1 глава

Девятая Матерь говорит, что мерцальню наполняет музыкой и золотом стена. Но я-то знаю, что это делает кое-кто по ту сторону.

Знаю, что это мальчик.

Мальчик, которого при рождении завернули в нотные свитки вместо пелёнок. Мальчик с короной из колокольчиков на голове. Позади него море бушует хором брызг, поднимая каменную флейту к его губам. Вдыхающий в песни жизнь.

Девятая Матерь говорит, что я не отличу крылышко сверкача от падающего пёрышка, но одно я знаю наверняка: для музыки требуется горло. Лёгкие и влага, плоть и кровь.

«Молчи, Дельферния. Не надо».

Опускаюсь на корточки, прижимая ухо к влажному камню. Там ничего, кроме тишины, которую могут создавать лишь стены. Мёртвой тишины: таким представляется звук под землёй, а не снаружи. Даже море угомонилось, будто в ожидании чьей-то исповеди.

Знаю: не стена вплетает в воздух ноты, словно кричащая птица... Я знаю, знаю, знаю. Потому что, пробившись сквозь твёрдое молчание безжизненной стены, слышу шаги, хруст костяшек. Кто-то щёлкает языком и прочищает горло. Я знаю: он там... Знаю. Море с рёвом устремляется вперёд, и солёные брызги просачиваются в освещённые звёздами щели.

Вздрагиваю, отпрыгивая назад.

Всю жизнь мне твердят, что море окружает купол обители, совсем как ночь обволакивает луну.

И что оно проглатывает девочек вроде меня.

«Молчи».

Дверь в мерцальню открывается подобно кашлю, и те, другие, проходят внутрь. Босые ноги шаркают по мшистой земле. Они выстраиваются в очередь, а я петляю между ними мимо устремлённых прямо перед собой взглядов, чтобы занять место в конце, в самом последнем ряду.

Грохочущий лязг шагов Девятой Матери звенит под ногами. Другие склоняют головы. Проглатываю все свои секреты поглубже, но те всё равно бурлят в желудке, словно испортившаяся похлёбка. Подступают к горлу, чтобы вырваться наружу.

Вот она – закутанная в тусклые шелка, рукава расшиты перьями обителькрылов в дань уважения Первой Матери. Устраивает целое представление из молитвы, ударяет обломком умолкамня по стене, пока тот не издаёт звук «шшшшш» и не вспыхивает огнём.

Затем призывает музыку (исполняемую мальчиком, который там, снаружи, я это знаю) единственным холодно произнесённым словом:

– Вдохни.

За пределами обители звенят колокола Пагубагона.

И мальчик за стеной начинает играть.

Те другие поднимают головы. Затем Девятая Матерь произносит моё имя, и я понимаю: пора. Пора потерпеть неудачу в превращении музыки в золото.

Создание мерцания – так это называет Девятая Матерь, ведь таков её подковыристый язык: ей нравится выворачивать слова до тех пор, пока они окончательно не утратят первоначальный смысл.

Только подойдя так близко, что почти касаюсь стены губами, останавливаюсь. Девятая Матерь держит зеркало из полированного золота. В отражении появляется моё лицо: тёмные глаза, смуглая кожа. Волосы скручены в пучок на затылке, чёрные кудри противятся, не желая быть забранными. Воображаю, что синяк под глазом – всего-навсего тень, отбрасываемая обителькрылом; представляю, как она обвивает голову, словно тёмная диадема.

Бормочу молитву, которую мы произносим с тех пор, как научились говорить:

– Позволь забыть, что имею глаза. Позволь забыть, что я – это я.

– Продолжай, – говорит Девятая Матерь, опуская зеркало.

Я знаю, чего от меня ждут, не потому, что у меня это когда-нибудь получалось, а потому, что наблюдала за теми другими множество раз (за девочками из моего класса).

Возможно, дело в том, что у меня певчее горло – «Молчи, Дельферния, не вздумай рассказать», – или, возможно, в том, что я родилась неправильной, но у меня не получается создавать мерцание так, как это делают они.

Создавая мерцание, те другие стоят перед стеной с открытыми ладонями, музыка струится сквозь их кости. Ноты посверкивают на спинах отполированными до блеска нитями. Те другие оборачиваются посмотреть на струны из света, вытягивая музыку из воздуха, позволяя ей весомо опуститься в ладони. Валяют каждый кусочек, пока не превратят его в узловатый комок золота. После чего Девятая Матерь хлопает (скорее предостерегающе, нежели одобрительно), и мы читаем очередную молитву Первой Матери:

– Знать своё место – дар, спасибо, что ниспослала его нам.

Вот только сейчас никто не захлопает. Не мне. Ведь в моих руках всегда пусто. А пустые руки, как любит говорить Девятая Матерь, необходимо занимать.

Занимать ударами хлыста.

Занимать кровью.

Пустым рукам пустые животы – ещё одно изречение, которое она с удовольствием повторяет. И с ним не поспоришь. Ведь, не создавай мы золото, смотритель Пагубагона не сбрасывал бы морецветы и насаженных на крючки угрей в небодверь.

И тогда бы мы умерли с голода.

В обители не растёт ничего, кроме рыхломха и полумёртвых языкоплодовых деревьев, на которых не распустится и цветочка. Темнотой не насытишься, камень не прожуёшь. И обитель не покинешь, если только не родишься в подходящий год. Если только тебя не заберёт мальчик в короне из колокольчиков, чтобы ты набивала золотом его карманы.

Демонстрирую стене шрамы на ладонях.

Дело в том, что всякий раз я слишком внимательно вслушиваюсь в музыку, отчего не могу пропустить её сквозь себя. Когда я была размером с яйцо, то думала, что смогу стать как те другие, если буду стараться изо всех сил. Но хоть я и пыталась, из хребта у меня проклёвывались пальцы. Колени превращались в стиснутые кулаки, лодыжки скрючивались. Каждый сустав цеплялся за каждую ноту, выпускаемую каменной флейтой, хватался за каждый ясно резонирующий голос.

Вот мои кости хватаются за музыку. Та прилипает, сгущает костный мозг, словно рагу Девятой Матери. Жаль, стена не превратится в туман, чтобы я посмотрела сквозь и увидела его: увидела мальчика с каменной флейтой, поднесённой к губам, – я знаю: он там; знаю. Вот только не умею превращать камень в туман. Поэтому слушаю. Собираю музыку внутри себя. Запираю её, закрываюсь как старый комод с ящиками. Музыкант колеблется, не уверенный, стоит ли продолжать. Чувствует, что я не создаю мерцание. Что что-то не так. Что со мной что-то не так.

Мне хочется скривить рот в ухмылке, спросить Девятую Матерь: «Разве камень может сомневаться», – но не успеваю я этого сделать, как она достаёт из складок платья прутик и рассекает им тыльную сторону моей ладони. Вокруг суставов пальца вспухает красная полоска.

Музыка останавливается, и в животе, словно птица, складывающая крылья в гнезде, устраивается осознание. Мне никогда не увидеть неба во всей его полноте. Оно ни за что не пожелает, чтобы я перед ним предстала.

Девятая Матерь произносит:

– В шептальню – сейчас же.

И я знаю, что не услышу оставшиеся песни. Песни, которые те другие превращают в золото.

Песни, которым ни одной девочке в Пагубагоне никогда не позволялось вторить.

Дверь в мерцальню закрывается позади меня. В коридоре из чёрного камня не горит свет, но мне отлично известна дорога в шептальню.

Сдерживаю крохотный музыкальный отрывок, который услышала, в грудной клетке. Хочу сохранить его на потом – отложить до момента, когда окажусь в дупле. Ноги стучат по камню, но я стараюсь не отбивать никакого ритма.

Я могу запирать песни внутри себя как в хранилище, но это не значит, что они мне принадлежат.

Я отвернувшаяся, поэтому знаю: музыка принадлежит владеющим.

2 глава

Я не смотрю на дерево с дуплом по пути в шептальню. Чувствую сырость нерастущих веток, но не смотрю. Стоит глянуть на один листик, и я побегу к нему, заберусь внутрь. Наполню его пением.

Пение – то, чем я занимаюсь только после отбоя, когда могу побыть наедине с крыльями. Обителькрылами. Моими обителькрылами.

Тогда это безопасно. Девятая Матерь сопит во сне, щёки измяты заломами подушки, и тогда я знаю: она не проснётся. Каждую ночь она капает на язык дурно пахнущую микстуру, так что её не поднять ни ураганом, сотрясающим камни, ни даже девочкой, дующей на веки.

«Молчи».

Иду по Зубному Ряду – мощёной улочке, по одну сторону которой деревья, а по другую – наши комнаты. Прохожу мимо столовых, спален, помывочных. Мерцальня далеко позади. Не могу думать ни о еде, ни о сне. Даже о горячей ванне. Боль в ладони уже притупляется, а я сбилась со счёта, сколько раз меня хлестали, оставляя синяки, но думаю я о боли другого толка.

Ни один синяк не приносит такую.

Дверь в шептальню такая же тяжёлая, как та, что закрывает музыку внутри мерцальни. И воздух столь же холодный. Но, в то время как мерцальня сделана из камня и ещё раз из камня (темноты и ещё раз темноты), в шептальне есть лица. Они высечены в стенах войском безмолвия, фонари из умолкамня расположены так, чтобы освещать глаза.

Красиво, в самом деле красиво, и пугающе. Потому что эти лица – те, что украшают стены, – не просто какие-то лица. Это лица матерей.

И их глазам отлично известно, насколько скверной я была.

Первая Матерь там, на её раскрытой ладони сидит обителькрыл. Меня отправили сюда попросить прощения у неё. И у обителькрыла.

Не вижу ничего плохого в том, чтобы молиться птице. Я пою им каждую ночь, заключая все свои секреты в тембре голоса. Но даже Первая Матерь, которая мертва уже много лет, знает, что я скорее вручу ей своё правое ухо, нежели оду, добытую из недр моего сердца.

И всё же, когда вижу её позолоченный лоб, сгибаю шею и дотрагиваюсь пальцами до своих губ. Она была первой отвернувшейся в Пагубагоне. Лучшей. Тишайшей. Говорят, она не ступала, а плыла, безмолвные шаги – дань беззвучию, которое девочкам полагается соблюдать на нашей земле.

Походка Девятой Матери отнюдь не столь молчалива, но, спроси я её, она бы ответила, что законы существуют для меня, а не для матерей. Сказала бы, что она и есть закон, а я та, кто должна ему подчиняться.

И была бы права.

Опускаюсь на колени. Считаю свои вдохи.

– Я забыла, – шепчу я. – Забыла позволить музыке перелиться. Я...

Не могу этого произнести.

Всё, чего я хотела (всё, чего я когда-либо желала), – сохранить нечто прекрасное для себя. Несправедливо, что я вынуждена раскаиваться в подобном. Учитывая, что живу в обители, под умолкаменным куполом, ничего не пропускающим внутрь (абсолютно ничего), включая небо и море.

Высеченные глаза матерей разделывают меня, словно разрезанный надвое языкоплод. Вообще-то я должна проявить уважение, потупив взор, и всё же я смотрю. Смотрю в глаза Первой Матери.

Мне хочется доказать, что ей не причинить мне вреда. Что, пускай она была лучшей отвернувшейся в Пагубагоне, она в прошлом. В прошлом и мертва – как и семеро матерей после неё. А это значит, что я лучше её по крайней мере в одном: я жива.

Она глядит на меня с насмешливой улыбкой.

А затем я нарушаю ещё одно правило. Встаю и подхожу к портрету так близко, что могу его лизнуть.

Почти ожидаю, что потолок рухнет. Почти ожидаю, что Первая Матерь ударит меня, добавит к искусным синякам, оставленным Девятой Матерью, ещё. Но стены остаются неподвижны. Всё спокойно.

Обвожу пальцем контур крыла обителькрыла.

На уроках истории мы узнали, что Первая Матерь вырезала обителькрылов из пагубагонского умолкамня – осторожно, как следует обращаться со всем, что сделано из умолкамня, скульптурным ножом. Я знаю, что мои обителькрылы – те, которым я пою каждый вечер, – появляются на свет, вылупляясь из пёстрых яиц, но мне нравится думать, что эта легенда – правда. Нравится думать, что такой холодный камень, как этот, может превратиться в нечто летающее – нечто столь лоснящееся и горделивое, как птица с расправленными крыльями.

Торопливые шаги гулко стучат по брусчатке, всё громче и громче, и кончик моего пальца натыкается на заострённый клюв обителькрыла. Бегу обратно в центр комнаты. Снова опускаюсь на колени. Склоняю трещащую голову.

Дверь открывается.

Девятая Матерь прерывисто дышит, обходя меня по кругу.

– Знаешь, Дельферния, почему я никогда не смотрю тебе в глаза?

Не отрываю взгляда от земли.

– Нельзя смотреть на то, что невидимо, – говорю я. – Нельзя смотреть на то, что видеть не следует.

– Что скажешь про себя? – Она щёлкает прутиком себе по ладони.

Моя кожа – мешок, и я извиваюсь внутри его.

– Отвернувшиеся невидимы – они видят. Отвернувшиеся неслышны – они слушают.

– Хорошо, – говорит она. – Я было подумала, что ты позабыла всё, чему я тебя когда-либо учила. – Она протягивает белую, ровного цвета руку. Она была хорошей отвернувшейся. Она не сломлена в костях. Её не нужно одёргивать шёпотом, пощёчинами и покаянием.

Сжав её пальцы, поднимаюсь на ноги.

Она задевает меня своими шелками. Перья на её рукавах колышутся. Мне хочется сорвать их с неё. Она их не заслуживает. Она ненавидит обителькрылов. Ненавидит всё поющее.

– Я уже говорила тебе, Дельферния, – ты сама решила, кто ты, вместо того чтобы позволить мне наставить тебя. Поэтому у тебя не получается создавать мерцание. – Она отодвигается, одной рукой сжимая моё плечо. Рассеянный взгляд задерживается на мне на мгновение – всего на мгновение.

– Да, Девятая Матерь, – говорю я.

– Повтори, что ты должна всегда держать в голове?

Я выжидаю как можно дольше, прежде чем произнести эти слова. Потому что, хоть я и знаю, что они правдивы, тело не желает их произносить. Сводит челюсть.

– Девочек с певчими горлами поглощает море.

– Поглощает море, – повторяет Девятая Матерь.

– Поглощает море, – шепчу я.

Девятая Матерь всегда наказывала меня, но эта неделя была хуже всех прочих. Полагаю, дело в том, что приближается фестиваль колоколов и вскоре здесь будет смотритель, чтобы проверить нас. Проверить её. А я пятно, которое не вывести. Единственная отвернувшаяся в истории Пагубагона, не способная создавать золото из мелодий.

– Ты ведь знаешь: я желаю тебе только добра, – говорит она.

Киваю, хотя это не так, не так, не так. Нельзя желать кому-то добра и стремиться пустить ему кровь.

– Это правда, – говорит она. – Про девочек с певчими горлами. Море не раз потчевало ими. – Она указывает подбородком на дверь, и я направляюсь к ней.

Она шагает вплотную за мной. Затем наклоняется, чтобы прикоснуться губами к моему уху.

– Помни об этом и убережёшь лёгкие от вкуса соли.

3 глава

Уже за полночь, когда можно выпутаться из-под одеяла и раскинуть руки в пахнущей влагой темноте. Ноги босы. Сердце обнажено.

Такое ощущение, что, пока я на цыпочках пересекаю Зубной Ряд, меня преследует Девятая Матерь, хоть я и знаю, что она уютно устроилась под тяжёлым стёганым одеялом у себя в спальне. Слышу, как её шаги стучат по камню, хлыст выцарапывает по земле след. Оборачиваюсь, ссутулив плечи, но здесь никого. Разумеется, здесь никого.

Остаток пути пробегаю. Холод выкручивает мои кости в своих руках, но мысль о мягком рыхломхе, который почувствую под ногами, когда доберусь до деревьев, деревьев, деревьев, окупает боль с лихвой. И вот я скольжу по сырости, скрюченные призраки деревьев влекут меня к себе. Мне нравятся все деревья в обители, но это, с дуплом, моё любимое.

Обителькрылы вздыхают среди полумёртвой листвы, ожидая, когда я им спою.

Подцепляю свисающую полоску коры дуплистого дерева и кладу её на язык. Она на вкус как дождь, который льётся через небодверь раз в неделю, когда Девятая Матерь открывает её, чтобы получить для нас пищу от смотрителя и воду с облаков, когда обителькрылы заперты в золотых клетках, чтобы не улетели. Наверное, такое на вкус чувство, которое испытываешь, увидев разом целое небо. Наверное, таково на вкус иметь крылья.

Хватаюсь за одну из поникших веток и забираюсь в нутро дуплистого дерева, скользя вниз, вниз, вниз. Пальцы покалывает в костях, пока я устраиваюсь в благодатной темноте. В темноте меня не видно. В темноте я могу спеть. В темноте я настолько же обителькрыл, насколько девочка.

Закрываю глаза. И тогда всё, что занимает мой разум, – это шум моря, свист ветра сквозь дупло и шелест перьев обителькрылов. Мой голос сшивает их мелодии воедино.

Протягиваю музыку из-под ребра – музыку, припрятанную мной туда часами ранее, – в горло. Раскрываю рот.

Ночное логово наполняется моим голосом.

Морские волны всё бьются и бьются. Слышу, как обителькрылы постукивают клювами, шуршание перьев, чиркание когтей. Они покидают гнёзда и хлопают крыльями в ветвях вокруг меня, рассекая воздух.

Затем быстрое крыло касается моей побитой щеки. Открыв глаза, гляжу на ослепительную вспышку света, закручивающуюся спиралью у меня над головой. Щурюсь, привыкшая к густой темноте, и различаю обителькрыла, поднимающегося всё выше и вылетающего прочь из дупла. Мгновение думаю, что Девятая Матерь пришла сюда с фонарём из умолкамня, чтобы подпалить мою кожу.

Затем понимаю: я создала световые пряди. Как это делают те другие в мерцальне – но из собственного пения. Нити движутся медленно, словно льющийся сок, спутываясь и распутываясь, образуя петли и распускаясь. Тянусь рукой, касаюсь одной из них кончиком пальца, и прядь высвобождается из воздуха и опускается на мою ладонь, сворачиваясь калачиком, как спящий.

Это я её создала.

Протолкнула собственный голос сквозь костный мозг.

Должно быть, обителькрылы хотели, чтобы я узнала. Должно быть, они хотели, чтобы я открыла глаза. Увидела это.

Пальцы пульсируют булавочными уколами, а порез на тыльной стороне ладони чешется и щиплет, будто кожа говорит на своём собственном языке, но мне наконец удалось свалять световую прядь в золото. Во всяком случае, я так думаю – что это золото. Но когда я, сложив руки чашкой, накрываю его, как тёплое яйцо, в ладонях что-то бьётся, словно сердце.

Па-пум.

Наверное, сверкач щекочет кожу крылышками.

Это повторяется снова – в этот раз куплетом из трёх ударов.

Па-пум, па-пум, па-пум.

Никакой это не сверкач.

Раскрываю ладони, а там, вся сжавшись, сидит золотая птичка.

Она вспархивает с ладони и парит в воздушных потоках, словно создана, чтобы летать. Словно я создала её для полёта.

Ведь именно это я и сделала.

Вместо того чтобы создать неодушевлённый кусок золота – золота для дверной ручки, серёжки, ложки, – я напела птицу с бьющимся сердцем.

Я неспособна создавать мерцание, зато могу сотворить нечто живое. Теперь у меня над головой летает живое существо.

– Привет, пташка, – говорю я. – Откуда ты? – Выставляю палец, и птичка приземляется на него, наклоняет голову. – Не волнуйся, – шепчу я. – Я пригляжу за тобой.

Уже собираюсь снова сложить её в ладонях, когда она вылетает прямиком из дупла сквозь световые пряди, которые я ещё не сваляла.

– Стой! – кричу я, впиваясь ногтями в кору дерева внутри, чтобы приподняться и вылезти наружу.

Приземляюсь на мокрое, поскальзываюсь и падаю, порезанную руку зажимает между грудной клеткой и землёй. Боль хрустит под кожей, как ломающиеся ветки. Неуклюже поднимаюсь на ноги.

Золотая птица парит по наклонной вдоль внешней стены обители закручивающимися световыми прядями на каменном фоне.

– Не улетай, – окликаю её я. – Не...

Когда я догоняю птицу, её крылья трепещутся о стену, словно она хочет выбраться отсюда. Протягиваю руку, но она уносится прочь, будто следуя за звуком или запахом. На мгновение я его слышу. Каменная флейта. Хотя ничто из того, что я проходила на уроках истории, не объясняет, зачем владеющему быть здесь так поздно ночью.

Прижимаюсь щекой к стене и жду. И жду. И жду. Жду, когда звук вернётся. Забываю о птице, порхающей у меня над головой. Забываю и о синяках – обо всех синяках, которые у меня когда-либо были.

Когда властелин вновь начинает играть, мелодии собираются на кончике моего языка. Я не в силах их удержать – они скатываются, нота за нотой, и я пою. В этот раз не закрываю глаза, жду, когда световые нити пройдут прямиком сквозь меня. В считаные мгновения они размякают у меня на спине, развеваются вокруг, словно юбка. Беру одну из них в руки и принимаюсь валять. И вот опять: па-пум, па-пум. Ещё одна птица проскальзывает сквозь пальцы. Мои кости словно светятся изнутри.

Валяю свет в ладонях прядь за прядью. Мой голос воспламеняет ночь, крылья всё новых и новых золотых птиц трепещут, оживая, и вскоре касаются костяшек моих пальцев, ресниц, мочек ушей, стряхивая лунный свет с тонких перьев. Вскоре они меня окружают.

А затем разлетаются кто куда и собираются вновь, улетая от меня облаком приглушённого щебета. Они протискиваются в щель во внешней стене обители.

– Но как? – выдыхаю я.

Неуверенно направляюсь в их сторону, тянусь за ними, тянусь за птицами, которых оживила пением, но последняя из них ускользает прежде, чем успеваю до неё добраться.

Обителькрылы, кружащие в ветвях над моей головой, вздрагивают, словно спят на лету. Взъерошивают перья и щёлкают клювами, крича на небо, по которому им никогда не пронестись.

Прижимаюсь глазом к щели, моргая. Золотые крылья парят над морем. Улетают от меня.

А затем каменная флейта замолкает.

И я слышу, как кто-то сглатывает. Внезапно мне кажется, что я смотрю в зеркало, а не сквозь стену, не на море и не на крылья птиц, которых создала и потеряла.

Ведь по ту сторону стены – глаз, впалый на фоне смуглой кожи. Широко раскрытый и смотрящий на мир так, словно ему больно его видеть, больно видеть что-либо. Тёмный как сама темнота.

Похож на мой, но может принадлежать лишь каменному флейтисту. Глаз мальчика, игравшего музыку по ту сторону стены, море плещется у него за спиной, как я всегда себе представляла. Владеющий.

Мой глаз остаётся открытым, застыв у щели, в то время как глаз мальчика моргает. Па-пум. В этот раз стучит моё собственное сердце. Па-пум, па-пум, па-пум.

И этот стук возвращает меня обратно в мир, который я знаю.

Отталкиваюсь от стены.

Поворачиваюсь и бегу, топча землю и рыхломох, ныряя под низко нависающие ветви. Только вновь оказавшись на Зубном Ряду, останавливаюсь. Дыхание наматывается внутри меня, как нитка на катушку.

Язык во рту словно кусок прогорклой рыбы.

Снова бегу, назад в спальню. Съёживаюсь под чистым до солёного скрипа одеялом, убаюкивая все свои больные места – распухшую щёку, пылающее сердце, – и только когда чернозём и частицы рыхломха высыхают на пальцах ног, дрёма овладевает мной, волоча меня через сны про отрезанные пальцы, стены с глазами и печальных нелетающих птиц.

4 глава

Обычно мне не нравятся уроки истории, но сегодняшний всё равно что с крыльями. Ведь сегодня мы узнаем о Поющей Морю – в качестве предостережения, и только.

Девятая Матерь уже кое-что рассказывала мне про Поющую Морю: гибель дерева с дуплом – всецело её вина. Это она учинила в обители пожар, когда ей было столько, сколько сейчас мне. (Что довольно легко устроить в месте, сделанном из умолкамня, который вспыхивает пламенем, стоит по нему ударить под определённым углом.)

Девятой Матери хочется, чтобы я ненавидела Поющую Морю, её пение и то, как она отправилась за него в волны. Девятая Матерь вырастила её и говорит, что та всегда была бедовой, бедовой, бедовой. Но мне Поющая Морю никак не видится смутьянкой. Её огонь высвободил мне местечко для пения.

И, сказать по правде, я грежу о пожарах.

О том, как обитель сгорает дотла.

«Молчи».

«Молчи».

«Молчи».

Взгляд Девятой Матери будто ссадина.

– Я видела её насквозь, – говорит она.

Имеет в виду, что подсчитывала промахи Поющей Морю столь же дотошно, как мои. Это одна из причин, почему Поющая Морю мне близка, пускай она в прошлом и мертва, как Первая Матерь. Должно быть, ей было знакомо чувство, с которым носишь слова Девятой Матери всё время, словно мокрое платье, прилипающее к телу.

Девятая Матерь разрешает нам постоять на Зубном Ряду вразброс, велит поглядеть наверх. Мы всегда смотрели на Поющую Морю – с колыбели видели её там, вырезанную в высоком гладком куполе обители с небодверью над сердцем. Волны разбиваются о неё. Море надето на неё словно платье. Золотые штрихи подёргивают щёки и лоб. Дневной свет, прорезываясь сквозь крошечные отверстия в камне, посверкивает вокруг её головы, так что её венчает само солнце. Во снах она напевает мне колыбельные, уткнувшись в мои невредимые щёки. «Не молчи, – говорит она. – Пой».

Но Девятая Матерь вырезала её там собственноручно, чтобы напомнить нам: девочек с певчими горлами поглощает море.

Неважно. У моего сердца своё прочтение.

Качаю головой, силясь прогнать из головы мысли – мысли о пении в дупле, о тех искорках-птичках, скользящих по волнам лунного света. Мысли о глазе, который увидела по ту сторону стены, и о мальчике, которому он принадлежал, – о владеющем, который меня увидел. Владеющем, который меня услышал.

– О Поющей Морю, – говорит Девятая Матерь, – я расскажу вам три факта. – Её язык стискивает слоги. Она прочищает горло с таким звуком, будто вытряхивает пыль из лёгких.

Три факта за двенадцать лет. Девятая Матерь скупа на откровенность.

– Во-первых, она родилась в добропорядочной семье – их винить не в чем.

Она опускает подбородок, прикасается пальцами к губам, благословляя род Поющей Морю, за ней повторяют те другие. Вглядываюсь в их лица, отвёрнутую щёку за отвёрнутой щекой.

Знаю их всю жизнь – с тех пор, как нас принесли сюда, положив в застеленные рыхломхом колыбели, – но ни разу не говорила ни с одной из них дольше нескольких минут. Когда же мы говорим, то делаем это только затем, чтобы озвучить то, что заранее известно. Они, те другие, не умеют думать своей головой. Так что я научилась разговаривать вместо них с деревьями и птицами.

– Во-вторых, – говорит Девятая Матерь, – вот что: Поющая Морю была отвернувшейся Девятого Короля – до того, как стала его женой и королевой. Она была хорошей правительницей, пока не замыслила спеть песню в Скорбном дворце двенадцать лет назад. Песню собственного сочинения. Она осквернила сад Всех безмолвий на глазах у владеющих Пагубагона, и море наказало её в ту же ночь. Поднялся шторм – худший за всю историю острова, – чтобы вырвать её из постели. С тех пор кровати в замке расставлены так, чтобы спящие всегда видели море. Даже те, кто грезит, должны быть настороже.

Собираю губы в сухую складку, сдерживая улыбку, глаза увлажняются, в ушах звенит. Поджигательница пела в доме самого Девятого Короля. Само собой, это не должно меня восхищать. Это должно меня ужасать. Или, во всяком случае, не вызывать интереса, как в случае с теми другими.

– И в-третьих, – говорит Девятая Матерь.

Не хочу, чтобы она озвучила третий факт. Не сейчас. Хочется растянуть момент. Не желаю, чтобы история закончилась. Представляю, как слова долетают до меня на крыльях птицы (обычной, не золотой). «Не думай об этом, Дельферния. Молчи».

Девятая Матерь старается, чтобы её речь звучала взвешенно и неторопливо. Но за ней слышен рык ненависти.

– Да будет известно, что Поющая Морю, поглощённая волнами за непослушание, так опозорила королевскую семью, что Девятый Король схватил воспаление лёгких и умер ужасной, удушливой смертью. На совести Поющей Морю лежит его кончина.

Девятая Матерь замолкает. Сглатывает, словно в горле застрял комком затвердевший растительный сок.

– Хвала Первой Матери, что предательство не течёт в фамильной крови. Поющая Морю происходила из хорошей семьи, и у неё родилась Королева-дитя – сильная правительница, которая знает, что законы Пагубагона созданы, чтобы их соблюдали.

Королева. Королева-дитя. Впервые о ней слышу.

Поднимаю взгляд на Поющую Морю. Лицо ожидаемо искажено ужасом, но в глазах проскальзывает кое-что ещё. Я это знаю и знала всегда: она была рада умереть за пение. Она знала: море заберёт её, если она споёт. И всё равно подала голос. Моё сердце наполняется шелестом перьев.

Так увлечённо разглядываю её лицо – всё разглядываю и разглядываю и нисколько не думаю о стенах, каменных флейтах и кареглазых владеющих, – что не могу сдержать вопрос, срывающийся с губ:

– Почему Девятая Матерь изобразила в твоих глазах борьбу?

И когда те другие расступаются, я понимаю, что Девятая Матерь меня услышала.

Она хватает мою правую руку – с силой. Вскрикиваю и пытаюсь вырваться, но она лишь крепче стискивает и без того истерзанные пальцы. Она бьёт по моей руке с такой силой, что я вижу звёзды перед глазами.

Со стоном падаю на колени. Болью охвачена не только рука – всё тело от корней кудрей до поджатых пальцев ног. Я вся горю, горю, горю.

Хочу спросить, почему она так поступила, но уже знаю ответ. Он заключён в самом вопросе, словно желток внутри варёного яйца обителькрыла.

Она так поступила, потому что ненавидит Поющую Морю.

Она так поступила, потому что ненавидит меня.

5 глава

Я рада, когда Девятая Матерь решает отчитать меня в спальне младенцев – там запрещено использовать розги.

Малютки тихо спят в застеленных рыхломхом колыбелях. Как вдруг одна из них открывает рот и издаёт звук, способный расколоть потолок – даже потолок из умолкамня, нависающий над нашими головами. Девятая Матерь достаёт её из кроватки и качает на руках, чтобы успокоить.

– Там, – произносит она, кивая на сундук, покрывшийся потёртостями и пятнами за годы солёной сырости, – бинты.

Дрожащими ладонями ищу кусок ткани, чтобы остановить кровь.

Только когда я обмотала большой палец шёлком сверкача, Девятая Матерь заговаривает снова:

– Знаешь, для чего нам нужны правила, Дельферния?

Слёзы застилают мои глаза, и мне нет дела, нет дела, нет дела, для чего они нужны. Рыдающая малышка, кажется, разделяет мои чувства.

В комнате полно младенцев, но эту кроху принесли совсем недавно. Всякой девочке, рождающейся в Пагубагоне, преподносят в день её появления на свет зеркало. И то, как она будет с ним обращаться, предопределяет, очутится ли она здесь или останется во внешнем мире оттирать полы, отмеченные поступью владеющих.

