Грегори Магуайр

Злая: Детство

Серия «Злые легенды»

Gregory Maguire

ELPHIE

Copyright © 2025 by Gregory Maguire All rights reserved.

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

Перевод с английского языка А. Гавронской

Иллюстрации на переплете Полина Dr. Graf и Pychxta

© Гавронская А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть первая

Столкновение

1

В воздухе дыхание войны – хотя сам он спокоен. Пахнет гнилью: отцвёл жасмин, созрела мускусная капуста. Квакают лягушки в болотной осоке. Вдалеке, выше по течению, басовито, недовольно ревёт невидимый буйвол. А с другой стороны, ещё дальше, еле слышно доносится гулкое «ток-ток-ток». Не дождь, нет – шуршание человеческих пальцев по тугим мембранам из кожи аллигатора. Можно решить, что это случайный, несвязный звук, – если не понимать, как он устроен, что означает. Ток-ток-ток – и рассвет уже подступает вплотную, точно запоздалая мысль.

Кто-то из семьи улавливает этот странный перестук. Большинство – нет. Отец погружён в молитву: глаза закрыты, пальцы перебирают чётки. Мать, обнажённая по пояс, занята утренним омовением. Над текучей водой стоит туман, испещрённый мошкарой, – в нём сверкают и исчезают крошечные точки.

Старшая девочка валяется на одеяле, расстеленном прямо на раскисшей земле. Уже не младенец: может влезть, куда захочет, может и побежать, если вдруг вспомнит, как бегать. Ей три года с хвостиком, может, четыре, – она уже большая. Хотя чаще всего она просто сидит, сосёт большой палец и глядит по сторонам: всякий раз, когда родителям не до неё, – то есть почти всегда. С важным видом, будто следит за порядком в мире, – но на деле это просто обычное любопытство ребёнка.

Некоторые дети растут наблюдательнее других. Она – из таких. Эльфи, зовёт её няня. Эльфи, слезай оттуда. Эльфи, следи за языком. Эльфи, ну-ка вынь палец! Эльфи.

Зелёное дитя в мире, полном зелени. Возможно, зелёный цвет для неё вовсе не видим – как невидимы понятия времени, силы тяжести, справедливости. Она всего лишь ребёнок на одеяле. В дымке проглядывает алое солнце, словно кровь из раны проступает сквозь марлю. Девочка слышит плеск вёсел далёкого каноэ – ниже по реке. На атласной окантовке простого одеяла, хлопковой площадки для игр, встречаются два жука, но, будучи из разных насекомых общин, проходят мимо, не признавая друг друга. Один из них – цвета свежесрубленного бамбука, другой – блестяще-чёрный.

Мать. Отец. Ребёнок. Няня. И ещё носильщики с проводниками.

Что-то выделяет этот день из болотистой трясины прочих. Девочка слышит чей-то вскрик – над водой разносится человеческий крик испуга. Будто кто-то столкнулся с немыслимым потрясением посреди этого безмятежного утра.

Отец крепче сжимает чётки и зажмуривает глаза. Мать прикрывает шалью одну грудь – только одну; даже в такое опасное утро может оказаться кстати нотка соблазна. Подошедшая няня усаживается на корточки на дальнем краю Эльфиного одеяла. Находит её руку и берёт в свою – без слов. Скорее для собственного спокойствия, чем ради блага девочки: Эльфи не из тех детей, что нуждаются в утешительных жестах.

Война витает в воздухе. И Эльфи улавливает это – хотя ей пока неизвестно, что такое война. Она вытаскивает палец изо рта и вытирает о мягкое, затёртое одеяло.

Няня говорит:

– Ой, да это, наверное, горлица курлычет. Похоже, правда?

Ложь. О том, как якобы звучит покой. Если нечто спокойное вообще имеет звук, если бывает на свете – покой. Эльфи поднимает глаза на няню, но не отвечает ей, держа свои мысли при себе. Впрочем, это преувеличение – у Эльфи пока нет таких мыслей, которые можно держать при себе. Лишь много позже ей предстоит осознать, как скверно няня умела притворяться.

Чёрный жук заинтересовался розовой ниткой, торчащей из одеяла. Эльфи следит за ним.

– У, мерзость, – фыркает няня и смахивает букашку прочь. – Всё это место. И эти жуки. Мелена, оденься наконец. Даже в глуши не терпят потаскух.

Ничего из сказанного, каким оно было взаправду, Эльфи не запомнит. Сама она, если верить семейной легенде, начала говорить с опозданием. Но чем ещё ей осмыслить самое начало всего? Только словами. Только словами – и пульсирующим чувством угрозы этого жестокого мира.

2

Ах да, зубы... Долгое время ходил слушок, что Эльфи родилась со змеиными клыками. Если так – может, именно поэтому её мать взяла с собой в миссию в Край Квадлингов няню: выкормить новорождённую так же, как когда-то Эльфи. Кто-то же должен. Хотя у младшей – розовые, мягкие, совершенно обычные дёсны, и зубки начали прорезаться аккуратные, правильной формы, словно крошечные жемчужины.

Мелена всегда хорошо умела оценивать, чем располагает, – особенно теперь, когда весь её капитал свёлся к остаткам личной привлекательности. Из прочего сохранилась пара нарядных платьев да пышные формы – свидетельства былого общественного статуса в иных кругах, например в Колвен-Граундс, в доме её детства в Манникине. Положим, вот уже четыре года Мелена живёт без всякой опеки со стороны семьи – но всё же стоит учитывать и прошлое. Воспитание из неё не выветрилось. Манеры. Осанка. Уверенность, которую даёт порода. Но к чему всё это здесь? Когда на неё накатывает тень уныния, ей кажется, что теперь у неё осталась разве что роскошная грудь. И больше ничего.

Эльфи не помнит, чтобы когда-то в её недоброй улыбке прятались острые клыки. Постоянные зубы выросли у неё неестественно рано, но вид у них вполне обычный. Молочные, когда начали шататься, она выдёргивала сама – возможно, просто никто не решался сунуть руку ей в рот. Но этого она тоже не помнит.

Няня всё твердила: «Не целуй малютку, Эльфи. А то испугается». Да, точно. Ещё есть малютка в пелёнках, малютка в тканевой перевязи, подвешенной к ветке моховой пальмы. Скоро ей будет два года, но растёт она медленно. Крохотная, недвижная, точь-в-точь как спящие новорождённые. Комочек трогательной тишины под москитной сеткой.

– Ягуары не любят запах плодов моховой пальмы, – говорит няня. – Так что ей там безопасно. А обезьяны не умеют развязывать узлы – не доберутся до неё. Ты о ней не волнуйся.

Но дело вовсе не в волнении. Эльфи подумывает перегрызть верёвки: возможно, смутно припоминая свои острые молочные зубы. Тогда это надоедливое существо смогут похитить вороватые обезьяны – те ведь утаскивают всё, что не привязано или не спрятано в клетку.

3

Сестрёнка в люльке на дереве. Рот, полный бритвенно-острых зубов – уже обратившийся в воспоминание. Опасность, сквозящая в утреннем болотном воздухе. Отец в подготовке к встрече с местными язычниками. Мать: рассеянная, обманутая и обиженная, – она сама уже не может вспомнить, ради чего променяла уютное родовое гнёздышко на своё несчастливое материнство в плесневелом Краю Квадлингов. Няня, чьё единственное достоинство – что здесь её некем заменить. Мир за пределами одеяла. Зелень стекает с зелёных ветвей. Крикливые птицы. Безмолвные змеи. Миллиарды дел маленького народца насекомых. Крик в тумане, странная тишина. День начался – и пошёл своим неизбежным чередом.

– Да они, видать, и не слышали, – бормочет няня, кивая на Фрекса и Мелену: он молится, она прихорашивается. Няня пытается притянуть зелёную девочку поближе, но Эльфи не выносит избыточных ласк.

А отец в тот момент ещё был с ними? Или уже ушёл на встречу со старейшинами какого-нибудь племени? А мать – что с ней? Нет, она точно с ним не пошла. Миссионерство её не интересует. Может, это няня куда-то её увела. Может, это вообще было в разные дни. Стоит запомнить одно утро – и все прочие стираются из памяти. Поймаешь отблеск солнца на одном камушке в русле реки – и уже не видишь остальные, хотя все они там, рядом, теснятся вплотную друг к дружке.

Под деревом лежит нечто вроде большого блюда, в две трети роста Эльфи. Жёлтый металл, как будто кованый, лёгкий и прочный. Вогнутое блюдо с покатыми краями, как для еды с подливой. Поднять – не так уж трудно. Пристало к траве: отрывается с чмокающим звуком. Его можно приподнять – и снова бросить, приподнять – бросить, и тогда весь мир стучит вместе с ним, вот так: клоп-клоп-клоп.

