного мужа! – воскликнула она, явно обрадовавшись мне гораздо больше, чем в день нашего знакомства.

– Стапуна. – Я присела в реверансе, означавшем почтение к старшим. Это был лёгкий реверанс, и я не покачнулась, как со мной иногда случалось при более сложных фигурах этикета. Но на этом отпущенные мне на день хорошие манеры закончились, и я сразу же поинтересовалась: – Почему вы зовёте брата Космина травным мужем?

– Пока брат Космин не прибыл сюда, я была травной женой, – ответила Адина, растянув наполовину связанный чулок и сравнивая его с готовым. – Я оставила прежнее место, чтобы заботиться об этих людях здесь. Я ничего не имею против Космина. Просто считаю, такое обращение спускает его с небес на землю. Он слишком важничает и называет себя почётными титулами вроде «травника» только потому, что у него есть книги.

Услышав это, я решила, что безопаснее вообще не высказывать какого-либо мнения: сама я очень серьёзно относилась к статусу травницы, который надеялась обрести в будущем. Меня бы раздражало, если бы все звали меня травной женой – как женщину, которая все свои рецепты использует по наитию, потому что не умеет читать и писать.

Я не хотела ссориться с госпожой Адиной, тем более что её возраст внушал большое почтение, поэтому промолчала, оставшись при своём мнении.

Папа и аббатиса сейчас бы мной гордились.

– Госпожа Адина, а вы не думали попробовать тис? – спросила я.

– Тис! – Она задумчиво откинулась в своём кресле. – Для чего? Это же яд.

– Считается... считается, что с его помощью можно воскрешать мёртвых.

Госпожа Адина рассмеялась:

– Никогда о таком не слышала!

У меня вспыхнули щёки.

– Я читала об этом! В книге! – Так и есть, правда, это было год назад, в Молдавии.

Госпожа Адина снова рассмеялась:

– Кто учил тебя науке трав, Ревекка?

– До брата Космина я училась у сестры Аники...

– Оставь брата Космина. К тому же я знаю, что ты лукавишь, – я слышала, что он от тебя почерпнул знаний о травах больше, чем смог передать... Сестра Аника, вероятно, никогда не упоминала тис, а?

Я не понимала, к чему она клонит, но она была права.

– Нет, не упоминала... Только говорила, что он ядовитый, как вы и сказали. Разве это важно?

– Не верь всему, о чём читаешь в книгах, – сказала госпожа Адина. Спицы летали туда-сюда, и чулок постепенно обретал форму.

– Но...

– В книге рассказали, как готовить лекарство из тиса?

Пришлось признаться:

– Нет. – Либо я ничего про это не помнила.

– В таком случае что ты собираешься из него делать?

– Эм... Ну... настой, и капать им в горло?

Госпожа Адина покачала головой.

– Нет, дорогая, не надо. Это слишком опасно. У тебя есть ещё какие-нибудь варианты?

– Я принесла сантолину, – сказала я. Её запах напоминает розмарин, хотя в народе её часто называют «хлопковой лавандой».

– Сантолину? – Госпожа Адина отложила вязанье, протянула руку – и я положила ей на ладонь мешочек с травами. Она открыла его и понюхала. – Как ты намерена её применять?

– Растереть её у них на лбу и под носом, – уверенно ответила я. – Сестра Аника делала так с монахом, который, подрезая ветки, упал с дерева и ударился головой. Он спал три дня...

– Средство помогло?

– В тот раз – нет. Но в других случаях помогало, сестра Аника сама видела. Так что, может, попробуем сантолину?

– Пожалуйста, попробуй. – Госпожа Адина указала на мужчину, спящего у её ног.

Я опустилась на колени рядом с ним и растёрла в ладонях побеги сантолины, чтобы они, разогревшись, оставили масло на моей коже. Отложив их, я провела пальцами по лбу, вискам, скулам и под носом мужчины, а потом помассировала точки на шее и запястьях, внимательно следя, не подаст ли он признаков пробуждения.

Никакой реакции.

Я встала и отряхнула передник от грязи и кусочков листьев.

– Ну что ж! – Я старалась говорить бодрым голосом, хотя от разочарования сдавило горло, а к глазам подступили слёзы. Я села на низенькую скамейку рядом с госпожой Адиной и очень долго возилась со своими башмаками, чтобы она не увидела, как я вытираю передником глаза и нос. – Значит, нужно попробовать что-нибудь ещё.

Подняв голову, я увидела, что госпожа Адина на меня даже не смотрит – она уставилась в окно. Я проследила за её взглядом – туда, где над внутренним двором нависала тёмная громада восточной башни. В окне княжеской спальни мерцали огни. Госпожа Адина повернула голову и окинула спящих взглядом.

– Что такое? – шёпотом спросила я, боясь помешать чему бы то ни было. – Что происходит?

– Подожди, – сказала госпожа Адина.

Я ждала.

И вдруг спящие как по команде раскрыли рты и прокричали:

– Не уходите!

У меня по спине и шее побежали мурашки. Госпожа Адина ткнула спицей в окно, и я увидела, что в башне княжон стало темно: весь свет погас.

– Каждый вечер, – покачала головой госпожа Адина. – Это происходит каждый вечер, когда гаснет свет в окнах княжеской спальни.

У меня в горле так пересохло, что я не могла вымолвить ни слова.

На следующий день я в тот же час пришла навестить госпожу Адину, и ещё через день, и так почти каждый вечер всё то время, что я была ученицей травника в замке Сильвиан. И каждый вечер, когда в княжеской башне гасли огни, спящие умоляюще кричали:

– Не уходите!

Глава 8

Проснувшись на следующий день, я обнаружила, что замок Сильвиан оккупировала стая ворон. Во сне я слышала, как они каркали, но думала, что это мне снится. А наяву мне пришлось пробираться к купальне, огибая кляксы чёрно-жёлтого помёта, которыми они разукрасили двор.

Пока я сортировала травы, Марджит была на удивление молчалива, и все мои попытки как-то её развеселить потерпели неудачу. Но когда я собралась уходить, она пробормотала «Не уходи», и за болтовнёй княжон я едва расслышала её голос.

Я пожала плечами, но подавала ей губки и щётки, вместе с княжнами делая вид, что мы друг друга не замечаем. Оставив княжон отмокать в большом бассейне, Марджит потащила меня в предбанник, крикнув через плечо:

– Я только посмотрю, что там с вашими полотенцами, дорогие мои.

Я уже шагнула за порог коридора, когда Марджит втянула меня обратно и громко захлопнула дверь. Жестом она показала мне стоять на месте, а потом на цыпочках отошла назад и прижалась ухом к двери в баню.

Она подслушивает! Я таращилась на Марджит, не зная, что сказать и стоит ли вообще тут что-то говорить. Марджит, этот корень за́мкового древа, на моих глазах недозволенным образом собирала сведения! Люди думают, что они в бане одни, а она в это время прильнула ухом к двери с другой стороны.

Княжны обсуждали ворон во дворе.

– Это знамение, – безапелляционным тоном заявила одна. – Венгры скоро пойдут на нас.

– По крайней мере, новых саксонцев не предвидится, – в голосе Руксандры с развязным деревенским акцентом звучало отвращение. – Саксонцы требуют, чтобы все танцы мы танцевали только с ними. Как будто нам без них этого мало.

– Наихудший из саксонских танцоров свой урок усвоил, – с мрачной иронией заметила другая княжна, по-моему Марикара.

– Его зовут Иосиф, – тихо заметил кто-то ещё. – И если Корвинус явится, то точно из-за Иосифа, поэтому нам лучше запомнить его имя.

– А Корвинус сделает? – спросил другой голос. – Нам больше из-за валахов нужно беспокоиться.

– Ой, да что валахи – без Колосажателя Цепеша они просто пшик.

– О да, что валахи! – вклинился новый голос, насмешливый и резкий, и я предположила, что это Лакримора. – Если наш драгоценный папочка вскорости не произведёт наследника, князь Валахии потребует, чтобы следующим правителем Сильвании назвали его. И если Василь согласится, Венгрия нападёт на нас. А если откажет, то нападёт Валахия.

– Тогда папе лучше поскорее заняться своей маленькой жёнушкой!

Я хотела слушать дальше, но Марджит замахала руками, точно перепуганная курица – крыльями, и показала мне, чтобы я открыла и закрыла дверь в коридор. Мы громко протопали через предбанник, а когда зашли внутрь, все княжны сидели тихо, с такими же невинными лицами, как у нас.

Потом я помогала Марджит мыть их волосы. Время прошло быстро.

Когда княжны ушли, я спросила:

– Что это было?

Марджит резким движением встряхнула полотенца:

– Один саксонец, жених Терезы, пропал вчера ночью.

– Но почему... Как это связано с воронами?

– Их наверняка прислал Корвинус, венгерский король, чтобы шпионить за замком.

– А откуда вы это знаете? – спросила я, удивляясь всё больше и больше.

– «Корвинус» значит «ворон», верно? И он поддерживает саксонцев, которые живут в Трансильвании и воюют с турками. Чему, должна заметить, коренное население Трансильвании не очень-то радуется в то время, когда турки сидят тихо.

Это я знала. Я выросла среди саксонских монахинь в Трансильвании.

– Саксонцы отправили к нам делегацию, чтобы склонить князя Василя на сторону венгров, и в составе делегации был этот Иосиф, какой-то местный дворянчик. А теперь, когда Иосиф пал жертвой проклятия, Корвинус очень разозлится.

– Но это глупо! Корвинус должен знать, что на замке лежит проклятие. Как можно злиться на то, что оно коснулось кого-то ещё?

– Корвинус не очень-то верит в проклятие. Он думает, что князь Василь просто бросил в темницу всех, кто якобы пропал, и на тех, кто заснул непробудным сном, отрабатывает приёмы чёрной магии.

Я молча смотрела на Марджит. Мне никогда не приходило в голову, что кто-то может не верить в проклятие или думать, что всё это не более чем политические махинации Василя.

– Единственное, что спасало Сильванию до сих пор, – продолжала Марджит, – это то, что всякий раз, когда мы пытались отослать кого-либо из княжон, за ними следовали бури и землетрясения, и нам оставалось только возвращать их обратно, чтобы остановить буйство стихии. Корвинус может не верить в проклятие, но абсолютно все вокруг убеждены, что Василь владеет мощнейшей магией. Именно поэтому никто и не торопится на нас нападать. Все думают: если Василь проворачивает такое, чтобы удержать дочерей дома, что же он сделает с теми, кто посмеет вторгнуться на его территорию?!

– Понимаю, – сказала я, хотя это была неправда. – Было... очень мило с вашей стороны, что вы позволили мне тоже подслушать разговор.

Марджит, раскладывающая полотенца на сушку, только фыркнула:

– Ничего милого тут нет. Мне нужен был второй свидетель – на случай, если княжны выложат какой-нибудь свой секрет. С утра я подумала, что сегодня мы услышим что-нибудь интересное – теперь-то, когда исчез жених Терезы.

– Мы и услышали! Они сказали, что саксонец не давал им покоя со своими танцами и потом усвоил урок.

Марджит покачала головой:

– Только с этим к князю не пойдёшь. – Она вздохнула. – Можешь мне поверить.

Я задумалась:

– Если бы мы услышали что-нибудь интересное...

– ...мы бы поделили награду, что тут думать. – Марджит присмотрелась ко мне. – У тебя что, планы на всю сумму?

– Конечно, – кивнула я, покраснев так, словно деньги мне были нужны не для того, чтобы уйти в монастырь.

– Я знала, – самодовольно усмехнулась Марджит.

Я удержалась от вопроса, что именно она знала, и, поблагодарив Марджит, покинула купальню, поспешив в травную через двор, где Армас, папа и ещё несколько человек заряжали аркебузы. Звуки залпов эхом разносились по окрестностям, распугивая ворон; по той же причине брат Космин проснулся рано и успел надавать нам кучу заданий задолго до полудня.

После обеда Дидина обратно в травную не вернулась. Брат Космин то и дело забывал, что её нет с нами в комнате: она такая тихая, что о ней нетрудно забыть, особенно когда есть я. В третий раз позвав её и удивлённо окинув взглядом травную, когда никто не откликнулся, Космин сказал:

– Ревекка, пожалуйста, иди найди Дидину.

Я с радостью ушла: в травной, где ставни не раскрывались, чтобы внутрь не попадал солнечный свет, был довольно душно.

Выйдя на улицу, я с удивлением увидела золотоволосого мальчика примерно моих лет, который, сидя на краю малого колодца, вытаскивал оттуда вёдра водой.

Вообще в окрестностях замка князя Василя было три колодца: главный колодец у кухонь, кислый колодец за конюшнями – в нём была очень полезная, но при этом пахнущая тухлыми яйцами вода – и малый колодец рядом с травной. Мне говорили, что из малого колодца никто никогда воду не пьёт, и я думала, что он давным-давно высох.

Мальчик, красивый просто до неприличия, с глазами-незабудками и ртом, подобным розовому бутону, деревянной чашкой зачерпнул воды из ведра и, не донеся чашку до своих идеально очерченных губ, замер и уставился на меня, разинув рот.

Я знала, что не настолько красива, чтобы вызывать подобную реакцию, но и не настолько уродлива. Я нахмурилась, однако мальчик продолжал таращиться. Почувствовав, что покраснела, я разозлилась. Мальчик смотрел на меня так, будто я вместо шапки ношу на голове утку. Мне это не понравилось: это невежливо.

Не знаю, что на меня тогда нашло – разве что я взопрела в душной травной и нервничала так, что и словами не передашь, – но я решительно направилась прямо к мальчику, выхватила у него чашку и одним глотком выпила воду.

Мальчик так удивился, что даже не попытался отнять у меня свою плошку и просто пялился на меня.

– Закрой рот, – сказала я ему, проглотив. – А то мухи залетят.

Отдав ему чашку, я направилась в сторону арки в стене, отделяющей наш крохотный сад от остального двора, и, не удержавшись, оглянулась: мальчик с трудом держал чашку в вяло повисшей руке, зато рот разинул так, что подбородок почти касался груди.

Дверь в травную резко распахнулась. Я подумала, что брат Космин решил отчитать меня за разгильдяйство, но поначалу он меня даже не заметил. Он сразу же метнулся к малому колодцу и принялся, выбив чашку из рук мальчика, на него орать. Чашка упала в колодец, за ней последовали ведро и верёвка, которые брат Космин туда сбросил.

На секунду повисла тишина, а потом раздался всплеск.

Теперь уже не только мальчик выпучил глаза и разинул рот.

– Никогда не пей из этого колодца, – сказал брат Космин таким тоном, будто выговаривал маленькому ребёнку. Тут его взгляд упал на меня; я попыталась ускользнуть за угол, но было уже поздно. – Ревекка! Тебя это тоже касается! Никогда ни за что не пей отсюда! Этот колодец осквернён.

Я умру, потому что выпила отравленную воду?! Схватившись за живот, я приготовилась к спазмам – но ничего не происходило.

Вода на вкус была не только неплохой, а очень даже хорошей. Сладковатая, и к тому же отдавала камнем и... миндалём? А ещё она была просто ледяная.

– В каком смысле «осквернён»? – спросила я, испугавшись, что, может, кто-нибудь утопился в этом колодце. Все знают, что не стоит пить воду там, где погиб самоубийца.

– Просто... он нехороший, – замялся брат Космин.

– Феи? – предположил мальчик.

– Нет, не феи. – Брат Космин наклонился и соскоблил мох с одного камня, явив надпись на незнакомом мне языке. – Этот колодец выкопали два пленных турка, а по окончании работ прокляли его, вырезав здесь это.

Ещё одно проклятие? Я пригляделась к надписи, хотя читать по-турецки не умела.

– А что оно значит?

– А вы уверены, что это были турки, а не феи? – спросил мальчик.

– Ты кто такой?! – рявкнул Космин.

– Я Михас, – ответил мальчик. – Я только вчера пришёл в замок, чтобы продать корову, и мне дали работу в саду.

– Вот и занимайся своей работой, Михас, – потребовал брат Космин и повернулся ко мне. – А ты, Ревекка, иди найди Дидину!

Михас вслед за мной потащился к выходу.

– Ведро в колодец бросать было необязательно, – сказал он. – Это ведро мастера Константина. Он разозлится.

– Да, но главное – не ври ему, что бы ни случилось. Мастер Константин не выносит лжецов.

– А зачем мне врать, если это монах бросил ведро в колодец?

Я пожала плечами. Окажись я в подобной ситуации, будучи совсем маленькой, я могла бы заявить, что забыла ведро, чтобы меня не сразу побили за пропажу. Когда я стала чуть постарше и аббатиса не упускала случая отчитать меня за любой проступок, я бы, конечно, соврала: сказала бы, что вообще не брала никакого ведра, и ещё бы нагородила с три короба, лишь бы избежать наказания. Позднее, когда стараниями аббатисы за мной прочно установилась репутация лгуньи, даже если бы я сказала чистую правду – что ведро в колодец бросил монах, – мне бы всё равно никто не поверил, и пришлось бы целую неделю не надевать под жёсткую шерстяную одежду нижнюю рубашку, сидеть на хлебе и воде и читать дополнительные псалмы за упокой, а также вытерпеть побои. Я почти ощутила ольховые розги на своей спине.

Вздрогнув, я вернулась в настоящее. Михас таращился на меня с открытым ртом.

– Что? Чего ты уставился?

Он облизнул свои сочно-розовые губы.

– Надеюсь, феи тебя не прокляли, – с сочувствием сказал он.

Этот мальчик – идиот. Брат Космин сказал ему, что колодец прокляли турки, а он всё про фей талдычит. Поверить не могу, что папа нанял его.

Я резко развернулась и пошла разыскивать Дидину.

Глава 9

Проверив в кухнях и уборных, я пошла искать Дидину в западной башне, где её мама спала мёртвым сном, а бабушка присматривала за спящими.

Поднимаясь по лестнице, я всё время прислушивалась к себе, не становится ли мне плохо от воды из малого колодца, но... ничего. В животе поселилось слабое неприятное ощущение, но это потому, что я волновалась за Дидину и не знала, что помешало ей вернуться днём в травную.

Когда я открыла дверь в зал спящих, мои худшие страхи подтвердились: Дидина плакала в объятиях госпожи Адины.

У меня пересохло в горле.

– Что-то... что-то с твоей мамой? – спросила я.

Адина покрасневшими глазами печально посмотрела на меня поверх покрытой шарфом головы Дидины:

– Да. Моя дочь... угасает.

Я тяжело опустилась на табурет и молча посмотрела на свою напарницу.

– Прости, – прошептала я. Я не могла даже представить, что бы я делала, если бы папа лежал вот так передо мной, поражённый проклятием, а уж тем более если бы он умирал у меня на глазах. Мы не так уж хорошо ладили – он слишком легко верил всему дурному обо мне, – но кроме него у меня никого не было, и он сделал для меня больше, чем большинство отцов для своих детей.

– Бабушка, ведь у тебя должно быть какое-нибудь средство, – сказала Дидина.

Адина беспомощно смотрела на внучку. Мы все знали, что никаких средств нет. Мы с Адиной раньше говорили об этом. Когда кто-то из спящих начинал угасать, от него за считаные недели оставались кожа и кости, и потом он... умирал.

Адина попросила нас помочь ей со спящими. Мы их помыли, покормили, подвигали их руками и ногами и проверили, чтобы на них не было язв, вшей и блох.

Я ходила от одного к другому в давящей тишине, мысленно ругая себя за эгоизм и обещая, что буду стараться лучше: я ведь с головой погрузилась в загадку проклятия, думая только о возможности получить награду и дальнейших перспективах, и даже не подумала выяснить, с чем мы на самом деле столкнулись.

– Прости меня, – повторила я, глядя, как Дидина своими сильными руками осторожно расчёсывает матери волосы.

– Простить за что? – спросила она. – Не ты виновата, что она в таком состоянии. И все остальные здесь. Это началось задолго до твоего приезда.

Я печально улыбнулась:

– Если бы моя мама была жива и просто спала, я бы сделала всё возможное и невозможное, чтобы разбудить её.

– Если бы ты знала, что нужно сделать, – холодно ответила Дидина, и я поняла, что мои слова прозвучали так, словно я упрекала её за недостаток усердия.

– Нет-нет, я не то имела в виду. Я хотела сказать... спасибо, что была так добра ко мне, Дидина.

Ледяной гнев на её лице сменился недоумением:

– Ты о чём? Я не... я не очень-то была добра к тебе, Ревекка.

– Да, не очень, но... Я бы захотела отлупить глупую девчонку, решившую, что награда важнее моей матери, пусть ненадолго, но точно бы захотелось – это самое важное в жизни.

Взгляд Дидины потеплел:

– Ревекка, но ведь ты действительно пыталась разбудить спящих. Я... спасибо тебе за всё.

Я кивнула:

– А тебе спасибо за то, что не отлупила меня за мою глупость.

Я осталась с ними до тех пор, пока спящие не прокричали на закате своё «Не уходите!», а потом отвела Дидину на чердак над травной, где мы спали. Чтобы она быстрее заснула, я приготовила ей чай с валерианой, а сама ещё несколько часов просидела над «Книгой простой медицины»: вдруг святая Хильдегарда совершила чудо и оставила на страницах справочника рецепт лекарства.

Когда я наконец легла спать, мне приснился сон.

Я шла по дороге через широкое засеянное поле, солнце грело мне плечи. Дорога шла в гору, но очень плавно, не резко. Ноги сами несли меня вперёд: на вершине находилось что-то, что мне нужно увидеть, о чём мне необходимо узнать.

Я подошла к потрескавшимся воротам большого дворца, высеченного из какого-то неизвестного мне сияющего камня. Всё здание уже обратилось в руины, уцелела лишь одна арка. На замковом камне было высечено лицо человека, спящего неспокойным сном.

Я остановилась, чтобы рассмотреть его получше, и тут каменные глаза открылись.

Всюду руины. Как напоминание, что вечность существует.

Я проснулась от стука крови в висках.

Я встала рано: заснуть после такого сна я уже не могла, а ворочаться и будить Дидину не хотела. Я зажгла свечу и принялась переписывать список растений, наделяющих невидимостью, на малюсенький обрывок тонкого пергамента, потом скрутила его в плотную трубочку и заткнула за ухо под чепец. Может, от него будет больше толку, если я стану держать его поближе к голове. Да и изучать список в свободное время мне тоже не повредит.

На рассвете я вышла в сад, чтобы вдохнуть утренние запахи, и вскоре на моих голых ногах заблестели капли прохладной росы. В монастыре меня всегда будили спозаранку на утреннюю молитву, но я ни разу не видела восход солнца – до тех пор, пока папа не забрал меня. Попав в ученики к монаху, я думала, что мне снова придётся выдерживать ночные бдения, но зыбкое религиозное чувство брата Космина не требовало молитв даже накануне праздника в честь какого-нибудь значимого святого.

Я набрала полные горсти мяты и пижмы и уже направлялась в сторону купальни, когда увидела, как рядом с малым колодцем мелькнуло что-то красно-чёрное. Я резко обернулась, и передо мной предстал Фрумос – загадочный человек, которого я встретила в лесу. Он был не так красив, каким тогда показался, и моложе, чем я думала.

– Ученица травника, – медленно произнёс он. – Напомнишь своё имя?

Я постаралась не обидеться на то, что он не запомнил моего имени, в то время как я помнила о нём абсолютно всё: начиная с уродливых застёжек из кабаньих клыков и заканчивая тем, что глаза у него улыбались чаще, чем губы.

– Если вы его забыли, – сказала я, – то напоминать вам его я не буду.

Он прищурился:

– Я думал, ты ещё не в том возрасте, чтобы быть такой жеманницей.

Я пожала плечами и окинула его взглядом. Он был в той же самой одежде, что и в прошлую нашу встречу. У него что, нет другого платья? Единственный парадный костюм наводил на мысли о самозванце – но за кого Фрумос себя выдаёт?

– Что вы здесь делаете? – спросила я, подумав, что у заезжего дворянина может быть только одна причина оказаться в замке Сильвиан – желание попытать удачу и снять проклятие.

– Я пришёл посмотреть, не прибыли ли венгры.

Я указала на ворон, рассевшихся на карнизах. Ночью они вернулись и теперь, взъерошенные, недовольно поглядывали на нас.

– Разве что вот эти. Все говорят, что их отправил Корвинус.

Фрумос посмотрел на птиц.

– Не Корвинус самолично, разумеется, – заметил он. – Но кое-кто из его наиболее доверенных приближённых.

– Что вы имеете в виду? – изумлённо спросила я.

– Я имел в виду, что он держит при себе... своего рода кудесника, хултана, который повелевает воронами и использует их в качестве шпионов.

Меня пробрала дрожь. Хултаны – могущественные волшебники, они вполне могут укротить дракона-змия и летать на нём.

Я хотела спросить у Фрумоса, откуда ему известно про хултана и воронов, но он пристально разглядывал колодец, водя пальцами по обнаруженной вчера братом Космином под мхом надписи.

– Ну, – сказала я, неохотно беря в руки корзинку с травами, – меня работа ждёт.

Чуть присев в реверансе, что по отношению к знатной особе не очень-то почтительно, я развернулась и пошла к выходу со двора.

– Хорошего тебе дня, Ревекка! – крикнул мне вслед Фрумос, явно сдерживая смех.

Я не обернулась, даже когда он произнёс моё имя. Кажется, даже не замедлила шаг. Но я от всей души пожелала ему удачи, если он попытается снять проклятие: нет, я не хотела, чтобы он забрал мою награду, но точно так же я не хотела, чтобы он, как и другие до него, уснул непробудным сном или пропал без вести.

Глава 10

Марджит решила, что раз уж я пришла так рано, мне нужно до прихода княжон принять ванну. Она ни за что не упустит возможность отмыть кого-нибудь.

Я позволила ей намылить меня и подвести к ванне, но продержалась я там буквально несколько секунд: для этого времени года она была слишком горячей. Поверхность воды в холодном бассейне была такой гладкой, что казалось, будто мозаичные сине-зелёные дельфины были заточены за стеклом. Я бомбочкой прыгнула в воду. От резкой смены температуры у меня по коже побежали мурашки, а воспоминание о сне и встрече с Фрумосом мгновенно улетучились.

Марджит протянула мне большое полотенце.

– Ванна каждые два дня! – наигранно ахнула она. – Ревекка, я даже не знаю. Ты так совсем неженкой станешь. Разве тебя не в монастыре воспитывали?

Шуточки Марджит – цена, которую необходимо платить за такую хорошую ванну. Поэтому я просто ухмыльнулась и стала вытираться. Но моя ухмылка тут же исчезла, когда я увидела входящую в купальню княжну Отилию. Я застыла как вкопанная: мы потеряли счёт времени, и княжны уже здесь!

Судя по выражению её лица, княжна Отилия при виде меня удивилась ничуть не меньше – зато взгляд Марджит был холоден, как свежее масло.

– Ой, Мар... Марджит, я пришла пораньше, – заикаясь, выдавила Отилия. – Я думала, что застану тебя одну.

Я попыталась присесть в реверансе закутанной в полотенце, но оно распахнулось, и для меня настал не самый изысканный момент. Мне пришлось сделать вид, что меня тут нет, попятиться и начать одеваться.

– У вас... – Видимо решив, что я никакой угрозы не представляю, Отилия перевела взгляд с меня на Марджит. – У вас есть что-нибудь для меня? – спросила она.

Марджит развела руками:

– Ничего помимо чудесной ванны, ваше высочество.

– Ну, тогда я вернусь позже, – быстро сказала Отилия и вышла в коридор.

Я поспешно одевалась, прикусив язык, чтобы не задавать вопросов о том, что это сейчас было. Нет, вовсе не потому, что я хоть на йоту уважала секреты Марджит и Отилии: просто в облицованной плиткой комнате тайн быть не может, а я не хотела, чтобы Отилия меня услышала.

Я молча посмотрела на Марджит и вскинула брови.

– Эта так и не привыкла к тому, что она княжна, – сказала Марджит, когда Отилия удалилась на безопасное расстояние.

Я пожала плечами:

– А кто бы на её месте смог? Им приходится носить дурацкие шляпы, слишком длинные туфли и платья, которые собирают подолом всевозможную грязь.

Марджит фыркнула:

– Полагаю, ты не слишком об этом задумывалась.

Я начала готовить травы для ванны – на этот раз алтей и штокрозу – и ждала, пока Марджит перескажет мне свежую сплетню. Однако она этого не сделала. Печально! Мне говорили, что в замке Сильвиан постоянны лишь три вещи: рассвет, закат и сплетни Марджит.

По дороге обратно в травную я нигде не заметила Фрумоса, зато увидела Михаса, подстригающего тисовую изгородь. Я бы предпочла вновь встретить Фрумоса, но, с другой стороны, на сегодня всяких загадок мне уже достаточно.

Мы с Дидиной усердно работали всё утро, почти не разговаривая друг с другом. Скорее всего, Дидина молчала потому, что грустит из-за мамы, но меня не покидало ощущение, что тут замешано что-то ещё. Она всё время жевала мяту. Её мучает изжога?

В полдень Дидина спросила у брата Космина, можно ли ей пойти посидеть с матерью, и он разрешил. В её отсутствие я трудилась за двоих, поэтому Дидина могла не беспокоиться, что мы отстанем от плана работ.

Я пошла относить букеты княжнам и в узком дворике рядом с восточной башней вновь наткнулась на Михаса: теперь он состригал плющ со стен башни. Я попыталась проскользнуть мимо, сделав вид, что мы незнакомы, но он окликнул меня по имени и вытаращился, разинув рот. Я изобразила нечто среднее между яростью и сожалением и поспешила в башню, словно у меня не было времени на общение, а когда вышла оттуда, Михаса уже не было.

Я направилась в кухню, хотя к горлу у меня подступал ком, который я вряд ли смогла бы проглотить.

На ужине Дидина не появилась. Я наскоро перехватила форель в чесночном соусе – гордость нашего повара – и пошла в западную башню, подумав, что застану Дидину у бабушки.

Однако если не считать спящих, Адина была в зале одна; она вязала чулки с таким остервенением, словно зима уже на носу, а тёплые сапоги у всех пришли в негодность. Она знаком предложила мне посидеть с ней, но я вежливо отказалась.

Я снова забежала в травную, но Дидина так и не вернулась.

Страх вцепился мне в глотку: я знала, чего боюсь, чего я боялась весь день.

Я выбежала во двор, где тени с каждой секундой становились всё длиннее. Наткнувшись на княжеских горничных, выходящих из башни, я даже не остановилась, чтобы поздороваться, – остановилась я только в спальне.

Дидина стояла в центре комнаты и внимательно оглядывалась по сторонам в поисках места, где бы спрятаться.

– Дидина! – закричала я.

От испуга схватившись за сердце, она обернулась:

– Господи! Я думала... Ревекка, что ты здесь делаешь?!

– Что я здесь делаю?! Это что ты здесь делаешь?

– Шшш! – Она в отчаянии заозиралась. – Тебе надо уходить, сейчас же. Княжны вот-вот придут сюда, и мне надо спрятаться!

Снаружи послышались шаги, и Дидина, пискнув, толкнула меня под кровать.

– Дидина! – в ярости прошипела я, когда она скользнула за ворох одежды, свисающей с деревянных вешалок на стене.

– Шшш!

Я замерла на месте и затаила дыхание, услышав шаги и голоса.

– Это будет совершеннейшая катастрофа, – сказал чей-то низкий голос. По акценту я решила, что это либо княжна Марикара, либо княжна Тереза.

– Поверить не могу, что они позволили себе такую наглость, – ответил другой голос. – В качестве посла они прислали какого-то купчишку, и он хочет обуть нас в железные башмаки!

– А если мы сотрём ноги до мяса, что тогда будет? – вклинился ещё один голос.

– Папа на такое не согласится.

– Папа согласится и только потом, увидев, что от этого нет никакого толку, прикажет снять с нас железо. И извинится, точно так же, как в те три раза, когда мы истекали кровью из-за его экспериментов.

– Да, а что будет, если я выпаду из своей лодки? – Это спросила княжна в синих башмаках. – Меня же утянет на самое дно реки, и тогда нам всем придёт конец! Я не могу танцевать на дне реки!

– Мы будем делать то, что вынуждены. – Я узнала голос Лакриморы. – Мы будем носить башмаки, которые велит папа, и танцевать танцы, которые захочет наш владыка, вот и всё. В любом случае постарайтесь не падать в воду.

– Лакримора абсолютно права, – сказали Синие Башмаки.

– Лакримора всегда права, – ехидно отозвалась Марикара.

– Мы просто должны признаться, – произнёс тихий тонкий голос, и мне показалось, что это Отилия. – Нужно всё рассказать князю Василю.

– И что тогда? Папа выкупит нас и разорвёт сделку? – Снова Марикара.

– Это не моя сделка, – проворчал мрачный голос.

– Девочки, тихо. Время, – объявила Марикара.

Все как одна замолчали, и шаги направились в разные углы спальни.

– Под этой кроватью чисто, – сказали Синие Башмаки.

– И под этой, – доложила Марикара.

Я задрожала от страха: они были за три кровати от меня.

Послышались глухие удары, как будто чем-то тяжёлым бьют по ткани.

– В гобеленах чисто, – сказала Лакримора.

– Под моей кроватью чисто, – одновременно сказали две княжны.

– В одежде... – начала Лакримора, и тут я различила стук.

А вместе с ним плач.

– Одну поймали, – тихо сказала Лакримора.

Загремели шаги: это с полдюжины княжон бросились через комнату к вешалкам. Потом раздались звуки борьбы и крик Дидины.

– Это ещё кто? – спросила Марикара.

– Это... это ученица травника, – сказала Отилия, судя по голосу, она чуть не плакала.

– Но это не Капустная девочка, – заметила Марикара. Они что, все так меня называют?!

– У него две ученицы, – объяснила ей Лакримора. – Это вторая. Что ты слышала, ученица?

– Н-ничего, – всхлипнула Дидина.

– Я тебе не верю, – заявила Марикара.

– Она стояла прямо здесь, – сказали Синие Башмаки. – Даже не лежала под кроватью.

– Она услышала достаточно, – заявила Тереза. – Марикара, принеси вино.

– Нет! – вскричала Отилия, но её никто не слушал.

Я закусила большие пальцы, чтобы не издать ни звука и не обнаружить себя. У меня не было никаких шансов против двенадцати княжон – и даже против одиннадцати, если бы Отилия встала на мою сторону. Две княжны прежде жили на постоялом дворе: я не знала их имён, но обе в одиночку могли меня отлупить.

– Зажмите ей нос, – сказали Синие Башмаки, после чего послышался отвратительный булькающий звук и плеск льющейся на пол жидкости.

Я ревела в кулак, но меня никто не услышал за всхлипываниями и вскриками Дидины.

– Она уснёт, – с мрачным удовлетворением сказала Лакримора.

– Поторопитесь, а то мы опоздаем! – сказали Синие Башмаки, и Дидина с неприятным стуком рухнула на пол.

Комната задрожала от звука трущихся друг о друга камней, более громкого, чем издают любые мельничные жернова.

– Давай, моя милая, вставай, – сказала Отилия. – Я уложу тебя в свою постель.

Дидина пробормотала что-то невнятное.

– Я знаю, знаю. Шшш... но лучше так. Ты же не хочешь стать такой же, как мы. Ты не хочешь потерять свою душу.

– Отилия! – голос Лакриморы звучал свирепо. – Оставь её.

– Мне очень жаль, Дидина, – прошептала Отилия. – Спи сладко...

– Отилия! – снова рявкнула Лакримора.

Шаги Отилии стихли, камень снова заскрежетал о камень, и свет в комнате погас. Мне показалось, что через весь замок до меня донёсся крик спящих «Не уходите!».

– Ушли, – бормотала Дидина. – Все ушли. – У неё заплетался язык. – Не уходите...

Я выждала ещё пару секунд и вылезла из-под кровати.

– Проснись, – грубо сказал я Дидине и принялась рыться в своём мешочке с травами, чтобы найти для неё что-нибудь бодрящее. – Какой у вина был вкус?

– Переслащенный, но горький. Отвратительный. Там был... – Она смолкла.

Я ударила её по щеке, чтобы разбудить.

– Непентес! – сказала она. – Это точно. Возможно, нарцисс. Что-то тёмное и затхлое, как земля. Или плесень. Или разбитое сердце... если бы у него... был вкус...

– Дидина! – вскричала я. Я перевернула её на бок, чтобы голова свесилась с кровати, и засунула пальцы ей в горло. Её обильно вырвало мне на башмаки и на пол. Пришлось отвернуться, чтобы меня тоже не стошнило.

Снова уложив Дидину на кровать, я опять начала рыться в своём мешочке. У меня не было ничего, что могло бы отменить действие таких сильных снотворных средств, совсем ничего. А вот в травной...

Я бросилась к двери, но она, как и каждую ночь, была заперта на засов с другой стороны. Я пинала её и кричала, но никто не пришёл.

Я метнулась обратно к Дидине и попыталась разбудить её.

Но она спала.

Глава 11

Мне не сразу пришло в голову изучить яд, которым воспользовались княжны, но после того как я некоторое время провела у постели мирно посапывающей Дидины, я всё-таки откупорила оставшуюся на столе фляжку и осторожно принюхалась. Дидина уже определила непентес и нарцисс. Интересно, а что со мной будет, если я слизну с горлышка одну каплю, – я тоже провалюсь в колдовской сон?

Придётся рискнуть. Прежде чем напиток подействовал, княжны просто вливали его Дидине в глотку. Смочив палец, я постучала им по языку и сразу же почувствовала черноголовку, возможно ещё дурман. К ним примешивался другой вкус, что-то вроде персика... или миндаля... или вишнёвой коры. Но его перебивал вкус плесени и земли. Дидина тоже его почувствовала. Земля с кладбища? Вполне подходящий ингредиент для колдовского варева. Противоядия на такой случай я не знала.

У меня онемел кончик языка. Я несколько раз сплюнула и потёрла язык рукавом, а также пучком мяты из своего мешочка.

Чтобы меня не обнаружили, да ещё после такого неприятного отравления, я заползла под кровать, стоящую дальше всего от того места, где вырвало Дидину. Мне было горько за неё, я боялась, что меня обнаружат, но час был поздний, и я уснула.

Мне приснился сон. Это странно, мне крайне редко снятся сны. Конечно, в детстве я видела кошмары: обычно про то, как Мума Падури варит из меня суп, потому что лгуньи очень вкусные. Но как правило, это случается с теми, кто наслушался сказок про Мать Леса.

Во сне я стояла на берегу тёмного озера и смотрела на мрачный замок на вершине горы. Вокруг были люди, но меня никто не видел, не слышал и не чуял. И по закону всех снов я просто знала, что на мне волшебная шапка-невидимка.

Вздрогнув, я проснулась, уверенная, что слышала голоса княжон. Но в спальне никого не было и стояла тишина.

Больше я не спала. Я лежала, мучимая грустью и страхом, а в комнате тем временем светлело, снаружи запели птицы, и снова заскрежетали камни.

Со своего места я отлично видела, что при этом звуке в полу разверзлась дыра. По комнате разнеслись недовольные голоса княжон.

Отилия, выбравшись из дыры, сразу же подошла к Дидине.

– Ты хорошо постаралась, Лакримора, – сказала она тихим, невыразительным голосом. – С каждым годом ты готовишь зелье всё лучше и лучше.

– Ты же знаешь, что не по своей воле, – прошипела Лакримора.

– Фу, мерзость! Она же вся в блевотине! – воскликнула Руксандра.

– Имей хоть немного раскаяния! Хоть немного сострадания! – вскричала Отилия. – А если они тебе не нужны, то можешь тогда выйти за него замуж!

И тишина – во всяком случае, никто больше не разговаривал. Стукнул отпираемый засов, заскрипели петли. Одни шаги удалились – другие шаги стали громче. Я затаила дыхание.

Княжны ушли, в комнате остались только горничные.

– Идите и приведите госпожу Адину, – сказала Бети другим девушкам. – Бедняжку нужно положить в другой башне, вместе с остальными.

Горничные разошлись – кто-то за Адиной, кто-то за водой и щётками, – и я наконец-то осталась одна. Я ещё раз взглянула на Дидину – и пулей бросилась к княгине.

Мне долго пришлось дожидаться в коридоре за гобеленом с драконом, похищающим деву, пока фрейлина объясняла княгине, что та самая печально известная ученица травника молит об аудиенции. Я обратила внимание, что затяжка на щеке девы исчезла: руки мастера потрудились над полотном. Теперь ничего не отвлекало зрителя от грозного змия, нависшего над девой: длинные красные пальцы жадно тянутся к ней, а на чешуйчатых щеках блестит кровь.

Я задумалась: как она раньше не поняла, что перед ней змий, хотя бы на свадьбе? Читая сказку, ты всегда сразу понимаешь, кто тут змий; рассказчик всегда говорит, что он очарователен, внимателен и на вид как обычный человек, но в то же время оставляет настолько прозрачные намёки, что ты невольно начинаешь предполагать, что героиня, наверное, совсем дурочка, если сразу не догадалась.

Фрейлина вышла в коридор, вид у неё был измотанный.

– Ну давай заходи, – резко бросила она. – У княгини Дасианы времени немного, не трать его понапрасну!

Когда я вошла, княгиня нервно мерила шагами светлицу, но, когда я рассказала ей о том, что видела ночью, у неё стал такой вид, будто она сейчас впадёт в истерику.

– Дыра в полу! – воскликнула она, стукнув кулаком по ладони. – Мы были так близки к истине! Мы знали, что по ночам они покидают башню, но они не вылетали на мётлах и не превращались в птиц или летучих мышей... значит, остаётся только путь под землёй. Только туннель. Поэтому мы и наняли твоего отца, чтобы проникнуть в туннель княжон. Только наши туннели постоянно рушатся.

