Даха Тараторина

Змеелов

Глава 1

Приживалка

Остров неспроста стоял на спине старой Жабы. Топкие берега его дышали густыми туманами, испещренное бородавками бочагов и омутов тело источало прохладу с ранней осени и почитай до самой середки лета, а пришлецу, не ведавшему тайных запруд да проток, подобраться к Яру и вовсе было не суждено.

Гадючий Яр – так прозвали остров соседи. Оттого, что крутые обрывы перемежались на нем глубокими оврагами, оттого, что змей на острове водилось видимо-невидимо, и оттого, что змеи, как врут бабки, испокон веков не трогали тех, кто вырос на болотах. Болот на Гадючьем Яре тоже было едва ли не больше, чем твердой земли. Оно и промышляли местные не пашней, а охотой, рыбалкой да мастерством. Ясно, что людей светлых, ласковых подобный край родить не мог. Про выходцев с острова на Большой земле так и говорили: с Гадючьего Яра выбрался, да так гадюкой и остался.

В остальном же остров был как остров. Рыбу удили, клюкву собирали, изредка торговали. Да и с соседними деревеньками, чьи леса темнели близехонько, что дитенок на лодке осилит, на ножах не были. И конечно, веселились во славу богов в отведенные для того дни. Все веселились: стар и мал, хил да удал, улыбчивые красавицы и... Ирга.

Как бы так сказать, чтобы не обидеть кукушонка? Вот, к примеру, случается, что девка выходит во двор – и будто бы солнышко светит ярче, соловьи заливаются, а скотина, предчувствуя добрую хозяйку, призывно подает голос. Бывает и так: девка вроде ладная-складная, медны косы до пояса, глазища что изумруды, стан гордый да шаг твердый... А соседи разве что не плюются ей вослед! Немудрено. Рожаница жестоко пошутила над девочкой: поцеловала в лобик, одаривая красотой, а после возьми да и дерни за язык! Так Ирга и осталась. Собою хороша, а смолчать невмоготу! Вот и то утро сразу пошло наперекосяк. Ждали большой праздник – Ночь великих костров. А к празднику, вестимо, и воды надобно натаскать, и угощение сготовить, и избу украсить... Суетились, бегали кто где. Ирга со всеми вместе носилась, поневы не просиживала. Ну и проскочила мимо соседки, не отвесив поклон да доброго дня не пожелав. Впрочем, не приближайся праздничный час, она с вредной бабкой все одно лясы точить не стала бы, но тут вроде как и упрекнуть не в чем. Однако ж соседка прошипела девке вослед:

– У-у-у, гадюка!

Кто другой шел бы себе и шел до колодца, но Ирга воротилась, спустила коромысло с плеча, уперла руки в бедра и в упор поглядела на бабку:

– Ну-ка повтори!

Старуха пожевала губами, раздумывая, стоит ли до полудня затевать спор, но в удовольствии себе не отказала и четко повторила:

– А я говорю! Гадюка и есть!

Девкин прищур добра никому не сулил. Зелены очи так и сияли – ну чисто колдовка! Однако Ирга в Гадючьем Яре выросла, и соседка, еще в малолетстве гонявшая рыжуху со двора, не убоялась.

– А ежели я сейчас тебе ведро на голову нахлобучу и как дам? – пригрозила Ирга.

– А ну, давай! Поглядим еще, кто кого! – засучила рукава старуха. – Где ж это видано, чтобы ни поклониться, ни доброго слова молвить! Али я тебе чужой человек?

– Угу, – поддакнула девка, – такой родной, что вчера два кочана капусты едва со двора у нас не увела!

Соседка присела от неожиданности: ишь, глазастая девка! Да не она ли спустила с цепи старого пса, спугнувшего горе-воровку? Сорвала с головы платок, дабы видом седых жиденьких волос устыдить нахалку.

– Ты что это такое говоришь?! Это что же, я?.. Меня?! Люди добрые, вы послушайте только!..

– А и правда, – согласилась Ирга и тоже повысила голос: – Люди добрые! Вы послушайте, кто к нам вчера ввечеру в дом залез!..

– Ты что?! Молчи, молчи!

Бабка не то замахала на Иргу платком, не то попыталась хлестнуть, но та только оскалилась:

– И верно, вора-то я сама не приметила. Зато слыхала, как кобель его в пыли повалял. Небось еще и покусать успел. А что, бабка Лая, отчего левую ногу бережешь? Прищемила где?

– Да как смеешь! Ты! Перестарок недоделанный! Сидишь на шее у брата, так еще его добро считаешь!

Ирга всерьез подумала, что ведро на голову вредной бабке надеть все ж не помешает. Знала, гадина, как побольнее ужалить! А тут еще – вот насмешка богов! – Василь и сам выглянул на шум из избы да поспешил к спорщицам.

Лая сразу в лице изменилась: пригладила волосы, повязала обратно платок, губы в улыбке растянула – ну чисто волхва небесных прях!

– Василечек, отрада моя! – залепетала она. – А я спрашиваю, чего это тебя не видно? Неужто прихворнул?

– И тебе доброго утречка, соседушка!

Поравнявшись с женщинами, Василь отвесил низкий поклон, а старая Лая победоносно зыркнула на Иргу поверх его спины. Ирга же не преминула сложить бабке шиш.

– Вашими молитвами! – ровно ответил брат. – А вы как, бабушка? Не стреляет ли спину? Не... – он сделал едва чутную паузу, – болят ли ноги?

Лая поперхнулась от неожиданности, но сосед так тепло улыбался, так ясно сияли его очи, что и подумать неможно, чтобы насмехался!

– Годы свое берут, годы, милок, – пробормотала она, отступая. – Пойду, недосуг мне с вами...

Василь поклонился еще раз, не отрывая от бабки внимательного взгляда зеленых глаз, и еще долго махал вослед, когда та ненароком оборачивалась.

Они с Иргой стояли рядом, не то похожие как две капли воды, не то разные, как пламень и лед. Оба рыжие, зеленоглазые – в мать. Но одна колючая, ершистая, языкастая, второй улыбчивый и добродушный, отродясь не сказавший никому худого слова. Одна медлительная и плавная, другой подвижный и резкий. И никого-то в целом свете у них не было, кроме друг друга.

Василь, не убирая улыбки с лица, попенял сестре:

– Ну что ты опять?

– Я?!

– Дорогу ей не уступила? О здоровье не справилась?

– Не все ли равно? – огрызнулась Ирга. Карга всегда находила, чем остаться недовольной. То на нее не посмотрели, то, напротив, слишком долго разглядывали. Ирга нехотя буркнула: – Не поклонилась.

– И что, жалко, что ли? Пополам развалилась бы?

– Может, и развалилась бы. Я не ты – всем угождать.

– А я не ты – со всеми ссориться.

Василь пожал плечами и направился домой. Но напоследок бросил:

– А кобеля вчера я на нее спустил. Неча...

Ирге вдруг захотелось расплакаться и броситься брату на шею, как случалось в детстве, если кто обижал кукушат. Но она сдержалась. Детство давно минуло, и нынче... Девка сцепила зубы. Нет, это раньше они друг у друга были вдвоем. Нынче иначе. И склочная бабка разозлила ее так сильно оттого, что баяла правду: Ирга, и верно, сидела перестарком на шее у младшего брата. Смех да и только.

Она закинула коромысло обратно на плечо и двинулась к колодцу.

* * *

Если есть в подлунном мире праздник, что так или иначе встречается у любого народа, от Северных земель до Мертвой шляховской степи, то это Ночь великих костров. По-разному эта ночь зовется, по-разному рассказывают враки о том, кто разжег первый пламень, но суть одна: в середке лета, когда солнышко припекает всего жарче, а урожай входит в силу, напитываясь материнской любовью почвы, вспыхивают огни. Сладко у тех огней, тепло, светло! Иной раз злые враги примиряются в их медовом зареве, союзы заключаются, зачинаются дети, коим суждено нести свет в мир.

Ирга и Василь сызмальства ходили на Ночь костров рука об руку. С тех самых пор, как не стало матери, а бабка поставила их перед собою и сказала:

– Берегите друг друга, кукушата! Мир большой, но брат сестру, а сестра брата всегда отыщет и всегда выручит!

С этими словами старая Айра вручила им по тлеющему угольку в глиняном черепке – накормить божественный пламень – и отправила на праздник.

Через год от того дня не стало и Айры, а у Ирги и Василя в самом деле не осталось никого, кроме друг друга. Много воды с тех пор утекло, много случалось ссор и недомолвок, но в назначенный день они всегда нагребали угольков из устья печи, брались за руки и шли к кострам. Пока однажды в их дом не пришла откуда не ждали Беда.

Ирга сидела у окна и правила погнувшиеся от времени височные кольца на очелье. Кольца были простенькие, медные, хлипкие. Никогда они с братом не голодали, но и дорогого убора али шелкóвых тканей в доме не водилось. Она сидела и смотрела исподлобья на свою Беду. А та знай сюсюкала с Василем: то кисельку ему поднесет, то обнимет. Никак не уймется! Беда ходила уже с трудом, переваливаясь с ноги на ногу, как бокатая кошка. Немудрено: девятый месяц на сносях! А все норовила то посуде новое место, поудобнее, отыскать, то кашу сварить не как Ирге привычно, а как повкуснее. Беда носила имя Звенигласка. Голос ее взаправду звенел ручейком, особливо когда ятровь^[1] вечерами вышивала под окном, на том самом месте, где сидела нынче Ирга, и песня летела до самого края острова и стелилась над озером. Ирга ненавидела Звенигласку. А еще боле ненавидела чадо, которое та принесла в их дом.

Дело было недавно, и года не прошло. Лето выдалось холодное и дождливое, туманы густые и пахучие, а от сырости люд был зол и напуган. Это островные могут рыбой да морошкой промышлять! А коли погниет пшеница на Большой земле, сколько деревень останется без пищи! Потому, как слыхала Ирга, за озером случилось немирье. К осени меж селениями завелся разбойный люд, а нередко целые деревни поднимались и шли на соседей с железом: так страшен был надвигающийся голод. Что удавалось, забирали друг у друга силой и платили за отвоеванное не монетой, а горячей рудой. Совались даже в Гадючий Яр, да уходили несолоно хлебавши: дважды вороги не находили протоков, чтобы провести лодки, а раз плутали так долго, что местные успели собраться и встретить неприятеля вилами. Но то Яр, его сама матушка Жаба защищает. Другим же боги благоволили меньше.

В тот день, верно, небожители и Ирге не благоволили. Поздняя клюква едва успела покрыть дно новенького лукошка, сплетенного Василем. Брат был мастер на все руки, и рыжуха больше думала о том, как удобно легла на локоть ручка, чем о том, чтобы наполнить туес. И вдруг скулит кто-то. Да так жалобно! Какие уж тут ягоды?

«Никак, зверь в силках запутался», – решила девка и пошла на звук.

Знай она, что сделается дальше, бросилась бы со всех ног прочь! Но разве небесные пряхи открывают судьбу тому, кого обвивает их тонкая нить?

В камышах у протоки застряла лодчонка. Плохонькая, кривенькая, подтекающая. В Гадючьем Яре, где все жили рыбным промыслом, таких не держали даже детям, – смех, а не лодчонка! Уж не пристал ли к берегу кто недобрый?

Но подул ветер, посудина зачерпнула левым бортом воды, а камыши наподдали с правого, и лодчонка начала медленно тонуть. Куда уж тут думать? Плач стал маленько тише, но не умолк. Тот, кого принесло Лихо к берегу, не мог либо не хотел выбираться. Ирга облизала пересохшие губы и, осторожно ступая по кочкам, чтобы не увязнуть в топи, подобралась к камышам. Протянула руку – не достать! Отломила ветку и шлепнула ею по задравшемуся носу посудины.

– Эй, кто там? Зверь али человек? – как могла грозно спросила она.

Скулеж стих, а после на днище кто-то завозился, отчего суденышко лишь быстрее пошло тонуть. Ирга приказала:

– Вылазь! А не то хуже будет!

Но вместо того, чтобы подчиниться, человек (а Ирга уже не сомневалась, что в лодке прятался никакой не зверь) перевалился через борт и... целиком скрылся в реке. Только вода забурлила!

– Чтоб тебя Щур драл! – выругалась рыжуха и кинулась следом.

Чужаки Гадючий Яр не любили еще и за то, что причалить, не зная места, было никак неможно. Берега сплошь топкие, болотистые. Станешь не там – провалишься в бочаг. А оставишь судно без присмотру – речные духи утянут на вязкое дно, не сыщешь. Так вышло и на сей раз. Недолго лодчонку удерживали на поверхности камыши, но куда им справиться с непосильной тяжестью! И вот теперь русалки пускали со дна пузыри и веселились, деля добычу. Да и пусть бы им! Что Ирге неизвестный чужак? Но словно толкнул ее кто под колено, и вот уже девка сама – бултых!

Грязная вода, густая, что кисель, полилась в рот и уши, илистое дно заглотило ноги до коленей. Тьма пеленою заволокла глаза: где погибель, где спасение? Второпях девка и воздуха в грудь набрать не успела, и теперь все нутро жгло огнем. Хлебнешь мутного киселька – навеки мертвянкой останешься. Станешь топить лодки да зазевавшихся рыбаков, плести косы из ивовых ветвей и туманов, играть на рогозе, как на свирели... Страшно!

«Выручай, бабушка!» – мысленно взмолилась Ирга.

И будто бы ответила из Тени добрая старушка! Протянула руки, в посмертии украшенные белоснежными лентами: хватайся, внученька! Ирга схватила, что схватилось, и всем своим существом потянулась к тусклому солнцу, ворочавшемуся за тяжелыми тучами.

Как выбиралась из топи сама и как волокла за собою спасенного, Ирга по сей день уразуметь не могла. Однако ж страх подстегнул, и сил хватило и на то, и на другое. Лишь спустя время, очухавшись и извергнув из себя бурую воду, рыжуха разглядела, кого ради чуть не утопла.

Девка! Почти девчушка: маленькая, сжавшаяся в комочек, оборванная. И нет бы поблагодарить! Безучастно глядела на спасительницу, словно ей дела не было, на этом она свете или на том.

– Как... – За хрипом Ирга собственного голоса не узнала. Прокашлялась, утерлась мокрым рукавом и спросила снова: – Как звать тебя?

Девчушка медленно-медленно моргнула и лишь этим в тот миг отличалась от мертвянки. А после поворотилась на другой бок.

Ирга села, обхватив колени, и долго глядела на клубы тумана, парящие над спокойной гладью воды. Не выберись они на берег, туман плыл бы дальше, а отдаленный плеск весел все так же тревожил бы пелену тишины. И лишь на двух глупых девок в этом мире стало бы меньше.

– С Большой земли сбежала? – угадала Ирга.

Но девчушка не пошевелилась.

– Обидел кто? Эй!

Едва ладонь легла на плечо бедняжки, та забилась, как в падучей, беззвучно разевая рот, а после, когда силы покинули ее, свернулась калачиком плотно, как еж.

Но глазастой Ирге хватило времени разглядеть порванное платье, ссадины на зареванном лице и продолговатые синяки на запястьях и ногах. Больше она у девчушки ничего не спрашивала. Впрочем, желающие на это дело и без нее нашлись: заслышав возню, к берегу направили лодки рыбаки.

Ершистую Иргу и саму по себе в Яре не жаловали, а тут еще и чужачка! Словом, перво-наперво мужики решили, что это само Лихо в человеческом облике к ним пожаловало, и не то в шутку, не то всерьез предложили забить девок веслами.

– Я тебе это весло знаешь куда засуну? – негромко спросила Ирга.

С земли она не поднялась, да и видок после купания был так себе, зато взгляд твердый, а голос ровный, хотя и тихий. И Дан, внучок бабки Лаи, занесенное весло опустил.

– В воду ее, и дело с концом! Нечисть она, как пить дать! – ткнул длинным пальцем в чужачку долговязый Костыль. – Вернем туда, откуда явилась!

Ирга осклабилась:

– А ты дурак дураком, давай тебя теперь мамке между ног обратно засунем!

Остальные трое мужиков оказались дальновиднее. Отправив гонца за старостой, они сгрудились вокруг девчушки и нашли, что не так уж она мала, как показалось наперво Ирге, и что хороша собой.

– Небось свои же и поваляли, – заключил Дан и недобро усмехнулся. – Напросилась, а опосля в рев. Знаем мы таких. Эй! – Он наклонился и за подбородок повернул чужачку к себе лицом. – Кому тебя возвращать-то?

Девка и без того была полубезумная и либо молчала, либо скулила, не в силах толком объяснить, что стряслось. Но тут ее словно ужалил кто: кинулась вперед да как вцепится зубами Дану в самый нос!

Тот в крик:

– Что творишь?! Я тебе головенку-то ща как откручу!

И оттого Дану было обиднее, что друзья и Ирга, на него глядючи, заливисто смеялись. Хотел сорвать злость на пленнице, замахнулся... Но тут уже рыжая встала перед ним стеною:

– Только тронь! Крысу голодную тебе в портки засуну! Снова.

Дан и без того Иргой был обиженный, но то дело прошлое. Потому взревел медведем:

– Поговори мне еще ты!

Пока брехались, судили да рядили, сыскались и староста с женой. Да не одни, а в сопровождении доброго десятка селян. Лодки выныривали из тумана. Первая, вторая, третья – всем охота посмотреть, отчего суматоха!

Явился и Василь. Он стоял на носу старостиного челнока и высматривал сестру. Стоило разглядеть его, как к Ирге мигом вернулись силы. Она замахала, ажно привставая на цыпочки:

– Ва-а-а-ас! Вас! Васи-и-и-и-ле-о-о-ок!

Напряженное ожидание слетело с лица парня. О том, что что-то с сестрой сталось, он услышал, но подробностей гонец не рассказал, а того больше додумал, потому готовился Вас к чему угодно. Да и Ирга могла натворить дел, что не расхлебаешь... Однако стоит живая-здоровая, хоть и чумазая. Стало быть, Лихо обошло их двор стороной.

Пристав к берегу, Василь легко перемахнул борт и заключил сестру в объятия. Ласково убрал рыжие пряди, налипшие на грязный лоб:

– Ну, что учудила? Сказывай!

Ирга шутливо ударила брата кулаком в плечо:

– А что сразу я?

Слово за слово выяснили, что к чему. Жена старосты, похожая на толстую величавую крольчиху, даже узнала вышивку на рваном подоле чужачки.

– Из Кардычан она, точно говорю. Кума моя оттуда, такую же поневу носит. Ты как, милка, кардычановская? – повысив голос, спросила она. – Никак беда какая приключилась?

Кто-то припомнил дым, поднимавшийся за лесом на Большой земле несколько дней назад. Кто-то взялся осмотреть чужачку и, хоть та не далась, заключил:

– Попортили ее, зуб даю.

Кто-то сделал отвращающий знак, чтобы Лихо, принесенное пришелицей на шее, не перепрыгнуло на новый насест.

– Домой бы ее отвезти...

– Ты погляди на нее! Кому она такая дома нужна? Мать с отцом погонят, да и правильно сделают! – спорил люд.

Староста пригладил бороду-лопату и задумчиво переглянулся с женой.

– А и есть ли, куда возвращать... – пробормотал он, накручивая ус на палец.

Девчушка от этих речей едва под землю не зарылась. Сжалась в комочек, старалась сидеть тихо, как мышка, надеялась, что еще маленько постарается – и вовсе пропадет. А яровчане только плотнее обступали ее со всех сторон.

Ирга ждала, чтобы утопница сорвалась и, как до того на Дана, напала на того, кто поближе стоит. Но первым не выдержал Василь. От рождения добрый да глупый, он растолкал односельчан, поднял девицу на руки да понес к ближайшей лодке. И чужачка, вопреки ожиданиям, не забилась в его объятиях, а затихла и уснула прежде, чем Ирга тоже запрыгнула в судно.

– Серденько! Серденько! Ирга!

Девка вздрогнула и едва не кинулась на Звенигласку, как та на Дана по осени. Она стряхнула ладонь ятрови с плеча и тут только заметила, что наново погнула очелье, которое так долго правила.

– Задумчивая ты, Ирга. Молчаливая...

– Тебе что с того?

Звенигласка вперилась очами в пол. Этими-то очами Василь перво-наперво и начал грезить: огромные и с длиннющими ресницами, что у коровы. У Ирги-то, да и у самого Василя глаза были что щелочки, да к тому ж изогнутые, как у лисицы. А у Звенигласки круглые и синие, как озерцо лесное или как васильковые головки посреди пшеничного поля. По малости Василек спрашивал, отчего мать нарекла его странно. Не Изумрудом, не Лисом, не Листом... в Гадючьем Яре-то с именами просто: высокий – Костыль, младший да неожиданный – Дан, рыжий – Ржан. И вдруг... Василек! Нынче же Ирга глядела на Звенигласку и думала, что мать узрела нечто, им с братом неведомое.

Коса у Звенигласки была русая, как пшеница зрелая. Носила она ее обернутою вокруг лба, и Ирга все дивилась, отчего с такой тяжестью голова не отломится. Верно, в родных Кардычанах слыла Звенигласка красавицей, ну да теперь и спросить не у кого: родных у нее не осталось.

Словом, немудрено, что влюбился Василь еще прежде, чем Звенигласка, поборов пережитый ужас, заговорила. Но это тогда, первые дни после счастливого спасения, девка рта раскрыть боялась. Нынче же поди заставь замолчать! Вот и теперь щебетала, усевшись подле Ирги:

– А как разрешусь, перво-наперво в баньке попарюсь. Горячей-горячей! На острове-то все больше холод да сырость, я к такому непривычна...

«Ну и проваливала бы с нашего острова!» – могла сказать Ирга. Могла, но промолчала. Потому что, как бы сильно ни злилась на Звенигласку, все ж помнила, как привела ее в баньку в первый раз.

Спасенная чужачка спала крепко – криком не разбудишь! Ирга ждала, что девка от каждого шороха будет вскакивать, но ошиблась. Василь сидел подле найденки, положив широкую мозолистую ладонь ей на темя, и девка дышала ровно и глубоко. Стоило убрать руку – начинала трепыхаться. У Ирги же словно ледышка под сердцем смерзлась от эдакого зрелища, и она в тот день переделала все дела, что откладывала с лета: и прорехи в одеже зашила, и стол выскоблила, и в погребе прибралась. Так время до вечера и пролетело.

К закату же истопили печь и осторожно разбудили чужачку. Оно и отмыть гостью не мешало бы, да и самим отмыться, но важнее иное. Когда является на свет новое дите, его трижды вносят и выносят из раскаленной бани. Совсем хорошо, если сразу в баньке роженица и разрешится, но всякое случается, и иногда обряд свершают через день-два, а то и через целый месяц, когда младенец окрепнет. Если кто из семьи надолго покидает родные края, поди угадай, сам вернулся али сила нечистая облик родича приняла? Тоже, ясно, ведут в баню. А ежели кто сделал навет и божится, что видал, как сосед оборачивается в зверя или как колдует супротив деревни, то в той самой баньке железным прутом могут кости пересчитать. И тому, на кого навет, и тому, кто видел. Так-то оно верней. Найденку тоже первым делом следовало отвести в баню, дабы проверить, с добром или с худом явилась.

Девчушка глядела на брата с сестрой волчонком, отказывалась говорить и есть, хотя живот ее и урчал на всю избу. Ирга нерешительно подступилась к ней и протянула руку:

– Пошли, что ли. Отмыть тебя надобно.

Найденка только шарахнулась.

– Вместе пойдем, не бойся.

Но девица не успокоилась, а лишь затравленно покосилась на Василя. Ирга фыркнула:

– Нет, этого не пустим. Больно он нам там нужен.

– Да я и не просился! – отбрехался Василек и густо покраснел.

Тогда только найденка позволила взять себя за руку. Ладонь у нее была горячая, влажная и мелко подрагивала.

– Нет на свете такой беды, которую горячая банька не вытопила бы, – ободряюще улыбнулась Ирга и потянула гостью за собой.

Когда пришло время раздеваться, чужачка снова заупрямилась. Вцепилась в лохмотья, словно те были ценнее золота, и замотала головой.

– Ну, мойся так, – равнодушно хмыкнула Ирга.

Свою одежу она скинула легко, вышагнула из рубахи, распустила медны косы по плечам, а из волос так и посыпался всякий сор: водоросли, листья, трава, а после... выскочил маленький лягушонок! Метнулся к одной стене, к другой, шарахнулся от раскаленной печи. Ирга едва изловила его, обернув на себя бадейку холодной воды, выпустила за дверь, перевела дух... И тут найденка засмеялась. Звонко так, весело! Испуганно закрыла себе рот руками, но тут уже сама Ирга подхватила, и покатились!

– Меня Звениглаской звать... – опосля сказала гостья. И эти слова стали первыми, что произнесла она в их доме.

– Голос у тебя звенит. И верно, Звенигласка. Небось поешь – заслушаешься!

– Пела. Раньше...

Звенигласка потянула рваную рубаху с плеча, а у Ирги сердце сжалось от ужаса и жалости. Вот, стало быть, почему найденка от людей шарахается...

– Старосте надо сказать, – выдавила Ирга. – Отыщем паскудника...

Звенигласка медленно покачала головой:

– Отыщем если даже... Что с того? Девке позор, а насильнику разве что по шее дадут. Смолчишь?

– И без меня все докумекали...

– Одно дело думки, а другое...

Звенигласка вздохнула, а Ирга вдруг подлетела к ней, обвила руками и прижала к себе. Так они и стояли долго-долго, и раны, что на теле и на душе, словно бы затягивались одна за одной.

Отчего же нынче нет того теплого чувства в груди? Отчего не тянет обнять подруженьку и всплакнуть, как тогда? Нет, нынче Ирга, если бы и обняла Звенигласку, придушила бы на месте. А потому и обнимать не спешила.

– Пойдем, что ли. Скоро стемнеет.

И то верно, до заката надобно подготовить к празднику не только дом, но и себя. Василю-то хорошо, он еще до полудня управился с делами, а после, как всякий деревенский мужик, считал мух. Ибо кто ж в праздник трудится? В праздник заботиться о душе надобно, а не о мирском хлопотать. Другое дело бабы. У них работы – тьфу! Занавески постирать, убрать, сготовить, дом украсить, двор подмести, скотину покормить, подоить, выгнать и загнать, а после подоить еще раз. Ну так разве это работа? Так, смех один. Потому Василь успел после обеда навестить Костыля и с другом вместе попариться в хорошей горячей баньке.

У Ирги же подруг, к которым можно было бы напроситься, не водилось, Звенигласке до родов повитуха баню строго-настрого запретила, а для себя одной топить – убыток. Вот и ждала Ирга, пока нагреется котелок над уличным очажком, чтобы по-быстрому ополоснуться, подготовить к торжеству не только дух, но и изнуренное праздником тело.

Погляди кто на девок издали, только похвалил бы: и работа у них спорится, и домашние хлопоты делят поровну, и друг дружку не обижают. Вот и во двор вышли каждая со своим делом: Звенигласка несла ковши да тряпки, Ирга же, натянув рукав на ладонь, взялась за котелок.

– Давай я! – потянулась ятрова.

– Еще тебе что дать? Не тронь тяжесть.

Без вины виноватая, Звенигласка плотно сомкнула губы, а у самой глаза на мокром месте. Когда же девки вошли в предбанник и скинули одежу, ее, видно, тоже одолели воспоминания.

– Ирга, – позвала найденка.

Та как раз смешивала горячую воду с холодной и, отвлекшись, едва не ошпарилась. Зыркнула зверем:

– Ну чего тебе?!

Звенигласка оплела руками беззащитный живот: всего больше стремилась от дурного взгляда защитить дите.

– Отчего злишься на меня?

Спросила тоже! Кабы Ирга сама знала, давно бы обиду отпустила! Но обиды ведь и не было. Всем Звенигласка хороша: тиха, скромна, заботлива. А Василька любила – страх! К концу зимы, помнится, брат провалился под лед и захворал, так женушка от него ни на шаг не отходила, ночей не спала, все следила, не кашлянет ли лишний раз. А тот и рад! Знай стонал да указания к похоронам раздавал. У Ирги с ним разговор короткий: залила б в глотку большую чашку горечь-травы да печь растопила докрасна. Все в Гадючьем Яре так лечились, и никто еще не жаловался. А кто жаловался, тому вторую чашку вара готовили. Но Звенигласка любимого пожалела и пытать не дала, носилась вокруг него, как вокруг дитяти малого.

Да и Иргу найденка не уставала благодарить за спасение. Едва только в Яре обжилась, принялась вышивать да продавать узорные платки и кики. Заработала – и перво-наперво Ирге праздничный передник подарила. Прими, мол, не побрезгуй. Ирга тогда на него глядела и в толк взять не могла: отчего же так тошно сделалось?

– Не злюсь, – буркнула девка. – Ерунду не мели. Подай вон ковш.

Звенигласка продолжила:

– Тебе ажно глядеть на меня невмоготу.

– Ну, гляжу ж как-то, не померла пока.

Звенигласка стиснула ковш тонкими пальцами, но не отдала, а неуклюже опустилась на лавку:

– Мне иной раз кажется, что померла... – Она вскинула на подруженьку ясные синие очи. – Что день за днем умираешь, когда меня в своем доме видишь.

Ирга фыркнула:

– Да разве ж это мой дом? Это теперь ваше с Василем гнездышко, а я... приживалка.

Она быстрым шагом пересекла предбанник, взялась за ковш, но Звенигласка вцепилась в рукоять так, что пальцы побелели.

– Неправда! – крикнула она. – Никто такого не говорит!

– Ты, может, и не говоришь. Ты одна, может, только...

Ирга рванула ковш на себя, но Звенигласка и тут не отпустила.

– Кабы не ты, я б давно утопницей стала. И... – она сжала локтями необъятный живот, – и Соколок тоже стал бы!

Ирга отшатнулась. Задела и перевернула ведра, сама едва не упала:

– Вы что же... Имя уже ребеночку дали?

Звенигласка зарумянилась:

– Вчера к Шулле ходили. Она живот помяла и... Мальчик будет. Наследник.

– Наследник, – горько повторила Ирга.

А в глазах потемнело. Ничего в этом доме у нее не осталось. Ни лавки у печи, ни сундука девичьего, чтоб ни с кем делить не пришлось, ни... брата. Все отняла у нее Беда. Беда, которую Ирга сама же в избу и притащила, как Лихо на шее.

– Ирга? Ирга, серденько!

Верно, страшен стал у Ирги лик, раз ятрова подскочила, невзирая на пузо, за руку ее к лавке подвела да холодной водицей на темя плеснула. Опустилась на колени, все в глаза норовила заглянуть, прочитать в них что-то. В ушах у Ирги звенело. Ничего-то у нее, у кукушонка, не осталось. Ничего!

Она оттолкнула ятрову.

– Наследник?! – взревела Ирга. – Наследник у вас? А что он наследовать-то будет? Дом, прадедом моим, моим и Василька, построенный? Бабкин убор? Платья материны? Все забирайте, все! Ты и ублюдок твой нагулянный! Пусть от нашего рода вовсе ничего не останется!

Ирга выскочила во двор. Звенигласка – за нею. И очи ее сияли пламенем, какового прежде у ятрови Ирга не видала.

– Не смей так про моего сына! Рот свой поганый помой, прежде чем про него такое... Василь ребенка своим зовет!

– Василь сызмальства сирых да убогих привечает, а ты и рада стараться! Помяни мое слово, родишь ублюдка...

– Рот закрой!

Звенигласка схватилась за прислоненную к стене бани дощечку. Как есть убьет! Но девки так и не узнали, хватило бы у той духу замахнуться или нет. Потому что под дощечкой сидела гадюка. Черная как смоль, не сразу углядишь. Звенигласка и не углядела: солнце уже клонилось к закату, глубокие тени очертили дома, а в тех тенях прятались змеи. В Гадючьем Яре гадюк не боялись. И этой, в три пальца толщиной, свившейся кольцами, быстрой, как стрела, Ирга не убоялась бы тоже: всем известно, что первой змея не нападет. На Иргу не нападет, а вот на потревожившую ее Звенигласку... Ятровь, непривычная к болотным тварям, не разглядела змею. Она лишь попятилась к стене, мешая гадюке скрыться.

– Змея! – шикнула Ирга.

– Сама змея! – ответила Звенигласка.

Ответила и шагнула аккурат так, что гадюка решила: нет спасения. Ядовитые змеи жалят быстро. Сердце ударить не успеет, крик, зародившийся в горле, не вырвется.

Ирга бросилась вперед. Прямо под удар: Звенигласка все ж замахнулась и, зажмурившись, опустила дощечку. Та скользнула по плечу, разодрала рубаху, но Ирга уже летела наземь, животом навстречу гадюке. Она придавила змею собственным телом, ощутила, как тварь забилась под ней в поисках выхода... Но не ужалила. Правду врали бабки: тех, кто вырос в Гадючьем Яре, гадюки не трогают. А вот Звенигласке несдобровать было б...

– Матушка! Васи-и-и-иль! – вскрикнула ятровь и бросилась в избу.

Она так и не увидела змеи. Лишь взъярившуюся Иргу и ее разинутый в крике рот. И только богам известно, чем бы дело кончилось, замри рыжуха на месте.

Ирге первой довелось узнать, что испытала Звенигласка в плену и что возвращаться ей боле некуда: родную деревню сожгли соседи, те, с кем не раз и не два вместе на ярмарке веселились, на засядки собирались. Сожгли, потому что на холме пшеница вызрела, а в низине погнила...

Звенигласка осталась жить у них. Яровчане приходили справиться о здоровье и судьбе чужачки, но вскоре потеряли к ней интерес. Староста же с первого дня что-то понял и, отозвав Василя в сторонку, нашептал ему на ухо да дал небольшой мешочек с деньгами – устроить девку.

День шел за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Скоро Звенигласка уже не в силах была скрывать округлившийся живот. Кажется, тогда-то Иргу и проняло. Брата она знала: Василь Звенигласку и пальцем бы не тронул не то что против воли, а и даже просто без благословения волхвы. Но то Ирга знала, а соселяне все чаще посмеивались, указывая пальцем то на Василька, то на Звенигласку. И вот однажды найденка улучила момент. Собрала в узелок нехитрые пожитки: еду, одежу да подаренный Васильком пояс – и пошла куда глаза глядят. Далеко, впрочем, не сбежала.

Сироты спят чутко. Не так-то много у них добра, чтобы позволить лихому человеку забраться в дом да утащить что-нито. Вот и тогда проснулись оба: и брат, и сестра. Но Ирга поглядела на Звенигласку из-под опущенных ресниц да и не стала окликать. Пусть ей...

Василь же рассвирепел. Он спрыгнул с полатей, где спал отдельно от девок. Звенигласка от испугу едва снова не онемела. Выронила узелок, ногой затолкала под лавку. А Василь наступал грозно и неотвратимо.

– Или мы плохо тебя принимали?! – рявкнул он. – Или обижали?! Может, кормили не досыта?!

Звенигласка низко поклонилась, ожидая удара.

– Прости, хозяин добрый. Всего вдосталь, всем твой дом хорош, – пролепетала она.

Василь заставил ее разогнуться, схватил за плечи и встряхнул:

– Мой дом? Не мой он, а наш! Мой, Ирги и твой! Что же крадешься в ночи, как вор?! От чего бежишь?!

Звенигласка всхлипнула, глаза ее, синие озера, налились влагой, а Ирге от вида этих влажных глаз тошно стало. Вот уж правда, отплатила им гостья за доброту! Хорошо хоть избу не обнесла...

По щекам Звенигласки покатились слезы, и она выкрикнула:

– От тебя, глупый! – И добавила тихо: – От тебя. Неужто не понимаешь?.. Неужто не... не видишь?!

Видеть-то Василек видел. Видела Ирга, соседи все видели, староста с женой, бабка Лая с младшим, любимым, внучком. Все видели и пальцами тыкали, кто втихомолку, кто не таясь. Да и как спрячешь, что на сносях? Селение маленькое, а люди в нем ох и глазастые да любопытные!

– И что с того?

Звенигласка положила ладонь на живот:

– Все видят. Понимают. А скинуть дите я не... Хотела, у Шуллы спрашивала зелье. Но не смогла. – Найденка горько махнула рукой. – Слабая я. Трусливая. Так мне эту ношу теперь и нести. А тебе кукушонок ни к чему.

Василек вдруг наклонился да прижался щекой к едва наметившемуся животу.

– Мы с Иргой тоже кукушата, – сказал он.

– Как?!

Выпрямился, поцеловал Звенигласку в лоб и ласково ответил:

– А вот так. Спать иди, дуреха. Утро вечера мудренее.

Звенигласка послушалась, легла обратно на широкую лавку, где девки спали вдвоем, прижалась к боку Ирги и, как за ней водилось, тут же уснула. Сама же Ирга пялилась в потолок до самого рассвета, когда Василь, ступая на цыпочках, вышел из избы.

Вернулся он не с пустыми руками. Сел и хитро глядел, как хозяюшки суетятся в избе, как накрывают на стол, как сдабривают кашу жиром. А когда взялись за ложки, протянул Звенигласке сверток. В том свертке лежали брачные наручи.

Браслеты закрыли шрамы, оставленные по осени веревками, и боле Звенигласка о пережитом горе не вспоминала. Василь же стал считаться мужем и отцом, а Ирга...

Как только не величали ее опосля в Гадючьем Яре! Младший брат женился вперед сестры, стало быть, сестра перестарок; живет под одной крышей с мужем и женой, значит, приживалка; замуж не идет, стало быть, не берет никто с таким-то норовом! Мало-помалу Ирга и сама в то поверила...

Глава 2

Ночь великих костров

Василь старался не глядеть на сестру, но говорил ровно:

– И на Ночь костров тебе лучше с нами не ходить.

Сердце Ирги замерло и ухнуло вниз. Вот и все. Еще тогда, в бане, она думала, что больше отнять у нее нечего. Но брат, знавший ее как никто, с нею вместе переживший и уход матери, и смерть бабки, нашел.

– Не трогала я ее, – безнадежно повторила Ирга. – Ты что же, ей веришь, а мне нет?

Василек сдавил виски пальцами – видать, голова разрывалась от бабских склок.

– Я обеим верю. И тебе, что вреда не чинила. И ей, что напугалась до полусмерти. Но у меня сын.

Ирга облизала пересохшие губы:

– Сын... А сестры, выходит, у тебя нет?

– Сестра есть, а сын будет, – спокойно ответил он. – И лучше, чтобы не раньше сроку. Перепугалась она. С кем не бывает? Не надо ее сегодня больше прежнего тревожить.

– Что ж... Коли не надо...

Ирга метнулась к сундуку, который вот уже почти год они со Звениглаской делили пополам. Поначалу она сама предлагала гостье свои наряды. Мало чем там гордиться стоило, конечно. Платья как платья: неяркие, с простой вышивкой. Лишь материны вещи Ирга берегла и не позволяла не то что надевать, а и трогать даже. Но это Ирга не позволяла, а Василь как-то раз возьми да и подари Звенигласке праздничный сарафан, украшенный бисером. Тот самый, в котором они любовались на мать в последний раз. Теперь у Ирги не было и этого...

Она захлопнула крышку сундука: нечего ей с собою брать.

– Коли не надо, – процедила она, – так я не потревожу. Только потом не ищи. Да ты и не станешь.

Она вышла за дверь. И только услышала, как брат со злости одним махом скинул со стола посуду, приготовленную к праздничной вечере.

* * *

Торжество звенело в самом воздухе. Гуляний ждали и старики, дабы помериться, у кого румянее выйдет сытный пирог с рыбой али с грибами-колосовиками, и молодежь – поплясать, хороводы поводить, а как совсем стемнеет, враки друг дружке у костров порассказывать. Маковка лета – редкое время, когда даже в Гадючий Яр приходило тепло, потому в каждой избе нараспашку держали резные, подернутые зеленым мхом ставни, и веселие, видневшееся за ними, было Ирге что кость в горле.

Бабка Лая, подперев сухонькими кулачками подбородок, любовалась, как любимый младшенький внучок уплетает угощение, хотя стоило бы прежде дождаться, чтобы вся семья собралась. У Костыля, закадычного Васова друга, из окон гремела пьяная песня. От старостиного дома шел такой дух печева, от которого недолго слюной захлебнуться: жена Первака дивной слыла мастерицей у печи и секретов своих яств никому не раскрывала, хотя и ходили слухи, что готовит вовсе не она, а сам староста. Эдакое умение для мужика – смех один, потому Первак нипочем не сознался бы, но, когда случались у него гости, бороду-лопату поглаживал особенно самодовольно и все спрашивал, хорошо ли угощение.

Холодное тело тропки змеилось меж дворами, петляло от одной избы к другой, но нигде Ирге не было пристанища. У кого вечер скоротать, кому поплакаться на горькую судьбинушку? Ни подруженьки, ни милого, ни даже старой Айры, что всегда бы утешила, всегда погладила бы медную голову. Мимо бегом промчались сестрички-хохотушки, дочери старосты. Завидев Иргу, они соступили с тропки в росистую траву и обошли по большой дуге: не ровен час, еще сглазит, рыжая! А разминувшись, о чем-то зашептались и захихикали. Наконец та, что посмелее, старшая, крикнула Ирге вослед:

– Кукушонок!

Ирга не отмолчалась. Развернулась на пятках да как гаркнет:

– Вот я вас щас!

Ох и дали девчушки деру! Батька-то их воспитывал в строгости, но как не испытать храбрость да не уколоть нелюдимую приживалку! Будь сестричкам годков побольше, Ирга не преминула бы догнать да отлупить, а после, может, еще и за косы к батюшке отволочь. Но девчушки еще не уронили первую кровь и, сказать по правде, резвы были без меры – не угнаться.

– Вот попадетесь мне! – бессильно погрозила им вослед Ирга.

И до того обидно стало! Что же это: дети малые и те ее дразнят?! Она потерла глаза, не выпуская злых слез, и со всех ног бросилась к болотам.

Тропа оживала. Чем дальше от деревни, тем пружинистее она делалась, дышала, норовила вывернуться из-под босых ступней – напитывалась болотной влагой, что рудою текла по туше Жабьего острова. Позади остался гул деревни, запах дыма и съестного сменился на сырой болотный дух, но густые туманы, чернеющие бочаги и едва слышный шепот воды не пугали Иргу: Ирга сама была частью Гадючьего Яра, родилась и выросла в этом промозглом краю, ей ли бояться?

Селение раскинулось по берегу подковой. Там, где почва худо-бедно держала, ставили дома и разбивали огороды – маленькие, на пяток-семерик грядок, да и на тех урожай родился скудный. Середку же острова сплошь покрывала трясина. Чтобы не таскаться подолгу с одного края становища на другой, местные кинули на нее мостки и зорко следили, чтобы гниль нигде не попортила доски. Мостки лежали на болоте, как на водной глади, едва ощутимо покачиваясь, но всякий знал, какая опасность скрывается под ними. Днем там ходить – милое дело, но не на закате, когда тени глубже и резче. Поди разбери, на дерево ступаешь, на кочку али в яму. Провалишься по самую шею – только тебя и видели. Но Ирга шла. Шла и не думала, что потревожит тварей ползучих, а то и кого пострашнее, кого по темноте яровчане называть не рисковали. Потому что в самой середке болота стоял погост. И потому что на погосте похоронили бабушку Айру.

Едва ступив на мостки, Ирга опустилась на колени и лбом коснулась заусенчатых досок:

– Прости, матушка Жаба, что тревожу тебя в неурочный час. Не серчай, пропусти.

Тут бы еще угощения поднести, да взять с собой хоть что девка не догадалась, и теперь с пустым животом пришлось остаться не только старой Жабе, но и ей самой.

Небесное светило висело над краем острова низехонько, вот-вот нырнет в озеро, а в воду с него капало и расходилось кругами тревожное алое зарево. Не к добру! В Гадючьем Яре уже возжигали костры, затягивали песни, мерились, кто резвее прыгает. Скроется солнце – пойдет настоящее веселие. Никто, окромя Ирги, не видал дурного знамения.

– На что серчаешь, светило небесное? – вполголоса спросила она, щурясь на раскаленный уголек.

Тот перед сном утирался кружевными облаками и ничего не ответил. А что ему отвечать? Ирга покачала головой.

Яровчан на Большой земле не то чтобы особо любили. Все-то у них не как у людей! Вот и погост на острове заложили такой, что пришлый человек трижды плюнет да и обернется вокруг оси. Ирга же иного не знала. Ей думалось, что иначе родичей в Тень провожать и нельзя, только как дома заведено. Ну да всякому кажется, что его-то деды верные обычаи блюли. Впрочем, когда мостки подвели девку к середке топей, где земля ходила ходуном, подобно водной глади, поежилась даже Ирга. Все ж на ночь глядя мертвецов будить не след. Не о том ли предупреждало солнышко? Но упряма Ирга была без меры и, коль уж пришла, соступила с досок в болото:

– Ну, здравствуй, бабушка...

Травы на погосте не росло, один лишь мох. Ходить по нему следовало с великим уважением, даже обувку и ту предпочитали снимать, прежде чем топтать изумрудную поляну. Потому как, если пропороть мягкое покрывало, из того, как из живого тела, текла черная руда. И ежели кого угораздило в такую вот рану провалиться, то уже и не искали: трясина взяла свое.

Сюда приносили мертвецов. Клали на зеленое ложе, прощались и уходили. И через день на том месте, где лежал покойный, поднималось сухое дерево. Нынче погост там и сям вспарывали острые кроны. Ни листочка не было на них, ни ягоды, ни шишки. Но деревья росли, тянулись вверх, словно чаяли соединить небо и землю. А может, так оно и было.

Свое дерево Ирга узнала сразу: на его голых ветвях колыхались белоснежные ленты. Одна, вторая, десятая – не перечесть. Такие же ленты обвивали руки бабушки Айры, когда яровчане несли ее на болота. Ирга и Василь шли тогда, прижавшись к посмертному ложу, и края длинных полотен щекотали им щеки, словно бабушка утирала слезы сиротам.

Дерево будто бы шевельнулось.

«Здравствуй, внученька».

В Гадючьем Яре ленты вязали за добрые дела. И не нашлось на острове никого, кто не принес бы последний дар для доброй старушки Айры.

Пошатываясь, Ирга добежала до приметного ствола – мох так и загулял под ногами! Поймала край одной ленты и прижала к губам, а слезы полились уже сами собой.

– Ошиблась ты, бабушка, – всхлипнула девка. – Пророчила, что быть нам с Василем вдвоем супротив целого мира, а осталась я одна. Почто ж ты меня обманула?

Долго бы Ирга еще сидела на погосте, себя жалеючи. Может, там бы и заночевала. Но, едва заслышав голос, разве что не подпрыгнула.

– Ирга, ты?

Она сделала отвращающий знак рукой – крест-накрест перечеркнула перед собой воздух. Одна радость, что от слез следа не осталось. Все высохли, когда от ужаса сердце остановилось. И потом только девка уразумела, что голос-то знакомый:

– Костыль?

И верно: на мостках стоял, высоко подняв руку, закадычный друг Василя – долговязый рыбак Костыль.

– Что, напугалась? Решила, утопник за тобой явился?

Парня, и верно, немудрено было принять если не за утопника, то хотя бы за жердяя^[2]. Дзяды врали: эдаких духов в Гадючьем Яре раньше водилось видимо-невидимо. Огромные – случалось, что и с избу ростом, – худые, что жерди. Им болото было по колено, вот и жили на острове. Но после пришли люди, привели с собою светлых богов, и нечисть, убоявшись, попряталась по углам. Однако ж раз или два в год выходят нечистики, воют о былом, в окна заглядывают... Ну или так врут люди, дабы дети малые ночами из дому носу не казали.

– Тебя-то? Ты, конечно, страшен без меры, но не настолько, чтобы меня напугать.

Костыль рассмеялся:

– Ну, добре, Васу расскажу, что ты меня красавцем назвала.

– Вот еще! – фыркнула Ирга, украдкой переводя дух.

– Ты что это по погосту ночью шастаешь? Все веселье-то на берегу, у запруды.

Ирга резко ответила:

– У меня свое веселье. Иди, куда шел! Или тебе самому любо после заката болото топтать?

– Может, и любо, – хохотнул Костыль. – Пойдем, провожу тебя.

– Выдумал тоже. Что я, дороги не знаю?

Парень маленько помялся на мостках, но к погосту спускаться не стал, поостерегся. Досадливо бросил:

– Вот же норовистая! Что тебя, брат совсем не воспитывает?

Ирге ажно лицо перекосило.

– Я сама кого хошь воспитаю, – процедила она и отвернулась.

Костыль окликнул ее еще раз или два, но девка села, прислонившись спиною к бабушкиному древу, и прикрыла глаза. Мох под нею медленно колыхался, не то сам живой, не то скрывающий жутких болотных тварей. А то и впрямь дышала старая Жаба, вырастившая когда-то на своей спине целый остров.

Когда Ирга открыла глаза, Костыля рядом уже не было. Однако ушла и благость, каковая накрывала ее всякий раз, как девка навещала старую Айру. Стемнело окончательно, зато музыка и смех по ночному воздуху легко летели с одного края острова на другой. Тут заодно вспомнилось, что загодя сготовленное для вечери угощение Ирга так и не попробовала, да и весь день пробегала голодная. К тому же болото тянуло холодом сквозь мох – долго не усидишь. Пришлось подняться и отправиться на праздник, чтоб его.

Мох нехотя отпустил добычу, следом ноги ступили на скользкие от росы мостки. Ирга повернулась к бабушкиному древу – в темноте ленты белели и извивались.

– Свидимся еще, – попрощалась она, а болото вздохнуло в ответ.

Недолго девка шла в одиночестве. Костыль, как оказалось, лишь отошел в сторонку от погоста, а там, где земля уже не дышала так глубоко и мох сменился травами да кустарником, уселся ждать. Уселся он аккурат возле широкого ручья: коротал время с баклажкой браги.

– Что, замерзла? – окликнул он. – Иди сюда, найду, чем согреться.

Будь Ирга скромна да робка, как девке и надобно, она бы припустила к людям: голос выдавал, что баклага у Костыля не первая. Еще с вечера в его хате гремело пение – всяко не насухую веселились. Но Ирга слыла нахальной да своевольной, она даже шагу не прибавила. Вот еще!

– Ты давай как-нибудь сам.

Костыль же, верно, только ее и ждал, так что отставать не собирался:

– Ирга! Ну что ты как дикая? Или я тебя чем обидел?

Правду молвить, он в самом деле ничем ни Иргу, ни других девиц не обижал. Да и Василь не стал бы абы с кем водить дружбу. Случалось, Костыль и гостинец какой приносил, и Ирга со Звениглаской не брезговали, брали. Потому ни убегать, ни брехаться девка не спешила, а когда Костыль нагнал ее, не подумала напугаться. Спьяну парень поскользнулся на досках, схватился за девкино плечо и едва не упал с нею вместе, но Ирга устояла и Костыля удержала тоже. Однако ж тот решил, что все наоборот:

– Ты держись лучше за меня! Не ровен час, оступишься!

И подставил локоть: мол, хватайся.

Ирга фыркнула:

– Размечтался.

И без того ее перестарком кличут, но оно все ж лучше, чем гульней. А коли кто застанет, как она в ночи с кем-то под руку идет, иного никто и не подумает.

Костыль не смутился и протянул баклагу:

– На, глотни.

От тары сладко пахну́ло клюквенной настойкой, а с тем вместе ветер пробрал холодом и без того занемевшее тело.

– А давай, – решила девка и сделала длинный глоток.

Наперво клюквенный жар ожег горло, но после по жилам побежало тепло. Костыль ухмыльнулся:

– Другое ж дело!

– Ух и крепкая! – выпучила глаза Ирга. – Закусить есть что-нито?

– Ишь, закусить! Сначала поблагодарить надобно!

Костыль не сказать чтоб был страшен. Не первый красавец в селе, конечно. Худоват да высоковат, что на цыпочках не разглядишь. Бледноват, с редкой черной бородкой и вечно сальными космами. Девки по нему не вздыхали, да оно и видно, что в свои года оставался парень не женат. Был он маленько старше Ирги, год-другой – и перевалило бы за три десятка осенин. Но что для девки позор, за то мужа никто корить не станет, так что жил себе Костыль и не тужил. Но вовсе не потому Ирга оттолкнула его, когда полез целоваться. А почему – того сама не ведала. Такое с ней случалось: словно уколет кто или за язык дернет. Так и на сей раз: уперлась пятерней в лоб Костылю и пихнула что есть мочи. Тот нетрезво покачнулся, поскользнулся да и свалился с мостков в грязь. Благо ручей уже перешли, так что и падать пришлось недолго, всего-то с высоты собственного роста. Зато обиды было – страх!

– Ты что творишь?!

– А ты что творишь? – в тон ему ответила Ирга. – Наперво протрезвей, а опосля приставать будешь.

Костыль как упал, так и остался сидеть. То ли от унижения подняться не мог, то ли ноги не слушались.

– Да на тебя без бутылки и не взглянешь! – крикнул он.

– Ну, не гляди, делов-то.

Ирга хотела дождаться, пока Костыль поднимется, и дальше пойти. Ну, полез спьяну, ну, получил затрещину. С кем не бывает? Она б зла на него не держала, хотя брату наутро обязательно рассказала бы: хохма! Но Костыль подлил масла в огонь:

– Так вот оно что! От всех нос воротишь, потому в перестарках и осталась!

Иргу как по сердцу резанули. Она процедила:

– Лучше уж в перестарках, чем с таким, как ты.

И двинулась прочь, но Костыль оказался ловчее, чем думалось. Подскочил и схватил ее за локоть:

– Да тебе б в ножки мне кланяться! Василь просом просил тебя поглядеть! Да небось и не меня первого!

Ирга так растерялась, что локоть вырвать забыла:

– Что просил?

– А то ты не знаешь! Небось сама брата ко мне подослала! В девках-то засиделась, ласки мужицкой хочется! Так чего ерепенишься? Цену набиваешь? Да тебе цена плесневелая медька в базарный день!

Крепко сжимал он Ирге локоть, верно, синяки останутся. Но девка окаменела вся, не чуяла боли, слов ядовитых не слышала. Об одном думала: это что же, родной брат не только ее из дому выгнал, так еще и пьяницу этого подослал, чтобы... чтобы... чтобы что?!

А Костыль и рад! Раз девка не противится, значит, все правильно делает! Он прижал Иргу к себе, наклонился, пытаясь нащупать губы ртом, второй рукой шарил пониже пояса.

– Уж я тебя уважу! Уж не обижу... – бормотал он.

Пахну́ло сладкой клюквенной настойкой, и на сей раз запах показался столь гадким, что Иргу ажно передернуло. Было б что в животе – наружу бы попросилось. Недолго думая, она размахнулась да как даст нахалу промеж глаз! Хрустнуло, брызнуло, все косточки в кулаке на части развалились, а потом со своих мест осыпались. Костыль страшно заорал. И вот тогда-то Ирга боле своей смелостью не кичилась: припустила что есть духу к людям прежде, чем первые капли крови из разбитого носа впитались в мох. Все мстилось: мужик бежит следом, догонит... Убьет! Вот тебе и праздник! Вот тебе и Ночь костров!

До того резвы стали ножки, что Ирга и не заметила, как оказалась у запруды. А на берегу вовсю гремело веселье! Девки, парни... Старики и те выбрались погулять да подкормить угольком святой огонь! В неверном свете костров кружили хороводы, скакали ряженые. Лучшие наряды достали из закромов, бисерные кики, плетеные пояса, звонкие височные кольца... Одна Ирга была в простой рубахе: как убежала из дому неподпоясанная, босая, так и здесь оказалась. И теперь средь нарядных красавиц стояла ровно голая. Что же, коль так вышло, робеть не дело. Ирга расправила плечи и в два движения расплела косы, укрылась рыжим пологом – не хуже вышитого платка! Словно пламень струился по ее спине – заглядение! Одна беда: без брата да после пережитого страха шла Ирга по земле, ровно по железу раскаленному. Вроде и шаг твердый, и взгляд дерзкий, а все одно тяжко. Неужто взаправду Василь отправил за нею друга? Ждал, что тот помнет несговорчивую девку где-нибудь под кустом, та и рада будет замуж за первого встречного выскочить? Нет уж, такого Ирга брату не спустит! Попадись он ей только!

Но куда там! В эдакой неразберихе ни брата родного, ни даже собственного отражения не узнать. Кто сажей успел измазаться, кто маску из бересты на лицо приладил. Девки и вовсе так разукрасили щеки да брови, что и при дневном светиле не разберешь, кто есть кто, не то что при свете костров. И плясали, плясали, плясали!

Р-р-раз! Зазвенели колокольцы в бубнах!

Ох! Всхлипнула жалейка.

Бум! Накры отозвались кожаными лбами.

И вторил им девичий смех да нескладное пение, а все вместе сплеталось в дивную песню, тревожащую густеющее молоко тумана. Ирга на пробу вдарила пяткой по сырой земле, перекатилась на носки... Нет, не выходит танец! А ведь не так-то она и плоха в плясках. Ежели никого рядом нет, то могла получше некоторых шагнуть да провернуться. Но это ежели рядом никого...

Хлестнул по воздуху оторвавшийся хвост хоровода. Залава, кузнецова невеста, что бежала последней, не глядя хватанула Иргу за рукав, крикнула:

– Не стой!

Но девка вырвалась, едва клок рубахи плясунье не оставив. Тошно ей было, горестно. А от клюквенной настойки, которой Костыль угостил, еще и гадко.

Костров на берегу было четыре – по числу лап старой Жабы, что, по поверьям, дала жизнь острову. В давние времена их возжигали по четырем сторонам Гадючьего Яра, но год за годом огоньки становились все теснее друг к дружке: вместе всяко веселее! Один горел ярче прочих, но Ирга нарочно отошла к самому тусклому, к тому, что сложили ближе всех к воде. Пламя взметнулось вверх, приветствуя одиночку, но тут же, устыдившись, сиротливо прижалось к земле. Рыжие всполохи раздвоились в зеленых, как листва весенняя, глазах. Но и тут не суждено было Ирге постоять в тишине. От кучки девиц отделилась фигурка в высоком кокошнике, со звенящими бусами-монетками на груди.

– Ты чего здесь одна? – окликнула Залава, но, едва узнав рыжуху, смутилась. – Ирга... А ты здесь, стало быть, одна...

Залава так и замерла, не дойдя сажени. Будь на месте рыжухи кто другой, схватила бы под руку да повела б веселиться. Заневестившаяся, она со всеми чаяла поделиться счастьем. Со всеми, да не с Иргой.

– Да уж все лучше, чем ваш регот^[3] слушать, – фыркнула рыжая, тем самым доказывая, что не зря ее сторонятся.

Залава топнула ногой в красном сапожке, досадуя на свою ошибку.

– Ну и стой одна, как дерево на погосте! – выругалась она. – Небось была б добрее, не сидела б в девках до сих пор! – И добавила, ядовито сплюнув: – Перестарок!

Резко повернулась и побежала к большому костру.

– От перестарка слышу! – бессильно крикнула ей вослед Ирга.

Крикнула бы и забыла, да Залава вдруг обмерла, будто ледяной водой ее окатили.

– Что сказала? – пискнула она. – Да я тебе за такие слова знаешь что?..

Так-то! Стало быть, Иргу перестарком кличут в глаза и за глаза, а как сами хлебнули, так давай выть? Рыжуха подбоченилась, а костер позади нее протянул алые длани к сизому небу.

– Что слышала! Поговори мне еще – навек сама в девках останешься! Всякий знает, что бабка моя колдовство ведала, а кому, как не мне, дар ее перешел? Кто за руку ее держал перед смертью, кто ставень раскрыть не давал?

Высокий кокошник съехал набок, не звенели боле на груди бусы-монетки. Залава разинула рот, силясь припомнить, правда ли старая Айра помирала при запертых окнах – верное средство, чтобы не выпустить на волю колдовской дар! Не припомнила, но чего не видала, то додумала. Хотела обвинительно крикнуть, но вышло, что жалобно спросила:

– Врешь?!

– А ты проверь! – Ирга мотнула головой, и рыжие волосы словно сами стали языками огня. – Вот тебе мое слово! Покуда все девки в Гадючьем Яре предо мною на колени не падут, ни одной замуж не выйти!

Видно, хватила Ирга лишнего. Про дар бабки Айры слухи, и верно, ходили. В силу, перешедшую к наследнице, тоже уверовали бы. Но чтоб на колени... Залава опомнилась. Круглое лицо ее исказила брезгливая гримаса.

– Размечталась, кукушкина дочь! Немудрено, что тебя не любит никто. Мать родная и та бросила!

Ой, зря... Много Ирга стерпела бы, от многого просто отбрехаться могла. Но тут сорвалась с места птицей, прыгнула с разбегу, повалила Залаву в прибрежную грязь – и покатились! Кусались, царапались, волосы одна другой рвали! Вспыхнули в свете пламени и потонули в траве цветные бусины с кокошника, заплакали монетки-бусы, соскакивая с порванной нитки. Ирга-то сызмальства была с норовом, не боялась ни ссоры, ни драки. Она оказалась сверху и давай лупить противницу! Залава завизжала, прикрывая лицо.

Послышались крики:

– Девки дерутся!

– Никак Ирга?!

– Убьет! Как есть убьет!

– Василя зови!

Но Василек и сам уже мчал сестре на выручку. Обхватил ее со спины поверх локтей, вздернул, оттащил.

– Задушу гадину! – ревела Ирга. Не руками, так ногами достала бы! Принялась брыкаться и кусать брата.

Залаву уже поднимали и отряхивали подружки. Звенигласка, подскочившая с Василем вместе, подымала из травы кокошник, собирала бусины. А кузнецова невеста все плакала:

– Змея! Гадюка! Проклясть меня грозилась!

– Да я тебя не просто прокляну – я тебя со свету сживу!

Кто застал девичью драку, точно скажет: неча соваться. Девки и друг дружке кости пересчитают, и тому, кто разнимать полезет. Вот и Васильку досталось, но тот к сестре был привычен, чать, не впервой. Отволок к запруде да швырнул в воду:

– Охолонись!

Брызги светляками полетели во все стороны, в каждой отразилось золото костров и еще что-то, о чем покамест не знал в Гадючьем Яре никто. Ирга, и верно, остыла. Не остыла даже, а похолодела. Кровь в жилах и та превратилась в лед.

– Так-то ты со мной, – тихо проговорила она, но за веселым смехом, грянувшим над берегом, никто ее слов не услышал.

– Так ее, Василь! – поддержал Дан. – Голову, голову под водой подержи ей! Как кутенку!

Снова захохотали. А как не хохотать, когда каждый на ершистую Иргу обиду затаил? Помогать бросилась одна Звенигласка. Эта вечно всем чаяла угодить: Залаве ли, Ирге...

– Вы что, нелюди, что ли?! – ужаснулась она и, придерживая живот, тяжело полезла в воду.

Тут и Василь очнулся. Догнал и мягко перехватил жену:

– Куда?! Вода холодная, захвораешь.

И верно, холодная. Ирга то уже уразумела. Сидела в реке и дрожала. От холода? От злости? Мокрые волосы облепили плечи, ледяная рубаха прильнула к телу, и лишь белесый туман тянулся укутать девку.

– Вылазь, – велел Василь, протягивая руку.

Ирга поглядела на него зверем:

– Я лучше ладонь себе откушу.

– Я тоже себе сейчас что-нибудь откушу. Ирга, вылезай и пошли домой. Не позорь меня!

– Ах вот ты как заговорил! Я тебя, стало быть, позорю? Что, мешает дома приживалка? Сговорить бы со двора поскорее, да никто перестарка не берет?

Василь скрипнул зубами, прыгнул в воду и наклонился – взять сестру на руки, но та отмахнулась и сама вскочила:

– Задорого ты меня продал-то? Али сам доплатил, чтобы этот пьяница под кустом повалял?

– Что? Ты что несешь?

Василь едва не сел где стоял – так растерялся. А яровчане теснее столпились на берегу: хоть бы что расслышать! Экое будет веселие! Но за гомоном, причитаниями Залавы да треском костров поди разбери, о чем брат с сестрой ругаются!

– Знаю я все! Мешаю тебе, да? В собственном доме мешаю? Так что ж жениха искать? Может, проще сразу меня в омут?

– Да уж, – фыркнул Вас, – в омут оно бы попроще было... Я по три раза на дню об том думаю.

И шагнул к сестре, но та резво отпрыгнула, оказавшись в воде уже по грудь.

– Только тронь! Я тебя знать боле не желаю! Все тебе хороши, окромя родной сестры, да? Одна я жизни не даю! Так что же мне, утопиться теперь, раз уродилась тебе на беду?!

Будто бы сам остров отвечал на девкино отчаяние. Ярче вспыхнули костры, где-то далеко, на погосте, вскипела подо мхом невиданная сила, тяжко вздохнуло болото, вода пошла рябью, и туман...

Туман сделался таким, какового яровчане, повидавшие всякое, не помнили. Он загустел, хоть ножом режь. Не туман – кисель белый. А внутри белого клуба зашевелилось нечто живое. Нечто, от чего туман – верный защитник Гадючьего Яра – прятал остров, но никак не мог сладить. Нечто, что оказалось сильнее непроглядной пелены, годами оберегающей здешние земли от чужаков.

Ирга поежилась: брат стоял близехонько, только руку протяни, но на глазах растворялся в молочной пелене. Она фыркнула и пошла-таки к суше, пóходя отпихнув Васа с дороги:

– Вот тебе и кровь родная. Вот тебе и брат!

Василь скрипнул зубами и поплелся за нею.

Но чудеса на том не кончились. Туман забурлил, как кипяток, вздулся и опал, а после расступился, признавая чужую силу.

По протоке вдоль берега медленно двигался человек. Суденышко его было столь мелким, с низкими бортами, что казалось, не в лодке движется чужак, а прямиком по воде. Да и на человека издали он походил всего меньше. Наперво потому, что весь силуэт его скрывался под необъятной накидкой. Армяк не армяк, епанча не епанча. Словом, балахон. Чужак кутался в него, словно не привык к легкому холодку летней ночи, а может, и по какой иной причине. Низко опущенная голова его скрывалась под капюшоном. Словно не человек – нечистик человеком прикидывается.

Он величаво погружал в воду весло то с одной, то с другой стороны от суденышка. И двигался столь твердо, столь уверенно, что сомнений не оставалось: не гадает, а точно ведает, где повернуть, к какому берегу пристать, чтобы не угодить в топь. Протоки, речушки и ручьи испещряли остров, словно нити, перепутанные игривым котом; с первого раза верную дорогу не каждый местный умел выбрать. Но чужак не ошибся ни разу.

Когда до запруды оставалось всего ничего, он отложил весло и выпрямился. Дальше суденышко двигалось само, повинуясь зеленоватому сиянию, исходящему от ладоней чужака. Теперь-то ясно, почему расступился туман, подобно верному псу, оберегающий остров, почему не запутали протоки и не околдовали русалки. Чужак был колдуном.

Наконец дно прошуршало по илу, а нос плавно скользнул в траву, в избытке растущую около запруды. Чужак поднял ногу и точно угадал, куда поставить мягкий кожаный сапог, чтобы не провалиться в грязь, сошел на берег и потом только скинул капюшон на плечи. И лучше б он этого не делал!

– Щур, протри мне глаза! – пискнула заплаканная Залава, прячась за чужие спины.

Ирга и сама была не прочь ахнуть да спрятаться, вот только если Залаву с готовностью закрыли от колдуна яровчанские мужики, то ее никто защищать не спешил. Так она и осталась стоять почти что перед самым носом незваного гостя, промокшая до нитки, дрожащая и злая.

Гость, впрочем, среди остальных ее не выделил – окинул всех хмурым, недобрым взглядом. У Ирги от этого взгляда ажно дух перехватило. И оттого, каким цепким он был, и оттого, что зрячий глаз у чужака имелся лишь один. Второй прикрывали темные с проседью не по годам волосы, но все равно из-под них виднелся белесый шрам, перечеркивающий веко, и само око, покрытое белой пеленой.

– Ну, здравы будьте, что ли, яровчане. У вас, никак, праздник? Или... – Колдун мельком глянул на Иргу. – Девку водяному в жены отдаете?

Голос его был хриплым, как после легочной болезни; у Ирги от него мороз по коже побежал. Да и не у нее одной: вон, все потупились! А ведь сколько народу на берегу, и все оробели перед безоружным чужаком! Хотя безоружным ли?

Тут бы вперед выступить старосте, но Первак с женою не пожелали мешать молодежи веселиться и, едва подкормив костры, воротились домой. Колдун меж тем двинулся в толпу, зорко всматриваясь в лица. Искал кого?

– Что ж молчите, яровчане? – Ходил он прихрамывая, словно каждый шаг приносил боль, однако боль привычную, почти позабытую. Остановился подле Дана, и любимый внучек бабки Лаи задрожал, как лист осиновый. – Или заведенных обычаев не знаете? Забыли, как гостей встречать? – Мотнул головой, пробормотал: «Нет, не этот» – и пошел дальше. – Так я и напомнить могу...

Ирга и дух перевести не успела, обрадованная, что чужак отошел подальше, как тот развернулся, указывая на нее длинным пальцем:

– Вот ты, водяница.

Рукав балахона задрался, обнажая предплечье, опутанное выступающими зеленоватыми жилами, как паутиной.

– Принеси-ка мне меду. Или что у вас здесь пьют?

Все существо девки вопило, что лучше бы не перечить колдуну. Послушаться да низко поклониться, коли примет дар и отпустит восвояси. Но Ирга, злая донельзя, возьми да и ляпни:

– Сам сходи. Или ты не только безглазый, но и безногий?

Ляпнула – и обомлела. Что ж это она делает, мамочки! Чужак развернулся к ней всем телом. Вот сейчас как превратит в лягушку! Выручил брат. Сжав локоть девки, силой отвел ее себе за спину. Ирга прошипела:

– Не тронь!

Но Василь не слушал.

– Здрав будь, чужой человек, – ровно сказал он, и только Ирга заметила, как звенел от напряжения его голос. – Коли можно тебя человеком величать. Мы в Гадючьем Яре обычаи чтим и гостя всегда приветим. Да только гость ты али нечисть поганая? Явился невесть откуда, не назвался, а сразу угощения требуешь.

Не зря старики учат: последнее дело колдунов злить! Проклянут, опомниться не успеешь! А этот и без безлюдской силы страшен был, что чудище лесное. Что еще натворит? Но колдун... улыбнулся. Недоброй была та улыбка, не такая, от какой на сердце легче делается. Но все ж глубокие морщины, залегшие меж его бровей, маленько расправились.

– А ты, стало быть, самый смелый, яровчанин?

– Смелый не смелый, а сестру в обиду не дам, – спокойно ответил Василек, и в зеленых глазах его вспыхнули искры. – Коли назвался гостем, так и веди себя как гость, а не как господин.

Они встали один против другого. Василь, крепкий, румяный, с огненной головой, – и чужак, истощенный и бледный, словно бы больной, одноглазый, хромой, рано поседевший и куда как меньше в плечах. И сцепись они, никто не сказал бы сразу, кто победит. К ним протолкалась, обнимая живот, Звенигласка. Встала рядом с мужем: маленькая, кругленькая, светленькая, зато злая, что кошка окотившаяся!

– Только тронь! – прорычала она.

И поди объясни дурехе, что колдуну перечить – что отраву хлебать!

Один удар сердца минул, второй, третий. Зеленые глаза пылали яростью, синие – решительной тревогой. В единственном черном глазу чужака не было ни следа живого огня. И тогда колдун... поклонился. Низко-низко, хотя всякий понял, как непросто дался ему этот поклон: ажно косточки заскрежетали! Он коснулся ладонью мягкой травы, а после, разогнувшись, той же ладонью провел по темени, на мгновение откинув волосы от белесого слепого глаза. Испокон веков так божились, что не свершат зла на той земле, на которую ступили.

– Хорошо говоришь, яровчанин. Заслушаешься! Что же, спрашивай, отвечу, как подобает гостю.

Василек кашлянул и засучил рукава. Потом передумал, одернул и снова засучил. Яровчане сгрудились теснее: никому не хотелось упустить, что же скажет рыжий и что ему ответит колдун. Но никто, окромя Василька, слова взять не решился. Да никому другому колдун бы уже и не ответил. Тогда Василь велел:

– Назовись наперво. И скажи, зачем явился.

Чужак малость попятился, и люди, что обступили его, отшатнулись, как трава под порывом ветра. А колдун распахнул полы балахона и скинул его наземь. Верно, когда-то он был красив. Статен и силен, поджар, как охотничий пес, ловок и гибок, как розга. Нынче от былой красоты осталось мало. Осунувшийся, сутулый и уставший, с глубоко залегшими под глазами тенями. Нога, на которую колдун припадал при ходьбе, и верно, была нездоровой: правый сапог плотно облегал штанину, в левый же без труда вошли бы три пальца. Пламя костров уродовало его исхудавшее лицо, делая глубже морщины и, что куда страшнее, высвечивая оскал, менее всего походивший на улыбку.

– Не узнали? – немного погодя спросил чужак. – Что же, люди прозвали меня Змееловом. И я пришел за гадюкой, убившей сегодня человека.

Глава 3

Колдун

Ходят враки, что рожден он самим туманом. Что мертвый глаз его видит Безлюдье, а сердце, скованное железом, не гонит по телу горячую руду. Что ходит он по свету неприкаянный, и во всяком селе, где заночует, скоро сбивают похоронные короба. Девки его боятся – страсть! Коснется – проклянет, навек в перестарках оставит! Всюду встречают его как гостя желанного, но плюют вослед да вешают рябину над окнами, куда заглянул мертвый глаз.

Люди нарекли его Змееловом. И мало кто верил, что в самом деле топчет он землю.

Но вот же – стоял, ухмылялся, глядел так, что тошно делалось, и ждал, покуда гул растерянных селян утихнет. Первым снова заговорил Василь:

– Мил человек, коли и впрямь ты человек, а не нечисть, рожденная Ночью костров, накормить мы тебя накормим, напоить напоим. Вот только не серчай, но зря ты приплыл. Гадюк-то у нас видимо-невидимо, что крыс в сараях на Большой земле. Но никого из местных они испокон веку не трогали. А уж чтоб убить... Видишь, праздник у нас. Веселие. Шел бы поплясал со всеми вместе.

Колдун хохотнул, как каркнул, и топнул костлявой ногой.

– Да уж, – хмыкнул он, – танцор из меня теперь знатный...

Василь побледнел: не чаял гостя обидеть, а ляпнул лишнего! Вот уж не только сестру при рождении Рожаница за язык дернула! Ну да чужак вроде только развеселился с его слов. Василек, осмелев, добавил:

– Не было сегодня смертей.

– Значит, будет, – показал зубы Змеелов.

Мужики подобрались. Дан хмыкнул:

– Да шо ты говоришь? Уж не ты ли устроишь?

Чужак смерил его спокойным взглядом, и Дан отчего-то затих, а там и вовсе попятился. А Василь нахмурился:

– Давай-ка, гость дорогой, мы сначала к старосте сходим. Надобно уважить, поклониться, объяснить, что за беда у тебя...

Он по-дружески положил руку на плечо колдуну, чая между делом отвести того к Перваку. Однако Змеелов к таковому обращению не привык. Он чиркнул пальцами по ладони Василя, и тот вскрикнул: рука обмякла плетью на гвозде. Колдун дернул плечом, брезгливо стряхивая ее:

– У меня беда? Беда у вас. Только я могу ее от вас отвести. – И пошел.

Звенигласка кинулась к милому: что с ним? Оклемается ли? Ирга же схватила колдуна за край рубахи:

– Эй, ты!

Змеелов остановился. Смерил рыжуху долгим темным взглядом, все рассмотрел: от босых грязных ступней до мокрой головы. Потом только отозвался:

– Ты или спрашивай, сколько меда мне налить, или рта лучше не раскрывай. Бабе не к лицу.

– Бабе и морды бить не к лицу, но уж я потерплю! Верни брату руку! Ишь, помощник выискался! С тебя пока больше вреда, чем пользы.

Колдун сдвинул брови к переносице: он-то успел позабыть и про руку, и про самого Василя. Наконец просветлел, вспомнив:

– К утру сама отойдет. Где погост у вас?

Опешив, Ирга показала:

– Там. По мосткам.

А Змеелов возьми да и перехвати ее ладонь, еще и на локоть себе положил. Вдоволь насладился дрожью, что прокатилась по телу девки, и велел:

– Ну, показывай, лягушонок.