Эту малютку, завёрнутую в расшитый плащ, доставили на прошлой неделе. Видимо, она отвернулась от своего отражения, как и все мы. Именно поэтому нас называют отвернувшимися. Ведь мы, вместо того чтобы приняться искать в отполированном золоте свои глаза, отвернули от него лица.

Девочки, создающие мерцание, не должны быть увлечены собой. Им предстоит удерживать в своих костях целые миры и слушать, слушать, слушать. Им предстоит отвернуться от того, кем они являются и кем хотят быть.

– Правила, – говорит Девятая Матерь, – нужны, чтобы научить тебя выживать. Ты ведь хочешь жить?

– Да, – отвечаю я.

Но это верно лишь отчасти.

Ведь кое о чём я молчу: я хочу жить за пределами обители.

– Славно, – говорит Девятая Матерь. – Это зрелище послужит тебе уроком.

Она проходит в дальнюю часть комнаты, где кладёт малышку, выгнувшуюся в крике, на стол с гравировкой в виде разбивающихся волн.

– Что вы собираетесь сделать? – говорю я. Она сделает ей больно, я в этом уверена. Пульсация в большом пальце простреливает в сердце контрапунктом.

– Когда море поглотило Поющую Морю, – говорит Девятая Матерь, обводя большим и указательным пальцами белые запястья малышки, – Девятый Король издал закон. Согласно ему, часть души всякой отвернувшейся должна быть отделена.

– Отделена? – Теперь я сжимаю собственное запястье.

Она сделает ей больно, она сделает ей больно...

Девятая Матерь продолжает держать запястья малышки. Стоит совершенно неподвижно, закрывает холодные как металл глаза, опускает подбородок, ладони обращены к младенцу.

И тогда я вижу, что она делает.

Порой я забываю, что Девятая Матерь когда-то была такой же девочкой, как я.

Рыдания малышки звучат хрипло, как завывание ветра.

И Девятая Матерь позволяет им проникнуть в её кости.

Создаёт мерцание.

Вот только пряди у неё за спиной не сияющее золото, а скрученные ленты из серебра и теней. Они вырываются в воздух как птицы со сломанными крыльями.

Она поворачивается к тускло посверкивающим прядям, берёт их в ладони и разминает. Встаю на цыпочки, чтобы посмотреть, что она делает – что она создаёт.

Когда её пальцы разжимаются, я вижу, что это маленький браслет из матового серебра.

Она надевает его на запястье малышки, ждёт два-три вдоха, и кроха замолкает – губы сжаты тонкой полоской, синие глаза смотрят в одну точку, смаргивая слёзы. Девятая Матерь снимает браслет и кладёт его в карман. Кожа крохи в том месте, где её коснулся металл, слегка потемнела, словно грозовые тучи перепутали её с небом.

На корне языка каплей собирается горечь.

– Вы отняли ту её часть, которая плачет.

Девятая Матерь раздевает малышку и комкает её спальный халат, заменяя его на выкрашенную в цвет грязи ночную рубашку.

– Вы отняли ту её часть, которая плачет.

– Я избавила её от вопросов, – говорит Девятая Матерь, поднимая младенца. – Теперь её ничто не беспокоит. Её ничто не тревожит.

Оглядываюсь вокруг. Все остальные малыши в комнате мирно спят, словно сама дрёма видит их во сне.

И понимаю, что и у них она забрала вопросы.

Пробегаю вдоль рядов колыбелей.

На запястье у каждой малышки замкнулась кольцом серая дымка.

– Вы сделали это со всеми, – говорю я. Голос твёрд, как кулак.

Никогда раньше не замечала шрама у себя на руке, но, видимо, просто не всматривалась. Я и не думала, что там есть во что всматриваться. Начинаю закатывать рукава.

И тут Девятая Матерь опускается передо мной на колени, расправляя манжеты.

– У тебя такой нет, – произносит она.

Таращусь на морщину между её бровями.

– Нет?

– День, когда объявили о смерти Поющей Морю, – говорит она, глядя мимо меня, – это день, когда ты появилась в обители. В Пагубагоне проходил фестиваль в честь нового закона – фестиваль вопросов. Пока я занималась хлопотами, играла музыка. Твой класс был первым на очереди. Я уложила тебя в колыбель – ты всегда спала так крепко, словно по твоим венам струились колыбельные, – и когда другие заревели, я вытянула из них все заботы и тревоги. Создала из их стремлений покорёженное серебро. Сковала их им. Показала, насколько оно бесполезно – просто безжизненный металл без капли тепла, который не принесёт им никакой пользы. И они замолчали. Одна за другой замолчали. С тех пор никакого плача.

– Не понимаю. Вы отделили их умение плакать? Или способность задавать вопросы?

– Плач зарождается в сердце девочки там же, где и вопросы.

– А меня...

– Я не смогла. Не смогла.

Девятая Матерь сказала, что малышку теперь ничто не беспокоит. Что её ничто не тревожит. В отличие от меня. В моём животе вопросы, словно кончики ногтей. В моей крови гудение, которое никогда не прекращается. Гудение, которое я сейчас не могу облечь в слова. Сглатываю, сглатываю ещё, но язык по-прежнему распухший, заполняет рот, словно ложка рагу из морецветов.

– Знаешь, кем была Поющая Морю, Дельферния? – шепчет Девятая Матерь. В её глазах стоят слёзы. – Она была девочкой, задававшей вопросы. Превратилась в женщину, задававшую вопросы. А этого Пагубагон никак не потерпит.

Она поднимается. Проводит ладонью по моей макушке.

– Я преподнесла тебе дар, Дельферния. Не тронула твою душу. Во имя Первой Матери, не растрать его впустую, вымочив лёгкие насквозь.

«Дар». Лёгкий поцелуй словом. Девятая Матерь неспособна дарить. То, что она преподнесла мне, – бремя, тяжёлое, словно лопата земли. То, что она преподнесла мне, – осознание собственной неполноценности. Не будь у меня вопросов, я была бы как те другие. Создавала бы мерцание без всяких проблем, и меня выбрал бы один из владеющих, и я бы никогда не узнала тоски по пению.

– Теперь ступай, – бормочет Девятая Матерь. – Веди себя хорошо.

Вот только хорошие девочки не поют в дуплах деревьев, не встречаются взглядами с владеющими по ту сторону стен. Не поднимают взора в шептальне, не приближаются к лицу Первой Матери. Не улыбаются, когда слышат о проступках Поющей Морю, пожарах, устроенных ей в садах, о том, как она осквернила сад Всех безмолвий, прогремев голосом по металлу.

В отличие от меня.

Так я понимаю, что никогда не стану хорошей – разве что вырежу сердце у себя из груди.

Разве что Девятая Матерь вырвет голос прямо у меня из горла.

6 глава

Мы лежим на спинах на брусчатке Зубного Ряда – я и те другие. Туман выбивает локоны из моего заколотого пучка, завязывает белые узлы вокруг лодыжек. Едва вижу глаза Поющей Морю сквозь дымку. Но я прищуриваюсь, всматриваясь в них.

Девятая Матерь говорит, что минуты созерцания для нашего же блага – чтобы мы помнили, кем не должны становиться. Что не объясняет, зачем она изобразила Поющую Морю со взглядом, полным «Правда-за-мной». Но в этот раз спрашивать не стану. Лишних ногтей у меня нет.

– Это ваш последний урок молчания перед фестивалем колоколов, – говорит Девятая Матерь. – Будет разумно потренироваться как следует. – Она бросает взгляд в мою сторону. А затем подзывает жестом обителькрылов.

Без дела здесь никто не сидит, даже птицы, и обителькрылы знают: этот жест Девятой Матери сулит угощение. Они умные существа, в самом деле умные. Знают пару-тройку способов угодить.

Обителькрылы срываются с веток, заливаясь журчащей, многослойной песней. Блестящие чёрные крылья рассекают воздух.

Мы не умеем создавать мерцание (или что-либо другое) из птичьих песен, но они помогают нам тренироваться в молчании: успокаивать разум до тех пор, пока он не сосредоточится всецело на нескончаемых лентах нот.

У обителькрылов нет песен, которые начинаются в одной точке и кончаются в другой. Их песни путешествуют по кругу, всегда возвращаясь к началу. Этому их научила Первая Матерь. Она научила их петь кругами, потому что верила, что с чего всё начинается, тем всё и заканчивается.

Тем другим не по себе от взбивающих воздух юрких птах, за которыми словно мантии тянутся полосы тумана. Они боятся обителькрылов, ведь легенда гласит, что те рождены из камня и потому их крылья острые, как ножи.

Края у них действительно резкие – кончики перьев могут разрезать кожицу языкоплода. И меня устраивает, что те другие находят их пугающими – так деревья остаются только моими.

Но я видела обителькрылов вблизи, когда они прячутся в гнёздах. Ночью, в тишине, дотрагивалась до их голов, похожих на клубочки пряжи. Пела им, напоминала им, каково это – парить в вышине, и смотрела, как они летают надо мной смирными кругами.

Я знаю то, чего не знают те другие.

Знаю, что только когда мы бодрствуем и существует вероятность быть пойманными Девятой Матерью – ощипанными ради перьев или пришлёпнутыми за слишком громкое пение, – они кружатся как заведённые. Когда им ничего не угрожает, они совершенно не грозные. Можете взять их одной рукой, если у вас не такие маленькие ладони, как у меня.

Закрываю глаза, когда слышу топот каблуков Девятой Матери. Мне не хочется её видеть, но не могу перестать вслушиваться в звук шагов. Не могу перестать следовать за ритмом. Постукиваю пальцем по земле, и в горле грохочет рисунок из низких нот. Прижимаю язык к нёбу, чтобы его остановить. Те другие дышат всё медленнее и медленнее.

Выдыхаю.

Никто не заметил.

Обителькрылы отбивают ритм взмахами крыльев, выводя петли трелей, и только тогда я вспоминаю, что должна пропустить их пение сквозь себя. Но меня открыть нелегко. Закрытые ящики в коленях и костяшках пальцев слиплись от сырости. Кровь густая, как грязь на мостовой.

Музыка птиц – и ветер, свист крыльев – наполняет обитель до краёв. Меня они тоже переполняют. Стискиваю зубы, чтобы не запеть. Стараюсь не забывать, что кровь на покалеченном большом пальце едва запеклась.

Вот они – инструменты моего замкнутого мирка. Цок, цок, цоканье Девятой Матери по неровной брусчатке. Дыхание тех других, гармоничное, как флейты. Рокочущий зов моря и поднимающиеся всё выше аккорды хора обителькрылов. Взмахи их крыльев, разрезающих густое дыхание тумана.

В горле опять раздаётся бормотание. Одна-единственная нота. Она поднимается по позвоночнику снизу вверх. Губы приоткрываются.

И я её проглатываю.

Потому что надо мной склоняется лицо Девятой Матери, в тенях его складок танцует угроза. Сплетаю пальцы вместе, в бинтах и коростах, и прижимаю их к животу. Пытаюсь стать маленькой, как упавшее пёрышко.

– Скорее рыхломох произнесёт моё имя, нежели один из владеющих выберет девчонку вроде тебя.

Смотрю мимо её оскала. Сквозь шуршащие крылья вижу глаза Поющей Морю. Немигающие. Непоколебимые.

Девятая Матерь отходит от меня и рассыпает по земле лепестки высушенных морецветов.

Обителькрылы замолкают, прерывая полёт, чтобы поклевать зачерствевшие крошки.

7 глава

Сегодня тот самый день – фестиваль колоколов. Всё звонко переменится или затихнет до конца времён. Либо меня выберут, либо я обречена остаться. Что равносильно смерти. Высохну до костей, не увидев неба.

Провожу ногтями по коростам на костяшках пальцев, представляя, что царапаю кожу Девятой Матери. Я запуталась в сети, которую она сплела. Стараюсь не думать о будущем: как Девятая Матерь стареет, пропуская вопросы и слёзы малюток сквозь свои кости. Как я мозолю ей глаза. Складываю её одеяния в ящики. Пленница. Отвернувшаяся, неспособная создавать мерцание. На веки вечные.

Притворяюсь, что готовлюсь, смазывая кожу влажной глиной и растительным соком, сокрушаясь, что не могу смыть прошедшую неделю с души. Вообще-то положено также использовать соль, чтобы оттереть огрубевшие участки на локтях и коленях, но у меня слишком много порезов и синяков – слишком много царапин, которые распустятся кровавыми цветами. Опускаюсь в каменную ванну с горячей морской водой. Ладонь щиплет, словно у меня полный кулак булавок.

Затем пора надевать платья.

Мы – я и те другие, мои одногодки, – спешим по полутёмным коридорам, мимо комнат с освещёнными сзади кудрями, губами, которые спокойно можно зашить. Комнаты, комнаты и комнаты девочек помладше с тихими, не задающими вопросов душами. Подумать только: я раньше удивлялась, как Девятая Матерь контролирует всех нас.

Мы проходим в нашу спальню. Я ожидала увидеть платья, разложенные на кроватях, но их там нет. Сквозняк прошмыгивает мимо, как издевательский смех, но те другие, похоже, не волнуются. Они делают то, что у них получается лучше всего: ждут появления Девятой Матери. Они спокойно могли бы спать стоя. Они спокойно сошли бы за камень.

Затем в дверях появляется Девятая Матерь, глаза у неё красные. Вены на шее вздуваются, как голодные слизняки.

– Сперва нужно кое-что сделать, – говорит она. – А не то перепачкаетесь. – И тут я вижу иголку. – Придётся проколоть вам левые уши. Чтобы вас не путали со стиральщицами.

Но это неправда – не вся правда. Любой отличит отвернувшуюся от стиральщицы. Уверена, для них придуман отдельный вид страданий, но их не обучают опустошать свои кости под звуки обителькрылов и пение стен. Их способность задавать вопросы не вырезали, словно проблемное лёгкое.

Нет – здесь дело в другом. Так нам напоминают, что мы скорее уши, нежели язык.

Девятая Матерь выстраивает нас в ряд. Когда она подходит ко мне, то берёт мою голову в свои ладони, надавливая на ушибленную щёку. Затем протыкает иглой мочку моего уха и вставляет в прокол золотую висюльку-крючок.

Закрываю глаза, а когда открываю, то вижу кровь. Интересно, сколько я потеряла на этой неделе – и сколько ещё осталось. Пол покрывается пятнами.

Девятая Матерь приносит платья, в её тонкоморщинистых руках ворох тканей.

Смотрю, как те другие облачаются в шёлк цвета грязи, запястья отмечены шрамами-грозовыми тучами. Затем натягиваю жёсткую ткань через голову. Платье висит на теле как штора. Зато обувь – совсем другая история: простроченные золотом шёлковые туфли с деревянными каблуками. Подношу одну из них к зажжённому умолкамню, наблюдая, как вышитые узоры мерцают, словно скрытый язык листьев, волн и луны. Втискиваю в них стопы и представляю, что иду высоко над болью, скользя пальцами ног по золочёному озеру музыки.

Мы выстроены шеренгами, стоим на коленях на брусчатке Зубного Ряда – каждая отвернувшаяся моего возраста. Теснимся рука к руке, самые талантливые впереди. Мне хочется схватить кого-нибудь за запястье и крикнуть – крикнуть, чтобы нас выпустили. Но я этого не делаю. Нельзя. Всё равно никто не послушает отвернувшуюся.

Закрытую небодверь сотрясает ветер, каменные петли скрежещут, как пестик в ступке. Стараюсь не поднимать глаз.

– Поющая Морю, – шепчу я, – услышь меня. Прошу. Пожалуйста. Подари мне чудо. Пусть один из них выберет меня.

Затем слышу вот что: стук сверху, будто небеса прибыли за миской супа. Девятая Матерь подтаскивает хромоногую лестницу к небодвери. Взбирается по ней, шаг за шагом, перекладины скрипят под её весом. Поворачивает ключи в заклинивших замках.

Дверь к сердцу Поющей Морю распахивается, и Девятая Матерь подпирает её. После чего спускается вниз и ждёт. Лестница дрожит.

Затем вижу золотые туфли на потёртом дереве. Белые лодыжки. Подол верхнего платья, отороченный по краю блестящими стежками. Сзади вышиты сомкнутые губы.

Облачённый в верхнее платье мужчина бесшумно ступает на брусчатку, поворачивается к нам лицом. Вокруг впалых глаз – лунные кратеры, будто их обладатель не спал ни одной ночи за всю историю Пагубагона. Отчётливо его вижу, но не слышу. На нём нет колокольчиков. Будь у беззвучия лицо, оно было бы таким, как у него. Он такой же молчаливый, какими учат быть нас.

– Девочки, – произносит Девятая Матерь, – это господин Кроуиф, смотритель Пагубагона. Он прибыл представить лучших владеющих нашего города.

Она подносит пальцы к губам и закрывает глаза. Мы все повторяем за ней. Даже я повинуюсь. Этот человек может решить мою судьбу.

– Отвернувшиеся, – говорит господин Кроуиф, подходя ближе и останавливаясь перед нами. Каблуки его туфель скорее скользят, нежели цокают. У него низкий голос. Лишённый ритма.

– Первые восемьдесят девять лет богатой истории Пагубагона подобные вам не покидали обители – ни разу. Вы создавали мерцание для острова, отправлявшееся в руки владеющих, как счёл нужным король.

Внутри у меня разгорается огонь, но те другие лишь кивают в знак согласия.

– И только Третий Король, Лад Арфермол, постановил, что те, кто ласкает наш слух, должны быть обласканы, – продолжает господин Кроуиф. – Начатая им традиция расцвела в одну из самых свято чтимых на наших скалистых берегах. Каждые двенадцать лет мы устраиваем фестиваль колоколов, и семнадцать лучших владеющих Пагубагона – каждый из которых родился в год предыдущего фестиваля – становятся избранными. В этот день каждый из этих лучших владеющих выбирает отвернувшуюся, рождённую в тот же год, чтобы та наполняла золотом его карманы. В этом году Королева-дитя лично расшила подолы и манжеты лучших владеющих золотыми колокольчиками с выгравированным на них своим именем. И теперь им предстоит выбрать из вас.

Он отходит в сторону и хлопает в ладоши. Пальцы у него тонкие и изящные, но звук похож на грохот упавшей миски.

Впрочем, меня он не раздражает. Потому что удар в ладоши означает, что они идут.

Владеющие.

Лучшие владеющие.

Моё начало – или мой конец.

8 глава

Девятая Матерь объясняла нам, что носят владеющие, но видеть это – совсем иной улов.

Первый владеющий, которого я за свою жизнь оглядываю от стопы до носа, спускается с лестницы медленными шагами. Одет он в музыку.

Его костюм целиком – пиджак без ворота с широкими рукавами, доходящими до колен, приталенная рубашка и узкие брюки – усеян золотыми колокольчиками. Ими также украшен край головного убора. И, поскольку он один из лучших владеющих, вдоль манжет и краёв одежды пришиты звонкие бубенчики. Шёлковые сапоги на деревянных каблуках переливаются цветами вышивки в виде волн и ползучих растений. Владеющий выглядит так, словно вырос прямо из-под земли – весь такой гордый и сверкающий. Выглядит так, словно ему не доводилось слышать слово «никогда». Словно такого слова в его сияющем языке не существует.

Когда он идёт, колокольчики звучат, как опускающийся туман.

Те другие не шелохнутся. Глаза неподвижны, словно каменные блюдца.

– Отвернувшиеся, – говорит господин Кроуиф, – это Палий Волнотрон. Первый из лучших владеющих этого фестиваля колоколов.

Он делает мальчику знак, и тот отстёгивает инструмент из поясного чехла и подносит его к губам. Затем господин Кроуиф выбирает одну из тех других из первого ряда нетерпеливым щелчком пальцев. Девочка встаёт рядом с владеющим и превращает струящиеся ноты в лучи света, пока он играет. Закончив, протягивает ему гладкий клубок золота. Мальчик опускает подбородок, чтобы не встретиться с ней взглядом, и принимает подарок.

Глаза чешутся от желания взглянуть на дуплистое дерево, но я не отрываю их от собственных ладоней.

«Молчи, Дельферния».

Господин Кроуиф подходит к уху Девятой Матери. Девятая Матерь кивает, и та другая следует за владеющим вверх по лестнице и выходит в небодверь. Представляю, как она впервые видит целое небо. Прикусываю язык.

Смотрю на дверь, ожидая, что следующий владеющий окажется таким же, как первый. Но сразу понимаю, что этот владеющий отличается.

Она одета в платье.

Туфли на ней из шёлка, с деревянными каблуками, простроченные золотом, как у Палия Волнотрона. Но у голых икр танцует украшенный колокольчиками подол. Платье из тёмно-красного шёлка стиральщиц расшито таким количеством золотых колокольчиков, что между ними виднеются лишь крапинки цвета. Её шаги тверды, будто каждый из них слово, и она говорит: «Я здесь заслуженно» – каждой серией из трёх. Что-то в ней наводит меня на мысль, что она могла бы пересечь море на цыпочках. Она словно сделана из света, вся такая трепещущая. Будто вот-вот воспарит.

Мои лёгкие гудят.

Она та, кем я мечтаю быть.

Владеющая.

Девятая Матерь всегда говорила, что владеющими могут быть только мальчики, но я собственными глазами вижу, что она неправа. Передо мной – перед всеми нами – стоит владеющая.

На ней традиционный головной убор, и выбившиеся пряди белых волос резвятся на румяных щеках. Она выглядит как принцесса, и владеющая, и бунтарка. Она выглядит так, словно может расколоть каменный купол обители, выдохнув единственную ноту. Ладони у неё в золоте.

Она практически вприпрыжку направляется к господину Кроуифу, который, кажется, узнаёт и не узнаёт её одновременно. Он хмурится, приглаживая свои седеющие волосы. Морщины на его лице будто становятся выразительнее, словно раскрашенные чернилами. Затаиваю дыхание в ожидании того, что последует. В ожидании, когда произнесут её имя.

– Отвернувшиеся, – произносит господин Кроуиф, – это...

– Меня зовут, – говорит владеющая, – Линна Ландд.

Господин Кроуиф что-то злобно шепчет ей на ухо, слова расплываются.

Девятая Матерь глядит себе под ноги, те другие следуют её примеру, но мне непременно нужно посмотреть.

От этой девочки у меня покалывает корни ресниц.

Господин Кроуиф взял её за руку и продолжает говорить ей на ухо, когда та отстраняется от него и достаёт из поясного чехла каменную флейту.

И играет самую крылатую песню из всех, что мне доводилось слышать.

Она звучит как растущее дерево. Она звучит как поцелуй матери, которую ты никогда не знал. Она звучит как цвет неба поутру, когда проснёшься раньше всех.

Одна из тех других выходит вперёд, позволяет нотам пробежать сквозь себя. Вытягивает их из воздуха и валяет их в золото.

Услышав крик, открываю глаза, и музыка обрывается.

Теперь слышу голос господина Кроуифа. Неживой и немузыкальный.

– Если думаешь, что унесёшь хоть крупицу этого золота... – говорит он, таща владеющую к выходу. Вдавливает её в лестницу, рот у самой её челюсти, словно он сейчас её загрызёт. – Глупое, глупое дитя. На что ты рассчитывала? Что я позволю одному из моих лучших владеющих надеть платье стиральщицы, расшитое колокольчиками, и сохранить при этом положение? – Он выхватывает каменную флейту у неё из ладони и бросает через плечо, в клочок полумёртвых деревьев. Моих деревьев.

– Нет! – вскрикивает владеющая.

Но господин Кроуиф обрывает её одной рукой. Он разжимает хватку, только когда она перестаёт сопротивляться.

– Теперь прочь, пока не опозорила меня и того пуще. Музыка принадлежит тебе не больше, чем им. – Он указывает на нас, отвернувшихся. Затем толкает владеющую снова, и та поворачивается, карабкаясь по перекладинам с такой скоростью, что её нога соскальзывает наверху. – До свидания, Линна Ландд, – бросает ей вслед господин Кроуиф. – Разберусь с тобой при следующей встрече, которая, я уверен, не заставит себя ждать.

Владеющая протискивается в небодверь, после чего исчезает.

Один за другим следующие пятнадцать владеющих спускаются сверху, словно само небо подарило их нам. Все они мальчики, все в пиджаках, расшитых по краям колокольчиками. Играют хорошо, но ни у одного из них не получается так красиво, как у Линны. Они выбирают ещё пятнадцать из тех других – других, создающих столько мерцания, что у меня жжёт глаза, будто я смотрю на огонь. Воздух блестит как отполированный.

Девятая Матерь продолжает посматривать в мою сторону, словно разглядывает птицу, парящую над моей головой. Пытаюсь обратить свой взгляд в камень. Она не должна знать, как сильно я боюсь остаться. Стараюсь не смотреть на дуплистое дерево. На каменную флейту, лежащую в рыхломхе.

К тому времени, когда выбирают шестнадцатую из тех других, пространство, где обычно сердце Поющей Морю, окрашено в румяный розовый с голубыми прожилками.

Наступил вечер.

Песня владеющей ещё живёт в моих костях.

Обителькрылы стучат клювами по прутьям клеток. Кричат и клохчут в ожидании ужина, и на мгновение мне хочется, чтобы они съели меня целиком – по крайней мере, тогда я бы стала частью чего-то крылатого. Чего-то поющего.

Продолжаю надеяться, теперь уже слепо – жадно, как голодающий надеется на плоды. Надеяться, что кто-нибудь придёт. Надеяться, что будет ещё один владеющий. Владеющий, который выберет меня. Ту владеющую отослали – возможно, это означает, что будет ещё один. Возможно, найдут другого мальчика.

Но эта надежда бессмысленна. Ложна.

Потому что никто не придёт за мной. Никто.

Господин Кроуиф желает Девятой Матери доброго вечера, на мгновение задерживая на мне взгляд. Открывает рот, словно его посетила мысль, но с языка ничего не соскальзывает. Он поднимается по лестнице к небу, ветер треплет рукава его одежды.

Девятая Матерь взбирается следом. Вырывает дверь у вцепившегося в неё ветра, и та захлопывается у неё над головой. Каменные замки щёлкают как треснутые костяшки. Оставшиеся те другие выдыхают. Они готовы ко сну. Пересчитываю их головы – всего двадцать пять. Двадцать пять девочек, которые никогда не покинут обитель. Плюс одна. Я.

Слышу Пагубагон – звонят колокола, звучат флейты. Музыка подобна разлившемуся огню. Я никогда не стану частью этого. Никогда не покину обитель. Пульсирующая боль, ухо с золотой серьгой, вышитые туфли – которые уже до крови натирают пятки – для меня не впрок. Всё для меня не впрок. Я лишь сломленная в костях девочка, которая расстанется со всеми ногтями, даже на ногах, прежде чем сотворит хотя бы горстку золота. Мне никогда не стать владеющей в красном платье, создающей музыку на ходу.

Девятая Матерь велит тем другим идти спать, но мне говорит:

– Останься.

Мои укрытые шёлком колени упираются в брусчатку.

Когда те другие уходят, она смягчает голос и подслащивает интонацию.

– Дельферния...

Но не успевает договорить. Потому что тогда мы кое-что слышим. Девятая Матерь это слышит, и я это слышу, и, вне всяких сомнений, нам не кажется: это именно...

Тук.

Тук.

Стук в дребезжащую небодверь.

9 глава

– Кто там? – спрашивает Девятая Матерь. Она снова на верху лестницы, наклоняет голову набок, ухом к небодвери.

Из-за изъеденной морем древесины доносится приглушённый звук, но его уносит ветер. Она, должно быть, не слышит, потому что принимается открывать заедающие от старости замки. Ветер вырывает небодверь у неё из рук. Подбираю юбку, поднимаясь с грязной брусчатки. Пытаюсь разглядеть, что там за небодверью, но вижу лишь тёмно-синее мрачнеющее небо.

– Кто там? – повторяет Девятая Матерь.

На этот раз ей отвечает мальчишеский голос – различаю его слова, если как следует прислушаться. Умение слушать – одно из тех, которым мы обучаемся в обители, – причём слушать не только ушами, а всем телом. Самими костями.

– Блай, – говорит мальчик. – Меня зовут Блай.

Нога Девятой Матери соскальзывает, и я уже думаю, что она упадёт назад себя, врежется в Зубной Ряд, сплющиваясь и хрустя. Но она вновь соединяет конечности, хватаясь за лестницу.

– Говорят, создавать из музыки золото всё равно что целовать облака, – продолжает мальчик. – Это слова Первого Короля. Но уверен, вы и сами знаете, Девятая Матерь. Обязательства соблюдаются перед морем и королями. Меня зовут...

– Я знаю, – говорит Девятая Матерь побеждённым голосом. – Тебя зовут Блай.

Не понимаю, почему она его слушает. Она слушает только тех, чьи слова – писаный закон. Только тех, кто даёт нам пищу в обмен на мерцание. Но она смотрит в проём небодвери так, будто над тем навис призрак. Призрак Девятого Короля.

Жду. Подумываю снова опуститься на колени, но хочу быть готова к встрече с незваным гостем – если, конечно, Девятая Матерь его впустит. По-прежнему не вижу лица. Ветер за стенами обители завывает и свистит, ударяясь о камень.

Девятая Матерь слезает обратно на землю.

– Пожалуйста, проходи, – приглашает она.

Мальчик спускается к Зубному Ряду, ступенька за ступенькой, по скрипучей лестнице.

Зажжённые осколки умолкамня освещают его лицо снизу – смуглая кожа и поджатые губы. Голову украшают чёрные кудри. Глаза карие.

Как у меня.

Как глаз владеющего по ту сторону стены. Того, кто слышал моё пение. Не может быть, что это он. Но это так. Это так.

«Молчи, Дельферния».

Ветер снова подхватывает дверь и захлопывает её над головой мальчика. Тот вздрагивает, но продолжает спускаться. А затем мы, все трое, оказываемся в тишине обители: я, Девятая Матерь и мальчик, который мог бы меня убить.

Он подходит ко мне, не обращая внимания на Девятую Матерь. Его одежда простого кроя, блёклая, без вышивки, а обувь смастерена из золота. Колокольчиков на нём нет, но, в отличие от господина Кроуифа, тишина не преследует его, словно голодный туман. Нет – в нём живёт музыка, определённо, и дело не только в каменной флейте, вложенной в чехол у него на поясе, словно оружие. Его ладони всё двигаются и двигаются, как будто он пытается слепить что-то из воздуха.

Он смотрит на деревья, а затем поднимает взгляд к вырезанному портрету Поющей Морю, который мерцает в переменчивом свете. Тень пробегает по его лицу, как облако, застилающее небодверь летним днём, – на мгновение тьма, затем свет.

Сглатываю жар в горле, не поднимая взгляда, как подобает отвернувшейся.

– Всегда хотел посетить это место, – замечает он. – Наблюдаю за ним с пляжа и думаю: «Кто здесь живёт?» Камень будто разговаривает со мной. Зовёт меня.

О чём это он? Переплетаю пальцы.

– Посмотри на меня, пожалуйста, – просит мальчик. Голос осекается. – Глаза – врата, которые ведут туда, где родилась душа.

Встречаюсь с ним взглядом. Его словно начертили по моим меркам. К тому же внешне он мой ровесник.

– Как тебя звать? – спрашивает он.

– Я... я Дельферния Подводой, – отвечаю я.

Имя отвернувшейся словно две половины сломанного камня. Первое – это надежды, возлагаемые матерью на воспитанницу. Второе – её опасения. Девятая Матерь до сих пор не объяснила мне значение Дельфернии, а вот Подводой из её словаря неудач. Под водой. Подводой. Сулит судьбу утопленницы. Более того, имя отвернувшейся имеет смысл только для матери, которая её нарекла. Предполагается, что оно будет звучать лишь в стенах обители. Но этот мальчик, кажется, считает, что моё имя, где бы его ни произносили, что-то значит.