– Ваше благород... – начала я.

– Обращайся ко мне «ваше высочество» или просто «доамна»...

– Ваше высочество, – сказала я, потому что называть княгиню доамной было неудобно: это ведь значит всего лишь «госпожа», а княгиня – это не просто госпожа. – Мой отец запретил мне вмешиваться в эту историю с проклятием из-за того, что случилось со всеми остальными.

– Его легко понять, – сказала княгиня Дасиана. – Конечно, пробовать на спящих тис или корень сантолины – это не вмешиваться в историю с проклятием, а так, баловство.

При этих словах я почувствовала, как от удивления у меня выпучились глаза, но я ничего не могла с этим поделать.

– Кто... как... откуда вы знаете? – спросила я.

– Это мой замок, разве нет? Я присматриваю за ним. А хорошей смотрительнице известно всё, что творится в её владениях.

– Получается... вы знаете, что мама Дидины... что она угасает? Она умрёт через несколько недель, если не...

– Да, конечно, – перебила княгиня. – Как и герцог Стирийский.

– Простите?

– Княжна Марикара была помолвлена с герцогом Стирии, но в ночь перед свадьбой он заснул непробудным сном. Мои шпионы докладывают, что он тоже слабеет.

У княгини свои шпионы? Это впечатляет. Я бы тоже от шпионов не отказалась.

– И если он испустит дух... – продолжила княгиня и покачала головой, – вспыхнет война. Брак Марикары и герцога устроила Венгрия, и эту неудачу они воспринимают как личное оскорбление. Венгры давно ищут предлог смести нас – видимо, чтобы напугать Молдавию, с которой мы граничим.

Смести?! Папины укрепления не сдержат их даже на день? Мне стало очень не по себе.

Я жила в стране, про которую говорили, что её «смели». Всё моё детство турки каждый год по нескольку раз прохаживались по Трансильвании. Я ужасно боялась войны. Папу тогда, наверное, опять заберут в солдаты, а потом помимо кровопролитной резни наступят разруха, страх и голод...

Я не знала, как в таком случае положено отвечать княгине, но решила, что стоит выразить понимание:

– О, я не знала.

– Разумеется. Тебе и не положено знать. Не болтай об этом с кем ни попадя. Не стоит напрасно беспокоить людей и... – Она бросила тревожный взгляд на дверь в покои, словно ожидала, что сюда явится нежеланный гость.

– Герцог Стирийский пока не умер, поэтому продолжай, Ревекка, – сказала она, садясь на трон и взмахом руки давая понять, что аудиенция закончена.

– Продолжать? – переспросила я. – Что продолжать?

– Свои эксперименты, чтобы пробудить спящих, разумеется. Главная задача – разбудить герцога.

– Что? Нет, вы не понимаете. Я нашла список. – Я не до конца понимала, как мне объясниться, поэтому развязала чепец и вытащила из-за уха скрученный пергамент. – Это «Список растений, кои наделяют невидимостью». И мы с Дидиной проверяли его, но пока безуспешно. Но проверить все пункты я не могу. Мы... у меня нет доступа к этим ингредиентам.

Княгиня подалась вперёд, пытаясь разобрать то, что там написано, и я не колеблясь отдала ей список, потому что уже успела выучить его наизусть.

– Какие из этих трав ты пробовала применить?

Я рассказала княгине, что мы с Дидиной шли по списку и что я самолично проверила амарант.

– Возможно, всё это бесполезная затея, – сказала княгиня. – Но у тебя есть план на случай, если ты найдёшь способ стать невидимой?

– Как и у всех прочих, княгиня: спрятаться и наблюдать. Только спрятаться не там же, где захотят скрываться все остальные.

– Понимаю. – Рассеянно держа в руке список, она немного помолчала, а затем сказала: – Позволь, я на некоторое время оставлю его у себя – тогда я смогу предоставить тебе недостающие ингредиенты. И я хочу, чтобы ты шла дальше по списку. Если обнаружишь что-нибудь любопытное – сразу же приходи ко мне. Но чем бы ты ни занималась, продолжай экспериментировать со спящими. У нас есть около двух недель до того, как герцог Стирийский умрёт и война станет неизбежной.

Жёсткий срок, хоть я и порадовалась, что заручилась помощью княгини. Я сказала, что исполню её наказ, и княгиня отпустила меня.

Выйдя из покоев, я нырнула за гобелен со змием – меня трясло. Чтобы хоть немного успокоиться, я положила под язык щепотку шалфея, но по-хорошему мне нужен был травяной чай. Я упёрлась затылком в стену, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Мама Дидины и герцог Стирийский умирают, сама Дидина спит в западной башне и когда-нибудь тоже начнёт угасать. А если война придёт в Сильванию, папа оставит меня здесь или отошлёт куда-нибудь? Что будет с Дидиной без меня? Адина не сможет разбудить её, а остальные даже не знают, с чего начать в этом деле.

Я должна действовать быстро. И тайно. Если папа обнаружит, что я замешана хоть в чём-нибудь, что имеет отношение к проклятию, он обрушит на меня весь свой праведный гнев.

Глава 12

Я хотела пойти к Адине, но пока была не в состоянии взглянуть ей в лицо. Поэтому я пошла в травную, где застала брата Космина в неожиданно деятельном настроении.

– Вчера поздним вечером приехал посол из Венгрии, – сказал брат Космин. – Нельзя терять время. – Он указал на составленный для меня список с числом поручений, стремящимся к сотне.

– Дидина... – начала было я, но сразу же всхлипнула.

– Я знаю, – сказал он, покачал головой и поджал губы так, что их почти не стало видно. – Но работа не ждёт.

Я не верила своим ушам: в такое время думать только о работе! И это брат Космин, который о работе обычно вообще не думает. Слёзы у меня тут же высохли, и я, тяжело опустившись за стол, посмотрела, что тут надо измельчить.

Брат Космин не произнёс ни слова, даже когда в травную ворвался мой папа и крепко обнял меня, выдавив из моих лёгких весь воздух прежде, чем я успела хоть что-то сказать. А я не сразу поняла, что о том, где я была ночью, он ничего не знает. Он просто услышал о Дидине и хотел меня утешить, не подозревая, что всё это произошло на моих глазах.

Папа вскоре ушёл, а брат Космин всё так же молча указал мне на другой пункт в списке, когда я закончила с предыдущим. Я связывала в пучки нескончаемые стебли сантолины, готовила смеси для окуривания помещений и кипятила розмарин вместе с апельсиновыми корками для княжеского послеобеденного омовения. Он заговорил, только когда я начала составлять букеты:

– Кто-нибудь из садовников отнесёт их в башню. – Брат Космин поставил коробку с цветами за дверь. – Я не хочу идти туда. Подозреваю, что ты тоже.

Я тоже подумала об этом.

Садовником оказался не кто иной, как Михас, мальчик, который только благодаря мне вчера не напился воды из малого колодца. Он стоял, держа в руках коробку с цветами, и пялился на меня так, что мне стало неловко. К счастью, брат Космин приказал ему идти по своим делам.

– Вот же олух, не может держать рот закрытым, – буркнул мой наставник себе под нос. – Он что, готовит спальное место для мотыльков?

При этих словах я тихо хихикнула. Похоже, не только я заметила, что у Михаса проблемы с челюстью.

Брат Космин ушёл ужинать, но мне есть не хотелось, и я, положив перед собой на стол свою любимую «Книгу простой медицины», стала искать, не оставила ли святая Хильдегарда каких-нибудь полезных заметок насчёт ящериц. По её мнению, эти пресмыкающиеся не очень ядовиты и бесполезны для медицины. Разумеется, в разделе про ящериц о невидимости не было ни слова. Как и в разделе про омелу. И про амарант.

Я не в первый раз задавалась вопросом, кто положил список растений в эту книгу и откуда автор взял эти бесполезные и бессмысленные, как постепенно выяснялось, сведения.

И всё-таки я по-прежнему продолжала проверять их, пытаясь найти то, что нужно.

Я листала «Книгу простой медицины» в поисках раздела про непентес, когда совершенно случайно мне попался абзац про тис. «Дым от горящего тиса, – писала святая Хильдегарда, – при вдыхании растворяет дурные жидкости настолько деликатно, что это не приводит ни к каким нарушениям в работе организма пациента».

Я вспомнила, как принесла тис в башню к госпоже Адине и не знала, что с ним делать. Мне не пришло в голову поджечь его.

– Я рада, что княжны тебя не поймали, – сказала Адина, когда я вошла с охапкой тисовых веток.

– Я... эм...

– Княгиня рассказала мне.

– Княгиня?!

Адина пожала плечами:

– Кажется, я уже упоминала, что была в этом замке травной женой до того, как начался бедлам. В ту пору, когда у тебя стали выпадать молочные зубы, я уже искала лекарство. – Она вздохнула и откинулась в кресле. – Лекарство от сна, конечно же. До остальных аспектов проклятия мне дела нет. Даже если из-за него исчезнут все молодые красивые мужчины.

– Мм?

Госпожа Адина и обвела рукой спящих мужчин, женщин и детей:

– Видишь их? Девочки, женщины всех возрастов. Пожилые мужчины. Несколько мальчиков. Но юношей – ни одного. Не в обиду Сфетнику и его друзьям, – она мыском ткнула его в бок, – но они уродились такими, что сам дух Рождества испугался бы, взглянув на их лица. Их более красивые друзья исчезли, и никто больше их не видел – ни спящими, ни бодрствующими. – Адина снова взяла в руки рукоделие и продолжила вывязывать узор на очередном чулке. – Княжны делают вид, что их это не беспокоит, но на самом деле наверняка огорчены. Иначе и быть не может. Так положено дочерям рода человеческого.

Я могла бы поспорить с тем, что княжны, за исключением Отилии, огорчены, но вместо этого спросила:

– Что княжны говорят, когда кто-нибудь пропадает или...

– О, они говорят, что крепко спали, ничего не видели и не слышали. Княжна Марикара всегда высказывается за всех, и личико у неё при этом такое гладкое, как отстоявшиеся сливки. Только я не верю ни единому её слову! – Адина сжала в кулаке недовязанный чулок и стукнула по подлокотнику кресла.

Я быстро перевела тему разговора на принесённый тис и рассказала Адине всё, о чем прочитала в книге святой Хильдегарды.

– Попробуй, – равнодушно пожала плечами она.

Дым от тиса, вопреки рекомендации святой Хильдегарды, не оказал на спящих никакого воздействия. Я была страшно разочарована, а вот Адина ничему не удивилась. Высунув голову в окно в ожидании, когда зеленоватый дым рассеется, я размышляла, для чего вообще нужно травничество, если спящим от него никакой пользы нет.

– Будь причина естественной, я бы уже отыскала натуральное средство, – сказала Адина.

– Может, и так, – признала я. – Но от этого легче не становится.

– Да уж, – хмыкнула Адина. – Может, тебе лучше учиться вязать, когда приходишь сюда? У тебя никогда не будет нужды в чулках, если освоишь это полезное ремесло.

Травницы из меня не вышло, подумала я. Может, для разнообразия поучиться чему-нибудь более практическому?

Я села рядом с Адиной и стала наблюдать за движениями её рук при вязке чулок, пытаясь повторять за ней. Дело шло медленно, а чулок у меня вышел таким бугристым и уродливым, что я не могла представить никого, кто стал бы его носить даже с самыми красивыми подвязками.

– Ты была там вместе с моей Диной, – наконец сказала госпожа Адина. – Расскажи, что произошло.

Я начала рассказывать ей всё, что смогла вспомнить. Мы обе заплакали, но я продолжала, вплоть до того момента, когда решила изучить зелье и его состав:

– Там точно было что-то ещё, что я не смогла определить, похожее и на персик, и на миндаль.

Адина задумалась, поднеся палец к морщинистым губам:

– Косточки персика очень похожи на горький миндаль по форме, размеру и даже вкусу.

– Но горький миндаль – это яд. Разве все спящие не умерли бы, будь в зелье горький миндаль?

– Косточки персика действуют иначе. Нужно съесть очень много, чтобы почувствовать эффект, и почти никто не знает, что в них тоже есть яд. Некоторые бабушки на холмах готовят из них печенье. Но никогда не пускай поросёнка поживиться в персиковый сад, иначе к вечеру он уже околеет.

Я решила это запомнить: вдруг кто-нибудь когда-нибудь подарит мне поросёнка.

– Значит, это может быть либо горький миндаль, либо персиковая косточка, – предположила я, – но нам от этого толку мало.

– Да, мало, – согласилась Адина и, обведя взглядом спящих, вернулась к своему вязанью.

Мы молча вязали и ждали.

Вечером свет в башне княжон потух. «Не уходите!» – взмолились спящие и вновь погрузились в небытие.

Я встала, вежливо попрощалась со стапуной и потащилась на кухню поесть перед сном пирожков с тимьяном.

К пирожкам с тимьяном я питала особое пристрастие, и не только потому, что наш повар делает превосходное хрустящее тесто, – я считала, что они мне положены по долгу службы: я растила, собирала и сушила весь тимьян, который был в замке. На кухне повар выдал мне два пирожка и разрешил тихо посидеть в уголке, пока он замешивает тесто для хлеба и сплетничает с поварятами.

Я их почти не слушала – у меня были дела поважнее, чем судачить, кто с кем гулял в саду, – но в какой-то момент на кухню зашёл Армас. Он не заметил меня в углу. Буквально через несколько секунд зашла Марджит и попыталась передать ему кусочек пергамента.

– От нашего общего друга, – тихо сказала она.

Армас уставился на пергамент так, словно он был ядовитый:

– Мне это не нужно.

Марджит быстро огляделась и, увидев меня в углу и что повар на неё смотрит, быстро спрятала пергамент в рукаве.

– Кое-кто в замке огорчится, – сказала она.

– Мои условия ей известны. – Армас вышел из кухни с таким видом, словно кроме Марджит в комнате больше никого не было.

– Влюблённые голубки поссорились? – повар подмигнул Марджит.

– Вряд ли, – покачала головой она.

– Я не имел в виду вас и Армаса. Мне кое-что известно, хоть вы об этом и не догадываетесь.

Марджит приняла надменный вид:

– Очень в этом сомневаюсь, Бесер.

Повар ухмыльнулся:

– Буквально на днях я узнал, что папочка Армаса был кузнецом в деревне, где на мельнице родилась некая княжна, – ехидно произнёс он. – А то у вас, банщиц, всё сплошные секреты!

За одну секунду страх на лице Марджит сменился лёгкой весёлостью, и она рассмеялась:

– Вы ошибаетесь, друг мой! Княжна бы ни за что не позволила сыну кузнеца ухаживать за ней.

На мгновение я даже поверила её беспечным словам, а потом вспомнила, что Отилия рассказывала мне о своей деревне несколько дней назад, когда я помогала ей с причёской. Она могла видеть искры в кузнице со своего чердака. Какая же Марджит лгунья.

– Разумеется, князь Василь не будет рад подобному обороту, – сказал повар. – Но такой человек, как наш начальник тюрьмы... он полезен.

Посоветовав ему оставить сплетни профессионалам, Марджит повернулась ко мне. Я вжалась в угол.

– Ревекка, я слышала, что у тебя появился воздыхатель, – громко сказала она, и повар и все его помощники тут же навострили уши.

Я вздрогнула и залилась краской, на миг подумав, что она имеет в виду Фрумоса – хотя непонятно, как его можно считать воздыхателем и откуда Марджит про него прознала.

– Воздыхатель? – с деланым недоумением переспросила я. Врать Марджит я не боялась: теперь я знала, что она наглая и прожжённая лгунья, мне такой точно никогда не стать.

– Ты уже в таком возрасте, что пора начинать задумываться о кавалерах, – сказала она. – И девочке хорошо бы понимать свои перспективы, а заодно проверить один-два приёмчика.

При этих словах поварята захохотали, а кто-то толкнул соседа локтем.

– О чём вы, Марджит? – спросила я.

– О помощнике твоего отца! Пастушок с холмов. Он всегда бежит посмотреть на тебя, когда ты несёшь цветы княжнам.

Я моргнула:

– Кто?

– Замечательно красивый мальчик Михас! – провозгласила Марджит.

Михас?! Мальчик, который сидел у малого колодца?! Поварята заржали ещё громче, бросая на меня ехидные взгляды, а повар строил мне рожи. Я начинала злиться.

– Для меня он, конечно, слишком юн, – продолжила Марджит. – Но для тебя-то нет!

– Зато вполне возможно, что он слишком глуп, – ответила я.

Повисла тишина. Я услышала шарканье сандалий в коридоре, и на кухню вошёл Михас. Со своего места я не видела, что происходит за дверью, и не знала, слышал ли он меня, но, судя по реакции всех остальных, именно так и было.

Я резко встала и вышла из кухни под смешки и улюлюканье.

Михас последовал за мной.

– Что?! – заорала я и тут же пожалела об этом, потому что Михас дёрнулся, чуть не уронив пирожок, который держал в руке.

– Я просто пришёл узнать, не стало ли тебе плохо от воды из колодца, – сказал он.

– Я отлично себя чувствую, – ответила я, мысленно молясь, чтобы он не слышал, как я назвала его глупым.

– О. – Михас разинул рот, и я уже думала, что мне опять предстоит созерцать всё его внутреннее устройство, но он поднёс к губам пирожок и, хорошо так откусив, принялся жевать, не сводя с меня глаз. Один в один корова, жующая жвачку.

– Ты ещё что-то хотел? – спросила я.

– Мне не придётся возмещать ведро, которое монах бросил в колодец, – после паузы сказал Михас.

– Отлично, – кивнула я. А может, было бы лучше, чтобы он услышал мои слова? Марджит права насчёт его внешности, но из-за некоторых коровьих повадок Михаса мне было неловко восхищаться его красотой. Правда, ему не обязательно об этом знать, чтобы не расстраиваться. Он же не виноват, что ему почти всю жизнь пришлось провести среди коров, где он невольно перенял их привычки.

– Спокойной ночи, – наконец попрощалась я.

– Надеюсь, ты не заболеешь из-за воды, – сказал он.

– Гм. – Я почувствовала, как горят щёки. – Спокойной ночи, – повторила я, бегом бросилась в травную и захлопнула за собой дверь.

Глава 13

Мне снова приснился сон.

Я стояла на вершине горы, вокруг была ночь. Свет падал лишь от нескольких тусклых звёзд, которые тут же исчезали, как только я на них посмотрю.

Рядом со мной стоял мужчина, окутанный неестественной тьмой, как это бывает во снах.

– Все мои земли, – сказал он, – теперь склонятся пред тобой.

Меня пробрала дрожь, и тогда этот человек накинул мне на плечи свой плащ и обвил меня рукой; теперь мы стояли бок о бок, и я чувствовала тепло от плаща и его тела.

Я проснулась одновременно умиротворённая и встревоженная. Весь день, занимаясь какими-то своими делами, например переписывая информацию из «Книги простой медицины» или отмеряя сушёную льнянку, я то и дело вдруг чувствовала тепло и тяжесть плаща. Но стоило мне подумать об этом, как ощущение пропадало.

Утром я подумала, что всё это странно – что я так часто вижу сны. Позавчера мне тоже снился сон, и сначала я решила, что это побочный эффект отравленного вина, которое я попробовала, – слабый отголосок того, что переживают спящие в своей башне. Но подумав о Глупом Пастушке Михасе, я поняла, что сны начали мне сниться после того, как я выхватила у него чашку и выпила запретной воды.

Княгиня сдержала своё слово: вскоре она прислала мне маленький рог и шкурку красной ящерицы.

Я сразу же приступила к работе, и через два дня страница в моём травнике, где я записывала результаты экспериментов, выглядела так:

В последующие дни я испробовала всё, что мне приходило в голову, за скобками осталась только сурепка, но её нужно собрать либо в середине зимы, либо в середине лета, и вино из непентеса – оно ещё настаивалось. И я не проверила семена папоротника. Полдня я трясла пучок папоротника над белой тканью, но наградой за мои старания была только коричневая пыльца. Отчаявшись, я решила спросить у брата Космина, как собирать семена папоротника.

Он фыркнул:

– Удачи тебе. Семена папоротника невидимы. Полагаю, потому они и наделяют невидимостью...

Боюсь предположить, какое выражение лица было у меня в тот момент, но, к счастью, брат Космин с головой ушёл в работу над лекарством для престарелой матушки князя Василя.

– Не... видимостью? – переспросила я, запнувшись в начале слова.

– Так говорят, – пожал плечами брат Космин. – А ещё говорят, что собрать семена папоротника можно только в канун дня святого Иоанна – вроде бы твой день рождения, да? – и только если поставить под куст папоротника двенадцать оловянных тарелок. Семена пройдут сквозь одиннадцать, а на двенадцатой останутся. – Тщательно отмерив молотый котовник, он пересыпал его в миску с мукой, водой, топлёным салом и корнем валерианы и посмотрел на меня. – Именно так, если только феи не перехватят семена в воздухе, пока они падают.

Видимо, у меня на лице появилось недоверие, потому что брат Космин открыл один из своих справочников и нашёл нужную страницу. Я внимательно прочитала её и растерянно вздохнула. Если в книге так написано, должно быть, так оно и есть...

Я подумала, как тяжело приходится тем, кто хочет обрести невидимость. К шестому пункту в своей тетради я добавила: «Исключаю семена папоротника, так как они невидимые».

Кажется, скоро останется надеяться только на семена непентеса.

Без Дидины моя работа в травной шла намного хуже. Иногда я ловила себя на том, что растираю травы, которые достаточно было раскрошить, или пропускаю заплесневелые листья на сушилке. Порой меня целиком поглощали мысли о невидимости и о том, какие нюансы придётся учитывать, если я всё-таки найду способ обрести её. Я думала, что можно жевать свежую мяту, чтобы ни запах изо рта, ни шумное дыхание меня не выдали. С другой стороны, сильный запах мяты выдаст меня точно так же...

– Ревекка! – Брат Космин стукнул рукой по столу передо мной. – Ревекка!

Я вздрогнула и посмотрела на него.

– Я уже трижды попросил тебя пойти в сад и пересадить руту, – сказал брат Космин.

– Ой. Простите.

Я слезла со своего табурета и рассеянно побрела в сад, по-прежнему напряжённо размышляя, как быть невидимой не только для глаз, но и для обоняния. Опустившись на колени, я выкопала восемь ямок под кустарники руты, но как только принялась за девятую, услышала, что меня кто-то зовёт.

Это оказалась Отилия, вид у неё был удручённый. Быстро оглядевшись, она подбежала ко мне и схватила за руки. От удивления я просто застыла на месте, а Отилия вложила мне в ладонь завязанный узелком платок.

– Это за девочку, – сказала она.

– За девочку? – не поняла я.

– Вторую ученицу, ту, которая... которая уснула.

Я не знала, что ответить. Дидина уснула?! Ну да, а яблоко само упало Еве в руку. Конечно, никто им при этом не помогал, совсем никто.

Увидев, что я не реагирую, Отилия развязала платок: внутри оказалась горстка камней, незамутнённо-белых, маленьких, неровных. Необработанные алмазы?

– Её родители могут их продать и выручить много денег, – сказала Отилия. У меня в руках лежало двенадцать алмазов, и я не могла оторвать от них глаз. – Они смогут увезти её и попробовать вылечить в другом месте.

Я медленно пересыпа́ла алмазы из одной ладони в другую: я думала, драгоценные камни тяжелее.

– Дидина сирота, – сказала я.

Отилия совсем сникла и протянула руку, чтобы забрать камни.

– Но они могут пригодиться её бабушке, – продолжила я. Адине достаточно будет одного алмаза, чтобы пригласить лучших врачей для своих близких.

«Ты завтра же можешь уехать, прихватив одиннадцать камней», – заговорил в моей голове ушлый и вредный голосок. От одной только этой мысли у меня кровь прилила к лицу.

– Ну конечно, отдай их бабушке своей подруги! – Отилия энергично закивала, радуясь, что о Дидине есть кому позаботиться.

«За одиннадцать таких алмазов тебя примут абсолютно в любом монастыре, сделают травницей, если пожелаешь, или аббатисой, если решишь, что это поприще тебе больше по душе», – продолжал всё тот же голос. Это правда: Дидине и всем остальным спящим хватило бы одного алмаза. Я высыпала камни обратно в платок, завязала его узлом и зажала в кулаке. Мне вдруг явилось видение: высокие белые стены, вдоль которых в строгом порядке выстроились сушилки и полки с травами. Неужели я так близка к исполнению своей мечты?!

Вдалеке кто-то позвал Отилию, и я вздрогнула, узнав голос Лакриморы. Отилия тоже вздрогнула и испуганно шлёпнула меня по руке, в которой я сжимала алмазы.

– Спрячь их! – прошептала она.

Я нагнулась и опустила узелок в ямку, которую выкопала под руту, и как раз успела присыпать его землёй, когда в небольшой дворик, где располагался сад, вошла Лакримора.

В глазах Отилии стоял страх и мольба. Я не понимала почему; ей что, нельзя разговаривать со мной? Отилия с ужасом оглянулась на Лакримору.

– Ох! Я совсем не умею врать... Они не позволяют мне ни с кем разговаривать, когда... – Отилия схватила меня за руку. – Ревекка, ничего ей не говори! Они ни в коем случае не должна узнать, что я взяла алмазы! – Отилия выпрыгнула из обуви и, подобрав юбки, побежала, проворная как лань, оставив свои шёлковые туфли с круглыми украшениями на носах рядом со мной.

– Капустная девица! – подошла злая и запыхавшаяся Лакримора. – Чего хотела Отилия?

– Ничего, – пожала плечами я, просто чтобы потянуть время.

– У неё явно было к тебе какое-то дело, и она очень не хотела, чтобы я узнала, в чём оно заключается, – сказала Лакримора, ткнув пальцем в туфли на грядке.

Я не колебалась. Папа никогда об этом не узнает, а ситуация чрезвычайная. И к счастью – хоть аббатиса поступала совершенно несправедливо, когда постоянно обвиняла меня во лжи, – я действительно умею врать. Мне пришлось научиться, чтобы быть на шаг впереди аббатисы с её бесконечными наветами.

– Конечно, она не хотела, чтобы вы об этом узнали. – Я подбавила в голос раздражения. – Вас вовсе не касается, кого она... – И я зажала рот рукой, как будто сказала слишком много.

Лакримора вскинула брови:

– Кого она что?

– Ничего, – сказала я. – Никого. – И бросила взгляд на ворота замка, где Армас, по своему обыкновению, болтал со стражниками.

– Армас? – спросила Лакримора.

Я постаралась сделать вид, будто меня разоблачили, хотя на самом деле прилагала все усилия, чтобы даже случайно не взглянуть на ямку в земле, где лежали алмазы.

– Я не говорила «Армас»! – громко и недовольно заявила я.

– А зачем Отилии приходить к тебе, чтобы поговорить об Армасе? – сощурилась Лакримора.

Я вскинула подбородок:

– А может быть, я с ним дружу. Вы же не знаете!

Лакримора заметно расслабилась. Каким-то образом мои слова её успокоили. Но хоть выражение её лица и изменилось, она продолжала щуриться.

– Обращайся ко мне как подобает, подмастерье, – сказала она.

На секунду я подумала, что можно ослушаться, но побоялась, что в таком случае мой отвлекающий манёвр зайдёт слишком далеко. Я хотела только выиграть время для Отилии, а самой вляпываться в неприятности в мои планы не входило. Я сделала реверанс.

– Да, ваше высочество, – сказала я, старательно изобразив покорность.

Вот теперь Лакримора сощурилась по-настоящему. Я знала этот взгляд: так смотрела на меня аббатиса всякий раз, когда думала, что я притворяюсь хорошей девочкой. Лакримора выпрямилась и шагнула ко мне. Она была ненамного выше меня, но я всё-таки немного подалась назад.

– Ты уже дважды оказалась не в том месте не в то время, Капустная девочка, – сказала Лакримора. – Надеюсь, ради твоего же блага, что третьего раза не будет.

Это угроза? Она и вправду мне угрожает? После того, что сделала с Дидиной? Я расправила плечи и стиснула зубы.

– Я делаю то, что должна, – сказала я, уже не пытаясь строить из себя ни робкую крестьянку, ни защитницу Отилии. Я попыталась пройти мимо Лакриморы, чтобы уйти в травную.

Лакримора цепко ухватила меня за руку.

– Прекрати мутить воду, Ревекка. Пусть она выкипит без остатка, и тогда ты не обожжёшься. – Она говорила почти доброжелательно, вот только рука у меня была словно в тисках.

Я попыталась вырваться, но Лакримора оказалась сильнее, чем можно было подумать. Тут я вспомнила, что она из высшего сословия и если бы хотела меня ударить, то уже бы это сделала. Она могла позвать Армаса и бросить меня в темницу, если бы захотела. Я опустила глаза, стараясь вести себя как кроткая служанка, но слова сами сорвались у меня с языка:

– Как она выкипит без остатка, если вы похищаете людей из замка точно пёсьеголовый огр?!

Лакримора отшвырнула мою руку, как будто это была змея.

– Что ты сказала? – спросила она бесцветным голосом.

– Сколько юношей уже числятся пропавшими? Сколько людей, мужчин и женщин, лежат в западной башне, сражённые смертным сном? Это вы называете «выкипеть без остатка»?!

Лакримора попятилась:

– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, Капустная девочка. Прочь с глаз моих.

Не успела я что-либо ответить, как раздался голос папы:

– Ваше высочество, не беспокойтесь. Вы больше никогда её не увидите.

Мы обе резко обернулись: папа шёл на нас, точно Греучану на драконов, которые похитили Солнце и Луну, и снисхождения от него ждать не стоило. Лакримора прерывисто вдохнула и выпрямилась в полный рост:

– Очень на это надеюсь, господин садовник. – Она сурово кивнула ему и скользнула прочь.

Папа схватил меня за плечо и потащил в травную.

Глава 14

Когда мы вошли, брат Космин посмотрел на нас, но папа не обратил на него никакого внимания и развернул меня к себе лицом, чтобы обрушить мне на голову весь свой гнев:

– По вечерам цветы в башню к княжнам будет относить юный Михас. По утрам ты будешь заканчивать со своими травами для Марджит до того, как княжны придут в купальню. Ты поняла, Ревекка? – Папа тряс меня за плечи, пока я не кивнула. Тогда он перевёл взгляд на брата Космина. – Вы меня услышали?

Брат Космин тоже кивнул, продолжая чесаться под рясой, поглядывать в окно и что-то бормотать про буковицу.

– Папа... – начала я.

– Нет, Ревекка, – сказал он гробовым голосом. – Ты не будешь спорить. Ты не будешь умолять. И ты однозначно не будешь лгать. Я всё сказал. Княжны не будут тебя видеть; они не будут знать, что ты в замке. Ты станешь для них невидима...

При слове «невидима» я невольно вздрогнула от удивления. Краем глаза я увидела, как брат Космин бочком пробирается к двери; он сделал вид, что не замечает моих умоляющих взглядов, и выскользнул из травной.

– Ты призрак, который готовит им цветы и травы для ванны. Теперь скажи мне, Ревекка: ты поняла меня?

– Папа, я... – Но я осеклась и попятилась, когда он навис надо мной, грозно сдвинув брови.

– Ты поняла?! – рявкнул он, и я тут же представила, каким он был во время войны, когда командовал другими людьми, и почему моя мама, будучи беременной, так хотела, чтобы он ушёл воевать. Сейчас папа наводил на меня ужас, и никогда прежде я не видела его таким, даже во время самых суровых наказаний.

В тот момент мне хотелось соврать, и я могла бы попробовать, если бы боялась его чуть меньше.

– Да, папа, – прошептала я. – Я поняла.

– Хорошо, – сказал он. – И на случай, если ты не поняла, – я в шаге от того, чтобы отослать тебя из замка. Для твоего же блага. Это ты поняла?

Моё сердце пропустило несколько ударов, прежде чем снова забиться в прежнем ритме. Отослать меня... от папы? Отослать меня... из замка? «Идеально, – пропел ушлый голосок. – У тебя как раз есть алмазы. Ты сможешь уйти в монастырь. В любой монастырь, какой пожелаешь! Выбери тот, который подальше и от Сильвании, и от турок».

Если я уеду сейчас, прихватив алмазы, смогу ли я дальше жить как прежде? Никто не поймает меня за руку, не обвинит в воровстве. Я смогу уехать, и никто не узнает, каким образом исполнилось моё заветное желание. Это великолепный шанс: Отилия никогда не сможет выдать мой секрет.

А папа? Что, если он проследит за мной до монастыря и потребует объяснить, как я смогла уплатить взнос? Какую ложь мне придётся выдумать? С другой стороны, после того как ты уже украла одиннадцать алмазов, о каких обещаниях вообще может идти речь.

«Тебе в любом случае придётся нарушить своё обещание, – сказал новый голос у меня в голове. Не тот мерзкий, жадный голосок, а спокойный, рассудительный голос, который обычно сопровождает меня в моих мыслях. – С сегодняшнего дня, что бы ты ни делала для того, чтобы снять проклятие, тебе придётся врать папе». Я не могу уехать из Сильвании, бросив Дидину и спящих, – именно теперь, когда у меня есть шанс снять проклятие, когда, возможно, только на меня и осталась надежда.

Я расправила плечи, чтобы выдержать тяжкий груз стыда, который обрушится на меня за ложь и нарушение клятвы, и груз разочарования: ведь впервые моя мечта о жизни в монастыре и о собственной травной оказалась так близка, а я отвергла этот шанс.

– Я поняла, – медленно кивнула я. Пока что я папе не лгала. С пониманием у меня проблем не было. – Я всё поняла.

Я просто не сказала, что буду слушаться.

Когда папа ушёл, я выглянула из окна и увидела, что он, загнав в угол брата Космина, наверняка наказывает бедному монаху, чтобы тот следил за мной аки коршун. Я вздохнула.

Вернувшись, брат Космин заставил меня толочь семена сельдерея вместе с рутой, мускатным орехом, гвоздикой и разрыв-травой – средство от подагры для князя Василя. Как только я придумывала причину улизнуть, чтобы забрать алмазы с грядки, брат Космин останавливал меня и начинал задавать каверзные вопросы о свойствах сельдерея.

Должна признаться, что до сего дня я не так много знала о сельдерее, но к полудню я уже выучила, что сок сельдерея помогает при слезящихся глазах, а сельдерей способствует выработке хороших жидкостей в теле – но ни в коем случае нельзя есть его сырым. Хотя, возможно, наоборот. Я постоянно отвлекалась, мои мысли крутились вокруг Дидины, Лакриморы, обретения невидимости и снятия проклятий.

И алмазов в земле. Адина с ума сойдёт, когда их увидит.

– Значит, сельдерей холодный и сухой? – спросил брат Космин.

Я кивнула.

– Неверно! В природе сельдерей горячий и зелёный!

Я повторила «горячий и зелёный», продолжая толочь семена и исподтишка поглядывая в свой личный справочник, чтобы перечитать то, что я написала про кожу ящерицы.

– Ну, Ревекка? – поторопил брат Космин.

– Горячий и зелёный, – послушно повторила я.

– Это был даже не вопрос! Сегодня от тебя никакой пользы. Иди спать. Без ужина! – И он ткнул пальцем в сторону лестницы, ведущей на чердак над травной.

Я залезла наверх и стала ждать, пока брат Космин уйдёт, чтобы выбраться в сад. Но день стоял жаркий и тяжёлый, и я сама не заметила, как уснула.

Когда я проснулась в вечерних сумерках, внизу стояла благодатная тишина. Я вышла в сад, огляделась – не забыв окинуть взглядом все окна замка на этой стороне, – и, убедившись, что за мной никто не подсматривает, подошла к грядке с алмазами.

Я легко нашла восемь ямок, которые выкопала днём. Но вместо девятой, той, куда я бросила драгоценный узелок, были только какие-то странные невысокие сорняки, пучком росшие из одной точки. Сорняки поблёскивали белым, точно стекло, и если у большинства молодых побегов сразу вырастают ложные листья, то у этих были маленькие и плотно скрученные, как... как головки папоротника.

И тут меня словно молнией из соломонаровой тучи ударило: алмазы исчезли. Вернее, это были вовсе не алмазы. Отилия дала мне семена папоротника! Волшебные семена, которые прорастают через несколько часов после посадки.

Как Отилия могла так оплошать, приняв семена за алмазы?! И как я, травница, могла не узнать семена с первого взгляда?!

Я ругалась и топала ногами, доходя почти до исступления: я упустила свой, возможно единственный, шанс использовать семена папоротника! Я никогда прежде не видела таких семян. Хотя я и папоротников таких никогда прежде не видела.

Голодная, расстроенная и злая, я пошла обратно спать. Представив, как все чувства скручиваются в тёмный невесомый клубок у меня в груди, я прилагала большие усилия, чтобы заснуть, пока сны – нежеланный дар малого колодца – в очередной раз не захватили меня.

Проснулась я на следующее утро, лёжа на боку лицом к пустому тюфяку Дидины. Долгое время я лежала неподвижно, думая о растениях, которые наделяют невидимостью, о том, что каждый пункт из списка казался таким простым и что все они печальнейшим образом себя не оправдали.

Что-то не так со всем этим списком. Что-то не сходится. Мои познания в магии скудны – но ведь это сложная наука, такая же сложная, как и травничество? Разве можно сотворить такую мощную магию, как невидимость, просто сплетя венок и напялив его на голову? Нельзя же сделать целительную мазь, просто бросив желтокорень в горшок и оставив его мариноваться на несколько недель. Травничество подразумевает не только подбор правильных ингредиентов: есть ещё методика. Так же должно быть и с магией.

Вывод напрашивался только один: мне нужна ведьма.

Проблема заключалась в том, что я знаю лишь одного человека, который с уверенным видом мог рассуждать о ведьмах, – банщица Марджит.

Когда слуги в приподнятом после ванны настроении покинули купальню, я пробралась туда, чтобы поговорить с Марджит.

Цели подкрасться у меня не было, но я подошла к Марджит так тихо, что от неожиданности она вскрикнула, как ворона, у которой из хвоста выдернули перо.

– Почто пугаешь старую Марджит? – шутливо спросила она. Несмотря на то что жизнь её уже клонилась к закату, она постоянно утверждала, что чувствует себя молодой.

– Для начала, – сказала я, – давайте договоримся, что у меня есть секрет и я не хочу, чтобы вы этот секрет кому-то выдали. Договорились?

Её губы дёрнулись, и она рассмеялась:

– А я-то думала, что любой, кто доверяет свой секрет мне, хочет, чтобы его история разошлась по всей округе!

– Нет-нет, очень важно, чтобы этот секрет остался секретом. Потому что если мой отец узнает, то отошлёт меня из замка. А если узнает кто-то из княжон, они, скорее всего... – Я запнулась, не зная, как закончить фразу. «...отравят меня»? – Дело в том, что мне нужна ведьма, и я подумала, что вы можете знать кого-нибудь из них.

Марджит больше не смеялась.

– Тебе очень повезло, – сказала она. – Потому что я и есть ведьма.

Глава 15

Сам факт, что в замке до сих пор никто не знает о колдовских способностях Марджит, убедил меня в её искренности, и я рассказала ей всё про список.

Она мгновенно отметила ряд ошибок, которые я допустила, проверяя травы из списка растений, наделяющих невидимостью.

– У тебя не было чёткого намерения. Ты не вызывала никого из святых. Магии неоткуда было взяться. Невидимость – это не просто свойство всех этих растений, это спящее качество, которое нужно вытянуть из них, заклятием, святой водой или чем-то вроде того.

Это я поняла: так лопух лучше всего лечит ожоги, если сначала прочитать молитву на холод. Но в то же время мне всё это не нравилось, потому что в таком подходе нет никакой ясности и определённости. В списке ничего подобного не значилось, а Марджит выглядела абсолютно несерьёзно, когда размахивала руками, произносила нараспев какие-то слова и считала, что от этого будет какой-то эффект.

– И я уверена, что твой папоротник сработает и без семян, – добавила она.

– Как?!

– Иди в сад и срежь несколько стеблей. Не все! Ты ведь хочешь вырастить его и попробовать самостоятельно собрать семена, когда они созреют? Из того, что срежешь, сплети венок... нет, шапочку! Она на голове лучше держится. Вязать умеешь? Ты столько времени проводишь с Адиной, наверняка она тебя научила.

– Я плохо вяжу, но...

– Ты справишься. Ты свяжешь шапочку, и думаю, что с молитвой Благородной Госпоже...

– Благородной Госпоже?

– Тихо, это не твоя забота. – Марджит устремила взгляд в пространство, бормоча что-то себе под нос, а потом заявила: – Тебе понадобятся особые спицы.

– Спицы Девяти Невест? – спросила я. Глупая шутка, но Марджит отнеслась к ней серьёзно:

– Нет, хотя мысль хорошая, потому что нам нужна скрытность. Нет. У меня такого навыка нет и... в общем, сомневаюсь, чтобы в ближайшее время в замке сыграли девять свадеб. Нужно что-то другое. Я подумаю над этим. – Марджит что-то посчитала на пальцах. – Через двенадцать дней приходи ко мне. Новолуние – идеальное время для ритуала на невидимость.

– Нет, я не могу ждать так долго! К тому времени... – К тому времени мама Дидины, а может, и герцог Стирийский тоже будут мертвы либо их уже нельзя будет исцелить. – Послушайте, луна уже идёт на убыль – разве этого не достаточно?

Марджит покачала головой и вздохнула.

– Имей в виду, я ничего не гарантирую, – сказала она. – Приходи завтра в полночь. Уже с шапочкой из папоротника. И готовься к долгой ночи.