* * *

Иргу Змеелов так и держал при себе. Сразу велел:

– Коли вы с братом самые смелые, вы меня и ведите.

Когда же Вас сказал: «Пусти Иргу. Я дорогу покажу», ответил:

– Показывать – показывай. А пустить не пущу. Авось и ты посговорчивей станешь.

Потому они втроем шли впереди: Ирга об руку с колдуном, Василь маленько их обгонял и каждые два шага оборачивался. Прочий же люд хоть и следовал на почтительном расстоянии, но не отставал. Деревянные мостки скрипели и проседали от непривычной тяжести, местами выдавливали из болота воду и проваливались, но любопытство оказалось сильнее страха.

Мертвец лежал, широко раскинув руки. Одна нога на мостках, а все остальное тело медленно утопало в трясине. Помедли колдун – и утром Костыля уже не сыскали бы.

Змеелов удовлетворенно кивнул еще прежде, чем Ирга разглядела труп.

– А говорили, не трогают местных, – усмехнулся он.

Отпустил девку, отпихнул с дороги Василя и дальше пошел уже один. А у силуэта на мостках остановился и поднял руку. На кончиках пальцев затанцевал зеленый огонек. Чужак присел на корточки, темные с проседью волосы упали на лицо, и не понять было, радуется он находке или горюет. Зеленоватый свет исказил черты Костыля. А может, исказило их то, что он встретил перед смертью. Колдовского пламени едва хватало, чтобы узнать покойника, и никто – ни побелевший Василь, ни причитающая Залава, ни сдерживающий тошноту Дан, ни даже Ирга – никто, кроме Змеелова, не разглядел две крошечные точки на посеревшей щеке покойника.

* * *

В Гадючьем Яре все друг друга знали, оттого весть о смерти Костыля затронула каждого. Так уж вышло, что родни у рыбака почитай что и не было: сестры выскочили замуж да покинули остров, отец сгинул в Лихоборе, сдуру попытавшись доказать, что нет ничего страшного в куске непроходимого леса на дальней стороне острова. Мать же повредилась рассудком с горя. Костыль выхаживал старушку и ничем не обижал, но навряд она узнавала сына. Вот и теперь, когда селяне принесли тело во двор, выглянула и заместо того, чтобы зарыдать, рассмеялась:

– Муженек на санях едет, муженек!

Василь бросился закрывать умершего от женщины:

– Тетка Блажа! Что ж ты в одном исподнем выскочила? Надобно срам прикрыть...

Но блажная баба, и впрямь вывалившаяся из избы полуголой, понеслась по двору – поди поймай!

– Муженька заждалась! Муженька! – голосила она.

Безумная, она смотрелась куда страшнее искореженного Тенью трупа, а от смеха и вовсе стало не по себе даже тем, кто уверенно заявлял, мол, Костыль спьяну шею сломал, и вся недолга. Ирга подле колдуна тряслась, как лист осиновый. Но не из-за Блажи и не из-за купания, а потому, что зудели сбитые костяшки на руке. Под носом у Костыля темнела запекшаяся кровь. Одно с другим связать недолго...

Веселье схлынуло, как вода с берега в отлив. Нарядные девки, парни, взбудораженные хмельным, топтались, раздосадованные: уже и на праздник не вернешься, и уйти неловко.

Дан швырнул наземь шапку:

– Проклятый колдун! Нет бы до утра подождать! Да и сам Костыль хорош – всем веселие испортил!

На него шикнули, но не сильно-то осудили: Костыля, конечно, жаль, но закадычный друг у него был один – Василек. Остальным же от смерти рыбака ни жарко, ни холодно. Мать покойного вовсе навряд понимала, что делается. Блажа скакала по двору, ровно молоденькая. Перепрыгнула чурбачок у дровен, уцепилась и покачалась на двери хлева. Поймать ее, конечно, много кто мог, да никто не хотел связываться. Один Василь сюсюкал, упрашивал зайти в дом да одеться:

– Тетка Блажа, дай-ка мы с тобой вот сюда лучше! Слезай! Да, вот так. А в избе-то потеплее! Пойдем, пойдем!

Ирга отвернулась. Когда жива была старая Айра, Блажа еще не повредилась рассудком и частенько заходила к соседке – пожаловаться, что там натворили Василь с другом. То пояса у сестер Костыля утащат да на самые высокие ветви яблонь привяжут, то спустят с цепи злого пса, а тот яровчан стращает, никому с крыльца сойти не дает, то еще что... Словом, часто бывала. Тогда Блажа была хороша. Крутобедрая, ладная, коса до пояса. А как брови соболиные нахмурит – залюбуешься! Нынче от красоты не осталось и следа. Встрепанная, с волосами, свалявшимися в колтуны и коротко стриженными, как положено безумцам да хворобным. И страшнее всего были глаза. Ирга заглянула в них лишь раз: Блажа приходила просить совета у старухи Айры на другой день после того, как пропал муж. Глаза у нее уже тогда были мертвые.

Дело затянулось. Ни поймать, ни успокоить женщину никак не удавалось. Вдруг Блажа встала ровно вкопанная, потянулась к Васу и заговорила так, как бывало когда-то, еще до болезни:

– Василек, ты откуда тут? Василек, ты ли?

– Я, тетка Блажа, я! Никак узнала?!

– А сынка моего не ви...

Осмысленный взгляд скользнул по толпе, мазнув по телу Костыля. Спасибо, кто-то догадался прикрыть его, но разве материнское чутье обманешь? Живой огонек мелькнул в зрачках – и потух. Когда Василь бережно обхватил ее за плечи, чтобы увести в избу, она захохотала и оттолкнула его, а после кинулась в самую гущу людей. Туда, где лежал накрытый телогреей покойник.

Колдун перехватил ее поперек пояса. Грубо и резко, словно ударил. Блажа ажно пополам согнулась. А после поймал лицо безумной в ладони, и Ирга могла бы поклясться, что в глазах Змеелова мелькнула жалость. Он прижался своим лбом к ее, и Блажа, обмякнув, как до того рука Василька, осела на землю.

Василь заорал:

– Ты что наделал, погань?! Тетка Блажа!

Кинулся на колдуна с кулаками, но односельчане удержали. Дан зачастил:

– Сдурел никак, Вас? Тетку проклял, и тебя проклянет! Ему что? Ему – тьфу!

Змеелов досадливо поморщился, не выказав к потасовке никакого интереса:

– До рассвета проспит, потом оклемается. Уберите. Мешает.

На сей раз помощники Васильку нашлись, и женщину поскорее унесли в избу. А колдун спросил:

– Еще родня у покойника есть? Нормальная.

– Нет у него никого. На острове, – нехотя ответила Ирга.

– Добро. Заносите, – скомандовал чужак и повернулся к крыльцу.

Спесь, впрочем, сошла с колдуна быстро: шум выгнал из-под ступеней змею. Супротив чужака она вскинулась, показавшись на миг огромной, зашипела... Колдун шарахнулся:

– Тварь поганая! Вот я тебя...

Как знать, многим ли подумалось, что на том придет конец чужаку и всем невзгодам, что он с собою приволок. Но ужалить змея не успела: Ирга кинулась наперерез и ловко ногой откинула гадюку в сторону.

– Они у нас что мыши, не обижай, – пробормотала рыжуха, избегая цепкого колдунова взгляда.

В избу покойника Змеелов вошел уже по-хозяйски, швырнул балахон у входа, скинул со стола чашку с недоеденной кашей прямо на пол. Кивнул на освободившееся место:

– Сюда кладите.

Василь едва устроил уснувшую Блажу в женской половине, отделил ее от вошедших занавеской и поднял с пола посуду. Одной рукой он управлялся ловчее, чем иные двумя.

– Еще чего! – возмутился он. – На стол? А может, сразу к волхве в нору отнесем, чтобы еще больше богов оскорбить?

Змеелов пожал плечами:

– Мне до ваших богов дела нет. И спорить с тобой я тоже не собираюсь. Покойника – на стол. Одежу – долой. Кто против – вон со двора. Идите старосте на меня пожалуйтесь, чтобы не скучать.

– К старосте-то оно, пожалуй, вернее, – несмело подал голос кто-то.

Однако стоило колдуну повернуться на звук, говорящий поспешил спрятаться за других яровчан, поэтому ответил Змеелов сразу всем:

– Староста тоже пусть приходит. Утром. Нынче не до него. Вот ты. – Он наугад ткнул пальцем в скопище; вышло, что на Дана, и тот онемел от страха. – Остаешься помогать. Остальные убирайтесь.

Но прежде чем колдун договорил, Дан, как девица прихворнувшая, лишился чувств, а может, только вид сделал.

– Проклял! – взвизгнула Залава.

– Никак Дан обмочился! – брезгливо подметила ее подружка.

Колдун растерянно моргнул и внимательно осмотрел свой палец, но, заметив Иргину ухмылку, спрятал руку за спину и снова принял вид равнодушный и зловещий.

Девка и сама от себя не ожидала, да кто-то, по обыкновению, дернул за язык. Ирга вышагнула вперед:

– Я помогу!

Василь сразу вызверился:

– Не выдумывай!

Колдун же одобрительно кивнул:

– Ясно теперь, на вашем острове смельчаки не мечи, а сарафаны носят. Что же, лягушонок, оставайся. Остальные – прочь.

Ослушаться никто не посмел. То ли голос у Змеелова оказался дюже твердым, то ли зеленые искры, побежавшие по его ладоням, добавили яровчанам прыти, но скоро в избе остались спящая за занавеской Блажа, Змеелов, Ирга да покойник. И еще Василь застрял в дверях, широко расставив ноги. Расставил бы и руки, да вторая, колдуном отнятая, так и висела плетью.

– Ты никак одурела? Я тебя с... – он воровато покосился на Змеелова, – не оставлю!

– А, стало быть, мне только с теми, кого ты подослал, можно? – прошипела Ирга.

– Никого я к тебе не подсылал! Да что ты как дикая, право слово! Воротимся домой да поговорим нормально!

А у Ирги внутри все будто льдом покрылось. Вспомнился и Костыль, братом подосланный, и то, как этот самый брат отказался с нею вместе на Ночь костров идти, и платье материно, Звенигласке подаренное, и имя сыновца^[4] – все разом вспомнилось. Ирга громко и уверенно произнесла:

– Нет у меня больше дома. И возвращаться мне некуда.

А после пихнула Василя в грудь да захлопнула перед его носом дверь. И то ли саму себя похвалить захотелось, то ли затрещину дать. Но решить, чего больше, колдун не дал. Ему-то до Иргиного горя дела нет, у него свои заботы.

– Ну, что встала? Вызвалась – помогай.

Змеелов времени зря не терял. Он стоял над телом, низко склонившись, щупал шею, щеки, отчего-то нос. Замер лицом к лицу с покойником: оба бледные, ни один мускул не дрогнет, ресницы не опустятся. Так сразу и не разберешь, кто отправился в Тень, а кто живой. Ноздри у колдуна трепетали, словно дух смерти казался ему сладким ароматом.

– Чем помочь?

– Наперво на стол его переложим.

Девка сцепила зубы и взялась за ноги. Брезглива она не была, да и покойников каждый в Гадючьем Яре хоть раз, а видал. А все одно страшно... Ну как поднимется Костыль да как закричит: вот, мол, моя убивица!

На вид колдун был слаб да болен, однако вид оказался обманчив. Подхватил покойника под мышки да и поволок. А уж помогал себе колдунствами али нет – того Ирга не ведала. Знай успевай ноги держать, чтобы по полу не скребли!

На стол они сгрузили труп, ровно мешок с мукой. Змеелов знать не знал, что всего-то этим утром Костыль дышал, мечтал о чем-то, с девкой, вон, помиловаться надеялся. И то, что за занавеской на скамье мерно сопела его обезумевшая мать, колдуна не заботило тоже. Он потер друг об друга и понюхал ладони, задумчиво хмыкнул и велел:

– Раздевай.

– А?

– Ты что же, глухая?

Ирга рассвирепела:

– Еще чего!

– Тогда, верно, дурой уродилась. Раздевай, говорю! Покойника осмотреть надобно.

Девка попятилась. Почудилось, Костыль глянул на нее укоризненно из-под опущенных ресниц.

– Смотри... Что он тебе, мешает, что ли?

На мгновение Змеелов прикрыл глаза. Потом медленно пальцами зачесал назад волосы, и Ирга поняла вдруг, что он не только искалечен. Колдун еще и смертельно, до невозможности устал. А потом он тихо и беззлобно произнес:

– Пошла вон.

Ирга сцепила зубы и пошла. Но не прочь из избы, а к Костылю. И неуклюже, негнущимися пальцами взялась распутывать воротник и пояс, стаскивать сапоги и порты. Все ж таки дождался Костыль своего часа: Ирга его и обняла, и приласкала, и телом прильнула тесно-тесно. Да только теперь уже что толку? Тесемки выскальзывали, непослушные пальцы, как назло, отказывались держать, и Змеелов взъярился:

– Да что ты как в первый раз, право слово!

– А это уже не твое дело, в первый или не в первый! – рявкнула девка. Со страху того гляди ноги отнимутся, а тут еще этот! – Толку с тебя что с козла молока! Если ты мужиков лучше раздеваешь, так и давай сам!

– Корова и та ловчее справится! Будь он живым, уже б от старости подох, покуда тебя дождался.

– А вот ты знаешь, отчего он подох!

Колдун скрестил на груди руки и долго неприязненно смотрел. Ирге все казалось, что слепой его глаз видит не меньше, а то и больше зрячего. Сразу подумалось, что рубаха, до сих пор не просохшая, льнет к телу, а в волосах наверняка застряла водяная трава. Ох и неловко! Но колдун глядел вовсе не на девичью грудь под вышитым льном, а если и на нее, то умело скрывал. Он сказал:

– Знаю.

Иргу ровно за горло схватили. Дыхание сперло, колени подогнулись. Еще и этот... смотрит! Она выдавила:

– И как же?

Колдун тянул. Нарочно тянул, издевался, видел, как девка напугана, и пил ее страх, ровно мед, который та так и не поднесла ему. Он приблизился к нагому Костылю, а Ирга, как ни старалась смущенно отвести взгляд, выпучилась: ничего бы не пропустить! Засучил рукав – по зеленоватым жилам побежали искры, собираясь на кончиках пальцев. Провел сияющей ладонью над покойником от самых пят и до темени, маленько задержавшись у лица. Спросил:

– Смотришь?

Ирга и рада бы ответить, да голос отнялся, и она просто кивнула. Колдун велел:

– Подойди ближе.

Когда девка послушалась, встал позади нее и поймал за локти. Горячий шепот обжег ухо:

– Сама догадаешься?

«Знает, – поняла Ирга. – Точно знает и насмехается!»

Пальцы Змеелова спустились от ее локтей к ладоням. Колдовство покалывало кожу, пахло паленым, словно едва зарезанной свинье щетину прижигают.

– Скажи, – прошипел Змеелов.

– Я не... Это не...

– Посмотри внимательно. – Кончики пальцев нежно огладили сбитые костяшки. – Что не так с ним?

– Он... Он...

Колдовское оцепенение сковало руки и ноги. Ни шевельнуться, ни вздохнуть. А Змеелов нарочно прижимался все теснее, заставлял Иргу ближе и ближе становиться к тому, что осталось от доброго соседа, звавшегося Костылем. Не так-то плох был одинокий рыбак, если подумать. Не зол, не жесток. А что клюквенную любил пригубить, что приставал в праздник... Так кто с девками в Ночь костров не милуется? Быть может, согласись Ирга, останься с ним, поцелуй дурака, Костыль бы выжил? Под грудью вспыхнула злость, и ее хватило, чтобы сбросить оцепенение. Вернулась сила в члены, и девка оттолкнула колдуна что есть духу:

– Чего тебе от меня надо?! Не знаю я, ясно?! Не знаю, кто его убил!

Змеелов поглядел на нее иначе. Так, как глядят на козу, вставшую на задние ноги, а передними сыгравшую на баяне развеселую песню. Брови его взметнулись вверх, волосы с проседью будто бы дыбом встали.

– Вот оно как! – Он самодовольно похрустел суставами. – Стало быть, знаешь, что не сам он помер. Что убили.

Ирга процедила:

– Ничего. Я. Не. Знаю. – А набравшись решимости, крикнула: – И знать не желаю! Разбирайся здесь сам, а я домой пойду!

Она ударила себя по правой щеке, чая сбросить наваждение, добавила по левой – не помогло. Когда же Ирга схватилась за ручку двери, Змеелов продолжил как ни в чем не бывало:

– Его убила змеевица. Гадюка. Я говорил там, на берегу. – Он мотнул головой в сторону. – Видишь рану на щеке? И разве не ты сказала, что дома у тебя больше нет? Возвращаться некуда.

Ирга вцепилась в спасительную ручку.

– Я не тебе это говорила, – жалобно выдавила она.

– Но брат тебя не услышал, а я услышал. Ты сама вызвалась в помощницы, так помогай.

Ладонь бессильно соскользнула. И то верно: некуда. Ирга воротилась к колдуну и покойнику:

– Что такое змеевица?

Теперь, когда колдун указал на них, Ирга и сама заметила две крошечные точки на щеке у Костыля. Не то соринки прилипли, не то при жизни где-то поранился. Вот только ядовитые змеи отродясь местных не трогали...

– Я расскажу, – пообещал Змеелов, – только условие.

– Какое?

– Что прикажу, все выполнишь.

Глава 4

Глаз покойника

Ночь за окном становилась все гуще – хоть ложкой хлебай. Трещали кузнечики, изредка подавали голос жабы, а в пятне света сновали, охотясь за глупыми бабочками, летучие мыши. И казалось, кто-то ходит по двору, прислушивается к звукам, доносящимся из избы. Ирга вглядывалась в темень, но рассмотреть никого не могла, да и, сказать по правде, не хотела. В черный час разве что духи нечистые бродят по деревне...

Змеелов приказал зажечь все лучины и свечи, что найдутся в доме, и окружить ими покойника, но неверный свет больше мешал осматривать тело, чем помогал. Ирге все казалось, что тени, шевелящиеся у ключиц, в волосах и в паху у Костыля, вот-вот оживут и червями поползут по столу и вниз, свернутся меж половиц до поры и выскочат, присосутся к ступням, когда всего меньше будешь ждать.

Колдуну же хоть бы хны. Он обжимал быстро деревенеющий труп, соскабливал что-то палочкой с кожи и откладывал в сторону, принюхивался. Достал из ссобойки^[5] несколько заляпанных бутыльков. Из одного капнул Костылю на лоб. Мутные капли затерялись в волосах.

– Воняет! – пожаловалась Ирга.

– Без зелья воняло бы сильнее.

Из второго хлебнул сам. А содержимое третьего плеснул на ладонь и обтер покойнику шею и грудь. Зелье зашипело. Ирга испугалась, что вот-вот проест кожу, но случилось иное. На нагом теле Костыля проступили зеленоватые мерцающие пятна. Не иначе грибница-ночница, освещающая болота в темное время, выросла! Девка ажно приподнялась со скамьи. Много чудес повидала она на Жабьем острове, иным дивиться устала. Но такое – впервые!

Колдун самодовольно хмыкнул:

– Это следы. Его убила змеевица. Я не ошибся.

– А мог?

Он глянул на нее озверело и отрезал:

– Нет.

Ирга поежилась. От окна тянуло холодом, рубаха не сохла, а волосы так и вовсе просыхали дай боги на следующий день после купания – такая уж девка уродилась. Но тревожно было не поэтому. Что-то темное ворочалось в глубине острова. Что-то, что чуял каждый, рожденный в Гадючьем Яре, но чего не мог объяснить. Ирга осторожно подала голос:

– У нас с покойниками так нельзя. Не к добру...

Змеелов и не подумал остановить странное действо. Он лишь рассеянно отозвался:

– И как же у вас можно?

– Покойников остров забирает себе. Мы относим их на болота. А если случилось такое, что человек пропал и труп не предали трясине...

Жуть что делалось, когда сгинул отец Костыля. Стояла зима, и озеро сковало льдом до самой Большой земли. Льда было столько, что тяжелые, груженные товаром сани с двумя, а то и тремя впряженными лошадьми легко скользили по нему. В первый день после того, как исчез Азар, поднялась метель. Она не унималась до самого вечера, и тогда еще никто не знал, что стало причиной гнева богов. На другой день ветер стих, но снег повалил с утроенной силой. Когда избы замело по окна, всем стало ясно, что глупого мужика, ввязавшегося в пьяный спор, больше нет на свете. Пережить зиму яровчанам помогла волхва. На поклон к норе ходил староста, носил богатые дары. Волхва научила его, как быть. Ясно, что того, кто сгинул в Лихоборе, не вернуть ни живым, ни мертвым. И тогда заместо покойника сшили большую тряпичную куклу. Набили мясом да творогом – у кого что нашлось – и прямо сквозь пургу на санях повезли на болото. О том, что видели мужики на месте, по сей день никто не говорит, но первые седые волосы в бороде у старосты появились именно тогда.

Девка содрогнулась, представив ужасы, которыми могут наказать боги весь Гадючий Яр из-за ее молчания. Она скомканно закончила:

– Случается беда.

– Ничего, – хмыкнул колдун. – Уж в бедах я разбираюсь, придумаю что-нибудь и с этой. Подойди.

За время, минувшее с вечера, Ирга привыкла бездумно подчиняться колдуну. Принести, подать, полить водой, расставить лучины... Помощи с нее, прямо скажем, было немного, но девка тешила себя надеждой, что осталась при Змеелове не зря. По меньшей мере она знатно досадила Василю, а это уже много. Послушалась и в этот раз.

– Ты хотела знать, кто такие змеевицы.

Всего больше Ирга хотела бы знать, что неповинна в смерти Костыля и что никто не узнает, кто последним видел рыбака живым. Потому как иначе сосельчане рыжухе жизни не дадут, и неважно, найдут настоящего убийцу или нет. Но она молча кивнула и поднялась с лавки.

– Подойди. Ближе. Ну что ты нога за ногу! Встань рядом и прекрати дрожать!

Ирга обхватила себя за плечи и коротко отбрехалась:

– Холодно.

– Холодно – переоденься в сухое. Вон, у этой, – колдун кивнул на занавеску, отделяющую их от Блажи, – возьми что-нито.

– Нет.

– Ничего, ей уже навряд понадобится.

Девке умыться захотелось, так стало гадко. Да уж, Блаже, и верно, навряд пригодятся как праздничные сарафаны, так и простые рубахи. Она без сыновьей помощи и вовсе в Тень скоро отправится. Материны платья тоже навряд пригодились бы владелице, однако ж, когда брат отдал их Звенигласке, Ирга едва не удавилась. Она рявкнула:

– Я сказала: нет!

– Уймись. Как начну тебя силой раздевать, так верещать и будешь.

Ирга запнулась. Всего меньше она думала о том, что колдун мог держать при себе девку не помощи ради, а для... забавы? А что? На Большой земле вечно жалуются, что Гадючий Яр зябок. Плыл колдун ночью, один, непонятно еще, сколько в пути провел. Не в ближайших же деревнях время коротал? Слухи дошли бы... А ведь Змеелов хоть и с проседью, но не стар. И вполне может статься, что калечен он только глазом да ногой, а остальное... Что, если и впрямь велел он остаться, чтобы после трудов согрела ему постель?

Сама не ведая чего для, Ирга опустила взор. По всему выходило, что колдун от обычного мужика ничем и не отличался. От его ядовитого голоса девка едва чувств не лишилась.

– И потом они говорят, что это мужики норовят им подолы задрать. Не на ту змею смотришь, дура!

Жар бросился в лицо. Всего больше Ирге, пойманной на непотребстве, хотелось выскочить вон и никогда-никогда боле не возвращаться. Но она сделала над собой усилие и медленно подняла глаза. Облизала пересохшие со страху губы и с вызовом спросила:

– А тебе жалко, что ли? Ну, поглядела. Чать, не убудет.

Колдун опешил.

– О как, – сказал он. – О как. Люблю норовистых! Ты, стало быть, за словом в карман не полезешь?

Он повернулся к ней, и Ирга едва поборола желание попятиться к стенке да мышкой спрятаться под лавкой. Она задрала нос, радуясь, что не видно, как дрожат колени:

– А чего за ним лезть? Оно всегда на языке вертится.

Он не спешил, давая дурехе время опомниться и сбежать. Даже больше: нарочно растягивал каждое движение, упиваясь своей властью. Тонкие губы колдуна искривила полная яда усмешка.

– Да?

Он не шагнул, а словно проплыл к ней по воздуху. Завел руку за спину и провел ею по мокрой рубахе – вдоль хребта, сверху вниз, до самого пояса. От одного этого касания Иргу сковало страшное чувство, страшнее которого она не испытывала никогда: она захотела, чтобы колдун сделал так снова. А Змеелов приподнял тонкими пальцами ее подбородок и прильнул губами к губам.

Мир вокруг закружился. Стало дурно и сладко, хотелось кричать и бежать прочь, а после возвращаться и снова бежать, но ноги отнялись... А потом все прекратилось. Змеелов отстранился, словно ничего и не случилось. Словно не он украл первый поцелуй яровчанского перестарка. А после облизнулся и издевательски протянул:

– Никак дурно тебе, девица? Вся дрожишь. Настойки бы тебе, чтобы согреться. Клюквенной.

«Понял! Все он понял, проклятый колдун! От меня несет той же настойкой, что от Костыля!»

Хотелось плакать, да от слез ничего путного не бывает, то девка давно усвоила. Она процедила:

– Думал, я пред тобой робеть стану? Выискался тоже.

Змеелов почти что улыбнулся, но моргнул – и едва дрогнувшие уголки тонких губ выпрямились. Он задумчиво протянул:

– Попадись ты мне годков десять назад, иначе бы говорили. Теперь-то уже что... – И враз посерьезнел, как и не было ничего. – Значит, слушай. Змеевицы вечно голодны и вечно охотятся.

– Как звери?

– Звери убивают из нужды. Эти же твари... – Он запнулся и произнес неуверенно: – Им нравится. Так я думаю. – На миг колдун погрузился в свои мысли, но очнулся и продолжил: – Могут прикинуться человеком. Иной раз заглядишься, как красивы!

Он играючи провел по медным волосам Ирги, и та поспешила откинуть их за спину. А Змеелов продолжил:

– Но это все ложь. Они жаждут одной только крови.

Ирга облизала губы:

– Если могут прикинуться... Как понять, что пред тобой человек, а не...

– Зелье у меня есть. Одно – чтобы выдать следы змеевицы. – Он указал на пятна зелени на груди покойника. – Еще одно – чтобы заставить ее перекинуться. Человек от него околеет враз, а вот гадина... Ей яды не страшны. Но, пока не обернется, точно не узнаешь, кто есть кто.

– А когда обернется... Как выглядит?

Колдун осклабился. Он приблизился к покойнику, двумя пальцами раскрыл тому глаз:

– Погляди сама. Ну?

– Ты ополоумел никак! Мертвому? В глаза?! Чтобы он меня с собой утащил?!

Змеелов поморщился:

– Уж скольким я покойникам в глаза смотрел... У некоторых из них тогда даже сердце билось.

– Ну так ты нечисть боле, чем человек!

Змеелов равнодушно пожал плечами:

– Ну так ты тоже.

Ирга вспыхнула:

– Что сказал?! – Очертила перед собой в воздухе защитный символ. – Вот тебе, погань! Будешь знать!

Колдун любопытно склонил голову набок:

– А самой-то как? Не жжется?

– Нет... А...

– А должно. Сама догадаешься или подсказать? Ни в жисть не поверю, что никто не заметил!

От окна все так же тянуло холодом, мокрая рубаха льнула к телу, но отчего-то стало жарко.

– Чего не заметил?

Змеелов почти ласково пригладил редкие волосы Костыля – неуместно и тепло, словно друга в Тень провожал. И одновременно гаркнул:

– Колдовку у себя под носом!

Вольнó списать все беды, выпавшие их семье, на Безлюдье. Мол, та сторона коснулась детей задолго до рождения, оттого и Лихо за ними следует, оттого ершисты и строптивы, оттого девке что ни день тошно солнышко встречать. Вольнó... Да только неправда. Не с рождения начались беды кукушат и не со смерти доброй старухи Айры, про которую Ирга сама иной раз сказывала, мол, дар имела. Дар у Айры был лишь один – доброта. В Гадючьем Яре все знали: старушка поможет советом, накормит в голодный год, утешит, обнимет... И воспитает двух сирот, брошенных матерью-кукушкой, как родных. Да, тогда начались все беды Ирги и Василя, когда мать собрала вещички да ушла, оставив сына и дочь. Тогда Василь замкнулся и никому боле не показывал, как тяжко на душе. Тогда озлилась Ирга. И Безлюдье в том винить не след.

– Врешь.

– А ты проверь. Глянь в глаза покойнику.

Ирга осторожно приблизилась, покамест стараясь глядеть не на Костыля, а на Змеелова:

– Я что же, колдовка? Как ты?

Тот усмехнулся:

– Не как я. И в том твое счастье.

– Враки.

– Каждая врака где-то начало берет. – Меж бровей колдуна залегла глубокая морщина, и он добавил уже без насмешки: – Либо не верь мне и не гляди. Тебе-то лучше знать, что и с кем этот мужик перед смертью делал. Ты старосте и расскажешь.

Во рту пересохло. Вот оно как. Не в болото, так в крапиву... Коли не сделает девка так, как требует колдун, тот сдаст ее старосте с потрохами, а Первак уже начнет пытать, когда это Ирга и Костыль успели одной настойки налакаться. Побледнев, она склонилась над покойником и пригрозила:

– Утащит меня в Тень – буду тебе ночами являться!

– Являйся. Мне обыкновенно что похуже снится.

Глаз покойника глядел на нее, не наоборот. Был он страшен и белес, как слепой глаз колдуна, а за пеленой пряталось нечто.

Змеелов поймал Иргу пятерней за загривок и заставил наклониться ниже. Колдовка ахнула и... увидела.

Последний миг Костыля был страшен. Черное небо и трясина поменялись местами, и не разобрать было, звезды сияют али болотные огни. Мостки качались, а может, то качался спьяну сам Костыль. Он лежал на них и никак не мог подняться: что-то давило на грудь, что-то, что кольцами вилось вокруг, вырастая из самого болота. Змея, огромная, холодная, с бесконечным хвостом, сжимала его в своих смертельных объятиях. А лицо ее, скрытое сумраком, было человечьим. Она прильнула к нему, потерлась о горячую грудь с судорожно колотящимся сердцем, пощекотала языком шею и губами коснулась щеки.

Когда змеевица оторвалась от лица Костыля, тот был уже мертв.

Кто-то закричал, Ирга крикнула в ответ. И очнулась.

Змеелов держал ее за плечи, сама же девка судорожно вцепилась в волосы Костыля – едва не вырвала.

– Видела? – спросил колдун.

Ирга замотала головой. Она и рада бы развидеть то, что пряталось в мертвом глазу...

– Что это?!

По лбу и вискам стекал холодный пот, во рту было сухо, а нутро выворачивало наизнанку. За мгновение до того, как желчь все же изверглась из желудка, колдун успел подставить девке посудину с недоеденной кашей.

– Это гадина, что убила его. Ты же хотела знать, кто такие змеевицы. Лицо разглядела?

Ирга вспомнила, что успела разглядеть, и снова склонилась над чашкой. Пустой желудок отозвался спазмом. Колдун фыркнул:

– Толку с тебя... колдовка.

Ирга хрипло отозвалась:

– Сам бы поглядел, авось больше толку было бы.

Змеелов прошел по избе, склонился к устью печи, порылся в ларях, приоткрыл дверцу в погреб. Наконец добыл бочонок с мочеными яблоками:

– Нет уж. Приятного в том мало. На, съешь. Полегчает.

Живот снова свело. Ирга утерла лоб рукавом:

– Так ты нарочно меня заставил? Чтобы самому не смотреть?

– Конечно. Мне еще силы пригодятся, а с тебя хоть какая польза. Точно яблочко не будешь? Ну, как хочешь.

Колдун сел на лавку и вытянул ноги. Яблоко он съел вместе с семечками и хвостиком, ничего не осталось, еще и пальцы облизал.

– Глупая ты. Неученая. Жаль. Могла б и в самом деле помочь. Может, еще раз посмотришь? Ну как узнаешь кого из односельчан?

Ирге поплохело, но теперь уже не от колдовства.

– Это что же... Кто-то из наших мог обернуться... той тварью?

Второе яблоко сгинуло вслед за первым, и теперь уже Ирга ощутила, что и сама голодна.

– Угу. Кто-то и обернулся.

Не чуя ног, Ирга подошла и плюхнулась рядом с колдуном. Вышло, что села непозволительно близко, аж прижалась бедром, но отодвинуться сил не нашлось. Колдун наклонил к ней быстро пустеющий бочонок:

– А?

На сей раз девка не побрезговала, взяла сразу два яблока и подивилась, когда те исчезли во рту прежде, чем она их разглядела. Сок потек по подбородку, и, когда Змеелов стер его пальцами, Ирга даже не стала отворачиваться.

– Я всех в Гадючьем Яре знаю. Все всех знают. Кабы кто оборачивался, заметили бы...

– Колдовку же у себя под носом не заметили.

– Я не...

– Поспорь еще – мигом к старосте отправишься про клюквенную настойку рассказывать.

Яблочко комом встало в горле.

– Я просто из фляги отхлебнула. Знать не знаю, что случилось после...

Змеелов махнул на нее рукой: ясно, мол.

– С кем ваш покойничек миловался, мне неважно. А вот кому он насолил – другое дело. Признавайся, девка, околдовала кого? Может, несколько мужиков по тебе сохнут? Или по этому еще кто? – Колдун покосился на мертвеца и цокнул: – Хотя нет, по этому – вряд ли.

Ирга вскочила, возмущенная. Аж силы в члены вернулись.

– Я?! С этим?!

Костыль лежал голый и посеревший и укоризненно взирал на потолок: «Так-то плох был, что ажно после смерти меня хулишь?»

Ирга виновато закончила:

– Не люб он мне... был. Никто не люб. Да и о Костыле вроде тоже никто не вздыхал.

Собравшись с духом, она вернулась к столу. Костыль лежал беззащитный, лишенный оберегов, не похороненный, как подобает. Девку кольнула жалость. Она прикрыла его распахнутые веки, с усилием выровняла руки и ноги, накрыла срам одеялом и подоткнула края. Вот уже не мертв Костыль, а всего-навсего спит.

Змеелов спросил:

– Ты с ним на болоте была?

– Нет...

– Врешь.

Ирга закусила губу:

– Я не вру! Я просто настойки отпила и...

– И нос ему сломала? – лениво подсказал колдун. – Мне и так непросто будет гадюку отыскать, а ты еще хуже делаешь. Отвечай немедля!

– Я не трогала его!

Колдун гаркнул:

– Правду отвечай!

Мертвый глаз Змеелова позеленел и вспыхнул, как болотный огонек. Подчиняясь колдовству, одеревеневшие холодные пальцы покойника крепко сжали запястье Ирги. У нее голос отнялся от страха.

– Помоги! – одними губами взмолился кукушонок.

Но проклятый колдун как сидел на лавке, так и остался, еще и ногу на ногу закинул. По длинным пальцам его сновали зеленые искры.

– Гляди-ка! – прыснул он. – Мертвец говорит, врешь ты все! Признавайся, колдовка, что скрыла?

Ирга изо всех сил дернулась, но мертвая хватка крепка! Только полулуния от ногтей отпечатались на коже.

– Ничего я не знаю! Пусти! Помоги мне! Пожалуйста!

– Ой, врешь, девка! Мертвец говорит, врешь бессовестно! Признавайся, что утаила, колдовка?

«Колдовка... А ну как взаправду? Матушка, бабушка... Кто-нибудь!»

– Пусти немедля! – взвизгнула Ирга.

Дальше разом сделалось вот что. Наперво в дверь постучали. Да не вежливо стукнули, а со всей дури, будто телом впечатались. Никак осерчала старая Жаба, хранительница острова?! Требует к себе покойного немедля? С испугу Ирга дернула руку так сильно, что ногти Костыля прочертили по коже борозды. Зеленые искры на ладонях колдуна вспыхнули, и тот зашипел, стряхивая их на пол и топча сапогами. А еще с петель слетела дверь.

На пороге, тяжело дыша, стоял Василек. Мокрый от росы, с запавшими от усталости глазами, лохматый. Он перевел взгляд с напуганной Ирги на колдуна и обратно, вбежал в избу и ка-а-а-ак даст Змеелову в челюсть! Едва успевший подняться навстречу незваному гостю колдун аж к стене отлетел и снова сполз на лавку. Ошалело мотнул головой, поднял руку, видно готовя какое-то заклятие, но Ирга кинулась меж мужчин:

– Вас, какого Лиха?!

Василь долго не думал и уже замахивался вдругорядь.

– Нутром чуял! – крикнул он. – Ты! Чтобы пальцем ее...

– Да не трогал меня никто! – перебила Ирга. – Ну... Он не трогал.

Василь побледнел. Выходит, за просто так в морду колдуну дал? Экая вышла оказия...

Змеелов же огладил челюсть: вроде не сломана.

– Ты что, герой, во дворе с вечера сидел? – догадался он. – У тебя дел больше нету?!

Растерялась и Ирга. В самом деле сидел? Слушал под дверью, чтобы чужак не приставал к сестре, чтобы беды не вышло? Но заместо того, чтобы поблагодарить, она ударила Василька в плечо:

– Вконец ополоумел?!

– А сама?! – в тон ей ответил Вас. – Решила, я тебя, дуру немужнюю, одну с... этим оставлю?!

– Но-но, – негромко пригрозил Змеелов, и Вас на всякий случай сделал шаг в сторону.

– В тебя и так все пальцами тычут! Мало?

– Если и так тычут, так что мне терять? – огрызнулась Ирга.

Василек мог бы привычно отбрехаться, бросить в ответ что-то обидное и злое, но заместо этого просто обнял сестру одной рукой и прошептал:

– Я так испугался...

Ирга разинула рот, но не выдавила из себя ни слова. Лишь умоляюще глянула на Змеелова, и тот вскинул руки кверху.

– Я, – особо подчеркнул он, – я тебя не держу, лягушонок. Захочешь что-то рассказать – знаешь, где меня найти.

Ирга в который раз облизала губы и осторожно высвободилась из объятий брата:

– Пойдем домой...

Тот едва бегом не выскочил, но от порога вернулся и подал колдуну руку – левую, которой и бил, ибо правая едва начала шевелиться:

– Ты на меня зла не держи... Решил, ты сестру... – От одной мысли о непотребстве Василь снова стал белее известки и сбивчиво закончил: – Вот.

Змеелов брезгливо посмотрел на протянутую ладонь и касаться ее не стал.

– Твоя сестра сама кого хочешь... – Василь начал багроветь, и колдун поправился: – Кому хочешь в морду даст.

Василек убрал и обтер о штаны ладонь. Деловито кивнул и вышел.

Ирга ждала брата на крыльце, в задумчивости покачиваясь с носков на пятки. Она наблюдала, как бабочка с тонкими белыми крыльями все норовит влететь в окно избы, но раз за разом пугается, словно не тусклый свет лучины виднеется в обрамлении наличников, а самый настоящий пламень Ночи костров. И сигануть в него боязно, и на месте оставаться невмоготу.

– Ты правда полночи во дворе сидел, меня ждал? – спросила она, не отрывая взгляда от ставней.

– Правда.

– Почему?

– Потому что правильно Айра говорила: мы вдвоем супротив всех.

Ирга вздохнула и едва слышно пробормотала:

– Вот только уже не вдвоем...

– А?

– Ничего. – Она взяла брата под локоть, и с крыльца они спустились вместе. – Пойдем дом... до Звенигласки.

Ирга шла, прильнув к брату, и думала, что небесные пряхи любят пошутить. Все же эту Ночь костров они провели вместе с Васильком.

Во многих избах до сих пор виднелись светцы: не унять тревогу селян, не остановить беспокойные пересуды. Дан шумно баял бабке об увиденном, знатно преувеличивая свою роль в действе; Звенигласка вздыхала и гладила огромный живот, дожидаясь мужа и не ложась без него спать; Залава плакала от испуга на груди жениха-кузнеца; сестрицы-хохотушки, дочери старосты, пугали друг дружку враками одна другой страшнее. Наверняка не спал и сам Первак: спорил с женой, думал, как вернее поступить. Выпроводить чужака вон и самим вызнать, что сделалось с Костылем? Принять помощь и ходить на цыпочках, опасаясь разозлить колдуна? Да и есть ли он вообще – выбор?

В Гадючьем Яре все друг друга знали. Вот только кто-то из знакомцев скрывал свой истинный облик под человечьей личиной.

Глава 5

Незваный гость

Изба стояла в овраге, прячась в зарослях узловатых яблонь. Прадед кукушат, первый ее хозяин, не шибко жаловал людей и всего меньше хотел лишний раз их встречать. Оттого, если смотреть издали, дома и вовсе было не видно – лишь убегающая вниз по склону роща. Сначала деревья были высоки, с налитой влагой листвой и раскидистыми ветвями, но внизу, у реки, они хирели и сдавались болоту. Вечерами из оврага поднимался и тянул к избе липкие пальцы густой туман. Детьми Ирга и Василек боялись его и спешили запереть ставни, защищаясь от зла.

– Что же страшного в тумане? – посмеивалась над ними старая Айра. – То ли дело тот, кто в тумане прячется...

Дети визжали и с головой укрывались одеялом, а после выглядывали и, дрожа от страха и нетерпения, просили рассказать, кто же может прятаться во мгле. И Айра рассказывала, каждый вечер сочиняя новую враку. Про тварей зубастых и когтистых, про летающих и бегающих, про кровожадных и ненасытных... Одно было общее у всех врак: любую тварь можно было победить, взявшись за руки и смело шагнув в туман. Дети засыпали, тесно прижавшись друг к дружке и переплетя пальцы.

На сей раз Ирга спала одна, и никто не сжимал ее холодную и мокрую от липкого страха руку. Ей снова снилось, что кто-то выбирается из тумана. Что ползет меж плесневелыми стволами, что вжимается тяжелым гибким телом в мох. Черная и гладкая, гадюка могла бы походить на сломанную ветку, если бы не была вдесятеро больше самой большой ветки, что мог покорить ветер. Тонкий язык ее пробовал на вкус прохладный утренний воздух. Вкус гадюке нравился. Что-то смутно манило ее вверх по склону. Что-то теплое и влажное, что хочется заключить в кольцо объятий и держать так долго, покуда вся жизнь и весь огонь не перетекут в ледяные жилы змеевицы. Гадюка ползла к стоящей на отшибе избе, и Ирга нутром чуяла ее приближение.

Кто-то закричал. Ирга хотела крикнуть в ответ, но в горле пересохло, и заместо крика получился хрип. После проклятого Змеелова и колдунства, что он заставил совершить Иргу, во рту все время было сухо. Девка откинула одеяло и села. В избе стояла тишина. Последний месяц Звенигласка едва чутно храпела во сне, и, хоть Ирга злилась всякий раз, как думала о ятрови, звук этот странным образом успокаивал. Василек же спал вообще неслышно, иной раз казалось, что помер, но сестра брата всегда почует, тут не нужны ни звуки, ни запахи. В избе, окромя Ирги, не было никого.

Она спрыгнула с печи, осторожно прошлась по холодным скрипучим половицам и все же заглянула за занавеску. С тех пор как Василь надел Звенигласке на запястья свадебные наручи, избу пришлось переделать. Ясно, что, слишком взрослые, брат с сестрой давно не спали вместе, но до прихода в их дом Беды было иначе. Василь устраивался на полатях и, к бабскому позору, всегда пробуждался первым. Ирга же спала на женской половине за занавеской, как заведено в Гадючьем Яре, да и на Большой земле почти что у каждого народа. Нынче же на полатях устроили Иргу, а бывший женский угол отвели молодым. Неделя-другая – родится Соколок... Ирга содрогнулась, мысленно произнеся имя сыновца. Соколок... Да... Родится младенец – станет совсем тесно. Даже вечно улыбчивая Звенигласка и та не выдержит, спросит, не пора ли Ирге прочь со двора...

Молодых на месте не оказалось. Ирга зябко поежилась: одна, в избе, окруженной туманом, она вспомнила не только дурной сон, но и все страхи, что одолевали ее сызмальства. Спасибо хоть воды дома имелось вдосталь. Ирга зачерпнула ковшом и сама не заметила, как осушила его до дна. От входа потянуло холодом – сердечко дрогнуло. С детства, напуганные враками, Ирга и Василек запирались на щеколду, а нынче через щель заползал сквозняк. Девка метнулась закрыться и тогда только увидела брата, сидящего на влажной от росы ступеньке спиною к двери.

– Вас... – окликнула она, но брат не услышал.

Рыжие кудри Василька золотились заместо рассветных лучей, в низину не достающих. Он слегка покачивался из стороны в сторону и мурлыкал себе под нос давно позабытую песню. Дневное светило поднималось все выше, но никак не могло затопить светом темный овраг, в котором прятался дом, и туман, чуя, что время его на исходе, становился лишь гуще у нижней ступени крыльца.

– Василек!

Брат не обернулся. Лишь, кажется, петь стал громче. Зато туман заполз еще на ступень выше, почти коснулся пальцев на босых ступнях. Ирга распахнула дверь, та стукнула об косяк, но отчего-то не раздалось ни звука. Лишь песня продолжала звучать...

– Вас, пойдем домой! – взмолилась Ирга.

Она наклонилась, тронула брата за плечо. Тот качнулся еще раз и замер. А у Ирги снова пересохло во рту. Туман, оплетающий ноги Василька, был черным. Да и не туман вовсе, а длиннющий змеиный хвост. Кольца сжимались, новыми и новыми петлями захлестывали тело. Но Василек словно не видел. Сидел, улыбаясь, и мурлыкал себе под нос.

– Вас! Василек! Ва-а-а-ас! – Ирга трясла его изо всех сил, кричала и звала... – Вас! Вас, проснись! Проснись, пожалуйста!

Она заплакала и... проснулась.

Холодные слезы царапали скулы и ныряли в уши. Она лежала на спине, вытянувшись стрункой, и таращилась в потолок. Во рту было сухо от ужаса. Ирга хотела вскочить, но запуталась в одеяле и с грохотом свалилась на пол.

– Ирга! Живая?

Первое, что она увидела, – запертую на щеколду дверь. Потом ноги брата и обеспокоенное, круглое ото сна лицо Звенигласки.

– Серденько, ушиблась?

Ирга натянуто улыбнулась – пересохшие губы треснули.

– Повернулась неловко, – соврала она. – Бывает же. Ровно дите малое...

Голос у Ирги дрожал, а взгляда она никак не могла оторвать от ног брата. На икрах, пониже колен, темнели продолговатые синяки.

* * *

Наперво Первак отослал дочерей к тетке, дабы не совали любопытные носы куда не просят. После вызвал соглядатая – неприметного дедка-усмаря, чтобы доложил, как ведет себя чужак и чего требует. И конечно же, чтобы получше рассмотрел покойника. Можно было б и самому сорваться с места, никто бы не осудил. Но прежде следовало понять, что сказать людям. Увидь яровчане, что староста напуган и растерян, как и все в селении, началась бы настоящая буря. А поскольку бури хотелось избежать, Первак решил поступить так, как поступает любой умный мужик: посовещаться с женою.

Шулла надоумила его повременить до утра с суетой. Она, как и супруг, спать не ложилась. Уснешь тут, когда эдакое Лихо в Гадючий Яр пожаловало! Да еще и Костыль этот... Парня-то жаль, конечно, ну да разобрались бы как-нибудь. А вот что делать с колдуном?

Первак сидел в маленькой сторожке, поставленной во дворе нарочно для таких вот бессонных ночей. Здесь у него имелся и какой-никакой инструмент – руки занять, и припрятанная бутыль медовухи, дабы мысли привести в порядок. Накинув на плечи платок, Шулла спустилась с крыльца и уверенно направилась к кривоватой постройке, кокетливо укутавшейся орешником.

– Не идет? – спросила она, только чтобы завести разговор.

И без того ясно, что колдун на поклон к старосте не спешит.

Первак пожал плечами, одновременно убирая в тайничок бутыль, но Шулла придержала его руку. Из-под теплого платка вынырнули кружки – две штуки. Староста расслабленно выдохнул и позволил жене зарыться пальцами в его бороду, почесать да разобрать колтуны. Стало полегче.

Первую чашку Первак наполнил для зазнобушки, вторую для себя. Отпили. Помолчали. И наконец старосту прорвало:

– Это не он Лихо на шее принес, это само Лихо привело к нам колдуна! Надо же, а? Только этого не хватало...

Шулла сделала большой глоток и отставила чашку, положила крупные ладони на мужнины плечи, размяла:

– Погоди бушуянить. Еще только рассвет забрезжил. Авось придет на поклон, как нормальный человек, и все решите. И от колдуна может быть польза.

– От обычного колдуна, может, и была бы, – пробурчал Первак, но пробурчал скорее досадливо, чем зло. Все ж трудно свирепствовать, когда любимая гладит да успокаивает. – Но то Змеелов...

– Да слухи это все. Колдун он самый обыкновенный, каковых на двенадцать дюжина!

– Слухи на пустом месте не родятся...

– Зато плодятся потом, что крысы. И поди пойми, которая первой уродилась. Дождись Змеелова, да поговорите с глазу на глаз. Будет с него толк, сердцем чую, что будет.

От эдаких слов Первак едва не взвыл. Бывают на свете колдовки, бывают волхвы и пророчицы. А есть его жена. Что Шулла ни скажет, все наоборот делается. Сердцем чуяла, что носит мальчика, – родила двух дочек. Чуяла теплую зиму – ударили морозы. Ночь костров она тоже пророчила мирную, а вона как повернулось.

– Может, взаправду стоит переговорить. Ну как нормальный мужик окажется?

Калитка скрипнула, и обнадеженный Первак приподнялся навстречу, но оказалось, то с ночной прогулки возвращается жирный полосатый кот. Староста схватился за кружку с медом, но к губам так и не поднес, лишь стукнул ею со всей дури по маленькому столику и крикнул:

– Ну так не идет же, паскудник!

Медовуха расплескалась, попала на штаны и рубаху, Первак скорее стер ее, покуда жена не заметила, но пятна все одно остались. Тогда Шулла отодвинула чашку подальше и уселась к мужу на колени – словно одеяло пуховое укутало! Мягкая и теплая, она умела окружить мужа любовью что двадцать лет назад, что нынче. Разве что держать ее стало самую малость тяжелее, но разве это беда?

Первак обхватил ее, насколько хватило рук, и уткнулся носом в пышущую теплом, как тесто всходящее, грудь.

– И за что мне такая ноша... – устало пробормотал он.

Шулла обняла мужа в ответ, а того, что вторая чашка с медовухой полетела на пол, никто уже и не заметил. Она прошептала:

– Кому-то же надо ее нести. Вместе управимся. Сердцем чую...

Змеелов не явился к старосте ни с рассветом, ни когда поднялись даже самые заядлые яровчанские лежебоки. Первак с женой успели приговорить медовуху, вздремнуть, проснуться, накормить и выгнать к пастуху скотину, проведать дочерей у тетки: не натворили ли чего? Но колдуна так и не было.

– Что же, – решил староста, поглаживая бороду, в которой прибавилось не так уж много седины за последние годы, – стало быть, пойду к нему сам. Чать, еще не старик, ноги не отсохнут. Если, конечно, – Первак нервно усмехнулся, – колдун тому не поспособствует...

– Ну и сходи, – поддержала его Шулла. – И я с тобой схожу.

– Вот еще! Мало мне одной напасти? А ну как сглазит?

Жена уперла кулаки в пышные бедра. Туго сплетенная коса ее лежала на высокой груди, хвостик покачивался из стороны в сторону, как хвост злющей кошки: сунься – задерет!

– А с меня как с гуся вода!

Но жена у старосты имелась одна, притом любимая. Так что он крепко поцеловал Шуллу и велел:

– Дома сиди. Пойду мимо Аши – малявок домой отправлю. Ты их, главное, займи получше, чтобы не продохнуть было. А то улучат момент и побегут выяснять, откуда враки про Змеелова берутся.

Шулла поджала губы, но перечить мужу не стала. Все одно потом у нее же совета спросит да все расскажет.

А Первак тем временем переоделся в чистое, подумал-подумал да и подвязал к поясу ножны с кривым, доставшимся от деда-шляха мечом. Управляться с тем мечом, если по правде, он не умел, но слыхал, что всего сподручнее рубить, сидя верхом. Пожевал губами около конюшни, но тревожить старую клячу Березку не стал.

Усмарь Лаз к своим годам был слеп, как крот, но вопреки этому видел и знал поболе некоторых. Он донес старосте о приплывшем на утлом суденышке чужаке, он же рассказал про беду с Костылем и про то, что назвался чужак Змееловом. Едва дневное светило вступило в свои права, Лаз же доложил, что обосновался Змеелов в доме покойника, ведет себя как хозяин и убираться восвояси, как, впрочем, и просить у старосты дозволения остаться, не собирается. А коли так, пора и самому старосте что-то сделать, а не сидеть на месте. Первак вышел со двора.

– Утречко доброе, батюшка!

При виде Первака старуха Лая расплылась в такой улыбке, какую впору назвать оскалом. И, хотя она сама годилась Перваку в бабки, низенько поклонилась.

– И тебе доброго денечка, бабушка. – Первак тоже поклонился. – А ты что здесь? Не ко мне ли? Дело какое?

Жила Лая на другом конце селения, почти у самого оврага, где после пропажи кукушки обосновалась добрая Айра, а ходила медленно. Чтобы застать старосту покидающим двор, ей пришлось бы самой подняться еще до рассвета.

Лая замахала руками:

– Что ты, Первак, что ты! Какое у меня может быть дело? Так, кости разминаю...

– Эка что любопытство с людьми делает! – пробормотал староста.

– Что говоришь?

Первак повысил голос:

– Любопытно, говорю, помогает ли!

– А как же! – Лая подхватила юбки и подбежала к старосте, как молоденькая. И верно, помогает... – Ты мне лучше вот что скажи. Колдун-то к тебе приходил? Ответ держал?

Признаваться, что сам направляется к Змеелову, Первак не хотел, но врать был не приучен.

– Да вот, как раз проведать гостя иду. Узнать, с добром к нам али с худом.

– Как же это может быть с добром, если с него смерти и начались?!

Первак нахмурился:

– Смерти?

– Покамест одна, – старуха заговорщицки наклонилась, – но помяни мое слово: ишшо будут!

– Тьфу на тебя, дура, – беззлобно сказал Первак. – Коли заняться нечем, шла бы, вон, пастуху помогла. Скотина последние дни беспокойная, парень один не справляется. Все больше проку, чем слухи разносить.

– Слухи на пустом месте не родятся, – прошелестела бабка, а Первак зарекся когда-либо так говорить.

* * *

Змеелов нашелся в избе покойника, как и донес усмарь Лаз. Видно, ночка выдалась у него та еще, потому что на окрик старосты никто не откликнулся, а когда Первак вошел в дом без спросу, обнаружил, что колдун сладко спит на постели Костыля, свернувшись калачиком, как младенец. Из-за занавески в женской половине доносилось ровное сопение: то никак не могла очнуться от колдовского сна бедная Блажа. Ну да ей и лучше проспать то, что увидал Первак. Покойник, нагой и искореженный, да к тому ж со вспоротой грудиной, лежал на столе. В избе витал дух смерти, крови и тухлой воды.

Кто знал Первака давно, мог бы сказать, что мужик он тихий да мирный. Но лишь до тех пор, покуда не случится несчастье. Тут-то он за своих становился горой, борода его, с редкими седыми волосками, по-боевому топорщилась, а голос набирал силу. Так вышло и на сей раз.

– А ну, кого это Лихо привело в Гадючий Яр?! – гаркнул он. – Ишь, разлегся!

Он ударил по ставням, кем-то заложенным на ночь, и в дом сразу хлынул свежий солнечный воздух. Кажется, даже мертвец вздохнул с благодарностью вспоротой грудью.

– Ты что творишь, нелюдь?!

Первак было кинулся к колдуну, готовый схватить его за грудки, но тот успел не только проснуться, но и неслышно встать и прикрыть балахоном искореженное тело.

– Ты, что ли, староста? – зевнул Змеелов.

– А ты, что ли, колдун? – не остался в долгу Первак. – Что творишь? Без спросу и дозволения, без благословения волхвы!

Колдун перебил:

– Тебе уже все донесли или рассказать что?

– Что мне донесли, не твоего ума дело. Рассказывай за себя.

Змеелов хмыкнул: рассказывай так рассказывай.

– Кто я такой, ты знаешь.

Первак кивнул. Кто не знает Змеелова? Вот только о том, что до минувшей ночи считал странствующего колдуна выдумкой, он умолчал.

– Три дня назад я узнал, что в Гадючьем Яре проснулась смерть.

– Как узнал? Три дня назад мы к празднику готовились, даже волхва дурного не чуяла.

– Как узнал – не твоего ума дело. – Колдун потянулся до хруста суставов; рубаха задралась, обнажая впалый бледный живот, изрезанный шрамами, и низ торчащих ребер. – Узнал – и все. Я спешил. Но обогнать гадюку мне не удавалось еще ни разу, не удалось и теперь.

– Враки. Ты явился на остров – и сразу нашелся труп. Откель нам знать, что не ты сам Костыля и убил?

Змеелов ошалело моргнул, обернулся к столу с покойником и моргнул еще раз. Видно, такая мысль ему в голову не приходила.

– Потому что, убей его я, вы бы не нашли труп, – просто ответил он. – Ну и еще...

Змеелов окинул старосту испытующим взглядом: достаточно ли крепок желудком? Пожал плечами и махнул: пойдем, мол. Открыл лицо покойника, на всякий случай не убирая балахона с грудины, и с усилием повернул голову Костыля. Две точки от укуса, едва заметные с вечера, на впалой щеке проявились сильнее, вокруг каждой виднелся синий ореол.

Староста осенил себя защитным знаком:

– Змеи местных не трогают...

– Это была не змея. Это была змеевица.

– Щур вырви тебе язык!

Но Щур просьбу не выполнил, и тогда Первак дернул себя за бороду, выдергивая несколько волосков. Растерянно посмотрел на них, хотел швырнуть на пол, но поостерегся и бережно спрятал в карман. Мало ли, колдун подберет? Едва слышно он прошептал:

– Нет в наших краях змеевиц! Нет и не было никогда! Да и существуют ли – бабушка надвое сказала!

Колдун времени зря не терял. Успел засучить рукава и умыться из небольшой бадейки в углу комнаты, пригладил вечно спадающие на лицо волосы, но те упрямо вернулись на место. Казалось, он вовсе не слушает бормотание старосты, однако выяснилось, что не упустил ни слова.

– Угу, и всех тех, кого я уже выследил и убил, тоже бабушка насочиняла. Ты небось до сегодняшнего утра и меня выдумкой считал, однако ж вот он – Змеелов. Стоит пред тобой и... – Голодное урчание в животе прервало ядовитую речь, и колдун закончил, задумчиво почесав ребра: – И, честно говоря, жрать хочет, как собака.

Не обращая внимания на Первака, он уже привычно полез по котелкам да кладовкам. Аппетит у Змеелова был знатный: всего-то ночь провел в доме Костыля, а проредить запасы снеди успел всерьез. Староста сцепил зубы. Ни поклона, ни спроса дозволения остаться он от колдуна не дождался. Ошиблась Шулла: толку с такого гостя не будет.

– Вот что, – решил Первак. – Сядь да послушай, что скажу.

Окорок, припрятанный в дальней части кладовки, заинтересовал колдуна куда как больше. Он выволок его в кухню и уселся, как было велено. Правда, уселся не на лавку, куда указывал Первак, а за стол, к покойнику. Еще и локтями подвинул тело, освобождая место для еды. Достал нож и принялся строгать мясо. В Гадючьем Яре так только рыбу жрали: большими кусками, не разжевывая. К чему беречь, если уж чем-чем, а рыбой остров не обижен? Мясо же берегли, доставали по праздникам и резали тоненько-тоненько, чтобы надолго хватило. Первак ажно слюну проглотил от зависти. А колдун, нахально чавкая, указал кончиком ножа на вторую лавку у стола:

– Ну? Говори, что хотел.

Сесть подле мертвеца не осмелился бы не то что староста, а и вообще никто. Разве что старая Айра при жизни не боялась и любила говаривать, мол, от покойников урону меньше, чем от живых. Но и выказать испуг никак было не можно.

Первак встал подле лавки и скрестил руки на груди:

– Вот что, мил члавек...

– ...Вали-ка ты подобру-поздорову? – со смешком перебил его колдун.

Первак нахмурился. Терпение его иссякало скорее, чем вода в Мертвых землях, о которых рассказывал дед.

– Да, – кивнул он. – Вали-ка. Гадючий Яр – остров особенный. Мы здесь все друг за друга держимся и со своими бедами тоже привыкли справляться сами. Без чужаков. Тем более без таких чужаков, как ты.

– Так уж и держитесь? – сощурился Змеелов.

– Да. Мы – семья. А в семье всякое случиться может. И склоки, и ссоры, и...

– Убийства?

Первак запнулся, но твердо закончил:

– И виновника, коли он имеется, мы тоже найдем.

Змеелов выслушал, подчеркнуто медленно прожевал и проглотил. Выпуклый кадык на его тощей шее судорожно дернулся вверх-вниз.

– Нет.

– Что?

– Нет. Я поймаю змеевицу и убью.

Первак побагровел:

– Кого убивать на нашем острове, мы решим сами! И помощники нам не надобны!

На что колдун спокойно ответил:

– А я и не помощник. Я Змеелов. Я ловлю змей. Не для вас. Не для покойников. Для себя. И я уйду тогда, когда посчитаю нужным. – Он внимательно оглядел старосту; Первак, хоть и был крепок и силой не обделен, отчего-то поежился. – Или попробуешь меня вышвырнуть?

– Убир-р-райся!

– И не подумаю.

– Здесь тебе не будет ни дружбы, ни подмоги. Змеевицу не поймаешь и сам сгинешь! Остров тебя не примет!

– С островом я как-нибудь договорюсь. А друзей мне и подавно не надо. Тем паче из вашего болота.

Тут-то староста и сорвался. Мирным и тихим его знали лишь те, кто не додумался слова худого сказать о месте, где прижился Первак. А место это он любил всем своим огромным сердцем. Руки сами собой сжались в кулаки, а тело бросилось вперед. Позабыв про меч у бедра, он замахнулся и ударил... ударил бы. Да только в глазах колдуна – черном и белесом, слепом, – вспыхнули зеленые искры. Он не вскочил, не отклонился. Битвы Змеелов не принял. Лишь взмахнул рукой, как будто комара сгонял. Казалось, не коснулся даже летящего в него кулака. Однако рука до самого плеча у старосты отнялась и потяжелела. Тот едва не упал с непривычки. А колдун отрезал себе еще пласт мяса и, запрокинув голову, медленно погрузил его в глотку:

– Уйду тогда, когда сам пожелаю.

Мало кто может выглядеть устрашающе с набитым ртом. Змеелов – мог. Первак баюкал отнятую руку и гадал, вернется ли та к нему, или теперь придется заново учиться лапти плести левой. Он бессильно крикнул:

– Не будет тебе здесь ничего! Ни встречи, ни доброго слова, ни... – униженный, он вцепился в остатки окорока, – ни жратвы!

Закинул кость на плечо, как дубину, и выскочил во двор. А Змеелов положил подбородок на сцепленные пальцы и задумчиво протянул в закрывающуюся дверь:

– Вот разве что последнее меня и напугало.

* * *

С крыльца староста скатился кубарем и едва не сбил идущего ему навстречу Василька.

– А ты здесь откель?! – рявкнул он, но, узнав сосельчанина, смягчился. – Тьфу, Вас, ты?

– И тебе не хворать, – хмыкнул Василь. – Что, с колдуном уже познакомился?

Староста крутанул торсом – отнятая рука заболталась, что веревка.

– Как видишь! Вот уж не думал, что меня, в мои-то годы, из дому будут вышвыривать, что щеня обмочившегося!

– Ну, зато хоть не с пустыми руками... Рукой, – хохотнул Вас.

Только тут Первак понял, что шел Змеелову показать, кто в Яре за главного, а убрался, один окорок отвоевав, да и тот почти что съеденный.

– От нелегкая! – Он плюнул под ноги и впихнул обстругыш Василю. – Он мне и не нужен был. От вредности забрал... А ты чего к... этому? Неужто успел уже, погань колдовская, что-то натворить?

Василь смущенно почесал правую руку. Та хоть и двигалась, но слушалась пока хуже левой.

– Да это как сказать... Я тетку Блажу забрать. Негоже ей в доме с покойником. Пусть бы у нас пожила...

– Это где, интересно? Вам троим и так места не хватает, а скоро четвертый... А знаешь что?

Первак обернулся на избу покойного Костыля. Изба у него была не сказать что дивно богатая, но поболе василевской. Да и за безумной Блажей, оставшейся без сына, присмотр нужен. Он заговорщицки поманил к себе Василька:

– Мы лучше вот как сделаем...

* * *

Имелась у Василька привычка. Дурной ее не назвать, скорее даже дельная. Вставал он всех первее, еще петухи и те сонно клонили головы, зато Василек уже и траву накосит, и коней из ночного пригнать поможет, и дров наколет. К вечеру, ясно, первым и носом клевать начинал, но зато хозяином в доме был – залюбуешься!

Ирга же, напротив, ночью при светцах и шила, и вязала, и посуду мыла. Иной раз и светец не нужен был: глаза привыкали к темноте, работалось легко и радостно. Звенигласка все дивилась, как это: брат с сестрой, а словно на разных концах земли выросли?

Словом, когда Ирга свалилась с печи из-за дурного сна, Василек уже вовсю хлопотал по хозяйству. И, пока сестра толком не проснулась, успел убежать еще по какому-то делу. Потому, пропалывая грядки вместе со Звениглаской, Ирга нет-нет да поглядывала через забор: не мелькнет ли рыжая макушка?

В их овраг дневное светило приходило поздно, работать было свежо и в полдень, и после, когда остальные яровчане потихоньку прятались в тень. Но то ли дурной сон сказался, то ли то, что добрую половину ночи Ирга провела с колдуном, боясь не то что сказать лишнего, а и вздохнуть, – работа валилась из рук. От Звенигласкиного труда тоже толку было мало: ни наклониться из-за необъятного пуза, ни ведро с водой принести. Знай оттаскивала охапки сорной травы. Но и тут оказалась не ко двору.

– Ох!

Беременная сморщилась и схватилась за живот. Сорняки так и полетели на землю. Ирга наперво вскочила поддержать Звенигласку под локоть и потом только досадливо выругалась:

– Сказано ж было: дома сиди! А ежели разрешишься мне посередь двора, что делать будем?!

Что было страшнее: роды в неурочный час, не под крышей и без мужа или само явление сыновца на свет – Ирга ответить затруднилась бы. Нутром только чуяла, что грядет нечто, что навсегда лишит ее и брата, и родного дома. Звенигласка же знай улыбалась и ласково наглаживала живот:

– Не пугайся, серденько! Толкается Соколок. Хочешь потрогать?

Она взялась за запястье Ирги, но та в ужасе вырвала руку. И, озлившись сама на себя, рявкнула:

– Молчи, дура! А если имя нечистик какой услышит? Себя не бережешь, так ребенка побереги!

По-хорошему, вне защиты родных стен и вовсе не следовало говорить, что баба в тяжести. Лихо незряче, зато слух у него – обзавидуешься! И поди потом выпроводи, коли прицепится... А Звенигласку разве заставишь молчать?

Но того больше Иргу напугало другое. Ну как Змеелов ночью сказал правду? Что, если Ирга и впрямь переняла колдовской дар? Не от Айры, нет. Добрая старушка всем хороша была, каждому помогала и враки сказывала – заслушаешься! Но дар ее был светлыми богами даден, а никак не Безлюдьем. И белые ленты на дереве, что выросло на болотах, лучше всего то доказывали. Но что, если мать, которую Ирга и не помнила толком, не просто исчезла, а оставила после себя наследство? Что, если отец, которого брат с сестрой в глаза не видали, хранил страшную тайну? Что, если Ирга – колдовка? Не ровен час, навредит младенцу, сама того не желая. Или желая?

Звенигласке до тяжких Иргиных дум дела не было, в ее светлой головушке черные мысли не задерживались. Она виновато улыбнулась:

– Я присяду... Отдохну маленько. – И вдруг позвала так отчаянно, как будто силилась докричаться до другого берега озера: – Ирга!

Рыжуха поспешила вернуться к работе. На Звенигласку она старалась не глядеть и откликнулась едва ли не со злостью:

– Ну чего тебе еще?

– Спасибо... – стушевалась Звенигласка. – За... за все спасибо.

Ирга махнула рукой, дескать, не до тебя. А сама подумала, что хорошо бы Гадючий Яр проглотил ее, как болото глотает покойников. Авось тогда сердце не рвалось бы на части.

А Звенигласка возьми и завой! Крупные слезы покатились по щекам, небесно-синие очи заволокло тучами. У Ирги сердце сжалось: вспомнила, как вытаскивала из мутной водицы скулящий грязный комочек, над которым надругался не человек даже, а самый настоящий нелюдь. Это ж каким зверем надобно быть, чтобы зажечь в круглых наивных глазах пламень ужаса?

Ирга и не поняла, как метнулась к ятрови, как прижала ее зареванное лицо к груди. Все ж они с Васильком хоть и разные были, а из одной утробы вышли и оба супротив Звенигласкиных слез ничего сделать не могли... А та вцепилась в Иргин сарафан, словно рыжуха сбежать чаяла, и, глотая рыдания, выдавила:

– Прости меня, серденько! Прости дуру-у-у-у!

– Ну что воешь, что? Не ровен час, соседи сбегутся, решат, режу тебя!

Как так вышло, Ирга и сама затруднилась бы сказать, но скоро они со Звениглаской уже сидели подле узловатой старой яблони, что давно не приносила здоровых плодов, но срубить ее не поднялась бы рука ни у Ирги, ни у Василя. В детстве они с братом прятались от Айры в ее ветвях, коли натворили чего, а иной раз и вовсе залезали просто так, поболтать босыми грязными ступнями, рассказать друг дружке, какие мысли в голове роятся и о чем мечтается. И вот теперь в тени этой самой яблони Ирга баюкала затихающую Звенигласку, гладила по русым волосам и шептала:

– Все хорошо... серденько. Я тут. Василька сейчас дождемся, он за тебя кому хочешь голову отвернет. Только не плачь...

Шептала, а сама думала, что за неведомая сила заставляет ее утешать ятровь. Уж не та ли самая, что когда-то толкнула в озеро, чтобы вытащить на берег измученную чужачку?

Звенигласка всхлипнула:

– Не надо Василька. Я провинилась, мне и ответ держать...

Узкая ладонь замерла на русых волосах.

– В чем провинилась?

Звенигласка вся съежилась:

– Я как лучше хотела... Он ходил все, ходил... Вздыхал, спрашивал... А Василек и не заметил бы, кабы я не указала... А вон оно как повернулось... Ты прости меня, серденько, прости дуру-у-у-у! Окажись ты на болоте с ним вместе, ужас что сталось бы! Я нипочем бы себе не простила!

Ирга закаменела и процедила сквозь зубы:

– О ком говоришь?

– О... о Костыле... – Почуяв, что подруженька боле ее утешать не станет, а то и вдарить может, Звенигласка села. Потянулась взять Иргу за руку, но не рискнула, только подол ее зеленого сарафана расправила. – Неужто не замечала, как он по тебе вздыхал? Как гостинцы да подарки носил, как норовил в гости заглянуть, когда ты дома...

И верно: приносил, норовил. Не замечала... Ирга закусила губу.

– Так и что же?

– Ну, я и... Василь бы сам не заметил, а я указала. И перед Ночью костров, когда в баню вместе... Они и поговорили, – закончила Звенигласка шепотом. – Костыль упросил Василька тебя на праздник не звать. Хотел сам с тобой об руку пойти. Но ты... Мы поругались, и ты убежала, и он не успел. А успел бы – еще неизвестно, кто бы мертвый на болоте лежал.

– Вот оно как. – Всего больше Ирга хотела накричать на ятрову, а то и садануть промеж глаз, как тому женишку несостоявшемуся, дабы не лезла не в свое дело. Ведь, кабы не она, никто мертвый на болоте не лежал бы: ни Ирга, ни Костыль. Кабы не Звенигласка, не попался бы никто страшному чудищу из топей, а Змеелов не приплыл бы в Гадючий Яр и не открыл бы ей, Ирге, тайну колдовского дара. Она задумчиво повторила: – Вот оно как...

Поднялась и, не отряхивая подола, пошла прочь. Взрыхленная корнями сорняков земля холодила босые ноги, колкие листья оставляли царапины, но Ирга их не чуяла. Она пересекла огород и пошла дальше. И тут-то, как нарочно, на глаза попался Василек.

Брат шел в сторону дома, но не спустился в овраг, а завернул к забору соседки бабки Лаи, окликнул работающего во дворе парня:

– Дан! Поди сюда, дело есть!

Но прежде чем тот выполнил просьбу, вверх по склону оврага взбежала Ирга. Взбежала и с разгону ударила брата в грудь. Тот пошатнулся от неожиданности, но устоял:

– Ты что?!

Девка тяжело дышала, а в глазах ее горел такой пламень, какового прежде брат не видывал.

– Вот, значит, как! – крикнула Ирга. – Нашел, кому меня отдать, чтобы вашей семье не мешала, да?

Вот теперь Василь взаправду чуть не упал. Он покраснел, как рак вареный, и понизил голос:

– Ты чего кричишь? Отойдем в сторонку, поговорим...

– Хочу – и кричу! Все надеешься соседям хорошим показаться? А сам-то, сам?! Дан, слышь, Дан!

Дан слышал: уши развесил и дыхание затаил, чтобы ничего не пропустить. На бабку он в тот миг походил так, что не отличишь. А Ирга продолжила:

– Представь, Дан, меня родной брат пьянице Костылю продать хотел! Нарочно на праздник одну оставил, чтобы Костыль подстерег и под кустом повалял! И что же потом, Вас? Надеялся, что после такого я за этого придурка замуж пойду и вам со Звениглаской мешать перестану?

Василек до того был красным, а тут весь побелел:

– Что несешь, дура? «Под кустом...» Да я б и не помыслил...

– Полноте, братец! Костыль сам сказал, как ты его упрашивал меня потискать! А ты что же, приплатил али эта пьянь забесплатно меня поругать готов был?

Василь сжал кулаки и тихо-тихо, не пытаясь перекричать сестру, процедил:

– Если он и впрямь такое сказал... Будь Костыль жив, я бы сам его убил.

Иргу как ледяной водой окатило. Она сказала:

– Но он не жив. И я тоже могла бы лежать с ним рядом. Все потому, что вам со Звениглаской опостылела. Так зачем ты тогда меня у колдуна забирал? Оставил бы. Кому какое дело, что он со мной сотворит?

Василек будто обрадовался, что нашелся кто-то, на кого можно выплеснуть накопленную злость:

– Колдуну твоему недолго Гадючий Яр бередить осталось. – Он повернулся к Дану. – Первак мужиков покрепче собирает. Все вместе чужака с острова изгоним. А не захочет миром... кости поломаем, в лодку кинем, на воду спустим, и пусть небесные пряхи ему судьбу выбирают. Пошли.

Дану только предложи кулаками помахать! Бросил лопату, подвернул рукава и затопал вперед Василька. Ирга же удержала брата:

– Что вам колдун сделал? От него, может, острову больше пользы, чем от тебя!

– Чтобы решать, от кого польза есть, а от кого нету, у нас староста имеется. А ты... иди домой. Вернусь – поговорим. Друга подговорил... Придумала тоже...

– Стало быть, мертвому пьянчуге ты веришь, а сестре – нет?

– Костыль хорошим человеком был. И если спьяну какую глупость ляпнул...

– А если бы сделал?

– Что?

– Что слышал. Если бы не ляпнул, а сделал? Все равно все вокруг хорошими были бы, а сестра плохой?

Василь низко опустил голову, будто бы силясь сдержать слова, что рвутся из горла. Но не сумел. Он схватил Иргу за плечи и пытливо заглянул в глаза:

– А чья в том вина? Айру все любили, потому что она добра была. За белыми лентами на ее дереве ветвей не видно. А ведь жила она на отшибе и выросла сиротой, как мы с тобою. А ты?

– Что я?