– Да, – говорит он. – Ты. Ты отправишься со мной в небо.

Девятая Матерь шагает вперёд, плечи широки, как стены.

– Но ты её не испытал, – говорит она.

Блай глядит мимо неё.

– В том нет необходимости, – произносит он. – Она мне подходит, как золото ладони.

Подхожу – как кастрюля или сковорода. Его слова заставляют меня нахмуриться. Но я опять встречаюсь с ним взглядом, и обида отступает. Потому что он смотрит на меня так, будто я не из отвернувшихся. Смотрит на меня так, словно я личность – и даже более: будто я из владеющих. Кто-то, обладающий голосом и словами, которые им можно произнести.

– Тебе не будет от неё пользы, – говорит Девятая Матерь. – Она не наполнит твои ящики золотом.

– Я и крылья птиц сами решим, будет ли от неё польза, – возражает Блай. Губы искривляет болезненная улыбка.

Он смотрит на изображение Поющей Морю, затем, сузив глаза, на Девятую Матерь. Они неотрывно глядят друг на друга долгое, долгое время. Девятая Матерь стискивает зубы, но кивает и делает шаг назад.

Затем говорит:

– Сделай мне одолжение. Позволь поговорить с ней без свидетелей?

– У произносимых слов всегда есть свидетели, – говорит Блай. – Их сопровождают отзвуки. – И всё же он возвращается к лестнице и прислоняется к ней, наблюдая за нами. И за обителькрылами.

Девятая Матерь окружает меня рукавами.

– Дельферния, тебе надёжнее остаться здесь, – шепчет она, – в обители.

На пальцах чешутся струпья. Лоскут, которым я обмотала большой палец, натягивается. С трудом сдерживаю смех. Если не покину обитель сейчас, останусь здесь до конца своих дней. Меня будут хлестать до тех пор, пока от меня не останутся одни клочки. По-моему, звучит не особенно обнадёживающе.

Девятая Матерь бросает взгляд на небодверь.

– Дельферния, – говорит она. – Поверь мне.

Тянется к моей руке – с оторванным от большого пальца ногтем, – но я её отдёргиваю. В проколотом ухе гудит свежая кровь. Она больше не тронет меня.

– Владеющий выбрал меня, Девятая Матерь. Разве решение уже не принято за меня? Разве я не должна следовать выбранному для меня пути?

Язык мой забегает вперёд ума. Ведь она может сказать, что этот владеющий – кем бы он ни был – не из числа семнадцати лучших. В конце концов, на нём нет колокольчиков, да и господин Кроуиф, судя по всему, не знает, что он здесь. Но она бессловесна, как одна из тех других.

Поднимаю взгляд на Поющую Морю. Моя молитва услышана.

Обителькрылы копошатся и шуршат. Моё сердце разрывается. Больше никогда их не увижу. Если уйду. Мне хочется подбежать, поцеловать кору дуплистого дерева в последний раз и погладить подушечкой пальца головы птиц. Мне хочется сказать пернатым: мне жаль, что они никогда не окажутся на воле. Мне хочется найти в рыхломхе каменную флейту владеющей и оставить её себе.

Но Блай ждёт.

– Мне жаль, – шепчу я обителькрылам. Два слова, таких бесполезных, словно пинки по моей голени.

Я не подбегаю к дуплистому дереву. Не обращаю внимания на дверь шептальни, словно она трещина в камне.

Забираю с собой новое жёсткое платье и больную руку. Забираю с собой синяки. Забираю с собой свой голос. Иду к лестнице.

К Блаю.

Мальчику с чёрными глазами.

Мальчику, который знает мой секрет.

Взбираюсь на первую изношенную ступеньку позади него, наблюдая, как каблуки его золотистой обуви шаркают по изъеденной солью древесине.

Наполняю лёгкие.

Пора встретиться с небом.

10 глава

Следую за Блаем вверх по лестнице. Всё выше и выше. Мы далеко от земли.

Единственная причина, почему я до сих пор не остановилась, – возможность стать ближе, чем когда-либо, к Поющей Морю. Почти дотягиваюсь до одного из её глаз. Держусь за лестницу раненой рукой, чтобы провести пальцами по вырезанным в камне волосам.

– Ты всегда будешь со мной, – говорю я.

Блай оборачивается.

– Что это было? – окликает он.

Не отвечаю.

Несмотря на все занятия, все уроки, которые она нам преподала – истории, молчания, создания мерцания, – кое-чему Девятая Матерь обучить нас не смогла: как вести себя в обществе владеющего. Если Блай владеющий. Он не из числа лучших – это я знаю наверняка. Он не выглядит как тот, кому в жизни не доводилось слышать слово «никогда». Он спросил моё имя, смотрел на меня как на девочку, а не на половник с кривой ручкой. И кое-что ещё: кажется, он понимает, каково это – носить собственную жизнь, будто тесное верхнее платье, – знать всегда, всегда, всегда, что оно вот-вот лопнет по швам. Но это лишь внутренняя чуйка. Я ничего о нём не знаю. Я совсем его не знаю. А он не знает меня.

Блай пролезает в небодверь и ждёт, когда я догоню его, просовывая руку, чтобы дотянуться до меня, помочь мне подтянуться и вытянуть меня на...

Столько сияния, что я силюсь сглотнуть, давясь расцветом ночи. Море – расплавленное серебро. Открытое пространство вращается, простирается шире. Мои кости размякают, словно растительный сок. Блай позволяет опереться на него, пока перевожу дыхание. Стоим на изогнутом куполе обители, мерцающий в звёздном свете рыхломох у нас под ногами. Море скрипит холодом и солью.

Поднять взгляд снова выше моих сил – не могу.

Вместо этого глаза пробегают по зазубренным скалам, выступающим над поверхностью моря, – природному мосту, соединяющему остров обители с городом музыки – с моим новым домом. Но даже это чересчур. На несколько мгновений застываю, как подоткнутое одеяло, – будто, если буду стоять прямо и неподвижно, мир съёжится. Но тот всё разворачивается и разворачивается. Дышу поверхностно. Разом прекращаю дышать.

– Без воздуха тебе не прожить, – замечает Блай, сжимая мою невредимую руку.

Стискиваю его пальцы в ответ. Дышу снова – глубоко-глубоко, – пока не возвращается ясность зрения.

– Знаю. Я в порядке. Так... так красиво, – последнее слово звучит как вздох. Переношу вес в сторону от Блая и поправляю платье. Я стою под открытым небом. Стою на крыше обители. Пальцы на ногах подёргиваются, трясь о шёлк туфель.

– Красиво! – гаркает Блай. – Я бы сказал: изменчиво.

Море замолкает от его слов. Он владеющий – должно быть, владеющий. А значит, ему положено любить Пагубагон. Ему положено посвящать музыку этому месту. Один за другим позвонки у меня в спине покрываются инеем.

Но я останавливаю мысль, что Блай, вероятно, не владеющий. Закрываю ей рот. Потому что сейчас мне и без того есть чего бояться и что осознать. Например, звучание каменных флейт и занимающаяся заря вдалеке. И небо, которое оставило попытки меня придушить, которое поселилось у меня в груди.

Блай выпускает из рук слово «изменчиво», пытается нащупать новое предложение.

– Даже один шаг может привести к солнцу, – говорит он. Продолжает держать мою ладонь в своей. Мои ноги обмякшие, как дохлые рыбины. – Всё будет хорошо, – добавляет он. – Первый шаг сделаем вместе.

Собираюсь с духом, и он ведёт меня вниз по каменным ступеням, которые спиралью огибают купол обители до самой земли. Всё ближе и ближе к дикому свисту моря. Всё ближе и ближе к скалам с неровными спинами, образующими путь к городу. Пагубагон. Название прорастает в сердце дорожкой из рыхломха.

Когда добираемся до первого камня, наши руки переплетаются, будто ветви. Ставлю ногу на остро скошенный валун, и ледяная вода плещется у лодыжки, словно море хочет попробовать меня на вкус. Ещё шаг, и я проскальзываю, спотыкаюсь. Блай ловит меня, притягивая к себе.

– Стой крепко, – произносит он. – Море подождёт.

– Чего подождёт?

– О, – говорит он. – Извини. Я так делаю, когда нервничаю, – цитирую стихи.

Вспоминаю все страннозвучные слова, которые он произнёс за вечер. Стихи. Единственный стих, который я прочитала за жизнь, написан Первой Матерью. Мы проходили его на истории.

– Жить за камнем – вести жизнь наблюдателя, – шепчу я.

Блай останавливается. Встречается со мной взглядом.

– Стих Первой Матери, – говорит он.

– Да.

Море тянет ко мне руки. Хочет утащить меня в пучину. Ветер сотрясает лёгкие. Локти сами собой упираются в рёбра.

– Мир качается, – говорю я, прижимаясь к Блаю плечом.

– Я прочёл все стихи на острове, но впервые слышу такую строчку, – произносит он, наморщив лоб.

– О. Так ведь это не стихотворение. Это... ощущение.

Кажется, он понимает.

Не представляю, как общаться с мальчиком, который говорит исключительно словами, написанными другими. Не представляю, как общаться с мальчиками вообще.

– Сколько тебе? – спрашиваю я, делая ещё один шаг, и ещё один. – Звучишь как Девятая Матерь.

– Мне двенадцать, – отвечает Блай.

Волна набегает на меня, пенится у икр, украшая подол платья белой каймой. Прикрываю рот свободной ладонью. Он мог бы столкнуть меня в воду за подобную дерзость. Море отступает, сверкая, как широко-прешироко раскрытый глаз.

Блай лишь крепче берёт меня под руку.

– Прошу прощения, – говорит он. – Не хотел тебе докучать. Наверное, дело в том, что все мои друзья – мёртвые мужи и дамы. Те, что писали книги давным-давно. Большую часть времени я провожу затворником.

– Выходит, ты как я, – говорю я, чувствуя, как в груди постукивает тепло – тепло, противостоящее холоду моря. – Живёшь в четырёх стенах?

Он прищурил глаза, словно зашитые по бокам.

– Твои стены одного толка, – говорит он. – Мои – другого.

11 глава

Блай и я пересекаем море вместе.

Мы пересекаем миры.

Он не отпускает мою руку ни на миг. Сопротивляюсь неистовому дыханию моря, бьющему в лицо. Мало-помалу привыкаю находиться на открытом пространстве. Быть видимой небом. Видеть всё это разом.

Когда мы подходим к городу, то расцепляем локти. Мои музыкальные туфли промокли, и на них налип песок. На лодыжках небольшие порезы от камня, по которому я проскользила, но в животе тепло, словно кто-то устроил из него хранилище для свежесвалянного золота.

– Пагубагон, – произношу я, стоя на дороге, огибающей окраину города.

Поворачиваюсь к Блаю, потому что хочу увидеть Пагубагон его глазами. Увидеть, как он его видит. Но он глядит на небо, словно то – грязное окно. Смотрит на каменные дома так, будто предпочёл бы, чтобы те превратились в руины.

Что-то нанесло его душе тяжёлую рану. Что-то столь же огромное, как море, и столь же глубокое, как небо, полное падающих звёзд. Ведь только если твоё сердце разбито, можно ненавидеть место, подобное этому. Город, выросший из камня, на самом уединённом острове в мире, с гладкосияющими стенами, покатыми крышами и пустыми улицами, по которым разносится перезвон колоколов. Окна, припылённые мерцанием. Языкоплодовые деревья, тянущие свои ветви к луне. От этого мне хочется петь.

«Молчи».

«Молчи».

Застилаю голос языком, разглаживаю его слюной. Горло не издаёт ни звука, я будто не по своей воле выхожу в распростёртые объятия улиц. Сначала одна нога, затем другая. Сердце ускоряется галопом, и прежде, чем успеваю об этом подумать, устремляюсь по узкой дороге.

Я позабыла про обитель, про Девятую Матерь. Я сделана из одной лёгкости. У меня нет ни страхов, ни желаний, мне нечего бояться. Даже небу до меня не добраться. Даже бесконечности моря. Боль затихает во всех ранах – даже в большом пальце в запёкшейся крови.

Ускоряюсь, вдыхая запах города, – чистые чашки и кручёный шёлк сверкача. Приготовленные на пару языкоплоды и варёные морецветы. Чаши умолкамня расцветают вдоль тротуаров пламенем, освещая пешеходам путь. Раскидываю руки, готовая взлететь, прорываясь сквозь мрак и сияние, пока не оказываюсь в самом их центре – в сердце города, которое всё бьётся, и бьётся, и бьётся.

Я у края углублённого овала, гигантской фигуры, вырубленной в камне, на голень ниже земли вокруг. Это перо, его стержень – линия из трёх узких ступенек, ведущих вниз. В конце острия – золотая статуя человека с поднятыми ладонями. А внутри пера танцуют сотни владеющих, их одежда усыпана золотыми колокольчиками. Они создают музыку, просто двигаясь. Они расступаются – две половины склонившегося леса, – и из гущи появляется девочка немногим старше меня. Владеющие танцуют вокруг неё, прохлопывают её имя, в то время как та стоит неподвижно.

– Королева-дитя, – мягко произносят они нараспев. – Королева-дитя, Королева-дитя.

Королева-дитя одета в золото с головы до пят – на голове корона, словно сад, а юбка будто россыпь звёзд. Бледный шёлк контрастирует с золотисто-коричневой кожей. Рот скукожен, как подушечка для булавок.

Я тут же решаю, что она скорее Первая Матерь, чем Поющая Морю. Не то чтобы это имело значение. Я и близко к ней не подойду.

Вокруг столько красоты, что это отвлекает. Мои глаза впервые видят такое множество обломков умолкамня в форме пальцев, такое множество подносов с дымящимся золотом и стеклом. И всё же одно лицо заставляет мой взгляд на нём задержаться. Серые глаза, землистая кожа. Беззвучие окружает его, словно стая сверкачей. Это господин Кроуиф. Стоит на острие гигантского пера. Наблюдает.

– Жить за камнем – вести жизнь наблюдателя, – шепчу себе под нос.

Вот только господин Кроуиф живёт не в четырёх стенах. Ему нет оправдания.

Делаю шаг назад. Ещё, и ещё, и ещё один. Незаметно ускользаю в неосвещённый переулок, теряясь в колышущей толпе. Хочу понаблюдать, но так, чтобы меня не было видно.

Не могу не отыскать глазами в суматохе тех других – отвернувшихся, выбранных лучшими владеющими. Девятая Матерь объясняла нам, что этот танец призван их прославлять, но те другие никак не реагируют. Стоят в ряд, глаза неподвижны. Пустые как и всегда.

Всё ещё таращусь на тех других, когда Блай хватает меня за руку и притягивает к себе, отчего шов на моём плече лопается. Отталкиваю его, но он оплетает пальцами моё запястье. Покалеченный большой палец вновь даёт о себе знать, и я вспоминаю щипки, пинки, затрещины. Оголяю зубы и царапаю его шею. Он отпускает меня, глядя на дыру в моём рукаве с сожалением. Открывает рот, беззвучно. Нас окружают люди и музыка, но между нами чертой пролегло молчание.

– Никогда так больше не делай, – говорю я.

Блай сглатывает.

– Искал я злато в мрачных тенях, вместо него нашёл тебя лишь, – говорит он.

– Что?

– Это Девятый Король. Стих, который он написал Поющей Морю. Его статуя там, у входа в перьевал. – Он показывает сквозь толпу на танцующих владеющих. Складываю руки на груди, прищуриваю глаза. – Я не хотел... – произносит он. – Я беспокоился. Испугался. Не знал, куда ты подевалась. Извини, Дельферния.

Он берёт меня за руку, сжимает мои пальцы в своих, и, хотя внутри у меня по-прежнему всё кипит, меня снова охватывает это чувство: что я пустила корни, как моё старое дуплистое дерево.

Не успеваю сказать ему, что всё в порядке, как он хлопает меня по плечу и говорит:

– Идём! – А затем мы петляем по улицам в порхающих блёстках, мчимся сквозь ночную синеву, мерцание и сменяющие одна другую картины. Меня впервые охватило подобное возбуждение, будто каждая жилка в теле – тонкая линия огня, но сомнение давит мне в спину, как завывающий ветер. Каменные дома по обе стороны от нас склоняют головы. Небо бурлит. Все цвета забывают свои названия.

Замедляю шаг, останавливаясь.

– Ты разве не станцуешь? – спрашиваю я. – В фестиваль колоколов?

– Нет, – отвечает он. – Нет. – Но не объясняет почему.

Он сворачивает на кривую улочку. Следую за ним, но его поведение кажется бессмысленным. Владеющие обязаны танцевать на фестивале колоколов. Так меня учили. Не знаю, что делать, если Блай в действительности не владеющий. Девятая Матерь меня к такому не готовила. Девятая Матерь вообще ни к чему меня не подготовила.

К тому времени, когда мы останавливаемся у сада, гул фестиваля Пагубагона словно пение птиц вдалеке, туфли начали натирать содранные пальцы. Морщусь при ходьбе.

Казалось бы, в окружении деревьев я должна чувствовать себя свободно. Но этот сад какой-то не такой. Как будто что-то тянет меня за рукав, но никак не покажет лица. Лунный свет отражается от листьев, и мне приходится прищуриться, ведь от этого у меня болит голова, и тут понимаю...

Здесь тихо. Ни звуков цветения. Ни копошения насекомых. Ни птиц.

Сквозь чёрные ветви вижу длинное низкое здание с сотнями крошечных окон, центральная арка отделяет одну сторону от другой. Отстраняюсь, но Блай подталкивает меня вперёд сквозь цепляющийся сад.

Резко останавливаюсь и замираю. Щека ударяется о гладкий камень, тонкий слой рыхломха. Лицо щиплет. Но я стою, полная решимости узнать, что не так с этим садом – что я то и дело упускаю. Блай ждёт, наблюдая за мной. Небо кренится. Дотрагиваюсь до одного из листьев рядом с собой. Края острые, а поверхность гладкая. Гладкая, как металл.

И тут понимаю, где я.

Понимаю, что каждый листок, каждая ветка, каждый цветок сделаны из золота. И понимаю, почему тут так тихо. Это золотовылепленный сад Первого Короля. Сад Всех безмолвий. Блай привёл меня в Скорбный. Туда, где пела Поющая Морю.

Рокот океана наполняет меня. Ветер разносит траурную песню. Слышу в голове голос Девятой Матери.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Закрываю глаза.

Когда открываю их снова, Блай всё ещё глядит на меня.

– Измучены те, кто сбрасывает кожу жизни прежней, – произносит он.

Сад словно сжимается вокруг меня кольцом, и мне хочется тишины и покоя; хочется превратить слова Девятой Матери в перегной, но не могу не спросить...

– Блай, – говорю я, – пожалуйста, ответь мне. – Зубы во рту стучат. Ёрзаю в туфлях стёртыми пальцами. – Кто ты? Кто ты на самом деле?

– А ты не знаешь? – Ночь превращает его лицо в маску. – Мы с тобой похожи, Дельферния Подводой. Я не знаю себя.

– Но как тебя зовут? – говорю я. И сердце повторяет вопрос. «Как тебя зовут? Как тебя зовут?»

– Я Блай Арфермол, – отвечает он. – Принц Пагубагона.

12 глава

Несколько часов спустя вылезаю из постели, засовываю ноги обратно в туфли. Мне хочется перемещаться по музыке, хочется, чтобы музыка унесла меня отсюда – даже если сотру пальцы в кровь.

Блай – принц Блай – заверил меня, что я скоро привыкну к жизни в Скорбном. Это случилось после того, как я бросилась бежать через твёрдые заросли сада и ветки расцарапали мои руки, шею и спину.

Я прежде не знала, что сады бывают когтистыми.

Блай показал мне мою спальню – небольшое помещение с каменной кроватью и стенами, украшенными золотой резьбой, в каждой выемке и углублении которой собирается пыль.

– Спи среди призраков, и будешь спать крепко, – сказал он, указывая на стены. Они рассказывали какую-то историю о волнах, руках и ртах. Ровно посередине было дерево с ключами вместо листьев.

– Твоя работа? – Спросила я, проводя пальцем по гребню волны.

– Всё это – мои сны, – ответил он. – И кошмары. – Выходя из комнаты, он бросил через плечо: – Спи крепко, грезящая, как я. Спи, видя море. Даже те, кто грезит...

– ...должны быть настороже, – отзываюсь я.

Но на сон я в тот момент не была способна.

Не один час протаращилась на стены, пытаясь разгадать их язык. Крючкозубые ползучие растения, закручивающиеся по углам, и деревья, изрыгающие пламя. Ладони с испуганными глазами на кончиках пальцев, которые тянулись к волнам из осколков стекла и хмурившимся солнцам. Глаза щипало от усталости – но я продолжала всматриваться, считая, что стены ожили. Мне казалось, что они живые.

Мне продолжает так казаться.

Представляю, как они подползают ко мне. Глаза моргают, как око Блая по ту сторону стены обители. Мне хочется выбраться отсюда, сбежать – оказаться где угодно, только не здесь. Потому что Блай ошибается. Я не приспособлюсь к жизни в Скорбном – ведь не умею создавать мерцание. Скоро он это узнает. А если я его разочарую, он расскажет Королеве-дитяти, что слышал, как я пою. Непременно расскажет. Непременно.

Вскоре море подцепит меня языком.

Вожусь с затхлым одеялом, заворачиваюсь в него, чтобы скрыть под ним одеяние отвернувшейся. Снимаю наволочку с подушки, сворачиваю её в полоску и завязываю вокруг лба и ушей, чтобы спрятать под ней прокол отвернувшейся. Ухо такое чувствительное, что, когда его касается шёлк, я вынуждена прикусить язык. Не умею терпеть боль – явно недостаточно хорошо для того, кто попирает все известные законы Пагубагона.

Девятая Матерь сказала бы, что моя натура трусливо-преступна.

Выскальзываю в широкий проход, подол платья и золочёный край одеяла волочатся по грязи, оставляя за собой след.

Сад Всех безмолвий – странное, печальное место: сад, который не растёт. В саду должна быть жизнь, чтобы он мог таковым называться. Пускай мой лес внутри обители полуживой, но в нём по крайней мере бились крылья, порхали и поблёскивали сверкачи, дождевые черви копошились в его земле.

Я даже не попрощалась с обителькрылами, а теперь никогда их больше не увижу. Они зачахнут и умрут в обители, заточённые Девятой Матерью. Никогда не узнают, каково это – сминать небо крыльями.

«Крылья» – при этом слове поднимается ветер. Он рвёт одеяло под разными углами, чтобы сорвать его с меня.

И я бегу, бегу.

Улицы города пустынны, и всё же я ступаю неуверенно, избегая ритма. На случай, если кто-нибудь слушает. На случай, если кто-нибудь наблюдает.

Думала, Пагубагон возьмёт мои ладони в свои и погладит меня по голове, но даже здесь для меня нет безопасного места. Небо всё время свирепо глядит. Море бушует, бушует. Борюсь со стеной ветра.

Мне хочется убежать. Найти способ выбраться отсюда. Но стоит один раз взглянуть на бескрайнюю серость, которая окружает остров, и я понимаю – это неосуществимо – ни хоть на каплю, ни хотя бы во снах.

Иду, стараясь не обращать внимания на грызущее чувство в груди, пока не оказываюсь у перьевала. Следую вдоль его края-дуги, пока не дохожу до ступеней и статуи человека с согнутой шеей – руки вытянуты, ладони смотрят в небо. Вокруг него кружатся сверкачи. У основания статуи небольшая табличка, где говорится:

Ветер стихает, превращаясь в робкое дуновение.

Сверкачи упархивают, и море разглаживается, как натянутая шёлковая простыня. Смотрю, как оставленные колокольчики перекатываются по дну перьевала, негромко позвякивая, отчего то, что осталось от ветра – лёгкий бриз, – звучит так, словно на нём одеяние владеющего.

И тут вижу девочку.

Худая, как обрезанная тень, пристально глядит на меня, вздёрнув подбородок. Кожа белая, как звёзды. На ней платье стиральщицы – шёлк, окрашенный красным соком языкоплодов. На плечах легкий жакет.

Разлепляет губы. Поправляю одеяло, пытаясь скрыть под ним платье отвернувшейся, и начинаю удаляться. Но её шаги преследуют меня – лёгкие шаги, словно она пересекает защищённый перевал по гладкой горной поверхности, каменные каблуки мелодично постукивают по земле.

– Постой! – окликает она.

Останавливаюсь, поворачиваясь к девочке-тени – надеясь, что она не станет шуметь.

Снова поднимается ветер. Луна задевает лицо стиральщицы, и это – это она. Та владеющая, платье которой всего несколько часов назад было расшито сотнями золотых колокольчиков. Девочка, так красиво игравшая на каменной флейте, что господин Кроуиф швырнул её в рыхломох.

– Извини, не хотела тебя напугать, – говорит она.

– А я и не испугалась, – говорю я, но снова начинаю идти, в сторону Скорбного – на своё место, как сказала бы Девятая Матерь.

Буду спать в саду, если надо, лишь бы не возвращаться в обступающие со всех сторон стены. Буду спать там, где пела Поющая Морю, и представлять, что её песня по-прежнему живёт здесь, оплетающая ветви согнутых из золота деревьев, словно паутина восьминожки. Не могу позволить себе нарушить больше правил. Более того, не могу позволить, чтобы ещё один человек стал свидетелем того, как я их нарушаю.

Владеющая поспевает рядом со мной, протягивая руку.

– Я Линна, – говорит она. – Линна Ландд.

– Знаю. Ты представила сама себя в обители.

– Только потому, что господин Кроуиф произнёс бы моё имя неправильно.

Это заставляет меня остановиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше у меня было другое имя. Пока я не выбрала для себя новое. Пока не выбрала подходящее. Оно тебе нравится?

Я от него в восторге. Оно словно две пропетые ноты – идеально подходит девочке, которая играет на каменной флейте так, как это делает она. Но я этого не говорю. Опускаю взгляд и киваю.

– Как это – подходящее? – спрашиваю я.

– Имя должно быть человеку впору, как обувь правильного размера. С моим же было не так. Вот я его и сменила.

На протяжении тысячи секунд не знаю, куда девать глаза, ладони, стопы.

– Я не спасла твою каменную флейту, – говорю я. – Прости.

Трусам не положено признаваться в своей трусости. Я это знаю. Но есть в Линне что-то такое, благодаря чему я чувствую себя рядом с ней спокойно, словно могла бы уснуть у её ног и не тревожиться, что получу пинок.

Она пожимает плечами.

– Воспринимаю это как знак свыше, – говорит она, широко улыбаясь. – Побуду какое-то время без музыки.

– Она лежала прямо там, и я... я могла бы. Но он – владеющий. Он ждал, и...

– Умеешь играть? – спрашивает Линна.

Отчаянно качаю головой:

– Конечно нет.

Линна опять улыбается – безо всякой причины, – и её улыбка громче всякой музыки, которую мне доводилось слышать. Вспоминаю мелодию, которую она играла в обители, и кости начинают пульсировать в такт нотам.

Внутри меня боль, которая и голод и не голод одновременно: пустота в сердце. Не хочу возвращаться в пыльную комнату. Не хочу сидеть в саду Всех безмолвий. Пускай там пела Поющая Морю, но ведь Поющую Морю поглотило море.

Не удержавшись, поглядываю на платье Линны снова.

– Куда делись колокольчики?

– О, так то был костюм, который я сшила для фестиваля. Но мне показалось разумнее после того, как господин Кроуиф разразился угрозами, надеть менее звучный наряд, – она произносит слова на манер смотрителя, с язвительной важностью, затем раскидывает руки и делает на камне три па подряд. Ладони в золотой пыли.

– Ты скрываешься? Где собираешься жить? – окликаю её я. Сердце исполняет свой собственный испуганный вальс. Всё, что мне говорила Девятая Матерь, твердит: в Пагубагоне нет места тем, кто не вписывается, как подходящий ключ в подходящую замочную скважину. И Линна – владеющая и стиральщица – не вписывается.

Как безмерцательная отвернувшаяся.

Линна делает пируэт назад.

– Я уже поделилась с тобой несколькими секретами, ты же не поделилась со мной ни одним из своих, – произносит она, расправляя плечи. – Неужели не слышала поговорку? Секреты нужно обменивать, а не раздавать. Секрет за секрет. Иначе кто-нибудь проболтается. – Она вскидывает бровь. Я смотрю на неё, моргая. Затем она пожимает плечами и шепчет у моей щеки, словно не в силах удержаться: – Не скажу тебе где, но расскажу вот что: я живу в собственной обители.

– Обители? – Это слово распирает стенки горла.

– Ты в ужасе, – замечает она, снова смеясь.

Не сдержавшись, смеюсь вместе с ней. Меня удивляет звучание двух голосов, сливающихся в один. Но я отмахиваюсь от этой мысли. Мне нельзя рисковать, создавая музыку с кем-либо. Я не как Линна. Я не владеющая. Я бы никогда не смогла надеть платье, расшитое колокольчиками.

Глаза Линны полны света – она будто выкачала лунный свет, чтобы смастерить свои радужки. Не могу представить эту девочку в обители, даже такой, которую она сама для себя построила. Она сделана из звенящего неба. Она сделана из тысячи колокольчиков, нанизанных на красный шёлк.

– Не понимаю, – говорю я. – Ты всё ещё одна из лучших владеющих Пагубагона? То есть, судя по всему, прежде ты ей была, верно? Тебя ведь пригласили в обитель выбрать отвернувшуюся.

– Была. А теперь нет. Ты слышала, что сказал господин Кроуиф. Музыка мне больше не принадлежит – и всё потому, что я ношу платье. – Она фыркает, затем вздыхает. – Вот что печально: мне не то чтобы не хочется создавать музыку. Но я не смогла бы быть владеющей и самой собой одновременно.

Она произносит слова: «Не смогла бы быть владеющей и самой собой» – так, словно они ядовиты. Вот только я могу представить кое-что пострашней. Более страшные слова. Такие слова, как «поглощает море». Такие слова, как «в прошлом» и «мертва».

– К тому же, – продолжает она, – мне также хотелось создавать мерцание. Как ты. Как отвернувшиеся. Так что я самостоятельно этому обучилась. Первая Матерь говорила...

– Какое тебе дело до того, что говорила Первая Матерь? – спрашиваю я, удивлённая собственными словами.

Это заставляет Линну закрыть рот.

Снимаю с большого пальца повязку, показываю ей оголённую плоть.

Её ладонь зависает над раной, её не касаясь.

– Что произошло? – шепчет она.

– Девятая Матерь. С деревянными щипцами. – Представляю, как посверкивают, освещаемые фонарями, глаза Первой Матери в шептальне. – Девятая Матерь, Первая Матерь – все они одинаковы.

– Но Первая Матерь не... она никогда бы...

Когда слышу, как Линна защищает Первую Матерь, хотя ей никогда не приходилось сидеть под её пристальным взглядом в шептальне, в горле вспыхивает огонь.

– Никогда бы что? – Наматываю бинт обратно на палец.

– Никогда бы никому не причинила вреда, – говорит Линна. – Первая Матерь писала, что мерцание может создавать любой. Она верила в равенство, свободу...

Её слова грохочут по камню. Пагубагон надвигается на меня. Наклонные дома превращаются в волны, которые вздымаются и скручиваются, разбиваются и захлёстывают.

Закрываю голову руками.

– Ты в порядке? – говорит Линна. – Ты побледнела.

Камни вокруг, словно восставшие мертвецы, вертятся и кружатся, а небо смеётся усеянным звёздами языком. Море – извилистая яма отрубленных крыльев. Как тут не побледнеть.

Отворачиваюсь от неё, и ветер возмущается, теребя моё платье и одеяло на плечах, выдёргивая золотые шпильки из волос. Ветер трепал мой пучок с тех пор, как я покинула обитель, и теперь полурасплетённые локоны танцуют у меня за спиной.