Девочка толкает блюдо – посмотреть, покатится ли, – и оно действительно катится вниз по склону. Крутится всё быстрее, описывая сужающиеся круги, и с громким металлическим лязгом ударяется оземь. Кто-то из взрослых недовольно прикрикивает на неё.

Но кто – если на Эльфи почти не обращают внимания? Отец – Фрекс, Фрекспар, урождённый Фрексиспар Тоуг; пастор, папа, – словом, отец редко отвлекается от молитв. Можно пересчитать по пальцам, сколько он говорил со старшей дочерью вплоть до смерти её матери. Значит, это вряд ли он. Может, в тот момент его вообще не было поблизости. А Мелена Тропп тем более не стала бы встревоженно кудахтать. Мелена – не наседка, скорее, курица, что не заботится о своих цыплятах.

Эльфи одна. Одна-одинёшенька на диком берегу.

Скорее всего, это няня: её каркающий скрипучий голос точно вздорный крик острохвостой сойки. Фоновый шум.

Или нет, ведь порой в их путешествующем отряде мелькают и другие люди. Есть местный проводник по имени Северин – почти мальчишка или немногим старше, но хорошо знает окрестности. И его товарищ – который берётся за второе весло, когда отца отвозят на лодке читать проповедь в очередном болоте. Этот парень вечно жуёт каких-то жуков, от которых зубы становятся угольно-чёрными. Эльфи прячет собственную улыбку, поджимает губы, чтобы не вызвать у него ответной.

А ещё есть Буззи. На деле зовут её иначе, но так её имя на куаати звучит для ушей манникинцев. Буззи, странствующая повариха. Она присоединяется к группе миссионеров, когда ей вздумается, и пропадает, когда ей всё надоест. Эльфи не знает и не узнает, была Буззи двадцатью годами младше няни или, наоборот, старше. Ребёнку ещё неведомо, что такое возраст. И что значит – взрослеть.

Но да, и она тогда была с ними, их Буззи. И была весьма заметна среди других: даже спустя десятилетия Эльфи могла бы нарисовать её портрет, если бы умела достоверно изображать вещи пером и чернилами. Лоб у Буззи высокий, блестящие волосы гладко зачёсаны назад и стянуты лентой из болотного тальника. Верхняя губа выпячена, один уголок то язвительно приподнимается, то опускается вниз: будто однажды повариха переусердствовала с приправами, попробовала свою стряпню и скривилась навечно. Воспоминания Эльфи о Буззи теплее, чем о многих других. Возможно, даже куаати – язык квадлингов – она в то время понимала хуже, чем особый язык Буззи. Туземный буззинский диалект.

Люди при их отряде появляются и исчезают. В пьесе их обозначили бы как «рыбак», «провидица», «дама с пряностями», «главарь», «рукодельный кружок». Без имён. Проходные роли. Но Буззи – фигура постоянная. Как и Северин с напарником, тем, что с угольной улыбкой, – ах да, его зовут Снэппер, точно. И няня. И, конечно, сама Эльфи и её родители, Фрекс и Мелена. Больше никого важного. Разве что вдруг раздастся тонкий прерывистый плач надоедливого ребёнка. Эльфи часто забывает о ней – о той, кто висит на дереве. Её зовут Нессароза. Красивое имя для такого жалкого огрызка младенца.

4

Утренняя Мелена – возможно, даже не в то утро, о котором идёт речь. Все их дни начинаются одинаково: на берегу у воды, куда бы ни переместился лагерь вдоль реки. На этом этапе миссионерской кампании они не предпринимают обременительных вылазок в глубь суши. Рыбы в реке довольно – как и болотных жителей на проплывающих мимо лодках. Так что для мужа Мелены это самое удобное место, чтобы забрасывать сети веры и улавливать души.

А ещё по реке можно будет отступить в случае недовольства местных. Хотя пока что прибегать к таким мерам не требовалось. Мелена и Фрекс убедились, что квадлинги – народ мирный. Защищаются только от ягуаров, болотных шакалов и прочих хищников. Если квадлинги кого невзлюбили, то постараются криками отогнать его от поселения. Самое суровое наказание у них – короткое, но унизительное заключение в бамбуковых клетках. Тем не менее благоразумная манникинская миссия держит каноэ наготове – на случай, если гостеприимство квадлингов сойдёт на нет.

Каноэ для экстренного отступления и ещё кое-какие средства обороны, включая Щит Веры – настоящий щит из бледной чеканной бронзы. Подарок от нескольких епископов, счастливо избежавших этой трудной миссии в качестве личного призвания. Щит считается священной реликвией, чеканный узор на нём слепит глаза. Но предполагается, что его можно применить в деле: он может укрыть мать с двумя маленькими детьми, если все трое прижмутся друг к другу вплотную.

Возможно, эта полоса чёрного переливчатого водяного шёлка и есть основная река – она так и называется, Бегущая Вода. А может, и нет. В этой местности Край Квадлингов прорезан десятками рукавов реки – широких и едва заметных, впадающих в Бегущую Воду и вытекающих из неё, сплетающихся и расходящихся снова: так часто, что их невозможно нанести на карту. Даже местные не дают названий этим многочисленным потокам. Ориентируются по врождённому наитию.

Мелена не вполне разобралась, как муж отнёсся к её возвращению из Колвен-Граундс в прошлом году: с увечной новорождённой на руках и с няней, чтобы ухаживать за ребёнком. Колвен-Граундс, её родовое гнездо, театральные подмостки для драмы о рождении и смерти, – прощай навек, сентиментальный хлам. Она сама не заговаривала об этом, и муж также не спешил делиться с ней своими мрачными размышлениями. Впрочем, Мелене всегда слабо удавалось представить, что творится в голове у других людей. Тем более она не бралась предполагать, что именно когда-нибудь станет думать о происходящем её здоровый первенец. А младшая, как ей тогда казалось, и не проживёт столько, чтобы успеть хоть что-то подумать. Мелена плохо умела заглядывать внутрь себя, оттого её саму повергала в замешательство цепочка событий, что привела её в это изгнание, в эту Лягушачью Ссылку, к полному исходу из собственной известной и понятной жизни.

Она уходила из дома дважды. Первый раз – сбежав с Фрексом в глухую провинцию Венд-Хардингс в Манникине, где и родилась Эльфи. В стране овечьего дерьма. Потом, после возвращения в родовое поместье на время рождения второй дочери, она умудрилась сбежать ещё раз.

Последний раз, хотя пока это никому не известно – Мелена ещё жива.

Родня всегда её порицала, и по-своему Мелена могла понять их. Но, допустим, она вечно стреляет глазами, – и где в этом преступление? Разве другие не таят пару невинных маленьких грешков за светской улыбкой и парадными туфлями? А тоска и одиночество – и вовсе не грех, решает она, куда дольше необходимого растягивая публичное купание в эффектной полуобнажённой позе. Да, ей хотелось бы, чтобы кто-то её увидел. Мужчина. И что такого?

Да, у неё есть муж. Разумеется, семья выступила против её выбора: патетически религиозный человек, да к тому же абсолютно без будущего! Владыка Манникина, Меленин дед, всегда желал внучке лучшей партии, нежели какой-то странствующий проповедник.

Фрекспар Благочестивый. Высокий мужчина – особенно на фоне других манникинцев, выходцев из старых фермерских семей: коренастых, широкоплечих, подбородок не выше четырёх футов над землёй. Но Фрекс – совсем другое дело: высоченный, как стремянка или плодосборник для яблок. Мелена вцепилась в него больше от острой радости шокировать родителей и деда, чем от любви. Но это она осознала во время их первой совместной миссии в браке, когда Фрекса отправили в Венд-Хардингс – каменистую глушь на окраине Манникина.

Однако она гордится собственной верностью. Это, конечно, верность лишь в её понимании, особая добродетель, скроенная по её мерке. Она всегда была не прочь завести интрижку – если кто-то её заинтересует. В любом обществе она выступала в роли той роковой красавицы, что хуже занозы.

Но жизнь в Венд-Хардингс, даже до появления на свет зелёного отродья, закалила её волю. Она держится – вот уж чего не отнять у горделивой Мелены Тропп, так это умения держаться. Другая бы на её месте сбежала обратно к семье, исчезла среди ночи, оставив ущербное дитя на попечение других. Например, отца ребёнка, если только он способен... Но Фрекс однозначно не способен. Нет, Мелена постаралась взять себя в руки и оценить ситуацию с точки зрения морали. И пришла к следующему выводу: пусть даже она не способна принудить себя баюкать убогого младенца и фальшиво сюсюкаться с ним – но ей под силу оставаться на посту. На посту жены миссионера.