– А ты нарочно супротив себя... супротив нас обоих соседей настроила! Убудет от тебя, если на праздник явишься? Если поздороваешься или с другими девками на засядки сходишь? Сколько раз замуж тебя звали, и что же? Некого винить в том, что тебя никто не любит! Только себя саму! Никто тебя не обижал и никто не желал зла. И мы со Звениглаской тоже слова худого не сказали, хотя, может, ты и впрямь лишняя в нашем доме!

Выпалил – и замолчал, тяжело дыша, как после долгого бега. А Ирга только спросила:

– В вашем доме?

Едва договорив, Василь пожалел о сказанном, но слово – не ручеек, его в другую сторону не поворотить...

– Ирга, постой!

Она не ответила. Шла быстрей и быстрей, и с каждым шагом решимость ее крепла. Ирга направлялась к дому, где когда-то жил Костыль. К дому, нынче присвоенному колдуном. Никто не прогонит Змеелова с острова, потому что, быть может, он единственный, кому нужен яровчанский перестарок.

* * *

День у Змеелова не задался еще с вечера. Колдовать пришлось много. Сначала – чтобы угомонить местного смельчака. Такие всегда находятся: первыми выходят из толпы, первыми оказываются недовольны, первыми лезут в драку. С мальчишки хватило отнятой руки. К счастью, за сестру он трясся, как лист на ветру, и, едва колдун пригрозил ей, стал тише травы. Потом откуда ни возьмись выскочила эта сумасшедшая. Змеелов покосился на занавеску, отделяющую кухню от женской половины избы. Разум женщины был слаб, так что над ней пришлось колдовать всего дважды: когда привезли покойника, чтобы не мешала, и утром, вскоре после ухода старосты. С этой надо было что-то решать. Под заклятием баба могла находиться хоть сто лет, но поди угадай, не станет ли волшебный сон для измученного рассудка вечным.

После он колдовал над покойником. Искал все, могущее указать на происхождение змеевицы: нитки от одежи, крохи земли, запах, вкус... Даже разворотил бедняге грудь и разобрал на мельчайшие частицы яд, что свернул кровь прямо в жилах. Но гадина была хитра: никакая ворожба не нашла убийцу среди жителей деревни. Все следы замела!

Но хуже того оказалась колдовка. Если девка взаправду не знала о даре, то тем хуже, ведь сил, чтобы бороться с ней, Змеелов потратил немерено. Заклятье, что другого лишило бы воли, рыжая откинула, как выловленный из реки дырявый сапог. Когда же колдун подчинил себе тело покойника, девка испугалась до дрожи в коленях, но все равно дала отпор. Змеелов задумчиво ковырнул пальцем россыпь мелких ожогов на ладони: каждая искра Безлюдья обожгла его, что головешка. Его! Колдуна, имя которого знающие люди боятся произносить вслух, а незнающие вовсе считают вракой! Да, девка попалась, каких поискать... Встреть он ее раньше...

Впрочем, к чему думать о несбыточном? Змеелов умылся в третий раз за день, но холодный пот тут же снова выступил на висках. Живот крутило, и колдун отправился поискать съестного, хоть и знал, что все мало-мальски пригодное к еде без готовки уже употребил.

В дверь забарабанили тогда, когда он раздумывал, потратить ли последние силы на растопку очага или пойти помириться со старостой, дабы тот обеспечил пришлеца всем необходимым. Дожидаться, пока отворят, стучавший не стал, сразу толкнул дверь. На пороге стояла рыжая колдовка. Запыхавшаяся и злая – как и всегда, когда Змеелов видел ее.

– Тебя мужики бить идут! – без предисловий выпалила она.

Змеелов устало вздохнул:

– Уже? Что-то в этот раз рано...

Она от удивления разинула рот и так стала походить на девчонку любопытную, что колдун не сдержал улыбки. Впрочем, улыбка его больше походила на оскал, за который девка ее и приняла. Но не напугалась и не попятилась, а спросила:

– Не боишься?

– С чего бы?

– Кости поломают, в лодку бросят и от берега оттолкнут, – пояснила она на удивление спокойно.

Змеелов хмыкнул:

– Ну, пусть попробуют. А ты что, спасать меня примчалась, лягушонок?

Ирга облизала губы:

– Упредить...

– Не надо было. Теперь на тебя же соседи и озлятся.

Она помялась на пороге, не решаясь сразу переступить, но все же вошла внутрь и притворила дверь:

– Вот уж не мне того бояться. Меня и так весь Гадючий Яр не переносит.

– И как, нравится?

– Что?

Колдун подошел близко-близко, так, что ощутил запах ее кожи. Он был сутул, и наверняка девка только сейчас поняла, что ростом его боги не обидели. Ногтем убрал рыжую прядь, прилипшую к взопревшему лбу:

– Нравится, когда тебя ненавидят?

Ирга не ответила. Змеелов взял ее за плечи и отодвинул в сторону от прохода:

– Потому что после того, что случится, начнут.

Ирга с силой потерла лоб, а когда Змеелов вышел на крыльцо, кинулась за ним:

– Что случится?

* * *

Мужики из окрестных домов потихоньку стягивались к Костылеву двору. Дан, Ржан, Буян, даже дедок-усмарь Лаз – никто не остался в стороне. Вел их решительный староста. Правую руку он подвязал к плечу, чтобы не мешалась, зато в левой нес кривой шляховский меч, и только Шулла знала, что меч тот не точили с самого рождения Первака.

Змеелов потер ладони, меж ними сверкнула зелень.

– А вот что, – негромко ответил он на вопрос, на который Ирга уже и не ждала ответа.

Первак, как водится, вышел вперед и взял слово. Василь стоял с ним рядом, скрестив руки на груди и осуждающе посматривая на сестру.

– Стало быть, так, – начал староста, – гостем я тебя звать не буду, потому как гость ведет себя иначе. Ты же явился без приглашения, напугал людей, неясно еще, не убил ли одного из нас. Ты занял дом покойника, изувечил тело и не даешь честь по чести вернуть его острову. Ты не захотел вести разговора, как подобает любому на твоем месте, а еще... – Первак дернул плечом: скрыть свой позор он не пытался, – отнял у меня руку. Нужно ли что-то добавить, или без того ясно, что лучше бы тебе убраться восвояси?

Змеелов убрал за уши темные с проседью волосы и задорно улыбнулся. После завел руку за спину и, угадав, где стоит Ирга, дернул ее вперед и по-свойски обнял.

– Еще девку похитил и против воли держу, – нахально добавил он. – Надругался вот над ней. Надругался же, да? – напоказ спросил он у Ирги. Та опешила, и колдун ответил за нее: – Не, говорит, это по доброй воле было.

Кто-то хохотнул, оценив шутку, а Василек так челюсть и уронил:

– Рот закрой, ты!

Он кинулся в драку, но Первак сдвинул брови к переносице, и Дан с кузнецом Буяном удержали Василька. Но, раз вспыхнув, тот уже не мог остыть:

– Врет он все! Скажи им, Ирга!

Рыжуха из вредности вцепилась в локоть колдуна, склонила голову к его плечу и фыркнула:

– А что, братец, тебе завидно? Сам же жениха мне подыскивал, так погляди, какого я добыла!

Первак осуждающе поджал губы. С нравом рыжухи он тоже сталкивался не раз и не два, знал, что Ирга за словом в карман не полезет, а уж если что-то себе придумала, то ее и сама волхва не переубедит. Он закончил коротко:

– Убирайся прочь, чужак. Уйдешь сейчас – уйдешь целым.

– Или.

– Что?

Змеелов повторил:

– Я выбираю: или.

– Что ж, твое право, – кивнул Первак. – Парни! Да смотрите, не насмерть...

То, что сталось дальше, битвой было не назвать. Да что уж, знающий человек постыдился бы такое называть и дракой. Яровчанские парни умели махать кулаками, если придется. Да, мало кто из них знал, за какую сторону меча держаться, и даже Первак, явившийся с дедовым наследством, все больше не клинком рубил, а норовил достать противника ножнами по темени. Однако ж в потасовке каждый побывать успел. Но не с колдуном.

Змеелов не носил при себе оружия. Захудалого ножичка и того у него не было. Да и зачем, если достаточно щелкнуть пальцами, коснуться противника – и тот лишался ноги или руки.

Пахло горелым деревом, зеленые искры вспыхивали и сыпались на землю, где гасли под подошвами сапог. Кто-то ругался; дедок Лаз от греха подальше пятился к калитке. Яркий свет – и кузнец Буян упал навзничь недвижимый, только глазами страшно вращает! Тогда-то Ирга уразумела, что добром не кончится. Первак отмахивался ножнами, не позволяя колдуну коснуться себя, Василек догадался выставить перед собой вилы. Те же, кто не был так ловок или сообразителен, нападать уже не спешили. Василь теснил Змеелова к стене, и тот вроде поддавался. Но в какой-то миг ударил по железным зубцам, крутанулся прямо по древку и хлопнул Васа по плечам. Руки у того сразу обвисли, а Ирга, хоть и злилась на брата, вскрикнула. Насколько сильна магия колдуна? Что, если не руку он захочет отнять у человека, а жизнь? Остановит сердце, погрузит в вечный сон... Мало ли на что способен Змеелов!

– Хватит! – взвизгнула она. – Хватит!

Куда там! Один за другим мужики отступали. Кто с потерями, кто подобру-поздорову. Змеелов же встал посередь двора, слегка прикрыв веки, и из-под них лился зеленый свет. Василь все никак не успокаивался. Ногами затоптал бы, зубами бы в горло вцепился! А Змеелов ждал.

– ОН МОЙ ГОСТЬ!!!

Никогда прежде Ирга так не кричала. Горло сразу же обожгло огнем, но цель была достигнута: растерявшись, мужики повернулись к ней. Девка прокашлялась, начала говорить, но оказалось, что сорвала голос. Пришлось мужикам шикать друг на друга и подойти ближе, чтобы разобрать шепот.

– Колдун мой гость! – выдавила Ирга и, вдохновленная собственной ложью, продолжила: – Костыль в Ночь костров ко мне сватался! Вас и Звенигласка подтвердят, спросите! И я согласилась! Теперь Костыля... жениха моего не стало, и я прошу Змеелова узнать, что за чудище убило его! Вы не смеете прогонять колдуна, потому что он гость в... моем доме!

Первак задумчиво почесал ножнами бедро и повернулся к Василю:

– Сестра твоя правду говорит? Костыль к ней сватался?

Вас побагровел, но выдавил:

– Сватался или нет, тому я свидетелем не был. Но... собирался.

Староста досадливо ударил себя по бедру:

– За такого гостя ответ держать – врагу не пожелаешь. Признай, Ирга, колдун заставил тебя то сказать?

Змеелов смотрел на нее пытливо, все прочие – осуждающе. Ирга вскинула подбородок и твердо ответила:

– Нет. Я попросила колдуна остаться. Он найдет гадюку, а еще... – Лихое чувство накрыло вдруг колдовку. Лихое и сладкое. Она закончила: – А еще он взял меня в ученицы!

Брови Змеелова взметнулись вверх, но ничем боле он удивления не выказал, а через один удар сердца снова стал спокоен, как омут. Он сказал:

– Как интересно получается! Ты, староста, пенял мне, что не соблюдаю ваших законов. А теперь выходит, что по этим самым законам ты не можешь выгнать меня из Гадючьего Яра. Что делать будешь?

Староста ответил коротко:

– Придумаю.

Взялся за ноги лежачего кузнеца, подозвал Дана, чтобы тот помог выволочь его. Один за другим мужики покинули Костылев двор. Остался лишь Василь. Руки его бессильно свисали вдоль тела, зато ярости хватило бы на десятерых.

– Убирайся прочь с нашего острова! – взревел он. – Никто тебе не рад!

Змеелов невозмутимо пожал плечами:

– Этот остров такой же ваш, как и ее. Верно, лягушонок?

Ирга кивнула.

– Да. Иди домой, Вас. Иди. К. Себе. Домой, – отчеканила она.

Ему словно пощечину дали. Василек часто заморгал, открыл рот, да так с открытым ртом и пошел прочь. Немалых сил стоило Ирге не броситься вослед за братом...

Когда двор покинули все, Змеелов медленно и тяжело поднялся по ступеням и отворил дверь. Ирга вошла в дом с ним.

– Ученица, значит? – хмыкнул колдун.

– Ученица. Возьмешь?

– Жрать готовить умеешь?

Ирга хмыкнула: кто ж в деревне не умеет?

– Ну так иди и приготовь, – гаркнул Змеелов, после чего покачнулся и свалился на пол лицом вперед.

Глава 6

Незрячий

Как люди болеют, Ирга видала не раз. Видала, как мучаются падучей и как умирают. Но тому, что творилось со Змееловом, названия не было.

Сначала тело его извивалось в страшных судорогах, обозначились жилы, и казалось, что под бледной кожей ползает нечто живое. После из его рта, ушей и ноздрей полилась вязкая жижа, которую можно было бы принять за руду, не будь она черной и не плавай в ней зеленые искры. Когда колдуна прошибал холодный пот, Ирга обтирала ему лицо мокрой тряпицей. На помощь позвать было некого: всякий, найди он Змеелова таким, поспешил бы избавиться от незваного гостя. Потому Ирга бессильно и зло ругалась:

– Ну давай, помри мне еще! Нашел время...

Рубашка колдуна вся стала мокрой и грязной. Отбросив смущение, Ирга стянула липкую ткань с измученного тела.

– Да уж... – выдохнула она.

Колдун был безнадежно болен. Тонкая, слишком сухая кожа плотно обтягивала кости, живот провалился так сильно, что казалось, требухи в нем не было вовсе, холодный пот снова и снова выступал на висках, а седины в волосах, кажется, прибавилось со вчерашнего дня. Грудь и плечи полосовали бессчетные следы от когтей и зубов. Иные свежие, едва запеклись, иные старые, опознать которые удавалось лишь по огрубевшей коже. А напротив сердца шрам был такой, получив какие люди обыкновенно не выживают. Но то люди, а Змеелов – колдун. Всего страшнее был слепой глаз. От брови до скулы его перечеркивал уродливый рубец. Сам же глаз, белый в обычное время, сиял зеленым огнем. Ирга хотела прикрыть его чем-нибудь, но вместо того зачем-то подняла веко и заглянула, как до того глядела в глаза покойнику.

Змея обвивала его тугими кольцами, но в том не было жажды убийства. Напротив, объятия были ласковы и бережны. Она не душила, а обнимала. И сам Змеелов походил на себя не больше, чем полный силы лебедь на уродливого птенца. Он был красив, тот Змеелов, которого Ирга видела впервые. Волосы черны как вороново крыло, глаза – бедовые темные глаза – полны огня и страсти, оба зрячие, а под кожей перекатывались крепкие мышцы. Но сил этих мышц не хватало, чтобы высвободиться из объятий змеевицы.

– Ты будеш-ш-ш-шь мой. Мой, слыш-ш-ш-шиш-ш-шь? Я не отпущ-щ-щ-щу тебя!

Вокруг не было болота. Не было густого леса, поля или дороги. Змеевица обнимала его там, где всего меньше ожидаешь встретить чудище, – в богато убранной комнате, на мягкой перине. И лицо... лицо ее было красивее всех лиц, что когда-либо Ирга встречала! Она никак не могла разглядеть его получше, подалась вперед, а змеевица вдруг вытянулась струной и сорвалась с места, как выпущенная стрела. Прямо на Иргу.

Колдовка отшатнулась, тяжело дыша. Змеелов все так же лежал на полу, но его тело больше не танцевало корчами. Он был худ и с проседью в волосах. Он был тем, кем стал после встречи со змеевицей. Ирга на коленях подползла к нему и взяла за руку.

* * *

Едва колдун пришел в себя, тотчас же выказал недовольство:

– Нет уж, такие ученицы мне и даром не нужны, и с приплатой! Я велел пожрать приготовить!

– А потом завалился на пол и чуть не подох! – отбрехалась Ирга, втайне радуясь, что к Змеелову возвращается его прежнее расположение духа.

– Вот тебе первый урок: если я что-то приказываю, выполняй немедля!

– Тогда тебе тоже урок: когда тебя спасают, надо говорить спасибо!

– Когда это случится, непременно скажу! А теперь делай то, ради чего вас, баб, на свет рождают! Растопи печь да свари чего-нибудь пожирнее.

Колдуна трясло, и девка сочла за благо и впрямь протопить избу. Не ровен час, замерзнет насмерть в середине лета, вот смеху-то будет! Она буркнула:

– Гадючий край сырой... Приезжие часто хворают.

Змеелов как-то странно усмехнулся, в углу его рта надулся черный пузырь. Мужчина вытер его запястьем и тут только заметил, что сидит без рубахи.

– Что, воспользовалась моей беспомощностью, чтобы надругаться? – неловко пошутил он.

Ирга фыркнула:

– Над чем там надругиваться! Кожа да кости!

Но сжалилась, подошла и протянула руку: подымайся, мол. Змеелов покачал головой и предпочел опереться спиной о стену, подтянул к себе ноги и со стоном уперся лбом в колени:

– Моя хвороба не от вашего острова...

– Что?

Пришлось отнять лицо от коленей и раздельно повторить:

– Моя хвороба не от вашего острова. Меня убивает колдовство.

Ирга так рот и разинула:

– Быть не может! У колдунов здоровье крепкое, их ни стужей, ни заразой не взять!

– Не взять... – пробормотал Змеелов и добавил: – Вот только я не колдун.

Полуголый, тощий, бледный, съежившийся, он не вызывал ужаса. Скорее жалость. И, что уж, жажду накормить поскорее. Поэтому Ирга не стала боле спорить и в самом деле взялась за готовку. К тому ж в кухне она была ловка, сколько себя помнила, и привычное дело успокаивало. Одна беда: посередь избы все так же лежал на столе покойник. И хоть теперь искореженное тело укрывал балахон Змеелова, спокойнее не становилось. Не рискнув снять с Костыля плащ (ну как снова схватит?!), Ирга сбегала на женскую половину. Там, улыбаясь во сне, лежала несчастная Блажа. Отчего-то на глаза навернулись слезы, и девка зло утерла их грубым льняным рукавом. Она поправила подушку вдовы и шепнула:

– Не бойся, одна не останешься...

Одеяло, хоть оно Блаже навряд было нужно, она забрать не решилась. Нашла потрепанный тулуп и вынесла колдуну его:

– На, не мерзни.

Тот не стал возмущаться, что одежа женская. Да и заметил то навряд. Одарил Иргу неприязненным взглядом, но взял.

– А теперь сказывай, – велела она.

– О чем?

– Все видали, как ты магичил. Я сама видала. Кто же ты после этого, коли не колдун?

Нож легко застучал по дощечке: настругал морковку, нарезал лук, покрошил репу... Ирга любила этот звук, от него делалось спокойно. Успокаивал он, кажется, и Змеелова. Тот молчал долго, раздумывая над вопросом. Наконец со смешком ответил:

– Кто же? Пожалуй, дурень.

Ирга вздохнула. Из этого каждое слово раскаленными щипцами вытаскивать придется, не иначе. Она покидала овощи в чугунок, сдобрила крупой, какая побыстрее сварится, добавила жирную рыбу. Благо закрома у покойного Костыля не пустовали. Как знать, может, и правда хорошим женихом был бы? Отправив чугунок греться, Ирга одернула рукава и села на пол подле Змеелова:

– Ну?

– Ты, лягушонок, знаешь, кто такие колдовки и колдуны?

– Будешь звать меня лягушонком – травану.

– А?

– Меня Иргой зовут.

– Хорошо, лягушонок. Пусть тебя зовут Иргой. Отвечай на вопрос.

Всего больше хотелось дать поганцу затрещину, но тот едва оклемался благодаря запаху съестного, так что Ирга повременила.

– Ну, как... Те, которые магичить умеют.

– А как так получается, что одни могут магичить, а другие нет, знаешь?

Когда запах стал особенно густым, живот у мужика громко, требовательно заурчал.

– Ну скоро там? Кипит уже все!

– Не кипевши – не сварится, – рассеянно отозвалась Ирга, а сама задумалась. И правда, как? – Наверное, боги так велят...

– Боги... Ну, может, и боги. Дело вот в чем: есть на свете Лю́дье – и есть Безлюдье. Они живут отдельно друг от друга, как земля и вода.

– Земля и вода на берегу встречаются.

– Вот-вот. Людье с Безлюдьем тоже, случается, сталкиваются. И тогда из-за границы может вырваться чудище.

– Как змеевица?

– Да. Может вырваться змеевица. Прикинуться человеком. – Голос Змеелова стал глухим и хриплым, похожим на карканье одинокого ворона. – Детей завести... Может, да... А может из-за границы ветром повеять. Как от воды ночью. И те, кого коснется дыхание Безлюдья, становятся его частью. Оно всегда отзовется и всегда даст им сил, чтобы ворожить.

Змеелов обнял колдовку за плечи и заговорщицки склонился к ее лицу. Скулы над впалыми щеками, казалось, способны кожу прорезать, а который глаз пугал больше: лихорадочно блестящий зрячий или белесый слепой, девка затруднилась бы ответить. Колдун помолчал и растянул тонкие губы в ядовитой усмешке:

– Если, конечно, найдется тот, кто научит правильно просить.

Ладонь, что покоилась у Ирги на плече, ласково поглаживала, как бы уговаривая. Измученное лицо Змеелова было совсем близко. Как же отличалось оно от того, что показалось в видении! Мужчина исхудал, да, но изменилось в нем и еще что-то. Что-то, чему девка пока названия не дала бы. Котелок в печи вспенился и забурлил.

– Сдается мне, ты сильно недоговариваешь! – крикнула Ирга на бегу, торопясь спасти похлебку. Вынула чугунок из устья и наставила освободившийся ухват на колдуна. – Ты не колдун, но колдуешь. А я колдовка, но знать не знаю, как магичить.

Змеелов плотнее запахнул тулупчик. В избе от печи стало невыносимо жарко, Ирга все посматривала на дверь: распахнуть ли? А этот кутается!

– Я не колдун. Я заплатил Безлюдью, чтобы получить свою силу.

Ирга растерянно опустила ухват:

– Чем можно расплатиться с Безлюдьем?

Змеелов молча указал на слепой глаз. После вытянул костлявую ногу, на которую прихрамывал. И наконец провел рукой вдоль тела сверху вниз:

– Я таким не родился. Безлюдье жрет меня каждый раз, когда я беру у него. Поэтому дай наконец еды, а то я в самом деле подохну!

Ирга метнулась к печи так быстро, как будто от этого зависела чужая жизнь. Смех смехом, но выходит, что так оно и было... Обжигаясь, наложила полную мису похлебки. Крупа осталась недоваренной, но кому теперь до этого дело? Поскорее подала. Колдун сначала даже ложку не взял, хлебнул прямо через край и не поморщился, несмотря на то что вар был – чистый кипяток. Облизнулся и причмокнул, но заметил:

– Несóлено.

Ирга всплеснула руками. За разговорами в самом деле запамятовала! Дернулась...

– Не суетись. Сойдет.

Миса опустела прежде, чем Ирга успела снова усесться рядом. Змеелов вернул посуду и потребовал:

– Добавки.

Теперь у него нашлись силы подняться и, кажется, ненадолго появился румянец на щеках. Вторую порцию он уже ел как человек, а не как зверь, – за столом. Впрочем, на том же столе лежал покойник, так что это еще как посмотреть.

Ирга докумекала:

– Поэтому ты так хотел, чтобы в мертвый глаз заглянула я. Тебя за каждое колдовство Безлюдье жрет...

– А тебя нет, потому что ты такой уродилась, – закончил Змеелов. – Я обучу тебя, если будешь делать, что велю.

– Если ты поймаешь змеевицу?

Он передернул плечами:

– Я так и эдак ее поймаю. Но если ты мне поможешь, смогу поймать еще одну, а не сдохнуть в вашем Гадючьем Яре.

– Тогда... – Пересилив себя, Ирга приблизилась к столу и отвернула край балахона, прячущего мертвеца; лицо Костыля будто бы искривила мука и... усталость. Ирга вскинула взгляд на Змеелова. – Тогда у меня тоже условие.

– Не зарывайся, лягушонок. Я обучу тебя – этого достаточно.

– Ты обучишь меня так или иначе, потому что тебе нужна помощь. А я не стану помогать, если не сделаешь по-моему.

Густые брови колдуна взметнулись вверх. Он отставил вновь опустевшую посудину, заложил руки за голову и отклонился назад. Иргу он рассматривал с неподдельным интересом.

– А ты хитрая, да? Не лягушонок, а целая лягушка!

Ирга ответила ему такой же гримасой и не проронила ни слова.

– Ладно. Чего ты хочешь?

Кажется, покойник с облегчением выдохнул. Или то была новоявленная колдовка?

– Костыль дураком был, конечно. Но он не был плохим человеком. Его нужно похоронить честь по чести.

Змеелов рассмеялся:

– Всего-то? Я уж решил, что дельное попросишь! Хорони, мне-то что! Я его со всех сторон осмотрел. Больше он мне не нужен.

Ирга сдержала разочарованный стон. Стало быть, продешевила? Но не выдала себя и добавила:

– А когда закончим с ним, снимешь с Блажи заклятие. И вести себя в Яре будешь прилично!

– Ну, ты уж не перебарщивай, – фыркнул колдун. – Прилично ты сама не умеешь.

Ирга несмело улыбнулась. Чего уж, тут Змеелов прав.

* * *

Верно говорят старики: у колдунов ни чести, ни совести, все Безлюдью отдали! Торгуясь со Змееловом, Ирга и подумать не могла, что уговорить его на уступки будет куда как проще, чем опосля соблюсти то, о чем условились.

Словом, волочь покойника на себе Змеелов отказался напрочь. Такого колдовства, чтобы труп долетел по воздуху, не знал (а если и знал, то не признавался), да и вообще помогать девке не спешил.

По-хорошему, стоило бы собрать людей и устроить похороны, как боги завещали. Но друзей у Костыля, окромя Васа, не было, а тех, кто просто поглазеть явился бы да посудачить, Ирга сама бы метлой погнала. Василька позвать, конечно, стоило. Но девка так злилась на брата, что всего меньше желала с ним говорить. Хотя тот, конечно, помог бы, и теперь колдовке не пришлось бы толкать перед собой по узким мосткам груженую тележку об одном колесе. В тележке, накрытый тряпицей, лежал Костыль. Похороны выходили так себе.

– Ты никак переломишься, если за оглобли возьмешься? – пропыхтела девка. – Обещал же честь по чести...

– Ничего я не обещал, – зевнул Змеелов, глазея на окрестности. – Я согласился, что надо похоронить. А коли тебе надо, ты и хорони.

В прошлый раз он по этой дороге шел ночью, больше беспокоясь о том, чтобы не свалиться с мостков в трясину, так что нынче видел Гадючий Яр во всей красе впервые. И Яр был хорош! Дикой, нелюдимой, но все же манящей красотой. Болото не просто накрывало его мшистым изумрудным одеялом, оно не просто цвело и не просто прятало от людских глаз зверье и птиц. Нет, так могло вести себя болото в любой другой части Срединного царства, где успел побывать Змеелов. В Гадючьем Яре же болото дышало. Оно жило своей жизнью, позволяя яровчанам ютиться неподалеку. И не обернется ли эта жизнь смертью для жителей острова, одним богам ведомо.

Дощечки ходили ходуном под подошвами. Ирга, выросшая в этом краю, держалась на них легко, хромой колдун же отставал, выбирая местечко поустойчивее, чтобы пристроить сапог, и поглядывал на гибкий стан колдовки. Девка не то придуривалась, не то в самом деле не понимала, насколько хороша. Тяжелые медные косы лежали на плечах. Когда Ирга наклонялась, они соскальзывали вперед, и рыжуха зло отбрасывала их за спину. Ночью она и в самом деле походила на лягушонка: мокрая, в тине, в грязной рубахе, каковую девка в здравом уме нипочем не надела бы на праздник. Но и тогда от нее сложно было отвести взгляд, такой яростью она пылала! Нынче же...

Трухлявая дощечка вздыбилась аккурат под каблуком, и Змеелов выругался:

– Аргх!.. Паскуда гнилая!

Ирга резко обернулась:

– Что сказал?

– Сказал, что остров ваш протух насквозь! Еще помогать вам... Как будто оно мне надо!

Ирга поставила тележку и укрепила оглобли, чтоб не соскользнули. Воротилась к выскочившей дощечке:

– Вроде это я тебе помогаю.

Она жестом отогнала колдуна, подобрала подол сарафана. Змеелов невольно уставился на голые колени. А девка бережно вынула ржавый гвоздь и вернула дощечку на место.

– Ты помогаешь мне, а я взамен спасаю весь ваш остров, – покривил душой колдун. – Что делаешь?

В отверстие, что осталось от гвоздя, Ирга воткнула ветку подлиннее, а на конец повязала красную нитку, моток которой нашелся в поясной суме.

– Мужики пойдут смотреть – заметят и поправят.

Змеелов плюнул на доски:

– А потом другая сгниет. Или та же самая через месяц.

– И мы снова починим. А если не починить, то привезем еще дерева и поменяем.

– Куда как проще собраться всем миром и переселиться на Большую землю. А Яр ваш пусть бы гнил с гадюками вместе.

Ирга поднялась и расправила юбки. Прищурилась:

– Вот-вот. Плевать ты хотел на Гадючий Яр. Ты не нам, а себе только помогаешь, верно? Я не вчера родилась. Что сталось бы с Костылем, не потребуй я его похоронить?

Колдун пожал плечами:

– Еще кто-нибудь сердобольный нашелся бы.

– А увидь его таким мать? Об этом ты подумал?

Отчего-то Змеелов вздрогнул и ответил резче, чем стоило:

– Ей до него уже дела нет.

С досады он и не заметил, как сам взялся за оглобли и толкнул тележку вперед. Вот же пытливая девка! Нет бы просто делать, что сказано, и помалкивать! Зачем-то он оправдался:

– Мне нужно знать о змеевице все. Каков у нее яд, как он смешивается с кровью, как немеет тело. Этот твой... – он усмехнулся, – жених... послужил благому делу.

Ирга вспыхнула:

– Не жених он мне! Я соврала! – Она догнала колдуна и пошла с ним в ногу. – Ты ведь понял, что я соврала? Костыль в самом деле меня помиловаться звал... прошлой ночью. Но я не...

– Да плевать мне, – перебил колдун. – Сама же сказала: плевать. На тебя. На покойника этого. На яровчан. Я ловлю змей, только и всего. Делай, что велено, и эта гадина больше никого не убьет.

– Сюда.

– А?

Ирга буркнула еще раз:

– Сюда поворачивай. Здесь мы оставляем мертвецов.

Змеелов на своем веку повидал многое и давно уже решил, что дивиться его не заставит ничто. Но Гадючий Яр, по одному раскрывающий свои секреты, и здесь огорошил.

Девка как ни в чем не бывало сошла с мостков прямо в мох, и тот заколыхался волнами под ее босыми ступнями.

– Ты тоже сапоги сними лучше, – велела она.

Змеелов отбрехался:

– А штаны не снять?

Ирга пожала плечами и взялась за работу. Еще в избе она привела покойника в подобающий вид: обтерла влажной тряпицей от крови и нечистот, одела да завернула в чистую выбеленную ткань, что хранилась на дне сундука у каждого яровчанина нарочно для такого вот дня. Случалось и так, что родным оборачивать мертвеца не приходилось. Так вышло со старушкой Айрой. При жизни она сотворила столько добра, что хватило и на посмертие: каждый из яровчан принес с собою белую ленту в благодарность, каждый повязал ее на покойницу, да так, что длинные края колыхались на ветру. Другие, кто не ждал большой благодарности от соседей, ткали или покупали себе полотно сами. Так уж вышло, что этот отрез берегла для себя Блажа, но сыну он пригодился раньше. Плотно запеленутый, Костыль походил на младенца. Младенцем он и был, возвращающимся в чрево острова, на котором когда-то родился.

Как и сам Гадючий Яр, Ирга удивляла Змеелова. Она не кривилась и не морщилась ни утром, готовя мертвеца к захоронению, обмывая его и закутывая тканью вспоротую грудь, ни сейчас, расправляя, насколько можно, искореженное тело. Будь у колдуна больше времени, он обучил бы ее по-настоящему. И лягушонок мог бы превратиться не в деревенскую колдовку, а в настоящее чудо, каковых в Срединных землях по пальцам сосчитать... Но времени у Змеелова не было.

– Там, где я вырос, покойников сжигают, – сказал он и с нажимом добавил: – И только так правильно!

– Поучи меня еще, как у меня дома людей хоронить, – зло отозвалась Ирга, и колдун одобрительно улыбнулся: да, колдовка вышла бы знатная!

– Ладно уж. Чем помочь?

Она взялась за ноги, он – за плечи покойника. Вместе Ирга и Змеелов перетащили его на мох. И тут-то вздыбившаяся дощечка показалась колдуну детской шуткой, не более. Под тонким одеялом мха была трясина. Будто пешком по воде пошел – уже приятного мало. Но куда хуже было то, что от той воды несло Безлюдьем. Лишь однажды колдун оказался так близко к миру нечисти. И в тот раз оставил в откуп глаз.

– Дай... Помоги... Мне... нужно что-то... Что-то, чтобы не было так больно...

Он не шел даже, а полз. Ран на теле мужчины хватало, но ни одна из них не кровоточила, как та, что он сам нанес себе. Та, что глазами было не углядеть.

Прежде он не держал меча. Да и ныне навряд понимал, что пальцы так и сжимают ледяную рукоять. Клинок царапал острием землю и оставлял за собой алые бусины слез.

Он пришел к Безлюдью, потому что больше не к кому было прийти. Не зря врут деды: из чащи, гор и болота нет возврата. А он и не собирался возвращаться. Уж точно не тем, кем вошел в темный лес.

– Ответь мне... – Он сначала хрипел и шептал, как безумный, а потом вскинул лицо к исцарапанному лохматыми ветками небу и закричал: – Ответь!

И Лес ответил. Лес отвечал всем, кто звал его, да не каждый слышал. Тот, кто пришел в чащу умирать, услышал.

– Дай мне... что-нибудь. Хоть что-то! – взмолился мужчина. – Больно! Я не могу... Не хочу... так.

Он в который раз заскреб ногтями по груди, но выдрать то, что так мучило его, не мог. Тьма наползала со всех сторон.

«О чем просишь, человек?»

А человек и сам не ведал. Остановить кровоточащее сердце? Заглушить крик, что так и стоял в ушах? Отсечь руку, что нанесла удар? Забыть то, что разделило жизнь на до и после?

Он встал на колени. Пальцы бессильно разжались, выпуская рукоять, и лезвие сверкнуло в свете ярких, каких не бывает в Людье, звезд.

– Я хочу убить всех их. Чтобы больше никто... Чтобы никому не пришлось сотворить то, что сделал я. Дай мне... силу. Силу, чтобы убить всех змеевиц. Сделай меня Змееловом.

Чаща качнулась ему навстречу. Кивая? Жалея? А может, чая обнять?

Мужчина снова взялся за меч и поднес его к лицу:

– Я готов платить.

– Вы никак ополоумели?!

Колдун отскочил обратно на мостки прежде, чем договорил. Наваждение пропало: теперь болото казалось самым обыкновенным. А Ирга стояла босыми ступнями на мху, глядела на него как на полоумного и ведать не ведала, что за сила таится за тонкой мягкой границей под ее ногами.

– А ты ходи осторожно, чтобы мох не надорвать. Тогда не провалишься, – спокойно велела она. – Без сапог оно сподручнее, потому их и впрямь лучше снять.

Тот, кто взял имя Змеелов, уже и не помнил, когда смеялся в последний раз. Оттого каркающий звук, что раздался из горла, удивил его самого.

– Сапоги... Сапоги? Лягушонок, вы все здесь безумцы, а еще меня боялись. Вы хороните людей... в Безлюдье!

Ирга облизала губы и неуверенно поправила:

– В болоте...

– Вот дуреха... Всего тоньше грань между Людьем и Безлюдьем в лесах, горах и болотах. И вы оставляете своих мертвецов на корм последнему! А после дивитесь, что у вас всякая дрянь заводится! Да на этом острове поганом все кишеть должно нечистью!

Верхняя губа у девки по-звериному вздернулась. Она зашипела:

– Слушай, ты! – Подбежала к колдуну и пихнула его в грудь. – Если не нравится наш остров, так и вали отсюда на все четыре стороны! Но нравы наши судить не моги! Ты здесь не родился, и ты здесь не вырос! И твоего мнения, как нам обходиться с мертвыми, никто не спрашивал! Так хоронили наших дедов и прадедов. Так бабку мою хоронили, так что закрой рот свой грязный!

Всего лучше было бы обездвижить нахалку да так здесь и бросить. Пусть бы сама поглядела, что делает болото с покойниками, когда люди отворачиваются. Змеелов затруднился бы сказать, что остановило его. Наверняка то, что колдовать лишний раз значило снова подвергнуть себя мучениям. Да, иного ответа и быть не могло.

– Ты знать не знаешь, что такое Безлюдье. И что за твари могут вырваться с той стороны. Охота поспорить со мной? Что же, спорь. Но сперва погляди, что защищаешь!

Брезгливо морщась, он подошел к краю мостков и ногой отпихнул труп Костыля подальше. Ирга задохнулась от возмущения, а колдун бросил:

– Это всего-навсего тело. Дух его давно уже увела Хозяйка Тени, а это – туша, которой ты решила подкормить нечистых.

Он прижал колдовку спиной к своей груди и стиснул локти, чтобы не убегла со страху. Пятерней провел перед глазами, как бы срывая пелену:

– Любуйся! Смотри, не отворачивайся!

Они охнули одновременно. Колдун – от привычной боли, которой сопровождалось колдовство, да, пожалуй, еще от отвращения. Его взору предстало Безлюдье, прячущееся за обманчивой красотой Гадючьего Яра. Пропало дышащее жизнью болото, солнце не поливало золотом изумрудную зелень, не подглядывали из воды лягушки и не порхали с ветки на ветку любопытные птицы. Безлюдье полнилось смертью и отчаянием. Черная гночевица пузырилась и дышала смрадом там, где только что лежал мшистый ковер. Там, куда колдун по неосторожности ступил. Из бурлящего густого киселя торчали нагие уродливые деревья. Кора их сочилась кровью. А небо, низкое, душащее сизыми тучами, тяжелое, грозило вот-вот обрушиться на головы. Таково было Безлюдье... для Змеелова.

Ирга тоже ахнула. Но увиденное ею было совсем иным. Свет заливал болото. Не солнечный даже, а свет самого небесного купола, синего, как чистые глаза Звенигласки. Птичий стрекот размножился, и ему вторила еще одна песнь – песнь Безлюдья. Смех водяниц, бормотание лесовчат, перекрикивание ягодцев и свист ветрянок – все сливалось в единую трель. А болото... Болото явилось Ирге золотым озером. На поверхности его лежало тело. Здесь, на границе, покойник будто бы наконец распрямился и расслабился. Окончены земные страдания и мучения, которым подверг Костыля проклятый колдун. Золотое озеро укачивало его на волнах, баюкало и утешало. Тело заворочалось, как живое. То открывало для него свои объятия Безлюдье, тысячей невидимых рук обвивая мертвеца.

– Ну? Нравится? – выдохнул Змеелов над самым ухом.

Завороженная, Ирга и забыла, что тот сжимает ей локти. А от красоты, что творилась вокруг, становилось все равно, что колдун до боли притискивает ее к своей костлявой груди. Она выдохнула:

– Да-а-а...

И сразу поняла, что Змеелов ждал иного ответа. Он развернул ее к себе лицом и встряхнул:

– Ты что, дура, незрячая? Неужто не видишь?!

То, что творило с мертвецом его Безлюдье, всяко было не для девичьих глаз. Трясина рвала тело на куски, обгладывала до костей. А всего страшнее было то, что норовила откусить кусок и от мостков, на которых, как на спасительном плоту, стояли колдун и колдовка.

– Да ты сам на второй глаз ослеп! Оглянись! – улыбнулась Ирга.

На том месте, где тело погрузилось в золотое озеро, вода никак не успокаивалась. Она закрутилась воронкой и достала до самого дна, наверняка таящего еще множество тайн. И оттуда, из глубины, выросло дерево. В Людье деревья были черными и нагими, здесь же на каждом звенела листва. Дерево Костыля вышло поплоше многих, и уж точно ему далеко было до величественного дуба, что отмечал могилу Айры. Но все же несчастной Блаже, приди она в себя хоть на мгновение, не было бы стыдно за сына.

В изумлении Змеелов открыл рот:

– Ты что же, видишь... иное?

Волшебство развеялось, стоило повернуться к брезгливой гримасе колдуна. Мир стал прежним, и Ирга с ним вместе привычно насупилась:

– Я-то все правильно видела. А вот что ты разглядел своим единственным глазом, не знаю.

– Оно обмануло тебя! – Кажется, догадка немало порадовала Змеелова. – Ты не знакома с Безлюдьем, и оно показалось тебе красивым! Оно обмануло тебя, чтобы заманить!

– Зачем меня заманивать? Я ведь и так здесь.

– Я... – Колдун не на шутку растерялся. – Я узнаю это позднее.

Ирга потерла саднящие локти: кажется, на них в самом деле останутся синяки, так крепко ворожей прижимал ее к себе.

– Или, – сказала она, – Безлюдье врало тебе, а мне показалось настоящим.

– Зачем ему мне врать?

– Не знаю. – Она легкомысленно пожала плечами. – Может, потому что ты дурак? На вот.

Из сумы девка достала тряпицу. Развернула. Внутри нашлось два куска хлеба и копченая рыба. Следом отыскался и бурдючок с клюквенной настойкой. Ее Ирга перво-наперво плеснула в мох, а половину хлеба протянула колдуну:

– Ну, бери, что замер?

После сделки с Безлюдьем Змеелов не привык отказываться от еды, ведь теперь точно знал, что она способна спасти жизнь. Но все же подозрительно спросил:

– Зачем это?

Ирга пригубила настойку:

– Помянуть...

* * *

Всего больше Василек сызмальства ненавидел сидеть без дела. Айра нарадоваться не могла и все хвалилась подружкам, какой помощник растет и какой с годами выйдет добрый жених. Другой на его месте стал бы горделив без меры, а Вас только злился. Может, оттого, что кудахчущие старухи норовили то одобрительно за щеку ущипнуть, то свою внучку за него, десятилетку, сосватать. А может, оттого, что, стоило присесть, в голове мошкарой начинали зудеть мысли. И от мыслей тех делалось так горько и пакостно, что хоть на стену лезь!

Матери Василь почти что не помнил. Странное дело, ведь они с сестрой одногодки, но Ирга и колыбельные ее не забыла, и вечно печальную улыбку, и глаза – зеленые, как листва весенняя. А Василь вот забыл... Да и хотел ли вспоминать?

Спокойно делалось, только когда сестра садилась рядом. Только тогда малец мог отложить лопату, косу, стамеску или топор – чем были заняты руки – и перевести дух. Обыкновенно он клонил голову Ирге на колени и слушал. А она уж то враки сочиняла, то песни пела, то просто рассказывала, что за день довелось узнать интересного. Василю было все едино, ведь от одного Иргиного голоса тревоги засыпали, а с ними вместе и сам Василек.

Все переменилось, когда появилась Звенигласка. Сначала песни сестры вроде стали веселее. И немудрено: нелюдимую рыжуху сторонились другие девки, а кому на свете легко живется без подруг? Но день ото дня Иргины песни делались печальнее, и однажды, когда брат сел рядом, она фыркнула и вышла из избы. От волнения Василек проворочался полночи, и тогда для него впервые спела Звенигласка... Пела она для него и теперь. Но легче не делалось. Да и песнь полнилась тревогой: ятрова переживала за Иргу не меньше.

Они сидели на скамье у забора и раздумывали, как быть. Закончив песню, Звенигласка осторожно погладила муженька по ладони, но та, отнятая колдуном, ничего не ощутила.

– Любый мой... – жалобно позвала молодка.

Василь только головой мотнул. Привычно изгнать мысли работой он не мог: как без рук-то?! Оставалось лишь ждать, пока проклятье испарится само собой. Ему-то, Васу, еще повезло. Ржану пришлось куда как хуже, а кузнец Буян так и вовсе только моргать мог. Спрашивать, как теперь быть, староста Первак собрался у волхвы, едва только сможет взяться за весла. А до того велел колдуну не перечить и на рожон не лезть. А как не лезть, если он родную сестру у Василя забрал?!

– Она ведь не со страху со Змееловом осталась, – робко начала Звенигласка. – И называть себя гостем он тоже не заставлял...

– Откуда мне знать, на что его колдунства еще способны? Ирга с ним добрых полночи просидела, может, он ей в голову залез!

С прошлой ночи Звенигласка не сомкнула глаз. Волосы ее растрепались, а синие очи глядели бестолково. Василь хотел бы ласково убрать выбившиеся пряди за уши, но не мог и этого. Он через силу улыбнулся:

– Шла бы ты поспать.

Звенигласка замотала головой:

– Как спать, когда такое творится?!

– Не о тебе пекусь, а о сыне, – пошутил Василь.

Звенигласка привычно нашла ладонью живот, словно тот мог куда-то деться.

– Он тоже за Иргу волнуется, – шепнула она.

Василь прижался лицом к чреву жены. Почудилось или в самом деле донеслось быстрое биение крошечного сердца? Он выдавил:

– Ему – точно не надо. Эту беду я от нашего дома отведу сам. И Иргу верну.

Пальцы Звенигласки зарылись в рыжие волосы. Она неуверенно перебрала кудри.

– Только прежде... Ты прежде спроси, хочет ли она сама домой, – едва слышно закончила она.

Закончила – и вскочила так резво, что Василь решил: рожает!

– Ирга, серденько!

К их двору в самом деле шла рыжая колдовка. И кабы шла одна, Вас решил бы: беда миновала. Но в отдалении за нею следовал колдун. И, будто зная, о ком только что думал тяжкую думу Василь, глядел прямо на него.

Ирга остановилась у калитки, не пожелав входить во двор. Василь же, с трудом поборов желание броситься сестре навстречу, встал с другой стороны забора.

Рисуясь, Ирга потянулась и положила ладони на зубцы, поверх них – подбородок. Гляди, мол, у меня-то все члены работают! Она кивнула на висящие вдоль тела руки брата и сказала:

– К вечеру отойдут.

– Знаю, – кивнул тот. – Что пришла?

– А что, нельзя?

Василек маленько посторонился, чтобы, возникни у сестры такое желание, она легко могла бы открыть калитку:

– Коли домой, так заходи, не медли. А коли посмеяться явилась...

– Что?

– ...так смейся! – прорычал Василь.

Ирга вцепилась в забор до побелевших пальцев, едва не перепрыгнула. Но вдруг, словно водой ее окатили, выдохнула и тихо произнесла:

– Мы Костыля похоронили. Как подобает. И... за Блажей я пригляжу.

Василь потупился:

– Спасибо... Он... правда тебя обидел?

Ирга пожала плечами:

– Пьяный дурак. Что с него взять.

– А... этот?

Василь неприязненно покосился на Змеелова. Тот в ответ осклабился и приветственно царапнул ногтями воздух.

Ирга зачем-то потерла локоть.

– Этот... сам обиженный, – буркнула она. – Скотина он порядочная, но авось и правда найдет, кто Костыля убил.

– Ну так и пусть бы искал! Ты тут при чем?

– Я помогаю.

– Голову он тебе задурил! Или того хуже – заколдовал.

Звенигласка весь последний месяц ходила тяжело и медленно. Она, переваливаясь с ноги на ногу, только подоспела.

– Ирга, серденько! Пойдем скорее домой! – позвала она и потянула подругу за рукав.

Ирга отступила назад:

– Я только два слова сказать пришла. Больше не потревожу.

– Ирга, ну что ты?!

В синих очах Звенигласки стояли слезы.

– Никто меня не заколдовывал. И никто не неволил. Коли не оставите нас со Змееловом в покое, я сама вас заколдую!

А Василь возьми да и... засмейся! Смешного-то в сказанном не было нисколько, да только Василька было уже не остановить.

– Заколдуешь? Ты? Ирга, право слово, с тебя уже весь Гадючий Яр животы надрывает! Так ты вдобавок еще и колдовкой заделаться решила?!

Звенигласка переводила испуганный взгляд с брата на сестру и обратно. Она гладила мужа по плечам, но тот все никак не мог сдержать хохота. У Ирги же лицо застыло недвижимой маской.

Змеелов не остался в стороне. Когда он приблизился, Звенигласка двумя руками закрыла живот, еще и сама за мужа спряталась: так страшен он был. Но колдун не наградил никого проклятьем. Он не стал даже разговаривать ни с Васильком, ни со Звениглаской. Он обнял Иргу, пальцами поймал ее подбородок и заставил приподнять лицо. А потом накрыл губы мягким поцелуем.

– Пойдем домой, – сказал он.

Ирга ответила на поцелуй.

Когда они оба отошли, Василь все не мог согнать с лица улыбку. Нервный смех раз за разом вырывался из груди, и казалось, что он повредился рассудком, как случилось некогда с несчастной Блажей.

– Любый мой...

Василек посмотрел на жену и сказал:

– Ну и дурак же я.

Глава 7

Вечеры

Обыкновенно люди говорят, что время, омраченное склоками, тянется. Но для Ирги остаток дня пролетел быстрой стрекозой. Забот хватало: несчастную Блажу Змеелов освободил от колдовского сна и, хотя грозился, из дому не выгнал. Однако заботу о больной на себя не взял. Пришлось Ирге не только хозяйство вести, но еще и приглядывать за вдовой. А та, как нарочно, сначала нагой по деревне побежала, опосля прояснилась рассудком и отправилась пропалывать огород от сорной травы, да с непривычки выдрала все подчистую. Ирга будто разом обзавелась и большим двором, и ленивым мужем, и малым дитем. И счастья в том не углядела.

Впрочем, и колдун времени не терял. Хромал по деревне, заглядывая в каждый двор, заходя без приглашения и допрашивая яровчан. Кого за рукав поймает и пытливо пялится, с кем попытается разговор завести. С одной Иргой словечком перемолвиться не желал. Рыжуха же искала с ним встречи. Стол, на котором лежал покойник, она выволокла из дому и сожгла, чтобы тошно не было. А вернувшись и застав колдуна у печи, потребовала добыть новый. Змеелов от подобной просьбы ажно растерялся:

– Где я его тебе возьму?

– Ты же колдун! Наколдуй!

– Колдунам не все под силу.

– А кичишься так, будто все, – разочарованно протянула девка. – Ну, тогда купи. Или сам сделай новый.

– Мне и старый ничем не мешал.

– А мне как бельмо на глазу! Ой...

Колдун недобро уставился на нее зрячим оком, а Иргу вдруг посетила догадка такая жуткая, что стол разом вылетел из головы.

– А мне, чтоб магичить, тоже придется что-то Безлюдью отдать?

– Да, – резко ответил колдун и добавил почти что с надеждой: – Язык!

– А ты себе еще что-нибудь отрезал? – поспешила спросить рыжуха, но Змеелов уже выскочил во двор, хлопнув дверью.

* * *

Вечерело в Гадючьем Яре быстро. Дневное светило не засиживалось на перине из пышных древесных крон, оно ныряло в воду и тухло, как лучина. Зато темнота переливалась всеми оттенками зелени. Наперво она осторожно трогала избяные крыши мшистыми лапами; осмелев, заглядывала в окна малахитами очей; и наконец умывала остров изумрудами росы.

Разглядит ли красоту яровчанской ночи тот, кто вырос в Яре? Или распробует только тот, кто приплыл на остров впервые?

Змеелов пил ее, как хмельное вино, – жадно, проливая на грудь и подбородок, захлебываясь. Зная, что наутро от красоты одуреет голова. Он знал, каково это – дуреть от красоты. Но остановиться был не в силах. Едва выскочив за порог, он замер, не способный сдвинуться с места, и Ирга, бросившаяся следом, влетела в его спину.

– Что встал, как пень? – фыркнула она.

Змеелов не ответил. Он смотрел. На покрывало тумана, кутающее хилые огороды, на несмело выползающий из-за облаков месяц, на... рыжую девку, стоящую рядом.

– Что там?

Змеелов смотрел прямо на нее. Он спокойно сказал:

– Красиво.

Колдовка и сама была как та островная темень. Поди пойми, что у нее на уме? А глаза, зеленые, хитрые, так и сверкают. Зовут? Заманивают?

Она отчего-то потупилась и буркнула:

– Таков уж Гадючий Яр... Да не зевай: не ровен час, укусит.

Так оно всегда и бывало: едва залюбуешься, забудешь следить за каждым шагом и словом – сразу провалишься, и точно тебя и не было. На болоте ли, в любви ли.

– Знаю, – кивнул колдун.

Ирга поежилась: сырой холод быстро забирался под одежу. Это колдуну все едино: что в лесу, что на болоте, что у горячей печи его одинаково мучило ледяными поцелуями Безлюдье.

– Ты от меня будто бы с похорон бегаешь, – заметила она.

– Людей опросить надобно. Кто с покойником говорил, кто слухи какие знает, кто за соседом неладное заметил.

– Угу, так они тебе и скажут. Ты чужак.

Колдун умолк. Ирга была права, за день он и сам то понял. Это на Большой земле имя одинокого колдуна открывает двери и развязывает языки. Гадючий Яр и тут повел себя особо: узнав, что чужак обидел старосту, речей с ним вести никто не пожелал, а склочная бабка, живущая недалеко от колдовкиного брата, еще и кочергой пригрозила огреть. Змеелов, конечно, мог бы намагичить – припугнуть, а то и вовсе усыпить старуху. Но кочерга оказалась тяжела и быстра...

– А я уж решила, – Ирга вдруг хихикнула, как девчонка, – что ты меня сторонишься.

– С чего бы?

– Ну... – Она замялась. – Ты поцеловал меня утром.

Колдун порадовался, что темень скрыла истинное выражение его лица. Он резко повернулся и прижал девку к закрытой двери. Руки сами собою легли ей на бедра. И – вот диво! – Ирга не вскрикнула и не дернулась от испуга. Только рот разинула. И так захотелось прильнуть к этому рту, что мочи нет!

Змеелов склонился к ней и нахально, самодовольно выдохнул:

– А ты мне ответила.

Вот когда она вспыхнула, подобно пуку сухой травы в костре! Зашипела, оттолкнула, ногой топнула! А так и стоило бы сразу. Ибо незачем ждать ласки от того, чей удел – нести смерть.

– Вот еще! Я... просто брата позлить!

– А я тебе в том помог.

– Ну и спасибо! – выкрикнула она так, словно проклинала колдуна.

– Ну и пожалуйста! – рявкнул он.

Колдовка набрала воздуху в грудь, готовая ответить на очередную колкость, но махнула рукой и спустилась с крыльца. Хотела вырвать росток рыбьего глаза – траву сорную и вредную, но до того красиво цветущую, что хозяйки вечно жалели ее и оставляли хоть пару-тройку бутонов, чтобы на будущий год вновь браниться на вездесущий вьюн. Ирга встала на колени, коснулась ажурных лепестков и сказала будто бы цветку:

– Мы с ним в детстве не разлей вода были. Думы друг друга знали. Один поранится – у другого болит. А когда мальчишки меня задирали, Василек один супротив них ходил. Я потом бадягой ему синяки лечила, а он врал, упал, мол.

Змеелов мог бы сказать, что так оно всегда и бывает. Что сначала веришь и душу раскрываешь перед любимыми, а после в эту самую душу тычут раскаленным углем, выжигая все дотла. Мог бы. Но смолчал. Вместо того он сел на ступеньки, с наслаждением вытягивая хромую ногу.

– Болит?

Он передернул плечами. Болит, конечно. Но что поделать?

– А колдовством залечить?

– Огнем пожар останавливать? – скривился колдун. – Затея не из лучших.

– Когда весной пожар был, Первак велел траву у деревни выжечь, – вспомнила Ирга. – По паленому огонь не шел.

– С колдовством не так.

– А как? Ты обещал научить меня магичить, так учи. Вдруг я тебе ногу вылечу и... – Ирга умолкла.

– И? Договаривай уж. – Змеелов зло плюнул в траву. – А можешь и не говорить. Без того знаю, что ты себя уже деревенской знахаркой мнишь. Дескать, всем раны залечу, кому душевные, кому телесные? И все тогда тебя полюбят и уважать станут, да? И эту, – он мотнул головой в сторону дома, – тоже, небось, излечить чаешь?

Ирга стояла на коленях в мокрой траве, кулаки ее, плотно стиснутые, были прижаты к бедрам.

– А если и так? – процедила она. – Если ты такого колдовства не знаешь, не значит, что его нет. Я слыхала про колдовок, и они...

– Они платили за колдунства. Не здоровьем, так еще чем, – перебил Змеелов. – Нет в Безлюдье светлой силы.

– Но я видела!.. Оно не такое!

– Ты видела лишь то, что Безлюдье показало тебе. Оно лжет получше людей. Оно несет лишь смерть. Не веришь?

Он наклонился, вытягивая руку. Вокруг пальцев заплясали зеленые огоньки, закружились хороводом, вспорхнули и опустились на ажурные листья рыбьего глаза. Там, где колдовские искры касались их, листья чернели и сворачивались. Один удар сердца, другой – и от тонкого стебля с тяжелым, готовым вот-вот раскрыться бутоном не осталось и следа.

– Нет, хватит!

Ирга запоздало погнала искры прочь, но те, изничтожив цветы, потухли сами.

– Ты нарочно так колдовал!

– Думай что хочешь, – поджал тонкие губы колдун. – Я лишь показал тебе, что есть Безлюдье на самом деле.

– Ты просто так его видишь! Если только на дурное смотреть... – Ирга осеклась. – Я буду колдовать иначе, – закончила она. – Ты, главное, меня учи.

Он вздохнул и нехотя поднялся. Опустился на корточки перед девкой, накрыл ее ладони своими:

– Безлюдье есть всюду. Прячется под землею, как червь. Но где-то совсем рядом с поверхностью, как на вашем погосте, а где-то на глубине. Нужно уметь звать его. Пробуй.

Колдовка накрыла руками комочек гнили, еще недавно бывший цветком. Надулась от натуги, того и гляди лопнет!

– Я зову! Оно не отзывается.

На ее пальцах не собиралось даже самой маленькой искорки. Не умей Змеелов чуять Безлюдье, усомнился бы, что когда-то оно вообще дохнуло на рыжуху.

– Запах воды тоже угадаешь не сразу, если вырос на острове. Но, распробовав, уже не спутаешь с другим. Безлюдье там, внизу. Оно само тянется к тебе, нужно лишь нащупать связующую вас нить.

Капли росы дрожали на медных косах, и в каждой сиял осмелевший месяц. Движения ее, плавные и медленные, завораживали, подобно танцу. Она опустила ресницы и облизала губы. Нарочно медленно, будто бы призывно. Колдуну подумалось, что ни утром, ни прошлой ночью целовать рыжуху было вовсе не обязательно. Не для того он делал это, чтобы насолить местному герою, и не для того, чтобы распробовать, пила ли девка ту же настойку, которой разило от покойника. Оба раза он сделал это по единственной достойной мужчины причине – потому что захотелось. Потому что упрямая девка была непокладиста. Потому что держалась гордо и говорила дерзко. Потому что его, Змеелова, одинокого колдуна, не боялась нисколечко. И потому что, в конце концов, была хороша собой.

Ладони переползли к ее локтям: колдун наклонился.

– Что?

– Не открывай глаз, – шепнул он.

Как знать, чем дело бы кончилось? Навряд чем хорошим. Спасла Змеелова девица, проходящая мимо двора. Она нарочно замедлила шаг, завернула к забору и протянула:

– Неужто правду балакают?! Наш перестарок с колдуном невестится!

У правого уха ее не хватало клока волос, и, хоть девица постаралась прикрыть непотребство платком, все одно было видно, что хорошенько пострадала недавно в драке. А по тому, как встрепенулась после ее слов Ирга, колдун смекнул, с кем та драка была и кто из нее вышел победителем.

– Иди куда шла, Залава! Или у тебя косы шибко густы, снова проредить?

Девка натянула платок на ухо и отшатнулась от забора, но не ушла. Видно, сильна оказалась ее обида, если не убоялась самого Змеелова, лишь бы подразниться.

– Охолонись, Ирга, – осклабилась она, – не серчай. Может, тебе... водички?

Рыжуха ажно побелела от злости.

– Пр-р-р-рокляну! – рыкнула она.

Пожалуй, Ирга в самом деле могла бы пробудить свою силу проклятьем. Но то ли Василь принял слова Ирги за шутку и никому не передал, что та колдовкой заделалась, то ли прочие яровчане не поверили. Залава не испугалась, а засучила рукава:

– Ну, давай! А я скажу Шулле, как ты на ее приглашения отвечаешь!

Ирга процедила сквозь зубы:

– Что там Шулла?

Шуллой звали жену старосты, как успел узнать Змеелов. И уважали ее не меньше, чем самого Первака, а иные еще и побаивались. Ирга страха не выказала, но ссориться с женщиной тоже не захотела.

– На вечеры зовет. – Залава низехонько, с издевкой, поклонилась. Она говорила вроде сладко, но так, что от меда ее голоса ажно во рту горчило. – С покло-о-о-оном! Вчера-то праздник не удался, так Шулла велела сегодня всех девок собрать с рукоделием. Но ты же обыкновенно не ходишь. Доложить, что и на сей раз не пожелала?

Ясно, всего больше Ирге хотелось послать соседку куда подальше, еще и подмести дорожку, по которой та ушла, чтобы не воротилась. Но рыжуха сказала:

– Отчего же? Коли Шулла зовет, негоже отказываться. Да и ты, как я вижу, рада-радешенька будешь!

Залава едва со злости под землю не провалилась, и в тот миг достать до Безлюдья она могла скорее, чем колдовка Ирга. Но, молодец, доиграла до конца:

– Что же, подруженька, ждем тебя. Покажешь, как хороша в рукоделии, поучишь нас, неумех.

– Уж я вас поучу, – процедила Ирга.

Залава ушла, боле не испытывая судьбу. Только поклонилась напоследок колдуну – уже без издевки. Тот скрестил руки на груди:

– Ты ж говорила, они тебя на дух не выносят.

– Они меня. Да и я их тоже. Но где, если не на бабских посиделках, все сплетни собираются? Ты чужак, тебе ничего не скажут, хоть режь, хоть вешай. А я разузнаю, кто из соседей себя странно ведет, кто на Костыля зуб точил. Может, и...

– Змеевицу отыщешь? – усмехнулся колдун.

– А коли так?

Он недоверчиво фыркнул:

– Ну, попробуй. Она куда умнее и сильнее, чем тебе думается.

– Я тоже.

Рыжуха взбежала по ступеням в избу. Теперь до ночи станет чесать волосы да наряжаться. Небось кончит упрямиться и возьмет что из сундука безумной Блажи, ведь на что только не пойдешь, дабы подружек поддеть? Колдун не стал ей мешать, остался во дворе. К тому же ночь делалась все краше, и любоваться ею в одиночку было почти так же приятно, как с Иргой вместе. И тут только Змеелов заметил, что росток вороньего глаза, сожженный его колдовством, снова вытянулся, а на кончике тонкого стебелька набухал новый бутон.

* * *

Василь едва дождался, пока сестра отправится на вечерки. До последнего не верил, что Ирга смирит гордыню и присоединится к яровчанским девкам, но Звенигласке рассказала Глая, той тетка – подруга Шуллы, а жена старосты узнала от Залавы, что по ее велению ходила Иргу приглашать. Словом, дело было верное.

Собиралась Ирга недолго, но колдун дважды заходил и вновь покидал избу и всякий раз ругался громче, а выглядел злее.

Когда Ирга ушла, Василь вынырнул из тени и, нарочно громко топая, поднялся по крыльцу. Хотел вломиться, как в прошлый раз, с ноги, но поборол себя и стукнул в дверь. Дождался, пока колдун отворит.

– Чего тебе?

В избе было жарко натоплено. Обыкновенно яровчане не жгли лишний раз дрова и уж точно обходились без печей до поздней осени: деревьев на острове не так-то много, в Лихобор на окраине по доброй воле лишь дурак сунется, а привычные к сырости островитяне хворали редко. Но Змеелов, видно, любил тепло, потому теперь из трубы бывшего Костылева дома без передыху тянулась в небеса сизая нить. Дом этот был знаком Васильку до последнего бревнышка, не хуже собственного. Здесь они с другом впервые пригубили брагу (Костылю понравилось, а Василек долго плевался), здесь сговорились пойти подглядеть за девками в баню. Костыль подбивал проделать щелочку в Васовой, но тот сестру в обиду не дал и даже угостил приятеля затрещиной, чтобы не думал о дурном. Здесь же они отпаивали обезумевшую от горя Блажу варом, приготовленным старой Айрой. Айры давно не стало, а Блажа, все так же нездоровая, сидела в углу, где прежде хранилась утварь. Она вечно забивалась в пыль и темень, а Костыль ругался, выволакивая оттуда мать. Ирга же первым делом утварь убрала, а угол отмыла. Устроила для Блажи нечто навроде гнезда в любимом месте, и теперь женщина играла там с тряпичными куклами.

Змеелову надоело ждать, пока Василь очнется от воспоминаний. Он закатил глаза и захлопнул дверь прямо перед носом гостя, но тот в последний миг подставил ногу в щель и сказал:

– Поговорить надобно.

Сказал как мог спокойно: готовился.

Змеелов скрестил руки на груди и оперся плечом о наличник:

– Ну?

– Впустишь?

– Сестры твоей нету. Ушла.

– Знаю. Я... – Вас стиснул ремень сумы, перечеркивающий широкую грудь. – Мне с тобой поговорить надо.

Колдун вздохнул и посторонился:

– Если снова драться собрался, лучше сразу во двор. – И нехотя добавил: – Ирга только прибралась.

Василек нащупал котомку у бедра:

– Нет. Я с миром.

Он огляделся, но стола не нашел и водрузил суму на лавку, а из нее достал плотно закупоренную бутыль. Змеелов вскинул брови.

– Что? – буркнул Василек. – Я тебя трезвым не вынесу.

Следом нашлись сахарный петушок и баночка меда.

– Принес вот... Ирга мед любит. Ты ей передай.

Петушка Василек отнес Блаже. Та пискнула, как дите, схватилась за него двумя руками и целиком сунула в рот.

– Не захворала? – спросил Вас у колдуна.

Тот доставал кружки и отозвался с показным равнодушием:

– Не боле прежнего.

Наконец оба сели, поделив лавку надвое торбой. В печи трещали поленья, в углу попискивала безумная женщина, осчастливленная подарком, за окном верещали сверчки.

Василь постучал пальцами по дереву:

– Наливай, что ли.

Змеелов плеснул себе полглотка, гостю же – полную кружку.

– Боишься, отравлю?

– Меня твоя сестра стряпней своей не отравила. Что мне яд? – усмехнулся Змеелов. Тут он, конечно, лукавил. Готовила Ирга многим девкам на зависть, а ел колдун так, что за ушами трещало, и до сих пор только добавки просил. Но не расхваливать же сестру перед братом? – Не люблю брагу.

Василь грустно поболтал брусничной в чашке:

– Я тоже. Думал, хоть так разговор склеится.

Змеелов поднял питье к губам. Говори, мол. А что глотать не стал, того никто и не заметил.

Василек с усилием выдавил:

– Почему она выбрала тебя? Неужто дома хуже?!

– Значит, хуже, – спокойно ответил колдун. – Ты б ее и спросил.

Василек махнул рукой. Спрашивал он. Пробовал спросить. Но, как и весь последний год, их с сестрой беседа обернулась ссорой.

Как так-то? С малых лет, да что уж, с самого рождения были они с Иргой не разлей вода! Вместе резвились, вместе и наказание за баловство принимали. И что всего главнее, вместе стояли супротив любой беды, будь то огромная крыса в подполе или... мать-кукушка, бросившая чад. Когда же все переменилось?

– Найти б такое зелье, чтобы в голову к другому залезть, – безнадежно усмехнулся Василек.

– Если б и нашлось, – ответил вдруг колдун, – с бабами от него никакого толку не было б. Сам Щур ноги в их головах переломает!

– И заречется впредь лезть! – с чувством добавил Василь.

Мужчины разом засмеялись, осеклись и с подозрением уставились один на другого. А после подняли кружки и негромко соприкоснулись ободками.

– Она соврала, так ведь? – с надеждой спросил Василь.

– Она вообще много врет. И хорошо, – подумав, добавил колдун.

– Когда поцеловала... Вы ведь не любитесь с ней?

Змеелов поперхнулся воздухом. Признаться, об этой выходке он успел позабыть и уж точно не думал, что брат примет все за чистую монету. Но что-то дернуло с вызовом спросить:

– А если любимся или, того хуже, женихаемся? Что, снова кулаками махать станешь? У тебя от утреннего едва руки отошли, отнять еще и ноги?

– Такой зять в кошмарном сне только привидеться может, – пробормотал Василь. – Но не о том речь. Ирга... Она абы с кем миловаться не станет. Приходили, сватались... поначалу. Она всех прочь гнала. Ни деньгами не прельщалась, ни красотой. Если и пойдет за кого, то только по большой любви.

Змеелов отчего-то посуровел. Все лицо его напряглось, морщины провалились глубже во стократ.

– Выдумала тоже, – бросил он.

– И я о том же, – подхватил Вас. – Коли ты ее не любишь, так и гони сразу.

Змеелов уставился в стену пустым взглядом.

– Она красивая, – задумчиво протянул он.

– Не красота для любви нужна.

– А что же?

Василек поднес кружку к губам и хотел уж глотнуть, пока тянет время, но унюхал брагу, скривился и передумал:

– Не знаю. Что-то...

– «Что-то»! – передразнил колдун. – «Что-то» слишком высоко ценят. Была бы девка сговорчивая и ноги бы вовремя раздвигала!..

Васова кружка громко стукнула о лавку.

– А сейчас, – тихо сказал он, – я и в самом деле буду тебя бить.

В который раз разговор пошел бы прахом, да Змеелов вдруг устало откинулся назад и в самом деле отпил брусничной. А после, что совсем уж странно, тихо сказал:

– Прости.

Невыплеснутая ярость побежала по мышцам – так и захотелось что-то разбить или сломать, но Василек – не Ирга. Он сдерживать ярость умел, справился и в этот раз. Это потом, заново переживая разговор с колдуном, он в одиночку покосит общинный луг, переколет все дрова и починит крышу, хотя та еще даже не успела прохудиться. Но пока он лишь понятливо спросил:

– Обжегся?

– Не твое дело.

– И верно, не мое. Одно скажи... Ты не навредишь ей?

Змеелов пожал плечами:

– Не хотел бы.

– Отпустил бы ты ее домой...

– Я и не держу.

– Знаю...

Оба замолчали, раздумывая каждый о своем. После Василек поднялся и закинул на плечо опустевшую котомку.

– Я тетку Блажу к себе заберу, – сказал он.

– Нет уж. Родные стены хоть малость ей помогают, да и...

Колдун задумался. Пришлось Васильку его окликнуть:

– Что?

– Ничего. Пусть остается. Это я ее избу занял, а не она мою.

После Змеелов окинул гостя цепким взглядом от пяток до рыжего вихра у лба и неожиданно спросил:

– В доме-то все ладно?

Василек с понятной нежностью улыбнулся:

– Ну как... Коли дома баба на сносях, все вверх дном. К вечеру хоть уснула, на вечерки не пошла, а то рвалась.

Колдун рассеянно кивнул, а Василь вышел, не прощаясь, и восвояси отправился по длинному пути. Спроси кто, нипочем не признался бы, но тем вечером ему вдруг подумалось, что не так уж и плох колдун. Ершист без меры, как и Ирга, зол на весь свет. Но не плох.

* * *

Нарядиться оказалось не во что, и Ирга шла, заранее зная, что девки обсмеют и замызганную после тяжелого дня рубаху, и простенький сарафан. Дома у Блажи наверняка хранилось множество уборов еще с тех времен, когда сама она была невестой, но взять у несчастной хоть что-то значило уподобиться воровке, разбирающей наряды пока еще живой покойницы. Ирга выбрала насмешки. Впрочем, косы она расчесала и переплела, брови зачернила угольком, а губы выкрасила бураком. Колдун и тот глядел, провожая ее, с меньшей неприязнью, чем утром.

Колдовка шла по засыпающему Яру и гадала, в чьей же избе притаилась гадина. Окна сияли в темноте, как змеевкины глаза, хитро перемигивались: не угадаешь! Быть может, у Залавы? Девка, и верно, на рожон только так лезет, яда не может сдержать, стоит ей Иргу встретить. Нет. Когда Костыль умирал, Залаве рыжуха косы драла. Не она... Шулла или одна из ее дочерей? А может, сам староста? Никого из них Ирга на Ночи костров не видала, да хорошо ли всматривалась? Соседка Лая? Нет уж. Эта всем что кость в горле, окажись она змеевицей, слишком хорошо все сошлось бы... Да и на Костыля соседка зла не держала.

Девка шла и не видела, как с нею рядом, шаг в шаг, стелется по земле тень. Тень длинная и гибкая, черная, что гадючья чешуя, с пятнами золота на теле. Как заворачивает она вместе с колдовкой к конюшне, из которой доносится тревожное ржание, как петляет меж огородами, как спешит к Медячку – нарочно для таких вот вечеров выделенной полянке подле дома старосты. Так бы и не заметила, да позабытая на лугу кузнецовой матерью козочка тревожно заблеяла. Рябинку, почитай, все в Яре знали. Никого не осталось, кого бы упрямица не боднула в бок или к кому не залезла бы во двор и не попортила бы грядки. Оттого пастухи не брали ее в общее стадо: убыток один, а не польза. А хозяева привязывали ко вбитому в землю железному пруту и вечно забывали про животину. Верно, втайне надеялись, что однажды польстится на нее серый волк. Так вот, когда девка шла мимо, Рябинка забилась и закричала, но размочаленная веревка не пустила ее бежать.

– Эй-эй! Ну ты что?

Ирга кинулась оборонить безвинную тварь от неведомой угрозы, но та заверещала сильнее: коза хорошо видела скользнувшую по траве длинную тень. Ирга к ней – коза от нее. Взметнулся сырой ночной ветер, зашептала, упреждая об опасности, росистая овсяница. Ирга протянула ладонь к мохнатому узлу на прутке – ослабить, но вдруг отдернула руку и развернулась. Тень махнула гибким хвостом и пропала. Колдовка поворотилась снова, в другую сторону, и не уследила, как тень выросла позади, вытянулась ростом с человека, как сверкнули зеленым безлюдским огнем изумруды глаз. Коза села на зад, от ужаса позабыв, как блеять. В ее квадратных зрачках отразились болотные огни. Колдовка похолодела. Гадай не гадай, кем прикидывается змеевица, что толку? Коли встретятся они мордой к лицу, победитель выйдет один. Ирга вся собралась и засюсюкала, не отрывая взгляда от напуганной козы:

– Ну что ты, Рябинка, что ты? Забыли тебя снова? Волкам на съедение оставили?

Осторожно приблизилась – якобы погладить животину, наклонилась... ухватилась за штырь, вбитый в землю, и дернула вверх. Откуда бы у девки взяться такой силе, чтобы железо, вбитое обухом, вытянуть руками? Не иначе колдовство помогло! А может, от испуга? Словом, вышел штырь как по маслу, а Ирга замахнулась и прочертила им в воздухе дугу. Коза только взвизгнуть успела, сорвавшись с места вослед за прутом.

– Ну, тварь, выходи!

Но змеевица была такова. Даже примятой травы после себя не оставила.

Тяжело дыша, Ирга села в росу, притянула к себе и обхватила за шею козочку. Руки, исцарапанные ржавым железом, саднило, пальцы тряслись от страха.

– Ну все, все, не бойся. Нету никого. Пойдем...

Колдовка нипочем не ответила бы, себя успокаивает или Рябинку.

Коль уж взялся за дело, бросать его на середине негоже. Забрав Рябинку с луга, надобно и домой ее отвести. Не бросать же всякой гадине на съедение! Тем более кузнецов дом был после луга следующим, по дороге. Ирга хотела накинуть петлю на столбик забора да и убраться восвояси, но у козы от пережитого ужаса так дрожали ноги, что бросать ее было нельзя.

– Эй, хозяева! Эй!

В окне горела лучина, но отзываться никто не спешил.

– Эй! Добро ваше привела, забирайте! Чтоб тебе пусто было, – пробормотала колдовка и обратилась к козе: – А не лучше ли тебя змеевице скормить, а?

