Name: Когда призраки позовут нас домой
Author: Катя де Бесерра
ISBN: 978-5-04-239803-2

Катя де Бесерра
Когда призраки позовут нас домой

Когда Софии было двенадцать лет, она сыграла главную роль в фильме своей сестры Лейлы под названием «Вермиллион» – её героиню терроризировал призрак заброшенного особняка.

Годы спустя София уверена, что все ужасы, свидетелем которых она стала во время съемок, были постановочными. Но у ярых поклонников фильма есть другие теории, и когда Лейла пропадает, София соглашается вернуться в тот злополучный дом.

Чем дольше София проводит в особняке, тем больше она понимает, что все её представления о «Вермиллионе» основаны на лжи и забытых воспоминаниях, и только вспомнив правду, она сможет найти свою сестру.

«This edition published by arrangement with The Deborah Harris Agency and Synopsis Literary Agency».

Иллюстрация на обложке ACell99

* * *

Хорхе и моим родителям

А ещё Рене, у которой такие отличные идеи

Смертельный страх так же значим, как любовь.

Он проникает в глубину души и показывает тебе, кто ты такой. Ты отшатнёшься и закроешь глаза? Или осмелишься подойти к краю и заглянуть в бездну?

Мариша Пессл, «Ночное кино»

Часть 1
Дом

1.

Призраки – это воспоминания; они становятся частью тебя, как плоть и кровь. Этот урок я прекрасно усвоила в Кашор-хаус тем летом, пять лет назад, когда моя сестра Лейла снимала любительский фильм ужасов под названием «Вермиллион», а сам Кашор-хаус служил съёмочной площадкой. «Вермиллион» стал сенсацией арт-хауса. Я, двенадцатилетняя, играла главную роль. Сценария не было, фанаты досочинили его потом. Лейла вообще ничего не писала. «Вермиллион» представлял собой талантливое сочетание жутких сцен – отдельных кусочков и фрагментов, которые сестра собрала воедино при окончательном монтаже. Хотя я понимала, что, как бы ни раскачивались люстры и ни летала мебель, мне ничего не грозит, но всё равно здорово боялась. Мне и сейчас жутко.

Многое из того времени я помню расплывчато и несвязно, но одно знаю наверняка – это всё было понарошку. Спецэффекты. Так сказала Лейла. И я ей поверила, хотя её зловещий самодельный реквизит казался слишком выразительным в залитых луной комнатах Кашор-хауса.

Этот дом годами снился мне в кошмарах.

После выхода «Вермиллион» о моей сестре и её своеобразном творении много писали. Я собирала вырезки и распечатки, а потом, когда шум немного поутих, выбросила всю свою коллекцию. И всё-таки некоторые статьи о Лейле и «Вермильоне» у меня сохранились, особенно те, в которых автор задавал вопросы, которые и мне не давали покоя. Вот, например, статья из одного блога:

Реалистичный испуг юной героини придаёт достоверности мрачному шедевру Лейлы Галич, а мучения призрака вызывают у зрителя сострадание и пронизывающий до костей ужас... Неудивительно, что этот фильм пробудил интерес у поклонников жанра, положив начало бесчисленным любительским расследованиям и попыткам разобраться в загадочном сеттинге и запутанном сюжете. Неужели маленькая София пережила эти леденящие кровь встречи с призраком? Действительно ли Лейле Галич удалось снять на камеру настоящее привидение? И правда ли мрачные легенды, окружающие фильм, выходят за рамки снятого? Фанаты – «вэшники», как они себя называют – утверждают, что после просмотра пережили мистический опыт, а в стоп-кадрах и размытых дальних планах заключены подсказки. Я уверена, что любой поклонник хочет спросить у своего любимого режиссёра: «Будет ли продолжение?»

Эсме Крэг, отзыв на «Вермиллион» для «Подвала с привидениями», сетевого журнала, посвящённого авторскому кино в жанре хоррор.

Ну или вот ещё статья, которая уподобила фильм Лейлы одновременно работам Дэвида Линча, Кармен Марии Мачадо и всей классической псевдодокументалистике в жанре хоррор. Как если бы «Вермиллион» представлял собой чудовище Франкенштейна, собранное из чужих фрагментов, идей и настроений.

Лейла редко давала интервью и обсуждала свою творческую позицию – за некоторыми исключениями. Когда настойчивый репортёр на вручении премии «Сатурн» загнал её в угол, она сказала знаменитые слова:

– Люди думают, что в Кашор-хаусе живут привидения. Кто я такая, чтобы это отрицать? Я просто держала камеру.

Обозреватели и критики хвалили меня за «реалистичный испуг» и «правдивые реакции», однако моя детская популярность не шла ни в какое сравнение с культом Лейлы. Она вознеслась на вершины славы, которая затем сожрала её живьём.

И всё из-за дома на утёсе.

Из-за Кашор-хауса.

Летом 2017 года мама и папа, профессиональные архитекторы, заключили контракт на реставрацию приморского особняка, выстроенного в начале двадцатого века. Дом стоял в процветающем калифорнийском городке Ливадия. Такого рода работа предполагает полное погружение. Нам предстояло всей семьей поселиться в этом доме.

Чтобы не прерывать занятия в школе, о работе всегда договаривались на лето. Вместо того чтобы ехать в лагерь или валяться на пляже с друзьями, мы проводили каникулы в каком-нибудь захолустном городишке, пока родители превращали чертежи в реальность.

Кашор-хаус был одним из их крупнейших проектов. В отличие от прошлых раз, нам пришлось сменить школу; а когда мы поняли, что ежедневно добираться на занятия слишком сложно, то перешли на онлайн-обучение. Как будто дом требовал получить нашу семью в своё полное распоряжение. Мама с папой старались его преобразить, а он, в свою очередь, преображал нас.

Просто мы тогда этого не понимали.

2.

Мои воспоминания о Кашор-хаусе полны сомнений. Одни вещи я помню с мучительной ясностью, другие похожи на обрывки давних снов, от которых просыпаешься посреди ночи, стиснув зубы и чувствуя, как кровь стучит в ушах. Странные события вне всякой логики, бурные эмоции, леденящий душу страх.

Первые три ночи в Кашор-хаусе стояла такая тишина, что был бы слышен бег мыши по деревянному полу, если бы за окнами не рокотало море. Когда я, смущённая настороженной тишиной Кашор-хауса, сидела в постели ночью, то видела, как над обсидиановыми волнами в усыпляющим ритме скользят лучи маяка. Поначалу мне это нравилось. Дом очаровал меня своей тихой красотой... он нас всех очаровал.

Кашор-хаус построили в двадцатые годы прошлого века, а в 1933 году его разрушило землетрясение. Он много лет стоял пустым, пока его не купили. Загадочный новый владелец и нанял моих родителей, чтобы отреставрировать особняк. Мы прожили там почти год, в уцелевшем восточном крыле. Лейла говорила, что там останавливались все, кто приезжал в Кашор-хаус. Но я забегаю вперёд.

Сразу после приезда мама с папой по уши ушли в работу, предоставив нас с Лейлой самим себе. Как обычно. В те времена я думала, что Лейла самый интересный, красивый и разумный человек на свете. Я подражала сестре во всём, от причёски и манеры сочетать рваные джинсы с просторными блейзерами до взвешенной речи. Каждое слово, произнесённое ею, было дороже золота. Я, маленькая надоедливая шпионка, обыскивала комнату Лейлы, ища секреты в загромождённом шкафу и между страницами дневника. Я восхищалась её быстро растущей коллекцией оккультных предметов, играла с кристаллами, листала книги, носившие такие названия, что по мне мурашки бежали. Приятно было испытывать трепет. Никакой замок не мог меня удержать, никакой тайник не оставался тайником надолго.

Но Лейла всегда была на шаг впереди – непостижимая и недосягаемая.

Я с детства желала знать, где находится сестра. Нюх служил мне лучше любого GPS-приложения. Я таскалась за Лейлой повсюду. По ночам я вылезала из окна и шла за ней, ступая след в след. Но каждый раз я её теряла – она будто растворялась в тени. Конечно, Лейла знала, что я шпионю.

Однажды, когда я в очередной раз за ней пошла, она подождала меня на углу нашей улочки, в неровной тени аккуратно подстриженных кустов. Лейла была раздражена, судя по тому, как она постукивала пальцами по бедру, но... не только. В её тёмных глазах читалось любопытство. Ей понравилась моя ловкость? Моя преданность льстила сестре? В конце концов, я была самой большой фанаткой Лейлы задолго до «Вермиллион», задолго до того, как появилась орда «вэшников».

– Если я тебе скажу, куда иду, ты вернёшься домой? – спросила она.

Мы заключили договор. Я перестану следить за сестрой – пусть живёт своей загадочной ночной жизнью. А Лейла за это будет рассказывать мне о своих вылазках.

Я страстно ждала её рассказов. О мальчиках, с которыми она целовалась. О подпольных клубах, в которых танцевала. О барах, в которых бывала – при помощи поддельного удостоверения личности, позволявшего моей сестре, которой едва стукнуло шестнадцать, проникать в совершенно немыслимые места. Родители ничего не знали. Лейла в их присутствии отлично играла роль воспитанной девочки. Но я знала настоящую Лейлу.

По крайней мере, мне так казалось. И я хранила её секреты.

Равновесие длилось до приезда в Кашор-хаус.

В этом доме мы нарушили все правила. Наши жизни так переплелись, что я уже не знала, где заканчивалась Лейла и начиналась я.

Естественно, когда Лейла заинтересовалась историей Кашор-хауса, я последовала её примеру.

Помимо блужданий по опалённым солнцем улицам Ливадии и поглощения кофе со льдом и шоколадных кексов, мы проводили время, роясь в запылённых городских архивах и болтая с местными. Я даже не задавалась вопросом, почему Лейла сразу после переезда начала настоящее научное исследование. Может быть, её попросили родители, желавшие отыскать оригинальные планы Кашор-хауса. Но, как выяснилось, Лейлу интересовали вовсе не чертежи. Впрочем, я и не знала, что сестра искала нечто конкретное... призрака. Настоящее привидение. И нашла. Так, во всяком случае, решили фанаты.

Мы выяснили, что Кашор-хаус построили для Петра фон Гана, барона русского происхождения, якобы чёрного мага. Этот шарлатан выдавал себя за брата мадам Блаватской. Помимо хорроров, Лейла всерьёз увлекалась оккультизмом. Хрустальные шары, свечи, заклинания и всё такое. Когда речь зашла об истории Кашор-хауса, тёмный маг просто обязан был её заинтересовать.

Фон Ган выстроил Кашор-хаус по образцу семейного поместья – Ласточкиного Гнезда в Ялте. Ливадия, с её высоченными скалами, оказалась идеальным местом для того, чтоб отдать дань памяти покинутой родине. Говорили, что особняк был назван в честь несчастной возлюблённой барона, знаменитой балерины, эмигрантки Адрианы Кашаровой. Её короткая, но бурная жизнь оборвалась во время землетрясения 1933 года, когда скала, на которой стоял дом, дала трещину. Принимавшая солнечную ванну Адриана рухнула в море вместе с частью внутреннего дворика.

Тело так и не нашли.

Ходили и другие слухи – например, что название Кашор-хауса содержало в себе имя некоей демонической сущности, которую фон Ган призвал, желая заключить договор в стиле Фауста. Демон, который жаждал заполучить человеческое тело и любил красный цвет, надул барона и отказался уходить. С тех пор он обитал в доме.

Только когда Лейла начала фиксировать нашу жизнь на камеру, я стала понимать, чтó за место мы называли домом. Будь я внимательнее, я, возможно, догадалась бы, что Лейла действует не наугад. Но я была слишком заворожена, чтобы в чём-то заподозрить сестру или понять, как сильно она рискует.

В начале нашего пребывания в Кашор-хаусе меня как будто постоянно окружал густой туман. Всё время было что-то не так – кружилась голова, тошнило, давило в груди. Когда я пожаловалась родителям, они решили, что это нервы, или аллергия на пыль, или просто первые месячные, хотя они действительно случились тем летом, только позже.

На четвёртую ночь в Кашор-хаус произошли странные вещи. Ту ночь я помню с отчётливостью, которой недостаёт многим моим более поздним воспоминаниям.

Мама уже легла спать, когда свет вдруг замигал и погас; папе пришлось идти к распределительному щиту. Лёжа в тёмной комнате, я прислушивалась к его удаляющимся шагам. И тут явилась Лейла и посветила фонариком мне в лицо.

– Пора встать и отправиться на поиски, София Премудая, – сказала она, театрально раскланиваясь. – Ночь наша. Секреты Кашор-хауса нас ждут.

Она начала в шутку звать меня Софией Премудрой, когда мне было лет шесть. Я не отличалась мудростью – по крайней мере, на свой взгляд, – но походила на учёную сову из какого-то мультика. У меня были большие круглые глаза и кустистые брови. Ну и вдобавок моё имя означает «мудрость».

Лейла поманила меня за собой. Наши привычные роли переменились: я перестала быть младшей сестрой, которая украдкой преследует старшую. Но и в этом приключении я не была равноправной участницей. Подозреваю, Лейла уже держала в уме фильм и мою роль в нём. Но если бы тогда у меня и возникли какие-то подозрения, я бы от них отмахнулась. Я не желала сидеть одна в темноте – и пошла за Лейлой, которая освещала путь фонариком.

В ту ночь мы обнаружили тайную комнату, полную карнавальных костюмов и реквизита. Парики, закрученные усики, как у Эркюля Пуаро, лакированные потрескавшиеся маски. Старинные веера из лебединых перьев. Искусственные руки, уши, носы. В свете фонарика комната и её содержимое выглядели зловеще. Не требовалось больших усилий, чтобы вообразить, что всё это – сброшенные личины, которые носили во время какого-то тёмного ритуала.

Стены были занавешены простынями. Лейла сняла одну из них и взвизгнула. Казалось, со стены на неё прыгнул призрак. Лейла отступила на шаг, и призрак повторил её движение. Это было зеркало. Мы обе рассмеялись.

Она стащила остальные простыни. Зеркала были повсюду. В воздухе повисла пыль, и мы расчихались. Сразу мы этого не заметили, но потолок тоже был зеркальным. Кашор-хаус в нём казался вывернутым наизнанку.

Лейла взяла со столика старомодные очки в прямоугольной оправе. Одного стёкла недоставало, другое треснуло. Лейла надела их и устремила луч фонарика себе в лицо, а потом заплясала в темноте, кружась и корча рожи.

Впоследствии она воссоздала эту сцену в «Вермильоне», в эпизоде под названием «Гардеробная барона фон Гана». Лейла была за кадром – она держала камеру, а я танцевала в этих самых очках, и в свете фонарика моё лицо казалось призрачным.

Вы думаете, раз Лейла назвала свой фильм в честь цвета, который нравился демону фон Гана, значит, в фильме были реки крови, текущие с потолка, и ещё какая-нибудь жесть? Ничего подобного. Лейла снимала не расчленёнку, а нечто совсем иное.

3.

Фильм, снятый Лейлой, и наша жизнь в Кашор-хаусе ушли в прошлое, однако события пятилетней давности продолжают на меня влиять.

Два года назад сестра пропала.

В последний раз мы общались в ту ночь, когда она исчезла.

«Я это делаю ради тебя. Я тебя люблю. Прости».

Это было её последнее сообщение. Лейла, видимо, думала, что я понимаю, о чём речь, но я до сих пор теряюсь в догадках. На мой взгляд, извиниться Лейле следовало только за то, что она сделала меня звездой своего фильма. Её послание ни о чём мне не говорило.

Пытаясь восстановить события, которые привели к исчезновению Лейлы, я обнаружила запись разговора со службой спасения. Соседка Лейлы по общежитию набрала 911, почуяв запах едкого дыма из комнаты моей сестры. Когда я читала эту запись, мне казалось, что я вдыхаю едкий дым. Но спасатели, приехав, не обнаружили следов пожара. Нет. Они увидели окровавленные стены, а на ковре – остатки круга из чёрной соли. Лейла исчезла.

Полиция поначалу решила, что сестру похитил какой-нибудь чокнутый «вэшник». Но затем появились новые улики. Камеры наблюдения на кампусе запечатлели Лейлу, которая выходила из общежития незадолго до звонка соседки в службу 911. Она подошла к ближайшей парковке, села в машину и исчезла в ночи. Хотя номер машины разглядеть не удалось, полицейские предположили, что это такси. Однако денег с карточки Лейлы никто не снимал.

У сестры не было с собой никаких вещей, не считая того, что могло лежать в карманах. Отслеживать её стало всё труднее по мере того, как загадочная машина ехала по шоссе 101 в сторону океана, а потом... Лейла пропала вообще. Как будто перестала существовать – только что была тут, потом исчезла, совсем как призрак в фильме. Но, в отличие от заглавного героя «Вермиллион», который всегда возвращается, машина так и не вернулась, и Лейла тоже.

Камеры глючат. В цифровые записи вкрадываются ошибки. Так полицейские сказали моим родителям. Не считая направления, в котором ехала машина, ничто не связывало Лейлу с Ливадией... с Кашор-хаусом.

Но я знаю, что Лейла отправилась именно туда.

Зачем? Что-то её вынудило? Может быть, ей правда угрожал какой-то фанат?

Примерно через год после исчезновения Лейлы появилась новая ужасающая улика. Но, поскольку существовала она лишь короткое время, полицейские не поверили мне, когда я им позвонила. Они не видели того, что видела я – фотографию Лейлы, в том виде, как она вышла из общежития. Лейлы на пороге Кашор-хауса.

Фотография пропала из Сети очень быстро – она как будто возникла нарочно, чтобы её увидела я, и больше никто. Фото выложили на сайте «Алый ужас», закрытом сетевом сообществе, в котором творчество Лейлы считалось реально пережитым опытом, а не конструктом поп-культуры. Никто в точности не знает, как возник «Алый ужас» и кто его модерирует. Впервые я услышала про этот сайт вскоре после того, как «Вермиллион», начав с бесплатного ролика на Ютубе, стал широко известен. В одной из рецензий упоминался быстро растущий форум, куда стекались фанаты, чтобы поделиться личным опытом после просмотра фильма. Там беседовали о призраках в искусстве... во всяком случае, в кино.

Сначала я зашла на сайт из любопытства. И тут же обнаружила, что доступ закрыт. «Алый ужас» не похож на другие фанатские форумы. Завести аккаунт, заплатить вступительный взнос... нет, всё не так просто. То есть взнос нужно заплатить, но не деньгами, а рассказами – историями о подлинном опыте встречи со сверхъестественным, о том, что невозможно объяснить. О том, что связано с Лейлой и её фильмом.

На форуме можно найти информацию обо всём, что касается «Вермиллиона» и Лейлы, – от некромантии и спиритизма до моды и макияжа. Целый тренд посвящён сравнению оттенков красной помады с цветом платья, который носит существо в фильме. Другой раздел, под названием «Умеют ли мёртвые танцевать?», предлагает пошаговую реконструкцию танца, который я исполняю в одной из самых жутких сцен. Есть закрытый раздел, посвящённый Пути, – там обсуждают мистические знаки, связанные с фильмом. Мне пока не удалось получить туда доступ; он напоминает святая святых, куда допускаются только посвящённые.

Есть раздел «Лейла Галич жива», который фанаты создали, чтобы обмениваться сообщениями о том, где и когда мою сестру якобы видели. Он возник вскоре после исчезновения Лейлы. Я туда проникла, раздобыв фейковые учётные данные через одну подпольную онлайн-контору, которая предлагает полную анонимность и не отказывается иметь дело с несовершеннолетними. Некоторое время этот раздел даже был полезен, а потом я обнаружила нечто необъяснимое – фотографию моей сестры на крыльце Кашор-хауса.

Насколько я могла судить, тут обошлось без фотошопа; это не была старая фотография Лейлы или моя, отредактированная так, чтобы я стала похожа на сестру. На снимке была Лейла – озарённая лунным светом, она тянулась к дверной ручке. Её лицо, невероятно грустное, а ещё – отчаянное, до безрассудства, поразило меня. Я лишь один раз видела Лейлу такой – когда на съёмках случилась неприятность и я чуть не погибла.

Когда я увидела фотографию – доказательство последнего местонахождения Лейлы, – то испугалась так, что аж перед глазами поплыло. Как будто сам Кашор-хаус тянулся ко мне сквозь пространство и время, как будто чья-то когтистая лапа тащила меня к себе, схватив за руку. Как будто Кашор-хаус звал меня домой.

Я сидела в своей комнате, словно окаменев, и смотрела на фотографию, пока она не начала расплываться. Что это, моя сестра повернулась? Её губы шевельнулись, произнося моё имя?

«Алый ужас» не позволяет делать скриншоты и скачивать снимки. Тогда я этого не знала. Я жала кнопку на ноутбуке раз за разом. Сайт перезагрузился, и меня выбросило. Когда я снова вошла, фотография уже исчезла.

Родители мне не поверили. Полиция тоже. Они сказали, что мне мерещится. Или ещё хуже – что я пытаюсь привлечь к себе внимание.

В конце концов полицейские, хотя и неохотно, обыскали Кашор-хаус. Они не нашли ничего, кроме паутины и мусора. С тех пор как родители закончили работу, особняк стоял пустым, и люди его сторонились. Интересно, что случилось с последними владельцами Кашор-хауса? Почему они отказались от планов, которые имели на дом?

Что касается Лейлы, я знала, что она не сбежала и не покончила с собой. Кто-то её забрал – и, возможно, сфотографировал на крыльце дома. Но никто из видевших мою сестру в ту ночь – от загадочного водителя до фотографа, который наблюдал за ней издалека, – не связался с полицией.

Вся правда о том, что случилось с Лейлой, скрыта где-то там, и она связана с Кашор-хаусом – и, вероятно, с фанатами «Вермиллиона». Чтобы найти сестру, нужно мыслить, как «вэшник».

Вот почему я возвращаюсь туда, где всё это началось и где Лейлу видели в последний раз.

Я возвращаюсь в Ливадию, где беспокойным сном на осыпающейся скале спит Кашор-хаус. Вместо того чтобы отдыхать у озера с друзьями, наслаждаясь летним солнцем, я уже не первый час сижу в трясущемся фургоне с двумя соседками. Одна из них, оператор, угрюмо молчит, а вторая, продюсер, что-то нервно пишет в телефоне. Но через несколько часов мои мучения окупятся. Я встречусь с человеком, который помог мне вернуться в Ливадию. Он ждёт меня в Кашор-хаусе, вместе с секретами, оставшимися от сестры.

Целый год я провела, планируя это втайне от мамы с папой. Если – когда – родители узнают о моих настоящих планах на лето, проведённое вне их поля зрения, они придут в ярость; но я готова заплатить эту цену за ответы, которые ищу. Надеюсь, моё тщательно составленное алиби не раскроют и друзья сохранят тайну. Я слишком далеко зашла, чтобы отступиться.

Я должна знать, что случилось с Лейлой.

4.

Я не верю в призраков и никогда не верила, во всяком случае как в нечто осязаемое, то, что можно почувствовать или увидеть. Даже жизнь в доме, якобы населённом привидениями, и съемки в фильме ужасов меня не переубедили. Я видела, на что способна Лейла. Она придумывала пугающий реквизит, чтобы добиться от меня нужной реакции, и всегда была рядом, с камерой наготове, чтобы заснять мой испуг. Однако я верю в силу памяти; верю в призраков как в остатки сильных эмоций, которые мы некогда пережили. Со временем я усвоила, что призраки по большей части молчат. Но бывают минуты, когда внешний шум ненадолго стихает... и тогда они появляются. Я годами слышала призраков давно минувшего лета – и отказывалась их слушать. Но я уже не двенадцатилетняя девочка. Мне семнадцать, столько же, сколько было Лейле, когда она сняла «Вермиллион». И я готова выслушать то, что пытаются сказать призраки Кашор-хауса.

В моей душе лежит водораздел, чёткая линия между временем, прожитым с Лейлой в Кашор-хаусе, и всем, что случилось позже. Я знаю, что это ненормально, но бороться не хочу. Я боюсь минуты, когда огонь, горящий во мне, погаснет. Но, быть может, ещё больше я боюсь минуты, когда найду то, что ищу. Когда найду Лейлу. Что тогда будет меня воодушевлять? Кто я, помимо мыслей о призраках прошлого?

У меня руки чешутся от нетерпения; хочется взять телефон и зайти на «Алый ужас». Часами листать страницы, изучать жуткие посты «вэшников» – это вошло в привычку с тех пор, как я увидела ту фотографию. Я боюсь что-то пропустить – ещё одно фото, ещё одну подсказку.

Но я знаю, что прямо сейчас заходить на сайт не стоит. Я не одна – и, более того, на меня направлена камера, которая фиксирует каждое моё движение. Это плата за временный доступ в дом, сожравший мою сестру. Мне придётся принять участие в съёмках документального фильма в честь пятилетней годовщины выхода «Вермильона». Родители не знают, чем я занята, и я намерена держать их в неведении как можно дольше. Тот, кто всё это придумал – Эразм Сойер, – снял Кашор-хаус на несколько недель. Поскольку дом привлекает фанатов, как свеча мотыльков, я от души надеюсь, что съёмки, которые проводятся без огласки, останутся тайной, во всяком случае до конца процесса.

Мы опаздываем, а значит, деньги тратятся впустую. Петра, наш продюсер, так сказала во время последней остановки, примерно через час после выезда из Фресно. С тех пор водитель непрерывно жал на газ. Лейлу уже давно бы укачало – но её тут нет. А я есть.

До Ливадии мы добираемся на закате.

Отчасти я благодарна, что мы спешим: быстрая езда не позволяет задумываться. Отчасти я напугана до паралича.

Внешне этот прилизанный райский уголок не изменился за минувшие пять лет. Идеальные, как на картинке, домики стоят, не ведая об ужасе, таящемся в Кашор-хаусе. Изгибаются белые мощёные улочки, как в сказке.

У меня звонит телефон.

Мне сразу делается зябко. В машине лютый холод – включён кондиционер, – но дело не в этом. Телефон остаётся лежать в кармане. Вероятно, пришло ещё одно сообщение от друзей. Очередное селфи с озера. У меня мало друзей, но те, что есть, – друзья настоящие, их доверие я заслужила тяжким трудом. Они обеспечивают мне прикрытие на время съёмок.

Вот о чём я стараюсь не думать: каждый раз, слыша знакомый звонок, я вспоминаю о сестре. Пусть даже я давно уже перестала ждать сообщений от Лейлы.

– Ещё один комментарий, пока не приехали, – говорит Петра, прерывая ход моих мыслей.

Я смотрю в окно в поисках вдохновения. Камера скользит по мне. Мириам деловита и загадочна – она в основном молчит, но её присутствие интригует. Интересно, каким она видит мир через объектив, какой видит меня. Я мельком замечаю своё отражение в её круглых очках – и отворачиваюсь.

– Вон там знаменитое местное кафе.

Не обращая внимания на камеру, направленную мне в лицо, я указываю на ярко-розовый навес, который пролетает мимо так быстро, что невозможно его запечатлеть.

– Лучшее мятно-шоколадное мороженое в округе, – добавляю я.

Не помню, ела ли я его. Впрочем, никому об этом знать не надо. Мои воспоминания о том давнем лете полны провалов, но это только моё дело.

Когда мы приближаемся к цели, в фургоне наступает неестественная тишина. Мириам не перестаёт снимать, даже когда я отворачиваюсь и прислоняюсь головой к окну, делая вид, что всё хорошо, что мне вовсе не предстоит встреча со всеми детскими ужасами.

У подножия утёса – пост охраны. Это что-то новенькое. Фургон останавливается, и дружелюбный охранник проверяет наши документы. Похоже, Эразм Сойер не хочет, чтобы фанаты Лейлы наносили нам непредвиденные визиты.

Кашор-хаус высится над Ливадией, как властелин, обозревающий свои земли. Чем больше мне открывается с каждым поворотом извилистой дороги, тем меньше я верю, что когда-то называла это место своим домом.

Ещё несколько минут, ещё один поворот – и мы на месте. Первой вылезает Петра, за ней Мириам, которая снимает, как я выбираюсь из машины. Шум океана поглощает шарканье моих ног.

Лёгкая дымка окутывает особняк, цепляясь за шпили башенок. Фанаты Лейлы часто называют Кашор-хаус замком. В чём-то они правы. Массивный, блещущий стальными балками и толстыми стёклами, он действительно похож на сказочный замок. Время и расстояние не лишили его прелести. От этого зрелища дух захватывает.

С того места, где я стою, не видно террасу, нависшую над морем. Но я знаю, как она выглядит, если смотреть на неё с пляжа под утёсом.

Каждый раз, когда Лейла отправлялась вниз, на пляж, чтобы найти эффектный ракурс или снять красивый пейзаж, я следовала за ней. Мои босые ноги были мокры от морской воды и облеплены песком. Лейла наводила камеру на Кашор-хаус, и мы шли по берегу, пока не достигали глубоких луж, оставленных приливом у подножия утёса. Когда я стояла там, в тени Кашор-хауса, меня охватывал странный холодок. Сначала он леденил пальцы на ногах, потом полз все выше, пока веки не наливались свинцом.

Лейлу влекло к этим глубоким лужам, а меня они пугали. От них неприятно пахло плесенью и гнилью. Как будто кто-то утонул. Когда я пожаловалась Лейле, она отмахнулась.

– Вода в них не застаивается, – сказала она.

Иными словами, если бы кто-то там и утонул, его бы рано или поздно смыло в море.

Но запах не проходил.

Поскольку наружная терраса Кашор-хауса была полностью восстановлена нашими родителями, в детстве мне не приходило в голову задаваться вопросом, какие части старого здания – те, что рухнули от землетрясения, – по-прежнему покоятся на дне этих ям. Потом у меня возникла жуткая мысль, что кости Адрианы Кашаровой лежат там, наполовину погребённые в песке и иле; облепленные водорослями, они служат убежищем для суетливых крабов. Но теперь я знаю, что это нелогично. Во-первых, останки Адрианы искали везде, а во-вторых, кости с тех пор наверняка превратились бы в прах.

Я так долго смотрю на Кашор-хаус, что глаза начинают слезиться.

– Представляю, как ты скучаешь по Лейле, – говорит Петра. – Я думаю, её дух с нами.

Она неверно истолковала мои слезы. Когда люди говорят, что чей-то дух с нами, они не имеют этого в виду буквально, однако я искренне надеюсь, что Петра ошибается. Одного страдающего духа в Кашор-хаусе достаточно. Двух мы не выдержим.

5.

Камера следует за мной, пока я иду по кирпичной подъездной дорожке к двери. Я останавливаюсь на крыльце, разглядывая изысканную дверную ручку в форме лебедя. Этот лебедь появляется в первом же эпизоде «Вермиллиона»: ручка медленно поворачивается, словно сама собой, и дверь отворяется. Если поставить видео на паузу, можно мельком заметить мою тень. Это я поворачивала ручку изнутри.

Отполированная бронза не утратила блеска. Я думаю о том, как Лейла взялась за ручку, повернула её, как скрипнул металл... Я стою там, где стояла моя сестра в ту ночь, когда исчезла.

– В фильме лебедь символизирует приглашение, тайну, которую нужно раскрыть, – произносит за кадром голос Петры.

Я знаю – она хочет, чтобы я сказала нечто значительное. Но я в растерянности.

Вся та информация, которую Лейла нашла про Кашор-хаус, никак не объясняла обилие лебединой символики в доме. Местный любитель истории, с которым сестра познакомилась, сказал, что в Кашор-хаусе якобы разбросаны девяносто три изображения лебедя. Но, как мы ни старались, нам удалось найти только восемьдесят пять. Любовь барона к лебедям была, вероятно, чисто художественным решением, которое приобрело дополнительный зловещий смысл лишь благодаря Лейле.

Но Петра наверняка хочет услышать что-нибудь поинтереснее.

– У Лейлы была идея... – я собираюсь с мыслями и поворачиваюсь к камере. – Мать барона фон Гана происходила из семьи Лебедевых. Возможно, эта птица служит отсылкой к родовому имени.

– А ты что думаешь, София? – спрашивает Петра.

Я вздыхаю и придаю лицу меланхоличное выражение.

– Я всегда думала, что лебедь связан с самой Адрианой Кашаровой. Она ведь была балериной и училась у знаменитой русской танцовщицы-эмигрантки. На сцене её часто называли лебедем...

Я берусь за ручку. Ребристая поверхность касается чувствительной ладони, и я ощущаю лёгкую дрожь. Отчасти я ожидаю, что телефон в кармане снова пискнет, но он молчит. Я открываю дверь.

Таща за собой чемодан, я вхожу в просторную, небывало роскошную прихожую. Это место я помню совсем другим. Когда родители вели восстановительные работы, все помещения были окутаны плёнкой и обтянуты оградительной лентой. Снимая «Вермиллион», Лейла должна была осторожно двигать предметы, не привлекая внимания родителей, чтоб расчистить место для моих постановочных встреч с призраком. Но теперь я вижу большое помещение, полное естественного света. Шёлковые вышитые обои. Парчовые шторы с золотой нитью. Мебель в стиле ар-деко – хорошо сохранившиеся оригиналы или великолепная имитация. Это сравнение устарело лет на десять, но тем не менее я вспоминаю роскошный интерьер «Титаника». Недостаёт только обречённого оркестра в углу, играющего «Иду к тебе, Господь».

Некогда барон и его возлюбленная Адриана встречали гостей в этой блистательной прихожей. Писатели, ученые, политики, интеллектуалы из числа эмигрантов собирались здесь, в великолепном жилище фон Гана. Они проводили спиритические сеансы, играли в рискованные сексуальные игры, обсуждали политику. Скандально известные праздники барона затягивались до утра. А поутру, протрезвев, усталые, но довольные гости и хозяева спускались по каменной лестнице, вырубленной в скале, на песчаный пляж, чтобы полюбоваться восходом.

Теперь в Кашор-хаусе кишит совсем другая публика. Съёмочная группа устанавливает освещение и камеры – такое ощущение, что все они направлены на меня. Пять лет назад мне казалось, что за мной постоянно следят, и причина была не только в вездесущей камере Лейлы. Казалось, сам Кашор-хаус не сводит с меня глаз. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что мне не мерещится – за мной действительно следят, но по крайней мере это техника, а не призраки, созданные Лейлой.

«Я здесь. Я вернулась».

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Во что я ввязалась?

Почему мне хочется развернуться и бежать без оглядки?

Я поднимаю голову и встречаю взгляд Эразма Сойера – нашего режиссёра. Он спускается по парадной лестнице со второго этажа и направляется ко мне. Мы впервые видимся вживую; он не сводит с меня гипнотизирующего взгляда, даже когда я отвожу глаза. Мы говорили по телефону и в Зуме, переписывались, но при личной встрече Эразм – высокий, широкоплечий, с окладистой чёрной бородой – оказался гораздо эффектней, чем я думала.

– София, я очень рад, – говорит Эразм, пожимая мне руку.

Ладонь у него сухая и шершавая, необычная на ощупь.

– Спасибо, что согласилась приехать и дала мне возможность начать съёмки. Я знаю, тебе это нелегко.

– Спасибо, что взялись это осуществить, – отвечаю я, дипломатично воздерживаясь от упоминания своих подлинных планов.

Я здесь, потому что Эразм – мой пропуск в Кашор-хаус, шанс проникнуть туда, где в последний раз видели Лейлу.

Когда Эразм впервые, больше года назад, связался со мной и заговорил о съёмках документального фильма, который увековечил бы творческое наследие моей сестры, я поначалу отказалась в этом участвовать. Даже его внушительная репутация меня не убедила. Я слишком часто обжигалась в токсичном фэндоме «Вермиллиона». Всякий раз, когда я слышу: «Я большой поклонник Лейлы Галич», мне хочется бежать.

Но проклятая фотография Лейлы на пороге Кашор-хауса всё изменила. Она влекла меня, как песнь сирены.

Я отчаянно хотела сюда вернуться. Очень быстро я прониклась идеей приехать в Кашор-хаус и обыскать все закоулки в поисках Лейлы.

«Вэшники» говорят, что «Вермиллион» – загадка; фильм тесно связан с домом и его историей, и в сюжет вплетены призрачные подсказки.

Если я разгадаю эту загадку, вернётся ли сестра?

Я написала Эразму и согласилась. Если сотрудничество с ним – единственный способ проникнуть в Кашор-хаус, ничего не поделаешь.

Мне необыкновенно повезло, что он пожелал снять фильм в честь годовщины выхода «Вермильона». Как будто вселенная услышала мой призыв и в самый подходящий момент откликнулась. В глубине души я гадаю, отчего Эразм так интересуется Лейлой и её творчеством, но, если я буду приставать с вопросами к режиссёру, моё пребывание в Кашор-хаусе, возможно, закончится, не успев начаться. Без Эразма и его проекта мне бы пришлось довольствоваться типичными фанатскими приёмами, и, вероятно, меня бы поймали через пять минут после проникновения в дом. По крайней мере, я так думаю. Полиция заявила, что в Кашор-хаусе установлена сигнализация – однако моя сестра в ту ночь почему-то не попалась. Она словно прошла сквозь дверь и немедленно растворилась в тени.

И вот я здесь – и готова сниматься; при этой мысли по мне бегут мурашки. Насколько я понимаю, отчасти фильм будет документальный, отчасти игровой. По словам Эразма, всё зависит от меня самой. Но я уже не двенадцатилетняя девочка с наивными глазами, полными искреннего ужаса. Кроме того, со времён «Вермиллиона» я нигде не снималась. Интересно, как он представляет себе Лейлу. У Эразма ведь есть какая-то концепция, так? Моя сестра – юный гений? Человек, раз в жизни создавший великое произведение? Странная, психически неуравновешенная девочка с извращённым взглядом на мир?

Об Эразме Сойере известно на удивление мало – он скуп на подробности. Помню, где-то я читала, что с будущей женой он познакомился ещё в школе; в настоящее время он вдовец... и всё. Эразм – не скандальная знаменитость, он не мелькает в соцсетях и даже о своих фильмах не особо распространяется. Настоящее воплощение «смерти автора». В этом смысле Эразм похож на Лейлу. Талантливый, замкнутый, загадочный.

Тайна окутывает и нынешний проект Эразма. О нём нигде официально не сообщали – только намекали.

Я отчаянно хотела одного: чтобы команда Эразма добилась допуска в Кашор-хаус. Мы практически не обсуждали детали съёмок, только основные моменты.

– Мне не терпится начать, – говорю я. – В смысле... официально. Мириам засняла всю нашу поездку.

– Для тебя приготовили твою старую комнату, – добродушно говорит Эразм.

Мою старую комнату.

Комнату, в которой я боялась каждой тени. Я улыбаюсь, скрывая растущую тревогу, и украдкой оглядываю прихожую.

– Мой сын поможет тебе донести вещи. Артур, иди сюда, поздоровайся с Софией, – зовёт Эразм.

– Да не надо мне помогать... – начинаю я, и тут передо мной возникает юная копия Эразма Сойера, только без бороды. Видимо, это и есть Артур. Он берёт мой чемодан.

Я не знала, что у Эразма есть дети. Никто и словом не обмолвился, что на съёмках будет присутствовать его сын.

Я раздумываю об Артуре, шагая за ним по лестнице. Он примерно моих лет. Высокий, как отец, но внушительным его не назовёшь – просто долговязый. Рваные чёрные джинсы. Рыжевато-каштановые волосы, обрамляющие лицо мягкими волнами. Взгляд уклончивый, но в тёмных, чуть припухших глазах Артура я успела заметить усталость. Интересно, сколько ночей он тут уже провёл, помогая отцу подготовить съёмочную площадку. Что он думает об этом доме? Видит ли движущиеся тени, как видела я пять лет назад?

Мы поднимаемся по кованой железной лестнице, и я стараюсь не думать о печально известной сцене из «Вермиллиона». Действие одного из первых эпизодов происходило прямо тут, и родители устроили нам разнос, едва не положив конец всему предприятию. Но в конце концов Лейла настояла на своём. Как обычно.

Мириам движется за нами. Ещё один оператор снимает нас со второго этажа, под таким углом, чтобы не лезть в кадр к Мириам. Нужно будет как-то привыкнуть к этому...

– Как тебя называют друзья? Софи? – спрашивает Артур, когда мы приближаемся к верхней площадке.

– София.

Пусть и не думает звать меня уменьшительно-ласкательным именем.

Телефон пищит. Пришло сообщение.

– Значит, София, – говорит Артур весело.

Телефон опять пищит. И опять. И опять.

– Твой парень? – поддразнивает Артур таким тоном, как будто мы старые друзья.

Я ловлю его взгляд, отворачиваюсь и хмурюсь.

– Я устала, – говорю я, отчего-то смущаясь при мысли о том, что нас снимают. – Просто покажи мне мою комнату, ладно?

– Ладно, София Премудрая.

Знакомое обращение, сорвавшееся с его губ, вселяет в меня скверное предчувствие. Я хочу сказать Артуру, чтобы он никогда больше так не делал, но не желаю, чтобы это засняли на видео. Я киплю молча.

Артур несёт мои вещи к знакомой двери в конце коридора. Хорошо, что он не видит моего лица. Я вынуждена иметь дело с Эразмом. Но Артур... Даже не знаю, что о нём думать, как себя вести. Это незнакомец. Не люблю незнакомцев.

– Крепких снов, добрая душа, ночь укроет тебя своим крылом, – произносит он, не сводя с меня глаз.

– Ты «вэшник», да? – спрашиваю я.

Как будто и так непонятно. Он дословно цитирует потусторонний закадровый голос из «Вермильона».

– Что, тоже ищешь Семь Знаков?

Я стараюсь говорить спокойно, хоть и злюсь на себя за то, что попалась на крючок. Может, Артуру велено любыми способами меня разговорить? Или всё хуже, чем я думала, и он действительно чокнутый фанат?

Артур серьёзнеет. Его лицо становится задумчивым.

– Да, наверное, меня можно назвать «вэшником», – признаёт он. – Но разве я виноват? Твоя сестра создала настоящий шедевр, который продолжает нравиться людям...

– Ага, и пропала.

Я даже не стараюсь скрывать горечь.

Он прав насчёт того, что творение Лейлы у многих находит отклик, но что, если здесь и кроется трагедия? Что, если для кого-то этот отклик оказался слишком сильным? Детективы признали, что дело Лейлы зашло в тупик. Сестра как сквозь землю провалилась. Пропала без вести. Сгинула. Эти неопределённые слова ни на кого не указывают. Но кто-то же сделал загадочное фото Лейлы. Кто-то видел, как она входит в Кашор-хаус, чтобы исчезнуть навсегда.

Я никогда не переставала верить, что Лейла жива. Но вдруг её где-то удерживают насильно? Ведь у «вэшников» от «Вермиллиона» просто крышу сносит.

– Прости, – говорит Артур – судя по всему, искренне.

Но искренность можно сымитировать; меня и раньше обманывали. На что только не идут фанаты Лейлы, чтобы подобраться поближе, соприкоснуться с теми, с кем соприкасалась она. Какие-то дебилы рылись в нашем мусоре и взламывали наш почтовый ящик. Один тип попытался заманить Лейлу в машину, когда она переходила дорогу возле кампуса. Другой влез в её комнату в общежитии и украл из корзины для белья грязную одежду.

Мне тоже досталась доля нежеланного внимания. Меня разводили в соцсетях, прося «статью для журнала» или «сочинение для школы»; однажды даже предложили стипендию в каком-то колледже за подробный рассказ о Лейле и её проклятом фильме. Понадобились годы, чтобы найти настоящих друзей, которым можно было доверять. На свидания я ходила очень редко; парень, с которым я в последний раз целовалась, оказался – сюрприз! – «вэшником». После второго свидания я получила извещение о новом посте в его блоге: он описывал опыт «личного и близкого общения» с «Софией Галич, теперь уже взрослой».

Мне до сих пор мерзко об этом вспоминать.

При взгляде на Артура Сойера внутренний голос молчит. Но я не могу себе доверять. Не на все сто.

– Надеюсь, ты не из тех психов, которые следят за нашим домом, – с каменным лицом говорю я, пытаясь понять, не обманывает ли он меня.

– Вот что ты обо мне думаешь? – Артур усмехается, но глаза у него грустные. – Ничего себе первое впечатление.

Он словно хочет сказать что-то ещё, но потом делает преувеличенно любезное лицо и отступает в сторону, предоставив мне честь самой открыть дверь... мне и камерам, которые следуют за мной по пятам.

– Что, суперфанат, страшно? – с мрачной язвительностью спрашиваю я.

Я чувствую нечто, едва открыв дверь – ещё даже не успев войти. Сверхъестественно тяжёлый взгляд падает на меня, прежде чем я замечаю его источник. Мне тут же становится трудно дышать.

Вермиллион.

Призрак терпеливо ждал моего возвращения.

Чёрт.

Я к этому не готова.

Вермиллион не настоящий, его придумала Лейла. Но...

Так. Подождите.

Я моргаю и понимаю, что это просто портрет.

Сделав вдох, я с облегчением думаю, что Мириам не успела снять моё лицо, искажённое смертельным ужасом.

Камеры направлены мне в спину. Надеюсь.

Я отваживаюсь поднять глаза.

Не припомню, чтобы над моей постелью раньше висел портрет Адрианы Кашаровой в полный рост.

Её синие глаза следят за мной.

Я с запозданием понимаю, что от моего движения сработала камера, висящая напротив двери. Мне поставили ловушку и засняли мой испуг. Эразм знал, что я отреагирую именно так. Все были готовы и ждали.

И тут меня охватывает совсем другое чувство. Ярость.

6.

В отсутствие Эразма Сойера я обрушиваюсь на его сына.

Артур перестаёт улыбаться, когда видит моё искажённое лицо.

– Так и будет, да? – интересуюсь я, забыв про Мириам, которая торчит в коридоре, и про камеры вокруг.

Он ёжится.

– Дешёвые эффекты? Вы будете пугать меня на каждом шагу, потому что это здорово выглядит на камеру? Какая мерзость!

Всё повторяется. Лейла, снимая «Вермиллион», делала то же самое – пугала меня, свою младшую сестрёнку, до чёртиков и снимала мою реакцию. Раз за разом. Я была слишком мала и преданна, чтобы возмутиться.

Артур умоляюще вскидывает руки, но даже не пытается изображать полное неведение.

– Это просто портрет, – говорит он, переводя взгляд с картины на меня. – Новый владелец недавно купил его на аукционе. Папа подумал – вот будет здорово. Он говорит, ты отлично знаешь историю дома. Прости, если мы тебя напугали. Честно говоря, он и правда стрёмный.

Возможно, Артур просто изображает сожаление, чтобы меня задобрить, но я невольно смягчаюсь. Покраснев, я отхожу в сторонку и надеюсь, что упавшие на лицо волосы скроют мой румянец.

– Прости, что накричала. Это было неожиданно. Я думала...

Что?

Что это призрак из фильма Лейлы?

Мой кошмар?

Привидение, которое не существует за пределами «Вермиллиона» и коллективного воображения его фанатов?

Я замолкаю, а Артур не настаивает. Он вдруг делает нечто неожиданное. Быстро подойдя к кровати, он залезает на неё и тянется к портрету. В одиночку ему не с первой попытки удаётся снять картину с крюка, а потом... время словно замедляет ход. Я закрываю глаза, когда Адриана Кашарова падает лицом вниз на кровать. У меня вырывается испуганный писк, который был бы забавен, если бы не странная ситуация.

– Что ты делаешь? – хрипло спрашиваю я.

– Убираю её отсюда, – отвечает Артур, стаскивая портрет с кровати и ставя его перед собой.

Картина перевёрнута вверх ногами, и высокий шиньон Адрианы касается пола. Высотой портрет почти с Артура – я вижу только его макушку и пальцы, которыми он придерживает раму.

– Поможешь? – спрашивает он.

Мы начинаем странный танец, перехватывая и поворачивая портрет; наши руки то и дело сталкиваются, пока мы не берёмся за раму, как санитары, несущие носилки. Я замечаю на раме следы шарниров.

– Кажется, тут была вторая картина, – говорю я Артуру. – Типа диптих.

Он лишь хмурится и жмёт плечами в ответ.

Поначалу я думаю, что он хочет просто прислонить картину к стене, но Артур явно не любит полумеры. Вдвоём мы несём портрет через ванную в смежную спальню.

Это старая комната Лейлы.

Камера, висящая на стене, немедленно оживает; её бездонное чёрное око смотрит на меня и моего сообщника. Я изо всех сил стараюсь не обращать на неё внимания. Мы с Артуром прислоняем портрет к шкафу. Прекрасно представляю, как Адриана Кашарова в ответ на наши усилия насмешливо поднимает тонко выщипанные брови. Если в портрете правда обитает беспокойный дух, надеюсь, у него, по крайней мере, есть чувство юмора.

– Ну вот. Теперь не придётся спать под надзором мёртвой балерины, – говорит Артур, поймав мой взгляд и снова улыбнувшись.

Я невольно улыбаюсь в ответ.

Он обезоруживающе искренен, но я по опыту знаю: любой человек, который интересуется Лейлой и её фильмом, в отношении меня имеет свои планы.

– А ты предусмотрителен, – говорю я.

– Вообще-то, это моя задача на съёмках – делать так, чтоб тебе было комфортно, – отвечает он.

Его профессиональный тон меня отрезвляет. Я вспоминаю и про свою задачу. Перед моим мысленным взором встаёт фотография Лейлы на крыльце Кашор-хауса; отчаяние на лице сестры не даёт мне покоя.

Если я права и кто-то действительно похитил мою сестру, в Кашор-хаусе могут находиться важные улики, ключевые детали, которые пропустила полиция, потому что не поняла, что это такое. Но я-то знаю, чтó искать, во всяком случае, я себя в этом убеждаю. Кто знает – если всё остальное потерпит крах, может быть, фильм Эразма выявит похитителя Лейлы.

Избавившись от портрета Адрианы, я осматриваю старую комнату Лейлы, ради такого случая пробуждённую от одинокого сна и прибранную. В отличие от других помещений, особенно в западном крыле, здесь ничем не пахнет, разве что предвкушением. Чернила, мускус, кожа – непонятный запах, от которого по мне мурашки бегут. Заходила ли сюда Лейла в ту ночь, когда пропала? Или сразу пошла в запретное западное крыло? Хотелось бы мне восстановить её путь. Может быть, дом знает, что случилось с моей сестрой.

– Тут всё выглядит, как пять лет назад, – объясняет Артур, заметив, что я осматриваюсь.

– Кроме картины.

– Кроме картины, – повторяет он, виновато улыбнувшись.

– А чего всё-таки хочет твой папа? – напрямик спрашиваю я. – Ему, ну... просто любопытно, как был снят «Вермиллион»? Это, типа, дань памяти Лейлы?

Ответ Артура ничего не изменит – уж точно не сейчас, – но я желаю знать, какова цель Эразма. Он старательно увиливал, когда я затрагивала эту тему, и говорил, что это сюрприз. Эразм обмолвился, что намерен переснять некоторые сцены, но больше ничего я не знаю.

– Он всё объяснит сегодня за ужином, – загадочно отвечает Артур.

И меня вновь охватывают подозрения, скользкие и холодные, как змеи. Не замечая, как я помрачнела, Артур добавляет:

– В восемь тридцать собираемся внизу, чтобы отметить начало съёмок. Готовься демонстрировать себя и слушать скучные речи. Папа давным-давно ничего не снимал, так что для него это большое событие. Он боялся, что твои родители не согласятся... и страшно обрадовался, когда пришли подписи.

– Ну да, – перебиваю я, не желая обсуждать подписи, которые подделала. – В общем, пойду переодеваться.

Я вновь краснею. До совершеннолетия мне ещё несколько месяцев. Родители могли нарушить мои планы. После исчезновения Лейлы они изо всех сил ограждали меня от внимания прессы. Мы ни в чём не уступали и не дали ни одного интервью. До сих пор.

С родительским неодобрением я разберусь, когда настанет время. А пока надо сосредоточиться на своей задаче.

– Ну, не буду мешать, – говорит Артур.