Первые несколько лет с малышкой Эльфабой оказались настоящим испытанием. Единственной колыбельной служило блеяние овец. Няню было трудно убедить остаться; она навещала их и сбегала обратно. Её предупредили, что хотя бы полслова об особенностях Эльфи, оброненные в Колвен-Граундс, обернутся немедленным увольнением – без выходного пособия. Няня условие соблюдала. Держала язык за зубами, хоть и пребывание её в Венд-Хардингс в первые годы было весьма ограниченным по времени. Для семьи Мелены Эльфи оставалась секретом – по крайней мере, подробности её облика.

Мелена сохранит совсем другие воспоминания о сегодняшнем дне на берегу безымянного маслянисто-зелёного рукава реки, где-то в глуши за Кхойре, столицей провинции. Но вот она застыла в статичной позе – так насладимся её видом ещё пару мгновений. Вот она: левая рука поднята, губка скользит вниз от локтя к обнажённой груди. Уверенная грация, гладкая сливочная кожа. Идеальная красота – мишень для взглядов.

Может, всё это сводится к тому, что она до безумия тщеславна. А может, она лишь кажется такой, такой её видят другие. Чьё это вообще воспоминание? Похоже, самой реки.

5

Кто-то принёс няне какую-то штуку. Плошку с нитками – починить чепец? Или миску похлёбки из улиток – горячей, маслянистой? Кто-то что-то принёс няне. И поставил на складной табурет.

Кто-то – это Буззи, но сейчас она хлопочет в кухонной палатке. Чует ли она приближение чего-то недоброго – неясно. А что насчёт Мелены? Или Фрекса? Возможно, священник уже ушёл. А если няня и встревожилась, то виду не подала – торопливо убралась искать щипчики, чтобы вытащить занозу из большого пальца. Остальные заняты своими взрослыми делами – кто чем.

А может, вся тревога Эльфабы – это лишь настроение реки. Будто в тумане прячется беда – о которой и предупреждал тот испуганный крик, долгий гласный, захлебнувшийся воздухом.

Сбросив на землю всё, что стояло на сиденье, Эльфи забирает табуретку. Она лёгкая, её можно унести. С табуреткой девочка идёт к дереву, на ветвях которого висит младенец. Пожалуй, не очень верно называть Нессу младенцем, но у неё задержка в росте – так это вроде бы называется, – поэтому за последний год она почти не выросла. Двигаться сама по себе она не может, так что играть с ней неинтересно. Она – как обломок детства, отпавшая деталь. Эльфи тычет в неё снизу половником – чашей, чтобы не навредить ей, но вызвать плач, смех или хоть какое-то движение. Дитя еле слышно что-то бормочет. Стоическое существо. Как же это утомляет. Все только и делают, что с ней возятся: ведь она ничего не умеет, кроме как пачкать пелёнки. Суетятся. Держат её на руках, потому что сама она никак не держится – даже сидя. Может только глазеть с укором. Иногда – что-то бестолково лепетать. К её щиколотке привязана сахарная пустышка. Здоровый ребёнок мог бы запутаться в шнурке, задохнуться, но эта просто не дотянется: она даже перевернуться не сможет. Бездвижный комочек. Как пробка: куда воткнут, там и останется.

Эльфи кажется, что это существо подаёт какие-то сигналы. Торопливые, сбивчивые слоги все взрослые считают пустым лепетом. Но Эльфи всё понимает. Младенец пытается колдовским бормотанием сделать себя цельным. Здоровым. Нужным. Достойным любви. Но ничего не выйдет, увы. Какая жалость.

Про Эльфи всё твердят – перерастёт, изменится, ещё не вечер. Позже она поймёт: её день за днём сажали на берегу реки, на солнцепёке, надеясь солнечным светом отбелить её кожу, точно застиранные простыни. А вот насчёт младенца никто и не заикается о чуде. Та не будет ходить. Не сможет держать равновесие. Не станет сильнее – потому что в этом тельце некуда вместиться силе.

Может, они из жалости не дают ей ложной надежды. А может, просто не верят, что она доживёт до следующего дня рождения. Или такие низкие ожидания от Нессы должны как раз подтолкнуть её – взять да и доказать обратное.

Девочка бросает половник. Будь она выше на пару дюймов – вот тогда бы она... она могла бы... Вокруг никого. Северин и Снэппер, пошушукавшись у воды, крадутся куда-то на полусогнутых. Вот Северин уже по пояс в рогозе, что-то ухает на своём тайном языке, а потом приставляет ладонь к уху, будто ловит эхо. Все заняты. Эльфи легко пробраться в боковую палатку, где отец обычно репетирует свои речи для паствы. Она утаскивает одну из его тяжёлых глупых книг. Пробует нести её на голове – как Буззи иногда носит Нессарозу. Выравнивает том, удерживая равновесие.

Она ковыляет назад через весь лагерь. С грохотом шлёпает книгу на плоское сиденье табуретки. Карабкается наверх сама.

Знание и впрямь возвышает. Толстенный фолиант даёт нужную высоту.

Эльфи подталкивает младенца снизу, как до этого половником, только теперь обеими руками, чтобы вытащить из подвеса наружу. Сестрёнка соскальзывает из сетки вниз, в руки Эльфи, тихонько хихикая, – ей кажется, что с ней происходит приключение. Нессароза редко улыбается сестре, так что если бы та была способна на раскаяние – это был бы самый подходящий момент. Но Эльфи полна решимости – если уж что-то надумает, то не свернёт. Даже если надумает дурное.

Она берёт Нессу себе под мышку, прижимая к бедру, лицом вниз, ножками вверх. Как пойманную рыбу, внезапно извлечённую на воздух. Малышка слегка брыкается. Эльфи мчится с ней с горки, словно обезьянка с украденным лакомством. Куда же её девать?

6

Теперь о Фрексе. С мужчинами и в лучшие времена трудно: не поймёшь, о чём они думают и думают ли вообще. Вот он: Благочестивый Фрекспар, до самозабвения влюблённый в своё высокое призвание, равно как и в свои дерзкие притязания на Мелену Тропп, любимицу своего деда, достопочтенного Владыки Троппа, высочайшего из аристократов Манникина.

Притязания? Да это было почти похищение. Этот сюжет сделал бы честь любой оперетте. Фрексиспар Тоуг происходил из захудалой ветви клана Тоугов, обосновавшихся на склонах Пертских холмов. (Сплошной яблочный уксус – и это сразу чувствовалось.) Следовательно, Фрекспар приходился родственником более зажиточным Тоугам, ненадёжно осевшим по соседству с Колвен-Граундс. Однажды набожный юный Фрекс отправился на поклон к богатеньким родственникам, в надежде выпросить у них дотацию – на целый год миссионерства в Венд-Хардингс. Мольбы не возымели действия: Тоуги из Колвен-Граундс не желали вкладываться в глупости, не повышающие их статус в обществе.

Но Фрекс как раз гостил у них, когда пришло приглашение – на ежегодный бал в пользу местной богадельни. Не присоединиться ли Фрексу к кузенам? Почему бы и нет. Комедия, да и только, подумал он, но всё же отряхнул парадный наряд: у него уже вырисовывался план.

Потому что, разумеется, вся знать обязательно появляется на благотворительных балах.

И правда – хозяином вечера выступал Владыка Тропп собственной персоной, во всём блеске своей владыческой тропповости. Ведь земли Колвен-Граундс, в конце концов, относились к его владениям. Он был живым символом всех местных титулованных толстосумов – увешанный орденскими лентами, в пенсне, в парике и в полнейшем недоумении. Леди Партра, его хитрая дочь и помощница, вела его под локоть через залы, обитые шёлком. Шёпотом подсказывала имена людей, которых старик знал уже десятилетиями, чтобы он мог сделать вид, будто узнаёт их в шеренге гостей, кланяющихся и бормочущих приветствия. Заверения в верности. Дань уважения. Вся эта обычная лицемерная дрянь.

Когда Фрекс приблизился, леди Партра прошептала отцу:

– Не знаю его, какой-то холуй. Но настроен серьёзно, будь начеку. – Она сморщила нос. – Из лавочников, не иначе.

Её муж, Роман, с радостью воспользовавшись возможностью улизнуть и избежать тем самым обилия церемоний, болтался во дворе, угощая морковкой подъезжающих лошадей.

По другую руку от Владыки Троппа его внучка, красавица Мелена, поправляла корсаж. Она получше устроила розу на плече, и три лепестка, точно капли крови, упали к её ногам. Фрекс это заметил. Позже он решит, что эти три лепестка означали трёх детей Мелены – каждый из них стал причиной скорби. У самой Мелены таких мыслей не возникнет: к моменту рождения третьего ребёнка она будет не в состоянии вспоминать о лепестках. Она умрёт немногим позже.

Первой улыбнулась леди Партра, поощряя гостя заговорить. Представить незнакомца отцу она не могла.