Бегу, стараясь не думать о том, что впервые в жизни у меня такое чувство, будто я встретила кого-то, с кем наши души совпадают как два предмета одинаковой формы. Буря в сердце сотрясает внутренности. Наверное, никогда не увижу её снова. Мне не следует. Я уже и так нарушила немало правил. Ветер шипит у лодыжек.

– Постой, – говорит Линна. – Постой.

Но я не оглядываюсь.

13 глава

Утро наполняет мою спальню ослепительными взвизгами света. Разглядываю стены, надеясь увидеть что-то, чего не замечала прежде, – деталь, которая соберёт картину воедино. Но закрученные узоры лишь закручиваются сильнее, затуманивая зрение. Моргаю, пока в глазах не проясняется.

И тут слышу каменную флейту.

Иду на звук и нахожу Блая в окутанной пылью комнате.

Потолки и стены покрыты грязным по краям золотом – золотом, на котором вырезаны изображения. Сады, затопленные зазубренными волнами, книги с ключами, свисающими со страниц, девочки с пылающими лёгкими.

На украшенных резьбой золотых стенах висят прямоугольники из полированного камня с высеченными на них портретами.

Холод оплетает шею, как шарф.

Они напоминают мне портреты матерей в шептальне. Только на этих изображены мужчины и мальчики, держащие каменные флейты, и женщины, сложившие руки на коленях, платья омывают их складками белого шёлка подобно тому, как вода окружает скалы. Здесь есть даже портрет Поющей Морю. Я узнаю её – нарисованные чёрные глаза полны борьбы. Живот круглый, как полная луна. Рядом стоит Королева-дитя, её волосы украшены морецветами. Должно быть, портрет вырезали незадолго до того, как Поющая Морю спела в саду Всех безмолвий.

Поворачиваюсь к Блаю. Он сидит на потёрто-истресканном стуле, играя хаотичную, скороходную песню. Он не поднимает взгляда с тех пор, как я вошла. Такое ощущение, что музыка закрывает ему глаза своими ладонями.

Сажусь на поеденную сверкачами подушку. Пыль распускается вокруг филигранью и оседает прежде, чем Блай вскидывает глаза, встречаясь со мной взглядом.

– О, – произносит он смущённо. – Не заметил, как ты вошла. – Он опускает каменную флейту.

Прочищаю горло.

– Доброе утро, принц Арфермол.

– У меня много имён, но это самое ненавистное, – произносит Блай. – Вижу, ты нашла вещи, которые я для тебя оставил.

– Да, – говорю я, и у меня возникает чувство, будто все вырезанные на стенах лица одновременно обратили на меня свои взоры. Рубашка на мне мягче собственной оттёртой кожи. Застёгивается не спереди, а сзади, и мне потребовалась целая вечность, чтобы в неё влезть. Затем идут брюки и жакет из плотного шёлка с манжетами, которые колышутся, как гребни волн.

Непривычно носить брюки и жакет. Того непривычнее носить светлые шелка. Но ещё это удобно. Я одета как Блай – хотя на моих вещах есть завитки вышивки, а его просты, как затянутое облаками небо. Хотелось бы счесть этот жест за проявление дружелюбия, но голос Девятой Матери у меня в голове стучит, как кулак по двери, твердя, что для Блая это лишь способ напомнить мне, что я отличаюсь от тех других.

Что он знает: я пою.

Больше ни за что, ни за что. Ни за что не издам и ноты. Никогда. Буду скрывать свою тягу к музыке, словно обителькрыл, высиживающий яйцо.

У ног Блая стоит чаша с языкоплодами. Машинально тянусь, чтобы взять один – ненавижу языкоплоды, но сейчас умираю с голода, – когда Блай поднимает руку.

– Постой, – говорит он, и в голове звучит голос Линны: «Постой, постой, постой». Не могу представить её в обители. Мысленно рисую картину, как она танцует под звёздами. Мысленно представляю, как танцую с ней – и при этом пою. Создавая мерцание в ночном небе. Чувствуя себя, как дерево среди деревьев.

– Существует традиция, – говорит Блай.

Линна испаряется.

– Традиция?

Блай кладёт каменную флейту в открытый чехол и встаёт. Не могу оторвать глаз от инструмента. Вырезанный из умолкамня, с гравировкой в виде крыльев летающих птиц, клавиши – линия кудрявых волн. Вспоминаю каменную флейту Линны. Мне следовало её подобрать. Следовало забрать с собой. Но музыка мне не принадлежит. Никогда не принадлежала. И не будет.

Блай берёт языкоплод из чаши. Разламывает его пополам. Красный сок капает на пол, смешиваясь с пылью. Он выжимает немного на ладонь, показывая жестом, что хочет повторить то же с моей.

Протягиваю руку – ту, которая без бинта. Не хочется думать о крови, но сок стекает по линиям, образуя на ладони кривую «М», как если бы мне разрезали кожу, и я вновь оказываюсь на Зубном Ряду, и Девятая Матерь приближается с деревянными щипцами...

– Ладонь облизывают в знак капитуляции, – говорит Блай. Его слова увлекают меня обратно в комнату с лицами. – У меня не будет от тебя секретов, пока у тебя не будет секретов от меня. – Он облизывает свою ладонь и кивает, чтобы я повторила за ним.

Этого обещать не могу. Даже если он уже и так слышал, как я пою.

Но опускаю глаза и слизываю сок с кожи. Ладонь солёная на вкус.

Блай протягивает мне обе половинки языкоплода, затем садится и осторожно достаёт каменную флейту из её ложа. Начинает играть. Всегда думала, что музыка звучит как заданный миру вопрос. Но музыка Блая скорее звучит как рассказ – будто он рассказывает историю обо всём, что потерял.

Под взглядами королей и королев Пагубагона у меня пощипывает щёки.

Поворачиваюсь посмотреть на Поющую Морю снова. Шепчу ей молитву. Короткую молитву. Одно слово: «Прошу».

Грохот. Поворачиваюсь к Блаю. Он уронил каменную флейту на пол.

– Извини, – произносит он, поднимая инструмент.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я пообещал, что у меня от тебя не будет секретов, – говорит он. – Дельферния?

– Да?

– Хочу кое-что тебе показать.

14 глава

Не могу думать об океане иначе, как о чём-то живом. Под дождём он шевелится, как спина зверя. Пляж каменистый, усеянный осколками чёрного умолкамня. Валуны, похожие на великанов с изогнутыми шеями, выстилают берег.

Когда мы ступаем на каменный склон, что-то во мне скручивается и трескается. Затянутое облаками небо словно нахмуренный лоб. Океан бурлит. Хватаюсь за воздух.

Не понимаю, как можно привыкнуть к бескрайности неба.

– Ничего, – говорит Блай, беря меня под руку как в день нашей встречи. Вчера – это было вчера.

Не могу пошевелиться. Всё, чего мне хочется, – стоять совершенно неподвижно, прямо здесь, держась за Блая, и никуда не уходить – никогда.

– Куда ты меня ведёшь? – спрашиваю я.

– Тут недалеко, – говорит он, указывая рукой.

Мой взгляд следует туда, где полоска пляжа сужается, переходя в крутой обрыв. Пещеры там воют, как открытые пасти. В одной из них будет темно и сыро, но, по крайней мере, у меня над головой будет крыша. Я буду укрыта от неба. Буду укрыта от моря.

– Хорошо, – говорю я. – Не спеша.

– Не спеша, – вторит Блай.

Вблизи пещеры ещё более жуткие, пахнут солью и гнилыми морецветами. Блай высвобождает свою руку из-под моей и заходит в самую большую из них. Через несколько мгновений он исчезает – проглоченный.

Следую за ним, с облегчением оказываясь в тени.

Несколько раз поскальзываюсь на гладких камнях, радуясь, что на мне сапоги из камня и шёлка вместо туфель – пусть даже они давят на мозоли, словно им так велела Девятая Матерь. Продолжаю идти, и тут, как раз в тот момент, когда думаю, что больше не могу двигаться вперёд, Блай тянется ко мне и берёт меня за руку.

Он шагает сквозь темноту, как птицы летают по воздуху.

Впереди порхает и сжимается луч света. Блай ударяет куском умолкамня о стену пещеры и вдыхает с его помощью в лампы – маленькие золотые камеры, прибитые к месту гвоздями и наполненные горючим камнем, – пламя. И тогда я вижу лица – их сотни. Каменные скульптуры, вырезанные в стенах пещеры. Мальчиков с крыльями вместо рук и когтистых чудищ с рыбьей чешуёй. А ещё птиц – маленьких, с раскинутыми крыльями, застывших в грациозном движении. Мы идём, и я трепещу, представляя, как рты раскрываются, чтобы поглотить меня, когтистые ладони тянутся разодрать кожу. Мы приближаемся к сиянию вдалеке, но я всё ещё не могу разглядеть, что оно из себя представляет.

– Что это там светится? – спрашиваю я, обгоняемая собственным сердцем.

Блай молчит какое-то время. Он произносит:

– Увидишь. – Только когда я уже вижу – когда я совсем близко к свету и понимаю: передо мной одна из золотых птиц, которых я создала в обители.

Крылья бьются о выпуклость стекла.

Стекла – чтобы не было щели, в которую можно протиснуться.

Чтобы птаха не смогла улететь.

Она заперта внутри круглого ограждения, стоящего на витых ножках из камня.

Мне стягивает грудную клетку. Я хотела спрятаться от неба, но пещера вдруг будто становится всё меньше и меньше. Маленькой, как стеклянный шар, который не даст взлететь даже легкокрылой птице.

Блай поймал пичугу после того, как я оживила ту своим пением. У Блая есть доказательство того, что я нарушила закон.

В ушах поднимается шум моря. Чувствую биение крыльев птахи, словно они у меня под кожей. В горле вспыхивает ярость. Это моя птица – моя. Не хочу, чтобы часть меня была заперта в клетке. Но она кое-что ещё. Она символ моей виновности.

Моя погибель, облачённая в перья.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Мне хочется убежать. Но бежать некуда. Так что превращаю ноги в своих сообщников. Я обещала ничего не скрывать, но скрываюсь в себе. Делаю взгляд неподвижным и пустым. Я видела достаточно лиц отвернувшихся, чтобы знать, как выглядеть так, словно растворяешься в воздухе.

Блай подходит к стеклянному ограждению и прижимает к нему ладонь. Птица в панике трепещет крыльями. Складываю язык во рту. Страх образует шов между губами. Принц, кажется, ждёт моей реакции.

– Красивая, – говорю я, убедившись, что смогу заговорить не задыхаясь.

Мой голос звучит совсем непохоже на мой. Звучит как голос девочки, сделанной из камня – словно я одна из скульптур Блая. Свет слабеет, вновь усиливается, и кажется, что статуи движутся – выползают прямо из стен. Отвожу взгляд, сосредотачиваюсь на птице. Подхожу ближе к стеклу. Пичуга наклоняет голову ко мне – будто помня. Мои глаза наполняются слезами.

Блай садится на каменную насыпь. Замечаю, что он не захватил с собой флейту. Свозь коленные чашечки просачивается облегчение. Он не станет просить создать мерцание – не здесь. Не сейчас.

– Знаешь, – говорит Блай, – все думают, что Пагубан Арфермол основал это место как рай для музыкантов. Но это неправда. По крайней мере, не вся правда. Пагубагон построили ради золота. Королевская семья богата благодаря отвернувшимся – и всё потому, что Пагубану Арфермолу нужно было кое-что доказать дому, который его отверг.

Мне не нравится, как он говорит. Словно я не из отвернувшихся. Словно Королева-дитя не его сестра.

– У каждого из нас своё место, – замечаю я, дотрагиваясь до стекла кончиками пальцев. – И отвернувшейся в радость выполнять свою работу, – стараюсь не морщиться. Звучу совсем как Девятая Матерь.

Прижимаю ладонь к стеклу. Крылья золотой птицы за ним тёплые. Она пытается вырваться, бьётся об исцарапанную поверхность. Но ей не освободиться. Блай наблюдает за отчаянными взмахами крыльев. Не разберу: у него такой вид, словно он хочет прибить её к месту гвоздём или же словно он хочет выпустить её на волю.

– В мире недостаточно времени для птиц, – говорит он. – Это слова Первой Матери. Думаю, она имела в виду, что независимо от того, сколько у нас времени, мы никогда по-настоящему их не поймём.

– Но она их создала, – говорю я, забывая, что мне следует вести себя на манер отвернувшейся. – И наверняка их понимала.

– Она понимала, каково быть запертой в клетке. – Убираю руку от стекла и поворачиваюсь на него посмотреть. – Ты ведь знаешь историю, Дельферния.

– Какую историю?

– Пагубана Арфермола и Палии Паради, – говорит Блай. Увидев мой непонимающий взгляд, продолжает: – Первого Короля и Первой Матери. Они вместе сбежали. Из страны, где искусство ненавидели – где творчество воспринималось как зло. Он был музыкантом. Флейтистом. Она – скульптором. Спустя восемьсот дней в море они нашли этот остров. Ели языкоплоды, утоляли жажду дождевой водой. Палия вырезала из умолкамня флейту для Пагубана, поскольку прежняя была уничтожена во время побега. Она попросила его сыграть для неё. Именно тогда она поняла, что может превратить его музыку в золото – настоящее золото, – позволив той пройти сквозь свои кости, вытягивая её из воздуха и валяя. Как только Пагубан это увидел, начал строить обитель. Сказал ей, что строит место, где они поселятся. А когда работы были закончены, запер её внутри. Покинул остров, путешествовал по внешним мирам, чтобы отыскать талантливых музыкантов – владеющих. И девочек, которых Первая Матерь могла бы обучить. Первых отвернувшихся. Пообещал им столько золота, сколько они могли себе вообразить. Привёз их с собой и поджёг свой корабль. С этого начался Пагубагон.

Нам не рассказывали об этом на уроках истории. Всё-таки Девятая Матерь скупа на секреты.

– Пора идти, – говорит Блай.

В его голосе слышится резкость – скрежет металла по камню. Это была проверка: он хотел посмотреть, расскажу ли я ему правду о птице. И я её не прошла.

– Но мы только пришли, – говорю я.

Мне не хочется уходить от птахи. Она часть меня. И я хочу узнать больше о Пагубагоне. Хочу узнать обо всём.

– Но ты опоздаешь, – говорит Блай. – Опоздаешь. Опоздаешь, опоздаешь.

Разочарование уже покинуло его горло. Слышу лишь усталость, словно он хочет проспать триста лет вместо того, чтобы находиться в пещере со мной. И моим враньём. И легендами о первом ненавистном короле Пагубагона.

Поворачиваю голову.

– Опоздаю куда? – говорю я.

– На встречу с Королевой-дитятей. – Он смотрит на землю, а затем снова на меня. – Итак, я тебя предупредил – от её взгляда ничто не ускользает.

Протягиваю руку к стеклянной клетке золотой птицы напоследок.

– Это меня не тревожит, – говорю я. – Мне нечего скрывать. – Птица согревает мою ладонь своим светом. По телу пробегает тепло.

– Секреты есть даже у мёртвых, – замечает Блай, задувая светильники по пути.

15 глава

Королева-дитя восседает на троне на краю утёса, бледное море струится позади неё как вуаль. Спина прямая. Ногти острые. На голове маленькая зазубренная корона. Глаза яркого золотисто-карего оттенка, но кожа представляется мне холодной на ощупь. Она немного похожа на Поющую Морю, только её линии резче, словно родительница создала её из стекла.

Скорбный смотрит в её сторону, и сад Всех безмолвий будто озеро расплавленного золота позади нас. Небо чистое, как око.

Все мы здесь, у скал, чтобы встретиться с ней. Я и шестнадцать из тех других. И Блай, который стоит рядом со мной, будто пытается защитить меня от надвигающейся бури – бури, приближение которой может видеть он один. Его лицо так близко к моему, что я чувствую, как его челюсти сжимаются и разжимаются у моей щеки.

Наблюдаю за Королевой-дитятей.

– Почему её называют Королевой-дитятей? – шепчу я, не в силах оторвать глаз от её угловатого лица.

– Ну, она дитя, – говорит Блай. – И королева, – он пожимает плечами. – Недавно был её четырнадцатый день рождения.

– И почему она сидит так близко к краю утёса? – Я дрожу, думая об этом. Крутой обрыв. Камни внизу.

– Это ритуал, придуманный господином Кроуифом. Девятый Король тоже его проводил. Он создан демонстрировать непогрешимость – абсолютную непогрешимость – монарха, ведь море и не помыслит его унести.

– Ну а как же «даже те, кто грезит...»?

– Должны быть настороже, верно. – Блай отодвигается, и я встречаюсь с ним взглядом. – Дело в том, что во сне невозможно оставаться непогрешимым. Сон – время, когда секреты расшевеливаются.

Опускаю взгляд на ладони, силясь подобрать слово, которое изменит ход беседы.

– Девятая Матерь говорила, что она сильная, – замечаю я.

Блай усмехается.

– Она полна решимости продолжить политическое наследие отца – это правда. Позаботиться о том, чтобы ни у одной девочки не было права на музыку. На твоём месте я бы держался подальше и старался не привлекать внимания.

Во рту у меня сухо, словно его набили опавшими листьями. Он знает, что это я пела. Он знает, знает, знает. Но не говорит. Должно быть, ему что-то от меня нужно.

Надеюсь, что я могу это дать.

Надеюсь, это не мерцание.

– Вы близки? – спрашиваю я, пытаясь помешать мыслям растить сад отчаяния в моей груди.

– Мы разлучены с моего рождения. Я живу в старых скорбях – восточном крыле Скорбного, – а она росла в западном крыле, новых скорбях, под присмотром господина Кроуифа. Меня передавали от одной няни к другой, предоставив меня самому себе в библиотеке Поющей Морю, в то время как Дитя обучал смотритель. – Он вздыхает. – У меня порой хоть и соскальзывает с языка всякое, но Королева-дитя и смотритель – их языки словно крючки.

– Крючки?

Блай понижает голос:

– Господин Кроуиф родился без музыки. Куда бы он ни шёл, тишина окружала его, словно окутывающая тень. Владеющим ему было никак не стать, так что он воспользовался своим беззвучием, чтобы заполучить власть – принялся шпионить. И обнаружил, что, стоит прислушаться повнимательнее, у каждого найдётся секрет. Даже у ближайших советников короля. Мало-помалу он настроил короля против каждого из них. Пока не остался только он сам. Такой должности, как смотритель, до появления господина Кроуифа вообще не существовало. Он придумал её, хотя теперь ведёт себя так, словно та всегда была частью истории Пагубагона. И постоянно нашёптывает Королеве-дитяти на ухо.

– Он настроил её против тебя.

– Он не дал нам ни малейшей возможности быть братом и сестрой. Он воспитал её на своих идеях, и я не думаю, что у неё есть своё мнение. Он приучил её ненавидеть меня. И мою мать. Он всех приучил ненавидеть мою мать.

Блаю здесь тоже нет места. Как Линне. Как мне.

Снова смотрю на Королеву-дитя. Она красива – как каменные ножи с вырезанными из золота рукоятками. Когда она говорит, мне трудно не представлять, что во рту у неё вместо зубов блестящие иглы.

– Отвернувшиеся, – произносит она, раскидывая руки в стороны, – добро пожаловать на фестиваль поцелуев. По традиции каждая освобождённая отвернувшаяся должна поцеловать руку своего правителя. Ведь, в конце концов, вы на воле по милости Лада Арфермола.

Поворачиваюсь обратно к Блаю, но он исчез.

Море свистит, словно напоминая мне о своём присутствии. Земля то опускается, то поднимается у меня под ногами. Без Блая мне не за кого ухватиться, и я клонюсь вправо, теряю равновесие, оседаю на землю. Большой палец пульсирует.

Затем вспоминаю слова Блая. Пускай не могу повиснуть у него на руке, но могу ухватиться за них. Пытаюсь вспомнить то, что он говорил в пещере. «Пагубагон построили ради золота. Королевская семья богата благодаря отвернувшимся». Без нас этот величественный город рассыпался бы и рухнул в море.

– Без нас, – шепчу я. – Без нас, – повторяю эту фразу до тех пор, пока колени не перестают дрожать. До тех пор, пока не могу снова стоять.

Начинаю представлять себе упадок Пагубагона – медленно трескающийся камень, набегающие волны, статую Рулуна Арфермола, опускающуюся, как старая реликвия, на дно океана, – когда появляется господин Кроуиф, его беззвучие громче захлопнутой двери. Он встаёт перед Королевой-дитятей, заслоняя её свет.

– Господин Кроуиф, – говорит Королева-дитя, ёрзая на троне. – Добрый день. Мы как раз собирались начать с поцелуев.

Он встаёт сбоку от неё.

Именно господин Кроуиф подаёт сигнал одной из тех других, указывая на неё подбородком. Та подходит к трону, наклоняясь, чтобы поцеловать руку Королевы-дитя в золотых кольцах. Но глаза Королевы-дитя скользят поверх её головы, изучая наши лица.

Море медленно приближается ко мне.

– Без нас, – шепчу я. – Без нас. – Это странная мантра, но она сосредотачивает мой разум на единственной мысли: Девятая Матерь говорила нам, что мы ничто, но мы важны. Я важна, даже если неспособна создавать мерцание. Вспоминаю тяжесть золотой птицы на ладони. Я умею создавать жизнь.

Господин Кроуиф указывает на меня своим подбородком-копьём.

Подхожу к Королеве-дитяти. Она протягивает левую руку. Наклоняю голову, прикасаюсь пальцами к губам, затем целую не тронутые шрамами костяшки, задевая носом золотые кольца с камнями, украшающие её пальцы.

Её шёпот такой быстрый, такой лёгкий – словно сверкач, копошащийся у меня под одеждой, – что я почти не слышу его.

И всё же я его слышу.

А ещё чувствую запах.

Её дыхание пахнет спелыми языкоплодами.

– Как тебя зовут?

Поднимаю взгляд. Корни её ресниц золотистого цвета. Мой язык перестаёт работать, и проходит немало секунд, прежде чем я, запинаясь, произношу слоги и, пошатываясь, возвращаюсь под затянутое тучами небо.

Королева-дитя расправляет рукава, расшитые бледным золотом, готовясь принять следующую из тех других.

Наблюдаю за ней.

Кажется, она всё время смотрит куда-то мне за спину – на запутанный сад, который вырисовывается там вдалеке, сплошь переплетённые ветви и нешелестящие листья.

Спрашивать имя отвернувшейся не подобает никому – тем более правителю.

Она что-то знает. Пытаюсь держаться за свою мантру, помнить, что без нас Пагубагон был бы ничем, но та выходит искажённой, и ветер её уносит.

Где-то вдалеке слышен плач – всхлипывания и баюканья. Похоже, поёт женщина. Похоже, она поёт траурную песню. Но кто бы отважился на такое? С тех пор как Поющая Морю очутилась в пасти океана за ослушание.

– Без нас, – произношу я, язык немеет. – Без нас. Без нас. – Но слова утратили свою силу. Большой палец снова пульсирует, словно напоминая о боли.

«Вот что тебя ждёт, Дельферния».

Пускай Блай говорящий стихами принц, но я зверь похуже. Я безмерцательная отвернувшаяся, в голове которой тесно как в клетке обителькрыла.

«Молчи».

Утихомириваю свои мысли.

Вот – опять этот звук.

Вой на воющем ветру.

16 глава

Когда с поцелуями покончено, Королева-дитя указывает на сад позади нас. Каждый свисающий лист и изогнутая ветка сверкают в свете, который просачивается сквозь сгущающиеся облака.

– Можете побродить по золотому саду Первого Короля, – говорит она. Море поднимает голову. – Но помните: это тихое место. Любые звуки запрещены. Даже шёпот.

Мне не хочется гулять среди мёртво-золотых цветов ни молча, ни с песней. Но мне также не хочется привлекать к себе внимание ещё сильнее.

Когда те другие направляются к блеску кучерявой листвы, я поднимаюсь на ноги, закрывая глаза. Спотыкаюсь, хватаюсь за ветки, когда добираюсь до сада. В голову бьёт яркий свет.

Я бы не смогла побродить по нему, даже если бы мне позволили ноги. Я слишком встревожена для прогулки – меня не покидает беспокойство, что Королеве-дитяти известно моё имя и список грехов. Беспокойство, что и море о них вскоре узнает.

Небо опускается мне на веки, облака давят на лоб. Оглядываюсь назад, чтобы увидеть край утёса, стараясь не смотреть на хмурые небеса. Но это как когда не можешь отвести взгляд от выпавшего из гнезда яйца. Желудок сжимается, лёгкие съёживаются, и я пытаюсь закрыть глаза...

Но не могу.

Скалы внизу, разбивающееся о них море.

«Вжух» ветра выбивает весь воздух у меня из груди. Хватаюсь за дерево, прислоняюсь к нему, пробираясь сквозь переплетения веток. В сад. И тогда меня окружает беззвучное сверкание золота.

– Боишься высоты? – Испуганно оборачиваюсь. Королева-дитя сама предостерегала, что в саду разговаривать нельзя. Но это она. Обращается ко мне. – Всё в порядке, – произносит она, прижимая палец к губам. – Я никому не скажу, если не проболтаешься.

– Я не боюсь, – шепчу еле слышно даже для себя. Я бы ни за что не призналась в своём страхе. Тем более недоброжелателю.

– Не знала, что Блай собирался выбрать отвернувшуюся, пока не увидела, как он говорил с тобой сегодня. – Она осматривается, чтобы убедиться, что никто не следит за её губами. Глаза бегают туда-сюда. – Разумеется, в этом нет ничего незаконного, поскольку принц Пагубагона может делать всё, что ему заблагорассудится – пока это не беспокоит смотрителя, что, когда дело касается Блая, случается редко. Он не очень-то им интересуется. – Смотрю на слова, сочащиеся у неё изо рта. – Я это к тому, – говорит она, – что мы теперь семья. Она подходит ближе, приподнимая мой подбородок костяшкой пальца. Одно из колец впивается мне в горло. – Он хорошо заботится о тебе в старых скорбях? – спрашивает она. – Получается дышать среди всей той пыли?

Киваю. Блай, может, и держит мою золотую птичку в клетке, но свободы у меня больше, чем когда-либо. Он наверняка слышал, как я пела, но не думаю, что он собирается кому-то об этом рассказать. По крайней мере... надеюсь, что он этого не сделает. Надеюсь, что он этого не сделает. Надеюсь, что он этого не сделает.

Внезапно небо освобождается от дождя. Капли стучат, как маленькие камешки. Всё ещё держусь за дерево рядом с собой. Свисающие с ветвей плоды с листьями качаются на ветру.

Но Королева-дитя запрокидывает голову и высовывает язык. Ловит ртом капли дождя. Если снять с неё кольца с короной, она могла бы быть девочкой вроде меня.

«Молчи, Дельферния».

Дождь льёт всё сильнее и сильнее.

Те другие сбиваются в стайку, чтобы укрыться за высоким деревом: на золотой коре выгравированы узоры, ветви раскинулись, как сводчатый потолок. Неохотно следую за ними, не желая привлекать к себе внимание. Вблизи вижу, что каждый лист огромного дерева – это сверкающий ключ. В воздухе звучит множество секретов. Дождь прекращается. Капли оседают на каждой поверхности, отражая – и разбивая вдребезги – небо.

Затем Королева-дитя присоединяется к нам под густыми золотыми ветвями. Она промокла насквозь. Пряди сырых волос прилипли к щекам.

Уже начинаю думать, что она сейчас рассмеётся – что мы все вот-вот примемся кататься по рыхломшистой земле, судорожно вдыхая между взрывами хохота, – когда позади неё появляется господин Кроуиф. Словно отчитанная его молчанием, она расправляет рукава.

Должно быть, мой пристальный взгляд обжигает её, потому что она оборачивается на него ответить. Смотрит, как я неловко переминаюсь в своем поколоченном теле и натирающей обуви.

Скалы напевают моё имя. Океан клубится паром.

Хочу отвести глаза, но за пределами клетки пристального взгляда Королевы-дитяти слишком просторно. Всё зудит, как пойманный в ловушку сверкач, – кроме Королевы-дитяти. Если моргну, обращусь в пыль.

Она подходит ко мне, не отводя глаз, и берёт меня за руку. Пальцы холодные от дождя.

Она улыбается так, будто у неё есть секрет.

Или так, будто она знает чей-то.

17 глава

Всё время ощущаю вкус моря.

Ветер оставляет слой соли на губах, а на ресницах блестят крошечные кристаллики. Они словно застарелые слёзы, напоминающие мне, что я в одном шаге от утопления. Напоминающие мне, что случается с девочками вроде меня.

Девочками с певчими горлами.

Прошло пять дней после того, как я покинула обитель, а Блай так и не попросил меня создать мерцание. И не упоминал о золотой птице с тех пор, как сводил меня в свою пещеру.

Море всё ещё кружит мне голову, стоит оторвать от земли ногу. Но мне нельзя бояться неба. Нельзя позволить Девятой Матери одержать верх. Она сказала, что здесь мне будет хуже, но ничто не может быть хуже, чем быть запертой в обители, – даже очутиться в зубастопастых волнах. Мне не хочется верить её словам, поэтому сделаю всё, чтобы их опровергнуть. Буду соблюдать законы Пагубагона. Даже думать не буду о пении.

Особенно на фестивале Поющей Морю.

Стою на чёрном-пречёрном пляже, окружённом фонарями – застеклёнными золотыми коробками, наполненными осколками умолкамня. Толпы владеющих звучат как собирающиеся бури, их колокольчики – раскатистый хор. Их можно услышать издалека – в отличие от господина Кроуифа. Захоти вы отсюда сбежать, колокольный звон был бы как нельзя на руку, выдавая преследователей. То есть если бы вам было куда бежать.

– Буду соблюдать законы Пагубагона, – шепчу я. – А они будут блюсти меня.

Хорошо, что идёт фестиваль: можно отвлечься.

Каждый день в Пагубагоне облачён в новый наряд. Фестиваль колоколов, фестиваль поцелуев.

Вчера был фестиваль пальцев. Целый день владеющие собирались на перьевале, чтобы разыграть гаммы и посмотреть, кто сможет исполнить самые длинные партии на одном дыхании. Угощались печеньем в форме больших пальцев, обмакнутым в сладкий чай из листьев языкоплодов.

Позавчера был фестиваль небес. В нём не было особого смысла, серьёзно, нужно было просто смотреть вверх и преисполняться благодарности. Пляж заполонили владеющие, лежавшие на спинах и пристально смотревшие вверх, будто пытаясь расшифровать язык облаков.

Королева-дитя появляется на фестивале Поющей Морю в сопровождении господина Кроуифа. Шлейф её развевающегося, как туман, платья цепляет мелкие, сглаженные морем кусочки умолкамня. Она отпускает на бурном ветру красные шёлковые ленты, очевидно, окрашенные соком языкоплода. Они похожи на окровавленные бинты.

Владеющие и жёны, стиральщицы и даже отвернувшиеся собирают ленты. Их наматывают на пальцы, завязывают вокруг шей. Вылавливают насквозь промокшими из моря. Они как бы языки. Ведь именно язык Поющей Морю привёл её к погибели – призвал волны унести её из постели.

Знаю, что фестиваль придуман, чтобы праздновать кончину Поющей Морю, но её праздновать я не стану. Отпраздную борьбу, которую разглядела в её глазах, в обители и старых скорбях.

Пелерины облаков застилают горизонт, а море плюется и дрожит набегающими волнами. Стараюсь не смотреть на ленты, стараюсь не представлять, что на них кровь. Стараюсь не думать, как облака тянут ко мне истёртые пальцы, чтобы схватить и унести...