Вместо того чтобы выйти кружным путём, через ванную и мою комнату, Артур берётся за ручку двери, ведущей прямо в коридор. На его лице возникает замешательство, когда он обнаруживает, что дверь заперта.

– О...

Он возвращается прежним путём, а я иду за ним. Мириам оживляется.

– Ты, наверно, беспокоишься, как это будет... ведь всюду камеры, – говорит Артур, замедляя шаг; это отчасти вопрос, отчасти констатация факта. – В ванной, конечно, камер нет. Но в твоей комнате единственная слепая зона – этот угол.

Он указывает на тесную щель между огромным гардеробом и стеной. Места в обрез, чтобы втиснуться некрупному человеку.

– Просто на всякий случай...

– Спасибо, – говорю я. – Обязательно туда залезу, если захочу уединения.

Артур фыркает. Как только дверь закрывается, я облегчённо выдыхаю. Камера тихо, но непрерывно жужжит, пока я хожу по комнате. Она знакома и в то же время кажется чужой, будто я побывала здесь во сне. Мысленно я слишком часто использую слово «призраки», но оно лучше всего подходит, когда я пытаюсь описать, какое впечатление производит на меня этот дом и эта спальня. Кашор-хаус – моё страшное воспоминание. Здесь прошлое и настоящее как будто существуют вместе, а я зажата посередине.

Хотя нас разделяют стены, глаза Адрианы Кашаровой следят за мной, пока я расстёгиваю чемодан и достаю вечернее платье, которое привезла с собой. Из складок одежды выглядывают чёрные блестящие пуанты. Не знаю, зачем я взяла их с собой. Балет я давно бросила, и единственное ощутимое воспоминание о танцах – боль, которая гнездится глубоко в правой щиколотке. Последствия несчастного случая, который произошёл много лет назад в этом самом доме.

Я засовываю пуанты поглубже в чемодан.

Только приняв наскоро душ и переодевшись к ужину, я улучаю минутку, чтоб проверить сообщения.

Несколько штук, как я и думала, от друзей – селфи и фотографии домика на озере. Сообщение от мамы, с вопросом, как я устроилась. Я пересылаю родителям фотки, сделанные друзьями, старательно выбирая те, где на первом плане природа, а люди представляют собой размытые фигуры в воде. Затем я замечаю ещё одно непрочитанное сообщение, точнее обрывок сообщения.

«в конце Пути»

Кому угодно оно показалось бы странным и непонятным, но для меня полно зловещего смысла.

Его послала Лейла.

7.

«в конце Пути»

Я смотрю на сообщение.

На экране – имя Лейлы.

На аватарке у неё кадр с изображением Вермильона – оскаленные зубы и чёрные глаза. Один из тех редких моментов, когда призрак показывается зрителям.

Рядом с аватаркой светится статус «онлайн». Сердце у меня начинает колотиться. Я представляю, как где-то – может быть, совсем рядом – Лейла внимательно смотрит на экран и, затаив дыхание, ждёт моего ответа. Наши привычные роли поменялись местами. Зелёный значок онлайн – равно что спасательный круг; если Лейла действительно нашлась, если она жива и невредима, мне не придётся сниматься у Эразма. Я вернусь домой и буду жить своей жизнью.

Я лихорадочно определяю номер – это важная информация для детектива, который занимается делом Лейлы. Нужно ему позвонить. Сейчас же, пока Лейла ещё онлайн. Если полиция поторопится, то, может быть, по телефону определит местонахождение моей сестры. Мой дрожащий палец зависает над номером, которым я в прошлом так злоупотребляла.

Но вместо этого я нацеливаюсь на кнопку видеозвонка. Инстинкт одолевает логику. Не успев понять, что же я, собственно, делаю, я забираюсь в узкую щель между шкафом и стеной, стараясь не обращать внимания на запах сырости и пыли. Раздаются гудки. Кажется, что их слышно во всём доме. Я покрываюсь мурашками. Наверное, сейчас прозвучит знакомая запись автоответчика: «Ты знаешь, что делать». Слова, которые я слышала столько раз. Неизменный голос сестры – так близко, словно она шепчет мне на ухо. Но вместо этого гудки продолжаются – потом щелчок – и тишина.

Кто-то взял трубку? У меня перехватывает дыхание, пальцы потеют, телефон чуть не выскальзывает. Я сжимаю его крепче.

– Лейла, это ты? – спрашиваю я холодную тишину.

Наверное, это просто стук моего собственного сердца, но мне кажется, что кто-то дышит в трубку. Так зловеще, что у меня разом учащается пульс.

Надежда меркнет, и я вдруг ощущаю тошноту. Я ведь даже не уверена, что телефон по-прежнему у Лейлы. Её мессенджер могли взломать.

– Кто это? – спрашиваю я, думая, что разговариваю с похитителем Лейлы. – Где моя сестра?

Тишина.

Значок онлайн исчезает – если он вообще был. От горя и отчаянной надежды у меня мутится разум. Я уже не могу себе доверять.

– Блин, – говорю я, злясь на себя и на всю эту ситуацию.

Я упустила шанс связаться с полицией. Но... пять лет назад они не сумели отследить мобильник Лейлы и сделать хоть что-то полезное. Про фотографию мне не поверили. Неужели они теперь возьмут и передумают?

У детектива есть «логичные» объяснения на каждый случай. Он, вероятно, скажет, что фраза, которую я сегодня получила, – глюк или отложенное сообщение, что-то давнее и бессмысленное. Потом он позвонит моим родителям, и меня разоблачат. Мне придётся честно сказать, где я и чем занимаюсь. Нет, я поступила правильно. Нельзя поддаваться сомнениям.

После исчезновения Лейлы её номер остался не заблокированным. Частный детектив, которого наняли родители, сказал, что лучше сохранить аккаунт: Лейла, может быть, попытается им воспользоваться. Мне тогда показалось, что он просто хочет подбодрить маму и папу. Но в результате у меня осталась связь с сестрой, пускай и односторонняя. Каждый раз, нажимая кнопку вызова, я хотя бы несколько секунд слышу её голос; автоответчик повторяет одно и то же: «Ты знаешь, что делать».

Некоторое время я продолжала писать Лейле. Она не отвечала, а значит, стала идеальной слушательницей. Иногда, наверное, я вообще забывала, что на той стороне, возможно, находится живой человек; я обращалась с ней как с вымышленным персонажем, воображаемым другом. Дорогой дневник, дорогая Лейла.

Гулко бьют напольные часы в старой комнате Лейлы.

В дверь негромко стучат, и я отрываюсь от своих противоречивых мыслей.

– София, идёшь ужинать? – спрашивает Артур.

Я покидаю укрытие и отряхиваю пыль с платья.

Телефон я прячу в расшитую блёстками сумочку, которая раньше принадлежала Лейле. Я сжимаю её крепко, как будто это спасательный круг, моя единственная связь с сестрой, разгадка страшной тайны, с которой придётся столкнуться.

Я расслабляю плечи и придаю лицу относительно нормальное выражение, чтоб не думали, будто я что-то скрываю. Представляю, как обрадовался бы Эразм, если бы узнал про сообщение, которое я получила. Он, вероятно, решил бы, что это знак свыше: мы на правильном пути, моё присутствие – огромная удача, и Лейла нас благословляет. Но я считаю, что это сообщение принадлежит мне одной. Я не собираюсь делиться им с Эразмом. Вообще ни с кем.

Артур ждёт в коридоре. Он причесался, но несколько волнистых прядей эффектно падают на лоб. Рваные джинсы и футболку он сменил на чёрные брюки и шёлковую, стального цвета рубашку. Верхняя пуговица расстёгнута, и в вороте видна шея. Артур, кажется, напряжён.

Он тоже меня разглядывает, но не так откровенно. Интересно, о чём он думает? Я вдруг понимаю, что хочу ему понравиться, но это мимолётная мысль. Её быстро заглушают подозрения и масштаб предстоящей задачи.

– Ты как? – спрашивает Артур.

Меня всё ещё немного трясёт, и это видно.

– Нормально, – вру я. – Просто этот дом... Слишком много воспоминаний.

– Поешь, и будет лучше, – уверяет он.

– Давай, веди, – говорю я, запустив пальцы в сумочку.

Мы спускаемся по лестнице туда, где накрыт длинный стол. Нас ждёт роскошный ужин. К сожалению, не в столовой.

Едва войдя, я чувствую озноб. До сих пор я гадала, есть ли у Эразма какой-то тайный план, а теперь твёрдо в этом убеждаюсь. Стол накрыт в тесной гостиной, там, где пять лет назад я впервые встретилась с призраком, под вездесущим взглядом камеры. Очевидно, Эразм что-то задумал. Но что?

Артур направляет меня к столу, осторожно поддерживая под локоть, но я запинаюсь. Нужно немного сбавить скорость и тщательно осмотреться. Остановившись, я шепчу Артуру:

– Подожди...

Внезапно грохочет гром, и я замираю. По коже пробегает мороз. Доносится запах дождя. Я оглядываюсь, не понимая, все ли слышали этот раскат или только я одна, как будто пребывание в этой комнате мгновенно перенесло меня в прошлое.

Вот я во дворе, под дождём, заглядываю в окно гостиной и вижу Вермиллион. Картина искажена толстым стеклом и текущими по нему струями воды. Я знаю, что призрак – просто спецэффект, один из многих, но меня охватывает ужас. Такое ощущение, что под кожу насыпали горячих углей.

Словно вызванный моим любопытством, призрак спускается с потолка. Спутанные длинные волосы свисают, как у демонической Рапунцель. Окровавленные пальцы, напрягшись, отталкиваются от потолка, как будто Вермиллион выбирается из могилы.

Призрачная женщина переворачивается в воздухе и плывёт ко мне; теперь нас разделяет только стекло. Она бьёт по нему окровавленным кулаком, но оно не поддаётся. Кашор-хаус – её тюрьма. Она шевелит губами, но дом поглощает все звуки, как ненасытная земля – дождевую воду. Чёрные глаза призрака, так широко распахнутые, что век совсем не видно, навеки впечатываются в мою память.

Я поднимаю голову. Место на потолке, где Лейла подвесила это жуткое чучело, занято теперь гигантской хрустальной люстрой.

Медленно приближаясь к столу, я стараюсь успокоиться. Прочие полны радостного возбуждения. Вскоре мои подозрения и страхи тают, как весенний лёд. Что касается оборванного сообщения Лейлы... я решаю счесть его знаком. Благим предвестием. Может быть, моя сестра хочет, чтобы её разыскали. Если она написала мне один раз, напишет и ещё. Просто надо ждать следующей подсказки. Конечно, если загадочное сообщение прислала именно Лейла. Я так хочу в это верить. Но пессимистичная часть моей натуры подсказывает, что гораздо более вероятный автор – похититель Лейлы.

Я чувствую, что меня рассматривают, изучают. Однако, когда я разглядываю гостей, никто не пробуждает моих подозрений.

В животе у меня урчит, и я вспоминаю, что ничего не ела с утра; тогда я сажусь на оставленное мне место рядом с Эразмом, прямо под люстрой. Снуют официанты в белых, как скатерть, крахмальных рубашках. Я вздрагиваю, когда кто-то наклоняется надо мной, коснувшись волосами моей щеки. Но это всего лишь официант, который наполняет хрустальный бокал рядом с моей тарелкой искрящимся вином. Я медленно подношу бокал к губам и с волнением делаю глоток. А потом замечаю, что больше никто не пьёт. Тогда я ставлю бокал на место. Хотя Мириам и другие члены съёмочной группы сидят за столом, повсюду торчат камеры – они фиксируют любое моё движение, каждый неверный шаг, румянец смущения.

До меня вдруг доходит, что камера могла запечатлеть, как я звоню Лейле и разговариваю с её возможным похитителем – хотя Артур и сказал, что в комнате есть слепая зона. Но никакая камера не способна заснять то, что я видела на экране телефона. Меня это отчасти успокаивает.

– Артур рассказал мне, что портрет Адрианы тебя напугал. Прости, пожалуйста, – говорит Эразм.

Я поворачиваюсь к нему, не переставая чувствовать над собой тяжесть люстры; я бы предпочла её видеть.

Слева от Эразма, напротив меня, сидит Артур. У него вид байронического героя. Красив, но с каким-то бременем на душе. Тёмные глаза припухли, губы мучительно сжаты.

– Просто он застал меня врасплох, – говорю я, пожимая плечами и отчётливо ощущая спиной ледяной сквозняк. Люстра тихо позвякивает.

Мы с Эразмом встречаемся взглядом, и я добавляю:

– Я слышала, картину предоставил вам владелец дома?

– Да, – отвечает Эразм, глядя не на меня, а сквозь. – Владелица. Она интересуется историей. Занимается биографией фон Гана. Собрала довольно большую коллекцию любопытных вещиц. Говорят, ей принадлежит экземпляр «Книги Кашора» с личными пометками барона. Но одолжить её мне она не согласилась... пока что.

«Книга Кашора»... я кое-что припоминаю. Будучи оккультистом и самозваным магом, барон, естественно, штудировал некую книгу. Хм... дом был назван в её честь или наоборот? И вот ещё Адриана... «Кашарова» – псевдоним, который она взяла в эмиграции, или настоящая фамилия? Эти вопросы я оставляю при себе.

– А кто она вообще такая, нынешняя хозяйка дома? – спрашиваю я у Эразма, мельком взглянув на Артура.

Он, несомненно, слушает наш разговор, хоть и прикидывается, будто пишет в телефоне.

Поворот головы, изгиб губ... его внимание направлено на нас. Когда живёшь в доме, где якобы обитают духи, с непредсказуемой и малообщительной сестрой, становишься настоящим знатоком жестов. У Лейлы то или иное движение ресниц могло означать разницу между хорошим утром и чрезвычайно неприятным. Я предпочитала быть морально готовой к перепадам её настроения.

– Она человек замкнутый. Говорят, это дальняя родственница Адрианы, – отвечает Эразм. – Мы общались через секретаря. В любом случае наше общение было плодотворным, хоть книгу я и не получил. Она уже много лет разыскивает редкие вещи, принадлежавшие фон Гану. Некоторые из них показывают публике, в том числе портрет Адрианы.

– Ну, спасибо ей, – говорю я.

Интересно, какие ещё находки украшают собой дом, какие сюрпризы меня ждут. Может быть, в отличие от тех неуловимых восьми лебедей, которых мы с Лейлой так и не нашли, я отыщу и распознаю их, прежде чем успею испугаться.

Официанты приносят первое блюдо. Эразм берёт бокал с шампанским и встаёт. Разговоры стихают, все берут свои бокалы. Эразм возвышается над нами. Его тень в пятнистом свете люстры кажется неестественно длинной и изогнутой.

– Пять лет назад в этом доме произошло примечательное событие, – говорит Эразм. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения гениальной Лейле Галич и пойти по её стопам. Кашор-хаус готов, актёры здесь...

Меня охватывает тревога. Слегка улыбнувшись, Эразм поворачивается ко мне и добавляет:

– Мы реконструируем ключевые сцены «Вермильона» вне какого-то конкретного порядка и снимем реакции Софии заново. Давайте выпьем за начало съёмок. Итак, друзья, «Вермиллион возвращается»!

Звякают бокалы, члены съёмочной группы издают одобрительные возгласы, а я надеюсь, что никто не заметит, как я ёжусь. «Реконструируем ключевые сцены» – меня это не удивляет, но и не радует. Я не могу открыто выразить неудовольствие: камеры работают, а Эразм – я напоминаю себе в сотый раз – мой пропуск в дом. А значит, я сделаю всё, что потребуется, и всё вытерплю – в разумных пределах, – чтобы задержаться здесь. По крайней мере, пока не найду Лейлу.

Я принимаюсь за первое блюдо, севиче из креветок в лимонном маринаде, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

Когда Эразм садится и берёт вилку, я говорю:

– Я думала, вы хотите понять, как Лейла всё это устроила. Я не знала, что вы собираетесь пугать меня и снимать мои реакции.

Он смотрит на меня не так, как раньше. Очень внимательно.

– Когда ты была маленькой, – негромко и проникновенно говорит Эразм, – твои естественные реакции на триггеры, разбросанные сестрой, сыграли очень большую роль в том, что «В» стал культурной иконой и остаётся ею по сей день. Как и тогда, тебе нечего бояться. В нашем распоряжении отличные спецэффекты, но, как бы реалистично они ни выглядели, подлинными будут только твои реакции. Вот на чём я хочу сосредоточиться.

Я неохотно признаю, что замысел интересный. Я ещё не сталкивалась с документальными фильмами, которые были бы так построены – изначальные участники в реконструированных сценах. Но, может быть, именно это мне и нужно: оживить некое утраченное воспоминание, которое приведёт меня к Лейле. И потом, если Эразм действительно хочет с моей помощью восстановить разрозненные эпизоды «Вермиллиона», в процессе я обойду весь дом и увижу те места, где могла побывать моя сестра.

Но Эразму этого знать не надо.

– Я уже не ребёнок. Как в прошлый раз не получится, – говорю я с напускной уверенностью.

– Ну, как я сказал, спецэффекты у нас получше, – заверяет Эразм, как будто мне есть дело до их спецэффектов. – Не хочу выдавать секреты, но думаю, что ты будешь приятно удивлена. И потом... это же старый дом. Не сомневаюсь, он видел много странного. Возможно, если мы снимем тут нечто настоящее, произойдёт что-нибудь... ещё более настоящее?

Он произносит это весело и небрежно, но я не поддаюсь его настроению. Я дрожу на сквозняке, который проникает в дом, неся с собой солёный запах моря. У Эразма странные манеры. Внешне всё в порядке, он говорит правильные вещи, но я не могу избавиться от ощущения, что он что-то скрывает. Он известный режиссёр авторского кино – у него внушительный перечень фильмов, номинаций и наград, хотя и второстепенных. Я особо не задумывалась о его мотивах, соглашаясь на участие в съёмках.

Но уже слишком поздно отказываться. Я здесь, в доме. Я никуда отсюда не уйду.

Прежде чем я успеваю спросить, что Эразм имеет в виду, раздаётся треск и скрип, всё громче и громче.

Свет мигает.

Кто-то ахает.

Слышится шёпот.

Всё словно замирает.

В полумраке я смотрю на Артура, но, как и его отец, он глядит сквозь меня. Или, точнее, поверх моей головы.

На потолок. Там что-то происходит, прямо надо мной.

Я представляю, как огромная люстра оживает, блестящие висюльки сливаются, превращаясь в чудовищные руки, которые тянутся ко мне. Её тихий звон – шёпот мёртвых.

Нельзя оборачиваться.

«Никогда не смотри в глаза призраку».

Как только ты увидишь его – её, – как только признаешь её немыслимое присутствие, перестать видеть это ты не сможешь.

Тут-то она до тебя и доберется.

Я усвоила этот урок давным-давно. Пускай Лейла твердила, что призрак ненастоящий. Для меня Вермиллион был вполне настоящим – он оставил на мне отпечатки!

Я рассеянно касаюсь полукруглых шрамов, кольцом огибающих запястье. Я знаю, что это иллюзия, но шрамы горят и чешутся.

Потолок трещит. Звенит люстра.

Облачко пыли садится на мою тарелку. У меня дрожат руки.

Я роняю вилку.

– Берегись! – кричит Артур, но его голос доносится словно издалека. Как будто я погрузилась с головой в полную ванну.

Эразма нет рядом. Есть Артур. Я не заметила, когда он успел обежать стол. Он смотрит прямо на меня и бешено жестикулирует, а потом хватает меня горячими пальцами за руку и тащит к окну, где уже стоят остальные. За стеклом видно море. Оно кажется холодным, бескрайним, загадочным.

К тому времени я успеваю прийти в себя и вижу, что великолепная люстра болтается на одном-единственном проводе.

Мы все ахаем: провод лопается, и люстра падает прямо на то место, где я сидела. Осколки летят в разные стороны, и комната погружается во тьму.

8.

Все расходятся по комнатам, чтобы привести себя в порядок. Ужин отменён, и мой пустой желудок непрерывно жалуется.

Вернувшись в спальню с лёгким головокружением и тошнотой от бокала шампанского, выпитого натощак, я безостановочно пишу сообщения Лейле. Телефон я держу под углом, чтобы в камеру не было видно.

«Пожалуйста, ответь, если ты видишь мои эсэмэски».

Но все они остаются непрочитанными. При попытке позвонить срабатывает автоответчик. «Ты знаешь, что делать», – уверяет меня Лейла.

Разве?

Из моей груди вырывается раздосадованный рык; я бросаю телефон на кровать и иду в душ.

Войдя в ванную, я останавливаюсь напротив двери, ведущей в спальню сестры.

Я берусь за ручку в форме лебедя. Один поворот – и я окажусь во владениях Лейлы, под пронизывающим взглядом Адрианы Кашаровой. Я не двигаюсь с места. Дважды за один день проникнуть на территорию сестры – это слишком. Даже для меня.

Я вхожу в маленькую душевую кабину, пренебрегая ванной на чугунных львиных лапах. Надо спятить, чтобы воспользоваться этим древним чудищем. Я не ощущаю пореза под волосами, пока на голову мне не начинает литься горячая вода. Крошечный осколок стёкла падает на кафель. Не успев задуматься, я босой ногой сталкиваю его в сливное отверстие. Костяк у дома старинный, а начинка вполне современная, включая водопровод.

Только выйдя из душа – в пижаме, с полотенцем на голове, всё ещё слегка пьяная, – я слышу стук. Открыв дверь, я вижу Артура. Он держит на серебряном подносе накрытую крышкой тарелку и дымящуюся кружку.

– Твой ужин, – с кривой улыбкой сообщает он. – Наш повар просто в шоке от того, что случилось. Он постарался, чтобы гости не остались голодными.

Я хочу взять у него поднос, но передумываю: меня так трясёт, что ужин, вероятно, полетит на пол. Я отступаю в сторону и впускаю Артура. Он ставит поднос на туалетный столик и поворачивается ко мне, как будто хочет что-то сказать. Он по-прежнему одет к ужину, однако рукава рубашки закатаны выше локтей. На левом предплечье, с внутренней стороны, я вижу кусочек татуировки и долго на неё смотрю, пытаясь понять, что это, но стесняюсь спросить. Судя по всему, что-то личное.

– Тебе дать на чай? – спрашиваю я.

В присутствии Артура я нервничаю, а сарказм – лучшая защита.

– Доставка в номер за счёт заведения, – невозмутимо отвечает он, но в его глазах я вижу смешинку.

– Ну, спасибо... кстати, мне нравится, – говорю я, заметив на подносе букетик белых цветов алиссума. Они только что срезаны; впрочем, скорее всего, это любезность шеф-повара, в приложение к ужину.

– А ты уже поел? – спрашиваю я, поймав взгляд Артура.

– Ага, типа того, – он теребит закатанные рукава, и они спускаются, прикрывая предплечья. – Как ты вообще?

– Плюс-минус... – уклончиво отвечаю я. – После того, как меня чуть не убило люстрой и в голову мне воткнулось стекло.

Я тут же жалею о сказанном, потому что Артур пугается.

– Вызвать врача? – спрашивает он и делает шаг ко мне, но тут же замирает и стоит неподвижно.

– Нет, ничего страшного. Царапина. Я выживу.

Я улыбаюсь как можно лучезарнее и несу поднос на постель. Артур, видимо, принимает это как приглашение остаться. Он приносит из угла единственный в комнате стул, обитый плисом, и ставит его у кровати. Я не возражаю против общества Артура, хотя мобильник, лежащий рядом с подушкой, вновь напоминает мне о Лейле. Я чувствую непроходящую внутреннюю дрожь. Полученное от сестры сообщение – секрет, который очень тяжело хранить, но я должна молчать. Никому, кроме себя, доверять нельзя. Особенно в Кашор-хаусе, учитывая причину нашего приезда. Артур, его отец, все члены съёмочной группы – потенциальные «вэшники».

Чай, ещё слишком горячий, божественно пахнет мятой и лавандой. Я снимаю с тарелки крышку, обнаруживаю сандвич с жареной курицей и запускаю в него зубы. Вкус... необычный. За столом кто-то обмолвился, что Эразм заключил контракт с дорогим рестораном, достойным барона – известного гурмана. Сомневаюсь, что винограду и сельдерею самое место в сандвиче с курицей, но еда есть еда, а я умираю от голода.

– Послушай... – я ловлю взгляд Артура и небрежным тоном спрашиваю: – Падение люстры устроили нарочно? Одна из запланированных сцен?

– Нет, конечно! – отвечает он. – Папа не стал бы подвергать такому риску своих сотрудников.

Похоже, он говорит правду. Я решаю ему поверить – и всё же меня гложут сомнения. Повезло, что сегодня никто не пострадал. Но моральный ущерб ещё только предстоит оценить. Интересно, Эразм суеверен? Если да, он считает падение люстры зловещим знаком или поощрением?

– И потом, разве в «Вермиллионе» есть такая сцена? – спрашивает Артур.

– Ну, это место на потолке имеет определённое значение...

Меня охватывает холодок. Воспоминание о том, как в этой сцене появляется призрак, тревожит меня до сих пор.

Артур ёжится. А может быть, это просто игра света – лампа, мигнув, заставляет тень пробежать по его лицу.

Не считая странного происшествия с люстрой, проводка в Кашор-хаусе всегда была в полном порядке. Но порой случаются скачки напряжения – и Лейла этим воспользовалась для фильма. Будь я суеверна, я бы связала мигнувшую лампу с тем, что в ту самую минуту прозвучало слово «Вермиллион», и многие фанаты Лейлы со мной согласились бы. После выхода фильма возникло множество легенд и суеверий. «Алый ужас» полон правил и преданий. Одни верят в Семь Знаков, вплетённых в сюжет фильма; другие настаивают на старом как мир принципе вызывания духов: произнеси вслух три раза «Вермиллион», и призрак появится. Я в это не верю, но что касается матчасти – тут я знаток.

– Если тебе неприятно, – говорит Артур, – просто скажи. Без тебя фильма не будет. Папа сделает что угодно, лишь бы ты не жаловалась. Моё дело – за этим проследить.

–Да нет... всё нормально, кроме того, что меня чуть не убила люстра,– я натянуто смеюсь.– Честно говоря, я хочу увидеть новые спецэффекты. В том-то и вопрос, да? Будет ли Вермиллион выглядеть реалистично.

Я говорю это и чувствую, как что-то сжимается в животе. На камеру я стараюсь вести себя бодро, но, стоит вновь произнести проклятое слово на букву В, и свет в комнате гаснет.

Когда он зажигается, я вижу, что Артур бледен как простыня.

– Это ведь понарошку, да? Это всё неправда, – говорю я, нервно посмеиваясь.

Артур кивает, но складка между бровей свидетельствует о сомнениях. Подозреваю, он явился ко мне не только для того, чтоб принести ужин. Но я не в состоянии его подбодрить, ну или помочь бедняге чем-нибудь ещё. Я тут не за этим.

9.

Наконец оставшись одна, я забираюсь под одеяло.

Кровать большая, совсем не похожая на узкую койку, на которой я спала в детстве.

Я лежу с открытыми глазами и слушаю приглушённый рёв моря. Он пронизывает дом. Если закрыть глаза и сосредоточиться, можно буквально ощутить вибрацию всем телом. Кашор-хаус полон разнородных звуков. Обрывки разговоров. Взрывы смеха. Кто-то прошёл по коридору. Кто-то выругался.

Когда здесь в последний раз собиралось столько гостей? Полагаю, давным-давно, когда барон и его изящная возлюбленная устраивали свои роскошные вечеринки. Наверняка дом в те времена казался другим... живым.

А теперь он погрустнел и напоминает потухающий огонь.

В комнате не бывает полного спокойствия – тени движутся, сливаются, расступаются. Я стараюсь к ним не присматриваться. Не представлять, что тень в форме руки, колеблющаяся, словно дым, проникает сквозь дверь из коридора.

Видимо, я задремала. Мне снится, что обе двери в ванную приоткрыты и из спальни Лейлы доносятся какие-то звуки.

Я не сразу понимаю, что уже не сплю... а звуки слышу по-прежнему.

Подавленный кашель. Неровное затаённое дыхание. Вовсе не то, что ожидаешь услышать посреди ночи из соседней комнаты! Комнаты, которая, предположительно, пуста и заперта.

Я лежу на спине, завернувшись в одеяло, и не смею двинуться.

Луч маяка, проникнув в окно, скользит по моему лицу, и я невольно пугаюсь до чёртиков. В «Вермильоне» движущаяся дорожка света – это знак. Приглашение. Я поворачиваю голову и вижу, что дверь ванной распахнута. Хорошо помню, как закрыла её, прежде чем лечь. Прямо сейчас ничто не отделяет меня от того, что находится в соседней комнате.

Я стараюсь собраться с мыслями. Может, Эразм прямо сейчас повторяет одну из ключевых сцен «Вермиллиона»? Но какую? Пробуждение? Визит в Гардеробную барона? Хриплое дыхание, которое доносится из комнаты Лейлы, звучит всё ближе и ближе.

Нет, нет, нет, мне не кажется. Что-то действительно происходит, причём к Эразму и его фильму это не имеет никакого отношения.

Проклятый дом, населённый призраками.

Я не верю в привидения, однако не могу выбросить из головы то, что произошло пять лет назад.

Мне двенадцать лет. Я лежу неподвижно. Это очень важно. Когда привидения с тобой знакомятся, поначалу они могут нервничать – даже лёгкое движение способно их спугнуть. Лейла наводит на меня камеру: если зрители решат, что я парализована страхом, они, вероятно, тоже испугаются. Она всё мне объяснила, хотя я мало что поняла в свои двенадцать лет.

Я не двигаюсь, но украдкой наблюдаю за сестрой. Она, кажется, довольна моей игрой. Даже отравленная ужасом, я должна выглядеть безмятежно и лежать спокойно, как мёртвая. Лейла называет меня спящим ангелочком.

Но я уже не маленькая. И не ангелочек.

Я пытаюсь шевельнуться, но руки и ноги словно свинцом налились. Более того, кажется, что матрас меня засасывает. Я знаю, что будет дальше. По явится Вермиллион, наклонится надо мной, и я погружусь в морскую пену. Никто не услышит мои крики.

Я падаю.

Белый потолок взмывает ввысь, и я оказываюсь на дне пересохшего колодца. В спину впиваются камни. Не могу дышать.

Я делаю вдох. Моргаю. Мои глаза так и остаются полуоткрытыми и начинают сохнуть.

«Я в постели, я в своей постели», – повторяю я мысленно, стараясь прийти в себя.

Мне помогает незваный гость в соседней комнате.

Я слышу, как призрак открывает и закрывает ящики, а потом раздражённо вздыхает.

У меня начинает чаще биться сердце.

– Черт, – сердито говорит призрак за стенкой. – Где он?

Я выдыхаю.

Этот голос... принадлежит моей сестре.

Но как?

Я готовлюсь к неизбежному. Что дальше? Сентиментальная встреча? Ссора? Прошло два года. Лейла всё время находилась здесь, в Кашор-хаусе? Может быть, Эразм спланировал и это?

Я пытаюсь заговорить, сказать хоть что-то, но у меня вырывается только жалкий хрип. А затем издалека, сквозь густой туман, который окутывает мозг, приходит осознание. Я всё ещё сплю. Вот почему я не могу двинуться.

Никакой Лейлы тут нет.

Я уже почти поверила в свою теорию – и тут невидимка снова подаёт голос.

– София, ну зачем ты его взяла? Где он? Отдай, – бормочет Лейла тем самым тоном, каким говорила на камеру.

Силясь разорвать узы страха, который приковывает меня к постели, я поднимаю голову и вглядываюсь в темноту ванной. Я хочу сказать снящейся мне Лейле, что я ничего у неё не брала. Минули времена, когда я пробиралась в её комнату и рылась в вещах старшей сестры в поисках секретов.

Что она теперь ищет? Что ей нужно?

Я хочу узнать многое, очень многое. Как будто Лейла, которая мне снится, может знать, что сталось с моей сестрой на самом деле.

От волнения у меня покалывает пальцы. Сон постепенно отступает. Ко мне возвращается голос.

– Я... я...

Шаги в соседней комнате становятся всё энергичнее. Ящики с грохотом летят на пол. Лейла издаёт яростные возгласы и ругается. Это разбушевавшийся призрак.

Я сплю. Я знаю, что сплю.

Я погружаюсь в сон, хоть и не вполне здоровый.

Матрас – просто матрас, говорю я себе. В соседней комнате нет моей пропавшей сестры.

Я уже не в фильме ужасов. Я просто в старом доме, выстроенном на краю утёса. Я убеждаю себя, пока сама не начинаю в это верить. Так меня учили психологи.

Я не беспомощный ребёнок.

Я сильна – и готова к бою.

Мне известно, как победить привидение.

Я рывком сажусь, и в то же мгновение сильный сквозняк захлопывает дверь ванной.

10.

Я лежу без сна в сбитой постели до четверти пятого.

После явления Лейлы, которая управляла моим сном – хоть и в качестве бесплотного голоса, – у меня всё болит. Мышцы и суставы ноют, когда я вылезаю из постели и надеваю чистые джинсы и свитер. В Кашор-хаусе всегда было холодно.

Я беру телефон. Сообщения, адресованные сестре, остались непрочитанными. Глядя на них, я вижу, что они одно другого отчаяннее. Я бы усомнилась в собственном рассудке, если бы не оборванное сообщение Лейлы. Оно никуда не делось. Но даже оно теперь кажется причудливой иллюзией, а не чем-то настоящим.

Я стою у окна босиком, переминаясь на холодном полу, и слежу за тем, как движется луч маяка. Интересно, холодная ли вода. Можно спуститься на пляж и проверить – пятьдесят три затянутых туманом ступеньки отделяют вершину утёса, на которой стоит Кашор-хаус, от берега. Потайная тропа вырезана в камне и отчасти скрыта белыми, сладко пахнущими зарослями алиссума. Но до рассвета ещё больше часа.

Вместо того чтобы идти на пляж, я решаю исследовать дом. На свой лад.

Не знаю, чтó надеюсь найти. Однако я распознаю подсказку, если её увижу. То, что не привлекло внимания полицейских, когда они обыскивали дом, для меня может быть наполнено скрытым смыслом.

Я хорошо понимаю, что камеры следят за каждым моим движением, но тем не менее выхожу из комнаты. Я привыкла, что в доме за мной всегда наблюдают. Мягкие резиновые подошвы спортивных туфель тихо ступают по толстому ковру. Я крадусь по коридору, рассматривая двери и заглядывая в углы. Большинство комнат заняты людьми или кинооборудованием, и это усложняет поиски. Тут я слышу, как кто-то идёт снизу. Кашель, неровный вдох. Может, это Эразм, который не в силах расстаться со съёмочной площадкой? Не хочу выяснять. Режиссёр, несомненно, что-то скрывает. Но я тоже. Значит, мы на равных.

Воздух несвеж, но, кроме жидкости для мытья полов, не пахнет ничем, что обычно ассоциируется со старыми домами и Кашор-хаусом в частности. Я благодарна судьбе, что моя спальня находится в восточном крыле. Пять лет назад западное крыло казалось...

Давайте начнём с начала.

В западном крыле Кашор-хауса всегда висел какой-то непонятный запах. Он был неуловим, он двигался и растекался, всё время меняясь – при одном вдохе насыщенный, при следующем еле ощутимый. Он вовсе не был неприятен. В нём ощущались предвкушение и беспокойство, пот и... желание. Хотя в те времена я не смогла бы подобрать правильное слово для описания. Я нашла его лишь спустя несколько лет, когда выросла. А ещё там звучала музыка. Мелодия, которую, казалось, слышала только я; она доносилась из западного крыла и манила меня. В те годы этот настойчивый запах в сопровождении странного неровного мотива внушал мне желание надеть пуанты и танцевать, пока ноги не начнут кровоточить.

По мере того как двигались восстановительные работы, он не исчезал. Наоборот, запах усилился, когда ремонт подошёл к завершению, и терраса, где много лет назад встретила безвременную гибель Адриана, была восстановлена в прежней красоте. Знаете, что самое странное? Только мои уши слышали эту неровную навязчивую мелодию – и, запах, судя по всему, тоже чуяла я одна. Родители, строительные рабочие, даже Лейла, казалось, ничего не ощущали.

Его не было в других помещениях, ни в Гардеробной – адски неприятном месте, – ни даже в студии Адрианы, где снималась самая длинная сцена «Вермиллиона», «Танец беспокойных духов», завершившаяся несчастным случаем. Я благодарна мирозданию, что моя спальня в другом крыле, и мне не нужно ни обонять буйных духов, ни слышать их.

Я не хочу сказать, что восточное крыло безмятежно. Вовсе нет. И сейчас мне кажется, что я слышу ту самую мелодию, призрачный шёпот из прошлого. Я вздрагиваю и прислушиваюсь, пытаясь определить источник музыки – мрачной, электронной, со скачущим ритмом. Она похожа на ту, что я помню, но не совсем. Идя на звук, я оказываюсь перед дверью в дальнем конце коридора. Дверь приоткрыта. Не знаю, кто живёт в этой комнате, но у меня есть подозрение...

Я дважды стучу, и дверь бесшумно открывается. Артур сидит на полу, спиной ко мне, набросив на плечи одеяло. На коленях у него ноутбук.

Я замираю. На экране, под звуки мрачной электронной музыки, разворачивается одна из самых жутких сцен «Вермиллиона». Как я могла забыть эту мелодию, тревожный мотив, с помощью которого сестра подчёркивала пугающую картинку? Я неоднократно пересматривала фильм Лейлы – собрание зловещих эпизодов, соединённых потусторонней темой. Я знаю каждый шаг и поворот, могу цитировать наизусть диалоги и закадровый голос. Но всякий раз, когда я вижу «Вермиллион», это как впервые.

На экране я, двенадцатилетняя, худая, с ногами как палочки, кручусь в бесконечном пируэте. Из-под моей правой ноги, которая, удерживая вес тела, ввинчивается в пол в неестественно долгом вращении, струйками поднимается белый дым. Это ловкий трюк – помню, Лейла объяснила, что под половицей лежит сухой лёд. Я вообще ничего не замечала. Я была погружена в происходящее и не обращала внимания на то, куда ступаю...

На выходе из невероятного вращения я запинаюсь, но тут же восстанавливаю равновесие и несусь через всю комнату, готовясь к арабеску. Я вздрагиваю, глядя на девочку на экране... на себя. Я знаю, что будет дальше. Неудачный прыжок. Я угодила на гнилую половицу, которая проломилась под ногой.

Я замираю, на мгновение вернувшись в прошлое. После съёмок этой сцены, которые завершились тем, что я провалилась сквозь пол и пролетела два этажа, мы с Лейлой на полмесяца оказались под домашним арестом. Я в это время лечила вывихнутую лодыжку, а вот для Лейлы заточение оказалось тяжким испытанием. Папа отнял у неё камеру, телефон и ноутбук.

На экране у Артура музыка достигает лихорадочного крещендо. Двенадцатилетняя девочка взлетает вверх, вверх, вверх по лестнице, достойной пера Эшера, – камера скользит, переворачивается вниз головой, потом обратно. Маленькая София Галич движется по коридору, навстречу своей судьбе.

Я с дрожью вздыхаю – получается нечто между всхлипом и стоном.

Артур подскакивает от неожиданности.

– Что...

Он оборачивается и видит, что я заглядываю ему через плечо.

– Прости, пожалуйста! – испуганно шепчу я. – Я услышала музыку и пришла сюда... я не хотела за тобой подсматривать!

Артур успокаивается и ставит видео на паузу. Последнее, что я успеваю заметить, прежде чем он закрывает крышку ноутбука, – это я, застывшая в воздухе, и угловатое лицо Вермиллиона на фоне цветастых обоев. Чёрные глаза призрака смотрят на меня.

– Да ничего страшного, – говорит Артур спокойно. Трудно поверить, что он минуту назад так перепугался. – Я тебя разбудил? Прости, я старался не шуметь...

– Да нет, – отвечаю я. – Я редко сплю первую ночь на новом месте.

Артур улыбается.

– Новом?

– Столько лет прошло... да, оно кажется новым.

– Хочешь кофе? – он указывает на огромный термос, который стоит на полу. – Наливай прямо в крышку, она чистая.

Запах кофе разливается по всей комнате.

– Ты целую ночь смотрел фильм и пил кофе? – спрашиваю я, садясь рядом.

Наши колени почти соприкасаются. Артур небрит, глаза у него красные. Это уже не байронический герой, а просто усталый человек.

Я протягиваю руку к термосу. Крышка действительно чистая, и из неё получается отличная чашка, которую я охотно наполняю горячим кофе. Он божественен; я смакую горький напиток.

– Мне не спится, – объясняет Артур.

Он подносит руку к голове, как будто там, свернувшись, как ядовитая змея на дне колодца, скрывается бессонница.

– Знаешь, если всю ночь смотреть ужастики, будет только хуже, – намекаю я.

– Мой случай ещё не известен науке. Хуже уже не будет. И лучше тоже. Ничего не поделаешь.

Трудно сказать, шутит ли он или имеет в виду какой-то конкретный диагноз.

Мой взгляд снова падает на ноутбук. Пускай он закрыт – то, что застыло на экране, слишком близко от меня.

Я вздрагиваю.

Артур с неослабевающим интересом наблюдает за мной.

– Я и не знал, что фильм по-прежнему так на тебя действует. Ты же его тысячу раз смотрела.

Да. Но есть разница между тем, что я помню, и тем, что запечатлела Лейла. Некоторые сцены были тщательно выстроены: Лейла заранее давала мне инструкции, например «сделай какие-нибудь балетные па» или «посмотри в тот угол, как будто там кто-то прячется». Иногда она использовала реквизит или спецэффекты. Но большинство сцен – чистая импровизация; Лейла хватала камеру и начинала меня снимать, словно по наитию. Сюжет в фильме не линейный. Хотя танец с его драматическим финалом – предпоследний эпизод, снят он был одним из первых. Кто смотрит фильм внимательно, заметит, что во многих сценах я с трудом скрываю хромоту. Причина банальна: лодыжка у меня ещё не зажила после падения.

Я жму плечами в ответ на слова Артура.

– Да... Странно, что я вообще-то терпеть не могу хорроры?

Он фыркает.

– Да, странновато. Я всегда думал, что они тебе нравятся, раз уж ты снялась в таком шедевре... в крайнем случае – что ты к ним равнодушна.

– По-моему, это просто глупость. Кто-то на тебя прыгает, пугает и всё такое...

– Я тоже не люблю, когда выскакивают из-за угла, – признаётся Артур. – Но мне нравится смотреть ужасы, когда настроение плохое. Если кому-то ещё хуже, чем тебе, испытываешь какое-то извращённое удовольствие.

У меня вырывается смешок.

– Интересно! То есть у тебя сейчас очень плохое настроение, раз ты посреди ночи залип в экран?

Артур искоса смотрит на меня.

– «В» – другое дело. Это вообще не связано с настроением.

– Тогда зачем ты его смотришь? – спрашиваю я. – Надеешься на встречу с призраком?

– Да и нет, – Артур утомлённо усмехается. – У меня... сложные отношения с «В».

Тут же в голове у меня срабатывает сигнал тревоги, хоть я и не понимаю почему.

И вдруг становится ясно: дело в том, как он произносит это слово, «В».

Вчера вечером, когда в моей комнате погас свет, я видела, как Артур вздрогнул, услышав это словечко от меня, но решила, что мне померещилось. Теперь я задумываюсь. Я ни разу не слышала, как Артур вслух произносит «Вермиллион». Супер. Не зря я приняла его за «вэшника». Меня пугает, что я не знаю, в какой мере он одержим, а провести с этим парнем в Кашор-хаусе предстоит несколько недель.

Есть лишь один способ выяснить, случайно ли Артур избегает «слова на букву В» или это дурной знак.

– Наверное, «Вермиллион» для всех значит что-то своё, – многозначительно говорю я, не сводя с него глаз.

И Артур, как по команде, вздрагивает. Еле заметно. Но я получаю искомый ответ.

Я выдыхаю, делаю большой глоток остывшего кофе и встаю. В том, что касается фанатов Лейлы, я придерживаюсь одного правила: не связывайся. Впрочем, жаль, что придётся применить его к Артуру Сойеру. Было бы приятно пообщаться здесь с ровесником. И потом, хоть он и сидит, уставившись на экран, словно от этого зависит его жизнь, Артур не похож на типичного чокнутого фаната, изучающего «Вермиллион» кадр за кадром в поисках скрытых посланий, оставленных Лейлой.

– Подожди... – начинает он, и его безжизненный голос меня удерживает. Идеальный крючок, смертельно острый, замаскированный чем-то безобидным. – Прости, если напугал тебя. Я всегда восхищался фильмом Лейлы... издалека. А потом получил Первый Знак. Тогда я понял, что есть нечто большее. Что «В» – не просто фильм.

– Первый Знак? – спрашиваю я, сжав крышку от термоса обеими руками и пытаясь согреться остатками тепла. – То есть ты ступил на Путь?

Меня охватывает странное дежавю.

Когда появился «Алый ужас», фанаты начали делиться на форуме впечатлениями после просмотра фильма. В конце концов стало ясно, что опыт у разных зрителей совпадает, вне зависимости от того, кто они и где. Это был коллективный психоз? Общее заблуждение? Или фильм Лейлы вызывал у фанатов какую-то универсальную реакцию? Постепенно разрозненные впечатления переросли в Семь Знаков, и возник Путь.

Насколько я могу судить, Семь Знаков – это вроде игры. На Пути есть семь этапов, и каждый соответствует чему-то, что связано с фильмом. Говорят, когда Семь Знаков получены, Путь очищается, и приходит Вермиллион. Похоже на вызывание призраков в летнем лагере. Всё зависит от того, правильно ли вы поняли Знаки.

Если вам это напоминает какую-то эзотерическую практику, вы не ошибаетесь. «Вермиллион» действительно стал своего рода религией. Не всё в каноне можно понять логически, во что-то нужно просто верить. Вчерашнее сообщение Лейлы отсылало именно к этому Пути.

Мне кажется, я стою на пороге. Вот-вот откроется секрет.

Артур кивает. Выглядит он настораживающе, однако в его глазах – несомненный проблеск надежды, тоскливое желание. Он напоминает меня саму пять лет назад – полную решимости девочку, которая кружилась по дому в фантастических балетных па, пока не стёрла ноги в кровь.

– Всё началось, когда мне приснился сон... я видел Лейлу. Это было приглашение, – говорит Артур почти шёпотом.

– Что?

Я холодею. Ощущение дежавю становится ещё сильней.

– Сначала я сам не знал, что это такое, а потом... Я понял, что вижу не обычный сон. Поутру он не забылся. Наоборот. Каждый раз, когда я о нём вспоминал, возникало всё больше подробностей. Это был Первый Знак, – продолжает Артур.

Я его едва слышу – кровь шумит в ушах, и перед глазами становится красно.

– Мне снилась Лейла, – говорит Артур, воодушевлённый моим изумлённым молчанием. – Она была за кадром, вне поля зрения, но я её чувствовал. Она что-то искала – и таким образом приглашала присоединиться к поискам... ступить на Путь. Я не должен тебе это говорить... это только Первый Знак, в Сети есть рассказы людей, которые пытались его вызвать. Надеюсь, ничего плохого не будет...

Воздух словно сгущается. Меня окутывает ядовитый туман, всё вокруг плывёт.

Жуткий вчерашний сон встаёт в памяти. Некоторые подробности я забыла, но теперь всё припоминаю. Звуки, исходящие из пустой комнаты. Голос Лейлы.

Господи.

Артур прав. Я же знаю: нельзя самому ступить на Путь, нужно получить приглашение. Я читала рассказы «вэшников», которые пытались этого добиться, например, смотрели фильм тринадцать раз подряд без перерыва или повторяли, как заклинание, фразы, которые произносит зловещий закадровый голос Лейлы. Но заканчивалось всё одинаково: фанаты признавали своё поражение.

– Приглашение приходит во сне? – спрашиваю я чужим голосом, слабым и хриплым.

Артур кивает.

– Всё хорошо? У тебя такой вид...

Окончание фразы я не слышу.

Я пыталась в поисках Лейлы мыслить как завзятый фанат, но слишком многое от меня ускользало. Мне даже в голову не пришло связать вчерашний сон про Лейлу с Путём. Да и с какой стати? Я никогда не считала Путь чем-то реальным. Так, случайный набор впечатлений и совпадений, выстроенных в приблизительном подобии порядка.

Как вообще можно доверять «вэшникам»? Они пытаются впечатлить друг друга мнимым опытом общения с призраками, уверяя, что чувствуют духовное родство с Лейлой, и в то же время пытаясь подкрасться к нам с сестрой в реальной жизни.

Мне много раз снился Кашор-хаус, но почти никогда – сестра. Редкие сны, в которых появлялась Лейла, никогда не казались чем-то особенным... просто мой мозг пытался осмыслить происходящее, сплетая воедино чувства и воспоминания. Иногда сон – это просто сон.

Но вчера я испытала нечто иное. Вполне реальное. Как будто Лейла действительно ходила по комнате за стенкой. Её было слышно, хотя и не видно. Она что-то искала и сердито говорила, что я забрала какую-то вещь... Считать ли этот сон приглашением на Путь? Нет-нет-нет. Я человек рациональный. Я не согласна считать «Вермиллион» чем-то боль-шим, чем талантливый творческий проект, каким бы зловещим и мрачным он ни получился.

Если всерьёз верить в Знаки и Путь, значит, всё касающееся фильма и нашего давнего пребывания в Кашор-хаусе тоже настоящее.

– Я...

Сама не знаю, что хочу сказать. Сердце у меня колотится так, словно вот-вот разорвётся. Руки, сжимающие крышку от термоса, холодны как лёд.

– Я пойду.

Ответ Артура я не слышу, потому что выбегаю из комнаты.

Только вернувшись в свою спальню, похожую на холодильник, и закрыв за собой скрипучую дверь, я обнаруживаю, что продолжаю держать крышку от термоса.

Я машинально допиваю кофе и ставлю её на стол.

Телефон я стискиваю так сильно, что пальцы ноют, но я этого почти не чувствую.

Я говорю себе, что нужно мыслить, как «вэшник». Я притворюсь, что верю в Путь и Семь Знаков, даже если это противоречит моим принципам.

Даже если у меня кровь в жилах стынет при мысли о том, что я получила Первый Знак.

Не давая себе времени одуматься, я набираю сообщение Лейле.

«Я на Пути. Я иду к тебе».

И отправляю.

11.

Солнце встаёт, но становится ещё холоднее. Дрожа, я ругаю себя за то, что не взяла тёплых вещей.

Я заворачиваюсь в одеяло, как в кокон. Но, даже когда я начинаю согреваться, дрожь не унимается. Мной владеет тревога, состояние «сражайся или беги» не проходит вовсе. Дома с привидениями – неподходящее место для нервных и чувствительных людей.

Но пока я в состоянии играть роль детектива, я буду искать сестру. Когда я её найду, у меня впереди будет целая жизнь, чтобы прийти в норму.

Я снова думаю о сне, который меня посетил, о том, как слышала голос Лейлы в соседней комнате. В моей груди тяжесть, ком страха, который постепенно растёт. Неужели я правда на Пути? Что это значит?

Есть правила, связанные со Знаками и Путём, но, в основном, об этом не говорят открыто. Неудивительно, что Артур колеблется. «Вэшники» становятся очень сдержанны, когда речь заходит о Пути; они обсуждают Знаки в общем, но конкретные подробности найти трудно. Некоторые разделы «Алого ужаса» закрыты на замок даже для тех, у кого полноценный аккаунт. Не дай бог непосвящённый завладеет сакральным знанием.

Но, вместо того чтобы вернуться к Артуру и попытаться что-нибудь узнать, я решаю зайти на «Алый ужас». Не исключено, что это мой шанс. Фанатские сообщества я ненавижу, но в прошлом они мне не раз помогали.

Развернув ноутбук экраном прочь от камер, я исчезаю в недрах интернета, где кроются самые странные поверья, связанные с «Вермиллионом». Пора обратиться к опыту людей, которые считают фильм Лейлы документальным.