Владыка Тропп буркнул:

– А это ещё что?

Будто бродячая псина затесалась в очередь и ждёт разрешения подойти поближе.

Тут из-за спины Фрекса вмешался старший кузен Тоуг:

– С твоего позволения, кузен Фрекспар, я иду первым.

(Некоторые ханжи из их круга продолжали нарочито употреблять «ты» и «тебя» в наиболее архаичной форме – назидания ради.)

– А, – протянула леди Партра и вполголоса добавила отцу: – Торговец сахарной свёклой, Лотронний Тоуг, и какой-то его провинциальный родственник, судя по запаху.

– Зовите меня Фрекспар, – произнёс молодой человек с благочестивой, но от этого не менее белозубой улыбкой. Волосы у него были чуть длинноваты для удушливой жары, стоявшей в это время года. Он не стал терять времени даром и с ходу взял быка за рога. – Ваше превосходительство, если позволите, я хотел бы просить вашего покровительства.

– В каком же деле? – спросил старик, напрочь позабыв о тридцати гостях, выстроившихся в очередь за ним.

Леди Партра по-прежнему излучала напускную доброжелательность, но в её голосе прозвучали металлические нотки:

– Не время, молодой человек.

– Иного времени у меня не будет, – заявил Фрекс, и фраза показалась ему возвышенной и значительной, несмотря на то что слова он выбрал экспромтом.

– Пожалуйста, позвольте, я выслушаю ваше дело, – вступила Мелена.

И – о глупая леди Партра, о глупый старик – они позволили Мелене удалиться с этим неотёсанным, но статным и широкоплечим молодым человеком, с тонкими руками, с жаждой безвозмездного дара на лице.

Оба старших Троппа: и сам Владыка, и его любящая дочь, леди Партра, – и помыслить не могли, что прямо сейчас подарили этому охотнику за наживой наследницу рода.

Что увидела Мелена Тропп во Фрексе? Свободу. А что он увидел в ней – он, привыкший ценить духовные озарения превыше земных впечатлений? Заметил ли её взгляд искоса из-под густо накрашенных ресниц, её разгорающийся румянец? Но разве он мог не заметить её? Даже слепой иной раз видит истину.

Панорама небольшой комнаты, куда они удалились. Молодой проповедник напряжён и внушителен. Лучший из его нарядов (наряда более парадного у него просто нет) не может скрыть исходящего от кожи запаха сахарной свёклы – в строгой обстановке дома кузена Тоуга не водится душистых помад. Мелену это заводит, её ноздри раздуваются. И Фрекс вполне очевидно на это отзывается (а кто бы нет?). Они говорят о глубокой нужде. Говорят с воодушевлением – оба – и не замечают, что каждый подразумевает под «нуждой» нечто своё.

До конца недели Мелена успевает выхлопотать для Фрекса щедрое пожертвование – потому что Владыка Тропп решит, что проще заплатить молодому человеку, лишь бы тот убрался восвояси и больше не ошивался незваным гостем во дворе Колвен-Граундс.

Молодой человек уезжает прочь под покровом ночи. С деньгами. Вместе с ним уезжает и внучка достопочтенного Троппа. По чину Фрексу дозволено венчать пары, и он незамедлительно венчает себя с Меленой Тропп. Они отправляются в унылое, заросшее сорняками захолустье Венд-Хардингс. Земли к юго-западу от Колвен-Граундс, где за Тряпичными холмами начинается Край Квадлингов. Медовый месяц Фрекс и Мелена проводят в Венд-Хардингс. Переживают свои духовные озарения – какими бы они ни были – в Венд-Хардингс. Чёрствые трапезы, свинцовые сумерки. По мере того как Фрекс глубже погружается в сферу духовного, Мелена начинает всё более вольно трактовать понятие супружеской верности.

Один, другой. Путешественник-коммивояжёр. Пастух с диких холмов, поросших кустарником. Привлекательный стеклодув из Края Квадлингов, прибывший с юга, чтобы пожаловаться на беззакония, чинимые в его родном крае. Однако сперва он попадает под чары Мелены, а потом, возможно, и самого Фрекса. В современном понимании это можно назвать связью. Что ж, Фрекс хорош собой, если смириться с превосходством его призвания. Он умело пользуется своей мрачной аурой, чтобы привлекать кающихся и вытягивать из них грошовые подаяния. Затем этот Черепашье Сердце, провидец с рубиновых копей, затопленных водами Края Квадлингов, вспоминает о своей первоначальной миссии. Он покидает домик в деревне Раш-Маргинс и добирается, в конце концов, до Колвен-Граундс – где беднягу и убивают. Похоже, провидец из него был никудышный. Даже звучит как бред.

Эльфи к тому времени уже родилась. Появилась на свет, представьте себе, внутри часов. Часы венчал механический дракон с железными клыками, но об этом некому было узнать. Няня тогда ещё не приехала, Черепашье Сердце не успел ни появиться, ни исчезнуть, а о Буззи и подавно никто не слышал. Мелена лежала без сознания, нажевавшись пьянолиста для облегчения болей, а Фрекс и вовсе отсутствовал по делам служения.

Никто, кроме Эльфи, не знал о качающемся маятнике – о том, как он режет время на ленточки. А Эльфи... ну, может, она и родилась с бритвенно-острыми зубами во рту, но если в первую ночь на этой земле, помимо них, на неё снизошёл дар острого словца, она решила пока придержать его при себе.

7

Присутствие тех троих, чьи имена Эльфи запомнит, тоже весьма ощутимо. Они точно здесь. Буззи – странствующая повариха, Северин и Снэппер – проводники. Остальные как будто растворились в зарослях. Раз проводники на месте, значит, и отец где-то рядом – он никогда не выходит в плавание на каноэ один. Тогда где же он?

Снэппера она помнит лишь потому, что он всегда крутился рядом с Северином; если у него и были свои тайны, они останутся неизвестными. Над верхней губой у него виднеется тень будущих усов, словно в его роду некогда была капля крови жителей севера или запада. Полдела делает Северин, полдела – Снэппер. Родичи? Друзья? Или, может быть, просто случайные товарищи, подёнщики, нанятые на работном дворе в Кхойре.

В привычках Снэппера хихикать. Сидя на вёслах, он поёт – отпугивает змей и забавляет пассажиров. Песни, летящие сквозь кромешно чёрные зубы, – почти всё, что Эльфи о нём потом вспомнит.

Северин. Старший. Ведущий. Вот он. Лучше умеет перебираться по деревьям и путешествовать по воде, чем ходить по земле. Впрочем, неудивительно: многие клановые общины поселяются в развилках ветвей колючих дубов или тиковых баобабов, подвешивая там свои жилища. Почти любой взрослый квадлинг с сильными руками умеет раскачиваться на ветках, карабкаться и прыгать. Красться, точно ягуар, вставать в стойку, точно кобра.

Услышав ток-ток-ток – тревожный ритм, выдающий незваных гостей, – Северин тут же одной рукой обвивает ветку, а босой ногой упирается в ствол. Его слух без труда различает гулкий отзвук вёсельных перепонок, человеческие голоса, подражающие крикам речных птиц. Он распознаёт язык скрытых сигналов. Он весьма условно представляет, чем занимаются тут бледнокожие миссионеры. Он служит им верно, он не перебежчик – но и не сторонник их миссии. (Ни к чему распространять учение унионизма среди людей и без того достаточно духовных.) Северин выполняет свою работу на совесть, и не только ради платы. Он чувствует себя в ответе за женщин и детей этой уязвимой группы, да и за самого священника, брата Фрекса, измученного чувством вины. Сколько бы покаянных страданий ни пришлось претерпеть этим чужестранцам ради искупления, Северин не позволит, чтобы прощение им преподнесли копьём или ружьём.

О да, у квадлингов бывают и ружья. С оружием их познакомили минералоги и спелеологи, нагрянувшие сюда пять лет назад. Формально – чтобы проложить кирпичную дорогу, которая соединит провинциальные топи с Кхойре, условной столицей. Но если по правде? Чтобы разведать, где рыть грунт под топью, чтобы найти самые богатые залежи рубинов. (Которые, без сомнения, будет куда проще вывозить отсюда, если появится дорога.) Квадлинги столь же благородны, как и любой другой народ, и столь же легко соблазняются звоном монет. Часть чужеземных исследователей возвращается в Изумрудный город с примерными картами и договорами на право освоения недр. А местным от них остаются ружья, странный смертельный кашель – и новая, незнакомая жажда чего-то большего. Хотя бы чуточку большего – но этой жажде никогда, никогда в жизни не суждено удовлетвориться. Новая экономика – экономика стяжательства.