– Вот ты где!

Подпрыгиваю, оборачиваюсь. Это Линна, одетая в безмолвное платье стиральщицы. Щёки румяные, будто она только что пробежалась.

– Добрый вечер, – здороваюсь я.

Смотрю, как она впитывает в себя фестиваль: кисловатый запах языкоплодового вина, мокрые ленты, колышущиеся на поверхности моря. Музыка, льющаяся из каменных флейт, словно разматывающиеся катушки подожжённых ниток. Владеющие высовывают языки, изображая, как тонут, смеясь до упада, в то время как стиральщицы черпают ладонями морскую пену. Жёны одеты в слои шёлка, окрашенного лепестками морецветов, рукава расшиты золотом, глаза затмевает скука. Отвернувшиеся неспешно перемещаются между ними, глядя на горизонт так, словно это очередная каменная стена. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь задумывался о том, кем Поющая Морю была на самом деле? Она не просто история, которой можно пугать детей по ночам.

– Не боишься, что тебя увидит господин Кроуиф? – говорю я Линне. Но улыбаюсь. Потому что невозможно смотреть на эту девочку и не улыбаться – и не иметь надежды.

– Я оделась так, чтобы не выделяться, – говорит она, доставая из кармана юбки некрупный языкоплод и протягивая его мне. – И буду держаться от него подальше. – Она замолкает, смотрит мне через плечо. Затем шепчет: – Ты же знаешь, что за тобой следят?

Оглядываюсь и вижу, что на меня смотрит Королева-дитя.

– Думаю, мне не следовало приходить сюда одной, – говорю я. – Но мой владеющий не очень-то любит фестивали.

Правда в том, что Скорбный связывает меня в узлы. Не хочу сидеть в своей золотопыльной спальне в ожидании, когда Блай попросит составить ему компанию. Он почти все дни пропадает – в этой своей пещере. Вырезая глаза и ладони, зубы, когти и крючковатые клювы. И держа золотую птичку за стеклом.

– Твой владеющий не здесь? – спрашивает Линна.

– Нет. – Сбоку от меня накатывает волна с лентами-языками. Желудок наполняется крыльями испуганных птиц. До сих пор не знаю, почему он так и не попросил меня создать мерцание. До сих пор не знаю, почему у него моя золотая птица – и собирается ли он когда-нибудь сказать прямо, что знает: она моя. – Он почти не выходит из старых скорбей.

Линна прищуривается.

– Погоди. Так ты отвернувшаяся принца? – Моё лицо вспыхивает. – Скорее расскажи мне о нём, – говорит она, улыбаясь и хватая меня за плечи. – Он действительно такой чудаковатый, как поговаривают? Чудики лучше всех.

Ничего не могу с собой поделать – смотрю на неё, и смех вырывается из груди. Глаза Девятой Матери всегда вызывали у меня ощущение, будто мои ладони размером с обеденные тарелки. Я чувствовала себя неуклюжей под её взглядом, словно меня слепили из подобранных вещей. Словно мои собственные зубы не помещались у меня во рту. Но с Линной всё иначе.

– Ну, пожалуй, он немного чудной, – говорю я. – Постоянно цитирует стихи.

Линнино лицо сморщивается, как притоптанный морецвет.

– Не сильно-то чудно, – говорит она, явно разочарованно.

Снова смеюсь. За всю жизнь столько не смеялась. Дважды. За один вечер. Интересно, слышало ли меня небо. Пытаюсь посмотреть наверх, но тошнота поднимается от пальцев ног волной. Смотрю на землю, посасывая язык, пока приступ не проходит.

Линна всё ещё выжидающе на меня смотрит.

– Ладно, могу сказать, – шепчу я. – У него есть пещера. И он вырезал из стен разных громадных чудищ, и они выглядят почти... выглядят почти живыми.

– Живыми! – вскрикивает Линна. – Это уже кое-что. – Она выхватывает фрукт у меня из руки, пожимает плечами и откусывает от него. – Раз уж ты всё равно не ешь, – говорит она с набитым ртом.

– Но вообще он вполне обычный человек. – Перекатываю камешек носком сапога. – Просто ему нравится быть дома.

– Верно, – говорит Линна, её язык окрасился в тёмно-красный. – Ну, живи я в Скорбном, тоже не выходила бы за порог, если честно.

Умалчиваю, что старые скорби разваливаются на части. Умалчиваю, что сверкачей там больше, чем слуг. Умалчиваю, что я там всё время одна, пытаюсь не слышать слабое пение, доносящееся из сада Всех безмолвий, когда ветер дует определённым образом.

Словно и сама слыша этот навязчивый звук, Линна говорит:

– Мне пора. – Должно быть, она заметила мольбу «не уходи» в моих глазах, потому что добавляет: – Но если хочешь посмотреть мою обитель, встретимся у статуи Рулуна Арфермола позже?

– Договорились, – говорю я, желая пойти, но понимая, что этого делать не стоит. Тем более если Блай подозревает меня в пении. Тем более если за мной следит Королева-дитя.

Линна берёт меня за руку и от души чмокает в щёку, а затем удаляется, как взмах умолкамнем в ладони танцующего владеющего. Через мгновение она исчезает – поглощённая ночью. Недоеденный языкоплод у меня в руке.

Всё ещё чувствую на себе взгляд Королевы-дитяти, словно холодные капли дождя на шее. Кутаюсь в жакет поплотнее. Её пристальный взгляд будто вилка в ботинке. Не могу ни уйти, ни двинуться с места не прихрамывая.

Языки-ленты цепляются за чёрные скалы, дрейфуют на поверхности моря. Меня окружает ревущий ветер. Слышу смех Королевы-дитяти и чувствую, что она уже не смотрит на меня. Поворачиваюсь и вижу её посреди толпы владеющих. Они завязывают вокруг её шеи красную ленту, а она делает вид, что сопротивляется. Господин Кроуиф молчит, уставившись в спину Королевы-дитяти, словно та птица в клетке, которую в любой момент выпустят на свободу.

Тишина, стоит к ней прислушаться, громче любого звука.

Смотрю на море: вечно плещущееся, и вздымающееся, и погружающееся в безмятежность, снова, и снова, и снова. Я правда верю: что угодно лучше жизни за камнем. Правда, правда. Но я тоскую по дуплистому дереву. По безопасности обители. И по наказаниям Девятой Матери. Затянувшиеся коростами ранки покалывает. По крайней мере, я знала, когда они грядут – её хлещущие и жалящие уроки.

«Молчи, Дельферния...»

Я понимала правила внутри обители.

Здесь же, снаружи, правила не понимают меня.

18 глава

Золотоогненный пристальный взгляд Королевы-дитяти толкает меня на это – встретиться с Линной у статуи Рулуна Арфермола. А ещё фестиваль Поющей Морю. Нужно прогнать из головы образ лент в виде разрезанных языков, моря, закручивающегося всё более красным водоворотом. А в Скорбном придётся столкнуться с Блаем и множеством вопросов, которые он поднимает у меня внутри.

Но есть и другая причина, если быть честной с собой. И она, причина, пугает, потому что...

Я хочу увидеться с Линной.

Хочу снова почувствовать, что я в своей коже. Хочу, чтобы моя душа подпевала песне, которую поёт лишь Линнина душа.

Пустые улицы будто становятся всё у́же и у́же, давя мне на локти. Небо опускает облака, чтобы окутать меня туманом.

Сажусь на золотой сапог Рулуна Арфермола, кладя голову на сложенные руки. Идёт дождь, заполняя выдолбленный в камне перьевал, но я не двигаюсь. Не хочу пропустить Линну.

Наконец слышу шаги.

Линна раскрашена звёздным светом. Несёт связку языкоплодов. Выглядит довольной собой. Довольной трофеем.

А также довольной мной.

– Ты пришла, – говорит она, протягивая мне языкоплоды и поднимая меня. Пальцы у неё тёплые, словно она только что трогала золото. Карманы набиты жареными морецветами, завёрнутыми в листья.

Затем её рот открывается, как до этого у Королевы-дитяти, – открывается для капель дождя, мерцающих вокруг нас, навстречу небесам, словно она достойна того, чтобы небо коснулось её языка. Словно её это не страшит. Словно она могла бы проглотить молнию. Пошатываюсь, вспоминая дерево с ключами вместо листьев, тот взгляд, который мне послала Королева-дитя, в животе было столько невысказанных секретов, что я не могла отвести глаз.

«Молчи».

Перьевал наполняется водой.

– Ливни тут постоянно? – спрашиваю я.

– Постоянно, – отвечает Линна, закатывая глаза. – Воду относят Дитяти для утреннего купания – но, если встать пораньше, можно зачерпнуть пригоршню из одного из вёдер. Считается, что это приносит удачу.

– Удачу? – По-моему, удача и всё, что касается Королевы-дитяти, несовместимы.

– У меня до сих пор срабатывало, – говорит Линна, подмигивая. Она озирается по сторонам, затем поворачивается к золотому Рулуну Арфермолу и тычет пальцем ему в правый глаз. Статуя слегка приподнимается над землёй, затем сдвигается вправо, открывая глубокую чёрную яму.

– Это что?

Линна смеётся над моим разинутым ртом.

– Первое правило: если хочешь спрятаться, – располагайся под носом у врага. – Она проскальзывает в дыру, ноги стучат вниз по лестнице. Несколько шагов, и её не видно.

Заглядываю внутрь, носки сапог у края.

Выглядит как ловушка – место, откуда мне не выбраться в одиночку. Но Линна произносит моё имя, и я понимаю, что пойду за ней. Потому что никто прежде не произносил моё имя так. Словно оно означает нечто внушительное на древнем языке. Словно в нём содержится мужество, как семена содержатся во фрукте.

– Брось мне языкоплоды! – кричит она.

Делаю, как просит Линна. Слышу, как она ловит связку в руки.

– Проход скоро закроется сам, – говорит она. – Прямо сейчас или, эм, чуть позже. – По воздуху поднимается смешок. Спускаюсь вниз, дрожащие пальцы сжимают золото, правая ладонь пульсирует почти музыкальной болью. – Осторожнее, – окликает меня Линна таким громким шёпотом, на который способна только она.

Статуя скрежещет, сдвигаясь, с лязгом накрывая дыру снова, и меня захлёстывает темнота.

Спускаюсь всё ниже, и ниже, и ниже.

Издалека эхом доносится песня. У меня такое ощущение, будто я вновь в мерцальне. Я начинала за камнем, и вот я здесь – в месте без неба.

Линна говорила, что живёт в обители, но это замурованная сырость. Словно я не покидала каменных стен. Чувствую запах соли и замираю, на мгновение думая, что море нашло это место – что оно затекает своим холодом в подземный туннель. Однако, когда прислушиваюсь, нет ни плеска, ни брызг.

Но есть музыка.

Это голос. И он поёт медленную, печальную песню. Песню, которая закольцована вроде трелей обителькрылов. Возвращается к началу. Снова, и снова, и снова.

Ноги соприкасаются с землёй. Нащупываю Линнину руку.

– Что это за место? – шепчу я. – И кто поёт?

– Поёт? – Линна смеётся. – Никто не поёт. Здесь так дует ветер – сквозь щели, которые не заделали, когда строили это место. Мы одни. Клянусь.

– Откуда такая уверенность? – шепчу я. У меня чувство, будто нас слушают. Слушают меня.

– Потому что эти туннели – тайна, которую Девятый Король так и не раскрыл.

– О, но с тобой он всё же поделился? – Мой голос насмешливо-недоверчивый.

– Да будет тебе известно, мои родители приобрели дневники Девятого Короля на аукционе после его смерти. К этим артефактам прежде не прикасались. Хранили за стеклом. Ни одна живая душа их не читала, из уважения...

– Постой. Ты прочла дневники Девятого Короля?

– Все до единого.

Воющий голос, который Линна называет ветром, наполняет мои кости.

– Ты не боялась, что тебя поймают? – говорю я.

– Разумеется боялась, – отвечает Линна, ведя меня сквозь гущу тьмы. – Но это меня никогда не останавливало. – Мы бежим. Бежим. Пение достигает крещендо, затем останавливается. – Видишь? – говорит Линна. – Это ветер – ничего больше. Сюда никогда никто не спускается.

Она ведёт меня в комнатушку, освещаемую кривыми умолкамнями. Мы стоим в дверном проёме, заглядывая внутрь. Вдоль стен расставлены горшки с языкоплодовыми деревьями. Они давным-давно завяли, сухие голые ветви поникли. Горшки сделаны из узорчатого золота, а полы, стены и потолки каменные, как в обители.

– Подожди здесь, – говорит Линна. – Представлю тебя, когда они поедят. Не поужинав они бывают немного капризны.

«Они». Но Линна говорила, что живёт в обители совершенно одна.

Линна перепрыгивает через умолкамень, шурша мертвенно-сухими ветками, под мышкой у неё языкоплоды.

– Я пришла! – зовёт она. – Принесла поесть!

Слышу шуршание, а затем резкий крик, хлопанье крыльев. Два тёмных очертания устремляются к Линне, приземляясь на её свободную руку. Она бросает гроздь языкоплодов на пол, затем достаёт из оттопыренного кармана жареные морецветы и раскрывает ладонь. Тени, примостившиеся ей на руку, клюют солёные лепестки.

Птицы.

Не просто какие-то, а...

– Обителькрылы! – говорю я и прохожу в комнату, забыв, что Линна велела подождать.

Обителькрылы вспархивают. Падаю на колени. Протягиваю руку, и одна из птиц поворачивает ко мне, хлопает крыльями, чтобы приземлиться мне на запястье. Линна опускается рядом со мной, разламывая языкоплод пополам. Однако обителькрылы, судя по всему, предпочитают морецветы.

– Эй, оставьте и мне немного, – говорит она, откусывая от хрустящего лепестка.

Грусть пронзает моё сердце уколом. И ревность. Они мои, обителькрылы. Но эти птицы даже не знают меня.

Линна показывает на птах по очереди.

– Это Мимм, – говорит она, – и Плутня.

– Они девочки или мальчики?

– Обе девочки.

– Их назвала ты?

Линна кивает.

– Мимм, – произношу я. – Плутня. – Обителькрылы перестают есть и сгибают шеи, чтобы посмотреть на меня. – Знают свои имена, – говорю я.

Мне не приходило в голову дать моим обителькрылам имена. Я знала их по глазам. По перьям и клохтанью. По тому, как бились их сердца, когда я прижимала их к щекам.

– Само собой, – говорит Линна. – Они самые умные птицы из когда-либо существовавших – во всяком случае, так писала Первая Матерь. Должна признать, её мнение сложно назвать беспристрастным.

– Потому что она их создала, – говорю я, гладя Мимм по спине. – Но как эти двое здесь оказались? – Беру лепесток морецвета и скармливаю его Плутне. – Обителькрылы никогда не покидают обитель.

– Их запросила Поющая Морю, – отвечает Линна. – Так говорится в дневниках Девятого Короля.

Она проводит пальцами по шее Мимм сзади. Окидывает комнату взглядом, затем снова смотрит на меня, глаза полны секретов и нетерпения.

– Это место, – говорит она, – Девятый Король назвал его Сокровенным. Он построил его для Поющей Морю. Потому что та не хотела выходить за него замуж. Так что он создал этот секретный дворец для неё, показал ей его однажды ночью, когда целый город спал. И дворец пришёлся ей по душе. Ей пришлось по душе, что он тайный, что она сможет петь здесь внизу и никто не будет об этом знать. Но было ещё кое-что, чего она желала больше золота и бледных шелков, – и это был обителькрыл. Она сказала ему, что выйдет за него, если он принесёт ей такую птицу. И тогда он принёс ей двух. Он попросил Девятую Матерь, и та их отпустила. Но ему пришлось держать их здесь внизу, чтобы никто не узнал.

– Кто кормил их всё это время?

– Не знаю. Но они не выглядели истощёнными, когда я их нашла. – Она кивает на деревья: – Возможно, питались сухими листьями языкоплодов.

– Чудно́. Так ты узнала эту легенду из дневников?

– Это не легенда. Это правда. Ему и в голову не приходило, что кому-то хватит неуважения прочитать его личные записи. – Изо рта Линны вырывается смешок. – Короли, – произносит она. – Ну право слово.

Смотрю на Мимм и Плутню, их когти стучат по полу, перья лоснятся, как растительный сок. Когти, которые трогали кожу Поющей Морю. Перья, которые знали прикосновение её пальцев. Эти обителькрылы приближают меня к ней как никогда сильно – даже сильнее, чем когда я проводила кончиками пальцев по её кудрям, вырезанным из камня. Скольжу по полу, подползая к ним на коленях.

– Интересно, помнят ли они обитель, – говорю я, думая о недосягаемом небе, сыром камне и стучащих как молот шагах Девятой Матери.

Линна смотрит на мою замотанную ладонь.

– Надеюсь, что нет, – говорит она. Прикусываю губу, но слёзы бегут по щекам щекочущими струйками. – Дельферния, прости меня. Я сначала говорю, а только потом думаю...

– Нет, – говорю я. – Я просто... вспоминала. – Линна обнимает меня. Чувствую звёздное сияние её волос, прилипающих к моей шее. – Секрет за секрет? – предлагаю я.

Она садится рядом, мелькает улыбка, затем её лицо становится серьёзным, как море.

– Секрет за секрет, – соглашается она, вытирая мои слёзы большими пальцами.

Я смотрю на обителькрылов.

– Я им пела, – говорю я. – Когда все остальные спали. – Произнеся это вслух, я словно вытащила кусок умолкамня из горла.

Линна хмурится, отстраняется, как будто хочет получше разглядеть моё лицо.

– Неужели? – спрашивает она.

Сглатываю, тепло разливается от кончиков пальцев ног к мочкам ушей. Но всё равно открываю рот.

– Хочешь послушать? – говорю я.

Она кивает – одно лёгкое движение подбородка.

Мой голос дрожит в глубине горла – сиплый свист. Линна придвигается ближе. Её сверкающие глаза напоминают мне о Первой Матери, и я вынуждена отвести взгляд. Вместо этого смотрю на обителькрылов.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Но морю до меня не добраться. Я скрыта от неба. Всё, что есть у меня здесь, – темнота, и крылья, и девочка, которая произносит моё имя так, словно это волшебное заклинание.

Закрываю глаза.

Мой голос скатывается с языка в комнату – хлюпающая, похожая на брызг нота, колышущаяся как морецвет на порывистом ветру. Позволяю песне скакать и прыгать, вверх-вниз, не зная, каким будет следующий шаг, пока он не сделан. Я всегда пела только так. Меня ведь никто не учил исполнять песни, у которых есть начало, середина и конец.

Голос Девятой Матери находит меня, говорит, что мне не следовало покидать дуплистое дерево, раз уж я хочу петь. Но я также слышу Поющую Морю. Она говорит: «Не молчи». Она говорит: «Пой». Здесь её обителькрылы, в конце концов, словно послания из спрятанного под замок прошлого.

Продолжаю петь. Открываю глаза и вытягиваю из воздуха сияющие ленты – у каждой ноты своё бьющееся сердце. Сжимаю свечение в ладонях. На свет, кружась, появляются золотые птички. Задевают крыльями мои уши. Линна смотрит на них, выпучив глаза и раскрыв рот. Поднимает руку, и они зарываются в ладонь клювиками.

– Матери всего, – изумляется Линна. – Как ты это делаешь?

Мимм и Плутня кружат у меня над головой.

– Не знаю, – шепчу я.

Затем золотые птички собираются вместе и летят из комнаты в поисках неба точно так же, как было в обители.

– Куда это они? – спрашивает Линна.

– Они уже так делали – улетали от меня. Они могут протиснуться в мельчайшие щели...

Линна берёт мою левую ладонь и сжимает её.

– Смотри, – говорит она, показывая на Мимм и Плутню. – Никогда не видела, чтобы они так делали. Летали вот так – медленными кругами. Они будто мечтают, взмахивая крыльями.

Сглатываю, глядя наверх и кивая.

– Очень похоже на то, – говорю я.

– Но эти золотые птицы... они не мерцание, – замечает Линна. Её глаза – две вопрошающие луны.

– Я не умею создавать мерцание. – Очередной секрет, выплюнутый на пол.

– Тебя ни разу не просили его создать? В Скорбном? Принц?

– Принца, судя по всему, мерцание не интересует.

Линна складывает руки на груди.

– Всё же люди не преувеличивают, называя его чудаковатым.

Пожимаю плечами.

Собираюсь сказать ей, что она должна мне ещё один секрет, раз уж я поделилась двумя, когда она закрывает мне рот ладонью, поднимает на ноги и толкает к стене. Обителькрылы пикируют к моей шее, щёлкая клювами.

И тут я слышу.

Стук шагов, похожий на начало прерывистого дождя.

Линна резко убирает ладонь с моих губ, и я произношу беззвучное:

– Кто там?

Но Линна лишь качает головой. Хватаю воздух ртом, словно кто-то сдавил моё горло, словно уже чувствую, как пальцы Королевы-дитяти сжимают моё запястье до хруста костей. Все болячки пульсируют. Большой палец, ухо, щека...

Шаги становятся ближе, ближе, ближе – ждём несколько тягучих, как растительный сок, минут, прежде чем они останавливаются. Слышу их снова, но на этот раз они звучат всё тише и тише.

Затем пропадают.

И тогда наступает тишина.

Тишина, которая могла бы очистить море от соли.

19 глава

Ем языкоплод под цепкими взорами каменных глаз, сидя на полу в комнате лиц.

Портретам будто известно, что у меня есть вопросы.

Но пристальный взгляд Поющей Морю напоминает мне: задающаяся вопросами девочка способна на многое. И я всё ещё помню, каково это – петь для кого-то – для Линны, Линны, Линны. Смотреть, как загораются её глаза при виде золотых птиц.

Щёки болят. Замечаю, что улыбаюсь. Даже пыль, плывущая по воздуху, словно мельчайшие, доступные воображению звёзды, кажется мне красивой.

Пока не слышу звон.

Такой громкий, что портреты на стенах гудят.

А затем появляется Блай, оставляя мокрые следы, которые говорят мне, что он опять был в пещере.

– Это колокол секретов, – говорит он. – В него звонят, когда правители открывают скрытые истины. – Скрытые истины. Сокровенный. Сквозь камень вновь доносится грохот. – Несколько раз в него звонят в новых скорбях, затем несут в перьевал... – Но что он говорит дальше, я не слышу. Большой палец саднит. Роняю вазу с языкоплодами. Она с треском приземляется на пол. Пыль поднимается, покрывая мои губы. Выбегаю из комнаты. – Постой, – кричит Блай. – В бегущих ногах не бывает мудрости...

Но я не могу ответить и не могу ждать. Глаза выдадут, что моя совесть нечиста. Вчера я слышала шаги в Сокровенном, а теперь Королева-дитя собирается рассказать секрет.

Я знаю, знаю, знаю.

Она слышала, как я пою.

Весь Пагубагон собрался у перьевала, чтобы услышать объявление Королевы-дитяти.

Жёны разглядывают свои отражения в пригоршнях полированного золота. Стиральщицы следом, некоторые из них держат за руки маленьких детей. Владеющие смеются, открывая рты достаточно широко, чтобы попробовать солнце языками. Отвернувшиеся вьются рядом. Пришли даже мужчины не из числа владеющих, с мозолистыми руками и босыми ногами. Они те, кто превращает мерцание в подносы и безделушки, те, кто ловит угрей, которых господин Кроуиф спускает через небодверь. Те, у кого нет музыкальных способностей. Те, кого сопровождает беззвучие. Те, кого пагубагонцы не замечают. Невидимки. Я их вижу. Возможно, потому что мои ноги тоже мёрзли. Возможно, потому что знаю, каково это: видеть и быть невидимой.

Но сейчас не могу думать о них – мужчинах и мальчиках, знакомых с солью, грязью и металлом гораздо лучше меня. Потому что море идёт за мной.

Проталкиваюсь мимо талий и выступающих бёдер, твёрдых спин и мягких животов, чтобы подобраться ближе. Пожилой владеющий проливает напиток – языкоплодовый сок, красный и липкий, – мне на плечо. Он говорит:

– Простите, мисс. – Но затем, когда взгляд падает на моё проколотое ухо, понимает, что я отвернувшаяся, и его лицо искажает гримаса отвращения. – Прочь с дороги, – рявкает он. Продвигаюсь дальше – пока перьевал не становится виден сквозь столкновение локтей – скрытая.

Сокровенный.

«Молчи».

Господин Кроуиф ждёт посередине сооружения в форме пера, рядом с ним большой золотой колокол. Он стучит молотком по блестящим узорам, и звук раздаётся снова. Звук красивый, но у господина Кроуифа такой вид, словно он сжимает зубами лезвие.

Затем появляется Королева-дитя. Проходит мимо статуи Рулуна Арфермола и спускается по трём ступенькам, ведущим в перьевал. Золотые туфельки ступают по земле так тихо, что кажется, будто она парит. Первая Мать гордилась бы ей. Она направляется к господину Кроуифу. Жители Пагубагона восхищённо вздыхают, тянут руки, чтобы коснуться рукавов её платья, расшитых радужной рыбьей чешуёй. Её платье цвета морской пены. Вуаль, покрывающая лицо, жёсткая, как клетка.

Когда она подходит к господину Кроуифу, тот снова звонит в колокол, кривясь.

– Сегодня, – говорит Королева-дитя, – фестиваль секретов. Этим вечером вы пошлёте признания в море. Но утро отведено для моей скрытой истины.

Фестиваль секретов.

Звучит как хороший день для смерти поющей девочки.

– После фестиваля Поющей Морю мне всегда снятся кошмары, – продолжает Королева-дитя. – Прошлой ночью я незаметно выбралась из постели. – Владеющие радостно кричат, поднимая руки и хлопая в ладоши. Колокольчики на их рукавах злобно звенят. Жёны и стиральщицы шепчут и одобрительно кивают. Отвернувшиеся молчат. Каждый думает, что это весь секрет.

Но Королева-дитя продолжает говорить:

– Ночь очистилась от облаков. Я хотела увидеть звёзды.

Возгласы и звуки колокольчиков стихают.

– Прогуливаясь, – говорит она, – я услышала прекрасный голос. Певший. Казалось, он поднимался из ниоткуда. Из-под земли.

Из-под земли.

Сокровенный.

Всё ещё жду, когда Королева-дитя раскроет секрет. Всё ещё жду, когда она приговорит меня к смерти.

Господин Кроуиф потирает челюсть, словно у него болит зуб.

– И мне пришла в голову престранная мысль, – продолжает Королева-дитя. – Голос. Он звучал. Звучал как...

Но Королева-дитя не успевает закончить предложение. Потому что господин Кроуиф берёт её ладонь, сжимая пальцы до того сильно, что она вскрикивает. Она пытается отстраниться, но он наклоняется и шепчет ей на ухо. Хватает за руку и толкает от колокола секретов, вверх по ступеням, прочь из перьевала, сквозь расступающуюся толпу, назад к Скорбному. Она всё сопротивляется и сопротивляется, но он напирает.

Владеющие неуверенно аплодируют, колокольчики на рукавах мерцают. Жёны поправляют юбки, целуют друг друга в щёки, будто делятся между собой собственными секретами. Удаляются, стуча деревянными каблуками. Стиральщицы шаркают по земле. Отвернувшихся уводят.

У меня внутри холод, будто проглотила сырого угря. Но я жива, жива. Сегодня море меня не заберёт. Спотыкаясь, пробираюсь сквозь гам. Всё, чего я хочу, – уйти подальше от перьевала. От всего. От Пагубагона.

Но я знаю, что это так же глупо, как желать, что птица в клетке взлетит.

Никто не покинет это место – ни принцы, ни королевы-дети. Ни даже птицы, чьи крылья блестят при взмахах. Не говоря уже о задающейся вопросами девочке, в карманах которой нет ничего, кроме секретов и страха.

20 глава

Иду по прибрежной дороге, стараясь не обращать внимания на кренящееся небо, хлещущее море, пока не замечаю Блая на дальнем конце пляжа. Он проскальзывает в свою пещеру – ту, из стен которой выступают статуи. Ту, в которой заперта моя птичка.

Моя золотая птица – её крылья бьются со скоростью моего сердца.

Мне нужно её увидеть. Мне нужно увидеть птаху. Она олицетворяет мою вину, но также ещё кое-что. Олицетворяет мой голос. Напоминает, что сломленные в костях девочки всё же способны создать нечто живое.

Мне претит, что Блай посадил её в клетку. Но я признательна, пускай лишь сейчас, что он это сделал. Потому что могу увидеть её снова. Я не потеряла её, как остальных.

Бегу по пляжу, влетая в ненасытную пещеру. Пещеры – пожиратели темноты. Блай не зажёг лампы. Здесь только шум моря – далёкий, выжидающий – и стук шагов: в поступи Блая столько жизни, когда он укрыт от внешнего мира.

Когда прохожу мимо луж и камней-игл, вижу, как сияющие крылья лучатся. Свет танцует с жизнью, и я знаю, что эта птица – моя птица, вырвавшаяся из своего необдуваемого укрытия. Она зовёт меня беззвучно-беззвучно.

Статуи вокруг зевают, сгибая пальцы и маша хвостами. Не обращаю на них внимания. Моя птичка. Моя птичка. Но когда подхожу ближе – так близко, что почти могу дотронуться до неё, – вздрагиваю, подаваясь назад.

Потому что пещеру сотрясает рёв.

Истошный вопль – крик, будто кто-то рождается. Будто кто-то умирает.

Моя птаха улетает от меня, пока не становится лишь пятнышком. Не могу покинуть свет, который создала. Мне нужно почувствовать, как его тепло касается моей щеки. Заставляю себя шагнуть вперёд, хотя всё тело дрожит.

Глаза и руки. Зубы, когти и крючковатые клювы.

Один шаг, два, три...

Сверкает искра. Блай ударил куском умолкамня. Он всматривается в стену пещеры так, будто у той есть лицо.

– Туда, туда, – говорит он. Моя золотая птичка танцует у его плеча. – Небо готовит для тебя место. – Он слегка отодвигается в сторону, жестом подзывая легкокрылое созданьице ближе.

В стене пещеры вырезано гигантское око. Оно щёлкает в своей глазнице, перемещаясь слева направо.

А затем смотрит прямо на меня.

И моргает.

Глаза и руки. Зубы, когти и крючковатые клювы...

Существо, чудовище – не иначе как чудовище, снова ревёт, стонет как буря, собирающаяся обрушить небо.

Поворачиваюсь и бегу.

21 глава

В пещере раздавался рёв. Глаз, который его издавал. Рёв в пещере. Тот глаз, который его издавал.

«Глаз не может издавать рёв, Дельферния».

Вот только он это делал.

Я слышала.

И тот звук – тот жуткий, вырывающийся из нутра звук – всё ещё бурлит у меня под кожей. Меня пробирает дрожь, словно целый океан гонит волны по моим костям.

Представляю, как глаза, которые Блай вырезал в стенах моей спальни, моргают и подёргиваются.

Представляю, как его пещерные создания разминают суставы, оживая. Глаза и руки. Зубы, когти и крючковатые клювы. Я чувствовала на себе их взгляды. Будто у них был разум, а не только глаза. Будто они были живыми.

Откидываюсь на матрас, пряча взор от стен.

Мне нужна хотя бы толика утешения и надежды, так что представляю, как Мимм и Плутня летят на меня с силой и трепетом. Помню, как они кружили по Сокровенному, когда я пела под землёй для Линны.

И тут вспоминаю.

Первая Матерь создала первых обителькрылов из умолкамня.

Они ожили в её ладонях.

Что, если...

Блай пытается сделать то же самое.

Спешу по запылённому центральному проходу старых скорбей. Сотни крошечных окошек впускают фиолетовый свет вечера. Оставляю за собой след, по которому мой путь легко повторить. Он тянется позади полосами, будто мои каблуки – кисти.