Коза будто бы поняла, заблеяла и попятилась, едва веревку из кулака не вырвала. Тогда только хозяева выглянули из окна.

Родители у кузнеца были неплохи. Крепенькие и низенькие, они ухитрялись разминуться с любой бедой, да и Ирге, сколько она их знала, худого слова не говорили.

– Кто там Лихо по деревне носит, кому не спится? – грозно вопросил Колыш.

– А ну, я метлой! – вторила ему Клава.

– Да вот, добро ваше привела, – без обиняков объявила Ирга и поддернула к себе веревку.

Коза обиженно мекнула и попыталась боднуть, но девка поймала ее за рога.

– Рябинка! – Клава всплеснула руками и через удар сердца выкатилась на крыльцо. – Как так-то?! Позабыла совсем... Негоже, негоже... Благослови тебя дневное светило, доченька... Ирга?

Слухи по Яру разлетались быстрее мороси, носимой ветром. За день каждый узнал, что перестарок объявила колдуна своим гостем и поселилась с ним в одной избе. Знали и о том, что Змеелов характером дурен и что мужиков, заявившихся к нему объяснить, как на Жабьем острове дела делаются, он раскидал, как кутят. Последнее Клава с Колышом знали особенно хорошо, ведь одним из тех мужиков стал их сын – кузнец Буян. Узнав гостью, Клава поменялась в лице. Вырвала веревку у Ирги и буркнула:

– Без тебя бы справились.

– Да я помочь только...

– Уже помогла! – навзрыд крикнула женщина. – И ты, и колдун твой! Поди прочь, видеть тебя мочи нет!

Ирга ажно отшатнулась и пробормотала:

– Ополоумела, что ли, тетка?

А Клава только поторопила:

– Иди-иди! Поспешай! А не то мужа позову, он тебя поторопит!

Тут уж Ирга, по обыкновению, не смолчала и отбрехалась:

– Ты язык-то попридержи! Я тварь твою спасла, а надо было оставить на лугу. Чтоб к утру только рожки да ножки остались! Не уймешься, так мне тоже найдется кого позвать! А может, и звать не придется, – сама прокляну так, что с постели не встанешь!

– Га-а-а-адина! – завыла Клава. – Да я тебя...

Тогда и Рябинка, и сама Ирга предпочли броситься в разные стороны. Одно дело – с молодкой-ровесницей силой мериться, совсем другое – со степенной бабой друг дружке косы рвать. К тому ж Клава обыкновенно была добродушна и приветлива. Коли так раскричалась, в самом деле беда могла приключиться. Но спрашивать, что за беда, Ирга не стала. А как спросишь, когда на тебя все восемь пудов бегут да глазами вращают?

Вот в таком настроении Ирга и добрела до Медячка. Строение было дивное: и не изба, и не пустошь, а четыре бревенчатые стены, не соединенные друг с другом, на круглом, как медная монета, утоптанном куске земли. Ни крыши, ни двери, ни окон, лишь кострище посередине в вырытой яме и звериные шкуры, разложенные по кругу, – садись, кому любо. Все это Ирга успела рассмотреть издали: в свете огня хихикающие девки видны были хорошо. Сама же колдовка пряталась в тени и, признаться, не сразу решилась выйти к огню. Наконец стиснула кулаки и пошла к рыжему пламени.

– Ну, здравствуйте, славницы, – поздоровалась она.

Поздоровалась вроде как подобает, а все одно вышло, что с насмешкой. Бабы и девки разом повернулись к ней.

Медячок три года назад повелел поставить Первак. Дабы собираться мужиками да советоваться, как быть, коли приключатся невзгоды или попросту понадобится важное дело решить. Но куда как чаще костер возжигала его супруга: собирала подруг, приносила угощение и питье да спрашивала, как у кого жизнь складывается: хорош ли урожай, какие сплетни по Яру ползают, довольны ли девки, за кого их родичи замуж сговорили. И как-то всегда выходило, что после таких посиделок проблемы решались сами собою.

– И ты здравствуй, Ирга, – одна за всех ответила Шулла. – Заходи, садись, сказывай, что принесла нам.

О том, что следовало взять с собой рукоделие, рыжуха запамятовала. Да и нечего ей брать было, из чужого-то дома. Залава, восседающая одна на большой медвежьей шкуре, не преминула о том сказать вслух:

– А что ей брать-то? Из родного дома ушла к колдуну, своего у нее ничего и нет.

Алое зарево костра облизало Ирге чело. Но прежде чем она ответила, на Залаву прикрикнула Шулла. На добродушную крольчиху она в тот миг походила всего меньше.

– Твое дело маленькое! Сиди да помалкивай! – И сразу поменялась в лице, деловито надула румяные щеки, улыбнулась: – Не слушай дуреху, Ирга! Садись подле меня, сказывай. Как жизнь молодая? С кем дружишь, с кем милуешься? Правда ли, что с колдуном живешь? Уж не женихаетесь ли?

Тогда-то и стало все ясно. Не для того перестарка приглашали, чтобы поглядеть, хороша ли в рукоделии. И подавно не для того, чтобы дружбу завести. Не с ней. А вот через нее подобраться к колдуну – другое дело. Шулла умна. Если Первак надеялся взять чужака нахрапом, а то и вовсе в драке победить, то жена его подбиралась к Змеелову окольными путями. И так вдруг Ирге горько стало, так безрадостно! И без того она не верила, что вечерки добром кончатся, так или иначе ждала насмешек да уколов, но оказалось, что и на добрый исход надеялась тоже. Ошиблась... А еще поняла Ирга, что хитреца не перехитрить. Хоть ножом режь, хоть огнем жги, но ей, нахалке и перестарку, яровчанки расскажут не больше, чем чужаку. Ирга проглотила злые слезы и с усилием улыбнулась:

– Верно говорит Залавушка, нечего мне с собою нести. Все платья да рукоделие я в доме брата оставила. Им с женой мои богатства больше пригодятся. Да и не надобны они. Потому что меня Змеелов с иным приданым взял.

Залава, если уж по правде, девка была пригожая. Крутобедрая, чернокосая, темноокая, всегда добра да ласкова, всегда приветлива. Оттого, верно, и злилась: к ершистой Ирге, случалось, все ж сватались, а она всем от ворот поворот давала, а к Залаве – шиш. Только о прошлом годе принес ей гребень в подарок кузнец Буян, но до того, и то всем известно, пытался водить дружбу с Васильком. Посылал сватов, нет ли – неведомо. Но разошлись без мира, это точно. С тех-то пор Залава Иргу и невзлюбила. Мимо не пройдет, чтобы не плюнуть ей на подол. И в этот раз тоже влезла:

– Да какое приданое-то у перестарка? Столько годочков без жениха, небось уже все рубахи погнили да иглы заржавели!

Злость вскипела в животе у Ирги, смешалась с обидой. Оттого было горче, что, несмотря на пересуды, жениха у нее и нынче не было. Окончит Змеелов свою охоту – и поминай как звали. А она, Ирга, останется в Гадючьем Яре собирать насмешки да досужие сплетни. Дескать, наигрался заезжий молодец – и деру! Даже колдун с кукушонком не сладил... У Залавы-то плешь на виске заживет, а Иргин позор лишь умножится.

– Рот прикрой... подруженька, – процедила колдовка. – Не ровен час, болячка какая залетит – и язык отсохнет.

Случилось ли то по велению рыжухи или само собою, но Залава в самом деле прикусила язык. Да так сильно, что ажно закровило! А Иргу накрыло горячечным задором. И будто подталкивал кто-то, шептал на ухо:

«Говори, говори, девка! Все, что на сердце, выскажи! Пусть знают! Пусть платят!»

Стало быть, Безлюдье повсюду, надо только позвать? Ну так громче, чем нынче, Ирга звать не сможет! Пламя извивалось в колдовском танце, рисуя изломанными тенями по бревенчатым стенам, а Ирга встала подле костра и не то заговорила, не то запела, не то и вовсе заговор начала:

– Долго я терпела, долго не платила вам той же монетой. А и давно стоило бы хорошенько отлупить тех, кто надо мной насмехался!

Страх ожил в каждой яровчанке, что сидела подле костра: в обиженной Залаве, в хитрой Шулле, в Рае, Прасе, Налине и Глае, не рисковавших подать гóлоса. Страх ожил и вырвался наружу, а тени подхватили его и закружили в хороводе.

Ирга расправила плечи и выпрямила спину, гордо вскинула голову и пошла. Статная, плавная, гибкая, она двигалась подобно зверю, зверем себя и ощутила, выбирающим лакомую добычу среди замерших жирных зайцев.

– Вы меня перестарком величали, кукушонком. Пальцами тыкали и смеялись. В чем я пред вами виновата? Что сиротой осталась? Что спину не гну в поклонах и не терплю жалости? Не тебя ли, Залава, бабка моя, Айра, в малолетстве выхаживала? Не тебя ли от постыдной хвори лечила, когда застудилась?

Залава боялась поднять глаза, но все одно процедила:

– Я за то Айре белую ленту на палец самолично повязала. А тебе я ничего не должна. Это ты... ты должна мне! Из-за гостя твоего, будь он неладен, Буян с постели встать не может! Того и гляди свадьбы не будет. А все почему? Да потому, что ты влезла, упросила Змеелова в Яре остаться!

Так вот какая беда приключилась у Клавы и Колыша! Вот почему Иргу разве что не метлой погнали! Видно, не со всех Змееловово заклятье стекает через день: Буяну повезло меньше. Ирга сощурилась:

– Я упреждала тебя. Грозила, что замуж не выскочишь, покуда у меня прощения не попросишь. Так оно и вышло.

– Врешь ты все! Нет в тебе колдовской силы, и в бабке твоей не было! Да и... и... – Залава набрала полную грудь воздуха и крикнула: – Да и не бабка она тебе вовсе, ты – кукушкино отродье!

Крик сорвался с губ, оттолкнулся от залитых неверным алым светом стен, полетел по изумрудной темноте Гадючьего Яра. Далеко полетел, до самого погоста достал! И там тронул белые ленты на дереве покойной Айры, встрепенул одеяло мягкого мха, разделяющее Людье и Безлюдье. Даже костер и тот стал трещать осторожнее в наступившей тишине. А Ирга спокойно и холодно сказала:

– Значит, сама напросилась.

И призвала Безлюдье.

Рыжее пламя окрасилось зеленью, взметнуло в небо сноп искр, схожих с болотными огнями. Тени на стенах загустели и стекли на землю, а после впитались в шкуры, на которых сидели девки.

– Матушка, родимая!

Первой закричала толстушка Налина. Ей, на лисьей шкуре устроившейся, считай, повезло: шкура ожила и поднялась на четыре лапы, скинула седока и уставилась на Налину пустыми черными глазницами, махнула хвостом... Но бросилась не на нее, а на Залаву. Последней пришлось хуже. Залава-то в одиночку сидела на большой медвежьей шкуре, плешивой от времени. А медведь тоже ожил.

– Ирга, доченька, остановись! – Шулла быстро смекнула, что к чему, и, пока остальные визжали да суетились, подскочила к колдовке. – Недоброе делаешь!

Ирга повернулась к сосельчанке.

– Делаю то, что все вы заслужили, – сказала она не своим голосом.

– Ирга, доченька!..

– Я тебе не дочь. Верно Залава сказала: я дочь кукушки. Стало быть, и учить меня, что доброе, а что злое, некому.

Безлюдье рычало в мертвых пастях оживших тварей, зеленое пламя извивалось в колдовском танце, но всего страшнее было то, что на стенах не осталось ни одной тени. Все подчинились магичке, все рвали и выли, отзываясь на ее боль. Лиса вцепилась в ногу Шулле беззубой пастью, стиснула челюсти; медведь поставил тяжелую лапу на грудь Залаве, а та уже и кричать не могла от ужаса. Глубоко в груди у зверя зародилось рычание. Много ли надо, чтобы отвернуть голову языкастой бабе? Сильно ли потребуется сдавить, чтобы размозжить ей кости?

Ирга смотрела на творящееся безумство и гадала лишь о том, чего хочется больше: убить сразу или погонять врагинь по деревне, упиваясь их криками?

– А как же Айра?!

Упрек Шуллы раздался будто бы издалека. Ирга с усилием опустила взгляд: гордая жена старосты, умная и хитрая Шулла, стояла пред нею на коленях, двумя руками вцепившись в заляпанный подол сарафана. Шулла не плакала, как другие. Она смотрела твердо.

– Как же Айра? – повторила она. – Мать тебя не научила, где добро, а где зло, но Айра-то пыталась! Что бы она сказала на такое?

Шкуры остановились. Замерли, как выпотрошенные чучела, и только тени, прячущиеся под шерстью, продолжали беспокойно метаться, отчего казалось, что мертвые звери глубоко и часто дышат.

Что сказала бы Айра? Да не стала бы она ничего говорить! Старушка за косу притащила бы Иргу домой и там уже отчитала по всей строгости. Но Айра мертва. А Ирга – нет.

Колдовка мотнула головой, сбрасывая наваждение.

– Живите, – сказала она. – Пока...

И ушла, не оглядываясь.

Глава 8

Мертвянка

Грести Змеелов не спешил, да и в целом выглядел смурнее некуда. Он сидел на носу лодки, напротив Ирги, скрестив руки на груди, и молча буравил ее укоризненным взглядом. Сама же колдовка от волнения тарахтела без умолку.

– Если так подумать, то это вовсе и неплохо, что нас к волхве отправили, – рассуждала она. – Оно, может, и вовсе стоило наперво к ней наведаться, а потом уже, по волховкиному совету, змеевицу искать. Волхва мудра и, сказывают, старше самого острова. Хотя как это она может быть старше? Из норы она никогда не выходит, а пищу и питье приносим ей мы, стало быть, без яровчан и волхвы быть не может. А если еще подумать...

Колдун громко издевательски хмыкнул.

– Что?

– Подумать она решила... Теперь! Вчера думать надо было!

Досада Змеелова была понятна. День назад мстилось, что найти ядовитую тварь труда не составит, а от яровчанской колдовки будет только помощь. Теперь же оказалось, что девка отдаляет его от цели.

А случилась вот что. Едва узнав, чем закончились вечерки, Первак стремглав помчался к волхве. Попросить у нее совета он собирался и так, но повременил, пока отойдет после драки с колдуном рука. Не плыть же на лодке одноруким, утопницам на потеху? Иргу стоило бы запереть в погребе, покуда не станет ясно, хочет ли колдовка кому-то навредить, но тут, как обычно, влезла Шулла: упросила не трогать, дескать, девка сама не ведала, что творит. Когда же староста добрался до волхвы, та (все бабы одинаковы!) возьми да и встань на сторону Перваковой жены! Она потребовала колдовку к себе лично, а прочим яровчанам запретила лезть или хотя бы сопровождать девку.

– А колдун? – заикнулся было Первак.

– А колдун сам ко мне придет, – ответила волхва.

И оказалась права! Змеелов долго грязно ругался сначала с Иргой, а после, во дворе, со старостой. Но, как дошло до дела, добровольно сел в суденышко к провинившейся рыжухе. И теперь вместо того, чтобы ловить ползающую где-то поблизости тварь, они огибали остров в Костылевой лодке. Поначалу староста с несколькими рыбаками держались рядом – достаточно близко, чтобы напоминать колдунам, дескать, не на прогулку вышли, судьба ваша решается, но и достаточно далеко, чтобы не нарушать запрет волхвы. У пояса Первака выразительно поблескивал бесполезный на воде кривой меч. В той же лодке плыл и Василек. Хоть с сестрой они оставались в ссоре, но отпустить ее без присмотра по столь важному поручению он не мог. Однако слово волхвы крепко, пойти против ее воли никак было не можно. Потому, проводив суденышко до середины пути, Первак приказал поворачивать. Лишь напоследок погрозил колдунам кулаком, а Ирга в ответ весело помахала.

Дальше вдоль чавкающего берега, за треснувший холм и по протоке в сторону Лихобора, где в глубокой норе жила волхва, Ирге и Змеелову предстояло добираться вдвоем. Ну, либо покинуть Гадючий Яр и никогда не возвращаться, на что втайне Первак и надеялся.

В Гадючьем Яре грести умели все, но ясно, что девичьи руки уставали куда как быстрее, чем мозолистые лапы рыбаков. Ирга подняла весла – отдышаться. Колдун все так же буравил ее осуждающим взглядом.

– Ну и сидел бы дома! – пробурчала она. – Как будто я без тебя дорогу не нашла бы...

– Я тебя один раз уже от себя отпустил.

– Ну и ничего же не стряслось! Все живы-здоровы, а что Залава заикается, так невелика беда.

Ирга сощурилась на низко висящее дневное светило. Оно то натягивало на свое округлое тело облака, то снова раскрывалось: жарко. И казалось, что солнце одобрительно подмигивает колдовке, наказавшей наконец обидчиков. Ирга ни о чем не жалела.

– Ты в самом деле не понимаешь, что натворила?

Ирга понимала. Самой себе она могла признаться, что знатно перетрухнула, когда злость схлынула, что, пострадай кто из сосельчан, пусть даже та самая Залава, нипочем себе не простила бы. А попадись под горячую руку Шулла?! Но то себе! Змеелову же она ни за что не рассказала бы, какая тяжесть лежит на сердце.

– Ну, шуганула маленько. Невелика беда!

А колдун сидел как поленом по темени стукнутый. Спать он не ложился, а едва рассвело, пошел по избам, где жили девки с вечерок. И только убедившись, что ни одна не покалечилась, позволил себе короткий отдых, но там уже и староста подоспел.

– Дура ты. Выпустить такую силищу! А если бы не сладила?!

– Что же, значит, учитель попался плохой, – обиделась Ирга, – который косу дал, а за какой край ее держать, не объяснил!

Глубокая морщина меж бровей Змеелова обозначилась четче обычного.

– И это правда, – медленно кивнул он. – То моя вина.

– Потому, значит, ты за мной увязался? Чтобы виноватым не остаться?

– А почему бы еще?

И верно, почему? Ирга зло отпихнула от себя рукояти весел, а он продолжил так тихо, что за плеском воды не сразу и расслышишь:

– Однажды я уже отвернулся, когда стоило глядеть не моргая.

– Расскажи!

– Нет.

– Тогда расскажи что-нибудь еще!

– Что?

Ирга подалась вперед, уперев локти в колени:

– Где ты родился, к примеру.

– Не твоего ума дело.

– Как родители назвали? Не Змееловом же!

– Как назвали – так больше не зовут.

– Какие края повидал?

– Все.

Ирга поджала губы. Змеелов глядел на нее прямо и в самом деле не моргал. Но – кукушонок могла бы в том поклясться – едва заметно улыбался.

– Почему во враках сказывают, будто, стоит тебе девки коснуться, она навек в перестарках останется? Проклятье какое?

Тут уж улыбка стала заметна по-настоящему. И до того по-мальчишески задорной она оказалась, что Ирга не сдержалась и улыбнулась в ответ.

– Потому что надо уметь девки так коснуться, чтобы после она абы за кого замуж сама не захотела. Показать?

Ирга рот разинула, не веря своим ушам. Это что же, ей колдун только что непотребство предложил? И поспешно, пока тот в самом деле не перешел к делу, задала следующий вопрос:

– Как ты узнал, что в Яре есть змеевица? Всяко ведь в путь отправился, еще когда Костыль был жив!

Змеелов поскучнел:

– Сны.

Сказал как отрезал, а Ирга задумалась. Ей ведь тоже снились змеи...

– Пророческие?

– Иных у колдунов не бывает.

Лодку все сильнее относило течением от берега, и колдун, отвыкший тратить время попусту, потянулся за веслами:

– Дай!

Суденышко заходило ходуном, едва не начерпав бортами воды. Едва поднявшись, Змеелов покачнулся и снова сел, а со второй попытки и вовсе завалился. Прямо на девку.

От непривычной тяжести стало жарко. Ирга уставилась на мужчину, то ли со страхом ожидая, что тот сделает дальше, то ли и вовсе прося. Лицо его вроде выглядело не таким уставшим, как при первой встрече, а глубокие тени под глазами посветлели. До румянца было далеко, но яровчанские харчи, способные поднять из болота мертвеца, восстанавливали и Змеелова. Сердце заколотилось так громко, что заглушало плеск воды и далекие перекрикивания рыбаков. И как быть: ударить нахала, засмеяться неуклюжести или смутиться, как любая другая девка, – Ирга не знала. Так и лежала, растерянно пялясь на шрам, перечеркивающий белесый слепой глаз. И пока рыжуха, вопреки своему обыкновению, помалкивала, Змеелов осторожно, словно птичьего крыла касаясь, убрал с ее щеки выбившиеся медные пряди. И сразу, словно очнувшись от наваждения, скатился с нее на дно лодки. Рявкнул:

– Не умеешь грести – не берись! Того и гляди до Большой земли течением донесет. Кто потом обратно нас повезет? Ты?

Вот тогда-то Ирга и покраснела. Правда, уже от злости.

– Не нравится – сам за весла садись!

– А я и сажусь! От тебя потому что проку никакого.

– От тебя не больше. Сама бы добралась, небось не потонула бы!

– Угу, чтобы ты еще что натворила? Право слово, от тебя больше вреда, чем пользы! Стоило тебя змеевице подсунуть, она от такого подарочка сама бы голову под меч подставила!

– А может, и стоило! – не подумав, отбрехалась Ирга. – Покамест ты ее даже найти не смог, а я отбиться сумела!

Ой, верно говорят, что болтливых девок сама Хозяйка Тени с собой не берет! Ирга прикусила язык, да поздно.

– Ну-ка повтори.

– Я не подумав...

– Повтори, что сказала. Ты отбилась от змеевицы? Ты ее видела?

Ирга сглотнула, но в пересохшем горле не нашлось ни капли влаги.

– Дай воды, – попросила она.

Змеелов отвязал от пояса флягу, вынул пробку, но, когда Ирга протянула руку, сам приложился к горлышку. Пил он долго и с наслаждением, глядя на девку поверх тары. Напившись, плеснул остатки воды за шиворот и облизнулся:

– Ну?

– Козел!

– Меня обзывали куда как хуже. Ты видела змеевицу?

– Видела. Думаю, что видела...

– Где?

– Вчера. Когда на вечерки шла. Зверье забеспокоилось, а я... Только тень, честное слово! Это могла быть мышь летучая или крыса. Или еж... – жалобно закончила рыжуха.

Много мог сказать Змеелов. Ругани от него Ирга ждала, к тому, что потребует повернуть судно немедля, была готова. Но то, что сказал колдун, стало нежданным, пожалуй, и для него самого.

– Одна больше не ходишь. А теперь сказывай по порядку.

* * *

Золотые монеты чешуек, сверкающие в черной пушистой траве, гибкая плеть тела, шелест на границе слуха, ощутимый только кожей, а никак не ушами... Оказалось, что вспоминать едва ли не страшнее, чем стоять там, в сырой темноте, и ждать, с какой стороны бросится гадюка.

Ирга склонилась к борту лодки, положила подбородок на сцепленные ладони и рассматривала свое отражение в зеленоватой рябой воде. Сам того не замечая, Змеелов греб все быстрее, и казалось, что отражение торопится за Иргой, хочет сказать что-то, упредить, но не поспевает.

– Надо было... Да что уж... – только и бурчал колдун. Живой глаз его вспыхнул жизнью, в мертвом тлели изумрудные искры. – Еще! Что еще помнишь? У чьего дома то было? Железа испугалась или просто исчезла?

Озеро баюкало суденышко в объятиях, высокая трава водяница гладила выпуклое дно, стрекозы неслись вослед, лягушки освобождали дорогу острому носу. Остался позади треснувший холм. Испокон веков не было того, кто не задержался бы тут и не прыснул бы, сравнив северный берег с задом необъятной жабы. В этой части Гадючьего Яра суша, словно задранная волками корова, разваливалась на множество островков. Какие-то казались обманчиво надежными, но яровчане нипочем не сунулись бы к ним, зная, что лодка тут же увязнет, а следом за нею пропадет и неумелый гребец. Протоки сходились и расходились, путались, подобно нитям на полотне неумелой ткачихи. Воздух над густеющей водой дрожал и темнел, напоминая о близости болот. Змеелов не замечал всего этого. Не замечал он также быстро появившихся, а после лопнувших мозолей на ладонях. Он всецело был уже там, в селении. Охотился за гадиной, снова ускользнувшей из-под носа.

– Стой, подожди!

Куда там! Колдун до того разошелся, что не уследил, как дно чиркнуло по чему-то твердому и... живому?

А и лучше бы по живому! Куда как хуже, когда ненароком потревожишь мертвянок – водяных дев, вечно одиноких, вечно голодных, вечно чающих, но не умеющих согреть остывшую в омутах плоть.

Лодка резко провернулась, Ирга едва не свалилась за борт. Спасла лишь многолетняя привычка: девка шарахнулась к противоположному борту. Но беда на том не миновала. Напротив, она только подбиралась. Поднималась с затянутого илом дна, протирала выпученные рыбьи глаза, искала, кто нарушил ее мертвый сон.

Повсюду окрест Гадючьего Яра озеро было илистым и темным. Разглядеть в воде не то что рыбину, а и даже останки огромного змея, что, по слухам, когда-то обитал в этом месте, никак было нельзя. Но протока, куда они угодили по недогляду колдуна, оказалась прозрачна, как слеза. Водица чистейшая, звонкая. Не болото – река! Разве что узкая. Но всего страннее было не это, а то, что Ирга, выросшая на острове и помнящая каждый поворот, протоку не узнавала. Не узнавала она и берегá, то готовые сомкнуться и стиснуть широкими грудями лодку, то расходящиеся далеко-далеко – не рассмотреть.

Когда зазвучала песня, ни Ирга, ни Змеелов не уследили. Колдун вскинулся, готовый творить заклятие, да так и замер с поднятыми руками и остекленевшим взглядом. Что-то в жалельной остановило его. Что-то, что потопило не одну лодку и не одному путнику раньше срока перерезало нить жизни.

Для Ирги звучала своя музыка. Не то веселая, не то печальная – сразу не разберешь. Она то плакала скрипучим деревцем на погосте, то звенела чистым родником.

– Кто там?

Девка перегнулась через борт. Всего важнее стало найти того, чей голос пиявками пробрался в уши.

В воде отразилось нечто давно утерянное. Нечто, чего Ирге не хватало, как духа натопленной избы в промозглый осенний день. В воде отразился брат. Василек, совсем юный, смешливый, с торчащими в разные стороны, непослушными рыжими вихрами. Он сидел на песчаном берегу, подвернув до колен штанины старых замызганных портков, и, по обыкновению, был занят: разделывал свежепойманную рыбу. Кишки и головы кидал обратно в воду, где их тут же собирали вечно голодные быстрокрылые галды – птицы шумные и вредные, но обитающие лишь у самого берега, где всегда можно выпросить угощения у рыбаков. Василь поднял голову и прикрыл глаза козырьком ладони, махнул сестре: ходи сюда!

Ирга потянулась к брату. Упали в воду и сразу отяжелели медные косы. Водяница простерла навстречу прозрачные бледные руки, но Ирга не заметила ни страшной улыбки, широкой, от уха до уха, ни черной глубины, из которой манила ее мертвянка. Смотрела – и видела лишь Василька. Счастливого, каким он был в далеком детстве, еще до смерти Айры, залитого золотым солнечным светом.

– Ирга-а-а!

– Я здесь! Здесь! Иду!

Яркий свет слепил, а вода, чистая, искрящаяся, холодила щеки. Василек отбросил нож и рыбину, ополоснул руки в озере – по воде пошли бурые круги.

– Скорее!

Василек засмеялся, указывая на что-то, прячущееся в слепящем солнечном свете. На... кого-то. Раскаленное колесо дневного светила мешало рассмотреть лицо. Лишь силуэт женский; косу, стекающую с плеча закатным заревом; кику бисерную, с золотой парчовой лентой.

– Мама!

Василек побежал в воду, брызги порскнули в стороны мелкими рыбешками. Ирга рванулась за ним:

– Подожди! Подождите! Мама! Я сейчас!

Она наклонилась сильнее и... бултых!

Стоило телу скрыться на глубине, как от манящей прозрачности воды не осталось и следа. Одна черная и густая, окрашенная Безлюдьем жижа.

А для Змеелова меж тем тянули иную песнь. Горестной она была, страшной. Полной стыда и вины.

– Тебе нет места там, наверху. Лишь чернота и холод, омут и боль ждут тебя. Ты – пустой сосуд, выжженный изнутри. На что надеешься ты, старик, оставаясь под солнцем? Твои волосы поседели, а тело иссыхает, подобно расплющенной телегой лягушке! Ты противишься неотвратимому, тогда как должен быть здесь, со мной. Сдайся, протяни руку, позволь забвению освободить твой разум!

Та, чью личину надела для него утопница, была прекрасна при жизни, и посмертие тоже не изуродовало ее. Водяные девы хитры, что звери! Не зубы с когтями их главное оружие, не песни и уговоры. Всего страшнее то, что мертвянки, подобно водной глади, отражают то, что на душе у попавшейся им добычи. Утопница отражала все: налиты́е влажные губы, гибкий стан, голос, многажды звавший его по имени, и... тонкую алую нить от основания шеи до середины груди. Стоило мертвянке двинуться – нить ширилась, плакала рудой. Змеелов точно помнил, откуда взялась эта нить. А мертвянка будто нарочно двигалась, заставляя с замиранием сердца ждать, когда алая улыбка шрама станет настолько широка, что тело снова развалится на две части. Так же, как это было тогда...

– Ты погубишь ее. Ты сделаешь это снова, так же как было со мной.

Колдун до крови закусил щеку:

– Она не ты.

– Все мы поцелованы Безлюдьем. Все мы одинаковы.

– Она. Не. Ты. Я не позволю ей стать тобой!

– Она уже как я. Потому ведь тебя так тянет к ней?

Горло у колдуна перехватило, когда облик стал зыбким и сменился. Теперь на обнаженных плечах утопницы лежали тяжелые медные косы. Быстрый язык пробежался по тонким губам.

– Я стану ею, коли пожелаешь. Ну же, любый! Не томи! Водица холодна, никто не согреет...

Узкая ладонь скользнула по груди, погладила живот и нырнула меж крепко сжатых бедер.

– Ну же, любый! Согреешь?

Одно выдавало водяницу – глаза. Рыбьи, выпученные. Мертвые.

– Хочешь, твоей стану? Хочешь, знаю ведь! Ну так приди же ко мне. Приди и возьми. Возьми, молю тебя!

Ох, как томительно-сладко было искушение! Как нежен голос и речи – сироп!

Ирга никогда не сказала бы так. Она посмеялась бы над разинувшим рот колдуном, ядовито уколола бы его, ершисто встопорщилась. Гордячка! Она не молила бы – она бы приказала. Такова яровчанская колдовка. Забвение отступило ровно настолько, чтобы Змеелов ощутил, как качнулась лодка, за борт которой свалилась Ирга. Настолько, чтобы на миг плеск воды заглушил манящую песню.

Он вскинул руки и шевельнул губами, вспоминая отгоняющий нечистиков заговор. Изумрудное пламя объяло ладони. Безлюдное пламя, страшное. Имеющее власть над тварями из-за невидимой грани и сжигающее колдуна, владеющего им без права.

Змеелов нехорошо ухмыльнулся:

– Что же, люба моя, дозвалась. Встречай.

И сиганул в воду.

Почернело. Хоть второй глаз выколи – не видать ни зги. Только зеленые лепестки колдовского огня лизали ладони и малость разгоняли тьму. Мертвянки – одна, вторая, третья – острыми зубами впились ему в плечи и бедра, а Змеелов бил их распухшие мертвые хари. Грудь сдавило – не вдохнуть, но острая боль от укусов трезвила его. Так случалось всякий раз, как доходило до боя. В пылу сражения иной приходил в смятение, кричал и устраивал переполох. У Змеелова не так. Стоило пролиться руде – и сознание его прояснялось, а лишние мысли исчезали. Лишь одна цель оставалась пред ним – победа. И нынче победить значило вытащить из омута рыжую колдовку. Потому что лучше было сгинуть вовсе, чем снова остаться одному.

– Любый мой!

Та, что приняла образ колдовки, кинулась к нему, раскрывая объятия, а Змеелов встретил ее ударом в грудину. Мертвая плоть не выдержала: ладони прошли насквозь, сломанные ребра разворотили спину. Морок слетел, сквозь черты Ирги проступила уродливая гримаса утопницы. Тварь опустилась на дно, а на ее месте возникла... другая Ирга? Змеелов ринулся к ней, но та вдруг показала мелкие острые зубы, и колдун увернулся за миг до того, как они вонзились бы в шею. А рядом, крестообразно раскинув руки, повисла в воде третья рыжая колдовка. Подле нее – четвертая. Мертвянки принимали облик тонущей девки. Поди отличи, которая настоящая!

Змеелов закричал от бессилия. Тут бы и потонул, да колдовство прибавило воздуху в легких. Широко загребая, он рванул к одной... Передумав, к другой. Которая?! Мало отличить – успеть надобно! Ирга-то волшебных слов не знает, она захлебнется куда как быстрее.

А утопницы не умолкали:

– Ты не спасешь ее! Погубишь! Погубишь! Погубиш-ш-ш-шь!

Не вода обжигала ему горло, не она камнем давила на грудь. А вина. Тому не страшно потонуть в омуте, кто денно и нощно захлебывается собственной яростью. Ярость слепила его. Но ярость – советчик паршивый, и тогда Змеелов закрыл глаза. Утопницы тут же впились кто в руку, кто в колено, вода окрасилась рудой. Но зато слепец прозрел!

С закрытыми глазами он видел их настоящими – комьями голода и одиночества, льнущими к теплу. Одни тянулись к колдуну, другие – к колдовке.

Ирга горела пламенем посреди черного озера. Без всяких заклятий – ярче и сильнее, чем ладони Змеелова. И как он сразу не почуял ее?! Он встрепенулся, с усилием загреб густеющую воду.

Обыкновенно в Срединных землях время мерили ударами сердца, но сердце у колдуна не билось, и само время во владениях утопниц текло иначе. Казалось, он плыл вечность, раз за разом содрогаясь, но оставаясь на месте. Он плыл, а она умирала. Когда Змеелов, искусанный, израненный, оказался наконец с Иргой рядом, он прильнул к ее губам, словно сам нуждался в воздухе из чужих легких. Колдовство хлынуло изо рта в рот, Ирга открыла глаза, а зеленый безлюдский пламень на ладонях Змеелова вспыхнул так ярко, что мертвянки шарахнулись прочь, подобно крысам в опустевшем овине.

Ирга обвила его шею, и вместе они поднялись на поверхность. Лишь убаюканная озером лодка осталась мертвянкам на потеху, и те не преминули накинуться на нее. Мелкие острые зубы скребли по дереву, оставляя глубокие борозды, и, пока колдун с колдовкой доплыли до берега, от суденышка не осталось ничего.

Едва откашлявшись, Ирга выругалась.

– Обратно-то как добираться будем?! – перво-наперво спросила она.

Змеелов похлопал ее по спине, помогая выбить воду из легких. Фыркнул, скрывая обиду:

– Вот тебе и благодарность!

Девка же все негодовала: лодку упустить в Гадючьем Яре – стыдобища! Примерно такая же, как попасться на уловку мертвянок и вовремя не заткнуть уши. Бывалые-то рыбаки знай рыбу удят, пока подводные девки песни горланят! Воску в уши сунул и только следи, чтобы в стаи не собирались да слишком близко не подплывали. А коли какая настырная попалась, то можно и веслом по хребтине... Эх!

Ирга деловито отжала сначала одну косу, опосля вторую. На колдуна она старалась не глядеть. Наверняка ведь насмехаться будет! Откуда бы ей знать, что Змеелов и сам страху натерпелся, а что сидит весь такой суровый, так то лишь личина, как та, что натянули на себя мертвянки. Рыжуха вытерла нос мокрым рукавом и рявкнула:

– Спасибо!

– Это ты на меня кричишь?

– Это я тебя благодарю! Спасибо, понял?!

Змеелов вздернул угол рта, почти что улыбнувшись, и поднял руки кверху: такое извинение не принять опасно!

– Понял-понял. Больше не буду. Куда дальше-то к вашей волхве?

Ирга вздохнула. Чем ниже опускалось дневное светило к воде, тем больше туч наползало на его место, еще и туман сгущался. Приближалась непогода.

– Потому-то лодки и жалко, – призналась девка. – Волхва живет на опушке Лихобора, и по суше там пока ходил только один. Покойный батька Костыля.

Глава 9

Нора

Издали Лихобор походил на самый обыкновенный лес. Из чащи не лезли чудища рогатые и косматые, не доносился из-за разросшихся деревьев пробирающий до костей вой, а колдовские огни если ночами и заманивали путников, то оставались несолоно хлебавши: в этой части острова, заболоченной, сырой и тухлой, люди не жили. Лишь изредка староста с провожатыми навещали волхву, привозили съестное и одежу. Да иногда спрашивали совета совсем уж отчаянные яровчане. Добраться сюда посуху было непросто. Что уж греха таить, почти что невозможно! Потому Иргу с колдуном сразу отправили на лодке. Потому теперь, чавкая босыми ступнями по трясине, рыжуха тоскливо размышляла, не найдется ли у волхвы еще одного, хотя бы самого плохонького, суденышка. Ведь на берег они выбрались почти что рядом с норой, так что в эту сторону оставалось рукой подать. Зато в обратную, к деревне, пришлось бы пройти аккурат вдоль Лихобора. И что всего хуже – после заката.

– Слышал?

Ирга замерла, только капля холодного пота по виску скользнула.

– Ну, слышал, – невозмутимо кивнул колдун. – Галда раскричалась. Жрать, наверное, хочет.

– А если, – Ирга облизала пересохшие губы, – если это не галда, но оно тоже... хочет жрать?

Колдун посерьезнел. Либо сделал вид. Он насупил брови, поправил на плече сапоги, связанные меж собой завязками, и подошел к Ирге. Наклонился, внимательно рассматривая напуганное девичье лицо, а потом ка-а-ак...

– Ам!

Ирга вскрикнула и подпрыгнула на месте:

– Чтоб тебя Щур драл! Ты... Ты...

– Напугал?

– Разозлил!

– Ничего, злая ты смелее будешь и перестанешь от каждого крота шарахаться.

– То не крот был, а какая-то тварь нечистая!

– Да ты сама тварь нечистая – колдовка! Тебе-то кого бояться?!

– Сам ты тварь! – возмущенно выдохнула девка.

Она замахнулась дать нахалу оплеуху, но то ли промедлила, то ли Змеелов оказался быстрее. Руку он перехватил в запястье и дернул на себя. Ирга оказалась в его объятиях, а колдун, сам от себя не ожидая, вдохнул запах ее волос и сказал с непонятной нежностью:

– Тиной воняешь.

– Ты тоже.

– Ну что, больше не страшно?

Ирга насупилась:

– Нет. Подумаешь... А ты... ты... – Она положила ладонь на впалую грудь Змеелова, и тот задержал дыхание, как будто снова оказался на глубине. – Ты тощий. Почему ты такой тощий?

Тот как бы равнодушно передернул плечами:

– Безлюдье.

– Я тоже колдую. – Дитя природы! Не замечая, как потемнел взгляд мужчины, свободной рукой она ощупала свою грудь и заключила: – У меня все на месте.

Колдун проглотил слюну и с усилием отстранился:

– Ты колдовка по рождению. А я взял чужое, чтобы... неважно.

– Чтобы что? – навострила уши девка.

Змеелов пошел дальше как мог быстро, но Ирга на болотах была что рыбешка в воде, от нее не убежать. Она еще и ягод успевала набрать: морошки, княженики, ранней шикши. Перепачканные соком пригоршни скоро наполнились цветастым сладким бисером.

– На! – Она протянула горсть колдуну. – Ешь! Авось хоть сколько мяса нарастишь...

– Угу, чтобы змеевицы зубы об меня не ломали.

– Ну, не нравится – сама съем, – обиделась Ирга. – Что уставился?

А уставился он вовсе не на нежданное угощение. Колдун кончиком пальца стер сок малины с ее губы, а после сунул палец в рот. Будто рассудок отказывает подле этой девки! Сообразив, что натворил, Змеелов закатил глаза:

– Как из свинарника вылезла, право слово.

Ирга холодно отозвалась:

– То есть ягоды ты не будешь?

– Как это не буду! Давай!

Дорога ложилась под ноги слишком уж легко. А от легкости колдун давно успел отвыкнуть.

– Ты бывала у волхвы раньше?

– Нет. Вас бывал, а я за себя сама решать привыкла. Без советов.

Змеелов хмыкнул. Да уж, этой попробуй насоветовать... Стало быть, дорогу рыжуха не знала, однако шла уверенно, перескакивая с кочки на кочку и по наитию огибая скрытые бочаги. Колдун держался чуть позади и все думал, ведет ли яровчанскую колдовку чутье, привычка или все же само Безлюдье. Выходило, что последнее.

Босые девкины ступни приминали мох, а вмятины тут же заполнялись болотной водой: трясина подступала незаметно, но неотвратимо. Чужак и в самом деле нипочем не выбрался бы с острова: холодная земля проглотила бы его, как жаба комара. Чтобы не замарать подол больше прежнего, Ирга приподняла сарафан и нижнюю рубаху, а Змеелов все чаще ловил себя на том, что не по сторонам смотрит и не выискивает опасность, а пялится, как дурной, на ее ноги. На крепкие, в мелких брызгах грязи икры, на покрасневшие от вечерней прохлады лунки под коленями, на длинноватые пальцы... Никак забродили те ягоды, что собрала Ирга! Он хотел сжать остатки малины в кулаке да зашвырнуть подальше, но передумал. Злость злостью, но без колдовкиного угощения он бы до сих пор по берегу ползал, не в силах подняться. Заметила ли дуреха, что всякий раз не просто кормит оголодавшего мужика, а исцеляет его? Навряд... Вышла бы из Ирги лекарка, каких поискать! Кабы не Змеелов учил ее, а кто получше.

Дневное светило прощально вспыхнуло над самой кромкой воды. Рыжие искры рассыпались по озеру, заплясали в мороси, повисшей над островом, запутались в сырых медных косах. Вот и ночь. А чтобы пережить ее, следовало оторвать взгляд от мокрого платья, облепившего тело лягушонка. Ведь Лихобор, хоть и походил издали на самый обыкновенный лес, вонял Безлюдьем.

Место, где обосновалась волхва, не зря звали норой. Начиналось ее обиталище с груды камней, покрытых мхом. Местами меж ними протискивались тонкие гибкие деревца, но силы корней не хватало, чтобы сдвинуть с места хоть один валун, потому те лежали друг на друге, сохраняя хрупкое равновесие, боги знают сколько десятилетий. Пройти меж ними, не угодив ступней в спрятанную лишайником щель, само по себе испытание. Ноги скользили, от камней тянуло холодом, а быстро темнеющее небо давило крышкой похоронного короба, опускаясь все ниже. А когда показалось, что хуже некуда, дорогу преградила огромная глыба.

– Подсади, – велела Ирга. – Нам через камни надо. В пещеру.

– А поближе ваша волхва поселиться не могла? – пробурчал колдун.

Пробурчал больше для порядка. Признаться честно, лишний раз облапить девку да невзначай хлопнуть ее по заду он был не прочь.

– Теперь сам залезай!

Он ухватился за протянутую руку.

– Дальше-то куда?

Ответа не потребовалось, любой докумекал бы сам. С одного края валун был как валун – высокий, влажно блестящий, укутанный густым одеялом изо мха. С другой же – словно в незапамятные времена великан ударил киркой – гладкий спуск вел прямо под землю. Все, как и рассказывал староста. А чтобы кто не ошибся и не спутал яму, прямо возле дыры чья-то заботливая рука намалевала перечеркнутый от центра круг – знак сокрытой в земле силы и женского естества.

– И вы туда, стало быть, залезаете. По доброй воле, – усомнился Змеелов.

Сразу от входа пещера круто ныряла вниз, так что спуститься можно было, лишь сползая бедрами сначала по камню, а потом по земле. Нора и есть.

– Залезть – полдела, – так же недоверчиво отозвалась Ирга. – Хорошо бы как-то еще и наружу выбраться... – Она с долей сомнения осмотрела колдуна. – А летать ты умеешь? Бабка враку сказывала... Там колдовка на кочерге...

– А у тебя есть с собой кочерга? – невозмутимо спросил Змеелов.

– Нету...

– Тогда не могу. Без кочерги никак. – И так горестно вздохнул, шельмец, что поди пойми, смеется или правду бает!

Пока Ирга раздумывала, мужчина взялся за пояс.

– Ты что делаешь?

– Как что? Увел тебя от людей подальше. Теперь надругаюсь.

Снял пояс, завязал петлю и накинул на девку. Прижал Иргу к себе, проверяя, крепко ли держится, и проникновенно шепнул:

– Можешь кричать.

– С чего это вдруг?

– Спущу тебя, и можешь кричать, коли что не так. Я сразу и вытяну, – пояснил Змеелов. – А ты что подумала?

От того, что подумала Ирга, ей захотелось сквозь землю провалиться. Благо нашлось куда. Она села на край камня и свесила ноги в дыру:

– Крепко держишь?

– Нет. Просто жду, пока ты свалишься.

– Ащеул!

– Гадюка.

Ирга облизала губы и жалобно попросила:

– Ты только не отпускай...

– Не отпущу. Не бойся. – Она уже почти прыгнула вниз, но колдун вдруг натянул пояс. Выдавил, глядя в сторону: – Ты ведь можешь туда и не лезть... лягушонок.

– Нет уж. Лучше с волхвой объясниться, чем старосте с Шуллой доказывать... Как она скажет, так и будет.

Колдовка соскользнула по камню в нору.

* * *

Те, кому случалось говорить с волхвой, особливо парни, не стеснялись приукрасить увиденное. Баяли и про страшную косматую бабку с огромным ртом, полным зубов, и про пещеру, стены которой украшали древние письмена, начертанные рудой, и про то, что заместо ковра пол жилища отшельницы устилают человечьи кости.

Врали те, кто здесь бывал, али в самом деле верили в свои слова, но жилище у волхвы оказалось самое что ни на есть обыкновенное. Пожалуй, Ирга и сама бы от такого не отказалась. Письмена на стенах имелись. Но походили больше на рисунки, созданные заскучавшей хозяйкой. Под ногами хрустело, но не кости, а ветви, причудливо переплетенные меж собой. Чем не ковер? Одно было поистине дивно: наросты на каменных сводах – зеленые, черные, золотые – невесть как ловили последние солнечные блики, многократно множили их и переливались разными цветами. Потому казалось, что нора полнится радужными мухами. Наросты эти походили на драгоценные камни и наверняка стоили немалых денег, найдись смельчак, способный отколупнуть их и доставить на Большую землю. Но смельчаки, если и находились, пещеру уже не покидали. Не терпела волхва злого умысла. Именно последнее, а вовсе не опасные камни или темная нора, пугало яровчан всего больше. А потому тревожили волхву нечасто и только если нужда прижмет.

Ирга загляделась на блики: ползающие по потолку, прячущиеся в сухих ветках на полу, отражающиеся в черных чешуйках хвоста...

– Щур, протри мне глаза... – пролепетала колдовка.

Одновременно с этим раздался оклик Змеелова:

– Ну что, живая?

Ирга схватилась за петлю на поясе, взгляд метнулся от змеиного хвоста к кляксе света наверху – лазу в нору.

– Это была ты?

Волхвица наклонила голову набок. Раздвоенный язык мелькнул меж морщинистых губ, пробуя на вкус страх колдовки.

– Не знаю. Ты мне скажи. Это была я?

Лицо. Страшное лицо в обрамлении черных чешуек. Ирга никак не могла вспомнить его, хоть и видела в глазу покойника... Змеевица, что убила Костыля, безвинного парня, попавшегося ей по глупому случаю. Видение ускользало, отказываясь заканчивать рисунок.

Закричать. Нужно просто закричать, и Змеелов вытащит ее отсюда. А потом спустится сам и...

– Лягушонок?!

Она облизала губы. Крик застрял в глотке. Потом пояс натянулся, но Ирга дернула петлю. Пояс свалился и ужом выскользнул наружу.

– Я в порядке! – крикнула колдовка ему вослед. – Не... не спускайся!

Змеевица довольно ухмыльнулась.

– Нет, – с оттенком сомнения произнесла Ирга. – Я видела не тебя. Ты никого не убивала, верно? И вчера в деревне... Это тоже была не ты.

Пожалуй, те, кто называл ее древней старухой с огромным ртом, не так уж сильно и лгали. Волхвица в самом деле была стара, седа и лохмата. Однако сплошь белые волосы она причудливо заплела и завязала в куколь на затылке, а украшали его ленты – белые. Такие же оплетали изголовье низкого, чтобы удобно забираться, ложа, полки с посудой и крышку сундука. По одной на каждое доброе дело, что сделала отшельница. Причудливый наряд с широкими рукавами был опрятен и чист, разве что слишком короток. Словом, ничто в старухе не внушало бы ужаса, кабы не длиннющий черный змеиный хвост.

– Я не ползаю по деревне.

И верно, не могла волхва покинуть нору. И причиной тому служил не обет и не обещание, а то, что кончик змеиного хвоста ее уходил под землю, ровно корень древесный. Ирга спросила прежде, чем подумала, стоит ли:

– Куда он?

– Он? – Волхвица беспечно качнула бедрами, хвост пошел волной. – Туда, куда тебе покамест соваться рано. Ну, что уставилась? Сядь! Можешь потрогать, коли так интересно.

Ирга поспешно замотала головой. Оглядевшись, она выбрала лавку, что стояла как можно дальше от змеевицы, и опустилась на нее.

Волхва же величаво приподнялась. Казалось, она нарочно пугала гостью, медленно распуская узлы гибкого хвоста.

– Ты, поди, голодная, милка? – спросила она. Ну прямо бабушка заботливая! – Еще и промокла насквозь. Что, там, наверху, опять заливает?

– Нет... Это, – Ирга потупилась, – я искупнулась. Случайно...

Волхва понимающе закивала:

– Ничего, скоро польет, так все равно до нитки бы вымокла. – Она проползла через комнатушку, нарочно вытянув хвост перед колдовкой, достала из ниши под стеной сверток. – Поела бы, милка. Обратная дорога неблизкая. А ты еще и без лодки.

Все-то старухе ведомо! В животе заурчало, но Ирга заставила себя отвести взгляд от шмата копченой щуки, лука, вареных яиц и – вот диво! – мягкого хлеба, что вынула волхва из закромов.

– Тогда с собой тебе соберу. И одеяло положу – пригодится. Да ты спрашивай, спрашивай, милка. Не бойся. И нет, лодки тебе на замену я не дам.

Ох и многое хотелось спросить! Такое, после чего отшельница могла бы погнать нахальную гостью прочь, а то и вовсе сожрать. Потому первым делом девка спросила главное:

– Что со мной будет?

Старуха задумалась. Ирга могла бы поклясться, что на миг ее глаза заволокло зеленым туманом. После волхвица улыбнулась чему-то, что ей открылось, и ответила:

– Много чего. И хорошего. И дурного. И такого, что и представить неможно. Рассказать?

– Так сразу и рассказать? А заплатить я за то не должна? Богов умаслить? Требу принести?

– Принеси, – согласно кивнула старуха, – лишним не станет. Пусть треба будет на бруснике. Или клюковке. Я на клюковке люблю – страсть!

– Угу, а ты потом загадками говорить станешь или, того хуже, напророчишь такого, что хоть в болоте топись. Нет уж, судьбы я знать не хочу. Лучше о прошлом расскажи. Да скажи, что передать старосте про... про меня.

Хвост змеевицы дернулся. Не то издевательски, не то одобрительно.

– Хитра, – сказала старуха. – И умна. Ох и натерпится он с тобой!

– Кто?

– Да колдун твой, кто ж еще.

Ирга вспыхнула, как головешка в печи:

– И вовсе он не мой!

– Твой, милка. Уже твой. Захочешь – душой и телом отдастся.

Дыхание у девки перехватило. Да нужен ей как будто этот Змеелов! Вредный он! И тощий! Слепой, хромой, седой и... И целуется так, что будто крылья за спиной вырастают, а ноги отнимаются!

Остальное, что говорила волхва, Ирга поняла с трудом: задумалась.

– А Перваку передай, мол, я тебе по шее дала да за косы оттаскала.

– А ты оттаскаешь?

Старуха аккуратно перекладывала снедь в небольшую торбу, и казалось, что всецело занята только этим. Наткнулась на глиняную бутыль, откупорила, понюхала, приложилась к горлышку. Почмокала губами и отставила в сторонку.

– А ты кого-то убить хотела, милка?

Ирга сжала в горстях мокрый сарафан. Она и сейчас бы Залаве наново волосья повыдирала, а дочерям Шуллы устроила бы такую трепку, чтобы неделю не сели! Но убить...

– Нет, – прошептала она.

– Ну, на нет и суда нет. Скажешь, что отругала, но простила и в деревне остаться дозволила. И тебе, и колдуну. – Раздвоенный язык пощекотал воздух – будто пальцем волхва погрозила. Она со смешком добавила: – Тому, который не твой.

Ирга рот разинула:

– Вот так просто?!

– А что, милка, тебе, когда просто, скучно?

Колдовка подняла челюсть. Не ровен час, волхва напридумывает каких испытаний, с нее станется. Доказывай потом, что душой чиста и злого умысла не имела...

– На-ка!

Змеевица приблизилась и впихнула Ирге торбу со снедью. Лицо ее, не то человечье, не то змеиное, должно было ужасать, но первый испуг отступил, и теперь девка видела пред собой не чудище из Безлюдья, а добрую старушку, так похожую на покойную Айру. Куда тут пугаться? Но все же она спросила:

– Это ведь не ты убила Костыля?

– Нет, милка, не я, – серьезно ответила волхва. – И в деревне вослед за тобою тоже не я ползла. – Она досадливо дернула хвостом. – Стара я уже для такого, земля не пускает выйти.

– Кто тогда?

– Того не ведаю.

– Врешь!

– Может, и вру. – Глаза хитро сверкнули. – А что, милка, тебе змеевица надобна?

– Не мне... – Взгляд колдовки метнулся вверх. – То есть... Она зло творит. Людям вредит. Неплохим людям... Ее нужно найти и...

– И?..

Ирга вздохнула:

– Не знаю. Убить, наверное. А как еще-то?

– И верно, как еще-то? – поддакнула старуха. – Ты поищи, поищи хорошенько, милка. Может, и отыщешь. Может, и ближе, чем сама думаешь. Может, она и не прячется вовсе, да ты смотришь плохо? Меня-то ведь, бабку древнюю, тоже много кто видел. Да не смотрел, вот и не запомнил.

Не запомнил... Ирга уставилась на волхвицу. Та широко улыбалась, будто бы ничего и не скрывая, но словно зная все на свете.

Смотрел – но не видел.

Говорил – но не запомнил.

Никто из тех, кто бывал в норе, не заметил хвоста. Никто не донес остальным яровчанам, что змеевица живет с ними бок о бок. Что, если и Ирга так же слепа? Что, если...

– Ну все, все, милка, пора тебе. Не дело засиживаться. И вот что еще. Коли захочешь своему Змеелову сказать, кто я...

Ирга мотнула головой:

– Он убьет тебя. Я не скажу.

Волхва выслушала, но упрямо закончила:

– Коли захочешь, я зла держать не стану. Пожила уже. Пора к своим. А теперь иди.

Когда Змеелов вытянул ее из норы и знатно отчитал за то, что сняла пояс, Ирга, вопреки обыкновению, не отбрехалась. Она все думала про сидящую в норе волхвицу и про то, как трудно разглядеть что-то, чего не хочешь видеть. А еще она думала о синяках на ногах у брата.

Глава 10

Лгунья

– Стоило дождаться утра на берегу, – беспокоилась Ирга. – Первак послал бы людей проверить, отчего нас все нет.

Колдун, что странно, соглашался. Но соглашался так легко и весело, что и дурак поймет: издевается.

– Угу, послал бы судно справиться, отчего это яровчанская колдовка домой не спешит. А знаешь, кто на корме бы стоял?

– Ну?

– Братец твой, ясное дело! Он сразу тебя без присмотру пускать не хотел, чуял, что добром не кончится. И прав был. Ты, лягушонок, сильно любишь, когда брат оказывается прав?

Коли Змеелов хотел девку осадить, слова подобрал как нельзя лучше. Благодарить брата за спасение и ему первому объяснять, как лодку потеряла, – что может быть хуже? Пожалуй, даже Лихобор не так плох. Лес как лес. Вон стоит, шумит, деревьями кланяется.

– А ты, я погляжу, сильно весел. Так рад, что волхва тебе остаться дозволила?

Колдун рассеянно отозвался:

– Волхва? А, волхва... Да пусть ей. Не мешает, главное. Лучше скажи, как вышло, что ты змеевицу видела дважды, но лица не рассмотрела?

Ирга пожала плечами:

– Может, там лица и нет. Одна харя змеиная.

В памяти против воли всплыл образ отшельницы: черная чешуя на висках, раздвоенный язык, длинный хвост... Но в остальном старушка как старушка. И лицо ее Ирга описала бы в точности любому, кто пожелал бы спросить. Змеевица же из деревни... Словно кто смазал образ, как краску незасохшую.

– Косы у меня длинны, да ум короток. И память девичья, – хмуро оправдалась рыжуха.

Близ леса тени становились густы, что кисель. Дневное светило еще ворочалось за краем озера, но морось набирала силы, превращаясь в дождь, и тушила его золотой пламень. Ирга обхватила себя за плечи: летние дожди теплы на Большой земле, в Гадючьем Яре же вода извечно ледяная. Торба соскользнула на локоть, и Змеелов сжалился:

– Давай понесу. Стоило ли грабить вашу волхву, если добро унести не можешь?

– Я не... Я не грабила! – возмутилась девка. – Она с собой дала... Сказала, пригодится. И правду сказала: нам по эдакой непогоде не пройти! На ночлег придется устроиться.

Колдун закинул торбу на плечо:

– Еще я дождичка не пугался! Дойдем к полуночи, а к утру уже гадюку поймаем!

Ирга оглушительно чихнула.

– Не дойдем. Болото разольется. Мы не доберемся даже до мостков.

– А ты мне на что? Найдем тебе кочергу – и полетишь!

Ирга чихнула снова. А после еще раз. Косы ее растрепались, мокрые волосы облепили голову. А в довершение их бед колдун и сам оступился, угодил ногой в незаметную яму. Вырваться из ловушки удалось лишь с третьей попытки. Болото чавкнуло, не желая расставаться с добычей; на штанине остался слой липкой грязи.

– Дальше таких больше, – не преминула уточнить Ирга. – А по темноте их не разглядеть.

Змеелов запрокинул голову и бессильно погрозил истыканному струями воды небу:

– Да что не так с этим клятым островом?! Прочь он меня гонит, что ли?!

Потемневшее небо не стало томить молчанием усталого путника. Распухшие тучи пронзило серебряное копье, и почти сразу раздался гром, а дождь усилился стократно, мигом превратившись в такой ливень, что будто кто поднял и перевернул озеро.

– Вот тебе и ответ, – задумчиво пробормотала Ирга.

Хоть и сама колдовка, и Змеелов уже промокли до нитки, к лесу пришлось бежать во всю прыть. Утонули кочки и камни, по которым еще можно было пройти, растворились в стене воды деревья, сам небосвод исчез. Лишь два одинаково заплаканных ока – небо и озеро – пялились друг на дружку. И Лихобор, страшный, черный, полный жутких тварей Лихобор вдруг показался спасением.

Плотно переплетенные ветви ловили удары дождевых плетей. От шума листвы закладывало уши, а в свете частых молний перепуганное лицо Ирги и рассерженное Змеелова казались мертвенно-серыми.

– Остров гневается! – крикнула девка.

– Обычный дождь. Таких много.

– Нет. Я... чувствую, как ворочается Жаба.

Едва схоронившись в зарослях, Ирга сложила руки в молитвенном жесте – правую ладонь в кулак, левую сверху – и опустилась на колени прямо в грязь. Тонкие губы ее зашевелились в молитве:

– Матушка Жаба, мать острова, прародительница...

Змеелов брезгливо скривился:

– Встань, не позорься.

– ...усмири свой гнев, не сбрасывай со спины детей своих...

Змеелов сжал ее и с силой вздернул с земли:

– Что за стыд?! Ты колдовка, твой удел – приказывать, а не умолять!

Ирга вырвалась:

– Не указывай, как на моем острове молиться! Ты чужак здесь!

Ляпнула – и осеклась. А колдун кивнул собственным тяжким думам и согласился:

– Да. Чужак и есть.

И отошел в сторонку. Он будто сразу постарел: ссутулился, низко опустил голову и снова начал сильно хромать. Броситься бы за ним следом, утешить... Но Ирга сцепила зубы и отвернулась. Больше на колени она не становилась – прижалась лбом к стволу ближайшего ясеня и закончила молитву.

Никому точно не ведомо, как на Гадючьем Яре поселились люди. Но врут так. Жил когда-то в озере могучий змей. Чешуя его была черна, что вода в омуте, а в очах сияло злато. Денно и нощно терзал змея исходящий из глубокой расщелины на дне хлад. Так и эдак змей крутился, то хвостом повернется к расщелине, то боком, а все одно невмоготу! Тогда спросил он совета у старой подруги – огромной Жабы, что сидела на берегу. Жаба была мудра. Давненько говорила она упрямцу-змею: потеснись, мол, пусти в озеро жить зверей и птиц, людям дозволь удить рыбу, не гони их прочь. Поселятся они на твоем гигантском тулове, разведут костры, построят избы и станут греть. Но змей был горд без меры и не доверял никому.

– Нет, – отвечал он. – Люди вырвут мои золотые очи, а в пустых глазницах станут держать скот. Я сожру всю рыбу в озере, и пусть они лучше перемрут от голода. И тогда я сам выйду на землю и стану жить там, где прежде жили они.

– Твое право, – грустно отозвалась Жаба.

Она давно наблюдала за молодым человечьим племенем. Видела, как влюбляются и как предают маленькие существа, любовалась, как растут их семьи, строятся дома и рождаются дети. Жаба жалела, что, единственная в своем роде, она не может родить собственных детей. Потому желала помочь чужим. Решившись на хитрость, она дала змею иной совет:

– Тогда, чтобы не замерзнуть прежде, чем это случится, заткни расщелину кончиком хвоста. Вода станет теплее, а подземный хлад не будет терзать тебя так сильно.

Послушался змей, заткнул расщелину кончиком хвоста да и застрял.

– А теперь, – сказала хитрая Жаба, – тебе придется пустить людей к воде. Они станут удить рыбу, а часть отдадут тебе в благодарность. Ибо охотиться сам ты больше не сможешь.

Но ярость застлала златые очи змея.

– Пока я жив, людям не видать рыбы из моего озера!

Многажды после Жаба подступалась к умирающему змею. Подземный холод проникал в его тело и день за днем высасывал жизнь из древнего божества, но тот так и не принял помощи и не пожелал помочь сам. Когда огромное тело змея покрылось льдом и опустилось на дно, мудрая Жаба сказала:

– Ты слишком горд для этого мира, старый друг. Человеческое племя станет множиться и набирать силу, и нам стоило бы помочь ему в этом, а не мешать.

Она устроилась посреди озера, в кольце хвоста могучего змея, и закрыла глаза. Скоро тело ее покрылось травой, за травой появились деревья. Лодки причалили к топким берегам, появились первые поселенцы.

Остров так и остался Жабьим, но чешуйки древнего змея обратились в живых существ – гадюк и ужей, что всегда в избытке обитали на нем. Потому обжитую землю прозвали не Жабьим, а Гадючьим Яром. А может, то насоветовала слышащим мудрая Жаба, пожелавшая сохранить память о старом друге.

Однако иногда, очень-очень редко, случалось и такое, что Жаба жалела о содеянном. Недобрые дела временами творили люди, и древняя богиня в ответ на их деяния начинала шевелиться, грозя сбросить деревню со спины. И местные всем миром пели ей благодарственную песнь.

* * *

Он устроил нечто навроде шалаша. Выбрал деревца пониже да покрепче, что не гнулись от ветра, переплел меж собой их ветви, не сломав ни одной, как учил древний закон. Вышла крыша. Притащил валежника, накидал на землю – навроде пол. Сам же сел, опершись спиной о ствол, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Усталый и больной, он всего больше походил на мертвеца, у Ирги ажно сердце сжалось. Она осторожно, чтобы не разбудить, приблизилась, но Змеелов недовольно выдохнул через нос: он не спал и не хотел, чтобы колдовка решила, будто подкралась к нему.

– Прости, – выдавила Ирга. – Я... испугалась. Никогда не попадала в грозу без... Василька, – совсем тихо закончила она. – Я не считаю, что ты чужак. Если уж на то пошло, все мы... Весь Гадючий Яр – чужаки. Кто на Большой земле не прижился, кого обидели, как Звенигласку, кто сбежал... Все сюда. Первак, знаешь...

Голос колдовки вновь набрал силу. Она захрустела ветками, выбирая посуше – развести костер.

– Первак по молодости на юге жил. Сказывают, воровал. Где карман почистит, где в избу заберется... А когда попался... Ты слушаешь, нет?

– Нет. – Колдун, не открывая глаз, протянул ей сухую ветку. – Как спасся-то?

– Того никто не знает. Не сознается староста. Да только оказался он на острове, а тут Шулла. Она и сама не нашенская. Ну, то есть не родилась здесь. Сбежала, потому как отец против воли замуж выдавал. Ну и обручились. А после ясно стало, что Первак мужик головастый, его старостой и выбрали. Ты не думай, ладно? В Гадючьем Яре все чужаки, но все друг другу родные. – На последних словах Ирга запнулась. Не то сама не верила в сказанное, не то, напротив, задумалась. – У тебя огнива нет?

Змеелов потянулся, суставы его захрустели.

– А тебе на что?

– Ну... огонь разжечь. Согреться. Промокли же.

Он лениво поднялся и подошел:

– А огниво на что?

– Ну ты дурной, что ли? Какой же огонь без огнива.

– Колдовской. Давай научу. Чтобы в другой раз товарок пугать сподручнее было.

Ирга густо покраснела.

– Я и так справилась! – неловко буркнула она. – Да что уж... Учи.

Он сел, переплетя ноги узлом, и хлопнул ладонью по земле перед собой:

– Иди сюда.

Ирга подчинилась, но, едва устроилась, колдун обхватил ее за пояс и подтянул так близко к себе, что она спиной ощутила холод, исходящий от его груди. Холод ощутила, а биение сердца – нет.

Змеелов скользнул пальцами по ее плечам, локтям, запястьям, затем с нею вместе наклонился к сложенным веткам. Пламень в самом деле зародился, но пока лишь где-то под животом у колдовки. Он положил ее ладони на ворох веток:

– Закрой глаза и прислушайся. Мы в лесу, Безлюдье здесь повсюду. Оно в земле и в воздухе, оно бежит по твоим жилам. – Шепот скользил по шее, смешиваясь с каплями воды, стекал за ворот рубахи, щекотал грудь. – Чуешь?

Ирга едва разомкнула губы:

– Да...

– Теперь позови его, как пса. Позови и хватай покрепче!

От его тела веяло холодом, зато сама Ирга превратилась в уголь раскаленный! Все вдруг стало пламенем: ее кровь и кожа, редкие капли дождя, просачивающиеся сквозь ветви, сырая земля под бедрами, дерево в кострище.

– А теперь хватай и хлебай его силу, сколько успеешь!

Словно дикий зверь в азарте сражения, колдун прикусил ее шею зубами. Ирга охнула, руки ее затряслись... «Хватай!» А как схватишь Безлюдье, коли оно повсюду? Или блоха, сидящая на спине у пса, может гордиться тем, что оседлала мохнатую тварь? Безлюдье было повсюду, оно и было всем. Дождем, ветром, землей, деревом, самой Иргой. Оно хлынуло через тело колдовки наружу и...

– Ты что творишь?!

Ирга открыла глаза. Сложенная для костра древесина в самом деле вспыхнула, но не голодными рыжими языками огня, а нежными зелеными листочками.

– Да уж. – Змеелов силился скрыть изумление, но выходило плохо. – Учить тебя придется долго.

Колдун будто и сам наполнился живительной силой, которую по незнанию призвала Ирга. Острые скулы обрели цвет, морщины разгладились, грудь стала вздыматься чаще, как если бы дыхание наконец перестало причинять ему боль. Стало заметно, что когда-то он был красив той мужской красотою, что заставляет баб рвать друг другу космы и совершать глупости с благословения ночного светила. Ресницы его дрогнули, и Змеелов признал:

– Но ты можешь стать хорошей колдовкой. Если будешь слушаться.

Он провел ладонью над зазеленевшими ветвями, и те, повинуясь безмолвному приказу, вспыхнули. Алые языки слизнули едва проклюнувшиеся нежные листья.

Когда пламя вошло в силу, Змеелов вынул из костра ветку покрупнее и, касаясь ею травы, обошел лагерь. Незримая черта повисла в воздухе. Ирга подошла пощупать, но колдун строго велел:

– Чтобы за круг ни ногой до рассвета, поняла?

– А если...

– Коли живот прихватит, за шалаш зайдешь.

Ирга вспыхнула:

– Да я про...

– А больше тебе ходить в чащу незачем. Уяснила?

Ирга поджала губы и кивнула.

* * *

– Ну что ты мельтешишь? Сядь!

Сам Змеелов устроился у костра так близко, что, казалось, бледная кожа его должна обуглиться, а Ирга в самом деле носилась вокруг: то снедь из торбы, что сунула волхва, разложить, то еще сухих дров притащить да от влаги спрятать, то просто взад-вперед пройтись, вглядываясь во мрак, шарахающийся от огня. И все чудилось, что Лихоборья темнота глядит в ответ.

– Хочу – и мельтешу. Тебе жалко, что ли?

– Жалко. Мешаешь.

– Чему? Не шибко ты занят.

Со стороны выглядело, словно колдун и вовсе дремлет. Веки смежил, ладони положил на землю. Да только глаза под опущенными веками двигались быстро-быстро, а тонкие пальцы впивались в траву, – не спал.

– Занят.

– Чем?

Девка поправила сползшую с рогатин одежу: что можно снять без стыда, они повесили сушиться, потому Ирга ходила в нижней рубахе, а Змеелов остался в одних портках.

– Колдую.

– Выдумал тоже! Сам ведь говорил: раз-другой Безлюдье позовешь – кони двинешь!

– Говорил.

Сырые ветви в костре потрескивали и нещадно дымили, рыжие всполохи лизали грудь Змеелова, располосованную шрамами, и его впалый живот. Он все еще был худ и бледен, но...

– И что же? Врал?

Колдун нехотя открыл глаза и повернулся к Ирге.

– Нет, – устало вздохнул он. – Ты вылечила меня.

– Я?!

– Ну, не вылечила... Лечишь. Твое колдовство... Отчего-то оно не забирает жизнь, как мое. Оно рождает ее. Быть может, ты мила Безлюдью или таков твой дар от рождения, но каждый раз, когда ты ворожишь или... кормишь меня...

– Оттого ты больше на покойника не похож! – догадалась Ирга. – И верно Айра говорила: хорошо поемши, никакая хвороба не пристанет!

– Поэтому, – сдерживая досаду, добавил Змеелов, – иди грибов собери или еще чего. А мне не мешай.

– Вот еще! Все грибы за чертой, а там Лихобор! Меня сожрет кто-нибудь!

– Да ты сама кого хошь... А, ладно.

Ирга села рядом и подтянула к себе разложенную на торбе снедь. Отломила кусок хлеба, кинула в огонь, сотворив благодарственный знак в воздухе. Еще кусок отложила – в лесу оставить.

– Стало быть, когда у самого сил нету, ты меня учишь колдовству, а как только появились... Нет уж! Рассказывай, что и как делаешь. Не то твоя ученица снова натворит дел. И как знать, не нарочно ли!

Он прикинул, каких бед от нее еще можно ждать, и счел за благо согласиться:

– Ладно. Только дай сначала пожрать.

– На. Лежит же все... Вот хлеб, вот лук, яйца, рыба...

– Нет, ты положи одно на другое и подай.

– Ишь чего удумал! Ты никак дите?

– Я колдун. И твой учитель. Делай, как говорю. Положи и подай. – Подумав, он поправился: – Нет... Лучше с рук меня покорми.

Ирга глаза выпучила. Она с рук разве что козлят малых кормила, когда у ихней мамки молоко пропало. Брала удой у соседки, обмакивала пальцы и давала сосать. А тут мужик взрослый!

– Ты никак ополоумел?!

– А ты никак учиться раздумала?

Ирга прикусила язык. Отломила кусок щуки, положила на хлеб.

– Не подавись только, – хмуро пожелала она.

– Там кости.

– Ну, вынь!

– А ты мне на что?

Сцепив зубы, Ирга взялась за рыбину.

– А охотник ты так себе, – пробурчала она.

Змеелов насупился:

– С чего это?

– Вон в шрамах весь. Небось, хорошо бы охотился, цел бы остался.

Колдун невольно прикрыл шрам у сердца:

– Это... не от охоты.

– От чего же тогда?

– Со шкодливой кошкой повздорил, – отрезал он. – Твое дело жратву готовить, а не лясы точить. Где там моя рыба?

Ирга скрипнула зубами:

– Да на! Подавись.

Змеелов нахально ухмыльнулся.

Кончив трапезу, он потянулся, как сытый кот.

– Доволен?

– Нет. Теперь бы еще перину да девку ласковую под бок... Ты, лягушонок, ласковая?

Ирга с вызовом ответила:

– А ты проверь!

– Понял-понял. Иного и не ждал, – усмехнулся он. – Теперь слушай, как я колдовал. Руки упри в землю. Вот так, да. Представь гадюку, какой она явилась тебе в видении.

Ирге это труда не составило: змеевица всплывала в памяти не раз и не два на дню.

– А потом что?

– Потом представь, будто смотришь ее глазами, и позови Безлюдье.

– И что будет?

– Если она поблизости, ты увидишь то, что видит она.

Колдовка вздрогнула. Поблизости в самом деле была змеевица. Жила в своей маленькой норе, рисовала узоры на стенах, ела хлеб. Тот же, который дала гостям с собою, чтобы те не оголодали. И что будет, если об этом узнает Змеелов? Ирга облизнула губы:

– Отчего же ты не поймал ее до сих пор, коли так умеешь?

Колдун помрачнел:

– Уметь умею. Но сил на такое заклятье у меня давно уже не хватало. Теперь же...

– Теперь я тебя откормила, – закончила девка. – И ты ее найдешь.

Слепой глаз Змеелова полыхнул зеленью.

– Если повезет, то и не только ее.

Девка задрожала всем телом, что не укрылось от колдуна.

– Замерзла?

– Д-да, – подумав, кивнула она. – Рубаха мокрая, и ветер... Сарафан не просох еще?

Он покачал головой, но бросил свое занятие и проверил.

– Как только что из озера.

Нехорошая придумка родилась у Ирги в голове. Такая, от которой стоило бы отказаться еще до того, как произнесла.

– Ты отвернись, пожалуйста, – попросила она. – Я разденусь. Мочи нет – холодно.

Колдун хотел что-то ответить, но поперхнулся воздухом и выполнил просьбу. Откашлявшись, буркнул:

– Чего я там не видел...

Но голос его выдал, что чего-то, что очень хотел, он все же не рассмотрел.

Ирга стянула рубаху и повесила подле остальной одежи. Порадовалась прозорливости волхвы, что положила ей с собой не только еды, но и небольшое одеяло, завернулась в него. Пролепетала, отчаянно краснея:

– Все...

Все мужики одинаковы! Будь они кузнецы, воины, землепашцы или колдуны. Он поворотился к ней и задеревенел. Глядел как пес, унюхавший кусок мяса. Казалось, в клочья порвет проклятое одеяло, прячущее от него желанное тело. На мгновение Ирга пожалела о содеянном и сделала шаг назад. Колдун покачал головой:

– Что трясешься? Думаешь, наброшусь на тебя? Я немало девок успел пощупать, лягушонок. Не думай, будто ты чем-то от них отлична.

Ирга задохнулась от злости. Она выпрямилась и расправила плечи.

– Тогда почему, – спросила она, – смотришь как зверь голодный?

Змеелов ответил просто:

– Зверь смотрит голодно, когда очень давно не ел. – Он подошел к ней вплотную, пальцами подцепил подбородок, заставив поднять голову, приблизил губы к губам и шепнул: – А ты очень красивая.