Я кивнула:

– Вы можете сохранить мою тайну, Марджит?

Она как будто задумалась:

– Ну, наверное...

– Марджит! – взмолилась я. Я надеялась, что она шутит, но не хотела рисковать.

– Конечно могу, – сказала она, наклонилась ко мне и поцеловала в щёку.

Лишь некоторое время спустя я поняла, что мне было нужно не такое обещание.

На следующий день папа пришёл вместе со мной к Адине, чтобы помочь ей со спящими, – видимо, ему стало стыдно за то, как сурово он повёл себя вчера. Адина улыбнулась ему и спросила, что нового в замке.

– Боюсь, ничего хорошего, – покачал головой папа. – Я был на утреннем собрании – ты знаешь про этот ритуал, Ревекка? Каждое утро, приняв ванну, княжны предстают перед князем, чтобы объяснить, откуда у них дыры на башмаках. Вперёд всегда выходит княжна Марикара и заявляет, что они не знают, потому что в то время, когда появляются дырки, крепко спят.

Я закатила глаза:

– Неужели князь Василь не понимает, что они врут?

– Только лжец способен уличить лжеца, – сказал папа. Он приоткрыл рот Сфетнику, влил в него ложку отвара и помассировал ему горло. Я ждала, пока папа бросит на меня многозначительный взгляд, чтобы я лучше запомнила его наставление на тему лжи, но он этого не сделал, а только добавил: – Князь Василь исключительно честен.

– Честен для князя, – заметила Адина. – Но не по сравнению с обычным человеком.

– Обычно князь Василь приглашает княжон посидеть с ним, – продолжил папа, – выпить бокал вина с пряностями и съесть немного хлеба, но сегодня утром он принимал другого человека – посла короля Венгрии, которого отправили с целью расследовать исчезновение из Трансильвании саксонца по имени Иосиф... но, кажется, он здесь больше для того, чтобы вынудить нашего князя пойти на уступки из-за наследника – вернее, из-за отсутствия такового. – Нахмурившись, папа смотрел на безмятежное лицо Сфетника. – Венгры хотят, чтобы Василь согласился принять титул графа и вассала короля Корвинуса, как это сделал правитель Марматии.

– Я думала, венгры планируют вторжение, – сказала я.

– Вторжение нужно только для того, чтобы сделать Сильванию вассальным государством. Но венгры не расстроятся, если вместо этого им удастся запугать князя Василя и уговорить его передать им свои права.

– Князь Василь пойдёт на это ради того, чтобы уберечь свою страну от вторжения?

Папа хмыкнул:

– Не имеет значения, пойдёт он на это или нет. Стефан, король Молдавии, этого не допустит. Сильвания лежит между Молдавией и Венгрией и служит ему щитом, так же как Молдавия служит нам щитом от Польши и от Османской империи. Война будет в любом случае.

Я представила дыры в крепостных стенах замка, пушечные ядра, летящие в травную брата Космина или в этот зал, где лежат беззащитные спящие.

– Так или иначе, – продолжал папа, – всю неделю этот посол требовал у Василя освободить саксонца Иосифа, с которым была помолвлена княжна Тереза. Иосиф исчез около недели назад, вся его делегация поспешила уехать отсюда, и я уверен, что направились они не обратно в Трансильванию, а прямиком в объятия Корвинуса.

– Но князь Василь не может освободить Иосифа: тот же пропал без вести!

– Посол не верит в проклятие, потому что в него не верит Корвинус. Они убеждены, что все пропавшие либо спят здесь, либо являются политическими врагами Василя.

– Даже Дидина? – спросила я, и от злости мой голос прозвучал громче.

Папа пожал плечами:

– Откуда нам знать, что они думают на самом деле? Возможно, им просто удобнее отрицать существование проклятия, убеждать себя, что Василь – тиран и негодяй, и верить, что всё это – только политическая уловка, чтобы не заключать союз с Венгрией. – Папа сложил Сфетнику руки на груди и перешёл к другому спящему. – Посол настаивал всё на том же предложении; думаю, ему приказали разоблачить блеф Василя и вынудить нашего князя признать, что никакого проклятия нет. Посол хотел, чтобы на княжон надели железные башмаки. И сегодня князь Василь согласился.

– Что?! – хором спросили я и Адина.

– У него не было выбора. Посол загнал князя в ловушку. Если бы князь Василь отказался, это было бы равносильно признанию, что проклятия нет. Если суть проблемы в том, что каждую ночь башмаки стираются до дыр, то нужно сделать башмаки, которые не сотрутся, – думаю, такова их логика.

Я в изумлении смотрела на папу:

– Это же просто угроза, да?

– Нет. В тот момент в зал вошёл Армас с десятком своих людей, а за ними пришли кузнецы. Люди Армаса держали княжон, а кузнецы прямо в зале ковали башмаки, словно кандалы для узников.

– Армас приказал им это сделать? – Я вспомнила разговор повара и Марджит на кухне и не могла поверить своим ушам. Я думала, Армас любит Отилию.

– Да. Затем князь Василь сказал послу: «Возвращайтесь к своему королю и скажите, что железные башмаки неспособны снять проклятие». И тогда... – папа с такой силой сжал в руке деревянную чашку с отваром, что я испугалась, как бы она не треснула, – посол ответил: «Возможно, железные башмаки смогут снять проклятие, если прежде, чем надеть, вы раскалите их добела». И тут одна княжна упала в обморок.

– Которая? – спросила я, испытав одновременно восхищение и ужас.

– Я не знаю её. Не Лакримора и не кто-то из законных дочерей. И не Отилия.

– Как он мог так поступить со своими собственными дочерями?! – не выдержала Адина.

Папа покачал головой.

– Не сделай он этого – началась бы война, – сказал он, хотя убеждённости в его голосе не было. – Как только посол ушёл, Армас и его люди подхватили княжон на руки и унесли в их башню.

– Этого недостаточно, – тихо сказала я. – Совершенно недостаточно.

Я сама не знала, относились ли мои слова к поведению Армаса или к наказанию, которому подверглись княжны.

Возможно, и к тому и к другому.

По дороге из западной башни папа остановил меня, положив руку мне на плечо.

– Я знаю, – сказал он.

– Ты о чём?

– Что княгиня поручила тебе найти способ становиться невидимым, чтобы кто-нибудь шпионил за княжнами.

Я моргнула и вгляделась в его лицо. Не похоже, чтобы папа злился. А потом до меня дошло, что именно он сказал. Чтобы кто-нибудь шпионил за княжнами.

Не я. Кто-нибудь.

– Она рассказала тебе про список и как я проверяла его? – осторожно спросила я, чтобы не выдать свой истинный план – самой стать этим невидимым шпионом.

Папа кивнул:

– Она поручила мне помогать тебе при случае.

– Хм. – Я задумалась. – У меня есть странный настой из семян непентеса, который будет готов сегодня к вечеру и который я пока не знаю, как проверить.

– Испытай его на мне, – сказал он. Я нахмурилась. Проверять настой на нём мне хотелось ничуть не больше, чем на себе. Дидина была права, когда сомневалась в эффективности этого зелья. Но папа крупнее нас обеих, а это значит, что вероятность превысить дозировку будет меньше.

– Чем это чревато? – спросил он, увидев, что я колеблюсь.

– Галлюцинации, каталепсия, смерть...

– Брат Космин разрешает тебе работать со смертельно опасными травами?! Ты и двух месяцев у него не проучилась!

Я пристально посмотрела на папу:

– Если очень постараться, убить человека можно практически чем угодно. Вернее, если не стараться.

– Мне не до шуток, Ревекка.

– Папа, я изучала травы в монастыре. Я училась много лет. И те травы, которые обладают едва заметным действием на организм человека, в нашем ремесле малополезны. Подобрать верную дозировку – вот главная задача настоящего травника.

– Ты сможешь сделать так, чтобы я не умер?

– Конечно, – кивнула я. Это была совсем маленькая ложь. Я вполне в себе уверена, а колебания папа никогда не поощрял. – Когда?

– Почему бы не сегодня вечером? Ты сказала, что к этому времени настой будет готов.

Верно! А ещё сегодня у меня планы встретиться с Марджит.

Папины брови поползли к переносице: верный признак того, что меня начинают подозревать во лжи. Поэтому я улыбнулась и сказала:

– Отлично. Давай сегодня вечером.

Глава 16

Вид у папы был далеко не самый счастливый, когда я сняла с миски марлю и продемонстрировала ему жидкое месиво из семян непентеса, однако, как только брат Космин ушёл к себе спать, он осушил чашку до дна.

Вино из непентеса не оказало мгновенного эффекта, и мы молча сидели рядом; я листала «Книгу простой медицины», а папа ножом подрезал ногти. Через некоторое время хруст стих. Я не повернула головы, подумав, что папа уже привёл свои руки в порядок, но когда я взглянула на него, то с удивлением увидела, что он с отрезанным наполовину ногтем уставился в пустоту.

– Папа? – позвала я, и он оглянулся на меня так, словно не ожидал кого-то здесь увидеть. Зрачки у него сузились до крошечных точек.

– Ревекка, – сказал он очень громко. Потом закрыл рукой рот, уронил её и произнёс моё имя чуть тише: – Ревекка. – Он широко улыбнулся мне, и улыбка была такой беспечной, дружеской и не папиной, что, встреть я его в такой момент на улице, я бы не узнала в этом человеке своего отца.

– Ты в порядке?

Папа хихикнул. Мой папа, суровый солдат, хихикнул!

– Ооооооотлично, – протянул он. – Ты меня видишь? Я ещё не невидимый?

– Пока нет, – ответила я.

Папа встал, прошёлся туда-сюда по комнате и сел рядом со мной на табурет брата Космина. Долгое время он неотрывно смотрел на меня.

– Знаешь, – сказал он, – не думаю, что я бы признал в тебе дочь твоей матери, если бы мы не были знакомы. К счастью, я уверен, что ты моя дочка: этот подбородок... – он ткнул меня в подбородок, – этот чубчик вот тут... – Он провёл пальцем по моему лбу. – Совсем как у моей матери и братьев. Но от твоей матери – ни единой чёрточки. Я едва помню, как она выглядела, но точно знаю, что ты не похожа на неё.

Мама была красивее меня, монашки неустанно твердили мне об этом. А ещё мама была выше ростом. Я думала, что дочерям положено быть красивее и выше своих матерей, но, видимо, это просто басенка, которую рассказывают девочкам, чтобы они стремились подрасти.

Папа снова захихикал, с такой силой, что уронил голову на столешницу. У него тряслись плечи.

– Я сказал «к счастью», – выдавил он.

– Что?

– Когда я говорил, что ты похожа на меня... я сказал «к счастью». Но для тебя в этом никакого счастья нет.

– Папа, – жёстко сказала я, – давай больше не будем про мою внешность.

– Ладно, – согласился он, встал и опять походил по комнате, а потом залез на стол и лёг поверх открытой «Книги простой медицины». Спасать книгу было поздно, но, если он не будет ёрзать, с ней ничего не должно случиться.

– Папа, может, тебе...

– Я уже невидимый?

– Нет.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, и улёгся щекой на страницу, которую я читала.

– Ты хорошая девочка, Ревекка, – сказал он. – Я не говорю тебе этого, потому что аббатиса предупреждала, что похвалы подпитывают твою гордыню, но ты правда хорошая. Ты даже врёшь не так часто, как она говорила.

Я нахмурилась и закусила губу. Папа ничего не заметил. Он с мечтательным видом перекатывал голову по страницам с текстом Хильдегарды.

– А она такая красивая.

– Кто? Аббатиса?

– Нет, – сказал он, – кня...

За окном послышалось царапанье. Папа моментально сел и точно филин повернул голову на звук.

– Я всё слышал! – крикнул он и бросился к открытому окну. Не успела я сообразить, что произошло – или заметить, кто стоял на карнизе, – как папа за воротник втащил в комнату пастушка Михаса.

Мальчик даже не сопротивлялся. Он обвис в руках у папы, словно кот, которого держат за шкирку. Рот у него был открыт, как будто Михас вот-вот замяукает.

– Ты подслушивал?! Что ты хотел узнать?! Ты работаешь на венгров?! – орал папа в лицо Михасу.

– Папа, нет! Папа, тише!

Крики папы превратились в агрессивный шёпот. Я боялась, что кто-нибудь может прибежать на шум, но, с другой стороны, все мужчины периодически перебирают сливового бренди и скандалят со своей роднёй. Или с травниками. Так ведь?

– Пастух! – Я посмотрела на Михаса. – Скажи ему, что ты не шпион.

Конечно, он ничего не сказал.

– Папа, ты же знаешь, что он не шпион!

– Я буду держать его, пока он не скажет, на кого работает. Или постой-ка... Он явился, чтобы что-нибудь украсть? Ему нужен золотой кубок?

– Ну папа! – вскричала я. – Прекрати! Отпусти мальчика!

Бывало, конечно, и раньше, что папа злился, но сейчас начался какой-то абсурд.

Папа отпустил Михаса так же неожиданно, как схватил его.

– Что-то мне нехорошо, – сказал он и плюхнулся на мой табурет с такой силой, что дерево надсадно скрипнуло.

– Я вижу, – вздохнула я и повернулась к пастушку. – Уходи, Михас. Тебе здесь нечего делать!

Он смотрел на меня своими огромными глазами, которые в свете свечей отливали фиолетовым.

– Она сказала «уходи»! – Папа вскочил на ноги.

Михас попятился, думая, что идёт к двери, но вместо этого врезался в полку со склянками, и ему на голову потекло розовое масло. Я застонала. Оно же такое дорогое!

– Папа, сядь! – Я наступила папе на ногу, и он как ребёнок плюхнулся на мягкое место.

Михас тёр лицо и плевался, пытаясь избавиться от масла, которое попало ему в глаза и рот. Я шагнула было к нему, чтобы помочь, но он шарахнулся от меня и снова попятился к двери – на этот раз угодив в ведро с компостом.

– Ай! – взвизгнул он и попытался стряхнуть ведро с ноги, но она крепко застряла. И Михас выскочил из травной гораздо быстрее, чем можно ожидать от человека с ведром на ноге и розовым маслом в глазах.

– Михас! – крикнула я ему вслед, но он и не подумал остановиться. Я уже собиралась броситься за ним и помочь, но тут услышала, как за моей спиной нещадно рвёт папу. – О боги, – пробормотала я и пошла помогать отцу.

Когда содержимое папиного желудка растеклось по полу травной, я сказала:

– Полагаю, этот эксперимент можно считать провальным.

– Согласен, – сказал папа и со стоическим видом наклонился, чтобы блевать дальше.

Фу.

Я быстро вымыла травную и оставила папу безмятежно храпеть, подушкой ему послужил мой стол. Выйдя на улицу, я огляделась, но Михаса нигде не было видно. Тогда я подошла к папоротнику, росшему среди руты, и срезала треть побегов. Вчера вечером они были короткие и плотно скрученные, а сегодня уже расправили все листья.

Мы с Марджит встретились под немигающим взглядом драконов, вырезанных на стенках малого колодца. Марджит подняла из колодца ведро воды и поставила на землю.

– Брат Космин говорит, что отсюда пить нельзя, – сказала я.

– О Небо, нет! Говорят, когда-то этот колодец был священным, хотя в какой-то момент пошёл слух, что от здешней воды люди становятся оборотнями.

Ой-ой.

– Но, – продолжала Марджит, – дело просто в том, что колодец благословили капризные феи, и людям всё-таки безопаснее не пить из него.

Она сказала это уверенным тоном, как будто излагала общеизвестные факты. Я еле удержалась от улыбки.

– Вы уверены? Брат Космин сказал, что его прокляли пленные турки. – Я указала на надпись.

Марджит фыркнула и бросила в ведро горстку земли.

– Брат Космин думает, что знает больше всех. Это священный колодец, поверь мне.

– А вода из него может навеять сны?

– Сны, тягу к искусству, танцам, красоту, удачу, доброту – всё это она может дать. Или от неё у тебя изо рта каждый раз, когда ты соврёшь, будут сыпаться жабы. Риск слишком велик. Не пей эту воду. Так, а сейчас клади свой папоротник сюда. – Она показала на ведро.

Я медлила, и Марджит, выхватив у меня папоротник, бросила его в воду и стала водить над ней руками, что-то тихо бормоча. Я смогла разобрать только несколько слов, в основном числа. У меня заслезились глаза.

– Я взываю к Благородной Госпоже, – пояснила она. – И к Афине, богине, которая украла шапку-невидимку у самого Повелителя Ада и вручила её Персею. С учётом того, что ты мне рассказала, я решила, что для тебя это наилучшая покровительница.

– Ладно, – сказала я. По-моему, это какой-то языческий бред – взывать к мёртвым богам вместо святых, которые живут вечно, но меня всё-таки пробрала дрожь. Что ж, Марджит хотя бы не Дьявола вызывает. Я закрыла глаза и шёпотом вознесла молитву Хильдегарде, прося её о заступничестве.

Марджит продолжала бормотать. Постепенно слова звучали всё громче, а руками она размахивала всё шире, пока не наступила кульминация; последнее слово вырвалось протяжным стоном, и Марджит медленно развела руки в стороны. А потом достала из левого рукава спицы: довольно толстые и белые, словно кости.

– Спицы Тройного Материнства, – сказала мне Марджит. – Омытые материнскими слезами, материнской кровью и материнским молоком. Они короткие, думаю, вязать такими тебе будет сподручнее. – Она протянула спицы мне. – Приступай.

Небо уже подёрнулось серым цветом, а моя незатейливая шапочка была связана только наполовину. Вдалеке закукарекал петух, вороны на крышах тоже проснулись и принялись костерить друг друга. Во всяком случае, мне всегда казалось, что карканье звучит как ругательство. А на самом деле, может, вороны любовные стихи друг другу читают.

– Когда они улетят? – спросила я, почти вслепую тыкая спицей: у меня уже глаза слипались после ночи, проведённой за вязанием в чахлом свете тусклого фонаря.

– Думаю, когда наша страна потеряет для Корвинуса интерес, – сказала Марджит. – Это самая бесформенная шапка из всех, что я видела.

Я разгладила творение рук своих. Вязала я всё ещё неважно, а поначалу не знала даже, как управляться со стеблями папоротника так, чтобы они не ломались.

– Ничего страшного, что я не закончила в срок? – спросила я. – Уже светает.

– Если закончишь до следующего захода луны, вреда будет не больше, чем от старой Марджит. – Она постучала себе по груди.

Я улыбнулась, но без всякой сердечности и, завернув шапку в фартук, засунула его себе под мышку.

– Доброй ночи, Марджит.

– Пф. Ты могла хотя бы нарезать мне свежих трав для ванн. Доброй ночи, ученица.

Остаток ночи я проспала без задних ног и, когда брат Космин заявился в травную и позвал меня, проснулась с тяжёлой головой. Сам он тоже до конца проснуться не успел.

Я высунула голову с чердака и услужливо спросила:

– Хотите травяного чая, брат Космин?

Он ответил утвердительно, я спустилась вниз и заварила нам хорошего травяного чая. Себе я сделала с ячменём, для бодрости, а брату Космину добавила хорошую щепотку валерианы – для сонливости, замаскировав горький привкус тремя видами мяты.

Он всё выпил, а я задумалась, не перестаралась ли я. Ведь брату Космину больше лет, чем кажется на первый взгляд. А вдруг сердце не выдержит? Я пообещала себе, что если он проснётся в добром здравии, то больше никогда не буду подмешивать снотворное пожилым людям.

Как только брат Космин начал клевать носом над ступкой и пестиком, я достала свою шапочку и продолжила вязать, готовая тут же набросить на своё рукоделие фартук, если заслышу скрип двери.

Прошёл час, потом ещё два. Стебли папоротника высохли и стали ломкими, и мне снова пришлось вымачивать их в воде.

Довязав последнюю петлю, я с сомнением подержала шапочку в руках, а потом натянула это бесформенное безобразие себе на голову. Она была ещё хуже мной же связанных чулок, но на материал я грешила не меньше, чем на своё неумение. Однако на голове шапочка держалась и не распадалась, несмотря на свой ломкий и странный вид.

Я посмотрела на свои руки. Они были такими же, как и всегда, разве что отливали какой-то синевой. И всё вокруг как будто тоже слегка подёрнулось синим.

– Сработало?

От звука моего голоса брат Космин дёрнулся и проснулся.

– Ау? Ревекка? И куда эта лентяйка опять запропастилась! – Он огляделся по сторонам.

И не увидел меня.

Он меня не видел.

Глава 17

Тем же вечером я, в шапке-невидимке, притаилась в углу рядом с каминной трубой, куда никто обычно не заходит, и наблюдала.

Княжны ужинали в своей комнате, явно страдая в своих железных башмаках. Они со стоном запихивали в них тряпки и кусочки овечьих и кротовьих шкур в надежде уменьшить боль. Я подумала, что если они обнаружат меня и отравят, то им же будет хуже, потому что я знаю рецепт чая из таволги, способного облегчить их мучения.

– Я бы прокляла его, если бы только знала, как это сделать, – отпустив горничных, сказала Марикара.

– Ты так каждый день говоришь, – посетовала другая княжна. – Лучше бы просто выяснила, как это делается, и перестала брюзжать.

– Сёстры, – вмешалась третья княжна, – хватит ругаться. Нам нужно обсудить важный вопрос. Мы должны вернуть Иосифа и передать его венгерскому послу. Тогда башмаки снимут и...

– И как, по-твоему, мы это сделаем? – огрызнулась Марикара.

Все остальные княжны покачали головой.

– Мы ничего не можем сделать, – вздохнула Отилия. – Даже я это понимаю.

– Есть один способ, – сказала Тереза. – И для этого кто-нибудь из нас должен принять его предложение.

Эти слова были встречены гробовой тишиной, и только через некоторое время Руксандра, одна из дочерей трактирщицы, заявила:

– Прекрасно. Вот ты и принимай.

Тут уже все принялись злобно спорить, пока их не осадила Лакримора:

– Нет. Однозначно нет. Никто из нас никаких предложений принимать не будет.

– Я... я могла бы... – вызвалась Отилия.

– Я сказала – нет! – отрезала Лакримора. – Мы все слишком далеко зашли, чтобы сейчас отпускать кого-то. И Отилия, ты ведь любишь другого! Даже если среди нас есть те, кому наплевать на твою бессмертную душу, они наверняка понимают, насколько это дурной выход.

– Наоборот. Мы же княжны, – надменно произнесла Тереза. – Княжны не выходят замуж по любви, как крестьянки или младшие дворянки. Они выходят замуж ради богатства и мира, ради благополучия своей страны. Серьёзно, что может быть лучше для благополучия Сильвании?

– Думаю, мы вернулись к тому, что принять предложение следует тебе, – сказала княжна Виорика.

– Думаю, мы вернулись к тому, чтобы напомнить друг другу, что значит лишиться своей бессмертной души! – возразила Лакримора. – Пусть мы сёстры только наполовину, но мы должны думать друг о друге.

Тереза склонила голову:

– Да, конечно. Лакримора права.

– К тому же Иосиф – всего лишь пешка в игре, которую затеяли с нами венгры. Им всё равно, получат они его обратно или нет, – добавила Лакримора.

Кто-то поворчал, но все согласились с ней.

Взглянув на темнеющее небо за окном, Лакримора сказала:

– Пора.

Виорика и ещё несколько княжон начали обходить комнату, заглядывая под кровати и за занавески. Я затаила дыхание, увидев, что княжна Сюзанна остановилась и, поднеся палец к губам, качнула головой в сторону одной кровати. Все остальные кивнули – но никто не закричал, никто не бросился к спрятавшемуся человеку, как это было с Дидиной, хотя они явно нашли в комнате кого-то ещё.

Марикара и Сюзанна, хромая, подошли к камину и нажали на плиты с двух сторон. Со скрежетом отворилась дыра в полу, и я увидела ведущую вниз лестницу.

Марикара пошла первой, держа в руке крохотный тусклый фонарь.

Остальные спустились за ней. Я собиралась прокрасться следом, но тут из-под кровати выскользнул Михас и на цыпочках пошёл за ними – на мой взгляд, слишком близко к замыкающей процессию Лакриморе, тем более для человека без шапки-невидимки. Я могла только размышлять, как он тут оказался и что собрался делать, но времени таращиться у меня не было: дыра в полу начала закрываться. Я бросилась вниз по лестнице вслед за княжнами, и камни надо мной с тихим скрежетом сомкнулись.

Я стояла во тьме, которую едва рассеивал тонкий луч света от фонаря Марикары.

Передо мной Михас наступил на длинный шлейф платья Лакриморы, и она вскрикнула.

– Что случилось? – спросила Отилия.

– О, ничего, – ответила Марикара. – Просто я коснулась чего-то скользкого.

И правда, стена справа от меня слегка поблёскивала, отражая в свете фонаря капли воды и слизь. Лакримора жестом показала Отилии, чтобы та шла дальше, и процессия вновь двинулась вперёд.

«Идиот», – мысленно обругала я Михаса. Его же так убьют. Или что они там внизу с людьми делают.

Спуск длился целую вечность, княжны прыгали по ступенькам на своих искалеченных ногах. Почти все они могли преодолевать только по одной ступеньке, как маленькие дети, которые учатся ходить по лестнице. Я следила за тем, чтобы дистанцироваться от Михаса, а Михас, похоже, всё-таки сообразил, что хотя бы от шлейфа Лакриморы нужно держаться подальше.

В конце концов ступени закончились... снегом.

На последней ступеньке я помедлила, держа ногу на весу. Снег слегка поблёскивал, в том числе на ветвях деревьев. Отверстие в полу, лестница, тёмный проход – всё это предсказуемо... но я никак не ожидала увидеть под землёй целый мир, с деревьями и... снегом.

– Святая Хильдегарда! – изумлённо прошептала я и тут же прикрыла рот рукой, но слишком поздно.

Княжны не обернулись, а вот Михас оглянулся, но, посмотрев прямо сквозь меня и помедлив некоторое время, пошёл дальше.

Я шагнула на землю. Снег тихо скрипнул, меня медленно окутывал холод. Снег в июле – разве такое возможно?!

Идя вслед за княжнами, я нагнала Михаса там, где деревья были из тусклого серебра. Ветви прогибались под тяжестью сосулек, словно отлитых из стекла. В изумлении я протянула руку к ветке: это вообще живые деревья?

Едва я коснулась веточки, как она отломилась и упала в снег. Резкий хруст раздался в тишине леса точно выстрел из пищали. Михас отскочил за дерево, а я замерла на месте. Несколько княжон оглянулись на меня, но, ничего не увидев, пошли дальше, только Отилия застыла на тропе. От страха у меня внутри всё сжалось, но Отилия не обернулась.

Лакримора подтолкнула сестру в спину:

– Иди. Нас ждут.

Отилия пошла дальше, Лакримора за ней. Михас вышел из-за дерева и двинулся за ними.

Серебряная веточка тускло поблёскивала в снегу. Я подняла её и положила в свой мешочек с травами; мне очень хотелось потрогать что-нибудь ещё, но я одёрнула себя и поспешила вслед за всеми.

Чем дальше мы шли, тем реже становился лес. Сначала я подумала, что снег светится ярче или что мои глаза начинают привыкать, но на самом деле это посветлело небо – мы шли в сторону рассвета.

Снега тоже становилось всё меньше, тут и там появлялись кучки осенних листьев: ярко-розовых, фиолетовых и золотистых, я никогда не видела таких цветов – ни на летних лугах, ни среди княжеских шелков.

А солнце – вернее, местное солнце – было маленьким и тёмным, как будто я смотрела на обычное солнце сквозь синюю вуаль Богородицы на витражном окне, и сейчас оно поднималось, роняя на деревья лёгкие лучи света. Теперь их стволы отливали не серебром, а зеленоватой медью. Я больше не решилась касаться веток, но зато внимательно рассматривала лесную подстилку: у меня руки чесались потрогать и исследовать эти растения. Подобрав с земли зеленовато-медную веточку, я растёрла её в пальцах. Понюхала – на запах как металл. Её я тоже убрала в мешочек.

Странное солнце всходило быстро – даже слишком быстро, как во сне. С каждым шагом оно поднималось на градус выше, и только нагнувшись поднять веточку, я поняла, что рассвет разгорался ровно по мере того, как мы углублялись в лес, и когда я останавливалась, солнце замирало вместе со мной. Я проделывала это несколько раз, пытаясь осмыслить подобный феномен, но в итоге так отстала от княжон и Михаса, что пришлось перейти на бег, чтобы их догнать. Княжны не обращали на окружающий пейзаж никакого внимания: похоже, они ко всему этому привыкли. А на Михаса, судя по всему, лес не произвёл такого впечатления, как на меня.

Осенний лес сменился летним, и теперь тёмное солнце было в зените, а стволы деревьев отливали латунью. Тускло-изумрудные листья неподвижно висели на ветвях. Это казалось мне наиболее странным: в лесу не было ни животных, ни ветра, ни воды. Тёмный свет создавал давящую атмосферу, и повсюду лежали неестественные насыщенные тени.

Лесная тропа шла через поле колышущихся белых папоротников, похожих на те, из которых я связала себе шапочку. Длинные юбки княжон скользили по стеблям, и на землю сыпались алмазные семена. Тропа здесь походила на поблёскивающий коричневый шрам на лесной подстилке. Мне очень хотелось нагнуться и запустить в неё пальцы, чтобы понять свойства этой почвы, насколько она пригодна для разных растений, – может, даже попробовать её на кончике языка, как учила меня сестра Аника. Но у меня под ногами была даже не настоящая земля: она больше походила на зёрна граната, и от этого мне становилось не по себе.

В целом от всего леса становилось не по себе: было что-то ненастоящее в этом свечении: поначалу оно завораживало, но потом казалось каким-то неестественным.

Однако я всё-таки наклонилась, чтобы подобрать упавшую латунную веточку, которую тоже спрятала к себе в мешочек.

Летний лес сменился весенним. Теперь солнце не то садилось, не то поднималось. Времена года менялись в обратном порядке – может, и время суток тоже ведёт обратный отсчёт? Меж бронзовых деревьев горели длинные тускло-красные лучи. На ветвях тут и там поблёскивали красные и зелёные почки, а на земле повсюду пробивалась молодая травка и аметистовый седмичник. Казалось бы, красивый пейзаж, но потом, присмотревшись, я заметила в сердцевинах почек порчу, а трава была бледной и жухлой. Здесь я подобрала бронзовую веточку.

Мы вышли из леса и оказались на берегу огромного озера, над которым вновь простёрлась беззвёздная ночь. Над тёмной водой плясали ослепительные огоньки тысяч свечей, и в их свете я разглядела на вершине холма золотой шатёр. Оттуда доносилась манящая музыка, а на берегу ждали двенадцать небольших лодок, на носу у которых высоко на крюке висел фонарь. Рядом с каждой лодкой стоял гребец в красной ливрее, один другого красивее, он протягивал руку княжне, а та принимала её и поджидала остальных сестёр.

– Господа, – сказала Лакримора, которая шла последней, – за нами кое-кто увязался. – Она обернулась и взмахнула рукой, указав точно на Михаса, который наполовину высунулся из-за дерева и замер, как испуганный оленёнок.

Словно охотничьи псы, почуявшие добычу, гребцы повернулись к Михасу и все как один бросились к нему.

Глава 18

У Михаса не было ни единого шанса. Гребцы повалили его, быстро связали и бросили в лодку.

– Прислужник садовника? – спросила княжна Надия, с безучастным видом стоящая в сторонке.

Лакримора пожала плечами:

– Возможно, – и наклонилась поправить бинты на ноге.

Вся эта сцена привела меня в такой ужас, что я просто стояла как вкопанная и не успела прыгнуть в лодку Отилии. К тому времени, когда я пришла в себя, её гребец уже оттолкнулся от берега.

Зато Лакримора всё ещё медлила. Я забежала к ней за спину и шагнула в лодку практически одновременно с ней. Привычки садиться на борт у меня не было, и лодка подо мной бешено закачалась. Лакримора вскрикнула и тяжело опустилась на среднюю скамейку. Я свернулась калачиком на корме.

– Осторожно, – сказал гребец с сильным саксонским акцентом. – Мы едва не перевернулись.

– Всё из-за этих гадких башмаков, – вздохнула она.

– Все остальные спокойно сели в лодки.

Лакримора мрачно посмотрела на него:

– Молодец, Иосиф, ты такой наблюдательный!

Иосиф. Иосиф – пропавший саксонец!

Иосиф с кряхтением оттолкнулся от берега:

– Уф. Лодка сегодня очень тяжёлая!

– Это всё башмаки, – повторила Лакримора, на этот раз резче.

– Я не заметил, чтобы прошлой ночью они были такие тяжёлые.

– Это башмаки! – прорычала Лакримора.

Иосиф покачал головой:

– В таком случае будет чудо, если ты сможешь сегодня танцевать.

– Я буду танцевать так же великолепно, как и всегда, не бойся, – сказала Лакримора ледяным тоном, и я не сомневалась, что теперь-то Иосиф замолчит, но не тут-то было.

– Уф! – Он грёб изо всех сил и с трудом обгонял лодку, в которой кроме княжны и гребца был Михас. – Твои башмаки не объясняют, почему мы отстаём.

– Нет, это только ты можешь объяснить, бездельник, – отрезала Лакримора.

Иосиф вздохнул, и мне стало его жалко.

Две перегруженные лодки еле-еле плыли к берегу. Наша причалила следом за лодкой с Михасом. Остальные княжны и гребцы давно вышли на берег и направились к шатру на холме. На берегу нас ждал кто-то высокий и широкоплечий, тени скрывали его лицо. Но постепенно из тьмы выступил чудовищный силуэт существа с копытами на ногах и большими, увенчанными шипами крыльями за спиной. Я замерла на месте, прижав руку к губам, чтобы не закричать от удивления и ужаса.

Лодка плавно остановилась, и когда мрачное существо наклонилось, с лёгкостью, словно маленькую девочку, подхватив из лодки Лакримору и нежно сжав её в своих когтях, его узкое лицо с выступающими клыками оказалось совсем близко к моему, и его горячее дыхание коснулось моего лица, оставив после себя запах горького миндаля и дыма. Я не смогла побороть пробравшую меня дрожь.

Змий. Дракон, демон, хранитель сокровищ, похититель юных дев.

– Владыка Драгос, – выдохнула Лакримора. Я никогда прежде не видела её в таком смятении. С другой стороны, неудивительно, что она боится. Я не могла даже пошевелиться: тяжёлый тугой ком страха поселился у меня внутри.

– Ты всё ещё носишь эти башмаки, – заметил змий низким, рокочущим голосом. – Мудрость вашего отца не знает границ.

На нём был чёрный плащ с фалдами, который совершенно не скрывал козлиных ног в коротких брюках. Золотые браслеты на его руках стоили целое состояние. Плащ был скреплён застёжкой, уж слишком напоминающей его собственные изогнутые острые клыки. Я закусила пальцы, чтобы не издать ни звука. Если он меня заметит... если он меня найдёт... Все мои детские кошмары про Муму Падури бледнели в сравнении с самым настоящим, живым змием.

– Мудрость моего отца направлена на то, чтобы заткнуть дыру в его обескровленной казне, – говорила тем временем Лакримора. Даже полулёжа на руках владыки Драгоса, она уже пришла в себя, и её голос опять был холоден как лёд. Я позавидовала её отваге. – Железные башмаки оказались намного прочнее, чем наши прежние, из телячьей кожи и атласа.

Владыка Драгос выпустил из ноздрей густую струю пепельного дыма.

– Твои железные башмаки так же прочны, как мои копыта? – Он топнул ногой по камням, отчего посыпались искры и над озером пронёсся резкий вибрирующий звук. Эхо вернулось откуда-то из-за шатра, как будто за ним была каменная стена. Прищурившись, я поняла, что вдалеке вижу две разных темноты: пустую и вполне себе плотную. Там гора?

Лакримора улыбнулась и ничего не ответила. В её улыбке не было и тени дружеского расположения, но по-другому Лакримора никогда не улыбалась.

– Кто наш новый гость? – спросил дракон.

На секунду меня охватил панический страх: я подумала, что он имеет в виду меня, и чуть не вскрикнула. Но змий смотрел в лодку Надии, туда, где лежал Михас. Небольшой отряд мужчин в красных ливреях спустился к озеру из шатра, и, как только та лодка причалила к берегу, утащили Михаса.

– Просто очередной мелкий идиот. – Лакримора дёрнула плечом – с её точки зрения, это исчерпывающая характеристика.

Моё личное мнение о пастушке немногим отличалось от такого определения, но небрежный тон Лакриморы вывел меня из себя, и на долю секунды я даже забыла о своём страхе.

Змий понёс княжну Лакримору вверх по тропе, куда унесли Михаса, а Иосиф тем временем выбрался из лодки и, с усилием – ведь вместе с лодкой ему приходилось тянуть и меня – вытащив её на берег, также направился к золотому шатру.

«Оставайся в лодке, – твердила я себе, глядя, как все они скрываются в шатре. – Ни за что не ходи за этим существом».

Но, вопреки мудрому совету внутреннего голоса, я вылезла из лодки и, конечно же, пошла за ними.

«Ты сама себе лютейший враг, помяни моё слово», – бранила я себя, на цыпочках подкрадываясь ко входу в шатёр.

Издалека он казался просто красивым, а вблизи выглядел изумительно. Опорами для стен служили стволы золотых деревьев, а крышей – переплетённые золотистые кроны. Мимо пролетела жемчужная цикада и, опустившись на древесный ствол, начала тереть друг о друга передние лапки, производя сладкие звуки лютни. Всю музыку здесь творили усыпанные драгоценными камнями крошечные создания: ящерицы, цикады и маленькие птицы.

А свет исходил не от свечей, а от мириад ос со светящимися тельцами. Кто-то, наверное, счёл бы всё это очень милым, но у меня их качающиеся усики вызывали неприятное чувство, и я решила больше к насекомым не приглядываться.

По центру лежал деревянный настил из сверкающего золотом дерева, вокруг него располагалось несколько высоких платформ. На одном помосте стоял длинный стол, на другом, поменьше, – беседка под балдахином, на третьем – обитые шёлком стулья. Подойдя к краю большой платформы, владыка Драгос поставил Лакримору на землю и протянул ей свою огромную руку. Она ухватилась за мизинец и позволила ему подвести её к столу, где уже сидели остальные княжны. Беднягу Михаса привязали к маленькому стулу в дальнем конце.

Драгос помог Лакриморе дохромать до её места:

– Я стараюсь не обращать внимания на эти башмаки. Потому что если ваш отец будет вмешиваться и дальше и кто-нибудь из вас не сможет танцевать...

– Мой господин, не беспокойтесь. Мы все можем танцевать, так же как и всегда. Сегодня ночью никто не нарушит уговора.

– Чудесно, – усадив Лакримору на стул, тихо произнёс владыка Драгос, и в его голосе угадывалось больше оттенков смысла, чем я могла расшифровать.

Я подошла поближе к накрытому столу. Каждая княжна сидела меж двух мужчин в красном, а за спиной каждого гостя стоял вытянувшийся в струнку лакей.

Яства на столе перед княжнами и кавалерами были роскошные – и не совпадающие по сезонам созревания. Спелые красные яблоки громоздились рядом с сочным виноградом и грудами ярких апельсинов, лимонов и мандаринов. Вишня, смородина и клубника стояли рядом с ягодами гаультерии, черникой и грушами. Раньше я никогда не видела апельсинов летом, так же как летнюю клубнику бок о бок с осенними яблоками, и мне ужасно хотелось протянуть руку и убедиться, что это действительно настоящие фрукты и ягоды, а не очередные местные диковинки вроде серебряных и медных деревьев. Как всё это здесь оказалось? Откуда взялось?

Фрукты и ягоды не были основным угощением: тут же лежали пышные, хрустящие хлеба и мягкие сыры, пирожные и леденцы, яйца и соленья, пироги и жареное мясо. От запаха кружилась голова, и хоть я уже давным-давно не голодала, живописный вид всех этих яств завораживал и невыносимо манил.

И я злилась, глядя на горы еды на столе перед княжнами.

Разве можно называть это... проклятием?!

Эмоции разрывали меня. Мне хотелось вскочить на стол и растоптать всю еду, прежде чем хоть что-нибудь из этого попадёт княжнам в рот, как, очевидно, было каждую ночь. А ещё мне очень хотелось набить карманы фруктами и сыром. Но в кои-то веки рассудительность восторжествовала, и я осталась стоять подальше от стола, не поддавшись ни одному искушению, в том числе искушению уйти из шатра, переплыть на другой берег, выбраться на родную поверхность и сообщить князю Василю, что проклятие напрямую связано со змием.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я заставила себя смотреть и ждать, что они сделают с Михасом.

Владыка Драгос сел во главе стола, и большой деревянный стул заскрипел под его весом. Я подкралась поближе, высматривая укромное местечко, откуда можно наблюдать за происходящим. Я подумывала забраться под стол, но сквозь частокол человеческих ног и ножек стульев невозможно ничего разглядеть, и потому я решила затаиться за стулом рогатого владыки, тем более что там не стоял лакей и мне не угрожала опасность с ним столкнуться. Я подошла поближе к змию, и до меня вновь донёсся запах горького миндаля и огня.

– Что ж, княжна Марикара, – сказал владыка Драгос, жестом приказав лакеям ухаживать за гостями, – этот новенький мало похож на воина. И я не думаю, что он достаточно учтив, чтобы прислуживать вам.

– Нам не нужен ещё один танцор, – сказала княжна Марикара. – Но очень нужен ещё один сильный гребец.