Старший носильщик переносит вес на другую ногу, вытягивает шею в противоположном направлении. Здесь редкий всплеск и стук капель способны точнее рассказать ему о подступающих неизвестных. Они ближе, чем он предполагал. И он сознаёт: незваные гости, что приближаются к ним, придут не с корзинками для пикника. Пора всерьёз бить тревогу.

Он перепрыгивает на следующую ветку, подавая сигналы Буззи. Но она далеко не дура и уже сама почуяла опасность. Оставив похлёбку для завтрака, она заворачивает семейные тотемы в шаль – на случай, если придётся оставить своих нанимателей. Сигнальная перекличка наёмной обслуги звучит примерно так:

– Банда дикарей на подходе, за излучиной, под ветвями струнных магнолий. (Это Северин.)

– И чего им надо от этих тупоголовых? (Буззи.)

– Где этот пустослов? Где его жена? (Северин.)

– Да кому какое дело, они-то что тут делают, зачем им сюда?

– Надо найти священника, Буззи! (Пауза.)

Они затихают.

– Снэппер, что там?

Снэппер не отвечает, он уже прислушивается, прижав раскрытую ладонь к стволу дерева. Потом сообщает в своей напевной манере:

– Северин! У них есть ещё – идут следом. Ждут, пока те подтянутся, чтобы напасть всем вместе.

– Сколько их? Сколько ещё идёт?

– Не сосчитать. Просто сколько-то. Много. Но время ещё есть.

– Может, они нарочно шумят, чтоб нас спугнуть?

– Может. Но зачем их так много? Двое старших бранью и топорами могли бы распугать этих святош-доброхотов.

Буззи спасает самое важное из припасов. Остальное – если повезёт – заберёт потом. Завязывает узлы на тюках, при этом глазами обшаривает лагерь в поисках нанимателей.

– Но чем их так допекли эти дураки-манникинцы? (Буззи.)

Северин спрыгивает с дерева и начинает звать Мелену. Услышав его, она сразу выскакивает из палатки – по его голосу очевидно, что происходит нечто важное, даже если не знать причин. Торопливо зашнуровывая бельё, Мелена злым шёпотом подзывает няню. Все суетятся, бегают кругами. Снэппер ныряет в ближайшие заросли – проверить, не найдётся ли Фрекспар. Но тот, видно, ушёл облегчиться. Буззи пытается ещё раз:

– Ну что они сделали такого, Северин?

– Жена – из знатного рода. Это её дом убил молодого пророка Черепашье Сердце. В прошлом году. Видимо, кто-то, наконец, прознал об этом. Теперь они идут с оружием мстить.

– Черепашье Сердце... да кто он? Жил себе, мало ли, кому какое дело, зачем за его смертью ещё смерть? Здесь же дети, Северин.

Но где эти злосчастные дети?

Няня лежит на траве без чувств. Мелена кричит – Эльфи куда-то запропастилась. Утонуть ей не грозит: к берегу реки она не подходит. Но где она? Снэппер недооценил, сколько времени у них осталось до столкновения. Миссионеры слишком далеко от пришвартованных каноэ, теперь им уже не уйти.

Атака начинается с одинокого тонкого крика фальцетом, за ним вступает целый хор пронзительных воплей, и тут же воздух пронзает свист стрел. Над туманным берегом поднимается солнце. Вражеские каноэ выходят из дымки, проступают на зеркальной глади воды.

8

Пришедшие поднимаются из камышей: головы, плечи, вот ещё один, и ещё, и ещё. Копья, несколько ружей, один или двое вскидывают ножи. Боевой клич, повторённый трижды: гнусавый угрожающий гул. Кажется, что их тут тысяча, – но на самом деле десятка полтора. Но их больше, чем миссионеров, по меньшей мере вдвое. А может, и втрое.

Нет, это не визит вежливости. Юноша-водонос из квадлингов, недавно нанятый служить семье Троппов, – не Северин или Снэппер, кто-то другой, – кричит от ужаса. Ему не повезло оказаться ближе всех к месту, где из тумана появляются воины. Его сбивают с ног каким-то метательным снарядом, может быть камнем из пращи. Он удивительно изящно запрокидывается назад, из груди дугой вырывается алая струя – кровавая радуга. Он погибает красиво, но безвестно.

Защищаться миссионерам нечем. Фрекса нет. Нет и знаменитого парадного щита. Мелена, наспех набросив будуарный халат и стянув его верёвкой на поясе, кидается искать детей – мимо няни, которая с трудом приподнимается на четвереньки. Квадлинги-проводники, подняв руки, встречают атакующих предупредительными криками, хоть и довольно робкими. Этот жест и крик одновременно означают «Стой, злодей!» и «Мы не причиним тебе вреда» – квадлинги хорошо воспринимают такие неоднозначные послания.

Буззи пытается поднять няню на ноги. Северин выходит вперёд. Нельзя не отметить его храбрость – учитывая, что неподалёку в траве истекает кровью тот погибший бедный паренёк. Но нападающие по-прежнему приближаются. Не броском, не сплошной лавиной, точно на древнем поле брани, а почти лениво, будто нехотя. Кто-то начинает отбивать ритм на бочонке-барабане, подвешенном у бедра, – подгоняя воинов вперёд, ещё больше запугивая чужеземцев.

Северин и Снэппер машут руками, знаками веля Мелене, няне, Буззи, всем в группе отступать, бежать в заросли. Возможно, миссионеры не совсем беззащитны. У Фрекса где-то спрятан пистолет. Но он заперт в сундуке священника вместе с другими вещами, потребными для работы: мазями, благословенными камнями, водой и священными текстами. Ключ у Фрекса. Ключ от всего. Но Фрекса здесь нет.

Дальше происходит следующий диалог:

– Чего вам надо? Эти чужаки, которых я сопровождаю, уже сворачивают лагерь, они уходят. (Это Северин. Голос его звучит выше обычного, но он старается говорить сдержанно и ровно.)

– Убирайтесь. Мы возьмём, что нужно. Спасайся сам. (Главарь мстителей, в ответ Северину.)

– Не трогайте их. Оставьте их в покое.

– Это семья той женщины убила Черепашье Сердце, нашего посланника. Да, вон той. Которая вопит. Можешь сделать так, чтобы она замолчала? Убивать её сейчас мы не желаем, но какой визг, духи великие.

– Может, её семья и виновата, но она сама тут ни при чём. Она не имеет отношения к смерти вашего Черепашьего Сердца.

– Эти люди – передовой клин, ударный край долота, что раскалывает породу. Всё ясно. Это наш ответ их дельцам: мы не уступим. Господа идут за рубинами. Они идут править. Они затопчут наши водные земли. Я не с тобой говорю, ты, холуй. Вперёд, воины: вы к камышу направо, вы к водяной пшенице налево.

Мужчины бегут, отдаляются друг от друга, словно игроки на поле. Забирают отряд миссионеров в клещи. Мелена вертится волчком, впервые в жизни не задумываясь, грациозно ли двигается на взгляд стороннего наблюдателя.

– Малютка! И Эльфи! – кричит она. – Няня, хватай Нессу!

Мужчины налетают на Мелену со всех сторон, они уже достаточно близко, чтобы схватить её, и у неё подгибаются колени, но она удерживается на ногах, не падает. Они окружают её, теснят, хотя и не трогают. Няня наконец-то поднимается с травы. Отчаянное положение придаёт ей ловкости, и она бросается на захватчиков, молотя их по плечам ткацкими щипчиками. Вязальная спица, извлечённая из кармана передника, помогает больше: вооружившись ею, няня добирается до Мелены. Буззи причитает и заламывает руки – как будто немного наигранно. Северин и Снэппер вступают с новоприбывшими в рукопашную, но те обходятся с наёмными квадлингами-проводниками не слишком жёстко – по крайней мере, пока.

Все остальные, кто был при миссионерах: отставшие носильщики, помощники – за это время бесследно растворяются в кустах. Фрекса нет. Эльфи тоже. Несса, по-видимому, дремлет наверху в люльке. А няня, Мелена, Снэппер и Северин стоят спина к спине, притиснутые друг к другу, в окружении направленных на них копий.

Буззи возвращается к упаковке утвари, как будто мигом утратив интерес к тому, что происходит в центре лагеря. Увязывает вместе ложки, заворачивает два ножа в листья подорожника – видно, чтобы не острили.

9

Настоящее имя Буззи – Бузеэзи. Это слово происходит от выражения на куаати, которое можно перевести как «сор в супе». Для домовитого манникинца это прозвучит как верх неопрятности. Но для квадлингов это означает священное спокойствие по отношению к предкам. Сор в супе: даже кипящее варево утихнет само при встрече с душами умерших, пришедшими из иного мира. Напряжённая готовность, терпеливое ожидание откровения. Расстановка приоритетов – божественное выше бытового.