Но мне нужно найти библиотеку Поющей Морю.

Блай был предоставлен там сам себе. Возможно, походить среди этих книг будет всё равно что заглянуть в его голову.

– Тссс, – шепчу я рою сверкачей в животе.

Но они не усмиряют свои крылышки, поэтому принимаюсь рассказывать им истории.

– Блай говорит, что старым скорбям столько же лет, сколько новым. Когда Поющую Морю унесли волны, половина дворца – крыло королевы – предали стыду и безмолвию. Камень, по которому она ходила, был забыт – изгнан из памяти. Вот почему оно зовётся старыми скорбями. Олицетворяет собой часть истории Пагубагона, к которой никогда не следует возвращаться. Часть истории с поющей королевой.

Сверкачи копошатся, скручивая мне трахею. Кашляю.

– Новые скорби – единственное место, где разрешено жить Королеве-дитяти. Когда она выйдет замуж, её избранник поселится там же. Она никогда не должна ступать на эту территорию, иначе рискует быть принятой морем за Поющую Морю, восставшую из мёртвых.

Мои слова отскакивают от камня эхом.

Я дошла до конца коридора. Передо мной дверь. Подхожу к ней медленно, словно это новая знакомая. Золотая поверхность потускнела от въевшейся грязи.

Сверкачи у меня в животе трепещут.

Открываю дверь и захожу внутрь.

Библиотека Поющей Морю длинная и прямоугольная. Вселенная, затянутая паутиной, как и все прочие помещения в старых скорбях.

Стеллажей здесь нет.

Вместо этого книги лежат как попало невысокими стопками. Стопки расставлены по комнате кружками там и сям. На каждый круг, высотой примерно по колено, наброшены примятые одеяла, будто Блай проводит ночи здесь, а не в своей постели. Стены библиотеки – претёмного серого цвета – наклоняются и спускаются элементами в форме крыльев и листьев.

Обхожу один из кругов из книжных стопок, проводя пальцем по позолоченным обложкам. На корешках посверкивают буквы, и, если прислушаться как следует, слышу, как слова поют на страницах, словно прося моего внимания. Опускаюсь на колени на стёганых блестящих одеялах.

– Тссс, – говорю я книгам.

Но они не умолкают.

Беру в руки тонкий томик.

Гладкий, как крылья в моих ладонях, обложка сделана из листьев языкоплода. Приоткрываю его, и сверкачи слетают со страниц, взвиваясь к потолку. Чернилами осьминога написано следующее:

Роняю книгу на колени. Название поблёскивает, когда я его читаю: «Доводы в пользу отвернувшихся». Закатываю глаза, кладя томик обратно на верх стопки.

Люди воспользуются любыми словами, которые смогут найти, чтобы убедить себя в том, что их жестокость оправданна. Как Девятая Матерь. И я уверена, что Блай изобрёл тысячу причин держать мою золотую птичку за стеклом – даже если мои кости недостаточно крепки, чтобы спросить его о них.

Ползу на четвереньках, просматривая надписи на гладких, как листья, корешках, в поисках названия, указывающего на превращение камня в чудищ.

В обители мы читали только то, что выдавала Девятая Матерь. Некоторые страницы из книг были вырваны, слова превращены в хищные облака синими чернилами. Тех других это не беспокоило – их взгляды и без того лишь безучастно скользили по миру вокруг. Я же всегда воспринимала это как очередное наказание – привязывание моего разума к обрубкам её идей.

Боль пронзает руку.

Опустив взгляд, вижу, что большой палец кровит. Бинт размотался и присох к липкой, полузажившей плоти. Стискиваю зубы и сажусь на пятки, накручивая его обратно.

– Ничего я здесь не найду, – шепчу я.

– Возможно, найдёшь правду, – произносит голос. – Всё же сегодня фестиваль секретов.

Оглядываюсь через плечо.

Это Королева-дитя.

Ей нельзя здесь быть. В старых скорбях. Да и одной ей наверняка быть нельзя. Обычно господин Кроуиф сопровождает её, как тень летящую птицу.

– Ты оставила в пыли след, – говорит она.

Могу только сглотнуть.

Она продолжает, как если бы я ответила. Как если бы ком не стоял у меня в горле. Книги снова бормочут.

– Ты явно что-то ищешь, – утверждает она.

– Я... да. Ищу, что почитать. – Доля правды в этом есть.

– Знала, что эта комната в Скорбном была у Поющей Морю любимой? Поэтому мы называем её библиотекой Поющей Морю, хотя она и была построена задолго до её рождения.

– Неужели? – Надеюсь, она продолжит говорить. Чем больше она говорит, тем меньше я про себя выдам.

– Девятый Король её переименовал. Говорят, он сделал бы для неё всё. Говорят, он был так влюблён, что построил тайный дворец, который могла видеть только она.

Сокровенный. Где Королева-дитя услышала, как я пою.

«Молчи, Дельферния».

Королева-дитя приближается ко мне.

– Дело в том, – произносит она, – что у вас с Поющей Морю есть кое-что общее. – Медленно встаю, заложив руки за спину. Королева-дитя вертит кольцо на пальце. На руке синяк, оставленный цепкими пальцами господина Кроуифа, – вижу следы сквозь тонкий шёлк рукава. – Непокорность, – говорит она, глядя прямо на меня.

Отступаю назад, забыв, что там книги, спотыкаюсь и падаю на землю. Королева-дитя шагает по упавшим томикам и останавливается надо мной. Я могла бы отползти, выбежать из библиотеки, но мне не убежать от того, что она знает. А она знает всё. Знает, какой скверной я была, – как матери в шептальне.

Она приседает, чтобы наши глаза были на одном уровне. Хватает за руку, притягивает к себе... и обнимает меня. Её слёзы стекают мне за шиворот.

Жду, обмякнув всем телом. Наконец она меня отпускает и поднимается.

Она шмыгает носом, вытирает глаза и оглядывает комнату.

– Порой прихожу сюда. Чтобы её вспомнить.

Встаю.

– Девочек с певчими горлами поглощает море, – говорю я, ожидая, что она кивнёт и отправит меня восвояси.

Но она этого не делает.

Она выглядит изумлённой.

– Ты ведь в это не веришь? Море? – Она невесело смеётся. – Мой отец убил её, Дельферния. А смотритель ему помог. Они столкнули её со скалы. Столкнули в море.

Позволяю словам осесть, осесть на дно желудка. Всю мою жизнь Девятая Матерь рассказывала мне, что само море утащило Поющую Морю из постели, потому что она осмелилась выпустить трепещущую песню из горла. А теперь Королева-дитя говорит мне, что она была убита. Человеком, построившим для неё Сокровенный, доставшим ей обителькрылов. Девятым Королём... и господином Кроуифом. Господином Кроуифом, крадущимся и шпионящим в своём безмолвии, который не в силах даже стоять рядом с колоколом без желания закрыть уши. Он ненавидит музыку. Должно быть, он ненавидел Поющую Морю даже сильнее, чем её ненавидит Девятая Матерь.

– Дельферния, – говорит Королева-дитя, – я хочу, чтобы ты спела.

Открываю рот, чтобы возразить, но не издаётся и звука.

– Хочу, чтобы ты спела, – повторяет она. – В саду Всех безмолвий. На фестивале королев – завтра. Не было и дня, чтобы я не оплакивала мать, но нам нужна новая поющая. Кто-то, кто закончит начатое ей. – Она берёт меня за запястье.

– Не могу, – говорю я. – Я не могу петь.

– Ещё как можешь. Знаю, что можешь. – Её голос – умоляющая угроза. – Я слышала, как ты пела, через стену обители для моего брата – я пошла за ним той ночью. И пошла за тобой к тем подземным туннелям под перьевалом. Я тебя слышала.

Море зовёт меня, протягивая ледяные руки, чтобы меня забрать. Беззвучие господина Кроуифа несётся, несётся, как набегающая волна.

«Молчи, молчи, молчи».

– Не могу, – говорю я. – Я... мне жаль. – Пытаюсь отодвинуться, но Королева-дитя хватает меня за руку точно так же, как до этого господин Кроуиф схватил её. Морщусь. У нас теперь будут одинаковые синяки.

– Дельферния, ты должна меня послушать. Когда Поющая Морю запела в саду Всех безмолвий, владеющие подхватили её песню. Звучание её голоса – оно вывело их из оцепенения. Они были тронуты до слёз. Подали голоса вместе с ней. И увидели, что такое Пагубагон на самом деле тюрьма.

– Меня учили другому.

– Как и меня. Но так всё и было. Если прочтёшь свидетельства... – Она обводит библиотеку рукой, как бы объясняя, где обнаружила правду. – Дело в том, что никто в это не верит. Даже владеющие, которые там были, предпочитают помнить историю, которую Девятый Король рассказал собственным языком перед смертью. Историю, которую поддерживает смотритель. Что владеющие приговорили её к смерти и море исполнило их волю, унеся её из постели той ночью.

– Лжецы, – говорю я. – Все они лжецы.

– Мне нужен кто-то, кто споёт в саду, – не сдаётся Королева-дитя, – чтобы напомнить владеющим о правде.

Но моё горло щекочет вопрос.

– Это случилось всего двенадцать лет назад. Они не хотят перемен, не так ли? Им нравится история, которая у них есть. Им нравится власть, которой они обладают.

Королева-дитя смотрит в пол.

– Они предпочли поверить словам Девятого Короля, а не собственным воспоминаниям – ты права. Но они были напуганы, Дельферния. Не хотели признавать, что песня Поющей Морю заставила их увидеть.

– Увидеть что?

– Что они были жестокосердны. Что предпочли не видеть. Предпочли не думать о том, как их музыка удерживает девочек взаперти.

– Я отвернувшаяся, – говорю я. – Море меня заберёт...

– Тебе нужно бояться не моря, Дельферния!

Но в моих ушах поднимаются волны, и я не знаю, что хуже: знать, что бесконечная протяжённость соли и серости хочет твоей смерти, или знать, что твоей смерти хочет смотритель.

– Ты королева – ты и рискуй. – Не верится, что говорю с Королевой-дитятей в таком тоне. Будто она одна из тех других и просит у меня кусочек тушёного угря. Я даже не склонила голову и не прикоснулась к губам, когда её увидела.

– Я бы и рада! – горячится Королева-дитя, но затем её голос затухает. – Не могу петь. Мать не передала мне свой талант.

– Вот как.

Королева-дитя потупляет глаза.

Не знаю, почему он достался мне. Этот дар, этот голос, это проклятье. Я всего лишь отвернувшаяся, мне не полагается даже задаваться вопросами, не то что иметь певчий голос. Хотела бы я вырвать его из горла и бросить к ногам Дитяти. Но не могу.

Кладу ладонь ей на локоть, ненавязчиво, и легонько сжимаю.

– Мне жаль, – говорю я.

Она поднимает полыхающий взгляд.

– Тогда помоги мне.

– Нет, – говорю я. – Не могу.

– Дельферния, – глаза Дитяти прищурены. – Твоя музыка такая же, какая у была у Поющей Морю. Я была совсем маленькой, когда она умерла, но помню её пение. Я хранила его в своих костях...

Отшатываюсь от неё.

– Это я хранила музыку в своих костях. В обители. А меня за это пороли до онемения. Тебе этого никогда не понять.

Начинаю проталкиваться мимо неё, когда библиотеку наводняет ещё один голос.

– Дитя, – это слово разрезает воздух, замораживая мои ноги. – Я знаю, что ты здесь.

Господин Кроуиф.

Королева-дитя снова вытирает глаза, заправляет локон за ухо. Хватает меня за рукав и тянет к нему. Отдёргиваю руку, но бежать бессмысленно. Господин Кроуиф меня уже увидел. Королева-дитя прочищает горло, разглаживая пену платья.

– Смотритель, – произносит она, громко, чтобы скрыть наплаканную глухость голоса. – Знаю, мне не положено находиться в старых скорбях, но я учуяла соконец и нашла, нашла... эту девочку, Дельфернию Подводой. Застала её за едой.

Лицо господина Кроуифа багровеет.

Королева-дитя наклоняет кисть, и соконец выскальзывает из-под рукава ей на ладонь, круглый и золотистый, как колокольчик.

– Нашла его у неё во рту.

Скашиваю глаза на Королеву-дитя, пытаясь понять, какую цель она преследует. Я забыла, что грешно есть во время фестиваля секретов. Да и если девочки совсем позакрывают рты, Пагубагон против не будет.

– Поэтому ты пришла за ней сюда, – говорит господин Кроуиф.

– Верно.

– И как же ты, будучи правительницей нашего великого острова, решишь её судьбу?

– Я... я... – запинается Королева-дитя. – Решила её не наказывать. В фестиваль секретов принято проявлять милосердие. Но я сделала ей внушение и напомнила, что правила наших фестивалей лежат в основе наших ценностей как пагубагонцев.

Кажется, господин Кроуиф молчит полвека. Опускаю подбородок, глядя на Королеву-дитя украдкой. Ужас наполняет меня, когда представляю, какое наказание может меня ждать. Никакой шептальни на этот раз. Прямиком к утёсам.

– Очень хорошо, – говорит он в конце концов. Затем бегло смотрит в мою сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Помни, Дельферния, во время фестиваля секретов нашей лжи достаточно, чтобы наши желудки были сыты.

Киваю. Подыгрываю. И я знаю, знаю, знаю, что не могу доверять Королеве-дитяти. Никогда. Она не защитит меня, если спою в саду Всех безмолвий. Блай говорил, что её язык словно крючок. И даже если море не утаскивает поющих девочек в свои воды, мужчины, вооружённые беззвучием, способны сделать так, чтобы те попробовали соль на вкус.

Королева-дитя смотрит на круглый соконец в своей руке. Слёзы на её щеках высохли.

– Возвращайся в свои покои, Дельферния, – говорит она.

– Да, Дитя, – шепчу я.

Господин Кроуиф останавливает меня, хватая за рубашку.

– Дитя, быть может, забыла, что мы не называем отвернувшихся по именам, но я помню, кто ты такая. Позаботься, чтобы завтра твоё мерцание было у моей двери.

Пытаюсь оттолкнуть его нижней частью ладоней, но он стоит, неподвижно как камень, после чего вытесняет меня в темноту коридора.

Тогда-то я понимаю. Существует кое-что пострашнее чудовищ, сделанных из камня, и морей, которые ждут, пока поющие девочки уснут, чтобы схватить их за лодыжки.

Существуют чудовища из плоти и крови.

И смотритель один из них.

22 глава

Как мало мне нужно для счастья – Линна, крючковатый осколок умолкамня и две чернокрылые птицы.

Мы сидим в одной из подземных комнат Сокровенного. На стенах вырезаны лица, расположенные кривыми рядами, – глаза открыты, глаза закрыты, зубы оскалены, губы поджаты. Одно и то же лицо с разными выражениями.

Поющая Морю.

Ни за что не забуду её лицо, пока нахожусь в твёрдой памяти. Я разглядывала его каждый день в обители, и порой, стоит закрыть глаза, оно передо мной, отчётливое как никогда. Вижу его сердцем.

Мимм и Плутня спят у меня на коленях, тельца прижаты друг к другу, как ладони держащихся за руки. Глажу их крылья, напевая себе под нос между предложениями.

Линна задувает умолкамень, и лица исчезают. Она снова в платье с колокольчиками и каждым движением создаёт музыку.

– И как только тебе удалось прожить в обители двенадцать лет и не научиться создавать мерцание? – говорит она. Задоринка, с которой она произносит вопрос, подсказывает мне, что это поддразнивание по меньшей мере наполовину.

– Обязательно было гасить свет?

– Нам нужно сосредоточиться. Темнота нам в этом поможет.

В тени я чувствую себя более чем комфортно, но рядом с Линной хочу находиться при свете. Её коллекция улыбок – единственное, что дарит мне надежду в Пагубагоне. Особенно сейчас, когда она помогает мне перехитрить господина Кроуифа, обучая создавать мерцание за одну ночь.

Пустые руки необходимо занимать, как ни крути.

Занимать ударами хлыста. Занимать кровью.

Интересно, есть ли у господина Кроуифа кнут.

– И как только ты двенадцать лет тренировалась, чтобы стать владеющей, и в итоге обнаружила талант к золоту? – спрашиваю я в ответ.

– Кажется, я первая задала вопрос.

– Секрет за секрет?

Линна смеётся. Звук заполняет темноту, яркий, как всякое золото.

– Я не училась создавать мерцание. Точнее, меня этому не учили. Я научила себя сама. Первая Матерь говорит, что, если девочка хочет быть сильной, ей следует быть автодидактом.

– Кем?

– Автодидактом. Тем, кто сам себя обучает.

– Но ведь ты научилась у Первой Матери?

– Читала её записи. Но практиковалась самостоятельно.

Вспоминаю владеющего, который рявкнул на меня у перьевала, когда увидел серьгу. Отвернувшиеся для пагубагонцев всё равно что крошащиеся куски умолкамня. Они то, на чём город построен. Они то, по чему город ходит.

– Но почему ты захотела освоить ремесло отвернувшейся? – Владеющие топчутся по спинам заточённых в обитель девочек больше, чем кто-либо.

– Пыталась рассказать тебе в ночь нашей встречи. Первая Матерь считала, что создать мерцание может любой, если потратит время на освоение навыка. Она не считала, что это занятие только для отвернувшихся.

Линна не видит, как я закатываю глаза.

– А я пыталась сказать тебе, – говорю я, – что ты глубоко заблуждаешься.

– Не заблуждаюсь.

Обителькрылы шевелятся у меня на коленях.

– Я отвернувшаяся, Линна. Думаю, я бы знала.

– А ты не думаешь, что в обители учат неправде?

Пытаюсь сопоставить портрет Первой Матери из шептальни с тем, как её описывает Линна, но это всё равно что вывести одну половину предложения чернилами осьминога, а другую – собственной кровью. Девятая Матерь учила нас: не кто иной, как Первая Матерь сказала, что нам следует хранить молчание – впитывать музыку других, струящуюся сквозь нас. Но тут вспоминаю книги в библиотеке обители – целые страницы, зачёркнутые до дыр.

Девятая Матерь учила меня неправильно.

Всё, чему она меня учила, было ложью.

– Хорошо, – говорю я. – Я тебе верю.

Похоже, Линна не расстроена, что я не сразу пришла к такому заключению.

– Пожалуй, в этом виноват отец, – говорит она. – Часть меня хотела быть как волшебные девочки внутри обители. Эта часть хотела быть как любая девочка, в общем-то, потому что я всегда знала, что именно ей и являюсь. Но отец сказал, что мне никогда не создать мерцания. Так что пришлось доказать, что он неправ.

Она ёрзает по полу, скрежет каблуков каменных туфель похож на звук прочищаемого горла.

– Я месяцами практиковалась. А затем, за день до фестиваля колоколов, попросила отца сыграть для меня. Отец – он почти так же хорош, как я, и никогда не говорит «нет» слушателю. В общем, пока он играл, я создала клубок мерцания размером со свой кулак. Бросила его к его ногам. – Она то ли всхлипывает, то ли усмехается.

Вспоминаю, как увидела Линну впервые. Даже тогда её ладони были окрашены мерцанием.

– Что он сказал? – спрашиваю я.

– Настаивал, что я его украла. Сказал, что я вытащила его из кармана, пока он не видел. Я продолжала спорить. Он отказался мне поверить. Я понимала, что должна что-то сделать. Не сделай я этого – оставь всё как было, – я бы утопла. Так что поговорила с матерью. Она достала свои старые платья стиральщицы. Помогла мне пришить на них колокольчики, побыла со мной, пока не начало рассветать. А затем я попрощалась. Я должна была попрощаться. – Прижимаюсь к Линне. – Ты чего? – говорит она.

– Тебе не нужно создавать мерцание, чтобы доказать, кто ты, Линна. Я вижу тебя даже в темноте.

– Дело в том, – говорит она, – что это касается не только меня. Хочу, чтобы у всех девочек была возможность создавать музыку – или мерцание, или рагу из пятнистого угря. Всё, что ни пожелают. И у мальчиков, пожалуй, тоже. Но именно поэтому мне пришлось уйти. Я бы не смогла просто быть владеющей и играть музыку до конца жизни, чтобы отец был доволен. Я должна была быть собой. До сих пор вижусь с матерью на фестивалях – но лишь минуту-другую. Очень по ней скучаю, но не хочу втягивать её в неприятности. Велела ей сказать господину Кроуифу, что она не знает, где я.

– Ты научишь других, – заявляю я. – Непременно. То есть ты уже учишь меня.

В этот раз Линна всхихикивает.

– Твой черёд, – говорит она.

Прячу лицо в ладонях, хотя не вижу перед собой пальцев.

– Я сломлена в костях, – говорю я. – У меня никогда не получалось... Девятая Матерь говорит, что я глупа, что у меня слишком много вопросов. Что я решила, кто я, вместо того чтобы позволить ей указать мне... – Мне хочется объяснить всё Линне, но слова вылезают одновременно без конца разветвляющейся неразберихой. – Там была малышка. Я видела, как Девятая Матерь ... – Как вдруг раздаётся звук, будто что-то падает. Ударяется. – Что это было? – спрашиваю я.

Мы захлёбываемся собственным дыханием. Обителькрылы трепещут у моей груди, будто моё сердце, вырвавшееся наружу и в ужасе мечущееся.

Шарканье, крик, приглушённый вопль – затем прерывающиеся, неровные шаги.

Цок-цок. Цок-цок.

Обитель снова наступает на меня – бряцающие каблуки Девятой Матери.

– Что будем делать? – шепчу я.

– Дай сюда руку, – говорит Линна. – Я изучила дневники. Я знаю это место.

Нащупываю её пальцы. Она тянет меня за собой, и мои ноги топают, семеня, чтобы за ней поспеть. Слышу, как Мимм и Плутня хлопают крыльями чуть позади нас.

Ступни проскальзывают по земле позади ступней Линны. Холод пробирает меня до костей, как зимний ветер. И без конца эти цокающе-шаркающие шаги – неумолимо преследующие, преследующие, преследующие.

Затем Линна врезается во что-то неподатливое, а я налетаю на Линну, больно ударяясь щекой о её лопатку.

– Где мы? – шепчу я.

Линна не отвечает.

– Линна?

– Это... это тупик, – её голос похож на скрежет когтей, на сдавленный стон. – Я не знала... думала, что коридор и комнаты... думала, что все они связаны. Закольцованы. Так он нарисовал в дневниках. Наверное, проход замуровали.

Она достаёт из кармана осколок умолкамня и зажигает его. Вспыхивает огонь, но мне ещё никогда не было так холодно. Стена полностью загораживает проход. Выход только один, и мы не можем им воспользоваться – с той стороны доносятся шаги.

– О матери! – порывисто шепчет Линна, роняя камень и наступая на него.

– Тссс, – цыкаю на неё я.

– Уже всё равно. Мы в ловушке. Остаётся только ждать.

Темнота словно сгущается.

Шаги всё ближе, ближе, ближе.

Цок-цок. Цок-цок.

И вдруг они останавливаются.

Прижимаюсь к стене, отворачиваясь, словно мне собираются дать пощёчину. Шшшшш зажжённого умолкамня отшибает у меня зрение, словно удар. А затем вижу глаза. Глаза Королевы-дитяти.

Рядом с ней стоит господин Кроуиф.

23 глава

Я прижата к стене. Горло слипается. Не могу дышать. Не могу дышать...

Но господин Кроуиф смотрит не на меня.

Он смотрит на Линну.

– Владеющая, – произносит он, морща рот.

Поворачиваюсь к Линне, перевожу взгляд обратно на господина Кроуифа. Пытаюсь не отвечать на пристальный взор Королевы-дитяти, но она прожигает им мою щёку. Когда наконец бегло смотрю в её сторону, она беззвучно произносит два слова: «Мне жаль». Она опирается на господина Кроуифа, одна стопа не касается земли. Она повредила лодыжку.

Господин Кроуиф усмехается, всё ещё глядя на Линну.

– Некоторые убили бы за честь быть одной из лучших Пагубагона, Аурелинн Ландд. И всё же ты решила опозорить сей высокий статус. Та выходка с платьем в колокольчиках. Да кем ты себя возомнила?

– Обращайтесь к ней по её настоящему имени, – говорю я, скрещивая руки на груди. – Её зовут Линна.

Господин Кроуиф смотрит на меня так, словно только сейчас заметил, что я существую.

– Что ж, как вам угодно. – Он поворачивается обратно к Линне, улыбаясь: – Линна Ландд. Уверен, вы обе знаете, что наказание за укрывательство владеющей – смерть. А Королева-дитя вас укрывала, не так ли?

Делаю шаг к нему, но Линна хватает меня за руку.

– Нет, – шепчет она. – Ему нужна я.

Гневно смотрю на господина Кроуифа, вырываясь из Линниной хватки.

– Вы не можете убить Королеву-дитя, – говорю я.

– Я могу делать всё, что пожелаю! – взвизгивает господин Кроуиф. Затем разглаживает пиджак, расправляет плечи.

– Когда Королева-дитя умрёт – когда владеющие приволокут её на скалы за предательство (а я внушил им, что того желает море), – они попросят меня стать их правителем. И тогда я, смотритель всего этого вашего шума, превращу Пагубагон в место, которым ему всегда было суждено быть. – Он понижает голос до шёпота: – Тихое место. Место без музыки.

– Море ничего не желает! – кричу я. – Это были вы. Вы столкнули Поющую Морю в волны – море её не уносило. – Господин Кроуиф лишь хмыкает. – Да и трон в таком случае займёт Блай, – говорю я.

Господин Кроуиф смеётся:

– Этот говорящий загадками пустослов? Ты разве не слышала? Он одержим старыми скорбями. Даже в раннем детстве отказывался покидать это место. Цеплялся за пыльные занавески, пренебрегал помощью, предложенной смотрителем...

– Вы заперли его там, – говорю я.

Он улыбается:

– Да, пожалуй. Но я преподношу эту историю иначе. И в этом суть историй: главный рассказчик, а не рассказ.

– Если вы можете делать всё, что захотите, – встревает Линна, – зачем вам я?

Господин Кроуиф проводит костяшками пальцев по щеке Королевы-дитяти.

– Владеющие любят это милое личико, – говорит он. Королева-дитя отшатывается. – Они любили Девятого Короля. И даже любили Поющую Морю. Я не могу просто сообщить о её предательстве – я должен им его показать.

Он толкает Королеву-дитя, и та падает вперёд, подвёрнутая лодыжка её подводит.

– Они вам не поверят, – шепчет она. – Они не поверят, что я прятала...

– О, но они всегда так делают в конечном счёте, – говорит господин Кроуиф. – Возможно, не сию же секунду, но когда увидят, во что Ландд превратилась здесь по твоей милости. – Он окидывает Линну взглядом с головы до ног.

Линна усмехается:

– Я с вами не пойду. Не стану помогать в вашем вранье.

– Ещё как станешь. Потому что иначе, – он бросает взгляд на меня, – сама знаешь, что бывает с отвернувшимися, которые поют. – Мне хочется броситься на него, вцепиться в его надменное горло. – Я знаю про тебя всё, – говорит господин Кроуиф, пристально на меня глядя. – Молчание приносит больше пользы, чем музыка. Поющей Морю следовало это знать.

– Дельферния, – шепчет Линна, – позволь мне это сделать. – Она поворачивается к господину Кроуифу. – Когда? – говорит она.

– Нет! – говорю я. – Нет!

Господин Кроуиф удовлетворённо складывает ладони.

– Завтра вечером. На фестивале королев. Я велел владеющим собраться в саду Всех безмолвий. Сказал, что им предстоит столкнуть в море предателей, – он сверлит меня взглядом, – потому что того требуют волны.

Линна побелела в лице. И всё же опускает подбородок.

– Клянусь перед морем, – говорит она.

Господин Кроуиф кивает:

– Клянусь перед небом.

В туннеле поднимается вой. Ветер, ветер. Обителькрылы летают вдоль стены позади нас, как золотые птицы, которых я создала, – ищущие в куполе обители щель, в которую можно протиснуться.

Линна подходит к господину Кроуифу. Берёт Королеву-дитя за руку и помогает ей подняться. Взгляд Королевы-дитяти умоляет. Умоляет меня сделать то, о чём она просила меня в библиотеке. Но я не могу, не могу. Все трое отворачиваются от меня: смотритель, королева, Линна.

– Нет, Линна... – говорю я. – Линна! Не надо! – Она не обращает внимания. Удаляется. – Линна! – окликаю её я. – Линна! – Но она не останавливается, не оборачивается. – Линна, ты не можешь... – хнычу я.

– Теперь иди, – бросает господин Кроуиф через плечо. – Подруга спасла тебе жизнь.

Золотые каблуки Королевы-дитяти скрежещут по камню.

Цок-цок. Цок-цок.

– И не подумаю, – говорю я, догоняя их и хватая за локоть Линну. Она отстраняется, избегает моего взгляда.

В отличие от господина Кроуифа. Он смотрит на меня с силой расколотого громом неба. Чувствую себя маленькой и обожжённой, как осколок умолкамня.

– Это игра для королей и владеющих, – произносит он. – А не для девочек-невидимок.

И задувает пламя в руке.

24 глава

Завывает, завывает.

Линна сказала, что это всего-навсего ветер. Но Линны здесь нет. Только я – я и темнота. За свою жизнь я изрядно наслушалась просачивающихся в щели свистов, и этот звук – нечто иное.

Это голос.

Но, быть может, мой разум вырезает историю из ничего.

Шепчу Мимм и Плутне, шарю в пустом пространстве, но кончики пальцев не находят перьев. Они находят лишь гравий. Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть пространство вокруг, но это всё равно что смотреть сквозь чернила.

Мое сердце – перехлёст течений. Линна, мерцание, шаги, господин Кроуиф. Он забрал её. Забрал. Собирается отправить её на скалы.

Завывающий голос всё громче и громче.

Опускаюсь на корточки, осторожно ползу в его сторону сквозь черноту. Выставляю руку перед собой, нащупывая стену, в которую Линна врезалась ранее. Сложенную из камней. Провожу ладонями по впадинкам, подтягиваясь, чтобы встать. Ни одной щели – нет, вот здесь одна. Хватаюсь за неё, просовываю внутрь подушечки двух пальцев.

Шепчу туда.

– Тссс, ветер, – говорю я.

Звук затихает.

И перестраивается в песню.

Она закольцована, возвращается – снова и снова – к началу. Как песня, которую я услышала, когда Линна привела меня в Сокровенный впервые. Как трели обителькрылов. Доносится из-за стены.

Я знаю, знаю.

Прислоняюсь ухом к отверстию, стоя до боли неподвижно, позволяя песне закручиваться внутри меня.

– Я не ветер, – говорит песня.

Мимм и Плутня приземляются мне на плечи, тыча клювами в мои уши, говоря мне слушать. Слушать, слушать.

Песня погружается в молчание.

– Кто ты? – шепчу я, говоря в трещину, вдыхая запах сырости, и соли, и морецветов.

Но поющий не отвечает, лишь заводит мелодию снова, ноты поднимаются, как ступеньки.

– Прошу, – говорю я. – Скажи мне.

Пение прекращается.

– Меня зовут Свеглия Эмм, – говорит голос.

– Свеглия Эмм. – Мои губы касаются камня. – Как давно ты здесь, внизу?

– Годы, годы, годы. – Слышу, как ногти царапают камень.

Всматриваюсь в сгущающуюся темноту. Обителькрылы хлопают крыльями рядом со мной, сбивая мой слух с толку перьями. В глаза бросается искорка света, и я жду, наблюдая. Это одна из моих золотых птичек, пробирающаяся сквозь камень от Свеглии Эмм ко мне, словно та её напела.