Она жеманно прикусила кончик пальца и хихикнула. Владыка Драгос усмехнулся, и с его губ сорвался такой низкий звук, что мне представились гигантские барабаны, в которые стучат где-то вдалеке.

Если это была шутка, то я её не поняла, зато княжны одобрительно захихикали – все, кроме Отилии и Лакриморы. Никто из мужчин в красных ливреях не подал виду, что слышал этот короткий диалог владыки Драгоса и Марикары.

Любопытно.

Я подумала о том, чтобы проскользнуть за спину Марикаре и слегка ткнуть её в ногу моим ножом для сбора трав – за то, что она так потешается над бедным глупым Михасом, но потом решила, что всё-таки лучше спасти пастушку жизнь, чем его честь.

– Итак, вы берёте его? – спросил владыка Драгос, отпив из золотого кубка.

– Мы берём его, – сказала княжна Отилия.

По кивку змия двое лакеев поставили перед Михасом блюдо с едой и развязали руки, чтобы он мог есть. Он явно растерялся, но поскольку все вокруг ели, Михас тоже взял немного хлеба с сыром и принялся осторожно жевать.

В движениях княжон и даже владыки Драгоса угадывалось напряжение, которого я не замечала до тех пор, пока оно не схлынуло, как только Михас проглотил первый кусок. За первым последовал второй, третий и следующие. Михас жадно заглатывал фрукты, хлеб и куриные ножки, словно уже несколько недель ничего не ел.

Все остальные ели мало, как будто пир – это всего лишь формальность. В этом была своя логика. Княжны поужинали у себя в замке всего несколько часов назад, а может, и того меньше. В подземной тьме сложно следить за временем, а смена времён года и времени суток в лесу совсем меня запутала. Я плохо понимала, сколько минут или часов прошло с тех пор, как за нами сомкнулась дыра в полу.

Когда Михас насытился, владыка Драгос поднялся с места, выпрямившись во весь рост, расправил свои крылья и вновь изящно сложил их за спиной. По его сигналу двое слуг вышли вперёд и увели Михаса. Пастушок выглядел покорным и глупее обычного, его лицо блестело от мясного жира.

– Теперь, когда этот долг с нас снят, давайте начнём, – сказал владыка Драгос. – Княжна Марикара, ты старшая. Ты выйдешь за меня замуж или будешь танцевать?

Глава 19

Я невольно ахнула от ужаса, но никто, похоже, меня не услышал. Только уши владыки Драгоса дёрнулись. С другой стороны, движениями больших перепончатых ушей змий часто выражал эмоции, которые у людей обычно отображаются на лице.

– Я буду танцевать, – сказала княжна Марикара и неохотно подала руку владыке Драгосу. Он помог ей встать с места и повёл к центру шатра. Все сёстры Марикары и все слуги владыки Драгоса окружили танцевальный помост и наблюдали. Я подошла поближе, чтобы тоже посмотреть.

Владыка Драгос щёлкнул когтистыми пальцами: все насекомые и птицы вокруг шатра вытянулись в струнку – и в воздухе разлилась необычная чудеснейшая мелодия.

Владыка Драгос и княжна Марикара закружились в танце. Я задумалась, нравится ли это Марикаре, хочется ли ей быть в центре внимания, но как только музыка замерла и осталось лишь щебетание птиц и стрёкот насекомых, я поняла, что ни один миг этого танца не принёс княжне удовольствия: она упала в обморок прямо на руки Драгосу. Ярко-красная дорожка вытекла из подкладки, которой она обмотала ноги, и со стороны казалось, что её железные башмаки обиты красным шёлком.

Владыка Драгос поддержал Марикару и осторожно похлопал её по щекам. Вскоре она открыла глаза.

– Думаю, тебе стоит отдохнуть, – сказал владыка Драгос.

Я не знала, как относиться к его словам. Это проявление доброты или простая формальность? Он проявляет милосердие или немощь Марикары раздражает его?

Так вот, значит, в чём заключается проклятие. Вот почему башмаки княжон каждую ночь оказывались стёртыми до дыр. Вот какую тайну княжны охраняли ядом и ложью: каждую ночь они спускались в подземный мир, пировали и танцевали с демоном, потому что, откажись они, кому-то из них пришлось бы выйти за него замуж.

Неудивительно, что Лакримора боится за их бессмертные души: водиться с демонами, даже против своей воли, – это грех.

Один из гребцов помог Марикаре дохромать до стула, обитого шёлком красного цвета, точно такого же, как кровь – и как кожа владыки Драгоса. Марикара с прямой спиной села и поджала губы; гордость помогала ей держаться.

Но я недолго ей сочувствовала. В другой жизни, в мире над этим миром, который уже казался мне чем-то далёким и несуществующим, я слишком много времени провела со спящими, чтобы соболезновать княжнам.

Владыка Драгос подошёл ко второй княжне и поклонился:

– А ты, Виорика? Ты выйдешь за меня замуж? Или будешь танцевать?

– Танцевать, – сразу же сказала Виорика и взяла его за руку.

Музыка вновь полилась из ртов тысяч крошечных созданий на деревьях.

Этот танец мало чем отличался от предыдущего, хотя музыка была другой. А по его окончании Виорика внимательно осмотрела ногу и заправила в башмак пропитанную кровью стельку.

– Никаких дырок, – ровным тоном заметила она. – В башмаках, я имею в виду.

Мне оставалось только удивиться её хладнокровию.

Гребец повёл Виорику к её месту рядом с княжной Марикарой, к стулу, обитому красным шёлком. Обе княжны сидели, сложив руки на коленях, и хмуро смотрели, как княжне Терезе предлагается выбор: выйти замуж или танцевать.

Это был ритуал. И никто не задавался вопросом, каковы могут быть последствия. Никто по своей воле не стал бы женой змия.

Что будет с той, которая всё-таки согласится выйти за него замуж? Что случится с твоей душой, если ты решишься стать невестой демона? Меня пробрала дрожь.

В другой части шатра я заметила Михаса – чистенького и одетого в красную ливрею, как и остальные мужчины. Он смотрел на танцующих без всякого выражения на лице.

Я скользнула к краю шатра и по кругу обошла толпу. Михас стоял у колонны, сложив руки за спиной.

Я присела за колонной и раздражённо прошептала:

– Что ты здесь делаешь, коровий пастушок?

Михас потряс головой, медленно, точно разбуженный старый кот:

– Кто?..

Я помедлила, боясь, что могу сейчас совершить непоправимую ошибку, но всё-таки рискнула:

– Это Ревекка.

Михас заглянул за колонну, но, разумеется, никого не увидел.

– Прекрати озираться, ты меня выдашь!

– Ревекка...

Теперь Михас изучал колонну и оплетающие её лозы. У него перед носом сидела очень крупная цикада, которая решила передохнуть от музыки и сейчас, к счастью, не издавала душераздирающих звуков волынки.

– Ревекка, ты стала насекомым? – спросил Михас.

Я закатила глаза:

– Да, я проследила за княжнами до этого места, они меня поймали и превратили в цикаду.

– О нет! – Он схватился за горло.

Серьёзно?! Он поверил в эту чушь?! Я поспешила добавить:

– Не бойся, со мной всё будет хорошо. Я тревожусь за тебя. Как ты здесь оказался? Что произошло?

Михас наклонился, чтобы говорить тише, что, конечно, выглядело ещё более подозрительно.

– После... после того что случилось в травной, я должен был доказать, что... я знал, что должен проявить себя, – сказал он, и я зажала рот рукой, чтобы не заорать на него. – Я решил снять проклятие. Я пробрался в башню княжон, спрятался под кроватью и пошёл за ними... но они нашли меня. – Он закрыл глаза, его била крупная дрожь. – Скажи, Ревекка, ты ничего здесь не ела?

– Нет.

– И не ешь. Не ешь ничего здесь. Никогда. Как бы ты ни проголодалась. Еда связывает тебя с этим местом. Так мне сказали. Я поел – и теперь я здесь... навеки.

– Но княжны ели...

– Они тоже несвободны. Но у них договор с владыкой Драгосом: они могут приходить и уходить каждую ночь до тех пор, пока соглашаются раздумывать над его предложением о женитьбе. И до тех пор, пока могут танцевать.

Музыка остановилась, и очередную княжну с кровоточащими ногами повели к месту. Михас, как обычно в своём идиотском репертуаре, этого не заметил и продолжил:

– Я не знаю, он ли превратил тебя в жука или ты сама это сделала, но как бы то ни было, даже будучи насекомым, ты не должна есть... и пить тоже, да-да, никогда не пей ни вина, ни воды...

Владыка Драгос смотрел на Михаса с другого конца шатра. Я хотела сказать Михасу, чтобы он заткнулся, но в этот момент цикада улетела и Михас замолчал. Наверное, так даже лучше, чем если бы я одёргивала его. Он выпрямился, следя взглядом за цикадой, явно раздумывая, не пойти ли за ней, как вдруг наткнулся на пристальный взгляд владыки Драгоса.

Не сводя глаз с Михаса, владыка Драгос подошёл к следующей княжне и предложил ей выбрать: выйти замуж или танцевать. Разумеется, она решила танцевать.

Меня вдруг охватило отчаяние, и я, повернувшись спиной к яркому шатру, пошла по дорожке вниз, к берегу. Забравшись в лодку Лакриморы, я свернулась калачиком на носу и стала ждать.

Ждать пришлось недолго: вскоре на тропе показались княжны, каждую нёс на руках её гребец. Последним шёл владыка Драгос, держа в объятиях Лакримору. Он опустил её в лодку с какой-то странной нежностью, шепча на ухо извинения. Я разглядывала его и размышляла. Кем надо быть – не важно, демон ты, дракон или кто-то ещё, – чтобы извиняться перед женщиной, которая, танцуя с тобой, стёрла себе ноги в кровь? Почему просто не отпустить всех княжон, если ему так их жаль?

Иосиф, с кряхтением оттолкнувшись от берега, медленно грёб, держась позади остальных и не отрывая глаз от Лакриморы, как будто удивляясь, что она, с её точёной фигуркой, за сутки действительно могла стать вдвое тяжелее.

Когда мы наконец добрались до другого берега, я постаралась вылезти из лодки как можно тише и грациознее, но у меня ничего не получилось. Однако Иосиф ничего не заметил, а Лакримора ничего не сказала. На обратном пути я держалась от медленно хромающих через лес княжон на значительном расстоянии.

Что же будет, когда князь Василь узнает, что проклятие, лежащее на его дочерях, – на самом деле загадочная сделка со змием? Если я расскажу князю Василю и княгине о том, что творится в этом подземном мире, закончатся ли на этом все странности в замке? Смогут ли они что-то сделать: ведь у змия огромная власть.

Если освободить княжон от ига змия, то им больше не нужно будет травить людей, они смогут выходить в свет и заключать важные политические браки, которые принесут Сильвании мир и безопасность. И тогда они смогут подарить князю Василю наследников.

И разбудить спящих.

Я смотрела на растения в диковинном лесу и гадала, не хранит ли какое-нибудь из них секрет смертного сна. Мне ужасно хотелось сорвать образцы абсолютно всех трав и деревьев, просто на всякий случай, но страх остаться в заточении в подземном мире гнал меня вперёд.

И тут, конечно же, я подумала о Михасе. Бедный Михас: теперь я могу его пожалеть, я должна его пожалеть. Я не могу бросить его в этой тьме.

А тут ещё этот саксонский Иосиф. У него сварливый нрав, не поспоришь, но любой бы стал сварливым, если бы ему пришлось работать гребцом Лакриморы. Но если Иосиф – ключевое звено в венгерских интригах против Сильвании, не умерят ли они свой пыл, когда Иосиф вновь покажется в замке и расскажет, что проклятие существует на самом деле?

Я ещё сама этого не осознавала, но уже решила, что вернусь в подземный мир: нужно освободить Иосифа и Михаса и узнать, как положить конец проклятию.

В зимнем лесу я подошла поближе к княжнам. Они тихо жаловались на снег, из-за которого промерзали железные башмаки.

– Чудесно, чёрт побери! – ругалась Руксандра.

– Когда они согреются, будет ещё больнее, – сказала Виорика.

Я поморщилась: к сожалению, она права.

Я поднялась по лестнице вслед за княжной Лакриморой и спряталась в своём уголке у трубы, пока не откинули засов и княжны не отправились принимать ванну. Невидимая, я их опередила, нарезала в саду большие пучки алтея и, сунув шапку в карман передника, запыхавшись, прибежала с травами в купальню как раз в тот момент, когда Марджит уже собиралась отправлять княжон в горячую воду.

Я не сказала им ни слова и не смотрела на них – как и подобает скромной крестьянке, которой ничего не известно о секретах людей из высшего общества.

Глава 20

Зайдя на кухню чего-нибудь перекусить, я узнала, что князь и княгиня уехали на охоту в дальнее поместье и будут отсутствовать несколько дней. «Вот и ответ», – подумала я, жуя толстый ломоть хлеба. Мне даже не придётся раздумывать, идти или нет к княгине с докладом: в её отсутствие у меня как раз будет время спасти Михаса.

Предвидя новую ночную вылазку, я прихватила с собой несколько булочек. В подземном мире очень трудно видеть всю эту снедь и удержаться, чтобы не попробовать её.

Придя в травную, я обнаружила, что брат Космин в своём репертуаре: его нигде не было видно. Я решила воспользоваться этим и хоть немного поспать после бессонной ночи. В этом была своего рода роскошь: спать, ощущая лучи солнца на лице. Я поняла, почему брат Космин делает это так часто.

Я спала так крепко, что, проснувшись и обнаружив, что моя шапка-невидимка пропала, не могла взять в толк, как это случилось.

– Ревекка! – позвал брат Космин. – Ты наверху?

– Да! – крикнула я в ответ, лихорадочно прощупывая одеяло в надежде, что шапка просто выпала. Потом я перетряхнула всю одежду, подняла тюфяк и...

– Ревекка, ты заболела?

Кто мог украсть мою шапку?! И как этот кто-то вообще о ней узнал? Когда я выясню, кто это сделал, я вытру могильную плиту его матери своими грязными чулками!

Марджит. Только Марджит знает о ней.

– Я немного приболела, – сказала я, спускаясь с чердака. У меня действительно было ощущение, что меня сейчас стошнит и будет тошнить весь день.

– Ты дрожишь, – заметил брат Космин.

Это и впрямь было так. Точнее, меня трясло от гнева.

– Да... Пойду приму ванну, – сказала я и вышла из травной. Пусть брат Космин думает, что я ушла спасаться от озноба в бассейне с горячей водой.

Я быстрым шагом направилась к купальне, но, увидев человека, сидящего в тени у малого колодца, резко остановилась. Поверх красной бархатной рубашки на нём был чёрный военный плащ. Лицо скрывал низко опущенный капюшон.

Фрумос. Его легко узнать по застёжке на плаще. Прошлой ночью на плаще владыки Драгоса была похожая костяная застёжка. Когда я впервые встретила Фрумоса в лесу, я подумала, что это кабаньи клыки, но теперь, своими глазами увидев змия, я знала, что это его передние зубы.

Может быть, это действительно князь Фрумос – герой, убийца змиев? Как ещё можно заполучить такой зуб себе на застёжку?

Фрумос пошевелился, поднёс к губам маленькое мокрое ведёрко и стал пить. В тот же миг я вспомнила вкус воды из этого колодца, и рот у меня наполнился слюной. Я хотела попить из него снова, хотела этого больше всего на свете – даже больше, чем вернуть себе шапку-невидимку.

Я бросилась вперёд и шаркнула башмаком по камню. Фрумос резко обернулся, и довольно долго мы просто смотрели друг на друга, пока он наконец не сказал:

– Ревекка. – Похоже, он меня узнал, и мой вид его успокоил.

– Князь Фрумос. – Я сделала реверанс.

– Как идут дела у ученицы травника?

Я смотрела на него. Про мои дела распространяться не стоит. Совсем. Поэтому я сказала только:

– Идут потихоньку. – Я перевела взгляд на ведёрко в его руках. У меня текли слюнки. – Можно глотнуть?

Он посмотрел на ведёрко, потом на меня:

– Этот колодец...

– ...осквернён, – кивнула я. – Я знаю. Банщица Марджит сказала, что это дело рук фей. Но я уже пила из него один раз, и ничего дурного со мной не случилось.

Он задумчиво разглядывал меня:

– Да, от этой воды с тобой ничего дурного не случится. Ты молода и невинна. Добронравна и прекрасна.

Признаюсь, тут я покраснела. Я не привыкла к комплиментам. И к тому же вряд ли меня можно назвать невинной: для этого я слишком хорошо умею врать. Поэтому я рассмеялась и решила обратить всё в шутку:

– Ну да, конечно. Я беспомощная прелестная дева, только и жду, чтобы меня похитил какой-нибудь мимопроходящий. – Я смотрела на ведро, чуть ли не облизываясь при мысли о каменно-сладком вкусе воды, и подняла взгляд на Фрумоса, только когда поняла, что он долго не отвечает.

Он мрачно сдвинул брови.

– Давай пей, – грубо сказал он, когда наши глаза встретились. Он протянул мне ведро, и я поднесла его к губам. Вода была такой же холодной и чудесной, как и в прошлый раз, но каменный привкус стал ещё сильнее.

Я осушила ведёрко и поставила его на землю, а потом подумала: а вдруг мы оба пили с одного края? Если так, то мы практически поцеловались. И тут же поняла, что это самая глупая мысль из всех когда-либо пришедших ко мне в голову.

– Ты не спросила, почему я здесь, – сказал он.

– Я думала, ты пришёл снять проклятие. Молодые люди приходят в этот замок именно за этим, разве нет? – спросила я, подумав о Михасе.

Он моргнул:

– Проклятие?

– Проклятие, из-за которого у княжон каждую ночь стираются башмаки. Я его имела в виду.

– А, это. Я не могу его снять, – покачал головой он.

– Но ты же князь Фрумос, – сказала я. Тот, кто борется со змиями.

– Это не настоящее моё имя.

Я попыталась скрыть острое и внезапное разочарование за смешком.

– Я это подозревала. В конце концов, никого не называют «князь Красивый». И когда мы встретились, ты сказал: «Зови меня Фрумос», но не говорил, что это твоё имя.

– Верно. – Он кивнул, не отрывая от меня пристального взгляда.

Мне стало не по себе: он как будто смотрел сквозь одежду и кожу, в самую суть. Потом он сказал:

– Ты так и не спросила, почему я здесь.

С разочарованием в голосе я ответила:

– Я ученица травника. Вопросы государственной важности меня не касаются.

– Ты думаешь, я здесь по вопросам государственной важности?

– Разве один князь может приехать к другому по какому-то иному делу? Если только... ты не князь, так же как имя твоё не Фрумос.

– Я князь, – сказал он. – Или был им когда-то. Но давай назовём это тайным визитом. Твой князь не знает, что я здесь.

– Естественно. – Я пожала плечами. – Он вместе с княгиней уехал на охоту к одному из своих вассалов.

– А, вот как. Но я здесь совершенно по другому поводу. Прошлой ночью в моих землях объявился... таинственный гость, за которым я проследил вплоть до этого замка. Я хотел узнать, кто он и зачем пришёл в мои владения. – Его взгляд был пронзительный и мрачный.

Я смотрела ему прямо в глаза, именно так, как было не положено смотреть на представителей высшего сословия. Никто из нас не произносил ни слова.

Фрумос был далеко не так красив, как мой папа, и уж точно не как глупенький Михас, но тем не менее в этих тонких, острых чертах лица было что-то притягательное, завораживающее. Он мало походил на солдата – они обычно не такие худые, – зато за генерала я могла бы его принять. У него был вид мыслителя и кое-что общее с папой: глядя на него, понимаешь, что этот человек умеет командовать.

– Мне пора. – Он кивнул на ведёрко. – На твоём месте я бы не пил из этого колодца в третий раз.

Я упрямо поджала губы:

– Почему это?

– Здесь нет никаких фей. Но есть кое-что совершенно иное. А я бы очень хотел, чтобы ты и дальше жила той жизнью, которая предназначена тебе, добрая и прекрасная Ревекка.

Хотя он вызывал у меня противоречивые чувства, но мне было очень приятно слышать, что он считает меня прекрасной. Я бы никогда никому не призналась, что у меня от простого комплимента голова пошла кругом, но врать самой себе глупо.

Я думала, что с этими словами Фрумос и уйдёт. Это было бы логично. Ты получаешь комплимент от загадочного красивого князя, и на этом всё. Но он продолжал стоять неподвижно, глядя на меня.

– Похоже, мы оказались в тупике, – сказал он наконец.

– Я не понимаю. – Я помотала головой.

Он поджал губы.

– Возможно, не в тупике, – тихо сказал он себе под нос. – Может, это проверка.

Я нахмурилась, и он тяжело вздохнул.

– Я буду честен, – произнёс он с таким видом, словно это причиняло ему сильную боль. – Я не уйду, если ты будешь смотреть на меня.

Этого я не ожидала. Я моргнула.

– Да, вот так. Только... моргай дольше.

– Я не могу моргать дольше. Если я попытаюсь моргнуть дольше, то получится, что я просто закрыла глаза.

– Хорошо, тогда закрой глаза.

Его раздражение забавляло, причём как меня, так и его самого. Мы улыбнулись друг другу.

– Я не понимаю, – сказала я, всё ещё улыбаясь, но тем не менее закрыла глаза.

А когда я открыла их, Фрумоса уже не было.

Глава 21

Я выругалась, а потом... выругалась ещё раз.

Есть только один способ исчезнуть так внезапно – надеть мою шапку-невидимку!

Но каким образом Фрумос мог украсть её? Как он вообще о ней узнал? Никто, кроме Марджит, не мог ему рассказать.

Я ворвалась в купальню и застала Марджит одну, за оттиранием стен бассейна.

– Я знаю, что вы работаете на Фрумоса! – заорала я, и мой голос, отразившись от плитки, стал ещё громче.

Марджит взвизгнула, повернулась и запустила в меня щёткой. Твёрдая деревянная ручка врезалась мне в лоб прямо над правым глазом.

– Ай! – вскрикнула я и, схватившись за голову, упала на колени.

– Ой! – вскрикнула Марджит и поспешила вылезти из бассейна. – Дитя, я подумала, что турки нагрянули! Прости меня, я не знала, что это ты! – Она присела рядом со мной, отвела мои руки от лба и внимательно осмотрела место, куда мне прилетело щёткой. – Кожа не повреждена, но шишка у тебя будет размером с гусиное яйцо.

– Марджит! – Я всё ещё злилась на неё, но теперь мои упрёки сквозь слёзы звучали плаксиво. – Как вы могли рассказать Фрумосу?! Как вы могли допустить, чтобы он украл мою шапочку?!

– Кто такой Фрумос? – спросила Марджит. Намочив полотенце в холодной воде, она отжала его и, свернув, приложила мне ко лбу.

– Фрумос! – вскричала я. – Ну вы же сами знаете: Фрумос! – И только тут я вспомнила, что не знаю его настоящего имени.

– Нет, Ревекка, боюсь, что не знаю, – ответила Марджит. – Ляг на спину. Тебе сильно досталось.

– Марджит, кто-то украл мою шапочку, а кроме вас ни один человек не знает о её существовании! – Я сопротивлялась, мешая Марджит уложить меня на спину.

Она прекратила свои попытки и устремила на меня недовольный взгляд.

– Ревекка, сама подумай: если бы мне понадобилась шапка-невидимка, я бы просто повторила заклинание на тех стеблях папоротника, которые ты не использовала.

Боли́ голова у меня чуть меньше, я бы начала биться ею об стену.

Я застонала.

– Ох, какая же я глупая, – процедила я сквозь зубы.

Марджит покачала головой:

– Наоборот, ты очень умная. Просто иногда твоего ума бывает слишком много.

– Марджит, если я извинюсь за то, что подумала на вас, вы поможете мне связать вторую шапочку?

– Хочешь сказать, что с первой шапкой всё получилось? – удивилась Марджит.

Я сокрушённо кивнула.

– Вторая шапочка будет достаточным извинением за щётку, которая прилетела тебе в голову?

Я снова кивнула.

– Да, сегодня ночью мы сможем с ней поработать.

– Сегодня! Она должна быть готова уже сегодня!

Марджит нахмурилась:

– Я не знаю, как заклинание будет действовать при свете дня. – Она задумалась. – Может быть, если... – Она покачала головой.

– Мы можем хотя бы попытаться? У меня нет другого выхода.

Марджит неохотно согласилась. Я принесла ей стебли папоротника и ведро воды из малого колодца, и мы провели ритуал прямо в купальне. По крайней мере, мы под землёй, подумала я. Естественный свет сюда никогда не проникал. Как и в подземном мире. Это должно сыграть нам на руку.

Но ванны в замке принимали часто, поэтому сразу по окончании ритуала, когда шапку осталось только связать, Марджит выпроводила меня, и я пробралась обратно к себе на чердак.

На первой шапке я успела достаточно напрактиковаться в вязании, и со второй дело пошло значительно быстрее. Помогало и то, что я делала большие петли, потому что на этот раз у меня было меньше стеблей папоротника и на плотную шапочку мне бы не хватило. Вряд ли эта будет сидеть так же хорошо и прослужит так же долго. Если она вообще получится.

Какой же гад этот вор, испортил мне всё!

Брат Космин великодушно приготовил мне согревающий напиток на основе молока и весь остаток дня не беспокоил. Звяканье бутылок и горшков, рёв огня в камине, когда брат Космин готовил отвары, ритмичное постукивание пестика в ступке – всё это успокаивало и задавало ритм для вязания.

Я подскочила, услышав громкий стук распахнувшейся двери и голос папы:

– Вы не видели Михаса? Он весь день не появлялся.

– Нет, я не видел вашего ученика, – ответил брат Космин.

– Постойте... а где Ревекка? Она ушла с ним?

– Ушла с ним? – изумлённо переспросил брат Космин.

– Он в неё вроде как влюбился, – сказал папа мрачно.

Я закрыла лицо руками. Папа-то откуда об этом знает?!

– И вы считаете, что она бы ушла с ним только на этом основании? – спросил брат Космин.

Отличный вопрос, учитель! Почему папа думает, что какой-то глупый влюблённый пастушок сможет заинтересовать меня настолько, чтобы я пренебрегла своей работой и позволила Михасу пренебрегать его обязанностями? Хорошо, допустим, сейчас я действительно пренебрегаю своими обязанностями, в том числе из-за Михаса, но это дело жизни и смерти, а не какой-то влюблённости.

– Не думаю, что вам стоит беспокоиться об этом, – сказал брат Космин. – Михас интересует Ревекку не больше, чем мой осёл. То есть она может дать ему толчёные ягоды можжевельника от колик в животе, но дальше этого её внимание не распространяется.

Я и не подозревала, что брат Космин так хорошо меня понимает. Хотя если честно, его осёл мне нравился больше, чем Михас, несмотря на то что Старый Магар может и покусать.

– Ревекка по большей части мечтает о том, чтобы уйти в монахини, – добавил брат Космин. – Я не знаю, обращает ли она хоть какое-то внимание на мужчин в замке.

«Ну, внимание-то я обращаю», – мысленно возразила я ему. Просто никто из них не производил на меня особого впечатления. Кроме...

Нет. Я не буду о нём думать. И он не один из «мужчин в замке», куда бы его тайная дипломатия ни завела сегодня.

– Дайте мне знать, если увидите её, – попросил папа.

– Она на чердаке наверху, лежит с лёгкой лихорадкой и, скорее всего, слышит все ваши нелепые предположения, – мягко сказал брат Космин.

Внизу наступила тишина, которую я определила как гробовую. Я положила наполовину готовую шапку в карман передника, спрятала спицы в рукав и стала ждать.

Над полом чердака показалась папина голова.

– Извини, – пробурчал он, и я пожала плечами. – Тебе что-нибудь нужно?

Я покачала головой.

– Надеюсь, тебе скоро станет лучше, – сказал он и скрылся.

Я плюхнулась обратно на тюфяк и задумалась, зачем нам вообще нужны отцы.

Солнце клонилось к закату, когда я закончила шапку. Я проверила её действие на брате Космине и поспешила в восточную башню – прятаться и ждать.

Медленно двигаясь за княжнами по лесу, я решила, что сегодня ночью не сяду в лодку к Лакриморе. Но когда мы подошли к берегу, Лакримора зевнула и сладко потянулась, широко раскинув руки. Её кисть коснулась моего живота, но она даже не подала виду. Я вся сжалась, чтобы не пискнуть от удивления, Лакримора ухватила меня за рубашку и потащила к своей лодке.

Она знала. Она знала!

Увы, заговорить с ней я не могла и безмолвно заняла место в лодке Иосифа. Иосиф грёб ещё медленнее, чем вчера ночью, буравя взглядом Лакримору; а я думала только о том, что она задумала.

Задолго до того, как мы пересекли озеро, я увидела силуэт владыки Драгоса.

– Он поджидает нас вторую ночь подряд, – тихо сказала Лакримора.

– Вы опаздываете вторую ночь подряд, – сказал Иосиф.

Я думала, что владыка Драгос заговорит, сказав, как и в прошлый раз, что-нибудь ироническое насчёт железных башмаков; может быть, возьмёт на руки кого-нибудь из княжон и отнесёт в шатёр. Но он просто ждал, пока княжны сойдут с лодок, а потом предложил свою руку Надии.

Сегодня к богато накрытому столу был придвинут ещё один стул, и владыка Драгос, вместо того чтобы сесть во главе стола, встал за этим стулом. Княжны с недоумением смотрели, как он подошёл к столу, положил на золотую тарелку гору винограда и пирожных и поставил её перед пустующим местом. Виноградины отливали красным, как наполненные кровью волдыри.

Княжны расселись. Михас тоже был здесь, он прислуживал Виорике. Все смотрели на Драгоса, и никто не обращал внимания на еду.

– Прежде чем мы начнём наш вечер... – сказал владыка Драгос и длинными гибкими пальцами ухватил воздух над пустым стулом, а затем потянул на себя. На стуле появился папа, связанный и с кляпом во рту, а Драгос сжимал в кулаке мою первую папоротниковую шапочку.

Он презрительно швырнул её на стол, и я вскрикнула, но вместе со мной вскрикнули половина княжон, заглушив мой голос. Мужчины в ливреях не шевельнулись, за исключением Михаса, разинувшего рот – вот тут ничего удивительного не было.

– Это же Константин, наш садовник! – сказала княжна Стефания.

– Отец маленькой Ревекки, – добавила Рада.

Владыка Драгос обвёл княжон пристальным взглядом.

– И любовник одной из вас, смею предположить, – сказал он.

– Вряд ли, – фыркнула Тереза. – Он садовник. Да, рвы он копает бойко, но это не то качество, которое бросилось бы мне в глаза.

– На мой взгляд, он вполне хорош собой, – сказал владыка Драгос. – От вас можно было бы ждать и кое-чего похуже. – Он показал на себя.

– Я забираю его, – сиплым голосом произнесла Лакримора в наступившей тишине.

– Я не спрашивал, забираете вы его или нет, – заявил владыка Драгос. – Эти правила на него не распространяются. Садовник явился в мои владения окольным путём. На нём была шапка-невидимка. Он переплыл моё озеро, и я нашёл его в своём шатре. Он пришёл не следом за вами и потому лишён права на вашу защиту. Более того, он не в первый раз тайно посещает эти земли. Прошлой ночью он смотрел, как вы танцевали. Вы, сударь, – сказал он папе, – преступник.

Я чуть не выкрикнула, что это я приходила сюда прошлой ночью! Меня остановили только слова, сказанные князем Фрумосом у колодца, что прошлой ночью он проследил незваного гостя до замка Сильвиан. От охватившего меня ужаса я так и застыла с открытым ртом.

Всё встало на свои места: застёжка, имена, лукавые замечания. Князь Фрумос, мифический защитник юных дев, знаменитый враг змия, сам оказался змием?! Отвратительная шутка.

«Как раз такого рода шутка пришлась бы по вкусу демону», – подумала я.

– Убейте его, если хотите, – сказала Тереза. – Вы правы: ни одна из нас не имеет никакого отношения к его появлению здесь. Только подождите, пока мы вернёмся на поверхность. Боюсь, наиболее впечатлительные из нас не смогут красиво танцевать после того, как вы выпьете его кровь у них на глазах.

– Он достоин служить у вас! – вмешалась Лакримора. Она обмякла на стуле, сильно побледнев и слегка качая головой вправо-влево. Не знаю, понимала ли она, что делает.

Я перевела взгляд на папу: он смотрел на Лакримору и тоже качал головой. С тем же отчаянием.

Меня как будто молнией ударило. Очень-очень-очень гадкой, противной молнией, от которой приходишь в ярость.

Когда мой отец и Лакримора успели влюбиться друг в друга?!

Всё это время владыка Драгос пристально наблюдал за княжнами. А затем выпустил очень длинный острый коготь, ничем не уступающий кинжалу, и медленно поднёс его к горлу папы. Я готова была закричать...

– Я напоминаю вам о том, что сказала Тереза, мой господин, – хриплым голосом произнесла Лакримора. – Вряд ли мы будем в состоянии танцевать, если он умрёт на наших глазах.

Коготь владыки Драгоса замер у папиного горла. Я хотела – о, как же я хотела проникнуть в мысли змия! Я попыталась мысленно наложить худое лицо Фрумоса на зубастую морду дракона, но у меня ничего не вышло. Даже глаза у них были разные. Если князь Фрумос и владыка Драгос – одно и то же, разве глаза у них не должны быть одинаковыми?

– Есть один способ уберечь его от смерти, – тихо сказал владыка Драгос.

Лакримора закусила губу:

– Если... если я выйду за вас замуж, вы отпустите его?

Эта фраза вызвала целую бурю. Папа яростно закричал и попытался что-то сказать, несмотря на кляп во рту, а Отилия вскочила с места и ладонью зажала Лакриморе рот. Все княжны заговорили одновременно. Даже лакеи, казалось, удивились. Воспользовавшись суматохой, я скользнула к папе, на ходу вытащив нож для срезания трав: я собиралась перерезать путы и дать ему шанс победить змия в поединке.

– Она не то хотела сказать, владыка Драгос! – крикнула княжна Рада, и её голос с трактирным акцентом перекрыл общий гул.

– Наоборот, она именно это и сказала! – заорала в ответ княжна Марикара.

– О, ну конечно, что ещё ты можешь сказать! Тоже мне благородная госпожа – без стыда и совести! Ты шесть лет заставляла нас расплачиваться за твою глупость!

Они как будто специально отвлекали внимание от меня. Я уже готова была подумать, что они всё специально подстраивают, только Отилия и Лакримора, кажется, боролись всерьёз. А потом Рада наклонилась над столом и ударила Марикару в нос. Когда кровь с губ старшей дочери князя Василя полилась на скатерть, я тихо прошептала на ухо папе:

– Папа, это я, – и перерезала верёвки на его запястьях.

– Нет, Ревекка! – голос папы прозвучал низко и твёрдо, чуть ли не перекрыв крики княжон. Только из-за кляпа у него еле-еле получилось «Неф, Бебефа!». Я уже хотела стукнуть его за то, что он назвал моё имя, – но роковую ошибку я уже совершила: перерезанные верёвки упали на пол, и это уже нельзя было скрыть.

– Любопытно, – сказал владыка Драгос и посмотрел точно туда, где я стояла. – Кажется, у нас ещё один гость. – Он протянул руку и сорвал у меня с головы шапку-невидимку.

Интересно, наверное, всё это выглядело со стороны: я с ножом в руке застыла над папой, а владыка Драгос держит шапку у меня над головой.

Я сделала реверанс перед змием: внезапно ко мне вернулась уверенность в себе, и я вдруг поняла, что должна сделать и как спасти нас всех.

– Владыка Драгос, – сказала я, – вы можете отпустить всех остальных. Я выйду за вас замуж.

Глава 22

– Я принимаю твоё предложение, – сказал владыка Драгос, и его слова прозвучали словно удар грома, – пути назад нет.

В тот миг я обратила внимание на то, чего прежде не замечала, как будто время между ударами сердца замедлилось настолько, что вместило в себя несколько ясных дней. Я не разрезала верёвку у папы на ногах; должно быть, только это мешало ему очертя голову наброситься на змия, потому что он не оставлял попыток встать со стула. Лакримора наконец вырвалась из хватки Отилии и вскочила на ноги. Княжна Марикара зажимала руками нос, из которого текла кровь, а Тереза и Виорика держали княжну Раду, чтобы она не нанесла сестре ещё какие-нибудь травмы. Лицо Михаса выражало нечто среднее между душевной мукой и недоумением.

Владыка Драгос без всякой враждебности – что удивительно – положил руку папе на грудь, чтобы помешать ему развязать оставшиеся путы. Я посмотрела вниз и увидела лежащую на столе первую шапку-невидимку. Зная, что никто этого не заметит, я сгребла её и положила в свой мешочек с травами.

Теперь моё сердце забилось чаще и время вновь потекло с привычной скоростью; меня опять окружали хаос и неразбериха.

– Вы освобождаетесь от своих клятв, – сказал Драгос княжнам. – Вы свободны. Уходите. Немедленно!

– А... а мужчины?.. – запинаясь, спросила Отилия.

– Забирайте их с собой, – сказал Драгос. – Всех. Вам придётся разбудить их. Сейчас они как новорождённые телята. – Он посмотрел на меня. – Идём со мной, Ревекка.

От страха я чуть не всхлипнула, но успела подавить этот порыв. Я не пойду навстречу своей судьбе в слезах. И не допущу, чтобы папа запомнил меня перепуганной, плачущей девочкой. Я вскинула подбородок, выразив отвагу, которой не испытывала, сморгнула слёзы и, улыбнувшись папе, шагнула к змию.

Владыка Драгос протянул мне длиннопалую руку, и я каким-то образом заставила себя взять её. Он привлёк меня к себе, и его жаркое объятие показалось мне огнём плавильной печи. Я услышала, как захлопали его крылья, и, рассекая воздух, Драгос взлетел, крепко прижимая меня к себе. Мы унеслись в темноту, оставив позади крики княжон и моего отца.

У меня сжался желудок, и я чуть не исторгла его содержимое прямо на грудь змию. «Нет, – приказала я себе. – Просто не обращай на это внимания, и всё будет в порядке». Это сработало, и мне удалось удержать всё своё при себе.

Тяжёлое дыхание владыки Драгоса обжигало мне ухо, да и держал он меня слишком крепко. Я слышала ритмичное хлопанье его крыльев и сама не знала, хочу ли увидеть их или лучше оставаться во тьме. Но постойте-ка: я же видела их. Свет шатра остался позади, однако за плечом змия я различала его крылья, а за ними – мерцающий блеск воды. Отражение шатра в воде рассекали двенадцать теней: это лодки плыли к другому берегу.

Они уходят. Так и должно быть.

– Уходите, – выдохнула я, адресовав Лакриморе эту своеобразную мольбу. Я представляла, как она входит в западную башню и будит спящих, ведь проклятия больше нет. Дидина проснётся! Её мама будет спасена! Я уже видела улыбающееся лицо госпожи Адины, испещрённое радостными морщинками, и тоже слабо улыбнулась.

Потом я подумала о том, плывёт ли в какой-нибудь из этих лодок мой папа.

Моя улыбка увяла, и я вдруг поняла, что сжимаю кулаки. Хорошо бы он был там.

Мы приземлились в темноте, здесь пахло камнями, водой и глиной.

– Мы на месте, – сказал владыка Драгос; выпустив меня из объятий, повёл вперёд, держа руку на моём плече. – Боюсь, осветить нам путь некому, так как я только что отпустил всех своих слуг. Но я создан для темноты. – В его голосе слышалась сдерживаемая ирония.

– Зачем ты назвался Фрумосом? – спросила я.

Он замедлил шаг и шумно втянул воздух, но затем снова подтолкнул меня вперёд.

– Как ты сама заметила, я никогда не говорил, что меня зовут Фрумос, – сказал он, заметно понизив голос. – Что ж. Ты уже знала, когда решилась выйти за меня замуж?

– Да, но догадалась незадолго до этого.

Какое-то время он молчал, а затем жёстко произнёс:

– Если ты понадеялась, что тогда был мой истинный образ, а этот – лишь маска, то ты приняла опрометчивое решение.

Я порадовалась, что в темноте не видно выражения моего лица. Нет, я не думала, что Фрумос – его истинный образ, а Драгос – ложный, но надеялась, что в нём достаточно от Фрумоса, чтобы я могла терпеть Драгоса.

Я сделала глубокий вдох и постаралась собраться с силами.

– Куда мы идём? – спросила я, хотя в голове у меня вертелась тысяча других вопросов.

– За свечами. Твои глаза пока ещё не привыкли к этому месту. – Он вёл меня всё дальше, и я покорно шла, решительно ступая по лежащим под ногами плитам. Я подумала, что если Драгос и впрямь захочет бросить меня в какую-нибудь подземную темницу, то он это сделает, и не имеет значения, пойду ли я туда на цыпочках или уверенно шагну в обрыв.

– Значит, ты... – Я умолкла, не зная, как правильно сформулировать вопрос. – На что я обрекла себя?

– Что? – без всякого выражения переспросил он.

Я закатила глаза, надеясь, что он это заметит.

– Ты. Правитель. Очень тёмной страны.

– Это подземный мир. К юго-востоку от нас лежит Элизий, к юго-западу – Тартар. Перед нами Тонос – так называется эта страна, эта гора и мой замок. И когда ты станешь его королевой, я буду твоим королём.

Вот как, королём?

– Если бы ты сказал княжнам, что одна из них может стать королевой, Марикара вышла бы за тебя в первый же день, – сказала я. – Даже если бы это был Ад. – Меня пробрала дрожь. – Это Ад?