Но стоило Ирге забыться и потянуться к нему навстречу, сделал шаг назад и велел:

– А теперь иди спать, лягушонок. До утра гроза все равно не уймется.

* * *

Девка лежала чуть в стороне от костра, укутавшись в одеяло, как муха в паутину. Она поспала самую малость: самодельный лежак из еловых лап и листьев кололся и царапался, но шевелиться Ирга себе запретила. Пусть поганый колдун не думает, что она ворочается с боку на бок, терзаемая думами о нем! Пусть знает, что ей до него дела нет!

Однако через завесу опущенных ресниц она неотрывно следила за Змееловом. Следила и с каждым вздохом и ударом сердца сильнее желала, чтобы он снова к ней прикоснулся.

Гроза ушла в сторону и сменилась заунывным дождем. Выплакавшись, тучи стали прозрачны, и сквозь них виднелись звезды. Небесные светляки перемигивались в черничной бархатной вышине, а Змеелов тоскливо смотрел на них, как будто сам упал с этого неба и, переломав крылья, уже не в силах возвратиться. На мгновение Ирге подумалось, что все, пережитое колдуном, все, что лишило его здоровья, глáза и крепких мышц, сделало его необычайно красивым.

Она лежала, накрывшись одеялом, тихо-тихо, как мышка. От ровного дыхания не дрогнул бы даже дым дотлевающих угольев в костре. Но Змеелов безошибочно почуял, что она не спит, и резко повернул голову. В темноте его глаза вспыхнули зеленью: слепой ярче, зрячий тусклее.

– Что? – резко спросил он.

Наперво девке захотелось натянуть одеяло до самой макушки и не высовываться боле уже никогда. Но уж что-что, а скрывать страх Ирга умела. Она села и накрыла колдуна краем одеяла, как крылом. Тот дернул плечом, намереваясь скинуть ткань, но сделал это как-то неуверенно, и одеяло осталось на месте. Ирга подтянула колени к груди:

– Как ты стал колдуном?

– Не твое дело.

– Тогда и еду тебе готовить не мое.

Он покосился на нее с неприязнью, но Ирга могла бы поклясться, что мелькнуло на его лице и одобрение.

– Не нравишься ты мне, – заметил колдун.

– Я никому не нравлюсь. Такой уж уродилась. Ты ответишь?

Колдун вдруг подался к ней и завалил на спину, навис сверху. Ирга и не дернулась – не было в его движении ни малейшей угрозы. А Змеелов наклонился и выдохнул ей в лицо:

– Встреться ты мне раньше, я бы тебя воспитал, чтоб не болтала.

Странная лихорадка овладела колдовкой. Она приподнялась на локтях, упираясь грудью в грудь. Колдун тоже не отстранился.

– Это как же? – с вызовом спросила она.

А он возьми и ответь:

– Рот бы тебе занял...

Последнее слово захлебнулось поцелуем. Что уж скрывать, прежде наглого колдуна никто не целовал Иргу. Так не целовал. И каждым прикосновением он заново открывал для нее мир. Тонкие пальцы, в которых таилось куда больше силы, чем могло показаться, потянули одеяло, и то оголило плечи. Губы скользнули вдоль шеи мягко, но почти сразу вернулись и впились с такой жадностью, будто всего прекрасней для них был вкус девичьей кожи. Ирга вскрикнула: поцелуй расцвел алым болезненным следом. Но когда колдун, тяжело дыша, хотел отодвинуться, она обвила его руками и ногами, с силой прижала его лицо к плечу.

– Целуй! – приказала колдовка, и колдун подчинился; да и кто посмел бы ослушаться?

Она извивалась под ним и всего больше хотела обнять всем своим телом так крепко, чтобы и помыслить не смел ни о ком другом. Окажись кто рядом, нипочем не сумел бы разделить прильнувших друг к другу мужчину и женщину. Змеелов покрывал ее поцелуями: легкими, как дуновение ветра, болезненными, как удары. Отвыкшие ласкать ладони оставляли синяки на бедрах, а Ирга отвечала тем же, кусая и царапая, чая шкуру содрать с колдуна, лишь бы стать еще ближе.

– Мой! – простонала она. – Будешь... мой!

Змеелов замер:

– Что? Что ты сказала?

Тогда-то Ирга поняла, как глупа оказалась! Поддавшись неизведанному чувству, повторила самое пугающее и прекрасное, что видела когда-либо, – слова змеевицы, обнимавшей любовника на мягкой перине. Слова, которых ей, Ирге, знать никак не полагалось.

Колдун сжал ее обнаженные плечи, на которых все еще алели следы поцелуев:

– Что ты сказала?!

Столько отчаяния и... страха отразилось на его лице, что Ирга не сумела бы соврать.

– Вырвалось... – пролепетала она.

– Где ты услышала эти слова?!

Тонкие пальцы давили что есть мочи, но боль, не смешанная со страстью, удовольствия не приносила. Ирга рванулась, но он удержал.

– Пусти!

– Отвечай!

– Мне больно!

– Сделай я то, о чем ты только что просила, было бы больнее! Так что, мне продолжить?

Ирга попыталась отползти:

– Перестань...

Но Змеелов, почуяв добычу, не отступал. Он поймал ее руки и завел их над головой:

– Ну?!

Девки бывают разные. Одна на месте Ирги заплакала бы, запросила пощады и рассказала все, что требуют. А после еще бы и извинялась. Другая распалилась бы сильнее прежнего. Третья обмерла бы, не в силах противиться.

Ирга уродилась иной. Она стиснула зубы, извернулась и шарахнула колдуна сначала по голени, а когда тот отодвинулся, спасаясь от ударов, добавила коленом промеж ног. Мужчины тоже все разные. Но, получив заветный удар, воют одинаково. Это Ирга уже усвоила.

Освободившись от захвата, она и не подумала бежать. Да и Змеелов не спешил дальше ее запугивать: уже сам понял, что хватил лишку. Изрядно времени он пролежал молча на боку, восстанавливая дыхание. Ирга успела снова развести костер и достать из сумы еды. Ночь выдалась зябкая, а сырости на острове всегда хватало. С собою волхва положила им немало снеди, но нелегкая дернула предложить Змеелову вареных яиц. Тот глянул озверело, но взял. И тогда только Ирга заговорила. Спокойно, будто ничего и не случилось.

– Когда наши пришли тебя бить, ты много колдовал. Я помогала тебе тем утром, помнишь? И случайно... а может, и нет... заглянула в твой мертвый глаз.

Колдун старался на Иргу не глядеть. Казалось, все существо его сосредоточилось на белых скорлупках. Он собирал их в пригоршню и бросал в огонь.

– Что ты видела?

– Тебя. Ее. – Пересилив себя, Ирга вновь села рядом с колдуном и положила ладонь на его запястье. – Кем змеевица была тебе?

Колдун низко опустил голову:

– Она была моей женой. И стала первой, кого я убил.

Она носила имя Асса. Любой, кто смотрел на нее, сразу понимал: не из Людья красота этой женщины. Но тот, кому суждено было стать Змееловом, ослеп и оглох от любви. Она танцевала в харчевне в большом городе. И каждый, кто встречался с ней, клялся, что сумел выкупить ночь любви. И каждый лгал, потому что Асса любила не за деньги. Она любила за кровь.

Загорелая, гибкая, плавная, с волосами, стекающими по плечам, подобно медовой сливовой смоле, – желанная награда для богатея, а может, и для заморского гостя. Но почему-то она выбрала его...

Змеелов тогда не был Змееловом. Глупый мальчишка, отпрыск знатного, но обедневшего рода, не способный одарить Ассу золотом или одеть в парчу. Быть может, она тоже любила его?

В первую ночь она приложила палец к его губам, взяла за руку и увела к комнатам, которые держал для постояльцев харчевник. Погасила масляную лампу и сделала то, о чем не в силах позабыть ни один мужчина. Она не произнесла ни слова, а наутро исчезла.

Когда он явился на следующий вечер, Асса с улыбкой шепнула:

– Вернулс-с-ся.

А он ответил:

– Вернулся за тобой.

Больше она не плясала в харчевне, хотя многие, да и сам хозяин двора, сулили хорошие деньги, согласись она еще хотя бы на один танец. Но с тех пор Асса плясала только для него. А жрец, завороженный колдовской красотой, благословил брак вопреки воле родичей Змеелова.

Он любил ее, как только может мужчина любить женщину. Ласкал ночами, поклонялся, как богине, ступившей на землю. Изгнал из дома друзей, недостойных смотреть на красавицу Ассу. Потерял отца и мать. И не видел, не желал видеть следы крови на ее рукавах, обманывал себя, ощущая вкус смерти в поцелуях. Прикидывался, что не чует запаха руды.

Он остался один задолго до того, как стал Змееловом. Некому было пресечь безумие, завладевающее его рассудком день за днем, и ненависть, жрущую его изнутри. Ненависть к слабому, влюбленному и ослепшему человеку.

Скоро она перестала притворяться. Алые лужи оставались на пороге, клюквины крови вели в опочивальню, обрывки одежды, пахнущей ужасом и яростью, валялись по дому. Потом стали появляться тела. Асса смотрела на них и улыбалась. А он... он был ее мужем. Он снова и снова сжигал их, закапывал, прятал, пока не стало казаться, что ладони сплошь покрыл багрянец.

Все закончилось, когда она притащила с собой ребенка. Совсем мальчишка, он стоял перед ней на коленях и глядел с разинутым ртом, как на величайшее чудо. Тогда же впервые по-настоящему рассмотрел ее и он. Асса не желала золота: оно было ей ни к чему. Ведь черную чешую и без того украшали золотые блики. Красота Ассы была колдовской, потому что она сама не была человеком. Змеевица протянула к супругу руки, а хвост обвился вокруг ног мальчишки.

– Милый! Милый! – позвала она. – Иди же ко мне!

Меч, который он нащупал, принадлежал другому. Одному из тех, кого Змеелов хоронил. Но рукоять легла в ладонь как родная.

– Отпусти ребенка, – глухо сказал он.

– Милый! Ну что же ты? С-с-сядь рядом.

Как хотел он подчиниться! Как хотел оставить в пустой голове лишь один голос – ее.

– Отпусти ребенка, – повторил он.

Она показала зубы. Золотые, как блик на черной чешуе.

– Вместо него будут другие. Я прикажу – и ты сам приведешь их ко мне.

– Отпусти. Ребенка.

Гибкий хвост скользнул по полу. Освобожденный от хватки, мальчишка сморгнул морок и закричал. Асса улыбнулась так, как умела лишь она:

– Зас-с-с-ставь меня.

Он никогда не рубился ни до, ни после. Лишь в тот единственный раз. Раз, когда он рассек тело своей жены.

Он говорил, не отрывая взгляда от алых языков пламени в костре, и казалось, что тот огонь пляшет не на угольях, а в его собственной груди. Пляшет, облизывая почерневшее от копоти нутро, терзает, требует нового корма. Да только кормиться больше нечем: внутри у Змеелова не осталось ничего.

Ирга облизала пересохшие губы, села с ним рядом и тоже уставилась в огонь.

Глава 11

Пустые глазницы

Во сне Ирга плясала. Люди вокруг кричали, свистели и бросали ей под ноги золотые монеты. Смуглые ступни топтали их: золото было ни к чему прекрасной танцовщице. Когда среди изуродованных хмелем и жиром лиц появилось его, все переменилось. Такой потерянный и красивый, такой лишний в этом свинарнике... Она боле не могла смотреть ни на кого другого. Лишь на него. Лишь на того, кто скоро возьмет себе имя Змеелов.

Он обожал ее. Боготворил. Поклонялся, как черной богине. И она платила ему такой же страстью. Отныне она танцевала только для него.

Но счастье во снах мимолетно. Она не успела налюбоваться на любимого, как он вынул из ножен клинок. Встретились серебряная сталь и золотые отблески на чешуе – лед и огонь, вечные враги и вечные любовники. Змеелов замахнулся, и она побежала. Зазвенели-заплакали тонкие браслеты на щиколотках, кожу ступней обожгло холодом. Она бежала и бежала, пока золотые монеты под ногами не сменились травой, а после – деревянными мостками, знакомыми колдовке с детства. Она спешила по ним, но прогнившее дерево проваливалось, хватало ее яминами, задерживало. Змеелов был рядом. Она кожей ощущала его тяжелое ледяное дыхание. Она бежала. Ох, как она бежала! Мостки тянулись во мрак, множились. Мостки были бесконечны, они уводили ее все дальше, но колдун не отставал. И тогда Ирга упала на колени, уперлась ладонями в мокрое дерево и отчаянно закричала. Но не крик извергся из ее глотки, а черное гибкое змеиное тело.

Она распахнула глаза. Змеелов лежал рядом и прижимал ее к себе – нагую, горячую и потную от страха. Кошмар путал сознание, лес вокруг гудел и шептал на разные голоса – поди разбери, где сон, а где явь.

Стыд отрезвил ее. Встрепанная, с алыми следами от поцелуев на шее и груди, в объятиях колдуна. Увидь их кто, и стало бы бессмысленным доказывать, что Змеелов не опорочил девку. Да Ирга и не пыталась бы. Колдовка ухватилась за стыд. Во снах нет места неловкости, стало быть, именно она реальна.

Осторожно выбравшись из кольца рук, она надела высохшую, пропахшую дымом рубаху и тогда только поняла, что не кошмар пробудил ее, а тоненький плач, доносящийся из чащи.

Плакала женщина. Горько и устало, как если бы звала на помощь долго-долго и уже отчаялась дозваться хоть кого. Но что куда страшнее, плакала знакомо. Как та, за единый взгляд, единое слово которой Ирга без раздумий отдала бы жизнь.

Затухающий костер давал мало света, его едва хватало, чтобы озарить их простенький лагерь. А за рыжим пятном темнота была непроглядной. Какие твари обитают в Лихоборе? Не точно так ли приманили и сожрали Костылева батьку? Но плач становился тише, словно женщина отдалялась. Уходила, бросала ее, Иргу, одну. Снова. Времени на раздумья не осталось.

– Эй!

Она вроде окликнула Змеелова, но тут же поняла, что эдаким шепотом никого не пробудить. Да и хотела ли? Того, кто гнался за нею во сне, кто острым клинком пытался перерезать нить, что отмерили Ирге небесные пряхи... Плач умолкал. Решайся, колдовка! Ты самая страшная тварь в этом лесу, неужто не сладишь, коли встретится дикий зверь?

А если не зверь? Если кто похуже? И что страшнее: попасться неведомой хищной твари или струсить и никогда больше не увидеть ту, что плачет в чаще?

Змеелов нипочем не пустит ее...

Ирга едва сделала шаг, но сразу обнаружила себя вне спасительного пятна света. Опоясавшая лагерь, благословленная пламенем черта натянулась и, разорванная, тренькнула.

Девка и испугаться содеянному не успела, как Змеелов взвился с места. То ли вовсе не спал, лишь прикидывался, то ли чутье подсказало.

– Далече собралась?

Рассмотрел, что защитный круг вспыхнул и осыпался пеплом. Ноздри колдуна раздулись, на лбу пролегла глубокая морщина, и он взревел:

– Жить надоело?!

Ирга ответила с вызовом:

– Плачет кто-то!

– А тебе что с того?! Мало утопниц показалось, снова на те же грабли?

И верно, на те же. Год назад Ирга отозвалась на чужой плач да вытащила из воды чужачку, привела в дом... Чтобы самой без дома остаться. Неужто ничему ее жизнь не учит?

Но плач почти умолк, и колдовка, ничего не ответив, зашагала туда, откуда он доносился, – в чащу.

– Ополоумела?!

Змеелов кинулся следом, схватил ее за рукав.

– Там плачут! Ты не понимаешь! Пусти!

Тлеющие угли, оставшись без присмотра, захлебнулись мраком и потухли, а темнота обступила Иргу и Змеелова со всех сторон. Много же цветов обнаружилось во мраке! Синий, зеленый, золотой, багряный... Изнутри Лихобор не походил на черное мохнатое пятно. Лихобор жил и дышал, переливался, шептал, гудел и звенел. Звуки, запахи и цвета обрушились на колдовку все разом, словно только теперь она по-настоящему вошла в лес. Колдовка вырвалась:

– Лихобор зовет меня. Хочет что-то сказать.

Лес заботливо вел ее в самые заросли, зато колдуна нарочно задерживал, на каждом шагу подкидывал испытания: то сучок под босую пятку попадется, то вода с дерева на спину выльется, то веткой в глаз.

– Стой, лягушонок! Ля... Ирга!

Она шла быстро, а Змеелов хромал следом и проклинал девкины длинные крепкие ноги, которыми минувшей ночью восхищался.

– Он заманивает тебя, как заманивали мертвянки!

Он был прав, этот жесткий, обозлившийся колдун. И Ирге следовало послушаться того, кто звался ее учителем и едва не стал возлюбленным. Но женщина плакала и звала. Звала ее знакомым голосом, которому ни одно дитя в целом мире не могло бы воспротивиться.

Ирга видела чащу не так, как видел ее Змеелов. И кто из них оказался слеп – поди разбери!

Колдовка шла, рот разинув. К ней Лихобор повернулся той стороною, которую никому не показывал. А быть может, и показывал, да никто не глядел? Деревья шевелились: убирали с пути корявые корни, любопытно клонились, разглядывая гостей; пушистый мох и мягкие травы под ногами легко пружинили, а прячущиеся в них светляки собирались стайками, указывая, куда ловчее наступить; на ветвях, на длинных подвижных лапах, висели существа, коих Ирга встречала лишь в далеком детстве, когда нет границ между вракой и миром за околицей. Она узнавала их и приветствовала, а они смеялись, довольные.

– Оглянись! Оглянись, Змеелов! Неужто не замечаешь, какая красота вокруг!

Но он был слеп, и ни один глаз его, ни живой, ни мертвый, не помогал увидеть лес таким, каким видит его Ирга.

– Ты смерти ищешь, не иначе! – процедил он.

Ирга покачала головой:

– Нет, я ищу ответы. А ты слишком мало знаешь для того, кто зовется учителем. Волхва не отправила бы нас ночевать в лесу, будь он опасен.

– Лес граничит с Безлюдьем! Он не может не быть опасен!

– Не ты ли говорил, что Безлюдье повсюду? Стало быть, весь мир опасен.

– Да! Да, опасен! И твари... Они могут прикинуться кем угодно. Братом, сватом... Любимой, – совсем глухо добавил Змеелов. – Я хочу защитить тебя. Всех защитить от таких, как они.

– Себя бы защитил, – тихонько вздохнула Ирга.

Из натекшей лужицы у корней старой березы вынырнул нечистик. Издали его можно было принять за жабу, но только если совсем не всматриваться. Если же хоть малость задержать на нем взгляд, становился виден алый гребень навроде петушиного, короткий хвост и мокрая шерстка. Нечистик вытянул мордочку, принюхался... Но Змеелов, не приметив его, прошлепал прямо по луже. Чудной зверь шарахнулся, обиженно морщась.

– Ты что?! Раздавишь!

– Кого?

Ирга хотела указать на бесенка, но поостереглась. Убьет ведь, как убил бы старушку волхву. Она спросила:

– А ты не думал, что, может, не все они плохи?

– Они?

– Нечистики. И... змеевицы тоже. Что, если сегодня я окажусь права? Что, если и твоя жена...

Его лицо закаменело.

– Что? Думаешь, я ошибся? Убил женщину, которую любил, из-за того, что что-то себе придумал? Я видел трупы, Ирга. Я их хоронил. Годами я был слеп и позволял ей злодействовать, но, отдав Безлюдью глаз, прозрел. И теперь вижу мир настоящим – смрадным и грязным. А то, что видишь ты, – лишь бабкина врака для глупых детей.

– Быть может. Но если враку рассказали как следует, чем она хуже правды?

Колдовка остановилась и прислушалась. Зов вел ее уверенно, а в ловушку или нет – то можно было узнать, лишь добравшись до места.

– Туда, – указала она.

Плач вывел их через густые заросли к поляне, заросшей высокой травой. Иван-чай, огнецвет, многолетник – видимо-невидимо цветов вытянулись по пояс взрослому человеку. А на другой стороне поляны, едва заметная в густой поросли, сидела женщина в черном платке. Сидела и горько плакала.

Ирга кинулась через поляну, но Змеелов сжал ее плечо:

– Одурела? Про плакальную бабу не слышала?

Кто же не слышал! Про бабу, что ходит по деревням, предвещая беду, скребется в двери и все спрашивает, не ее ли ждут. Коли кто пожалеет да впустит, тот сам призовет Лихо на свою шею. Но коли обидит и не ответит вовсе, тому плакальная баба скажет: «Не ждали, так я сама пришла!»

Вернее всего было крепко запереть двери и окна да растопить печь, а в пламя кинуть черную ткань, какая найдется в доме, или хоть кусок черствого хлеба и крикнуть:

– Мы тебя не звали, мы тебя не привечали. Возьми свое да убирайся прочь!

Но как быть, коли нет ни окна, ни двери, ни печи, ни даже черствой краюхи, а сердце сжимается от жалости и безутешного стона бедной женщины?

– Воротимся в лагерь, покуда она нас не заметила, – шепнул Змеелов.

– Нет.

Ирга ломанулась через поляну, через высокую траву. Рубаха снова промокла, ноги заскользили по грязи.

– Стой, дура!

Она не останавливалась. Всякому знакомо чувство, когда чутье подсказывает, как поступить надобно. И будь супротив тебя хоть колдун, хоть целое войско, отступать негоже!

– Она помощи просит!

– Она тебя приманивает! Тварям Безлюдья нет веры!

– Я не верю, – отрезала Ирга, – я... Я знаю.

– Да стой ты!

Он догнал ее и завалил на землю. Стебли иван-чая хрустнули, Змеелов придавил девку всем телом.

– Ты обещала меня слушаться!

– Значит, соврала!

Болезненно важно стало утешить плакальщицу, и того важнее – поглядеть на нее. Хотя бы один, последний раз обмануться, увидеть знакомые черты.

Змеелов держал крепко. Пятерней придавил ей шею, ждал, пока одумается. А Ирга царапалась и кусалась, пачкала и без того натерпевшуюся рубаху. Наконец обмякла и попросила:

– Пожалуйста. Прошу тебя, поверь! Она не причинит нам вреда, я чувствую! Пусти меня к ней, пусти!

– Пусти меня к ней, пусти!

Женщина стояла у калитки, упираясь челом в резной бортик, и горько плакала.

– Пусти, Вас!

Но брат держал крепко, и Ирга никак не могла вырваться.

– Она велела не ходить за нею.

– Недоброе творится! Что-то злое! Пусти, прошу тебя!

– Мать приказала...

– Не слушай ее! Меня послушай, Василь!

Но он не отпустил ее тогда. Не отпустил, потому что матушка строго-настрого воспретила, а младший сын любил ее без меры и памяти и привык слушаться...

Как же жалел он после!

И как же жалела Ирга.

– Поверь мне!

– Я никому не верю, – ответил Змеелов.

Ответил и... отпустил.

Ирга вскочила и бросилась к плакальщице, но, когда была совсем близко, женщина повернулась к колдовке и вытянула в ее сторону обе руки: стой! А сразу после пропала. Девка так и замерла на краю поросшего травой крутого склона. Не останови ее плакальная баба, свалилась бы в овраг и наверняка не уцелела бы. Но самым страшным было не это, а то, что колдовка ошиблась. Плач был тот самый – прощальный горестный плач матери-кукушки. Но лицо... Лица у плакальной бабы не было. Только смазанная краска в обрамлении черного платка. Будто нарядная женщина слезами смыла и красноту со щек, и угольные полосы, которыми подчеркнула глаза.

Ирга запрокинула голову, чтобы самой не завыть, как до того выла лихозванка.

– Это не она...

Змеелов украдкой перевел дух.

– А ты кого ждала? – буркнул он. – Повезло еще, что она не по твою душу явилась.

Ирга облизала губы и глянула вниз.

– Как знать, – задумчиво протянула она.

На дне ямины, разметав руки и ноги, разинув побелевшую костяную челюсть в беззвучном крике, лежал скелет. Покойники молчаливы, а по костям не узнал бы имя погибшего самый опытный дознаватель. Но колдовке и не нужно было спрашивать. Она села и заявила:

– Это дядька Азар. Костылев батька. Плакальная баба оплакивала его.

Скелет лежал так, словно мужик свалился в овраг не далее как вчера. Дикие звери не тронули его. Нечистики и духи, птицы, кажется, черви и те не коснулись тела. Неужто сам лес оберегал его от осквернения, позволяя дождям и весенним паводкам медленно смывать покойника в землю?

Колдун скрестил руки на груди:

– Покойник и покойник. Это кто угодно может быть.

– Может быть кто угодно, – согласилась Ирга. – Но это дядька Азар.

– Азар так Азар, – не стал спорить Змеелов. Он мотнул головой в сторону лагеря. – Возвращаемся. Скоро светает, можно собираться в путь.

– Вот еще! Тебя в Яре никак кто-то заждался? Единственная, кто тебя придушить не хочет, здесь. – Ирга помолчала и добавила: – Да и то не точно.

Она сползла по склону, оставляя за собой примятую траву. Змеелов закатил глаза:

– Ну что ты еще удумала?

– Как что? Азара хоронить!

– Угу. Сначала Костыля, следом этого... если это вообще он. Потом за Блажу возьмешься? Чтобы уже всю их семью прикопать и с полным правом в избе поселиться?

Колдовка спустилась на дно оврага; ноги сразу утонули в вязкой жиже. Сказанное задело ее, но над покойником браниться – последнее дело. Она лишь вскинула голову и фыркнула:

– Когда ты ночью меня целовал, что-то не противился моим приказам.

На сей раз покраснел Змеелов. Ирга же пошла к мертвецу. Пустые глазницы смотрели на нее не грозно, скорее просительно. Сколько пролежал здесь Азар? Быстро помер али успел помучиться? И отчего вышло так, что зверье не растащило кости? Тревожно было касаться его останков. Но не желай лес, чтобы колдовка нашла их, не указал бы путь. Приходилось верить своим глазам, а не тому, что видел Змеелов.

Последний быстро заскучал ждать и тоже спустился. Безо всякого трепета прошлепал по грязи, пнул костяную руку с дороги, чтоб подобраться к черепу.

– Должна будешь! – буркнул он.

– Размечтался, – отбрехалась Ирга.

Присев на корточки, колдун брезгливо ткнул в кость:

– Шею он свернул. Видишь? Вот здесь сломано. Он не мучился. На, погляди.

Резко выпрямился и... швырнул череп колдовке. Та взвизгнула, поймала...

– Ты обалд...

...и заглянула в глазницы покойника.

Хорошим мужем и отцом Азар не был. Был как все: пил, домашних поколачивал, но иной раз привозил подарки и учил сына топор да весло в руках держать. Отчего так любила его Блажа, она и сама не сказала бы. Но любила, да так крепко, что по молодости-глупости догадалась приворожить. Колдовское слово помогло али еще что, но Азар на Блаже женился. Вот только обманом счастья не приманишь... Случалось, что жена хромала после того, как Азар учил ее уму-разуму; случалось наоборот. И лишь на людях были эти двое не разлей вода, словно сама матушка Жаба благословила их союз.

Когда Азар свалился в овраг, он даже не от дикого зверя бежал. Не от тени, встреченной в лесу, не от силы нечистой. Бежал он от себя самого, от семьи да от тумана в голове, который ни брага не могла развеять, ни ссоры с женой.

В одном Змеелов оказался прав: Азар в самом деле не мучился. Не больше, чем при жизни.

Ирга вынырнула из черных провалов глазниц. Череп в ее ладонях нагрелся, по нему расползлись пятна мха, словно за несколько ударов сердца сделалось то, что воля Лихобора сдерживала вот уже десять лет. Кость рассыпалась в мелкую крошку, а следом пропал и скелет. Лихобор дозвался того, кто выслушает правду, и умолк.

– Ну, убедилась? – подбоченился Змеелов. – Так что кончай сопли жевать.

– Я не...

– Угу, то-то у тебя глаза на мокром месте. Тоже мне колдовка! Чуть что – в рев.

Ирга зло вытерлась грязным рукавом:

– Я не ревела! Ты-то уж точно моих слез не дождешься!

– Другое дело. Злой ты мне нравишься больше.

Он быстро подошел, дернул Иргу на себя и прижал к груди. Ледяные объятия охладили вспыхнувшие щеки, и девка обмякла, сдаваясь.

– Лучше бы я не смотрела...

Змеелов кивнул и положил подбородок ей на макушку:

– Иной раз и я так думаю.

– Он лежал здесь все это время... Лежал, гнил... А мы не знали. Мы боялись войти в лес. А Лихобор ведь звал! Он метель на остров наслал той зимой, он кричал... а мы не слышали. Не умели слушать, что говорит нам чаща.

Змеелов гладил ее по волосам и сам не верил, что успокаивает рыжуху заместо того, чтобы просто на нее рявкнуть.

– Чепуху-то не мели. Дурень в овраг свалился. Благо другие за ним не сунулись, не то следом бы в Тень отправились.

– Следом... За ним ведь и отправились. Жена телом здесь осталась, а рассудком... Она любила его. Крепко любила... Скажи, Змеелов, – Ирга ногтем ковырнула старый шрам на его груди, – мог Азар ополоуметь из-за приворотного зелья?

Колдун хмыкнул:

– Что, наша безумная небезгрешна оказалась? Опоила?

Ирга сильнее прижалась к нему. Она уж и сама не верила в то, что показали ей мертвые глаза.

– Азар так думал.

– Нет, лягушонок. От приворота в лес не бегут.

– А от чего бегут?

– От дури, – отрезал он. – И когда мозги пропил.

– Не надо так. Дядька Азар... Он несчастный был. И Блажа тоже. Она думала, Азар супротив нечистой силы не выстоял, а он по глупости шею свернул... Что я теперь ей скажу?

– Ничего не скажешь. А скажешь – она не поймет. Полоумная.

– А если... – Кровь в жилах колдовки вскипела. Ее сила Змеелова лечит, мертвое дерево оживляет. Что ей мертвый разум? – Если я ее вылечу?

– Не вылечишь.

– Я смогу! – заспорила колдовка. – Тебе же помогаю, значит, и ей...

Змеелов поймал ее лицо в чашу ладоней, задержал взгляд на губах, с усилием перевел его выше:

– Я не сказал, что ты не сможешь. Сказал, что не вылечишь. Блажа обезумела не от горя. Она обезумела от вины. И вылечить себя сможет только сама. Когда простит.

Ирга хотела спросить, отчего Змеелов так решил. Хотела, но заглянула в его глаза и смолчала. Потому что иногда отвечать не нужно: и без того все ясно. Потому что Змеелов себя тоже не простил.

* * *

Они выбрались из оврага, но не спешили обратно в лагерь. Черное переплетение деревьев светлело, один за другим проявлялись стволы, ветви, листья, воздух свежел, меркли звезды. Близился рассвет.

– В Яре знают хоть, до чего ты сердобольная? – не выдержав тишины, усмехнулся Змеелов. – На каждый плач спешишь.

– Расскажешь кому – прибью, – отшутилась Ирга.

– Да мне и не поверит никто.

Она все таращилась вперед, но не видела ни пробуждающегося леса, ни оврага, ни рассвета. Таращилась, ровно слепая. А внутри выла от бессилия. Не точно так ли выл Лихобор, призывая детей своих на подмогу? Не так ли бился в агонии, не способный докричаться до тех, кто делил с ним Гадючий остров?

Колени подогнулись, девка села, свесив ноги со склона.

– Пойдем! – позвал колдун.

Она помотала головой:

– Ты иди. Я после. Догоню.

– Ой, ну не дура ли!

Ему бы досадливо махнуть рукой да уйти, но вместо того колдун сел рядом.

Ирга кивнула:

– Дура. Но когда слышу, как кто-то плачет... Все чудится, будто... – Она осеклась и буркнула: – Дело былое.

Змеелов не мигая глядел на пробирающееся сквозь заросли дневное светило. Оно лениво потягивалось, разбрасывая лучи по траве, и каждый множился, отражаясь в каплях росы. Лихобор наполнялся светом, цветы поднимали сонные лица к небосводу, и казалось, сам колдун ненадолго превратился в кого-то другого. Кого-то, не выжженного изнутри. Он вслепую нашарил ладонь Ирги среди колючих трав и накрыл своей:

– Они всегда знают, чьим голосом лучше звать. Кого ты потеряла?

Попытайся колдун пытливо заглянуть ей в глаза, Ирга не ответила бы. Но он смотрел на восходящее солнце. Она тоже. И слезы, что выступили на ресницах, вытопило яркое светило, а никак не горькие думы.

– Маму...

– Умерла?

Колдовка пожала плечами:

– Нет, наверное.

– Так хуже, – вздохнул Змеелов. – Лучше бы умерла.

– Ты что?! – ужаснулась девка. – Как можно?!

– Что не так-то? Или лучше детей бросить?

Ирга осеклась. Что страшнее: сиротой остаться или кукушонком? Но все же встала на защиту матери:

– Она плакала! Она не хотела.

– Если не хотела, не ушла бы. Ты потому теперь бросаешься к каждому, кто всхлипнет? Сначала в дом притащила ту, с брюхом...

– Ее зовут Звениглаской, – процедила Ирга сквозь зубы. – Если кто ее и может поносить, то я! А ты не смей даже рта...

Змеелов ухмыльнулся:

– Она так про тебя и говорила. Что ершишься без меры, а как до дела...

У Ирги дыхание перехватило. Когда колдун успел подобраться к ее семье? К тому, что от семьи осталось.

– Ты говорил с ней?

– Говорил. И с ней. И с Василем. И, почитай, со всеми в деревне.

Пальцы у колдовки похолодели. Говорил... И что же узнал? Что приметил? Синяки на ногах у брата или что похуже?

– Что узнал?

– Что в Гадючьем Яре шибко не любят чужаков.

Ирга перевела дух. Со всеми говорил, не только со Звениглаской. Стало быть, догадка, что появилась у колдовки, пока ей одной принадлежит.

– Не чужаков. Тебя не любят. Ты обидел старосту. Мы защищаем своих.

– Всех не защитить, лягушонок. На каждый плач не ответить. Ты сколь угодно можешь прикидываться злобной колдовкой. Кто-то, может, и поверит. Но не я. Ты вытащила из болота эту... Звенигласку. И что же? Кому лучше сделала? Тебе бы ненавидеть ее.

– Не решай за меня, кого ненавидеть, а кого любить.

– Да ты сама за себя не решаешь!

– А ты?

Он прикусил язык. Ирга продолжила:

– Она моя семья. Ненавижу? Быть может. В семье не всегда все мирно. Но, случись беда, только семья за тебя и встанет.

– Ты про Звенигласку говоришь?

– Наверное.

Поддавшись соблазну, она опустила голову на острое плечо Змеелова. Он был худ и бледен, а кости, казалось готовые прорезать кожу, выпирали во все стороны. Но лежалось удобно. Ирга бездумно провела пальцами по шрамам на груди колдуна и сама не заметила, как те посветлели. Все, кроме самого большого – у сердца.

– Василек отчего-то почти не помнит ее. Маму. Мы были малы, когда она ушла, это верно. Но он должен бы помнить...

– А ты?

Ирга задумалась. А когда заговорила вновь, голос ее звучал ласково, как песня.

– Она была красивой. Самой красивой на всем белом свете. От нее пахло сеном и влажной землей. Она садилась на крыльцо на закате, брала ведро яблок или слив и резала, и тогда пчелы носились по двору, как безумные, и садились на липкие руки. Я боялась их, а она учила, что надо не суетиться, а просто сдуть. И дула мне на лоб. Вот так.

Легкое дыхание коснулось чела Змеелова, и тот обнял колдовку. Не потому, что захотелось, а потому, что иначе стало невозможно.

– Она пела. Много, почти все время. Пока на кухне или во дворе... Василек не помнит. Пела она плохо. Но... лучше всех, понимаешь?

Змеелов понимал, потому не ответил.

– А еще она никогда не плакала. Никогда, если знала, что я или брат увидим. Кроме того единственного раза. Когда она уходила... Я должна ненавидеть ее, наверное. Но я помню, как она плакала в тот раз. Потому не могу. И всякий раз, когда слышу, что кто-то...

Она умолкла и молчала долго-долго. Дневное светило выпуталось из лесных зарослей и вскарабкалось по стволам вверх. Золотые ленты поползли по поляне, высушивая росу. Только в овраг, где смешивался с землей прах мертвеца, они не спешили нырять. Видно, не желали тревожить его покой. И лишь тогда Ирга едва слышно закончила:

– Вдруг это она возвращается... Вдруг я больше не буду... – Ненавистное жестокое слово скатилось с губ градом: – Кукушонком.

Змеелов пальцами подцепил ее подбородок и заглянул в глаза. Зеленые, как листья, как густая весенняя трава.

– У тебя красивые глаза, лягушонок. Мне нравится, как ты смотришь ими на мир. – Он поджал губы, мгновение раздумывая, договаривать ли. Но если никто не договорит, глупая колдовка так и будет искать мать в каждой заблудшей душе, так и будет раз за разом обманываться, пока кто-то не обманет ее. – Но они врут тебе. Я наполовину слеп, но вижу больше твоего. Мать вас бросила, потому что была плохой матерью. Так случается: плохие родители, братья или... жены. И лучше уж вырезать их из груди, ведь иначе...

– Иначе – больно? – перебила Ирга. – Ты так поступил с женой? Вырезал ее из сердца, чтобы не мучиться?

– Нет. Я не вырезал ее из сердца. Я вырезал сердце целиком.

– «Сердце его, скованное железом, не гонит по телу горячую руду» – так врут про тебя.

– Не врут.

Побелевший уродливый шрам с левой стороны груди показался вдруг ядовитой змеей. Казалось, прикоснись – ужалит. Ирга накрыла его ладонью и в самом деле не ощутила ударов под ребрами.

– И что же, – спросила она, – помогло? Больше не больно?

Колдун опустил веки, наслаждаясь прикосновением. Как знать, вдруг когда-нибудь сил яровчанской колдовки достанет, чтобы исцелить и эту рану? Он прошептал:

– Безлюдье и здесь обмануло. Больно, лягушонок. Больно каждое поганое мгновение.

Глава 12

Врагиня

Ливень вспучил болото, разлил ручьи и протоки, напоил землю до тошноты, так что в каждый след она отрыгивала мутную пахучую влагу. Яровчане все были при деле: прокапывали канавки – отвести воду с огородов, чтобы и без того скудный урожай не погнил, чинили крыши изб и сараев, где те проиграли схватку с небесными хлябями, ловили лодки, какие оторвало от причалов или смыло с берега.

Лишь один не тревожился о разрушениях, что принесла стихия. Не только потому, что следил за хозяйством лучше прочих, а дом его не пострадал от бури, хотя было это именно так. А потому, что имелась у него другая причина для волнения, посерьезнее: Ирга.

Василек долго не мог сомкнуть глаз. Сначала вертелся, переживая, чем обернется визит сестры к волхве, после началась гроза, а когда туча ушла в сторону, заместо сна к нему явился кошмар. Тот самый, приходивший многажды, который отогнать могла одна лишь Ирга.

В кошмаре кто-то звал его по имени. Тихо так, устало. Словно плакал долго-долго и уже отчаялся дозваться... Василек метался по избе, заглядывал под лавку, в устье печи и в поддувало, искал в ларях и в погребе, но никак не мог отыскать. «Сюда! – хотел крикнуть он. – Здесь я! Здесь!» Но заместо крика получалось едва слышное шипение.

Кто-то ходил по чердаку, и Василек мчался туда, карабкался по старой лестнице, что помнила еще детские прикосновения маленьких ладоней сестры и его самого. Карабкался выше и выше, но никак не мог достичь темного лаза. Потом вдруг лестница переворачивалась, и вот уже Василек не лезет вверх, а падает вниз, вниз, вниз.

Крик и плач. Знакомый плач, давно нарочно стертый из памяти, но так и не вытравленный.

– Василе-о-о-о-ок!

Он вскакивал, но под ногами больше не скрипели теплые доски родного дома: они сменялись влажными мостками, ведущими на погост. Он бежал по ним, силясь угнаться за угасающим голосом, но никак не мог догнать. После падал коленями на упругий изумрудный мох и рвал его, вспарывал ногтями, смешивая мягкую зелень с черной рудой болота.

А женщина все звала, звала...

– Василе-о-о-ок!

– Я здесь! Вернись! Здесь! Я... Мама!!!

Василек рванулся... и открыл глаза.

Звенигласка сопела подле него, доверчиво прижимаясь всем телом. Ей тоже спалось хуже с каждым днем, что приближал срок разрешения. Но не так дурно, как Васильку. За окном еще не наметился рассвет – самое время подняться да проверить, как там сестра. Все ж они с колдуном устроились в чужом доме и не знают, где протекает крыша. Ну как надо помочь?

Когда же в Костылевой избе нашлась одна лишь безумная Блажа, Василек весь похолодел. Стало быть, от волхвы сестра не вернулась.

Вот и вышло, что уже к появлению дневного светила он отвязал лодку и правил вдоль берега, готовый то ли на части разорвать Иргу, то ли задушить в объятиях. Если отыщет...

– Пропади оно все, – ругался Василек, до слепоты таращась в темноту.

Много ли наищешь в такую рань да в одиночку? Но сидеть сиднем и ждать невмоготу: мало ли, вдруг буря застала сестру в лодке и отнесла к другому берегу? А если и вовсе утопила? Подмоги тоже не дозваться. Почти все заняты в своих дворах, а кому повезло пережить ливень без потерь, уже толпились у южного берега: туда в самую непогоду причалил чужой корабль. Видно, направлялись люди торговать, да встали на якорь, где смогли, спасая тюки с добром. Первак, как и полагается, первым встречал случайных гостей: с добром али с Лихом явились? Признаться, Васильку тоже страсть как хотелось узнать, кто там посетил Гадючий Яр. Хорошо, коли в самом деле купцы! Тогда он купил бы подарки Звенигласке и Ирге, авось на том и примирились бы.

Но то после. Нынче же весла загребали густую, взбаламученную воду, а Василь шептал:

– Матушка Жаба, укажи дорогу. Сбереги сестру, защити...

Почитай, весь остров успел обогнуть Василек. Оставил позади приметную бухту и треснувший холм. Дневное светило вынырнуло из озера и с удивлением осматривало учиненный без его ведома беспорядок. Василь весь подобрался, готовый идти к волхве спрашивать, были ли у той просители. Но матушка Жаба вняла молитвам! Василек глазам своим не поверил, когда узнал в двух медленно движущихся вдоль берега фигурках сестру и колдуна. Последнему, признаться, не обрадовался: молился ведь только за Иргу, а Змеелова матушка Жаба могла бы и не беречь... Ну да что уж!

– Ирга-а-а-а!

Верно бают: из Лихобора не возвращаются. Уж точно не такими, какими уходили. Опознав человека в лодке, Ирга не скривилась и не вздернула нос, как случалось с ней весь последний год. Она вскинула обе руки, вытянулась стрункой и засмеялась. И показалось вдруг, что не хмурый, ершистый яровчанский перестарок стоит на берегу, а улыбчивая девчушка, что вместе с братом таскала пряники из тайного ларя бабушки Айры. А старушка, хоть и бранилась на внучат, всякий раз подкладывала гостинцы на то же место...

Уставшие, насквозь мокрые и с ног до головы в болотной грязи, Ирга и Змеелов едва дождались, пока нос лодки мягко прошуршит по камышам.

– Василек!

Она рванула прямо по илу, оскальзываясь на дне, – едва лодку не перевернула! Да и перевернула бы, не подхвати Иргу брат прямо из воды и не поставь рядом с собой.

– Промокла насквозь! И грязная... В каком болоте плавала?!

– Во всех, – счастливо вздохнула та, – кажется, во всех успела! Ты как?

Она отстранилась, рассматривая Василька, словно впервые увидела. Задрала рукава рубахи, покрутила его лицо из стороны в сторону, подула в рыжие вихры. Почему-то расправила подвернутые штанины.

– Холодно, – коротко пояснила сестра, зыркнув на колдуна, оставшегося на берегу. – Цел ты? Здоров?

Василь неловко почесал в затылке.

– Да что мне сделается... Эй! – окликнул он Змеелова. – Забирайся, что ли.

– Думал, уже не пригласишь, – усмехнулся колдун, скупо кивая в знак приветствия.

– Лодку, небось, бурей унесло?

Ирга с колдуном переглянулись и нескладно подтвердили:

– Да, бурей...

– Угу...

И как-то так они друг на друга смотрели, что Василек вдруг ощутил себя лишним. Он сел и взялся за весла, а Ирга вновь одернула штанины на его портках.

– К волхве-то попали?

Рыжуха устроилась так, чтобы закрывать собою от Змеелова брата, а колдун будто ненароком держался к ней близко-близко и все норовил докоснуться то бедром, то локтем.

– Попали! И чего все ее боятся? Сама волхва ровно Айра наша! Хмурится сурово, а на деле... Вон еды нам положила! Торбу вернуть бы...

Обычно молчаливая, Ирга от волнения становилась болтлива без меры и могла всю дорогу до дома рассказывать о постороннем. Вас перебил ее:

– Что повелела-то? Дозволила остаться? Наказала?

– Дозволила, – вполголоса буркнул Змеелов. – Обоим. – Подумал и добавил: – А еще повелела, чтоб все в ножки нам с лягушонком при встрече кланялись.

До того размеренно вздымающиеся и ныряющие весла замерли в воздухе. Василек разинул рот:

– Как... В ножки? Прямо так и велела?

Колдун невозмутимо кивнул:

– Так и велела.

Ирга рассмеялась:

– Да врет он все!

– Как это... Врет? Про слова волхвы?

– Ну, вы же с нами никого не отправили. Может, мы ту старуху закопали в ее же норе и сочиняем, что в головы взбредет. Кто теперь проверит?

Ирга пихнула колдуна острым локтем, но пихнула как-то особенно, по-доброму, что ли.

– Не слушай, Вас. Это он шутит. – И строго велела колдуну: – А ты так не шути больше. Волхве никто не перечит, иначе сам остров супротив лжеца встанет.

Тот Змеелов, про которого рассказывали враки, не стерпел бы подобного. Превратил бы Иргу... да хоть правда в лягушонка! Но что-то изменилось меж этими двумя. Колдун самодовольно хмыкнул, положил ладонь на бедро девке и согласился:

– Ладно, не буду.

Тугоумным Василька было не назвать, но тут он в самом деле думал непозволительно долго. Глядел на этих двоих, на алые следы на шее у сестры: пчелы покусали, что ли? И никак не мог докумекать...

А Ирга все щебетала:

– ...И дорога до нее такая, что немудрено ноги переломать!

Колдун вроде глядел в сторону и хмурил брови, но от Василька не укрылось, что ладонь с бедра он не убрал, а девка и не требовала.

– ...И камни... И нора темная-темная, я уж решила, зверь какой там живет!

Сестра осеклась, покосилась на Змеелова и укорила Василька:

– Ты же к ней ходил, мог бы и упредить...

– О чем? – бездумно отозвался тот. – Старушка как старушка. На Айру в самом деле похожа... – И пока говорил, сложил наконец в голове одно с другим. – Вы что... это?!

Вскочил, бросив весла. Одно выскочило из уключины, Ирга едва поймать успела. Лодка опасно качнулась.

– Вы... Ты! – Василек наставил перст на колдуна. – Ты... сестру мою...

Тут бы случиться драке или хотя бы очередной ссоре, но Змеелов сцедил улыбку в кулак и ответил:

– Я – нет. А вот она меня могла...

Ирга покраснела вся – от лба до пальцев на ногах, даже сквозь грязь видно было.

– Вас! Ты что такое говоришь?!

– Говорю, что вижу! У тебя... на шее... А он руки распускает!

Девка запоздало прихлопнула следы от поцелуев ладонью и прошипела:

– Ты греби, не отвлекайся.

– Да уж с вами отвлечешься...

Всего больше хотелось дать сестре затрещину да за косы утащить домой, чтобы не обжималась абы с кем по лесам. Эх, была бы жива старая Айра!

Василек задумался. Старая Айра, будь она жива, заметила бы не только нахальные жесты колдуна, который, словно издеваясь, напоказ обнял девку. Она заметила бы и смущенный румянец на щеках у внучки, и затуманившийся взгляд. И, в конце концов, заметила бы, что Ирга не шарахается от Змеелова, а льнет к нему, как не льнула на памяти Василька ни к кому и никогда. Потому он проглотил обидные слова и хоть не без усилий, но все же отвел взгляд.

Долго они плыли в тишине, думая каждый о своем. Ирга сидела, вздернув плечи, словно ждала удара и готовилась его отразить. А Василек разрывался между желанием высказать все, что крутится на языке, и стыдом: неужто сестра сидит как на иголках из-за него? Ждет ссоры, хотя только что радовалась встрече? Неужто вот так они и будут дальше браниться и расходиться по разным углам снова и снова, покуда не разойдутся так далеко, что больше встретиться не получится?

Первой заговорила сестра:

– Звенигласка как? – Она прикусила губу, подбирая слова: не стоит вне родного двора упоминать, что баба в тяжести, еще нечистик какой услышит. – Весела?

Помимо воли Василек расплылся в улыбке. Звенигласка ходила тяжело и с каждым днем все больше пыхтела, выполняя самые простые дела по хозяйству. Вас взял на себя все, что мог, чтобы поберечь супругу, но та, упрямица, то пол бралась мыть, то огород полоть – не остановишь. Не умея описать все, что на сердце, Вас просто нарисовал в воздухе живот и надул щеки. Они с сестрой без слов поняли друг друга и согласно засмеялись.

– Сидела бы на месте, орехи грызла, – пожаловался Василек. – Так не удержишь ведь.

Сестра понимающе хмыкнула. Все же год назад, когда Звенигласка только поселилась в их доме, Ирга первой встала бы на ее защиту и всякому, кто рисковал обронить дурное слово про чужачку, грозила сломать нос. С тех самых пор сосед Дан и обходит рыжуху стороной...

– А подарочек Тени клали?

Василек погрустнел. Имелся на Жабьем острове свой обычай, чтобы уберечь новорожденных от хворей, бед и вечно голодных духов лиходавок. Бабу в тяжести сажали верхом на лавку и прикидывались, словно та рожает. Ясно, что вынимали из тайного угла не младенца, а тряпичную куколку да на все лады причитали, мол, хворое дите на свет появилось, все болезни с собою принесло, надобно окончить его мучения и отпустить в Тень сразу, чтобы не вышло хуже. С подменышем полагалось обойти избу, собирая на него всех злых духов, что караулят приход новой души в мир, а после развести костер да кинуть его в пламя. Василек и рад бы оградить любимую и наследника от хворей при помощи древней ворожбы, да вот беда: ворожить полагалось старшей в семье бабе. А таковых с тех пор, как ушла Ирга, у них не осталось.

Просить сестру или объясняться не понадобилось. Когда-то в далеком детстве они умели говорить, не открывая ртов. Оказалось, что и нынче сей дар не растеряли.

– Я приду после полудня.

– Правда?!

Ирга пригладила сырые, грязные косы:

– Кому, как не мне.

* * *

Когда лодка причалила к деревенским мосткам, а Ирга ступила на берег, Василек удержал за рукав Змеелова. Тот поглядел брезгливо, и Вас уже ждал, что снова отнимет у него руку. Но колдун сдержался.

– Чего тебе?

Колдун был страшен, мрачен и суров. Василь решил было, что, коли разделил со Змееловом бутыль браги да поговорил по душам, тот перестанет внушать ему животный ужас. Ошибся. Змеелов стоял пред ним, мокрый и усталый, а походил на ожившую жуткую враку. Когда-то давно Вас прятался от таких под одеялом с сестрой вместе.

– Ну ты идешь, нет? – безо всякого уважения окликнула Змеелова Ирга. – Если немедля не помоюсь, с меня грязь кусками отваливаться начнет!

Ирга Змеелова не боялась нисколечко, и Василек тоже заставил себя набрать воздуха в грудь.

– Обидишь ее – убью! – выпалил он.

Выпалил и стал ждать, что прямо тут ему конец и придет. Но колдун равнодушно ответил:

– По рукам.

На том и решили бы, но Василек замотал головой:

– Ты нелюдь, что ли? Не понимаешь?

Змеелов любопытно склонил голову набок:

– Ты меня убить грозишь, а нелюдь я?

– Вы там... В лесу... Ты... – Василь мнил себя взрослым мужем, но тут запунцовел до самых ушей. – Знаю я, чем вы там занимались!

Змеелов приподнял брови:

– У тебя жена родит вот-вот...

– Тсс! – суеверно цыкнул Василек. – Лихо подслушает!

Колдун продолжил, словно его и не прерывали:

– Не знай ты, я б удивился.

Василек прикусил язык. Незачем чужаку рассказывать, что дитя, которое носит Звенигласка под сердцем, вовсе не муж зачал. Да и самому Васильку о том думать не след, иначе снова в горле горчить начнет. Он сказал тихо, но сказал так, что даже колдун не нашел, как отшутиться:

– Она заслуживает, чтоб ее любили.

Рука Змеелова дернулась к груди, будто он ею не владел. Пальцы судорожно заскребли по рубахе. Колдун молча развернулся и пошел вслед за Иргой.

* * *

Пока они плыли в лодке, Ирга все тревожилась, чтобы Змеелов не углядел синяки на ногах Васа. И после, когда причалили, торопила колдуна. Но тот, видно, что-то успел подметить и шел задумчивый да хмурый. Глубокая морщина меж бровей обозначилась четко, как при первой их встрече, а на вопросы он отвечал невпопад.

– Ну что ты плетешься? Там Блажа одна! Небось проснулась уже! Надо накормить.

Змеелов, и верно, шагал все медленнее. Словно вспомнил что-то, вот-вот развернется и кинется бежать. Ну точно, заметил синяки у Василька! Или того хуже: учуял что-то, Ирге недоступное. Змеиное? Девка скрипнула зубами и сделала то, что, если покумекать, умеет каждая, рожденная женщиной. Она хлопнула ресницами, повела плечом и взяла колдуна под руку:

– Устал? Надо скорее вернуться и поесть. Хочешь, блинцов напеку?

Он покосился на нее хмуро и осуждающе, но кто бы устоял перед блинцами?!

– С медом.

– С рыбой, – поправил колдун.

Ирга покорно закивала:

– С рыбой. С вареньем. С картошкой и грибами. Ты когда поворожить успел? Осунулся весь, а ведь только что сидел румяный.

Змеелов вырвал руку:

– Отстань. Больно ты внимательно на меня смотришь. Так нравлюсь?

Как пить дать что-то про Василька понял! Ирга убрала грязный локон за ухо и с вызовом протянула:

– А если и так?

– Бабы. Расскажи вам печальную враку – сразу податливые делаетесь, как кошки мартовские! Надо было тебя все-таки ночью...

Воздух зазвенел, а Ирга сделала то, о чем мечтала с Ночи костров, – залепила Змеелову оплеуху. Счастье, что рядом никого не оказалось, иначе гордый колдун не простил бы унижения. А так униженной осталась одна лишь Ирга. Глубоким частым дыханием душа подступающие слезы, она сложила кукиш и сунула его под нос наглецу:

– Вот тебе, а не блинцов. Обойдешься.

Домой она возвращалась одна.

Но и за забором, ставшим за последние дни родным, не удалось дать волю слезам. Потому что во дворе сидела Залава. Сидела как у себя дома и играла с безумной Блажей. Подле них на пеньке стояла ополовиненная миска с кашей, щедро сдобренной маслом. Последнее удивило Иргу всего больше, ведь она точно знала, что от масла не осталось и следа: колдун вымазал вчера остатки хлебной коркой.

Завидев колдовку, Залава вскочила, едва не обернув тарелку. Блажа напугалась резкого движения и заревела. Ирга постояла бы у калитки еще, наблюдая, как меняется у Залавы лицо: с растерянного на злое, от злого к виноватому и обратно. Но Блажа плакала, как ребенок, и дальше тянуть стало невмоготу. Дерзко откинув косы назад, рыжуха прошла к крыльцу, отпихнула Залаву с дороги:

– Ну-ну... Напугалась?

Блажа потянулась к колдовке – на ручки.

– Нет уж, я тебя не подыму, – усмехнулась та.

Присела на корточки, вытерла мокрые дорожки со щек.

– Тебя обидела эта вредная тетка? Скажи, обидела? – засюсюкала Ирга, больше дразня Залаву, чем успокаивая Блажу; последняя, едва узнав няньку, сама кончила реветь.

– Она хорошая, – с трудом выговорила Блажа. – Кашу сварила. И масла принесла!

– В холодном лез-зыт, – вставила Залава.

Говорила она чуднó, словно... Ирга не сразу вспомнила со злости брошенное на вечерках пожелание: «Не ровен час, болячка какая залетит – и язык отсохнет».

– Что это у нас тут? Неужто...

Залава, всегда улыбчивая красавица Залава, стояла пред яровчанским перестарком, низко склонив голову. Ирга обошла ее по кругу, но та и не дернулась. Не обозвала, не выругалась, не пожелала шепотком какой хвори. Ирга восторжествовала!

– Неужто у языкастой Залавы язык отсох?!

Девка проглотила и это.

А Ирга будто не Залаве, а всему Гадючьему Яру мстила за долгие месяцы насмешек! То ущипнет, то ногтем ткнет, то за передник дернет...

– Вольнó было язык распускать, пока я терпела? Теперь не такая смелая?

Залава и на это не ответила, лишь вжала голову в плечи.

– Что молчишь? Обидные слова закончились? Так я тебе отсыплю, у меня накопилось! Меня как только не величали!

Смоляная коса, былая Залавина гордость, висела вдоль хребта тусклой веревкой. Нечесаная, с колтунами. Несладко девке пришлось после вечерок. Вон и тени под глазами такие, словно несколько ночей кряду без сна провела. Неужто так напугалась Иргиной шутки? Но прежде чем колдовка устыдилась и велела незваной гостье убираться, та зыркнула на нее исподлобья и плюхнулась на колени. Рыжуха ойкнула:

– Эй, ты что?! Ну-ка, вставай!

Залава замотала головой.

Колдовка облизала пересохшие губы, с усилием улыбнулась и велела Блаже:

– Поела? Иди тогда... на грядки. Погляди, чтобы стоячей воды не было.

Едва спровадив безумную, зашипела:

– Ну-ка, поднимайся! Ишь чего удумала! Опозорить меня хочешь? Мало тебе?

Попыталась за плечо вздернуть врагиню, но та скрючилась в нелепом поклоне. Ирга бессильно взвыла:

– Да что тебе от меня надо?!

Залава говорила покорно и тихо, еще и невнятно из-за болячки. Пришлось колдовке самой склониться, чтобы разобрать слова.

– Ты наколдовала, что никто замус не выйдет, покуда тебе в нозеньки не поклонится. Вот я и кланяюс-с...

– Что я?..

Вспомнила! И верно, на Ночи костров чего только не случилось... После ссоры с Костылем Ирга и думать не думала, чем там пугала девок, чтоб не докучали. А ведь верно: заклинала, чтобы замуж не вышли, покуда не покорятся. И... вот. Ирга вытерла засаднивший нос. На душе стало гадко.

– Значит, и про гордость забыла, и как меня хулила, как до дела дошло. Так страшно, – она выплюнула ненавистное слово, – перестарком остаться?

Упертые в мокрую землю ладони Залавы сжались в кулаки.

– Нет, – процедила она.

– А?

– Нет!

Залава подняла голову. На ее лице не было и тени страха. Смирение, покорность. Но не страх.

– Коли замус мне не выйти, то так тому и быть. Сначит, узе ты смозешь меня... пе-естахком даснить. Только...

– Ну?

– Только упхоси колдуна сваво снять пхоклятье с Буяна!

Не отводя твердого взгляда от Ирги, Залава на коленях по грязи подползла к ней, взялась за заляпанный подол...

Ирга вырвала край сарафана за мгновение до того, как врагиня коснулась его губами.

– Довольно! Довольно! – крикнула она. – Кто я такая, чтобы ты так передо мной унижалась?! Я, может, отомстить тебе желала, но не... Не так!

От увиденного ком тошноты подступил к горлу. Стало быть, такой она теперь будет для яровчан? Для тех, с кем вместе росла, с кем на праздниках плясала, с кем училась печь топить да грибы различать?

– Не так! – крикнула она еще раз.

Села на землю и все-таки заплакала.

Залава неловко коснулась колдовкиного запястья и тут же отдернула руку.

– Ну что за наказание?! – Ирга вытерла нос рукавом, грязный след перечеркнул щеку. – Либо я для вас посмешище, либо чудище? За что вы так со мной? За что со мной так ты?!

Никому Ирга не позволяла глядеть на свои слезы. До крови губы кусала, бранилась, убегала, коли совсем тошно делалось. Но нынче не сдержалась. Безумная Блажа тут же прилетела к ней, неуклюже обняла. Залава же придвинулась, подтянула колени к подбородку и тоже заревела. Колдовка растерялась:

– Ты-то что ревешь?

Девка украдкой высморкалась и призналась:

– Жавидно. Шулла все жа тебя, и Пехвак... И не боишся ты нифево, и колдун этот... А ты шупо-отив нево и в одной ишбе! И Буян к фефе фатафся-а-а-а...

– Не пойму ничего, – оборвала ее Ирга. – Дай.

Всего меньше хотелось думать про Змеелова, но урок его пришлось вспомнить. Ирга прикрыла веки и призвала Безлюдье. То словно того и ждало: побежало по жилам, закололо кончики пальцев. Пока врагиня не поняла, что колдовка делает, та сунула палец ей в рот, коснулась языка и отняла руку прежде, чем Залава успела сомкнуть зубы.

– Ты что сделала?!

– Вылечила тебя. Хотя и не стоило.

– Не стоило, – согласилась Залава и зачастила: – Пусть бы у меня хворь осталась. Ирга, милая, упроси Змеелова вылечить Буяна! Они, как подрались, почитай, все калечные ушли. Но Василек, староста... Все уже отжили, а милый мой так и лежит! Упроси, пожалуйста! Что хочешь для тебя сделаю! Хочешь, на коленях пред тобой ползать буду, хочешь, денег найду сколько скажешь! Хочешь, нарочно замуж не пойду, только упроси...

Ирга поморщилась. Залава лепетала без умолку и мешала думать. А ведь что-то важное сказала... Приложив палец к губам врагини, колдовка приказала:

– Цыц!

И Залава тут же умолкла. Хорошо!

– Что угодно, говоришь?

Девка закивала, не решаясь снова открыть рта.

– Что же, вылечу я твоего жениха. И денег не попрошу, и другой платы тоже.

Слезы Залавы мигом высохли.

– А что попросишь? – деловито спросила она.

– Услугу. Сейчас уходи. Вернешься к полудню, спросишь колдуна. И вот что ему скажешь...

* * *

Колдуна не было долго. Ирга успела разволноваться: сдуру дала волю чувствам и убежала. А Змеелов-то небось времени зря не терял! Что, если к Васильку вернулся? Рыжуха ополоснулась, сменила одежду и вычесала из волос грязь, но все равно то и дело посматривала на баньку. Даже блинцов и тех напекла от волнения, памятуя, как брат заглушал тревогу работой. Не помогло...

Села на постель, чинно сложив руки на бедрах, но пальцы то и дело беспокойно постукивали по коленям. Как быть?

В Гадючьем Яре змеи были что коты: в каждом подвале хоть ужик, а обитал. Ловил мышей, ел угощение с домовым духом вместе. Оттого, когда змея показала меж половиц округлую голову, Ирга и бровью не повела. Гадюка выползла из-под пола, стремглав шмыгнула в тень у хозяйского ларя, обогнула резные стенки. Ирга наблюдала за ее игрой без интереса. Эка невидаль! Однако не иначе сама матушка Жаба отправила к колдовке посланницу. Гадюка вытянулась вверх, словно боги не завещали ей от роду льнуть к земле, и поползла по ларю к крышке. Беспокойные пальцы собрали юбку в складки: больше колдовка от змеи взгляда не отрывала. А у той словно сотня маленьких ножек выросла! Карабкалась, неведомо как цепляясь за ребро, повторяла гибким телом резной узор. Нашла щель и просочилась в нее, словно водица.

– Куда?!

Ирга тут же оказалась рядом и подняла крышку. Большой красивый ларь некогда принадлежал безумной хозяйке дома. Платья да передники, вышитые полотенца, уборы... Что еще могло храниться там и, главное, что из этого понадобилось гадюке?

Змея свернулась кольцом поверх небеленого льняного отреза. Видно, приготовила его Блажа для рукоделия, да взяться уже было не суждено.

– Ты что это здесь, милая? – спросила Ирга и, не дрогнув, потянулась к змее.

Не раз и не два она делала так, если соседушко, как звали тварей земных местные, мешалась или устроилась в опасном месте. Не след без дела беспокоить змей, и уж точно не след им вредить. Но на сей раз все пошло непривычно. Гадюка напряглась и выстрелила прямо девке в лицо. Ирга отмахнулась, змея кольцом накинулась на запястье, укусила себя за кончик хвоста и... осыпалась обратно в ларец зелеными искрами.

– Щур, протри мне глаза!

Ирга кинулась охлопывать ткань: не загорелась бы! И ощутила подо льном нечто твердое. Твердое звякнуло. Девка осторожно развернула сверток – в нем лежали бутыльки, что притащил с собой на остров Змеелов. Ощупывая и обминая тело покойника, он то и дело доставал одну из склянок. Из одной отливал, в другую добавлял, из третьей пил. Зелья?

– А что, змейка, к добру али к худу?

Облизав губы, колдовка выбрала сосуд наугад, и сразу перед внутренним взором всплыл образ: Змеелов, кашляющий, хрипящий, отпивает глоток. Лицо его, до того серое, проясняется. Стало быть, это зелье восстанавливало силы.

Из второго бутылька, как вспомнила Ирга, колдун лил на чело покойника, дабы тело не подверглось разложению.

А вот третий... О, третий сосуд оказался всего полезнее! Змеелов лил из него в пригоршню, а после обмазывал тело Костыля. И на трупе проступали зеленоватые, тускло мерцающие пятна – в тех местах, где змеевица касалась убиенного.

– Ай да змейка! Ай да подсобила! – обрадовалась Ирга.

Лежал в ларе и еще один сосуд, но рассмотреть его девка не успела. Не успела даже решить, сделает ли то, что пришло в голову, – раздался скрип ступеней. Дверь распахнулась почти сразу, колдовка спрятала склянку за пазуху, захлопнула ларец и метнулась к печи.

Едва переступив порог, Змеелов, хворь ходячая, закашлялся. После того, что он колдовке наговорил, пусть бы и вовсе подох, но у Ирги сердце сжалось от жалости, а слова вырвались сами собой:

– Надо вечером баньку протопить.

– Надо.

Вот и блинцы пригодились! Целая стопка возвышалась аккурат в устье. Ни дать ни взять заботливая хозяйка все утро готовила, а не лазила по чужим вещам!

– Поешь.

– Угу.

На девку колдун глаз не поднимал. Поди пойми, заметил что или нет.

Саму же Иргу рвало надвое: то ли оприходовать дурака черпушкой, авось поумнеет и впредь языком трепать не станет, то ли лебезить пред ним, чтобы отвлечь. Она спросила как бы равнодушно:

– Где ходил?

Колдун скомкал верхний блин и целиком сунул в рот. Вдумчиво, неспешно прожевал. Ирга ажно ждать ответа устала, а щеки заболели от натужной улыбки.

– У кузнецова дома.

Пришлось девке закусить губу, чтобы не заскулить в голос: про змеевицу, следящую за ней в ночь вечерок, она рассказала прежде, чем додумкала, где та змеевица прячется.

– И как?

Колдун извечно выглядел хмурым да усталым, поди пойми, доволен или зол. Оказалось, все же зол.

– Следы затоптали. Сразу потому что говорить надо было! – процедил он.

Ирга изобразила обиду и отвернулась, а сама украдкой перевела дух:

– Уж прости, что из головы вылетело! Больно много на вечерках случилось. Вот учил бы меня как следует, небось и память у меня лучше была б!

Колдун потянулся за новым блином, но вместо того уронил голову на руки. Пальцы запутались в рано поседевших волосах.

– Ненавижу! – простонал он.

– Кого?!

Он на мгновение поднял взгляд. Что-то странное почудилось в нем колдовке. Но Змеелов снова спрятал лицо и зло закончил:

– Весь остров ваш поганый ненавижу! Он провонял Безлюдьем! Все вы провоняли! Искать здесь гадину – все равно что пшеничное зерно в...

– В стоге сена? – подсказала Ирга.

– В заднице у Щура! – рявкнул колдун, встал и пошел к выходу.

Потом вдруг передумал, вернулся и, свирепо зыркнув на Иргу, снял со стопки блинов добрую половину. Свернул и откусил почти что зло. Вновь повернул к двери, но не успел схватиться за ручку, как та сама распахнулась. На пороге стояла Залава. Прямая и отчаянная, с расчесанными наконец волосами и бледная. Она покосилась на Иргу и фальшиво выпалила:

– Ой, матушка Жаба, побереги! Беда случилась, колдуна звать надобно!

Ирга сдержалась, не выругалась. Кто бы знал, что врать Залава отродясь не умела!

К счастью, Змеелов того не заметил. А может, нарочно поддался, лишь бы с Иргой рядом не оставаться.

– Ну? – поторопил он.

– За околицей... – Залава покосилась на Иргу, но та нарочно отвернулась, чтобы подсказкой не выдать себя. Залава наморщила лоб, вспоминая выученные слова. – За околицей видела... Навроде змея, но большая. И... руки... человечьи.

Редко колдун улыбался, но тут, кажется, весь просветлел. Еще бы! Никто в деревне ведь не знал точно, как выглядит гадина. Никто... Верно?

– Показывай.

Залава еще раз испуганно оглянулась на Иргу.

– Да не выдерет она тебе косы, не бойся! – поморщился колдун.

– А вот и выдеру! – крикнула им вослед Ирга. Так, для порядку.

Глава 13

Подарочек Тени

Как только колдун с Залавой скрылись из виду, Ирга бегом бросилась домой. К брату домой. Или все же к себе?

Босые ноги скользили по мокрой земле, грязь со ступней обтиралась о мокрую траву. Странное ликование накрыло ее, подобное которому ощущалось лишь в далеком детстве. Тогда казалось, что весь мир ей подвластен, что прыгни повыше – взлетишь. И что только она, она одна в целом мире важна. Ирга защитит брата. И верно: кто, если не она? Василь забыл, что сестра старше, что за них двоих в ответе. Он забыл об этом на год, но теперь обязательно вспомнит! А Звенигласка... Что с ней делать, колдовка еще не решила, но знала точно, что решить должна сама. У колдуна разговор короткий, он что волхву в Тень отправил бы, не задумавшись, что кого угодно другого. Но Звенигласка – не кто угодно.

Ирга срезала путь по двору бабки Лаи, сиганула через заросли смородины, как всегда поломав ветки. Старуха высунулась из окна на треск, забранилась:

– Вот я вам щас! Куды?!

Как в детстве... Хорошо! Знакомый лаз под забором. В него Ирга с трудом втиснулась, но пролезла. А дальше по склону вниз, к родной яблоне, – только ветер в ушах свистит!

– Василь! Вас!

Но навстречу вышла Звенигласка. Круглая и румяная, передник в муке, обернутая вокруг головы коса покрыта платком таким старым, что его еще Ирга успела поносить, – не натрясти в тесто волос. Ятровь неподдельно обрадовалась:

– Ирга, серденько! Ходи, ходи скорее! Пирог уж поспевает, с окуньками да картошкой, как ты любишь, Василек вот-вот вернется!

– А... Нету Васа? – Колдовка растерянно остановилась.

– Да он едва отбежал! Подарок тебе... Ой! – Звенигласка закрыла рот руками и покраснела. – Проговорилась... Он тайком хотел...

– Ну куда, куда руки-то к лицу? – заругалась рыжуха и сама не заметила, как взбежала по крыльцу, чтобы скорее отнять ятровины ладони от щек. – Хочешь бородавок наставить?

Ясно, волновалась Ирга не за Звенигласку, а за Соколка. Имелось на Жабьем острове такое поверье: коли нерадивая мамка часто трогает лицо руками, жди у дитяти россыпь лягушкиных поцелуев, бородавок то бишь. Большого вреда от них не было, а старики так и вовсе поговаривали, что к счастью, но и красоты новорожденному не прибавят.

Звенигласка виновато и светло улыбнулась:

– Глупая я. Все никак ваших поверий не запомню. Поначалу ты меня учила, а потом...

«А потом ты у меня брата забрала, и учить тебя стало без надобности», – мысленно закончила Ирга, но вслух сказала:

– В избу пошли. Нечего...

Хотя окно распахнули настежь, в доме было так жарко, что не продохнуть. Обрадованная ожиданием гостьи, Звенигласка наготовила яства, какие не ко всякому празднику на стол выставишь. Достала сыр и колбасу, намесила теста, сбегала к соседке за медовухой. Василек-то брагу не уважал, бабе на сносях и вовсе было без надобности. Но Ирга шибко мед любила, вот ятровь и уважила.

– Не побрезгуй, серденько!

Звенигласка запоздало поклонилась и кинулась к столу. Плеснула меду в кружку, поднесла.

– Не отравлено хоть? – хмыкнула Ирга, а колдунов бутылек за пазухой вдруг похолодел, прижимаясь к груди.

Звенигласка только ресницами захлопала: не уразумела шутки или прикинулась?

Ирга принюхалась. Пахло медом и полевыми травами. Эх, была не была!

– Дар Тени-то собрали?

Ятровь виновато потупилась:

– Не ждали, что ты согласишься...

Пришлось колдовке вспоминать, где что лежит, а сказать по правде, ничего и забыться не успело. Из сундука она достала иглы с нитками, там же нашлись лоскутки, что без дела пылились, и старая рубашонка: Василь носил, покуда не то что мужем, а и парнишкой называться рано было. Берег для сына, коли боги пошлют такую радость. Ирга, правда, мечтала, что успеет родить первой и рубашонку перехватит, ну да что уж.

– Соломы принесли хоть?

– Василек утром... Охапку.

Ирга деловито кивнула: уже и сама увидела в углу за занавеской привешенную к потолку люльку, а в той пук сухой травы. Пока Звенигласка суетилась у печи, колдовка подошла к колыбельке, помнившей еще материны прикосновения. Погладила теплый деревянный бок. Резьба потемнела от времени, но завитки девка угадала бы, даже будучи слепой: этот – ограждающий от хворей, тот, закручивающийся посолонь, – для сытости и достатка. Люльку вырезал Первак, тогда еще не звавшийся старостой, но уже готовый помочь всякому яровчанину. Отчего вырезал он, а не отец, Ирга не знала, как не знала и мужчину, положившего семя во чрево матери.

Рядом с завитками нашелся крест, прорезанный позже прочих, – символ мужской силы и храбрости. Когда Ирга отлежала свое в люльке, ее место занял брат, а мать добавила руну своею рукой. Нынче пришел черед древним символам оберегать Соколка... А Ирга поможет явиться ему на свет здоровеньким и спрячет от Змеелова. Звенигласка – одно, но сгубить безвинного младенца она колдуну не позволит. Или позволит? Ведь не братом дите зачато, не от их рода...

– Матушка, дала бы ты мне совета, – тихонько вздохнула Ирга.

Но колыбелька молчала. Если с доброй Айрой можно было хоть на погосте поговорить, то матери-кукушки давно след простыл. Ирга собрала солому и вышла в кухню. Кинула на лавку и велела:

– Садись.

Звенигласка аккурат успела достать и накрыть вышитым полотенцем пирог. Угощение дышало жаром, как материнская утроба, и возвышалось холмом посередь стола. Его черед придет позже.

Тут наконец сыскался и Василек. Запыхавшийся, он придержал дверь бедром: руки оказались заняты.

– Ирга!

Кинул сверток на скамью рядом с женой и облапил сестру, будто они виделись год назад, а не этим же утром.

– Боялся, передумаешь...

– Вот еще!

И словно срезали невидимые нити, до того тянущие Василька кверху! Он плюхнулся рядом с женой и потянул Иргу, чтобы тоже присела. Одной рукой обнял сестру, второй Звенигласку и поочередно поцеловал каждую в чело.

– Вот теперь все дома! – счастливо вздохнул Василь. – Ох, запамятовал!

Кулек совсем уж к стенке отпихнули, еще немного – и свалился бы. Вас развернул его:

– Вот. Каждой по подарку!