Я вбиваю в поисковик «Алый ужас» и изучаю результаты. Сайт живёт и регулярно меняет адрес, так что сохранить его в избранных невозможно. Иногда он вообще как будто прячется. Он не подпольный – его можно найти без специального браузера, – однако он странен и в своём поведении почти разумен. Если бы я верила в сверхъестественное, я бы сказала, что фотографию Лейлы на пороге Кашор-хауса сайт создал сам. Но компьютерный призрак – слишком удобное объяснение, которое скрывает настоящих виновников.

В поисках сайта я запрещаю себе отвлекаться и лазать по ссылкам. Это мой крест. Броские статейки, написанные тупыми ботами.

«Десять молодежных триллеров, от которых не заснёшь всю ночь»

«Жуткие дети из фильмов ужасов: где они теперь?»

И мой любимый:

«Вы не поверите, как теперь выглядит девочка из „Вермиллиона“!»

Как правило, сенсационный материал сопровождается ужасными снимками. Обычно кому-то удаётся застукать меня за пожиранием гамбургера, или, хуже того, я скалю на камеру зубы, как ненормальная.

Борясь с магической тягой кликбейта, я наконец нахожу то, что искала. Ссылка длинная и хитро завёрнутая.

Добро пожаловать на «Алый ужас»

Надпись знакомым готическим шрифтом занимает половину экрана. Красное на чёрном фоне. Внизу – окошко регистрации. Я ввожу логин – @Кровавая_ночь13 – полный сарказма никнейм, который теперь обретает новый смысл.

Я вошла. Меня ждёт загадочный лабиринт, где хранятся страшные истории.

Этот сайт – живое свидетельство того, какое значение имеет Лейла для тысяч, десятков тысяч людей. Они все помешались на моей сестре, её фильме и Кашор-хаусе. На мне. Как Артур Сойер, они верят, что существует Путь и что в конце их ждёт женщина в рваном красном платье.

Почему я не такая, как они? Почему меня мучают скепсис и ужасные сомнения? Я задаю слишком много вопросов. Например, что на самом деле происходит в конце Пути, когда показывается Вермиллион? Конечно, ничего хорошего во встрече с ужасным призраком нет... но сообщество фанатов об этом помалкивает. Узнáет ли Артур, что будет в финале? Расскажет ли мне?

Хотя «Алый ужас» лучше всяких мерзких статеек, он тем не менее содержит массу искушений. Я борюсь с желанием зайти в раздел, который посещаю чаще всего, – «Лейла Галич жива». Не далее чем вчера я читала эту ветку, прямо перед отъездом в Ливадию, и знаю, что скоро опять в неё загляну, но сейчас нужно сосредоточиться на другом.

«На Пути».

Это единственный раздел форума, который требует пароля, чтобы получить доступ в святая святых.

В прошлом, к каким бы средствам я ни прибегала и какие бы шифры ни использовала, мне не удавалось войти в раздел, который, как намекает название, предназначен только для тех, кто активно разыскивает Семь Знаков.

Я никогда раньше всерьёз не пыталась следовать по Пути, потому что я скептик, зато неоднократно пробовала пробиться в секретную часть форума.

Если я права и мой вчерашний бредовый сон – приглашение на Путь, на сей раз лгать не придётся. Меня впустят.

Я нажимаю «войти». Появляется знакомое окошко.

«Что говорит Режиссёр, когда Приглашает Вас?»

Вопрос всегда один и тот же. Я перепробовала всё на свете, от зловещих цитат из «Вермильона» до загадочных фраз, которые Лейла изрекала во время редких интервью. Я даже пробовала выражения, которые не знает никто, кроме нас с Лейлой, но тщетно. А неправильный ответ блокирует доступ на форум на неделю.

Вместо того чтобы вызвать досаду, знакомый вопрос воскрешает в памяти недавний сон. Слова, которые я слышала – или казалось, что слышала, – из спальни Лейлы, пока, лёжа в постели, потела от ужаса. Нужно ли воспроизвести их буквально или достаточно общего смысла? И как сайт определяет, правильно ли они поняты?

Откуда он знает?

Думай, София, думай.

Я закрываю глаза, не обращая внимания на шум в постепенно просыпающемся доме. Сердце начинает биться медленнее. Я буквально чувствую, как Кашор-хаус смотрит на меня, изучает, как букашку под лупой. Дом ждёт моего следующего хода. Он затаил дыхание.

Во сне Лейла что-то искала. Она с досадой рылась в соседней комнате, ворча и обвиняя меня в том, что я забрала вещь, которая была ей нужна... Моя сестра всегда любила ругнуться, мат с её языка так и сыпался, но на сей раз она выражалась на удивление сдержанно. Я закрываю глаза и пытаюсь выудить конкретные слова из бурлящего варева воспоминаний.

Наконец я припоминаю. Мне так кажется. Я надеюсь. Воспоминание ускользает, но я крепко за него цепляюсь.

«Чёрт. Где он? Отдай».

Я нажимаю на ввод.

Не смею даже моргнуть.

После стольких неудачных попыток я привыкла к чёрному экрану.

Но тут он мигает, вместо того чтобы почернеть, и делается красным. На долю секунды мелькает мозаикой лицо Вермиллиона, сплошь оскал и мёртвые глаза, и я понимаю, что наконец добилась успеха.

Страница обновляется, и я вхожу.

На верху экрана возникает сообщение.

Добро пожаловать, @Кровавая_ночь13 Иди по Пути, и пусть твои ночи будут полны ужаса и обманчивых теней.

У меня бешено бьётся сердце. Сообщение исчезает, и остаётся пронумерованный список из семи разделов. Скользкими от пота пальцами я жму на тачпад и вхожу в раздел под названием «Первый Знак». Он содержит, наверное, тысячи постов – записи фанатов, начавших своё путешествие и повествующих об удивительной минуте, когда они получили приглашение от Режиссёра... от Лейлы. Один из последних постов принадлежит юзеру @ Полуночная_песнь1–85–1:

В моём сне ЛГ была точно такой, как я её помню, только с закрытыми глазами. Но, я думаю, она всё равно меня видела. Не всем нужны глаза, чтобы видеть. Она протянула мне руку. Когда я хотел её коснуться, ЛГ исчезла в красном дыму. Я потом много плакал. Но всё равно я счастлив. Я иду, люди. Я движусь к ней. Меня не пугает то, что ждёт в конце.

Я просматриваю десятки похожих, почти одинаковых постов и проникаюсь убеждением, что мой собственный Первый Знак – какая-то аномалия. Я даже не видела Лейлу во сне, только слышала её. Могу ли я утверждать, что получила приглашение ступить на Путь, если Лейла всего-навсего обвиняла меня в пропаже какой-то вещи? Но пережитый мной опыт, видимо, показался достаточно убедительным тому, кто или что заведует допуском на форум. Интересно, правильных ответов много или один? А может, важен не ответ, а намерение, исходящая от него энергия.

Перебирая тысячи постов в разделе, я гадаю, смогу ли опознать публикацию Артура. Он ни слова не сказал об «Алом ужасе», но все фанаты, безусловно, знают о существовании сайта. А Эразм? Насколько мне известно, он и есть юзер под ником @Полуночная_песнь1–85–1. Честно говоря, кто угодно в этом доме, включая членов съёмочной группы, может оказаться «вэшником». При мысли о том, что меня окружают люди, помешанные на Лейле и её фильме, мне становится зябко. Юзернеймы и посты предстают передо мной в новом, ещё более безумном свете.

Хотя и соблазнительным было прочитать весь первый раздел целиком, меня интересует не Первый Знак, а последующие. Но, когда я щёлкаю на второй раздел, то почему-то возвращаюсь в первый. Я сердито кликаю несколько раз подряд, неизменно оказываясь там, откуда начала, а потом замечаю небольшую надпись на верху страницы:

«Поделитесь своим опытом, чтобы открыть следующий уровень».

Я хмурюсь и прикусываю губу.

Неохотно и как можно лаконичнее я описываю своё приключение и нажимаю ввод. Я могла бы и солгать, но предпочитаю этого не делать. «Алый ужас» окружён суевериями, и они не оставляют равнодушной даже меня. Насколько я понимаю, этот сайт распознаёт ложь. Добавив свой пост к тысячам других в первом разделе, я обновляю страницу.

Открывается второй раздел – и предлагает мне загадку.

Второй Знак:

Я – прошлое; я возвращаюсь под маской меня узнаешь?

Прежде чем я успеваю снять экран на теле слова исчезают, и я уже сама не знаю, не пом щилось ли мне.

Часть 2
Путь

12.

Прошлое возвращается. Под маской. Я усиленно размышляю. В глазах плывёт. Похоже, Путь вымощен зловещими намёками. Фанаты называют «Вермиллион» загадкой. Но что вообще значит «под маской»? Нужно пойти и обыскать дом, комнату за комнатой, один пыльный угол за другим, пока что-то не привлечёт моё внимание...

Где-то хлопает дверь, раздаются торопливые шаги. Несмотря на ранний час, Кашор-хаус оживает. Моё первоначальное намерение выйти из комнаты в надежде продвинуться по Пути слабеет: не было желания сталкиваться с Эразмом и съёмочной группой. Я об этом не подумала. В Кашор-хаусе невозможно уединиться. Хотя живые люди удерживают на расстоянии мрачных призраков прошлого, они мешают, когда пытаешься раскрыть личную тайну.

Я корчу рожу ноутбуку, в глубине души опасаясь получить ответ, и тут в дверь стучат.

Я вздрагиваю.

Стучат снова, дальше по коридору.

– Через полчаса собираемся внизу! Кто опоздает на завтрак, сам виноват!

Кто-то обходит комнаты, собирая любителей поздно вставать. Это неприятно, но неизбежно. Я не на каникулах, и моё время не принадлежит мне одной. Повезло, что я урвала хоть час на сидение в интернете. Однако теперь меня ждут дела.

Я разлогиниваюсь и стираю историю поисков. На всякий случай.

Выйдя из комнаты, я вежливыми кивками здороваюсь с членами съёмочной группы. Их любопытные взгляды я игнорирую, стараясь не задумываться о том, кто из них «вэшник». Но я чувствую, что все следят за мной, буквально буравят взглядами. К счастью, можно хоть немного отвлечься: снизу доносится лязг посуды, пахнет едой.

С Артуром я не сталкиваюсь. Это меня одновременно и радует, и удручает. Нам есть о чём поговорить. Точнее, я хочу задать ему кое-какие вопросы. Он на Пути – и, похоже, верит в сверхъестественное. Интересно, что Артур думает о загадочном исчезновении Лейлы. Вдруг я не единственная, кто находился в разделе «Лейла Галич жива» в ту минуту, когда появилось её фото на пороге Кашор-ха-уса? Насколько мне известно, никто, кроме меня, не пытался обратиться в полицию.

Артур Сойер пробуждает во мне подозрения и любопытство. Интересно, сколько Знаков он уже получил, как далеко продвинулся по Пути и чего надеется достичь.

Войдя в столовую, я миную место вчерашней катастрофы. Если в спальне у меня просто холодно, то здесь настоящий мороз. Солнечный свет, который льётся сквозь окна в частых переплётах, ничуть не греет.

Не считая круглой дыры в потолке, из которой торчат провода, ничто не напоминает об испорченном ужине. Но хоть в столовой и прибрано, моё нездоровое воображение упорно рисует грязные пряди волос, которые свисают из отверстия.

Я торопливо иду дальше.

В столовой Мириам и ещё двое доедают завтрак. Вероятно, они присутствовали вчера за ужином, но я ни на кого особо не обращала внимания.

Хриплым чужим голосом я приветствую троицу за столом. Мириам смотрит на меня и улыбается, как будто намекает, что мы подруги или нас объединяет общий секрет. Но это, мягко говоря, не совсем так. Со вчерашнего дня мы и пятью словами не обменялись.

Разговор за столом замолкает; под пристальными взглядами я иду к огромному буфету. Нужно отдать должное Эразму, при всей его скрытности и чудаковатости на еду он не скупится. Омлет, яичница, яйца всмятку. Выбирай что хочешь. Свежие ломтики фруктов красиво уложены кругами. Хлеб тоже свежий, явно местной выпечки. В слегка запотевших графинах – холодный сок. Этот современный завтрак не соответствует старинной атмосфере Кашор-хауса, с его паркетом в ёлочку и окнами, сквозь которые струится мягкий свет. Здесь больше уместны венские булочки и чёрная икра, нечто нелепо дорогое.

Гул моря сегодня слышен лучше – он вносит свою ноту в пеструю атмосферу дома. Внутренне содрогнувшись, я вспоминаю серебристую пыль, покрывающую стол, еду и мои руки. Никогда не забуду падение люстры.

Я кладу в тостер кусок хлеба и беру чистую тарелку. Что бы там ни было, аппетита я не лишилась.

Сев за стол, я смотрю на Мириам и остальных и чувствую себя соискателем на собеседовании, которого сейчас засыплют вопросами. Словно ощутив мою тревогу, Мириам вновь улыбается. Очки у неё сложены и зацеплены за воротник рубашки. Без них она выглядит моложе, а поначалу я решила, что ей под сорок. Не такая уж загадочная, вполне приветливая. Эта спокойная добродушная женщина не похожа на вчерашнюю Мириам, без устали таскающую за мной камеру.

Совсем растерявшись, я едва слышу, как Мириам представляет мне коллег. Немолодой бледный мужчина по имени Айвор, сидящий справа от неё, – звукорежиссёр, а смуглая девушка, которую зовут Райна, – гримёр. Она ненамного старше меня. У Райны глубокие карие глаза с очень внимательным взглядом.

– Сегодня я к тебе прицеплю автоматический микрофон, – говорит Айвор вместо приветствия. – Очень чувствительный, ловит даже шёпот. Может быть, он услышит то, чего нет...

Он загадочно улыбается.

– Да, интересно, – говорю я, хоть меня и потряхивает.

Я приступаю к яичнице. Райна, видимо, хочет что-то сказать. Я поворачиваюсь к ней, однако она продолжает молча меня разглядывать.

– Я что, испачкалась? – спрашиваю я, жуя.

Она вздрагивает всем телом. Надо же, как я её напугала.

– Простите, – говорю я, посмеиваясь. – Вы так пристально смотрите...

– Ох, извини, – она усиленно моргает, словно пытается стряхнуть остатки сна. – Очень приятно наконец с тобой познакомиться. Мы вчера не успели толком пообщаться. Я очень этого ждала, то есть знакомства... прости, я, кажется, говорю глупости.

У неё лёгкий славянский акцент. Болгарский или сербский, наверное.

Райна краснеет. Она так и пышет жаром. В чём дело? Райна просто нервная или разволновалась в моём присутствии? Весь этот дом – пороховая бочка, а я – зажжённый фитиль.

Я решаю не придавать её странностям особого значения. Впрочем, меня тревожит мысль об общении с многочисленными незнакомцами из съёмочной группы Эразма. Когда полиция вскрыла дверь в комнату Лейлы в общежитии, стены были испачканы кровью. Ей начертили оккультные символы и знаки. Впрочем, судя по полицейскому отчёту, Лейла потеряла не так много крови, чтобы умереть.

Установить, был ли в тот вечер в её комнате кто-нибудь ещё, так и не удалось. Но даже если полиция не сумела найти подозреваемых, вполне вероятно, что на Лейлу кто-то напал. Пролилась кровь. А потом она убежала, села в загадочную машину и уехала в Кашор-хаус. Одна? Её преследовали? Цифровой след Лейлы в ту ночь был обрывист и непоследователен.

Я пытаюсь придать лицу нейтральное выражение. Райна, кажется, человек безобидный.

– Хорошо, что «Вермиллион» нас всех собрал, – говорю я, чтобы немного её успокоить.

Однако моё бесстрастное заявление производит противоположный эффект. Райна ахает, Айвор восклицает: «О господи!» и отводит глаза. Только Мириам сохраняет спокойствие, во всяком случае на первый взгляд.

– Что? – спрашиваю я, недоумённо пожав плечами, хотя, кажется, знаю ответ.

– Нам запрещено произносить это слово, как минимум во время съёмок, – объясняет Мириам, изогнув бровь.

Я качаю головой.

– Серьёзно? Вы что, верите в эту чушь?

– Лично я – нет, – говорит Мириам. – Но вчера, когда рухнула люстра, многие передумали. Этот дом... умеет убеждать.

Не знаю, что и сказать.

Перед уходом Айвор наполняет кофе огромную термокружку. Без молока и сахара. Когда он удаляется, все как будто мрачнеют. Райна по-прежнему тревожно поглядывает на меня; взгляд Мириам делается стальным, а губы решительно сжимаются. Эразма я не вижу, но он явно неподалёку: из коридора доносится его звучный голос. Я торопливо доедаю и вслед за Мириам и Райной выхожу из столовой.

Странно снова оказаться здесь, в этом доме, при ярком свете дня. Пусть даже мои воспоминания о Кашор-хаусе окутаны мраком, умом я понимаю, что дом не перестаёт существовать, когда солнце на небе. А ещё как-то неловко расхаживать по роскошному особняку в джинсах и свитере. Но, впрочем, мы все неуместны в этом богатом доме с его яркой и зловещей историей. Нам нужно было нарядиться в дорогой шёлк и туфли, сшитые итальянскими мастерами, а не в джинсы и кеды.

– Так, друзья, рад всех видеть... – говорит Эразм, когда я присоединяюсь к компании, стоящей вокруг него.

Он смотрит наверх и грозит лампе пальцем. Съёмочная группа смеётся.

– Ну и вечерок вчера получился, а? – невозмутимо продолжает он. – Некоторые уже в курсе, но на всякий случай повторяю: чтобы не гневить призраков, давайте во время съёмок воздержимся от употребления слова на букву В. Так. Если это понятно, поехали дальше, у нас сегодня много дел...

За спиной у Эразма я замечаю Артура; он стоит, прислонившись к стене и полузакрыв глаза. На нём чёрные брюки и тёмно-серая футболка, волосы ещё влажные после мытья. Его глаз мне не видно, но выглядит Артур уставшим. Интересно, он хоть немного поспал?

Как будто ощутив мой взгляд, он открывает глаза, поворачивает голову и смотрит на меня. Я почему-то пугаюсь. Сердце начинает колотиться. Я приподнимаю руку, чтобы помахать ему, но тут кто-то встаёт между нами, заслоняя Артура.

Тогда я делаю вид, что подняла руку, просто чтобы почесаться.

Договорив, Эразм направляется ко мне. Артур шагает за отцом.

– Как спала, София? – спрашивает режиссёр.

Вопрос невинный, но глаза у Эразма подозрительно поблёскивают. Наверняка он надеется, что я расскажу нечто сенсационное, то, что можно включить в фильм.

Мириам, словно по команде, отделяется от толпы и поднимает камеру на плечо. Холодный глаз объектива направлен на меня.

– Как и думала, – отвечаю я, натянуто улыбнувшись. – Беспокойно, в окружении призраков.

Артур фыркает и живо прячет ухмылку. Его отец не в том настроении, чтобы шутить. Складки на лбу у Эразма стали глубже, а глаза, как и у сына, обведены красными кругами. В чёрной бороде режиссёра виднеется седина, которую я не заметила накануне.

– Я регулярно убеждаюсь, что крепче всего спят люди с нечистой совестью, – говорит Эразм, и я не сразу понимаю, что он шутит. – Рад, что ты выспалась. Призраки Кашор-хауса устроили мне неприятную ночь.

Он трёт глаза и отводит со лба вьющиеся волосы.

Артур отворачивается, когда я пытаюсь поймать его взгляд. Остаётся лишь гадать, что Эразм имеет в виду. Я готова пойти на некоторые уступки в отношении Пути, на что угодно, лишь бы найти Лейлу, но привидений не существует, на этом я стою твёрдо. Я отлично знаю, что все зловещие явления, какими бы реальными они ни казались во время съёмок «Вермиллиона», были просто спецэффектами.

– У нас полно дел, – говорит Эразм, приободряясь. – Артур, отведи Софию в гримёрку.

Он поворачивается ко мне и добавляет:

– Сценария, может, и нет, но определённый порядок есть, – Эразм постукивает себя пальцем по лбу. – И я думаю, что надо не мямлить, а взять быка за рога. Сегодня будем снимать сцену в Гардеробной.

У меня стынет кровь в жилах.

Близится буря. Что-то будет.

Мысленно я слышу голос Лейлы – повторяющуюся запись автоответчика: «Ты знаешь, что делать».

13.

– Сколько Знаков ты уже получил? Как далеко по Пути... – начинаю я, когда мы остаёмся одни.

Артур ведёт меня в гримёрку, пока Эразм обсуждает с Мириам какие-то ракурсы. Судя по взгляду, который он бросил на меня на прощание, «ракурс» означает «не при Софии».

– Подожди, – шепчет Артур, бросив взгляд на камеры, которые висят под потолком.

Кашор-хаус так и кипит, все суетятся, что-то несут, куда-то бегут, а мои собственные движения кажутся неестественно медленными. Как будто я бреду по болоту, с каждым шагом погружаясь глубже и глубже. Что ждёт меня сегодня в баронской Гардеробной? Даже и знать не хочу.

Я радуюсь, когда мы добираемся до гримёрки. Она занимает прямоугольную комнату без окон, в дальнем конце коридора. Когда-то это, видимо, было кладовкой. Теперь она заставлена напольными вешалками. В мешанине цветов и тканей я замечаю нечто ярко-красное, но, прежде чем я успеваю присмотреться, кто-то двигает вешалки, и красное исчезает.

Это костюмы... маски. Нет ли здесь чего-нибудь, что связано со Вторым Знаком? Жаль, Артур замыкается, едва речь заходит о «Вермиллионе».

Крошечная раздевалка находится рядом, и там же – туалетный столик.

– София, это Серж, царь и бог гардеробной. Он много лет работает с папой, – говорит Артур, представляя мне сухопарого мужчину с необыкновенно красивыми волосами до плеч. Они от природы лежат волнами.

Я жму ему руку. Серж поправляет Артура:

– Когда снимали «Котлован», Эразм меня уволил.

– За что? – с искренним интересом спрашиваю я.

– Дорогая моя, я просто посмел выразить собственное мнение, – отвечает Серж с беззаботной улыбкой. – Сама знаешь, какими тиранами бывают режиссёры. Или молчи, или ночуй под мостом.

Серж довольно мил, но я предпочитаю вежливо улыбнуться и не развивать тему. До сих пор я не имела дела с режиссёрами, за исключением собственной сестры. Сомневаюсь, что это можно считать нормальным опытом. Лейлу не назовёшь нормальной девушкой. Мягко говоря.

– Не будем о грустном, – продолжает Серж, мгновенно переходя на деловитый тон. – Я подобрал тебе кое-что уникальное.

Он указывает на ближайшую вешалку, на которой висит самая разная одежда старомодного вида.

– Я не знала, что мне надо будет переодеваться, – говорю я, глядя то на Сержа, то на Артура.

Артур невинно жмёт плечами, а Серж тут же берётся за дело. Он снимает с вешалки одно из платьев и протягивает мне.

– Не отказывайся, пока не померяешь. Клянусь, ты себя не узнаешь.

Если Серж полагает, что эта мысль меня обрадует, он сильно ошибается. Я беру платье, и по моей спине ползёт неприятный холодок.

В результате стараний Сержа я становлюсь похожей на невесту Дракулы. Босые ноги мёрзнут на полу. Кружевной ворот давит на шею, подол волочится сзади.

Понятно, почему Серж выбрал именно это платье. Я в нём кажусь не вполне живой.

Райна покрывает мои лицо и шею светлой полупрозрачной пудрой, которая явно не подходит к моему тону кожи. В ответ на мои возражения Райна вежливо цитирует инструкции Эразма. Её утренняя нервозность сменилась стальной уверенностью профессионала. Кисточкой она владеет, как рыцарь мечом. Точные движения и минимум колебаний. Пока Райна меня красит, а Серж подкалывает платье крошечными булавками, я чувствую себя куклой, наряженной, накрашенной, готовой войти в какую-то зловещую игру. Полагаю, так оно и есть.

Что бы Эразм ни приготовил для меня сегодня, это, несомненно, будет страшно.

Я напоминаю себе, что должна сосредоточиться на Втором Знаке. Привидений не существует, а вот исчезновение Лейлы вполне реально, и её возвращение, вероятно, зависит от того, сумею ли я расшифровать Знаки, как это делают «вэшники». Гардеробная играла такую важную роль в «Вермильоне»; если я там побываю, то смогу всё хорошенько разведать, вне зависимости от того, верю я или нет в Знаки и в Путь. Тем не менее, когда Серж и Райна меня отпускают, думаю я только об одном: какой эффект окажет на остальных мой новый облик.

Съёмочная группа, стоящая в коридоре, в том числе Мириам, ахает и восхищается. Выгляжу я впечатляюще.

Артур замирает, когда я, в кружевной ночнушке, устремляюсь к нему.

– Потрясающе, – говорит он, внимательно оглядывая меня с ног до головы.

Он краснеет, я тоже. Но, видимо, погребальный макияж Райны надёжно скрывает мой румянец.

– У тебя странный вкус, – замечаю я, втайне польщенная.

Прежде чем Артур успевает ответить, подходит Эразм. Режиссёр вообще не реагирует на моё преображение.

Он ведёт меня по коридору к баронской Гардеробной. Я хочу обернуться и посмотреть, идёт ли Артур за нами, но пышный кружевной воротник мешает двигать головой.

Наша маленькая процессия останавливается перед знакомой дверью. Когда я жила в Кашор-хаусе с Лейлой, баронская Гардеробная была замурована – дверь скрывалась за слоями обоев. Сестра утверждала, что нашла её случайно. У меня не было причин ей не верить.

Если Эразм хочет эффектно повторить прежние сцены, нужно ждать ночи. Как только я об этом думаю, начинается дождь, и свет меркнет. Такая погода подобает Шотландии, а не солнечной Калифорнии. Эффект поразительный. Делается почти так же темно, как пять лет назад, когда я вошла в баронскую Гардеробную, чтобы умилостивить Лейлу. Разница лишь в том, что сегодняшним сумеркам тонированные стёкла придают фиолетовый оттенок.

– На, держи, – Артур, нагнав меня, протягивает старинный фонарик.

От прикосновения его пальцев, мягких и тёплых, я вспыхиваю.

Фонарик, который состоит из выпуклой линзы и металлической трубки, напоминает предмет из книжки Жюля Верна. Я его включаю, и на стене возникает тусклый кружок света.

– Вдруг понадобится. Настоящий фонарик начала прошлого века. Но горит недолго, – объясняет Артур.

Я направляю луч ему в лицо и спрашиваю у Эразма, который слушает наш разговор:

– Что я должна делать?

Я стараюсь говорить убедительно, но это наигранная храбрость. Внутри я дрожу.

– Просто веди себя естественно, – просит он. – Я хочу, чтобы эта сцена повторяла оригинал. Нужна твоя натуральная реакция.

Его ответ меня мало радует, но Эразм, во всяком случае, деликатнее Лейлы. Та обычно ни слова не говорила, прежде чем начать съёмку; большинство сцен начинались точно сами собой, как правило, ночью. Потом, впрочем, Лейла всё объясняла и хвалила меня.

Женщина из съёмочной группы приближается к закрытой двери Гардеробной, держа в руках хлопушку.

Стук хлопушки напоминает падение ножа гильотины. Но не чья-то голова катится прочь, а моё сердце рвётся из груди.

– «В», возвращение, сцена в Гардеробной, дубль один, – объявляет женщина с хлопушкой.

Съёмки начинаются.

Одной рукой я берусь за ручку двери, другой сжимаю фонарик так, словно от этого зависит моя жизнь.

Осторожно коснувшись ручки в форме лебедя, я понимаю, что дверь не заперта. Я легонько нажимаю, и она открывается, впуская меня в Гардеробную.

14.

Вокруг меня словно образуется вакуум. Всё исчезает. Пол леденит босые ноги. Я слышу только своё неровное дыхание.

«Успокойся, успокойся, успокойся».

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Эразм и остальные не идут за мной в Гардеробную. Конечно, там полно скрытых камер – на стенах и в углах, – но мне кажется, что я совсем одна и могу действовать, прислушиваясь к инстинктам. Жаль, инстинкт сейчас велит мне закрыть глаза, повернуться и бежать.

Я делаю ещё один глубокий вдох и удерживаю его, пока лёгкие не начинают молить о пощаде.

В комнате душно и темно – темнее, чем в коридоре.

Когда глаза привыкают к темноте, я начинаю различать формы предметов, затем оттенки.

Это мой шанс обнаружить Второй Знак. Для меня он важнее, чем планы Эразма. Но я понятия не имею, какую форму Знак обретёт.

Включённый фонарик кусками освещает комнату. Я вижу разнообразные предметы реквизита, лежащие аккуратными рядами и покрытые пылью. Это помещение выглядит так, как я его помню. Но...

Сама не знаю, где мои подлинные воспоминания, а где образы, которые внушила мне Лейла. Всё в памяти перемешалось.

Я не в силах к чему-то здесь прикоснуться.

В детстве эти предметы меня пугали. Я думала, это настоящие части тел. Глаза. Носы. Скальпы. Я сочиняла ужасные истории, пытаясь объяснить себе назначение Гардеробной. Барон как глава секты, которая похищает невинных людей и терзает их, отсекая то нос, то ухо... Участвовала ли Адриана в каких-нибудь тёмных делах? Трудно представить балерину в образе кровожадного чудовища, но внешность бывает обманчива.

Теперь, оглядываясь, я понимаю, что это просто муляжи. Картон, пластмасса и прочее, что нужно актёру для преображения.

Маски.

Я рассматриваю стены. Они закрыты занавесами. Я знаю, чтó за ними. Я отодвигаю ближайший, и он падает на пол, подняв тучу пыли. Когда пыль оседает, с моих губ срывается испуганный возглас.

На меня смотрит привидение.

Понятно, почему Райна не позволила мне посмотреться в зеркало.

Эразм сам сказал, что хочет запечатлеть мою искреннюю реакцию. Меня соответственно нарядили и загримировали.

Наводя на зеркало дрожащий луч фонарика, я стараюсь не морщиться.

Платье цвета слоновой кости в сочетании с заупокойным макияжем придаёт моей коже болезненно-бледный оттенок, глаза кажутся бездонно-чёрными.

Я наклоняю голову с боку на бок, опускаю её, поднимаю, и призрачный двойник в точности повторяет мои движения. Я выдыхаю и вижу в зеркале, как моё дыхание паром повисает в воздухе.

Когда я жила здесь с Лейлой, мои страхи и кошмары приходили извне. Жуткие создания Лейлы находились вне меня. Никогда источником страха не была я сама. Теперь я вижу себя в этом погребальном наряде – и мне жутко.

Я снимаю, одну за другой, остальные занавеси, дёргая с такой силой, так что ткань рвётся. В бесконечных зеркалах я вижу свои многочисленные отражения. Пари держу, Лейла знала подлинное назначение этой комнаты. Я догадалась далеко не сразу. Баронская Гардеробная – психомантиум, особое место для общения с духами. Теперь я это знаю. И всё-таки не понимаю, зачем тут разнообразный театральный реквизит и как Гардеробная связана со Вторым Знаком.

Не обращая внимания на зеркала, я рассматриваю разложенные на столах предметы в поисках знакомых прямоугольных очков. Вот они, между кудрявой рыжей бородой и маской чумного доктора. Интересно, те ли это самые очки, в которых Лейла танцевала, размахивая неверным лучом фонарика. Почему бы не устроить представление для Эразма и прочих? Я надеваю очки, и комната плывёт. Не помню, были ли в них раньше линзы с диоптриями.

За спиной у меня раздаётся шипение, и я замираю.

Жёсткий высокий воротник сжимает мою шею. Я медленно поворачиваюсь, отчасти ожидая увидеть на полу клубок змей.

Комнату наполняет белый дым.

Сухой лёд. Так делала Лейла, окутывая загадочным дымом все мои встречи с Вермиллионом. Как будто алый призрак, показываясь мне, приносил с собой частицу иного мира. Но, каким бы правдоподобным этот дым ни казался, я знала, что он не настоящий. Знала тогда и знаю теперь. Сухой лёд. Сухой лёд. Я цепляюсь за эту рациональную мысль, как за соломинку. Где Эразм спрятал сухой лёд? Дым как будто течет из-под пола и с потолка одновременно. Сердце колотится у меня в груди, и страх пересиливает логику.

Когда в дверях, окутанный дымом, возникает алый силуэт, я едва дышу. Облизнув губы, я чувствую вкус крови.

Не почует ли она кровь, как акула?

Я стою, замерев от ужаса, а комната продолжает наполняться густым дымом, искажающим очертания. Я срываю очки. Вермиллион загораживает выход. Неподвижная красная фигура, окружённая неестественным туманом. Чудовище моего детства наконец пришло за мной. Жуткое чучело, которое смастерила Лейла. Но призрак выглядит правдоподобным! Я смотрю на него, он на меня. Этого мгновения я всегда ждала и всегда боялась.

Мы оба отражаемся в зеркалах – алый призрак и белый призрак, помноженные на тысячу.

Не будь он каменно-неподвижен, то напоминал бы живое существо. Длинные спутанные волосы закрывают почти всё лицо. Вода капает с рваного красного платья, облепившего измождённое тело. Вокруг грязных босых ног собираются лужицы. Тем не менее выглядит покойная балерина не так, как я помню. Что-то не то.

Она не настоящая. Конечно. Она и не может быть настоящей. Эразм говорил про спецэффекты. Это фокус. Мастерски сделанный манекен.

Паралич ужаса проходит.

Но тут вдруг манекен дёргается.

Вздрогнув, я делаю шаг назад и путаюсь в собственном подоле. Руки у меня сами собой взмывают в воздух, как крылья испуганной птицы.

Это Знак, которого я ждала? Второй Знак? Вермиллион вернулся из прошлого, чтобы отвести меня к Лейле?

Борясь со страхом, я шагаю к призраку.

Тот отступает, выходя из комнаты в коридор. Странно.

В порыве храбрости я следую за ним. Привидение поворачивается и выходит, чуть слышно переступая ногами. Кажется, что это сон, но проснуться я не могу.

Что-то не так. Настоящий Вермиллион так бы не поступил. Вермиллион Лейлы преследовал меня, а не убегал. Борясь с неудобным платьем, я выхожу из Гардеробной. В коридоре ни Эразма, ни Артура, ни Мириам. Все исчезли, оставив меня наедине с пугливым призраком, который спешно удаляется. Если это робот, то он движется очень реалистично. Однако я не вижу ни проводов, ни других признаков дистанционного управления.

Я прибавляю ходу и нагоняю привидение у замурованного входа в западное крыло. Для местного духа оно слишком плохо ориентируется в доме.

Я протягиваю руку и замираю, не успев его коснуться.

– Ты кто? – спрашиваю я.

Призрак слышит меня? Или это плод моего воображения? Я жду, что в любую секунду Вермильон растворится, исчезнет в эфире, однако он остаётся... несомненно, настоящий.

В детстве мои встречи с Вермиллионом проходили как во сне, окутанные туманом. Я знала, что призрак не настоящий, не в том смысле, как бывают настоящими люди. Но не был он и полностью нематериальным. Лейла ничего толком не объясняла, но я думала, что она привязала верёвочки к старому манекену. Только благодаря съёмкам в темноте это жуткое чучело казалось убедительным. При беспощадном свете дня оно никого бы не напугало.

А сейчас передо мной нечто совсем другое. Грудь у призрака быстро поднимается и опускается. Я слышу его дыхание, чую запах пота. Когда он пытается отодвинуться, я хватаюсь за рукав истлевшего платья. Призрак сопротивляется – и я слышу треск.

– О... – говорю я, глядя на кусок красной ткани, который остался у меня в руке, потом на лицо Вермильона, полускрытое растрёпанными волосами.

Загнанный в угол призрак смотрит мне в глаза и усмехается.

– Снято! – восклицает у меня за спиной Эразм.

Слышатся аплодисменты и шаги.

– Серж будет злиться. Это же антиквариат, – говорит мнимый призрак, отводя волосы с лица.

15.

Я у себя в комнате и так злюсь, что впору крушить стенку.

Я уже сжимаю кулак, но страх сломать руку меня останавливает. Любая травма положит преждевременный конец моему визиту. Как бы я ни злилась, возвращаться домой я ещё не готова. Исключено.

Вместо этого я пинаю кровать, да так, что удар отдаётся в костях.

Я чувствую себя обманутой, да, но злюсь ещё и потому, что надеялась увидеть... настоящее привидение.

Это пугающая мысль: в глубине души я готова признать, что Лейла исчезла по сверхъестественной причине. Самые рациональные люди временами жаждут мистических объяснений. Моя мама, убеждённая атеистка, повесила над кроватью ловец снов, поскольку во время работы в Кашор-хаусе её мучили кошмары. Они с папой как будто поменялись местами, пока жили здесь. Папа, склонный к суевериям агностик, спасался от бессонницы таблетками.

Что касается сегодняшнего опыта, я сама не знаю, от чего больше бешусь – оттого, что призрак оказался поддельным, или оттого, что погоня за ним не привела меня к Лейле.

Воспоминания уже расплываются, тонут в потоке ярости, который нахлынул на меня, как только мнимый призрак со мной заговорил.

Помню, как Райна помогла мне переодеться, и жёсткий воротник наконец перестал давить шею. Если бы не она, я бы разодрала платье сверху донизу.

Помню, как Эразм, пытаясь меня успокоить, подвёл ко мне женщину, которая играла роль Вермиллиона, и сказал, что её зовут Франческа. У Франчески хватило ума отойти в сторонку, когда я заявила, что хочу побыть одна.

После этого я ушла к себе.

Я стараюсь не смотреть на своё отражение в зеркале, сосредоточившись на том, как течёт вода из крана. Плевать, оправдан мой гнев или нет. Да, я сама согласилась – и всё равно думаю, что меня обманули и подставили. Мысли так и бегут, пока я отмываюсь от макияжа. Добытый трофей, кусок красной ткани, я положила на полочку в ванной. Серж наверняка потребует её вернуть, но мне какое дело? Я бросаю тряпку в мусорное ведро.

Кто-то стучит, однако я не открываю. Я смотрю на себя в зеркало. Лицо красное от энергичного умывания и от слёз, под глазами круги. Я слабо похожа на нормального человека.

Выйдя из ванной, я сажусь на постель и мажу лицо кремом. Снова стучат. На сей раз громко и настойчиво.

– София! – доносится из коридора голос Артура, и сердце у меня начинает биться чаще.

Я ни с кем не хочу разговаривать и знаю, что Артуру доверять нельзя. Но... он мне нужен. Поскольку «Алый ужас» выдаёт информацию крошечными порциями, Артур – мой шанс узнать хоть что-нибудь про Путь. И потом, нельзя же сидеть в комнате вечно и жалеть себя.

Я открываю дверь. Артур замирает с поднятой рукой.

– Ты упрямый, да? – спрашиваю я.

– Да.

Он смотрит мне в глаза, и несколько секунд мы стоим неподвижно друг напротив друга. Оба напряжены. От пристального взгляда Артура я смущаюсь и в то же время радуюсь его вниманию. Это не такое уж скверное ощущение.

– Ладно, заходи.

– Надо поговорить, – произносит Артур и добавляет, прежде чем я успеваю ответить: – Я попросил повара собрать нам обед с собой. Погода отличная. Давай устроим пикник. Только мы вдвоём...

– Ну... ладно.

Он застаёт меня врасплох, и я переминаюсь с ноги на ногу. Нам действительно нужно поговорить, тут я согласна.

– А куда пойдём?

Надеюсь, куда-нибудь подальше отсюда.

– На пляж, – заявляет Артур.

Я замираю. У меня нет дурных воспоминаний, связанных с пляжем как таковым, но там есть мерзкие лужи, оставленные приливом.

– Ты уже видела эту лестницу? – спрашивает Артур.

Он говорит небрежно, но я-то знаю правду. Укромная тропинка, ведущая к воде и отполированная до блеска ногами загадочных гостей барона, мягко говоря, необычна.

Однако я понимаю, к чему Артур клонит, и готова добраться до Второго Знака на своих условиях – пройти по следам сестры и адептов давно забытого тайного общества.

– Пока нет, – отвечаю я, заставляя себя улыбнуться. – А на пляже будут камеры?

Он качает головой. Тогда я смело беру его за руку, и мы отправляемся в путь.

Артур должен забежать на кухню, чтобы забрать наш обед. Мы договариваемся встретиться на крыльце.

Впервые после приезда мне хочется погулять – лишь бы мы держались подальше от этих вонючих луж. Я разрешаю себе сделать хоть что-то, не связанное напрямую с фильмом, домом и Лейлой. Я подышу морским воздухом и съем сандвич в обществе симпатичного парня. Примерно то же самое я делала бы сейчас в домике на озере в компании друзей, будь моя жизнь другой.

Путь и Знаки кажутся чем-то давно забытым, они маячат на грани сознания.

Лучший способ что-то вспомнить – сделать вид, что ты вообще об этом не думаешь. Может, следующий Знак, как испуганный олень, рано или поздно выскочит сам. В своё время, по своему желанию.

Пока Артура нет, я забегаю к себе за телефоном и курткой. Погода разошлась, но здешнему солнцу я не доверяю ни на минуту. Кроме того, у воды меня неизбежно начинает знобить.

В коридоре пусто. Издалека доносятся голоса и другие звуки. Может быть, Эразм на весь день оставит меня в покое.

Хорошо зная дом, я избегаю нежеланных встреч, хотя всё равно чувствую, что за мной следят, и дело не только в натыканных повсюду камерах. Я спускаюсь по лестнице с чёрного хода и выхожу из дома на овеянную ветрами круглую террасу.

Бесконечная морская синева сливается вдали с небом. Только гребешки волн, такие же белые, как чайки, напоминают, что я смотрю на воду. Нетрудно поверить в высшие силы, стоя здесь.

Смотровую площадку ограждает проволочный забор. Его поставили мои родители пять лет назад. Собственно говоря, они укрепили весь фундамент, чтобы никакое землетрясение его не разрушило. Трагический образ Адрианы, летящей с утёса навстречу смерти, живо стоял у всех перед глазами, как сейчас у меня. Невозможно изгнать из головы мысли о погибшей балерине.

На морском ветру мои волосы оживают. Солнце скрывается за облаками, но холодней не становится. Я обращаю лицо к небу и дышу солёным воздухом.

Артур не торопится, и я успеваю о многом поразмыслить. Во время утренней съёмки, когда я задумалась о масках в Гардеробной, я ожидала появления Второго Знака. А что, если он появился, а я не заметила? Я ведь даже не сразу сообразила, что мой странный вчерашний сон был Знаком. Однако, прокручивая минувшее утро в голове, я всё время возвращаюсь мысленно к сухому льду. Почему? Не знаю.

– Прости, что так долго, – говорит Артур.

Его почти беззвучное появление застаёт меня врасплох. Повернувшись, я вижу, что он широко улыбается.

– Наш обед, – произносит он.

На плече у него висит сумка-холодильник.

Я тоже улыбаюсь. Столь искреннее желание порадовать другого не вполне сочетается с Артуром, которого я видела вчера ночью. Он подвижен и изменчив, как ветер. Прямо сейчас он – воплощённые тепло и свет.

– Ну, пошли.

Я иду первой, Артур за мной.

Каменные уступы, хотя и сухие, истёрты и скользки. Нужно ступать осторожно. Оттого, что тропа спускается серпантином, кружится голова. С каждым шагом лестница дальше и дальше уводит нас от Кашор-хауса, а иногда мы идём почти параллельно пляжу. В трещинах растёт белый алиссум, его тяжёлый сладкий аромат висит в воздухе. Но прохладный ветерок с моря не позволяет мне отвлекаться. Я ожидаю увидеть «вэшников», которые, цепляясь за скалы, ползут к Кашор-хаусу, однако никого нет.

– В доме сложно разговаривать, – произносит Артур.

Он ближе ко мне, чем я думала. Я спотыкаюсь, и нога скользит. Он хватает меня за руку. Его пальцы обжигают даже сквозь одежду.

– Осторожно, – шёпотом говорит Артур.

Я продолжаю чувствовать его прикосновение ещё долго после того, как он меня отпускает. Блин, вот что бывает, если отказываться от романтики для того, чтобы любой ценой проникнуть в Кашор-ха-ус. Она наносит удар в самые неподходящие минуты. Но я не позволяю себе относиться к Артуру иначе, чем к источнику сведений. Не стоит считать его чем-то большим.

Я смотрю на ступеньки, стараясь не думать о том, что Артур совсем рядом.

– Боишься, что твой папа нас снимет и вставит в фильм? – спрашиваю я, глядя под ноги.

Мои слова относит ветром.

– Ну да, – говорит Артур. – Кроме того, Путь – это личная штука.

– Эразм не знает, чем ты занят?

– Нет. Ему-то какое дело? – отвечает Артур чуть пренебрежительно.

Он впервые выражает несогласие с отцом. Надо этим воспользоваться.

– Ну и испугалась я утром, – говорю я. – Эразм, конечно, обещал мне особые спецэффекты, но я не думала, что он найдет актрису на роль... В.

Я стараюсь говорить спокойно, но... кого я обманываю? Мне всё ещё обидно.

Если мельком глянуть через плечо, Артур предстает в самом выигрышном ракурсе – волосы растрёпаны ветром, глаза опущены.

– Ты поверишь, если я скажу, что ничего не знал? Я только сегодня утром впервые увидел Франческу.

Он говорит так тихо, что его голос теряется в шуме ветра.

– Верится с трудом, – признаю я. – Но я попытаюсь.

Он усмехается и продолжает отводить взгляд.

Чем ближе берег, тем глаже и опаснее ступеньки. Под ногами хрустит песок, пустые ракушки и сухие водоросли. Ветер играет моими волосами, дыхание моря касается кожи. Я снимаю куртку и повязываю её рукавами вокруг пояса.

Мы шлёпаем по воде. По берегу диагонально тянется тень утёса. Я облегчённо вздыхаю, когда выхожу из-под неё на солнце.

Артур выбирает место для пикника у большого камня – я его помню. Пять лет назад он лежал дальше от воды, но всё это время из-под него вымывало песок. Тень, которую он отбрасывает, даже приятна. Большинство людей считают Калифорнию местом вечного лета – сплошь сёрфингисты и пляжи. Однако Кашор-хаус словно замораживает всё вокруг себя.

Помню, Лейла один раз взяла меня покататься на машине ночью. Я, конечно, понимала, что это большая честь, но мне всё время было душно и страшно, как будто дом наблюдал за нами издалека, пока мы неслись по шоссе. Впрочем, даже зловещие лужи, которые виднеются в дальнем конце пляжа, прямо под террасой Кашор-хауса, не испортят сегодняшний пикник. Я этого не допущу. Я не позволю своим детским страхам вернуться и омрачить мою нечаянную радость.

Я зарываюсь пальцами ног в мелкий песок, пока Артур открывает сумку. Повернувшись спиной к лужам – я их не вижу, но хорошо чувствую, – я устраиваюсь на краю покрывала, чтобы его не сдувало ветром. Артур садится напротив, лицом ко мне, спиной к морю.

Он лезет в сумку и достаёт салфетку.

– У тебя остался грим за ухом. Можно?

Он тянется ко мне, едва я успеваю кивнуть. Я морально готовлюсь к его прикосновению, но – к сожалению – ощущаю только прикосновение салфетки к коже.

Когда мы наконец усаживаемся и берём по сандвичу, наши взгляды встречаются. Мы заговариваем одновременно.

– А какой у тебя был последний Знак?

– Папа думает, ты знаешь, что случилось с Лейлой.

16.

Я потрясённо смотрю на Артура. На фоне переливающейся морской сини он выглядит особенно эффектно.

Он сказал именно то, что я услышала?

Я отвожу взгляд, подчёркнуто сосредоточившись на сандвиче. Яйцо с майонезом – всё лучше, чем курица с виноградом и прочий разврат. Я рада любому поводу не смотреть в вопрошающие глаза Артура.

Эразм не первый, кто обвиняет – или, по крайней мере, подозревает – меня в том, что я что-то знаю об исчезновении сестры. Речь даже не о фотографии Лейлы на пороге Кашор-хауса. Корни уходят гораздо глубже. Дело тут в моих предполагаемых связях с призраком. Некоторые «вэшники» считают, что в финале фильма я умерла, или что была мертва с самого начала, или даже что я и есть Вермиллион. Согласно этой версии, Лейла – жертва призрака, который якобы обитает в Кашор-ха-усе, а я – преступница, привидение, упырь. Кто-то всерьёз верит, что я одновременно одержимая, и то самое, что является причиной одержимости.

Впрочем, уже прошло то время, когда меня напрямую винили в исчезновении Лейлы и говорили, что я сотворила с сестрой нечто ужасное. Теоретически Артур ничего такого не имеет в виду, он просто меня информирует. Или нет?

Словно угадав причину моего многозначительного молчания, он замечает:

– Лично я так не считаю.

Я поднимаю бровь, но продолжаю молчать.

Он невозмутимо продолжает:

– Папа делится со мной далеко не всем... но я думаю, он позвал Франческу на роль В, чтобы добиться от тебя реакции.

–Ты так думаешь?

Артур невесело усмехается.

Я говорю:

– Все фанаты считают себя умнее детективов. Но, ты удивишься, Лейлу до сих пор не нашли.

Я думаю про фотографию Лейлы на пороге Кашор-хауса. Нужно узнать, видел ли её Артур, но я не желаю раскрывать свои карты. До сих пор меня не принимали всерьёз. Не получу ли я новую порцию насмешек, если заговорю о фотографии? Если Артур надо мной посмеётся, это будет гораздо неприятней, чем издёвки полиции.

– А ты как думаешь, куда подевалась Лейла? – спрашиваю я.

Артур долго смотрит на меня. Ветер шевелит его волосы, солнце отражается в глазах. Очень красиво.

– Она достигла конца Пути.

Он поворачивается к морю.

– Думаешь, Лейла шла по Пути? – спрашиваю я, чувствуя, что валюсь в бездну.

Мне в голову не приходило, что Лейла могла увлечься легендами, которые сложились вокруг «Вермиллиона». Мы о многом говорили с ней, только не о фильме. Лейла прекрасно умела избегать нежеланных разговоров.

– Ну, это просто теория, – говорит Артур, тщательно выбирая слова. – Хотя так считают многие. Некоторые люди сами идут по Пути и ищут Лейлу на «Алом ужасе». Они думают, что где-то там она рассказала о собственных Знаках и в её постах можно найти все ответы – что с ней произошло, где она и удалось ли ей исполнить своё желание.

– Желание?

– Ты вроде как должна всё знать, – усмехнувшись, говорит Артур. – А говоришь как новичок.

– Я получила доступ к этому разделу только сегодня утром, – признаюсь я. – Но на сайте я сидела несколько лет. Я видела все фотки, на которых якобы была моя сестра, читала все версии событий. Но я никогда не слышала, что В исполняет желания, как джинн из лампы!

– Это, кажется, запустил один тип, который написал, что в конце Пути встретил В и заключил с ним договор. Он действительно потом прославился, стал крутым айтишником и заработал много денег.

– Значит, В – это дьявол? Он требует душу в обмен на славу и богатство?

Неудивительно, что сложившиеся вокруг «Вермильона» поверья не обошли стороной тему продажи души. В конце концов, первый владелец Кашор-хауса, барон фон Ган, якобы заключил сделку с дьяволом и за это поплатился. Некоторые фанаты даже приписывали успех Лейлы демонической силе. Что за извращённая логика.

– Есть и такой вариант, – соглашается Артур.

– Но как вообще люди решают ступить на Путь? Лично я на это не подписывалась!

– Тут своя мистика, но, насколько я понимаю, Путь сам выбирает тебя. Он начинается, когда считает нужным, и приглашение получают только достойные.

В ответ на мой взгляд Артур добавляет:

– Не я придумываю правила, София. И знаешь что? Этим бедным фанатам, которые выкладывают в Сеть поддельные фотки твоей сестры, даже шанса не дали.

Я задумываюсь. Значит, Путь предназначен только для настоящих «вэшников». Но кто определяет достойных?