– Нет, Ад – это огненное озеро, – сказал он. – А то, где находимся мы, – всего лишь часть подземного мира, тихая гавань и промежуточная остановка на пути душ, которые уже покинули свои земные тела. Некоторые отсюда отправляются в Ад. Другие – на Небеса. А некоторые остаются. А! Вот мы и пришли.

Он убрал руку с моего плеча, и на один очень долгий миг я осталась одна в темноте. Совсем одна. Где здесь верх, а где низ? Вперёд? Назад? Тьма давила на меня, обвивалась вокруг рёбер и сжимала лёгкие.

Шипение, треск – и слева от меня вспыхнул свет. Я обернулась и увидела, как изо рта Драгоса вырывается тонкая струя огня и от неё загораются свечи. В воздухе разлился густой запах тающего пчелиного воска.

Драгос расставил свечи по всему просторному каменному залу, обставленному довольно сдержанно: с одной стороны стоял длинный обеденный стол, а с другой – несколько стульев перед пустым камином.

По мере того как Драгос зажигал новые свечи, света становилось всё больше. Я посмотрела на его руки, на толстые чёрные когти и багряную кожу. Я передёрнулась и поискала взглядом, где можно спрятаться. Под столом он меня быстро обнаружит. Но больше спрятаться от Драгоса, от его демонических рук и лица было негде.

– Света достаточно, – сдавленным голосом сказала я.

Он повернулся ко мне, и из одной его ноздри вырвалась струйка дыма.

– Пожалуйста... – сказала я. – Пожалуйста. Я больше не буду о таком просить. Наверное, не буду. Ничего не обещаю. Если пообещаю, то солгу. Но не мог бы ты ненадолго побыть Фрумосом?

Я пожалела, что не могу прочитать мысли Драгоса по его лицу. Он дёрнул плечом:

– Я не обладаю подобной властью над своим обликом. Извини.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с дрожью.

– Я читала минимум с десяток историй о девах, которые вышли замуж за чудовище и никогда об этом не узнали. Я им завидую.

– Ты бы предпочла жить в подобной лжи?

Я невольно опустила голову.

– Если мы должны пожениться, то я предпочту ложь, – сказала я каменным плитам.

Тишина. Я не смела поднять глаза, пока не услышала, как он фыркнул:

– Ты несколько молода для брака, Ревекка, не находишь?

Мне стоило бы порадоваться намёку, что мне не придётся выходить за него замуж прямо сейчас. Но вместо этого я тут же вспылила:

– Девочки в моём возрасте постоянно выходят замуж. Среди дворян уж точно. Дочери крестьян и ремесленников, конечно, выходят замуж позднее.

– Конечно, девочки твоего возраста часто выходят замуж, – согласился он. – Но такие юные девушки, как ты, живут как дочери семейства и сёстры своим мужьям, пока родители не сочтут, что пара достигла зрелости.

Я не знала таких подробностей о жизни высшего сословия, но теперь мне стало понятно, почему княгиня Дасиана всё ещё не стала матерью.

– Вы хотите сказать, что после столь непростых поисков невесты готовы ждать ещё несколько лет, прежде чем увидеть своих наследников?

– Мне нужна лишь невеста, королева моих владений. И я благодарен тебе за то, что ты решилась пожертвовать собой и выйти за меня, хотя я дракон, я змий и хуже этого ничего быть не может. Но у тебя наверняка были какие-то надежды. Ты, наверное, хотела... семью?

Я ощутила тоску, причину которой сама не могла уяснить. Я даже не думала о замужестве, как вдруг за один день, за один час ухитрилась заполучить мужа.

– Я владыка подземного мира. Это обитель мрака и смерти. – Он сказал это с такой грустью, что мой гнев иссяк, а вместе с ним вся моя благодарность и тоска. Осталась лишь печаль. И это чувство как будто открывало двери тьме.

– Но всякая жизнь начинается во тьме, – сказала я, глядя на свечи. – Всякое семя спит в земле.

Слова казались пустыми, ничего не значащими. Я чувствовала, как тьма давит на меня. Чуть пошатнувшись, я переступила с ноги на ногу.

Драгос тут же оказался рядом и усадил меня на стул у холодного камина. Вспышка – и он разжёг огонь.

– Посиди немного, я принесу тебе воды и еды. Сможешь побыть тут одна, у камина и при свечах?

Я кивнула и спрятала лицо в ладонях, погрузившись в мысли о том, как буду жить здесь, – и в этот миг ко мне ворвалась тьма, как будто всегда владела моей душой, и похитила моё дыхание. Одно долгое, ужасное мгновение я помнила только ложь, которую говорила, полуправду, которую утаила, и страх наказания за этот грех, в этой жизни и в следующей. Я застонала – и тут тьма исчезла.

Я вздохнула. У меня с души словно свалился тяжёлый груз. Это... это была не просто тьма. Это была... Тьма.

Вскоре послышалось шарканье ног, и я в страхе резко села прямо и вцепилась в подлокотники кресла. Владыка Драгос не шаркает ногами – у него копыта. Шёл кто-то другой, а здесь больше никого не должно быть.

– Кто там? – крикнула я и подскочила от удивления, когда на свет вышел Михас.

Глава 23

– Ревекка, – прошептал Михас и упал, попытавшись встать передо мной на одно колено, – у меня послание от твоего отца!

– Что? – Я вскочила на ноги и перевернула его. Вид у пастушка был обескураженный.

– До того, как я вернулся обратно на гору, твой отец и злая княжна, Лакримора, сказали, что я в ответе за твоё благополучие...

– Они приказали тебе вернуться?

– Нет, я сам предложил.

– Что?! Зачем?!

Он непонимающе смотрел на меня.

– Идиот! Я пришла сюда, чтобы освободить тебя!

Михас разинул рот, а потом обвёл рукой зал:

– Ты сделала это ради меня?!

– Ради вас всех! В основном, конечно, ради папы, но ради вас всех, заточённых тут идиотов тоже. И ради спящих в башне: Лакримора теперь разбудит их. – От злости у меня брызнули слёзы.

Михас медленно поднялся на ноги.

– Вот послание твоего отца, он сказал: «Постись. Ничего не ешь. Не пей ни вина, ни пива, ни воды из Леты. Соблюдай эти правила – и сможешь покинуть подземный мир». Он придёт за тобой. Он тебя спасёт.

– А как же остальные? Они пили вино и ели – и владыка Драгос освободил их от заключения...

– Я задал тот же вопрос, – сказал Михас, и я почувствовала себя совсем дурочкой, раз подумала точно так же, как он. – Княжна Лакримора сказала, что если ты поешь здесь, тебя Драгос никогда не освободит, потому что ты согласилась стать его женой в подземном мире. Но твой отец шикнул на неё и сказал... ой... – Михас смутился. – Он сказал не говорить тебе.

– Значит, я должна голодать? – спросила я, не обратив на это внимания.

Тьма снова начала давить на меня, пытаясь похитить дыхание, но я старалась не замечать её.

– Я, как смогу, буду приносить тебе воду и еду из наземного мира, – пообещал Михас. – Я буду твоим лакеем. Если я красиво поставлю перед тобой блюдо с едой, то можешь быть уверена, что с ней всё в порядке. Если буду мешкать и возиться – значит, эту еду есть нельзя.

Замечательно. Возможно, он всё-таки не полный идиот.

– И ещё – ты можешь пить воду, но только если точно знаешь, что она не из Леты.

Лета – я слышала про неё. В греческих мифах это река забвения, воду из которой пьют души, чтобы забыть свою земную жизнь.

– Хорошо. Никакой еды, никакого вина, никакой Леты. Я поняла. Надеюсь, туалетные принадлежности здесь опасности не представляют и ими можно пользоваться?

Михас сначала растерялся, а потом на его лице проступил лёгкий ужас.

– Я не спрашивал! – проскулил он.

– Это была шутка, Михас.

Он наморщил лоб:

– Как ты можешь шутить над этим?!

– А что мне ещё остаётся? – Я заглянула в кувшин с водой, который стоял на столе и так и манил меня. Я не чувствовала ни голода, ни жажды до тех пор, пока Михас не сказал мне, что придётся сидеть на жёсткой диете. – Отец просил передать мне что-нибудь ещё? Ничего не есть, ничего не пить, кроме воды, и то если только она не из Леты. И всё? Никаких «спасибо»? Никаких извинений за то, что украл мою шапку-невидимку?

– Н-не... Не думаю, – неуверенно произнёс Михас.

– Забудь. – Я наклонилась над кувшином и понюхала. Пахло родниковой водой. – На что похожа вода из Леты?

Михас задумался.

– На воду, – сказал он.

Я застонала и поставила кувшин на место.

Я не слышала, как Драгос вошёл, но с его приходом в комнате что-то неуловимо изменилось. Обернувшись, я увидела, что он мрачно смотрит на Михаса.

– Почему ты не ушёл вместе с остальными? – спросил он его.

– Я поклялся служить вам, – ответил Михас.

Драгос фыркнул и медленно перевёл взгляд с Михаса на меня и обратно.

– А я освободил тебя от клятв. Тебе стоило воспользоваться шансом, пока он у тебя был. Во второй раз я тебя не отпущу.

– Я пришёл служить, – сказал Михас. – Могу я проводить гостью в её комнату?

– Она не гостья, а моя наречённая и твоя будущая королева, – сказал Драгос. – Она сама скажет, чего желает.

– Я бы отдохнула, – слабым голосом произнесла я.

– Очень хорошо.

Драгос протянул мне руку, и, не зная, что тут ещё можно сделать, я позволила ему взять мою кисть, и он согнулся чуть ли не вдвое, чтобы прижать свои драконьи губы – на самом деле даже не губы, а торчащие изо рта ледяные клыки – к моей руке. Я постаралась подавить дрожь.

Драгос сделал шаг назад.

– Я поищу для тебя слуг, – сказал он. – Одного Михаса будет недостаточно. Спокойного сна, Ревекка.

Его рука, клыки и он весь исчезли во взмахе красных крыльев и чёрного плаща.

Я очень долго смотрела на то место, где он только что был, пока Михас не кашлянул, проявив гораздо больше деликатности, чем я могла предположить. Он протянул мне руку на придворный манер, и я приняла её, как будто для ученицы травника абсолютно естественно изображать королеву перед своим лакеем.

Михас взял подсвечник и повёл меня по коридорам к спальне. Все помещения мало отличались друг от друга: камень, камень, сплошной камень. Ничто не смягчало интерьер, не было ни ковров, ни гобеленов. У кровати не было даже полога, который бы ей не помешал, потому что я уже продрогла до костей, постоянно находясь в окружении холодного камня. Но, по крайней мере, на ней был матрас, набитый чем-то помягче соломы и накрытый медвежьей шкурой – даже голову оставили на месте.

Я рухнула на стул – тоже, конечно же, каменный. Они абсолютно все походили на миниатюрные троны, и на каждый из них, садясь, следовало подложить подушку. Я спрятала лицо в ладонях, я едва сдерживалась, чтобы не заплакать, и то лишь потому, что Михас всё ещё находился со мной в комнате.

Впервые я была рада его обществу.

Пока я так сидела, закрыв лицо руками, он развёл огонь в камине.

– Спальня скоро прогреется. А сейчас я должен идти прислуживать моему владыке.

– Нашему владыке, – сказала я довольно тихо, как будто пробуя слова на вкус.

Но Михас меня услышал.

– Нашему владыке, – повторил он.

Когда Михас ушёл, Тьма сомкнулась вокруг меня. Дыхание давалось мне с трудом. Я закрыла глаза, предпочитая ту тьму, которую могла выбрать сама... Но ведь то, что я нахожусь здесь, – тоже следствие моего выбора, разве нет? Я спасла папу, положила конец проклятию... попыталась спасти Михаса, хотя этот тупой пастушок свёл мои усилия на нет...

Волна осязаемой Тьмы чуть отступила, ровно настолько, чтобы я могла забраться в кровать. И я забралась, но перед этим постаралась отвернуть медвежью голову как можно дальше от своей. Я не хотела всю ночь провести с ощущением, что она сейчас отгрызёт мне лицо. Или поцелует.

Я думала, что распла́чусь, но в итоге просто заснула. Спала я не очень долго – и уж точно не спокойно. Мне снились землетрясения и падающие здания, и я видела всё это слишком ярко.

Глава 24

Когда я проснулась, воздух в комнате прогрелся до приемлемой температуры. Хоть что-то хорошее. Однако Тьма глушила свет от огня в камине и вдавливала меня в матрас. Я лежала будто парализованная, под грузом бесконечной ночи, и далеко не сразу смогла заставить себя пошевелиться. Не зная, сплю я или бодрствую, я попыталась сказать: «Вставай! Ты проснулась! Поднимайся!»

Но Тьма оплела даже мой язык, и я смогла только захрипеть.

Однако звук собственного голоса придал мне сил, и я, пошевелив пальцами, села.

С трудом выбравшись из постели, я подошла к камину и присела на корточки. Кажется, я довольно долго просидела так, прежде чем подумала, вспомнит ли кто-нибудь обо мне. Вряд ли. Владыка Драгос ясно сказал, что его единственными слугами были зачарованные лакеи, и, если Михас теперь работает за тридцать человек, сомневаюсь, что кто-нибудь придёт и заботливо спросит, не нужен ли мне ночной горшок. Или свежее платье. Или ванна.

Я сомневалась, что в подземном мире кто-то подумал о том, чтобы устроить нормальную купальню. А если и подумал, то в его представлении «нормальная купальня» наверняка подразумевает холодную ванну и полотенца из наждачной бумаги.

С другой стороны, шатёр внизу был хорошо обустроен и радовал глаз и другие органы чувств. И в нём было тепло. Неужели замок нельзя так же благоустроить?

Справедливости ради, я привыкла сама о себе заботиться. Я запихнула ноги в башмаки, до глубины души радуясь своим толстым шерстяным чулкам. Будь я одета по-княжески, я бы уже, наверное, замёрзла здесь до смерти. Понадеявшись на лучшее, я заглянула под кровать и, найдя там ночной горшок, воспользовалась им.

Подумав, а можно ли мне покидать спальню по своему желанию, я толкнула дверь, и она открылась.

– Ну конечно, – наигранно беспечно сказала я, – ты же будущая королева. Только куда ты пойдёшь?

Я взяла свечку и зажгла её в камине. Найти зал, в который меня привели вчера вечером, оказалось нетрудно. Теперь в камине потрескивал огонь, а на пол постелили волчью шкуру и накидали несколько довольно мохнатых подушек.

– Восхитительно, – буркнула я себе под нос, положила одну подушку на стул и села на него.

Тьма давила на меня, давила на глаза. Несмотря на огонь и свечи, тени подобрались ещё ближе.

Услышав стук копыт по плитам в коридоре, я напряглась.

– Ты поспала? – спросил владыка Драгос, войдя в комнату.

– Немного.

– В мире наверху сейчас утро.

Я нахмурилась:

– Уже? Похоже, я спала дольше, чем думала.

– Здесь, внизу, время не всегда идёт с одной и той же скоростью, как на поверхности, – сказал он.

Мне стоило догадаться, что время будет течь иначе. Я слышала истории про людей, которые танцевали с феями ночь напролёт, а наутро обнаруживали, что прошла сотня лет и все их родные и близкие умерли от старости. Но...

Тьма подобралась ближе, она просачивалась сквозь поры и словно заковывала меня в корсет.

Я застонала, и Тьма обрушилась на меня волной. Стены вокруг закачались, я обмякла на стуле и вытянула руки и ноги, пытаясь выдержать вес Тьмы. Ещё какое-то время я так полулежала, пока она не отпустила меня, отправившись дальше.

Неудивительно, что многие пьют воду Леты. После таких мгновений забытьё будет сладостным.

Когда дыхание и зрение ко мне вернулись, я увидела, что Драгос пристально и мрачно смотрит на меня. Он протянул мне серебряный кубок:

– Прости. Выпей это.

– Я не хочу, – сказала я, чувствуя невыносимую усталость. Я села прямее, вцепившись в подлокотники, чтобы руки не предали меня и машинально не взяли кубок. – И за что ты извиняешься?

– Я забыл, каково было мне, когда я сам впервые оказался здесь. Прости. Я не должен был забывать...

Его глаза по-прежнему не были глазами князя Фрумоса. Но это не имело никакого значения. Князю Фрумосу я доверяла не больше, чем владыке Драгосу. Или королю Драгосу. Или как бы он там себя ни называл. Только сейчас в его лице было что-то печальное и честное.

Я посмотрела на кубок:

– А когда ты впервые оказался здесь? Разве ты не был тут всегда?

Он опустил кубок и заглянул в него:

– Для этого мира я такой же новичок, как и ты, если смотреть с глобальной точки зрения. Пей, – сказал он. – Станет легче. Это та же вода, которую ты пила из малого колодца в замке Сильвиан. Скорее всего, ты до сих пор жива только потому, что однажды выпила той воды.

Я нахмурилась.:

– Я не понимаю. Ты же сказал, что мне лучше не пить эту воду в третий раз.

– Это было в наземном мире, где тебе предстояло жить и умереть. Здесь, внизу... Подземный мир предназначен мёртвым. Смертным, которые попадают сюда, очень тяжело приспособиться. Вы подвергаетесь воздействию... скажем так, воздуха.

Моим слугам, из которых остался один Михас, давали воду из Леты, чтобы они забыли мир, из которого пришли, не скорбели о том, что потеряли, и быстрее пришли в себя уже здесь. Некоторые называют её Водой Смерти. Но я сам пью воду Алеты, являющейся полной противоположностью Леты; её мы зовём Водой Жизни.

– А что пили княжны?

– Тоже воду Алеты, – сказал Драгос. – Им нужно было помнить свою жизнь в наземном мире, чтобы возвращаться к ней по окончании каждой ночи.

Я закусила губу.

– К тому же малый колодец в замке Сильвиан черпает свою воду из Алеты, так что ты уже её пробовала. Если выпьешь ещё, тебе будет всего лишь проще приспособиться к этому миру.

Я склонила голову набок:

– И ты позволишь мне сохранить воспоминания о жизни наверху? Даже если я буду скорбеть о том, что потеряла? Даже если с каждым днём моё смятение будет нарастать?

– Эта вода укротит смятение. Тьма уже давит на тебя, верно? Скоро она затуманит твой разум. Ты сойдёшь с ума, если не выпьешь воды из Леты либо из Алеты. Выбор за тобой: помнить или забыть. Но что-то из этого ты должна выпить. – Драгос снова протянул мне кубок. – И если ты предпочтёшь скорбь, в этом не будет ничего предосудительного.

Я взяла кубок, но всё равно медлила.

– А если это вода из Леты? – прошептала я. – А вдруг ты лжёшь?

– Я не лгу, – сказал он, играя с застёжкой на своём плаще.

– Никогда? Даже ради того, чтобы пощадить чьи-либо чувства или спасти свою жизнь?

Драгос взял у меня из руки кубок и, сделав большой глоток, вернул его мне:

– Вот доказательство.

– Но ты змий. Это ничего не доказывает. Я же человек.

Он вздохнул, раздражённо, но не зло. Я поднесла кубок к носу – из него действительно пахло как из малого колодца. Я вспомнила, что когда в прошлый раз пила после Фрумоса, то, как глупый ребёнок, подумала, что если мы пили с одного края, то это почти как поцеловаться. Какая же я была дура! Я думала о поцелуе со змием.

– Клянусь, никакого вреда не будет, – сказал Драгос.

– Потому что я молода? – спросила я. – Ты так сказал в прошлый раз, когда я пила из малого колодца. Ты сказал, что я молода и невинна. И... добра и прекрасна. Ой! А вот тут ты соврал. Я вовсе не прекрасна. У меня довольно тёмная кожа, и я никогда не была хорошенькой.

– Я имел в виду, что ты прекрасна душой. Ты справедлива и верна своим убеждениям.

Святые панталоны! Мне больше нравилось, как меня назвали просто прекрасной, хоть это и неправда. А теперь у меня даже этого не осталось.

Я сделала глоток.

Вода была сладкой, с каменным привкусом, и мой организм ей только обрадовался.

В тот же миг Тьма отступила. Ещё один глоток – и я задышала свободно. Я осушила кубок и опустилась обратно на стул, закрыв глаза и тяжело дыша.

Когда я снова открыла глаза, Драгос молча сидел напротив, аккуратно сложив крылья вокруг спинки своего стула без подлокотников.

– Я нашёл для тебя слуг, – как ни в чём не бывало светским тоном сказал он. – Поначалу с ними будет трудно общаться, поскольку они эйдолоны... призраки... души язычников, которые давным-давно умерли. Земли на поверхности стали христианскими при Римской империи, когда язык был совершенно иным, а поскольку души христиан отправляются дальше, здесь остаются только древние души язычников.

– Души язычников, – повторила я, вспомнив разговор княжон, который я подслушала. Они говорили о том, чтобы принять предложение – теперь я знала, что речь шла о предложении владыки Драгоса, – и Лакримора сказала, что нет-нет, они зашли слишком далеко, чтобы сдаваться, чтобы хоть одна из них пожертвовала своей бессмертной душой...

Я сейчас отказываюсь от своей души? От жизни после смерти? Став невестой подземного владыки, разве я могу ещё надеяться попасть на Небеса?

Драгос, не заметив, что я погрузилась в свои мысли, продолжил:

– Михас будет одним из твоих лакеев: он сам попросился, и я не вижу причин для отказа. Но у тебя должны быть и горничные. Этот замок слишком долго оставался холостяцким гнездом, и, боюсь, мы позабыли о многих благах цивилизации. Тебе что-нибудь нужно? Для бо́льшего уюта? Очевидно, чистая одежда.

– Да, одежда, и тёплая.

– Разумеется.

– И я хочу знать, где мне опорожнять свой ночной горшок.

По его лицу я не очень поняла, смутился он или пришёл в ужас. Драгос даже в своём драконо-демоническом облике выглядел аристократом до мозга костей; может быть, мысль об опорожнении ночного горшка вводила его в такой же ступор и вызывала такое же омерзение, какое испытывала я при виде его красной кожи и шипов на щеках.

А может быть, змии просто не ходят в туалет.

– Да... кхм... уверен, что когда у тебя появится горничная, она об этом позаботится... А до тех пор... возможно, Михас...

– Ну а что насчёт ванны?

– Это я могу организовать.

– И... ковры для моей спальни, полог для кровати, может быть, одно-два одеяла без головы животных? И, может быть... – Я смущённо замолчала.

– Проси, и если это в моих силах, ты получишь желаемое.

– Травную, – пискнула я.

Шипы на щеках у Драгоса опустились.

– Допускаю, что это можно устроить, но я не понимаю, зачем она тебе, – сказал он деликатно, как если бы боялся ранить мои чувства. – Наука о травах здесь ни к чему. Смертные, которых ты можешь повстречать, уже давно мертвы, а бессмертные не подвержены хвори. Здесь, в землях мёртвых, исцеление никому не требуется.

Я уже успела обдумать различные последствия своего решения – в том числе возможную потерю бессмертной души, – но именно эти его слова стали для меня самым тяжким ударом. Никакого настоящего супружества и никаких детей от Драгоса? Это всё замечательно. Но знать, что в будущем не будет травной, не будет ничего, совсем ничего, к чему стоило бы стремиться, совсем ничего, чем я могла бы утешиться...

Повисла вязкая тишина.

– Мне жаль, – наконец сказал Драгос. – Я распоряжусь, чтобы Михас принёс тебе поесть.

Он ушёл, и очень быстро появился Михас.

– Ревекка, ты в порядке? – спросил пастушок. Он нёс поднос с хлебом и фруктами, и от желания их съесть у меня свело живот.

– Мне можно что-нибудь из этого? – шёпотом спросила я.

Михас грохнул поднос об стол. Несколько виноградин скатились с блюда, и Михас бросился их ловить, пока они навсегда не затерялись в тени.

– Нельзя... – пробормотала я и бросилась в свою комнату.

Я забыла взять свечу и вскоре уже бежала по коридорам, ничего не видя перед собой. Но я не останавливалась, только вела рукой по стене. Здесь не было ковров, о которые я могла бы споткнуться, а плиты были такие гладкие, что я могла и дальше бежать со всех ног в черноту...

Я на полном ходу врезалась в стену и так ударилась носом, что кровь залила мне подбородок. От удара я отлетела и, с силой плюхнувшись на пол, ударилась затылком.

Я забыла про поворот. В конце коридора нужно было повернуть налево, а дальше осталось бы только отсчитать шестую дверь справа.

И тогда я заплакала. И плакала долго. Обычно, когда мне хочется плакать, я вспоминаю, что это бесполезно, что лучше встать и сделать что-нибудь полезное, но в тот раз я уже ни в чём не видела смысла.

Я довольно быстро поняла, что кровь из носа уже стекает по шее на рубашку, и, конечно же, от этого заплакала ещё сильнее. Я твердила себе, что травная – это не так важно, потому что папа всё равно меня спасёт, но я в это не верила. Папе никак меня не спасти: Драгос огромный змий с обсидиановыми клыками, и он может дышать огнём.

Я готовилась к тому, чтобы остаться здесь, потому что думала, что это неизбежно.

Какой же этот мир холодный, одинокий и мрачный. Неудивительно, что Драгос хотел найти себе жену.

Я заставила себя подняться на ноги, даже не пытаясь остановить поток слёз, и, пошатываясь, направилась к своей комнате, считая двери по правую руку. Когда я подумала, что отсчитала верно, я открыла дверь – но это оказалась другая комната. Да, там горел огонь, но помещение было огромным, а кровать без полога и с вырезанными на ней борющимися драконами и змеями казалась втрое больше моей.

Стол в целом был прибран, если не считать нескольких свитков и лежащих как попало книг; рядом стоял стул, по размерам подходящий для змия. На стенах не было никаких гобеленов – только карты. Над кроватью висели два скрещенных меча. В вазе на каминной полке стояла цветущая ветка сливы.

Комната Драгоса.

Я попятилась и закрыла дверь. Я ошиблась в счёте. Моя комната была за следующей дверью – такая же аскетичная, как у моего наречённого. Даже больше.

Я нашла свой мешочек с травами, засунула в нос кусочки шерсти и приняла немного окопника, чтобы восполнить кровь, которую потеряла и ещё наверняка потеряю. Потом умылась водой из кувшина, рассудив, что даже если там вода из Леты, мыться в ней безопасно.

Наверное.

В тот момент мне было всё равно.

Я нашла хлеб, который две ночи назад положила в свой мешочек, и, немного поев, забралась в постель, поклявшись больше не выходить отсюда.

Глава 25

Не знаю, как долго я плакала под покрывалом, прежде чем мои рыдания стихли и я провалилась в глубокий сон. Проснулась я совершенно растерянная, с ощущением, будто спала несколько дней. В подземном мире действительно невозможно предсказать ход времени. Вечная ночь тоже этому не способствовала.

Свет от углей в камине едва озарял комнату. Я соскользнула с кровати, сделала глубокий вдох – и у меня из груди не вырвалось ни одного всхлипа. Буря миновала; с какой бы чудовищной бедой я ни встречалась, хороший сон всегда хоть немного, но уменьшит страх перед ней. Ванна и сытная еда пришлись бы ещё более кстати, но...

В дверь тихонько постучали, и когда я открыла её, на пороге стоял владыка Драгос. При виде меня он изумлённо округлил глаза:

– Что с тобой?!

– Ты о чём?

– У тебя страшные синяки под глазами, а рубашка в кровавых пятнах.

– Ой. – Я опустила взгляд и провела рукой по засохшим пятнам, никуда, конечно, от этого не исчезнувшим. – Я врезалась в стену в темноте.

– Нужно было взять свечу. Или факел.

– Ясное дело, – буркнула я.

– Я привёл тебе слуг, – сказал Драгос и щёлкнул своими гибкими пальцами.

Из тёмного коридора вышел Михас, за ним ещё несколько мужчин и женщин с самыми разными предметами в руках. Все они кинулись в мою комнату, и через считаные секунды она преобразилась: на полу появились ковры, на кровати – чистые простыни. Несколько человек стали натягивать полог. Двое мужчин внесли стол, за ними принесли ящики, стул и охапки одежды и тканей.

– Это твои слуги-эйдолоны, – сказал Драгос.

– Если они призраки, как они могут прислуживать? – спросила я.

– Эйдолоны – души, и в подземном мире они существуют в физическом облике, как я или Михас; однако в наземном мире они не могут появиться без кровавой жертвы.

– О, – только и выдавила я. Наверное, вид у меня был несколько испуганный.

– Тем не менее я пользовался услугами смертных, пока у меня была такая возможность, потому что мы хотя бы говорим на одном языке. Это упрощало дело.

– Как... – Я не закончила, потому что мой голос потонул в стуке молотков. Не успела я понять, что происходит, как на прибитые к стенам колышки слуги принялись вешать гобелены.

На одном из них был изображён тот же похищающий деву дракон, что и на гобелене перед покоями княгини. Присмотревшись, я увидела, что щека девы аккуратно заштопана.

– А откуда здесь взялось это? – спросила я.

Драгос бросил на гобелен равнодушный взгляд.

– У земных правителей есть обычай платить дань местному владыке подземного мира, – сказал он. – Я какое-то время не собирал подношения.

– Постой-ка... Это значит, что князь Василь должен заплатить тебе?

Драгос дёрнул крылом, как человек пожал бы плечами:

– Большинство правителей и священников знают, что у входа в подземный мир положено оставлять сокровища. Подношения Василя со временем стали довольно заурядными: обычный меч, который раз в год бросают в малый колодец, – это не то, чего заслуживает Тонос.

Я уставилась на него:

– И поэтому ты проклял княжон?

Он не смог скрыть своё раздражение.

– Княжны сами выбрали свой рок. Я бы не стал наказывать детей за грехи отца.

Кстати о княжнах: моё внимание привлекла груда одежды, которая теперь лежала на моей кровати.

– Это тоже подношения? – спросила я, пытаясь понять, видела ли эти платья раньше. Фасона они были точно такого же, как у княжон, с шёлковыми подъюбниками и тёмными накидками. – Ты хочешь, чтобы я одевалась как княжна?

– Я хочу, чтобы ты одевалась как королева, – ответил он и пошёл поправить ещё один гобелен на стене. На этом был изображён белый единорог, отдыхающий в сумрачном саду. На первый взгляд картинка казалась миленькой, пока я не увидела, что единорог заточён в загоне: крошечная одинокая фигурка на тёмном полотне. Такая композиция пробуждала слишком знакомые чувства.

Третий гобелен тоже умиротворения не принёс. На нём пламенеющий дракон летел в ночном небе; красиво, конечно, но было очевидно, что это змий.

– Итак, – сказал Драгос, – Зуст и Михас будут твоими лакеями, а Скир – секретарём. Зуст и Скир говорят по-гречески, но они учат наш язык – правда, медленно. Эйдолоны не самые способные ученики.

– В этом нет нужды, – сказала я по-гречески и поздоровалась с Зустом и Скиром на их языке. Михасу я только кивнула.

Скир распаковывал коробки и раскладывал разные принадлежности по ящикам стола. Владыка Драгос провёл пальцем вдоль предметов, которые Скир выставил в ряд.

– Перья, чернила, песок, воск для печатей... – Он достал из ящика деревянную коробочку, открыл её и протянул мне. – Твоя печать, – сказал он, когда я заглянула внутрь.

Там блеснуло что-то золотое – кольцо, на котором был выгравирован дракон, обвивший чашу.

– Моя печать? – заинтригованная, спросила я.

– Наша печать.

– Разумеется. – Я надела кольцо на указательный палец. У меня ещё никогда не было драгоценностей, и я зачарованно смотрела, как золото играет на фоне моей кожи.

– А это Фитофтетейла, она будет твоей горничной. – Драгос указал на женщину в довольно простенькой крестьянской одежде, на которой не было никаких вышивок, а крой напоминал те вещи, в которых ходила я. Драгос заговорил с ней на незнакомом мне языке, а потом сказал: – Можешь звать её Тейлой.

Женщина широко улыбнулась и поклонилась мне. Я в ответ с достоинством кивнула.

– Позволь ей помочь тебе переодеться, – сказал Драгос. – Пора обедать, а ты вся в крови.

На этом фоне мой важный кивок несколько поблёк, и я покраснела.

Драгосу достаточно было просто махнуть рукой, мужчины вышли из комнаты так же быстро, как пришли, оставив меня наедине с Тейлой.

Я попыталась ободряюще улыбнуться своей новой горничной, но она в этом не нуждалась – она только хотела снять с меня окровавленную рубашку. Я стала показывать ей разные предметы и повторять за ней их названия на её языке. Мы выучили, как будет «вода», «полотенце», «платье», «огонь», «дерево» и «свечи», а потом у Тейлы кончилось терпение и она, выхватив у меня из рук расчёску, занялась моими волосами.

Думаю, пройдёт ещё немало времени, прежде чем мы сможем о чём-то поговорить.

У меня уже урчало в животе, пока Тейла помогала мне надеть чулки, нижнюю рубашку и платье, затянув его под грудью жёстким поясом. Вся одежда была очень комфортной, и она мне нравилась. Пока я не попыталась пройтись по комнате и чуть не споткнулась.

Я посмотрела на Тейлу. Она пожала плечами и сделала вид, будто поднимает юбки. Я скривилась.

У двери я помедлила.

– Мм... прощай, – сказала я.

Но Тейла на своём древнем наречии причитала над моей окровавленной рубашкой и, кажется, даже не заметила, что я что-то сказала. Я закрыла дверь и, подхватив юбки, направилась на обед.

Глава 26

Я сидела напротив Драгоса и чуть не застонала, когда мне в нос ударил запах пищи и мой оживившийся желудок громко заурчал. Ущипнув себя за ногу, я постаралась отвести взгляд от еды.

Но когда Михас пролил суп на стол, я поняла, что ничего не должна есть. Я и не ожидала, что для меня здесь будет еда, но всё равно вздохнула и перевела взгляд на ряд тёмных окон за спиной Драгоса.

– Зачем здесь столько окон, если снаружи всегда непроглядная ночь? – спросила я.

– Когда-нибудь ты всё узнаешь, – ответил Драгос. – Но сначала поешь.

Я указала на разлитый по столу суп:

– Как это можно есть?

– Ревекка, давай обойдёмся без этих игр. Ты сможешь стать полноправной королевой Тоноса лишь после того, как отведаешь еду этого мира, не раньше.

– Я думала, что стану королевой, когда мы поженимся.

– Мы можем хоть сегодня ночью отправиться на поверхность и обвенчаться в церкви, но для подземного мира этот брак будет недействительным.

Я немного помолчала.

– Поняла.

– Как только ты согласишься поесть, Ревекка, все мои земли склонятся пред тобой.

От этих слов меня пробрала дрожь. Они всколыхнули какие-то воспоминания, но я не очень понимала какие и решила сменить тему:

– Как далеко простираются твои земли? Где их границы?

– Если ты пойдёшь в любом направлении и выйдешь к реке, не пересекай её, потому что окажешься за пределами Тоноса, а тебе опасно там находиться. Я в хороших отношениях с Радамантом и Миносом на юге, но остальные владыки подземного мира попытаются причинить тебе вред – или похитить тебя.

– Навредить или похитить?

– Невесты нечасто захаживают в подземный мир, – сказал Драгос. – Но тебе придётся много дней идти пешком, чтобы добраться до границ моего королевства; конечно, невозможно в точности сопоставить карту подземного и наземного миров, но, если очень приблизительно, мои владения простираются до территорий, подвластных Турции, Киеву и Венгрии, и до морей. В подземном мире я правлю теми, кто остался от древнего римского народа, который когда-то жил на этих землях.

Получается, это земли не только под всей Сильванией, но и под Болгарией, Бессарабией и даже дальше. Я была поражена. Если я выйду замуж за Драгоса, то тоже буду править всем этим?

Если я выйду за Драгоса...

Я посмотрела на кисть винограда на столе и подумала, как легко было бы: может, просто бросить в рот несколько ягод? Я бы положила конец своим терзаниям и стала королевой огромной страны, и не важно, что она мрачная и болотистая.

Это было бы правильно – жить в соответствии с обещанием, которое я дала, когда с моей головы сорвали шапку-невидимку. Но я не могла сделать то, что окончательно и бесповоротно привяжет меня к этому миру, тем более что в мире наверху Дидина вновь ожила, а я могу получить награду за то, что сняла проклятие, и...

– Лета огибает нас с юга и запада, – продолжал тем временем Драгос, – а Алета – с севера и востока. А что касается того, что наверху, то защита Тоноса с тобой везде, где ты можешь путешествовать, оставаясь невидимой для солнца.

– Но мы встречались при свете дня! – воскликнула я. – И не раз.

– Всегда в тени.

Я нахмурилась:

– Получается, если ты по ночам выходишь на поверхность... это значит, что твоё королевство простирается и в верхнем мире?

– Не королевство, но моя сила – да. Почему, как думаешь, люди так боятся ночи? – Он улыбнулся зубастой змиевой улыбкой.

Драгос покончил со своей едой, а я даже не попыталась сделать вид, что притронулась к своей. Я встала и пробормотала какие-то сбивчивые извинения; он отпустил меня, и я вернулась в свою комнату, где вскипятила воду из Алеты и приготовила водянистый супчик из любистока с горсткой портулака, а также отвар из шиповника – все травы я взяла из своего мешочка. Это было самое жалкое блюдо на земле – или под ней. Я не выдержала и доела оставшийся хлеб, чтобы успокоить беснующийся желудок, но и этого хватило ненадолго.

Я надеялась, что папа придёт сегодня ночью, но как понять, что значит «ночью», там, где время течёт не так, как в наземном мире? Как папа и Михас собираются встретиться?

Я легла спать, но спала неважно.

Проснувшись, я лежала в кровати и размышляла о Тьме, которая давила на меня позавчера. Пока что есть чему радоваться: я проснулась не парализованной и не со сдавленными лёгкими – уже хорошо.

Но стоило мне подумать о Тьме, как я поняла, что по-прежнему чувствую её присутствие в углах комнаты. Она держалась на расстоянии, но не уходила.

Я встала и начала перебирать на столе письменные принадлежности, чувствуя всё большее беспокойство. Сейчас вообще что – день или ночь? Подумав, я всё же рассудила, что раз Тейлы здесь нет, то, скорее всего, ночь.

Я порылась в своей новой красивой одежде, но поскольку не знала, как зашнуровать корсет без посторонней помощи, ограничилась тем, что надела новую рубашку, а поверх неё – юбку и свой старый передник. Решив обойтись без кошмарной обуви княжон, я надела свои удобные чулки, подвязки и башмаки. Потом я хорошенько расчесала волосы, спрятав их под своим старым чепцом, и после этого открыла дверь спальни комнаты.

В коридоре, привалившись к стене, крепко спал лакей Зуст. Я решила не тревожить его и, прихватив с собой свечу, отправилась исследовать свой новый дом.

В замке Тонос было множество пустующих комнат, почти ничем не отличающихся друг от друга. Недалеко от моей спальни я отметила туалетные комнаты с гладкими деревянными сиденьями, но по большей части эти помещения не вызывали у меня никакого интереса, так как были практически лишены мебели и декора. Если мне попадалась какая-нибудь маленькая вещица, которая могла потом понадобиться, я забирала её и уносила в свою комнату.

Для себя я отметила несколько предметов, которые мне понравились, но были слишком тяжёлыми, чтобы нести их самой: в одной комнате – каменная чаша, в другой – удобный длинный стол. Только когда я обнаружила на верхней полке ступку и пестик и, обрадовавшись, понесла их к себе, я вдруг поняла, что собираю всё для травной.

Осознав это, я написала список того, что мне нужно. У меня уже есть бумага и перья, ступка и пестик. Ещё мне понадобятся фляги, миски, горшки, сушилки, земля, одна-две амфоры, вино, уксус, вода, сладкое масло, набор хороших ножей, воронка, бечёвка, воск, дополнительные свечи, возможно, сало... Корзинка тоже нужна: с ней можно будет сделать несколько вылазок за растениями.

Я не могла заставить себя есть еду Тоноса и принять титул его королевы. Но пока я остаюсь в подземном мире, у меня будет травная.

Глава 27

Когда Михас в очередной раз постучал и спросил, нужно ли мне что-нибудь, я уже успела отыскать корзинку и собиралась отправиться в путь.

– Ты куда? – спросил он.

– Собирать травы. В моей травной шаром покати.

Михас наклонил голову и понизил голос:

– Ты же не собираешься сбежать? Это неразумно: он найдёт тебя везде, куда бы ты ни пошла.

Меня позабавило, что Михас думает, будто я вынашиваю такие планы, и я решила его не разубеждать.

– Но он не может находиться там, где падают лучи солнца...

– Солнце садится, – резко сказал Михас.

Какое точное наблюдение.

– Я не собираюсь сбегать. Просто хочу посмотреть, что тут растёт.

– Ты спросила разрешения короля?

– По-твоему, мне нужно его разрешение? – Мой голос прозвучал раздражённо – не потому, что я так уж разозлилась на Михаса, а скорее потому, что испугалась: может, мне действительно спросить Драгоса? Но потом я расправила плечи. Если я намерена стать королевой, то должна уметь добиваться своего.

– Не зли его, – предупредил Михас. – Это опасно.

– В каком смысле? Что Драгос мне сделает?

– Мне всё равно, что он сделает тебе, – сказал Михас. – И не всё равно, что он сделает мне.

Я вскинула брови: такая наглость меня повеселила.

– Ладно, – сказал он, когда я выразительно промолчала. – Но я пойду с тобой.

Я вскинула подбородок.

– Я так и планировала с самого начала. Ты будешь грести.