Платки отличались, как день и ночь. Для Звенигласки – светлое полотно с золотистой пшеницей, синими васильками, нежно-розовым клевером и пушистыми кистями по углам; для Ирги – черное с алыми маками, изумрудной лозой и медной, как ее косы, обметкой.

Звенигласка едва не заплясала на радостях, но Ирга строго шикнула:

– Солому высиживай!

Пришлось разглядывать платок так, хоть примерить да перед зеркалом покрутиться хотелось – страсть!

Ирга же, как за нею водилось, принимать дар не спешила. Даже руки за спину спрятала, чтобы брат не вложил силой.

– Откуда? – подозрительно сощурилась она.

Василек тайны делать не стал:

– Вчера в самую непогоду Первак углядел на озере судно. Шли торговать к дальнему берегу, надеялись с ранним утром причалить. И вдруг гроза! Начерпали воды, натерпелись страху, едва не перевернулись... Наши-то течение знают, подплыли и провели к заводи у южного края. Почитай, спасли... Ну и устроили торг поутру, чего в даль-то тащиться?

Ирга стиснула кулаки:

– Стало быть, Первак, не разбираясь, чужаков в Гадючий Яр привел?

– Да куда там разбираться! Ночью гроза была, какие не каждый год случаются. Тут уж не до думок, людей спасать надо было. К тому ж, – Вас накинул платок сестре на плечи и завязал узлом на груди, – разве плохой вышел подарок?

Ткань легла на спину мягким пологом, пощекотала шею. Что уж, подарок в самом деле вышел славный. Отчего тогда под сердцем ворочалась тревога? Ирга наказала себе подумать о том позже да разузнать, что за купцы причалили к берегу. А пока имелось дело поважнее.

Хорошо бы для такого дела добыть настоящее оружие, да из мечей на весь остров был только верный спутник старосты, доставшийся от деда, и Первак с ним нипочем бы не расстался. Охотничьи стрелы да силки для их нужды не годились. Ну да ничего, обойдутся широким ножом да крышкой от чугунка.

– На-ка.

Первое и второе Ирга вручила брату, после чего погнала его прочь:

– У нас тут дело бабское, не лезь.

Но прежде чем закрыть за Васом дверь, Ирга удержала его и тихонько, чтобы Звенигласка не слышала, спросила:

– Ты же к волхве ходил, благословения на женитьбу спрашивал?

Другой на его месте распушил бы хвост, рассказывал долго и шумно, ибо мало кто на острове решался лично задать вопрос древней хранительнице. Обыкновенно говорил с ней староста, прочий люд просьбы лишь передавал. Василек коротко кивнул:

– Ходил.

– Скажи как на духу, что видел?

Василек запнулся:

– Ну... как? Волхву видел.

– Вас, я тоже была у нее. И... – Ирга сделала большие глаза. – Видела ее. Ну... целиком. Ты тоже?

– Ну конечно. С ног до головы. А что?

– С ног?.. Нет... Ничего. Иди. Да шуми побольше.

Ирга притворила дверь и прислонилась к ней лбом. Верно старая волхва сказала: всякий смотрел, но не всякий видел. Отчего же ей, Ирге, старуха показалась в истинном обличье? Оттого, что колдовка, или имелась еще причина?

– Серденько, – окликнула рыжуху Звенигласка. – Все хорошо?

– Да уж, – недобро отозвалась та. – Все хорошо. – Она коснулась груди в том месте, где ледышкой лежала склянка с зельем, и добавила: – А скоро еще лучше станет!

Бутылек холодил кожу: вроде близка разгадка, а убедиться страшно... Всего вернее было бы плеснуть снадобье ятрове в лицо. Но зелья на дне плескалась самая малость, Змеелов заметит пропажу и спросит, а там уже одно с другим сложить недолго. Тогда можно капнуть тихонько в кружку и...

Ирга сунула руку за пазуху, сжала узкое горлышко.

– Серденько, – окликнула ее Звенигласка.

Колдовка вздрогнула. Голос у Звенигласки звучал иначе. Обыкновенно ятрова говорила с улыбкой, и та улыбка звучала в каждом слове. Нынче иначе.

– Что тебе?

Звенигласка поерзала на колючей соломе, подбирая слова. Наконец тихо сказала:

– Спасибо.

– Кому, как не мне, Тени подарочек класть. Я же старшая...

– Не за это спасибо, – перебила Звенигласка. – То есть и за это тоже, но не только. – Она зажмурилась, обняла руками живот, словно тот давал ей силы. – За все спасибо, Ирга! Ты спасла меня. Привела в дом. Не погнала прочь, когда Василек... Могла ведь, но не стала! Он бы тебя выбрал, прикажи ты ему выбирать! Благодаря тебе я здесь. И... Соколок тоже. Ты мне жизнь дала! Вторую, новую... Я в мыслях все тебя сестрой звала, но ты не сестра мне. Ты мать. А что ругаешь иногда... Какие матери не ругают? Детям не всякий приказ понятен, вот они и злятся. Но я не злюсь, не думай! Спасибо тебе, матушка Ирга.

Похолодевшие пальцы соскользнули с бутылька, рука повисла вдоль тела. Надумала тоже! В кружку капнуть! А ежели зелье Звенигласке повредит? А если Соколку?! Колдовскую дрянь не то что в питье – на руку и то лить боязно! А ну как опосля не смоется и станет для Змеелова охотничьей меткой? Подумать только, что колдовка едва не натворила и какое Лихо чуть сама не усадила на шею! Нет уж, надобно умнее. Ирга вытерла рукавом засаднивший нос. Буркнула:

– Придумала тоже... Солому вон... высиживай.

Досады на ятровь след простыл. Гаркнуть бы на нее, чтобы не трепалась о пустом, а лучше затрещину дать! Но Звенигласка глядела своими чистыми васильковыми глазами – глазами, что сделали счастливым Василька, хлопала длиннющими ресницами.

– Ай, пропади оно все пропадом! – выругалась Ирга. – Давай солому!

Дальше привычные руки работали сами по себе: алая нить перехватила детскую рубашонку сверху и снизу, внутрь колдовка набила соломы да цветных лоскутков: зеленый – для силы немереной, голубой – для неба светлого, красный – чтобы в любви везло. Два-три стежка и затянуть, отделить треть тела и перехватить петлей – вроде голова вышла. Обыкновенно на куклах лиц не рисовали, дабы ушлый нечистик не ухватился за подобие человека да не устроился внутри, но нынче требовалось противоположное. Ирга взяла уголек из печи, коснулась им ткани: раз, другой и дугу внизу. Вот и вышло лицо у новорожденного.

– Садись, – деловито скомандовала колдовка. – Да не так садись! Верхом на скамью! И тужься.

– Как тужиться?! – испугалась Звенигласка.

Ирга закатила глаза.

– Ну... – понизила голос, – понарошку же! Как еще?!

Выглянула в окно. После дождя сырость на Жабьем острове стояла в самом воздухе. Густой туман окружил двор, ажно соседей не видать. То тут, то там туман вздымался горбиками, словно ходил в нем кто... Ирга недобро покачала головой. Когда она шла к дому, дневное светило уже растопило утреннее млеко, а теперь туман собирался вдругорядь. Непростой...

– Пора! – крикнула она.

Василек кивнул и пошел вдоль забора, за которым клубилась, густела и закручивалась тугими вихрями колдовская дымка.

Большой кухонный нож звонко вдарил по чугунной крышке. Василек запрокинул голову и нараспев затянул древнее приветствие, известное всякому яровчанину, но попусту никогда не вспоминаемое:

– Хэй-хэй! Привет тебе, Солнышко Красное! Привет тебе, Месяц Ясный! Привет тебе, Водица Певучая! Привет, Землица Сырая! И ты здравствуй, Хозяюшка Тени! Радость великая в наш дом пришла! Радость! Радость! Дитеночек наружу просится, хочет мир поглядеть! Хочет песню запеть: хэй-хэй, привет тебе, Солнышко Красное...

Туман поднялся выше забора, перевалился через старые доски и вполз во двор. Ирга облизала губы. То уже не придумки. В мареве на самом деле мелькнул хвост вроде коровьего да мохнатая лапа с раздвоенным копытом.

Страшный обряд – Подарочек Тени. Обряд, не отпугивающий нечисть, а привечающий. Ирга осторожно прикрыла ставни – песня сразу стала тише, словно Василек не за стеной ходил, а в другом мире. Да так оно и было: чтобы уберечь сына от зла и хворей, молодой отец самолично открывал врата в Безлюдье. Шагнет не так, споет не то, вздрогнет, убоится – и сам окажется по ту сторону.

Неправ был Змеелов, когда говорил, что лишь колдовке под силу призвать Безлюдье. В Гадючьем Яре колдовать умели все. Кто-то лучше, кто-то хуже. Кто-то и вовсе не ведал, что творит, затягивая жалельную или колыбельную. Но все.

Огонек лучины осветил кухню тусклым светом, а за окном раздался вой.

– Серденько, что это?

– Это Василек жути напустил, – насилу улыбнулась Ирга. – Так надо. Не бойся.

Рыжуха взяла нож и забралась под лавку с куклой в обнимку.

– Тужишься... сестрица?

Звенигласка всхлипнула, словно не играла, а в самом деле терзалась болью.

– Так и надо! Давай-ка еще разок!

Звенигласка взвыла, а куколка на животе колдовки будто бы потеплела.

Двор наполнился грохотом металла. То уже не нож стучал о крышку чугунка – то целое войско сражалось с нечистой силой! Натянутой струной звенела веселая песнь:

– Привет тебе, Солнышко Красное... И ты здравствуй, Хозяюшка Тени...

Ирга тихонько подхватила:

– Хэй-хэй! Привет тебе...

Вот оно – истинное колдовство! Змеелов силен. Много знает и много умеет, но лишь один раз сказал правду: он забрал у Безлюдья то, что ему не принадлежит. И ведать не ведал, как обходиться с доставшейся силой. Ирга тоже не ведала. До сего дня. И вот, лежа под лавкой, подпевая приветственной песне, прижимая к груди сшитого своей рукой подменыша, она впервые колдовала по-настоящему. Так, как надо колдовать на Гадючьем острове. Так, как завещала матушка Жаба.

– И ты здравствуй, Хозяюшка Тени...

Колдовка покрепче сжала рукоять ножа, приложила острие к лавке снизу аккурат там, где сидела Звенигласка. Бутылек с зельем соскользнул на живот. Разбился бы, не подхвати его Ирга. Холодная склянка недобро сверкнула в свете лучины.

– Дай... платок, – потребовала рыжуха.

– Василек только подарил же...

– Старый дай! Который носила!

Звенигласка подчинилась, не спрашивая, для чего, сунула одежу под лавку. Ирга выдохнула. Если уж решилась, так делай, колдовка! Зубами выдрала пробку из бутылька, дрожащей рукой наклонила тару, вылила крошечную каплю – Змеелов и не заметит!

Одна капля – с бусину, не боле, – а сколько таит в себе! Сколько принесет добра аль худа? Ради одной капли Ирга обманула Змеелова, колдуна, что был добр к ней, хотя и прикидывался строгим. Мужчину, что натерпелся горя и всего больше боялся снова кому-то довериться. Одна капля. Быть может, из-за нее Ирга предаст колдуна. А может, избавится от Звенигласки, от Беды, поселившейся в ее доме. Одна капля... И до чего же сложный выбор!

Зелье было тягучим и густым. Не ключевая водица, а болотная жижа. А может, это только для колдовки мгновение растянулось? Варево переливалось всеми оттенками зелени, словно драгоценный камень. Ирга стиснула платок ятрови: не пролить бы мимо, не проглядеть бы! Смотрела, не отрывая взгляда. Но, как водится, все случилось, когда она моргнула.

Капля упала на ткань. И засияла безлюдным зеленоватым светом. Как кожа покойника Костыля в тех местах, где змеевица касалась его.

– И ты здравствуй, Хозяюшка Тени, – шепотом повторила Ирга слова песни.

Время снова ускорило свой бег. Надобно решать, и решать быстро. Кого обмануть: колдуна или Беду?

– Тужься! Последний раз!

Звенигласка вскрикнула, а Ирга снова уперла острие ножа в дерево и резанула, оставив на скамье длинную глубокую борозду: рассекла пуповину. Колдовка закричала вместо младенца и выползла из-под скамьи. Роженица сидела красная, взмокшая и зареванная. В темноте, жаре и духоте она уже не понимала, рожает на самом деле или прикидывается.

– Дай! Дай его мне!

Ирга поднялась и попятилась к столу. Обряд продолжался, и жестоким был тот обряд!

– Нельзя! Дитя родилось хворое.

Кукла легла на стол рядом с богатыми яствами, рядом с пышущим жаром пирогом. Ирга взяла нож:

– Всего вернее будет сразу отдать его Хозяйке Тени.

– Нет! – Звенигласка бросилась было к Ирге, но запуталась в юбках и собственных ногах. – Нет! Мне! Мне!

Но рука колдовки была тверда, а ножи Василек всегда точил вовремя.

– Хэй-хэй, – прошептала Ирга, не ощущая, как нечто холодное вытекает из ее глаз и перечеркивает щеки. Решение принято. – Привет тебе, Красное Солнышко!

– Не-е-е-ет!

Лезвие прорезало добрую льняную ткань. Ирга скомкала платок с колдовским искрящимся пятном и сунула его внутрь куклы. После откинула вышитое полотенце с горячего пирога, горстью отломила кусок и положила туда, где у младенца было бы сердце.

Звенигласка села на пол, медленно приходя в себя. Она наглаживала живот, успокаивалась и шептала:

– Все хорошо, все хорошо, серденько. Почудилось...

Игла с алой нитью вонзилась в грудь подменыша. Стежок, другой – и кровавый шрам перечеркнул крошечное тельце.

Колдовка взяла чучелко на руки и обошла избу. После, стараясь не глядеть на ошалевшую ятрову, пихнула дверь коленом. Торжественно крикнула:

– И тебе привет, Хозяюшка Тени! Подарочек есть для тебя!

Туман залил весь двор. Лишь к крыльцу – многажды благословенному дереву – не решался он подступиться, да вокруг Василька образовался чистый пятачок. А в тумане, больше не способные спрятаться, копошились нечистики: чумазые лихоимки, рогатые жарки, нечесаные колтуны. Долгие месяцы крались они к дому роженицы, хитростью и уловками просачивались во двор, ждали дня, когда Звенигласка и Соколок станут беззащитны и слабы. Копыта топтали грядки, острые когти царапали стены избы.

– Младенец родился хворым! – не дрогнув, соврала Ирга во всеуслышанье. – Лучше уж сразу отправить его в Тень.

Туман возликовал, заплясал, затрясся в хохоте. Василек побледнел, но снова ударил ножом по чугуну и поддакнул:

– Лучше уж сразу в Тень!

Колдовка спустилась с крыльца. Туман метнулся к ней, но брат успел раньше: заслонил сестре спину, железом полоснул перед собой по воздуху. Ирга вытянула вперед руки с подменышем. Ее брат защищает, зато на куклу нечисть могла цепляться без преград. И запела иную песнь:

– Горе горькое, беда бедовая! Не видать тебе Красного Солнышка, не видать Месяца Ясного! Прощай, Водица Певучая! Прощай, Землица Сырая! А ты, Хозяйка Тени, здравствуй! Прими требу! Прими подарочек!

Нечистики, больше не прячущиеся в тумане, метнулись к подменышу. Едва рожденный, слабый, хворый – сладкая добыча для бесплотных духов! Тени, лохматые, быстрые, голодные, ныряли в тельце, сделанное из старой рубахи, вонзали когти в еще горячее сердце из теста с начинкой из окуньков да картошки, рвали на куски платок с колдовским пятном. Подменыш тяжелел и дрожал, но Ирга держала руки прямо, не позволяя себе уронить дорогой подарок. А тот так и тянулся к земле, словно не соломой был набит, а железом!

– Ай!

Крепкое копыто вдарило Иргу под колено, та сбилась с шага, но Василек шуганул нечистика:

– Прочь!

Тот оскалился. Зубы, с палец каждый, уродовали и без того страшную харю духа, схожую со свиной. Василек ударил ножом – нечистик завизжал и нырнул в туман. Но его место тут же занял новый, крупнее и страшнее, не с одним ртом, а сразу с тремя: на каждой лапе и на лбу. Вечно голодный ползень из тех, что любят селиться у детей в кишках, вонзил клыки с левой лапы в бедро смельчаку. Василек закусил губу, чтобы не заорать, руда обагрила землю, и, почуяв ее запах, часть душегубов ринулась к ней.

– Вас!

До кострища, нарочно для обряда сложенного, оставалось всего ничего. Три шажочка пройти – и дело сделано! Но подменыш ровно окаменел. Руки у колдовки дрожали от тяжести, по вискам стекал и путался в медных волосах пот, а из бедра Василька толчками выходила кровь. Он припал на ногу.

– Держись там!

– Держусь!

Василек стал белее снега. Алая дорожка, как нить в подменыше, стежками расчертила двор. Что делать? Бросать куклу, обряд бросать, чтобы спасти брата? А поможет?

Недолго думала колдовка. Оттого недолго, что лохматая лихоимка вынырнула из тумана и нацелилась лапами в спину рыжухе. Вот-вот вцепится!

Но в воздухе свистнуло железо. Звенигласка, взмокшая, тяжело дышащая, одной рукой прикрывающая живот, второй крепко держала кочергу. Новая дуга вспорола туман. Лихоимка коротко пискнула и заплакала: лишилась крыла.

Ирга насилу улыбнулась:

– А ты тут что?

– Я тут?

Звенигласка смешалась. Глаза ее, синие и честные, смотрели все так же светло, но нынче Ирга разглядела в них и еще кое-что. То, чего никогда прежде не замечала. Синие глаза глядели светло. Но твердо. Звенигласка сказала:

– Семью оберегаю.

Ирга облизала губы. Семью... И верно! Долго думала над тем, что само собою должно было получаться, как дыхание! Оберегать семью – вот что главное. И Звенигласка, бедовая Звенигласка, которую Ирга сама привела в дом, тоже ей семья.

Колдовка расправила плечи и сделала три последних шага.

– Вас!

Брат достал загодя приготовленное огниво. Руда сочилась из бедра, но Василек сцепил зубы и ударил кресалом. Золотая пчела искры вжикнула по сухому мху, дрова в кострище вспыхнули до самого неба – аккурат до звездной дороги, по которой Хозяйка Тени уводит с собой покойников.

– Прими подарочек, Хозяюшка!

Ирга швырнула подменыша в огонь.

Туман зашипел, забурлил, вспенился и... пропал. А пламя почернело, затем стало белым и снова рыжим, как издревле заведено.

– А у нас, – голос Звенигласки дрожал, но она все силилась улыбаться, – а у нас в Кардычанах роженицам песни пели. Тоже обряд...

Василек рукавом вытер холодный пот со лба. Рану он зажимал как мог крепко, но все равно оседал на землю.

– Второго в Кардычанах рожать будем, – хмыкнул он.

Как Ирга лечила брата колдовством, как тушили костер и как нашли под калиткой бабку Лаю, забравшуюся подглядеть, да отпаивали ее медовухой, Васильку уже рассказывали после.

Глава 14

Товар и купец

Нечасто в Гадючьем Яре случалась такая радость, как торжище. Так уж вышло, что остров от века стоял особняком. На Большой земле вроде и знали, что посередь озера вырастила на своей спине деревню древняя мудрая Жаба, но лодки в ту сторону гонять не спешили. Да и чего ради? Люди, по слухам, в Яре обитали гадкие, торг с ними худой. Рыбу предложат, каковой в других местах не водится? Та еще ценность! Ходили, правда, еще враки, будто яровчане не просто так держатся за свою болотную землю. Сказывали, могучий змей, обитавший когда-то в озере, оставил подруге Жабе несметные богатства. Кто-то даже божился, будто лично те богатства видел и что будто это змеевы глаза, сделанные из чистого золота. Но кто ж поверит в эдакую небылицу? Да и рисковать животом, плутая по протокам, охотников находилось немного. Обыкновенно если и возвращались, то ни с чем. Отбрехивались, мол, остров к берегу не пропустил.

И вот добрались! Купцы! Как не поглядеть? Даже ершистая Ирга, привыкшая нос воротить от забав, в которых замешаны все яровчанские девки, и та места себе не находила от любопытства. Благо можно было не самой тащить семью ко двору старосты, а сделать вид, что согласилась проводить Звенигласку.

– А то разрешишься мне еще посередь дороги, – бурчала колдовка, доедая праздничный пирог.

– И я с вами! – встрепенулся Василек.

Он за столом сидел как кот сытый. Сестра с женою ладили – и сердце его заходилось от радости.

– Куда тебе! – испугалась зазнобушка. – Едва ноги не лишился!

Вас весело хлопнул себя по бедру:

– Так не лишился же! Всякому сестру-колдовку, так в Яре бы вообще бед не знали!

Укус, и верно, зажил так быстро, что Ирга диву далась. Колдовство колдовством, но язва словно затянулась раньше, чем она поднесла к ней ладони. А впрочем, Василек всегда был везуч: если и поранится о гвоздь али рыболовную снасть, то удачно, неглубоко и не занося заразы, а лечился легко. Раз свалился с яблони. Ирга решила: расшибся! Но покуда прибежала, брат уже стоял, опираясь о ствол, и растирал наливающийся на боку синяк. Следы от пояса старой Айры на заду и те дольше заживали.

Словом, на торг они отправились все вместе. Ирга только жалела, что не успела по такому случаю попариться в баньке да нарядиться. Надела бы праздничный передник да очелье, вышитые наручи да сапожки, что берегла и без повода из сундука не доставала, и... В мыслях почему-то всплыл образ Змеелова. Что бы сказал? Скривился и отпустил едкую шутку? Или поглядел бы так, как глядел, думая, что Ирга не замечает? Да и с чего вообще эти мысли о малахольном колдуне? Тот ясно сказал, что думал: пожалел, что не разложил девку ночью, когда та сама была не прочь. Стало быть, Змеелов – тот же Костыль, разве что малость умнее.

Нарядные вещички она все-таки из дому захватила, завязав в узелок. Пусть не сегодня, но, может, представится случай покрасоваться? Вот бы тогда Змеелов поперхнулся, на Иргу глядючи! А она бы косы за спину откинула и прошла мимо, будто его не замечая.

Страсть как хотелось кликнуть с собой колдуна! Наверняка ведь успел уже дойти с Залавой до околицы, вдоль и поперек истоптать луг за ней и убедиться, что никакая гадина там не ползала. Но нельзя. Вся придумка была того ради, чтобы в сторону Звенигласки колдун даже не смотрел. Тут же собрать их вместе – глупость несусветная.

Но одно дело по дороге у колдовки имелось. Коли Залава слово сдержала, то и Ирге следовало.

При свете дня поляна не внушала страха. Не ползали по ней тени, не мерцали золотые глаза в траве. Только козочка, жмущаяся к забору и не желавшая пастись там, где показалась змеевица, напоминала о встрече колдовки и чудища.

– Обождите здесь маленько. У меня к кузнецу дело есть.

Васильку со Звениглаской только дай время: обнялись, сели на траву. Жена склонила голову мужу на плечо, зашептала ласково.

«Ну и ладно, – подумала Ирга. – Ну и ладно, что у меня не так! У меня, может, еще лучше будет».

Завистливо вздохнула и зашагала к дому Буяна.

– Рябинка! – Потянулась погладить козочку, но та шарахнулась. – И верно, от меня же... пахнет.

Ирга украдкой оглянулась на Звенигласку. Если живность чует запах змеевицы, то не почует ли колдун? Да нет, навряд. Тогда бы ходил по дворам Яра, принюхивался денно и нощно. Но, пожалуй, баньку стоит все-таки протопить.

Во дворе никого не было, и Ирга понадеялась, что Клава с Колышом тоже отправились на торг. В прошлый раз они колдовку гнали и грозились чем ни попадя, навряд нынче подобреют. Но свезло лишь наполовину. Клавы дома в самом деле не оказалось, зато отец от хворого сына не отходил ни на шаг. Колыш и Буян вместе сидели на постели, причем кузнец не заваливался потому лишь, что под спину ему подложили подушек. Руки его тряслись, с трудом удерживая простенький резак, какие дают детям, когда только обучают работе по дереву. Колыш направлял неловкие движения сына, добавлял его рукам силы. Да уж, нескоро кузнец возьмется за молот... То ли Змеелов в самом деле перестарался, проклиная невезучего парня, то ли у Буяна под сердцем и без него зрела хворь.

Дверь хлопнула; Ирга замерла, не решаясь пройти дальше.

– Дня доброго, хозяин, – поздоровалась она.

Чего угодно ожидала колдовка: крика, ругани, обвинения. Готовилась уворачиваться, коли Колыш запустит в незваную гостью чем тяжелым. Супруга его в прошлый раз так и сделала. Но заместо того Колыш икнул от неожиданности, встал и... поклонился:

– Здравствуй, колдовка.

Вот оно как! До всех, стало быть, дошли слухи о вечерках. Оно и понятно: если Залава к жениху заходила, точно нажаловалась на кукушонка! Но отчего же за приветствием не следуют проклятия?

– И ты здравствуй, Буян.

Кузнец не без труда дернул подбородком и замычал.

Вот когда Ирга поняла, отчего так злились мать с отцом Буяна! Отчего кричали и гнали кукушонка прочь. От бессилия.

Тяжко видеть, как сын, еще вчера полный жизни, счастливый, невесту привечающий, не может слова вымолвить. У Ирги во рту пересохло. И всего противнее было оттого, что во взгляде кузнеца не было ни злости, ни обиды. Как не было и тогда, когда он звал Иргу на сеновал, а она отказала.

– Ну, нет так нет, – пожал тогда Буян плечами, повернулся и пошел. Больше он рыжухе ничего не предлагал, но и не отказывал, когда она приходила к кузнецу с просьбой починить старый замóк или выковать гвоздь.

Она робко спросила:

– Впустите?

А Колыш ответил:

– Кто ж тебе воспретит. Ты ж теперича колдовка, тебя вон все девки боятся.

– А ты не боишься?

Колыш пожал плечами:

– Я свое уже по молодости отбоялся. Чего пришла?

– Я...

Сердце сжалось от жалости. Кузнец был хорош собой: широкоплеч, статен и, честно сказать, добр, хоть и любитель силушкой помериться. Немудрено, что Залава так лютовала, узнав, что до нее жених зарился на яровчанского перестарка. И что любила его без меры, тоже понятно. Так сильно, что не покинула и хворого. Так сильно, что обещала свадьбу отменить, если колдовка поможет. Потупившись, Ирга закончила:

– ...помочь.

– Чем же ты поможешь нам, кукуш... – Колыш прикусил язык; обидное прозвание прижилось куда лучше, чем хотелось бы Ирге и Василю.

– Ну, уж чем сумею, – фыркнула колдовка.

Широким уверенным шагом она прошла по избе, оттеснила Колыша в сторону, села на постель подле кузнеца, накрыла его безвольные руки своими:

– Что, кузнец, несладко тебе?

Буян медленно опустил и поднял веки. Вот диво! Брата только что Ирга лечила не задумываясь, и вышло ладно. Залаву до того – тоже. А и, сказать по правде, дела колдовке не было, вылечится у той язык или отсохнет напрочь. А тут оробела. От семьи кузнеца она зла не видела, им и вреда нести не хотелось. Вдруг Змеелов прав и Безлюдье в самом деле обманывает глупую девку? Вдруг несет оно не золотой свет, как виделось Ирге, а черную недолю, как настаивал колдун?

Ирга облизала губы. Нет уж! Сколько раз бывало так, что человек стар и мнит себя умнее прочих, а на деле заместо ума одни морщины нажил? Вон, бабка Лая старше покойной Айры, а как была глупа да сварлива, так и осталась. И Змеелов, сколько бы ни прожил, чего бы на своем пути ни встретил, тоже ошибался.

«Бабушка Айра! – призвала колдовка ту единственную, что всегда давала ей ответы. – Ты на Жабьем острове родилась и выросла. Кому, как не тебе, знать его колдовство! Помоги не навредить! На твоих руках белых лент бессчетное число, так позволь и мне заслужить хоть одну!»

Старая Айра не стала томить, ответила сразу. Наперво Ирге почудилось: невесомо провел кто-то легкой тканью по ее челу. После – что обнял крепко и горячо. А потом, что грубоватые морщинистые руки накрыли ее ладони и повели: растереть кузнецовы локти, коснуться щек, погладить ступни. Золотой безлюдный свет следовал за колдовкиными руками. Теперь она его видела, как видела старую Айру. Бабушка стояла подле воспитанницы и кивала. Так, мол, так, внученька. Верно делаешь. Верно думаешь. Верно видишь.

И она видела! И тени в углах избы, где плохо вымели, и зеленые колдовские огоньки, что поднимались с земли, просачивались меж половиц и оседали на волосах и сарафане колдовки. И хворь Буяна тоже видела. Колдун в самом деле не желал парню зла, лишь ускорил неизбежное. Хворь засела за ухом. Темная, словно руда, приставшая к пню после того, как драчливому петуху на нем голову сняли.

– Не печалься, кузнец. Будет тебе невеста, будет и свадебка. И тяжелый молот пушинкой покажется, а по дереву резать уже не тебя учить будут, а ты будешь учить. Сына учить.

Тонкие ловкие пальцы ухватили хворь за ухом и резко дернули, – волос вырвала колдовка, не иначе! Одна Ирга видела, что не волос то был, а багряный хворобный шип. Ирга да добрая старушка Айра.

– Ай! – Буян вскрикнул, от испугу тут же умолк. И, наконец уразумев, что случилось, заорал: – Батька-а-а-а-а!

Колыш где стоял, там и сел. Он и до того боялся рта раскрыть, чтобы колдовке ненароком не помешать, а теперь вовсе обалдел. А кузнец шевельнул одной ногой, другой... Вскочил, подхватил Иргу на руки и закружил! Поставил – и давай вприсядку отплясывать!

– Эть! Ать! Ух!

Правой, левой, руками по бедрам и волчком крутиться! Вот уж не ведал Буян, какое счастье – руки да ноги здоровые!

Ирга поворотилась к духу бабушки Айры, но та уже пропала. Только тепло у ладоней осталось, словно старушка так и не отняла рук. Не желая мешать радости, колдовка бочком протиснулась вдоль стены. Хотела уже выйти, да не успела.

– Постой!

Она обмерла. Буян, счастливый, светящийся, глянул налево, направо, метнулся к постели, оторвал белое кружево, материной рукой сплетенное, от подушки:

– Постой, постой... Сейчас я...

Неловкими пока, занемевшими пальцами выдернул лишние нитки, подошел:

– Спасибо тебе, колдовка. Спасибо!

И повязал Ирге на запястье первую белую ленту.

* * *

Как положено, дом старосты окружал высокий частокол: случись что, за таким всем миром спрятаться можно. Правда, обыкновенно настежь были распахнуты и высокие ворота, и маленькая калитка близ них. Ибо от кого же Перваку в родной деревне отгораживаться? Не заложили ворот и нынче: как-никак, гости. Медячок же послужил купцам прилавком. Звериные шкуры, что так ловко оживила колдовка, убрали. А может, они, снова научившись двигаться, сами сбежали в бор? Так или иначе, но их места заняли впопыхах сколоченные столы, на которые грудой вывалили товары. То ли торговцы были невдалые^[6], то ли буря знатно потрепала корабль, но товары оказались где поломаны, где измараны, а где попросту свалены в кучу и перепутаны: не разберешь, который край от бус, который от кики. Да и чем именно торгуют, с ходу не понять. На одном столе лежал ворох одежи женской и мужицкой, на другом вместе украшения и посуда, на третьем и вовсе колчаны для стрел и видавшие виды ножны.

Звенигласка неуютно поежилась и пожаловалась:

– Зябко стало...

– А мы тебе сейчас отыщем накидку! – обрадовался Василек.

– Нет... Не надо. Лучше обними меня.

Жена прижалась к Васу, но лоб ее уже перечеркнула тревожная морщинка. Ирга закатила глаза: все-то ятровь строит из себя слабую да беззащитную. Но ей-то, колдовке, теперь ведомо, что Звенигласка кого хочешь в бараний рог согнет!

Сама рыжуха направилась к прилавку, где показалось всего больше мужицкой утвари. Подумалось, что стоит принести подарочек Змеелову. Тогда, может, он стал бы не так хмур. Недалече нашелся и хозяин товаров, небрежно облокотившийся о стол: трепался со старостой. На купца, по мнению Ирги, он походил мало. Рослый и нестарый, с длинными, перехваченными шнурком волосами, с мозолистыми лапищами, в каждую из которых целиком уместился бы добрый кочан капусты. Был он весел и улыбчив, но что-то в его улыбке заставило Иргу подойти к прилавку с противоположной стороны. И если подле столов с тряпьем и украшениями яровчане толпились, то сюда отчего-то старались не глядеть. Оно и понятно: колчаны да ножны потребны тем, кто в оружии смыслит. В Гадючьем Яре же воинское ремесло ни к чему. И уж точно ни к чему пустые ножны, коли в доме не держат меча. Ирга потянулась к кожаной суме, в каковых обыкновенно носили наконечники для стрел. Из лука Змеелов не стрелял, но сума была хороша: крашеная, с тиснением и узором. В такую и зелья сложить можно, и травки собирать, коли понадобится. Она взялась за ремешок и... точно обожглась!

– Ай!

Торговец заметил славную девку и мигом позабыл про Первака:

– Что, красавица, порезалась?

– Укусил кто-то, – хмуро отозвалась Ирга.

– Дай-ка! Я девок лечить большой умелец! – Не дожидаясь дозволения, торговец сцапал Иргину ладонь, поставив пятно на белоснежном кружеве кузнецовой ленты, потянул девку к себе, умостил лапищу на поясе. – Знаешь, как всего лучше лечится? Надобно поцеловать, где болит! Ты скажи, красавица, где у тебя еще болит?

Лапища поползла ниже, а бранные слова уже почти сорвались с губ рыжухи, но брат успел раньше:

– У нее ничего, а у меня в заду болит. Полечишь?

Вот тебе и славный мирный Василек! Ирга челюсть уронила, заслышав такие слова. Торгаш же пригладил свои русые волосы и сказал:

– Не лез бы, куда не просят. Не ровен час, беду накликаешь.

Василек недобро сощурился. Он ответил просто и коротко:

– Да.

А Ирга добавила:

– Если товар таков же, как купец, мне такого даром не надо. – Взяла брата под руку. – Пойдем. Куда жену дел?

– Авось еще свидимся, красавица! – крикнул вослед им торгаш. Как-то нехорошо крикнул...

Звенигласка нашлась тут же. Увлеклась цветными камешками да бисером на наручах, перебирала одно и другое, не глядя по сторонам. И не замечала нависшего над нею купца, не ниже первого ростом, но с харею такой, что впору людей на перекрестках грабить, а не девкину радость продавать. Не замечала она и того, что торгаш в упор разглядывает ее. В упор и словно... голодно?

Знакомый жар вдругорядь опалил Иргу. Только теперь он пробежал не по ладоням, а вдоль спины. И не нужны стали вышитые платки, серьги и узорные кожаные сумы. Захотелось бежать прочь да спрятаться в самом глубоком, самом тихом болоте.

– Товары тут дурные, – сказала она Васу. – Все лучшее небось еще до полудня выбрали. Ну их, а?

Василек сцепил их мизинцы в знак того, что он рядом:

– Тревожишься о чем?

– Не знаю... Нет. Да.

И хоть кто-кто, а Звенигласка могла за себя постоять, колдовка поспешила к ятрови.

– Что интересное нашла, сестрица?

Задумавшись, Звенигласка не сразу отозвалась. Она бездумно делила на кучки товары: серьги – в одну, браслеты – в другую, кольца – в третью. В четвертой, пока что самой высокой, оставались поделки из дерева да одежа. Серьги вправо, браслеты влево, кольца вперед, серьги, браслеты, кольца, серьги... Звенигласкина ладонь замерла над простеньким деревянным гребнем с вырезанным коньком, а лицо ее исказила мука, каковая немногим знакома, и слава богам за то.

– Что случилось? Что, Звенигласка?

Но из горла ее донесся лишь вой. Так воет волчица, когда охотники перебили всю стаю, а ей, несчастной, довелось выжить. Звенигласка подняла голову и встретилась взглядом с купцовым. А мужик, кажется, давно ее узнал.

– А-а-а-а-а-а-а-а!

Она схватилась за живот двумя руками, судорога изломила хрупкое тельце. Звенигласка закричала снова.

Оттеснили купца, оттеснили Иргу. Василек и тот с трудом пробился к жене, но всех умнее оказалась Шулла. Едва заслышав крик, она, не однажды роды принимавшая, поняла: пора! Протолкалась через толпу к Звенигласке:

– Что рты поразевали? В избу ее! Живо!

Глава 15

Баня

Во всяком поселении есть своя повитуха. И если в другой день ей случалось и за удобное место у мостков побраниться, чтобы белье прополоскать, и поспорить, кого после заката у соседа видели, и просто под досужие сплетни попасть, то когда боги приводили в мир новую жизнь, никто перечить ей не смел. А в Гадючьем Яре повитухой была жена старосты Шулла, с которой и вовсе ругаться было не принято. Оттого никто слова не сказал, когда Звенигласку не потащили на другой конец деревни, под родную крышу, а оставили в Перваковой избе. И уж точно никто не вступился, когда Шулла погнала Иргу прочь:

– А ты куда, кукушонок?! Едва подарочек Тени отнесла!

– Брат выдал? Я же всего...

Корчащуюся Звенигласку муж уже занес в дом и проверять, впустят ли за ним сестру, не спешил. А Шулла в дверях стояла крепко, словно из камня вытесанная. И, что еще обиднее, была права. Колдовка самолично принесла требу Черной богине. В тот же день настоящие роды принимать – великое оскорбление самой жизни! И поди докажи, что колдовка добра желает и боится, как бы ятровь не обезумела и не навредила кому.

– Я хотя бы на порожке посижу! Маленечко!

Шулла вовсю раздавала указания домашним: баньку затопить, водицы натаскать, защитные обереги из ларя вынуть. Но до того у Ирги был обеспокоенный вид, что прервалась, смягчилась и погладила рыжуху по плечам:

– Не тревожься, детонька! Ты уже помогла ей, теперь мой черед. Неужто думаешь, я столько лет в Яре прожила, благословение волхвы заслужила, а с твоей Бедой не слажу?

Ирга облизала губы:

– Ты ходила к волхве? Видела ее?

– Я много такого видела, что тебе и не снилось. Иди, детонька. От тебя здесь вреда больше, чем пользы. Иди, я управлюсь.

На прощание Ирга вцепилась в мягкую ладонь Шуллы, заглянула ей в глаза:

– Не впускай к ней никого. Никого! А коли... что не так... пусть меня приведут. Я тоже у волхвы была. И тоже видела. Всякое...

Не сказать, что с тем рыжуха, смирившись, и ушла. Пробовала и в бане схорониться, и в окно влезть, и под кустом спрятаться. Но повитуха была строга, и пришлось убираться восвояси, взывая к матушке Жабе.

«Не попусти беды», – повторяла про себя Ирга, плетясь домой.

Откуда же было знать, что беда уже вовсю ждет ее в избе?!

Дымок курился над двором, но не тянулся кверху, как дóлжно, а стелился и завивался кольцами. Над уличным очажком трудился Змеелов. Ходил взад-вперед, помешивал головешкой в висящем на треноге котелке, шептал. И всего больше походил на большую хищную рыбу, почуявшую добычу: медленно обогнул очаг, плавно повернулся и как бросился к вареву, как вскинул руки кверху! А густой пар вторил его движениям.

Ирге подурнело, потянуло в сон. То ли Звенигласкин пирог оказался плох, то ли от запаха замутило. Прилечь бы, вздремнуть хоть малость после беспокойной ночи в Лихоборе... Но прошмыгнуть незамеченной не удалось.

– Явилась, – зловеще протянул колдун.

У Ирги во рту пересохло. А и знала ведь, кого подбивает Змеелова обманывать! Наверняка он раскусил обман Залавы еще прежде, чем они вышли со двора.

– Явилась, – понурила голову она. – А ты как... сходил? Нашел что?

Колдун сощурился:

– Что-то да нашел...

И так поглядел, что Ирга вдруг вспомнила, что не такая уж она и смелая, что супротив Змеелова и его колдовства ничего не сделает и что точно не следовало пытаться его переиграть, игры не зная.

– З-змеевицу?

– А сама как думаешь?

Ирга и не заметила, как начала пятиться. А колдун, словно издеваясь, велел:

– Подойди. Глянь.

Деваться некуда, пришлось подчиниться. В котелке бурлило густое пахучее варево, словно само болото зачерпнули и на огонь поставили.

– Дрянь какая, – честно сказала Ирга.

Змеелов самодовольно хмыкнул:

– Это ты еще на вкус не пробовала! Не блинцы, ой, не блинцы...

– А что тогда?

Он поймал ее за запястье, крепко сжал и долго молчал, отчего у Ирги сердце забилось в самом горле. Наконец кивнул собственным мыслям и заговорил:

– Змеевицы та девка не видела. Сама сочинила или подучил кто, не знаю. Но до околицы мы дошли не зря. Вот что я там нашел.

Травка, что показал он Ирге, мало отличалась от прочих, растущих на Жабьем острове. Неприметная, с тонкими стеблями и едва наметившимися навершиями бутонов. Местные звали ее горючницей.

– Это змеиный корень.

– И что с того?

– А то, – колдун швырнул горючницу в вар, и тот сменил цвет с мшисто-зеленого на желтый, – что сейчас мы с тобой колдовать будем. Принеси из дому мои бутыльки с зельями.

Обрадованная, что можно хоть ненадолго спрятаться от колдуна, Ирга метнулась к крыльцу. Так бы и выдала себя, да бутылек, до сих пор лежащий за пазухой, похолодил грудь. Колдовка замерла, заставила себя дважды вздохнуть, успокаиваясь, и лишь потом обернулась:

– Где лежат-то?

Помедлив, колдун ответил:

– В сундуке в женском углу. В льняной отрез завернуты.

Ирга кивнула, скрылась в доме и только там позволила себе перевести дух.

* * *

Как и желала Ирга, баню они затопили. Точно так же на другом конце Гадючьего Яра прогревали нутро другой баньки – Перваковой, где мучилась схватками Звенигласка. И по всему выходило, что Змеелов отыщет ее еще прежде, чем крик новорожденного огласит Гадючий Яр. Зато колдуна это радовало без меры! И откуда только взялись у него силы? Сам натаскал воды, сам бережно добавил в варево зелья из бутыльков, а после снял котелок с огня – остудиться.

– Редкая трава этот змеиный корень, – рассказал он. – Врут, растет лишь там, где умирают змеевицы. И выдают их, если правильно сварить и знать, что делать дальше.

– И что же?

– Я расскажу. А ты следи, чтобы в бане был жар.

Ирга следила. Следила – и думала, думала, думала... Что же делать, чтобы помешать колдуну? Хоть плюй в тот котел, право слово! Но к зелью, словно почуяв неладное, Змеелов ее не подпускал.

Даже в предбаннике жар был такой, что рубаха липла к телу, а шею под волосами пекло до дурноты. Ирга отставила подальше от нагретой стены ведро с колодезной водой – освежиться, когда станет совсем невмоготу. Вытерла лоб рукавом и потом только заметила, что Змеелов стоит в дверях и неотрывно глядит на нее. Плохо как-то глядит. Понимающе...

– Натоплено... – сказала она.

Колдун кивнул. Переступил порог, поставил на лавку чашу, наполненную вонючим варевом, и... начал раздеваться. Ирга так и застыла с разинутым ртом, а Змеелов, ничуть не тревожась, расстегнул ворот рубахи, стянул ее через голову. Взялся за сапоги. Он мало походил на того, кто совсем недавно сошел на берег Гадючьего Яра. Тот человек был тяжело болен и изможден, едва двигался, при каждом шаге припадая на левую ногу. Тот, кто нынче предстал перед Иргой, был калечен и очень худ, но то уже был не старик на смертном одре, а усталый мужчина. Мужчина со страшным блеском в глазах, живом и мертвом, с острыми скулами и бледной кожей, с выпуклыми зеленоватыми жилами и несмело проступающими на плечах, груди и животе мышцами. Губы пересохли, и Ирга привычно облизала их. И ладно бы Змеелов не заметил румянца на ее щеках или, пусть ему, хотя бы вид сделал. Нет! Он самодовольно хмыкнул:

– Потом насмотришься. – Поймал девкину ладонь и с силой прижал к своим ребрам. – Вот здесь, чуешь?

Сердце у Ирги колотилось так, что она не могла взять в толк, чего хочет от нее проклятый колдун. Все казалось, что он вот-вот прочтет ее мысли и узнает догадки, и тогда Звенигласке не жить. И Василю тоже, ведь брат нипочем не позволит обидеть жену, пока дышит сам. А значит, не жить обоим.

Ирга рассеянно кивнула.

– Здесь будешь слушать дыхание. Как поймешь, что его не стало, разбудишь меня.

– А с чего его не должно стать?

Колдун сверкнул зубами:

– С того, что я выпью яд. – Девка замычала, вконец запутавшись, и он пояснил: – Я выпью зелье, и оно погрузит меня в сон. А во сне я увижу гадину, которая у вас хозяйничает. Почти так же, как ты видела ее в глазах мертвеца, но... сложнее. И чар потребует больше.

Ирга понурилась:

– В глаза Костылю смотрела я. Ты говорил, что у тебя сил на это не хватало. А теперь, что ли, по-другому?

Змеелов вздохнул так глубоко, что выпирающие под бледной кожей ребра разошлись и снова сошлись, а шрамы на груди зашевелились, как змеи.

– Да, лягушонок. Теперь все по-другому. Прежде я один был, а нынче у меня есть ты.

– Как?

– Что как?

– Как тебя будить?

Он подбоченился:

– Ну а как во враках красные девки добрых молодцев будят? Поцелуешь. А коли не поможет, верхом взберешься и...

– А если, – перебила Ирга, – я не сумею?

– Ну ладно, ладно, – усмехнулся колдун. – Можешь и не верхом. По-другому тоже неплохо получается. Рассказать?

– Если я на тебя и взберусь, – процедила Ирга, отчаянно краснея, – то для того лишь, чтобы придушить! Хорош зубоскалить! Что будет, если я тебя не смогу разбудить?

– Не разбудишь – умру, – просто ответил колдун.

Ох, девка, не о том думаешь! Ирга все пялилась на впалый живот Змеелова и прикидывала, куда ж это деваются харчи, что она ему готовит. По всему выходило, что не Змеелова она кормит, а его хозяина – Безлюдье. И это из-за нее у колдуна теперь достанет сил убить Звенигласку. А еще, и это совсем уж странно, Ирга думала о том, какова на ощупь кожа там, у самого пояса. Тонкая и нежная, как у девицы, она казалась шелкóвой. А могла ведь подумать и о другом: дождаться, пока зелье свалит Змеелова, и резануть ему по горлу ножом. Или того проще – не будить, потерпеть, покуда колдун сам себя погубит. Змеелов успел изрядно надоесть старосте, так что Иргу за его гибель никто не осудит. Тогда-то точно удастся уберечь ятрову. И Соколок появится на свет, а рыжий перестарок возьмет его на руки и покажет дневному светилу.

Много о чем думала Ирга. Но ляпнула все равно бездумно:

– Тогда это сделаю я.

Она стояла ровно, крепко сжимая тонкие губы. Лишнее слово, жест лишний – и он поймет. А едва поймет, Звенигласке несдобровать. И Васу. И... Соколку. Как подпустить чужака к семье?! Будь брат хоть сотню раз неправ, будь ятрова убийцей, а сын ее – Бедой, выгнавшей Иргу из родного дома, но это все же ее дом. И ее семья. Значит, надо ворожить самой, а Змеелова обмануть. Придумать, что кто-то другой оборачивается гадиной, та же Залава... Нет, Залава хоть и вошь на лбу, но тоже своя. Придумать незнакомца... Или сочинить, что не разглядела. А может, и вовсе колдовство не сработало и змеевица не показалась.

Змеелов отрывисто качнул головой:

– Нет.

– Да.

– Это... – Горло его свело спазмом. Заподозрил неладное? – Сложное колдовство. И сильное. Ты можешь не справиться.

– А ты можешь умереть.

– Могу...

– Ты обещал учить меня, – напомнила колдовка, – для того только, чтобы самому не сдохнуть раньше, чем найдешь змеевицу. Для того ты оставил меня при себе. Чтобы сложное и сильное приходилось на мою долю.

Колдун пальцами зачесал назад волосы с проседью, на лице его отразилось... бессилие?

– Ты сама не станешь этого делать.

– Не решай за меня. Я сделаю все, что нужно.

Он просветлел и, пожалуй, изобразил подобие улыбки. С насмешкой переспросил:

– Так уж и все?

– Да.

«Да», – ответила Ирга не ему, а себе самой.

Да – защитит семью, чего бы это ни стоило.

Да – вытерпит любую боль и справится с любым колдовством.

Да – обманет Змеелова, если потребуется, и спрячет от него гадюку.

Колдун скривил губы в болезненной гримасе.

– Тогда раздевайся, – велел он.

* * *

Банный жар щипал кожу и колол нос. Еще малость – и от него легко можно потерять рассудок, а то и вовсе испустить дух. Колдуну непросто давался этот жар, хотя, сказать по правде, с тех пор, как он прибыл в Гадючий Яр, здоровье подводило его все реже.

Глупая, глупая! Она ведать не ведала, на какую пытку соглашается! И будь пытка лишь в зелье с ядом змеевицы, колдун позволил бы. Но у лягушонка имелся на диво смышленый брат, чей голос снова и снова звучал у Змеелова в голове: «Она заслуживает, чтоб ее любили».

Она заслуживает. А вот сам Змеелов...

Упрямая, своенравная девчонка! Возжелав чего-то, она не отступалась, шла напрямки, по болоту ли, по чужим головам, по костям...

Проклятый жар! Образ рыжей колдовки сливался с образом той, другой женщины. Женщины, что носила имя Асса. Нельзя, нельзя, чтобы они сливались!

Кукушонка нужно спугнуть. Сделать так, чтобы она сама не захотела дальше оставаться подле Змеелова, а того лучше, чтобы прогнала его прочь. Колдун стиснул зубы и рявкнул:

– Что выпучилась? Сказала, что сделаешь все. Снимай сарафан.

«Ну вот теперь-то самое время, – подумал колдун. – Ударь меня, обзови грязно да беги прочь. Я уж лучше сам...»

Но она негнущимися пальцами распутала пояс и спустила сарафан вниз.

Кто б знал, что для колдуна эта пытка окажется куда страшней, чем для невинной девки! Но теперь уж на попятную не пойти: либо она его, либо он...

– Рубаху долой.

Хриплый голос выдал голод. Змеелов с усилием отвернулся, набрал пригоршню холодной воды и плеснул в лицо. Легче не стало, а позади зашуршала ткань: колдовка выполнила приказ.

Как давно он не касался женщины? Как давно не... хотел коснуться? Не лениво, думая о своем, не в пьяном угаре, не стремясь вытравить из груди воспоминания так же, как он вытравил чувства? По-настоящему. Умирая и рождаясь заново, отдавая не меньше, чем берет, сходя с ума и вместе с тем впервые обретая ясность рассудка? Когда, сжимая в объятиях податливое гибкое тело, он... доверял? Такого богатства Змеелов не имел уже очень давно. А может, и вовсе никогда. До тех пор, пока не встретил ее. Он не хотел глядеть на Иргу. Вырезал бы себе и второй глаз, лишь бы уберечь рассудок от безумия, которое охватывает мужчину при виде желанной женщины. Но отступать поздно.

Она стояла перед ним, гордая и сильная. Прекрасная в своей наготе. А он, хотя и прятал стыд в портах, был пред ней обалдевшим мальчишкой. Косы – жидкий металл, золото, живой пламень – лежали на плечах, закрывая грудь и часть живота, босые ступни утопали в ворохе одежи, и всего больше хотелось припасть к ним губами вместо того, чтобы мучить колдовку. Но желаниям колдун не потакал уже очень давно. Давно – и до тех самых пор, пока она не встала пред ним в промокшей насквозь рубахе...

Каких мук стоило ему оторвать от нее взгляд и подать ей чашу! А подавая, глядеть в лицо, а не туда, куда тянуло.

– Что еще в этом зелье?

Ирга глядела на него с усмешкой, лишь едва заметная краснота на щеках выдавала смущение. А может, то всего-навсего облизал кожу банный жар...

– Не доверяешь? – фыркнул Змеелов.

А она честно ответила:

– Нет.

– Хорошо. Не доверяй. Там ее яд. То, что я собирал с тела покойника. Змеиный корень, горецвет, порошок из желтозуба, отвар некраса весеннего. И полынь.

– Полынь?!

Колдун сдержал смех. Из всей отравы, что вошла в снадобье, всего больше девку смутило, что оно будет горчить.

– Чтобы вкус этой дряни хоть чем-то перебить. – Он почти что отдал чашу колдовке, но в последний миг остановился. – Или же ты можешь уйти прямо сейчас.

– Дудки!

Ирга шагнула к нему, и сначала колдуну показалось – чтобы обнять. Желал он этого или боялся? Поди разбери! Но колдовка вырвала из его ладоней плошку и осушила до половины. Пожаловалась:

– Гадко!

– Знаю, – кивнул Змеелов. И говорил он вовсе не про зелье.

Беги же, глупая девка! Но она стояла пред ним и ждала приказа.

– Что теперь?

– Допивай.

Ирга подчинилась, но, когда Змеелов отвернулся вынуть из ведра веник, украдкой сплюнула варево.

– Теперь нужен жар, – сказал колдун.

О том, что и сам плавился, он умолчал. Стиснул зубы, сжал ее локоть, нарочно грубо отволок в баню и швырнул на полóк:

– Ложись.

Голос срывался на рык, но она не уходила. Не умела эта девка ни бежать, ни прятаться. Кажется, она и пугаться-то не умела, а вот сам Змеелов мало не кричал от ужаса. Вот тебе и напугал колдовку...

Она послушно растянулась на горячем дереве, и, на нее глядючи, всего больше колдуну захотелось окунуться в прорубь.

– Повернись!

Не полегчало. Гибкая спина ее, заалевшие бедра, длинные ноги – все лишало рассудка. В бессилии он замахнулся дубовым веником. В разные стороны полетели брызги, зашипели, упав на раскаленные камни, поднялся в воздух пар. Колдун замахнулся и ударил ее по бедрам.

– Ох!

Он бы одумался. Всего-то малость нужна была, чтобы Змеелов охладил вскипевший разум и выгнал дуру прочь. Но она охнула не от боли и не от испуга. Она охнула от удовольствия.

И он ударил снова.

Ирга вытянулась, как кошка на солнцепеке, по гибкому тугому телу расползлись алые пятна. Змеелов замахнулся еще раз. Еще и еще. На лбу выступила испарина, капли пота стекали по шее и груди, омывали уродливый шрам против сердца, а когда он наклонялся, падали на спину колдовки, чтобы оставить влажный след и нырнуть под грудь.

– Ну? Будет с тебя? – рявкнул колдун. – Наигралась?

– Вот еще, – дерзко отозвалась она. – Паришь похуже наших девок.

Ну кто бы стерпел? Он хлестал ее снова и снова, листья летели прочь, прилипали к коже. Не стало ничего в целом свете. Пропала змеевица, зелье, болезнь колдуна и Безлюдье. Была лишь она. Раскрасневшееся горячее тело, банный жар, запах дерева и мокрой травы. Как сдержаться? Он с нажимом провел ладонью вдоль хребта. До прогиба в пояснице, а потом, осмелев, по выпуклым ягодицам...

Ирга вздрогнула, но не воспротивилась. Напротив, кажется, дыхание затаила. Боялась спугнуть?

Он скользил по ее спине мокрыми ладонями, кончиками пальцев прощупывал каждую усталую мышцу. Спугнуть?! Теперь Змеелов не оторвался бы, гони его весь Гадючий Яр прочь метлой!

Колдун наклонился и коснулся губами ее кожи меж лопаток. Еще раз, ниже. И снова. Повторил поцелуями рисунок выпуклых позвонков. Тогда только она беспокойно завозилась под ним, силясь перевернуться. А и не стоило давать девке такой вольности! Пусть бы лежала, обездвиженная, покуда он не сделает то, о чем, верно, каждый мужик на острове хоть раз, а задумался! Но такую разве удержишь?! Скользкая от воды, верткая, как уж, она перевернулась на спину, но на лице Ирги не было и тени испуга. Вместо того чтобы осудить его, накричать или оттолкнуть, она обвила шею колдуна руками.

Глаза колдовки заволокло пеленой безумия. У той, его первой женщины, никогда не было таких глаз... Она всегда глядела прямо и твердо. Расчетливо. Ирга же... Рыжая колдовка. Она горела и пропадала с ним вместе. Хотела пропасть. Она притянула его к себе – тесно и горячо – и сама впилась в губы болезненным, безумным поцелуем. Прильнула всей своей прекрасной наготой, призывно изогнулась...

Змеелов с усилием оторвал себя от нее. Выскочил из парной и опрокинул на голову бадью ледяной воды. Мокрый, растрепанный, шатающийся, выскочил во двор, со свистом втянул ноздрями холодный воздух, прижался лопатками к стене, зацелованной вечерней прохладой, и сполз по ней на землю.

– Что же я делаю...

Запустил пальцы в некогда темные, но рано поседевшие волосы.

Внутри все так же бушевал пожар. Губы горели. Образ рыжей колдовки клеймом отпечатался где-то внутри. Где-то возле уродливого шрама против сердца...

Она вышла много позже. Холодный воздух успел высушить влагу на коже Змеелова, только волосы все так же липли к щекам и шее. Рубаха, натянутая на мокрое тело, льнула к ее груди и бедрам, как тогда, при первой их встрече. И от этого лишь сильнее хотелось подмять Иргу под себя, ощутить, как извивается она в спазмах наслаждения.

– Кажется, яд не сработал. – Рыжуха смущенно пригладила волоски на мокрой, наспех сплетенной косе. – Я так и не уснула.

– Да. Я слушал, – отозвался колдун. – Наверное... спутал траву.

А сам равнодушно подумал: «Нет, не спутал. Я никогда не путаю».

Она села на землю рядом, а Змеелов простонал:

– Я не могу. Не могу, слышишь?

– Слышу. Не кричи.

Она говорила с нежностью, каковой Змеелов никогда не удостаивался. Захотелось склонить голову к ее коленям да так и остаться, ни о чем не думая. Нельзя...

– Я слишком многое видел. Слишком многое делал. Слишком многое пережил.

Она едва чутно коснулась его ноги. Спросила:

– Так не пора ли отдохнуть?

Отдохнуть... Она не понимала, не хотела понять, кем стал Змеелов. Кем сделало его Безлюдье. Каким чудищем он станет с нею рядом.

– Я умираю.

– Все умирают. Никому не ведомо, сколько отмерили ему небесные пряхи.

– Нет. Я умираю не из-за прях. Я умираю из-за собственной глупости. И я... – Он хотел посмотреть на нее. Она стоила того, чтобы сказать это, честно глядя в глаза. Но он подтянул колени к груди и уставился на них. – Я не могу любить. Больше не могу. Я отдал сердце Безлюдью.

Милый мокрый лягушонок! Ирга накрыла ладонью его плечо и прошептала:

– Ты ведь колдун. Отрасти новое. Начни сначала. То, что так мучает тебя... Ты ведь можешь просто забыть.

– Не могу. Ненависть – единственное, что дает мне силы жить.

Ирга вздрогнула:

– Единственное?

– Да. Я убью змею, которая поселилась на вашем острове.

– А потом?

– А потом отправлюсь туда, куда поведут меня пророческие сны, – дальше. И убью змеевицу там тоже.

– А потом?

– А потом сделаю то же самое, если Безлюдье не сожрет меня раньше.

– Или... – Ее горячее дыхание жгло сильнее банного жара. – Или ты можешь забыть про змею. Выбросить зелья, не колдовать. Просто остаться здесь, со мной. Прекратить убивать. И их, и... себя.

Случаются дни, когда победить невозможно. Когда валится из рук и разбивается на мелкие осколки глиняная чашка, когда соскакивает и попадает по пальцу молоток, когда спотыкаешься на ровном месте. В такие дни стоит сесть и дождаться, покуда Лиху наскучит над тобою шутить. Сегодня Змеелов проиграл рыжей колдовке. Не сумел обхитрить ее, не напугал так, чтобы она сама от него шарахнулась и впредь не подходила, не добился того, чтобы прогнала. Но и оставаться подле нее бессильным калекой, одной ногой стоящим в Тени, он тоже не желал.

– Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили, Ирга. Но я любить не могу. Согреть тебя ночью, приласкать – да. Но не любить.

Она отстранилась, и Змеелов ощутил, как холодны бывают яровчанские вечера. Колдовка помедлила несколько ударов сердца, поднялась и бросила на прощание:

– Что ж, значит, стоило тебе все же... приласкать... меня ночью. Пока я была не прочь.

Уходя, она замедлила шаг у потухшего очажка, подле которого стояло зелье. Подняла ногу и что есть духу вдарила по котлу. Вар выплеснулся на траву, зашипел, выбросив в воздух ядовитый дым, но колдун и не дернулся. До зелья ему уже не было никакого дела.

Глава 16

Пламень

– Мама!

Голос звучал издали, словно кричали сквозь пургу.

– Мама!

А вокруг темно, влажно, спокойно.

– Мама!

Хотелось убраться подальше от этого голоса. Он резал слух, от него болезненно сжималось в груди и тревожно гудело.

– Мама!

Больно... Как же больно! Сотня ножей кожу сдирает заживо, не иначе!

– Мама!

Невмоготу терпеть! Невмоготу слушать! Пусть замолчит! Пусть, пусть, пусть... Покой и тишину в клочья рвали звуки – громкие, колючие, дурно пахнущие. Ирга рванулась, ожидая, что черная баюкающая пелена сменится ярким светом... и проснулась.

Чернота никуда не делась: предрассветный час темен, а в избе никто не зажег лучины и не растопил печь. Беспокойно ворочалась Блажа в женском углу; по своему обыкновению, неслышно спал колдун. Ни храпа, ни вздоха не доносилось от него по ночам с тех самых пор, как Ирга начала жить со Змееловом под одной крышей, однако девка всегда нутром знала, на месте он али нет. На сей раз был на месте.

Рассветы на Жабьем острове дивные! Василек не пропускал ни одного, а вот Ирга, любящая поспать, редко встречала восход дневного светила. Однако на сей раз тревога за Звенигласку и дурной сон пробудили ее раньше нужного, и поворачиваться на другой бок девка не стала. Накинула, что попалось под руку в темноте, и вышла на воздух. Только присев на мокрые от росы ступени, поняла, что сослепу прихватила плащ Змеелова. От досады хотела скомкать его и зашвырнуть подальше, но ступеньки были все так же мокры, а утренний стылый воздух забирался под одежу. Девка зло запахнула полы балахона плотнее и в избу возвращаться не стала.

Спину погладило избяное тепло: кто-то неслышно приоткрыл дверь и глядел на рыжуху в щелочку. Ирга не обернулась. Верно, то Змеелов проверяет, не убегла ли куда. Ошиблась: спустя четыре удара сердца на крыльцо ступила Блажа. Взрослая тетка, а что дитя малое! Потерла глаз кулаком, зевнула, не прикрывая рта от ляпуна – приставучего чумазого нечистика, приносящего с собою зубную хворь. Безумная вышла босая и накинуть чего-нито на плечи не догадалась, потому Ирга потеснилась и приподняла полу плаща:

– Садись.

Блажа послушалась, доверчиво прижалась к Иргиному боку.

– Что не спишь?

– Холодно.

Придумала тоже! В доме же лежит, на перине – дорогом подарке, что купил сын, пока был жив. Не на голом полу, не в лесу.

– Отчего в избе не осталась?

– Там колдун.

– Что с того?

– Он злой.

– И то верно, – не стала спорить Ирга.

То, что колдун зол, разглядел бы и слепец, на половину Жабьего острова перед тем отойдя. А вот что сам злой, в то Ирга до последнего верить не желала. Однако же добрый человек от девичьей ласки не откажется, влюбленную дуреху не оттолкнет...

Блажа прижалась теснее, почти скинув Иргу со ступени:

– Все равно холодно!

– Тогда бегом в постель, покуда жердяй в окно не заглянул да не проверил, кто не спит!

Хотелось припугнуть ее, и Блажа в самом деле испугалась, вцепилась в плащ двумя руками:

– Там сны! Не пойду туда!

Редко Блажа подолгу и осмысленно болтала, и Ирга решила не неволить ее. Пусть остается.

– Мне тоже дурной сон приснился. Про... – Рыжуха нахмурилась, вспоминая. – Про землю. Кажется... Или болото... – Что именно в том сне было дурного, она не вспомнила и спросила: – А тебе?

Безумная вжалась лицом в Иргино плечо, и колдовка ощутила, как то намокает.

– Они, – прошептала Блажа. – Они. Мои ошибки. – Голос ее вдруг утратил детскую плаксивость. Блажа уставилась на розовеющее небо в просветах соседних домов. – Сын... Муж...

Ирга закаменела, боясь вдохнуть. Неужели? По ладоням скользнуло тепло, как было, когда она лечила кузнеца. Что, если душу вылечить так же легко, как и тело? Она накрыла напряженные руки Блажи своими, тепло потекло к ним свободно, как родниковая вода.

– У каждого ошибки случаются...

– И каждый за них в ответе, – спокойно и тихо закончила Блажа.

Колдовство струилось по жилам кукушонка, собиралось на кончиках пальцев, но разбивалось, как вода о плотину, и падало на мокрые ступени угасающими искрами.

– Нет, – попросила Блажа. – Не колдуй.

Хотелось обнять ее, уставшую, измученную виной, и Ирга обняла.

– Я помогу. Смогу помочь!

– Спасай тех, кого еще можно спасти. А мне позволь забыться.

– Нельзя так! Я лечила Залаву, брата лечила, Буяна... Я сумею и тебя вернуть!

Безумная Блажа на миг прикрыла глаза, и первый робкий луч солнца коснулся ее чела.

– К кому мне возвращаться? Хочешь помочь, так помоги уйти в Тень. Ты, слышишь, ты никогда не бери любовь силой. Даже если сможешь, не бери. Я попыталась – и счастья ни Азару, ни себе не добыла. Сказать, что сделала?

– Я уже и так знаю...

– Знаешь. Такие, как ты, что не знают, то нутром чуят.

– Как я?

– Как ты, – кивнула Блажа. – И как матушка твоя. Даже если сказать не может, не может понять, но... чует.

Колдовку ровно обухом по затылку приложили.

– Что чует? Ты что-то о матушке знаешь?

Вот ведь! Сколько лет Ирга себе и помыслить лишний раз о матери-кукушке не позволяла, а на! Стоило слово обронить, и девка уже в самую голову Блаже забраться готова, чтобы больше вызнать!

Безумная погладила похолодевшей ладонью колдовкину щеку, нахмурилась: мысли становились тяжеловесны, ворочались все медленнее, что жирные черви. Всходило солнце...

– Она добрая была. Пока...

Один удар сердца, второй. Вот сейчас, сейчас договорит!

– Пока? Пока что, тетка Блажа?

Но взгляд женщины подернулся поволокой безумия. Она хихикнула и отдернула руку, снова погладила Иргу по щеке и опять отдернула.

– Пока! Привет! Пока! – повторяла она. – Привет!

Ирга ухватилась за ее ладонь, умоляюще позвала:

– Тетка Блажа! Пока что? Ответь, прошу тебя! Тетка Блажа!

Но соседки Блажи, что когда-то дружила с матерью кукушат, не стало. Лишь одинокая женщина, утонувшая в спасительном безумии.

* * *

Обыкновенно Гадючий Яр поднимался задолго до рассвета. На первых лучах самый клев, а до того бабам надобно собрать да накормить мужей-рыбаков. Потому, когда Ирга шла по деревне, та уже вовсю гудела. Лишь у дома старосты было непривычно тихо: вчерашний день и ночь Шулла гоняла дочерей и помощниц, чтобы помогали с роженицей. Теперь, справившись, все отсыпались. Бодрствовали лишь сам староста, не умеющий оставить дела без присмотра, и гости-купцы, устроившиеся по приказу Первака в пристройке. Места в ней хватало и для хозяйственной утвари, и для большого чана с водой, чтобы всякий раз до колодца не бегать. Нынче там же поместили лежаки для гостей. Ирга проскользнула мимо ужом, сама не зная отчего, но не желая, чтобы торговцы ее заметили.

Дом у Первака был богатый и большой, как и положено старосте, к тому ж разделенный не занавесками на углы, как у простого люда, а на комнаты. Имелась в нем и комнатушка для девок-приживалок, и сени размером со всю избу кукушат, и кухня. Туда Ирга перво-наперво и завернула: с кухни слышалось бормотание и скрежет металла.

– Доброго утра, хозяин, – негромко поздоровалась она со старостой и, подумав, низко поклонилась. Все ж Первак принял ее родню под крышу, обеспечил чем надобно и до сих пор не погнал. Тут не только поклона, тут праздничного расстегая с рыбой не жалко. – Не помешала ли?

Первак кривиться или еще как показывать недовольство не стал: не по его это было. Махнул – заходи, мол, – и снова занялся делом. А дело у него было диковинное: староста точил доставшийся в наследство шляховский меч. Точил неумело, как обычно точат кухонные ножи, но старательно. Подле него, положив голову на скрещенные руки, прямо за столом спал Василек.

– Чего это ты, Первак, за меч взялся? – шепотом удивилась Ирга. – Или туча на Гадючий Яр наползает?

Тот пробормотал:

– Туча или облачко, то будет видно. А добрый меч еще никому не мешал. Ты потише, кук... дочка, твои отдыхают: намаялись за ночь.

Первак кивнул на Василя, тот только всхрапнул. По-хорошему, помощь отца на родах нужна была всего меньше. Что требовалось, Василек уже сделал, когда клали подарочек Тени, ныне же мог праздновать с друзьями, веселиться или же попросту выспаться – в последний раз перед тем, как принесут во двор младенца. Однако же отогнать Василька от Звенигласки, да в такое важное время, не сумел бы никто в целом мире. Потому, уставший и переволновавшийся, он ждал в кухне. Лег бы и под дверью, и на голой земле, но кто-то сердобольный устроил его у печи, а на плечи накинул телогрею. Василек притопывал во сне, словно убегая от кого, и сердце колдовки наполнилось нежностью. Вот так же он дергался от кошмаров, когда мать оставила их. Брат с сестрой прижимались друг к дружке, падали в беспокойное забытье и вскакивали, боясь остаться в одиночестве, едва кто-то отстранялся. С тех пор как в их доме появилась Звенигласка, Василек о кошмарах почти забыл, но минувшая ночь принесла тревогу; немудрено разволноваться.

Ирга приблизилась и легонько прошлась пальцами по рыжим вихрам. Вас тут же встрепенулся, открыл глаза.

– Спи. Я это, – шепнула Ирга. – Что, к жене не пускают?

– Шулла не велела, – так же тихо ответил Вас. – Покуда дневное светило полный круг не сделает, нельзя их видеть.

– Разрешилась-то хорошо?

– Да, – ответил за него староста. – Лучше, чем должна бы.

Ирга подумала: «Немудрено! Это человеческие бабы родами терзаются, у змеевиц должно быть не так».

Вслух она этого, ясно, не сказала. Никто не раскрыл Звенигласкину тайну, и ладно. Здесь старый обычай пришелся кстати: отца не пускали к чаду раньше нужного, дабы скверны на себе не принес. И хотя часто им пренебрегали, Шулла строго велела правило блюсти. «Дабы Вас не узнал лишнего», – поняла Ирга. Но что Васильку новость, то для рыжухи уже старая история.

– Домой бы пошел, – попеняла она брату. – Все одно до вечера Шулла тебя к ней не пустит.

– Нет. – Василек подложил под щеку ладонь, блаженно улыбнулся и протянул: – Меня гнали, но я не пошел... Туточки подожду. Чтоб не пропустить чего...

Ирга хмыкнула. Иного и не ждала.

– Звенигласка-то где?

Первак указал:

– Где Шуллины девки спят. А их пока на сеновал.

Кому другому понадобился бы светец, но Ирга пересекла темный коридор, ни разу не запнувшись и не оступившись. Комнатушка приживалок была небольшая, но чистенькая. В богатом доме и убранство, даже у помощников, богатое: каждой из девок выделили не лавку или сундук, а целую кровать. Даже освещали свое жилище они не светцом над чашей с водой, не свечой, а масляной лампой. В приоткрытые ставни неуверенно заглядывало умытое солнце. Младенчик едва слышно попискивал, как новорожденный котенок. Был он крошечный, Ирга дунуть в его сторону и то боялась. И, лежа на другом краю кровати, далеко от матери, казался слабым и беззащитным. Звенигласке прижимать бы его к груди, любоваться на сморщенное пока личико, глаз не смыкать... Но она отвернулась к стене и лежала, не шевелясь. Когда вошла Ирга, она и не вздрогнула. Видно, привыкла, что туда-сюда целую ночь бегала повитуха, а может, после бабского труда, как называли его яровчане, попросту рукой-ногой двинуть не могла.

– Эй! – негромко позвала Ирга, но Звенигласка не откликнулась – спала? – Эй, Зв... – Ирга облизала губы и произнесла так ласково, как только умела: – Серденько?

Звенигласка не без усилия глянула через плечо, прищурилась. Заплаканные красные глаза опухли, ресницы слиплись – узнала ятрову она не сразу.

– Кто там?

– Я...

Осмелев, Ирга подошла, села. Ожидала, что Соколок тут же закричит, перебудит весь дом, но тот спал спокойно, почмокивая во сне: пытался сосать.

– Дай... воды.

Ирга подала, а Звенигласка осторожно и боязливо прильнула к чашке.

– Меня к тебе раньше не пускали, потому что я Подарочек клала. – Упоминать, кому тот подарочек был, Ирга при новорожденном не стала: ни к чему, ну да Звенигласка и сама поняла. – Нельзя было. А теперь вот можно, и я пришла. Как ты?

Звенигласка, кривясь от боли, приподнялась на локтях, но сил в руках не хватило – свалилась.

– Эй, ну куда ты?! Кукушка! – выругалась Ирга, бросаясь к спеленутому младенчику: не упал бы на пол! Выругалась – и осеклась. Кукушка... Кто ж знал, как глубоко засело обидное слово? Виновато закончила: – Едва не зашибла... Что ж ты так?

Она бережно подняла куколку-Соколка, переложила на вторую кровать. Промелькнула шальная мысль: ну как не дитенок вовсе лежит спеленутый, а самый настоящий змееныш? Промелькнула – и исчезла, стоило Ирге взять сыновца на руки.

Когда придет срок и дневное светило встанет ровно посередь неба, Ирга вынесет Соколка во двор и поднимет на вытянутых руках, испрашивая благословения. Как и Подарочек Тени, сотворить эдакое таинство стоило Васовой матери, но ныне в семье старшая Ирга... В семье... Солнышку она Соколка еще не показала, но в семью приняла, не задумавшись. Нет пути назад. Да и не было с тех самых пор, как колдовка услышала плач обиженной девчонки из камышей.

Звенигласка поглядела на Иргу, на сына, на дверь, за которую будто хотела выскочить и прочь бежать... И как заревет!

– Эй, ну что ты! Эй!

В далеком детстве, покуда нет различий меж братом и сестрой, Ирга делала так же: взобралась на кровать и вытянулась вдоль бока посестрицы, обняла.

– Что ревешь? Страшное позади, все. Ты справилась.

– Нет, – прошептала Звенигласка. – Нет, не справилась. Я не могу, не могу, не могу... Видеть этого дитенка не могу! Забери его от меня, Ирга, забери, прошу! Сил моих нету! Придушу, в окошко выброшу, свиньям отдам... Как есть говорю: не могу! Не могу! На него гляжу, а вижу... Вижу...

Ирга сцепила зубы.

– Их, – закончила она. – Их видишь.

– Да...

Дурное пришло колдовке на ум.

– Ты ведь не от боли закричала на торге, верно?

Звенигласка попыталась отстраниться, но Ирга обняла ее, прижала к себе, впитывая боль и страх.

– Говори, – приказала она. – Не от боли, верно?

– Нет...

– Что ты узнала?

Звенигласка прошептала:

– Конька... Гребень с коньком. Сначала. Мне братец его вырезал до того... до того, как их всех... соседи...