Идея красивая. Хотя, возможно, имя Буззи не вполне к ней подходит. В её случае «сор в супе» – скорее сомнительный рецепт на основе остатков.

А может, мы несправедливы к Буззи. Бузеэзи. Вот она – в момент почти комического общего ужаса. Продолжает заниматься своими делами, когда её товарищи-квадлинги и двое нанимателей-чужестранцев почти угодили в плен в считанных ярдах от её полевой кухни. Фрекс куда-то запропастился, что ему несвойственно. Хотя Мелена с няней пока не заметили, что люлька пуста, им уже ясно, что Эльфи вряд ли осталась сидеть на своём одеяльце.

Никто больше не зовёт её – в надежде, что она останется там, где прячется.

Отряд нападающих подступает ближе, их копья зловеще надвигаются на людей в центре кольца, но пока не касаются цели. Показная удаль Северина не помогла. Разбираться приходится Буззи.

– Что вы пристали к этим людям? Кому они нужны, что от них толку, они просто огромные навозные жуки! (Самое длинное предложение, которое Буззи произнесла за всё время, что её знают в отряде.)

– Что она говорит, продаёт нас? (Няня.)

– Напал бы на тех, кто убил твоего сородича Черепашье Сердце, а не на этих бедных дурней!

– Она только что назвала нас дурными? (Снова няня: оказалось, она нахваталась куда больше словечек из куаати, чем думала.)

– Нам нужно разрешить этот вопрос. (Вожак налётчиков.) Эти термиты сожрут наши дома и наши жизни, если мы не покажем им, какую цену придётся заплатить. Жизнь за жизнь. Жаль, но у нас нет выбора. Замолчи, повариха, мы тебя не тронем. Нам нужен кто-то из них. Пусть даже самый никчёмный. Это лишь показательный жест.

– Но вы уже убили мальчишку у реки. (Буззи.)

– Это была случайность.

– То-то и видно.

– Это должен быть кто-то из манникинцев. Мы можем проявить милосердие. Кто из них наименее ценен?

Точно не Буззи это решать.

Вклинивается Северин:

– Буззи, где щит Фрекса? Он лежал вон там, на склоне. Он что, унёс его с собой? Знал, что всё это случится? Неужели бросил семью?

Буззи закусывает сморщенную от природы губу. Она думает, что так выглядит лучше – изъян менее заметен. Но на самом деле со стороны она кажется безумной, как будто грызёт сама себя. Но – «сор в супе»: что-то в ней оседает. И с неловкой отвагой она кладёт ладонь Мелене на плечо и обращается к главарю, перебивая Северина, который всё ещё пытается договориться:

– Всё идёт как должно. (Раззадоренная Буззи начинает говорить свободнее.) Вы пришли запугать эту семью и её слуг. Вы справились. Зачем другим знать, что вы не убили ни одного из них. Вы убили своего. Пусть смерть этого мальчишки считается жертвой. Так эти люди будут должны вам ещё больше. Это докажет вашу силу – вы могли убить высокородную дочь или её болтливого мужа, но не сделали этого. От них смердит унижением и стыдом. Вы лишь множите своё могущество и честь. Вы уже достигли того, ради чего пришли: показали, чья это земля. Опираться следует на собственную меру. Уходите отсюда как победители.

Буззи выступает вперёд. Разжав руки, роняет в траву деревянную поварёшку. Поднимает подбородок и запевает погребальную песню. Она не знала ни самого Черепашье Сердце, ни цели его злополучной миссии – но она поёт для него. Песню, что даст ему покой, пусть даже его тело брошено в канаву на навозном дворе Колвен-Граундс.

Умолкнув, она взмахом руки заставляет налётчиков расступиться и присоединяется к осаждённым. Встаёт рядом, как одна из них. Северин крепко стискивает её руку, будто они только что скрепили союз обетом.

– Ты чтишь нашего брата Черепашье Сердце. (Главарь.) Мы никого не убьём. Хорошо. Мы отступим. Но не уйдём без подтверждения, что мы здесь были. Мы заберём одного из детей. Их двое, насколько нам известно. Приведите обоих, мы возьмём одного, другой останется вам. И на этом всё закончится.

– Да что вы такое несёте?! (Мелена.)

– Мы заберём одного из детей.

– Что... что он сказал? «Детей»? Это что, правда значит «дети»?

10

Мелена задумывается на миг – не распахнуть ли чуть-чуть одеяние на груди. Но не делает этого. И вдруг из её уст вырываются слова, которых она сама не ожидала.

– Северин, – быстро говорит она, – скажи им, пусть не трогают детей. Пусть возьмут меня.

– Да ты никак решила отдохнуть от их воспитания, хотя сама палец о палец не ударила, – бурчит няня. От страха она мелет чушь. Никто ей не отвечает.

Мелена всегда любила привлекать к себе внимание, но такой её практически никто не видел. Редкий момент, когда она может опираться лишь на себя. Жаль, что у её поступка нет свидетелей, способных рассказать о нём после. Для Северина и Снэппера её слова почти ничего не значат – в их представлении любая мать сказала бы то же самое. А няня и вовсе не сможет быть свидетельницей: тогда неизбежно возникнет вопрос – а почему она сама не вызвалась вместо Мелены?

Когда родилась Эльфаба, Мелена отправила послание своей семье в Колвен-Граундс – из захудалой деревушки в Венд-Хардингс. Она писала: «Не ищите меня. Я ушла по собственной воле, как свободная женщина. Но пришлите няню – мне нужна помощь». Дед неохотно выполнил её просьбу: всё же Мелена была его единственной внучкой. Поэтому няня собрала вещи и приготовилась к суровым испытаниям в заросшей дроком каменистой дыре под названием Раш-Маргинс. Прибыла туда – ворчливая, суетящаяся, любопытная. Все дальнейшие переговоры между поколениями рода Тропп также вела няня – или, как её звали вне роли прислуги, Кэттери Спанж.

Но няня – всего лишь прислуга, и это она всегда помнила твёрдо. Эльфи и Несса – её подопечные, а не родные дети. Не её дело – вызываться на их место. Что за тщеславие – предположить возможность такого обмена. Подобные мысли ей не по чину. Потому она держит язык за зубами.

А вот для Мелены это миг триумфа. Пусть на краткое мгновение, но она действительно говорит то, что чувствует. Пусть останутся жить они, эти жуткие крохи, думает она; даже мелкие букашки имеют право прожить свою неполноценную жизнь.

– Заберите меня, – повторяет она. Как будто вдруг осознала: всё, что она делала, в конечном счёте привело к этой сцене – на берегу реки тёплым зимним утром в Краю Квадлингов, к юго-западу от Кхойре. Хотя это всего лишь предположение. Мелене редко доводилось задумываться о причинах и следствиях.

Когда простой квадлингский провидец Черепашье Сердце наконец покинул каменный домик в Раш-Маргинс, на берегу Гиблого озера, бросив очарованных им Мелену и Фрекса, то вновь вернулся к своей миссии. Да, после Раш-Маргинс прошло несколько месяцев, прежде чем он оказался в Колвен-Граундс. Но он воспринимал своё паломничество как продолжительный жизненный урок. Он блуждал по окрестным землям и сплетался телами с другими, как прежде с Меленой. «Сор в супе». Тем временем живот Мелены округлялся, и приближался конец её заключения в этом глухом краю.

Стеклодув-квадлинг продолжал путь на север Манникина – и наткнулся на ту самую дорогу из жёлтого кирпича, столь ненавистную для жителей здешних мест. Ему сказали, что столица провинции – Срединный Манн, но первый аристократ провинции, Владыка Тропп, живёт в более уединённом месте (особая привилегия первых лиц – искать уединения). В укреплённой усадьбе под названием Колвен-Граундс. До которой, как ни странно, рукой подать – вон туда. Перейти три поля да заповедный парк, преодолеть декоративный ров – и там она и будет: старомодная усадьба с каменными фасадами, передним двором, аркадами и флигелями по обе стороны. Наконец-то.

Стеклодуву-квадлингу, самозваному посланнику, было, должно быть, не под силу осознать, что его бывшую возлюбленную Мелену взрастили здесь – словно отборную капусту.

Бедный пилигрим надеялся получить совет от важной шишки о том, куда квадлингам жаловаться на произвол Изумрудного Города. Но он просчитался с выбором. Владыка Тропп не имел никакого влияния на выскочку-Волшебника, этого проходимца, что сверг Пасториуса, регента Озмы. Владыке Троппу не было никакого дела до судьбы болотных квадлингов, хоть Манникин и Край Квадлингов и имели общую границу. Его это не интересовало.

Черепашье Сердце оказался не в том месте не в то время. Незадачливый посол своего народа, предвидевший вторжение, но сохранивший наивную веру в дипломатию.