– Допустим. Но если Лейла шла по Пути, почему она не разбогатела и не прославилась, а пропала? Она сама так захотела? Не понимаю. И при чём тут я? Каким образом я виновата в том, что случилось с Лейлой?

– Я же сказал, что не согласен с папой, – негромко произносит Артур. – И я ему ничего не рассказываю. Во всяком случае, ничего важного.

Он многозначительно на меня смотрит. Я вздрагиваю.

– Может быть, Лейле не повезло... ведь дьявол – известный обманщик. Почитай раздел внимательно. По мере продвижения постов становится всё меньше и меньше. Мало кто добирается до конца и успевает об этом написать.

– Наверное, одни идут медленнее, чем другие, – говорю я, не обращая внимания на холодок ужаса. – Может, они ещё нагонят.

– Может быть. Ты, кстати, спросила... – Артур вдруг меняет тему. – Я получил Чётвертый Знак и жду Пятого.

17.

Артур меня здорово опередил.

Я превращаю обёртку от сандвича в бесформенный комок и убираю его в сумку. Я слишком мало знаю о Пути и о Знаках. От досады я кусаю губы. Я так долго искала... почему мне не пришло в голову, что Лейла и сама могла ступить на Путь? Но, значит, она верила во всё это... верила в сверхъестественное? Сестра старательно убеждала меня, что странности, происходящие в Кашор-хаусе, – просто фокусы, реквизит, самодельные спецэффекты.

Однако Лейла интересовалась оккультизмом. Я всегда думала, что это чисто символически, что её привлекает только форма и на самом деле она ни во что такое не верит. Слушая Артура, я начинаю сомневаться...

Надо выяснить как можно больше.

– Если Путь доступен только достойным, как понять, что ты действительно избранный? Нужно ждать чего-то конкретного? Я получила загадку, когда вошла в раздел, но особо ничего не поняла. Ты тоже получаешь намёки и загадки на каждом этапе?

– Все Знаки, которые мне являлись, были связаны с разными сценами из фильма, – говорит Артур медленно и обдуманно, как будто тщательно выбирая слова.

– То есть Второй Знак связан с баронской Гардеробной? – упорствую я. – В загадке упоминались маски, а ещё говорилось, что прошлое вернётся. С какими сценами связаны другие Знаки?

Артур сказал, что ждёт Пятого Знака. Соответствуют ли они последовательности эпизодов в фильме? Не далее чем утром я наткнулась на Артура, который залип в экран. Он по чистой случайности в ту самую минуту смотрел «Танец беспокойных духов» – или прокручивал этот эпизод, ожидая следующего, предпоследнего, Знака?

Артур молчит, пока я не заглядываю ему в глаза.

– Ты ещё не знаешь правил? – спрашивает он.

Я качаю головой, и он говорит:

– Нельзя обсуждать Знаки, которые кто-то ещё не получил.

Я зарываюсь пальцами в песок, проникая в нижний слой, влажный и могильно-холодный. Это неприятно, ноги мёрзнут, но меня вдруг посещает неожиданная ясность.

– Просто я немного застряла. Раньше я не верила в Путь, в Знаки, вообще в мистику. Но вчера мне приснился сон, и он был такой реальный... теперь я не знаю, во что и верить. Я думала, что сегодня утром получила Второй Знак, но потом появилась Ве... Франческа, и я совсем запуталась.

Я успеваю удержать запретное слово. Как будто, если я скажу «Вермиллион», в мироздании возникнет щель, сквозь которую проникнет зло.

Артур кивает, словно понимает мою досаду. Может быть, понимает. Может быть, он тоже застрял.

– Я... я готов нарушить правила, – говорит он.

Он произносит это вопросительным тоном, обращаясь то ли ко мне, то ли ко вселенной. Чего Артур просит – разрешения, благословения или прощения?

Будь у меня закрыты глаза, я могла бы притвориться, что в шуме ветра ничего не слышала.

Его слова носятся вокруг, как размытые образы из фильма. Они тут, и их нет. Но на самом деле – есть.

Я боюсь спугнуть Артура, поэтому молчу.

Жду.

И правильно делаю.

– Ты, скорее всего, действительно получила Второй Знак, – произносит он.

Я слегка подаюсь к нему, даже не по своей воле. И ветер, который свистит у меня в ушах, не может теперь заглушить его слова.

– Самое сложное – не получить Знак, а распознать.

Артур говорит быстро, как будто за ним гонятся, как будто тикает бомба с часовым механизмом.

– Когда я получил Второй Знак, то сначала не придал ему особого значения. Но когда я его понял, всё встало на место. Это было жутко... и невероятно.

Свет вдруг меркнет – солнце заходит за облако. Конечно, дело в том, что мы оба взволнованы, но тень валуна кажется мне неестественно тёмной, а лицо Артура – смертельно бледным.

Я боюсь опустить глаза и обнаружить, что мои руки тоже стали мертвенно-бледными. Ветер, видимо, изменился: он теперь доносит знакомый запах гнили и разложения. Вонь всё сгущается; ледяные пальцы касаются моего подбородка и заставляют повернуться. Я сопротивляюсь. Я знаю, откуда исходит запах – из луж под скалой, которые портят идеальный пляж.

На борьбу с этой тягой уходят все силы. Я смотрю на Артура, как будто он – мой якорь в мире живых. Не хочу пропустить ни слова из его неожиданного признания. Но он, похоже, погружён в собственные мысли.

– Что случилось? Ну? – спрашиваю я.

Не знаю, отчего Артур решил нарушить правила, но останавливать его я не намерена.

– Да, да, сейчас. Всё равно, я тебе уже много рассказал. Если завтра утром меня найдут в постели мёртвым, ты будешь знать, что со мной случилось и почему, – он усмехается, но мрачно.

– Не каркай, – отвечаю я, подражая папе.

Он некоторым образом уравновешивает неверующую маму. «Не смейся над смертью, не дразни духов, даже если в них не веришь». Папа не религиозен, просто он из тех людей, которые бросают рассыпанную соль через плечо и стараются не наступать на щель в полу. Интересно, почему он такой. Его бабушка и дедушка когда-то эмигрировали из Польши. Может быть, эти обычаи и суеверия они привезли с собой.

– Я просто пошутил, – немедленно отзывается Артур.

Он улыбается. На глаза ему падает волнистая тёмная прядь. Я испытываю странное желание протянуть руку и убрать её, но Артур меня опережает.

– Короче, – деловито продолжает он. – Знак может быть чем угодно, что бросается в глаза, но он всегда глубоко личный. Знаешь, как вышло у меня? Примерно год назад мне внезапно позвонила бывшая девушка. Она хотела... ну, неважно. Главное, её звонок спровоцировал Второй Знак. Вернулось что-то из прошлого. Когда я её услышал. то вспомнил, как в школе мы вместе играли в «Суровом испытании». Мне тогда было четырнадцать. Она играла Элизабет. Я вспомнил, как мы репетировали... когда я наблюдал за ней, она словно двоилась. За спиной у неё маячил силуэт в красном, который повторял все её движения.

Я замираю, почти не обращая внимания на ветер и шум моря. Воображение рисует передо мной зловещую картину: алая тень, которая льнёт к плечам девушки. В этом есть что-то ужасно знакомое. Мне кажется, что это Лейла играет Элизабет – женщину, обвиняемую в колдовстве, а Вермиллион цепляется за неё. Они сливаются, превращаясь в единое целое...

Помимо этой яркой сцены, в рассказе Артура есть много интересного. Вопреки благоразумию мне хочется побольше узнать про его бывшую девушку. Но не стоит. Надо сосредоточиться на Пути и на Знаках.

– Двоилась. Я поняла, – говорю я с наигранной бодростью. – Значит, ты вспомнил, что видел эту... это существо, когда через год поговорил со своей девушкой?

– Бывшей, – поправляет он. – Да. После разговора с Кэролайн я вспомнил, что на репетиции мне было прямо нехорошо. Я тогда болел какой-то дрянью, просто сам этого ещё не знал. И... я видел, как за Кэролайн на сцене по пятам ходило это существо. Тогда я решил, что мне померещилось, но после разговора с Кэролайн понял, что нет. Это был призрак.

– Призрак был на сцене вместе с вами во время репетиции школьного спектакля и прятался за спиной у твоей бывшей девушки?

Я даже не стараюсь скрыть недоверие, хотя чувствую себя последней сволочью из-за того, что не могу принять его слова всерьёз.

Вновь взглянув мне в глаза, Артур на некоторое время удерживает мой взгляд. Затем он принимается разглаживать песок рядом с собой.

– Я понимаю, что это звучит бредово, – говорит он. – Но таков Путь. Когда ты видишь Знак, то уже не сомневаешься.

Я решаю подыграть.

– Ну ладно... То есть Знак – это как новое воспоминание... или, точнее, старое, но в новом ракурсе?

– Да! – он перестаёт разглаживать песок и смотрит на меня так, как будто я выиграла в лотерею. – Что?

Я с улыбкой произношу:

– В четырнадцать лет ты играл в «Суровом испытании». Это серьёзно. Мы ставили какие-то сказки и «Семейку Аддамс».

Артур смеётся.

– Да уж. У нас была очень креативная руководительница с собственной концепцией. Она, правда, немного отошла от оригинала. А для изображения костра мы раздобыли дым-машину...

– Здорово. А Лейла использовала для съёмок сухой лёд. Он изображал туман.

Туман – обильный, клубящийся, живой – во многом создал славу фильма. Неудивительно, что многие верят, будто Лейла запечатлела на камеру настоящее привидение. Фанаты находят доказательства в жутких сценах, в которых мы с призраком кружимся в зловещем танце, окутанные туманом. Туман во время съёмок преследовал меня повсюду, в доме и за его пределами.

– Сухой лёд? Ты уверена? – спрашивает Артур загадочным тоном.

– Конечно, – отвечаю я.

Хотя я уже ни в чём не уверена.

– Понимаю, – говорит он, глядя то на меня, то на полоску песка, который он разгладил и рассеянно покрыл изображениями буквы В. Пока мы разговариваем, он выводит ещё несколько букв – они заходят одна на другую, пересекаются, мельтешат.

– Разница между нами в том, что я принимаю Путь, а ты продолжаешь отрицать, что он настоящий. Или пытаешься объяснить его логически. Вот это и мешает тебе разглядеть Второй Знак.

В двенадцать лет я всё принимала на веру. Вырастая, мы теряем эту способность. Я уж точно потеряла. Почему я в неполные восемнадцать такая безнадёжная и искушённая?

– Мне как-то не верится, что все эти знаки действительно приведут меня к В, – признаюсь я.

Артур понимающе кивает.

– Ну, Путь – не лучшая метафора. Когда я говорю «Путь», что ты себе представляешь?

Я смотрю на него. И думаю, что лучше не спорить.

– Я представляю себе дорогу из точки А в точку Б. Это может быть прямая линия, а может быть – длинная извилистая тропинка. Но, так или иначе, это всегда движение, стремление... Ты загадочно улыбаешься. Лучше сразу скажи, в чём я ошибаюсь.

– Ты не ошибаешься, София, – негромко говорит Артур.

Кожа у меня покрывается мурашками, и я ощущаю лёгкое головокружение, словно стою на краю утёса. Это вовсе не неприятное ощущение. Я могла бы вечно стоять над бездной и наслаждаться.

Однако я стараюсь сосредоточиться на том, что говорит Артур.

– Это слишком упрощённое описание, – продолжает он. – По-моему, Путь – не столько движение вперёд, сколько назад. Каждый Знак, кроме последнего, напрямую связан с определёнными сценами в фильме Лейлы и с личными воспоминаниями... а воспоминания живут в прошлом.

– Значит, Знаки как бы помогают переписать то или иное воспоминание, – рассуждаю я вслух, не ожидая ответа.

Может быть, Артур прав. Если представить, что Путь – механизм, который помогает двигаться вперёд, отправляя нас назад... Это же всё меняет. Даже обидно, что я не додумалась сама.

Как только до меня доходит правда, в душе начинают шевелиться привычные сомнения. Ничего не поделаешь.

– Ты в это веришь? Ты веришь, что в конце этого метафорического пути тебя действительно ждёт потустороннее существо? – спрашиваю я.

– Да, верю, – отвечает Артур. – Следовать по Пути – значит верить во всё, не только в кусочки, которые тебя устраивают или сразу укладываются в картинку. Ты найдёшь то, что ищешь, как только позволишь себе поверить. Как и остальные на Пути, ты движешься к итогу.

– А чего хочешь лично ты? О чём попросишь в конце? – спрашиваю я, надеясь отвлечь внимание Артура от меня.

– Не могу сказать...

Вид у него грустный.

Не может или не хочет?

– Это как желание на день рождения? Если скажешь вслух, то не сбудется?

– Типа того...

Артур вздыхает и загадочно смотрит на меня. На мгновение мир вокруг затихает, море перестаёт колебаться, ветер замолкает... наступает почти полная тишина. Даже отвратительный запах гнили исчезает, и я успеваю кое-что понять. Перед глазами у меня как будто рассеивается туман. Не весь, конечно. Но я замечаю очертания предметов, которые раньше были скрыты.

Из прошлого появляется Второй Знак.

18.

Образы – далёкие, странные, безымянные – плывут и меняются. Но в конце концов всё встаёт на места.

– Сухой лёд, – произношу я и вижу нечто белое, слепое, бесформенное. – Сухой лёд...

Слова колеблются, как будто от многократных повторений лишаются смысла. Как будто они вырываются из моего рта туманом – густым, белым как молоко, разумным.

Я вновь смотрю на Артура.

– Почему ты переспросил про сухой лёд?

Задав этот вопрос, я вспоминаю баронскую Гардеробную – отделанный зеркалами психомантиум. Сегодня утром – как пять лет назад – я увидела белый клочковатый туман, который окутывал пол, лип к стенам, спускался с потолка. Я хорошо помню, как в детстве стояла на цыпочках, чтобы как можно меньше соприкасаться босыми ногами с этим туманом.

– Это просто сухой лёд, – сказала тогда Лейла, и я запомнила её слова, они укоренились во мне, проникли в мозг и стали незыблемой реальностью.

Артур смотрит на меня, словно старается заглянуть в мои мысли, прочесть воспоминания, увидеть глубинные страхи, которые теперь качаются на поверхности сознания, как плавучие буйки.

– Ну, сама подумай, – говорит Артур. – Откуда семнадцатилетняя девушка возьмёт столько диоксида углерода? Украдёт из кабинета химии в школе? Нелегально купит в интернете? Что тебе подсказывает логика?

Я тупо смотрю на него, прежде чем вновь сосредоточиться на клочке песка, где до бесконечности множатся буквы В. У меня слезятся глаза. Как бы я ни любила Лейлу, до поездки в Кашор-хаус мы не очень тесно общались. Отчасти из-за разницы в возрасте, а кроме того, я была типичной противной младшей сестрёнкой. Я, избалованная соплячка, всё время лезла к Лейле и докучала ей.

Кашор-хаус нас изменил.

Мы оказались предоставлены сами себе, и большой старый дом, где делать было особо нечего, нас сблизил. Мы стали почти неразлучны. Узы ещё окрепли, когда родители решили, что учиться мы будем онлайн. Тем меньше поводов покидать Кашор-хаус. Я терпеть не могла дистанционную учёбу, а Лейле нравилось. Её не интересовали важные школьные события, которые она пропускала, даже выпускной бал. По прежней жизни и по старым друзьям она не скучала; казалось, ей уже надоело тайком бегать на вечеринки. Она вообще больше не хотела выходить из дома. Конечно, сестра была по уши в творческом процессе – она искала старых призраков Кашор-хауса и в процессе создавала собственного.

«Откуда семнадцатилетняя девчонка возьмёт столько диоксида углерода?»

Действительно. Карточка Лейлы была привязана к картам родителей. Они заметили бы, если бы она покупала большие партии химикатов и заказывала доставку в Кашор-хаус. Я вообще не помню, чтобы нам привозили нечто крупное, за исключением строительных материалов, необходимых маме с папой для работы.

В Ливадии Лейла со мной на буксире бывала только в двух местах – городском историческом обществе и сувенирном магазине. Рискну предположить, там она бы не раздобыла сухой лёд, во всяком случае, в таком количестве, чтобы снять все сцены с загадочным дымом.

Вопрос Артура заставляет меня усомниться во многом. Я заново обдумываю вещи, которые принимала как данность. Артур прав. Сестра ни за что не сумела бы приобрести столько сухого льда, тем более спрятать его в Кашор-хаусе, под носом у родителей, пока шёл ремонт.

А если Лейла соврала насчёт тумана, что ещё она от меня скрыла?

Загадку с сухим льдом я разгадала.

И появился Второй Знак. Я стала на шаг ближе к Лейле.

– Всё хорошо? – спрашивает Артур. – Может, пойдём обратно?

Его голос слабо вибрирует, как будто доносится до меня сквозь одеяло. Мне холодно, и я дрожу. Тень валуна стала слишком большой и мрачной. На этом странном безлюдном пляже ни души, кроме нас.

Совпадение? Или жители Ливадии сторонятся Кашор-хауса, поскольку чувствуют то же, что и я, – что здесь неладно?

Я киваю в ответ на вопрос Артура. Но, как бы мне ни хотелось уйти, в дом меня не тянет. Придётся иметь дело с Эразмом и его планами; кроме того, мне не нравится нынешний ход моих мыслей. Но вернуться нужно. И двигаться дальше. Я начинаю думать, что Путь определяется не только логикой. Его нельзя понять объективно. Пора переосмыслить свой опыт, понять, что такое сотворила Лейла, в новом свете увидеть то, во что она заставила меня поверить.

Эразм пусть делает что хочет, а я займусь своими планами. Найти остальные Знаки, пройти Путь до конца, отыскать Лейлу.

Мы собираем остатки пикника и молча начинаем подъём. Поднимается ветер; надо бы надеть куртку, но я боюсь поскользнуться и оставляю её висеть на поясе.

Я принимаюсь считать ступеньки. Старая привычка. Как и пять лет назад, это монотонное действие меня успокаивает. От сильного ветра я спотыкаюсь, и приходится начать сначала. Ничего страшного, главное – процесс, а не точное количество ступенек.

Привычное головокружение то охватывает меня, то отступает, окрашивая полный ветра мир резкими мазками серебра. Интересно, каково пройти по этой каменистой тропке ночью, как ходили гости, с бароном и Адрианой во главе, чтобы встретить рассвет на берегу. Они несли горящие фонари или тусклые фонарики, вроде того, что вручили мне утром?

Поднимаясь по ступенькам, я ощущаю близость Артура, его тепло, вопреки холодному ветру. Мы идём бок о бок. Каждый раз, когда наши плечи соприкасаются, я как будто надёжней укрепляюсь в реальности. Я чувствую, что жива.

– Ты получила Второй Знак, да? – спрашивает Артур.

– Я думала, что рассказывать об этом нельзя, – отвечаю я, и он с улыбкой отводит глаза. – Да, получила. Хотя я его ещё не вполне поняла, я уверена, что мне не показалось.

Вот. Я это окончательно признала. Никаких сомнений не остаётся. Я получила утром Второй Знак и осталась прежней... но в то же время изменилась.

Значит, я готова поверить, будто «Вермильон» – не просто кино, что судьба моей сестры каким-то образом связана с этим мрачным фильмом и его зловещей концовкой? Мне становится страшно. Я не готова.

Это всё выдумки. В Кашор-хаусе нет никакого привидения. Только воспоминания. Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг; если отпустить, бурное море меня захлестнёт.

– Подумай о том, чем он кончается, – говорит Артур.

Его слова звучат пророчески. Я замечаю это прежде, чем до меня доходит их смысл.

– Я имею в виду Путь, – добавляет он. – Пора уже подумать о том, чего ты от него хочешь. О чём попросишь в конце.

Он имеет в виду – о чём я попрошу призрака.

Я киваю в ответ. Моё молчание можно объяснить послушным следованием правилам, которые окружают Путь. В конце концов, Артур, якобы откровенный, так и не сказал, каково его собственное желание. О чём он собирается попросить призрака, когда встретится с ним в конце Пути? Но, подозреваю, он догадывается, чего хочу я. Разве это не написано большими буквами у меня на лбу?

Я хочу, чтобы Лейла нашлась.

19.

Мы возвращаемся в Кашор-хаус. Дом так и бурлит. Оказывается, никто, кроме повара, который завернул нам с собой бутерброды, не знал о пикнике на пляже. Если бы повар не предупредил Эразма, я бы здорово влипла: режиссёр уже собирался вызывать спасателей. Очевидно, у моря не работает мобильная связь.

Как только все успокаиваются, я ухожу к себе, чтобы проверить телефон. Там полно пропущенных звонков от Эразма и Петры, один от мамы и ещё сообщение от друзей из домика на озере.

В прохладной комнате мне становится жарко.

Я читаю сообщение и вздрагиваю, поняв, как близко оказалась к провалу. Не сумев связаться со мной, мама позвонила кому-то из моей компании. Разумеется, она захотела пообщаться именно тогда, когда я была с Артуром на пляже. Похоже, у родителей есть шестое чувство, которое подсказывает им, что прямо сейчас дети заняты чем-то не тем.

Но ребята просто молодцы. Не знаю, как они отболтались, однако мама успокоилась. Я не слышу полицейских сирен и полицейские не врываются в Кашор-хаус, чтобы вернуть меня родителям. Можно немного расслабиться.

И всё же история, которую я сочинила, чтобы удрать из дому, слишком ненадёжна. Один толчок – и этот хрупкий карточный домик рухнет. Просто чудо, что Эразм сдержал слово и не стал широко обсуждать съёмки. Статья в интернете под названием «„Возвращение Вермиллиона“: в главной роли София Галич» – то, что мне абсолютно не нужно.

Будь я совершеннолетней, проблем не возникло бы, но, к сожалению, до дня рождения ещё несколько месяцев. Надеюсь, когда правда выплывет, мама и папа меня простят. Ведь цель оправдывает средства.

Конечно, если я верну Лейлу.

Я разговариваю с мамой – точнее, вру сквозь зубы, – а закончив, открываю ноутбук. Не знаю, когда меня позовут сниматься; надо действовать быстро. Я захожу на «Алый ужас», в раздел «На Пути». Когда я описываю появление Второго Знака и нажимаю ввод, открывается следующий уровень.

Третий Знак:

вывернут наизнанку

висит вниз головой

моя истинная суть

Эта загадка поначалу кажется ещё мудрёней, чем первая. Если Второй Знак был связан с Гардеробной, на какую сцену указывает Третий? Только в одном эпизоде «Вермиллиона» кто-то висит вниз головой – когда призрак впервые появляется. До этой сцены, словно отрицающей силу притяжения, Вермиллион ведёт себя как настоящее привидение – незримое, бесшумное воплощение страха, сотканное из теней, предвестие зловещих событий.

Я вспоминаю съёмки, и мне делается страшно. Воспоминания превращают нас в детей, которые боятся темноты. Если мне придётся пережить эту встречу заново, надеюсь, Третий Знак того стоит. Я робею, хоть и знаю, что все странности в доме – просто спецэффекты.

Эразм ничем не сможет напугать меня по-настоящему. Трудно превзойти те леденящие душу встречи с призраком, которого смастерила Лейла. Мёртвая балерина, которую сыграла Франческа, конечно, очень страшна, но в детстве, когда от ужаса у меня темнело в глазах, а мысли путались, было гораздо страшнее. В прошлом я бы ни за что не погналась за привидением, не осмелилась бы к нему прикоснуться. Возможно, с тех пор я просто стала смелее, ну или в принципе изменилась, потеряв Лейлу. Эразм – посторонний человек, я с ним работаю, и не более того. Лейлу я люблю, а любовь меняет людей, хоть и необязательно к лучшему.

Кто-то стучит. Я надеюсь, что это Артур, но в коридоре стоит Райна.

– Надо одеваться, – говорит она, едва глядя на меня. – Эразм хочет снять следующую сцену при вечернем освещении.

Я отяжелела от усталости; съёмки в Гардеробной оказались очень утомительными. Я бы предпочла посидеть одна, чтобы собраться с силами и полазать по сайту, но у Эразма своё расписание.

Когда я спрашиваю, что Эразм задумал на сей раз, Райна загадочно улыбается.

Шагая за ней в гримёрку, я замечаю в дальнем конце коридора Артура. Стоя в полумраке, он разговаривает с отцом. Словно почувствовав издалека мой взгляд, оба поворачиваются ко мне. Какая зловещая синхронность. Мечтательные серые глаза Артура издалека кажутся тёмными, почти чёрными. Я быстро отворачиваюсь.

На пляже Артур сказал, что не всем делится с отцом. Не напрасно ли я ему поверила?

Райна усаживает меня перед прямоугольным зеркалом, прислонённым к стене. Это одна из немногих современных вещей в доме, вероятно, купленных нынешней хозяйкой Кашор-хауса. Я всё время забываю, что дом кому-то принадлежит – той самой женщине, которая пять лет назад заключила контракт с моими родителями. Интересно, зачем ей такой особняк? Это, конечно, настоящий шедевр архитектуры, но история у Кашор-хауса страшная. Несмотря на великолепную обстановку, он больше подходит для съёмок фильма ужасов, а не для того, чтобы растить тут детей или просто жить. Неудивительно, что Кашор-хаус кажется нежилым. Возможно, хозяйке, кем бы она ни была, просто нравится владеть этим особняком, а переезжать она и не собирается.

Вновь задумавшись о своём положении, я решаю, что присутствие зеркала – хороший знак. По крайней мере, мне видно, что делает Райна. Вообще-то я не доверяю зеркалам. До сих пор, видя собственное отражение, я ожидаю, что за спиной у меня появится что-то ещё... то, чего быть не должно. Во время съёмок я столько раз видела лица, прижимающиеся изнутри к обоям, и движущуюся на заднем плане мебель, что начала подозревать всё на свете.

Наблюдая за тем, как Райна накладывает мне самый обычный макияж, в тон естественному цвету кожи, я успокаиваюсь. К счастью, никакой «невесты графа Дракулы».

Но затем я вновь начинаю подозревать неладное. Я по-прежнему не знаю, какую сцену мы будем снимать. Я думала, что во время съёмок со мной будут говорить о прошлом и о Лейле. Я морально готовилась к долгим интервью и неприятным вопросам. Может быть, всё это ещё предстоит, но до сих пор Эразм как будто чего-то ждёт. Чем больше времени проходит, тем сильней он беспокоится. Знают ли члены съёмочной группы, какая у него цель, или они тоже блуждают в потёмках?

Волнение Райны заразительно. Артур явно рассказывает мне не всё, что знает. У меня тоже есть секреты – и не без причины. Что скрывают остальные люди, с которыми я временно связалась?

Нужно сосредоточиться на Третьем Знаке, но пока что я могу только бояться ужасов, которые Эразм, несомненно, намерен на меня напустить. Тело откликается на свой лад: некогда повреждённая лодыжка начинает болеть, шрамы на левом запястье в тусклом свете кажутся белее. Появляется новое ощущение – грудная клетка как будто сжимается. Я вспоминаю, как провалилась в темноту и ударилась спиной. Вспышка боли, ощущение, что меня вырывают из собственного тела, – и ничего больше.

– София, посмотри. Всё готово!

Гордая собой Райна отвлекает меня от тревожных воспоминаний, которые непонятно к чему относятся. Я смотрю на себя в зеркало.

Благодаря усилиям Райны я стала красивее и ненавязчиво эффектнее. Глаза кажутся больше и печальнее. Губы словно никогда не знали улыбки. Я похожа на приговорённую к смерти.

Прежде чем я успеваю расчувствоваться, приходит Серж. Он принёс мне костюм. Я должна нарядиться в стиле начала века – надеть красное платье длиной чуть ниже колен и чёрные туфли с тесёмками, а на голову – ленту с блестящим пёрышком сбоку.

Я хмурюсь, глядя на эти вещи.

Райна закалывает мне волосы, чтобы они казались короче; причёску довершает тугая лента с пёрышком. Встав перед зеркалом, чтобы полюбоваться на себя в полный рост, я холодею. Этот старомодный костюм – копия грязного платья, в которое был одет призрак, когда выполз из дыры в потолке пять лет назад, пока я в ужасе наблюдала за ним в окно.

20.

– Мотор!

Щелчок хлопушки эхом отдаётся вокруг ещё долго после того, как я занимаю позицию снаружи, на балконе. Как и утром, Эразм дал мне скупые инструкции, велев не задумываться слишком сильно.

Он, между прочим, вполголоса сказал Мириам, что нужно обязательно заснять моё лицо, когда «она появится». «Она» – очевидно, Франческа. Ох. Неужели Эразм думает, что меня можно одурачить дважды за день?

Отчасти я раздражена, а отчасти... мне всё страшнее. На балконе гуляет холодный ветер, но внутри я горю. Нельзя просто пожелать, чтобы Третий Знак появился; я вообще не уверена, что он связан с этой сценой. Но что-то подсказывает, что да – и, если я права, похоже, Эразм намеренно следует по порядку Знаков. Может, он опирается на собственный опыт?

Я ищу его в комнате, из которой вышла, но с балкона сквозь толстое стекло плохо видно. Хотя и лучше, чем пять лет назад, когда по стеклу текли струи дождя. Я, впрочем, не уверена, что мне повезло.

Эразм и его команда приложили массу сил, чтобы замаскировать дыру от люстры. Пока я разглядываю комнату с балкона, Мириам поднимается по пожарной лесенке, закрыв собой часть потолка. Во мне шевелится подозрение, и я вспоминаю вчерашний ужин. Артур клялся, что падение люстры не было запланировано, но вдруг сам он не знает правды? Артур уверяет, что не рассказывает отцу ничего важного, но может быть верно и обратное: Эразм держит сына в неведении.

Я дрожу – то ли от ветра, который дует с моря, то ли от тревоги. Наверное, от того и другого.

Держась ближе к стене и стараясь не потерять равновесие на шпильках, я расхаживаю по узкому балкону. Подходить к перилам я не рискую – кажется, что за ними пропасть. Головокружение не проходит.

Если Эразм захочет что-нибудь мне сказать, ему придётся кричать во всё горло. Я не слышу даже стука собственных каблуков по камню. Словно я сбросила телесную оболочку и попала в иной мир, где можно не ходить, а парить над землёй.

В глаза мне попадает пыль, и я усиленно моргаю.

Проморгавшись, я замечаю, что в гостиной нет больше ни Эразма, ни съёмочной группы. Лесенка, вместе с Мириам, тоже исчезла. Как ни странно, я чувствую её стальной взгляд, который неотрывно следит за мной.

Коснувшись ладонями окна, я приближаю к нему лицо. Моё тёплое дыхание оседает на стекле, прежде чем исчезнуть.

Когда из дыры в потолке появляется рука, я замираю.

Поблёкшие полукруглые шрамы на левом запястье вспыхивают болью. Я как будто в ужасном вещем сне. Знаю, что будет, но ничего не могу поделать. Ничего.

Стряхивая пыль, паутину и бог весть что ещё, из дыры, головой вперёд, выползает Вермиллион. Первыми показываются чёрные волосы, грязные и спутанные.

Я парализована ужасом; каблуки туфель точно вплавляются в балкон. Издалека не видно подробностей, но я знаю, что у призрака на голове лента с пёрышком, точно такая же, какую нацепила на меня Райна. И одета мёртвая балерина в такое же красное платье. Разница лишь в том, что я обута, а она – босиком.

Она мёртвая, а я нет.

Я понимаю, что меня обманывают, и всё же... Наверное, причина в моей робкой новообретённой вере в Путь и в Знаки или в том, что Райна превзошла себя и придала Франческе вид стопроцентной покойницы, но иллюзия близка к идеалу. Я отчасти в неё верю. Меня охватывает ужас – и искреннее желание поддаться страху, от которого подгибаются колени. За стеклом – Франческа... и не она.

Кто бы это ни был, надо отсюда убираться.

Я нащупываю дверную ручку, поворачиваю её и тяну. Дверь гремит, но не открывается.

Красный призрак движется медленно, обдуманно, уверенно, как удав, готовый проглотить жертву. Меня.

Но время ещё есть. А как же иначе? Я успею вернуться в гостиную и сбежать, прежде чем Вермильон полностью вылезет из дыры. Но тут у меня пересыхает во рту от ужаса: я обнаруживаю, что дверь заперта. Она не поддаётся, как я её ни дергаю.

Я одна, на открытом всем ветрам балконе, и только стекло отделяет меня от чудовища, которое пять лет не давало мне покоя.

21.

Сниматься в «Вермиллионе» было всё равно что ходить во сне, когда ноги едва касаются земли. Я могла бы уверить себя, что это и был сон, если бы не осталось свидетельства в виде фильма. Я несколько лет избегала смотреть «Вермиллион» целиком – только фрагменты и отдельные сцены – но всё же перед поездкой в Кашор-хаус заставила себя сесть и посмотреть его от начала до конца. Если в исчезновении Лейлы был виноват какой-то «вэшник», мне следовало увидеть «Вермиллион» глазами ревностного фаната. Это оказалось сложнее, чем я думала. Как будто кто-то снял мои худшие кошмары, извлёк из недр сознания самые большие страхи и выставил их напоказ. На фоне зловещей, сотканной из теней атмосферы дома, предвещающей беду, одни сцены казались реальнее и ярче, другие напоминали сон. Так выглядят мои воспоминания о Вермиллионе и встречах с ним, окутанные туманной дымкой, которая сгущается, когда я пытаюсь в неё вглядеться.

Стоя на балконе, неподвижная и замёрзшая, и глядя, как Вермиллион вылезает из дыры вверх тормашками, словно в доме отказала сила притяжения, я понимаю, что это не сон. Привидение – настоящее.

Наблюдая за Франческой, я пытаюсь примирить свои детские воспоминания о Вермиллионе с реальностью – с актрисой, изображающей призрака, который так пугал меня в прошлом. Мой мозг смешивает два пласта времени, соединяя прошлое с настоящим и выворачивая реальность наизнанку. Стоя на ветру, я не слышу собственного учащённого дыхания. Может быть, микрофон, который Айвор прикрепил к воротнику платья, ловит мои судорожные вдохи и выдохи.

Я нащупываю микрофон, прикрываю его ладонью и шепчу, обращаясь к ветру:

– Мне холодно. Я стою на балконе. Эразм снимает кино. Это актриса, её зовут Франческа... ай, блин!

Я вскрикиваю, когда мнимый Вермиллион выбирается из дыры наполовину и переворачивается в воздухе, держась за края отверстия.

Мёртвая разжимает руки и спрыгивает на пол. Глаза у меня слезятся от ветра; никакой страховки я не вижу. Идеальная иллюзия. В этом облике, как будто пародирующем мой собственный, невозможно узнать Франческу.

Я снова дёргаю дверь. Заперто, или замок заело.

Сквозь стекло я вижу, как мёртвая балерина пробует ногой то место, на котором стоит, очень осторожно, словно боится, что пол провалится. Она наклоняет голову с боку на бок, точно птица, а потом смотрит прямо перед собой – на меня. Нетерпеливая и голодная.

Сухие губы движутся. Она медленно устремляется ко мне. То волочит ноги, то дёргает ими. Так шагает вставший из могилы мертвец, которому не повинуется полуразложившееся тело. Я не чувствую запахов, но тем не менее меня мутит при воспоминании о запахе гнили.

– Она не настоящая. Она не настоящая. Она не... – шепчу я, вторя ритму собственного сердца.

В крови бурлит адреналин, мысли путаются.

В глазах у меня темнеет, начинают мелькать воспоминания. Призрак из моего прошлого мог проходить сквозь стены. Он парил над полом. Исчезал в одной комнате и возникал в другой. Для Вермиллиона не было ничего святого и ненарушимого. В Кашор-хаусе он не признавал ни границ, ни правил и оставался равнодушен к моим мольбам и слезам. Он и был Кашор-хаусом – кровоточащая нагая душа, слившаяся с камнями и вмешавшаяся в ненадёжный фундамент.

Всего несколько метров отделяет меня от существа в гостиной, однако Вермиллион не торопится. С каждым шагом призрака я холодею. Правой рукой я хватаю себя за левое запястье, словно это может унять неприятный зуд под кожей. Старые шрамы припухают и становятся болезненными на ощупь, как будто пять лет назад мне под кожу впрыснули яд, и теперь он отзывается на приближение Вермиллиона, не в состоянии отличить прошлое от настоящего, реальное от притворного.

«Это не настоящее. Не настоящее. Не настоящее».

Никто, кроме нас с Лейлой, не знал, как на самом деле закончилась эта сцена, «Вверх ногами» или «Пробуждение», как её называют фанаты. Лейла серьёзно отредактировала материал, прежде чем включить его в фильм. Мои воспоминания о том, что произошло в тот день, неполны и местами размыты.

Они оживают, когда призрак движется ко мне.

«Я, двенадцатилетняя девочка, стою на балконе, этом самом балконе, глядя на Вермиллион через стекло. Он появляется из дыры в потолке и стекает на пол, двигаясь несколько дергано – он ведь неживой, это пустая оболочка. Лейла – невидимый кукольник, который дёргает за ниточки. Вермильон распрямляется, вскидывает голову, из массы спутанных волос торчит белый подбородок. А потом, потом... он плывёт ко мне. Я не вижу его ног, и кажется, что привидение летит».

Я снова стою на балконе, и кошмар повторяется. Но на сей раз нет сестры, способной успокоить меня объяснениями и обещаниями. В детстве я хотела сблизиться с Лейлой и на равных участвовать в её приключениях. Теперь я просто мечтаю вырваться отсюда, убежать, спрятаться. От механических движений Франчески в груди начинает неприятно давить.

«Вот, прижавшись к стеклу, я наблюдаю за приближением оживлённого манекена и жду, что Лейла сейчас прекратит эту сцену. Разумеется, она уже отсняла достаточно материала. Но Лейла вовсе не торопится ко мне. Она далеко, она прячется с камерой в углу – не девушка, а тень... похоже, она напугана не меньше меня. Я предоставлена сама себе. Вермиллион уже здесь и тянется ко мне. Сначала он стучит окровавленными кулаками по стеклу, а потом проходит прямо сквозь него. Он рядом, он возвышается надо мной, балкон слишком мал для нас обоих...»

Я едва дышу при этом воспоминании – раньше вместо него была брешь, а теперь оно словно выплывает из тумана. Есть и другие пустоты, но именно оно очень важно, я понимаю это по тяжести в груди и шуму крови в ушах.

Призрак рядом, он тянется ко мне и хватает меня за руку. Я кричу. Мёртвые пальцы с острыми как бритва ногтями впиваются в кожу, навечно оставляя следы. Вспыхнувшая боль придаёт мне сил. Я превращаюсь в дикое животное; шипя, вопя и кусаясь, я отбиваюсь от этой твари – не чучела и не манекена, а разумного существа – и бегу куда глаза глядят.

Только потом я узнала от Лейлы, что пропадала целый час. Она трижды заходила ко мне в комнату. Никто из нас не помнил, что произошло. При виде кровоточащих ссадин Лейла побелела. Но её слова противоречили выражению лица. Когда я сказала, что манекен ожил, сестра заявила, что у меня просто разыгралось воображение. Что я сама расцарапала себе руку.

Но, хоть я до сих пор и не знаю, что произошло, уверена, что не сама себя поранила.

И я не могу логически объяснить, каким образом чучело ожило, как оно прошло сквозь стекло и оказалось рядом со мной.

Теперь я всё это вспоминаю в подробностях, вплоть до того, как от Вермиллиона пахло – старой пылью и засохшей кровью – и какая жуткая сила крылась в его бледной руке, когда он схватил меня за запястье.

Мои прежние убеждения терпят крах. Не напрасно ли я слушала объяснения Лейлы, её уверения в том, что всё происходящее вокруг меня и со мной – просто сценарий, совершенно безобидный? Мои шрамы доказывают обратное. И вот ещё это новое воспоминание – с моей точки зрения, а не с точки зрения зрителя...

Призрак уже почти приблизился к окну. Расстояние между нами позволяет рассмотреть его черты и выражение лица.

Я не могу отвести глаза.

Я вижу, как движутся руки мёртвой, и вздрагиваю, когда она бьёт кулаками по стеклу. От ужаса я пячусь и ударяюсь о балконные перила. Они холодят спину. Я цепляюсь за них онемевшими пальцами. Существо из моих кошмаров вот-вот пройдёт сквозь стекло, чтобы добраться до меня и закончить то, что было начато пять лет назад.

Но призрак так и остаётся за стеклом. Он не сводит с меня глаз. Тупик. И тогда я понимаю, что всё совсем не так, как пять лет назад. Франческа не умеет проходить сквозь стены. Она не причинит мне вреда.

Исходная сцена накладывается на нынешнюю, когда Франческа повторяет движения Вермиллиона. Я мысленно представляю себе одну красную фигуру за спиной у другой; не две, а четыре руки движутся синхронно. Два существа кажутся почти одинаковыми, но одно – из плоти и крови, а другое...

Мнимый Вермиллион снова стучит кулаками по стеклу. Окно дрожит, но не поддаётся. Я выпускаю перила, подхожу к окну и прикладываю к нему ладони.

Женщина, которая за ним стоит, – живая. Под гримом угадываются естественные черты, движутся мышцы. У Франчески спортивное сложение; может быть, она гимнастка, поэтому Эразм её и пригласил. Дёрганые резкие движения кажутся превосходно отрепетированными. Я вспоминаю Рие Иноо, актрису кабуки, сыгравшую жуткий призрак Садако в фильме «Звонок». В той сцене, когда Садако вылезает из колодца, актриса шла спиной вперёд, отрывисто двигая руками и ногами – в театре кабуки этот приём используется для изображения сильных чувств. При монтаже плёнку пустили в обратном порядке; зрелище получилось неестественное и жуткое.

Прошлое и настоящее сливаются в одно. Красный призрак из прошлого движется с гибкостью живого человека, а лицо Франчески превращается в знакомый оскал, сплошь чёрные глаза и гнилые зубы.

Третий Знак сияет, как придорожная реклама. Он искрится и сверкает. Пять лет назад это был не манекен.

И не актриса. А что-то совсем другое.

Нечто, способное проходить сквозь стены и проникать в мои сны, но в то же время достаточно материальное, чтобы оставить настоящие шрамы.

Кашор-хаус как будто слышит щёлканье шестерёнок у меня в мозгу. Дом стонет и дрожит от ветра. Картинка расплывается.

Я не слышу, как открывается замок, но вижу, как поворачивается ручка. На пороге возникает страшная Франческа.

Я знаю, что она человек, такой же, как я, но колени у меня подгибаются. Нужно уносить ноги. Я должна обдумать то, что узнала.

Я толкаю Франческу в плечо, вынуждая её повернуться боком и пропустить меня; однако, прежде чем я успеваю убежать, она хватает меня ледяными пальцами за запястье, и я вскрикиваю от боли.

– Стоп! Стоп!

В комнату вбегают люди, в том числе Эразм, но я вижу их размыто, как сквозь вуаль.

Всё выглядит как-то странно.

Даже когда Франческа меня отпускает, боль не уходит. Словно под кожей переливается жидкий огонь. Взглянуть слишком страшно, но я и без того знаю, что старые раны открылись и кровоточат.

И тут силы окончательно меня покидают.

22.

В детстве я не видела Вермиллион за пределами фильма. Лейла сказала, что так будет лучше. Увидеть созданное ею чудовище при свете дня, вне съёмок, значило развеять чары.

Хотя Лейла утверждала, что это просто манекен, она не рассказывала, где взяла его. То же и с сухим льдом. Естественно, у меня разыгралось воображение. Я представляла, как сестра ночью залезает в магазин и крадёт с витрины пластмассовое туловище. Вот она покупает в секонд-хенде красное платье, а в парикмахерской – парик, приносит из сада землю и пачкает ноги манекена...

Когда действия «манекена» становились слишком сложными, я думала, что роль Вермиллиона играет какая-нибудь подруга Лейлы или приглашённая актриса. Как и Франческа, она наверняка была очень опытна.

И умела проходить сквозь стены.

Но теперь я понимаю, что призрак Лейлы вовсе не был манекеном. Он двигался сам. У него была цель.

Что, если Вермиллион, чем бы он ни был, по-прежнему находится в доме?

Что, если мои воспоминания – не только Знак, но и предостережение?

Передо мной проносятся Знаки, которые я уже получила. Приглашение – Лейла в соседней комнате, требующая что-то ей отдать. Затем – вернувшееся прошлое, которое принесло с собой Второй Знак. Теперь – нечто «вниз головой».

Такими темпами я уже завтра доберусь до конца Пути. Но вместо холодной решимости я чувствую ужас. Я ещё не готова. Всю жизнь я робко стояла у двери, за которой скрывалась Лейла; мне хватило храбрости приотворить её совсем чуть-чуть. А теперь дверь распахивается сама.

Артур был прав. Получать Знаки – совсем не то, что слышать или читать про них. Мои убеждения успели измениться. Твёрдая уверенность, что всему есть логическое объяснение, всерьёз поколебалась за один-единственный день, за один вечер. Вот так люди и начинают верить в привидения, духов, богов, во что угодно за пределами рационального мышления – после того, как видят нечто лицом к лицу, чувствуют на затылке дыхание потустороннего существа.

Но если я позволю себе поверить, что пять лет назад всё произошло на самом деле – что призрак по имени Вермиллион преследовал меня день и ночь, а Лейла снимала это на видео, – понимала ли сестра, что творится? Если да, почему она не боялась?

Перед моими глазами возникает испуганное лицо Лейлы. Вот и ответ. Она боялась. До чёртиков. И всё-таки бесстрашно держала камеру, успокаивала меня после жутких встреч с привидением, говорила, что всё хорошо, что это просто спецэффекты.

Она меня защищала или использовала?

Любовь к сестре борется с гневом и побеждает. Как всегда. Любовь привела меня сюда. Любовь и желание знать правду. Я верю, что, найдя ответ, избавлюсь от жутких призраков прошлого.

Но вопросов слишком много. Лейла действительно ступила на Путь? Она дошла до конца? О чём она попросила? И что получила?

– София, как ты себя чувствуешь? Я врач. Меня зовут Эви Пател.

Я поднимаю голову и вижу, что надо мной наклоняется женщина. Наверное, я её и раньше видела, но не выделяла из толпы людей в Кашор-хаусе. Чёрные волосы доктора Пател собраны в тугой пучок, добрые тёмные глаза полны тревоги. Я вслушиваюсь в её голос и постепенно прихожу в себя.

Комната перестаёт вращаться, и я вижу других членов съёмочной группы. Они стоят вдоль стен, притворяясь, будто заняты своими делами, чтобы не мешать доктору.

Франческа маячит у врача за спиной. На её лице, под слоем мертвенного макияжа, читается сожаление. На актрисе по-прежнему платье, похожее на моё – но как будто она в нём только что выползла из могилы. Я отворачиваюсь, надеясь, что Франческа уйдёт.

– Всё хорошо, – говорю я доктору Патер и насильно улыбаюсь.

Очевидно, мне не верят.

– Ты сильно упала, – говорит она, нахмурившись. – Я из соседней комнаты услышала, как ты стукнулась коленями. Можно посмотреть?

Она смотрит на меня с такой тревогой, что я чувствую неприятный холодок на затылке.

– Ладно... – бормочу я.

Если я откажусь – конец моей авантюре. В больнице раскроют мою хитрость и немедленно сообщат родителям.

Пока доктор Пател осматривает мои разбитые колени и окровавленное запястье, я ищу глазами Эразма. Но его, как ни странно, нет. Артура тоже.

Доктор достаёт из чемоданчика спирт и марлю. Обрабатывая мне руку, она мрачнеет.

– Это что такое? – спрашивает она, когда вскрывшиеся шрамы исчезают под повязкой.

– Наверное, оцарапалась, когда упала, – говорю я, но мои слова звучат совсем не убедительно.

Так говорила Лейла, когда внушала мне, что я сама поранилась.

Я вскрикиваю, когда доктор Пател щупает правую лодыжку. Травма старая, но по-прежнему болит, очень болит, если ногу повернуть под определённым углом.

Доктор смотрит на меня, высоко подняв брови в немом вопросе. Интересно, чтó ей рассказал Эразм. Лицо доктора Пател ничего не выдаёт. Я объясняю:

– Я несколько лет назад сломала ногу, и она срослась неправильно. Но обычно она мне не мешает.

Я привыкла рассказывать краткую историю своей травмы, заученно и неискренне. Но доктору Пател незачем знать кровавые подробности. Например, что в тот день я танцевала как одержимая, провалилась сквозь пол и сильно расшиблась; я тогда впервые потеряла сознание во время съёмок.

Фанаты, вероятно, знают это из немногочисленных интервью, которые неохотно давала Лейла, когда рекламировала фильм. Но мало кому известно, что Танец Беспокойных Духов сняли в первую очередь, ещё прежде, чем у «Вермиллиона» появилась внятная концепция. Этот эпизод Лейла даже не планировала. Но что-то заставило меня надеть балетки и танцевать. Когда я провалилась сквозь пол, Лейла нашла меня не сразу. Я очнулась, чувствуя боль в ногах, а она сидела рядом, бледная как мел. Я спросила, что случилось, и Лейла сказала: «Всё уже хорошо». Голос у неё дрожал.

Однако доктору Пател об этом знать не надо.

Она заканчивает осмотр и протягивает руку, помогая мне встать. Поначалу у меня подгибаются колени, но желание поскорей убраться отсюда придаёт мне сил. Я благодарю доктора Пател, отстёгиваю от воротника микрофон и, шатаясь, выхожу из гостиной.

Дневной свет постепенно меркнет. В наступивших сумерках всё вокруг делается фиолетовым. Ветер превращается в настоящую бурю. Артур заходит ко мне, чтобы узнать, как дела.

– Пойдёшь ужинать? – спрашивает он.

Выражение лица у него привычное и в то же время загадочное. В глазах тревога и что-то ещё. Очевидно, вопрос, который он хочет задать, но сдерживается.

– Как раз собираюсь, – говорю я, впуская его.

Артур движется настороженно. Плечи напряжены, губы поджаты. Он смотрит на меня так, что на мгновение я замираю. Артур устремляет взгляд на моё перевязанное запястье, но ничего не говорит.

– Я тебя не видела, когда снимали сцену на балконе.

Я не хочу ни в чём его обвинять, но так уж это звучит. Я отворачиваюсь за расчёской, а когда вновь смотрю на Артура, то замечаю, что вид у него пристыженный.

– Проехали, – говорю я. – Я и не думала, что ты всё время будешь рядом... ну и в принципе на моей стороне. У твоего папы свои планы. У тебя, конечно, тоже.

– Да нет... – начинает он.

В его голосе звучит такая тревога, что я откладываю расчёску.

Волосы у Артура стоят торчком, на левой щеке красный отпечаток, как от складки одеяла. Но выглядит он далеко не отдохнувшим. Я осторожно принюхиваюсь, ожидая учуять перегар, но удаётся уловить только лёгкий запах мяты. Артур кажется младше своих лет. Он беззащитен и располагает к себе. Я не могу за него не беспокоиться.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Позвать доктора Пател?

Артур торопливо отмахивается.

– Нет. Доктор мне не поможет. Я... я забыл.

У меня обрывается дыхание, хоть я и не понимаю, что такого страшного в его словах.

– Что забыл? – осторожно спрашиваю я.

Он хмурится, словно пытаясь сосредоточиться. Глаза у него бегают. Взгляд устремлён в угол между шкафом и стеной. Слепая зона. Артур бледнеет, хоть это почти невозможно при его цвете лица.

– Артур, пожалуйста, начни сначала. Ты сказал, что что-то забыл.

Он кивает, глядя мне в глаза.

– Я пошёл поспать. Не хотел смотреть, как вы снимаете сцену на балконе с Франческой. Папа делает что-то странное. Мне кажется, это противоречит самой сути «В». Он спонтанен, естественен, Лейла не говорила тебе заранее, где нужно пугаться... А тут всё рассчитано. Это неправильно. Но папа ничего не хочет слушать...

Артур замолкает и переводит дух. Я жду.

Я сажусь на постель и жестом предлагаю ему сесть рядом. Теперь мы ближе, чем на пляже, но от Артура исходит не тепло, а тревога.

– Ты пошёл к себе поспать... – повторяю я.