О том, как Кардычаны вырезали и разделили меж собой их посевы в голодный год соседи, Ирга знала. И о том, что Звенигласку родня отбила и дала убежать в лес, – тоже. А вот о том, кто ее в том лесу догнал, рыжуха лишь догадывалась.

– А потом... Глаза подняла...

«Матушка Жаба! Мудра ты, все ведаешь наперед, – подумала Ирга. – Вот отчего буря началась! Вот кого не подпускала ты к острову! А Первак, добрая душа, самолично душегубов привел...»

– Повернись, серденько. Не надо ничего говорить, знаю, что больно. Слова ни к чему...

Звенигласка подчинилась. Это сначала кажется, что в глаза покойнику глядеть страшно. Куда страшнее глядеть в живые синие очи. Глядеть в живые, а видеть – мертвые. Звенигласка божилась, что обиду и страх оставила на Большой земле, что в Гадючьем Яре заново родилась и о былом позабыла. Врала. Не позабыла, а лишь затолкала ужас поглубже, чтоб никто не выкопал и не дознался. Но любое закопанное горе пробивается сквозь сухую корку безразличия и дает ядовитые всходы.

Ирга увидела все. Каждый миг. Каждый удар. Каждый толчок. Каждое дрянное слово. И смех. О, как они смеялись, измываясь над беззащитной напуганной девкой, как весело и хорошо им было!

Все вокруг стало ярче и громче. Солнышко еще не целиком поднялось над горизонтом, но комнату будто залило полуденным светом. Прерывистое дыхание Звенигласки и ровное – Васа в кухне, быстрый стук маленького сердечка, скрежет точила о металл... Все звучало одновременно и оглушительно. Шепотки дочерей старосты на другом конце дома, козье меканье в хлеву... и смех. Смех, доносящийся из пристройки, где ночевали торгаши. Днем Ирга не всматривалась в них, зато теперь знала в лицо каждого. Знала так же хорошо, как Звенигласка. Никогда не сумела бы забыть. А они смеялись. Снова смеялись...

Ирга сказала тихо и зловеще:

– Жди.

Спустила ноги на пол, но Звенигласка вцепилась в пояс на Иргиной поневе:

– Не говори Васильку! Не надо, серденько! Он ведь так не оставит, он к ним пойдет...

Вас. Василь. Василек. Светлый и честный. Добрый. Не то что она, колдовка. Брат не останется в стороне, коли найдет, кто обидел любимую. Не станет жаловаться старосте, и помощников по селу собирать тоже не станет. Он пойдет один. И умрет.

Ирга иная. Ирга умела вести неравный бой.

– Не скажу, – пообещала она.

О том, что колдовка собиралась сделать, брату, да и вообще кому бы то ни было, говорить не след.

* * *

Их было четверо, хотя Ирга могла бы поклясться, что на Медячке видела пятерых. Впрочем, только эти колдовке и требовались. Звенигласка помнила каждого, ощущала каждого до сих пор. Забрав чужую боль, колдовка сделала ее собственной. Теперь она тоже знала каждого из четверки «купцов». Что они любят, как любят. До чего весело им было там, в лесу, на темной, пахнущей пеплом поляне. До чего нравилось, что Звенигласка могла лишь молиться и не умела себя защитить. Что же, теперь им попалась та, что за себя постоять может. Или... они попались ей.

Снова коридор, мимо двери в кухню и к выходу. После завернуть за угол – и вот она. Пристройка, где коротали ночь те, кто недостоин был ступить на берег. Их встретили как гостей, староста спас их от бури, разделил с ними пищу и кров. А стоило бы бить челом мудрой Жабе, чтобы утопила злодеев.

Из-за стен доносились обрывки разговора: мужчины спорили. Один крикнул:

– Узнала! Как есть узнала!

Второй ответил равнодушно и почти самодовольно:

– И что? Видал ее? Рта раскрыть побоится! А коли рискнет, так у меня имеется, чем ей тот рот заткнуть. – И гадко засмеялся.

– Все дело насмарку! Зря скалишься, Саран! Ой, зря... Стоило ее сразу того...

– Так кто ж знал, что оклемается!

– Гадина живучая... – добавил третий. – Немудрено, что на змеевой земле осталась!

– Так, может, сейчас ее... того? Пока не сболтнула лишнего.

Четвертый тоже не остался в стороне. Говорил он всех тише и злее:

– Угу, подступись к ней. Эта корова жирная от нее ни на шаг всю ночь, я проверял. Староста и сейчас не спит. Чует что-то... Помяни мое слово, Саран! Добром не кончится... Не нужно было в этот проклятый край соваться.

Тот, кого величали Сараном, считался старшим. С тех самых пор, как первым разложил на поляне трясущуюся от страха девчонку, первым ударил ее, чтоб не кричала. Ирга стояла за стеной. Она не смотрела, лишь слушала, но ей не нужно было смотреть. Ей и слушать не требовалось: те, кто притворялись купцами, сказали достаточно, чтобы приговор свершился.

Глухо стукнуло. Четвертый, посмевший перечить Сарану, сдавленно охнул, а главный процедил:

– Дело сделано. Петро на пути к берегу, а девке, как только без присмотру останется, ты пустишь кровь. Никто и не спросит: баба родами подохла. Великое дело! А пока...

Ирга распахнула дверь. Не ногой, как хотелось, не с криком и руганью, как стоило бы. Тихо и медленно. Шагнула в комнатушку, где на полу вокруг догорающей свечи расположились четверо гостей. Таинственный неясный свет искажал ее черты, и на миг мужикам почудилось страшное, но почти сразу они разглядели девку. Красивую, ладную. Ирга прислонилась плечом к косяку, выставила вперед ногу. Еще и поневу с подолом рубахи приподняла, показывая колено. Янтарный отблеск свечи скользнул по косам, лизнул лебединую шею, нырнул за пазуху.

– Шепчетесь? – спросила Ирга, не повышая голоса.

Они, верно, ждали крика. Услышь рыжуха лишнего, подняла бы переполох, и пришлось бы бить ее сразу и крепко, а после прятать. Но она не повышала голоса. Саран, тот самый, что еще на торге обещал Ирге новую встречу, осклабился:

– В ногах правды нет, красавица. Заходи, садись. Расскажи, что привело тебя к нам.

Ирга медленно облизала губы. Все четверо уставились на ее рот как завороженные.

– Скучно стало, – посетовала колдовка. – Кто б развлек меня?

Звенигласка помнила каждого, а Ирга разделила память с нею. Повадки их, как бьют, как ругаются, как измываются над слабым. Второй и Третий переглянулись меж собой. Почти год назад, настигнув испуганную девчонку в лесу, они сначала просто держали ее. А насмотревшись, тоже встали в очередь. Они обманчиво лениво поднялись, потянулись и начали приближаться – справа и слева. Из двоих оставшихся один был трусоват. А может, умнее прочих. Он наклонился к Сарану – шепнуть на ухо, предупредить. Но Ирга перехватила его взгляд. Не отрываясь, распустила шнуровку рубахи, приспустила ее с плеча. Мужик замер, околдованный, забыв, как слова друг с другом складывать.

– По тебе сразу видно, что зад веселья ищет, – хохотнул Саран. Он снова хотел быть первым. – Ну, иди сюда. Уважу.

Ирга игриво улыбнулась и приложила палец к губам:

– Люди повсюду. Увидит кто. Лучше схорониться. Идем, я знаю где.

Нет на свете такого дурня, что поверил бы, будто девка сама напрашивается на беду! Кто пошел бы с нею, куда прикажет, кто даже не спросил бы, откуда такая храбрость.

И нет того, кто сумел бы противиться силе Безлюдья, призванного колдовкой. Колдовкой яростной и сильной, смелой и очень-очень злой. Они пошли за нею, все четверо, словно послушные бычки за любимой хозяйкой.

Баня, как и положено бане в хорошем дворе, стояла в стороне от остальных построек. Пока еще не обагренная рассветом, до сих пор сырая и горячая, пахнущая недавними родами. Звенигласка разрешилась прямо здесь. Дала новую жизнь. Здесь же дóлжно закончить старую.

* * *

Трое прошли внутрь, а Саран, на миг очнувшись от морока, остановился на пороге. Не зря все же он звался старшим! Девка, что привела их сюда, ухмылялась – дразнила. Верно, удумала какую-то шутку, решила перехитрить Сарана! Ну да он и сам кого хочешь обманет! Старосту же обманул.

Рыжая прильнула к нему, поскребла шею острыми ногтями и промурлыкала:

– Чего ждешь, милый? Не томи!

Руки слушались его с трудом, словно затекли, но Саран поднял левую, намотал девкину косу на кулак и натянул:

– Дразниться вздумала, глупая? Ну, подразнись, подразнись.

А после замахнулся и ударил по лицу сбоку, одновременно закидывая девку в баню. Притворил дверь.

– Вот теперь пойдет веселье! Парни, наперво рот ей заткните, чтоб народ не сбежался...

Она извивалась и брыкалась, силилась кричать, но куда там! Нашли тряпицу, измаранную кровью, сунули в самую глотку... Людям не дóлжно творить такое, что творили они. Каждому хотелось отщипнуть кусок лакомства, у каждого чесались кулаки поучить строптивую дрянь, каждый хотел насладиться безволием жертвы.

Ни один из четверых так и не понял, что колдовка не переступила порога бани. Ирга стояла снаружи, неотрывно таращась потемневшими глазами на закрытую дверь. Колдовство ее тягучими черными каплями стекало с пальцев, ползло по мокрой траве и карабкалось по бревнам, просачиваясь меж ними.

Творящееся непотребство само по себе было кошмаром, но колдовка ведала еще тайну: у каждого из запертых мужчин был свой личный кошмар. Каждый находился не на своем месте, а на месте терзаемой девки. Весь ужас, все бессилие, всю боль, полученную от Звенигласки, Ирга усилила стократ и вернула тем, кто ее причинил. Тем, кто ее заслужил. Это их рты затыкала окровавленная тряпица, их чресла разрывались на куски, они захлебывались унижением! Это с самого начала должны были быть они.

Ирга подперла дверь бани поленом.

* * *

Звенигласка пыталась то ли следом за Иргой бежать, то ли позвать на помощь. Но, измученная, успела лишь свесить ноги с кровати, когда рыжуха вернулась. Колдовка приложила ладонь к ее животу, ворожбой унимая боль:

– Все хорошо будет. Пойдем. – Подумав, прихватила с собой масляную лампу. – Тише... Идем. Верь мне.

И Звенигласка доверилась. Прошла с Иргой вместе по коридору и мимо кухоньки, пересекла сени и двор. Лишь около бани заподозрила неладное. Не иначе змеиное чутье подсказало.

– Что там?

Ирга нехорошо улыбнулась:

– Там – они. – И вложила в ослабевшую Звенигласкину руку масляную лампу. – Заперты. И выбраться не могут.

Звенигласка отшагнула назад. Найдись силы – убежала бы, но она и на ногах-то едва держалась. Ирга поторопила:

– Ну?

– Ч-что?

– Они заперты там! Заперты и не сбегут. Отомсти!

– Я не... Не... Что ты такое говоришь, серденько?

– Что ты можешь убить их! Никто не увидит. Никто не узнает, а я... Я не скажу никому. Сделай то, что давно следовало!

Гримаса исказила лицо Звенигласки: то ли криво улыбалась, то ли оборачивалась змеей.

– Что?!

– Убей же их! Ну!

Звенигласка не шевелилась, только ресницами, длиннющими, что у коровы, хлопала.

– Ну что ты, в самом деле! Змеевица, тоже мне! Что выпучилась? Все про тебя знаю! И никому не выдам. Убей их! Нельзя, чтобы такие... твари по земле ходили! Ради себя. Ради сына! Убей!

Звенигласка медленно покачала головой:

– Разве можно? Ради себя не стала бы, а ради Соколка и подавно...

– Да змеевица ты или нет?

Она растерянно глядела своими синими озерами. Нет, не змеевица. Не может убийца так глядеть. Ирга отняла лампу, откинула крышку и плеснула масло на дверь бани. Фитиль съежился, огонек на его конце словно прятался от взбешенной колдовки, но не гас. Ирга сунула фитиль ятрови под самый нос и приказала:

– Поджигай.

Звенигласка взяла лампу, побледнела больше прежнего и... забросила подальше в траву.

– Нельзя так. Мы – бабы. Наш удел дарить жизнь, а не забирать! Боги накажут, если они заслужили. Люди же судить не вправе.

Ирга стиснула зубы:

– Только люди и вправе! – Ярость кипела в ней, но кровь в жилах стала холодной, а рассудок – ясным. Она приблизилась к бане. – Змеелов сказал, что его колдовство убивает, а мое рождает жизнь. – Ирга горько усмехнулась. – Сказал почти как ты. Коли так... Коли мой удел – рождать, так пусть родится... пламя.

Ладони ошпарило безлюдским колдовством. Ирга опустилась на колени, прижала руки к земле, и там, где они касалась травы, без дров, угольев и огнива, подобно алым смертоносным цветам, выросли языки пламени. Они хороводом окружили баню, скользнули в щели меж бревнами. Мгновение было спокойно. Только бесстыдные звуки из-за стены нарушали тишину. А потом пламя разом взметнулось до самого неба, целиком поглотив постройку. Не было даже криков. Пока не было. Околдованные незваные гости то ли не понимали, то ли не верили в происходящее. Но когда клуб дыма поднялся в золотящийся рассветом небесный свод, заголосил кто-то из соседей:

– Гори-и-и-им! Люди-и-и-и!

Ничего нет страшнее пожара в деревне. Когда рыжие языки лижут дерево, когда искры летят из оконцев, когда кажется, что вот-вот беда минует, но из прорех в крыше снова и снова вырывается огонь.

Гадючий Яр – место особое. Жители Жабьего острова могли месяцами таить обиду друг на друга, браниться и спорить из-за осыпавшейся на соседский двор яблони. Но когда случалось истинное несчастье, яровчане делались единым живым существом. Никто не отсиживался, прячась в собственной избе. Все знали: перекинься огонь дальше – всем несдобровать. Они выстроились цепочкой от колодца до пожара: Дан, Буян, Залава, Лаз, Первак с Шуллой и их дочери, девки-приживалки. Из рук в руки передавали тяжелые ведра с водой к почерневшим стенам. Василек, не терявший времени на ругань и причитания, стоял всех ближе к огню. Ресниц и бровей у него сразу не стало, но он, сцепив зубы, молча и зло хватал ведра и плескал, плескал, плескал...

– Будет! Хватит! – Первак, мудрый староста, быстро понял, что баню не спасти. Да и невелика беда: не овин горит, не жилой дом. Он скомандовал: – На крыши! На соседние!

И вновь полилась вода. Того и гляди колодец вычерпают до дна...

Ирга стояла в стороне и держала в объятиях дрожащую Звенигласку. Колдовка страшно улыбалась, но лишь один человек увидел эту ее улыбку.

Змеелов, с первого дня строивший из себя злодея, равнодушного к чужим горестям, примчался по первому зову. Растрепанный, босоногий, без рубахи, он вдруг показался родным и уютным. Ну и пусть огонь бушует да люди голосят! Пусть кто-то, обессилев от испуга, сел у колодца, тяжело дыша и не зная, за что хвататься. Пусть старая Лая носилась по соседям, помогая вытаскивать добро, хотя до него огню было никак не добраться. Ирга глядела на Змеелова и всего больше хотела расцеловать этого уставшего худого мужчину, который, позабыв о своей великой силе, со всеми вместе таскал воду. Наконец их взгляды пересеклись, и он все понял: безлюдское пламя водой не погасить. Колдун бросил ведро где стоял и кинулся к бане. А тут еще Дан заглянул в пропалину в стене и заорал:

– Там люди внутри!

Кашель сдавил ему горло, и больше Дан ничего сказать не мог. А Змеелов что-то прокричал, но сквозь шум пламени не разобрать было ни слова – только рот беззвучно открывался. Он прильнул к дереву, раскалившемуся не хуже железа, всем телом, пламя облизало нагой живот, и Ирга поспешила присоединиться к колдуну. Только усадила Звенигласку на траву и бросила:

– Не подходи! Про Соколка подумай!

Ятрова безучастно мотнула головой и двумя руками закрыла живот, будто дите до сих пор сидело в нем, а не надрывалось в комнате.

Там, где Змеелов касался стен бани, огонь бушевал не так страшно. У него-то колдовство иное: Иргино пламя рождало, колдуново – умертвляло. Но непросто давалось ему это усилие... Мужчина усыхал на глазах, как лужа, выпитая жаром. Седина в волосах серебрилась в алых всполохах, а глаз, сияющий зеленью, делался тусклее. Ирга обняла его со спины и прокричала на ухо:

– Уйди!

– Ты что натворила, дура?!

– Уйди! Ты не погасишь этот пожар. Только сам сгинешь!

– Знаю!

Но он не уходил. Зеленое пламя спорило с рыжим, трещало пылающее дерево и стонала горячая земля. А те, кого заперла в бушующем безумии мстительная колдовка, больше не были живы. Да и были ли они когда-то той жизни достойны?

– Я не хотела, – шепнула Ирга, но колдун, конечно, не услышал.

Она приложила ладони к его ушам и призвала Безлюдье. Колдун обмяк и сполз по стене, опрокинулся на спину, придавив Иргу. Подскочил Василек:

– Живой?!

– Дыма наглотался! – соврала Ирга. Она хорошо умела врать.

Дан подбежал помочь. С Василем вместе они отволокли колдуна в сторонку. Тогда только Ирга, кивнув самой себе, закрыла глаза.

Как огонь потух, словно по волшебству, как еще долго-долго валил сначала белый, а после черный дым, ей уже рассказывали. И хоть Дан божился, что видел в пожаре горящих людей, на пепелище не нашли даже костей. Только пятерка пришлецов, разбередившая Гадючий Яр, так и пропала. Все решили, что они пожар и учинили, и о пропаже не жалели. Только староста отчего-то недовольно качал головой.

Глава 17

Хозяйка

Он нутром чуял, что колдовка сидит рядом. И внутренним чутьем же знал, что она не отошла от него за день ни разу. Потому спросил, не открывая глаз:

– Что ты натворила?

Она отозвалась спокойно. Так, как могла бы отозваться та, другая. Его первая...

– Баня старая. Все равно перестраивать.

Некого винить. Лишь себя самого. Он показал ей Безлюдье. Он научил ее, как обходиться с колдовством. Он создал Ассу из глупой девчонки.

– Это ведь была ты.

Змеелов поднял веки и вперился зрячим глазом в дощатый потолок, не в силах перевести взгляд на колдовку. Вдруг она посмотрит на него так же – высокомерно и с жалостью. Так, как смотрела Асса даже тогда, когда клинок рассек надвое ее гибкое змеиное тело.

– И что с того?

Знала. И что спросит, и что укорит. Знала и ждала, заранее заготовив ответ. Ни о чем не жалела.

– Ты убила людей.

– Я извела бешеных псов. Смерть лучше они не заслужили. Ты знаешь, что они сделали?

Колдун натужно покачал головой. Вся сила Безлюдья, что сумел он накопить за последние дни, излилась в пожар, но ее не хватило унять пламя. Ирга была сильна. Ирга родилась колдовкой, а он, Змеелов, выторговал то, что никогда ему не принадлежало. Ему не тягаться с нею. Пожелай Ирга убить снова – он ничего не сумеет сделать.

– Тогда и я не скажу. Тайна не моя, но я когда-то дала слово ее не открывать. И тебе придется поверить, что те, кто сгорел там, не были достойны иного.

Колдун пошевелился, проверяя, слушается ли тело. Кожа на груди и руках сошла клочьями – намертво припеклась к полыхающим бревнам. Перевязь больше доставляла боль, чем лечила. Но он ухватился за стену и приподнялся. Ирга сидела на полу подле него. Она тоже не глядела на Змеелова.

– Я верю, – сказал он. – Попроси – и я убил бы их для тебя.

– Тогда почему судишь?!

– Потому что их убил бы я. А не ты.

– Я и сама справилась недурно.

Колдун уронил лицо в ладони.

– То-то и оно, – прошептал он. – То-то и оно...

Не то что каждое движение – даже слово и дыхание причиняли боль. Но боль телесная ничто в сравнении с той, что царапала грудь колдуна изнутри. Он поднялся, усилием воли подавив стон.

– Куда собрался? – сразу взбеленилась колдовка.

Он отрезал:

– Не твоего ума дело.

Отрезал – и мигом пожалел о грубости, но заставил себя не оборачиваться, не глядеть на обиженно изломившиеся брови и губы, которые так хотелось поцеловать. Когда Змеелов вышел из избы, она не стала его останавливать. Лишь наблюдала в окно, как тот ломает об колено дворовую метлу, сооружая нечто навроде клюки. Калечная нога не желала слушаться, пришлось вместо нее унизительно и по-стариковски опираться на палку. Стоило бы хоть обуться, одеться как подобает. Он-то, хворый, не обладал здоровьем яровчан. Того и гляди от сырости сляжет еще и с легочной болезнью! Но отчего-то подумал об этом колдун уже за забором и как-то мельком, равнодушно. К чему уж о здоровье печься? Теперь...

Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну, идет мужик по своим делам и идет. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлепать; местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали ее Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печенках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и день за днем все заразились этим ее беззлобным ехидством.

– Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй ее сама матушка Жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет, того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

– Может, помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем Яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась у́же и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чуднóе место – болото. Полное жизни, птичьего клекота, разнотравья днем, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клекот сменялся скрежетом догнивающих стволов, веселое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры...

Мостки проседали под босыми ступнями, и черная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна. Насытившись дождем после бури, болото разлилось, вспухло, как чирей. Вот-вот рванет, расплескивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шел вперед. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придется вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий... Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Черные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не росло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

– Ну, здравствуй, – с кривой усмешкой произнес колдун. – Здравствуй – и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на Жабьем острове, именующемся Гадючий Яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил еще службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнес:

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Когда-то давно, когда у Змеелова не было магии, он не знал заклятья. Оно было ему ни к чему: достало лишь отчаянного желания покинуть один мир и оказаться в другом. Теперь колдун получил силу и знания, вот только счастья они ему не принесли.

Второй круг он прочертил с нажимом, царапая зыбкую поверхность мха, и казалось, что там, внизу, вслед за костылем движется нечто. Живое... А впрочем, болото и было живым, как и сам остров.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своем праве, иду, зная дорогу.

Третий раз был последним. Острый край вспорол мшистое покрывало, и из прорех потек мертвенный зеленый свет. Безлюдье отозвалось.

– Иду туда и иду оттуда. Слово мое крепко, воля моя сильна.

Он выпрямился, отбросил палку и раскинул руки в стороны. Имейся у колдуна сердце, он считал бы время его ударами. Но сердца у колдуна не было.

Когда выбегает на неверный лед заигравшийся ребенок, когда неопытный возница выгоняет лошадей на едва подернувшееся белизной озеро, случается так: лед проседает неслышно, но осязаемо. Следом звучит треск. А после плеск воды и крик тонущего. Здесь же все случилось иначе: ни треска, ни плеска, ни звука. Колдун стоял, недвижимый... а через мгновение провалился в черное чрево Безлюдья, именуемого на Жабьем острове болотом.

* * *

Грудь пекло. Безлюдный воздух, густой и ядовитый, не предназначен для людей, но колдуну пришлось еще хуже: он очутился в воде. В прошлый раз он пробился к Безлюдью через лес, в лес оно его и вывело, нынче же окунуло в озеро. В насмешку?

Змеелов загребал руками и только радовался краем угасающего сознания, что не натянул сапоги: плыть было малость легче. Наконец черное озеро сменилось черным воздухом. Лишь зеленые огни, порхающие над водной гладью, указывали путь. Перевязь мешала двигаться, ожоги ныли, но колдун благодарил их за эту боль: если болит, стало быть, он еще жив. Если можно назвать жизнью его существование.

Берег тоже был черным. Как и травы, и виднеющийся вдалеке лес, и небо. Он перевернулся на спину, тяжело вздымая грудь. Прорвался! А ведь до последнего не верил и, может, даже надеялся, что не сладит с заклятьем.

Изумрудные огни, так похожие на глаза Ирги с хитро вздернутыми уголками, поднимались от воды в небо и там становились неотличимы от звезд. Звезд?!

Змеелов ажно сел, чтобы быть поближе к небу. Когда он попал сюда впервые, звезд в Безлюдье не было. И теплого ночного ветра, касающегося щек, тоже. А еще не журчал ручей и не квакали вдалеке лягушки. Безлюдье было мертво, как был мертв и он сам. Нынче же...

– Морок, – процедил колдун сквозь зубы. – Проклятый морок.

Поднялся и, боле не рассматривая подернувшееся синевой небо, побрел к чаще. Остановился, приложил ладони ко рту и крикнул:

– Где ты? Отзовись!

Лес загудел, зашуршал тысячей крыльев неведомых существ, засмеялись колокольцами русалки. Но той, кого искал Змеелов, слышно не было.

Он брел и брел, и уже начинало казаться, что лес никогда не приблизится и не позволит чужаку войти. В отчаянии Змеелов рявкнул:

– Ты здесь, я знаю! Ты всегда одной ногой здесь! Покажись, ты... – Он прикусил язык, сдерживая неуместное ругательство. Просить ведь пришел, а никак не угрожать. – Хозяйка Безлюдья! Покажись! – И тихо добавил: – Прошу тебя...

Тонкие и гибкие девичьи фигурки одна за одной отделились от громады леса, завели хоровод. Мертвянки. Те, кому не нашлось места в Тени, но и среди живых ходить недостало силы. Танцуя там, где миры просачиваются друг в друга, как плесень в избу, они заманивали случайных путников, околдовывали и жрали. Змеелова их танец не мог обмануть, однако кожа мертвянок сияла в лунном свете и... В лунном?!

Колдун запрокинул голову: в небе над ним в самом деле висело надкусанное ночное светило. Серебристые лучи его отражались в росе на траве, до того казавшейся черной. Он бы еще долго недоверчиво пялился то вверх, то вниз, но из раздумий Змеелова вырвал голосок. Звонкий, веселый и маленько насмешливый.

– А разве у Людья есть хозяева?

Та, кого он искал, стояла позади. Всего меньше она походила на всесильную госпожу Безлюдья: баба как баба. Волосы цвета дубового корня, с ветвями и перьями, то ли застрявшими, то ли нарочно вплетенными в косы; платье почти такое, какие носят в Срединных землях, разве что передник вышит не защитными символами, а диковинными рунами, значение которых было сокрыто даже от Змеелова. Но если приглядеться, становилось видно, что руки у бабы не простые, а будто бы наполовину птичьи, заместо ногтей когти, а глаза... Глаза были всего страшнее: звериные, желтые. Земля под ногами покачнулась, на миг Змеелов оторвал взгляд от той, что явилась ему, а когда снова поглядел, бабы не было. Развернулся – громада леса уже не темнела вдалеке, а стояла прямо перед ним. Нет, не перед! Сам колдун стоял посередь леса. Могучего, таинственного, молчаливого. Каждое дерево в нем было старше мира, каждый листок пережил многие поколения таких, как Змеелов. Колдун развернулся вдругорядь... Хозяйка стояла на месте как ни в чем не бывало и продолжала насмешничать:

– Есть, спрашиваю, хозяева у Людья?

– Нет, – процедил колдун.

– Тогда с чего быть хозяйке у Безлюдья? Я не владею им, лишь стерегу. И тебе то известно. А что одной ногой...

Она усмехнулась тепло и грустно одновременно и, не смущаясь, задрала юбку. Одна нога ниже колена у Хозяйки была деревянная.

– В самом деле, одной ногой я всегда здесь, – сказала она. – Потому что за все надо платить. Так зачем ты тут? Неужто силы, что я подарила, мало?

– Тебе ли не знать, чего та сила мне стоила? Так что уж чем-чем, а подарком звать ее не моги.

Хозяйка легкомысленно пожала плечами:

– Цену не я назначала. Вини лишь самого себя.

– Только себя я и виню, – согласился колдун. И заговорил дальше размеренно, делая усилие, чтобы не сорваться на крик или рык. А хотелось! Ох, как хотелось! Ведь то, что воскрешал он в памяти, колдун надеялся навсегда похоронить. – Когда я потревожил Безлюдье в прошлый раз, я приполз к тебе на коленях. Мне нечего было дать взамен, нечем оплатить твою услугу, потому что я лишился всего, что имел. Но ты нашла, что забрать у меня. Сегодня я пришел к тебе снова, и все, чем могу заплатить, ты сама же мне и дала.

Хозяйка вскинула брови.

– Вот как, – задумчиво протянула она. – Я нашла?! Но говори, останавливать тебя не стану.

– Поэтому я не торгуюсь. Я прошу... Умоляю тебя о помощи. Забери все колдовство, что я имею, забери жизнь. Но... – Змеелов осекся и замолчал.

Сверчки завели песнь, русалки очертили их хороводом и снова скрылись в чаще, рябая неясыть пролетела над головой Хозяйки, едва коснувшись ее волос крылом, и села на ветвь нависшего над ними дуба. И лишь тогда Змеелов подобрал слова:

– Я отдал сердце Безлюдью. Оно больше не бьется и не способно любить. Но если бы я мог, я полюбил бы... ее. И я отдам все те крохи, что у меня остались, целый век буду платить долг, но... исправь ее.

– Исправить? – Хозяйка обошла Змеелова по кругу. Там, где ее босые ноги с острыми звериными когтями касались травы, в воздух поднимались золотые искры. – А разве та, о ком ты говоришь, сломана, чтобы я ее исправляла?

– Она убила человека. Нескольких людей. Тебе ли не знать, как сладок вкус крови...

– О том, сладок он или горек, ты получше меня судить можешь, – покачала головой Хозяйка. Желтые глаза ее сверкнули недобро.

– Она не остановится! Раз убив, продолжит! Потому что...

– Потому что Асса не смогла остановиться? – перебила его Хозяйка. – Всех по ней судишь?

– Да! – Змеелов рванулся к женщине со звериными глазами, но тут же отшатнулся. – Помоги ей! Помоги, и я заплачу́!

– Сам сказал: тебе платить нечем. Все, что имеешь, тебе дало Безлюдье.

– Тогда прикажи – и я исполню твою волю! Слугой стану! Кого хочешь убью!

Хозяйка показала зубы: не улыбнулась – оскалилась. Скинув вязаный платок, она подняла руки кверху. Прямо сквозь кожу пробились черные перья, покрыли плечи до самых локтей. Грозна стала Хозяйка! Не насмешливая девка – беспощадная богиня! Стала той, кем была с самого начала.

– Чинят то, что сломано!

Голос ее всего больше напоминал карканье ворона на погосте. Хозяйка взмахнула руками-крыльями, и земля снова покачнулась. Лес пропал, зато озеро, из которого выбрался Змеелов, подобралось к самым пяткам.

– Не Иргу тебе нужно спасать! Ох, не ее...

Она снова взмахнула крыльями, и порыв ветра толкнул колдуна назад. Тот ухватился за воздух, бессильно закричал.

– Вернешься, когда поймешь! – услышал он на прощание. Но были ли то слова Хозяйки Безлюдья или вспышка измученного разума, Змеелов не ведал.

Брызги перемешались с зелеными огнями, небо и вода поменялись местами, в распахнутый рот полилась вонючая болотная жижа. Безлюдье схлынуло, как прибой, вновь оставив колдуна с зияющей раной в груди, которую нечем было наполнить, кроме отчаяния.

* * *

Домой... Колдун сам себе подивился: когда это он стал мысленно называть облюбованную избу домом? Уж точно не тогда, когда велел занести внутрь покойника, и не тогда, когда прогнал прочь явившихся его бить селян. То и другое случалось с ним прежде, а вот ершистая и храбрая девка не выказывала желания жить с ним под одной крышей ни в одном из других селений, где Змеелов охотился.

Ирга... Она сделала чужую избу домом. Поладила с безумной, протопила печь, вымела из углов сор и разобрала хлам, давненько напрашивавшийся на костер. А уж как хороши были блинцы и расстегаи! Да что уж, просто воды из ее рук принять – и то благо...

– Тьфу ты! – выругался Змеелов.

Как так вышло, что простая мысль снова привела его к меднокосой девке?!

Так или иначе, а домой он вернулся далеко за полночь. И немало порадовался, обнаружив, что окно тускло светилось лучиной: его ждали. Правда, едва заслышав, как скрипнула калитка, лягушонок задула огонек и нырнула под одеяло: обижалась. И правильно, в сущности, делала.

Обыкновенно Ирга дожидалась его у окна. Вязала, шила или занималась какой мелкой работой по дому. Тихонько, чтобы не разбудить безумную Блажу. Но на сей раз рыжуха лежала, повернувшись носом к стене, и тихонько посапывала. Женскую половину, принадлежащую безумной хозяйке дома, она так и не заняла – спала на широкой лавке подле печи. Колдун же забрал себе мужскую половину и кровать, прежде принадлежавшую Костылю. Он кинул взгляд на эту кровать... А потом вдруг снова перевел его на Иргу. Она лежала, тесно прижавшись к стене, и казалось, что на ложе слишком много места для нее одной. Змеелов прикусил щеку.

«Размечтался!» – мысленно усмехнулся он.

Твердо прошел мимо, а потом взял и вернулся к постели колдовки. Лег рядом, обняв ее всем телом.

Вот сейчас как рассмеется ему в лицо. Седой дурак!

Девка вроде напряглась... Но продолжила прикидываться. Спит, дескать.

Осмелев, он положил руку ей на пояс поверх одеяла. Выждал несколько мгновений и потянул ткань. Рубаха Ирги задралась до середины бедра. Ну как устоять?! Едва касаясь, он провел ладонью от ее колена вверх. Теперь точно не выдержит и выдаст себя, погонит наглеца прочь. Ее легкое дыхание затихло, а после возобновилось, но иначе. Теперь колдовка дышала глубоко и осторожно. Змеелов знал, когда девки так дышат. Знал – и уже ни за что не смог бы остановиться.

Он прижался к ней теснее. Гибкое тело, податливое, целиком в его власти. Пока она притворялась спящей, она не спорила, не кололась, не давала ему отпор. И он позволял ей прикидываться, а себе позволял сладкое безволие. Ладонь скользнула под рубаху, губы прильнули к шее чуть ниже уха. От колдовки пахло лесом и сыростью.

Он коснулся ее. Так невесомо, что можно было обмануться и представить, будто не гибкие пальцы, а сквозняк рисует диковинный узор. Она пахла желанием. Невыносимым, болезненным, мучительным. Она пахла его желанием, а он пытал сам себя, не позволяя ему воплотиться.

Он придавил ее к стене: попалась! Не вырвешься! И вместе с тем понимал, что в ловушке оказалась вовсе не девка. Он злился на нее, хотел наказать за то, что сам себя скрутил по рукам и ногам, и мучил ее как умел: томил сладкой пыткой, заставлял признать поражение.

– Ох!

Она хотела повернуться, но он не пустил.

– Дай...

Змеелов издевательски ухмыльнулся:

– Что?

Она завозилась, то ли избегая его ласк, то ли, напротив, силясь вернуть былой напор.

– Пусти! – зло потребовала Ирга.

Попалась! Теперь-то он знал, чего хочет колдовка, и намерен был сделать все наоборот. Она попыталась оттолкнуть его, и тогда Змеелов заломил ей руку, самую малость, чтобы не дергалась, и коленом заставил развести бедра.

– Пусти немедля!

– Ш-ш-ш, лягушонок, – горячо прошептал он, – весь дом перебудишь.

– Выпусти меня! – потребовала она снова, но уже тише.

Ну как Блажа в самом деле проснется и помешает им? К чему лукавить? Не хотели этого ни Змеелов, ни Ирга.

– Еще звук – и говорить мы с тобой будем иначе, – пригрозил он, возвращая ладонь туда, где, сказать по правде, колдовка всего больше желала ее ощутить.

– Я тебе лицо съем! – прошипела она. – Немедля!.. Неме... Ох... Не...

Пришлось отпустить заломленную руку и закрыть ей ладонью рот. В глазах у Змеелова потемнело. Не существовало никогда ни змеевицы, ни Гадючьего Яра, ни погибших купцов, ни самого колдуна. Было только ее тело – гибкое, податливое, горячее. Судорога скручивала ее, от стыда горели бедра и щеки. Она кусалась и лизала его ладонь, как верная псица, и Змеелов сам корчился от удовольствия.

– Послушная колдовка... Моя... – торжествующе прошептал он.

Ирга вспыхнула. Она рванулась – в этот единственный раз по-настоящему. Хотела крикнуть нечто обидное и злое, нечто, что поставит поганого колдуна на место. Но в этот самый миг он одним махом развернул ее к себе, накрыл рот своим и сделал такое, что Ирга не смогла бы, да и не захотела бы описать.

Она все-таки закричала, а крик, хоть и приглушенный поцелуем, все же разбудил Блажу. Но безумная женщина не подала виду. Проснувшись, она уставилась в потолок, а на рябой глади путаного сознания вдруг проступило четкое и чудесное воспоминание. Она улыбнулась ему и повернулась на бок, прикрыв голову подушкой.

Глава 18

Пóмины

Как и во всяком небольшом селении, в Гадючьем Яре на поминки старались собраться всем миром. А поразмыслив, иначе как гибелью пропажу купцов никто объяснить не мог: исчезли все пятеро, разом. Побросали вещи и, главное, корабль с товарами. День-другой мужиков поискали, даже пускали собак. Но те, словно сговорившись, вели ко двору, где было пепелище, и принимались скулить. Старая Лая, поддавшись любопытству, что родилось вперед нее, раскидала угли и нашла погнутые железные обереги. Такие, каких на Жабьем острове не водилось: для лихой удачи, счастья в битве и чтобы Хозяйка Тени слепла. Первак, конечно, строго-настрого запретил рассказывать об том, но уже к вечеру новость знал весь Жабий остров. Пришлось старосте сочинять, мол, перебрали дорогие гости с брагой, угорели в баньке, а там и красный петух не дремал, сам выскочил. Поверили немногие, да оно и врал Первак плохо. Однако пóмины назначили. К тому ж от торгашей осталась уйма добра, и у каждого из яровчан хоть раз, а проскользнула нехорошая мысль: надо поделить! Ждали, что скажет староста, а того важнее – Шулла.

Поминать чужаков там, где спишь, детей родишь и хлеб печешь, – последнее дело. Потому собрались за околицей. На траве расстелили большое белое полотно, на него ставили кушанья. Принесли кто чем богат. Кузнец с Залавой, уже обручившиеся, – сыру и творога. Им, к свадебке готовящимся, жадничать никак неможно. Старая Лая побурчала, мол, ныне молодежь не ведает, что важно, что нет, и сварила пророщенные зерна пшеницы с ягодами – кушанье для мертвых, не для живых. Староста... то есть жена его, конечно, напекла пирогов, а Первак все проверял, чтобы лежали румяными бочками наружу, – заглядение! Прочий люд, кто не желал хвастать, стыдился, что достатка в доме нет, или просто пожадничал, ставил кушания сразу в лукошках и корзинках, прикрытые. Их достанут позже, не разбирая, где чье, но обсуждать и гадать, кто всех меньше потратился, будут еще долго. Корзина Ирги тоже стояла на полотне. В ней, плотно завернутое в листья и присыпанное опилками, ждало своего часа особое угощение.

Старухи причитали, разминая голоса: скоро им предстояло исполнить плакальную. Лая нет-нет, а доставала из рукава флягу и прикладывалась к горлышку, и тогда товарки принимались голосить вдвое старательнее в ожидании своей очереди.

– Здравствуй, Ирга!

– И тебе не хворать. Язык как? Зажил?

Залава, долго мявшаяся и рассуждавшая, подходить ли к колдовке, сразу пожалела о содеянном, но деваться было некуда.

– Не болит, тебе за то спасибо.

– И за то, что заболел, – тоже, – фыркнула рыжуха.

Залава открыла было рот – привычно обозвать ершистого кукушонка, но захлопнула его.

«Это перестарка Иргу хулить было можно, с колдовкой связываться боится», – подумала рыжуха.

Но ошиблась. С другим подошла Залава.

– Я прежде много дурного о тебе говорила, – низко склонила голову она. – Немудрено, что теперь ты от меня только зла ждешь.

Ирга задрала нос:

– Ничего я от тебя не жду. Вот еще!

На это Залава не ответила тоже. Теперь-то ей ведомо, что такое типун на языке!

– Поделом мне. Но, когда беда случилась, ты ни меня, ни Буяна не бросила. И за то я век тебе благодарна буду!

Залава отошла на шажок, чтобы все разглядели, что делает, и низко поклонилась.

– В прошлый раз я тебе от отчаяния кланялась, – сказала она. – Нынче от благодарности. Тем, что мы с Буяном свадебку играем, я тебе обязана. И хочу, чтобы ты с нами гуляла и радовалась, когда срок придет. И еще... вот...

Заневестившись, яровчанки вплетали в косы цветные ленты. Не забыла обычай и Залава. Одну из лент – белую – она вынула из волос и протянула Ирге:

– Пусть меж нами мир будет. Не держи зла.

Ирга поглядела на ленту, на полотно с яствами, такое же белоснежное, и к горлу у нее подкатила горечь.

– Зла не держу, – сказала она. – Но и ленты не приму. Я все правильно сделала и об том не жалею. Но... не по-доброму.

– Нелегко с тобой, Ирга. Одно слово...

Рыжуха посмотрела на нее уверенно и прямо и впервые, пожалуй, без злости. Она подсказала:

– Кукушонок?

Залава покачала головой:

– Колдовка.

Маленько в стороне стояли Василек с женой. Новоявленный отец с гордостью держал в охапке плетенку с младенцем, накрытую тонкой тряпицей, – чтоб не подглядел кто и не сглазил. Звенигласка не отходила от них ни на шаг, но брать сына сама не решалась. Она то протягивала к корзине руку – поправить накидку, то отдергивала ее, словно ожегшись. Но от Соколка уже не отворачивалась, хоть и стояла ровно на углях раскаленных. Немудрено! Каково наблюдать, как чествуют твоих мучителей, как возносят требы богам, дабы путь их в Тень был короток и чист? Ей бы плюнуть и уйти... Да нельзя! Спросят ведь тогда, что да как. Придется сказывать. И старосте, и Васильку. А что того хуже – самой вспоминать. И насильников, и колдовку, сжегшую их в бане заживо. Ну да ничего, пусть трясется да за мужа прячется. Ирга заместо Звенигласки плюнет на дорожку незваным гостям.

Молодых родителей к общему столу, тем паче поминальному, не пустили бы, да они и не рвались. Так, яств от своей избы занесли. Всякому ведь известно: вместе с поминальной пищей пропадают и невзгоды из семьи, потому каждый норовил хоть чем поделиться. Ирга махнула брату издали, тот кивнул в ответ. На том бы и кончили, да вскоре подошел к Васильку Змеелов. Что всего больше Иргу удивило, говорили они мирно и вроде даже друг дружке улыбнулись. Беда! Когда же Змеелов потянулся откинуть полог в люльке, а Вас напрягся, готовясь отказать, Ирга не выдержала и двинулась к ним.

– Что, колдун, дома не кормят, так ты побираться по чужим людям пошел? – фыркнула она.

Хотелось задеть его, уколоть побольнее, как уколол ее он там, возле бани. Небось сразу позабудет про змеевицу-Звенигласку и уж точно не станет рассматривать змееныша-Соколка. Вышло ладно: колдун сжал в тонкую линию губы и уставился на Иргу. Да так уставился, что девка сразу вспомнила его ласки прошлой ночью! Но не из робких была колдовка. Хочешь глядеть – гляди! Она расправила плечи и вскинула подбородок. Вот не зря забрала из дома брата нарядную одежу! Все пригодилось: и праздничный передник, и вышитые наручи, и очелье! Сарафан облегал тонкий стан, дневное светило рыжими лучами трогало бисерный узор. Сапожки вот только мешались. Привычная бегать босой, колдовка с трудом стояла на каблуках, а грубая кожа терла пятки. Но Змеелов глядел так жадно и голодно, словно одним видом ее мог насытиться, что оно того стоило.

– Дома... недокармливают, – ответил он почему-то хрипло.

Ирга облизала губы, глядя ему в глаза – слепой и зрячий.

– Вести себя научись как подобает сначала.

Звенигласка отчего-то покраснела и уткнулась в мужнину грудь, а Василек кашлянул и, глядя в сторону, предложил:

– Старухи брусничной всех обносят... И пирогами. Можно взять. Хотя ты ж брагу не пьешь... Ну, воды попроси – нальют.

– И сверху в чашку плюнут, – добавил колдун хмуро, но к старухам все ж отошел.

Ирга повернулась к брату:

– Ну а ты чего жену из дому вытащил? Она на ногах едва держится, а ты хвастаться явился? Не ты рожал, не тебе и гордиться!

Звенигласка вскинула на колдовку синие очи, в них влагой стояла благодарность.

Василек вспыхнул, обиженно покосился на жену:

– Что не сказала...

– Скажет она тебе, как же! Любит дурака, – усмехнулась Ирга.

А Звенигласка тихо согласилась:

– Люблю...

– Вот и идите любитесь отсюда подальше. Нечего тут... Еще сыновца мне простудите.

Колдовка порывисто обняла Звенигласку и ощутила, как у той колотится сердце. Глупая! Виду не подавала, но билась, что птичка в клетке, не умея ни сбежать с поминок, ни объяснить, отчего мучается. Ирга шепнула:

– Не уйдут они в Тень по чистому пути. Не позволю.

– Серденько!

– Тш-ш! Не волнуйся. Я им угощения принесла такого, что сама богиня побрезгует забрать эти души с собою.

* * *

Когда брат с женой скрылись из виду, Ирга растянула губы в улыбке. Теперь на них не подумают, и крик Звенигласки на торге с тем, что будет дальше, никто не свяжет. Добро.

Дальше помины шли своим чередом. А шли они так. Наперво старухи-плакальщицы, уже обнесшие брусничной присутствующих, вереницей приблизились к старосте. Поклонились. Подали бутыль с ароматной брагой. Староста принял угощение, но пить не стал. Сказал:

– Боги мудры и справедливы. В их воле дать улов, тепло и жизнь. В их же воле наслать густые туманы и отправить в Тень одного из нас. Нынче случилось так, что Хозяйка Тени потребовала к себе сразу пятерых.

Вереница старух охнула на разные голоса, будто слышат новость впервые, а не мусолили ее все минувшие дни. Староста же нахмурился и плеснул алого из бутыли на землю, себе под ноги. Мелкие брызги замарали белоснежное полотно, и Ирга скривилась: для эдаких мерзавцев не белый отрез надобно было нести, а черный. Дабы Хозяйка не разглядела в темноте, кого забирать. Но вслух она, конечно, ничего не сказала. Потому Первак продолжил:

– Супротив воли богов выступать не след. Лишь задобрить их и расчистить путь для душ усопших в нашей власти. Так пусть дорога в Тень будет светла и чиста, как это полотно, а небесный свод встретит новых жильцов сытостью такой же, какой мы их проводим. – Наконец староста опрокинул содержимое бутыли в кружку, нарочно для этого приготовленную. Налил до краев, не жалеючи, хоть Шулла и покачала сурово головой, выпил залпом, крякнул и скомандовал: – Ну, старухи, ваш черед!

Лая с товарками только того и ждали! Не у всякого найдется столько родни, чтобы слезами умыли душу усопшего на прощание, потому на поминки обыкновенно звали плакальщиц – баб, что голосить умели всех больше, а слезливые песни знали все наперечет. И старухи оправдали доверие! Залились так, словно любимых сыновей провожали! То ли запели, то ли заголосили – поди разбери. Царапали щеки, заламывали руки и потихоньку обходили поляну, выхватывая из толпы и втягивая в танок то одного, то другого яровчанина. И так до тех пор, пока каждый не присоединился к змее, приближающейся к белоснежному полотну. Ирга вступила последней. Она шла будто бы и не с яровчанами вместе, а маленько поодаль. Потому что кто-кто, а колдовка расчищать путь для душегубов не собиралась. Но заметил это лишь один Змеелов. Он стоял, скрестив руки на груди и хмурясь. Поминки он не покидал, но и в игрища ввязываться не спешил.

Наконец вереница окружила полотно, и люди один за другим сели в траву. Села и Ирга, сразу безошибочно найдя взглядом свою корзину.

– Да будут живые сыты, мертвые покорны, а Хозяйка Тени довольна, – сказал Первак. – Матушка Жаба! Твое слово!

Верно, чужаку случившееся дале могло показаться жутким. Все до единого яровчане закрыли глаза и набрали в груди воздуха. И на смену людскому пению пришло иное – жабье. Звук скрипучий, горловой, густой... Он словно брал начало не в людских глотках, а в самой земле. Да так оно, собственно, и было: земля с людом в тот миг стали едины. Со всеми, кроме двоих: колдуна, так и не присоединившегося к поминкам, и Ирги, не закрывшей глаза.

«И верно, матушка Жаба, – подумала колдовка, – твое слово. Ты сказала его, не пожелав пускать чужаков к острову, да мы, глупые, не расслышали и провели их сами. Теперь слышим. Я слышу. И исполню твою волю».

Она тихонько, чтобы никто из сидящих рядом не заметил, поднялась. Поймала удивленный взгляд Змеелова и приложила палец к губам. Тот не кивнул, но и шума поднимать не стал.

Шорох травы потонул в гуле, да никто и не рискнул бы поднять веки до окончания песни. Колдовка подошла к полотну и вынула особое угощение из своей корзины. Для такого случая она приберегла самого крупного сазана. И подготовила его как следует: подержала на солнце, чтоб подтух, не отрезала головы, но выколола глаза. Раздувшаяся, уродливая рыбина укоризненно пялилась на Иргу пустыми глазницами. Но колдовке было мало и того. Она швырнула сазана на саван, вынула нож и вспорола рыбине брюхо. Потемневшие внутренности залили белоснежную ткань, смрад поднялся в воздух. Теперь-то Хозяйка Тени побрезгует забирать провонявшие души! Теперь путь их в посмертие так же мерзок, каким был путь жизненный! Теперь Звенигласка не встретится со своими мучителями ни в одном из миров.

Староста Первак сморщился, почуяв запах, но священную песнь не прервал. А Ирга улыбнулась, довольная, и села на место.

Ох, какой поднялся крик, когда жабья молитва завершилась! Как ругались старухи, как понимающе переглядывались староста с Шуллой. Переглядывались, но молчали. А Ирга прижала ладонь ко рту, как сделали другие девки, чтобы не надышаться скверной, и кинулась прочь. И только отбежав за деревья, огибающие поляну за околицей, захохотала.

* * *

Колдовка задумала недоброе – это он понял сразу. А как Ирга стала прятать угощение для поминок да присыпать его опилками, понял, что именно. Но что колдуну яровчане и их обычаи? Ему и до погибших торгашей дела бы не было, кабы не одно: убила их Ирга. Убила... и порадовалась содеянному. Потому Змеелов не отходил от нее ни на шаг. Потому отправился на поминки, а когда все разбежались, за лягушонком вослед. Лишь прихватил с собой так и оставшуюся не распитой бутылку брусничной.

Дневное светило, сполна наглядевшись на людские глупости, собиралось вот-вот кувыркнуться за горизонт, и меж деревьев уже сделалось совсем темно. Дважды Змеелов упускал девку из виду и двигался дальше, доверяя лишь чутью. Когда Ирга растворилась в тенях и в третий раз, колдун остановился. Видно, не судьба догнать лягушонка. Вернуться домой и дождаться ее там. Всего лучше на лавке у стены, куда ляжет и сама рыжуха. А как вернется... Змеелов и сам не знал, чего хочет больше: поймать колдовку или прикинуться, что ничего дурного не случилось, и отправиться домой. Но слуха достиг плеск. И не прикинуться, что почудилось... Колдун пошел на звук к берегу. Там, в зарослях низких ив и раскидистого лопуха, спрятались заброшенные мостки. Почти целиком они потонули в камыше: не зная, не отыщешь. Ирга знала. Силясь стереть с себя рыбью вонь, она полоскала ладони в воде и подносила к лицу. Морщилась и полоскала снова. Наконец решила искупнуться целиком. Бережно сняла очелье и вышитые наручи, скинула сарафан и передник, избавилась от сапожек и предстала перед прячущимся колдуном такой, какой он воображал ее снова и снова с тех самых пор, как парил в бане.

Он рассматривал ее с жадным любопытством, каковое позволительно мальчишке, но уж точно не седовласому мужу. Смотрел – и будто вовсе впервые бабу увидал! Гибкая, плавная, тугая, как струна на гуслях, она острым клинком рассекала озеро, ныряя и вновь показываясь на поверхности. Мелькали то острые напряженные плечи, то мягкие, покрасневшие от вечерней прохлады бедра, то натянутые ступни. С Иргой рядом скользили длинные черные змеи. Она видела их, но не отгоняла и не суетилась: дело привычное. В воде гадюки не жалят, то всем известно, но колдун все одно брезгливо поджал губы.

Змеелов хотел окликнуть колдовку да добавить что-нибудь едкое, чтобы девка смутилась и спрятала наготу, но вдруг понял, что язык себе откусит, если посмеет. Она плыла, словно танцевала, и танец этот завораживал, как завораживает хищная красота дикого зверя. Не отрывая взгляда, колдун опустился на землю под ивой, прижался спиной к стволу.

– Седой дурак, – пробормотал он.

Пересохшее горло хрипело. Промочить бы его свежей ледяной водицей... Да хотя бы умыться, чтобы испарина на лбу не выдавала бесстыдное желание! Он брезгливо покосился на прихваченную бутыль с брагой, но не решился ни пошевелиться, ни даже моргнуть.

– Всемогущие боги... Остановите безумство. Остановите, потому что я... бессилен.

Девка почуяла его не иначе затылком. Замерла, погрузилась в воду целиком, а вынырнула уже лицом к берегу и глядя прямо на то место, где сидел колдун. Навряд она видела его: дневное светило почти опустилось за край неба, а ветви ивы гладили землю, надежно пряча наглеца. Но все ж рыжуха кончила плескаться и поплыла обратно к мосткам. Уперлась локтями в дерево, рывком вытащила тело, плеснула ногами, как бы прощаясь с озером. Вода брызнула во все стороны, капли поймали последние лучи солнца, а Ирга поднялась в полный рост.

«Богиня», – промелькнула в голове у Змеелова крамольная мысль.

А кто сумел бы подобрать иное слово? Дневное светило тонуло позади нее, разливая по озеру зарю, и тело, прекрасное, гибкое, невозможно желанное, купалось в этом свете. По ее коже скатывались капли влаги, и Змеелов подумал, что отдал бы руку, ногу, второй глаз, да целый мир бы отдал, чтобы собрать их губами.

Она наконец заметила его. Дернулась прикрыться, но узнала и, гордо расправив плечи, зашагала прямо к колдуну.

– Ты, – сказала она.

– Я, – кивнул он.

– Не стыдно подглядывать?

Она наклонилась за одежей, но колдун резким бездумным движением дернул край ткани на себя. Дернул прежде, чем успел решить для чего.

– Стыдно, – усмехнулся он. – Представить не можешь, до чего стыдно! – И резко, требовательно приказал: – Повернись.

Ирга вскинула брови то ли от возмущения, то ли от удивления:

– Не все рассмотрел?

– Не все.

Ей бы фыркнуть, послать его куда подальше и рвануть на себя платье... Но колдовка лукаво улыбнулась, выпустила край рубахи и выпрямилась. А после положила ладони на бедра и медленно, рисуясь, провернулась вокруг себя:

– Доволен?

Горло у колдуна свело судорогой.

– Нет. Еще.

Она повторила, на сей раз вскинув руки кверху. Дневное светило напоследок высунулось из-за горизонта – подглядывало. Бледные лучи робко скользнули по коже, а колдун готов был сам сбросить солнце с небосвода, дабы трижды светлый бог не смел касаться его Ирги.

– Что еще прикажешь?

Покорилась или насмешничает? По рыжухе не поймешь, когда уколет крепким словцом. Змеелов проглотил набежавшую в рот слюну:

– Сядь.

Ирга опустилась подле него на колени, послушно положила руки на бедра. Одна коса ее растрепалась, вторая же осталась туго заплетенной. Не дело. Змеелов подался вперед и разобрал медные пряди, осторожно разложил по спине, плечам... Осмелев, огладил грубыми, шершавыми ладонями грудь. Вот теперь точно засмеет!

Щеки ее алели. От холода? От смущения? Посмотри она ему в глаза, он одумался бы. Но Ирга прикрыла веки, и он наклонился к ее груди. Едва ощутимо поцеловал, а после укусил, наказывая ее и себя заодно за творимую глупость. А она запрокинула голову и облизнула губы.

– Ложись.

Она подчинилась.

Вода на ее теле была вкуснее нектара. Он языком собирал капли с ключиц, груди, живота. Бледная кожа покрылась мурашками – замерзла. Как не согреть? И он делал все, чтобы пламень, разгорающийся внутри у колдовки, не потух. Себя самого ломал на дрова, сжигал заживо, лишь бы ей было хорошо.

Когда-то он вырезал из груди и отдал Безлюдью кровоточащий кусок живой плоти, и ничто боле не заставляло его терзаться чувствами. Но в тот миг, в миг, когда Ирга закричала, Змеелову почудилось, что его сердце забилось вновь.

* * *

Он лежал рядом, подперев голову рукой, и не глядел даже – любовался. Откровенно, бесстыдно, жадно. Пальцы скользили от ключицы к груди, касались живота и вновь поднимались к шее. Ирге бы вспыхнуть, поскорее натянуть рубаху да бежать подальше. Такой стыд! Но она лежала пред ним, нагая и беззащитная, лежала и не верила своему счастью.

– Наглец, – сказала она.

А колдун и не думал отпираться:

– Да.

– Небось с самого начала знал, чем дело кончится? – фыркнула рыжуха и засмеялась.

– Не знал. Сегодняшним утром и то не знал.

– А как же сны пророческие?

– Сны... – Змеелов выдохнул свирепо и зло и перевернулся на спину; небо над ними успело рассыпать по темному плащу пригоршню звезд, и они сияли, такие яркие в безлунной темноте, такие нежные, дрожащие и доверчивые, что ком подступал к горлу. – Колдовские сны вечно лишь о беде упреждают. Такое... не привиделось бы и в мечте.

Ирга положила голову ему на грудь, пока еще покрытую коркой ожогов:

– Тебе бы враки сказывать. Складно получается.

– Складно, – повторил колдун отчего-то мрачно. – На диво складно.

Он резко сел, Ирга едва успела отстраниться. Потянулся за разбросанной одежей. И с нею вместе подтянул к себе бутыль, прихваченную с поминок.

– Дай, – тут же потребовала рыжуха.

Змеелов замер.

– Не слышишь, что ли? Дай попить. Что там у тебя?

Он стиснул высокое горлышко пальцами. Со всей мочи, до побелевших костяшек.

– Ты... такое пить не будешь. Крепко.

– Ну давай скажи мне еще, что пить, что есть и под каким платком волосы прятать! – закатила глаза ершистая девка. – Мы с тобой покамест не женихались, чтобы ты мне указывал.

Змеелов вдруг откинул бутыль в сторону. Та упала на бок, выплеснулась на землю багряная сладкая брага. А колдун опрокинул Иргу на спину, стиснул ее запястья и прижал к земле, сам навис сверху, почти касаясь губ:

– А если бы женихались. Если бы? Ты б меня слушалась?

Ирга хотела слукавить, но колдун умен, все одно поймет. Да и себя саму не обманешь. Она сощурилась и ответила:

– Вот еще!

Он отпустил. Сел, уперев локти в колени. Почему-то вдруг ссутулился и словно даже побледнел. Потом подал бутыль:

– Пей.

Брага сладко пахла ягодами и травами. После того, что случилось меж ними, во рту у Ирги было сухо, и она сделала глоток прежде, чем вспомнила слова брата: колдун не пьет браги. Для чего же тогда принес с собою бутыль, терпко пахнущую травами?

Ирга медленно отняла горлышко от губ и спросила не своим голосом:

– Что там?

Змеелов не обернулся.

– То, чего лучше б у меня не было, – ответил он. – Ты ведь весь сундук облазала, все зелья перебрала. Отчего ж не догадалась подменить это? Выкинула бы – я б и не спросил. Обманулся бы. Позволил...

В горле стало сухо-сухо, как становилось всегда, когда колдовка волновалась. Она облизала губы. Затем еще раз и еще, но те иссохли настолько, что начали трескаться. Она хотела поднять руку, пощупать – и не сумела. Локти намертво прилипли к телу: не шелохнуться. Темная ночь посветлела. Сколько себя помнила, Ирга славно видела во тьме, но на сей раз было вовсе чуднó. Ночь стала цветной: плавой^[7], бусой^[8], зекрой...^[9] И громкой! Какой громкой стала ночь! Плеск рыбьих хвостов и смех утопниц, шорох нечистиков в траве и тяжелое размеренное дыхание Змеелова, далекий крик выпи и скрип крачки. Сердце. Ее – колотящееся от ужаса. И его – неслышное. У Змеелова нет сердца, Безлюдью отдал. А она, глупая, все надеялась его отыскать!

Ноги отнялись, но почти сразу стали гибкими и подвижными, кожу стянуло чешуей, а по растрескавшимся губам скользнул раздвоенный язык. И тогда Змеелов наконец повернулся:

– Ты хорошо провела меня. Складно. Я искал, как дурак, гадину по всему острову, ждал, когда она выползет из болота. Но она никогда не выползала из болота – она спускалась в него. Все это время ты была подле меня.

– Что ты такое говоришь?

Ирга подалась к нему, но Змеелов на своем веку поймал множество змей, перехватил и эту. Он кинулся, локтем придавил ей горло. Ирга хотела оттолкнуть, но руки не слушались и все липли к ребрам, словно пытаясь прирасти. Зато хвост, длиннющий змеиный хвост, обернулся вокруг ноги колдуна.

– Пусти...

– Смешно тебе было, да? Смешно?!

Она извивалась под ним, как до того извивалась от наслаждения. Но нынче крепкие объятия сулили не распутную радость, а смерть.

– Скольких ты убила? Только тех, о ком я знаю, или были еще?

Она хотела ответить. Закричать, заплакать, но вместо слов изо рта раздалось шипение.

«Может, и ближе, чем сама думаешь», – сказала волхвица-отшельница про гадину. Да кто ж знал, что так близко надобно искать!

Вот о чем стоило расспрашивать волхву. Та сохраняла человечье обличье наполовину, Ирга же собственный рассудок сохранить не могла. Животный ужас захлестнул ее и придушил сильнее колдуна.

А он нависал над нею, свирепый, грозный и невыносимо, страшно одинокий. И тоже задыхался от тоски:

– Проклятый гадючий остров! Лучше бы я сдох прежде, чем попал сюда!

С этими словами колдун прижался к ее растрескавшимся губам, а Ирга ощутила, каково же колдовство Змеелова на вкус.

Горькое. Кислое. Тухлое. Колдовство Змеелова несло смерть, и на вкус оно было смертью. Сила покинула изменившиеся руки и ноги Ирги. До последнего она смотрела на колдуна, взглядом силилась докричаться. Тяжко, наверное, было кузнецу, лишенному всякой возможности двигаться, запертому в собственном теле. Тяжко. Но не так больно. Его-то обездвижил в драке наглый чужак, а Иргу...

Глава 19

Кручина

– Любимый! Любый! Любый мой!

Звали из темноты, но звали не ее, и Ирга не стала откликаться.

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

Голос звучал знакомо и страшно разом. Неправильно звучал, не так, как дóлжно. Нет, не разобрать! А после и вовсе затих.

Зато стал различим другой:

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Мох под ее гибким телом поднимался и опускался – дышал. Погост всегда дышит. А колдун ходил вокруг, чертя в изумрудном покрывале тайные знаки, и там, где он проходил, в воздух поднимались зеленые искры.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своем праве, иду, зная дорогу. Иду туда и... там и остаюсь.

– Что... Что ты делаешь?

Голос показался чужим, но все же голос, а не шипение. И локти больше не липли к ребрам. Только хвост, длинный, змеиный, так и остался на месте, а кожу на щеках стянуло чешуей. Но что толку от голоса и рук, когда пошевелить ими все одно нельзя под колдуновым заклятием? Лишь говорить и оставалось. Умолять? Или сыпать проклятьями?

– Это не я! Это не могу быть я! Я не змеевица! – крикнула змеевица. Кого убедить силилась? Колдуна? Или себя саму?

Змеелов остановился. Ощупал колючим взглядом ее хвост, кончики пальцев, увенчанные когтями, чешую... В глаза глядеть избегал.

– Кто же тогда?

Ирга хотела сказать про Звенигласку, про платок, засиявший зеленью под волшебным зельем. Про синяки на ногах брата. Но отмолчалась: у нее-то, перестарка, никого в целом мире нету. А у Звенигласки есть сын. Братучадо...^[10] Cоколок... Станет кукушонком, лишившись матери. А ятрова, выходит, и не виновна... Но отчего же тогда светилось пятно на старом платке? Быть может, кто другой хватанул и оставил след? Старый ведь. Поносить его успела и матушка, и... сама Ирга. И синяки... Ирга ведь в самом деле удержать Василька чаяла, в ногах лечь готова была, лишь бы вспомнил, что не только жена у него имеется, но и сестра... Что же? Ложилась? Держала?

– Но я не убивала никого! – быстро сказала Ирга. Сказала – и тут же пожалела.

– Никого?

– Не... Нет, я соврала. Я убила тех четверых в бане. Потому что они заслуживали смерти!

– Купцов было пятеро. И шестой – тот, первый, которого я нашел на этих самых мостках. Скажешь, не ты?

– Не я.

– Если и так... Четверых разве недостаточно? Такие, как ты, не останавливаются. Будет пятый. Будет и шестой.

– Не будет!

– Ты врала мне раньше, врешь и теперь.

– Врала... Но не... Любый мой! Послушай!

Змеелов пополам согнулся от беззвучного смеха:

– Любый?! Вот ты как заговорила?

Ирга и в самом деле прикусила раздвоенный язык. «Любый»! Любый не предал бы, едва косу ей расплетя.

– Я тебе поверила. Никому прежде не доверяла, а тебе...

– Зря, – прервал ее колдун. – И ты мне. И я тебе. Лучше бы так и остались чужаками.

– Лучше бы, – согласилась Ирга.

По ее щекам потекли крупные холодные слезы. Колдун сцепил зубы и отвернулся.

– Седой дурак, – пробормотал он. – Потому ведь ты со мной осталась. Потому ходила след в след, прикидывалась. Чтобы знать, на кого я подумаю. Чтобы заставить меня думать на кого угодно, но не на тебя. Складно... – Он с горечью вспомнил слова Ирги. – Тебе бы враки сказывать.

– Но я не знала! Во снах змей видела... Но не знала!

В глубине болота, под одеялом изо мха, скользнуло нечто быстрое, сильное. Живое. Безлюдье ведь показалось колдовке самую малость. Что за твари обитают в нем на самом деле – неведомо.

Ирга отчаянно закричала:

– Пожалуйста, поверь мне! Я не знала! Я не хочу умирать!

Цепочка тяжелых шагов замкнула круг в третий раз. Мох расступился, из прорех в ночное звездное небо потек зеленый свет. Змеелов остался внутри круга и присел на корточки подле змеевицы. Коснулся ее щеки сухой ладонью, покрытой коркой ожогов:

– Не тревожься. В тебе течет безлюдская кровь, кукушонок. От матери или от отца – того не ведаю, но наследство тебе досталось. Ты отправишься туда, где тебе место. Ты не умрешь, лягушонок. Будешь жить в Безлюдье.

Страшная догадка окатила змеевицу, как ледяной водой после бани.

– А ты?

Он помедлил и тихо-тихо ответил:

– А мне незачем.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! Не смей, слышишь?!

Колдун закрыл глаза:

– Слово мое крепко, воля моя силь...

Звук вышел такой, как если бы кто бросил камень в пустой колодец. А через мгновение отяжелевшее тело вывалилось из залитого изумрудным сиянием круга. Там, за его границей, стоял Василек. Быстро-быстро вздымалась грудь, с лихорадочным блеском в очах сжимал он дубину, коей только что огрел колдуна по затылку. Ирга еще разглядела раздвоенный язык, скользнувший по пересохшим губам брата. А потом болото проглотило ее и сомкнуло пасть.

* * *

«Мир большой, но брат сестру, а сестра брата всегда отыщет и всегда выручит!» – говаривала старая Айра. И он отыскал ее, да что толку? Поздно!

– Ирга!!!

Наперво Василек бросился на колени, ногтями вспарывая мох. Но тот затягивал прорехи, как ряска черные пятна воды, – не подобраться. Бил обломком тонкого березового ствола, коим так ладно приложил колдуна, – попусту.

Ох и давно мучил Василька этот кошмар! Так давно, что, кажется, кошмар он помнил дольше, чем себя самого. В нем Василек спешил по проваливающимся, выворачивающимся из-под ног мосткам. Спешил, спешил, сам не зная, за чем гонится, но всякий раз опаздывал. А потом в этих снах он упирался коленями в пушистый дышащий ковер изо мха и рвал его, ненавистного, на части, но все не мог сладить. На сей раз кошмар поднял его среди ночи и привел на погост – так силен был. Но Василек снова не успел.

– Где ты?! Где?! Отзовись, прошу!

Еще в детстве он решил, что во снах ищет мать. Что ее зовет и все никак не может дозваться. Кто бы знал, что сон пророческий и что въяве все куда страшнее. Не мать Вас терял, давно покинувшую его и позабытую, а сестру. Ту, что всех ближе в целом мире, ту, что с ним вместе плакала по маме, что пела колыбельные и перебирала рыжие вихры, когда он просыпался в поту.

Черная мутная руда болота мешалась с ошметками зелени. Густая, тягучая, она пачкала руки до локтей, щеки и лоб, запекалась, что кровь из воспаленной открытой раны, мешалась со слезами. С головой нырнуть в проклятую топь! Сгинуть вослед за сестрой! Но тут захрипел, приходя в себя, Змеелов.

– Ее нет здесь, – сказал он. – Она в Безлюдье.

Василек обмер на мгновение... и переметнулся к нему. Схватил за грудки – до рези в пальцах, до треска рубахи:

– Верни ее!

Колдун так и повис в руках у Василька, то ли не способный, то ли не желающий давать отпор:

– Змеевицам нет места среди людей.

– Она не...

– Что, так близко подобрался и не рассмотрел хвоста? – усмехнулся колдун.

Рассмотрел... То-то и оно, что рассмотрел. Но не все ли равно, когда родная душа погибает, змеиная она али человечья?

– Верни ее! Верни ее мне!

– Нет.

– Ты ведь любишь ее! Ты на нее смотрел так... так же, как она на тебя! Неужто этого мало, чтобы ее спасти?

– Мало.

Змеелов искривил губы. Не улыбка вышла, а судорога, но Васильку и того достало, чтобы взъяриться окончательно. Он швырнул колдуна наземь, как жертвенную куклу, сшитую из тряпья да набитую мясом и творогом. Швырнул и сел сверху. А потом принялся бить.

Бил до тех пор, пока кулаки не онемели, а кровь, выступившая на костяшках, не смешалась с кровью колдуна.

– Скинул бы ты меня в болото, – прохрипел Змеелов. Из углов его рта струились черные ручейки. – Я бы гнил в топях. Там мне самое место.

Василек замер.

– Ну! – поторопил его колдун. Будто сам желал сгинуть... – Бей, что ты?! Бей! Отомсти за нее и живи дальше спокойно с женой и сыном!

С женой. С сыном... Вас взял Соколка на руки спустя день после появления сына на свет. Взял и заглянул в глаза – чистые, светлые, синие, как у Звенигласки. Как цветок посреди пшеничного поля.

Если он убьет Змеелова, то что увидит в его глазах сын?

– Это ты убийца. Я – нет. Быть тебе на суде!

Все ж еще раз, самый последний и самый сильный, Василь его ударил. И на миг пожалел о решении.

* * *

– Любимый! Любый! Любый мой!

От темноты не разобрать, где верх, где низ. Не стало ни Людья, ни Безлюдья. Только голоса – сотни и сотни, разных и с тем вместе в чем-то схожих. Они шипели, кричали, звенели и звали:

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

– Помогите! – закричала Ирга. – Я здесь!

Весь мир пропал. Не за что было зацепиться, не к чему потянуться.

– Кто-нибудь!

Она плыла в бесконечной темноте, густой, вязкой, холодной. И ничего у колдовки не осталось. Только крики.

– Я здесь! Кто-нибудь...

От гомона отделился один голос – тот единственный, знакомый Ирге и, казалось, давно позабытый:

– Любимый! Любый! Любый мой!

– Мама! Мама!!!

Измененный, шипящий, невозможно далекий, но все же этот голос был ее – рыжей красавицы Бойги, матери кукушат.

– Любимый! Любый! Любый мой! Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

Из темноты проступили мостки – деревянные, малость подгнившие. Местами они провалились, и в прорехи заглядывало черное забвение, а по обеим сторонам от мостков нависала сплошь жаркая, дышащая, живая мгла. Шагнешь в нее – и уже не выберешься, навсегда потеряешь человеческий облик. Лишь узкая скользкая деревянная тропка не давала свалиться в безумие. Ирга оглянулась: позади мостки утопали во тьме. Впереди же клубился белый туман. Невелика сложность выбрать путь! Колдовка двинулась вперед.

Белесое молоко обступило ее, проникло в уши, ноздри и рот. Ирга вдохнула... А выдохнула уже в новом месте – на земле. Незнакомой, непривычно твердой. На Жабьем острове, куда ни сунься, под ногами мягко и влажно, здесь же частой была засуха.

«Большой берег!» – догадалась рыжуха.

А стоило догадаться, проступили и дома вокруг, и деловито прохаживающиеся куры, и высокие, не чета островным, крепкие деревья с узловатыми стволами. И скамья, спрятавшаяся ото всех в зарослях орешника.

– Любый! Любый... – слышалось в шелесте листьев.

Девка – молодая, счастливая, влюбленная... Она сидела, положив рыжую голову на плечо милому и прикрыв глаза. А он сидел подле, и Ирга, хоть не видала его ни разу, узнала:

– Батюшка...

Ей не ответили; ее и не заметили. Оба они: красавица Бойга и тот, чьего имени Ирга не ведала, – были лишь воспоминанием. Далеким... и чужим. Давно потерянным в омуте безумия и найденным юной змеевицей случайно. Осмелев, Ирга раздвинула ветви.

– Что смеешься? Отвечай! – шутливо командовал тот, кому суждено было стать отцом кукушат.

«Красивый», – подумала Ирга.

На деле он не был красив: худощав, долговяз, с выгоревшими на ярком солнце русыми кудрями. Но кто для дочери краше отца? Кудри от него достались сыну, а пальцы, длинные, тонкие, непривычные к тяжелому труду, – дочери.

– Отвечай, – повторил он, – моей будешь?

Бойга смеялась, но тоскливо звучал ее смех:

– Обманешь ведь... Обманешь. Как тех, до меня.

Он вскочил со скамьи, опустился на колени перед рыжей красавицей, поймал ее ладони и прижал к губам. А Ирга впервые увидала глаза отца – зеленые глаза колдуна.

– Не было никого до тебя, душа моя! Всех позабыл, всех до единой! Только ты! Всегда только ты! Всегда!

Туман развеялся, но не развеялось наваждение, каковым связал Бойгу колдун. Такое же точно, каковым безумная Блажа удерживала покойного Азара. Такое, в котором зачали они сына, проклятого от рождения поддельной любовью.

Снова появились мостки. Черное Безлюдье волнами захлестывало размокшие доски. А впереди клубился туман – серый, словно дым на пожаре. Ирга пошла вперед, втягивая его ноздрями.

– Мама?

Новое воспоминание. Чужое, но такое важное. Красавица Бойга, округлившаяся, румяная, – на сносях. Ирга приблизилась к ней и положила ладонь на живот, обтянутый поневой:

– Матушка...

Бойга не ответила. Она глядела сквозь призрак дочери вперед – на приближающийся к покачивающейся лодке берег. А на берегу стоял колдун.

– Душа моя!

Он подхватил ее на руки, закружил, поцеловал у всех на виду: нечего ему стыдиться. Это для бабы позор зачать без мужа и родительского благословения...

Колдун наклонился и поцеловал ее живот. Глаза его сияли. Колдовской, безлюдной зеленью.

И вновь воспоминание развеялось, как дым после пожара.

Мостки под ногами Ирги, дурно скрепленные, распадались, тонули в черноте. Как тонуло и воспоминание, скрытое в черном тумане.

– Постой!