Отворачиваюсь от стены и бегу.

Завывание начинается снова.

– Ключи, – зовёт голос, становясь всё выше. – Ключи. Ключи. Ключи. Ключи. – Речь переходит в пение, а затем в крик: – Ключи!

Бегу до самого выхода из Сокровенного. Статуя Рулуна Арфермола надо мной поднимается, а затем сдвигается в сторону, открывая рассветное небо, ночь выщелочена лучами раннего солнца.

Спешу вверх по лестнице, хватаясь за сияющие золотом перекладины, ноги скользят.

Выбравшись из туннеля, оглядываюсь и вижу, что обителькрылы не последовали за мной. Кружат и вьются внизу, далеко внизу. Золотистая птичка освещает края их крыльев, выписывая кольца и мельтеша мимо них. Она вылетает на поверхность и проносится над моей головой. Мне невыносима мысль оставить их там. Одних. Без Линны.

– Ключи! – всё ещё слышу я, как кричит Свеглия Эмм. – Ключи! Ключи! Ключи!

Свищу и напеваю, но обителькрылы не следуют за мной. Наверное, боятся покидать туннели, как я боялась покинуть обитель.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Мимм, Плутня, – повторяю трепещущие ноты, которые сочинила в дуплистом дереве, и они опускаются на землю, заставляя птах прижать крылья к тельцам и поднять на меня головы.

– Летимте со мной, – шепчу я, глаза наполняются слезами.

Статуя Рулуна Арфермола начинает двигаться обратно, чтобы закрыть собой яму. Отпрыгиваю и падаю, ударяясь спиной о брусчатку. Закрываю глаза. Слёзы бегут по щекам.

– Мимм. Плутня. – Теперь мне туда не спуститься. Не сейчас, когда времени так мало. Не сейчас, когда Линна вот-вот отправится к скалам. Лёгкие горят. Крылья, замурованные под камнем.

Утро слепит белым сквозь веки, открываю глаза. В небе надо мной две точки. Присаживаюсь, смеясь, грудь вздымается. Обителькрылы. Мимм и Плутня – они последовали за мной. Последовали за моим голосом.

Я их не потеряла. Я потеряла не всё. Зову, и они устремляются ко мне, стуча клювами у моих ушей.

Фестиваль секретов закончился. Сегодня фестиваль королев. У перьевала по-прежнему безлюдно. Но пространство усеяно стеклянными бутылочками с секретами внутри, написанными на высушенных листьях языкоплодов. Жители Пагубагона должны были бросить их в море. Наверное, море их выплюнуло. Наверное, устало от секретов. Я устала от секретов.

– Секрет за секрет, – сиплю я.

И тогда я знаю, знаю, знаю.

Знаю, что должна сделать.

25 глава

Изо всех сил бегу по улицам Пагубагона, солнце окрашивает камень в золотой глянец, по обе стороны от меня тени обителькрылов. Сердце расколото посередине, но толкает меня вперёд, вперёд, против грозного воя ветра.

К пещере. Пещере Блая.

Улицы узкие и пустые, яркие, как иголки, и я не могу избавиться от мыслей о лице Линны. Линна – отдающая себя на погибель. Обменивающая себя на меня. И тот голос за стеной. Свеглия Эмм. Имя закручивается в животе завитушками, словно колючая лоза.

Единственное, что могу сделать, – взмолиться о помощи. Рассказать Блаю про план господина Кроуифа лишить остров музыки. Блай – странный малый, но он принц Пагубагона. Это должно что-то значить.

Продолжаю бежать, бежать по пляжу из умолкаменной гальки, пока не добираюсь до кричащего рта на склоне утёса.

Бледные глаза Линны и странные буквы имени Свеглии подталкивают меня вперёд, как торопливые руки. Обителькрылы летят у самых моих щёк.

Блая не видно. Лампы не горят. Но я продвигаюсь вперёд, пока не оказываюсь у стены в глубине пещеры, упираясь в неё ладонями, – затем вспоминаю рёв и отталкиваюсь, спотыкаясь.

Но нет никакого движения. Нет света. Бушующее море бьётся о берег, всё приближаясь и приближаясь, надвигается, чтобы схватить меня за запястье.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Жду, когда раздастся тот стон. Жду, что чудовище вырвется из камня. А ещё всматриваюсь в темноту в поисках малюсенького проблеска света. Но моя золотая пташка исчезла. Сердце скорбно стучит, я хватаю Мимм и Плутню и прижимаю их к груди.

Сижу, поджав под себя ноги. С губ срывается всхлип – короткий сдавленный звук.

И вспоминаю, каково это – позволить голосу раскрыться в спрятанном от посторонних глаз месте, где меня слышат только обителькрылы.

Темнота окутывает меня, и я наполняю ею рот. И я вновь девочка в дуплистом дереве. Девочка, создающая птиц, сверкающих как звёзды. Девочка, которая пока не знает, до чего трудно быть свободной.

Моё пение – легион мерцающих лент. Я сжимаю их по очереди в ладонях, пока те не превращаются в клюв, глаз, перо. Язык у меня во рту словно растопленный растительный сок. Золотые птицы осушают мои слёзы крыльями. Обителькрылы прижимаются ко мне, зарываясь в жакет. Я дома: эти птицы, эти песни. Другого дома у меня не будет. Воздух переливается цветными пятнами.

И тут слышу, как по земле шаркают сапоги.

Встаю.

– Блай? – зову я.

Мои юркие золотые птички вспархивают, освещая лицо – карие глаза, смуглая кожа.

А затем он заговаривает.

– Так и знал, – произносит Блай. – Я знал, что это ты их создала.

26 глава

Пещера вокруг вздымается.

Я нарушила святейший закон Пагубагона на глазах у самого принца. Никакой стены между нами. Никакой завесы из теней. Он видел меня. Я видела его.

Со стен смотрят лица. Не знаю, почему Блай проводит здесь время, создавая глаза и руки, зубы, когти и крючковатые клювы. Не знаю, почему решила, что могу попросить его о помощи. Правда в том, что я никому не могу доверять.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Волны, может, и не унесли Поющую Морю, но это не мешает господину Кроуифу убедить владеющих столкнуть меня со скалы.

Поющая отвернувшаяся.

Девятая Матерь окажется права. Девятая Матерь всегда была права.

Встаю на ноги. Блай берёт меня за руку, но я вырываю ладонь. Поворачиваюсь к нему спиной, пряча Мимм и Плутню. Птицы всё ещё ютятся у меня под жакетом, пощипывая мою кожу клювами.

– Стой, – говорит он. – Ты их создала. Я знал, что это ты их создала. – Он смотрит вверх на золотых птиц, рот складывается в слова, которые он не произнесёт вслух.

Его запинка создаёт во времени окошко.

И я этим пользуюсь.

Кручусь на сто восемьдесят градусов и распахиваю жакет. Мимм и Плутня испуганно вырываются наружу, летя на Блая своими разрезающими небо крыльями. Он отпрыгивает назад, в ярости от них отмахиваясь.

Бегу к выходу из пещеры, свистя обителькрылам, чтобы летели за мной. Споткнувшись, царапаю руку об обломок камня и окунаю колени в лужу. Прикусываю язык, и теперь он тоже болит. Я яма с булавками.

Шатаясь, встаю. Золотые птицы пролетают над моей головой, устремляясь вниз, как падающие звёзды, когда я выбегаю на пляж.

Начинается прилив.

Вода закручивается, пожирая вершины скал. Волны заваливаются и бурлят. Холод моря шипит и трещит, раскалывая ветер, а позади меня топают шаги Блая. Мимм и Плутня взволнованно галдят щитом из чёрных перьев у меня за спиной.

Бежать некуда, некуда. По всему пляжу бушует вода.

Пробираюсь сквозь сгущающуюся зыбь, пока на мне не оказывается ожерелье из пены. Над головой кричат обителькрылы. Прибой хлещет по лодыжкам, сбивает с ног в волнующееся море. Представляю, как обителькрылы парят, и двигаю руками, но под водой невозможно летать. Соль обжигает глаза, и я слепну в пух и прах. Выталкиваю себя вверх, чтобы ощутить вкус неба. На меня обрушивается волна. Мир переворачивается. Борюсь с бушующим морем, но оно не перестаёт рвать одежду. На мгновение вода берёт меня в свои руки – нежно, бережно, – и я зависаю, подвешенная в серой мгле, открывая и закрывая глаза, оцепеневшая от холода. Вокруг мельтешит рыбёшка.

Голос Поющей Морю в моей голове.

«Пой. Не молчи. Пой. Не молчи».

Но мне никак не запеть – не здесь. У меня нет голоса.

Море гладит мои волосы пальцами. Оно словно говорит: «Наконец-то».

«Помни об этом и убережёшь лёгкие от вкуса соли», – слова Девятой Матери грохочут в груди.

У меня певчее горло. Меня поглотило море. Пророчество сбывается.

Закрываю глаза. Закрываю сердце. Закрываю все ящики внутри себя, отгоняю все звуки и отголоски. Я тону, тону, увлекаемая вниз промокшими шёлковыми сапогами, и потяжелевшими рукавами, и костями, трещащими музыкой.

Но вздымающийся затем бурлящий поток выталкивает меня на поверхность, поднимая, словно ветер обителькрыла. Ловлю воздух ртом глубокими, жадными глотками. Откашливаю соль. Вода образует лестницу из волны, ветра и пены – а затем бросает меня, швыряет вниз. Ударяюсь коленом о камень, хватаюсь за него, но пальцы безрезультатно соскальзывают...

А потом меня выдёргивает из закручивающейся воронкой пены на хребет искривлённого валуна. Больно, но я на суше, и лежу неподвижно, и не тону. В горле першит, но лёгкие полны воздуха, воздуха, воздуха, а не соли. Не соли. Не соли. Не соли.

Я жива.

Дышу так, словно всё, чего мне когда-либо хотелось, – дышать. Я слишком устала, чтобы бежать, бороться, снова упасть.

Открываю глаза.

Блай смотрит на меня сверху вниз, на плечах у него по обителькрылу.

27 глава

Блай увлёк меня – обмякшую, пропитавшуюся солью, дрожащую – обратно в пещеру, так глубоко в темноту, что волнам нас не достать. Я пристроилась между двумя статуями с протянутыми руками, кутаясь в его беззвучный плащ без колокольчиков. Мимм и Плутня щебечут неподалёку, чистя перья резко изогнутыми клювами.

Мне холодно и сыро, и море всё ещё у меня под кожей – всё целиком, всё его шипение и брызги. Набегает, набегает, набегает. Я – целый океан в одной девочке.

Но мягкий голос Блая зовёт меня.

– Расскажи, как у тебя получилось, – говорит он. – Если расскажешь, я сохраню твой секрет.

«Молчи, Дельферния. Не вздумай рассказать».

– Ну же, – говорит Блай.

У него добрый взгляд.

Этого не объяснить: как я создала тех птиц. В любом случае это не то, о чём рассказывают, а то, что делают. И впервые в жизни мне не хочется петь. Нисколько. Горло сжимается. Но я хочу спасти Линну. Больше всего на свете я хочу спасти Линну. А для этого мне нужна помощь Блая. Пение – единственный способ ей заручиться.

Секрет за секрет.

Успокаиваю море внутри и набираю в лёгкие мужества. Судорожно вздыхаю, судорожно моргаю. Всё во мне звенит монетами.

Представляю лицо Поющей Морю – неподвижные глаза, высеченные в обители; на вырисовывающемся потрете в старых скорбях; в извилистых переходах Сокровенного. Она повсюду. Представляю её окружённой мертвенным блеском золотых деревьев в саду Всех безмолвий, поющую так, будто вокруг никого. Точно! Чтобы петь, нужно притвориться, что вокруг никого.

Закрываю глаза, представляю, что Пагубагон исчез.

Открываю рот.

Голос вырывается тоненьким писком, прижатый к нёбу, будто не хочет, чтобы его слышали. Распихиваю его, тычу, подталкиваю, но он не двигается. Не покидает убежища в груди.

Блая это, кажется, не беспокоит. Он сидит совершенно неподвижно. Слушает.

Наконец извлекаю ноту – ноту, из которой могло бы что-нибудь получиться. Полную и крылатую. Прокручиваю её – вверх и вниз. Разглаживаю края языком, пока та не становится цельной и округлой – созданный мерцанием шар. Но когда открываю глаза, передо мной ничего – никаких светящихся лент. Только язычок пламени умолкамня Блая. Мимм и Плутня выжидающе на меня смотрят.

– Не выходит, – говорю я.

– Те, кто в страхе, петь не способны, – говорит Блай. – Это из «Введения к голосу» авторства...

– Блай, – говорю я. – Не тебе меня учить пению.

Приходится стиснуть зубы, чтобы сдержаться и не ударить его по лицу. Я всегда была в страхе, когда пела, – и ему этого никогда не понять. Как и владеющему, написавшему «Введение к голосу».

Блай усаживается поудобнее.

– Ты права, – говорит он. – Прошу прощения.

Он ждёт чуда. Но я не чудотворец. Я вообще не творец. Я бесполезное существо. Отвернувшаяся, не способная создавать мерцание. Даже дождевые черви мне не завидуют. В моём сердце каждое утро борьба.

Пробую снова. Хвала матерям, упорства мне не занимать. Слова Блая наполнили меня яростью, но он прав. Только успокоив сердце, я смогу запеть. Именно так я делала в обители, когда устраивалась в дупле дерева и забывала о существовании Девятой Матери, становилась единым целым с окружающими меня звуками.

Представляю, как пещера катится в волны, словно яйцо обителькрыла. Представляю, как она оседает на самое дно моря. Представляю, что я внутри. В самой середине, где должен быть птенец.

Я только что побывала в море. Мы теперь знакомы. Я вошла в его воды, и оно меня вытолкнуло. Не хочет оно обвиваться вокруг моих лодыжек, не хочет уволочь меня, пока я сплю. Всё, чего оно хочет, – биться под моей кожей как пульс, посыпать мои ненасытные кости солью. Поющую Морю сбросил в море смотритель. Море её не уносило. И меня оно не унесёт.

Высвобождаюсь из тиканья секунд. И вдруг снова пою. Зарываюсь в ноты.

Звук накрывает меня своей ладонью, пока Блай не возвращает меня к действительности, тряся за плечи.

Над головой сияют ленты света. Стягиваю их вниз, зажимаю между ладонями. Затем вокруг нас появляются крылья, пернатые овалы поднимающегося блеска. Они наполняют воздух. Они будто плывут, уносимые ветром. Устремляются к выходу из пещеры и исчезают.

Продолжаю петь.

Всё больше и больше птиц, вздрагивая, оживают, озаряя пещеру золотым светом, и несутся навстречу свободе. Пропускаю крошечные кусочки камня сквозь пальцы, зачерпывая землю, пока Блай смотрит на золотых пташек, ныряющих и описывающих дуги в воздухе. Они задевают его щёки, щекочут уши, поклёвывают волосы. Он наклоняется вперёд и даёт им сесть к себе на пальцы.

Часть меня – выбитая петля, другая часть – открытое окно. Страх здесь – разумеется, он здесь, – но есть кое-что ещё. Осознание.

Блай увидел самое сокровенное, что во мне есть.

И это заставило его улыбнуться.

28 глава

Молчание.

Золотые птицы летят к морю, и пещера расширяется, словно зевок.

– Спасибо, – говорит Блай. – Спасибо, спасибо. – У него такой вид, словно он увидел конец мира и последний путь оказался обсажен деревьями.

Пещера принимает нас в свои объятия. Мимм и Плутня устраиваются среди потрёпанных морем обломков скал, частичек перьев.

Никто прежде не благодарил меня за пение – ни одна живая душа.

– Дельферния, – говорит Блай. – Мне нужна твоя помощь.

Вспоминаю рёв, глаз, чудовище. Но сейчас не время бояться.

– А мне твоя, – говорю я, встречаясь с ним взглядом.

– Какая? – спрашивает Блай, наклоняя голову вбок, словно птица.

– Секрет за секрет, – шепчу я.

Он кивает, вставая. Отряхивает колени и ладони.

А затем шагает в пугающую темноту.

29 глава

Следую за Блаем ещё глубже в тишину пещеры. Темнота окутывает нас, словно укрывающие крылья. Мимм и Плутня вьются у моих локтей.

– Те золотые птицы, – говорит Блай. – Я поймал одну, когда ты пела в обители...

– Я знала, что это был ты.

Он ударяет палочкой умолкамня, и наши взгляды встречаются.

– Кто же ещё, – говорит он.

Дыхание цепенеет у меня в горле.

– Я не собираюсь тебя выдавать. Никогда не собирался. Мне просто были нужны птицы.

– Были нужны?

– Это произошло случайно. Я почти потерял надежду, как вдруг... – Он проводит большим пальцем по внутренней стороне манжеты. – Я всегда любил сидеть на скалах и играть на каменной флейте. Скалах, которые соединяют Пагубагон с островом обители. Всегда любил играть морю. Никогда не верил, что её унесли волны...

– Поющую Морю.

Он кивает.

– В ту ночь я подошёл к обители ближе. Ближе, чем когда-либо. Пересёк мост из камней. Сыграл у стены. Видел птиц, твой глаз. И решил, что должен привести тебя в Скорбный.

– Хотя я не умею...

– Мне неважно, что ты не умеешь создавать мерцание.

– Правда неважно? Но... – Всю мою жизнь Девятая Матерь внушала мне, что я сломлена, потому что не умею создавать мерцание. Сломлена так, что не поддаюсь починке.

– Правда неважно, – говорит Блай.

– Зачем тебе птицы? – спрашиваю я. – Что ты с ними делаешь? – Мысленно представляю гигантский глаз, вырезанный в стене пещеры. По коже ползают лапки сверкачей.

Блай замолкает, словно собирает все нити истории в руках.

– Птицы, которых ты создаёшь, – говорит он, – не совсем птицы. Они сама суть того, чем является птица прежде, чем родиться во плоти. Та часть птицы, которая никогда не умирает, даже если её подстрелят или она погибнет от голода.

От его слов у меня отрастают перья. Чувствую, как их треплет ветер. Я умею создавать птичьи души. Моя собственная душа волнуется и блестит, как вода под луной. Мимм и Плутня утыкаются мне в шею клювами.

– Первая Матерь была скульптором, – говорит Блай. – Она была заперта в обители, окружённая умолкамнем, поэтому создала себе из него компанию. Птиц. Обителькрылов. Они были просто мёртвыми изваяниями, пока она не вдохнула в них души пением.

– Разве это не просто легенда? – говорю я.

– Это легенда, – говорит Блай. – Но некоторые легенды правдивы. – Мимм садится на его вытянутую руку и кричит, словно в знак одобрения. Плутня щиплет меня за ухо. – История гласит, – продолжает Блай, – если заточённая девочка поёт с заточёнными птицами – будь то птицы из перьев или из камня – и если она их любит, а птицы любят её в ответ, то своим пением она вдохнёт в них души. Души, способные выбраться из клеток, сквозь мельчайшие щели в камне так, чтобы частица её – и птиц – могла быть свободна.

Думаю про обителькрылов в обители, которые летали кругами, когда я им пела, а потом сворачивались калачиками в своих гнёздышках, вздыхая во сне.

– Первая Матерь напела души для первых каменных птиц, и те ожили, – говорит Блай. – С бьющимися сердцами, теплом под крыльями, яйцами, которые откладывают по весне, живущие и умирающие как любая другая птица. А она всё продолжала напевать им души, даже когда они были уже из перьев, а не из камня. Чтобы они всегда могли быть в какой-то мере свободны. Чтобы и она могла быть свободна.

Всё это время в обители я напевала души для заточённых птиц. А в Сокровенном напела души для Мимм и Плутни. Линна сказала, что они выглядели так, словно грезят налету, и так оно и было. Они грезили о полёте по открытому небу. Золотая птица, которую я увидела, когда пела Свеглия Эмм, видимо, тоже была душой.

Но...

– Здесь в пещере нет заточённых птиц, – говорю я, оглядываясь по сторонам. – Мимм и Плутня сами выбрали остаться со мной. Они могли улететь прочь, если бы захотели.

– Ты напевала души не для Мимм и Плутни, – говорит Блай.

Глаз в камне. Рёв.

Сглатываю.

– Ты напевала, – говорит Блай, – кое-чему, что я создал.

– Кое-чему...

– Кое-кому.

По коже пробегает холодок. Не знаю, хочу ли создать душу для чудовища.

Блай поворачивается, вокруг него проносятся тени.

– Идём, – шепчет он. Поначалу думаю, что он обращается ко мне, и следую за ним, вторя его шагам. Но затем он произносит: – Выходи, выходи, – и я понимаю, что он обращается к тому.

В стене пещеры мелькает глаз. Затем появляется коготь, огромное крыло, крючковатый острый клюв. Чудовище. Птицемонстр. Крылья зажаты, придавлены камнем. Он медленно вылезает из стены, издавая при этом стон. Он сделан из чёрной-пречёрной горной породы. Из умолкамня. Высеченный, с острыми краями, тяжёлый и прочный. Несокрушимый. Полный огня. Первая Матерь создала обителькрылов, а Блай создал это.

Но он не просто камень.

Он живой.

– Дельферния, – говорит Блай, – познакомься с Ульном.

– Ульн, – говорю я, подходя чуть ближе. – Какое странное имя.

– Так звали поэта.

– О. Пожалуй, мне следовало догадаться. – Тяну указательный палец, тут же отвожу его назад.

– Он тебя не обидит. Он едва может двигаться. Я уговорил нескольких золотых птиц – души – вселиться в него, но, по-моему, их ему мало. Он гораздо крупнее обителькрылов Первой Матери.

Смотрю на него, приподняв брови.

– Странная привычка для того, кто увлекается поэзией, – озвучивать очевидное. – Но моё сердце разрывается на части. Это пернатое создали в темноте, и оно ею кишит. Его глаза нужно наполнить светом. Мысленно представляю, как обителькрылы оживают между ладонями Первой Матери.

– А души, они?..

Блай читает мои мысли.

– Душа птицы никогда не умирает. Первая Матерь писала, что, когда не стало первого поколения обителькрылов, она увидела, как души покидают их тела и исчезают за каменными стенами обители. Тогда же она сочинила свой единственный стих.

– Камень обступает при свете дня, – цитирую я, – но с приходом сумерек я знаю, что лечу.

Блай грустно мне улыбается.

– Люблю это стихотворение.

– Но я не хочу, чтобы их обступал камень. – Глаза наполняются слезами. – Они будут заперты внутри его.

– Но он сможет летать, Дельферния. Перелетит море. Покинет Пагубагон. Навсегда.

– Покинет? – Смахиваю слёзы.

Блай берёт меня за руку.

– Дельферния, – говорит он, – мне нужно выбраться отсюда. Улететь на крыльях птицы, которую я создал. В Пагубагоне я помню лишь то, что не в силах изменить: моя мать мертва. А сестра мне не сестра, хоть мы и родные по крови. В Пагубагоне я словно в клетке.

– Понимаю, – говорю я. Я тоже жила в клетке.

– Так ты мне поможешь?

Смотрю в блестящий глаз Ульна. Из него скатывается крупная слеза. Тянусь, чтобы её смахнуть, и он утыкается в мою ладонь кончиком клюва. Ульн стонет, словно ему нехорошо.

– Я напою души для Ульна, – говорю я, не убирая ладони с клюва птицы. – Но только если ты поможешь мне спасти Линну.

30 глава

– Ничего не выйдет, – говорю я.

Падаю на влажную землю внутри пещеры. Вокруг меня растут морецветы, лепестки как липкие от соли пальцы. Мимм и Плутня ёрзают у моих запястий, устраиваясь поудобнее. Я создала около трёхсот душ, а Блай перенёс их в огромную грудь Ульна, мало-помалу выманивая его из тени, но глаза существа всё такие же стеклянные. Его крылья не поднимает лёгкость полёта. И у меня пересохло в горле. Из костей будто вытянули все соки.

Блай расхаживает по освещённой фонарями пещере. Скоро мой голос станет сиплым и затихнет. Мне придётся помолчать, пока он не вернётся. Не смогу создавать золотых птиц. И мы не сможем спасти Линну. Она умрёт. Она умрёт.

– Что будем делать? – шепчу я.

С каждой секундой я теряю её. Теряю девочку, которая подарила мне надежду. Даже Мимм и Плутне, прильнувшим к моей шее, не отвлечь меня от невесёлых мыслей.

– Возможно, нам стоит передохнуть, – говорит Блай. Останавливаться больнее, чем продолжать. Но девочка может напеть не так много душ, прежде чем ей потребуется стакан воды. Блай переливает собранную дождевую воду в деревянную кружку. – Держи, – говорит он. – Это успокоит горло. – Мимм и Плутня следуют за нами к выходу из пещеры. Мы сидим, наблюдая, как море колышется под заходящим солнцем. Блай поворачивается на меня посмотреть. – Я тут думал, – говорит он.

Мой рот наполнен дождём. Сглатываю.

– О чём?

– Записи. – Он придвигается ближе. – Видишь ли, Первой Матери удалось напеть души для первых обителькрылов, потому что она их любила. И ты любишь Ульна, это заметно – думаю, ты любишь всех птиц, – но я не уверен, что этого достаточно.

У меня не получалось создавать мерцание в обители, а теперь не получается создавать души для Ульна. Девятая Матерь была права. Я жалкая, сломленная в костях девочка. Ставлю кружку. Зарываюсь лицом в ладони.

– Дельферния, ты тут ни при чём – всё дело в предназначении. Первая Матерь создала обителькрылов, чтобы они составили ей компанию. Их предназначением было любить её, как она любила их. Ведь она была одинока. Но предназначение Ульна – не любовь. А побег. Протест. Борьба.

– Борьба, – неуверенно повторяю я.

– Как думаешь – не знаю, сработает ли это, – но как думаешь, ты могла бы придать голосу когтистости?

– Когтистости.

– Ну, знаешь, сделать его жёстче. Чтобы он звучал так, словно у него есть зубы.

Кашляю и смеюсь одновременно.

– Говоришь стихами, Блай?

– Я серьёзен как море.

Непохоже, что он серьёзен как море. Больше похоже на человека, барахтающегося в море и утверждающего, что так утоляет жажду. Но другого плана у меня нет.

Допиваю остатки воды.

– Пожалуй, могу попробовать, – говорю я. Обителькрылы щебечут, распушая перья у меня на плече. Глажу их по спинам одной рукой.

Проходим обратно в пещеру, и я рассматриваю стены, всевозможных существ, вырезанных Блаем, пока Мимм и Плутня щиплют морецветы.

– Зубы и когти, – шепчу я, сидя напротив гигантского сверкача, вырезанного в камне. Закрываю глаза.

И делаю последнюю попытку.

Открываю рот и пою.

Потому что существуют причины, по которым мне хотелось бы иметь когти. Причины, наполняющие моё сердце желанием сражаться. Они принадлежат мне, как голубой цвет принадлежит небу.

Девятая Матерь. Её хлыст. Все те синяки, которые она оставила на моей коже. То, как она оторвала ноготь с моего большого пальца. Малютки в мшистых колыбелях, их всхлипывания, вытянутые через кости, и Линна, попавшаяся в удавку беззвучия господина Кроуифа. Свеглия Эмм, заточённая под землёй, напевающая маленькие свободы пойманным птицам. И больше всего Поющая Морю, напевшая ореол света в месте, которое никогда не зацветёт. Женщина, поднявшаяся в безжизненном месте в одиночку, изменившая направление приливов.

Мой голос хрипит – он уже не крылат. Усталый, и резкий, и болезненный. Потому что звук я извлекаю не из того места во мне, которое парит. Извлекаю звук из того места во мне, которое прячется в темноте и замышляет устроить пожары в обителях. Из того места во мне, где борющееся сердце, сердце, которое хочет процарапать себе путь к свободе.

Погружаюсь в пение так глубоко, что оно уносит меня прочь из пещеры, возвращает меня назад в прошлое. Чувствую, как руки хватают, слышу, как дребезжат голоса. Слышу Поющую Морю. Она кричала, когда уводили её детей.

И здесь, в пещере, я тоже кричу.

Голос разносится эхом: кровоточащий, рваный.

Открываю глаза только потому, что в моих ладонях холодные ладони Блая. Поднимаю взгляд и вижу нить света, сияющую ярче всех световых прядей, которые я когда-либо видела. Беру её в руки. Она плотная, тёплая и тяжёлая, как камень. Под поверхностью что-то гудит, как гнев, как воля, как колотящееся сердце.

Валяю светопрядь. Порезанный палец кровоточит, усиливая цвет жгучего пламени. Затем она вырывается из моей хватки, разрастаясь всё больше и больше. Мимм и Плутня прыгают вокруг неё.

– Что происходит? – спрашивает Блай.

– Не знаю, не знаю.

Свет растягивается, принимает форму головы птицемонстра. Ослепительные крылья раскрываются надо мной веером. Обителькрылы бросаются ко мне на колени.

Над нами парит чудище.

Птица с когтями и крючковатым клювом, перья острые, как ножи.

Птица с пламенем в крови и кровью в пламени.

Птица, готовая сражаться.

31 глава

Нам не нужно указывать душе Ульна, что делать.

Она скользит к нему, чистый огонь, пролетая низко под потолком пещеры. Прижимается к каменным перьям, заглядывает в его немигающий глаз. Входит в него, как рука входит в воду. Душа и камень сливаются водоворотом золота и вспыхивающего неба. Глаза Ульна остаются чёрными – чёрными, как у меня, чёрными, как у Блая, – но теперь они наполнены блеском. А перья мягкие, острые только по краям.

Он живой.

Они живые.

– Он больше не Ульн, – говорю я, поворачиваясь к Блаю, у меня кружится голова от того, что я только что увидела. От того, что я только что сделала. – Их имя. Его следует поменять. Они... они Сумерки.

– Сумерки.

– Как в...

– Как в стихе Первой Матери.

Мы произносим строку в унисон:

– Камень обступает при свете дня, но с приходом сумерек я знаю, что лечу.

Мимм щебечет. Плутня хлопает крыльями.

Сумерки вскрикивают, затем устремляются вперёд. Кончики перьев царапают стены пещеры. Они поднимают голову и смотрят на меня, и я вижу по их глазам: они знают, что делать. Найти Линну. Быть шумными. Унести нас подальше от скал Пагубагона. Подальше от господина Кроуифа.

– Сумерки, – говорю я, поглаживая гладкокаменный клюв. Они ласково прижимаются головой к моей груди. Перья взъерошились жизнью, но кончики по-прежнему крепки, как камень.

– Тссс, – цыкает Блай. – Слышишь?

Напрягаю слух в тишине, хватая Мимм и Плутню на руки, чтобы они не издавали ни звука.

По пещере эхом проносится голос. Не мой. И не Блая. И не Сумерек. Не птичий, не девичий и не мальчишеский. Женский.

– Дельферния. Дельферния. Дельферния.

Плутня зарывается в мой жакет. Мимм издаёт стон.

Этот голос подобен топору. Он всё ещё заставляет меня кусать щёки изнутри. Я знаю его лучше собственных шрамов. Мне никогда его не забыть. Я сплошной рубец и рваная рана. Большой палец покалывает.

Это Девятая Матерь.

32 глава

– Дельферния! – зовёт Девятая Матерь. На лице Блая паника. Он приглаживает ярко-чёрные перья Сумерек, словно уже представляя, как теряет всё.

– Ты должна выйти и поговорить с ней, – произносит он. – Нельзя, чтобы она обнаружила...

– Ты прав, – говорю я. – Я выйду.

Но мои ноги вросли в землю, словно корни.