– А когда проснулся, забыл Четвёртый Знак. Вообще. Он напрочь стёрся из памяти.

Невероятно!

Артур вдруг берёт меня за руку. Я, забыв о замогильном ощущении, которое оставили пальцы Франчески, так и цепляюсь за него. Это прикосновение интимнее, чем я думала. Меня охватывает дрожь. Я чувствую жар, сердце начинает биться быстрее...

– Как можно забыть Знак? – спрашиваю я.

– Это наказание, – шепчет Артур, стискивая мою руку.

Я густо краснею. Но, кажется, он ничего не замечает. Артур погружён в собственные мысли.

– За то, что я поделился с тобой, – продолжает он. – «В» ясно дал это понять, когда проник в мою память и вытянул оттуда все воспоминания. Он их забрал, София. Отодвинул меня на шаг назад.

Я пытаюсь осмыслить то, что он говорит, и чувствую, как леденею. Даже тепла его руки я больше не чувствую. Я сжимаю пальцы крепче, боясь, что, если я отпущу, Артур исчезнет, как свет последних лучей солнца на закате.

– Может, тебе просто приснилось? – спрашиваю я, сама в это не веря.

Я знаю, что в Кашор-хаусе не бывает «просто снов».

Артур качает головой.

– Не приснилось. Это было видение. «В» являлся и другим, я про это читал. Вот почему люди очень редко рассказывают о своём опыте, о Пути. Если проболтаться тем, кто стоит ступенью ниже, за это наказывают. Я не верил, что так будет, но «В» меня наказал. Заставил забыть Четвёртый Знак. Теперь я даже не могу зайти в нужный раздел на сайте. Откуда модераторы знают, о чём мы говорили?

Мне становится холодно. Артур выпускает мою руку и хватает себя за волосы. Я осторожно отцепляю его пальцы. Наши соединённые руки лежат на кровати между нами. Артур косится на меня. Никогда ещё я не видела его таким испуганным, и это меня саму пугает. Не хочу думать, что он притворяется. Я чувствую, как в моей душе что-то оттаивает...

– Артур, послушай, – говорю я. – Во всём есть свои плюсы. Тебя отбросило на шаг назад, зато я сегодня получила Третий Знак. Четвёртый мы можем искать вместе.

23.

Мы решаем забрать ужин на кухне. Без слов понятно, что многочисленного общества мы не желаем; взяв еду, мы возвращаемся ко мне и ужинаем вдвоём, сидя на моей постели, под накинутыми одеялами, полностью одетые. Если Артур и замечает, как холодно в моей комнате по сравнению с остальным домом, то ничего не говорит. После недавней вспышки он немного успокоился, но вид у него по-прежнему мрачный.

Артур то и дело поглядывает в сторону угла между шкафом и стеной. Его тревога заразительна, и вскоре я тоже начинаю что-то высматривать в темноте. Мы съедаем курицу по-мексикански со сладким картофелем под неумолчный аккомпанемент волн, которые бьются о подножие дома. Кашор-хаус стонет и скрипит, но держится.

– Что-то случилось, пока вы снимали сцену на балконе, – уверенно говорит Артур. – Ты изменилась.

– Случилось, – подтверждаю я.

Не знаю, о чём рассказать ему, как направить разговор, не поставив под угрозу своё продвижение по Пути. Не хочу, чтобы очередной Знак стёрся у меня из памяти. Однако я хочу поделиться с Артуром чем-то важным, и это желание берёт верх над осторожностью.

– Скажем так, я кое-что переосмыслила.

– Ты получила Второй Знак во время съёмок, – говорит он, сдвигаясь на край кровати, и я невольно соскальзываю к нему. – Может, и папа... Или он продвинулся дальше, чем даёт понять.

– Мне кажется, весь дом ищет Знаки. Айвор, Райна... – говорю я.

Мой спокойный голос не отражает внутреннего смятения.

– Нет. Только папа, – отвечает Артур.

Я жду продолжения. Похоже, ему хочется поговорить – он легонько постукивает пальцами по постели. Ужин окончен, и Артур уже мог бы уйти. Тем не менее он сидит, безупречно вежливый, но полный напряжения. Интересно, что скажет Эразм, если увидит, как Артур проводит время в моей комнате, буквально под одним одеялом со мной. Но, впрочем, какая разница? Мы ничего такого не делаем, просто разговариваем. Если бы кого-нибудь это шокировало, наверняка нас бы уже разогнали.

– Я до сегодняшнего дня не знал точно, – говорит Артур. – А потом... стал кое-что искать в папиной комнате и нашёл его дневник.

– Ты рылся в отцовских вещах? – спрашиваю я и с притворным осуждением качаю головой.

Мне самой приходила в голову мысль наведаться к Эразму и поискать улики, но вдруг я бы попалась и вылетела со съёмок? И потом, до сих пор у меня не было веского повода. Эразм, конечно, ведёт себя подозрительно, но и все остальные, кто заперт со мной в этом доме, – тоже.

– Я хотел знать, что мы делаем тут на самом деле, – говорит Артур.

– Ты намекаешь, что твой папа не просто переснимает культовый ужастик, чтобы оживить свою карьеру?

– Он мечтает снять что-то значимое, да, – признаёт Артур. – Войти в историю проще всего, прислонившись к чужому шедевру, вроде «В». А... когда ты в последний раз заходила на «Алый ужас»?

– Сегодня... А что?

Такое ощущение, что это было несколько дней или даже недель назад. Я бы чаще проверяла сайт, если бы могла заходить на него с телефона, но приложения у них, конечно, нет, и «Алый ужас» признаёт только компьютерные браузеры. Создатели сайта не заботились об удобстве пользователей с мобильными.

– Тащи ноутбук, сейчас я тебе кое-что покажу, – говорит Артур.

Моё первое желание – отказаться. Посещения сайта – глубоко личное дело. «Алый ужас» не то место, куда от скуки заходишь с симпатичным парнем, с которым сидишь рядом в постели. Но Артур настроен так серьёзно, что я задумываюсь. У него, возможно, свои планы – даже несомненно, – но каждый раз, когда мы разговариваем, становится всё труднее поверить, что он может причинить мне вред. Артур здесь, рядом, он хочет поделиться со мной чем-то важным, пригласить меня в свой мир...

Я беру ноутбук и ввожу логин; Артур деликатно отворачивается. Вводя в строку поиска название сайта, я ожидаю, что именно сегодня он окажется недоступен. Но сайт всплывает из недр интернета.

Я подавляю вздох. Очевидно, судьбе угодно, чтобы я поделилась этим с Артуром. Он узнает мой ник, а значит, сможет прочесть то, что я писала в разделе «На Пути».

Я внутренне ёжусь. Пускай сайт посвящён моей сестре, но там много говорится и обо мне. Если бы я только могла удалить все фотографии, под которыми стоит моё имя...

– Давай зайдём под моим логином, – предлагает Артур, заметив, что я колеблюсь.

Я тут же передаю ему ноутбук.

Артура на сайте зовут @Бог_бессонницы.

Я невольно улыбаюсь.

– Очень метко.

– Ник «Мне не спится» был уже занят, – невозмутимо отвечает он, заходя в раздел, где я бываю редко – «Ищу Лейлу».

Несмотря на название, в этом разделе вовсе не посты фанатов, которые делятся результатами собственных расследований. Там лежат ссылки на официальные поиски Лейлы, которые ведутся полицией. Раздел возник вскоре после исчезновения сестры, когда какой-то фанат со связями выложил в Сеть некоторые материалы, включая запись вызова, по которому на кампус приехала полиция. Это, впрочем, единственное, что можно назвать полезным. Остальное – просто изложение официальных версий следствия, скриншоты из новостей, списки подозреваемых, а меня в них всегда включают, и так далее. Нигде не упоминается фото, которое на долю секунды показалось мне в разделе «Лейла Галич жива». Честно говоря, я порой сомневаюсь, что оно было настоящее. Возможно, это галлюцинация, вызванная страхом и горем, временное помрачение ума.

Но я вынуждена доверять себе, доверять своему рассудку.

– Посмотри, – говорит Артур, передавая мне ноутбук.

Сердце у меня болезненно сжимается, когда я гляжу на экран. Эту фотографию я уже видела. В тусклом свете пасмурного дня крыльцо Кашор-ха-уса буквально завалено цветами и катушками с киноплёнкой. Это, конечно, чисто символический жест, потому что Лейла пользовалась цифровой камерой. Когда она пропала, фанаты хлынули в Кашор-хаус, чтобы почтить её память. Кое-кому даже удалось проникнуть в дом и быстро пройтись по пустым комнатам. На форуме потом выложили размытые снимки. Кашор-хаус всегда, видимо, пребывает в промежуточном состоянии. Его не назовёшь заброшенным, но никто тут и не живёт, во всяком случае подолгу и не считая призраков. Очевидно, в доме сработала сигнализация, и явилась полиция. На фотографии сбоку виднеется бампер полицейской машины; справа на крыльце собралась кучка фанатов. Фото слегка нечёткое, лиц не разглядеть.

– Я это уже видела, – говорю я, едва скрывая раздражение.

– Да, но ты внимательно смотрела?

Артур указывает на фанатов.

Если немного увеличить фото, становится хуже видно. Тем не менее я послушно всматриваюсь в размытые лица. Я ощущаю напряжение Артура, его тело источает жар.

Я ахаю. В толпе на крыльце стоит Эразм. Это его борода, его плечи, его фигура. Я ловлю взгляд Артура. Он явно встревожен.

– Ты не знал, что твой папа побывал здесь после того, как пропала Лейла?

Он качает головой.

– Он впервые заговорил о своём проекте через неделю после её исчезновения. Ему обычно нужно несколько лет на разработку идеи. Наверное, некоторое время он всё обдумывал, просто держал в секрете. Я перебирал его вещи...

– Ты искал что-то конкретное?

– Нет... сначала нет. А потом нашёл вот это.

Он показывает фотографию в телефоне. Артур, как настоящий шпион, сфотографировал фото страниц какой-то книги. Копия копии. Ритуал призывания духов, список загадочных ингредиентов... что-то непонятное о повторяющихся действиях, которые нужно совершать, чтобы дух появился...

– Чтобы дух появился? – повторяю я, и меня посещают нехорошие мысли.

Повторяющиеся действия вызывают духа. Можно ли считать повторяющимися действиями заново разыгрываемые сцены фильма? Меня используют... но зачем?

– Кого Эразм надеется призвать? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Артур не отвечает и смотрит в сторону.

– Ты мне уже столько рассказал, – напоминаю я.

Если бы я не уверовала в мистику, то бы посмеялась при мысли о том, что Эразм затеял всё это ради какого-то загадочного ритуала. Но сейчас... сейчас я борюсь с желанием немедленно собрать вещи и сбежать. Я, возможно, впуталась во что-то гораздо более зловещее и опасное, чем думала. Исчезновение Лейлы и впрямь могло иметь сверхъестественную природу. Но при чём тут Эразм?

– Я могу только догадываться, – говорит Артур. – Мы с папой мало общаемся. То есть мы разговариваем, конечно, но ни о чём важном... с тех пор, как... Короче, я думаю, что это фотографии «Книги Кашора».

– Я не первый раз про неё слышу.

От того, как Артур произносит это название, подчёркивая согласные, мне становится неуютно.

– Это книга заклинаний. По слухам, барону её подарила госпожа Парскалли, знаменитый медиум, и он буквально с ума сошёл. Я не знаю... – его голос обрывается. – Многие так и думают, что они настоящие... может быть, папа тоже. Ну, что ты теперь будешь делать? – спрашивает он, не дождавшись моего ответа. – Уедешь?

Меня отвлекает какое-то шевеление в узком проходе между гардеробом и стеной. Не моргая, я смотрю туда, пока глаза не начинают слезиться.

– У твоего папы, вероятно, есть свои заскоки, – признаю я. – Он думает, что использует меня, но в то же время я использую его. Я должна остаться здесь. Я хочу...

Я уже собираюсь сказать: «Хочу, чтобы Лейла вернулась». Но в последний момент трушу.

– Я остаюсь, – повторяю я.

Не надо придавать колебаниям Артура слишком много значения. Он, кажется, более или менее оправился после того, как забыл Четвёртый Знак. Возможно, ему полегчало, когда он поделился со мной.

Артур поднимается, смотрит на меня и выходит. Мне становится тоскливо. Я представляю красную светящуюся нить, которая соединяет нас. Нить судьбы.

24.

Задачу надо поделить на этапы. Убрать тревожные мысли об Эразме в воображаемый ящик, посвящённый проблемам, которыми я займусь позже. Но это нелегко. Я всё время думаю о нём – представляю, как он преследует Лейлу, как приезжает после её исчезновения в Кашор-хаус. Я где-то читала, что преступники любят возвращаться на место преступления.

Неужели Эразм правда что-то сделал с моей сестрой?

Пребывание в Кашор-хаусе может быть опасно, но... чем дольше я сижу тут, тем вероятнее Эразм сорвётся, сделает ошибку, откроет тайну – а я это увижу. Мне нужны надёжные улики.

Но, виновен Эразм или нет, чего он хочет? Он пытается превзойти популярность «Вермиллиона», сняв на камеру настоящих призраков?

Я подавляю дрожь и плотней закутываюсь в одеяло. Я – на Пути. К чему бы ни пришёл Эразм, это может сыграть мне на руку, помочь двигаться быстрее. Я прекрасно знаю, о чём попрошу, если Вермильон появится. Но какую цену я готова заплатить, чтобы желание исполнилось?

Я почти не сплю ночью и встречаю рассвет с мутными глазами и тяжёлым сердцем. После Третьего Знака я поверила, что всё, случившееся в этом доме пять лет назад, – не просто реквизит и извращённая фантазия. Мои воспоминания о съёмках «Вермиллиона» словно переписаны заново. Хотя я боюсь следующего Знака, следующего поворота Пути, я одновременно жду его с нетерпением. Как будто он – чёрная звезда, а я – свет, которого ей недостаёт. Я хочу дойти до конца... но не исчезнуть без следа, как Лейла. Надеюсь, наши Пути пересекутся; надеюсь, что, гонясь за жутким призраком своего детства, я отыщу сестру.

Я – человек практичный. Надо подготовиться к Четвёртому Знаку. Я снова захожу на сайт.

Когда я ввожу логин и делюсь рассказом о Третьем Знаке, возникает очередная подсказка.

Отражение говорит правду,

Но за это придётся заплатить

Ох.

В фильме несколько сцен, в которых задействованы зеркала. В одной из них ко мне, как бы из-за стекла, тянется когтистая рука. В другой моё лицо колеблется в зеркале, и на нём возникает чудовищный оскал. Но я подозреваю, что на самом деле Четвёртый Знак связан с гнилыми лужами под скалой, в тени Кашор-хауса, где мы снимали самую недопонятую сцену фильма. В детстве меня одновременно притягивали и отпугивали эти мелкие водоёмы с каменистым дном. Как и запах в западном крыле Кашор-хауса, их солоноватая гнилостная вонь, видимо, существовала только в моём воображении. Из-за эпизода, который мы там сняли, мне до сих пор страшновато наполнять ванну.

Но, несмотря на всю мою решимость, следующие два дня оказываются невероятно нудными. Время словно замедляет ход, даже воздух в доме кажется застоявшимся и затхлым, невзирая на мощные кондиционеры, от которых в комнатах стоит лютый холод.

Вместо того чтобы взяться за основные эпизоды «Вермиллиона», Эразм занимается маленькими. Он снимает даже не полные сцены, а отрывки. Франческа в своём красном призрачном платье больше меня не пугает, и режиссёр это понимает. Актриса появляется всё реже и реже, несколько эпизодов снимают без неё.

Четвёртый Знак не показывается. Время утекает сквозь пальцы, и я чувствую, что сливаюсь с домом, атом за атомом, словно ноги у меня вязнут в дорогих коврах.

Эразм как будто ощущает мою досаду: он теперь всё время хочет со мной общаться и давать режиссёрские «комментарии».

Во время натурных съёмок на пляже Эразм подходит ко мне, и от его выжидающей улыбки у меня узлом скручиваются внутренности.

– Я хочу снять, как ты приближаешься к тем лужам. Потом смонтирую с тем, что сняла Лейла. Ты будешь как бы в исходном антураже. Согласна?

– Да, – говорю я, хотя на самом деле мне хочется спросить, с какой стати он вдруг начал интересоваться моим мнением.

Впрочем, у меня есть и другой вопрос.

– А почему вы выбрали именно фильм Лейлы? Почему «В»?

Эразм задумывается, оглядывая берег. Мы далеко от луж – насколько позволяет протяжённость пляжа, – и я уже загримирована и одета в синее платье, которое переливается на солнце. У подножия утёса суетится съёмочная группа, таская оборудование.

– Я не люблю рассказывать об источниках вдохновения, – признаётся Эразм.

– Понимаю. Лейла тоже.

Он с интересом смотрит на меня.

– Ты говоришь так, как будто она жива.

Я сердито хмурюсь. Тем более что солнце бьёт прямо в глаза.

– А разве доказано, что нет?

Я страстно желаю услышать ответ – и маскирую нетерпение невинным выражением лица.

– Люди всегда хотят окончательного ответа, какой-то точки, – произносит режиссёр. – Но порой сомневаться бывает легче.

– А что, по-вашему, случилось с Лейлой? – спрашиваю я.

По крайней мере, я посмотрю ему в лицо. Вдруг Эразм, подбирая слова, дрогнет...

Однако режиссёр остаётся безмятежно-спокойным.

– Не люблю гадать, – говорит он. – Но, скажу честно, я восхищаюсь твоей смелостью. Приехать сюда и сниматься... тебе, наверно, тяжело. Впрочем, я понимаю. Я бы тоже согласился, если бы думал, что это приблизит меня к человеку, которого я потерял.

После этого он замыкается наглухо, избегая моих вопросов. Ему грустно. Хоть я и подозреваю Эразма в чём-то нехорошем, но вновь задумываюсь, каковы его подлинные мотивы. Зачем он приехал, зачем делает то, что делает.

Начинаются съёмки, и я сосредотачиваюсь на насущной задаче – иду вдоль пляжа к лужам, навстречу камерам, и смотрю прямо перед собой, подавляя искушение оглядеться. В фильме Лейлы самое страшное происходило на заднем плане. Даже сейчас, когда светит солнце и на пляже нет ни одной тени, я ожидаю увидеть идущий рядом призрак в полупрозрачном красном платье; ноги мёртвой балерины не оставляют следов на песке...

В перерывах мы с Артуром роемся на сайте в поисках намёков и подсказок. Мы усвоили привычку сидеть рядышком на моей кровати, спинами к стене – ноутбук лежит у меня на коленях, головы склонены к экрану. Как будто это совершенно естественная ситуация, как будто мы смотрим ролики на Ютубе или снимаем стрим.

Мы всё глубже и глубже спускаемся в омут легенд, сложившихся вокруг культового фильма.

Во время очередного перерыва я признаюсь Артуру:

– Кто-то сфотографировал, как Лейла входит в этот дом. В ту ночь, когда она пропала.

Может быть, физическая близость Артура заставляет меня признаться? Я тут же пугаюсь, но уже поздно.

Прежде чем Артур успевает заговорить, я добавляю:

– Фотка исчезла, прежде чем я позвонила в полицию.

– Я тебе верю, – говорит он.

Я искоса смотрю на него. Артур внешне невозмутим, но я чувствую, что он напряжён.

– «Алый ужас» – такая странная штука, – говорит он, помедлив. – По-моему, сайт живой. Он кому-то что-то показывает в нужное время, а другим нет... Так ты поэтому приехала сюда? Из-за фото?

Я киваю.

– Думаешь, это глупо? Погналась непонятно за чем, решив, что я умней полиции? Что я соберу все Знаки, и передо мной вдруг появится сестра?

– Нет, не глупо, София, – говорит он; его взгляд, как магнит, притягивает меня ближе. – Я бы сделал то же самое. Ухватился бы за любую подсказку.

– А вдруг это твой папа сделал фото? – хрипло спрашиваю я. – Может быть, он заманил сюда Лейлу...

Артур чуть отодвигается. Тяжесть его взгляда заставляет меня поднять голову.

– Мой папа одержим своей идеей, – произносит Артур. – Но он не...

Что он хочет сказать? «Он не убийца»?

– Он никогда никому не причинит вреда, – договаривает Артур. – Я не знаю... Мы редко разговариваем, но я думаю, что мы тут с одной целью...

Он замолкает. Возможно, не хочет потерять ещё один Знак. Не знаю, как понимать эту бессвязную речь в защиту Эразма, но мне хочется верить Артуру. И я ему верю.

Вечером, лёжа в постели и прислушиваясь к звукам дома – хлопанью дверей, шагам, шуму воды в душе, – я, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, представляю себе, как буду жить, когда всё это закончится. Я поеду в колледж или сначала найду работу и скоплю немного денег. Лейла будет заниматься своими делами. Может быть, снимет ещё один фильм, например автобиографический, посвящённый своим приключениям. Или напишет книгу. Я снова окажусь в центре внимания, но уж как-нибудь переживу. Я готова пожертвовать спокойствием, лишь бы Лейла вернулась живой и невредимой.

Мысли у меня разбегаются, и я начинаю думать об Артуре. Я вспоминаю, как он посмотрел на меня, прежде чем выйти из комнаты. Он уже поделился со мной очень важными сведениями – и поплатился за это. Ясно, что он готов рискнуть хорошими отношениями с отцом, чтобы ответить на мои вопросы и поделиться своими открытиями. Что-то между нами происходит. Я никогда не чувствовала такого единения с кем-либо за пределами семьи. Никогда. Непрерывно работающие камеры уже несколько раз запечатлели, как Артур заходил ко мне и выходил. Я прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны, но мне становится тепло при мысли о том, что между нами что-то настоящее. Хоть я и знаю, что ничего нет.

Я не имею права сейчас влюбляться. Пока не найду то, что ищу. Моя сестра стоит на первом месте.

Однако мне недостаёт силы воли, чтобы отключить воображение... Какие у Артура губы? Каково ощутить его дыхание на коже? Я закрываю глаза и представляю, что Артур здесь, рядом, что он наклоняется для поцелуя...

Это не просто физическое влечение; Артур нравится мне таким, какой он есть.

В прошлом я ходила на свидания. Я не имею в виду встречи с фанатами, которые пытались проникнуть в мою жизнь. Я встречалась с парнями по-настоящему. Мы сидели рядом в тёмном кинотеатре, держась за руки. Я целовалась и хотела большего. В моей жизни был краткий период, когда я пыталась забыть о Лейле, оставить в прошлом «Вермиллион». Долго это не продлилось. Прежде чем я успела спохватиться, Лейла напомнила о себе, и тогда я начала планировать возвращение в Кашор-хаус. Романтика всегда слишком быстро утрачивала привлекательность; каждая минута, проведённая на свидании или с друзьями, казалась потраченной зря. Яд, которым отравил меня Вермиллион, кипел под кожей и рвался на поверхность. Я загорелась желанием найти Лейлу. Всех, кто не вписывался в мой замысел, пришлось отодвинуть в сторону.

Теперь прежние мечты вернулись. Несмотря на жутковатые обстоятельства нашего знакомства, Артур вернул мне способность хоть что-то чувствовать, хотя я думала, что совсем разучилась. А главное, он не кажется помехой. Даже напротив. Я думаю, что буду нуждаться в нём всё больше, двигаясь по Пути.

Может быть, я просто не гожусь для обычной романтики; я оживаю, только когда блуждаю по дому с привидениями, ищу таинственные знаки и двигаюсь по метафизическому пути. Опыт, пережитый здесь, изменил мою жизнь и отделил меня от ровесников. Мои немногочисленные друзья – из тех людей, которые добродушно относятся к отщепенцам; они приняли меня в свой круг, потому что больше никто этого бы не сделал. Они прощают мне замкнутость и холодность, они согласились врать моим родителям, что я якобы отдыхаю с ними на озере. Но, полагаю, они не поверили, что я уехала пожить к парню. Целая гора вранья. А что было делать? Не знаю, могу ли я полностью довериться друзьям и честно сказать им, где я и что делаю; вдруг они проболтаются, пусть и случайно?

Моя нынешняя реальность – жизнь в Кашор-хаусе с Эразмом и съёмочной группой. День как будто длится вечно. Я даже перестала обращать внимание на камеры. Дом, родители, школа, друзья, последние несколько лет кажутся сном.

Я достаю телефон и открываю переписку с Лейлой. На меня смотрит её зловещая аватарка – оскаленное лицо Вермиллиона. Но я даже не вздрагиваю. Лейла – ну или тот, кто владеет её телефоном, – не выходила в Сеть с тех пор, как я получила странное оборванное сообщение, заставившее меня броситься в водоворот Знаков, воспоминаний и подозрений.

Мне нужен какой-то знак, что сестра жива. Ничего связанного с фильмом, просто намёк от мироздания, что я не трачу время даром. Я желаю знать, что это всё не бессмысленно. Но вселенная молчит.

Отложив телефон, я снова беру ноутбук. «Алый ужас» так и манит.

Глядя на страницу, я понимаю, что не хочу сейчас читать про Путь и Знаки. Я должна увидеть сестру. И я отправляюсь в раздел, с которого всё началось, – «Лейла Галич жива».

Он успел дважды обновиться.

Ладони у меня потеют. Я глубоко дышу, ожидая, когда сердце перестанет колотиться. Я открываю первый из свежих постов и вижу слегка отретушированную фотографию... себя. Её, видимо, сделали несколько месяцев назад, возле нашего дома в Бейкерсфилде. Её выложил человек под ником @Демон_Вермиллион; в профиле у него – чёрно-белый снимок Кашор-хауса в красной рамочке. Классика.

Я с отвращением отворачиваюсь от мнимой «Лейлы».

Вот почему я ненавижу этих больных психов.

Когда «вэшники» утверждают, что видели мою сестру, то, вероятнее всего, они видели меня и приняли за неё. Ну или нарочно взяли мою фотографию и отредактировали.

Я нажимаю «сообщить модераторам» и изливаю свою досаду в появившемся окошке. Сознательно или нет, я желаю @Демон_Вермиллион гореть в аду. Если он на Пути, я надеюсь, что все полученные им Знаки сотрутся у него из головы и ему придётся начать сначала.

Иногда я задумываюсь: не остановиться ли? И... не могу. Раз уж я поддалась на зов сирены, я никуда не денусь, пока не посмотрю все свежие посты. Мои пальцы продолжают нажимать на клавиши. Против чар сестры я бессильна. Как и остальные.

Открыв второй пост, я замираю.

Передо мной лицо Лейлы в профиль, её знакомые острые черты. Хотя фотография не новая, но, несомненно, одна из последних. Единственная разница – что сделали её с непривычного ракурса.

Не считая загадочной ночной фотографии Лейлы на крыльце Кашор-хауса, в последний раз на людях она появлялась за несколько дней до исчезновения. На этой фотографии Лейла одета по-весеннему, в плащ с отложным воротником поверх чёрного свитера. Вокруг небольшая, но навязчивая толпа. Даже теперь я невольно вздрагиваю, думая о том, как ей было неуютно в плотном кольце посторонних людей. Проклятые фанаты.

Лицо Лейлы отчасти закрыто широкополой шляпой – и искажено яростью. Я бы тоже злилась, если бы меня загнали в угол.

Эта фотка, можно сказать, стала классикой. Но до сегодняшнего дня я наивно полагала, что точно знаю, как она выглядит.

Я ошибалась.

Есть два существенных отличия.

25.

Что за провалы в памяти? Не помню, чтобы мы с Лейлой были там вместе.

Меня и не было!

Но, очевидно, я там была. Рядом с Лейлой, за несколько дней до её бесследного исчезновения. Мы куда-то идём, и в руках у неё эта проклятая книжка. Мы застигнуты врасплох на ходу, наши плечи почти соприкасаются, и на лице у меня такое же выражение еле сдерживаемого гнева. Я всегда прекрасно понимала, когда сестра злится, даже если Лейла притворялась спокойной. Проведя год в Кашор-хаусе, я научилась хорошо разбираться в её переменчивом настроении. Иногда я думала, что способна прочитать мысли сестры, просто взглянув на неё. Хотя несведущему наблюдателю Лейла на этой фотографии может казаться хладнокровной, на самом деле она в бешенстве.

Я щурюсь, глядя на экран, как будто фотография выдаст свой секрет, если посмотреть на неё под нужным углом. Но, как бы я ни смотрела, картинка остаётся прежней.

На фото у меня... решительный вид. Судя по позе, я знаю, что делаю, и двигаюсь очень целеустремлённо. Но всё равно ничего не помню. Как будто передо мной – мой двойник из параллельного мира. Может, кто-то воспользовался фотошопом? Если так, автор гениален. Мы с Лейлой выглядим абсолютно естественно.

Чем дольше я смотрю на фотографию, тем сильней эффект. Я буквально чувствую, как напрягается мозг в попытке примирить это открытие с давними воспоминаниями. Голова так и трещит.

Если я не помню этого, что ещё я забыла?

В глазах у меня темнеет, но я успеваю заметить ник человека, который выложил фотографию.

@Умрет_ли_София.

Я хмурюсь. Кто бы это ни был, он зарегистрировался на форуме совсем недавно. Ни сведений об авторе, ни профиля, ни места. Ничего. И больше никаких постов. По крайней мере, я знаю, что это не Артур. Но все остальные в Кашор-хаусе – под подозрением.

Комментарии я не читаю.

Я захлопываю ноутбук.

Мозг у меня пытается примириться с тем, что моё прошлое столь резко изменилось. Значит, в тот день я была с Лейлой – в последний раз, когда её видели на людях. Как будто недостаточно моих зыбких воспоминаний о съёмках. Сомнения окутывают и мир за пределами Кашор-хауса, наподобие чернильного пятна, которое расплывается, становясь всё шире и шире.

Что делать? Вдруг это фото увидит полиция? Пока, видимо, не увидела. Иначе со мной бы уже наверняка связались. Но мне от этого не легче. «Алый ужас» хорошо защищён от взлома и не позволяет делает снимки экрана. Но что помешает кому-нибудь пойти в полицию и рассказать, что я была там-то и тогда-то?

Вдруг следователи уцепятся за эту ниточку и будут тянуть, тянуть, тянуть, пока не найдут что-то, чему лучше оставаться скрытым? Что, если я действительно виновата? Артур говорит – по мнению Эразма, я знаю, что случилось с Лейлой, и он не одинок в своём убеждении.

Я понимаю, что фотография выглядит очень подозрительно, но, честное слово, я ничего не помню. Что мы делали в тот день? Куда шли? Это Знак? Интуиция подсказывает, что нет. Но всё-таки это что-то значит. Я уверена.

Как и «Книга Кашора».

Эразм сказал, что у владелицы Кашор-хауса есть принадлежавший барону экземпляр. Но если Артур обнаружил у отца фотографии отдельных страниц, значит, книги у Эразма нет. Вероятно, её не так легко найти и купить. Насколько я знаю, Лейле это тоже не удалось, но каким-то образом книга попала к ней... а потом сестра исчезла. У меня мутится в голове. Сплошные вспышки и обрывки. Лейла, которая энергично сжимает в руках проклятую книжку. Но в моих воспоминаниях она моложе – и она здесь, в Кашор-хаусе. Она отыскала книгу в этом доме пять лет назад и спрятала?

Я открываю ноутбук. В интернете на удивление мало информации об этой книге. Её происхождение неизвестно. Предложения продажи мелькают там и сям, но каждый раз, когда я захожу по ссылке в букинистический интернет-магазин или к частным продавцам на eBay, ссылка оказывается устаревшей. Нет ни даты публикации, ни автора, ни издательства, ни оглавления. Как будто эта книга – призрак, и все свидетельства её существования исчезли или вот-вот исчезнут.

Я возвращаюсь на сайт.

Там есть один раздел, посвящённый «Книге Кашора»; он называется лаконично – «Книга». Обсуждения там временно замерли. Тем не менее их содержание подтверждает то, что я и так знаю: этой книгой барон руководствовался в ритуалах, которые некогда проходили в Кашор-хаусе. Его личный экземпляр был испещрён загадочными пометками. На сайте говорится, что знаменитые медиумы и спириты той эпохи, в том числе леди Беверли Парскалли, часто бывали на вечерах барона. Во время сеансов окна и все зеркальные поверхности в доме занавешивали чёрным шёлком, и гости при свете мерцающих свечей слушали, как явившиеся духи нашёптывают свои секреты.

Читая раздел, я кое-что припоминаю. Создавая запутанный сюжет «Вермиллиона», Лейла опиралась на то, что знала об оккультных увлечениях барона. Но по версии моей сестры, Вермиллион был демоном, которого барон и Адриана случайно призвали и с которым не смогли справиться. Лейла выдумала это или действительно узнала, пока собирала сведения? Жаль, что в те времена я мало обращала внимания на процесс подготовки. К тому же Лейла в творческом порыве напоминала ураган. Трудно было за ней угнаться.

Если Эразм действительно проводит магические ритуалы, заставляя меня разыгрывать сцены из «Вермиллиона», может быть, в один прекрасный день я услышу, как он бормочет призывающие заклинания?

Перебирая уже сыгранные сцены, я вспоминаю ник человека, который запостил загадочное фото. @Умрет_ли_София.

Я и так уже взвинчена – и начинаю тревожиться ещё сильнее. Этот ник отсылает к странной концовке фильма, которая вызывает у зрителей одновременно гнев и восхищение. Фильм, конечно, закончился не так, как наше пребывание в Кашор-хаусе. Лейла просто пыталась сплести более или менее связное повествование из отрывков, которые мы сняли в доме. Но последняя сцена «Вермиллиона» – подлинная или выдуманная для пущего эффекта – всегда была ключевой для «вэшников».

«В тебя правда вселился демон? Вермиллион живёт в тебе?» Такие вопросы я получала от фанатов, пока не научилась осторожности.

Я собираюсь связаться с @Умрет_ли_София через личные сообщения, но, вернувшись на форум, обнаруживаю, что профиль и юзерпик уже исчезли.

Опять. Ещё одно призрачное фото, которое появилось будто для меня одной и испарилось почти сразу.

Оно было вообще? Или мне померещилось?

Я зажмуриваюсь.

Конечно, надо поспать, но я знаю, что не смогу заснуть. Наверное, я, как Артур, начинаю страдать от бессонницы. Или бессонница – это реакция, которая развилась у меня, чтобы я не сгинула в Кашор-хаусе.

Ночь пугающе, неестественно тихая. Я слышу слабое царапанье и стремительно сажусь.

Комната напоминает холодильник, но мне жарко и неуютно, я почти горю. Я прислушиваюсь, но всё молчит. Странная, необычная тишина, которая проникает в глубину души. Свет далёкого маяка напоминает многозначительный пунктир. Темнота вокруг вытягивается, отращивает щупальца, давит на грудь. Я сопротивляюсь. В ушах у меня раздаётся шёпот: «Спи, нежная душа, ночь укроет тебя своим крылом».

Темнота настойчиво продолжает расширяться, наполняя комнату до краёв. Эти слова в фильме произносит за кадром призрачный голос. Вероятно, он принадлежит Лейле. Но некоторые утверждают, что это говорит сам призрак, красный демон.

И тут я чую запах.

Ужасный и хорошо знакомый. Запах западного крыла. Здесь, у меня в комнате.

Я немедленно прихожу в себя, выскакиваю из постели и быстро одеваюсь. Найдя куртку, я спешно просовываю руки в рукава. Я готовлюсь к бегству, лишь отчасти осознавая собственные импульсы.

Я помню, что означает этот запах.

Вермиллион – настоящий Вермиллион – наконец меня нашёл.

26.

Чувствуя дурноту, я выбираюсь в коридор. Этот запах вселяет в меня ужас и странные желания. Будь у него голос, это были бы похоронные причитания. Будь у него лицо, это был бы Вермиллион – оскаленный, вопящий, яростный. Настоящий.

Это запах отчаяния и настойчивой тоски. Запах застоявшейся воды в лужах под скалой, вязкого тумана, крови, пролитой в ритуальном кругу. Он пульсирует, как живое сердце, преследуя меня. Я в панике пускаюсь бегом, не думая о том, кто услышит мои шаги и что подумает. Я не могу оставаться у себя. Не могу оставаться в этом доме. Происходит что-то страшное – страшнее, чем обычно. Я чувствую, как близится некое откровение. Мой Четвёртый Знак?

«Отражение говорит правду, но за это нужно заплатить».

Вот что гласила подсказка.

Четвёртый Знак требует платы.

– Чего ты хочешь? – на бегу спрашиваю я у темноты.

Я не смею обернуться, потому что, клянусь, слышу прямо у себя за спиной тихое шлёпанье ног по ковру, звук чужих шагов.

Пробегая мимо двери Артура, я бросаю на неё отчаянный взгляд. Вдруг он не спит? Но под дверью темно.

Гонимая ужасом, я направляюсь к лестнице и хватаюсь потными пальцами за перила. Кладбищенский запах наполняет мои лёгкие, и я уже чувствую, как он делает своё тёмное дело, проникает в плоть и в кости.

Не успев задуматься, подстёгиваемая призрачным запахом гнили и неутолимого желания, я спускаюсь на первый этаж и оказываюсь у двери, через которую мы с Артуром вышли, отправляясь на пляж. Сегодня? Или вчера? Все времена смешались. Может быть, я всегда жила в этом доме. Может быть, я его и не покидала.

Надо выбираться.

Я берусь за пугающе холодную ручку и поворачиваю.

Четвёртый Знак.

Отражение иного мира в мелкой холодной луже в тени Кашор-хауса. Меня манит именно туда? Но я не останавливаюсь, не замедляю шага, даже когда всё понимаю. Не могу.

Стараясь не забывать о скользких ступеньках, я выхожу в ночь, озарённую полной луной. Такой огромной я в жизни не видела.

Дверь захлопывается, хотя я прекрасно знаю: если Вермиллион за мной погнался, никакая дверь его не остановит.

Ступеньки, которые ведут в окутанную туманом темноту, манят меня.

Даже издалека я чувствую, что лужи под скалой предвещают беду.

Не знаю, чего Путь потребует в уплату за следующий Знак, но повернуть назад невозможно. Ступить на Путь – значит заключить договор. Я его не нарушу.

Я застёгиваю куртку и, затаив дыхание, начинаю спускаться.

Часть 3
Танец

27.

Тошнотворная вонь, выгнавшая меня из Кашор-хауса, стихает, как только я ступаю на каменную лестницу.

Ночной воздух холоден, но я почти не ощущаю прохлады и уж тем более не наслаждаюсь ею. Я потею, как будто у меня поднялась температура. Может быть, я тяжело заболела и всё это – лихорадочный бред. Иначе с какой стати мне бродить тут ночью, в одиночку? Почему я иду к зловонным лужам, а не бегу прочь?

В детстве эти водоёмы одновременно притягивали и пугали меня. Вчера, когда мы с Артуром устроили наш необыкновенный пикник у моря, я намеренно не обращала внимания на пруды, темнеющие в дальнем конце пляжа. Теперь я иду к ним. Нарочно.

Это не сон, не галлюцинация. Я всё слишком отчётливо ощущаю. Луна светит так ярко, что я отчётливо вижу, куда ступаю. Ветер бьёт в лицо и треплет волосы. Сердце беспокойно бьётся. Я уж точно не сплю. Жаль.

Я иду осторожно, стараясь не потерять равновесия. Вырезанные в скале ступеньки вечно мокрые от тумана и брызг с моря. Белые цветы алиссума, обрамляющие тропинку, тянутся ко мне, словно нарочно лезут под ноги. Их белизна сливается с туманом, который обволакивает камни.

Легко вообразить, что я совсем одна. Последний живой человек на свете. Что всё остальное поглощено тьмой. Есть только я – и это загадочное существо, вечно жаждущее внимания, непонятое, пропитывающее собой весь Кашор-хаус до самого основания утёса.

Вот мне двенадцать лет, и я спускаюсь по тропинке. Прихрамываю, вывернутая лодыжка ещё не зажила. Поздний вечер. Золотой свет заходящего солнца становится грязно-розовым, потом тёмно-красным, суля холодную ночь и ещё более холодное утро. Лейла велела мне нести зажжённый фонарь; старый, тяжёлый, он до боли оттягивает пальцы, но я его не бросаю. Не могу. Сестра снимает, как я спускаюсь на пляж. Она прячется рядом с тропинкой, в сгущающемся мраке. Я слышу, как она осторожно ступает по плоским камням и спотыкается о мокрый от росы к устарник.

Просто удивительно, сколько воспоминаний я подавила.

Это напоминает какой-то экстремальный сеанс психотерапии. Слишком хорошо работает.

Я больше не слышу Лейлу рядом. Она пропала, растворилась в ночи. Тяжесть фонаря в руке сменяется чем-то мягким, скользким и очень холодным.

Это рука. Чьи-то пальцы касаются моих.

Я пытаюсь заговорить, но мои губы неподвижны.

Пытаюсь повернуться, но шея словно окаменела и не слушается.

Тело замыкается, выполняя лишь простейшие функции; тем не менее я продолжаю идти. Мой страх – живое существо. Оно присасывается к шее и пьёт, забирая жизненную силу, ограничивая возможности...

Я могу двигать только глазами, и то еле-еле. Недостаточно, чтобы разглядеть, чтó мной управляет.

Воспоминания текут водопадом, грозя меня потопить.

В прошлом я тоже гадала, кто взял меня за руку, Лейла или кто-то – что-то – ещё. В глубине души я подозревала, что это вовсе не рука сестры.

Но теперь... я одна. Кулаки у меня сжимаются так крепко, что мышцы болят. Ни с каким призраком я сегодня держаться за руки не намерена.

Туман сгущается вокруг моих лодыжек.

Я моргаю – и вдруг понимаю, что стою в самом низу тропинки, совершенно не помня, как туда добралась.

Я вся дрожу. Меня сжигает лихорадка и бьёт озноб.

Я напоминаю себе, зачем это делаю. Чтобы вернуть Лейлу, чтобы спасти сестру из беды, в которую она попала. По пути к лужам у меня возникает вполне определённое ощущение: Лейла, возможно, ближе, чем я думаю. Я это чувствую. Чувствую её присутствие. Как будто она прямо здесь и поджидает меня в темноте.

Последний шаг. Мои ноги уходят в песок.

Безлюдный берег ждёт. Даже море затаило своё солёное дыхание.

Я направляюсь к лужам под скалой. Даже издалека понятно, что там что-то есть. Что-то поднимается над поверхностью.

Поначалу мне кажется, что это камень – узкий валун высотой с человека посреди мелкого водоёма. Но с каждым шагом, подходя ближе к этому проклятому месту, я замечаю всё новые жуткие подробности. Шевелящиеся складки ткани. Несомненные очертания тела. Висящие как попало длинные чёрные волосы.

Я срываюсь с места и срывающимся голосом кричу:

– Лейла!

Она вскидывает голову.

Я бегу быстрее, скользя по песку.

Уже близко.

Но Лейла не движется. Она не пытается ко мне подойти, хотя, несомненно, меня видит. Я чувствую её взгляд. Почему она стоит на месте?

Я, дрожа, останавливаюсь на неровном краю лужи. Чёрная вода блестит в темноте. Под поверхностью мелькает что-то неопределённое, чешуйчатое и гладкое.

Луна прячется за облако. Как будто на потухающий костёр набросили одеяло и погасили огонь одним движением. Меня тут же окутывает запах соли и гнили. Невозможно не чувствовать десятикратно усилившуюся вонь. А моя сестра стоит прямо посреди этого кошмара.

– Лейла! – громко зову я, шагая вдоль водоёма, как загнанное животное, как раздражённый зверь, который боится воды.

Лейла смотрит на меня... да, это она! Я узнаю сестру даже в темноте. Она как будто совсем не стала старше, но всё же что-то неуловимо изменилось. Черты словно... размыты. Силуэт зыбкий и неполный. Она одновременно здесь и не здесь.

Показывается луна, выпустив лучик света; этого хватает, чтобы разглядеть нечто ужасное. Из воды тянутся руки и цепляются за ноги Лейлы.

Она в ловушке.

Чудовищные полуразложившиеся руки удерживают мою сестру на месте. Нет, не так. Они тащат Лейлу в глубину. Водоём довольно мелкий. Тем не менее, вопреки естественному порядку вещей, Лейла стоя погружается в воду, словно её тянут в невидимую подводную дыру. Она не сопротивляется. Это неестественное спокойствие противоречит всему, что я о ней знаю.

Настоящая Лейла боролась бы до конца. Она бы не сдалась.

Я захожу в воду, дыша ртом – вонь нестерпимая. Но я должна спасти Лейлу, должна хотя бы попытаться.

Я почти не вижу, куда иду. Колени ударяются об острые края подводных камней, ноги скользят по дну. Завтра у меня будут синяки. Если я доживу до завтра.

Я уже в нескольких шагах от Лейлы. Она погрузилась по грудь. Но что-то мне мешает. Незримая преграда. Прямым путём к ней пройти невозможно.

– Дерись! Почему ты не отбиваешься? – кричу я.

Снова выходит луна, и в затравленных глазах Лейлы я вижу отчаяние. Я так близко к ней! Сестра пытается открыть рот, двинуться, заговорить. Но она парализована, и мёртвые руки медленно, но верно тащат её под воду, сантиметр за сантиметром. Она жива или?..

Я не в состоянии об этом даже подумать, тем более сказать вслух. Я не допускаю и мысли, что Лейла... умерла.

Когда правым коленом я натыкаюсь на особенно острый камень, то чуть не падаю. Взмахнув руками, я с трудом обретаю равновесие. Я уже почти добралась. Ещё несколько шагов – и я поставлю точку. Словно ощутив мою надежду, чудовище в луже начинает быстрее тянуть Лейлу вниз.

Фонтан пузырей – и она исчезает.

На поверхности плавают только длинные чёрные волосы.

Я бросаюсь к ней, уже не боясь удариться. Я ещё могу успеть. Могу!

Тусклый свет луны падает как раз на то место, где только что была Лейла. Её кожа светится в темноте под водой. Я протягиваю руку, но тут Лейла полностью скрывается в глубине, а у меня остаётся лишь прядь волос.

Я стою одна, посреди вонючей лужи.

Мне слишком страшно, чтобы двигаться. Если раньше я сомневалась, то теперь убеждаюсь абсолютно и непоколебимо: в Кашор-хаусе в самом деле обитает некая тёмная сила. И она необъяснимым образом связана со мной, с Лейлой и с любительским фильмом, который мы сняли здесь пять лет назад.

Это не сон.

Я стою по колени в воде, словно застыв. Меньше всего я думаю о Четвёртом Знаке. Из глаз текут горячие слёзы. Ничего не могу поделать. Я вообще собой не владею. Мне дали шанс спасти Лейлу, а я не справилась. Вермиллион со мной играет. Может быть, он и не позволил бы мне подойти близко и схватить Лейлу. Сплошной обман. Я неизменно проигрываю и не понимаю правил.

Луна полностью выходит из-за туч, заливает всё вокруг холодным светом.

Я это чувствую раньше, чем вижу, – что-то движется в воде у моих ног. Что-то меня окружает...

Это тот самый эпизод из фильма Лейлы. То, что случилось, когда я пришла сюда. Точнее, когда меня привели. Кто-то другой, не сестра.

Я даже не помню, как после съёмок добралась до дома. Сначала я стояла по щиколотку в воде – а на следующее утро проснулась в собственной постели.

В фильме, впрочем, я осознаю присутствие существа, которое привело меня на берег; я опускаю голову и ищу ответ в собственном отражении.

И вот я снова стою здесь, в этом мелком пруду, пять лет спустя. На сей раз я одна. И всё же мне ничего не остаётся, кроме...

Я смотрю вниз.

В лунном свете отражение расплывчато, но всё-таки я вижу себя. Знакомые черты обрамлены тёмными волосами – они почти такие же длинные, как у Лейлы.

За моей спиной что-то движется.

Я замираю, не сводя глаз с воды. Но моё отражение перестаёт казаться знакомым. Глаза стали совсем чёрными, рот скалится. Это Вермиллион из фильма – образ, запечатлённый на аватарке Лейлы.

Расколов отражение на кусочки, из воды поднимается мёртвая рука и хватает меня за лодыжку. Острые ногти вонзаются в кожу.

Я кричу, вырываюсь, дёргаю ногой, чтобы избавиться от этого кошмара. Но моя лодыжка словно обвита кольцом колючей проволоки.

Из мелких недр водоёма поднимается вторая рука и тянется к другой ноге. Под водой она обхватывает пальцами щиколотку.

О боже, боже, боже.

Необычайно сильные руки тянут меня под воду, и ил под ногами поддаётся. Меня начинает засасывать.

Я вся горю, но вода не приносит облегчения; она похожа на кипящее масло, в котором я варюсь живьём.

Я кричу во всё горло, однако никто меня не слышит.

28.

Я погружаюсь в тину.

Вслед за сестрой.

Язык отнимается, крик замирает на губах.

Я пытаюсь бороться. Но, что бы я ни делала, я погружаюсь всё глубже, всё быстрее.

Я боюсь не смерти, а того, что ей предшествует. Умирания.

Часть меня – усталая и отчаявшаяся – не прочь просто отключиться. Чтобы эта сцена закончилась и пошёл монтаж. Если моя жизнь так тесно переплелась с фильмом Лейлы, почему бы не выбросить некоторые куски при монтаже? В конце концов, в финале «Вермиллиона» идёт показ от первого лица, и картинка постепенно меркнет – это значит, что я закрываю глаза. Потом ракурс меняется, и камера витает надо мной. За секунду до финальных титров я открываю глаза. Они якобы делаются абсолютно чёрными. Так утверждают некоторые фанаты.

Не знаю, что моя сестра хотела этим сказать. Жаль, что я не спросила, когда была возможность.

Но прямо сейчас это никакое не кино. Я должна всё прочувствовать в реальности.

Сильный рывок заставляет меня погрузиться в ил по грудь.

Я знаю, что вода холодная – так должно быть, – но совсем этого не чувствую. Как будто отчасти я уже покинула собственное тело. Я напрягаю остатки сил, чтобы повернуться и ухватиться за ближайший полузатопленный валун. Если я за него уцеплюсь, то, может быть, не утону. Может быть. Но сила, которая борется со мной, не принадлежит нашему миру, она играет по своим правилам.

Руки, подобные тискам, держат меня за лодыжки и властно тянут вниз. Я больше не в состоянии бороться. Я разжимаю пальцы, и морская вода заполняет рот и нос.

29.

Какая-то тяжесть давит мне на грудь. Я пытаюсь вздохнуть. Что-то мягко, но настойчиво размыкает мне губы.

Воздух. Я полна воздуха. Сознание возвращается. Я дышу. Дышу.

Я кашляю, выплёвывая воду. Горло болит, как ободранное.

На фоне восходящего солнца отчётливо рисуется силуэт Артура; за ним маячит какая-то тень, цепляясь острыми пальцами за плечи. Я моргаю, и тень исчезает. Лицо Артура обрамляют вьющиеся волосы, только и всего. Мои губы, почти против воли, складываются в улыбку. Сознание наполняют странные образы – они похожи на воспоминания, а ещё больше на сны. Образы того, чего не было, чего я не помню.

– София...

Артур что-то говорит. Звук доносится издалека, он неузнаваемо искажён.

Я моргаю и пытаюсь сесть. Артур убирает руки с моей ноющей груди. Я поворачиваю голову туда-сюда, пока шум в ушах не стихает.

– София!

Я его слышу, но моя радость кратковременна. Голос Артура дрожит, он надломлен и полон страха.

– Ты... ты пропала... я решил, что ты пропала, – выговаривает он.

Между бровями у него глубокая складка.

Он смотрит наверх, на Кашор-хаус. Я наблюдаю за Артуром, который разглядывает особняк на утёсе, и пытаюсь угадать, о чём он думает.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я хрипло, сорванным горлом.

–Что я тут делаю? Что ты тут делаешь?! – восклицает он.

Артур садится на песок рядом со мной. За спиной у него рокочет океан. Солнце почти взошло. Одежда у меня мокрая.

Одежда...

– Это что такое?!