В лесу четырёх времён года я с благодарностью взглянула на тёмное весеннее солнце. От него исходил не настоящий солнечный свет, и его невозможно было перепутать с наземным, но всё-таки это лучше, чем тусклые свечи в замке, – и даже лучше огней в шатре.

Когда я раньше проходила через этот лес, я почти не обращала внимания на тусклый налёт на деревьях и уж точно не задумывалась о том, что это может быть признаком болезни растений. Но чем дальше я отходила от вытоптанной княжнами тропинки – шедший позади Михас скрупулёзно отмечал наш путь отрезками ленты, которые я ему вручила, – тем больше я замечала признаки недуга. Если какие-то деревья падали, на их месте больше ничего не росло. Цветы увядали на стеблях, фрукты гнили на ветках.

Я взяла с собой большую корзину и теперь собирала в неё всё, что представляло хоть какой-то интерес: образцы всех растений, какие только попадались мне на глаза, сморщенные почки и обломанные ветки, высушенные стебли травы; даже вырывала с корнем вянущие цветы. В весеннем лесу я набрала крокусов, нарциссов и гиацинтов. В летнем нашла розы и ирис. В осеннем собрала разноцветные листья деревьев, маленькие белые ягоды растения, напоминающего вечнозелёный кустарник, и даже несколько драгоценных яблок. А с зимних деревьев я собрала серебряные веточки, омелу, падуб и ледяной на ощупь дикий виноград, который сверкал так, как если бы был из стекла.

Чудеса встречались на каждом шагу, и с каждым новым открытием я испытывала прилив радости, которую не всегда могла сдержать. Но каждая моя находка имела свой изъян: абсолютно всё было тронуто либо болезнью, либо увяданием, и я не могла понять причину.

Когда мы выходили из леса с другой стороны, я недоумевала, даже была в растерянности: почему всё вокруг умирает? Почему нигде не зарождается новая, полная энергии жизнь? Лес не сможет существовать, если не будет постоянно обновляться, – если только это не лес, где ничего не растёт, как мне показалось в первый раз. Но здешние растения росли, я своими глазами видела, а потом увядали – это я тоже видела. Лес не застыл во времени, не представлял собой могилу, хоть именно этого и я могла ожидать от подземного мира.

Мы побродили по зимнему лесу, отыскивая тропу, по которой ещё недавно ходили княжны. Я нашла её – а вместе с ней и лестницу, ведущую в их башню.

Точнее, руины лестницы.

Мы с Михасом стояли рядом и смотрели на них.

– Что случилось? – спросила я.

– В ту ночь, когда ты осталась здесь, земля содрогнулась, – сказал Михас.

– Мне снилось, что это произошло, – прошептала я.

– Это был не сон.

Когда мы выходили из замка, наше настроение уже нельзя было назвать бодрым и жизнерадостным, но теперь мы оба чувствовали себя подавленно. Я углубилась в лес в поисках сама не зная чего именно. Чего-нибудь, что даст надежду, признак возрождения жизни... хоть чего-нибудь.

Я не нашла ничего обнадёживающего, но всё равно настояла на том, чтобы обойти по кругу весенний лес, и на берегу реки увидела абсолютно незнакомые мне растения – какой-то особый сорт камыша.

Михас явно считал сбор трав утомительным сверх меры, потому что он сел, прислонившись спиной к дереву, и начал посапывать. Пожав плечами, я стала складывать в корзину цветки асфоделя, ветки ивы и фиалки и как раз присела, чтобы осмотреть нарциссы на предмет поражения стебля, как вдруг почувствовала, что сзади на меня кто-то смотрит.

Я подумала, что это Михас таращится мне в спину, специально оглашая окрестный воздух храпом, чтобы поднять настроение. Но обернувшись, я увидела стоящую в тени женщину. Платье из белой ткани мягко облегало фигуру, длинные локоны были уложены в искусную причёску – но при этом она была босая.

Я поднялась на ноги, а она шагнула под лучи тёмного солнца, которые светили будто сквозь неё. Она не отбрасывала тени. У меня по спине побежали мурашки. Это мёртвая душа? Женщина казалась не такой материальной, как Зуст и Тейла.

Наклонившись, она коснулась стебелька нарцисса – и поникший цветок сразу же выпрямился, а вянущие лепестки обрели прежний гладкий и яркий вид. Зато сама женщина стала как будто ещё прозрачнее.

– Ты новая невеста, – сказала она и устремила на меня пристальный взгляд тёмных глаз.

Я тоже смотрела на неё в упор.

– Я Ревекка, – сказала я.

Она окинула взглядом лес, от крон деревьев до подстилки.

– Чтобы обновить Тонос, вам придётся потрудиться – тебе и новому королю.

– Новому королю? Разве Драгос не правит здесь... минимум лет шесть?

Женщина посмотрела наверх, как если бы считала в уме.

– Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он заключил сделку и явился в мир тьмы и теней.

– Четырнадцать?!

От моего возгласа Михас дёрнулся и тут же вскочил, но женщина махнула рукой – и он, рухнув на землю, ударился головой о дерево и снова заснул. Или потерял сознание. Трудно сказать.

Испугавшись, я попятилась. Но женщина улыбнулась мне:

– Ни тебе, ни кому-либо другому не нужно меня бояться. Боящиеся смерти когда-то звали меня Жутью, но сейчас у меня власти над смертью не больше, чем у любого ныне живущего смертного. – Она наклонилась и коснулась другого нарцисса. – А сейчас и жизни, конечно...

Коричневые лепестки цветка побелели и в свете солнца заиграли бледным серебром. И вновь женщина стала чуть прозрачнее.

– Кто ты?

– Я? – Она улыбнулась и понюхала цветок. – Некоторые вопросы рождают лишь больше загадок. Можешь считать меня нимфой реки Алеты.

– Я... Я...

Нимфа? Полубогиня, как в греческих мифах? Растерявшись, я замолчала.

Не обращая внимания на моё явное замешательство, женщина выпрямилась и поправила платье.

– Что ты делаешь в Лесу Королевы, Ревекка?

– Собираю заготовки для своей травной, – сказала я. – Я ученица травника.

– Ну конечно! – Она хлопнула в ладоши и переплела пальцы, а её губы растянулись в широкой улыбке. – Ну конечно. Травница – это идеально. Чудесно. Драгос сделал замечательный выбор.

– Не знаю, был ли у него какой-нибудь выбор, – сказала я. – Он уже успел отчаяться, когда двенадцать княжон на протяжении шести лет не хотели выходить за него... а я согласилась, чтобы спасти своего отца.

– Отца? А при чём тут твой отец? И где твоя мама?

– Мама умерла, когда я была совсем маленькой. Мой отец – садовник в замке Сильвиан, и...

Она резко махнула рукой, прерывая меня:

– Это не важно. Пути могут быть разными, и это не значит, что по ним не стоит идти. Конечно, было бы лучше, если бы у тебя была мать, но королева есть королева, и хорошо бы Драгос не тянул с этим, пока не станет слишком поздно... – Тут она нахмурилась. – Но ты не ела!

Михас пошевелился и что-то забормотал, но женщина снова махнула рукой, и он провалился в ещё более глубокий сон. Когда она обернулась ко мне, её лицо выражало сочувствие:

– Я знаю, дочери садовника, травнице очень трудно жить в Бессолнечном доме.

– Бессолнечном доме? – переспросила я.

– Вся эта земля – Бессолнечный дом. Ты, возможно, зовёшь её подземным миром? Это живое место, вместилище жизни, смерти и магии, которое неразрывно связано с наземным миром. Если с подземным миром приключается беда – наземный мир страдает... и наоборот, разумеется.

– А сейчас страдает подземный мир? – догадалась я, потому что гибнущий лес говорил сам за себя.

– Тонос страдает. Гниль, которую ты видишь повсюду, это лишь продолжение порчи, которая охватила всю землю. Деревья падают, и ничто не вырастает на их месте, ты сама видишь. Но случаются вещи и похуже: души исчезают на своём пути и не обретают ни небесной благодати, ни той новой жизни, которую заслужили. Тебе, как королеве, предстоит положить этому конец, ты должна исцелить Тонос. – Она окинула взглядом своё тело, сквозь которое проникали лучи солнца. – Даже я не так сильна, как была когда-то. Река Алета страдает так же, как и души, так же, как лес. Исцели нас, Ревекка.

– Мм... А как я могу это сделать?

Она улыбнулась:

– Достаточно быть той, кем тебе положено быть: королевой Тоноса. Королева вернёт равновесие этому миру, пробудит жизнь там, где сейчас царит лишь серая смерть.

Неудивительно, что Драгос так усердно искал себе жену; его земля умирает, и, чтобы исцелить её, ему нужна королева. Он сам сказал, что не хочет наследников. И, кажется, обязанности правителя не настолько его тяготили, чтобы ему непременно требовалось делить их с женой.

– Когда ты станешь королевой, – продолжала нимфа, – исцеление окажется естественным процессом, как дыхание. – Её улыбка исчезла. – Но не раньше. Я знаю, потому что было время, когда я тоже отказывалась от еды, не желая посвятить свою жизнь подземному миру, и другие тоже страдали из-за этого.

Михас застонал, поводя головой из стороны в сторону, как черепаха. Я думала, что нимфа опять погрузит его в сон, но стоило мне перевести взгляд на Михаса и обратно, как она уже исчезла. У меня было сильное подозрение, что не обошлось без шапки-невидимки, – кажется, в этом мире их предостаточно.

– Вставай, коровий пастушок, – резко сказала я; разговор с нимфой меня не на шутку встревожил и разозлил. – Пора возвращаться.

Михас с трудом поднялся на ноги:

– Я не пасу коров, знаешь ли, можешь больше так меня не называть. Моя семья разводит овец. У нас была всего одна корова.

Я открыла было рот, чтобы огрызнуться, но никакие колкости на ум не шли. Вместо этого я сказала:

– Ты прав. Прости. Мне тоже не очень-то нравилось, когда княжны прозвали меня Капустной девочкой. Как твоя голова?

– Нормально. – Михас замолчал, не зная, что ещё сказать в ответ на моё неожиданное извинение.

Мы вернулись к лодке по дорожке из привязанных ленточек, не произнеся больше ни слова.

Глава 28

После разговора с нимфой я не знала, что и думать, но в голове у меня вновь и вновь крутились её слова о порче, поразившей Тонос: «Тебе, как королеве, предстоит положить этому конец».

Если я смогу исцелить Тонос, королева Драгосу будет не нужна, мне не придётся становиться его женой, жить в Бессолнечном доме и, теоретически, терять свою бессмертную душу, заключив брак с демоном. Я смогу вернуться домой к папе, к травной, к Дидине – и к награде, которую я заслужила, потому что сняла проклятие. Я смогла бы осуществить мечту, в осуществлении которой уже успела отчаяться.

Нимфа как будто была уверена, что если я травница, то это хороший знак. «Но почему? – спрашивала я себя. – Неужели избавить Тонос от порчи так же просто, как исцелить тело от лихорадки?»

Если так, то у меня нет времени на раскачку.

Я быстро поняла, что из моей спальни хорошей травной не выйдет. Но, к счастью, соседняя с ней комната была абсолютно пустой и в достаточной мере сухой.

Михас и Зуст перенесли туда два длинных стола, а я тем временем принесла всё остальное, что прошлой ночью собрала по замку. Потом я приказала слугам принести из кухни сушилки и повесить их на стене, а сама развязала свой мешочек с травами и принялась сортировать добытые в лесу богатства. Скира я отправила с длинным списком необходимых вещей, не забыв добавить туда марлю.

Пока мои слуги бегали с поручениями, я тщательно изучала растения подземного мира. Все собранные семена я разделяла на две части: одну половину сажала в горшочки с землёй, а другую скрупулёзно рассматривала, записывая все видимые характеристики – запах, форму и цвет. Потом разрезала их и, изучив внутренние слои, измельчала и в крошечных дозах пробовала – отмечая, разумеется, не только вкус, но и любой эффект в теле, например покалывание на языке.

Покончив с семенами, я перешла к цветам, потом к корням, потом к коре и, наконец, к листьям и стеблям. Хоть растения наземного и подземного мира не были абсолютно идентичными, у них обнаружилось много сходства. Омела здесь росла точно так же, как и на поверхности, и демонстрировала все признаки потенциально ядовитого растения, розы пахли так же сладко – и так далее.

Погрузившись в изучение растений, я на время отвлеклась от своего голода; кружка за кружкой я пила отвары из трав, принесённых из наземного мира, но это никак не помогало обмануть желудок, даже когда я жевала очень горькую гущу.

Так я работала весь день. Только когда из коридора до меня донёсся стук в дверь моей спальни, я вдруг поняла, что мне придётся предъявить свою травную намного раньше, чем планировала. Я открыла дверь травной и выглянула в коридор.

– Мой господин. – Я поманила его к себе, и он вошёл, пригнувшись и сложив крылья, чтобы не зацепиться о дверной косяк.

Драгос окинул взглядом сотворённый мной беспорядок.

– Травная, – кивнул он, но в голосе его слышалось больше любопытства, чем недовольства.

Однако я всё равно приготовилась держать оборону:

– В стране, где люди не болеют и не умирают, всё равно есть ванны и сборы для ванн. Или могли бы быть. И одежда! Одежду нужно прокладывать определёнными травами. Разве здесь нет мышей, моли и пауков, которых необходимо отпугивать? Да и кроме того – мне нравятся запахи полыни и сантолины. А пряности! Пряности необходимы в кулинарии. А ты говоришь, что травная не нужна!

Драгос развёл руками:

– Прости. Я поторопился. Я не должен был пытаться лишить тебя маленьких радостей жизни. Только...

– Я знаю, – сказала я. – Это глупо и напрасная трата времени.

– Вовсе нет. Возможно, ты найдёшь у местных растений и иные свойства. Лечение не является необходимостью, но...

– Не является необходимостью?! Я сегодня узнала, что весь твой мир страдает! Тонос поражён болезнью.

Драгос напрягся.

– Да, – медленно произнёс он. – Тонос действительно поражён болезнью. Я не думал об этом как о прецеденте, с которым обращаются к травникам, – но да: мы болеем. Ручьи пересыхают, деревья гибнут... Души исчезают – просто ускользают в небытие, иногда прямо у меня на глазах.

Всё так, как сказала нимфа.

– Как про́клятые спящие, – сказала я, подумав о маме Дидины, которая угасала у неё на глазах.

– Кто, прости?

– Мужчины и женщины, которых отравили княжна Лакримора и её сёстры. Они уже несколько лет спят сном, похожим на смерть. Иногда они просто... умирали. Истаивали. Угасали на глазах.

– Отравили, – повторил Драгос, и это прозвучало точно отдалённый удар грома.

– Да! Они отравили мою подругу Дидину, влив отравленное вино прямо ей в горло. И только для того, чтобы сохранить свой секрет – что они танцевали с тобой.

– Отравили... Вот как.

– Ты не знал? – Почему-то от этой мысли мне стало немного легче – пока я не вспомнила, что происходило с мужчинами, которые вслед за княжнами спускались в подземный мир. Драгос не травил их – просто обращал в рабов и заставлял пить воду из Леты, ставя под угрозу их жизнь.

В каком-то смысле действия Лакриморы можно счесть чуть более великодушными. Совсем чуть-чуть. В очень широком смысле.

– Я не знал. – Он ненадолго погрузился в свои мысли, но вскоре вернулся к реальности. – У них были свои причины, – сказал Драгос. – Как и у меня свои. Я пришёл спросить тебя, будешь ли ты обедать со мной сегодня.

Моя голова отрицательно качнулась ещё до того, как я дала ей какую-либо команду. Я решила, что буду честна с ним.

– Прости, – жалобно сказала я. Если я сяду с ним за стол, искушение может оказаться слишком сильным, а теперь, когда я знаю, что Драгосу нужна не столько жена, сколько целитель, сдаваться было бы глупо.

Драгос был тактичен и не стал настаивать.

Немногим позже я тихонько вернулась в свою комнату: голод мешал мне сосредоточиться. Михас стоял у двери спальни, вытянувшись в струнку как всамделишный лакей. Я попросила его принести мне Воду Жизни.

– Вода Жизни? – Михас вытаращил глаза. – Она у тебя есть?

– Естественно, нет, если я попросила тебя принести её, – сказала я, но любопытство пересилило раздражение: эту воду что, нельзя набрать просто так? Я сказала Михасу ждать и пошла искать Драгоса, который, конечно же, ужинал.

Змия мой вопрос как будто развеселил.

– От обычной местной воды тебе не будет никакого вреда, – сказал он. – Это та же самая вода, которая поднимается на поверхность и течёт в реках наземного мира.

– Я не хочу случайно выпить воду Леты.

– Тебе пришлось бы пить её ежедневно, а не однократно.

Я припомнила известные мне легенды о подземном мире, греческие мифы об Аиде и Персефоне.

– Я думала, души только один раз пьют из Леты и сразу же всё забывают.

– Ты не душа-эйдолон, а смертная девочка, – возразил он, – поэтому с тобой всё иначе. Однако любопытно, что ты столько знаешь о Лете: наверху до сих пор рассказывают о ней легенды или просто ты так много читаешь?

Я пожала плечами:

– Я прочитала все книги о травах, какие только мне попадались, а также всё о Дракуле, и ещё Евангелие. Когда мы жили в Молдавии, у меня не было наставника и я читала всё, что библиотекарь короля Стефана разрешал мне брать: в основном это был Гомер и справочники трав. Я прочитала... думаю, около тридцати книг.

– А это значит, что для твоего возраста и сословия ты читала много.

– Наверное, – согласилась я. – Только какая от этого польза. В Аиде должен править... кхм... Аид, но, похоже, эти сведения устарели и я не могу поручиться ни за какую информацию, почерпнутую из книг.

Драгос встал, чтобы наполнить серебряный кувшин водой из каменной амфоры в углу.

– Аид распался на части около двухсот пятидесяти лет назад, примерно в то время, когда Золотая Орда прошлась по Европе. Царь Аид, или Плутон, или Диспатер – называй как тебе угодно – давно сгинул.

– Значит, Тонос был частью Аида? Как Сильвания, Трансильвания и Валахия когда-то были частью Римской империи в наземном мире?

– Да. – Драгос протянул мне серебряный кувшин. – Тонос был лакомым кусочком Аида, и не в последнюю очередь потому, что здесь есть доступ как к Лете, так и к Алете.

– А. Да, ну спасибо. – Я кое-как изобразила реверанс, стараясь не расплескать при этом воду, и поспешила обратно в свою спальню.

Когда я отдала кувшин Михасу, он выпил всю воду до дна, а потом с закрытыми глазами рухнул на стул у камина.

– Михас? – Я потрясла его за плечо.

Он открыл глаза.

– Они возвращаются. Я не думал, что это возможно.

– Кто?

– Воспоминания о наземном мире.

Когда Михас ушёл, я прилегла всего на минутку – и заснула.

Когда я проснулась, Тейла тоже была здесь и готовила мне одежду. Только по ней я могла определить, что в этом тёмном мире наступило утро.

Собравшись с силами, я встала и позволила Тейле одеть меня. Я не могла сосредоточиться ни на одной мысли и поняла, что в таком состоянии исследования в травной придётся отложить. Пока Тейла расчёсывала мне волосы, я сидела неподвижно и размышляла об исчезающих душах Тоноса, о том, что их судьба точь-в-точь повторяет судьбу спящих в наземном мире, которые порой угасают, несмотря на все заботы Адины.

Мой отупевший от голода мозг вспоминал отрывки из вчерашней беседы с нимфой – что-то насчёт того, что всё происходящее в верхнем мире отражается в нижнем. Может, это так и есть; может, подземный мир – это тень мира наземного. Или его отражение.

Но как же умирающие растения? Падающие деревья? Новая жизнь, которая никак не зарождалась?

Новая жизнь, которая никак не зарождалась... Василь на протяжении многих лет не может обзавестись наследником и новыми детьми. Когда-то, много лет назад, у него рождалось много детей, но теперь – нет.

От голода мучительная судорога скрутила мне живот, и Тьма вернулась, окружив меня и придавив к земле. Передо мной замелькали воспоминания: все полузабытые кошмары про Муму Падури, каждый голодный час в моей жизни и все страхи, которые я когда-либо испытывала: с первого раза, когда аббатиса назвала меня лгуньей и приказала побить меня, потом, когда я услышала вдалеке грохот турецких пушек, – и вплоть до того момента, когда княжны влили яд Дидине в горло и я не могла спасти её.

Когда Тьма наконец отступила, она как будто смеялась.

Я открыла глаза: Тейла била меня по щекам и, кажется, звала по имени со своим сильным акцентом. Она подняла меня на ноги и дотащила до стула.

Можно было предположить, что это голодный обморок, но у меня уже был обморок от голода, когда в монастыре подолгу не хватало на всех еды, и тогда ощущения были совершенно другими.

Я ужасно хотела есть, но голод был не так страшен, как Тьма. Вода Алеты сдерживала её какое-то время, но на этом всё.

Я пойду к Драгосу. Я буду есть. Потому что пора признаться самой себе: папа не придёт. Прошло уже несколько дней, а лестница в башню княжон обрушилась. Папа не придёт.

Как бы это осознание ни пугало меня, в то же время я чувствовала облегчение. Тьма оставит меня в покое, и мне больше не придётся голодать, подумать только. Если я поем, то стану королевой Тоноса, и тогда души перестанут пропадать, а Лес Королевы вырастет заново.

Я не понимала, насколько сильно ощущала бремя болезни Тоноса, до тех пор, пока решение не перестало зависеть от меня.

Я поднялась со стула и на ватных трясущихся ногах направилась к выходу из спальни.

Глава 29

Стук в дверь застал меня врасплох. Я покачнулась и снова села, а Тейла впустила Михаса.

Я почуяла запах еды: тёплый хлебный и кисловатый сырный. У меня закружилась голова и мелькнула мысль: «Он знает о моём решении и принёс мне еду подземного мира – и это после всех его разговоров о спасении?!» Я сосредоточила взгляд на корзине, которую он нёс на сгибе локтя, и твёрдость духа вернулась ко мне. Михас не поступил бы так со мной.

– Отошли горничную, – сказал Михас. Я махнула Тейле, произнеся «Шуу!», но на этом мои возможности для общения с ней иссякли, и Тейла продолжала заправлять мою постель. Я посмотрела на Михаса и пожала плечами. – Если её присутствие тебя не смущает, – сказал он, – то знай: твой отец принёс еду.

– Что?! – Моя решимость провести в подземном мире всю оставшуюся жизнь пошатнулась в ту же секунду. Желудок проснулся и в предвкушении заурчал. – Не может быть! Папа приходил?

– Да. Мы встретились на краю леса, у озера, по его сигналу.

Михас подошёл к столу и стал выкладывать из корзины продукты. Я следила глазами за хлебом, сыром, яблоками, сливами, пирожками с тимьяном и сладкими булочками. На вид как будто много, но, если питаться полноценно, на самом деле этого хватит максимум на два-три дня.

Я изголодалась. Если я съем кусочек еды из верхнего мира, слушая новости из дома, никому от этого вреда не будет. Я поднялась на ноги и запихнула в рот целый ломоть сыра. Какой же он вкусный, такой солёный и такой кислый, что у меня даже челюсти свело с непривычки.

– Как папа спустился сюда, если лестница в башню княжон обрушилась? – спросила я с набитым сыром ртом.

– Он пришёл по другой дороге. Он выкопал туннель.

– О. – Я дожевала и проглотила. Еда! Великолепная, чудесная еда! Я отломила кусок хлеба и окончательно распрощалась с недавно принятым решением. – Как Дидина?

У Михаса дёрнулась губа, и он перевёл взгляд с меня на гобелен на стене.

– В каком смысле?

– Ну, Лакримора разбудила спящих, так? Поэтому – как Дидина?

Михас посмотрел мне в глаза:

– Ревекка, Лакримора не разбудила спящих.

– Что?! – пронзительно вскрикнула я. Тейла испуганно обернулась. Не увидев никакой опасности, но уловив выражение моего лица, она шагнула ко мне. Я махнула рукой, останавливая её. – Лакримора хотя бы попыталась?

Михас тяжело вздохнул, теребя рукав рубашки.

– Твой папа сказал, что она пыталась, но ничего не вышло: у неё нет лекарства. – Когда я открыла рот, он тут же добавил: – Больше я ничего не знаю!

– А они пробовали воду из малого колодца? Та вода смешивается с Водой Жизни, с водой из Алеты!

– Ревекка, я не знаю! – покачал головой Михас. – Могу предположить, что пробовали. Княжны пили её, когда спускались сюда, они должны знать её свойства.

Я рухнула обратно на стул, чувствуя себя маленьким ребёнком. Я слепо шагнула в подземный мир, думая, что Лакримора сможет отменить действие яда, мне и в голову не пришло, что снятие одного проклятия не означает конец другого.

Теперь мне ни под каким видом нельзя есть здешнюю еду – во всяком случае, пока. Приговорить себя к жизни во тьме, когда спящие нуждаются в моей помощи?! Мне столько нужно сделать, и у меня так мало времени и...

– Так мало еды, – прошептала я. – Почему он прислал так мало?

– Ну, в первую очередь потому, – сказал Михас, – что в мире наверху с тех пор, как они вернулись, прошёл всего один день.

– День?! Но здесь... прошло дня три-четыре!

– Я знаю. Время наверху и внизу течёт по-разному.

– Да, но...

Я смотрела на еду, а мой мозг высчитывал половинки порций, четвертинки порций. Если говорить о поиске лекарства от смертного сна, разница во времени была мне на руку. Чтобы спасти маму Дидины, вернуть герцога Стирийского в мир живых и предотвратить войну, в моём распоряжении было гораздо больше каких-то двух недель.

Но та же разница во времени работала и против меня, потому что папа прислал так мало еды. Если я не смогу нормально и регулярно питаться, в травной от меня толку не будет. Вся моя надежда – а точнее, надежда Сильвании и Дидины – была на папину еду. Мне нужны все силы и ясность ума, чтобы найти способ разбудить спящих – при условии, что у меня вообще есть на это хоть какие-то шансы. Но при этом мне придётся экономить еду...

Если только не броситься в омут с головой и не поесть еду подземного мира.

«Не сейчас», – решила я. Я чувствовала, что мне на плечи вновь лёг груз недуга, поразившего Тонос, но сейчас я не могла об этом думать. Усилием воли я встала с места. Правда, хлеба с сыром оказалось недостаточно, чтобы восстановить силы, и у меня подкосились ноги. Михас подхватил меня, не дав упасть, и они с Тейлой усадили меня обратно.

– Всё будет хорошо, – сказал Михас. – Твой отец придёт за тобой. – И он вложил мне в руку ещё кусок хлеба.

В дверь постучали, и когда Тейла открыла её, на пороге стоял владыка Драгос собственной змиевой персоной. Мы с Михасом застыли на месте.

– У вас здесь всё в порядке? – спросил Драгос.

Я бросила взгляд на хлеб, который держала в руке:

– Да. Всё в порядке.

Мы молчали, пока Драгос смотрел на еду из верхнего мира, как попало лежащую на моём столе и даже на полу. Для того, кто не говорит на местном языке, Тейла оказалась очень смышлёной. Она быстро собрала мою грязную одежду и выбежала из комнаты.

Драгос сделал очень глубокий вдох и медленно выдохнул струю пара, крепко отдающего пеплом и миндалём.

– Ревекка, я принёс тебе кое-что, – сказал он и, втащив в спальню большой ящик, поставил его на пол и своими когтями легко оторвал крышку.

Михас бегал вокруг и запихивал еду обратно в корзинку, но я успела заметить, как он незаметно положил в ящик стола пирожок и сливу. Вместе с корзиной Михас выскользнул из комнаты, и Драгос не стал его останавливать.

– Книги, – удивлённо сказала я. Несмотря на слабость, я в очередной раз поднялась на ноги и подошла поближе. В ящике было минимум три десятка книг, все в деревянных обложках.

– Кодексы, если быть точнее, – пояснил Драгос. – Рукописные тексты, по большей части на греческом и латинском. Они в твоём распоряжении.

– Это... всё мне? – Я запнулась: меня переполняло удивление и даже признательность. Взяв наугад книгу, я открыла первую страницу: «Consolatio philosophiae» – «Утешение философии». Другая оказалась написана на языке, только отдалённо напоминающем латынь: «Le livre de la cité des dames»^[3]. Я порылась в ящике, но не нашла ничего похожего на справочник по травам или книгу по медицине.

– Спасибо, – сказала я вполне искренне, ведь я жалела разве что о том, что здесь нет книг о травах. От удивления я даже не знала, как выразить свою благодарность. Раньше у меня никогда не было своих книг. – Я очень хочу их прочитать. – Когда-нибудь.

– Вот и хорошо, – кивнул Драгос. – Если хочешь, я могу сегодня отнести тебя в другие части Тоноса, где ты сможешь пособирать травы. Пешком добраться туда тебе будет не так легко. – Он слегка расправил крылья.

– Да, очень хочу, спасибо, – сказала я, чувствуя, как суровая реальность вновь ложится на мои плечи. Я не знала, какую проблему решать первой – будить спящих или лечить Тонос, – но также я пока не знала всех растений этого мира. Если я изучу их свойства, возможно, приоритеты расставятся сами собой.

И, наверное, не стоит забывать, что беды одного мира отражаются в другом. Может быть, в обоих случаях мне поможет одно и то же лекарство.

– Я оставлю тебя, чтобы ты переоделась, – сказал Драгос и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, я сунула в рот кусок хлеба и поискала глазами, во что можно переодеться. В вычурное княжеское платье без помощи Тейлы мне не влезть, я остановила свой выбор на старой рубашке, юбке и переднике. Одеваясь, я заглотила пирожок с тимьяном и, жуя сливу, обсасывала косточку от последних кусочков мякоти, одновременно убирая волосы под шарф.

Выплюнув косточку, я открыла дверь: Драгос ждал меня, а Михаса нигде не было видно.

– Ты собираешься пойти в этом? – спросил Драгос.

– Тейла куда-то ушла, а сама я вот это надеть не могу. – Я указала на блестящие одежды, разбросанные по всей комнате. – А это имеет значение?

– Ты будущая королева, – сказал Драгос. – Как по-твоему, это имеет значение?

Королева всегда королева, подумала я, во что бы она ни одевалась. Но намного проще заслужить уважение, когда ты одет подобающе и ведёшь себя в соответствии с выбранной ролью.

– Думаю, имеет, – кивнула я. – Но без Тейлы я просто не смогу надеть всё это – там столько шнуровок и узлов...

– Мы можем подождать Тейлу. И, наверное, пора напомнить ей, что по утрам нужно быть чуть расторопнее.

– Не надо этого делать, – быстро сказала я. – Ей наверняка есть чем заняться...

Тут из-за угла вышла Тейла и поманила меня в спальню, где стащила с меня крестьянскую одежду и запихнула в корсет, зашнуровав его так туго, что я чуть не задохнулась.

Пока Тейла помогала мне с нижней рубашкой, платьем и чулками, я прокручивала в голове разговор с Драгосом.

Что-то тут не сходится. Если мне необходимо доказать слугам, что я госпожа – даже королева, – то я должна одеваться как королева. Но я не могу одеться как королева без посторонней помощи.

В какой-то момент мне начало казаться, что вся жизнь высшего сословия – просто спектакль для слуг.

С другой стороны, в каком-то смысле так и есть. «В нас едва можно ходить без посторонней помощи, – кричали непрактичные наряды. – Но зато можно командовать людьми и отправлять их с поручениями».

Возможно, мне понравится командовать людьми. Но и ходить, не боясь споткнуться на каждом шагу, мне тоже нравится.

Когда я была полностью одета, Тейла отошла назад и, оглядев свою работу, улыбнулась. Глаза у неё были старые, как горы, а лицо – гладким, как моё собственное. Вот бы поговорить с ней и узнать её историю.

«Не будь такой любопытной», – одёрнула я себя и пошла к Драгосу.

Глава 30

В тот день мы с Драгосом перенеслись от одной границы Тоноса до другой, периодически приземляясь, чтобы я могла поискать интересные травы, а Драгос тем временем объяснял мне устройство подземного мира.

По большей части в Тоносе было темно так же, как в замке, но на некоторых его участках – особенно на расположенных рядом с выходами в наземный мир – было светло, как, например, в Лесу Королевы. В Благословенных Полях, где я собирала асфодель, на небе вместо солнца висел бледно-золотой шар, заключающий в себе свет душ героев и героинь, самые младшие из которых пали в бою с римлянами. В других местах, где мы побывали, были другие ложные солнца, а иногда попадались чудесные луны и звёздные небеса.

Везде, куда падал свет, я видела эйдолонов. Почти все выглядели так же, как мои слуги Зуст и Тейла: непрозрачные, плотные, настоящие, они осознавали, где и рядом с кем находятся, но никогда не проявляли чрезмерного любопытства. Некоторые приветственно махали нам, но я понимала, что для них мы не король и королева в привычном мне «наземном» смысле – кем восхищаются и перед кем преклоняются. Я поделилась своими мыслями с Драгосом, пока мы летели во тьме к залитому звёздным светом болоту.

– В этом есть своя логика, – сказала я, закрыв глаза и стараясь думать о чём угодно, только не о том, что я совершенно ничего не вижу. – Здесь же нет такой системы, чтобы они платили налоги, а мы раздавали хлеб. Или всё-таки есть? Эйдолоны вообще едят?

– Они могут есть, но для поддержания тела пища им не требуется. Но ты зря думаешь, что они ничего не получают от нас. Мы защищаем их. И хоть здесь нет налогов, но они будут сражаться в моей армии, если я попрошу их.

– А с кем ты сражаешься? – с содроганием спросила я. Я надеялась, что в подземном мире нет войн, хоть и не была в этом верена.

– Когда Золотая Орда прошлась по наземному миру, их боги попытались точно так же разорить подземный. По крайней мере, так мне рассказывали. В данный момент я сомневаюсь, что связанные с турками подземные владыки вторгнутся в Тонос. – Вид у Драгоса при этом был печальный. – Конечно, всё может измениться, но в турецком подземном мире властвуют джинны, а прямо сейчас их не заботят религиозные проблемы турок. Как и остальные их проблемы.

Я попыталась представить армию душ, представить джиннов, правящих под землями, которые принадлежат султану, но потом решила не напрягать мозг. Меня больше интересовал другой регион.

– А что насчёт Корвинуса? – спросила я. – Как выглядит подземный мир под его государством?

– Это земли Гекаты, – ответил Драгос. – Она давным-давно прибрала к рукам все немецкие и венгерские территории, убив почти всех местных богов.

Меня пробрала дрожь. Было страшно и странно даже подумать, что богов можно убить, и я не хотела знать об этом больше, чем нужно.

– Она не такая, как Корвинус? Не пытается захватить Сильванию... вернее, Тонос?

– Они с Корвинусом очень похожи, – сказал Драгос. – Это она посылает ворон, чтобы они шпионили для него.

От удивления я повернула голову, чтобы увидеть лицо Драгоса, но у меня хрустнула шея, и пришлось снова развернуться лицом вперёд. Дрожа от страха и холода, я внезапно порадовалась, что Драгос держит меня в своих более чем тёплых объятиях. В тот миг мне больше не на что было опереться; его шумное дыхание даже успокаивало: так я точно знала, что не останусь одна в этой тьме. Странно, но к некоторым вещам начинаешь привыкать, только когда тебе угрожает нечто ещё более страшное и непонятное.

– Она собирается напасть на Тонос? – спросила я, хоть мне и сдавило горло от страха.

– Нет. Сейчас, по крайней мере. – Эти слова не уняли мою дрожь, и Драгос продолжил: – Убив других богов, она сама себе вырыла яму, из которой трудно выбраться, и теперь все соседи не спускают с неё глаз. Никто не заключит с ней союз, не пойдёт на переговоры и даже на аудиенцию не согласится. Поэтому она обратила своё внимание на наземный мир в надежде обрести власть там, и теперь вмешивается в жизнь и политику смертных.

Мне вспомнились вороны на крышах замка, которыми управляла зловещая разумная сила. Интересно, как далеко простирается могущество Гекаты и на что способна её магия? А что, если это она наслала порчу на Тонос, хоть Драгос и уверен, что она действует только в наземном мире?

Снова вспомнились зеркала, отражения и тени. Я сбежала от одной военной угрозы к другой. Драгос уверен, что в подземном мире Гекате не развернуться, но его уверенность меня совсем не обнадёживала. Потому что...

– Если её марионетка, или как лучше назвать Корвинуса... если он захватит новые наземные территории, даст ли это Гекате преимущество для нападения на Тонос? – Я подумала, что Драгос может напомнить мне, что пока ещё мало смыслю в политике, и посоветует держать свои теории при себе. Или, возможно, попытается оградить меня от правды тщательно взвешенной ложью.

Но его ответ был прозрачен как лёд:

– Да. У Гекаты появятся шансы захватить Тонос, если Корвинус получит Сильванию.

Впереди уже виднелось обещанное болото, и даже звёздная ночь показалась изумительно яркой после полёта в кромешной темноте. Драгос приземлился и поставил меня на ноги. Я пошатнулась, восстанавливая равновесие, и тут же мне на глаза попался сладкий тростник.

– Может, мне выкопать что-нибудь для тебя? – предложил Драгос.

Я указала на скопление болотных калужниц, а потом на жёлтые и белые лилии, плавающие на поверхности воды. Точнее, я решила, что они белые и жёлтые – обычные цвета этих растений, но в тусклом ночном свете оттенки блёкли и терялись.

– Если ты сможешь достать те лилии, я их заберу, – сказала я. Здесь мой голос прозвучал сильнее. Когда я заговаривала в темноте, он становился каким-то невыразительным и затравленным, словно мне не хватало воздуха. Свет словно позволял голосу разноситься дальше.

Драгос рассудил, что с берега ему доставать лилии несподручно, поэтому взлетел и собрал их с воздуха: зависнув над болотом, он сорвал цветы со скрытых под водой стеблей.

По другую сторону чёрного озерца, отражающего звёздный свет, собрались эйдолоны – посмотреть на пируэты Драгоса. При таком слабом освещении и с большого расстояния мне было трудно разобрать выражения их лиц, но я предположила, что действия короля произвели на них впечатление.

Моё внимание привлекла одна женщина, повязавшая платок почти так же, как Тейла. Поначалу я не поняла, почему она меня заинтересовала. Она выглядела тонкой, как выскобленный пергамент, – мне казалось, что я вижу сквозь неё кусты и тростник.

Драгос кружился и вертелся в воздухе довольно проворно для существа его габаритов, а потом отлетел в сторону, чтобы собрать ещё несколько лилий. Тонкая душа протянула руку к королю, и её рот открылся, словно тёмный колодец. Вся её поза выражала просьбу, мольбу, хоть я и не могла расслышать её голос за хлопаньем крыльев Драгоса и журчанием ручейков.

А потом женщина истончилась окончательно. Она просто исчезла. Растворилась в воздухе, мгновенно, будто надев шапку-невидимку.

Я посмотрела на других эйдолонов, но таких же тонких больше не заметила. Они, похоже, и не заметили её исчезновения, а я всё стояла и смотрела на то место, где она только что была, желая, чтобы она вернулась.

Вскоре Драгос приземлился рядом со мной. Я даже не успела окликнуть её или предупредить Драгоса, я вообще ничего не успела сделать. Она просто исчезла.

– Ты видел её? – спросила я у Драгоса.

– Ту душу, которая исчезла на другом конце озера? Да, видел. – В его голосе не было ни нежности, ни резкости, только грусть. – Пойдём.

– Я разговаривала с одной женщиной, – сказала я, – мы встретились в лесу четырёх времён года, в Лесу Королевы, она представилась нимфой Алеты. Она рассказала мне об этих... исчезновениях.

Драгос поднял меня в воздух.

– Не думаю, что мы встречались с этой нимфой Алеты.

Я нахмурилась, его слова отвлекли меня от мыслей об исчезнувшей душе.

– Да? Она знает, что ты недавно стал королём: может быть, вы просто ещё не успели познакомиться.

– Недавно, – повторил он со смешком. – Наверное, когда-нибудь эти годы действительно покажутся мне коротким сроком.

– Четырнадцать лет, – сказала я. – Столько, сколько я живу на свете. Даже чуть дольше.

– Да, но что поделать; при других обстоятельствах я бы не взял в невесты ребёнка.

Это прозвучало несколько обидно, но спорить с ним об этом я посчитала неправильным.

– Я уверена, что, будь я постарше, всё было бы проще, но сомневаюсь, что мои убеждения от этого бы изменились. – Я даже не попыталась скрыть раздражение в голосе.

– Об этом я бы даже мечтать не посмел, – ответил он.

Он сказал это так шутливо, что в этот момент я сразу же представила на его месте Фрумоса, и мне стало больно.

И тут я расплакалась. Исчезнувшая душа всё ещё стояла у меня перед глазами, а к ней добавились мысли о Дидине, неподвижно лежащей рядом со своей матерью, и об Адине, лицо которой от горя избороздили морщины. Я закусила кулак, чтобы не завыть в голос, как маленький ребёнок. Но всё равно всхлипнула.

Драгос нежно обнял меня чуть крепче, и мне стало так тепло, что на миг я даже успокоилась. Не потому, что он всесилен, а потому, что в нём оказалось достаточно теплоты, человечности и сострадания.

Довольно скоро мы приземлились на серебряной поляне, над которой светила луна, почти такая же яркая, как солнце, – во всяком случае, в её лучах от растений падали тени.

– Где мы? – спросила я, вытерев слёзы.

– Это пограничная территория на пути между Тоносом и наземным миром. Дорога начинается вон за тем деревом. – Драгос указал на высокий дуб, в стволе которого была проделана довольно широкая арка.