Он явился ко двору без приглашения, с приветами от Мелены и её мужа-священника. «Она просила передать вам, что они собираются покинуть Раш-Маргинс. Я рассказал им о нашей беде, и потому они решили отправиться к нам, сделать что-нибудь хорошее для моего народа. Они намерены стать миссионерами среди квадлингов. Вы должны гордиться ими».

Владыка Тропп поверил утверждениям квадлинга. Его вторая дочь, Софелия, умерла от гриппа, не оставив потомства, и продолжение рода Владык зависело от единственной дочери леди Партры – Мелены. Но внучка-наследница уже однажды сорвалась с привязи, и теперь по пустошам Венд-Хардингс ковыляла где-то маленькая девочка по имени Эльфаба Тропп – будущая Владычица. Вероятно, росла неграмотной босячкой. Если Мелена и её семья решат забраться в самые хляби болотного края, это подвергнет опасности родовой титул и земли достопочтенного Троппа, всё его наследие окажется под угрозой расточения. И ради чего? Ради этого добродушно моргающего чужеземца, принёсшего дурные вести? Ради его невезучего рода и племени?

В приступе ярости Владыка Тропп распорядился избавиться от невиновного. Впоследствии, когда местная стража проводила дежурные расспросы о дальнейших печальных событиях – скорее для проформы, – достопочтенный Тропп невнятно сообщил им, будто бы квадлингский стеклодув сам предложил себя в жертву, чтобы отомстить духам засухи, поразившим страну. Вершить это недоброе дело спонтанно собралась толпа, что не так уж необычно для людской натуры. «Человеческое жертвоприношение» – с этими самыми ироничными кавычками – было занесено в протокол. Но то, что засуха вскоре пошла на убыль, и впрямь придало убийству некий оттенок легитимности. Печально, но что поделаешь. Мало-помалу начали распространяться слухи, и в какой-то момент весть добралась до родных болот пророка.

Убитый так и не узнал, что в тот час, когда он явился ко двору Владыки Троппа, внучка вельможи также находилась в усадьбе Колвен-Граундс – в последний раз в своей жизни.

Приближался срок вторых родов, и обрывочные воспоминания о рождении Эльфи породили в душе Мелены гнетущее предчувствие. Нет, ей определённо понадобится помощь знающего врача – а не щербатой насмешливой повитухи из Венд-Хардингс. Она уговорила няню сопроводить её назад, к родителям и деду, – впервые после побега. Разумеется, Эльфабу она оставила с Фрексом: Мелена не готова была выставлять своё зелёное дитя на всеобщее обозрение в парадных залах Владыки. Она всё ещё лелеяла надежду, что это существо вырастет и обретёт более благопристойный оттенок кожи. (В Колвен-Граундс няня, как и требовалось, хранила молчание по этому поводу.)

Для полноты картины в доме её детства Мелену устроили для тайных родов в задней комнате с видом на конюшни. Там под присмотром врача и двух сиделок она родила дочь Черепашьего Сердца – как раз в тот момент, когда его убивали во внутреннем дворе усадьбы. Тогда она об этом не знала. В родах разум сосредотачивается на одном. Гул крови в ушах и крик в собственном горле заглушали ей все прочие звуки – даже шум толпы с другой стороны дома.

Итак, враждебно настроенный боевой отряд возник этим утром из тумана ради мести за убийство Черепашьего Сердца – примерно год спустя после случившегося. И теперь они ищут кого-нибудь из маленьких дочерей миссионеров из Манникина – чтобы сделать одну из них заложницей. Или, возможно, жертвой возмездия.

Но вернёмся к Мелене. Почему на неё так трудно смотреть? Может, потому, что она красива, а на красоте сложно удерживать взгляд? Или потому, что прежде мы всегда видели её с дурной стороны, холодной и отчуждённой матерью, как бывает со многими, – и этот исключительный поступок, достойный и даже смелый, не соответствует тому, что мы о ней знаем?

Такой храброй она уже больше не будет. Пока она ждёт ответа вожака на предложение, с запинкой озвученное Северином от её имени, она уже жалеет, что вмешалась. Но всё же стоит неподвижно, опустив руки, вздёрнув подбородок. В ней куда больше от гневливого и гордого деда, чем она сама сознаёт.

Часть этого гнева унаследует и Эльфаба, хотя ей неоткуда будет об этом узнать: она сочтёт, что самостоятельно вылепила свой характер – из-за отсутствия надлежащего примера. Да и какая разница, права она или нет? Быть может, в конечном счёте неважно, как мы сделались такими, какие есть, – важно лишь, каковы мы сейчас.

11

Имя вожака пока не упоминалось ни разу. На самом деле в этом нет ничего оскорбительного. Главаря вылазки выбрали в это же утро из группы добровольцев. Он сложит с себя полномочия к ночи (если вообще переживёт эту стычку). Отсутствие имён – залог безопасности. Впрочем, этого парня зовут Ойииати, но запоминать его имя не стоит; больше вы о нём не услышите.

Представьте себе человека ростом выше, чем Мелена и Северин, но примерно того же телосложения. Его лоб и рельефные грудные мышцы блестят от пота, как лакированные. Остальные в отряде выглядят примерно так же. Ни в одном мстителе-квадлинге не чувствуется ни тени сомнения в целях их миссии или раздражения от того, что их отправил сюда некто вышестоящий.

Но по внешности трудно судить о внутренних противоречиях, а они-то и делают людей людьми.

Мелена, безусловно, прекрасна в роли мученицы. Мелена, рождённая в линии, близкой к королевскому роду, из семьи с собственным гербом и особой ливреей – достаточно богатой, чтобы не замечать, что у большинства других семейств такой роскоши нет.

История переменчива. Она не может иначе. Если бы этот миг был увековечен в виде мраморного барельефа или настенной фрески, со временем он приобрёл бы в глазах народа совершенно иное значение. Мелена стала бы выглядеть эгоцентричной гордячкой. Няня – угнетённой. Северин и Снэппер – корыстными подлецами. Главарь со своим отрядом – благородными защитниками своей земли. Последний бой обречённых духопоклонников. Последняя вспышка независимости Края Квадлингов. А вот Буззи... но вряд ли кто-нибудь сумел бы разобраться, к чему она в этой истории. Она – случайное отклонение, которое не даёт статичному моменту застыть окончательно.

Память и история систематизируют восприятие, но в жизни никто никогда не знает чужих мыслей. Ничто не стоит на месте. Вот в гобелене появляется вредитель-мотылёк, вот молоток бьёт по мраморному фризу. Вот оно, нарушение хода вещей.

Выходит из зарослей тростника – три фута зелени на двух зелёных тонких ножках.

12

Вожак коротко взмахивает левой рукой. Это значит: тем, кто на периметре, рассредоточиться, прочесать кустарник. Выгнать наружу всех, кто там прячется.

Половина отряда расходится, убрав оружие в ножны. Остальные, напротив, подступают ближе. Характерным цоканьем вожак велит им держать миссионерскую группу в окружении. Сам он делает несколько шагов в сторону Эльфи: ровно настолько, чтобы показать своим людям, что он её не боится.

Что творится у Эльфи в голове, не могли бы сказать ни Мелена, ни няня. Происходит ли у неё в голове хоть что-то? Или она пропускает сквозь себя, толком не воспринимая, всё, что творится в этот немыслимый час? Эльфи ничего не знает о вере: ни в Единого Бога, ни в духов, – ни о властях, ни об изгоях, ни о телесном влечении, ни о духовной жажде. Она часть мира камышей, тростника и мутного мелководья, хоть и избегает воды, не заходит даже на отмель. Что бы она ни чувствовала, она не может выразить это словами – до этого навыка ей ещё несколько лет. Развитие речи у неё запаздывает не по возрасту.

Но она полна переживаний, для которых пока не существует слов, – тех великих неоформленных страстей, что по мере взросления сжимаются до рамок нашего языка, до того, что мы способны произнести.

– Это одна из них. (Вопрос вожака.)

– Не трогай её. (Северин, что с его стороны весьма храбро – ведь он рискует жизнью. Но:)

– Я не трону её. Она нам не нужна.

Повисает пауза, солнце поднимается ещё на градус над утренним туманом. Вожак, почесав бок, повторяет:

– Она нам не нужна.

– Что он говорит? (Мелена.)

– Их должно быть двое. Нам сказали – двое. Где второе дитя?

Северин не отвечает, и вожак снова цокает языком. Двое воинов выхватывают кинжалы. Снэппер вздрагивает; он самый бесполезный член окружённой группы, если вдруг дойдёт до убийств. И сам это понимает.

– Где Нессароза? – шепчет Северин спутникам.

Мелена резко поворачивает голову. С их места люльку не видно – она скрыта краем палатки.

– Няня? Где она?