Я окончательно прихожу в себя. Но помню не всё. Возвращается мучительная боль – я наглоталась морской воды. Горло саднит. Но я живая. Я сижу на берегу, на внушительном расстоянии от луж под скалой. Утро. Рядом Артур. Что произошло?

Я делаю глубокий вдох.

Значит, мне не приснилась ночная прогулка к этим гнилым ямам.

Я знаю, что случилось. Четвёртый Знак. Моя сестра, её отчаянный взгляд, когда она тонула...

Мне не померещилось.

И всё же. Почему я не помню, что было после того, как меня затянуло под воду?

Это шок. Очевидно, я как-то вырвалась, выползла из ямы и свалилась без чувств от изнеможения. Ну или меня вытащил Артур. Как-то раз я падала в обморок от голода – я знаю, что значит отключиться. Но... это ведь совсем другое дело. Я чуть не утонула и совсем не помню, как спаслась. Ни в какое сравнение не идёт с тем, чтобы потерять сознание от недостатка глюкозы в организме.

И одежда. Я помню, что на мне были джинсы и куртка... а теперь я вижу, что одета в старомодную ночнушку, белую и... почти прозрачную. Я заливаюсь румянцем. И дрожу. Утро холодное, а ночнушка сырая.

– Я увидел тебя на берегу, – говорит Артур, снимая куртку и набрасывая мне на плечи. – Я увидел тебя, а потом моргнул – и ты пропала!

– Пропала? – тихо спрашиваю я. – Вон в той луже?

Ничего не понимаю. Как он мог разглядеть меня в темноте?

– Нет, вон там, – Артур, повернувшись, показывает на море, полное волн с белыми барашками. – Ты что, ходила во сне?

Он, похоже, сам в это не верит. И я действительно никогда не ходила во сне.

– Знаешь, Серж разозлится, что ты пошла купаться в антикварной ночнушке. Он утверждает, что это рубашка самой Адрианы Кашаровой.

Артур взволнован не меньше, чем я. Взволнован и напуган.

Он протягивает мне руку и помогает встать. Я цепляюсь за него. Тепло Артура придаёт мне сил.

– Тебе надо показаться врачу. Когда вернёмся в дом, позову доктора Пател.

– Всё нормально, – говорю я, сдерживая кашель.

Рёбра тупо ноют, но, кажется, обошлось без переломов.

Физическое состояние меня не волнует, а от пробелов в памяти у доктора Пател нет средств. Мне нужно выйти в интернет, узнать, с чем столкнулись остальные, кто получил Четвёртый Знак... Я не сосредотачиваюсь специально на том, что помню, но эти образы не дают мне покоя, они кружат в памяти, как стервятники в поисках пищи. Отражение. Моё собственное отражение в пруду, моё лицо, превращающееся в фирменный оскал Вермиллиона. Важно лишь то, что я получила Четвёртый Знак – ещё одно воспоминание пятилетней давности, – а всё остальное далеко не так значительно... но, конечно, я понимаю, что это неправда. Мой Путь пытается что-то до меня донести, местами против воли. Он внушает, что надо сначала найти Вермильона, прежде чем отыщется Лейла?

Неловко переступая босыми ногами, я вместе с Артуром шагаю обратно. Ветер с моря обжигает лицо, мокрый подол самым неуместным образом облепляет ноги. Под ночнушкой ничего нет. Но, благодаря куртке Артура, я уже почти согрелась.

– Ты делал мне искусственное дыхание? – спрашиваю я.

– Ага, – отвечает Артур. – Я иначе представлял себе наш второй поцелуй... ох, прости, это глупая шутка.

Я запинаюсь, и Артур немедленно меня подхватывает. Его пальцы обжигают. Я останавливаюсь и пристально смотрю на него.

– Второй?

Артур удерживает мой взгляд, не позволяя перевести его ниже, на губы. Слово «поцелуй» катается в моём мозгу и не пробуждает никаких воспоминаний. Я действительно думала о том, каково целоваться с Артуром, и воображала это, но я бы помнила, если бы мы правда поцеловались!

Сначала он улыбается, потом явно начинает волноваться.

– Что ты помнишь? – спрашивает он, и снова у него между бровей пролегает глубокая складка.

– Мы с тобой разговаривали у меня в комнате, потом... я искала в интернете «Книгу Кашора». Потом... не помню.

Я отгоняю жгучее желание излить ему душу, рассказать обо всём, что произошло у водоёмов. Подозрения оживают вновь. Я хочу довериться Артуру, но разве это безопасно? Его отец что-то задумал. Артур ни разу ещё не выказал корыстных намерений, но...

Он немного бледнеет, хоть это и кажется невозможным.

Я снова чувствую запах гнили. Неужели Артур его не чует?

– Что... что такое? – умоляюще спрашиваю я, хотя и не хочу слышать ответ.

Я должна знать... и не желаю знать. Мне страшно.

– София, – говорит он, – это было два дня назад.

30.

Два дня.

Я потеряла два дня жизни.

Такова цена Четвёртого Знака. Цена того, что мне позволили увидеть Лейлу.

Я пошатываюсь, и Артур меня подхватывает. Когда наши взгляды встречаются, в его глазах я вижу тревогу. Но есть и что-то ещё. Какое-то более глубокое чувство не сходит с его лица.

– Это Четвёртый Знак? – шёпотом спрашивает он.

Его слова заглушает шум ветра, который заметно усилился с тех пор, как мы покинули пляж. Волосы у меня стоят дыбом вокруг головы. Я балансирую на ступеньке, чувствуя неприятную близость к пляжу. Хочется рассказать Артуру правду, признаться, что я дико напугана; неведомая сила, вырвавшая из моей жизни два дня, нанесла мне оскорбление. Но я помню, чем заплатил Артур за то, что нарушил правила Пути. Он потерял Знак; та же незримая, но несомненная сила, которая пытается контролировать наши жизни, отодвинула его на шаг. Не хочу, чтобы со мной произошло то же самое. Но и провал в памяти не должен, по-моему, остаться без внимания.

Я внимательно смотрю на Артура, надеясь передать ему свои мысли. Я собираюсь с духом и спрашиваю, надеясь, что ветер скроет дрожь в моём голосе.

– А что я делала последние два дня?

– Ну... ничего особенного. А что? Всё было как обычно, только... – Артур замолкает и разглядывает пучок белых цветов справа от тропинки.

– Только что? – мой голос звучит безжизненно, как эхо.

– Ну... – начинает он, смотрит на меня и наконец набирается храбрости. – Ты как будто стала раскрепощённой. Охотно со всеми общалась. Помогла Сержу починить старый костюм, который папа хочет использовать на съёмках. Ты уговорила Мириам поучить тебя обращению с камерой, а ведь ей вечно некогда. И, ну... ты меня поцеловала.

Он подносит руку к губам, почти невольно, как будто по-прежнему ощущает на них мой поцелуй. Артур напряжён – и полон тоски. Видимо, поцелуй, который я ему якобы подарила, ему понравился. В груди у меня что-то болезненно сжимается, словно ледяная рука стискивает сердце. Она грозит его раздавить. Это ревность. Я всё ещё способна это понять, хотя и знаю, что так нельзя...

– Похоже, у меня была бурная жизнь, – бормочу я.

Мы идём дальше, но я уже почти не чувствую холода, хотя и ступаю босыми ногами по камням. Солнце заливает тропинку мягким светом. На моих плечах по-прежнему куртка Артура. Лёгкий запах кожи туманит мысли.

– А ещё что-нибудь мы делали? Кроме поцелуя, – спрашиваю я, глядя под ноги.

– Нет, – отвечает Артур.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но нарочно не поворачиваюсь.

– Про это надо сказать врачу, – настаивает Артур. – Ты не помнишь последние два дня. Покажись доктору Пател...

– Я не хочу рисковать, – перебиваю я. – Если кто-нибудь узнает, что у меня... проблемы с памятью, Эразм может прервать съёмки. Чтобы не испортить фильм.

Я добавляю это, желая показаться практичной, хотя съёмки меня совершенно не волнуют. Меня волнует только то, что я могу лишиться доступа в дом. Единственного шанса найти сестру.

– Как бы ты сам поступил? Неужели ты бы обратился к врачу, зная, что тебя может отбросить назад?

– Нет, – признаётся Артур. – Не обратился бы.

Когда мы подходим к дому, утро окончательно вступает в свои права. В ярком солнечном свете Кашор-хаус горит всеми красками. Зверь, лежащий в засаде. Кажется, что дом теперь дышит свободнее.

Наверное, изменился не дом, а я. Мрачное предчувствие, поселившееся в моей груди, растёт и ширится, грозя занять всё свободное пространство и выпихнуть меня из собственного тела. Я приближаюсь к концу; но останусь ли я прежней, дойдя до конца Пути, или необратимо изменюсь?

Я надеюсь избежать встреч с остальными, но по закону подлости мне попадается масса обитателей Кашор-хауса. Райна широко улыбается, проходя мимо, и на лице у неё мелькает недоумение, когда она видит мой странный наряд. Серж выглядывает из гардеробной и сообщает, что костюм для сегодняшних съёмок почти готов. К счастью, он не замечает, во что я одета. Даже Мириам подмигивает мне, в кои-то веки сняв очки. Я натужно улыбаюсь – ровно до тех пор, пока не переступаю порог своей комнаты. Мне нехорошо, и я не в состоянии долго притворяться.

Дверь открывается со знакомым скрипом. Пять лет назад она символизировала кошмары и страх, а теперь сулит облегчение. Я так нуждаюсь в одиночестве.

– Тебе... что-нибудь надо? – спрашивает Артур, когда я захожу к себе. – Если не хочешь оставаться одна...

– Прямо сейчас – хочу, – говорю я.

Его взгляд на мгновение касается моих губ. Артур явно в замешательстве. Какая ирония судьбы: между нами ничего на самом деле не было, но наши отношения уже можно назвать сложными. Прекрасное начало.

– Не беспокойся, – негромко говорю я и сама себе не верю.

Артур грустно смотрит на меня.

– Папа сегодня хочет снять сцену маскарада. Но если ты не готова, съёмки можно отложить. Я скажу ему, что тебе нужно отдохнуть.

Как ни странно, это известие застаёт меня врасплох. Сцена маскарада, ни больше ни меньше. Это один из последних эпизодов в фильме. Интересно, почему мы так быстро добрались до конца. Какие сцены мы сняли в последние два дня, пока я отсутствовала? Нужно будет потом расспросить Артура. А сейчас надо прийти в себя, оценить ущерб и понять, что же такое, блин, со мной случилось.

– К вечеру я оклемаюсь. Мне просто надо поспать, – говорю я, хотя спать не собираюсь.

Дверь закрывается. Слыша неуверенные удаляющиеся шаги Артура, я вспоминаю, что не вернула ему куртку. Впрочем, я не тороплюсь. Она меня успокаивает. Я плотнее запахиваю её, вдыхаю запах кожи и вдруг чувствую озноб. Чтобы согреться, я сую руки в карманы и натыкаюсь на сложенный кусочек картона.

Я вынимаю руку и вижу фотографию.

У меня перехватывает дыхание.

Это то самое фото, которое я видела в Сети, на «Алом ужасе». То, на котором я рядом с Лейлой, за несколько дней до её исчезновения. Я уж подумала, что мне померещилось, может быть, приснилось. Фирменный штрих «Алого ужаса»: фотография быстро исчезла, и вдобавок я не помнила, что в тот день мы с Лейлой куда-то ходили вместе. Точно так же, как сейчас не помню двух последних дней. Гадство.

Я сбрасываю куртку, и она падает на пол у моих ног. Я дрожу от ярости. Вкус предательства горек. Как только я начала проникаться к Артуру тёплыми чувствами и собралась уже впустить его в свой мир...

Я сворачиваюсь на полу, поджав ноги, и смотрю на фотографию. Она меня словно дразнит.

Подавив желание жалобно захныкать, я рассматриваю снимок – точнее, окружающую нас толпу. Лица, их черты и выражение. Я ожидаю увидеть Эразма – борода его точно выдала бы, – но даже если он там, то ловко прячется за первыми рядами наседающих на Лейлу фанатов.

Откуда у Артура эта фотография? Как он её раздобыл? Он тоже был в тот день в парке и ходил следом за Лейлой с фотоаппаратом? Зачем?

Я лежу на полу, закрыв руками лицо и надавив пальцами на веки. Может, если подольше не открывать глаза, фотография перестанет маячить перед моим мысленным взором?

Какая я дура. Решила, что Артур не такой, как другие «вэшники». А он играл со мной, притворяясь милым и заботливым. Он строил планы за моей спиной, дурачил меня, мучил, выкладывая фотографии на сайте, который, как ему известно, я регулярно посещаю.

Может быть, я ошиблась, и в исчезновении Лейлы виноват не Эразм, а его сын?

Я чувствую, что за мной наблюдают, и вскидываю голову. На меня неотрывно смотрит объектив ближайшей камеры. Я избегаю надзора, скрывшись в ванной; там я сбрасываю с себя белую ночнушку. Плевать, что она порвалась.

Я включаю душ и, крепко зажмурившись, ступаю под струю кипятка. Внутри я горю, а снаружи холодна как лёд. Я грубо тру кожу мылом. Мне словно необходимо почувствовать боль... необходимо знать, что я ещё принадлежу себе. Это моё тело. Моё. Я издаю дикий животный звук, который тонет в шуме воды.

Выйдя из душа и вытираясь, я вздрагиваю от прикосновения полотенца к ногам. Присев на скользкий, холодный край ванны, я вижу, что обе лодыжки окружены маленькими фиолетовыми отметинами. Эти отметины имеют полукруглую форму, точь-в-точь как старые шрамы у меня на запястье. Они появились день или два назад – на ощупь болезненны, но не воспалены. Чем дольше я на них смотрю, тем больше запутываюсь. Я напугана, всерьёз напугана. Эти следы могли оставить только мёртвые руки, которые тащили меня под воду.

Это был Вермиллион.

Он настоящий. Настоящий. Настоящий.

А если мне не померещилось, значит, настоящей была и Лейла.

Я видела сестру в водоёме под скалой. Живую или мёртвую?

Лейла вернулась в Кашор-хаус – по своей воле или нет. Но что, если она его больше не покидала? И при чём тут Артур?

Я приближаюсь к концу Пути, но почва колеблется у меня под ногами. Я дальше от цели, чем когда-либо. До сих пор я всерьёз не задумывалась, чего лично мне будет стоит завершение Пути. Разглядывая лиловые пятна на лодыжках, я вновь задаюсь вопросом, не окажется ли цена слишком высокой.

31.

Я натягиваю одежду на влажное тело. Джинсы сопротивляются, но я настаиваю. Не хочу больше рисковать тем, что окажусь голой. Я забираюсь в постель. Волосы у меня мокрые, руки трясутся. Телефон лежит на тумбочке и заряжается. Взяла ли я его с собой, когда отправилась на пляж два дня назад? Неужели он лежал в кармане, когда я погрузилась в воду?

Что ж, он здесь, каким-то чудом уцелевший.

Я отчасти ожидаю, что пароль поменялся. Может быть, незнакомый человек, который два дня обитал в моём теле, решил откусить ещё один кусок моей жизни. Но нет, пароль прежний. Я проверяю сообщения и не вижу ничего примечательного. Может, ничего особого и не произошло, пока я была в отключке. Ну, я, конечно, поцеловала Артура, но...

Интуиция подсказывает, что надо просмотреть видеозаписи. Занеся палец над иконкой приложения, я задумываюсь, отчего это движение кажется мне привычным. Кажется, я ничего не снимала и не фотографировала с тех пор, как приехала в Кашор-хаус. Хотя было время, когда я как одержимая вела видеодневник. Вероятно, это посоветовал какой-то психолог – как способ укрепиться в настоящем, убедиться, что я существую, и осмыслить реальность. Мне тогда действительно полегчало. Видя себя в записи и фиксируя происходящее, я успокаивалась. Но потом я постепенно утратила к этому интерес, и прежнее беспокойство вернулось. Вдруг камера запечатлела что-то ещё... например, призрака? Вдруг у меня почернели глаза? Это, конечно, иррациональные мысли, но стоило раз представить у себя за спиной привидение – и я навсегда забросила видеодневник.

Открыв приложение, я с удивлением вижу незнакомую иконку видеозаписи. И ощущаю холодный ужас, жуткое предчувствие.

На превьюшке застыло моё лицо. В папке лежат три новые видеозаписи.

Я не помню, как их снимала.

Включать их страшно. Но выбора нет.

Видеозапись сделана два дня назад, в 19:13.

Сначала крупным планом моё лицо в профиль. Потом камера отодвигается и показывает какое-то большое помещение. Это балетная студия, с зеркалами и станком. Зеркала, в которых отражаются другие зеркала, создают бесконечный коридор, в центре которого – я.

На мне удобная одежда – чёрные лосины и просторная футболка, заправленная с одной стороны. Волосы собраны в небрежный пучок, на ногах балетки. Я неестественно долго смотрю в зеркало, поворачиваюсь к камере и говорю: «Сейчас посмотрим, чтó я помню».

Я поднимаюсь на пуанты, затем встаю в первую позицию. Вверх-вниз, вверх-вниз. Видно, как под лосинами напрягаются мышцы ног. Внезапно я, перегнувшись в поясе, описываю круг; руки привычно взлетают над головой. Я выпрямляюсь – и начинаю танцевать.

Мои движения аккуратны, временами они замедляются и разделяются на мельчайшие элементы, словно я желаю убедиться, что всё делаю правильно. Пробные прыжки перерастают во внушительные взлёты – я взмываю даже слишком высоко. Наверное, это оптический обман, иллюзия полёта. Я исполняю Танец беспокойных духов и стремительно двигаюсь по балетной студии Адрианы Кашаровой, то пропадая из виду, то вновь появляясь, пока вновь не оказываюсь перед зеркалом. Положив руки на талию, я склоняю голову, точно в молитве, потом поднимаю глаза, смотрю на своё отражение и улыбаюсь.

Конец записи.

Видеозапись сделана один день назад, 20:27.

Снова студия, но на сей раз я не одна. Со мной Артур. Камера стоит на каком-то возвышении, а Артур снимает на телефон, как я проделываю знакомую последовательность сложных движений. Медленно вращаясь на месте, я что-то говорю, а звук приглушён, и Артур смеётся, не сводя с меня глаз. Замерев посреди вращения, я с силой опускаюсь на левую ногу. Артур морщится.

– Всё хорошо? – спрашивает он.

Я отвечаю:

– Более чем.

Я подхожу к Артуру. Он опускает телефон. Положив руки ему на плечи, я наклоняю голову набок, встаю на цыпочки, и наши губы соприкасаются.

Конец записи.

Видеозапись сделана два часа назад.

Я одна в комнате, смотрю в камеру и говорю:

– Не знаю, увидишь ли ты это. Неважно. Твоё время почти истекло. Я не угрожаю, просто констатирую факт. Не хочу, чтобы так шло и дальше.

Я этого не просила. Я слишком много потеряла... потеряла всё. А теперь...

Пауза. Я отвожу взгляд и смотрю на кого-то за кадром. Слышится шарканье. Хриплый стон, потом вскрик. Камера дрожит, объектив отчасти закрывают пальцы, как будто кто-то пытается отнять у меня телефон. Я отпускаю его, и он падает, показывая комнату под углом. Отчасти видна щель между гардеробом и стеной.

Появляется лицо Лейлы. Глаза у неё безумные, налитые кровью.

– Борись! Не дай ему победить! – кричит Лейла, а потом какая-то невидимая сила тащит её назад в эту узкую щель.

Слышно, как ногти скребут по стене. На экране снова моё лицо. Губы двигаются, но слова им не соответствуют. Тем не менее они отчётливо слышны.

– Ты моя.

Конец записи.

Я неподвижно, не моргая, сижу на кровати. Глаза начинают слезиться. Мне хочется посмотреть последнее видео ещё раз, однако инстинкт самосохранения советует этого не делать. Основное желание – отбросить телефон и больше никогда не брать его в руки. Неприятно было видеть, как незнакомка в моём обличье целует Артура, но гораздо страшней – как мою сестру волокут в тёмный угол. До сих пор я сомневалась и колебалась, но наконец получила доказательство! То, что можно предъявить полиции и родителям.

Лейла была в этой комнате два часа назад.

Могу ли я доверять своей памяти? Своим глазам? Дрожащими пальцами я нажимаю на пуск, но видео не начинается. У меня возникает скверное предчувствие. Я ещё несколько раз нажимаю на пуск, выхожу из приложения и открываю папку с видео, но там нет этого файла. Запись исчезла.

Нет-нет-нет-нет.

Что такое? Я сплю и вижу кошмарный сон? Может ли призрак вселиться в телефон и управлять им незримой рукой? Я роюсь в папках, но видео нет нигде. Оно исчезло без следа. Как и сама Лейла.

Я встаю и иду по следу сестры. Остановившись у стены, я смотрю в узкую щель. Там темно, пыльно и пусто. Ничто не намекает, что два часа назад тут развернулась борьба.

А потом я повнимательней гляжу на стену.

На обоях – четыре отчётливые неровные линии, которые тянутся в глубину щели. Я провожу по ним пальцем. Стена на ощупь холодна как лёд. Я выдыхаю, и передо мной повисает белое облачко пара.

– Лейла? – спрашиваю я, заглядывая в щель.

Нет ответа. Но... Но из угла тянет слабым сквозняком. Ничего не понимаю. Да, мне уже ясно, что у Кашор-хауса свои законы. Он ждёт. И я жду. В глубине души я знаю, что этот крошечный проход, такой тесный, что я едва в нём помещаюсь, чем-то важен. Он меня манит и одновременно отталкивает.

Не дав себе времени задуматься, я втискиваюсь между стеной и шкафом. Раньше, когда я пряталась туда от камер, я не забиралась глубоко и всё время стояла лицом к комнате.

На сей раз я поворачиваюсь лицом к стене и вбираю живот. Стараясь дышать ровнее и не обращая внимания на неумолимую тяжесть в груди, я протягиваю правую руку. Я отчасти надеюсь, что она пройдёт сквозь стену, но... мои пальцы наталкиваются на преграду. Я теряю власть над собой и делаю глубокий вдох. Мои рёбра касаются стенки шкафа. Я застряла! В тесноте невозможно дышать.

– Лейла... – хрипло зову я, ритмично постукивая по дальней стене. В некоторых сценах фильма биение сердца служит фоном.

Я прислушиваюсь. Снова стучу.

Что-то стучит в ответ.

Я всхлипываю и, повторяя имя сестры, втискиваюсь дальше. Тело болит, вынужденно сжатая грудь протестует. Я хочу изогнуться и прижать ухо к стене. Мне кажется, что я слышу отдалённый шёпот. Он произносит моё имя.

Но, даже когда я приближаюсь к стене настолько, чтобы ударить по ней кулаком, она остаётся незыблемой. Преодолеть эту преграду может только призрак, способный пройти сквозь каменную кладку. Даже если я возьму молоток, то, скорее всего, просто окажусь в соседней комнате, а не там, где заточена Лейла. Но я чувствую, как она меня зовёт... или нет... ещё нет.

Чтобы перейти на следующий уровень, нужен новый Знак.

Если Эразм хочет сегодня снимать сцену маскарада, хорошо. Я готова.

Куртка Артура лежит на полу, там, где я её бросила. Поскольку всё, что связано с Лейлой, исчезает почти сразу, я не сомневаюсь, что и фотография, которую я нашла в кармане куртки, испарится, превратится от моего прикосновения в пепел или дым. Но она лежит на месте, напоминая о секретах Артура. О его предательстве.

Видео, на котором мы целуемся, сродни пощёчине. Я немного прихожу в себя. Мне хочется уничтожить снимок, смять его в кулаке, но я сдерживаюсь. Я прячу фотографию в чемодан, среди вещей, которые так и не удосужилась разобрать. И тут я натыкаюсь на балетки, которые привезла с собой непонятно зачем. Их явно надевали. Держа туфли в руках, я невольно представляю своего одарённого двойника, который вращается с неестественной грацией и лёгкостью, облачившись в моё тело, как в костюм.

Пусть даже видео пропало с телефона, я не забуду мрачный и многозначительный взгляд призрака и его слова: «Ты моя».

32.

– Послушай, как она это сделала? Монтаж? Компьютерная графика?

Райна так и сыплет вопросами, когда идёт вслед за мной в гримёрку, стараясь не отставать. Меня ждёт костюм для сегодняшних съёмок. Райна говорит, что будет «как у Лейлы». Эти слова пробуждают во мне любопытство и страх. Столько людей утверждают, что понимают суть творчества моей сестры и видят истоки её вдохновения, но сама Лейла редко давала комментарии. Фильм отражал её представления, и она отказывалась истолковывать их для прессы и фанатов.

– Не знаю...

Я отворачиваюсь, чтобы Райна ничего не прочла на моём лице, которым я итак едва владею.

– Я плохо помню эту сцену. Я, наверное, была полусонная... или вообще спала.

Сцена, о которой идёт речь, – знаменитый призрачный маскарад, или Полуночная Фантазия, как её называют фанаты. Как большинство эпизодов «Вермиллиона», её снимали ночью, и я там была – вот и всё, в чём я уверена. А остальное? Я помню пустую огромную прихожую Кашор-хауса, которая, возможно, была вовсе не пуста. Помню, как кружилась и танцевала, словно подхваченная ураганом; мои руки и ноги двигались словно сами по себе. Помню шёпот, взгляды, чьё-то присутствие... ужасное ледяное присутствие, которое ощущалось на каждом шагу, при каждом движении, каждом вдохе.

Но когда «вэшники» смотрят фильм, они видят переполненный зал. А в центре – я, окружённая полупрозрачными танцорами в старинных костюмах и роскошных масках с лебедиными перьями.

Фанаты и киноэксперты гадают: может быть, Лейла соединила при монтаже два видео? Этакое визуальное чудовище Франкенштейна. Или она действительно запечатлела призраков? Лейла никогда не отвечала прямо. Увидев леденящую кровь запись, которую кто-то сделал на мой телефон, пока я два дня была в отключке, я поверила в мистику. Лейла сняла то, что в самом деле происходило вокруг меня, пока я думала – или притворялась, – будто танцую одна.

– Лично я думаю, что она пригласила статистов, – говорит Райна с искренним восторгом.

Я не способна разделить её энтузиазм.

Помню, как в первый день съёмок Райна боялась произнести слово на букву В. Я решила, что она «вэшник» – ну или, по крайней мере, ей нравится мистическая трактовка фильма. Но если она искренне считает, что моя сестра, семнадцатилетняя девушка, тайком от родителей притащила в Кашор-хаус толпу статистов для изображения одной из таинственных вечеринок барона и Адрианы, мы с Райной вряд ли найдём общий язык.

Я не отвечаю. Заметив, что я помрачнела, она тоже умолкает. Если верить Артуру, мы с Райной подружились во время моей двухдневной отключки. Интересно, чтó нас объединило. Возможно, я никогда уже не узнаю.

Пятый Знак – всё, что сейчас важно. После внезапного возвращения в мир живых из проклятого водоёма под скалой я даже не успела заглянуть на «Алый ужас» и узнать, что дальше. Подозреваю, что Пятый Знак близится, и сама не знаю, хочу этого или нет. Я чувствую, что уже близка к финалу. Тьма в конце Пути становится плотной и осязаемой. Но такова цена. Вермиллион дал мне понять, чем придётся заплатить. Своим временем, своим телом. Смогу ли я завершить Путь, не потеряв себя полностью? Впрочем, с этим я разберусь, когда настанет время. Если, конечно, не утрачу возможность решать. Надеюсь, Вермиллион не поглотит меня целиком.

По воспоминаниям пятилетней давности, Вермильон не всегда пытался мне навредить. Чаще всего он просто... наблюдал. Но во время Полуночной Фантазии он стал чем-то большим. Он... желал большего. Чаще показывался. Как будто внезапно утратил терпение.

Полуночная Фантазия начинается с того, что Лейла меня будит. Впрочем, теперь я уже не уверена, что это рука Лейлы стягивает с меня одеяло. Часы у постели застыли на тринадцати минутах первого.

– Пора, – шепчет знакомый закадровый голос.

С полузакрытыми глазами я спускаюсь в прихожую – она пуста, но не заброшена. Сквозь окна в частых переплётах эффектно льётся лунный свет. Один шаг – и я купаюсь в серебряном сиянии; другой шаг – и погружаюсь в темноту. Поначалу ничего не слышно, кроме моего сбивающегося дыхания. Лейла потом добавила неровный электронный стук, смешанный с волнующим шелестом одежды и шагами по паркету. Теперь, когда я разглядываю прихожую, которую готовят к съёмкам, меня захлёстывают давние воспоминания.

Холодная рука давит мне на спину. Растопырив костлявые пальцы, она выталкивает меня в центр. Несмотря на панику, я танцую – танцую, потому что должна. Я ощущаю присутствие призрака, однако никого не вижу – он за спиной, совсем близко, он держит меня за руку и кружит в спотыкающемся вальсе. Где Лейла? Она это снимает? В воздухе висит пыль, похожая на снег. И сквозь этот потусторонний блеск я вижу остальных – проблесками и вспышками показываются гости, то они здесь, то их нет. Одни вполне реальны и почти не прозрачны, другие – просто намёки... посмотреть хотя бы на эти призрачные руки, лежащие на спинке старинного мягкого кресла, бесплотные, нетерпеливые пальцы, постукивающие по обивке. Они, несомненно, кому-то – чему-то – принадлежат. Поскольку игнорировать их уже невозможно, я начинаю различать детали, которые предпочла бы не видеть. Гости в масках, с накладными носами, в париках, вся эта жуть из баронской Гардеробной, которая искажает лица до неузнаваемости. Там и сям пучки лебединых перьев, чёрных и белых – веер, воротник, маска. Но у меня подгибаются колени, а кровь начинает стучать в ушах, когда я замечаю, что лица под масками и макияжем... мёртвые. Разложившаяся плоть. Кости. Незрячие глаза. Пустые глазницы. Запавшие щёки. Возможно, я – единственная живая на этом празднике мёртвых.

Я кричу и пытаюсь убежать. Как в страшном сне, ноги не повинуются, а голос звучит слабо, чуть громче шёпота. Я застываю. Живые мертвецы, гости барона и Адрианы, ходят и танцуют вокруг. Демоническая карусель, запущенная неумолимой злой рукой. Кольцо сжимается, становится всё тесней и тесней, пока я, оказавшись в ловушке, не начинаю задыхаться от запаха гнили. Я снова открываю рот, чтобы закричать, и чувствую, как напрягаются лёгкие, но с губ не срывается ни звука. Уже и не знаю, где тут подлинное воспоминание, а где – сцена, которую я видела на экране, результат монтажа. Неважно. Я застряла. Вот-вот меня пожрут, разорвав на части, голодные мертвецы.

Чья-то рука в красном тянется ко мне между вращающимися в танце телами. Вермиллион вытаскивает меня из сужающегося круга гостей и выводит на лестницу. Пока я в безопасности.

Он это сделал по доброте душевной? Или у него свои планы?

И вот я снова здесь и собираюсь восстановить эту сцену. Буду опять танцевать танец мёртвых.

Сегодня меня ожидает платье с пышными рукавами, переливающееся, белое, длиной до пола. Ткань попахивает нафталином, и кожа от неё зудит. Я ловлю взгляд Эразма, но он не отвечает на мой кивок. От его взгляда мне становится холодно, а потом я понимаю, что режиссёр смотрит не на меня, а скорее сквозь, на стену за моей спиной. Когда я делаю шаг, чары, сковавшие Эразма, рассеиваются, и он вздрагивает. Он избегает моего взгляда, а я в упор смотрю на него, отчасти надеясь, что он достанет старую книгу и начнёт произносить зловещие заклинания. Но вместо этого Эразм обращается к Айвору; мужчины жестикулируют, указывая в разные стороны. Артура нигде нет, и его отсутствие огорчает меня сильней, чем я готова признать.

Я думала, что причёску мне сделают тоже старомодную, но Райна говорит, что мои длинные прямые волосы идеально подходят для сегодняшней сцены.

Одевшись и разглядывая себя в зеркало, я приблизительно понимаю, в чём состоит замысел. Я – незваная гостья на празднике, обманщица, живая девушка в одежде мертвеца. Как будто я нашла эти вещи в баронской гардеробной. Но волосы – настоящие, непричёсанные со сна – меня выдают.

Не знаю, каким образом Пятый Знак связан с этой сценой и что я должна узнать в процессе. Фанаты не уверены, живая я или мёртвая в Полуночной Фантазии.

Что, если я в самом деле проникла на тайную вечеринку? А может быть, по праву заняла место среди призраков?

Боюсь, мне придётся это выяснить.

Ночь заполняет все уголки Кашор-хауса.

Эразм уклончив, а Артура я не видела уже несколько часов. Подозреваю, оба меня избегают. Возможно, Артур чувствует, что я разозлилась, обнаружив у него в кармане загадочную фотографию? А вдруг Эразм знает, что я его подозреваю?

Насчёт Эразма не скажу, но Артуру, вероятно, велит держаться подальше инстинкт самосохранения. Ложное воспоминание о нашем поцелуе возвращается в самый неподходящий момент, когда мне велят спуститься по лестнице в прихожую. Я уже так давно ни с кем не целовалась. Меня оскорбили, стерев это событие из моей памяти.

Ничего не понимаю.

Надо сосредоточиться. Надо сосредоточиться.

Я думаю о сестре, о том, как она скребла ногтями по стене, когда её тащили в ад.

Прихожая окутана тьмой, но я слышу, что там есть люди. Ещё несколько ступенек. Но прежде чем я успеваю миновать последний поворот лестницы и узнать, что ждёт впереди, свет за спиной со щелчком гаснет. Вокруг – лишь очертания, слабо озарённые луной. Сердце у меня громко бьётся, а снизу доносится нарастающий шум...

Несколько шагов... и я вижу достоверную реконструкцию Полуночной Фантазии.

От сцены, которая разворачивается передо мной, у меня кружится голова. Я мечусь между прошлым и настоящим. Всё как в моих воспоминаниях – сначала никаких привидений нет, потом они возникают зловещими намёками, переплетаясь с тем, что сняла Лейла.

Эразм не пожалел расходов. В передней – толпа одетых в белое танцоров. На первый взгляд их движения кажутся человеческими, но чем дольше я смотрю, тем страннее они делаются. Лица скрыты гротескными масками – чумные доктора, полулюди-полуживотные, какие-то фантастические чудовища... однако самое страшное – это руки. Мёртвые руки. И запах...

Надежда получить Пятый Знак заставляет меня идти дальше. Где-то здесь, в гуще бала мертвецов, я найду свой трофей, свой ответ.

Мысленно я представляю лицо сестры, какой она предстала передо мной на загадочном видео. Настоящая она была или нет, но её опухшие от слёз глаза смотрели на меня с мольбой. «Борись. Не дай ему победить». Я повторяю про себя слова Лейлы, входя в толпу. Танцоры молчат, и музыки нет, но их ноги, очевидно, чувствуют общий ритм. Я начинаю двигаться в такт, кружась и качаясь, как часть целого.

Кто-то вкладывает мне в руку маску. Взглянув на неё в тусклом лунном свете, я вижу, что она изображает лицо Вермиллиона, запечатлённое в одной из самых жутких сцен фильма. Оскаленные зубы, чёрные глаза.

Я прикладываю маску к лицу, и чьи-то невесомые руки завязывают на затылке шёлковые тесёмки. Когда я поворачиваюсь к своему ловкому помощнику, он мгновенно исчезает в толпе, как будто она его поглотила. Маска изнутри попахивает пылью и клеем, и это не позволяет мне оторваться от реальности, напоминая, что всё происходящее – просто кино. Вероятно, маску сделал Серж. Тем не менее порой я чувствую, что мои босые ноги отрываются от пола, словно я, вращаясь среди мёртвых, постепенно утрачиваю материальность.

Я продолжаю танцевать. Толпа расступается, оставляя узкий проход, и я оказываюсь лицом к лицу с человеком в маске алого демона. Он тут единственный не в белом. Его длинное тело облачено в старомодный чёрный смокинг. Мне ничего не остаётся, кроме как двинуться к нему. Я принимаю протянутую руку. Когда наши пальцы соприкасаются, он выводит меня на середину зала и целомудренно обнимает, слегка касаясь талии, а потом притягивает ближе, грудь к груди.

– Артур? – спрашиваю я трагическим шёпотом, ощутив его запах, приятный и абсолютно человеческий.

На время я забываю, что он меня предал, и лелею в памяти образ ласкового, заботливого мальчика, с которым подружилась. Может быть, я успею насладиться этим танцем, этой близостью, прежде чем реальность вступит в свои права.

Он усмехается и слегка поворачивает голову, так что я мельком вижу его зубы – неестественно острые.

– Не угадала. Попробуй ещё разок, София Премудрая.

Это не голос Артура. Он исходит не изо рта, а звучит где-то вокруг меня, во мне.

Я пытаюсь вырваться, но руки человека в чёрном, уже не такие ласковые, держат меня стальной хваткой и стремительно кружат, направляя прочь от себя, по спирали. Прежде чем я успеваю вновь повернуться к не-Артуру, я понимаю, что он изменился. Его рука уже не человеческая, не живая. Это вообще не рука – я держусь за комок грязной красной ткани.

Вернувшись по спирали обратно, я оказываюсь лицом к лицу с Вермиллионом.

На сей раз я понимаю, что это не загримированная Франческа. Нет, Вермиллион реален – насколько привидение может быть реальным. Может быть, где-то есть параллельный мир, где я – просто актриса, которую снимают в окружении танцующей массовки. Но не здесь. В этом мире, в этой реальности мой жребий – встретиться с настоящим призраком. Танцевать с ним.

Мой жуткий партнёр улыбается и выводит меня из толпы. Мы идём по лестнице, по коридору, налево, направо, обратно... Дом так и кружится, моё быстрое дыхание звучит в ночной тишине оглушительно, ноги едва касаются пола.

Когда мы выходим во внутренний дворик, земля подо мной дрожит.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, пытаясь вырваться из хватки Вермиллиона.

Но его костлявые пальцы не поддаются.

– Где моя сестра?

Призрак открывает рот, и я вижу, как натягивается кожа на полуразложившемся лице. Мёртвые губы, запечатанные смертью, молчат.

– Со. Мной.

Исчерпывающий ответ.

Это не слова – звук исходит от Вермиллиона, как ветер.

– Где? – спрашиваю я в испуге.

Призрак удерживает мой взгляд, и я холодею. Стоять рядом с ним – всё равно что смотреть в арктическую пустоту, полную гибельной красоты. Вермиллион ничего не говорит – это немое красноречие, на которое способны только мёртвые.

Мне кажется, что голос Вермиллиона звучит в моей голове, как будто он был там всегда. «С чего ты взяла, что твоя сестра хочет вернуться?»

Я в это не верю! Не верю! Не могу поверить. Я знаю, что Лейла сопротивляется Вермиллиону – я видела доказательство в глазах сестры, в её попытках со мной связаться. Даже если когда-то Лейла, отчаявшись, решила уйти в мир духов, я не сомневаюсь, что с тех пор она передумала. Она хочет жить.

Разговаривая с призраком, я не заметила, как близко мы в нашем странном танце подошли к краю. Терраса окружена оградой, но через неё нетрудно перебраться... а там и лужи под скалой. И на сей раз я вряд ли уцелею.

Я готова звать на помощь Эразма, Артура, Мириам... кто-то ведь снимает нас!

Или это и есть Знак, манящий меня дальше по Пути? Что происходит с теми, кто понимает, что Путь ведёт их к гибели, к полному уничтожению? Они пытаются остановиться, как-то затормозить? Но это всё равно что останавливать несущийся поезд. Я стараюсь высвободить руку. Дёргаю изо всех сил. Но она как будто зажата в тисках. Хватка Вермильона не слабеет.

– Отпусти меня! Я не твоя! Не твоя! – хочу крикнуть я, но вырывается только сердитое шипение.

Призрак, удерживая меня, молчит – только губы двигаются, натягивая кожу на лице. Он беззвучно говорит: «Ты моя». И тянет меня за руку с невероятной, нечеловеческой силой. С нарастающим ужасом я понимаю, что Вермиллион направляется прямо к ограде. Призрак проходит сквозь неё и падает с края в подступающий туман.

Я кричу, плачу, вырываюсь, но моя рука зажата мёртвой хваткой, и Вермиллион тащит меня с собой вниз, вниз, вниз. Бёдрами я упираюсь в ограду, но это ненадолго: я переваливаюсь через неё, увлекаемая тяжестью моего зловещего партнёра по танцу.

Ветер бьёт в лицо, откидывает волосы назад.

Сначала мне кажется, что я лечу. Но это ощущение быстро проходит. Конец близок. Ну конечно.

33.

Помню, где-то я читала, что, если падаешь во сне, это означает внутреннее беспокойство, неразрешённые проблемы, потерю контроля. Не то слово. Меня всё пугает, и я ничего не контролирую. Больше всего я хочу проснуться, и чтобы Лейла была рядом, а родители перестали горевать. Я хочу, чтобы моя жизнь принадлежала мне, а не вращалась вокруг Лейлы. В кои-то веки я хочу думать только о себе и не бояться преследований. Я хочу, чтобы призраки – реальные и воображаемые – от меня отстали.

Теоретически моё падение должно завершиться пробуждением. Я проснусь в своей постели, дрожа от страха и одновременно радуясь.

Ничего подобного.

Я достигаю дна. Это неизбежный финал. Я ударяюсь о воду в проклятом пруду под скалой, но вместо ослепительной боли и блаженного небытия чувствую холод. В рот льётся солёная жижа.

Эти ямы обманчиво глубоки, даже бездонны. Интересно, что будет, если поплыть вверх, а не вниз. Может быть, я вынырну в другом мире, который похож на наш, но всё в нём вывернуто наизнанку – поначалу кажется знакомым, а на самом деле абсолютно другое? Может быть, туда попадают те, чей Путь завершён?

Лёгкие у меня вот-вот лопнут, однако я не хочу глотать солёную воду. Тщетно пытаясь понять, где нахожусь, я барахтаюсь в сковывающем движения платье. С какой стороны свет? Потому что плыть надо к свету.

Я знаю, что под водой звук разносится иначе; его не слышат ушами, а скорее воспринимают телом. Всей кожей и тем, что под ней, я ощущаю громкий и настойчивый голос Вермиллиона, пока борюсь за свободу и право дышать.

«Ты моя».

Нет уж.

Колотя руками и ногами, я выныриваю.

В ушах у меня вода, глаза жжёт. Но я всё помню. Как танцевала, как упала и чуть не утонула.

Когда в глазах проясняется и я немного прихожу в себя, до меня вдруг доходит, что я плещусь в ванне. Вот уж действительно, можно утонуть и в луже. Я сажусь и самым неизящным образом откашливаю воду.

Свет над головой перестаёт мигать. Стены кажутся ближе.

Ванна. Та самая, которой мы с Лейлой пользовались пять лет назад. Чудище на бронзовых ногах.

Я хватаюсь за скользкие стенки так, что костяшки белеют. Как будто от этого зависит моя жизнь. Как будто меня вот-вот засосёт обратно, в параллельный мир, где я тону в пруду под скалой.

Я жадно хватаю воздух. На мне по-прежнему бальное платье, в которое нарядил меня Серж перед съёмками. Оно намокло и раздулось. В приступе леденящего ужаса я изгибаюсь, нащупываю на спине молнию и дёргаю её, пока она не расходится. Платье сползает с моих плеч, и я выбираюсь из него, как бабочка из кокона.

Набросив на плечи полотенце, с мокрыми волосами, я выхожу из ванной, заранее дрожа. Я снова выпала из жизни? На сколько?

Опасаясь забыть что-нибудь важное, я ковыляю к постели, ищу телефон и навожу камеру на себя. Ну и видок у меня.

Я нажимаю запись и почти без интонаций говорю:

– В сказал – я скоро вспомню. Это я сама пойму. Он сказал, что я принадлежу ему. И что Лейла сейчас у него. Как в плену. Её удерживают насильно? Наверное. Я не верю, что Лейла не хочет освободиться, что она по своей воле решила остаться с призраками. Но я не понимаю, это был мой Пятый Знак? Похоже на то. Лейла жива или мертва? Или в каком-то промежуточном состоянии? А я?

Если эта запись настоящая, значит, я тоже. Если она останется в телефоне после того, как я нажму «стоп», значит, я не выпала из реальности.

Просмотрев запись, я откладываю телефон в сторонку и осматриваю комнату, сосредоточившись на том, на что раньше почти не обращала внимания. Лампа. Тумбочка. Закрытый чемодан, стоящий на стуле. Будь это сон, кошмар, разве предметы казались бы такими реальными?

Не считая записи, которую я сделала только что, в телефоне не появилось новых видео, и меня посещает надежда. Может быть, на сей раз я не потеряла несколько дней в уплату за очередной Знак. Но что забрал у меня Вермиллион, если не время? Может быть, мне всё это приснилось – маскарад, Вермиллион, притворяющийся Артуром, солёная вода во рту? Одеревеневшее нёбо намекает, что это был не сон.

Как мёртвые общаются с живыми? Они не посылают письма и не разговаривают. Мы говорим на разном языке. Смысл в переводе теряется.

Вермиллион, видимо, понимал меня, но говорить ему удавалось с трудом – он произнёс всего несколько слов. Возможно, в мире живых он не в состоянии общаться, и, чтобы побеседовать с ним, я должна встретиться с Вермиллионом на его территории. Эта мысль вселяет в меня ужас, от которого живот как будто наполняется свинцом.

Я ложусь и гляжу в потолок. Повернувшись набок, я замечаю на тумбочке аккуратную стопку листков. Они там так и лежали?

Эти странички, очевидно, вырваны из книжки. Шрифт на них – смесь кириллицы и латиницы. Негнущимися пальцами я перебираю листки и вдруг обнаруживаю среди них фотографию из куртки Артура. Разве я не оставила её в чемодане? Я откладываю фото, и руки у меня холодеют от недоброго предчувствия.

На полях страниц – карандашные пометки почерком Лейлы.

«Она не помнит. Хочет забыть. Трагически погибла в молодости. Её вернули, но есть своя побочка. Она в ловушке. Ищет тело. Как ей объяснить?»

По мне бегут мурашки. Ужасное ощущение. Как говорится, кто-то прошёлся по моей могиле. Прежде чем я успеваю выстроить разбегающиеся от страха мысли в подобие порядка, в дверь стучат. Слышен голос Артура.

Я убираю страницы и фотографию в тумбочку. Какая злая шутка. Я что-то прячу, а кто-то, наоборот, разыскивает мои секреты и выставляет их напоказ.

– Минуту! – кричу я и натягиваю на себя первую попавшуюся одежду – чёрный свитер, который я приберегала на потом, и джинсы с разрезами на коленках. Волосы у меня ещё влажные, но сушиться некогда. Я просто провожу по ним пальцами, придавая им небрежно-растрёпанный вид.

Я открываю дверь, и моё глупое сердце трепещет при виде Артура.

– Хочешь со мной? – спрашивает он вместо приветствия.

Такое ощущение, что он давно не спал. Может быть, он вообще не сомкнул глаз со дня приезда. Действительно, @Бог_бессонницы.

– Куда? – спрашиваю я, не двигаясь с места и держа дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы высунуть в щёлку нос.

При виде Артура у меня в голове всё туманится, а лишние проблемы мне не нужны.

– Покататься. Поедем хоть куда-нибудь. Туда, где нас никто и ничто не подслушает.

Когда он говорит «ничто», мне становится страшно. Вермиллион – настоящий, вопреки всей логике. Не знаю, есть ли в доме другие призраки, но один-то точно есть, и он не даёт Кашор-хаусу покоя.

Я внимательно разглядываю Артура. С моей стороны это изрядное усилие – изображать отчуждённость, когда он здесь, так близко, что можно протянуть руку и коснуться его... и не только коснуться.

– Ты где был? – спрашиваю я. – Я тебя давно не видела.

Я наблюдаю за ним. Его лицо не вызывает никаких подозрений, но внешность обманчива. Обаяние можно превратить в оружие.

– Нам правда надо куда-то деться ненадолго, – говорит Артур, не отвечая на вопрос. – Может быть, это наш последний шанс... поговорить. Папа хочет завтра снимать Беспокойных Духов.

Я фыркаю.

– Беспокойных Духов?

Это просто смешно – неужели мне придётся танцевать, как в детстве, пока искалеченная лодыжка не положила конец моей балетной карьере?

– Да я сто лет не вставала на пуанты. Что там себе придумал Эразм? Честное слово, это будет некрасиво.

– Но я же видел, – отвечает Артур, явно смутившись при виде моего негодования. – Совсем недавно. В студии Адрианы. Ты здорово танцуешь, ты в отличной форме. Для балета. И вообще...

Он краснеет.

Хотелось бы мне забыть о проклятой фотографии, которую я нашла в его куртке. Но я не могу.

– Там, в студии, танцевала не я, и ты это знаешь, – сухо и язвительно говорю я.

Артур бледнеет. Я должна предъявить ему фотографию. Немедленно. Пока не настало очередное забытьё. Пока он опять не попытался меня поцеловать.

Я оставляю его ждать и отправляюсь к тумбочке за злополучной фоткой. Отчасти я надеюсь, что Артур сбежит. Но, когда я возвращаюсь, он стоит на месте, в полном замешательстве.

Я показываю ему фотографию, отвернув её от камер в коридоре.

– Ты запостил это на «Алый ужас». Что за шутки? Вы с Эразмом сговорились?

Артур пугается, словно я внезапно ударила его по лицу. Он вглядывается в фотографию в моей дрожащей руке. Когда он к ней тянется, я отступаю.

– Где ты это взяла? – изумлённо спрашивает Артур.

Я ждала другой реакции. Почему он не кажется виноватым, почему его не тревожит разоблачение?

– Просто невероятно... – произносит он, не сводя глаз с фотографии. – На оригинальном снимке тебя нет, если не ошибаюсь? Если это подделка, то очень хорошая. Но кто её сделал и зачем?

–Зачем? Я надеялась, что ты мне скажешь!

Я вовремя вспоминаю о том, что надо понизить голос до шёпота и отвернуться от камер. С Эразма станется прочитать по губам.

– И перестань притворяться, пожалуйста. Я нашла фотографию у тебя в куртке.

– У меня в куртке? – повторяет он, и от этого невинного вопроса я леденею. – Серьёзно?

Я отступаю в комнату, засовывая фотографию в карман джинсов.

Как будто мы связаны невидимой нитью, Артур следует за мной и не сводит с меня глаз, пока я ищу проклятую куртку. Она же здесь! Просто куда-то завалилась. Изнемогая от досады, я чувствую себя героиней триллера, которая точно знает, что ей не померещилось, но никто её не желает слушать.

Я переворачиваю чемодан вверх дном и чуть не срываю все вешалки в шкафу.

Куртки нет.

Я поворачиваюсь к Артуру. Он смотрит на меня с тревогой, и от этого мне хочется кричать.

– Ты её забрал? – спрашиваю я.

– Я вообще ничего не понимаю! Что за куртка?

– Та, в которой ты был на пляже, когда делал мне искусственное дыхание...

Я уже и в этом сомневаюсь. Вспомнив, как руки Артура касались моей груди, а его губы – моих, я краснею, хотя нет ничего романтичного в том, чтобы наглотаться солёной воды.

– Потом ты отдал её мне...

– О! – с облегчением восклицает Артур, как будто наконец припомнив.

Я смотрю на него, вложив в свой взгляд максимум досады.

– Так это была не моя куртка, – говорит он. – Я её просто взял в гардеробной.

Я невольно смягчаюсь. В гардеробной – это не в собственном шкафу.

– Тогда чья она, Сержа?

Меня вновь охватывают подозрения. Руки холодеют, сердце начинает чаще биться. Возможно, наш директор по костюмам знает больше, чем кажется. Я прокручиваю в голове все предыдущие встречи с Сержем. Мы мало общались, и наши беседы были строго профессиональными, они касались фильма. Может быть, что-то произошло, пока я не помнила себя...

– София, – говорит Артур встревоженно.