Ирга кинулась в темноту. Кинулась – и упала. Коснувшиеся черной воды ступни срослись. Мостки просели, захлебнувшись пустотой. Но Ирга подтянулась на руках.

Черный туман заполнил легкие.

– Любимый! Любый! Любый мой!

На сей раз она была такой же, какой Ирга запомнила ее: с опущенными плечами, чью усталость не мог скрыть нарядный сарафан, в узорной, вышитой бисером кике, с золотыми сережками в ушах. Бойга толкнула дверь избы, и Ирга вползла в дом отца вослед за ней.

И скорей отвернулась, закрыв ладонью рот.

Колдун, бесстыдно голый, нависал над раскинувшейся под ним бабой. Волосы ее разметались по плечам, прилипли к налитой крупной груди. Колдун лениво отстранился, потянул на себя одеяло, не спеша вытер пах.

– Душа моя, – спокойно сказал он. – Почто ты тут? А дети как же?

Тогда-то стало ясно, кто оставил подарочек кукушатам. Бойга зашипела; черная с золотом чешуя расцвела на висках, щеках и шее. Заместо ногтей на руках появились когти, а ноги стали гибким и сильным змеиным хвостом.

Та, вторая, закричала. Как была потная и нагая, она кинулась к окну, а колдун – к полке на стене, где в горшках и бутыльках хранились зелья. Не добежал: Бойга хлестнула хвостом, смахивая все их разом на пол.

Соперница умерла первой. Легко, если бы кто мог назвать смерть легкой. Тело ее, почти что нетронутое, перевесилось через подоконник, а ветер ласково перебирал белокурые волосы.

Колдун надеялся убежать. Но разве скроешься от разъяренной змеевицы?

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты? Не прячься! Не сбежишь!

Наверное, она по-настоящему полюбила его. И, наверное, была благодарна за кукушат, так и не узнавших отца. И лишь потому, когда нашла, убила его быстро, разворотив когтями грудь.

Ирга потянулась к матери, но, гость в чужой памяти, разве могла она что-то изменить?

– Мама! Матушка! Мама!!!

Отчаянный крик разорвал морок, и на мгновение, на единственное крошечное мгновение Ирге почудилось, что мама услышала ее. Услышала и посмотрела – в глаза, прямо и честно. Но искра разума в том взгляде едва тлела.

Воспоминание, горькое и затхлое, как дым, душило ее – не выбраться. И собственный разум вдруг показался ловушкой. Не проще ли вырваться из нее и остаться навечно плавать в черном мареве, где нет боли и страха, где кутает пушистый туман, где можно нырнуть в спасительное безумие, как... как Блажа. Как матушка. Ведь иногда груз сотворенного становится так тяжел, что нарядный сарафан уже не в силах скрыть усталые плечи.

Но чья-то ладонь крепко сжала спутанные рыжие пряди и выдернула из чужого воспоминания, как созревшую репу из грядки. Ирга заревела медведицей и уткнулась в грудь, не разбирая, чья она. Она рыдала долго-долго, и только темное беспамятство по обеим сторонам мостков то накатывало, соблазняя забыться, то снова отшатывалось, как волны от берега. Когда Ирга подняла заплаканные глаза, старуха волхвица улыбнулась:

– Поплачь, детка, поплачь. Станет легче.

– Зачем ты вытащила меня, старая? Оставила бы там...

Волхва покачала головой:

– Это не твоя память и не твои ошибки. А себя Бойга уже наказала.

– Дай мне забыться! Отпусти, – Ирга потянулась к черноте, заглатывающей мостки, – туда!

Змеиный хвост задумчиво всколыхнулся. Часть его лежала на гнилых досках, а часть проваливалась в черноту. Так вот куда уходил хвост отшельницы! Наполовину человека, наполовину змеи...

Волхва заставила Иргу отвернуться от диковинного зрелища и принялась чесать ей волосы когтями, острыми, как зубцы железного гребня:

– Нет.

– Потому что еще не пришел срок?

Сухие пальцы размеренно скользили по волосам, до сих пор сырым после купания.

– Когда срок придет, решать тебе. Но туда... Туда не суйся, змеевица. Это память тех, кто отринул человеческое. Дадут боги, и ты никогда снова не окажешься здесь. Никогда не будет тебе так больно, чтобы звериное поглотило людское.

– Но мне больно, – всхлипнула Ирга. – Мне так больно...

– Знаю, кукушонок. Я знаю. – Волхва прижала Иргу спиной к своей груди, разобрала волосы на части. – Но ты сильная. И людской крови в тебе много. Ты не поддашься, правда?

– Неправда! Мама не справилась, и я... я тоже не смогу! Я не хочу! Я убила тех торгашей! Змеелов прав: я чудище!

– Чудище, – согласилась волхва. – Но и человек тоже. Потому выбирайся отсюда.

– Отсюда... Из Безлюдья? Змеелов хотел отправить меня туда...

Волхва засмеялась:

– Вот еще! Безлюдье никого не забирает против воли, а ты разве хотела туда попасть?

– Мне было страшно, – призналась Ирга. – И я хотела к маме.

– А мама всегда отзовется. Даже будь она змея.

– Отзовется... – Ирга разинула рот. – Так это... это она убила Костыля! Мне было страшно и одиноко, и... я хотела, чтобы она была рядом!

– Она была. – Волхвица вздохнула. – Но змеиного умишка достало лишь на то, чтобы убить того, кто последним тебя обидел.

– Значит, я могу найти ее?

– Ты не найдешь человека, каковым ее знала. И себя потеряешь, коли задержишься. Так что, будешь выбираться или так и останешься здесь – жалеть себя да мучиться?

Глаза у волхвицы сверкали хитро: старуха уже знала ответ.

– Как?

– А как выплывают из болота?

Позади, справа и слева мостки тонули во мгле, впереди клубился туман. Ирга запрокинула голову:

– Туда?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Ирга облизала губы:

– Ответь мне только, раз уж ты все знаешь...

– Не все. Я знаю лишь то, что знают змеи на острове.

– Змеи в Гадючьем Яре везде, – насупилась Ирга, а старуха насмешливо изломила седые брови. – Ответь, если знаешь. Любовь у них... у Бойги и колдуна... была настоящая?

Волхва помолчала. Быстрый хвост перекатился по мосткам, золотая чешуя сверкнула на ушах. Наконец она сказала:

– А разве есть колдовство, которому любовь подвластна?

– Вечно ты говоришь загадками, – укорила кукушонок.

– Для того в волхвицы и идут, чтобы загадки загадывать да враки сказывать. Учись, я ведь не вечна.

Ирга кивнула. И кинула тело вверх, оттолкнувшись длинным змеиным хвостом.

Глава 20

Беда

Не только у кукушонка выдалась беспокойная ночь. Беда накрыла весь Гадючий Яр, да и саму старую Жабу, вырастившую его на своей спине.

На лодке, что по глупости провел по протокам староста, в самом деле приплыло пять человек. И пятый покинул остров прежде, чем яростная колдовка призвала возмездие на головы незваных гостей.

Пятый носил имя Петро. В отряд его взяли последним, потому гоняли почем зря и сваливали на парня тяжелую работу. К примеру, в одиночку пересечь на лодчонке озеро, добраться до большого берега и показать ожидающим там бойцам дорогу, открытую чужакам добросердечным старостой. А перед рассветом привести их, оружных и готовых к бою, в спящую деревню. А уж пустить стрелы, поджечь соломенные крыши, разворошить сундуки с приданым да намотать на руки косы пригожих девиц – это работа для старших, кто не первый раз с мечом соседа навещает, кто умеет лязгом железа говорить, а не языком молоть и, главное, кто сильнее.

Вышло так, что легкий корабль, покамест не нагруженный добычей, обогнал дневное светило и пристал к берегу прежде, чем продрали глаза самые ранние рыбаки. Когда Ирга, грязная, мокрая и дрожащая от холода, выбралась из трясины на погосте, незваные гости уже постучались в первую избу. Жил в той избе не наделенный большим умом, но крепкий Ладынь с женой и тремя детишками. И если за себя стоять он бы еще подумал, то семью в обиду не дал, костьми лег. А напуганная Палаша с ревущими погодками подняли такой крик, что в стороне не остался весь Гадючий Яр. И пошла битва. Жестокая, бесчестная и страшная.

Как налетает на рыбьи туши стая крикливых галд, так налетели и разбойники на одинокую деревеньку. Рубили, не разбирая, муж, жена али дите малое, зверь али человек. Не собирали бережно добро, чая защититься от голодной смерти, а жгли и ломали. В первой избе никого не оставили. Битва зажила своей жизнью – жизнью могучего зверя, шипящего, орущего, рычащего. Мужики спасали не скот, не монетки, припрятанные в подполе, не снедь. Лишь то, что всего дороже в целом мире, – родичей. Но мало кому довелось, выбравшись из горящей избы, скрыться. Голодная сеча настигала всех от мала до велика – ловила на железные когти, рвала стальными зубами и выла, выла, выла!

Обычно трусливый, Дан оборонял старую бабку с вилами наперевес:

– Ну?! Ходи! Ходи ко мне! Всех положу!

Его теснили к стене сарая, а Лая из-за его спины сыпала проклятьями да швыряла в недругов то поленцем, то камнем – что попадется. Одному угодила в бровь – руда залила половину бородатого лица, скрытого предрассветной тьмой. Лиходей страшно взвыл и кинулся вперед, играючи вывернул вилы из Дановой руки. Р-р-раз! И нет парня. Лишь безвольная туша раскинулась под ногами чужака.

– Матушка Жаба! Матушка! Услы-ы-ы-ышь! – заголосила старуха.

Упала на колени, принялась баюкать любимого внучка. Никогда боле не попросит Дан оладушков, никогда не скривится, отпробовав киселька, коли тот недостаточно сладок.

А разбойникам что? Отпихнули бабку и ринулись дальше – по засеянным огородам, по пушистым грядкам, по сочной зелени, по искореженным телам яровчан, не успевших или не пожелавших покинуть свои дома. Как быть?! Куда бежать?! И все, от мала до велика, бежали к дому старосты. Кто от страха и не разбирая дороги, кто трезво рассудив, что в большом доме и стены крепче. Авось сдюжат, отобьются всем миром! Со всеми вместе, защищая жену с сыном, бежал и Василек. Бежал, самую малость медля, чтобы Звенигласка со спеленутым Соколком не отстала и не оступилась, бежал, тщетно защищая тех, с кем плечо к плечу рос и рыбачил, бежал, размахивая острым крюком на цепи, каким притягивали друг к дружке лодки при надобности. А Петро, самый пугливый в отряде разбойников, мог бы поклясться, что глаза рыжего парня светились страшным изумрудным светом в темноте.

Ирга не застала битву. Она дошла до деревни позже, когда бой уже отхлынул от берега и поутих. Кто-то из душегубов, ослушавшись приказа, ворошил лари, теперь уже ничейные, выворачивал их узорчатое нутро, топтал бисерные пояса и выковыривал, как рыбьи глаза, монетки и камни, показавшиеся драгоценными. Те же, кто явился не наживы ради, а веселья для, вместе с командиром стерегли запертые на засов ворота в дом Первака. Могли, конечно, и так поджечь двор – пустить стрелу с промасленной тряпицей; могли и ворота вышибить, найдись бревно потолще. Но медлили, дожидаясь остальных, хозяйничающих в избах. Яровчане же – скулящие бабы, напуганные дети и мужики, те, кого не положили сразу, – дрожали внутри и возносили молитву матушке Жабе. Авось убережет!

Тот из разбойников, что носил меч богаче прочих и алый плащ с золотой пряжкой, стукнул рукоятью в ворота:

– Эй, староста! Что сидишь? Разве так хороший хозяин гостей встречает?

– Хорошему гостю хороший хозяин рад, – был ответ. Отвечала Шулла. – А тех, кто оружным явился, старая Жаба сама со спины стряхнет!

– Да, староста... – разочарованно протянул разбойник. Он носил имя Пан. – Передали мне, что в твоем доме баба верховодит, да не хотел я верить.

Петро зашептал что-то на ухо командиру, тот деловито кивнул:

– Вот что. Сроку вам до рассвета. Либо ворота откроете да встретите нас достойно, либо, уж не обессудь, гости сами войдут да возьмут, что пожелают. – И добавил вполголоса, чтобы только свои слышали: – Хотя что так, что эдак головы не сносишь.

Разбойники захохотали, а в ответ на их смех из-за ворот донесся плач Соколка.

Вот что увидала Ирга.

Но увидала все это колдовка странно: не своими глазами, а глазами десятков гибких и быстрых существ, замерших в траве, спрятавшихся в сырых тенях, – змеиными глазами. А гадюк в Гадючьем Яре жило немало... Лишь благодаря им, тихим и внимательным, пересекла она деревню, ни разу не попавшись чужакам, и добралась до старостиного двора. Подкралась с той стороны, где стоял глухой тын, подпертый трясиной. Здесь, дабы добыча не утекла, тоже устроились двое – мужики рослые, крепкие, но скучающие. Командира они побаивались и приказам его следовали, но всего больше жалели, что не делят добро с товарищами вместе, а мокнут здесь, лишенные развлечений. Что же, колдовка не так давно четверых положила. Уж с двумя как-нибудь справится.

Она вышла из темноты, не таясь. Улыбнулась одному, после другому.

– Добры молодцы! Пожалейте девку неразумную! – взмолилась она, потянув с плеча рукав. – Не хочу гибнуть с остальными вместе! Отпустите меня, что хотите в уплату требуйте!

Мужикам бы поднять шум да отвести рыжуху к Пану. Но командир был строг, а друзья повеселились куда как лучше, чем братья Нару и Лынок. Разве можно себя не побаловать?

Лынок, высокий, гладко выбритый, мог бы показаться Ирге красивым, не встреть она его в такой час. Брат его был приземистее и грубее, словно из теста слепленный, но смотрел так же – влажно и голодно.

– А ты, девка, никак заплутала? Твои все вон, у старостиной жены под юбкой прячутся, – прыснул Лынок. – Не успела?

– Да она нас увидала и решила задержаться! – подхватил Нару.

– Вольнó вам шутить, добры молодцы, – попеняла Ирга. – Не хочу я умирать со всеми вместе... Не губите, молю! Отпустите меня по болоту прочь, а уж я вас отблагодарю!

Рубаха скользнула вниз, обнажая грудь, – у мужиков ум за разум зашел: все мысли перепутались да закипели вместе с кровью.

– Пан услышит – головы нам снимет! – прошипел Нару.

– А мы тихохонько! – ответил Лынок, скидывая телогрею и стеля ее на мокрую землю. – Мы же тихохонько, верно, девка?

Ирга потупилась. Тут бы смущенно зарумяниться, но от злости рыжуха вечно бледнела... Она ответила:

– Как прикажете, добры молодцы... Только не губите...

Лынок приглашающе похлопал по телогрее, и Ирга подошла, опустилась меж мужчинами. Грудь ее, мягкая, высокая, белела во мраке. Хоть и боялся больше брата, а первым полез целоваться Нару. Грубо и больно смял девкино бедро, поспешил задрать юбку. Ирга распахнула рот, позволяя целовать себя глубже...

Не зря волхва гнала колдовку из темного беспамятства, где в единое целое соединились разумы всех змей на острове. Страшным было то место, пропитанное животным неистовством. Но все ж, побывав в нем, Ирга унесла с собою знания, каковые старуха стремилась от нее скрыть. Колдовка подозвала звериное нутро, как осторожного кота, впустила в свою голову... и ощутила, как человечьи зубы сменяются пропитанными ядом змеиными.

– Ай! Кусается, курва! – пожаловался Нару.

– Это я случайно! – оправдалась девка и сама кинулась целовать второго брата.

Ох и быстр яд змеевицы! Прежде чем Лынок завершил поцелуй, Нару свалился. Ни единого звука не издал, а на губах, измазанных ядовитой белесой пеной, навсегда застыла улыбка. Лынок рванулся... Но яд, бегущий по жилам, не остановить. Он лег рядом с братом. Так и остался с бесстыдно приспущенными портками. Найдут товарищи – на смех подымут и не станут оплакивать.

Подкопав бревнышко частокола, во двор Ирга скользнула ужом. А уж как плакала, как обнимала брата, как баюкала Соколка и целовала Звенигласку, радуясь, что семья уцелела, того не стала бы рассказывать никому. Но рассвет близок, а с ним вместе приближалась битва, что яровчанам было не пережить.

Ирга спросила:

– Где Змеелов?

– Ему в болоте гнить самое место... – прошипел Вас.

– Ты его?!.

– Куда мне... – Вас махнул рукой. – Стоило бы там и утопить, когда я увидал, как он тебя... – Брат понизил голос: – Я, как хвост разглядел, ополоумел... А после – раз! – и нет тебя... Думал, убью супостата...

– Так что же, убил?!

– Да дурак я сердобольный! Морду набил и сюда приволок. Судить. Сказал нашим, что он тебя... Только про хвост умолчал. Что же это выходит, Ирга?.. – Василек крепко обнял сестру и прошептал: – Костыля в самом деле ты в Тень отправила?

В другое время Василек куда как больше гневался бы на сестру. Но нынче, сам отведав вражеской крови в битве, едва на ногах стоя, он разве что дивиться мог, да и то самую малость. Быть может, Костыль вовремя утек в Тень: не застал злодейства, настигшего Гадючий Яр.

– Не я. Но Змеелов того не знал. Так где он?

Василек перевел дух и украдкой смахнул каплю пота, выступившую на виске. Все ж сестра не убийца! Счастье, что не знал про пожар и сторожей...

– Да в пристройке... Мы ему маленько кости помяли. Уж не знаю, жив ли. Да и на что он тебе сдался?

– А на то, – Ирга отстранилась и скрестила руки на груди, – что если кто нас от душегубов и избавит, то только он. Так что молись Жабе, Вас, чтоб вы ему не все нутро отбили!

* * *

Маленько Ирга все же слукавила. А впрочем, лукавство, как видно, было у нее в крови – от отца. В самом деле, кто лучше сможет избавить от разбойников, чем колдун, привыкший драться и охотиться, знающий, по его же словам, как любую беду отвадить? Но того больше Ирге хотелось поговорить со Змееловом. Станет ли убеждать его, что колдун ошибся и зазря едва не погубил кукушонка? Навряд. Ведь Змеелов оказался прав: после четырех убитых последовало еще двое. Значит, смерти на том не кончатся. Хотелось иного: взглянуть в его глаза – слепой и зрячий – и молвить...

Ирга помялась на пороге пристройки. В прошлый раз, когда она вошла сюда, четверо купцов отправились на тот свет. А и поделом! Нынче же она шла не забирать жизни, а спасать.

Колдовка толкнула дверь.

Он висел у стены. Веревка, одним концом закинутая на балку под потолком, вторым врезалась в его запястья до черных синяков, но Змеелову не было до того дела. Он не искал удобного положения, не пытался встать или хоть маленько уменьшить боль. Он будто нарочно множил ее, поднимая низко опущенную голову для того лишь, чтобы удариться затылком о дерево. Найдись силы – проломил бы череп. Но сил у Змеелова уже не было. Ни колдовских, ни каких-либо еще. Он висел у стены так, словно не суда ожидал и не казни даже. Ожидал он лишь смерти.

Тихонько скрипнули петли. Ирга вздрогнула и шмыгнула внутрь, прикрыв за собою створку. Едва просочившийся в сарай свет снова померк, но змеевица и без него видела и лежаки, на которых еще несколько дней назад спали разбойники, и бадейку с чистой водой в углу, и колдуна, и шрам на его груди против сердца. Она медленно пошла вперед. Змеелов и не подумал поднять веки. Верно, витал где-то там, где проще свалиться в безумие, чем сохранять ясность рассудка. Ирга тоже побывала там...

Змеелов шагнул на берег Жабьего острова, будучи покрытым многими шрамами, а Гадючий Яр наградил его новыми: ожогами от пожара, синяками и сломанными ребрами от крепких кулаков Василька. А может, после и еще кто добавил, вспоминая былые обиды...

Ирга приблизилась к колдуну. Змеевица – и ее добыча. Во рту стало горько: снова выступил яд. Быстрый язык ощупал заострившиеся зубы, но змеевица приказала им исчезнуть. Мать, рыжая красавица Бойга, убила предателя, и кто бы посмел ее в том обвинить? Убить того, кто Ирге сердце из груди вырвал да растоптал, – это ли не благо?

Она ласково коснулась его щеки, стирая грязь и запекшуюся руду. Как жалок, как слаб он был... Неужто тот самый колдун, в чью сторону яровчане дышать боялись? Ноздри Змеелова встрепенулись, на висках и шее забились жилы; он втянул воздух и открыл глаза.

– Я мнила тебя пылающим костром, – сказала Ирга, – а ты лишь дымящиеся угли.

– Ир... га...

Сколько он не пил? Ночь? Больше? Губы колдуна обложило жесткой коркой, она лопнула и закровила, стоило ему заговорить.

– Я, любый мой. Почто ж ты меня предал? Почто бросил?

Можно убить его быстро. А можно пустить кровь и смотреть, как гаснет свет в глазах – в зрячем и слепом.

Колдун нашел в себе силы искривить рот:

– Что смотришь? Думаешь, сразу меня убить или помучить?

– Думала по роже тебе дать, – неожиданно ответила Ирга, – да места живого не нашла.

Поймала его лицо в чашу ладоней и крепко прижалась губами к губам. Когда она отстранилась, Змеелов протянул с ненавистью, замешенной на восхищении:

– Колдовка...

Ирга поправила:

– Змеевица. – И добавила: – А ты... дурак!

– Знаю, – хмыкнул он. – Как ты спаслась?

Змеевица подбоченилась:

– Я родилась на Жабьем острове. И уж из болота выбираться обучена.

Большими уверенными шагами она пересекла сарайчик, скинула крышку с бадейки и набрала воды в пригоршни. Вернулась и поднесла ладони ко рту Змеелова:

– Пей.

– Чего ради?

– Чтобы ты, дурень, не подох!

Он хотел возразить, но водица остудила горящие от ссадин губы, а колдовство, чистое, сладкое колдовство, что давало Змеелову силы все дни на острове, пощекотало теплыми лучами, и он сдался. Когда его губы прильнули к опустевшим горстям, Ирга сказала:

– Принесу еще.

– Нет! – Нежданный порыв смутил колдуна, но он все же попросил: – Постой так... Еще...

И снова уткнулся лицом в ее руки, как верный пес.

Ирга отняла ладони и молвила:

– Я зла на тебя не держу.

– А стоило бы.

– Да... Но не буду. И не скажу, что ты ошибся. Потому что после тех четверых я в самом деле убила снова. И убью еще, чтобы защитить родных. Матушка тоже защищала меня. От слез и обиды. От целого мира. От всего, от чего должна мать уберечь свое дите. Жаль только, что попался ей Костыль. Уж он-то мне точно навредить не мог.

– Матушка... – прошептал Змеелов. Откинул голову назад, ударившись о стену так громко, что пошел гул. – Конечно, это была не ты, а твоя мать. Ну я дурак...

– Дурак и есть, – согласилась Ирга. – Но пожалеть себя и позже можно. А нынче времени не осталось. Ты говорил, что любую беду отвадить можешь, – так докажи. На острове чужаки. Все выжившие схоронились у старосты, но с рассветом перебьют и их. Хочешь искупить вину? Тогда придумай, как нам победить.

Змеелов изломил брови, и на миг Ирге почудилось, что не было меж ними ни запретной близости, ни предательства. Одна лишь глупая ошибка, что через день забудется. Колдун фыркнул:

– Кто сказал, что я собираюсь искупать вину?

– Я сказала! – отрезала Ирга. – Потому что иначе прямо тут тебя придушу! Ну? Поможешь или нет?

Колдун напоказ вздохнул:

– С вами спорить себе дороже...

– Со змеевицами? Колдовками?

– Да с бабами.

* * *

Пока Ирга говорила со Змееловом, у Василька с Перваком тоже вышел непростой разговор. Признаться, когда разбойники на пороге, всего меньше старосту заботили разборки местных, а колдуна, что уж греха таить, он уже мысленно считал частью Гадючьего Яра. Но и оставить без внимания случившееся нельзя. Отозвав Василя в сторонку, Первак поймал его за ухо, как нашкодившего пацана, и прошипел:

– Это мне что еще такое?! Ты разве не клялся, что своими глазами видел, как колдун сестру твою утопил?! И что же?! Пришла живая и здоровая!

– Не потонула потому что, – отбрехался Василек. – Ай! Больно! Пусти ухо!

– Мы из-за твоего навета едва человека насмерть не забили, а ты тут шутки шутишь?! Отвечай, чем колдун тебе не угодил!

Неясно, как бы дело кончилось, но тут вмешался сам колдун. Опираясь на Иргино плечо и сильно хромая, он вышел из пристройки и направился к старосте.

– Рожей не вышел, вот мне все ее подправить и норовят, – пошутил он.

– А ты вообще не лезь, не про тебя... Ой! – Первак запнулся и посерьезнел, а после поклонился и виновато попросил: – Не серчай, колдун. Мы, яровчане, на расправу скорые, а ты особо ни с кем добр не был. Вот и...

Змеелов отмахнулся:

– То дело прошлое. Лучше скажи, что за гости к нам пожаловали, чего хотят и чем оружны.

Колдун слушал Первака серьезно, не перебивая и насупив брови. Однако без толку: разглядели яровчане мало, а что разглядели, то со страху додумали, вражды ни с кем не водили, а чего ждать от разбойников, не знали. Одно было ясно: выступать с битвой смерти подобно. Мужики, кто мог дать отпор неприятелю, либо полегли на берегу, либо доковыляли до старосты раненые, а от баб и детей толку чуть... И в обратном колдуна не смогли убедить ни рвущийся за ворота Василек, ни бабка Лая, готовая до последнего вздоха мстить за любимого внучка.

Наконец Змеелов сказал:

– Наперво я пойду один. Поглядим, до чего договориться сможем. Небось колдуна они среди вас не ждали.

И, не тратя время попусту, развернулся да пошел. Так легко и просто, будто к окошку – проверить, не сбежала ли со двора курица. Ирга догнала его на полпути, поймала за рукав.

– Мы будем колдовать? – спросила она.

Змеелов поглядел на нее странно и не ответил.

– Я говорила с волхвой, – не унималась Ирга, – я теперь многое умею! Хочу – ядом плююсь, хочу – змеиными глазами гляжу. А если покумекать...

Она лепетала и лепетала, а колдун мрачнел. Наконец разомкнул узкие губы:

– Нет. Ты останешься здесь и никогда, слышишь! – Он сжал плечи Ирги. – Никогда больше никого не убьешь!

Змеевица сощурилась:

– Враги явились на мой остров. В мой дом. Думаешь, в стороне стоять стану? Я просила у тебя помощи, совета, быть может. А ты что удумал?

– Тебя спасти.

Колдовка резко вывернулась из его ладоней.

– А может, меня и не надо спасать! – крикнула она. – Может, тебя самого... Куда ты один пойдешь?! Проиграешь ведь!

Змеелов искривил рот и на миг поглядел в небо, пока еще затянутое плащом Хозяйки Тени. Серебряные звезды на нем побледнели: то души умерших отворачивались, не желая глядеть на творящееся пред ними бесчинство.

– Небесные пряхи умеют шутить, – сказал Змеелов. И, помолчав, добавил: – Я уже проиграл. Проиграл тебе, ляг... маленькая змеевица.

«И хотя бы уйду достойно», – мог бы досказать он. Мог, но не стал. Потому что рыжая колдовка ершиста и упряма донельзя. Потому что наверняка помешает ему и придумает, как еще победить врагов. И потому, что Змеелов слишком слаб, чтобы воспретить ей.

Он коснулся кончиками пальцев ее щеки. Невидимые простому глазу, но ощутимые для колдуна змеиные чешуйки оцарапали кожу. И как это раньше он их не заметил? Не хотел? Пальцы скользнули к подбородку и погладили шею. Да уж, колдун, змеелов из тебя не вышел! Он прильнул к ее губам, в последний раз напитываясь силой и теплом. А Ирга, та, кого он едва не лишил семьи и дома, едва в мрачное Безлюдье не отправил, ответила на поцелуй.

Змеелов оторвал себя от рыжего кукушонка и зашагал к частоколу, стараясь хромать как можно незаметнее. Прислонился лбом к воротам и долго стоял, то ли прислушиваясь, то ли магича. Наконец попросту гаркнул:

– Эй, кто там? Старшего кликните.

Из-за ворот раздался смех:

– А тебе зачем? Рассвет близок, скоро так и эдак с Паном повстречаешься.

Новый взрыв шуток и хохота Змеелов переждал. Ответил, лишь когда стало тихо:

– Вы ведь на нашу землю как торговцы явились. Ну так давайте торговаться. Змеелов найдет, чем заплатить.

На сей раз никто не смеялся. Одно дело – напасть на спящую рыбацкую деревеньку, совсем иное, если в деревеньке живет колдун, да не абы какой.

– Ладно уж. Будет тебе старший.

Ясно, пришлось подождать. Не для того Пан стращал всех без разбору – и своих, и чужих, чтобы по первому зову бежать к какому-то колдуну, будь он хоть сотню раз Змееловом, о котором враки сказывают. Но все ж любопытство победило, и Пан приблизился к воротам. Он сел на землю, оперся спиной о пропитанное утренним холодом дерево, подогнул одну ногу: рассветом любуется, только и всего. Но меч Пан взял тоже. Отстегнул ножны и положил рядом, чтобы, случись что, не пришлось тянуться. И тогда только заговорил:

– Колдун, значит.

Змеелов стоял по другую сторону ворот, не позволяя себе сесть. Мало сил в нем осталось: сядет – не подымется.

– Выходит, что так, – ответил он.

– Змеелов? Неужто тот самый, про которого бабы врут?

– Чего про меня врут, того не ведаю. Но навряд сильно приукрасили. Тебя-то как величают?

– Паном. И обыкновенно сразу после низко кланяются.

– Целую землю, – хмыкнул колдун, не шелохнувшись.

Пан не был глуп. Глупцы в старших ходят редко и недолго. Горд без меры и падок на золото. Но того больше Пан любил хорошую битву, когда правого и виноватого выбирают не люди и не боги, а одна лишь сверкающая сталь. Упускать эдакое веселие он не собирался ни за какую плату. Однако поторговаться с самим Змееловом кто ж откажется?

– И ты, стало быть, за этих... деревенских.

Змеелов подумал и ответил:

– Я, стало быть, за них. Я один из них.

Пан опустил ладонь на рукоять меча, погладил засаленную кожаную оплетку:

– Давно ли?

– Недавно, – честно ответил Змеелов. – Потому предлагаю тебе разойтись миром. В Гадючьем Яре есть колдун, стало быть, твоих людей поляжет немерено, даже если наши полягут все. Стоит ли оно того?

Пан подкрутил усы и поправил на высоком лбу тесьму, удерживающую волосы, чтобы не лезли в глаза в битве.

– А кто сказал, что я радею за своих людей? Полягут эти – наберу новых. Не трать силы почем зря. А того лучше переметнись к нам. Авось и тебе достанется монета звонкая да девка красная. Что, Змеелов, сказывай, присмотрел себе девку на острове? Небось потому себя яровчанином и мнишь?

На это Змеелов не нашел, что ответить. Потому что Пан был неглуп, и он был прав. Вот только сама девка навряд позволит еще раз косы ей расплести после того, что меж ними случилось. Сотворить для нее хоть что-нито хорошее, чтобы в памяти остались не только страшное заклятье с изумрудным колдовским кругом, и сгинуть – это ли не благо?

Пан протянул:

– Вот оно что... Слушай, колдун. От четверых людей, что я отправил в Гадючий Яр, вестей нет. Думается, как и их самих. Сказать по правде, невелика потеря, но и оставить их без отмщения я не могу. Так что, если ты пришел обещать мне ярмо или откуп, зря стараешься. Яровчане от нас только кровью откупятся. Забирай свою бабу и давай к нам. Вот мое слово: ее никто не тронет. Остальных – положим.

Все силы, что вернулись к Змеелову на острове благодаря колдовке, сгинули в пожаре да Безлюдье. Колдун умирал, как умирал, впервые ступив на Жабий берег. И, верно, стоило послушать Пана, чтобы спасти хотя бы лягушонка...

– Слову твоему верить можно?

Мозолистые пальцы Пана сомкнулись на рукояти меча: капкан захлопнулся.

– А как же!

Вот только капканы выставили оба: и разбойник, и колдун.

– Тогда не лучше ли выйти грудь на грудь? – предложил Змеелов. – Рассказали мне, как твои люди вели себя в деревне. И сейчас я послушал достаточно. Ты ведь не наживы ради привел сюда корабль. Только ради битвы. И я предлагаю тебе битву, каковой боле ты не найдешь нигде. Предлагаю сразиться со мной, один против одного. Без колдовства.

Давненько Змеелов не брал в руки меча... С тех самых пор, как рассек надвое женщину, что называл женою. И всего меньше желал вновь ощутить тяжесть стали в руках.

Зато Пан меч не выпускал столько, сколько себя помнил. И от боя отказываться не привык.

– Добро. Победишь меня – уберемся восвояси. Нет...

– Я не проиграю, – перебил Змеелов. И шепотом добавил: – Не тебе.

Глава 21

Сердце

Они вышли на Медячок аккурат с рассветом. Пан – рослый, мышцатый, румяный, с русыми кудрями, стянутыми в хвост и перехваченными тесьмой поперек лба. И Змеелов – хворь ходячая: хромой, кривой, тощий, покрытый ссадинами да ожогами. Пан не сразу и понял, что качающийся от ветра калека и есть его противник:

– Колдун, ты?! Шутишь никак! Да с тобой драться – курам на смех!

Но Змеелов покрепче ухватил рукоять кривого меча, пожалованного старостой, – единственного дельного оружия, что нашлось у яровчан.

– Сначала победи, потом хвались. И повтори при всех, что уберетесь с острова. Если не отрекаешься от своего слова, – добавил Змеелов, повысив голос.

Пан заскрипел зубами:

– Ты не сдохни только раньше, чем я тебя приложу! Что ж, люди, слушайте. Если этот кощей меня убьет... Да что уж! Если хоть поцарапает, сражаясь честно и не ворожа, то Гадючьему Яру жить!

Поразвлечься зрелищем собрались едва ли не все лиходеи: сгрудились вокруг Медячка, теснились и толкались, выбивая себе лучший вид. В ответ на речь Пана несогласно загудели, но слово командира – закон. Пусть даже все остальные законы, людские и божеские, они отринули.

Дневное светило облило золотым светом травы, расплескало лучи по утоптанной земле, поцеловало острую сталь и отразилось в зеленых глазах колдовки, неотрывно следящей за действом и до белых костяшек стиснувшей руку брата. По другую руку от Ирги стояла Звенигласка – решительная и строгая. Соколка она доверила Шулле, потому то и дело озиралась и порывалась укачивать воздух. Лишь они трое с колдуном вместе вышли за тын: семья. Остальные яровчане выглядывали из-за ограды, не рискуя покинуть мнимую защиту старостиного двора, или прильнули к щелям меж бревен. Колдовку же Змеелов не переспорил и лишь велел ей держаться поближе к частоколу и не отпускать рук брата и ятрови.

– Задумал что-то... – попеняла рыжуха.

Он не отпирался:

– Всегда что-то задумываю.

После перекинулся с Васильком парой слов наедине и больше к Ирге не подходил.

Перед тем как поднять оружие, Змеелов повернулся к кукушатам. Коротко кивнул и... улыбнулся. Ирга улыбнулась в ответ и одними губами произнесла: «Возвращайся».

Змеелов не ответил.

Высоко в светлеющем небе встретились два хозяина этих земель: среброкрылый олуп и когтистый вожак галд. Столкнулись грудь в грудь, истыкали облака вырванными перьями, разошлись. Покружили, присматриваясь один к другому, – и снова в бой! А на земле птичьему крику вторил лязг мечей. Еще круг – и новый удар. Бескровный, звонкий, жуткий в утренней тишине.

– Ты меч-то в руках держал когда-нибудь, колдун? – насмехался Пан.

Змеелов тихо ответил:

– Да. В руках – держал.

В самом деле, был он не лучшим мечником. К чему колдуну меч? Но за свою землю кровь пустит и обычно мирный олуп, и мужчина, отрекшийся от стали много лет назад.

Сначала Пан примеривался, ожидая хитрости от противника. Сил вкладывал в удары едва-едва, только припугнуть, не ранить. Но Змеелов выпады принимал неумело, а отбивал из рук вон плохо, дважды и вовсе рукоять едва не вывернулась из жмени. И Пан осмелел. Заходил то справа, то слева и уже не бился – рисовался на радость соратникам! Те подались вперед, ближе, ближе! Не упустить, как старший в очередной раз влупит яровчанину, как шлепнет клинком плашмя поперек спины – унизительно и дерзко. Колдун сражался как умел. А умел он дурно...

– Где ж ты эдакий меч добыл? – насмехался Пан. – Попросил бы, мы бы тебе хороший дали, а не погнутый!

От этих слов Первак, тоже неотрывно следящий за битвой, запунцовел. Кривой шляховский меч в самом деле для рукопашной не годился. То ли дело рубить сплеча, сидя в седле! Самому старосте изведать радость битвы не довелось, но дед сказывал... И староста берег оружие, как умел, в память о далеком предке. Но что толку от того колдуну, обливающемуся пóтом на Медячке?

– Не гневил бы ты добрую сталь, – сощурился против восходящего солнца Змеелов. – Лишь боги свидетели, скольким она сняла головы.

Пан играючи крутанулся и вжикнул клинком снизу вверх. Старенький кривой меч заплакал, зажаловался хозяину, стальная крошка брызнула во все стороны.

– Ты ведать не ведаешь, что такое гнев стали, – сплюнул на священную землю Пан. – Дай-ка я покажу.

Новый удар, уже нешуточный, обрушился на Змеелова, и кривой меч зарылся в землю. Ирга вздрогнула, но сдержала крик. Змеелов хитер, он не вышел бы драться, не просчитав все наперед. Зря только с нею не поделился, уж тогда бы они вдвоем...

– С-с-с... Ирга!

Опомнившись, рыжуха ослабила хватку, и Василек, которому она едва пальцы не отжала, перевел дух.

– Он справится. Он же Змеелов! – ободрил брат.

Ирга кивнула, не вслушиваясь в слова. Все ее существо было на Медячке вместе с колдуном. С тем самым, что едва жизни ее не лишил, что расплел косу, а после обманул, что отворачивался, наверняка пряча отвращение во взгляде... Что стал дороже всех в целом мире! С ним вместе она припадала на больную ногу, с ним валилась наземь и наново поднималась, с ним цедила ругательства сквозь зубы, с ним скалилась, отвечая противнику усмешкой на издевку.

– Нет, колдун, это не дело. – Пан предплечьем поправил повязку на лбу, почти незаметно сползшую. – Ты мне обещал хорошую битву, а сам возишься, что щеня у мамкиной титьки! Быть может, твоя баба пляшет бодрее тебя? – Он повернулся к Ирге. – Ты, рыжуха! Верно, за тебя он сражается? Или все же за синеглазку?

Ирга стиснула зубы, безмолвно выдавая себя, и Пан удовлетворенно кивнул:

– За тебя...

Стоило Пану обратить взор на лягушонка, в Змеелова будто силы вдохнули. Он взвился, развернулся и прыгнул, замахиваясь.

Но где среброкрылому олупу победить галда, коли у одного лишь отчаянный крик, а у другого стальные когти? Пан утек в сторону, как лесной кот. Так ловко, как и не ждешь от воина широкоплечего да мышцатого. Однако ж смог. Разбойники восторженно загудели, взяли в тиски Медячок, почти вылезая на поле брани. Кривой шляховский меч сверкнул на солнце и улетел высоко в небо, царапнул посветлевший свод, сделал дугу и понесся обратно к земле. Прежде чем острие его вонзилось в землю, Пан обошел Змеелова, завалил наземь и легко коснулся клинком шеи. Будь у колдуна сердце, верно, оно забилось бы птичкой... Но рассекать нить, что отмерили Змеелову небесные пряхи, Пан не спешил. Все ж дюже он любил веселый бой.

– Не развлек ты меня, – покачал головой разбойник. – Верно, стоило не тебя звать на битву, а бабу твою. Что, рыжуха, пошла бы?

Ирга ответила тихо, и слова драли пересохшее горло, а губы трескались, больше напоминая змеиные, чем человечьи. Но никто того не разглядел.

– Если убьешь его, я вскрою тебе горло и заставлю глотать собственную кровь.

Пан одобрительно кивнул:

– Вот каков должен быть боец, колдун. – И вновь обратился к кукушонку: – А если не убью? Что выпучилась? Спрашиваю, что сделаешь, если отпущу задохлика?

Взгляды Змеелова и Ирги встретились. Его – предупреждающий. Ее – отчаянный. Верно, стоило все же рассказать рыжухе, какую хитрость задумал Змеелов. Потому что по всему выходило, что не было у него никакой задумки... Ирга облизала пересохшие губы:

– Все.

Не будь у колдуна уже вдоволь седых волос, после этих слов их бы прибавилось.

Пан же надавил на меч, и из крошечной пока раны на шее поверженного проступила черная руда.

– Тогда выходи сюда и покажи, как тебе дорог этот дохляк. Хоть нормального мужика попробуешь. – Пан легонько хлопнул себя ладонью промеж ног. – А я не понравлюсь, так мои парни подмогнут! Найдешь, из кого выбрать!

Лиходеи загоготали, а всех громче и старательнее смеялся Петро, силясь заслужить одобрение старшего.

Что же, у змеевицы имелся подарочек для тех, кто жаждет ее ласки. Унижения ей до конца жизни хватит, ну да к насмешкам она уже привыкла. К тому ж выпусти Ирга клыки пред всей деревней, навряд жить ей придется долго.

– Ладно, – сказала она. – Ладно.

Но выйти вперед не успела: Василек вцепился в одну руку, Звенигласка в другую.

– Сдурела?!

– Серденько, одумайся!

Улучив мгновение, Змеелов подался вперед. Клинок вспорол ему шею сбоку, хлынула кровь, но колдун, обрезая пальцы, подтянул к себе кривой шляховский меч. Ударил по клинку противника, качаясь, встал в полный рост и ударил снова. Пан растерялся, оступился, пропустил, когда лезвия в очередной раз столкнулись, а одна ошибка повлекла за собою следующую. Змеелов коротко выдохнул и саданул врага под коленом. Ткань портков разошлась, окрасилась алым. Пан вскрикнул и лег, а Змеелов приставил меч к его груди и, свободной рукой зажимая рану, крикнул:

– Все! Я пустил ему кровь! Сдержи слово, Пан! Убирайтесь прочь!

Руда – черная и алая – с лихвой напоила мирную землю Медячка. Русые волосы лиходея прилипли ко взмокшему лбу, перечеркнули исказившиеся черты. Не бывать проигрышу из-за эдакой глупости! Он гаркнул:

– Он колдовал! Змеелов колдовал! Он первым нарушил слово!

Бойцы кинулись к командиру – выслужиться перед старшим и добить колдуна. А кто из них двоих обманщик, то никто выяснять не стал. Змеелов успел бы из мести пронзить грудь чужака, но заместо того отбросил шляховский меч в сторону, ведь вовсе не клинок был настоящим его оружием. Сделалось ясно, какую уловку напоследок приберег Змеелов. Он растянул губы в улыбке – и жуткой же она была! Такой, что Пан, позабыв об увечье, шарахнулся и на локтях отполз подальше. Но некуда бежать! Добыча попала в силки!

Змеелов отнял окровавленную руку от шеи и, встав на одно колено, опустил ее на землю.

«Мое колдовство отнимает жизнь; твое дарует», – сказал он как-то кукушонку.

Ходят враки, что рожден он самим туманом. Что мертвый глаз его видит Безлюдье, а сердце, скованное железом, не гонит по телу горячую руду. Что ходит он по свету неприкаянный, и во всяком селе, где заночует, скоро сбивают похоронные короба. Все оттого, что едва коснется кого, так тот падает замертво.

Самая жизнь покидала всех и все, до чего дотягивалось заклятье Змеелова. Иссыхали травы, навечно замирали бабочки и жуки. И разбойники, ринувшиеся к командиру, падали, лишенные возможности шевелиться. Но Змеелов продолжал ворожить, отнимая у лиходеев не только движение, но и жар из руды, воздух из легких, свет из глаз. Змеелов колдовал в последний раз, и колдовал он страшно.

Ирга вцепилась в ладони Васа и Звенигласки. Вот отчего нельзя приближаться к Медячку! Вот отчего нельзя отнимать руки от беззащитных брата с ятровой! Сила кукушонка, доставшаяся от отца, от рождения была противна Змеелововой. И лишь она могла противостоять колдуну.

Сначала умер Пан. Пропал румянец со щек, увяли осенними листьями мышцы, сморщилась побелевшая кожа. Затем пропал блеск из глаз. С главарем рядом лег Петро, так и не переживший свое первое сражение. Споткнулся и завалился навзничь третий боец, за ним четвертый и пятый. Как выпитые пауком мухи, усыхали тела тех, кто покусился на Гадючий Яр. Они корчились и хватали за лодыжки своих же, как когда-то, повинуясь заклятью, мертвый Костыль схватил Иргу. Но если паук насыщается страданиями жертв и набивает брюхо, то Змеелов слабел. Глаза его ввалились, как у покойника, тени под ними стали глубоки, что глазницы в черепе. Краска ушла из тонких губ, обнажились зубы, заострились скулы.

– Он умрет, – поняла Ирга.

Но Василек ее ужаса не разделил. Лишь виновато опустил голову.

– Ты знал?! Знал!

Брат переступил с ноги на ногу. Змеелов в самом деле открыл ему правду перед битвой. И это не Ирга его – это Василек держал сестру крепко-крепко, чтобы не вырвалась и не помешала. Потому что Змеелов собрался избавить Гадючий Яр от чужаков. От всех. И от себя тоже.

Ирга рванулась, но Василь удержал ее. Когда она рванулась вновь, перехватил поперек пояса и поволок к воротам:

– Тебе его не спасти. Все. Все...

Звенигласка семенила следом, придерживая колдовку за локоть. Василька она осуждала, а Змеелова за задуманную глупость и вовсе приложила бы сковородой, но... что, если в самом деле нет иного способа спастись? Как еще яровчанам отогнать беду, если из оружия один затупившийся меч, а из мужиков, чудом не покалеченных, пятеро против нескольких десятков разбойников?

– Пусти! – визжала Ирга. – Пусти! Убью!

Лицо ее исказил оборот – уже не понять, бабу несет Василь али гибкую змею.

– Он ведь умрет!

Староста приоткрыл ворота, чтобы впустить кукушат, а Василек поставил Иргу на землю и гаркнул:

– Может, ему того и надо, не думала?!

Ирга рот разинула. А что, если взаправду? Змеелов, тот самый, о ком враки ходят, проиграл змеевице. Гибель не лучше ли, чем позор? Ведь никогда боле он не поцелует ее, безлюдную тварь. Ведь не только он ее... Выходит, что и Ирга предала колдуна, раз уже обжегшегося? Выходит, Змеелов не собирался возвращаться с этой битвы.

Лишь богам известно, какие еще тяжкие думы пронеслись у Ирги в голове. Выручила Звенигласка. Она все стояла подле кукушат тихо-тихо, как мышка, и глядела то на одного, то на другого. А потом закусила губу и что есть силы толкнула Василька в просвет меж створками ворот, а сама преградила ему путь.

– Мужики не ведают, что им надо, пока мы не скажем! – крикнула она через плечо. – Иди, серденько!

И Ирга пошла. Нет, побежала к лю́бому что есть духу.

Пересохшая земля захрустела под ступнями, просела под весом тела, когда девка бросилась на колени. Она обняла колдуна со спины, обвила руками впалую грудь и горячо зашептала:

– Остановись! Хватит!

Колдун как не слышал, лишь где-то в горле зародился рык. Верно, гнал ее, предательницу, прочь. Ирга вцепилась в его истончившиеся запястья – пальцев легко хватило, чтобы обхватить их. Потянула вверх.

Два колдовства встретились – жизнь и смерть, облобызались, как давние знакомые. Кожа кукушонка, и без того светлая, стала совсем уж мертвецки белой, покрылась морщинами.

– Не губи себя! – взмолилась Ирга.

Змеелов ответил:

– Не жалей меня, лягушонок. Я уже погиб. Но твой дом устоит.

От злости на белой коже колдовки расцвела черная чешуя, рот наполнился горечью яда.

– Он устоит так или иначе, – прошипела она. – Я так сказала!

Хороши у девки ноги! Длинные, стройные! Змеелов любовался ими, когда думал, что Ирга не замечает... Что же, хвост вышел не хуже! Аспидный, будто разрисованный угольком, сверкающий в лучах дневного светила. Бабы, кто до сих пор не смог оторваться от зрелища, в ужасе завизжали, Первак выругался, а Шулла удовлетворенно кивнула: она-то давно докумекала, что к чему. Может, еще раньше, чем кукушата. Губы Ирги потрескались – не так сладки теперь будут ее поцелуи, а на щеках, висках и лбу, подобно шлему, расцвели чешуйки. Раздвоенный язык скользнул по губам, а зелень очей сменилась потусторонним желтым светом: Ирга нырнула во тьму. Туда, где обитали все змеи острова, от волхвы и красавицы Бойги, утратившей человеческий разум, до гадюк, прячущихся в зарослях клюквы на болоте.

– Ирга! Ирга!!!

Не осталось больше Ирги. Сгинул яровчанский перестарок.

Змеелов отнял руки от земли, заключил девку в объятия, но поздно: то не девка уже, а змеевица. Нет... Хозяйка змей! Желтые глаза слепо таращились на него, не узнавая. Змеевица легко хлестнула хвостом, отбрасывая колдуна в сторону.

После начался крик. Кричали все разом – и яровчане, оставшиеся за воротами и спешащие запереть их покрепче, и разбойники. Иные – от страха, впервые встретив безлюдное чудище, иные – подбадривая себя и замахиваясь мечами. Были и те, кто лежал без движения. Скованные ворожбой, но еще живые, они молили спасти их или добить, лишь бы не мучиться. Существо, что прежде звалось Иргой, не отказывало в их мольбе...

Не безымянные злодеи покусились на Гадючий Яр. У каждого за плечами имелась целая жизнь, с горестями и радостями. Шидло, развеселый парень с выбитыми передними зубами, не от большой охоты пошел в разбойники. Был он среди тех, кто оголодал в неурожайный год и кого толкнула на лихую дорожку недоля. Он слег быстро: змеевица и не заметила, как саданула ему, подкравшемуся сзади, хвостом по виску. Дурман был другой – молчаливый и хмурый. Этот резал людей не без радости. Еще мальцом наблюдал он, как батька разделывает поросей, а после, загнанный тумаками в дальний угол, мечтал, как точно так же разделает батьку. Его змеевица подпустила ближе и плюнула в рожу ядом, а когда ослепленный Дурман закатался по земле, добила укусом, быстрым, как нож, вонзающийся свинье меж ребрами. Сивого Проса она задрала когтями. Он ведь и сам любил пускать людям кровь...

Змеелов глядел на нее – и не видел. А и до того рассмотрел ли? Пред взором так и стояла Асса. Ирга плясала так же, как плясала она. Гибкая, быстрая, невозможно красивая... И смертоносная. Убивала так же, как убивала она. Или все же иначе?

– Щур, убереги! Защити! Спаси-и-и-и! – крикнул Рыван, тот из разбойников, что много повидал за жизнь и быстро догадывался, когда пора сложить оружие.

Хороший отряд набрал Пан! Они умели слаженно биться, дышать и... бежать. Когда от Медячка попятился первый, остальные последовали за ним. И закачался частокол вокруг старостиного двора! Все ж не от лихих людей его ставили! Уж точно не от тех, кто живот свой спасает, обезумев от ужаса. В самом деле, не выйди к Пану Змеелов, разбойники снесли бы ворота на раз. Так, как снесли, убегая от змеевицы.

Почитай, каждый яровчанин тем утром получил поцелуй блестящей стали. Кому едва руду остановили, кто хромал не меньше того колдуна, кому попросту рожу замесили, как тесто. Но когда недруги хлынули в ворота, отсиживаться никто не стал. Калечные выстроились рядом с уцелевшими: старостой, вооружившимся сохой, кузнецом Буяном, Ржаном и Васильком. Многие видели, что и кукушонку знатно досталось, когда всем миром бежали к Первакову дому, однако нынче он стоял крепко, словно ни царапины на нем не было. Косули^[11], мотыги, серпы и топоры – все пошло в дело. Василек сжимал цеп; им же, раскрутив молотило, встретил недобрых гостей.

– Убирайтесь с нашего острова! Прочь! – крикнул он и ринулся в толпу.

Сколько да чьей пролилось крови, никто уже не считал. Рубились как в последний раз; да он и стал для многих последним. Звенигласка, выросшая в лесном краю, меткая, соорудила из пояса пращу и швыряла камни да черепки в ворогов. Шулла согнала ревущих детей в сарай и заслонила вход. На локте она держала Соколка: раз уж доверили ей эдакую ценность, выпускать не след. А в правой руке – топор.

– Ну, подходи, родимыя! Всех уважу!

Желающие мигом нашлись: любо разбойникам не с мужиками силою мериться, а супротив бабы встать. Ну да и Шулла не из тех была, кого легко пересилить. Наступали на нее сразу двое – побратимы Нерынь и Рабынь. Вознамерились укрыться в сарае, покуда битва не схлынет. Одного Шулла приложила обухом, во второго целилась коленом, да тот оказался дюже шустрым, увернулся. Пришлось метать топор. Ать! И нет сына рабыни, привезенной из далеких южных земель. Зато побратим его, Нерынь, улучил мгновение, ударил Шуллу промеж глаз. Та свалилась, подумав: «Лишь бы Соколка не задавить». Но когда старостина жена прижалась щекой к земле, а Нерынь замахнулся отрубить ей голову, что-то хрустнуло. Поодаль, вытаращив глаза, стояла Звенигласка. Рука ее, сжимающая самодельную пращу, так и не опустилась. Нерынь потянулся к затылку, куда прилетел увесистый камень, но лишь промолвил:

– Змея... – и повалился вперед лицом.

Шулла вскочила, поудобнее перехватила Соколка.

– Может, и змея, – сплюнула она на покойника, – зато наша!

Шуллиному мужу тоже пришлось несладко. Что уж греха таить, в том, что лиходеи нашли дорогу в Гадючий Яр, лишь старосты вина была, и он о том ни на удар сердца не забывал. Потому бился всех злее да в первом ряду. Все ж осталась в нем прадедова шляшенская кровь! Не исчезла, а лишь спалá доселе! Как дошло до дела, Первак оказался бойцом каких поискать – неумелым, но свирепым. Он крутился со своею сохой, то колол, то бил, то резал. И никто не мог приблизиться к нему меньше, чем на длину рассохи^[12].

– На! На, получи угощение, на! – приговаривал староста. Все, кто видел его в тот день, могли поклясться, что таким счастливым Первак бывал, лишь когда особенно хорошо подходило тесто для пирогов.

Однако ж не только свои разглядели в старосте бойца. Противники тоже докумекали, что Первак мертвым на пороге ляжет, а в свою избу злодеев не впустит. И тот из них, кто лучше прочих обращался с луком, натянул тетиву...

– Первак!!!

Василек заметил, кинулся наперерез, вопя, упреждая. Куда там! Ор стоял такой, что в ушах звенело!

Вжих!

Изменила удача Васильку... Никого боле не задела стрела, не вильнула под случайным ударом, не ушла в землю. Целился наконечник Перваку в спину, а вошел плавно и ласково под сердце кукушонку. Василек напоследок взмахнул цепом и рухнул как подкошенный. Тут только Первак обернулся. Закричал беспомощно и дико, отпихнул разбойника, походя пожелавшего добить Василька.

Закричала и Звенигласка. Уронила руки; из ладоней выскользнули камешки, заготовленные для броска. И прямо сквозь битву, не глядя по сторонам, пошла к лю́бому.

* * *

Почуяв, что добыча ускользает, змеевица припала к земле и зашипела. Не уйти чужакам! С нею вместе зашипела каждая змея на Гадючьем Яре, а обитало их на острове видимо-невидимо!

«Златоглазые сестрицы! Откликнитесь на зов, ходите до меня! Выбирайтесь из-под колод, выползайте на жаркий слепящий свет, травите, душите, гоните ворогов прочь!» – безмолвно призвала Ирга.

Старая Жаба, вырастившая на своей спине целый остров, услышала молитву и пошевелилась. Вспучилось болото, собирая в морщины деревянные мостки, накренились деревья в Лихоборе, вздрогнула, задышала нора волхвицы. Змеи выползли из нор. И потекли к деревеньке, где уже смешались свои и чужие, друзья и враги.

* * *

Звенигласка сидела подле раненого Василька, ловила сочащуюся из раны кровь. Вас разомкнул побелевшие губы:

– Спасайся... Мне-то уже все едино...

– Нет, хоть^[13] моя! С тобой лягу, не покину, не проси!

Горючие слезы ослепили ее, а если бы и видела ползущих мимо змей, Звенигласка с места бы не сдвинулась.

– Змеи... – прохрипел Василек.

И верно: яровчан гадюки не трогали, но чужаков...

– Пусть! – прокричала Звенигласка. – Пусть ужалят, пусть убьют! Я с тобой в Тень отправлюсь!

Холодные гибкие тела скользили мимо них черным ручьем. Звенигласка опустила в тот ручей ладонь и зажмурилась. Пальцы пощекотал раздвоенный язык, но ядовитые клыки не пронзили кожу. Звенигласка неверяще подняла руку к глазам, а Василек, прежде чем испустить дух, счастливо вздохнул:

– Наша... Теперь – наша...

* * *

Те немногие разбойники, кто успел прорваться в старостину избу, может, от змеевицы и спрятались, но не от вездесущих гадюк. Змеи просачивались меж досок в полу, заползали под одежу, выжидали у печи и лавок тех, кто мнил уберечься на высоте. И резкими бросками перекусывали нити жизни злодеев. Никого не пропустили, ни одного не оставили без ядовитого поцелуя.

Мало-помалу гадючий поток иссяк, обнажая тела чужаков. Яровчане опасливо перекликались, выясняя, кто уцелел, и стягивались к Медячку, где творилась своя битва. Змеелов баюкал в объятиях змеевицу – не то обнимал, не то душил. Она извивалась, пытаясь вонзить в него ядовитые зубы, а он держал ее за шею и челюсть, не позволяя раскрыть рта.

– Не уходи, не уходи, Ирга! Сердце мое...

В желтых очах едва тлел изумрудный огонек. Быть может, его пламень разгорится вновь? Колдун развернул ее к себе и, заглянув в глаза, прильнул к узким, измазанным ядом губам.

Прогнившие деревянные мостки покачивались на черной живой реке. Той рекой было несметное число змей и змеевиц, бывших когда-то людьми, но лишившихся рассудка. Мостки тонули в этой реке и разваливались под ногами. Один неверный шаг – и ухнешь во тьму, не выберешься... А впереди, закрыв глаза и раскинув руки в стороны, стояла она.

– Ирга!

Она вздрогнула и сказала:

– Нет.

А после бросилась бежать. Змеелов помчался за нею. По мокрым доскам, по неверной опоре, проваливаясь и оскальзываясь.

– Ирга! И-и-ирга-а-а!

Он бежал, задыхаясь, царапая ногтями шрам против сердца, а тот горел и ныл, словно только что колдуна проткнули раскаленным прутом.

– Вернись ко мне!

Она остановилась. Но не потому, что он докричался. Ирга остановилась там, где мостки ныряли вниз, во тьму. Нырнуть ли за ними вослед? Она стала на последней дощечке, качнулась из стороны в сторону. Змеелов взмолился:

– Не надо...

Она обернулась через плечо:

– Почему?

– Потому что я прошу тебя. Вернись.

– К чему мне возвращаться? К брату? Так у него жена есть. И сын. В деревню? Они видели меня змеей и боле не приблизятся.

– Но и кукушонком не назовут, – неловко пошутил колдун.

Ирга согласилась:

– Не назовут. Некого будет называть. Я отправлюсь туда, где мне место. Матушка поет, слышишь?

Она опустилась на колени, всматриваясь в черную муть. Из нее на Иргу глядела змеевица.

– Не к ним, – с усилием произнес колдун. – Не к ним. Вернись... ко мне.

Ирга кончиками пальцев коснулась отражения. Оно не пропало в водовороте ряби, лишь по-кошачьи сощурилось, как если бы было живым.

– К тебе... Ты убил меня, – укорила она.

– И надеялся умереть с тобой вместе!

Он сделал еще шаг, но мостки предательски просели. Черная муть облизала Ирге колени.

– Ты ненавидишь меня, – шепнула змеевица.

– Я себя ненавижу! За то, что был слеп, оставаясь зрячим! За то, что на тебя глядел – и не видел... Не понимал! Позволь исправить все...

– Нечего исправлять. Я убила тех людей и о том не жалею. Я как она, да? Как Асса?

– Нет. И никогда не была. А я был глупцом, что не видел этого. Ты, ты видела правильно! И Безлюдье, и... все вокруг. А я смотрел лишь в собственное прогнившее нутро! Вернись со мной. Иргой или змеевицей – мне все едино. Вернись, я буду любить тебя!

Ирга поднялась во весь рост.

– Не будешь, – горько усмехнулась она, занося ногу для последнего шага. – У тебя же нет сердца, колдун.

Змеелов стиснул зубы:

– Нет... Но будет. – Он запрокинул голову и закричал так громко, как только мог. Впалая грудь отозвалась резью. – Где ты?! Ты слышишь меня, верно?! Ты везде на этом острове, пропитанном Безлюдьем! Услышь же меня и прими последнюю жертву! Я сам назначил цену, когда купил у тебя колдовство, – пусть так же будет и теперь. Забери всю мою силу.

Ладони вспыхнули зеленым огнем. Змеелов поднял их, задержав на мгновение, а после приложил к векам.

– Забери всю мою силу и имя! Верни мне сердце!

Запахло горелым мясом.

– Нет!

Ирга вскрикнула и кинулась к колдуну, силясь отнять его руки от лица. Отражение ее осталось на месте.

– Остановись!

Тот, кто больше не звался Змееловом, выдавил:

– Я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Ирге почудилось, что и она тоже ослепла: все погрузилось во тьму, а следом засияло ярко-ярко. Свет сочился из груди колдуна, подсвечивал ребра и тонкую кожу, покрытую шрамами. Свет исходил от красного, как раскаленный уголь, сердца.

Эпилог

Шесть лет спустя.

Змейка была загляденЬе! Аспидная, с золотыми лентами по угольной чешуе. И длиннющая, каких поискать! Чешуйки ее переливались на редком в такую пору солнце. Весна едва содрала белое мясо с сырых костей Лихобора, а зима, скаля гниющие желтоватые зубы, отползла в болотистые овраги, но воздух уже пах не морозом, а теплой сыростью. А теперь еще и дневное светило растолкало неповоротливые тучи, дабы пробудившиеся после спячки полозы и гады, утопницы и лесовчата, да и сами яровчане наконец погрелись в его пшеничных лучах.

Весенело...

Соколок гадюки не боялся нисколечки, но мимо скользнул бочком: не спугнуть бы, не обидеть. Оставил влажные следы босых ног на крыльце, потянул тяжелую для мальца дверь:

– Ирга!

В избе стоял теплый и ласковый дух печева: поворот года к лету встречали в каждом дворе. Хозяюшка трудилась в кухне: пироги следовало начинить мелко порубленной требушкой с жареным луком. Богатое лакомство после нескольких месяцев на опостылевшей рыбе!

Некогда соседи в шутку прозвали рыжуху перестарком. Еще величали иначе – кукушонком. Нынче же язык бы не повернулся сказать дурное про эдакую красавицу. Округлившаяся, румяная, испачкавшаяся в муке, Ирга ходила степенно, а двигалась неспешно: мешал обтянутый поневой живот. Когда-то она посмеивалась над ятровой, мол, переваливается, аки утка, с ноги на ногу. И на – сама оказалась на месте Звенигласки. Какой уж теперь перестарок! Самая что ни на есть молодуха! Хотя, сказать по правде, маленько все же Ирга скучала по своему прозванию. Быть может, потому, что к кукушонку то и дело наведывалась гостья?

– А что это за лялечка? Не узнаю! Чья? – привычно пошутила рыжуха, раскрывая объятия.

Не дожидаясь, пока тетка повернется да неуклюже приблизится, Соколок сам прошлепал к столу, вскарабкался на лавку, скорей отщипнул кусок от вспухшего теста – ажно из квашни высунулось, приманивает! – и покорно подставил чело для поцелуя.

– Я уже не лялечка, – чинно ответствовал он, торопясь проглотить лакомство.

Ирга пригладила упрямо встопорщившиеся пшеничные вихры – в мать, коснулась губами темени:

– И как же величать тебя прикажешь, братучадушко?

– Сокол Васильевич, – ответствовал малец, важно надувая щеки. – А коли угостишь чем, еще и добрую весть скажу!

Ирга шутливо нахмурилась:

– А мамке передам, что ты торговаться удумал? И добавлю, что опять босым по улице носишься!

– А то ты сама часто в обувке!

Ирга пошевелила пальцами босых ног. В самом деле, привычку натягивать сапожки она так и не заимела, хотя теперь-то у нее не один на двоих со Звениглаской сундук с нарядами, а собственных два. Имелись там и сапожки, и онучи с поршнями, и копытца, и лапоточки – чего душа пожелает! А уж сколько бисерных уборов да цветастых сарафанов – не перечесть! Баловал зазнобушку неулыбчивый муж, с ней лишь ласков был. И уж старался изо всех сил, чтобы никто не сказал, дескать, пригрела Ирга слепца, а сама хозяйство тащит. Нет, тот, кто раньше звался Змееловом, был не таков! Слепцом он видел поболе зрячих, а уж зелья, вары да снадобья готовил такие, что за них на Большой земле платили золотом. Но жена все одно ходила босая – смех да и только!

– Ну, хитрец! – восхитилась Ирга. – И в кого только?

Соколок выпятил грудь:

– Знамо в кого! В батю! Медку-то дашь?

– Затрещину бы тебе...

Но кашник^[14] с угощением Ирга таки достала, стараясь над ним поменьше дышать. Обида у нее на мужа была страшная: от любимого лакомства рыжуху отворотило с того самого дня, как колдовка ощутила под сердцем тяжесть. А варить такое зелье, чтобы не плохело от одного вида меда, супружник отказывался.

– Перетерпишь, – говорил твердо и поджимал тонкие губы, дескать, кончен разговор. А после сцеживал улыбку в кулак.

– Ладно уж... Да смотри все не ешь! А то Звенигласка нас с тобой за чубы-то оттаскает, не поглядит, кто ей родня. Весть-то хоть стоящая?

Ложку Соколок не взял, сунул в кашник ладонь и ну облизывать!

– А ты сама погляди! Гостья у тебя во дворе, на завалинке греется.

– Что ж сразу не сказал?! Проснулась никак?!

Ирга всплеснула руками, кинулась к двери, вернулась. Суетливо достала молока из погреба, налила в блюдце и, стараясь не расплескать, выскочила на улицу. Босая, ясно.

Змейка дождалась. Отчего бы не дождаться? Почитай, пятый год ей с поклоном угощение подносят. Своим звериным умишком она, конечно, не понимала, отчего так, но рыжую хозяюшку берегла и зорко следила, чтобы какой нечистик не цапнул, заигравшись, за пятку, чтобы крысы не плодились в подполе да не портили припасы и чтобы лихой человек не подошел. Отчего-то последнее Иргу кручинило, и она подолгу глядела змейке в бусинки глаз, беззвучно внушая, что жалить никого нельзя. Змейка качала гладкой головой, но слушалась и за то получала молоко.

– Ну, здравствуй, красавица Бойга, – поздоровалась Ирга. – Хорошо ли спалось под снегом, ладно ли лежалось?

Змейка не ответила, да Ирга и сама знала, что не осталось в ней ничего ни от любящей матери, ни от жестокой змеевицы. Знала, но все равно всякий раз выносила блюдце молока.

Вскоре поспели пироги. Соколок помогал укладывать: десять в корзину, один за пазуху, а Ирга делала вид, будто не замечает. Корзину, пыхтя от натуги, малец тоже поволок сам.

– Ты на сносях, тебе негоже, – нахмурился он.

Ирга только хмыкнула. Ишь чего удумали! Малец нагляделся, как оберегает Иргу муж, и ну так же! Воды не принеси, белье к мосткам не таскай... Эдак скоро ей и вовсе воспретят с перины подыматься, тьфу!

Стоило вспомнить милого, как тот в самом деле явился. Забегавшийся: успел с утра на лодчонке до большого берега, отвез снадобье от легочной хвори на ярмарку – и обратно. С собой зельевар обыкновенно брал младшего кузнецова брата. Раньше парнишка жил у родни за озером, но после беды, что проредила яровчанских мужиков шесть лет назад, вернулся в родной Жабий край и как мог помогал брату. Помогать было в чем: самого Буяна лиходеи укоротили на полноги, однако кузнец не жаловался и любимое дело родичу не уступил. Потому паренек приноровился ходить след в след за бывшим колдуном: ну как секреты снадобий раскроет? Змеелов секретов не таил и прочь ученика не гнал. А что тоже в помощи не нуждался, и так всем ясно.

Зельевар принюхался и безошибочно протянул руку к корзине:

– Дай.

– Вот еще! – Соколок показал язык и уцепился за Иргину юбку. Ревнивец!

Рыжуха только руками развела:

– Надолго оставил одну, сердце мое. Видишь, уже новый защитник появился.

– Увел, стало быть.

Густые брови сошлись на переносице, и изуродованный шрамами лик Змеелова стал особенно страшен. Но белесые глаза в кружеве ожога светились насмешкой.

– Увел! – кивнул Соколок. – Без присмотру не оставляй потому что.

Змеелов одобрительно растрепал пшеничные вихры, едва приглаженные Иргой:

– Ну как же без присмотру? С ней ты.

Они неспешно шли по Гадючьему Яру и кивали в ответ на уважительные поклоны. А что бы им и не быть уважительными! Змеелов, живота не пожалевший на защиту деревни, колдовка, что умеет говорить со змеями да сама змеей обращаться, коли ее разозлить. Поначалу их побаивались, но слишком многое свалилось на Гадючий Яр, чтобы тревожиться еще и о соседях. Со временем забылось и то, как страшно ворожил Змеелов, и то, как остры клыки у змеевицы.

Ирга оступилась, но чутье, как водится, не подвело колдуна: подставил руку, аккурат чтобы зазнобушка оперлась.

– И как ты все видишь? – в который раз подивилась рыжуха.

А он ответил:

– Сердцем. Цела?

Колдовка таинственно улыбнулась и прижала мужнину ладонь к животу. Шепнула:

– Толкается!

Многие невзгоды оставили следы на лице и теле колдуна. Шрамы и ноющие в непогоду кости, некогда сломанные, ожоги и слепота, хромота, ставшая с годами почти незаметной, но не пропавшая. Он все так же был худ и ел за четверых, особливо когда готовила Ирга, но калекой назвать его язык не повернулся бы ни у кого. Ибо ел Змеелов за четверых, но работал за десятерых; был седым, да умным; хромым, да быстрым; слепым... но наконец-то прозревшим. И нынче, глядя, как разглаживаются морщины на его напряженном лице, Ирга думала, что красивее мужчины не встречала.

А тот, кто звался уже не Змееловом, а Ясенником, не думал вовсе: у него под ладонью толкалась дочь.

* * *

В недобрый час Медячок знатно напился горячей руды, потому, едва выходив раненых и отправив в Тень погибших, местные долго кружили посолонь с дымящимися лучинами и мели крапивой, дабы очистить и попросить прощения у священной земли. И ныне там, где когда-то торжествовала смерть, славили жизнь.

На Встречу, как водится, собрался весь Жабий остров. На длинных выскобленных столах теснились кушанья: каждая хозяюшка норовила показать мастерство. Девки нарядились кто во что горазд, нарумянили щеки – невестились, зная, что на праздники староста нарочно приглашает в Гадючий Яр молодцев да ставит условие: коли с кем-то залюбишься, то остаешься на острове, пока иного невеста не пожелает. Так мало-помалу вновь заселялись опустевшие избы, поднимались проломленные крыши, а матушка Жаба сыто раздувала бока. Но всех больше празднику радовались дети! Они носились по двору старосты, не застав или уже позабыв, что творилось на этом самом месте. С ними вместе носилась безумная Блажа. Рассудок ее так и не прояснился, однако, возясь с ребятней, она и сама мало-помалу взрослела, заделавшись наконец нянькой и помощницей для уставших матерей. За то в каждом доме ее привечали, случалось, и спорили, у кого нынче Блаже гостить. А работы ей хватало! Словно винясь за то, что не сумела отвадить злодеев от своих людей, старая Жаба каждый год благословляла баб трудом. Ирга только дивиться успевала: Залава, казалось бы, едва разродилась, а уже вновь любовно поглаживала живот, Шулла, хоть и не молода, а туда же, в который раз обещала Перваку сына. И конечно, Звенигласка.

– Лялечки мои!

Ирга опустилась на колени, а мальчишки-погодки, пока еще не такие взрослые, как Соколок, и дозволяющие звать себя лялечками, облепили тетку. Старший брат тут же недовольно зашикал:

– Ну куда, куда налетели, галды!

Некогда Ирга звала его Бедой и корила за то, что сыновец родного дома ее лишил. Нынче же Соколок, вдумчивый и строгий, все больше прятался у тетки от шумной ребятни и перенимал повадки Змеелова-Ясенника, словно тот был ему отцом. У невестушки поначалу глаза оттого на мокром месте были, но чуть погодя, народив второго и третьего, выгоду она смекнула. Вот и нынче едва поспевала за двумя сыновьями, что уж про третьего говорить.

– Серденько, заждались тебя!

Звенигласка будто и не изменилась за эти годы. Роды ничуть не состарили ее и не согнули спины, а глаза, огромные и синие, как озера, были все так же по-детски наивны.

– Мамка, на!

Корзину Соколок отнес к общему столу, но из-за пазухи вынул три загодя припрятанных пирога: братьям и мамке.

– Опять небось не поела, – буркнул он.

Звенигласка задумалась о чем-то и рассеянно улыбнулась:

– И верно, запамятовала. Пока за этими мальками уследишь...

Сын деловито кивнул и последний пирог понес Блаже.

Яровчане подковой выстроились меж Медячком и распахнутыми настежь воротами старостиного двора, оставив посеред малость места. Ирга подобралась, словно это ей предстояло держать слово на Встрече весны. Первак, стоящий по правую руку от нее, шепнул:

– Что, боязно?

– С чего это?

– А то я не вижу! Не боись, я всему его научил!

– Ну-ка цыц! – оборвала обоих Шулла.

А Ясенец сжал руку жены.

Пискнула жалейка с одного края подковы, ей отозвалась свирель с другого; девки тоненько затянули песню, а бабы подхватили. И из ворот, в белом балахоне, подметающем землю, вышел... Василек. Он изо всех сил хмурился, но нет-нет, а срывался на улыбку: дело-то серьезное, да. Но радостное! Новый староста занял нарочно для него оставленное место и вскинул руки к небу, открыл рот, чтобы пересказать длинную и сложную речь, переданную Перваком вместе с нелегкой ношей... и закрыл. Белозубо улыбнулся, ударил себя по бедру и гаркнул:

– А ну, бабы, пой! Довольно мы на Жабьем острове плакали, пора и повеселиться! – Из складок балахона серебряной стрекозой вынырнул нож. Василек прижал его к раскрытой ладони. – Так заведено, что староста поит священную землю своей кровью.

– Да твоей она уже хлебнула! – весело отозвался кузнец Буян.

Василек кивнул, полоснул лезвием по коже. Рубиновая капля сорвалась и упала наземь.

– Так и пусть все раны Гадючьего Яра затягиваются так же, как мои!

Он повыше поднял руку, являя чудо, которое, конечно же, никого не удивило. Одно дело – когда мертвец восстает, хрипит и вынимает стрелу из страшной раны, а та затягивается на глазах; совсем другое – когда всем ясно, чего ждать. Сколько себя помнил, Василек был везуч и крепок здоровьем. Но лишь шесть лет назад узнал, насколько же сильна змеиная кровь и какие раны она может зарастить.

Взгляды кукушат встретились. Ирга улыбнулась Васильку, а брат – Ирге.

Конец

Ноябрь 2024 года