Я думала, что освободилась от Девятой Матери. Закон гласит, что ей нельзя покидать обитель – ни в коем случае. Её здесь быть не должно. Но она тут. Её голос разносится по пещере, словно голодный дух, заставляя Сумерки съёживаться, заставляя Блая потеть. Старые шрамы на моих ладонях темнеют и саднят. «Держись подальше», – говорит тело. Но Блай устремляет на меня встревоженный взгляд.

– Ладно, – говорю я. – Иду. Иду.

Мимм поднимается в воздух, достаю Плутню из-под жакета и передаю её Блаю.

А затем поворачиваюсь к морю.

Девятая Матерь стоит среди склонённых голов гигантов-валунов. Море залито вечерним светом. Впервые с тех пор, как покинула обитель, не чувствую от его вод угрозы. Но Девятая Матерь заставляет меня усомниться. Её взгляд устремлён на меня – напоминает, что зимние волны любят лакомиться девочками с непокорными горлами.

Опускаю ноги в сапогах на влажно-чёрный пляж. Подгибаю пальцы и смотрю ей прямо в лицо, словно я своего рода Поющая Морю.

– Тебе нужно меня выслушать. – Она тянет руку ко мне, но я отстраняюсь.

– Вы ненавидите меня, – говорю я, в животе продолжает тлеть борьба, разгоревшаяся, когда я запела Ульну душу. – Зачем мне слушать кого-то, кто меня ненавидит?

Девятая Матерь сплетает пальцы.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – говорит она. – Рано или поздно он узнает, что ты не умеешь создавать мерцание. Если море не заберёт тебя само, смотритель отправит тебя на скалы.

Позволяю тишине притянуть её ко мне ближе, затем шепчу:

– Блай уже знает. И я уже для него пела. Теперь можете оставить меня в покое. Найдите себе другую жертву.

Но она не отворачивается.

Теребит рукав, поглядывает на море у себя за спиной, словно то вот-вот начнёт на неё охоту. Вдруг понимаю, что она сама боится волн. Боится мира за пределами обители. Она приучала меня бояться, потому что боится сама.

– Возвращайся в обитель со мной, – говорит она. – Я уведу нас отсюда; таков всегда был мой...

– Всегда был ваш план? – Мой смех – горсть разлетевшихся осколков умолкамня.

Мне хочется плюнуть ей под ноги, выплюнуть всю ту ложь, которую она внушала мне годами. Но я не решаюсь. Хороню её в беспокойстве и смятении сердца вместе с обуревающими меня вопросами. Пускай обратится в моей крови в правду, которую я использую как оружие.

Она снова тянется к моей ладони. Отдёргиваю руку.

– Всё, чего я хотела когда-либо, – уберечь тебя, Дельферния.

– Когда хочешь кого-то уберечь, не станешь делать ему больно, – говорю я, кончик моего носа – искорка, уголки глаз – два крохотных огонька. – Уходите, – шепчу я хрипло. – Вы мне больше не нужны. – Крепко зажмуриваюсь.

– Дельферния, – произносит она. – Раз уж ты желаешь, чтобы эта наша встреча стала последней, мне нужно кое-что тебе сказать. Она твоя... Она была твоей... она была твоей матерью. Мне нужно, чтобы ты знала: она любила тебя.

Её слова плещутся во мне морем. Мама. Моя мама.

Когда открываю глаза, Девятая Матерь уже не стоит рядом. Она лавирует между валунами, окутанная своими шелками, словно грязным дымом. Прежде она казалась такой большой. Прежде она занимала собой всю обитель. Весь мир. Но сейчас она выглядит маленькой и потрёпанной. Помятой и блёклой, как платье, которое слишком часто стирали грубыми как тёрки руками.

Бегу за ней – именно этого она от меня хочет.

Но... мама. Моя мама.

Море поёт.

– Кем она была? – кричу я на бегу, чтобы не потерять из виду грязь и перья её плаща.

Она останавливается, поворачивается ко мне, делает шаг назад, спотыкаясь, её ладони словно две птицы.

– Ты не поверишь мне, – произносит она.

– Говорите, – напираю я, щёки влажные.

Она встречается со мной взглядом и долго не отводит глаз. Затем сглатывает.

– Поющая Морю, – говорит она. – Её звали Свеглией Эмм. Я любила её. Как дочь. Она была такой талантливой. А её голос – не могла заставить себя велеть ей молчать. Она была твоей матерью, Дельферния. Она дала тебе это имя. Дельферния. Что значит «дельфин» – плавающее создание из книжек со сказками.

– Но...

Даже не знаю, что именно собираюсь сказать. Но хочу, чтобы она остановилась. Сбавила скорость. Девятая Матерь любила Поющую Морю. Поющая Морю любила меня. Поющая Морю дала мне моё имя.

Свеглия Эмм.

Свеглия Эмм.

Поющая, замурованная в Сокровенном.

Поющая Морю жива. И эта самая Поющая Морю моя мать. Моя мать жива, напевает души птиц глубоко под землёй.

Но Девятая Матерь ещё не закончила. Шагает обратно ко мне, хватает за руку.

– После того как она спела, поднялся шторм. – Она плачет. – В ту ночь. Ты и Блай тогда появились на свет. Близнецы. А затем море унесло её – перекинулось через утёс и пробралось по каменным переходам, чтобы найти её спящей в кровати. – Она глядит на волны мельком, словно не желает встречаться взглядом с чужаком. Чужаком, которого видела во снах и страшилась всю свою жизнь.

– Это ложь, – говорю я. – Море её не забирало... это сделал господин Кроуиф.

Девятая Матерь не обращает внимания на мои слова.

– Когда она умерла, господин Кроуиф принёс тебя ко мне. Рассказал, что произошло. Сказал, чтобы я растила тебя как отвернувшуюся. И сказал, чтобы я вытягивала плач из каждой новенькой. Но я не смогла этого сделать – не с тобой. Я знала... – её голос срывается, – знала, что она хотела бы, чтобы я любила тебя. Но, боюсь, я не очень-то с этим справилась.

Близнецы.

Блай.

Мама.

Вопросы.

Свеглия Эмм.

«Боюсь, я не очень-то с этим справилась».

Да, Девятая Матерь. Не справились.

Не справились. Не справились. Не справились.

Девятая Матерь снова морщится, глядя на море.

– Заклинаю тебя, Дельферния, вернёмся в обитель, и я придумаю, как нам отсюда выбраться – как я того всегда хотела.

– Всегда хотели? – тихо произношу я, вспоминая шептальню, круги, которые она чертила вокруг меня своими юбками, пропущенные ужины, мои красные от шрамов ладони, ноготь большого пальца, оторванный и оставленный на камне, как крыло насекомого, и синяки, синяки, синяки.

– Вы были жестоки ко мне, – говорю я. – Не понимаю. Если вы знали мою мать, если вы её любили, если вы вроде как должны были любить меня...

Девятая Матерь не произносит ни слова. Но ей и не нужно. Я знаю, почему она была ко мне жестока. Она любила Поющую Морю. И не была с ней строга. И Поющая Морю погибла. Она знала, что мне передастся голос. Знала, что я им воспользуюсь. И попыталась выбить его из меня. Чтобы меня уберечь. Потому что видела во мне мою мать. Видела плач моей матери – вопросы моей матери – во мне.

– Вы нарекли меня Подводой, – говорю я. – Дельфернией Подводой. Потому что знали: я отправлюсь на дно морское, раз вы не вытянули из меня плач.

Девятая Матерь опускает подбородок, как примерная отвернувшаяся, которой она и является.

– Никуда я с вами не пойду! – кричу я, громкость моего голоса удивляет даже меня. Расстёгиваю серьгу, вытаскиваю золото из плоти и бросаю в неё. Оно падает на треснутый валун, усыпанный галькой. Море его унесёт.

– Теперь я поющая, – заявляю я ей, поднимая голову. – Я больше не отвернувшаяся. Не отворачиваюсь ни от чего. И я вам не принадлежу – никогда не принадлежала. Мы принадлежим только тем, кто нас любит.

Мысленно рисую, как Поющая Морю заключает меня в объятия, говорит, чтобы я пела. Представляю, что мы под землёй. Представляю, как просовываю ладонь в щель в той стене – сжимаю её пальцы.

– Я принадлежу ей, – говорю я. – Я всегда ей принадлежала. – Начинаю уходить назад, к пещере Блая.

– Дельферния...

– Всего доброго, Девятая Матерь, – говорю я.

– Но, Дельферния...

– Что?

Она указывает.

Мои глаза следуют за её жёлтоногтевым пальцем по каменному пляжу всё выше к городу.

Владеющие маршируют мрачными рядами под тускнеющим небом. Никаких каменных флейт в поясных футлярах. Никакого ехидства на лицах. Одеты в скромно расшитые туники и пиджаки, на ногах туфли без колокольчиков. Никаких головных уборов. Они беззвучны, хотя их шаги по-прежнему создают ритм.

Всё моё тело пропитывает холод. Сердце отращивает крылья и бьётся о рёбра.

– Они направляются на фестиваль королев, – говорю я. – Линна. Мне нужно идти. Мне нужно идти сейчас же. – Отрываю взгляд от процессии владеющих.

Но Девятой Матери как не бывало.

Прищуриваюсь – вот она где. Бежит обратно к обители. Её убежище. Её дом.

Но это больше не мой дом. Обитель в моём сердце сгорела дотла, и я больше не буду прятать в ней крылья. Поворачиваюсь обратно ко входу в пещеру.

Мне нужно спасти подругу. И встретиться с братом.

33 глава

Есть слова, которые затягиваются вокруг лодыжек узлами, привязывают своим значением, а есть такие, которые зажигают в коленных чашечках маленькие огоньки.

Вот одно из них: брат. Блай – мой брат.

– Блай! – воплю я, забегая в пещеру. Мчусь к родной крови и свету.

Но, увидев его, останавливаюсь.

Он сидит на спине Сумерек, обителькрылы балансируют у него на плечах. Сумерки выгибают шею, издают пронзительный крик.

– Я пошёл тебя искать, – говорит он. – Я их видел – владеющих. У нас не так много времени. – Сумерки вертятся под ним, чуть не сбрасывая его с себя. – Им не терпится взлететь, – говорит Блай, цепляясь за перья птицемонстра.

Это заметно.

Будь даже целое небо разорвано в клочья, эта гигантская птица полетела бы – выше, и выше, и выше – в поисках новых небес, новых звёзд, которые можно задеть крыльями.

Блай произносит:

– Тебе придётся прыгнуть.

– Что ты имеешь в виду? – смеюсь я.

Блай не успевает ответить, как Сумерки скользят вперёд, словно созданные из завывающего ветра, поднимаясь в воздух и ударяясь головой о высокий потолок пещеры.

Блай говорит:

– Давай!

Крылья Сумерек расправляются, как растекающиеся чернила, похрустывают, как согревающиеся кости. В их блестящих глазах я вижу душу, которую напела. Обителькрылы кричат.

Блай произносит:

– Ну же, Дельферния! Прыгай!

Мой брат. Блай. Мой брат говорит прыгать.

Так что я прыгаю.

34 глава

Отталкиваюсь, вытягиваясь, руки и ноги, пламя, яркость и страх, прыгая – лечу – вперёд.

Приземляюсь на спину Сумерек, ноги свисают, в правом большом пальце жгучая боль. Мимм дёргает меня за жакет клювом, а Плутня кружит у меня над головой.

Сумерки набирают скорость, вырываясь из входа в пещеру в мягкий свет вечера.

Блай помогает мне забраться повыше, и я задеваю бедром крошащийся край бронеподобного пера. После чего усаживаюсь на спину птицемонстра.

Ветер хлещет выбившимися прядями мне по глазам, рот наполнен солью и небом. Обителькрылы парят, парят, словно никогда не были взаперти.

И мне всё равно, что я поцарапалась и у меня кровь, – я лечу.

Мы летим.

Вместе.

35 глава

Жадно дует ветер. Мне от него не сбежать, как бы высоко ни взмыли в воздухе Сумерки. Мимм и Плутня летят над нами, создавая Блаю головной убор из перьев. Едва взошедшие звёзды подмигивают, словно глаза.

Мы парим над сгорбленными валунами, над серебристым краем извилистого утёса, сворачивая влево, к мертвенно-золотому саду.

Зависаем над ним, глядя в просветы между освещёнными луной ветвями.

Королева-дитя сидит на троне, который смастерили из древесины и осколков стекла. На голове покоится грубовысеченная из умолкамня корона. Королева-дитя всхлипывает. Господин Кроуиф спокойно стоит рядом с ней, его ладонь сжимает Линнину руку.

Линна.

На ней по-прежнему платье из колокольчиков.

Мы ждём, пока сад Всех безмолвий заполняют сотни владеющих.

Они встают кольцом вокруг Королевы-дитяти, Линны и господина Кроуифа. Стеной неозвученных угроз.

Моё сердце пусто, как полусгоревшее дерево.

Сумерки кренятся в воздухе. Сжимаю их перья. Их полёт зависит от борьбы в моём сердце точно так же, как полёт первых обителькрылов зависел от любви Первой Матери. Напоминаю себе: раз уж мой голос способен создавать души птиц, он может всё что угодно, и Сумерки успокаиваются, балансируя в разрежённом воздухе.

Ветер стихает, окутывая меня своим шелковистым холодом, и сердцем я приказываю Сумеркам опуститься на землю.

Когти Сумерек касаются рыхломшистого камня, они расправляют крылья, чтобы смести золотые кусты, крушат деревья, которые вздрагивают и падают. Даже дерево с ключами вместо листьев валится на землю со скрипом и треском. Владеющие разбегаются, прикрывая головы, не в силах закричать, не нарушив при этом законов Пагубагона. Смотрят на нас так, словно Сумерки прибыли, чтобы подвести их к вратам смерти.

Лицо господина Кроуифа искажается замешательством. Ужасом.

Встаю на спине у Сумерек.

Наполняю лёгкие.

Обретаю голос.

И в этом безмолвном и мёртвом месте заговариваю:

– Отдайте нам Линну и Королеву-дитя, и мы уйдём с миром.

Словно соглашаясь со мной, Сумерки испускают вопль. Небо коробится. Владеющие прищуриваются, беззвучно открывая рты. Они смотрят на меня. Но господин Кроуиф смотрит на них. Он знает: они сделают то, что, как им сказали, требует море.

Он прочищает горло, и они переводят взгляды обратно на него. Он жестом велит им приблизиться к предателям. Они будто забывают про меня. Про Сумерки. И снова образуют кольцо вокруг Линны и Королевы-дитяти.

Замираю.

И Сумерки замирают.

Сажусь, затем соскальзываю с высокой спины Сумерек.

– Дельферния... нет... – шепчет Блай, обителькрылы отчаянно бьют крыльями у его щёк.

– Я должна что-то сделать, – говорю я.

Владеющие буравят меня взглядами, лица искажены сердитыми гримасами, пока они не замечают обителькрылов, летящих рядом со мной. Владеющие прикасаются пальцами к губам и склоняют головы, глаза широко раскрытые и бегающие.

Затем они отворачиваются от меня, обступая Линну, господина Кроуифа и Королеву-дитя, всё плотнее, и плотнее, и плотнее – молчаливые, как тени.

Вспоминаю, о чём просила меня Королева-дитя в библиотеке Поющей Морю. Быть девочкой, поющей в саду, которая меняет всё.

«Пой. Не молчи».

Мимм и Плутня вьются у моего горла.

Смачиваю язык слюной. Не обращаю внимания на дрожь в костях, на стук в груди. Море поднимает голову, чтобы послушать. Дышу. Дышу. Дышу.

А затем выталкиваю изо рта поднимающуюся ноту.

36 глава

Нота сгущает воздух, словно туман.

Тяну её, позволяя ей раскрываться, возвращаться к началу и трепетать.

Мимм ныряет и кружится в полёте. Плутня кричит.

В воздухе надо мной не мерцают нити света, золотые птицы не расправляют сверкающие крылья, души не вспыхивают на фоне темнеющих небес.

Я не взаперти. Пою свободно.

Владеющие расступаются, поворачивая ко мне головы, как будто я говорю на языке, которого они не слышали с тех пор, как были достаточно маленькими, чтобы помещаться в колыбельках. Те из них, кто держал Линну, отпускают её звенящие рукава. Руки остальных опускаются по бокам. Они слушают. Слушают меня.

Держу глаза открытыми. Хочу увидеть, когда это начнётся. Хочу увидеть, как переменятся их лица, когда уши наполнятся тем, что они прежде слышали лишь однажды – если вообще слышали. Девочка поёт. Девочка поёт в саду Всех безмолвий.

И не просто какая-то девочка, а дочь Поющей Морю.

– Ты звучишь как она, – говорит владеющий постарше, нарушая закон своим языком.

Некоторые из присутствующих кивают, перешёптываясь между собой.

Королева-дитя улыбается, по её щекам текут слёзы.

Смотрю на море, исторгая из нутра свой самый сокровенный голос. Затем небо смягчает края облаков, начинает накрапывать мелкий дождь, и я перестаю петь. Высовываю язык. Глотаю небо.

Господин Кроуиф таращится на меня, словно я призрак – та, которую давно похоронили, пришла поцеловать его в щёку. Он теряет бдительность, и Линна это замечает. Она вдавливает свой каменный каблук в носок его шёлкового с золотом сапога, а локоть – в утробу. Он хватается за живот, и она убегает, расталкивая растерянных владеющих. Бежит ко мне. Берёт за здоровую руку.

– Продолжай петь, – говорит она, пока владеющие устремляют на нас мутные глаза.

Снова повышаю голос.

Линна стоит позади меня, позволяя музыке пробирать её до костей. У неё за спиной образуются пряди света. Она поворачивается, чтобы вытянуть сверкающие ноты из воздуха. К тому моменту, когда я позволяю своей песне затихнуть, в её ладони лежит узел лучезарного золота.

Она бросает его в толпу владеющих. Один из них ловит его. Остальные ахают. Водят кончиками пальцев по блестящему металлу.

Господин Кроуиф пытается протолкнуться сквозь толпу, но владеющие образовали стену из локтей, наклоняясь, чтобы рассмотреть мерцание Линны поближе.

Море раскидывает волны в тишине. Владеющие медленно обходят нас, поднимая руки, чтобы показать: они не желают нам зла. Их шёпот колышется, как плещущие волны. Глаза словно юркие рыбки.

Как вдруг земля у нас под ногами сотрясается от крика.

– Гнусные золотолизы! – Это господин Кроуиф. – Даёте крылья предателям с коварными языками. Пренебрегаете историей по прихоти приятного голоса!

Владеющие поворачиваются к нему, и в середине толпы образуется узкий проход.

Он устремляется в образовавшееся пространство, хватает и тянет Линну за запястье. Указывает на деревянный трон Королевы-дитяти, и несколько владеющих берутся за него. Её лицо искажено страхом. Они принимаются тащить её к утёсам. Господин Кроуиф уволакивает Линну от меня, пробираясь сквозь толпу владеющих. Королева-дитя кричит.

Ветер не отстаёт от суматохи. Вновь начинает теребить меня за уши. Крики и шёпот. Волосы хлещут меня по щекам. Блай превращается в свист. Запрокидывая голову, вижу, как Сумерки поднимаются в воздух. Мимм и Плутня прилетели на каменную спину громадной птицы и сидят рядом с Блаем.

Мне нужно пробиться к Линне.

Мне нужно пробиться к Линне.

Бегу к утёсам, пробираясь мимо рукавов, кусаясь и царапаясь, чтобы протиснуться сквозь толпу. Вижу блестящие волосы Линны, изогнутую каменную корону Королевы-дитяти.

– Подождите! – кричу я. – Нет! Подождите!

И тут теряю из виду Линну – и Королеву-дитя.

А владеющие больше не двигаются вперёд.

Прорываюсь мимо них. Господин Кроуиф стоит на краю утёса рядом с троном предателя, приготовленным им для Королевы-дитяти. Только трон пуст. Рядом никого.

– Линна! – Я пошатываюсь, проскальзываю.

И вижу её.

Она падает вниз, золотая крупинка, сияющая на фоне неумолимой серости океана. А Королева-дитя – блестящее крылышко сверкача, сброшенное в кучевое облако.

37 глава

Что-то царапает моё плечо.

Взвываю, поворачивая голову, и вижу огромное крыло, заслоняющее облако, – тёмное как камень и острое как нож.

Блай хватает меня за руку. Мимм и Плутня врезаются в грудь, забираясь под жакет. Меня затаскивает на спину Сумерек.

Сумерки мчатся дальше, навстречу рёву ветра. Сжимаю покрытые коркой соли перья окровавленными ладонями, слёзы текут по моим щекам.

Мы держимся ровно, летим всё ниже, и ниже, и ниже, и всё, на что я надеюсь, – что у нас получится поймать Линну и Королеву-дитя на широкую спину Сумерек.

Но тут я замечаю обитель.

Обитель, вдалеке, её остров.

В огне, в огне, в огне.

Столб пламени на фоне моря.

Мост из торчащих шипами скал, соединяющий обитель и самую дальнюю границу Пагубагона, усеян крошечными силуэтами – выпущенными отвернувшимися. Они свободны. Но обителькрылы. Все те обителькрылы...

Девятая Матерь никогда бы не пришло в голову их отпустить. Они заперты там. Знаю: я слишком далеко, чтобы это было взаправду, но чувствую запах обугленных перьев, слышу песни, удушаемые дымом. Даже ощущаю во рту металлический привкус расплавленного мерцания. Мимм и Плутня трепещут у моей груди, и меня наполняет резкое, пронзительное беззвучие.

Моё сердце оставляет всякую попытку борьбы.

А когда моё сердце перестаёт бороться – когда в нём не остаётся бури и звуков, – Сумерки жить не могут. Золотая душа покидает тело. На мгновение я вижу душу, которую напела – чудовищную душу, появившуюся из моих костей, – на фоне бескрайней черноты неба. Но затем та взмывает прочь. Ещё одна златопёрая птица потеряна навсегда. Крылья Сумерек – крылья Ульна – трескаются под нами, как закалённое стекло.

И я падаю.

Мы все падаем.

38 глава

Всё, что я слышу, – море: море, которое тянется, чтобы меня забрать.

Моя кожа покрыта мельчайшей пылью – тем, что осталось от крыльев Ульна. Мимм и Плутня выпархивают из жакета и бьют меня по ушам.

Они идут за мной – волны с острыми зубами из кристаллизованной соли. Моё тело несётся сквозь пространство, охваченное болью. Закрываю глаза.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Девятая Матерь была права.

Вот оно, распухающее, словно синяк...

И я чувствую...

Перья.

Перья. Не воду. Не льдистые волны. Чувствую щипки клювов. Уже не падаю. Не падаю – но и не поднимаюсь. Сердце замирает, подпрыгивая, и я зависаю над бушующим морем, печальные песни птиц окружают меня, словно распускающийся сад.

Когда открываю глаза, вижу ночное небо. Мимм и Плутня пронзительно кричат надо мной. Не их перья касаются моей шеи и затылка. Задевают мои запястья и лодыжки своими краями. Перья подо мной.

Это обителькрылы.

Девятая Матерь выпустила птиц прежде, чем подожгла их дом.

И они прилетели за мной.

Они поднимают меня, медленно, медленно. Клювы дёргают меня за волосы, а крылья хлопают вопреки бешеному ветру. Они сплели подо мной сеть из чёрных перьев и блеска крыльев. Поднимают меня на своих спинах. Но мне кажется, будто меня удерживают только сладкие переливы их голосов.

Наблюдаю, как то, что осталось от Ульна – серый пепел, – движется подобно грозовой туче, приземляясь на поверхность моря, словно капли далёкого дождя. Плыву вверх, вверх, вверх сквозь слои тумана. По коже пробегают мурашки.

Есть и другие стайки обителькрылов, по обе стороны от меня, поднимающие остальных на своих спинах, некоторые птицы порхают между нами. Блай сжимает мою ладонь. Линну тоже поймали. Она неподвижно лежит на перине из чёрных перьев, рот открыт в изумлении. Нежные шелка Королевы-дитяти переносят через сгустившееся облако цепкие коготки и щёлкающие клювы птиц Первой Матери, крылья под ней, и крылья над ней.

Крылья под всеми нами, словно ветер научился петь.

39 глава

Обителькрылы отпускают нас в саду Всех безмолвий, среди сломанных ветвей и раздавленных золотом лепестков. Они создают вьющуюся стену, защищая нас от владеющих, щёлкая клювами и хлопая крыльями беспорядочно царапающимся вихрем. Владеющие собираются молча, птицы цепляют коготками их щёки, если они подходят слишком близко.

– Они спасли нас, – говорит Блай. – Ты напела для них души. Помогла им вырваться из обители гораздо раньше, чем Девятая Матерь открыла небодверь, – а они спасли нас.

Хотя лежу на земле, в костях по-прежнему такое ощущение, будто падаю. Желудок выворачивается наизнанку. Уши заткнуты шёлком.

– Линна, – задыхаюсь я. – Где Линна?

– Здесь! – Она шлёпается на меня сверху, смеясь, затем переворачивается на спину, музыка её платья мерцает. – Мы летели! – произносит она так, словно это не укладывается у неё в голове.

Смеюсь, морщась от боли в рёбрах. Назвать падение полётом – очень в духе Линны. Слёзы беззвучно стекают по моим щекам. Медленно сажусь, прижимая ладони к рыхломшистой земле. Она твёрдая, неподвижная. Я уже не падаю. Не падаю.

Затем Королева-дитя поднимается над нами, скрестив руки на груди. Блай встаёт на ноги, опускает подбородок. Линна моргает, глядя в лицо Королеве-дитяти – как всегда, непочтительно.

– Дитя... – начинаю я.

Но когда поднимаю взгляд, та протягивает руку.

– Мы до сих пор не были представлены должным образом, – говорит она. Смотрит на меня, затем на Блая, после чего останавливает взгляд на Линне. – Все мы. Меня зовут Небыль... Небыль Арфермол. Спасибо за...

Её речь прерывает низкий голос господина Кроуифа. Он локтями расчищает себе дорогу сквозь толпу владеющих, хмурясь на их потрясённые лица.

– Ваша обитель горит! – кричит он на них. – Ваши обителькрылы выпущены на волю. И девчонка – отвернувшаяся – спела в вашем саду. Дитя, рождённое в музыке, создало мерцание. – Его голос становится громче с каждым словом. – Неужели не подниметесь и не поведёте себя как владеющие? Неужели не изберёте правителя на смену вашей вероломной Королеве-дитяти?

Свищет ветер. Обителькрылы рассеивают свет вокруг нас крыльями. В мелькающих отблесках вижу, как владеющие щурятся на побагровевшее лицо господина Кроуифа, на огонь и дым обители.

Блай сжимает мою ладонь. Королева-дитя садится рядом с Линной, которая встаёт на колени и обнимает меня одной рукой.

Один из владеющих заговаривает.

– Смотритель прав, – произносит он. – И я не вижу для себя иного правителя.

Господин Кроуиф поджимает губы и расправляет плечи, готовясь услышать собственное имя.

Но владеющий отворачивается от него.

Вглядывается в разрушенный сад Всех безмолвий – поваленные деревья и искривлённые ветви, разломанные листья и раздавленные почки. Опускает подбородок, закрывает глаза, прикасается пальцами к губам. А затем опускается на колени – перед деревом с ключами вместо листьев. Оно лежит на боку, как поверженный гигант, вырванное с корнем крыльями Сумерек.

В небе сияет луна, её свет отскакивает от углов сверкающего золота, и там – сквозь неистовство крыльев – я вижу её. Она стоит во весь рост, смуглая кожа блестит, волосы – диадема из тёмных завитков. На запястьях браслеты из золотых душ обителькрылов.

Один за другим владеющие поворачивают головы. Они опускаются на колени.

– Это?.. – спрашивает Линна.

Господин Кроуиф побледнел на глазах.

Это Поющая Морю.

40 глава

Поющая Морю осторожно идёт к нам, словно заново учится ступать по рыхломху.

Она поднимает руку к стене из обителькрылов, и те снижаются одним быстрым движением, устремляясь к её коже крылатым порывом ветра. Мимм и Плутня льнут к моей шее, после чего садятся ей на плечи.

– Теперь вы свободны, – говорит она, будто обращаясь не только к птицам, но и к самой себе.

Обителькрылы парят, единым облаком крыльев, взмывая ввысь и улетая прочь, над морем, к свету тысячи звёзд. Золотые души у кончиков пальцев Поющей Морю отправляются за ними.

Мимм и Плутня медлят, цепляясь за поношенный шёлк платья Поющей Морю. Они тоскливо кричат, пролетая мимо неё. После чего устремляются за остальными.

Смотрю им вслед.

Поющая Морю приседает перед нами – передо мной, Блаем, Линной и Небылью, – раскидывая руки, чтобы заключить всех нас в объятия.

Тепло. Кожа к коже. Волосы пахнут пылью и кровью.

Когда она отстраняется, то прижимает ладони к моим вискам.

– Я знала, что это была ты, – произносит она. – Дельферния Свеглия Арфермол.

Поющая Морю – моя мама, моя мама – встаёт, поворачиваясь к стоящим на коленях владеющим. Смотрит поверх их голов. Смотрит на господина Кроуифа.

– Связать ему руки, – велит она.

– Свеглия... – кричит он. – Ты пойми... я лишь выполнял приказ Девятого Короля... – Он сопротивляется обступающим его владеющим.

– А теперь владеющие исполнят мой приказ, – говорит Поющая Морю, снова поворачиваясь к нам лицом и пропуская слова господина Кроуифа мимо ушей.

– Свеглия! – вопит он.

Её подбородок резко дёргается в его сторону.

– Почему бы тебе не продемонстрировать беззвучие, которым ты так славишься, – говорит она сладко, – и не закрыть рот.

41 глава

В сияющей ночи иду по тому, что когда-то было садом Всех безмолвий. Он наполнен запахом земли и обещанием новых листьев.

Однажды здесь вырастет по языкоплодовому дереву для каждой души, которая любила меня настолько, чтобы услышать мой голос. Одно для Линны. Одно для Блая. Одно для Небыли. Одно для всякого обителькрыла. И, конечно, здесь обязательно будет дерево для Поющей Морю.

Моей матери.

Нашей матери.

Издалека доносятся голоса, перемежаемые звучанием каменных флейт. Этим вечером проходит фестиваль мерцания. Владеющие собрали золото, которое господин Кроуиф создаёт в своей подземной тюрьме. Сейчас они взвешивают его на пляже, поедая сладкие соконцовые пудинги, пока Линна объясняет им, как валять свежее сияние музыки в металл – и как им улучшить свою игру. Она кладезь знаний для их ушей.

Смотрю через сверкающий океан, идя по скалистой тропинке туда, где прежде была обитель. Теперь на её месте лишь груда сгоревшего умолкамня. Там могила Девятой Матери. Я её не посещаю. Порой её слова ещё брыкаются в моём сердце, но я научилась заглушать их пением.

Когда мы нашли выпущенных на волю отвернувшихся, они жались к валунам, дрожа. Те, что постарше, держали на руках малышек. Теперь они живут в Скорбном. Девочки моего возраста и те, которые помладше, по-прежнему не задаются вопросами, но им нравится начищать полированное золото, ловить искривлённые отражения своих глаз в затронутой солнцем посуде. Некоторые из тех, кто постарше, смастерили себе маленькие короны. Небыли это льстит.

Открываю рот, и из груди распускается песня, но не вырывается ни проблеска.

Я не напеваю души с того дня, как встретилась с мамой. Чтобы создать душу птицы, поющая должна находиться взаперти, а я с этим покончила – я свободна.

Как и обителькрылы.

Иногда, пробуждаясь ото сна, чувствую, как Мимм и Плутня задевают мои щёки. Затем вспоминаю, что их нет.

Но мне не страшно.

Не стану тревожиться о перьях.

Я разбила сад и знаю – я знаю, знаю, – птицы прилетят.