Он, кажется, взволнован не меньше меня. Его бьёт дрожь. Он словно не знает, куда девать руки.

– Это не его куртка. Это реквизит.

34.

В голове у меня шум.

Я снова камнем падаю с утёса на поверхность мелкого пруда и погружаюсь туда, откуда нет возврата.

Этот дом. Путь. Знаки. Призрак. Моя сестра. Где-то в недрах Кашор-хауса спит алый демон.

Мне становится легче. Артур тут ни при чём. Он просто впутался в это. Неудивительно, раз он увлечён Лейлой и разными оккультными штуками, а его отец снимает фильм про Вермиллиона. Мне хочется верить в невиновность Артура. Это желание вселяет в меня надежду.

– Ты прав, – говорю я. – Нам нужен перерыв. У меня в этом доме мысли путаются.

Я беру Артура за руку в знак доверия, и мы вместе выходим из комнаты. Плевать, что об этом подумают те, кто наблюдают за нами.

По пути во двор мы минуем нескольких членов съёмочной группы, которые переносят мебель обратно в прихожую. На нас они бросают странные, полные жалости взгляды. Может быть, я просто приписываю им свои опасения и страхи.

Я отворачиваюсь, отчаянно желая перенестись туда, где светит солнце, где нет призраков и утраченных воспоминаний.

И с тревогой думаю, отпустит ли нас Кашор-хаус.

Добравшись до двери, я поворачиваю скрипучую ручку в виде лебедя; она легко подаётся, но я жду отпора – жду, что неведомая сила опрокинет меня и за ноги потащит обратно. Но ничто мне не мешает и не ставит преграды.

Солнце – ослепительное и живое, оно словно следует за мной и бьёт в глаза, как бы я ни отворачивалась. Тёмные очки не помешали бы, но те, что я с собой привезла, лежат на дне чемодана.

После долгого пребывания в пещере люди делаются чувствительными к свету. Но я просидела в четырёх стенах всего день. Или два? Солнце приятно греет и сбивает с толку. Я испытываю огромную благодарность, когда Артур берёт меня за руку и ведёт к элегантной серебристой «Хонде», которая стоит рядом с фургоном. В ярком свете дня этот фургон, в котором я приехала в Ливадию целую вечность назад, кажется чересчур реальным.

– Твоя машина? – спрашиваю я, когда Артур выпускает мою руку и лезет в карман за ключами.

Я любуюсь его широкими плечами. Сегодня на нём чёрная спортивная рубашка и джинсы. Купаясь в солнечном свете, я могу притвориться на минутку, что мы просто едем покататься... или даже на свидание. Между нами – нужная доля напряжения, в самый раз. И его ощущаю не только я. Каждый раз, оказавшись рядом с Артуром, я это чувствую.

– Взял напрокат, – отвечает он, открывая для меня дверцу.

Я сажусь в машину. Прикосновение ремня безопасности к груди до боли знакомо и в то же время непривычно, как будто я – призрак, который совсем недавно обрёл плоть и ещё не освоился с ощущениями в мире живых.

Артур садится рядом и, не тратя времени даром, включает мотор. Когда мы отъезжаем от Кашор-ха-уса, я чувствую прочную связь с ним. Это не оковы, которые держат меня на месте, а нечто вроде клубка чёрной пряжи, который разматывается, по мере того как машина мчится прочь. Как бы далеко я ни уехала, я всегда буду связана с Кашор-хаусом.

Поначалу мы молчим. Я искоса посматриваю на Артура. Водит он осторожно. Пока мы спускаемся с горы, тщательно притормаживая на всех поворотах, он неотрывно смотрит на дорогу. Искренний и открытый. Трудно представить его в виде коварного лжеца.

– Куда едем? – спрашиваю я, когда он минует последний крутой поворот и проезжает мимо поста охраны, который будет стоять тут всё время съёмок.

– В городе есть кафе. Сейчас там, наверно, пусто. Не хочу, чтобы кто-то подслушал, как мы говорим про Путь. Я не исключаю, что папа установил в машине микрофон.

– Я думала, про Путь говорить вообще не полагается, – произношу я, одновременно размышляя о том, мог ли Эразм нашпиговать микрофонами и камерами прокатные машины на тот случай, если я сдуру ляпну что-нибудь сенсационное.

– Да, но терять воспоминания и счёт времени ненормально даже по меркам Пути! На «Алом ужасе» никто не пишет, что у него были провалы в памяти. Конечно, там твердят, что заплатить придётся дорого, но никто не рассказывает, во что конкретно ему обошлись Знаки.

Не считая городских легенд, подозрительно мало известно о тех, кто достиг конца Пути. Что с ними происходит? Где они оказываются, особенно если что-то идёт не так? Я раньше думала, что есть неписаное правило – держать подробности Пути в секрете. Но, может быть, информации мало, потому что далеко не все завершившие Путь выжили? Может быть, цена, которую пришлось заплатить за последние Знаки, слишком высока?

Всё это не объясняет мои отключки. Возможно, ни у кого, кроме меня, такого и не было, поскольку мой Путь связан с самим Кашор-хаусом. В конце концов, я была здесь, когда создавался материал, из которого «вэшники» теперь черпают сведения о Пути.

– Как ты думаешь, что вообще происходит? – спрашиваю я, и в моём голосе звучат страх и неуверенность.

Артур долго молчит. Солнце начинает меня беспокоить, и я опускаю козырёк. Мы едем вдоль побережья, и в окне мелькает Ливадия. Городок, окутанный золотистым вечерним светом, кажется самым обыкновенным. Летняя идиллия. Маленький приморский рай. Незримая черта проведена между Ливадией и мрачным домом на утёсе. По негласному уговору обитатели городка не приближаются к Кашор-ха-усу, даже не ходят на ближайший пляж. В Ливадии нет культа Лейлы и её зловещего фильма, нет музеев и фестивалей, посвящённых «Вермиллиону». Кашор-хаус – тень, омрачающая этот калифорнийский рай, и чем ярче светит солнце, тем она гуще.

– Не знаю, – говорит Артур, – но такое ощущение, что мы вот-вот перейдём какую-то черту.

Черту, за которой нет возврата.

У меня свои отношения с Вермиллионом и Путём, но что поставил на кон Артур? Хотя он искренен и мил, это всего лишь очередной фанат, который ступил на Путь, подчинившись стадному чувству. «Вэшники» сплошь помешанные. Я в очередной раз задумываюсь, какова его цель. Когда я открываю рот, чтобы спросить, Артур останавливается возле очаровательного пляжного кафе, похожего на сказочный домик. На стенах нарисованы доски для сёрфинга и парящие над волнами чайки. Мы оставляем машину, заказываем кофе со льдом и садимся за столик с великолепным видом на море. Артур был прав – в кафе пусто. Кроме нас и уплетающей мороженое семьи за дальним столом, нет больше никого.

– Чувствуешь? – спрашивает Артур, ловя губами соломинку. – Здесь атмосфера совсем другая, не так, как в доме.

Я его прекрасно понимаю. Даже воздух кажется другим, настоящим. С моих плеч свалилось бремя, которое я раньше не ощущала в полной мере.

– Думаешь, Кашор-хаус как-то на нас влияет? – спрашиваю я. – Ладно, забей, это риторический вопрос.

Я попиваю кофе, и в голове у меня от свежего ветерка наступает полная ясность.

Артур кивает и смотрит на свой стакан почти с испугом.

– Я почти перестал спать. Но лучше глюки, чем кошмары. Глупо, да? Но я всё время вижу маму. То есть мне так кажется. Я надеюсь.

– Маму? – осторожно спрашиваю я. – А что с ней случилось?

В одном из редких интервью Эразм обмолвился, что он вдовец. До сих пор я вспоминала об этом вне всякой связи с Артуром. То, что у Эразма умерла жена, в моём представлении не имело никакого отношения к загадочному парню, который сидит напротив меня.

Артур кажется хрупким и полным сомнений. Как будто, покинув Кашор-хаус, он сбросил телесную оболочку. Интересно, какой кажусь ему я в разоблачающем свете дня.

– Ты видишь свою маму в Кашор-хаусе? – вполголоса спрашиваю я.

– Ты, наверно, знаешь – она умерла несколько лет назад, – отвечает Артур, глядя на море.

Я не тороплю его. Пусть откроет мне душу, когда сам захочет.

Когда Артур продолжает, я испытываю неподдельную благодарность.

– Я именно из-за неё ступил на Путь. Но... я уже не уверен... не уверен, что надо продолжать. Может быть, надо остановиться... если ещё не поздно. Может быть, она хочет, чтобы я остановился...

«Я из-за неё ступил на Путь».

Я задумываюсь над его словами. Тихо, но неумолчно они гремят в моей голове. Мы с Артуром похожи больше, чем я думала. Оба ищем окончательного ответа, для обоих Путь – нечто личное. Это открытие пьянит меня и тянет к Артуру.

– Не говори, если не хочешь.

Я беру его за руку, сама удивляясь своей смелости – но не отступаю. Накрыв его ладонь своей, я чувствую тепло кожи. Он смотрит на меня загоревшимися глазами, но явно осторожничает. Артур шевелит рукой, словно хочет её высвободить, и у меня сжимается сердце, но тут же он стискивает мои пальцы крепче, и оно взмывает ввысь от радости.

– Как она умерла?

Я почти ничего не знаю о семье Артура. В интернете можно прочитать только о карьере Эразма, о его фильмах. Как будто за пределами работы он не существует. Вероятно, он не прочь, чтобы все так и думали.

– Сердечный приступ. Два года назад. Я не знал тогда... но она умерла, идя по Пути, – говорит Артур. – Я выяснил случайно. Она вела дневник, и я его нашёл раньше папы. Тогда я понял, что должен узнать правду. Один приятель помог мне хакнуть полицейский отчёт. Ничего подозрительного, но... у неё всегда было здоровое сердце. В дневнике мама писала, что впервые посмотрела «Вермиллион» с папой, а потом стала видеть сны, в которых Лейла обращалась к ней из темноты и предлагала её поискать. Ну и всё такое. Очень жутко. Как будто твоя сестра преследовала маму. Не знаю, писала ли мама на «Алом ужасе» и сколько Знаков получила... я думаю, она до смерти испугалась того, что обнаружила. Путь её не интересовал, она вообще не была фанаткой, только замужем за фанатом, если можно так сказать. После смерти мама стала мне постоянно сниться. Как будто она хочет со мной поговорить. Может быть, я просто пытаюсь рационально объяснить себе её смерть. И, конечно, она правда могла умереть от сердечного приступа... но в ту ночь, когда я получил Первый Знак, клянусь, мама появилась в моей комнате. Она пыталась мне что-то сказать. Тогда я понял, что тоже должен ступить на Путь. Надеюсь, в конце я её увижу...

Несмотря на жару, я леденею. Похоже, «Вермильон» – это дело семейное, в буквальном смысле. Он затрагивает не одного человека, а сразу целый круг.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда Артур продолжает:

– У меня в голове как будто свет зажёгся, когда ты согласилась на съёмки. Я только что ступил на Путь... и решил, что это огромная удача. Оказаться в том самом доме, где снимали «В», – это ведь здорово, правда? Тут я встретил тебя, и мне показалось, что всё встало на свои места. Но теперь я боюсь...

– Что придётся заплатить слишком дорого? – договариваю я.

Его сомнения – мои сомнения, его страхи – мои страхи. Я понимаю, чтó он чувствует.

– Я не верила в привидений, пока не приехала сюда, – продолжаю я.

Артур слегка сжимает мою руку, и по мне бегут мурашки. Я должна устоять, каким бы приятным ни было его прикосновение.

– Но теперь я знаю, что В – настоящий. Как будто он питается мной, откусывая кусок за куском. Когда он пожадничал, я потеряла два дня. Это опасно. Мы не понимаем, с чем имеем дело. Но если В – настоящий, может быть, он что-то знает. Что случилось с твоей мамой и где моя сестра.

Если она ещё жива.

Держась за руки, мы сидим молча. Моя импровизированная исповедь отдаётся эхом в душе, как вой урагана. Вой, который не собирается затихать.

–Я верю, что ты ничего не знаешь об этой фотке, где мы с Лейлой,– говорю я.– Но кто-то хотел, чтобы я её увидела. Кто-то подбросил мне страницы, вырванные из «Книги Кашора». Может быть, это те же страницы, которые ты нашёл у отца?

Артур внимательно смотрит на меня, но молчит.

Я жалею, что уехала в спешке, не взяв находку с собой. Затем я вспоминаю карандашные пометки на полях.

– Не проси у меня доказательств, но я знаю, что эти страницы – из экземпляра, который принадлежал моей сестре. Лейла оставила там свои комментарии. Что-то типа «она хочет забыть» и «она умерла молодой». И ещё... – я напрягаю память. – Артур, Лейла написала, что В нужно тело. Думаешь, дело в этом? Я теряю время и воспоминания, потому что призрак... пытается мной овладеть?

Мой вопрос остаётся без ответа. Между нами разверзается небольшая пропасть.

– Насколько ты уже продвинулась? – спрашивает Артур.

– Жду Шестого Знака.

– Я тоже. И, что бы я ни говорил раньше, я не сдамся. Я должен встретиться с В, если хочу знать, что случилось с мамой.

– Ты не боишься, что В снова тебя накажет?

– Если накажет, я всё равно буду двигаться дальше, – заявляет он со стальной решимостью. Я понимаю, что Артур твёрд.

– Я тоже не поверну назад, – говорю я.

«Может быть, у меня и выбора нет».

Мы оба смотрим на море, словно заключив негласный договор. Волны, целеустремлённые и безжалостные, успокаивают мою ноющую душу.

Артур выпускает мою руку. Но вместо того, чтобы направиться к машине, он обходит стол. Я встаю и поворачиваюсь к нему. Артур – уже не посторонний человек. Он понимает меня, с моей борьбой и одиночеством, как никто другой. Мы теперь связаны – и останемся связаны, что бы мы ни делали. Неважно, чем всё закончится. В этом есть нечто приятное.

– Ты правда не помнишь, как мы целовались? – спрашивает он, морща лоб.

Я медленно качаю головой.

– Я только видела запись.

Я краснею при этом воспоминании, с которым до сих пор тщетно пытается примириться мой разум.

Артура словно пугают мои слова.

– Я... совсем забыл. Наверное, странное было ощущение...

Я не отвечаю. Отчасти мне хочется стереть из памяти это видео, но...

– Наверное, смотреть почти так же приятно, как участвовать...

Шутка получается невесёлая.

– Давай исправим? – предлагает Артур и смеётся: – Это я что-то пошлое сказал.

Он наклоняется ко мне, совсем чуть-чуть. Меня так и тянет к нему, и я готова поддаться соблазну.

– А что конкретно ты предлагаешь? – спрашиваю я и сама пугаюсь своей уверенности. Я, кажется, флиртую? – Ты хочешь сказать, что, несмотря на всяких там призраков и мою вероятную одержимость, ты правда готов меня ещё раз поцеловать?

– Именно.

Мы оба делаем шаг друг к другу и замираем. Наши лица почти соприкасаются. Я чувствую тёплое дыхание Артура и внутренне дрожу, а снаружи покрываюсь мурашками. Никогда раньше меня так не волновал момент, предшествующий поцелую. За секунду до того, как всё изменится. Артур первым тянется ко мне. Он нежно целует меня в верхнюю губу, потом в нижнюю и слегка за неё тянет, словно дразнит. Потом наши губы сливаются; Артур обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я давно хотела поцеловать Артура, но просто удивительно, как это оказывается хорошо и каким могучим было моё желание уцепиться за него и не отпускать. Весь мир исчезает, море задерживает дыхание, а наш поцелуй становится глубже, ненасытней, яростней. Нет никого, кроме нас с Артуром. Остальное может подождать.

Когда мы наконец отрываемся, чтобы перевести дух, то не спешим отойти друг от друга. Он по-прежнему держит меня за талию, а моя рука касается его волос и шеи.

– Что бы ни случилось, – хрипло говорит Артур, не сводя с меня глаз, – чем бы это ни закончилось, у нас будет настоящее свидание. Хорошо? Ну... если ты не против.

– Я не против, – отвечаю я.

35.

Мы шутим, не сбежать ли нам из Ливадии. Но оба знаем, что не можем просто так взять и рассечь тёмную нить, которая соединяет нас с Кашор-хаусом. И я сомневаюсь, что Вермиллион отпустит нас без борьбы.

Поэтому вместо бегства мы начинаем строить планы. Надо держаться вместе, и когда в конце нашего общего Пути появится Вермиллион, мы будем готовы. Насколько нам известно, раньше никто так не делал. По крайней мере, «Алый ужас» об этом молчит. И, возможно, не без причины. Но наша решимость сильна – её породили ночные кошмары и скорбь. Когда мы встретимся с алым призраком, то будем поддерживать друг друга и делиться силой.

Однако сначала нужен Шестой Знак. Если верить подсказке на сайте, он связан с самой притягательной и загадочной сценой фильма – Танцем Беспокойных Духов. Той самой сценой, которую Эразм хочет воссоздать. В прошлый раз я провалилась сквозь гнилой пол и повредила лодыжку. Но было там и ещё кое-что – то, о чём я никогда не думала. До сих пор.

Кривая лодыжка – не единственное напоминание о случившемся. Полоса полукруглых шрамов на запястье была первым, что я заметила, придя в себя. Потом ощутила пульсирующую боль в ноге. Я не помнила, как получила эти шрамы... но теперь я уверена, что их оставил мне Вермиллион. Он что, пытался за меня уцепиться, пока Лейла меня откачивала?

Каждый раз, когда я задумываюсь о призраках, живущих в Кашор-хаусе, мои пальцы инстинктивно касаются этих странных шрамов, которые напоминают о том, что случилось, и одновременно служат предвестием беды.

В Кашор-хаусе первым нас встречает Эразм.

– Я не знал, что вы уезжали, – говорит он Артуру, когда мы входим.

– Мы не заключённые, папа, – отвечает Артур довольно мягко, но я вижу, что он сдерживается с трудом.

– Конечно, – зычно отзывается Эразм. Он кажется выше и внушительней, хотя они с сыном примерно одного роста и сложения. – Но ты работаешь на съёмках. Ты должен предупреждать, когда берёшь машину.

Артур жмёт плечами.

– Я оставил записку.

Эразм поворачивается ко мне и неожиданно улыбается.

– Звёздочка моя, я приготовил тебе сюрприз. Нас ждут в гримёрке.

Эразм, кажется, искренне рад, а у меня на душе тяжелеет. Я вспоминаю злополучную куртку, которую утащил Артур. Подозреваю, она принадлежала Эразму. Я чувствую себя на шаг ближе к чёрной дыре, к точке невозврата. Перед моим мысленным взором возникает образ Эразма, который смешался с толпой фанатов перед Кашор-хаусом. Я борюсь с собой: высказаться ли сейчас, поставив под угрозу съёмки и моё продвижение по Пути? Тем временем режиссёр вновь обращается к сыну:

– Арти, иди-ка помоги Айвору. Вчера перестали работать две камеры в студии.

Артур шутливо салютует.

– Есть, сэр!

Прежде чем уйти, он шепчет мне: «Потом».

Идя за Эразмом в гримёрку, я лишь краем уха слышу его возбуждённый монолог. Как ему нравится невероятный материал, который удалось отснять. По крайней мере, хоть кто-то рад. Видимо, всё идёт по плану. Интересно, каково это – чувствовать себя главным.

Тут меня посещает одна мысль – так неожиданно, что голова идёт кругом. Почему я раньше не додумалась?

– Можно мне посмотреть Полуночную Фантазию? – спрашиваю я.

От моего невинного вопроса доброжелательное лицо Эразма вдруг мрачнеет. Взгляд у него делается стальным.

– Я никому не показываю материалы, пока они не готовы, – отвечает он.

Его слова напоминают нож, которым орудуют с неумолимой решимостью.

– Никаких исключений? Даже для звезды фильма? – мило спрашиваю я. – А я так надеялась получить какие-нибудь инструкции по итогам. Танец Духов должен быть волшебным... настоящим...

Эразм искоса смотрит на меня. Не понять, о чём он думает. Если он и услышал в моём голосе обвинительные ноты, то не подал виду. Краткая передышка, во время которой мы снимали всякие мелочи и красоты природы, закончилась.

– София, я считаю, что тебе сейчас не стоит смотреть отснятый материал. Это может тебя дезориентировать, – говорит Эразм. – Что касается инструкций... просто делай то, что делаешь. Всё нормально.

Большего я не добиваюсь.

В гримёрке Серж приветствует нас обычной деловитой улыбкой. Я оглядываюсь, пытаясь посмотреть на это помещение свежим взглядом. Вот красное пятно, которое я заметила в первый же день съёмок, – старинное платье, которое носит Франческа в роли Вермиллиона. Блин, а где Франческа? За пределами съёмочной площадки мы с ней не видимся; подозреваю, таковы требования Эразма.

Я вижу вешалку с костюмами, предназначенными для меня. Белое погребальное платье, которое я носила в сцене в Гардеробной, костюм для эпизода на балконе. Эти вещи кажутся порталами в иной мир. Фантазия и реальность сплетаются в моей голове воедино.

Я вздрагиваю, когда, ожидая Сержа с его «сюрпризом», вдруг замечаю Франческу. Она проходит мимо; странно видеть её вот так, без макияжа и совсем не страшную. Когда наши взгляды встречаются, она дружески мне машет, но даже не замедляет шаг. Меня тянет пойти за ней, но тут Эразм что-то мне говорит – я не слышу его слов, но, судя по наступившему молчанию, он ждёт ответа. К нам приближается Серж, неся что-то красное и блестящее.

Это для меня.

Прежде чем в моду вошли пачки, балерины носили изящные костюмы, напоминающие вечерние платья. Я замечаю замысловатую вышивку на лифе; блестящие камушки и прозрачные блёстки складываются в очертания перьев. Точнее, это не перья, а языки пламени, которые тянутся по всему корсажу и сливаются с лёгкой прозрачной юбкой. Этот рисунок кажется мучительно знакомым, но прежде чем я успеваю вспомнить, где его видела, Эразм непривычным тоном обращается ко мне. Он полон восторга, как ребёнок в кондитерском магазине.

– Это её платье, из «Алой королевы»! Серж одолжил его в Калифорнийском музее истории балета!

Я смотрю на Сержа, и он лучезарно улыбается. Вряд ли у него есть какой-то тайный умысел, но тем не менее при виде костюма, который я сегодня должна надеть, по спине у меня пробегает холодок.

Я подхожу ближе и смотрю, как блестящая ткань в руках Сержа на свету меняет форму и цвет. Похоже на жидкий огонь. Платье, оказывается, не целиком красное. Есть вставки из чёрного бархата, расшитого золотой ниткой. Наряд напоминает сказочную саламандру.

«Алая королева».

Этот экспериментальный балет сделал Адриану Кашарову звездой. Я видела его отрывки, когда Лейла изучала запутанную историю Кашор-хауса. В начале двадцатого века кинокамеры были ещё в новинку, поэтому полной записи не существует. Остались только несколько смонтированных сцен. Адриана в этом самом платье прыгала, взмывала в воздух, кружилась, как гневный огненный дух. Музыку сочинил русский композитор-эмигрант, Леон Станицкий, по заказу американского балетмейстера Энтони Блекли. Станицкий и Блекли после постановки балета куда-то исчезли. Полное содержание «Алой королевы», видимо, утрачено. Лейле не удалось найти либретто. Но, насколько можно судить, сюжет отчасти предсказал трагическую судьбу самой Адрианы. Алая Королева – беспокойный дух женщины, которая умерла в молодости и превратилась в подобие богини, обитающей в подземном королевстве и правящей мёртвыми. Здесь есть намёк на славянскую Бабу-ягу, охраняющую вход в мир мёртвых. Но Алая Королева также и Персефона, которая демонстрирует свою светлую сторону в промежутках между бешеными танцами, символизирующими её ярость и гнев от безвременной кончины.

– Вы хотите, чтобы завтра я это надела? – спрашиваю я, рассматривая платье в руках у гордого Сержа.

– Да, – отвечает Эразм. В его глазах мелькает странная тревога. – Я решил, что для фильма это будет лучшая концовка. Ты согласна?

36.

Наступает ночь, но заснуть я не могу.

В доме слишком тихо, а я слишком напугана, чтобы лежать спокойно.

Завтрашний день настанет, хочу я этого или нет.

Но сейчас я не обязана быть одна.

Набросив одеяло плащом на плечи, я выхожу из своей ледяной спальни и иду по знакомому коридору туда, где – я знаю – бодрствует Артур.

Моя храбрость иссякает, когда я останавливаюсь перед его дверью. Внутри темно. Может быть, Артуру удалось заснуть. Я прислушиваюсь – и тут вдруг дверь медленно открывается.

Я едва удерживаю крик. В щёлку на меня смотрит Артур.

– Я очень надеялся, что это ты, – говорит он.

Я посмеиваюсь, но знаю, что выглядит это жалко и неуверенно.

– Мне не спится.

– Понимаю. У меня есть печеньки.

Артур открывает дверь, и я вхожу.

Сама не знаю, чего я жду – если вообще чего-то жду. Мне просто нужно общество. Я далеко от друзей, прячусь от родителей, разлучена с сестрой. Сегодня ночью я не хочу быть одна. В темноте я ищу лицо Артура и признаюсь:

– Я боюсь завтрашнего дня.

Он многое мог бы сказать в ответ, но вместо слов он просто тянется ко мне и крепко обнимает. Я так и приникаю к нему.

– Хочешь побыть здесь, со мной? – шепчет он, уткнувшись мне в волосы.

Я киваю и вздыхаю ему в шею.

Видимо, я задремала. Рассвет пробуждает меня от странного сна, в котором я плавала в тёмной мутной воде. Я не сразу понимаю, где нахожусь. По прошлому опыту я боюсь, что мне всё померещилось... но, очевидно, нет. Я лежу в кровати Артура, и он успокаивающе обвивает меня рукой. Я замираю, припомнив события минувшей ночи. Мы обнимались. Я его поцеловала, он меня тоже. А потом Артур прижался губами к моему уху и шепнул: «Отдыхай, София». И я заснула, как будто его слова обладали магической силой.

Артур дышит ровно и глубоко. Когда я пытаюсь выбраться из его объятий, он просыпается, и мне становится очень стыдно.

– Хочешь, принесу тебе завтрак? – спрашивает он хриплым со сна голосом.

В животе у меня урчит, и Артур хихикает.

– Сначала пойду в душ, – говорю я, хотя мысль о том, чтобы отложить активные действия и подольше полежать в его постели, кажется донельзя соблазнительной. – Встретимся на кухне через полчаса?

Он утвердительно мычит и утыкается носом мне в шею. Я кое-как вылезаю из постели. Всё происходящее кажется неестественно нормальным, и на мгновение я задумываюсь, не проснулась ли в каком-то параллельном мире. Но нет, мы по-прежнему в Кашор-хаусе.

– Ты поспал, – говорю я.

– Впервые за долгое время, – соглашается он.

– Здорово.

– Ты – моё снотворное, – с улыбкой произносит Артур. – Теперь уж я от тебя не отлипну.

– Хороший план, – отвечаю я, нервно улыбаясь. – Спасибо... за всё.

– О-о, – он быстро садится. – Ты уже решила со мной порвать?

Я смеюсь.

– Нет, это просто вежливость! Я действительно тебе благодарна. Только давай подождём со всеми важными решениями до конца съёмок, ладно?

– Готова? – спрашивает Эразм.

Нет.

Тем не менее я киваю.

Мириам – в углу справа; только там и можно спрятаться с камерой. Студия Адрианы – тоже психомантиум, вроде баронской Гардеробной. Но прямо сейчас я – единственный призрак, который отражается в зеркалах.

Я стараюсь не рассматривать своё отражение слишком долго. Но судя по тому, что я вижу, я очень похожа на неё, на Адриану Кашарову. Костюм из «Алой королевы» в сочетании с макияжем, который сделала Райна, превратил меня в почти точную копию Адрианы. Платье потребовало минимальной подгонки – оно как будто шилось на меня, – и ярко-красные пуанты тоже сели идеально.

Если бы я только могла соответствовать своему облику. Как только я начну танцевать, иллюзия развеется. Но я постараюсь, сделаю всё возможное в надежде, что этого хватит для появления Шестого Знака.

Камеры включаются.

Танец Беспокойных Духов в «Вермиллионе» начинается здесь, в том самом месте, где я сейчас стою.

Я закрываю глаза.

Мышцы ног напрягаются в предвкушении. Тело хочет танцевать. Я уже давно не испытывала этого желания. Я осторожно поднимаюсь на пуанты и сначала пошатываюсь, но тут же обретаю равновесие и с каждым вздохом держусь всё уверенней. Я жду, что повреждённая лодыжка отзовётся болью, но, как ни странно, она молчит, поощряя меня сделать что-нибудь ещё, испытать свои возможности.

Начинает играть музыка.

Я делаю на пуантах шаг, другой, затем сразу несколько. Движения становятся всё быстрее. Даже пять лет спустя я помню их последовательность. Внутренний огонь, которым я наслаждалась в двенадцать лет, вновь пробегает по моим жилам. Я отдаюсь этому ощущению. Рисунок танца вспоминается сам собой. Всё исчезает. Есть только я и музыка.

Обрывки фантастических соло Адрианы Кашаровой из «Алой королевы» переплетаются с моими собственными воспоминаниями. Моё тело погружено в процесс, руки движутся с непривычным изяществом, превращаясь в лебединые крылья, которые манят, привлекают и зачаровывают зрителя. От пальцев ног до макушки я словно пронизана электричеством. Сила тяжести отступает.

Где камера? Где все?

Не знаю. Неважно. Я – вращающийся дервиш, который бесконечно кружится, желая увидеть лицо мёртвой богини, которая преследовала его пять долгих лет. Студия меняется, а я кружусь, кружусь и кружусь. Зеркала пропадают, скрытые чёрным шёлком, как будто в преддверии спиритического сеанса. Я одновременно дух, которого призывают, и сама же призываю его. Я – одержимая и тот, кто вступает в чужое тело, я – призрак и тот, кто видит призраков. Я танцую так, как будто умру завтра, как будто миру настанет конец, если я остановлюсь.

Я помню слова, произнесённые низким голосом Эразма. Предупреждение перед съёмками. Он велел не лазить на чердак. Это опасно. Они не хотят повторения несчастного случая.

Мой мозг сознаёт опасность, но телу всё равно. Мои губы складываются в странную улыбку.

Надо мной витает призрак – он всегда рядом. Я чувствую его холодное дыхание. Вермиллион был со мной пять лет. Но сейчас он ближе, чем раньше. Может быть, он и есть то, что Лейла просила меня вернуть, когда появилась в соседней комнате? То, что не принадлежит мне...

Я ожидаю, что отдам своё тело Вермиллиону, как в тот день, когда я впервые исполняла этот танец, а сестра снимала, стоя в тёмном углу. Но отчасти я остаюсь собой, а Вермиллион управляет моими движениями, не овладевая мной полностью. Делиться с ним собственным телом нелегко. Я инстинктивно сопротивляюсь. Толкаю и борюсь, но это всё равно что бить кулаками по резиновой стене. Она пружинит, внушая надежду, но не подаётся.

Мы танцуем вместе. Я чувствую на шее ледяное дыхание Вермиллиона. Его пальцы впиваются мне в плечи.

Я в ловушке и переживаю эту сцену одновременно как худенькая долговязая двенадцатилетняя девочка и как я-нынешняя. А моими глазами смотрит совсем другое существо...

Когда я успела покинуть студию?

Я поднимаюсь по лестнице. Каждый шаг, каждый прыжок изящен и странен. Я чувствую под рукой гладкие деревянные перила, под ногами – твёрдый мрамор. Хотя прихожая у меня за спиной пуста, я слышу шум. Это гости барона и Адрианы. Они переговариваются, шаркают ногами в танце. Я вижу лица, скрытые под ужасными масками. Полуночный праздник в разгаре, Кашор-хаус вновь ожил. Но сегодня я к ним не присоединюсь. У меня свой путь, и он ведёт наверх, наверх, наверх. По лестнице, по коридору, опять по лестнице. Очень быстро. Мой мозг словно хватается за соломинки, то включаясь, то выключаясь.

Я на чердаке.

Совершая неестественно долгое фуэте, которое как будто вовсе не намерено замедляться, я замечаю белый дым, который поднимается из-под пола в том месте, где его касается моя правая нога. Как пять лет назад. Но сегодня мне и в голову не приходит, что это просто спецэффект. Здесь негде спрятать сухой лёд. Дым исходит от меня, из-под моей ноги. Я – его потусторонний источник. Знала ли это Лейла? Полагаю, да. Сестра держала меня в неведении. Надеюсь, с благими намерениями. Не хочу в этом сомневаться.

Больше я не чувствую пола под ногами.

Продолжая вращаться, моё тело поднимается в воздух. Я всего в нескольких сантиметрах над полом, но новое ощущение охватывает меня, точно лихорадка. Спина хочет выгнуться, поддаться этой немыслимой силе, подчиниться, но я продолжаю бороться. Я сопротивляюсь, пока не возвращаю себе власть сначала над руками, затем над ногами.

То, что владеет мной, выпускает меня, словно раскалённый уголь. Я этого не ожидаю – и пошатываюсь, когда мои ноги касаются пола. Острая боль вспыхивает в покалеченной лодыжке, и я вскрикиваю.

Но не перестаю танцевать. Моё тело несёт сверхъестественная инерция, и я возобновляю танец с того места, где он прервался.

Я кружусь по чердаку, не обращая внимания на опасное колебание половиц. Щели между ними такие широкие, что можно просунуть палец.

Белый дым заволакивает глаза.

Я готовлюсь к арабеску. За ним следует злополучный прыжок – тот, что искалечил меня и изменил навсегда.

– Не надо! – кричу я и сама не знаю, кого умоляю – саму себя или заключённого во мне призрака.

Оба глухи к моей мольбе.

Я прыгаю.

И приземляюсь на гнилую доску. Она трескается.

Я падаю.

37.

Я помню, как упала, но падение и воспоминание о нём как бы слились. Когда ум теряется представление о времени. Время – омывающий меня океан.

Пять лет назад моё падение было б писанные на стене белым и красным. Воздух был насыщен электричеством и полон потусторонней энергии.

«Всё хорошо, всё уже закончилось», – сказала Лейла.

Я думала, она имеет в виду моё падение – действительно, оно уже закончилось, и я почти не пострадала, не считая вывернутой лодыжки. Но теперь, падая, я вспоминаю ещё кое-что – то, что случилось прежде, чем я увидела во мраке лицо Лейлы.

Как и пять лет назад, мне кажется, что я падаю целую вечность. Кашор-хаус выворачивается наизнанку, превращаясь в водоворот – ненасытный, вечно голодный.

Когда я достигаю подвала, мои ноги не касаются пола, а зависают над ним. Я лёгкая, как пёрышко. В плену сумерек дом преображается. Он словно выцветает, становится чёрно-белым.

Я не одна.

Как пять лет назад, привыкнув к темноте, я вижу, что вокруг движутся тени. Они перешёптываются. Полуночные гости барона, по-прежнему в маскарадных костюмах, скользят вокруг меня и сквозь меня. Это призраки? Останки живых? Душа Кашор-хауса, воплощённая и размножившаяся?

Появляется ещё одно воспоминание. Или нет? Можно ли помнить то, что происходит прямо сейчас? Зависит от точки зрения...

Я витаю над полом, а гости движутся вокруг в зловещем танце. Я уже не в Кашор-хаусе, и если я призрак, то непохожий на других.

Мне хочется смеяться от облегчения и плакать от жалости к себе, когда я вижу её.

Она напоминает назойливую мелодию. Один шаг – одна нота. Женщина в красном платье. Единственное яркое пятно в этой тусклой комнате.

Она идёт – летит – ко мне по проходу, образованному расступившимися призрачными гостями. Её платье – копия моего; мы с ней – одно и то же. Но, как бы пристально я ни вглядывалась, её лицо остаётся размытым. Я только вижу, что глаза у женщины закрыты, а губы движутся. Она произносит – уже безо всяких усилий, потому что это её владения:

– Добро пожаловать в Дом Теней, София. Ты моя.

Как только она проговаривает эти слова, из-под пола вырастают две руки, полные сверхъестественной силы. Они хватают меня за лодыжки и тянут вниз. Как тогда, у моря. Пол становится рыхлым, как песок, и понемногу всасывает меня, словно голодный рот.

Моя последняя мысль такова: «Вот и Шестой Знак».

38.

Младенцы не помнят своего рождения и того, что ему предшествовало; они плавают в амниотической жидкости, в относительном покое и тишине. Я сейчас примерно в таком же состоянии – застрявшая между мирами, лишённая всех физических качеств. Затем я чувствую сильную боль в груди, как будто сердце вот-вот разорвётся от напряжения. Оно бьётся так, что всё тело содрогается. Меня охватывают странные воспоминания. Их слишком много, и они грозят вытеснить из головы мои собственные мысли. Однако разум всё ещё принадлежит мне. Я – всё ещё София Галич, неполных восемнадцати лет, из города Бейкерсфилд, в штате Калифорния. Я приехала в Кашор-хаус по собственному желанию. Я уверена, что моя сестра жива и что существо, известное как Вермиллион, держит её в плену.

Ещё я знаю – поняла только что, – что моё падение сквозь пол пять лет назад было не просто несчастным случаем. Вермиллион подстроил мне ловушку.

Отчасти ему это удалось. Умерев, я вошла в чёрно-белый Дом Теней – царство мёртвых, где правит алый призрак.

Я витаю над своим искалеченным телом и с холодной отстранённостью наблюдаю, как Лейла рыдает надо мной, как умоляет тьму дать мне ещё один шанс – шанс на жизнь. В отчаянии сестра не задумывается о том, кто её слышит и кто может ответить на мольбы. Она пускает себе кровь и заключает договор, скрепив его заклинанием из «Книги Кашора», которую она нашла в доме. Когда я возвращаюсь в мир живых, почти целая, не считая вывернутой лодыжки и полосы шрамов на запястье, второе рождение даётся мне не даром.

Вермиллион – часть меня. Но хочет он большего. Меня целиком. Он хочет снова жить, снова чувствовать. Покинуть дом, который стал для него тюрьмой.

Я понимаю это почти против воли, и словно какая-то нездешняя сила сжимает моё сердце беспощадной хваткой. Я думаю только о Лейле, о том, как после моего падения она продолжала снимать, как одержимо монтировала фильм. Это алый призрак заставил её продолжать, или в своей одержимости сестра зашла слишком далеко, чтобы остановиться? Спрошу, когда она найдётся. Если найдётся.

Я пытаюсь шевельнуть пальцем, рукой, ногой, моргнуть, заговорить. Текучая материя вокруг оживает, грозя меня задушить. Я с трудом открываю глаза и подавляю желание вновь сомкнуть веки. Я вишу в темноте, но далеко впереди – свет.

Правая рука обретает чувствительность, и мне хочется победоносно закричать. Я шевелю пальцами и вытягиваю руки, испытывая стены своей темницы на прочность. Чувствуется слабое сопротивление, как от туго натянутого полиэтилена. Ногтями я вспарываю оболочку и превращаю её в жалкие ошмётки.

Я извиваюсь и рычу, как зверь, борясь за жизнь. Свою жизнь. Дикие животные, волки и лисы, отгрызают себе лапу, попав в стальной капкан. Я готова сделать то же самое.

Ловушка распахивается. Я выскальзываю из кокона и приземляюсь на пятую точку, подвернув под себя ногу.

Больно! Но это значит, что я жива.

Темнота. Всё вокруг кажется незнакомым. В воздухе плавает пыль. Ничего толком не разберёшь. Угадываются чудовищные очертания мебели, укрытой чехлами.

– Эй, – негромко зову я и встаю, стараясь не наваливаться на ушибленную ногу.

Мёртвая тишина. Это место, пустое и заброшенное, скрытое в недрах дома, очевидно, находится на грани двух миров.

Болит всё тело, не только лодыжка. Я повторяю: «Зато я жива. Я здесь. И я всё помню».

Почему Вермиллион меня отпустил?

«Твой Путь ещё не окончен», – подсказывает внутренний голос.

Я всегда это понимала, хоть и не желала признавать. Путь – это способ, которым Вермиллион подманивает людей, ловит их на крючок, делает одержимыми, а затем увлекает к себе в логово. Я покрываюсь холодным потом. Возможно, моё время ещё не настало, но тревога сдавливает мне грудь, напоминая туго сжатую пружину, готовую развернуться и выстрелить. Я воспользовалась Путём, чтобы найти сестру, и в то же время позволила Вермиллиону запустить в меня когти. Они проникали глубже и глубже с каждым Знаком, каждым поворотом Пути.

Но у меня есть Шестой Знак. Обновлённое воспоминание о том, как я упала. В тот раз я оказалась в Доме Теней. А значит... умерла и воскресла.

Остался только один Знак. И тогда Вермиллион собственной персоной предстанет передо мной. Наконец-то мы встретимся.

Последний Знак известен под многими названиями. Видение. Клятва. Договор. Откуда я это знаю? Разве я успела выйти на сайт до начала съёмок сцены с танцем? Не помню. Неважно.

Вероятно, у меня будет только один шанс чего-то попросить у Вермиллиона. Но что я готова отдать алому призраку в уплату?

Вправе ли я отдать жизнь или она принадлежит не только мне?

Я глубоко дышу. Дышу и жду.

Глаза постепенно привыкают к сумеркам. Я в подвале Кашор-хауса, именно там, где Лейла нашла меня пять лет назад после падения. Но на сей раз я одна, никто не наклоняется надо мной и не щупает пульс. Не считая скрипов и вздохов старого дома, ничего не слышно.

Осторожно ступая, я приближаюсь к лестнице и поднимаюсь. Я берусь за ручку, ожидая ощутить сопротивление, но дверь открывается.

Нет никакого пособия, которое помогло бы пройти Путь. Каждый опыт – глубоко личный, он основан на конкретных воспоминаниях, сомнениях и страхах. Я всегда опасалась водоёмов под скалой, всё думала, что самая страшная смерть – это утонуть, боялась того мгновения, когда в лёгкие хлынет вода. Вермиллион заставил меня это пережить. Ещё он забрал два дня моей жизни и украл мой первый поцелуй с Артуром... но моё ли дело вести счёт? Когда я одержима, в тёмном единстве с призраком, я ощущаю его тревогу и гнев, как свои собственные. Я знаю мысли Вермиллиона, его страдания и желания. Он утомлён и разгневан. Он хочет на волю. Я это знаю, потому что его мысли смешиваются с моими и наоборот. Чем бы он ни был сейчас, когда-то он был живым – и снова хочет жить. Вкусить сладость жизни, которую многие принимают как данность. Вправе ли я винить демона за то, что он присосался ко мне, за то, что вынудил мою сестру навсегда соединить наши судьбы? Отчасти я понимаю Вермиллиона. Отчасти злюсь. Гнев берёт верх, и я боюсь взорваться. Но он же поддерживает меня и толкает вперёд.

Я возвращаюсь в реальный Кашор-хаус – во всяком случае, так мне кажется. Вот прихожая, залитая лучами вечернего света. Где-то неподалёку звонит телефон.

Мой телефон. Саундтрек из «Вермиллиона», тревожная мелодия, которая обозначает Лейлу.

Кровь стынет у меня в жилах, зато вспыхивает надежда. Я бросаюсь бегом, не обращая внимания на тех, кто мелькает по сторонам, – на Мириам с камерой, Айвора, даже Франческу. Они встревожены, но мне всё равно, я не останавливаюсь. Для них это просто кино.

Для меня – нет.

Телефон звонит.

Я должна ответить, пока не стало слишком поздно. Пока Лейла не исчезла снова, может быть, навсегда.

Пора заключить договор с призраком.

39.

– София, стой! – раздаётся за спиной крик Артура.

Но ничто не может удержать меня теперь, когда я так близка. Я бегу, постанывая, когда приходится ступать на правую ногу.

Затормозив у своей двери, я лихорадочно дёргаю ручку. Телефон перестаёт звонить, как только я вхожу.

– Подожди-и-и!

У меня вырывается нечеловеческий вой. Захлопнув дверь, я бросаюсь к телефону, но уже слишком поздно. Я смотрю на экран – и вижу пропущенный звонок. От Лейлы.

Я не сомневаюсь, что уведомление исчезнет, как исчезает всё остальное, связанное с Лейлой. Но проходит несколько секунд, а оно на месте, такое же реальное, как боль в ноге.

Я делаю скриншот.

И это ещё не всё. Лейла пишет сообщение. Я вижу три прыгающие точки. Я моргаю – может быть, мне мерещится? – но нет, точки настоящие.

«Найди меня в темноте».

Я вглядываюсь в эти слова до рези в глазах.

Артур зовёт меня из-за двери, но я его едва слышу.

«Найди меня в темноте». Лейла, ты серьёзно? Ты говоришь мне это, когда я уже так близко? Скажи что-нибудь полезное, дай подсказку, намёк!

Сбоку что-то движется. Я холодею и боюсь отвести глаза от телефона. Но когда я осмеливаюсь поднять голову, то замечаю тень в узкой щели между шкафом и стеной.

Я едва чувствую вес телефона в онемевшей руке.

– Мне надо туда? В этот угол? – шёпотом спрашиваю я, глядя то на экран, то на тёмную щель, которая меня манит.

Едва я собираюсь сделать шаг, точки снова начинают прыгать.

Нет, нет. Хватит загадочных сообщений.

Я нажимаю вызов. Живая или мёртвая, пусть лучше Лейла ответит.

Слышен звонок. Он раздаётся... где-то в доме. Моя сестра здесь. Она всегда была здесь!

С телефоном в руке я вылетаю в коридор и сталкиваюсь с Артуром.

– София, что случилось? – спрашивает он, нагоняя меня.

Я не останавливаюсь, боюсь сбиться со следа и боюсь, что телефон перестанет звонить.

– Камеры перестали тебя видеть, – продолжает Артур.

Его слова доносятся до меня будто сквозь туман.

– Ты тоже слышишь телефон? – спрашиваю я на бегу.

Звук явно исходит из-за какой-то двери на втором этаже. Я ожидаю обнаружить его источник в запретном западном крыле, но нет.

Я останавливаюсь перед дверью, не отличимой от всех остальных. Кто из членов съёмочной группы тут живёт?

Наконец я смотрю на Артура и впервые замечаю, что он напуган и бледен.

– Чья это комната? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Тишина становится всё тяжелее. Терпеть невозможно.

– Плевать. Там телефон Лейлы, – говорю я.

Сердце бьётся так громко, что я удивляюсь, как оно не заглушает мои слова.

Звонок вдруг обрывается. Кто-то в комнате облегчённо бормочет. Мужской голос. Негромкий, но сочный.

Эразм?!

Я барабаню в дверь и выкрикиваю упрёки. Артур отступает на шаг, не пытаясь меня остановить или образумить. Я ему за это благодарна.

Дверь приоткрывается, и я вижу перепуганное лицо Эразма. Вероятно, мой вид не сулит ничего хорошего – он вздрагивает.

– Где вы взяли её телефон? Кого подкупили? – грозно спрашиваю я.

Он бормочет:

– Послушай... я сейчас объясню...

Я чую страх. Он боится, что его интриге конец.

Я с отвращением отвожу взгляд и поворачиваюсь к Артуру.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты ничего не знал.

Он медлит. А может быть, это мир вокруг набирает скорость, и Кашор-хаус превращается в отдельную вселенную, в раздувшуюся звезду, которая вот-вот взорвётся. Артур молчит. Наверно, понимает, что я сейчас на грани срыва и не желаю слышать, как он врёт.

– Я нашёл телефон в доме! – наконец выпаливает Эразм. – Я видел твою сестру той ночью и пошёл за ней, но она исчезла. Она оставила телефон...

«Найди меня в темноте. Твою ж мать».

Если это написал Эразм, значит, первое сообщение, то самое, которое толкнуло меня на Путь, тоже было подделкой?

А что вообще было настоящим?

– И вы промолчали? – кричу я, сама удивляясь своей животной злобе. – Вы этим воспользовались, чтобы добиться моего согласия?

– Я не чудовище какое-нибудь, – умоляюще говорит режиссёр. – Я это делаю, чтобы её спасти. Она погибла, ступив на Путь, и застряла между двумя мирами. Я хочу её освободить!

Артур вздрагивает при этих словах. Я понимаю, что Эразм говорит о своей жене, о матери Артура.

– Мои соболезнования, – говорю я. – Но я-то тут при чём?

Эразм перебивает:

– Я пытался найти Путь, но... но, когда настало время платить, мне велели привезти сюда тебя.

Он отводит взгляд, дожидаясь, когда до меня дойдёт.

Сначала я изумляюсь, потом вспыхиваю от ярости. Значит, заманить меня в Кашор-хаус было платой за Четвёртый Знак. Я знала, что Путь не даётся даром и что Знаки связаны с чем-то глубоко личным, но, на мой взгляд, потерять два дня из-за одержимости лучше, чем обманом заставлять девушку реконструировать перед камерой самые страшные минуты детства.

– Вы хотя бы снимаете фильм, или это тоже враньё? – спрашиваю я.

Как у Вермиллиона в сцене Полуночной Фантазии, рот у меня склеивается. Шевелить губами трудно.

Эразм примирительно вскидывает руки, но я решаю, что с меня хватит. Возможно, он получил следующий Знак, но я тоже иду по Пути. Лейла ещё не нашлась.

По пути к себе я вспоминаю, что ушла, оставив Артура.

Я сжимаю голову руками. Хочется кричать, но вырывается только всхлип.

– Лейла! – хрипло зову я. – Лейла, если ты меня слышишь, если тебе можно помочь, пожалуйста, дай знак.

У меня на глазах комната становится красной. Стены наклоняются и меняют форму. Как на рисунках Маурица Эшера, с изогнутыми полами и лестницами, ведущими в никуда. Кашор-ха-ус живой, но это не жизнь в нашем смысле слова. Это – существование места, обременённого секретами живых и мёртвых. Места, где кончаются все Пути.

Пол выгибается волной под ногами, и я падаю на колени.

– Лейла, где ты?

Я ползу к темноте между шкафом и стеной. Отвечает далёкое эхо... из подвала или из склепа.

Когда я заглядываю в узкий проход, в конце его – мрак и тени. Не видно, как далеко он тянется. Может быть, в бесконечность.

Неужели это явление последнего Знака?

Пора пойти дальше и предъявить права на главный приз. Встретиться с ускользающим призраком и потребовать возвращения сестры.

Я поворачиваюсь боком, прижимаюсь спиной к стене и протискиваюсь в глубину.

Как и раньше, там тесно. Очень тесно. Деревянная стенка шкафа врезается в грудь. Позади – холодная стена. Дышать можно лишь неглубоко.

«Всё хорошо. Успокойся. Успокойся».

Я движусь в темноту крошечными приставными шажками. Бок, обращённый к пустоте, полной эха, мёрзнет. Хочется вернуться, вылезти из этой щели, похожей на могилу, пока не стало слишком поздно, пока меня не втянуло с концами. На мне по-прежнему платье Алой Королевы. Но остановиться я не могу. Не хочу, чтоб этот проход исчез.

Ещё шаг. Холодный ветер, дующий из темноты, воскрешает воспоминания. О нашей жизни до приезда в Кашор-хаус. Тогда мы были просто сёстрами. Мы ссорились и мирились, но всегда любили друг друга, что бы ни произошло. Я не верю, что Лейла нарочно подвергала меня опасности. В глубине души я знаю, что она пропала, потому что пыталась всё исправить. Я знаю это, потому что знаю Лейлу. Если я ошибаюсь, лучше умереть, веря в её любовь, чем разочароваться под конец жизни в сестре.

Я зашла в тёмную и тесную щель дальше, чем физически возможно. Когда я касаюсь ладонью стенки гардероба, передо мной уже не тёплое дерево, а влажный камень. Повернуться и увидеть комнату невозможно. До меня ещё долетает свет, но, чем дальше я забираюсь, тем тусклей он становится.

Я что-то слышу – и замираю, стиснув зубы. Я не одна здесь, между светом и тьмой?

Я ничем не могу себя защитить. Ничем.