– Зачем ты принёс меня сюда? – спросила я.

– Чтобы ты глотнула свежего воздуха, – ответил он. – Иди. Я буду сразу за тобой.

Я прошла через арку в стволе, а дальше туннель поднимался вверх, и я вышла из арки в стволе другого дуба: вокруг был серый свет и тёплый воздух.

– Я вижу! – изумлённо выдохнула я.

Драгос вздохнул, но словно издалека.

– Драгос? – позвала я и обернулась, чтобы убедиться, что он прошёл за мной, но позади меня не было никакого змия. Там стоял лишь худой человек с резко очерченным ртом и смотрел на меня.

Фрумос.

Я ахнула:

– Ты... ты же сказал, что не можешь принять человеческий облик!

– Я сказал, что не имею над ним власти. В наземном мире я человек, в подземном – змий.

– О, – только и смогла ответить я, таращась на него точно так же, как Михас, когда на него находил очередной приступ глупости.

Мы стояли на краю сливового сада – сливового сада замка Сильвиан, в том самом месте, где папа наказывал мне держаться подальше от всего, что связанно с проклятием. Рассветные лучи озаряли наземный мир, и я видела его краски, например ярко-зелёные листья, даже прожилки на них. Вдалеке маячил замок Сильвиан – тёмная громада на фоне серо-синего неба, – и лишь в нескольких окнах мерцал слабый свет.

На глаза вновь навернулись слёзы, но мне удалось сдержать их. Я не смотрела на Драгоса, пока не взяла себя в руки, но, повернувшись к нему, поняла, что всё это время он наблюдал за мной.

Его яркие человеческие глаза смотрели так же пронзительно, как и драконьи. Я заметила, что его левая бровь изогнута чуть больше правой, отметила бледные веснушки на щеках и точёный нос. Это явно был человек. Его змеиный облик был такой безупречный, такой симметричный, такой идеальный и жуткий в своей идеальности, что казался ненастоящим. Я не могла представить змеиную матушку Драгоса, которая помогала ему вылупиться из яйца. Но у матери этого человека, если она вообще существовала, наверняка были такие же яркие глаза, такие же веснушки... А его отец, наверное, был такой же худощавый, и у него тоже двигался кадык, когда он разговаривал.

– Ревекка, – сказал Драгос более высоким, не таким гулким голосом, – прости меня. Я совершил ошибку.

– Ошибку?

– Я поступил неправильно, приведя тебя сюда, к твоему дому, в который ты не сможешь войти.

– Моему дому, – повторила я, и голос у меня дрогнул. Я никогда не думала о замке Сильвиан как о своём доме, но он им был – он успел им стать. – Знаешь, я ведь росла в монастыре в Трансильвании.

– Я не знал, – сказал Фрумос – нет, Драгос. – Но ты можешь рассказать мне о нём.

И я рассказала ему про маму, про монастырь, про папу, аббатису, сестру Анику и про свою ложь.

– Но ты ведь не лгунья?

– Со временем стала лгуньей, – сказала я. – Но не думаю, что я такой родилась, что бы там ни говорила аббатиса.

– Вы с отцом, должно быть, пришли к какому-то соглашению, раз ты принесла такую жертву, чтобы спасти его.

Я нахмурилась:

– Договорились насчёт вранья? Нет, такого не было. Он заставил меня пообещать, что я никогда не стану ему лгать. Это нельзя назвать соглашением. Но... мы не спасаем других людей просто потому, что хорошо ладим с ними. Мы спасаем их потому, что... потому что не можем не спасти. И я спасла не одного только папу, когда решилась остаться в Тоносе.

– Да, – серьёзно ответил Драгос. – Много больше.

Вдалеке зазвонил церковный колокол, и Драгос вздрогнул:

– Время не ждёт. Нам пора возвращаться.

Я окинула взглядом наземный мир во всех его ярких красках. Мне хотелось бегом броситься к замку Сильвиан. Как только взойдёт солнце, Драгос не сможет последовать за мной, так ведь? Но потом вновь наступит ночь, и мир будет в его власти. Это будет очень непродолжительное бегство, и оно ничего не изменит.

Я резко и коротко кивнула, развернулась и через древесную арку вернулась в подземный мир.

Оказавшись по другую сторону, я остановилась, чтобы подождать Драгоса, и от того, что я увидела дальше, у меня мурашки побежали по телу.

Когда он наклонился, чтобы пройти через арку в подземный мир, из его щёк выступили шипы, а красная бархатная рубашка растянулась, заменив кожу. Конечности удлинились, а сапоги превратились в копыта. Я даже не сразу поняла, что на моих глазах произошло превращение, и могла бы даже подумать, что вообразила себе эту жуткую картину, – если бы у меня перед глазами не стоял образ Фрумоса, из щёк которого вылезали шипы.

Драгос вновь стал змием.

И я никогда больше не спутаю Драгоса с Фрумосом: процесс превращения навсегда отпечатался в моей памяти.

Он не мог не заметить ужас на моём лице, но, тем не менее, молча обнял и отнёс к замку Тонос.

Глава 31

Следующие два дня в Тоносе – хоть их трудно так называть, когда никакой восход и закат солнца не отмечает здесь время, – прошли как в тумане. Я думала только о том, когда папа принесёт еду. Михас часто ходил проверять, не подал ли папа сигнал, потому что в подземном и наземном мирах не только время текло по-разному, но и временной разрыв мог непредсказуемо увеличиваться или уменьшаться. Я подумала, почему княжнам это никогда не доставляло неудобств, но спросить Драгоса не решилась.

Я усердно работала в травной, пытаясь выявить магические свойства растений подземного мира на основании того, что я знала об их наземных двойниках. Я убрала все травы, которые способствовали успокоению и засыпанию: спящим требовалось пробуждение, и я рискнула предположить, что Тоносу нужно то же самое: если в Тоносе не зарождается новая жизнь, то такое состояние можно сравнить с летаргией, а это та же спячка. В Тоносе нужно пробудить жизнь, в исчезающие души – вдохнуть энергию и силы, так же как и в спящих в наземном мире.

Следуя этой логике, я сразу исключила из своего списка нарцисс – цветок, с помощью которого Аид подчинил себе Персефону, фиалку с её успокаивающими свойствами и мак, потому как мак и сонливость – это синонимы.

Я смешивала одно потенциальное лекарство за другим, собираясь через Михаса передать папе все полученные смеси и их описания для Адины. Таков был мой основной план; а если в процессе мне удастся найти средство для исцеления Тоноса, то я сосредоточу свои усилия на том, чтобы доработать его для спящих.

Но как исцелить Тонос? Откуда берётся жизнь в этом мире? Я постаралась припомнить слова нимфы Алеты. Она хотела, чтобы я исцелила землю, души и... её саму. «Я не так сильна, как была когда-то, – сказала она. – Река Алета страдает так же, как и души, так же, как лес».

Я собиралась попросить Драгоса привести ко мне несколько истончающихся душ, чтобы проверить на них мои зелья. Я не знала, выдержу ли, если ещё одна душа исчезнет у меня на глазах. Но я всё равно хотела это сделать, как только приготовлю достаточно образцов и схожу к истокам Алеты.

Если меня не было в травной, это значило, что я брожу по окрестностям замка и выискиваю новые растения.

Драгоса я видела лишь изредка, потому что ели мы, разумеется, не вместе, а у него ещё были какие-то свои дела. Возможно, мне стоило поинтересоваться, в чём они заключались, но первостепенной моей задачей было исцелить Тонос, и если я смогу выполнить её, не забивая голову обязанностями королевы... что ж, этот вариант предпочтительнее.

Но когда я выкапывала руту за танцевальным шатром, я почуяла запах Драгоса.

– Я знаю, что ты здесь, – спокойно сказала я, оглянувшись через плечо. Драгос шагнул в круг света, который отбрасывала моя лампа, глубоко погрузившись копытами в мягкую землю. Я закусила губу и отвела взгляд. Иногда, видя его змеиные черты, мне становилось дурно.

Когда я подняла глаза, он смотрел не на меня, а на погружённый во мрак шатёр.

– Ты скучаешь? – спросила я.

– Скучаю? По чему?

– Ну... мм... по танцам.

Он немного подумал:

– Было бы странно скучать по ним.

– Значит, тебе не нравилось танцевать?

– Я танцевал больше, чем хотел. А что, ты хочешь потанцевать, Ревекка?

Я залилась краской, почувствовав себя ребёнком, который так очевидно намекает, что хочет сладостей, что взрослому остаётся только пожалеть его и предложить конфету. Я не хотела танцевать. Не умела. И когда я впервые увидела те танцы, это было ужасно: полуобморочные княжны, кровь в башмаках... И всё же...

«Ты галантно танцевал с двенадцатью княжнами, а я не удостоилась и одного тура», – подумала я, но не знала, как сказать ему об этом. Это выглядело бы либо кокетливо и жеманно, либо плаксиво и по-детски. А ко мне всё это не относится – по крайней мере, я не хочу быть такой.

Драгос протянул мне руку:

– Пойдём.

– Ой, нет, я...

Он вопросительно вскинул бровь, и я скрестила руки на груди:

– Нет. Это была глупая идея. Я не хочу танцевать, задыхаясь и истекая кровью.

– Я не всегда так танцевал с ними, – возразил Драгос. – Поначалу всё было вполне мило и пристойно. Я покажу тебе.

Он хлопнул в ладоши, и шатёр засиял сначала тусклым, а затем ярким светом.

Я неохотно позволила ему подвести меня к танцевальной площадке, хотя всё-таки была заинтригована. Когда Драгос хлопнул в ладоши ещё раз, вокруг нас зазвучали настраивающиеся инструменты. Те же самые насекомые, которые украшали собой шатёр в тот раз, когда я впервые пришла сюда, распевались, но пока не во весь голос – или не во всё брюшко, если говорить про светящихся жуков. Вокруг нас словно разгорался рассвет, и я наслаждалась этим зрелищем, даже несмотря на лёгкое чувство голода.

Драгос поклонился мне, я присела в реверансе, и мы начали танцевать.

Конечно, звучит красивее, чем было на самом деле, потому что движений я не знала. Это был тот же танец, который Драгос танцевал с княжнами, и некоторые связки казались знакомыми, но ведь у меня почти не было возможности учиться танцам ни в монастыре, ни во время путешествий с папой.

Но Драгос учил меня, терпеливо и неустанно показывая фигуры, пока я их не запомнила. Если говорить о разнице в росте, для меня это было всё равно что танцевать с деревом, но в итоге стало получаться неплохо.

В середине нашего первого полноценного танца я спросила, как он называется.

– Presoniera, – ответил он. – Танец узников.

Очень подходящее название.

– Тебе нравится так танцевать? – чуть позже поинтересовалась я.

– Больше, чем я ожидал. Когда танцевать никого не заставляешь, в этом есть своя новизна.

Я немного помолчала.

– Но после первого года ты ведь должен был понять, что ничего не выйдет. Ни одна из княжон не собиралась выходить за тебя.

– У меня не было выбора, – ответил он очень низким голосом, почти прорычал. – Не было другого способа найти невесту, поэтому мне приходилось напоминать им об уговоре и надеяться, что кто-нибудь из них согласится до того, как истечёт срок.

– Я же тебе говорила об этом в нашу первую встречу! Глупо исходить только из тех вариантов, которые тебе предлагают, если среди них нет ни одного хорошего.

Он пожал своими огромными плечами:

– Мне достался умирающий мир. Я думал, что смогу самостоятельно вернуть его к жизни, но... – На его лице застыло совершенно непостижимое выражение, и на мгновение я расстроилась, что передо мной не лицо Фрумоса – тогда у меня был бы шанс его понять. – Я пытался, в течение первых лет я перепробовал всё. Но у Тоноса должна появиться королева, иначе он погибнет и все и вся в нём исчезнет.

– Должен же быть другой, лучший способ найти невесту!

– Какой? – с горечью спросил он. – Аид похитил Персефону, чтобы сделать её своей женой! А я приговорён к обличью змия, и всё, что мне остаётся, – это либо лгать, либо принуждать.

У меня перед глазами стояла красная кайма на железных башмаках, как будто их обили изнутри красным шёлком.

– Значит, это было принуждение?

– Да, – мрачно кивнул Драгос. – Стоило хоть одной княжне отказаться танцевать – и ей бы пришлось выйти за меня. Мне приходилось делать так, чтобы танцевать с каждым разом им было всё сложнее.

Музыка оборвалась, и я, отдёрнув руки от Драгоса, отступила назад, глядя на него в упор.

– Я не уверена, что это лучший вариант, чем похищение, – сказала я.

Шипы у него на щеках приподнялись: я разозлила его.

– Когда попробуешь на протяжении нескольких лет управлять умирающей страной, – сказал он, – тогда и будешь меня судить. – Он быстро прошёл к краю шатра, расправил широкие багровые крылья и взлетел.

В тот вечер у меня закончилась еда.

Глава 32

На следующий день я проснулась с такой сосущей пустотой внутри, которой не чувствовала никогда в жизни, а снаружи на меня навалилась беспощадная, злорадная Тьма.

Спасибо Тейле: влетев в спальню с большим подсвечником в руке, она разожгла камин и дала мне Воды Жизни. Тьма отступила, но голод продолжал сжимать желудок в своих тисках.

Как только Тейла ушла по каким-то своим делам, я переоделась в свою старую удобную одежду – у Тейлы не хватило смелости её выбросить – и пошла куда глаза глядят. Останься я в замке, я могла бы не выдержать и съесть что-нибудь.

Я подумала, что папа должен прийти сегодня. Должен, и всё. Я разделила все приготовленные лекарства на две части, скопировала свои записи, сложила всё в корзину и направилась к озеру.

Я решила взять лодку и поплыть в Лес Королевы. Не успела я далеко отъехать, как на ладонях появились волдыри, но я продолжала грести. Где-то на середине пути я догадалась надеть на руки чулки, и это помогло, хотя сноровки слегка поубавило.

Оказавшись на другом берегу, я принялась искать бальзамин с драгоценными листьями, который рос в топкой местности. Вскоре поиски увенчались успехом, и я разломила стебель цветка надвое в надежде увидеть клейкий сок. Он действительно там был, но сиял как ртуть. Помедлив, я всё-таки смазала им свои мозоли. Эффектом было мгновенное охлаждение, как будто я сунула руки в сугроб.

В наземном мире бальзамин обладает умеренным смягчающим свойством, вовсе не похожим на это. Заинтригованная, я собрала охапку этого растения и положила в корзину: оно оказалось очень полезным для работы, хотя пока я не могла придумать, каким образом с его помощью можно получить нужные мне лекарства.

Я решила ждать папу под деревом – там, где в весеннем лесу падали лучи рассветного солнца. Если он придёт, то точно окажется в этом месте или поблизости и подаст сигнал Михасу, которому придётся спускаться с горы и переплывать озеро: у меня будет достаточно времени поговорить с папой.

Час шёл за часом. Я пособирала мох, я вздремнула, я кое-что добавила в записи для Адины. Я начала составлять каталог болезней растений в лесу и размышлять, какие лекарства я бы готовила, если бы увидела нечто подобное в своём саду в наземном мире.

Прошло ещё очень много времени – много-много часов, – прежде чем я увидела, что кто-то в тёмном тяжёлом плаще крадётся по лесу.

– Папа! – крикнула я.

Человек откинул капюшон – это был не папа. Это была Лакримора. Я отпрянула.

Она протянула мне корзину. Я было потянулась к ней, но сразу же отдёрнула руки.

– Что? – спросила она.

– Ты отравила мою подругу, – сказала я. – И ещё многих других.

– Лучше спать, чем быть женой змия, – огрызнулась она.

– А живым мертвецам в западной башне ты тоже это говоришь?

– Я сплю по ночам, если ты на это намекаешь. Никто из них не смог бы освободить нас от проклятия, а прислуживать в подземном мире представлялось нам худшей участью, чем смерть. Может, так и есть: почти все мужчины, которых Драгос отправил обратно, ничего не помнят о своей жизни до того, как стали его лакеями.

– Вы эгоистки, эгоистки! Одна из вас могла бы принести себя в жертву! Но никто не согласился.

– И как бы остальные жили после того, как навеки отправили родную сестру в царство тьмы? Постоянно мучаясь стыдом и угрызениями совести?

– Я уверена, Марикара бы с этим справилась.

– Только мы бы ей такого шанса не дали! Марикара и втянула нас во всё это. С тех пор как она продала нас Драгосу в обмен на свою относительную свободу, мы перестали считаться с её мнением. Эта дура случайно забрела в это королевство и съела еду, которую ей предложили. Когда Драгос подчинил её, он попросил её руки, а она стала торговаться за своё освобождение: «Ах, ваше величество, у меня одиннадцать сестёр, может быть, кто-то из них захочет выйти за вас замуж!» И она продала нас: сама привела сюда и подстроила всё так, чтобы мы здесь что-то съели! Но мы не могли допустить, чтобы кто-то ещё спустился во мрак. Тем более когда у нас у всех оставался шанс освободиться.

– Какой же?

– Если бы за двенадцать лет ни одна не сдалась, нас всех освободили бы от проклятия, – сказала Лакримора. – Мы были на полпути к цели.

Я думала, что после этих слов она насмешливо ухмыльнётся, но Лакримора только протянула мне корзинку и сказала:

– Тебя мы тоже освободим, Ревекка.

– Где мой отец? – спросила я, взяв корзину. Я сразу же полезла внутрь и, найдя кусок хлеба, тут же отправила его в рот.

Лакримора показала мне вторую шапку-невидимку, ту, на которую мне не хватило стеблей папоротника. Интересно, где она до этого успела побывать: некоторые ряды начали распускаться.

– У нас только одна такая шапка, – сказала Лакримора. – И я взяла её у твоего отца. Драгос не убьёт меня, если застанет здесь. Но если ему на глаза попадётся твой отец, Драгос его не отпустит. Второй раз он такой милости не проявит.

Я нахмурилась. С одной стороны, я восхищалась Лакриморой за её смелость и готовность рискнуть собой вместо моего отца, а с другой – злилась на неё за то, что она считает, будто так хорошо знает Драгоса. Она правда думает, что Драгос убьёт моего отца, а ей всё простит? То, что она на протяжении шести лет танцевала с ним все эти дурацкие танцы, значит больше, чем моё согласие выйти за него замуж?

– Думай как хочешь, – сказала я. – За еду спасибо. В следующий раз приноси больше.

– Надеюсь, следующего раза не будет, – сказала она. – Твой отец намерен забрать тебя отсюда, Ревекка.

Я вздохнула:

– Но я пообещала Драгосу, что в обмен на вашу жизнь выйду за него замуж. А папа всегда требует, чтобы я выполняла свои обещания.

Конечно, если я пойму, как исцелить Тонос, нам с Драгосом жениться не придётся. Но Лакриморе об этом знать не обязательно.

– Это было вынужденное обещание, – сказала Лакримора. – Иначе он бы убил твоего отца.

– А что, если обещание дано под давлением, это что-то меняет? – спросила я; меня раздражало, как она невысоко оценила мою жертву. Если меня так легко спасти, получается, мой поступок почти ничего не значит?! – У меня был выбор! Я заключила сделку и дала слово.

Лакримора закатила глаза:

– Послушай, тебе сколько, четырнадцать? Ты ещё ребёнок. Твоё слово практически ничего не значит.

– Мне тринадцать, и я достаточно взрослая, чтобы учиться ремеслу, и поэтому моё слово значит ровно столько же, сколько ваше. И я достаточно взрослая, чтобы понимать, когда папа должен мне поверить. Он не может драться с Драгосом.

– Почему? Он опытный солдат.

– Между «опытным солдатом» и «демоническим драконом из подземного мира» огромная разница! Папа может погибнуть. – И Драгос тоже. – Просто передай папе мои слова: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, позволь мне самой разобраться с этим». Пока я не съела ни кусочка здешней еды, у меня остаётся возможность уйти отсюда.

Только сначала нужно сделать так, чтобы души перестали пропадать. Нужно исцелить эту землю.

– Не волнуйся, – сказала Лакримора. – Я знаю, как убить змия. За годы танцев я вытянула из его величества эту информацию.

– Что?! – На миг у меня перехватило дыхание. – Зачем убивать Драгоса?!

– Это наиболее верный способ тебя освободить, – пожала плечами Лакримора, и её глаза сверкнули стальным блеском. – Он змий. Ты знаешь, что такое змий, Ревекка! Дракон, лжец, искуситель и вор...

– Драгос не такой...

– Неужели? Он заманил Марикару в подземный мир, обманом заставил заключить нечестную сделку и пытал нас все эти шесть лет. Он с радостью сделал своей невестой девочку, угрожая смертью её отцу, и...

– Заткнись! – крикнула я, от отчаяния чуть не перейдя на визг.

Отразившееся от деревьев эхо вернулось обратно ко мне, и мне стало стыдно – за этот крик и за злые слёзы, навернувшиеся на глаза. Я сморгнула их, чтобы Лакримора не увидела, что я плачу.

– Я ухожу, – выдавила я. – Возьми эту корзину, отдай все пузырьки и записки Адине – пусть попробует разбудить спящих. Это вся еда, которую ты принесла мне?

– Вся. Скоро принесу ещё.

– Скоро! О чём ты вообще думала?! Ты ведь знаешь, что здесь, внизу, время течёт не так, как наверху?

– Знаю.

– Почему у вас не было проблем со временем, когда вы приходили сюда каждую ночь?

Лакримора усмехнулась:

– А Драгос не сказал тебе? В этом мире он сам управляет ходом времени. Он может ускорить или остановить его по своему желанию.

Мне неприятно было слышать, что она знает о Драгосе что-то, чего не знаю я.

– Тогда в следующий раз приноси много еды – на случай, если у Драгоса будут перепады настроение. Столько, сколько я смогу поднять на гору. Или даже столько, сколько сможем поднять на гору мы с Михасом.

– На какую гору? – спросила Лакримора.

– На которой стоит замок, – ответила я.

– Там есть замок?

– Конечно. – Я вдруг ощутила прилив самодовольства. Я знала о Драгосе кое-что, чего не знала Лакримора. – Где же ещё должен жить король?

Какое-то время она просто молчала.

– Ревекка, ты хочешь выйти за змия?! Тебе совсем нет дела до твоей души?!

– Конечно есть! Но разве моя душа важнее, чем все остальные души в этом королевстве?

– Души... в этом королевстве? – повторила она.

Я повела рукой в сторону Тьмы, окружившей нас:

– Княжна, мы не в пустыне! Это подземный мир. – И я вкратце рассказала ей всё, что узнала про исчезновение душ, – правда, знала-то я немного.

– Но это же не души христиан, – сказала она с бесчувственной набожностью.

– Какая разница? Душа есть душа. Я даже тело не откажусь лечить только потому, что оно принадлежит турку. И для этих душ я сделаю всё, что смогу. – В тот момент я чувствовала себя сильной и неистовой.

На горе вспыхнул и погас свет – дверь замка открылась и закрылась. Михас выглянул посмотреть, не подал ли папа сигнал.

– Я должна идти, – сказала я. – Передай моему отцу...

– Не мечтай, что я передам ему и половину той чепухи, которую ты мне наговорила, – сказала Лакримора. – Да благословит Господь твою душу, Ревекка! Надеюсь, он оградит тебя от безрассудства.

Я отвернулась и пошла прочь, лишь бы не спорить с ней. Но в последнюю минуту вспомнила.

– Лакримора! – позвала я. – Из чего ты готовила своё зелье? – И я на одном дыхании перечислила с полдюжины ингредиентов, которые предполагала в составе яда, в том числе нарцисс и черноголовку.

– Ты всё определила верно, – сказала она. – Ещё вода из озера. Соскоб с могильного камня. И гриб из этого леса. – Лакримора закусила губу. – Эти сведения тебе помогут? Теперь ты сможешь разбудить их?

Впервые я увидела, что Лакримора беспокоилась о спящих, и я задумалась: а точно ли она спит по ночам?

– Не знаю, – честно ответила я. – А как выглядит тот гриб?

Она описала его, коротко кивнула в знак прощания и пошла в другую сторону.

Как только Лакримора повернулась ко мне спиной, я надела свою шапку-невидимку и проследила за ней до того места, где она свернула с тропы и углубилась в осенний лес. Вскоре она подошла к скале и юркнула в узкую расселину. Так вот где проходит папин туннель!

Лакримора скрылась из виду, и я повернула обратно. Я стала искать гриб, про который она мне рассказала, на ходу отщипывая от булки из корзины, и в итоге в глубине летнего леса нашла несколько штук, похожих по описанию. Я понятия не имела, какой именно Лакримора взяла для своей отравы и вообще нужен ли этот ингредиент для моих целей.

Я вышла на незнакомую уютную маленькую полянку; дорогу до этого места я не отмечала, но заблудиться не боялась: лес был относительно маленький, и во всём Тоносе мне больше всего нравилось проводить время здесь. Я нежилась в слабом, ненастоящем солнечном свете, и мне хотелось снова увидеть нимфу.

Я сняла шапку-невидимку и подняла лицо к свету.

– О нимфа Алеты! – позвала я. – Это я, Ревекка, ученица травника, дочь садовника, невеста Тоноса, и у меня есть к тебе вопросы.

Тишина.

Я посмеялась над своей наивностью, но подождала ещё немного – вдруг она всё-таки услышала. По-прежнему ничего.

Я уже стала уходить с полянки, но вдруг споткнулась и увидела то, чего не видела прежде: на высохшей ветке дерева проклюнулись крошечные изумрудные почки.

Какое-то время я только изумлённо смотрела на них – не может быть, чтобы это была свежая поросль. Не может быть!

Я стала искать другие признаки новой жизни. Тут и там из трещин меж камней выглядывали зелёные росточки, налёт на стволах отслаивался, обнажая яркое серебро. Эти обновления проявлялись не везде, далеко не по всему лесу, однако я обнаружила изменения во всех сезонных рощах.

Как давно это началось? Я вернулась на край весеннего леса, где спорила с Лакриморой и собирала высохший мёртвый мох, пока ждала еду. Он зазеленел и стал пружинистее.

Я села на землю.

Произошли явные изменения. Но из-за чего?

Я собрала свои вещи и пошла на берег озера и, надев на руки чулки, забралась в лодку. Мне вспомнились мрачные слова Лакриморы: «Я знаю, как убить змия».

Я поёжилась и взмолилась, чтобы она никогда больше не возвращалась в Тонос.

Глава 33

В эту ночь я заснула с полным желудком и ноющим сердцем. Что касается желудка, то я хоть и пообещала себе, что каждый день буду есть не больше строго установленной порции, но не могла остановиться, пока не наелась. А что до сердца, то оно буквально разрывалось от мыслей о Дидине и её умирающей матери, безмолвно и неподвижно лежащих в западной башне. А мысли об исчезающих душах ложились на сердце тяжёлым грузом.

А как только вспомню, что папа собирается драться с Драгосом...

Почувствовав, что отдохнула, я поднялась с кровати и приступила к работе.

Я работала лихорадочно, но не так быстро, как могла бы: параллельно я делала записи. Я не могла вообразить ничего ужаснее, чем разбудить только одного спящего, спасти всего одну душу – и не иметь возможности повторить процесс с другими, потому что забыла, растёрла я траву или просто покрошила.

Я потеряла счёт времени, и когда Драгос зашёл в травную, я захлопала глазами так, будто не видела его уже несколько лет. При его появлении у меня нутро свело от страха, но я не сразу поняла почему. А потом вспомнила: папа собирается убить его, и я боюсь их обоих.

Однако страх почти тут же сменился злостью.

– Почему ты не сказал, что управляешь ходом времени? – спросила я.

– Это не совсем верно, – ответил он. – Я могу сделать так, чтобы в этом мире день сменялся ночью так же, как на поверхности, но на это уходит много сил и концентрации. И для меня, и для Тоноса лучше, когда мы предоставляем времени идти своим чередом.

Ой. Я собиралась спросить, подразумевает ли власть над временем в Тоносе власть над временем во всём подземном мире, но потом сообразила, что Драгос может поинтересоваться, откуда я получила эти сведения. Какая же я дура! Дважды дура: расстроилась, что Лакриморе известно что-то, чего неизвестно мне.

Когда я поднесла миску с розовыми лепестками к свечке, делая вид, что отыскиваю плесень, и надеясь, что таким образом смогу скрыть свои эмоции, у меня дрожали руки.

– Ты чем-то расстроена? – спросил Драгос.

Я показала на миску:

– Мне трудно что-то разглядеть при свете свечей. В наземном мире мы не просто так работали при солнечном свете. Эта плесень очень коварная.

А дальше случилось что-то невероятное: Драгос издал низкий гортанный звук – и у него на лбу открылся рубиновый третий глаз. Из него выстрелил луч света, и Драгос повернул голову так, чтобы он упал точно в мою миску с лепестками.

О змиях существуют тысячи историй, и почти во всех упоминается третий глаз, горящий огнём; я даже слегка удивлялась, что не видела такого у Драгоса. А теперь я удивилась, что третий глаз у него, оказывается, есть.

– Так достаточно светло? – спросил он.

Я кивнула; от изумления у меня так пересохло во рту, что говорить не получалось. Когда я тщательно проверила все лепестки на отсутствие плесени, Драгос закрыл глаз, и его лоб стал таким же гладким, как прежде. Мне хотелось коснуться его и узнать, чувствуется ли под кожей глазное яблоко, но я посчитала, что это неудобно.

– Я могу ещё что-нибудь для тебя сделать? – спросил Драгос.

Я опять кивнула:

– У меня... – Я замолчала, но он взглядом подбодрил меня, и я начала снова: – У меня есть несколько зелий, которые хорошо бы испытать. На реке.

– Зачем?

– Когда я встретила нимфу Алеты, она сказала мне, что уже не так сильна, как была прежде, что река... что река страдает так же, как души.

Он молчал.

– Драгос? – окликнула я.

– Я думал... – Он запнулся, а потом сказал: – Я думал, мне показалось, что вода из Алеты стала менее действенной, чем раньше.

– Ты можешь отнести меня к её истоку?

Драгос не стал медлить.

Я опустилась на колени на мшистый берег Алеты, там, где её бурлящие воды вырывались наружу из мрака под полуразрушенным святилищем. Над потрескавшимся каменным алтарём, покрытым пятнами мёртвого мха, стояла небольшая статуя нимфы Алеты. Краска на ней облупилась, а лицо совершенно стёрлось.

Я откупорила зелье, которое сварила из подземного ириса, розы и мальвы, но перед тем, как вылить его в воду, помедлила.

– Я вспомнила тот день, когда впервые встретила тебя в лесу, только на этот раз что-то бросаю в воду я, а не ты.

Драгос не ответил. Он не отрывал взгляда от статуи на алтаре. Я держала открытую бутылочку на колене и наблюдала за ним.

– Думаю, что ты принёс сливовые цветы отсюда, – сказала я. – Что ты здесь делал?

К моему удивлению, он ответил:

– Я хотел почтить память.

– Чью?

Он устремил взгляд в поток, словно в окно в другой мир:

– Много лет назад, в тот самый день, когда я встретил тебя, одна женщина... нет, не просто женщина... она была мне как сестра. Она оказалась в реке и утонула.

Эти бесхитростные слова вызвали в моём воображении яркую картину. Слишком яркую. И я подумала, что где-то уже слышала эту историю, но она ускользнула из моей памяти, как утренний сон ускользает при свете дня.

– Это случилось по моей вине, – добавил Драгос.

У меня пересохло во рту. Я облизнула губы и отвела глаза. Я хотела расспросить его, какую жизнь он вёл до того, как стал королём Тоноса, но не знала, с чего начать.

Увидев в своей руке пузырёк, я вспомнила, зачем мы пришли сюда, и вылила зелье в поток, который тут же поглотил его.

«Я сильно просчиталась, – подумала я. – Даже если эта тактика верна, реке и всей земле потребуется намного больше лекарства, чем одна крохотная бутылочка».

– Ревекка, – окликнул меня Драгос, – я должен обращать внимание на какие-нибудь знаки?

Мне хотелось крикнуть, что я не знаю, что понятия не имею, на что надо смотреть, и вообще почему он сам не знает, что творится с его собственным королевством. Я чуть не швырнула пузырёк в реку, но в последний момент сдержалась.

Я была в состоянии, близком к истерике. Раздосадованная, я заткнула бутылочку пробкой и сунула обратно в корзину. Драгос-то как раз знает, что может спасти Тонос. Это я стою у него на пути.

Я поднялась на ноги:

– Мне нужно ещё подумать над этим. Давай попробуем дать лекарство какой-нибудь исчезающей душе – при условии, что мы найдём такую, которая уже начала истончаться, но ещё не успела сгинуть?

– Можно попытаться, другого нам ничего не остаётся, – кивнул Драгос.

На обратном пути к замку я похлопала его по руке, которая надёжно держала меня за талию.

– Давай приземлимся в Лесу Королевы, – попросила я. – Я хочу собрать ещё ингредиентов.

Он молча отклонился от первоначального курса и через несколько секунд опустил меня на поляне в весеннем лесу.

И тут я увидела Дидину.

Она стояла на лесной тропе и водила руками по верхушкам папоротников, с лёгкой задумчивостью разглядывая растения. Одета она была как всегда: короткая красно-чёрная юбка в полоску с прямоугольным чёрным передником, чулки с чёрными подвязками, кожаные башмаки и красная рубашка, расшитая Адиной.

Я бросилась к ней:

– Дидина! Дидина, ты очнулась!

Но она не обернулась, даже не взглянула на меня.

Я остановилась на расстоянии вытянутой руки от неё и присмотрелась. Свет проходил сквозь неё. Передо мной была душа.

Я пронзительно закричала и схватилась за голову:

– Она мертва! Лакримора убила её! А теперь она исчезает!

– Нет. – Голос Драгоса прозвучал спокойно и ровно, будто я не ревела как новорождённый телёнок. – Она не мертва. Она не одна из моих подданных, она даже не эйдолон.

– Я... Что?! – Я так опешила, что мой гнев, мои слёзы и мои причитания мгновенно сошли на нет. – Она не... мертва?

– Нет. – Драгос махнул перед Дидиной своей когтистой рукой, и она даже не моргнула, продолжая перебирать пушистые верхушки папоротников. – Она потерялась, но всё ещё очень крепко привязана к своему телу.

Теперь я уже рассмеялась от облегчения:

– О, какое счастье. Слава богу. Значит, она в порядке. С ней всё хорошо.

Драгос покачал головой:

– Её тело живо, но сама она бродит в подземном мире и не может выбраться. Если она уйдёт слишком далеко, её тело умрёт.

Я долго молчала, пытаясь осознать всё это. Так происходит со всеми спящими, они все бродят в подземном мире? А те, кто угасли, невзирая на уход Адины, уже ушли слишком далеко?

Пока Драгос тактично смотрел на Дидину, а не на меня, я вытерла нос, и он повернулся ко мне, только когда я слабым голосом сказала:

– Не мог бы ты отнести меня в замок, пожалуйста?

Когда Драгос поставил меня на землю в тёмном дворе, я спросила:

– Ты сказал, что у тебя нет власти там, где светит солнце, – значит, ты не можешь выходить на солнечный свет?

– Не могу, – ответил Драгос. – В этом смысле я узник собственного королевства, поскольку никогда не могу его покинуть. Я не могу шагнуть за пределы теней на краю моих владений. – А потом так тихо, что я едва услышала, добавил: – Я скучаю по солнцу.

– Скучаешь? – Я ухватилась за эту фразу и повернулась в темноте на звук его голоса. – Получается, когда-то ты мог выходить на солнце?

– Да.

– Когда это было? И почему сейчас не можешь?

– Пока я не стал королём Тоноса, у меня было больше свободы.

– Тогда зачем ты вообще стал королём?

– Это долгая история, Ревекка, – сказал он и повёл меня в замок.

– О. – Я кивнула, как будто он дал мне исчерпывающий ответ. – Конечно. – Но тут же добавила: – Я понимаю, почему ты думаешь, что у меня нет времени её выслушать.

Он отрывисто выдохнул:

– Это было похоже на твоё решение стать моей женой, Ревекка: поспешное, принятое из желания спасти другого, и оно причиняет мне такую же боль, какую твой выбор причиняет тебе.

Я закусила губу, чтобы не сказать чего-нибудь, о чём потом пожалею.

Вдалеке послышались шаги, а потом показался свет: из замка вышел Михас с фонарём в руках. Я обрадовалась свету и широко улыбнулась Михасу.

Бросив взгляд на Драгоса, я увидела, что он смотрит то на меня, то Михаса. Меня это удивило, и захотелось понять, что бы это значило, – и конечно, именно в этот момент вернулась Тьма и поглотила меня. У меня даже не было возможности бороться с ней. Я провалилась в кошмары.

– Ревекка, – позвал голос, прорезавшийся сквозь Тьму. Огромная тёплая рука сжимала мою, а другая такая же лежала у меня на лбу. Меня качало в тепле. Я почуяла запахи пепла, камня, вишнёвой коры и миндаля.

Приоткрыв один глаз, я увидела руку Драгоса, обхватившую мою. В сравнении с его пальцами мои казались совсем тонкими и маленькими. Я закрыла глаза, просто наслаждаясь прикосновениями его кожи: тёплой, гладкой и человеческой.

Мы находились не во дворе замка, где я упала. Меня перенесли, и я лежала на ковре перед камином в покоях Драгоса, а он сидел на коленях рядом со мной.

Тьма как будто отступила, но я чувствовала железный привкус на губах. Кровотечение из носа? Драгос промокнул мне кожу под носом, подтвердив мои подозрения.

Я вдруг подумала, что было бы, если бы вместо него здесь оказался Фрумос.

«Фрумос – это Драгос, – сказала я себе, чтобы одёрнуть внутреннюю мечтательницу, всё время пытающуюся поставить человеческое лицо на место змиевого. – Нет никакого Фрумоса. И никогда не было».

Я села прямо. Драгос отдал мне платок, которым вытирал кровь с моего лица, и, вернувшись на своё место, продолжил смотреть на меня своими сияющими тёмными глазами.

– Я терпелив, – сказал он словно в ответ на какие-то свои мысли. – Или считал себя таким.

– Ты о чём? – спросила я, поднявшись на ноги и прижав платок к носу.

– Ты стоишь на своём. Я – на своём! Ты ещё, можно сказать, ребёнок, и... Не важно. Я вижу, что ты чего-то ждёшь: побега, отца, который придёт за тобой, или чего-то ещё. Это не имеет значения. – Драгос развёл руками и сокрушённо склонил голову. – Возможно, я должен отпустить тебя.

– Что?!

– В этой стране обычные смертные долго не живут, Ревекка. Если ты по-настоящему не станешь моей невестой, то зачахнешь и умрёшь под гнётом Тьмы. На одной воде из Алеты тебе долго не продержаться. Разве ты сама не видишь?

– Н-нет. Не вижу, – солгала я и отошла от камина, пытаясь выиграть немного времени, чтобы придумать, как ему ответить.

Драгос презрительно фыркнул.

Я стремительно обернулась к нему: никогда ещё я не испытывала такой злости и обиды. Зачем он это делает?! Как можно быть таким недальновидным?!

– Тоносу нужна королева! Почему ты просто не заставишь меня выйти за тебя замуж? Или почему не заставил Лакримору? Или Марикару, или кого-то ещё?

– Я не могу никого заставить! – Он покачал головой. – Я должен найти такую невесту, которая сама пойдёт за меня. Думаешь, будь иначе, я бы оттаптывал себе копыта все эти шесть лет?!

– В тот раз, когда я видела ваши танцы, княжны никакого энтузиазма не проявляли!

– Это всё из-за идиотской затеи их отца с этими железными башмаками, – прорычал Драгос. – И если бы был какой-то иной способ – думаешь, я бы им не воспользовался?

– Конечно, я так не думаю, Фрумос!

И тут мы оба замолчали. Я застыла на месте в повисшей тишине.

Я назвала его Фрумосом.

– Я не Фрумос, – сказал Драгос таким низким голосом, что я скорее ощутила, чем услышала его.

– Тогда тебе следовало представляться иначе, – огрызнулась я. – Сам виноват, раз так ненавидишь это имя.

Я думала, что от этих слов он только сильнее разозлится, и очень удивилась, когда Драгос рассмеялся. И сама засмеялась вслед за ним.

Не знаю, что бы мы ещё сказали друг другу, если бы в тот момент в комнату не влетел Михас.

– Там... стражники... они ведут его! – задыхаясь, выпалил он.

– Кого? – спросила я.

Михас, бледный как полотно, посмотрел на меня перепуганными глазами:

– Твоего отца!

Глава 34

Драгос стремительно вышел из комнаты, и чёрный плащ взметнулся у него за спиной, точно ещё одна пара крыльев.

Хотя у меня дрожали колени, а Тьма, которую я считала побеждённой, угрожала расплющить меня, я, подобрав юбки, бросилась вслед за Драгосом, даже не пытаясь равняться на его широкий шаг. Михас потащился за мной.

– Куда они повели его? – с трудом переводя дыхание, спросила я у Михаса.

– В тронный зал!

В темноте я потеряла Драгоса из виду, поэтому пришлось взять в провожатые Михаса, у которого был факел.

По сравнению с остальным замком тронный зал отличался богатым убранством. На стенах висели разнообразные доспехи и оружие, а в конце возвышался трон из чёрного дерева со специальным отверстием на подлокотнике, где помещался длинный, вертикально стоящий трезубец. Рядом с этим троном располагался второй, поменьше. Позади тронов и между ними лежали огромные сверкающие куски железной руды.