Но существо, которое я слышу, возникает не из темноты впереди. Оно преследует меня!

– София, где ты? Я не вижу... подожди, пожалуйста...

Из комнаты доносится голос Артура. Он тоже видит эту щель или она существует для одной меня?

Я разрываюсь на части. Я помню наш договор, решение вместе дойти до конца Пути, но предательство Эразма нанесло мне тяжкий удар. Может, Артур хочет украсть у меня последний Знак? Или он пришёл на помощь? Пришёл, чтобы спасти меня?

Я не нуждаюсь в спасении.

Хотя и не против компании.

Я набираю воздуха и слабо отвечаю:

– Я здесь!

Этого достаточно.

Артур приближается. Искра жизни, ярко горящая в холодных недрах потайного хода.

– Я иду! – кричит он.

Я его не вижу, но знаю, что он следует за мной.

Мы движемся вперёд, пока узкая щель не начинает расширяться. Наконец можно дышать полной грудью. Меня окутывает знакомый запах западного крыла, неся с собой тревогу и дурные предчувствия.

40.

Я выхожу из тайного хода... и снова оказываюсь в своей спальне! Но выглядит она не так, как раньше.

В ней тишина, которая наводит на мысль о глубокой могиле. Запах давно прошедшей жизни.

Этот запах, свойственный западному крылу, раньше пугал меня. Он наводит на мысль о прошлом, о смерти... о чём-то запредельном и неведомом. Не знаю, что будет, если им надышаться. Возможно, я изменюсь до неузнаваемости.

«Добро пожаловать в Дом Теней».

Я уже бывала здесь, и не раз, в том числе сегодня, когда во второй раз за пять лет провалилась сквозь пол. И вот я вернулась – по доброй воле.

Я оглядываюсь.

На спинках стульев не висит одежда, постель заправлена, покрывало на ней другое. Тяжёлое, дорогое, затканное золотой ниткой. Но есть и кое-что знакомое – портрет Адрианы Кашаровой. Он висит на стене напротив кровати, как в тот день, когда я вернулась в Кашор-хаус и вошла в свою прежнюю спальню. Глаза Адрианы следят за мной. И она не одинока. Рядом с ней – портрет барона. Он всегда тут был, рядом со своей несчастной возлюбленной? Они расстались при жизни и соединились после смерти, в Доме Теней?

Чувствуя, как растёт тревога, я отвожу взгляд от портретов. Это – их жилище, и я тут выделяюсь, как капля крови на снегу.

Дверь, ведущая из моей комнаты в спальню Лейлы, широко открыта, но никого нет, кроме меня. Я ожидаю, что вот-вот войдёт какой-нибудь обитатель Дома Теней. Кто тут живёт? Чего они хотят?

Я испуганно вздрагиваю, когда мёртвую тишину нарушает шорох.

– Что это такое? – слышится голос Артура, а затем появляется и он сам.

Широко раскрыв глаза, он осматривается.

– Как мы сюда попали?

Артур смотрит на меня и добавляет:

– Клянусь, я не знал, что папа нашёл её телефон. Честное слово. Он подозрителен и никому не доверяет... чем дальше, тем больше. После маминой смерти он сам не свой. Наверное, он сходит с ума от горя.

Дом Теней поглощает слова Артура и отзывается на них странным эхом.

– Я тебе верю, – говорю я. – Но сейчас надо подумать о другом.

Я широким жестом обвожу комнату. Артур бледнеет, глядя по сторонам. Вещи в спальне самые обычные, заурядные, ничего странного нет, но в ней чувствуются пустота и голод. Кто-то за нами наблюдает. Шелковистые обои колеблются, и перед глазами у меня плывут чёрные точки. Кажется, что у стен тысячи глаз, маленьких и немигающих.

– Нужно найти призрака. Встретиться с ним, – Артур кажется более спокойным, чем я. – Последний Знак – это Столкновение.

Или Договор.

Я киваю и протягиваю ему руку. Он её принимает, и я ободряюще сжимаю его холодные пальцы. Видимо, на сей раз я буду служить Артуру опорой.

Он никогда раньше не был тут, в этой искажённой версии Кашор-хауса, не подходил так близко к миру мёртвых. Но я была – и однажды уже спаслась бегством, хоть и оставив в качестве дани часть себя, заплатив монетку Харону. Дом Теней пометил меня как свою собственность. Я копаю глубоко, извлекая забытые воспоминания.

Тишину вдруг разрывает чей-то крик. Он доносится как будто издалека, но я знаю, что его источник в доме.

– Это Лейла, – говорю я с полной уверенностью.

Нужно бежать к ней, покинув это ненадёжное убежище и поставив на кон всё. Я буду обыскивать лабиринт Дома Теней, пока не найду Лейлу. Но Артур удерживает меня. Он осторожно движется к двери; поскольку мы держимся за руки, я следую за ним.

Слышится какое-то шарканье. Звук исходит из коридора. Артур вдруг напрягается. Он прижимается к стене и слушает. Действительно, снаружи что-то есть. Оно не дышит, но оно настоящее – насколько здесь можно быть настоящим. Снова шарканье. Как будто нечто лёгкое и бесплотное прошло туда-сюда по коридору.

– Может быть, это Лейла, – шёпотом говорю я.

В ответ Артур ослабляет хватку и смотрит на меня.

– Надо было обсудить наши планы раньше, – произносит он. – Но лучше поздно, чем никогда. Что ты знаешь про людей, которые тут жили?

Я задумываюсь.

– Про новую хозяйку дома, которая наняла пять лет назад моих родителей?

– Нет. Про тех, кто его построил.

По моей спине катится холодный пот. Глаза Адрианы и барона устремлены на меня и буквально давят тяжким грузом.

– Я знаю то, что пишут в Сети, – отвечаю я. – В том числе на сайте.

Артур одобрительно кивает. Это что, урок?

– Давай, колись, – говорю я, стараясь не огрызаться.

– Основная гипотеза насчёт В – что барон баловался чёрной магией, так? – невозмутимо произносит Артур.

Я киваю, и от нетерпения меня мутит. Каждый порядочный фанат это знает: барон фон Ган увлекался оккультизмом. «Книга Кашора». Комната с зеркалами. Легенда гласит, что знаменитые вечера барона завершались вызыванием духов; впоследствии гости признавались, что говорили чужими голосами, теряли отрезки времени, воспоминания... Ну и, конечно, ходят слухи о демоне, которого барону якобы удалось призвать.

О демоне, который отказался уходить.

– В – это демон, ты хочешь сказать? Но...

Я не успеваю закончить, потому что в дверь дважды стучат. Снаружи.

Кто-то стоит в коридоре и ждёт.

Мы с Артуром в ужасе переглядываемся. Время тянется, и я не слышу ничего, кроме биения собственного сердца.

Медленно, словно двигаясь в воде, я отхожу от Артура и направляюсь к двери.

Он кладёт руку мне на плечо – в знак ободрения или предостережения, не знаю.

Дверная ручка холоднее льда. Перед глазами у меня туман – но, может быть, это моё дыхание паром висит в воздухе.

Я открываю дверь и вижу Адриану Кашарову.

41.

Она как будто сошла с портрета, висящего над кроватью. Волосы цвета воронова крыла разделены пробором посередине и собраны в высокий гладкий шиньон. Глаза синие, как лёд. Губы неподвижны, но в то же время выражают нетерпение. Однако вместо эффектного театрального костюма, который можно было ожидать, на Адриане элегантное чёрное платье с полупрозрачными узкими рукавами. Единственное украшение – серебряная брошь в виде лебедя, приколотая к отложному воротнику.

Мы стоим и смотрим друг на друга лишь одно мгновение, но оно кажется долгим, как жизнь. Я собираюсь с духом, готовясь к нападению или к тому, что черты Адрианы вдруг жутко исказятся. В конце концов, она трагически погибла совсем молодой. Тело не нашли. Что сталось с ней на самом деле?

Видимо, она читает мои мысли. Изящным движением подняв руку, словно лебединое крыло, Адриана кладёт её мне на плечо. Артур протестует, но меня уже ведут прочь, в другое время, другую жизнь.

Пускай Адриана молчаливый призрак, но явно ей есть что сказать. От её лёгкого прикосновения в голове у меня возникают картины. Перед моими глазами разворачивается чужая жизнь, как будто это я её живу, как будто влезла в тело Адрианы.

Вот молодая талантливая балерина влюбляется в красивого загадочного барона. Она – артистка. Он – богат и неотразим.

Вот великолепный свадебный приём. После медового месяца, проведённого в Европе, Адриана заявляет, что не намерена бросать балет, однако муж желает, чтобы она принадлежала ему, чтобы жила в доме, который он выстроил для Адрианы и назвал в её честь. Он желает видеть её в своей постели, на своих приёмах. Она скучает по балету, но любит и мужа. Она выбирает его, но у неё словно отмирает часть души.

Лишённая сцены, Адриана танцует дома. В студии, которую создал для неё барон, в коридорах, на террасе, которая опасно нависает над бездной. Адриана танцует как одержимая, повторяя одну и ту же последовательность движений из своего любимого балета, «Алой королевы». Она с закрытыми глазами вспоминает шаги. Иногда она надевает красное платье – костюм главной героини.

Но барон хочет большего. Заполучить всё, всю её целиком. Есть то, чего он боится. Потерять Адриану. Лишиться власти и богатства. Умереть.

Страх смерти он пытается одолеть при помощи оккультизма. Спиритические сеансы, заклинания, эзотерические практики – барон прибегает к любым средствам, чтобы добиться от иного мира ответов. Он ищет исцеления, как будто старость – это болезнь.

Он приглашает в Кашор-хаус лучших медиумов и экстрасенсов и умоляет их призвать существо, способное исполнить его желания. Он не отступает, пока один из них не соглашается.

Когда в Кашор-хаус прибывает леди Беверли Парскалли, вся в чёрном и благоухающая сухими розами, она привозит с собой зачитанный экземпляр «Книги Кашора». Название интригует барона – оно похоже на фамилию его жены. Может быть, это знак судьбы. «Мы призовём самого Кашора – бога, демона, исполнителя желаний», – обещает леди Парскалли.

Барон выписывает ей чек на внушительную сумму.

Ему нравятся традиции предков. В конце концов он называет себя родственником мадам Блаватской и возводит своё происхождение к знатному дворянскому роду. Он искренне верит, что владеет магией от рождения.

Но случается нечто выходящее за рамки человеческого понимания.

Призванное медиумом существо даёт много обещаний; поселившись в Кашор-хаусе и питаясь его теплом и жизненной энергией, оно сливается с тенями и затуманивает окна. Это существо – воплощённый распад, разложение. Но барону оно обещает вечную жизнь. Наступает время платить по счетам. Демон, который называет себя Кашор, отказывается уходить. Он вопит, ревёт и сотрясает основание дома. Адриана борется с ним, но он увлекает её во двор и...

Землетрясение. Терраса обрушивается. Адриана падает.

Поток образов в моей голове обрывается. Я в растерянности и недоумении.

Вернувшись в собственное тело, собственный разум, я вижу, что Артур стоит передо мной, держа меня за плечи, и твердит моё имя. Я моргаю, и он облегчённо вздыхает.

– Прости... – слабым голосом говорю я призраку Адрианы.

И всё же её история кажется неполной; у бедняжки в памяти тоже провалы, ну или она о чём-то умалчивает. Я не сомневаюсь, что она открыла мне правду. Действительно был демон, существо, которое держало Кашор-хаус в своей власти. Дом Теней – его владения, а может быть, результат его существования.

– Прости... – повторяю я уже громче.

Я заставляю себя заглянуть в глаза Адриане, хотя все правила это строго-настрого запрещают).

– То, что с тобой случилось, – ужасно. Но я должна найти Лейлу. Ты знаешь, где она?

Я не жду, что Адриана ответит. Но вдруг она отступает в коридор характерной походкой балерины. Она не идёт, а парит над полом, и подол платья тянется за ней, как чёрный туман.

– Кажется, нам надо туда, – говорю я Артуру.

Он кивает, хотя и колеблется.

Мы выходим из комнаты и идём за призраком.

Надеюсь, она приведёт меня к Лейле, а не к смерти.

Адриана идёт первая, мы с Артуром за ней – по длинному коридору в западное крыло. Я смотрю прямо перед собой, слишком взволнованная, чтобы озираться. Но всё равно я знаю, что Дом Теней только кажется пустым. Темнота в углах колеблется, напоминая щупальцы осьминога или чёрно-белые помехи на экране телевизора. Со стен на нас, не мигая, смотрят глаза.

Есть здесь и люди. Не вполне материальные – они больше похожи на карандашные наброски или на актёров со старой, наполовину выцветшей киноплёнки. Одни в масках и странном пугающем гриме, очевидно, из баронской Гардеробной. Другие наряжены, как на сцене, – возможно, это костюмы из «Алой королевы». Есть и ещё один род обитателей Дома Теней – люди без всякого грима, среди них много современно одетой молодежи. Большинство совершенно не выдаётся из ряда вон. Когда я позволяю себе посмотреть по сторонам, именно эти обычные люди кажутся самыми несчастными. А ещё они не такие прозрачные, как тени вековой давности.

Что же происходит с людьми, которые достигают конца Пути и встречаются с Вермиллионом? Я знаю, что им даётся возможность заключить сделку, но что, если они терпят поражение? Что, если Вермильон неизменно выигрывает и они оказываются в его власти, в этом месте – в Доме Теней?

Одна из здешних обитательниц, молодая женщина в узких джинсах и розовой кофте, тянется ко мне; призрачные пальцы хватают меня за запястье, проходя насквозь. Я невольно поворачиваюсь и встречаю загнанный взгляд. Она беззвучно произносит: «Помогите».

– Не могу! – восклицаю я, отпрянув.

Что делать? Как их всех спасти?

Артур рассматривает этих существ, и на лице у него – отчаянная решимость. И печаль. Он так грустит, что мне тоже становится грустно. Незачем спрашивать, о чём он думает и кого надеется найти в толпе духов. Он ищет мать.

Мы идём уже несколько часов – так, во всяком случае, кажется. Или Адриана водит нас кругами?

– Мне нужна Лейла. Пожалуйста, отведи меня к ней! – взываю я к нашей молчаливой провожатой, и мой голос в тишине раскатывается, как гром.

Адриана вздрагивает, видимо, охваченная каким-то сильным чувством. Всё вокруг как будто ускоряется, и нас несёт из дома наружу, во двор.

Затаив дыхание, я изумлённо моргаю.

Внутренний дворик – осязаемая граница Дома Теней. За ним нет ничего. Просто чёрная стена, вроде непроглядной ночи. Сколько бы я ни смотрела в темноту, надеясь, что глаза привыкнут, там ничего невозможно различить. От близости к пустоте я содрогаюсь. Если я это переживу, если вернусь в мир живых, мне не перестанет сниться эта тьма, пока не придёт моё время встретиться с ней снова, уже без возможности побега.

Я смотрю на Артура.

Его руку я выпустила некоторое время назад. Не увидев Артура рядом, я пугаюсь, но... вот он. Слева, в дальнем углу двора.

И он не один.

Артур тихо разговаривает с почти выцветшим призраком. Это женщина лет сорока пяти; она протягивает полупрозрачную руку и касается щеки Артура. Ощущает ли он её прикосновение? Да, наверное, потому что выражение лица у него меняется, на нём появляется счастливая улыбка. Я сразу же замечаю между ними сходство. Черты лица, губы, которые словно вот-вот усмехнутся, умные глаза. Это мать Артура. Она застряла тут. Дом Теней – ловушка или место назначения?

Чей-то слабый голос, чуть громче шёпота, произносит моё имя. Он исходит из-за моей спины – но мгновение назад там ничего не было, кроме чернильного мрака. Я медленно поворачиваюсь, слыша, как меня окликают вновь. Этот голос хорошо мне знаком.

И тогда я вижу Лейлу.

Она сидит на бетонном полу в нескольких шагах от меня, низко опустив голову. Чёрные волосы. Рваные джинсы. Рубашка в зелёно-чёрную клетку. Босые ноги. Так Лейла всегда ходила дома. Может быть, так она была одета в тот вечер, когда покинула общежитие, села в машину и поехала сюда?

Я зову её. Мой голос подобен живой воде. Он пробуждает Лейлу.

Она поднимает голову и отводит волосы с лица. Её глаза недоверчиво смотрят на меня. Но вместо радости и облегчения – наконец я её нашла! – мне становится страшно.

– София, это ты?

Это голос Лейлы.

– Нет-нет-нет, только не это... – продолжает она.

Я бросаюсь к ней – она так близко, – но дворик словно растягивается, и мои ноги вязнут в бетоне.

Это очередной кошмар? Почему я никак не могу подойти к Лейле?

Наконец я приближаюсь, как будто благодаря чистой силе воли. Опускаюсь рядом. Обнимаю её.

И мне становится так больно, когда Лейла меня отталкивает.

– Зря ты пришла!

Она плачет.

42.

– Я заключила договор, заключила договор, – стонет сестра.

Её голос время от времени искажают помехи. По щекам Лейлы текут слёзы.

Я тянусь к ней, желая убедиться, что она настоящая. Когда наши пальцы соприкасаются, глаза у меня щиплет от слёз. Лейла теплая. Она жива! Жива! Хотя моя душа полна застарелого гнева и досады, больше всего на свете я хочу её обнять.

Но сначала надо вывести Лейлу отсюда, пока Дом Теней не сожрал нас обеих. Если она провела здесь последние два года, просто чудо, что она не превратилась в полутень, в забытьи блуждающую по этим залам.

– Ты можешь идти? Можешь встать? – торопливо спрашиваю я. – Надо уходить, пока не закрылась дверь.

Я понятия не имею, откуда знаю это – может быть, Адриана Кашарова своим прикосновением передала мне эти сведения. Дом Теней зыбок, он играет по собственным правилам, которые постоянно меняются.

Я пытаюсь поднять Лейлу, но она, вялая и бессильная, напоминает марионетку с перерезанными ниточками. Нести её я не могу, а Артур мне не поможет. Краем глаза я его вижу – он стоит, держась за руки с матерью. Чувствует ли он прикосновение усопшей? Надеюсь, что да. Надеюсь, они оба смогут поставить точку.

Но мне нужно позаботиться о себе.

– Лейла, ты постарайся, – прошу я.

Сестра кивает. Она всё понимает.

Когда я приподнимаю её, она застывает в моих объятиях. Положив голову мне на плечо, она неотрывно смотрит на то, что происходит за моей спиной. Я замираю тоже. Время истекает.

Я чувствую, как кто-то – что-то – ко мне приближается. И это не Артур. Такое ощущение, что я стою спиной к открытой морозилке.

Воздух движется; я ощущаю присутствие того, кто не нуждается в дыхании, но тем не менее существует.

Лейла цепляется за меня, а мне слишком страшно встретиться с демоном лицом к лицу. Моё тело готово сломиться и рухнуть, прямо с Лейлой в объятиях, словно до сих пор я выжимала из себя последнее.

– Нет-нет-нет-нет, – безумно шепчет Лейла, уткнувшись мне в волосы. – Оставь её. Мы договорились. Мы договорились. Мы. Договорились.

Огромным усилием воли я заставляю себя обернуться. И вижу...

Сначала ноги.

Как странно, что у ужасного призрака, который обитает в этом доме и терзает меня, человеческие ноги. Тонкие лодыжки. Согнутые пальцы. Бесцветные ногти. Ноги балерины.

Я поднимаю голову и вижу остальное.

Внешне это по-прежнему Адриана Кашарова. Элегантная и внимательная, в блестящем чёрном платье. Живая. Но она заточена в пылающую клетку; яростное алое пламя заключает её в смертельные объятия. Откинув голову назад, она горит и в процессе преображения отрывается от земли. Видно, как она меняется.

Когда её ноги вновь касаются пола, Адрианы больше нет. Осталась только тьма. Злое существо, заглядывающее в наш мир. Вермиллион, каким я помню его по фильму, здесь. Демон барона, тот, что был призван, отказался уходить и застрял меж двумя мирами.

Существо, отчаянно жаждущее нового шанса – нового тела, которым можно будет завладеть, после того как Адриана окончательно придёт в негодность, – вернулось.

– Адриана! – кричу я, надеясь до неё достучаться. – Не сдавайся! Пожалуйста, не сдавайся!

Лейла молчит, только до боли сжимает моё запястье. То самое, которое исцарапал Вермиллион пять лет назад, когда схватил меня и не отпускал. Пока сестра его не заставила. В этом я уверена. Потому-то Лейла и здесь. В качестве наказания, на которое она согласилась, чтобы спасти меня от демона. Вернулась ли она в Кашор-хаус той роковой ночью, потому что настал срок платить по счетам? Может быть, она поняла, что нельзя избежать судьбы, грозившей ей с тех пор, как она вернула меня в мир живых?

Мольбы о пощаде бесполезны.

Вермиллион, полностью проявившись, бросается ко мне. Вытянутыми руками он бьёт меня в грудь, впивается в тело острыми пальцами. Больно. Горячо.

Наше соприкосновение – сплошь адский огонь, и в этих мучениях я узнаю конец истории Адрианы. То, чем она не могла поделиться.

Она оказалась жертвой, которую барон поставил на кон, желая вечной жизни. Демон, которого он призвал, обманул барона, но Адриана расплатилась полностью. Когда терраса обрушилась у неё под ногами и она погибла, барон остался один. Потеряв возлюбленную, он, вместо вечной жизни, стал просить демона вернуть ему Адриану. Демон повиновался. Но, вернувшись, Адриана оказалась лишь наполовину живой. Демон овладел ею. Так родился Вермиллион, существо, лишённое личности и воспоминаний. Существо, которое ничего не помнит, которое знает только голод и ярость.

Из детей получаются плохие герои триллеров. Вечно они первыми замечают ужас, который таится в углах, но никто им не верит. А потом уже слишком поздно, и жертвами страшного зла, которое таится в подвале, на чердаке или в стене, становятся родители. Мама одержима дьяволом!

Папа вот-вот схватится за топор! И я даже думать не хочу о судьбе, которая ожидает бедных домашних животных.

Но когда все ужасы заканчиваются – по крайней мере, для зрителя, – мы редко узнаем о дальнейшей жизни этих травмированных детей. Годы занятий с психологом, кошмары по ночам, подавленные воспоминания, которые выскакивают в неподходящий момент.

А актёры?

Когда я вспоминаю, как мы с сестрой снимали «Вермиллион», то слышу слова Лейлы: «Это всё понарошку». Так она говорила, когда я была на грани слёз. «Это спецэффекты».

«Никто не шумел в тёмном углу за шкафом. Тебе приснилось, София».

Я до сих пор цепляюсь за эти слова. Но в то же время понимаю, что сестра мне лгала. Чтобы меня уберечь. Может быть, я дура, но я в это верю. Что Лейла делала в Кашор-хаусе в ту ночь, когда пропала, если не пыталась всё исправить, договориться с демоном, который требовал мою жизнь – а вместо того забрал жизнь Лейлы?

Вермиллион – существо, которое стало невольным участником фильма, – погружает свои ледяные руки мне в грудь, и забытые воспоминания пятилетней давности проносятся передо мной.

Всё, что произошло в Кашор-хаусе пять лет назад, было настоящим.

Призрак был настоящим.

Мои кошмарные встречи с ним были настоящими.

Возможно, дремлющего демона разбудил начавшийся в доме ремонт. Так или иначе, Лейла всегда была наготове с включённой камерой. А я позволяла ей запечатлевать свои неподдельные реакции. Но я помню ужас на лице сестры, которая пряталась в уголке с камерой; значит, она лгала, чтобы защитить меня от страшной правды. Она сказала, что всё это подстроила, что она всё контролирует, что мне ничего не угрожает. А потом случилось немыслимое.

Провалившись сквозь гнилой пол, я не просто повредила ногу. Я умерла.

Это был замысел Вермиллиона или просто несчастный случай?

Не знаю.

Холодные руки Вермиллиона движутся в моей груди, не давая крови течь ровно, и кое-что вдруг становится мне предельно ясно, а кое-что нет.

Одержимость овладевает мной со скоростью лесного пожара. Проникновение призрака выжигает жизнь.

Пока демон ищет себе место, в моей голове разыгрывается другое кино. Новая цепочка воспоминаний. То, что произошло сразу после моего гибельного падения пять лет назад. До нынешнего дня я помнила только краткую вспышку боли, а потом черноту. Но на самом деле я попала в Дом Теней. В некое промежуточное место. Ни там, ни здесь.

Сквозь боль я ощущаю досаду Вермиллиона, которую он испытал в тот день. Он почти меня сцапал. Я погибла, но Лейла этого не допустила.

Отыскав моё тело, она призвала обитавшее в доме существо; оно откликнулось на призыв Лейлы, как на призыв барона более ста лет назад.

Алый демон. Существо. Тварь.

Оно обмануло Лейлу, как и барона. Оно вернуло меня, но предъявило Лейле гигантский счёт.

Я должна была стать сосудом для Вермиллиона.

Но для этого нужно время.

Несколько лет я ничего не понимала. Но, пожалуй, знала всегда. Я чувствовала, что Вермиллион, так сказать, забросил якорь мне в душу. И эта связь достаточно укрепилась, чтобы остаться навсегда, пока я дышу.

Я начинаю погружаться в забытьё, из которого, возможно, уже не вернусь.

Я слышу голос Артура. Слова неразличимы. Как будто он стоит за шумным водопадом или отделён от меня стеклом.

Я слышу музыку – знакомые звуки знаменитого соло из «Алой королевы». Хватка Вермиллиона чуть-чуть слабеет. Ужасный поток чуждой энергии обрывается.

Эта начало Танца Беспокойных Духов. Поначалу музыка звучит медленно и осторожно, затем постепенно превращается в дикую вакханалию и доходит до полного безумия в финале. Она всегда что-то затрагивала во мне, на подсознательном уровне вселяла тревогу. И теперь эта причудливая мелодия – единственное, что удерживает меня в собственном теле. Она исходит от Артура, точнее, из телефона, который он держит на уровне лица Вермиллиона. Неужели телефон у него работает даже здесь?

Я осмеливаюсь перехватить взгляд демона. На мгновение возникает Адриана. Её глаза оживают, искра души отказывается гаснуть. В пустую оболочку возвращается жизнь. Адриана следит за движениями на экране мобильника; там идёт сцена из балета, который сделал её звездой.

– Вспомни, кто ты, – с трудом выговариваю я.

От соприкосновения с демоном у меня всё туманится в голове. Лицо Вермиллиона непроницаемо, но по щекам, оставляя влажные дорожки, текут алые слёзы.

Адриана здесь.

Внезапно существо отпускает меня, и я шатаюсь.

Лейла успевает меня подхватить.

– Что ты делаешь? – ровным голосом спрашивает она.

– Тебя спасаю!

А что, непонятно?

– А тебя саму кто спасёт? – с болью шепчет сестра.

Я отвечаю:

– Я об этом не подумала.

Мне слишком страшно двинуться, страшно нарушить транс, в который впал Вермиллион.

– Когда я пыталась тебя спасти, тут-то она меня и сцапала, – говорит Лейла. – Ты, наверно, даже не помнишь, как она впилась в меня в ту ночь и притащила сюда.

Внутри я холодею. Лейла говорит про ту ночь, когда она исчезла.

Наша фотография в парке. Фотография, которая была сделана неизвестно кем. Лейла на ней держит в руках «Книгу Кашора». Когда полицейские описывали комнату Лейлы в общежитии, они сообщили, что стены были покрыты оккультными знаками...

Лейла пыталась призвать призрак Кашор-хауса в последней попытке спасти меня от подступающей одержимости. Значит, я была там, с ней, когда она совершала ритуал?

Неважно. Что бы Лейла ни пыталась сделать, она получила мощный ответ. Вермиллион овладел ею, заставил приехать сюда, войти в дом... и Лейлу поглотило.

– Ты мне всё расскажешь потом, – шёпотом говорю я.

Если мы выберемся отсюда.

Музыка замолкает.

Я смотрю на Вермиллиона – и как раз вовремя. Демон вернулся. Слёзы высохли, и взгляд существа устремлён на меня. Оно рычит, обнажив гнилые зубы. Но Адриана борется. Её лицо то появляется, то исчезает, черты пытаются обрести устойчивость, вернуть себе власть над телом. Моя единственная надежда на то, что она окажется сильней.

Если нет, нам всем крышка.

Представляю себе заголовки новостей. «София Галич исчезла в Кашор-хаусе на съёмках фильма в память пропавшей без вести сестры».

Я не могу так поступить с родителями. И не хочу, чтобы на моей совести была смерть Артура.

Я должна помочь Адриане, должна сразиться с демоном, в которого она превратилась. Должна сделать хоть что-то.

– Включи ещё раз! – кричу я Артуру.

Дом Теней поглощает звуки, но Артур, видимо, меня понимает.

Он снова запускает видео, и раздаётся знакомая, поначалу неуверенная музыка.

– Вермиллион, давай договоримся, – говорю я.

Тварь рычит и снова тянется ко мне. Она хочет возобновить нашу противоестественную связь, вернуть власть надо мной. Грудь у меня ноет от недоброго предчувствия.

– Разве ты не хочешь освободиться? – спрашиваю я.

Мне в лицо бьёт яростный порыв ветра. Дом Теней дрожит до основания. Реальность колеблется вокруг, словно тюлевая занавеска на ветру. Похоже, я завладела вниманием Вермиллиона. Он ждёт, растопырив грязные пальцы, но не спеша вонзить их в мою грудь. Пока что.

– Хочешь уйти отсюда навсегда? – выпаливаю я.

Я боюсь, что, если я замолчу, демон передумает.

– Разве ты не видишь, что не можешь полностью завладеть человеком? Тела несовершенны, они сопротивляются, страдают... полного слияния не происходит. Но если Адриана вспомнит, кто она такая... может быть, ты тогда сумеешь от неё отделиться.

Кто знает, права ли я. Отчасти мной движет отчаяние, отчасти инстинкт. Удалось ли мне достучаться до Вермиллиона? Он хочет свободы или я фатально ошиблась и не угадала желание демона? Те, кто пытался заключить договор с демоном Кашор-хауса, потерпели неудачу – сначала барон, потом Лейла. И все бесплотные души, оказавшиеся в ловушке в Доме Теней. Но что мне терять, если я не попробую? Только себя.

Я дожидаюсь подходящего такта и встаю на цыпочки. В детстве я мечтала стать балериной. Возможно, это мой последний танец.

Связки ноют, лодыжка болит, как никогда. Шея хрустит, когда я её вытягиваю. И руками я не вполне владею. Но я в конце Пути – и я загадала желание. Теперь остаётся только танцевать.

43.

Когда мы начинаем забывать, мы вспоминаем.

Я помню всепоглощающий гипноз танца.

Нужно войти в ритм с Адрианой и существом, которое овладело ею более века назад. Мы, все трое, хорошо знаем последовательность движений. «Алая королева» – единственное, что объединяет нас, не считая желания освободиться.

Прежде чем полностью погрузиться в танец, я успеваю крикнуть сестре и Артуру, чтоб удирали. Пусть уходят из Дома Теней, не оглядываясь. Не знаю, послушали ли они меня. Надеюсь, что да. Я уже не могу остановиться, ноги несут меня обратно в дом, туда, где всё началось.

Обстановка вокруг меняется, теряет форму. Дом Теней словно корчится, стены осыпаются и начинают рушиться, с потолка в глаза летит белая пыль. Может быть, это знак, что я побеждаю? Дом Теней, обиталище демона, которое существует в отражении Кашор-хауса, разваливается на части.

Мне больно, но я не останавливаюсь. Нельзя.

Стоит моргнуть – и я на чердаке, хоть и не помню, как туда попала. Это кино или реальность? Где-то стоит Мириам с камерой? Лейла?

Какая разница?

Я провалюсь сквозь гнилые доски в третий и последний раз и умру? Или проснусь, прежде чем станет слишком поздно?

Мой разум не вполне принадлежит мне. Я захожу дальше на чердак, и подо мной скрипят неверные половицы. Музыки больше нет, только моё испуганное дыхание.

– София, вернись!

Я знаю этот голос.

Чья-то рука ложится на моё запястье полосой раскалённого железа. Обычное прикосновение не причинило бы такую боль. Я издаю крик – и просыпаюсь.

Я на краю пропасти. Вот-вот я сделаю пируэт, прыгну и снова приземлюсь на эту проклятую гнилую половицу.

Артур останавливает меня и оттягивает назад.

– Кажется, всё получилось, – говорит он. – Ты победила. Надо бежать. Скорей!

Я спрашиваю шёпотом:

– Где Лейла?

– Здесь, – отвечает та, стоя за спиной у Артура.

Глаза у неё нетерпеливо горят, и этот огонь развеивает остатки гипноза.

– Где твоя мама? – спрашиваю я у Артура.

Он качает головой.

– Мы попрощались. По крайней мере, я успел...

Мы выходим с чердака. Гнилые доски у нас за спиной трещат и рушатся.

Преследуемые тенями, мы бежим. Дом Теней гибнет, и его обитатели вырываются из ловушки. Надеюсь, среди них и Адриана. Надеюсь, я её освободила.

Мы возвращаемся в тесный проход в моей спальне и втискиваемся в него по одному.

Обратный путь кажется дольше. Портал сжался. Он пытается удержать нас, но наша общая воля сильней. Я последней вылезаю из щели.

Едва я успеваю перевести дух, едва мои глаза привыкают к вечерним сумеркам, как я замечаю, что мы не одни. В моей комнате стоит Эразм. Он изумлённо смотрит на Лейлу.

– Ты жива, – говорит он. – Я видел, как ты вошла в этот дом и пропала.

Лейла глядит на него, потом переводит взгляд на то, что он держит в руках. Это её телефон. Телефон, с помощью которого Эразм меня дурачил. Не знаю, к какому выводу приходит Лейла и знает ли она вообще, кто перед ней. Но если бы взглядом можно было убить, режиссёр уже лежал бы мёртвым.

– Отдайте немедленно, – требует Лейла и тянется за телефоном.

Эразм подчиняется без возражений.

Узнаю Лейлу.

44.

Как только мы покидаем коридор между мирами, пыльный проход обрушивается.

Кашор-хаус трясётся, сыплется штукатурка, и по потолку змеится трещина. Я слышу, как ревут, освобождаясь, пленные души. Нет больше алчного демона, который держит их в заточении, и они могут двигаться дальше. По крайней мере, я на это надеюсь.

Вот бы и Кашор-хаус получил второй шанс. Этот дом столько пережил. Пусть в нём снова зазвучит смех, пусть его обитатели будут спокойно спать по ночам.

– Землетрясение! – кричит Эразм, когда стены начинают дрожать.

Но укрыться негде.

Как только это слово срывается с его губ, тряска прекращается.

Мы с Артуром переглядываемся. Он наверняка думает то же, что и я: никакого землетрясения нет, это последствия того, что рухнул Дом Теней.

Становится тихо. Очень тихо.

Сестра смотрит на экран мобильника, как на восьмое чудо света. Она заходит в список контактов, неуклюже двигая пальцами. Видимо, они отвыкли от телефона.

– Кому ты звонишь? – спрашиваю я, боясь, что Лейла вот-вот исчезнет.

Но она здесь – настоящая и полная нетерпения.

– Маме с папой.

Я отшатываюсь. До сих пор я старательно избегала мыслей о родителях, но знала, что эта минута настанет. Конечно, Лейла захочет с ними поговорить, услышать их голоса. Но, значит, настанет и конец моему притворству. Интересно, какие беды мне это сулит. Неприятностей наверняка будет куча.

Лейла, не обращая на меня внимания, с надеждой смотрит на телефон.

– Посторонним тут делать нечего, – бросает она, едва удостоив взглядом Эразма и Артура.

Режиссёра, который всё ещё пребывает в шоке, не приходится просить дважды. Он, не оборачиваясь, идёт к двери. С ним разберёмся потом. Полиции, вероятно, будет интересно узнать, что он раздобыл телефон пропавшей Лейлы и с его помощью вводил в заблуждение её несовершеннолетнюю сестру. Тогда карьере Эразма конец. Но странно, мне даже не хочется ему мстить. Может быть, пережитое в Доме Теней лишило меня гнева и страха – а может быть, в глубине души я ему благодарна. Эразм помог мне отыскать сестру.

Артур по пути к выходу бросает на меня взгляд, и мы оба улыбаемся. Он касается моей руки и закрывает за собой дверь.

Громкая связь включена, и слышатся гудки. Я представляю, как мама, дрожа, бледная от ужаса, смотрит на экран, на котором виднеется номер её пропавшей дочери.

Наконец кто-то берёт трубку.

– Алло?

В мамином голосе звучит всё то, что я думала. Сомнения, гнев на глупого шутника, безумная надежда.

– Мама, это я, – говорит Лейла дрожащим, но узнаваемым голосом. – Я здесь.

Пауза затягивается. Я уже начинаю задумываться, там ли мама.

Когда та начинает рыдать – громко и не сдерживаясь, – я чувствую всю меру её облегчения и радости.

Разговор выходит несвязный. Телефон берёт папа, и его приглушённые рыдания присоединяются к маминым. Мама засыпает Лейлу вопросами: где ты была? что случилось? мы можем немедленно тебя забрать?

Я, собравшись с духом, жду ответа.

– Я... я ничего не помню, – говорит Лейла, не сводя с меня глаз. – Я в Кашор-хаусе, в Ливадии. София здесь со мной. Мы обе в полном порядке. Это она меня нашла.

Родители начинают что-то говорить одновременно, а Лейла отводит телефон от уха и протягивает мне руку. Я обнимаю сестру, прижимаюсь к ней лбом и делаю глубокий вдох. Кроме назойливого запаха Дома Теней – запаха пыли и засохшей крови, – сестра пахнет, как всегда, лесом после дождя.

Раньше мы никогда так не обнимались. Это и естественно, и в то же время слишком интимно. Даже в минуту величайшей близости с Лейлой – пять лет назад, когда она вернула меня к жизни, – я никогда не чувствовала столь крепкой связи с ней. Теперь мы сравняли счёт. У нас общий секрет, общий опыт.

– Спасибо, – чуть слышно говорит Лейла, но её шёпот кажется громким, как шум моря. – Ты меня оживила.

– Один-один, – отвечаю я с наигранной радостью в голосе.

Не знаю, долго ли мы стоим там, в моей старой спальне, в доме, который раньше был населён призраками; когда мы выпускаем друг друга из объятий, по небу уже разливается серебристый вечерний свет.

Я нашла сестру, но мир остался прежним. Тот же воздух, то же море. Городок Ливадия живёт по-прежнему, понятия не имея, что произошло в доме на утёсе.

45.

Пять дней спустя

Следующие дни сливаются воедино. Мы постепенно возвращаемся в мир живых, где время течёт, как река, а воздух пахнет солнцем. Для меня настала пора бурных чувств. Пьянящее облегчение – сестра вернулась. Я её нашла. Я победила. А ещё – сомнение. Это правда? Мы можем взять и уйти?

Пока наши родители добирались до Ливадии, в Кашор-хаусе состоялись два важных разговора. В одном участвовали Лейла, Артур и я. Мы решили держать в секрете наше пребывание в Доме Теней. Всё равно никто нам не поверит, кроме «вэшников». Лейла всем твердит, что у неё шок и амнезия. Доктор Пател невозмутимо осмотрела Лейлу и побеседовала с ней наедине. Подозреваю, общение с врачами и психологами сестре ещё предстоит. Учитывая её славу, приходится думать и о том, какую версию предложить прессе. Впрочем, об этом мы позаботимся, когда настанет время.

Второй разговор происходит между Эразмом и Лейлой. Я присутствую при нём; моя задача – следить, чтобы Эразм говорил откровенно и ничего не утаивал. Режиссёр искренне извиняется – он не хотел брать себе телефон и всё такое, – но я ему не верю, и Лейла, кажется, тоже. Эразм, по-моему, считает себя магом. Человеком, который желает познать иной мир. С одной стороны, он искренне горюет о покойной жене, с другой – полон зловещей целеустремлённости и самолюбования. У него к нам тоже есть вопросы – где мы были и что видели. Про жену он не спрашивает, но, судя по напряжённым паузам между словами, хотел бы знать. Может, Артур ему что-нибудь расскажет. Не моё дело вмешиваться в семейную трагедию. Хватит с меня своих проблем.

Родители приезжают вечером и требуют, чтобы мы перебрались к ним в гостиницу. Моё прощание с Кашор-хаусом кратко, я даже не успеваю собрать вещи. Мама говорит, что я потом за ними вернусь, но я-то знаю – она уж постарается больше не пустить меня в дом. Родители достаточно настрадались за те два года, пока Лейлы не было, – я видела их боль и скорбь. Однако можно лишь догадываться, чтó они пережили пять лет назад, когда мы все вместе жили в Кашор-хаусе. Может быть, мама с папой тоже видели призраков? Являлись ли духи им в том же виде, что и нам?

На следующий день является Артур. Родители неохотно отпускают меня погулять. Лейла многозначительно шевелит бровями, когда мама отворачивается, и выпячивает губы. Мы с Артуром едем в то самое кафе на набережной, где случился наш первый поцелуй – ну или второй. Мы почти не разговариваем, просто пьём кофе со льдом и смотрим на океан.

Мы, к счастью, пробыли в Доме Теней недолго – и всё же потрясение очень сильное. Понадобится время, чтобы оправиться, восстановить силы. Надеюсь, я перестану постоянно думать об этом мёртвом месте и о страдающих душах. Но ничего забывать я не хочу.

Лейла – другое дело. Сестра изменилась. Она не выносит темноты и спит только с включённым светом. Наши роли переменились, и теперь я – старшая сестра, которая о ней заботится и сидит рядом, пока она не погрузится в беспокойный сон. Интересно, бывают ли группы психологической помощи для людей, которые вырвались из дома с привидениями?

Когда я впервые за долгое время остаюсь одна, то хватаю ноутбук и выхожу на сайт. Он загружается не сразу, словно раздумывает, стоит ли пускать меня, после того как я побывала на той стороне и вернулась. Но в конце концов мне удаётся зайти. Почти все разделы много раз обновились с тех пор, как новость о возвращении Лейлы Галич всколыхнула фанатское сообщество. В частности, раздел «Ищем Лейлу». Каким образом сайт узнал про возвращение сестры?

Я вхожу в раздел и вижу последний пост – скриншот какого-то странного новостного блога, без ссылки.

Создательница культового фильма вернулась?

Фанаты «Вермиллиона» радуются: Лейла Галич, загадочно пропавшая два года назад, найдена. Что случилось и где она была всё это время?

Сыплются вопросы и предположения. Я не удивлюсь, если пост исчезнет, как только я отведу взгляд от экрана. «Алый ужас» играет по своим правилам. Может быть, за клавиатурой сидит сам Вермиллион, где бы он ни был.

Я хочу зайти в раздел «На Пути», но что-то меня удерживает. Возможно, инстинкт самосохранения. А может быть, мне до тошноты надоело всё связанное с Путём. Когда я наконец заставляю себя кликнуть по ссылке, меня разлогинивает. Призрачный модератор сайта, видимо, знает, что мой Путь завершён, хоть я так и не удосужилась написать финальный пост.

Закрыв ноутбук, я понимаю вдруг, что начинаю забывать. В памяти образуется брешь. Чем сильней это ощущение, тем тревожней мне становится. Мама с папой поспешили увезти нас с Лейлой из Кашор-хауса, так что, возможно, я просто беспокоюсь из-за оставленных вещей. Но почему же у меня такое ощущение, как будто я оставила включённым утюг?

Я слышала, что лучший способ восстановить утраченное воспоминание – не думать о нём, забыть о том, что забылось. Желая отвлечься, я беру телефон и перебираю последние сообщения и видео. В папке, где Вермиллион оставлял для меня памятки, доказательства его власти над моим телом, нет никаких свидетельств моего пребывания в Кашор-хаусе. Последнее видео – то, что я сама сняла за месяц до приезда. Неоконченная попытка сделать презентацию для колледжа. Может быть, я начну с того места, где оборвала, завершу её, подам документы, поступлю в колледж...

То, что я забыла, вернётся. Я в этом уверена. Пока что призраки в моей крови успокоились, и я снова слышу себя.

Как приятно.

Эпилог

Землетрясение повредило исторический памятник

Загадочное землетрясение амплитудой 3,7 балла вчера произошло в калифорнийском городе Ливадия. Местные жители сообщили о лёгких толчках, однако серьёзного ущерба городу нанесено не было, не считая трещины, которая появилась на террасе известного особняка Кашор-хаус. Проводятся реставрационные работы. В начале двадцатого века этот дом, окружённый мрачными легендами, выстроил для своей жены, балерины Адрианы Кашаровой, барон фон Ган. В доме бывали знаменитые художники, писатели и мистики, в том числе известная спиритка – леди Беверли Парскалли. Несколько лет назад Кашор-хаус послужил съёмочной площадкой для знаменитого триллера «Вермиллион» (реж. Л. Галич). В настоящее время там проходят съёмки документального фильма Эразма Сойера «Вермиллион: возвращение». Члены съёмочной группы не пострадали.

Лейла Галич, создательница культового «Вермильона», пишет сценарий нового фильма

Лейла Галич, в семнадцать лет ставшая звездой, вернулась домой после загадочного двухлетнего отсутствия. Фанаты гадают, где она могла находиться. Наши источники сообщают, что Лейла уже работает над новым проектом. Возможно, это будет сиквел к дебютному фильму «Вермиллион», а младшая сестра Лейлы, София, сыграет роль, которая доставила «Вермиллиону» тысячи преданных фанатов?

Лара Кашор, дальняя родственница знаменитой балерины Адрианы Кашаровой, посетила съёмочную площадку «Вермиллиона»

Вчера фотографам удалось запечатлеть Лару Кашор, единственную родственницу русско-американской примы-балерины Адрианы Кашаровой, на съёмочной площадке документального фильма Эразма Сойера. Экспериментальный фильм Сойера носит название «Вермиллион: возвращение». Съёмки проходят в Кашор-хаусе, Ливадия, Калифорния, в том самом месте, где более ста лет назад Адриана стала жертвой землетрясения. Кроме того, в Кашор-хаусе снимался культовый фильм Лейлы Галич «Вермиллион». В его основу легла легенда об Адриане и демоне, которого якобы призвал её муж. Новая владелица Кашор-хауса сообщила, что планирует превратить особняк в музей, посвящённый творческому наследию Адрианы.

Ниже: Лара Кашор сфотографировалась с режиссёром, съёмочной группой, Лейлой и Софией Галич. На ней красное винтажное платье, принадлежавшее Адриане. Её сходство со знаменитой родственницей несомненно.

Эразм Сойер собирается указать в титрах Лейлу Галич

В главной роли – София Галич!

Знаменитый режиссёр Эразм Сойер сегодня сделал на своём сайте заявление. Он сообщил, что намерен указать в качестве соавтора Лейлу Галич. В его документальном фильме, который реконструирует ключевые эпизоды дебютной работы госпожи Галич, главную роль играет её младшая сестра София.

София смотрит прямо в камеру. Ветерок слегка шевелит её волосы. За спиной у неё виднеется полоска океана – чуть светлее стального неба. Камера отъезжает от лица Софии, показывая то, что вокруг. Это – полуразвалившаяся терраса Кашор-хауса. Перил нет, каменные плиты нависли над пропастью. Камера дрожит.

– Я победила, – говорит, возвращаясь в поле зрения, София. – Всё кончено.

– Послушай, я тебя везде искал, – произносит кто-то невидимый. – Зачем ты сюда вылезла? Это опасно.

– Я далеко от края, – заверяет София. – Иди сюда.

Слышатся лёгкие шаги. Камера снова движется, а потом замирает, нацелившись на Софию и Артура. Они стоят рядом, и рука Софии лежит у него на плече.

– Спасибо. Я... – начинает София, но её слова и ответ Артура уносит внезапный порыв ветра.

Оба улыбаются.

– Ты слышишь? – спрашивает София.

Артур качает головой.

– А я, кажется, слышу мотив из «Красной королевы». Вот привязался. Так бывает?

Ответ неразборчив. Артур целует Софию. Та опускает веки.

Потом оба поворачиваются и смотрят в камеру. И на мгновение глаза Софии кажутся абсолютно чёрными.

Конец записи.

Это видео появилось на фанатском сайте «Алый ужас», где провисело меньше часа. Когда его сняли, неизвестно; комментарии были отключены. Система защиты на сайте не позволяет скачивать записи и делать скриншоты. Посетители сайта, которые утверждают, что видели запись, впоследствии сообщали о появлениях призрака девушки в красном платье. Девушка как будто была напугана и беззвучно звала на помощь. Некоторые считают, что это – первый Знак нового Пути, который приведёт тех, кто отважится рискнуть, в мир, лежащий за гранью нашего.

От автора

Вот и я – составляю список благодарностей в финале третьей книги и смотрю на пустую страницу, боясь пропустить кого-нибудь важного. Столько людей мне помогали, и я благодарна каждому. Если я позабуду про кого-нибудь написать, пожалуйста, простите меня, я уже ничего не соображаю.

В первую очередь – я написала эту книгу, живя на древних землях вурунтьери (народности кулин), обитавших там, где теперь находится округ Ярра. Я живу, преподаю и пишу в мельбурнском районе Мерри-бек, исконные обитатели которого – вурунтьери-войварранг. Никогда эти земли не переходили в другие руки. Это всегда была территория аборигенов.

Итак! Мои сердечные благодарности Рине Росснер, великолепному агенту и другу. Ты – свет, звезда и боец. Ты никогда не сдаёшься. Я счастлива, что мы в одной команде.

Спасибо также всем сотрудникам агентства Дебора Гаррис. – вы так добры к своим авторам.

Лорен Ноулз, мой редактор. Умная, вдумчивая, с отличным вкусом (ты же меня выбрала;)). Работать с тобой было круто, и я жду продолжения.

Спасибо также всем в издательстве Пэйдж Стрит – Рози Г. Стюарт, Лорен Сеперо, Кэс Коста, Лиззи Мейсон и прочие! Спасибо вам за энтузиазм и нелёгкий труд. Я с самого начала поняла, что оказалась в хороших руках.

Спасибо Рози Г. Стюарт, отличному дизайнеру и художественному редактору, создавшему обложку книги. Лорен Сеперо, Кэс Коста, Лиззи Мейсон и прочие! Спасибо вам за энтузиазм и нелёгкий труд. Я с самого начала поняла, что оказалась в хороших руках.

Выражаю особую благодарность замечательной команде, работавшей над русскоязычным изданием книги, в частности: Валентине Сергеевой (переводчик), Анне Савчук (редактор), Валерии Старостиной (литературный редактор), ACell99 (художница), Елене Дукельской (дизайнер). Спасибо Вам всем огромное!

Спасибо коллегам-авторам – Астрид Шольт, Мелани Шуберт, Анджеле Монтойя, Э. Дж. Врана и другим, а также талантливым королевам хоррора, которых я обожаю и уважаю, – Саре Глен Марш, Эрин Э. Крэг, Келли Девос и Элисон Эймс.

Спасибо моим близким – Ольге, Виталию, Анджеле, Паоле, Сими, Клери, Роберто, Мигелю, Джексону и Алексис. Люблю вас.

Тем, кого с нами больше нет, – Лидии, Тамаре, Виктору, Владимиру, Августо. Я каждый день вас вспоминаю.

И, конечно, спасибо Хорхе, которого я люблю больше всех на свете.

P. S. Когда эта книга была впервые опубликована в 2023 году, мой отец был жив. К сожалению, долгожданное русскоязычное издание выходит в свет без моего отца. Для человека, который, как считается, хорошо владеет словом, у меня нет слов, чтобы описать эту потерю. Мне кажется уместным закончить это сообщение напоминанием о том, что призраки – это воспоминания; они становятся частью тебя, как плоть и кровь.

Катя де БесерраКогда призраки позовут нас домой

* * *

Часть 1Дом

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

Часть 2Путь

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

Часть 3Танец

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

Эпилог

Землетрясение повредило исторический памятник

От автора

Катя де Бесерра
Когда призраки позовут нас домой

Часть 1
Дом

Часть 2
Путь

Часть 3
Танец