Когда я вбежала в зал, Драгос уже сидел на своём троне, положив одну руку на рукоять трезубца и поставив копыта на ступеньки перед возвышением. Трон, слишком большой для человека, казался маленьким в сравнении со змием. Драгос словно был слишком огромен и для всего зала, и для трона.

– Сюда, Ревекка, – позвал Драгос, похлопав по сиденью маленького трона. – Пусть он видит, кем ты можешь стать.

Михас попытался просочиться в зал вслед за мной, но Драгос отослал его одним словом:

– Вон.

Пастушок скрылся, и мне стало одиноко. Присутствие друга мне бы сейчас не помешало.

Я поднялась по ступенькам и опустилась на краешек сиденья, чувствуя холодное дыхание Тьмы, следующей за мной по пятам.

Владыка Драгос сделал глубокий вдох и выпустил изо рта широкую струю пламени. Зажглись тысячи тысяч свечей, в основном так высоко над нашими головами, что я даже не подозревала об их существовании. В зале стало светло как днём. Нет, ещё светлее, потому что углубления в стенах, где стояли свечи, были инкрустированы мириадами гранёных драгоценных камней. Казалось бы, Тьма должна броситься наутёк в дальние углы, но вместо этого она устроилась у меня на плечах, стиснув горло.

– Введите его, – приказал Драгос, его голос прозвучал низким раскатистым рычанием.

Двери в дальнем конце распахнулись – за ними стоял папа, такой маленький и тщедушный рядом с двумя стражниками в красных ливреях, и с лицами словно вырезанными из кости.

Стражники медленно двинулись вперёд, ведя папу за собой. Я чуть не вскочила с места – настолько тяжело на это было смотреть, но и папа, и Драгос как будто не испытывали ни малейшего волнения. Когда папу подвели к нам, я увидела, что руки у него связаны. Вскрикнув, я бросилась к нему и, обняв его, в ярости крикнула Драгосу:

– Развяжи его!

Драгос поднял коготь – один стражник вышел вперёд и перерезал верёвку на запястьях отца.

– Итак? – сказал Драгос. – Что ты предложишь мне за неё? Деньги? Драгоценности? Как видишь, – он повёл когтистой рукой в сторону драгоценных камней в стене, – в этом мы здесь нужды не испытываем.

– Я могу предложить только себя, – сказал папа.

– Что?! – вскрикнула я. – Папа, нет! Ты не можешь быть королевой Тоноса!

Ни Драгос, ни папа не обратили на меня внимания. Драгос, опёршись костистым подбородком на руку, смерил папу взглядом.

– Ты пришёл сюда, вооружившись лишь этим?

– Я был солдатом. Причём хорошим, – ответил папа. – Я сражался под самыми разными знамёнами. Я был в Чёрном Легионе. Я был фельдмаршалом при Владе Цепеше.

– Если бы мне понадобился генерал, – усмехнулся Драгос, – у меня самого достаточно знаний для этого.

Папа немного помолчал, оценивая ситуацию, потом, бросив взгляд на меня, снова посмотрел на Драгоса.

– Больше мне нечего предложить, – тихо сказал он. – Прошу тебя. Она ещё совсем дитя.

Это была не совсем правда, но что-то подсказывало мне, что встревать в разговор и спорить с папой сейчас не стоит.

– Когда Деметра спустилась в подземный мир, чтобы забрать Персефону, она угрожала всему миру вечной зимой, если Аид не пойдёт на уступки, – сказал Драгос. – Это был веский аргумент. Ты же мне таковых не привёл.

– Угроза твоему миру достаточно убедительна для тебя? – нахмурился папа. – Это мне вполне по силам. Я могу затмить Цепеша и Атиллу и превратить твои земли в ад, если это необходимо для освобождения моей дочери. Могу начать такую кампанию, что битва при замке Поенарь покажется рождественским пиром. Могу разорвать на части страну Корвинуса и позволить туркам пить кровь на её останках. Могу отрезать кусок от Османской империи и науськать их на Польшу, а дальше пусть они грызутся до Судного дня. Я всегда сражался ради мира, но я могу сразиться и ради хаоса. Скажи мне, князь Фрумос, ты этого хочешь?

Я не могла отвести глаз от папы. Я никогда его таким не видела. Я даже не думала, что он может быть таким.

И почему папа назвал моего змия князем Фрумосом?

Драгос откинулся на спинку трона.

– Я бы предпочёл обойтись без этого, – мягко сказал он, и я могла бы подумать, что он смеётся над папой, если бы его голос не звучал так серьёзно. – Я не могу принять невесту, которая не хочет за меня замуж, доамнул Константин. Ни я, ни моё королевство не примем такую королеву. Она отказывается от моей еды – и в таком случае я откажусь от неё. Сейчас вместе с моими стражниками сходи на кухню и забери с собой это ничтожество Михаса. Он был в сговоре с ней, помогал ей с едой, что, разумеется, является главной причиной, по которой я отказываюсь от неё теперь. Я хочу, чтобы вы забрали его вместе с собой.

Вид у папы был вовсе не торжествующий. У меня тоже – хоть в чём-то мы совпали. Папа слегка поклонился, бросил на меня тяжёлый взгляд и вышел вместе со стражей. Я так растерялась, что могла только смотреть им вслед.

Когда они скрылись, я обернулась к Драгосу, который уже встал с места и мерил шагами зал. Остановившись у столика, на котором стоял поднос с фруктами, он взял гранат и, перебрасывая его из руки в руку, вернулся к своему трону и тяжело опустился на него.

– Я не понимаю! – крикнула я. – Я пообещала, что выйду за тебя замуж, чтобы спасти его. Чтобы спасти их всех. Как ты можешь просто взять и отпустить меня?!

– Как я уже сказал, – пожал плечами Драгос, – мне не нужна невеста, которая не хочет выходить за меня. – Он вонзил когти в гранат и рассёк его надвое.

– И папина угроза никак не повлияла на твоё решение?

– Я подзадорил его, чтобы он начал мне угрожать, – сказал Драгос. – Хотя допускаю, что он говорил всерьёз. Он вполне мог бы попытаться это сделать, и этого было бы достаточно, чтобы некоторые страны прекратили своё существование – Сильвания как минимум. – Он забросил горсть зёрен граната себе в рот.

Тьма вновь навалилась на меня, и мне стало трудно думать.

– Нет. Нет, это лишено всякого смысла. Он что-то знает, и ты знаешь, что он знает! Я не рассказывала ему, что встречала тебя в лесу и у малого колодца. Я никогда не говорила, что знала тебя под именем князя Фрумоса. Почему же он так назвал тебя?

– У него есть шапка-невидимка – может, подслушал что-нибудь.

– Нет, это не так, – в ярости ответила я. Он говорит неправду! Только лжец способен уличить лжеца, и Драгос лжёт. Он продолжал невозмутимо выковыривать зёрнышки из граната, и меня это так разозлило, что я выхватила у него фрукт и швырнула об стену. Тьма зашипела.

Драгос вздохнул:

– Ревекка, когда-то я жил в наземном мире. Я был князем, молился Богу и ходил под солнцем. Возможно, твой отец узнал меня.

Нахмурившись, я перебирала в голове имена князей, которые ушли из жизни за последние четырнадцать лет.

– Хм. Надеюсь, ты не Влад Цепеш?

Он невесело рассмеялся:

– Нет, Ревекка. Это часть той долгой истории, которую я не рассказал тебе. А сейчас рассказывать её нет времени.

– Времени полно. Я никуда не ухожу. – Я хотела пройтись по залу, но Тьма толкнула меня в грудь, и я опустилась на ступеньки рядом со своим троном.

– Ты уйдёшь, – сказал Драгос. – Я отпускаю тебя. Понятно?

– Нет! – Я мотнула головой, пытаясь дать отпор навалившейся Тьме. – Ничего мне не понятно! Как ты можешь отпустить меня?! Подумай о Тоносе и о душах! – «Подумай о себе, – хотелось мне ещё сказать. – Я едва выдерживаю, даже когда ты и Михас рядом со мной. Как ты в одиночку будешь выживать здесь?»

Он смотрел на меня сверху вниз.

– Тебя я тоже мог заставить танцевать со мной каждую ночь, – сказал он наконец. – Но в итоге решил, что это не по мне.

Я стукнула кулаком по ноге:

– Тогда ты идиот! Помолвка – это обещание. Сделай так, чтобы я сдержала его! Не вмешайся я – может быть, одна из двенадцати княжон всё-таки стала бы твоей женой!

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Ты слишком юна, чтобы выходить замуж. Меня... захватила мысль, что вместе с собой ты принесёшь в этот мир молодость и жизнь. И свою любовь. Нет, не ко мне. Но ты любишь своего отца настолько, что не побоялась принести себя в жертву ради него. Ни одна княжна не любит своих сестёр настолько, чтобы поступить так же.

– Они все сводные сёстры, – сказала я, будто сейчас это имело какое-то значение. – И они бы сказали, что любят друг друга настолько, что не позволят ни одной пожертвовать собой.

– Может, и так. Но тебе не место в этом мире.

«Это как посмотреть», – подумала я, сама не зная, откуда у меня в голове взялась подобная мысль. Я полюбила свою травную, устроенную наспех и полупустую. Я полюбила свой лес, поражённый болезнью, но продолжающий расти.

И в каком-то смысле Драгоса я тоже полюбила. По крайней мере, я желала ему лучшей жизни, чем владеть умирающим и слабым королевством.

Я закусила губу. Посмотрела на разломанный гранат, валяющийся у стены в ярко-красном соке, словно в крови. Подумала о спящих в наземном мире, угасающих под бдительным присмотром Адины, о маме Дидины и герцоге Стирийском, умирающих в своих башнях, об исчезающих душах, о Дидине, отравленной за попытку спасти свою мать. Я подумала о нимфе Алеты, о том, с какой уверенностью она говорила, что травница положит конец порче, поразившей Тонос. Я и сама начала на это надеяться.

Может, через тысячу лет я нашла бы способ спасти спящих, но как это сделать прямо сейчас, я не знала. У меня был выбор: исцелить землю, что, я знала, будет легко, либо как пиявка вцепиться в чахлую надежду и потерять и спящих, и Тонос.

Я подняла с пола разломившийся гранат. На маленьком кусочке внутри, сверкая точно полупрозрачные капли крови, липли друг к другу пять зёрнышек. Я оторвала их и бросила в рот.

Я закрыла глаза. Сок брызнул мне на язык, косточки захрустели на зубах. Тьма отпрянула. Я сделала глубокий вдох.

Когда я открыла глаза, Драгос смотрел на меня таким взглядом... а я поняла, что Тьма по-прежнему здесь, вездесущая, всеохватная – но при этом совершенно иная. Теперь я видела – не только в пределах ореола свечей, но и намного дальше, в коридоре и за окнами.

– Это дневной свет? – изумлённо спросила я. Поднявшись на ноги, я выглянула в окно.

– Он такой же, каким был всегда, – ответил Драгос. – Мёртвые и бессмертные всегда видели всё в этом свете. И те, кто вкусил местную пищу.

– Даже Михас? – спросила я, но уже и сама сообразила, что если он и носил свечи и факел, то только чтобы посветить мне.

Я не могла отвести глаз от пейзажа снаружи. Мир как будто озаряли тысячи солнц размером с пылинки, рассеянные и крошечные, и звёзды, сияющие ярче наземных: их света было достаточно, чтобы различать цвета. За замком Тонос расстилалась широкая долина, по которой бродили крошечные фигурки – души.

Я сделала глубокий вдох, и до меня словно донёсся аромат травы, росшей далеко внизу. Со следующим вдохом я ощутила минеральный привкус воды из озера и металлическую нотку деревьев из Леса Королевы.

Моего леса.

Тьма рассмеялась, и в этом смехе не было никакого зла. Она окутала меня тёплым плащом, и я чувствовала, что могу дышать полной грудью.

На миг я осознала, что подземный мир принял меня. Но достаточно было взглянуть на Драгоса, чтобы эта иллюзия развеялась.

Он злился.

– Ты не выиграла спор, – сказал он. – Съев местную пищу, ты всего лишь попала под мою власть, а я по-прежнему хочу, чтобы ты ушла.

Я взвесила его слова. Я не ощущала никакого желания повиноваться Драгосу. Честно говоря, я испытывала только неистовствующий голод. Я положила в рот ещё несколько зёрен граната и прожевала их, не отрывая пристального взгляда от Драгоса, а потом протянула ему половинку расколовшегося фрукта. Он уставился на неё.

– Я понимаю, что ты не хочешь жениться на мне, – сказала я. – Но я не понимаю почему: ведь находиться рядом со мной – одно удовольствие. Но у всех свои вкусы. Просто... ради блага твоего королевства, я думаю, ты должен взять меня в жёны. – Я помахала перед ним гранатом.

– Неужели ты не понимаешь?! – прорычал он. – Я отпускаю тебя ради твоего же блага. Веди свою душу обратно на солнечный свет и вручи её Богу, пока это возможно.

Я сделала вид, что не обратила внимания на его слова. Потому что так было нужно. Если решение стать королевой Тоноса губительно для души, то для моей уже спасения нет.

– В первый раз я съела пять зёрнышек, – сказала я Драгосу.

– И?

– Пока что отошли меня. На время. А потом я вернусь навсегда, – сказала я. – Через пять лет. По одному зёрнышку за каждый год.

– Пять лет, – прошептал он.

– Я вернусь, – сказала я. – Сегодня я уйду вместе со своим отцом, как хочешь ты, но когда я стану старше, я вернусь.

Драгос задумался, чуть склонив голову набок.

– А дальше что?

– Я вернусь и выйду за тебя замуж. – Я опять помахала перед ним гранатом. – Подарю Тоносу невесту, которая пришла к тебе по своей воле.

Драгос неохотно взял у меня гранат.

– А теперь скажи «да», – сказала я. Я думала, что победила. Но я ошиблась.

– Нет, – сказал он, раздавил гранат в руке, и сок потёк у него между пальцев.

У меня мелькнула мысль просто плюхнуться на маленький трон и заявить, что я остаюсь, прямо здесь и сейчас. Можно приковать себя к чему-нибудь.

Я была в смятении. Всё, чего я прежде так желала – собственная травная, тишина, чтобы спокойно совершенствоваться в своём искусстве, – поблёкло в сравнении с более простыми нуждами вроде еды и солнечного света. Но теперь эти препятствия исчезли, и подземный мир представился мне раем. Только... по правде говоря, компании Драгоса, Михаса и Тейлы мне будет недостаточно. Мне нужны друзья. И отец. Смогу ли я жить в Бессолнечном доме, как назвала его нимфа, когда передо мной открыт мир, залитый солнечным светом?

А мои обязательства больше не имеют силы, как сказал Драгос. Как бы ни хотела я исцелить Тонос – разве могу я заставить его жениться на мне? Наверняка Тонос требует, чтобы жених, так же как и невеста, согласился на этот брак по своей воле.

А воли Драгоса на это нет. Совсем.

Я не могла ничего сказать, потому что в горле комом встали слёзы. Я присела в жалком реверансе и повернулась, чтобы уйти.

Но тут же оглянулась, краем глаза увидев какую-то синюю вспышку. Я не успела понять, что это, и только открыла рот в безмолвном крике.

Но Драгос уже выхватил из стойки поблёскивающий трезубец и, ударив тупым концом в синее свечение, прокрутил оружие в руке, готовясь нанести удар сверху.

На месте синего мерцания появился Армас: остатки моей второй шапки-невидимки соскользнули ему на затылок. Стиснув зубы, он бросился на Драгоса с мечом в руке, целясь ему в центр лба, туда, где находился третий глаз.

У меня не было и тени сомнения, что Лакримора послала его убить Драгоса.

Одним взмахом трезубца Драгос обезоружил Армаса, а вторым – подсёк ему ноги. В следующий миг Армас уже лежал на полу, два длинных боковых зубца упирались в пол по бокам от его шеи, а короткий средний впился в горло.

– Я собирался отпустить её, – сказал Драгос.

– Я исполнял свой долг перед Господом, змий, – прохрипел Армас.

Не поворачивая головы, Драгос приказал:

– Ревекка, уходи.

До этого момента я стояла, онемев от страха, но тут на меня снизошло спокойствие; я шагнула вперёд и положила руку на рукоять трезубца.

– Пощади, – попросила я.

– Его? Зачем?

Я пожала плечами:

– А требуется какая-то особая причина пощадить человека, когда просят о простом милосердии? Я могла бы солгать и сказать, что у него двое маленьких детей...

– Так и есть, – просипел Армас.

– Тихо. Их у тебя нет. – Я была в этом уверена. – Я могла бы сказать, что его смерть опечалит Отилию, Сильванию и меня. Я даже могла бы предположить, что тебе самому будет легче, если твою душу не отягчит беспричинное убийство... но я просто взываю к твоему милосердию.

И в тот момент я уже знала, что Драгос выполнит мою просьбу о пощаде. Я знала, так же как знала, что дышу: если задуматься о дыхании, я могу считать вдохи и выдохи, но, чтобы продолжать дышать, это не обязательно. Съев гранат, я получила в том числе и это знание.

Голос Драгоса прозвучал отрывисто:

– Иди позови стражу. Мы свяжем его. Поклянись, что не развяжешь его, пока он не покинет подземный мир, поклянись, что никогда не свяжешь ему ещё одну шапку-невидимку и не допустишь, чтобы подобная вещь попала ему в руки иным способом.

– Клянусь, что выполню все эти условия, – сказала я и чуть не рассмеялась в восторге от своей новообретённой силы – даровать милосердие.

Я побежала в коридор и позвала стражу.

Глава 35

Странно мы выглядели, когда входили в Лес Королевы: я в богатой одежде, но в крестьянских башмаках и жующая на ходу инжир, Михас, с ошалелым видом тащивший кучу трав из моей травной, и папа, подталкивающий перед собой связанного Армаса.

Я поразилась изменениям в лесу. С каждым шагом от меня расходились волны исцеления. Когда я проходила мимо, цветы раскрывались и у меня на глазах испарялся налёт с древесных стволов. Я была так заворожена, что не сразу заметила, что за мной уже никто не идёт. Когда я обернулась, Михас, Армас и папа стояли на тропе, неподвижные как статуи, и смотрели прямо перед собой.

– Что...

И тут среди лесных теней я увидела нимфу Алеты; теперь она выглядела более материальной, чем в прошлый раз. Она улыбалась, а когда я подошла к ней, поклонилась и протянула мне две чаши: одну простую, из тёмного железа, другую тонкой работы, из яркого серебра.

– Да здравствует королева Тоноса! – провозгласила нимфа.

– Но я не королева, – сказала я. – Драгос не собирается на мне жениться. А это мой эскорт на пути из подземного мира. – Я махнула рукой перед лицом у папы, но он даже не моргнул.

– Он тебя не слышит. Я... обездвижила его. Их всех.

– Зачем?!

– Чтобы отдать это. – Она снова протянула мне чаши, и я, не успев подумать, взяла их. Чаши оказались такими холодными, что у меня заломило руки до локтей.

– Что это такое? – выдохнула я. От железной чаши исходил запах лесной глины; он щекотал нос, и мне захотелось чихнуть. От серебряной повеяло весенней пыльцой, и этого оказалось почти достаточно. Но я, вспомнив слово «кукуруза», удержалась и не чихнула. Всегда срабатывает.

– Тебе знакома Вода Жизни, Живая вода, дар Алеты. Её всегда носят в серебре или камне. Но тебе незнакома Вода Смерти, которая убивает, но также исцеляет раны мёртвых. Живая вода возвращает мёртвых к жизни. Твои спящие, там, наверху, те, чьи души бродят по этому миру, не мертвы. Ты не можешь оживить то, что не мертво, поэтому... Сначала смерть и только потом жизнь, чтобы пробудить тех, кто спит непробудным сном.

– Ты хочешь, чтобы я их убила?!

Нимфа кивнула:

– И вернула обратно к жизни.

– Как ты узнала... Нет, погоди. Почему ты в прошлый раз не рассказала мне об этом?

– Я тогда была немного не в себе, – объяснила она. – Когда мы встретились впервые, Вода Жизни не могла вернуть жизнь. И я забыла многие простые истины. – Она вытянула руку, которая выглядела такой же настоящей, как моя собственная. – Без королевы силы Алеты истощались.

– Я же сказала тебе, – почти грубо ответила я, – что не буду королевой.

– Ты уже стала ею, – безмятежно ответила она. – Ты съела не просто фрукт из этого мира – ты съела гранат: плод, который делает брак нерушимым, плод, вкусив который мёртвые возрождаются. В тот миг ты стала Заступницей Душ, истинной королевой Тоноса.

– Я... – Я запнулась. – Правда? А король Тоноса об этом знает?

– Уверена, он разберётся, что к чему. – Нимфа махнула рукой в сторону тропы. – А сейчас тебе пора приступить к работе. Ты одна владеешь силой, способной воскресить это королевство. Необходимо пробудить тех, кто заточён между жизнью и смертью, и никто не справится с этой задачей лучше тебя.

– И... это всё потому, что я съела гранат вместо... инжира?

Нимфа улыбнулась:

– Если тебе угодно верить в это – то да; а кто-то скажет, что такова твоя судьба.

– Судьба – это оправдание для тех, кому лень принимать решения, – заявила я.

Улыбка нимфы стала шире:

– Может, и так. В другой жизни я сама принимала решения и не ждала судьбу, хотя в сказках всё бывает иначе.

– Постой... в другой жизни? В какой другой жизни?

Нимфа рассмеялась.

– Я расскажу тебе, когда мы встретимся вновь. Доброго тебе пути, сестра, – сказала она, уже отступая обратно к деревьям.

– Стой! Кем ты была? Алета!

Она исчезла, а я не знала, что мне теперь делать. Руки у меня были заняты, а опускать чаши на землю мне не хотелось. Папа и остальные застыли в неподвижности и смотрели в никуда. Какое-то время я их разглядывала, а потом решила попробовать самое очевидное средство.

– Проснитесь! – крикнула я.

Они сразу же ожили, и папа смерил взглядом меня и то, что я держала в руках:

– Куда ты ушла? И что это у тебя?

– Я получила подарок, – ответила я, – который разбудит спящих.

Княжна Лакримора поджидала нас у входа в туннель. Точнее, поджидала она папу: она сразу же кинулась ему на шею и смачно поцеловала – я в этот момент даже отвела глаза. Потом Лакримора небрежно обняла меня, что было не очень-то приятно. Армаса она тоже обняла, а на Михаса даже не посмотрела, словно его тут и не было. Это меня разозлило: Михас пожертвовал своей свободой, чтобы помочь мне, он приносил мне еду из наземного мира – а теперь Лакримора обращается с ним как с полным ничтожеством!

Вскоре прибежала княжна Отилия и бросилась в объятия Армаса. Она развязала его и что-то зашептала ему на ухо, то взволнованно, то нежно. Очевидно, что их взаимной привязанности уже ничто не мешало и они не пытались её скрывать. Похоже, пока я была в подземном мире, эти двое времени не теряли.

Потом Лакримора и Отилия куда-то увели Михаса и Армаса. Уходя, Лакримора бросила на папу многозначительный взгляд, а мне сказала:

– Ты, должно быть, проголодалась. – И ушла, оставив меня с папой наедине.

– Ну? – тихо спросил папа.

– Что «ну»?

– Что ты думаешь?

– А какое это имеет значение? Тебе с ней жить.

– Тебе тоже. Она будет тебе матерью.

– Мачехой, – прошипела я, и папа поморщился. – Ох, папа. Ну почему Лакримора?!

– Она несколько раз спасла тебе жизнь, между прочим, – сказал папа.

– Вовсе нет! И она отравила Дидину!

Папа вздохнул:

– Подумай над этим ещё.

– Я уже думала, – сказала я. – У меня было много дней на размышление. И я могу сказать, что каждый раз, когда Лакримора делала что-то мне во благо, мои интересы были у неё на последнем месте.

– Что ж, – произнёс папа, немного помолчав, – в таком случае я не буду на ней жениться.

Я закатила глаза. Подумать только: папа вытащил меня из недр подземного мира, я, можно сказать, вышла замуж за дракона-демона и даже сейчас сохранила титул королевы – а теперь мы препираемся. И не по какому-то интересному поводу, а всего лишь о том, стоит ли папе жениться на Лакриморе.

– Женись на ней! Она княжна. У тебя не будет другого шанса составить такую партию.

– Я хочу быть с ней, Ревекка, – признался папа, – и я понял это, как только увидел, что ты её невзлюбила.

– Вот ведь противоречивый упрямец, – буркнула я.

– Лакримора отравила Дидину, чтобы спасти её душу, ты понимаешь?

Я понимала – точнее, понимала, что Лакримора в это верит. Но это не значит, что я стану называть травы в её честь.

– Делай что хочешь, – сказала я. – Я не понимаю, как ты можешь любить её, но поступай как считаешь нужным.

– Разве я никогда не рассказывал тебе о любви, Рева? – спросил папа. Я выразительно посмотрела на него, и он смущённо хохотнул. – Видимо, нет. Позволь, я объясню так, чтобы тебе было понятно. Любовь – это как жгучая крапива. Только она жалит изнутри, начиная с сердца и распространяясь всё дальше. Хуже всего, когда она доходит досюда, – он потёр переносицу, – и тогда ты начинаешь видеть всё в немного странном свете. Но в конце концов крапива перестаёт жечь – как только дева соглашается поцеловать тебя. И начинает жалить опять, когда она соглашается выйти за тебя замуж...

– Папа, – перебила я, – это не любовь – это страх.

Папа покачал головой, с восторгом глядя вслед Лакриморе:

– В моём случае это одно и то же.

Папа хотел, чтобы я поела, поспала, приняла ванну и снова поспала, именно в таком порядке, но я могла думать только о спящих в западной башне.

– Папа, я должна сделать это. – Я в третий раз сбросила с плеча его руку, когда он попытался развернуть меня в сторону кухни.

– Тогда хотя бы позволь мне пойти с тобой, – попросил он, поняв, что меня не переубедить.

Когда я вошла в зал спящих, Адина чуть не запрыгала от радости, но у меня была цель. Нарадоваться друг другу мы ещё успеем.

Я взяла ложку и опустила её в железную чашу.

– Что это? – спросила Адина, когда я влила Дидине в рот несколько капель Воды Смерти. Я промолчала, сама с трудом веря, что действительно делаю это.

Я нежно погладила горло Дидины, чтобы она сглотнула. Я ждала какого-то видимого эффекта, но ничего не произошло. Я даже не заметила, когда она перестала дышать. Я сделала глубокий вдох, взяла чистую ложку, чтобы избежать смешения жидкостей, и, влив Дидине в рот несколько ложек Воды Жизни, снова помассировала ей горло.

Ничего не произошло. Она даже не сглотнула, и я запаниковав, стала думать, как буду объяснять Адине, что убила её внучку. Но потом, отогнав отчаяние подальше, я ласково позвала:

– Дидина, проснись. Нам с тобой ещё столько предстоит сделать. Но сначала ты должна проснуться.

Дидина судорожно сглотнула, и её грудь приподнялась, пропуская воздух в лёгкие. А потом она открыла глаза и попыталась сесть, но была ещё слишком слаба. Тогда она лёжа повернула голову.

– Бабушка? – прохрипела она, увидев Адину.

Адина застыла, глядя на внучку, и мне тут же заложило уши от её ликующего крика. Она опустилась на пол рядом с Дидиной, обнимала её, плакала и радостно вскрикивала, пока бедная девочка в сонном недоумении оглядывалась вокруг.

Зато папа тут же потащил меня к Алине и стоял у меня над душой, пока я вливала ей в рот Воду Смерти, затем Воду Жизни и будила её, окликая по имени.

И она проснулась.

Крики радости стали только громче, и, признаюсь, у меня тоже на глаза навернулись слёзы, когда Дидина увидела, что её мама двигается и разговаривает; но мы с папой должны сдерживать чувства: нам нужно ещё обойти Сфетника, Юлию и остальных.

Так мы разбудили всех, кто спал мёртвым сном в замке Сильвиан.

Глава 36

Каким-то образом вышло так, что бо́льшую часть награды за снятие проклятия получил папа.

Князь Василь сделал его графом какой-то дальней деревушки в холмистой местности, и то неохотно. Как я выяснила, Василь не очень-то верил, что папа сделал что-либо существенное для того, чтобы проклятие исчезло. Гораздо больше князь верил в действие нестираемых железных башмаков. Но все говорили, что именно папа спустился в подземный мир в шапке-невидимке и вернулся с двенадцатью княжнами и тридцатью пропавшими мужчинами, поэтому папа получил награду и право жениться на одной из дочерей Василя. И не важно, что все княжны прекрасно знали, что свободой они обязаны мне, поскольку я пообещала выйти за владыку Драгоса.

Я могла бы затаить обиду, но теперь, когда я слышала, как в земле копошатся черви, как растут семена, могла читать в темноте и за несколько часов ощущала приближение дождя, а ещё одним взмахом руки могла погрузить Михаса и кого угодно в глубокий сон... в общем, всё это компенсировало мне обещанную князем награду. Моя новая личность и растущие силы теперь точно второе сердце медленно бились под кожей у меня в груди.

К тому же я уже вряд ли смогла бы воспользоваться наградой, чтобы поступить в монастырь, когда я вроде как пожертвовала своей душой и стала языческой богиней.

Честно говоря, я не знала, можно ли меня считать богиней. Я попыталась аккуратно поговорить на эту тему с братом Космином, но трудно узнать что-то конкретное, когда можешь рассуждать лишь гипотетически. Мне оставалось только поменьше нервничать, чтобы спокойно спать по ночам.

Титул графа обеспечил папе некоторый доход и земельные угодья. А я, соответственно, стала графской дочкой и потому продолжала носить дурацкие длинные платья и неудобные туфли. И на этом беды не заканчивались. Мне выбрили все волосы надо лбом и заставляли носить геннин-бабочку, а княгиня попыталась научить рукоделию. Всё это делалось под видом благодарности за то, что я разбудила спящих – за это награду я получила, – и в особенности за то, что я отправила сосуды с Водой Смерти и Водой Жизни герцогу Стирийскому, тем самым предотвратив войну с Венгрией – по крайней мере, на какое-то время.

Я не понимала, как бритьё волос и рукоделие можно считать знаком благодарности.

От рукоделия я открестилась, заявив, что в свободное время пишу справочник трав. Это сработало: никто не пытался лезть ко мне с шелками, когда я что-то усердно царапала на своём пергаменте. А сбритые передние пряди – с этим мне пришлось жить.

Если в бытности знатной дамой и было что-то хорошее, так это возможность иметь горничную; с её помощью я регулярно переписывалась с Дидиной. Как дочь графа, я не могла официально оставаться ученицей брата Космина, но я всё равно ежедневно брала у него уроки. Просто больше я не обязана была выполнять его поручения.

В последующие дни Дидина показала себя хорошим другом и стала моей верной соратницей против Лакриморы. Не то чтобы моя мачеха была неисправимой злодейкой, но даже если ты травишь людей ради их же блага, ты становишься отравителем. И, возможно, чуть-чуть злодеем.

Из хорошего было также то, что в новом статусе я смогла выбить из Марджит признание: это она рассказала папе про первую шапку-невидимку и благодаря полученным сведениям он смог её украсть. Увы, мой статус в наземном мире был ниже папиного, и я не могла привлечь его к ответственности за кражу, поэтому я погрузила его в сон во время званого ужина, и он упал лицом в кислый суп. Я проделала это всего один раз – и мне чрезвычайно полегчало.

Отилия вышла замуж за Армаса, хотя он и спустился в подземный мир, нарушив данное ей обещание. Он пообещал ей это, когда ему было всего семнадцать или около того, и считал, что подобное обязательство уже не имеет силы; именно из-за этого они периодически ссорились в течение многих лет.

Я бы хотела затаить на Армаса злобу за то, что он попытался убить Драгоса, но не смогла. Во-первых, он был благодарен мне за своё спасение. Во-вторых, он лучше всех остальных понимал, кем я стала в подземном мире: он многое подслушал, а потом я заступилась за его душу. И в-третьих, мне по-прежнему приходилось состязаться в хитроумии с Лакриморой, и у меня не было времени злиться на кого-либо ещё.

Лакримора вышла за папу, а Отилия в тот же день сочеталась браком с Армасом. На свадьбы явились только половина княжон: остальные были уже на пути к своим наречённым князьям в разных странах. В их числе и Марикара, которую наконец-то спровадили к герцогу Стирийскому, и Тереза, уехавшая вместе с саксонцем Иосифом, несмотря на свои заявления, что теперь, когда проклятия больше нет, она могла бы найти лучшую партию.

Обидно. Я считала, что Иосиф и Лакримора достойны друг друга.

Я хорошо повеселилась на свадебных гуляниях, пир длился весь день и до самой ночи, но вот потом Михас попросил меня с ним потанцевать. После нашего спасения он был до смешного внимателен ко мне, а мне хватило ума догадаться, что он надеется, будто мы рано или поздно поженимся, – только на том основании, что папа больше не сверлил его грозным взглядом.

А проблема заключалась в том, что Михас оказался отважным и решительным пареньком и после того, что мы вместе пережили в подземном мире, я могла бы плениться его красотой. Я не могла поощрять его ухаживания, но и сказать ему, что через пять лет намерена вернуться в Тонос, тоже не могла, хотя только он один и мог догадаться, что произошло в тронном зале, когда папа вышел оттуда.

Но после того как он так старался освободить меня от власти подземного мира, поймёт ли он, почему я съела гранат?

Я холодно отказала Михасу, а когда он попытался увязаться за мной, юркнула за колонну и надела шапку-невидимку, которую теперь всегда носила при себе – на случай, если ещё кто-нибудь захочет её украсть. Я ускользнула на задний двор, к малому колодцу, где прислонилась к каменной кладке, испачкав платье мхом и грязью, и вдохнула резкий каменный запах реки Алеты.

– Я бы потанцевала с тобой, если бы ты был здесь! – крикнула я в колодец.

Я представила, как у змия округлились глаза при звуке моего голоса.

– Ревекка? – позвал меня папа. Я сняла шапку-невидимку с геннина, чтобы он меня увидел. Моя вуаль теперь точно превратится в скомканную тряпку, а ещё я погнула каркас, но спасение от Михаса стоило этих жертв.

– Ты могла бы дать коровьему пастушку шанс, – сказал папа. Он не меньше меня ценил то, что Михас для меня сделал.

– На самом деле он пасёт овец. И нет, папа, не могла бы, – честно ответила я.

Какое-то время он молчал, раздумывая, как задать следующий вопрос.

– Ты... это правда, что... не важно. Тот дьявол не обижал тебя, нет? Я знаю, тебе пришлось долго ждать освобождения. Но я ведь не опоздал, верно? – спросил папа.

Какое-то время я молча вглядывалась в глубины малого колодца, заметив обитающий там маленький клочок Тьмы. Солнечные лучи никогда не падали в колодец – и никогда не упадут. Башни и стены замка в течение всего дня будут хранить его в тени.

Он мог бы навестить меня здесь в любое время, если бы захотел.

– Ревекка? – окликнул папа. – Я не опоздал?

– Нет, папа, – тихо солгала я. – Ты не опоздал.

– Хорошо. – Он с облегчением выдохнул и обнял меня. Я подумала: «Самое время начать верить мне на слово, папа», но вслух не сказала. Мне очень хотелось рассказать ему обо всём, что случилось в подземном мире, но для этого никогда не найдётся подходящих слов и подходящего времени.

– Я хочу ещё немного подышать ночным воздухом, – сказала я и поспешила отправить папу в замок к молодой жене. Потому что услышала тихие шаги в другом конце сада и шорох плаща. Я обернулась.

Драгос стоял там в своём красивом человеческом обличье.

– Я услышал, как ты звала меня, – сказал он.

Я не смогла скрыть улыбку, хотя и попыталась это сделать, водя рукой по мху рядом с малым колодцем. Я стеснялась смотреть на него, стеснялась спросить, заметил ли он, что я стала настоящей королевой Тоноса.

– И ты пришёл, – наконец сказала я, и после этих слов напряжение между нами сошло на нет. Во всяком случае, заметно ослабло.

Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что на Драгосе тоже лежит проклятие, куда более страшное, чем то, что обрушилось на замок Сильвиан и дочерей Василя. Это был несчастный монарх, заточённый в подземном мире в обличье змия и в наземном – в человеческом. Настоящий змий мог бы менять облик по своему желанию; очевидно, что Драгос не настоящий змий. Он страдал от одиночества, и это чувствовалось. Ответ на загадку наверняка таится в его прошлой жизни. Я была уверена, что история Драгоса начинается не со сливовых цветков, плывущих по течению реки.

Я задумалась, какую смесь из правды и лжи нужно применить, чтобы убедить Драгоса рассказать о себе: кем он был до того, как оказался в подземном мире.

– Как Тонос? – спросила я.

– Ждёт тебя, – ответил он.

– Правда? Ты заметил, да?

– Трудно было не заметить. Души перестали исчезать, но в остальном... Порча не сгинет окончательно, пока ты не придёшь и не устремишь на неё свой взор. – Он покачал головой, словно удивляясь своим словам. – Но пять лет он может подождать – теперь.

Я не смогла скрыть усмешку, скользнувшую по губам, и обхватила себя руками.

– Пять лет, и потом я вернусь навсегда, – сказала я. – Но я не говорила, что не могу прийти в гости.

При этих словах маленькая Тьма в колодце свернулась клубочком и замурлыкала, как кот.

– Пять зёрен. Пять дней? Я могу приходить каждые пять дней, если я нужна Тоносу.

– Пять зёрен, пять дней... Почему нет? – Драгос сел на край колодца и провёл тонкими человеческими пальцами по надписи, вырезанной турецкими пленными.

– Почему нет? – согласилась я. Меня распирало от радости и надежды, поэтому я сменила тему: – Знаешь, про этот колодец ходят очень странные слухи. Считается, что надпись у тебя под рукой – это проклятие от турецких узников, которые его выкопали.

– Это не проклятие, а предупреждение, – сказал Драгос. – Здесь говорится, что это ворота в мир Владыки Мёртвых.

– Я... ой, ты можешь это прочитать?! Это в самом деле на турецком?

Драгос кивнул. Я попыталась подавить улыбку, но она предательски расплылась на моём лице. Драгос не сможет вечно скрывать от меня своё прошлое, особенно если я буду навещать его каждые пять дней. Каждый раз, когда мы будем разговаривать, я буду на шаг ближе к тому, чтобы узнать, кто он на самом деле.

А через пять лет... Что ж, пять лет – очень долгий срок. Этого времени достаточно, чтобы раскрыть тайны Драгоса и снять с него проклятие.

Учитывая, сколько я сделала для Сильвании в течение всего одного лета, я решила, что это будет просто.

Примечание автора

Если вы посмотрите на карту Восточной Европы XV века, то Сильвании там не найдёте. Это вымышленная область Румынии, которую я вставила между Марамуреш, Буковиной и Трансильванией: все эти регионы могут похвастаться ясной и устоявшейся историей, которую мне не хотелось искажать. Мне нужна была страна, которая могла бы подпасть под проклятие змия, граничила бы с враждебной ему Венгрией и вместила двенадцать незамужних княжон. Поскольку «Трансильвания» значит «Страна за лесом», я подумала: «Пусть же будет страна, где лес берёт своё начало»; так появилась Сильвания.

Мой замок Сильвиан имеет много общего с реальным замком Хуньяд (Castelul Huniazilor по-румынски), который расположен в окрестностях города Хунедоара в Трансильвании. Оба замка построены на римских руинах, и при каждом имеется глубокий колодец, вырытый турецкими узниками. Правда, на стенках колодца в Хуньяде нет предупреждения о подземном мире – лишь надпись, которая, по слухам, гласит «У тебя есть вода, но нет души» (а на самом деле значит что-то вроде «Эти строчки оставил Хасан, который стал рабом христиан»).

В средневековой Европе медицина и травничество были практически синонимами. После падения Римской империи записи о врачевании и свойствах трав сохранились в монастырях, которые стали центрами официальной медицины (брат Космин, сестра Аника, Ревекка – все они учились в монастырях). Однако падение Рима оказало совсем незначительное влияние на народную медицину, потому что люди часто выращивали травы в своих садах и огородах и наблюдали за растениями в сельской местности (как это делала травная жена Адина).

И ещё несколько слов о невидимости и травах. Некоторые средневековые травники действительно верили, что семена папоротника невидимы и могут наделить невидимостью человека. Конечно, на самом деле семян папоротника не существует: папоротники размножаются спорами и по сравнению с другими растениями имеют необычный жизненный цикл. Если вам посчастливилось близко познакомиться с папоротниками (я много времени провела, разглядывая их снизу, когда сидела в засаде во время игры в пейнтбол), то вы знаете, что с обратной стороны листьев у них образуются такие забавные наросты. Некоторые люди думали, что эти наросты или мелкая чёрная пыль, которая из них сыплется, и есть семена. Лично я не могу винить средневековых травников за такое предположение!

Даже великая травница Хильдегарда Бингенская (1098–1179) приписывала папоротнику некоторые магические свойства. В своём труде «Книга простой медицины» она писала, что папоротник лечит глухоту – достаточно просто держать его у уха (но не засовывать в ухо, на этот счёт она предельно точна), и что демоны будут обходить стороной человека, который носит при себе папоротник. Хильдегарда является уникальной исторической фигурой; помимо того, что она была целительницей и знатоком трав, она также писала музыку, пьесы и стихи. Она основала два аббатства и руководила ими, путешествовала со своими проповедями по Европе, переписывалась с папами и королями. Хотя её часто называют святой Хильдегардой (и Ревекка считает её таковой), но официально она не канонизирована. Хильдегарда была удивительной женщиной, более чем достойной почтения Ревекки.