– На дереве, как всегда, я же так и не добралась до неё. Там было безопасней, – тараторит няня, – пока ты тут воздух в панике сотрясала, а мы спешно собирали вещи.

Мелена начинает кричать, пронзительно, на одной ноте. Мстители морщатся, но с места не двигаются. Эльфи подходит чуть ближе. Мать раньше не издавала таких звуков, и ей любопытно. Звук удивительно природный, естественный. Возможно, этот крик напоминает девочке резкий свист ветра над холмами Венд-Хардингс, ветра над обломками камней и кронами хилых искривлённых деревьев. Хотя прошло уже два года с тех пор, как они оттуда уехали.

Но вожак не собирается трогать Эльфи. Движет им страх – или уважение к этому маленькому существу с немигающим взглядом? Кто знает. Может быть, дело в удивительной непохожести Эльфи на других. Какой ребёнок не бросится к матери, если на них напали? А эта девочка стоит, наблюдает, слушает – и как будто боится меньше всех присутствующих.

Наконец няня произносит: «Иди к няне, Эльфи, детка, будь умницей...» – пусть и не слишком искренне.

Она не уверена, что хочет, чтобы Эльфи сейчас была рядом с ними. Но всё же зовёт подопечную – и за это ей честь и хвала. Но девочка, уже не в первый раз в жизни, ведёт себя так, будто не слышала. Если это и не открытое непослушание, то весьма близко к нему.

Получается, будто вожак играет в гляделки с четырёхлеткой – что явно не добавит ему авторитета в племени. Он начинает задумываться: а не придётся ли его собственным воинам, хотят они того или нет, убить его, чтобы спасти его честь? Поэтому он делает ещё шаг вперёд. Нельзя сказать, будто его ведёт только отвращение. Ему скорее любопытно. Однажды он видел болотного козла с двумя хвостами, а в другой раз на поляне – дикого кабана, на спине у которого стоял другой такой же. Таких нелепых выродков следует истреблять, чтобы их странность не заразила весь мир.

Он не станет убивать девчонку, но, возможно, выпустит её в дикую природу – и та сама сделает своё дело. Природа не любит соперничества, это он давно подметил.

Вожак бормочет что-то себе под нос. Заинтересованная Эльфи стоит на месте. Она как будто впервые наблюдает проявление инаковости, некое другое отношение другого человека. Поведение вожака ей нравится. В отличие от Мелены и Фрекса, которые сторонились своей старшей дочери, и няни, что возилась с ней, добиваясь покорности, вожак делает Эльфи величайший подарок в её недолгой жизни: пристальное внимание со стороны другого человека.

Шум позади себя она слышит раньше остальных. Это не тихие оклики или ещё более тихие шаги воинов, что ищут Нессарозу. Не барабаны с воды. Звук – сухое, мерное шуршание и еле слышное хрупанье, точно потрескивает камень.

Потом его улавливают остальные, а затем вожак видит источник звука. А Эльфи не оборачивается. Поэтому никто не знает, что она чувствует в этот момент.

Крик Мелены обрывается на середине бесконечной гласной – Няня выкрикивает архаическое деревенское проклятие, настолько устаревшее, что повторять его нет смысла. (Грубейшее от рыла до стремян, не сомневайтесь.) Буззи роняет поварёшку. Снэппер выдыхает как будто впервые за час и едва не теряет сознание от облегчения. А Северин дерзко хватает вожака за предплечье. Жестом изображает, точно метает копьё. Вот она – ваша добыча.

Мерзкая тварь, крадучись, перемещает своё тело над самой землёй – одновременно узнаваемо и странно искажённо. Квадлинги зовут таких перкуунти или как-то в этом роде. Более известное название – крокодрилус, семейство крокодрилусовых. В просторечии – крокодил. Но это ущербная, уродливая особь. Над его хребтом выступает целый лес наростов – таких не должно быть у крокодрилуса. Избыточность мутации. Его мигательные веки ещё не поднялись, воспалённые глаза не присмотрелись к происходящему – а он уже выглядит редакторской ремаркой ко всему миропорядку. Плотный роговой панцирь, болотно-зелёный с грязно-коричневым, весь покрыт волдырями и боевыми шрамами.

Вожак замирает в напряжённом ожидании. Его соратники крепче сжимают копья. Такая тварь способна с лёгкостью проглотить несколько квадлингских каноэ на ужин. Смертельная угроза. Хуже всех, кого им доводилось встречать.

Зверь тоже останавливается. Примерно в десяти футах за спиной ребёнка.

Будто он пленён Эльфи и ждёт её знака. Он издаёт низкое горловое урчание, напоминающее скрежет битого стекла. И воняет, страшно воняет – высохшей болотной грязью, забившейся меж его чешуйчатых пластин.

Это не щенок, что увязался за ребёнком и просится домой. Этот зверь будто дожидается команды убивать.

Но Эльфи ничем не показывает, что чует присутствие крокодрилуса у себя за спиной.

Зверь фыркает. Эльфи наверняка это слышит. Но, может, она принимает звук за вздох вселенной? Глупость, конечно. Что ей известно о вселенной – тем более о том, как она выражает свои чувства? И всё же Эльфи – дитя внимательное. Может, в развитии речи она и отстаёт, но обладает поистине собачьей чуткостью – когда пёс склоняет голову, чтобы уловить звук, недоступный человеческому уху. Так почему же она не оборачивается? Возможно, девочку отвлекает тайна, связанная с её младшей сестрой. Как знать.

Главарь подаёт знак. Воины, окружавшие миссионерскую группу, отступают. Они обходят Эльфи и выстраиваются кольцом уже вокруг самого выродка – перкуунти.

Старый зверь даже не смотрит на них. Ему доводилось вступать в бой с самого раннего утра, не перекусив. Он способен двигаться куда быстрее, чем им представляется. Но обычно хватает одного устрашающего вида. Спинной частокол набухает, шипы гремят, раскачиваясь в разные стороны. Копья квадлингов вонзаются в эту чащу наростов, но кожа перкуунти – как броня. Наконечники отскакивают, древки застревают. Вожак рычит на своих, чтобы не портили оружие впустую.

До сих пор этот старый болотный дикобраз просто шёл за Эльфи. Не щёлкал челюстями, не стал приближаться, даже когда девочка остановилась. Он тоже остановился. Может, он воспринимает это как-то по-особенному. Да, он мерзко воняет и выглядит устрашающе. Да, он странный – даже для своей породы. Но разве этого довольно, чтобы считать его смертельной угрозой?

Впрочем, напряжение слишком велико – другого выхода, кроме атаки, будто бы и не осталось. Толпу вновь захлёстывает паника.

Коренастый квадлинг, самый неповоротливый из воинов, суетливо пробирается мимо миссионеров к кухонному костру, который Буззи не успела потушить. Он поджигает сухой конец весла. Выжидает момент и втыкает пылающее весло в самую середину спинного частокола – туда, где пламя не сбить.

И только теперь Эльфи по-настоящему осознаёт, что происходит. Она резко оборачивается, оценивая масштаб нападения. Видит ящероподобное существо. Вскрикивает – крик маленькой девочки, звучавший в мире ещё до появления звёзд и песка. Может быть, даже не от страха за себя – а как предостережение об опасности.

Крик Эльфи привлекает внимание животного. Оно изгибает шею и разевает пасть, окаймлённую осокой: то ли в ярости, то ли в изумлении. Вслед за тем перкуунти с пугающей скоростью разворачивается к реке. Пара воинов-квадлингов отпрыгивают в стороны с его пути, пока оно скользит к песчаному берегу – потушить пламя в воде.

Но не успевает. Его жирная кожа, даже мокрая, слишком легко занимается огнём. Крокодрилус извивается дугой, обращаясь нижней половиной колеса: острые шипы сходятся огненной ступицей. Изгиб обнажает уязвимое брюхо, и два копья находят цель. Из раны в сердце брызжет кровь, частокол на спине продолжает гореть. Протестующие вопли из чудовищной глотки разрывают утренний воздух. На дрожащих передних лапах животное тянется к воде – до неё от силы несколько дюймов.

Крокодрилус с полыхающим кустом на спине. Всего в паре дюймов от воды, что могла бы погасить пламя и подарить ему хотя бы несколько мгновений жизни. У него свои повадки, свои горести, разум его тусклый и медлительный. Что бы он ни заметил, что бы ни вело его за Эльфи, – это не изменит всего, что произойдёт дальше. Но всё же... стоит отдать ему должное: он что-то заметил.

13

Когда спина крокодрилуса изгибается дугой, прижимая обожжённые шипы друг к другу, один его глаз закатывается кверху под странным углом. Будто умирающее животное впервые вглядывается в небеса: ведь внимание перкуунти чаще обращено к водной глади, а не к небу. Хотя также можно допустить, что небеса его волнуют не больше, чем обыкновенную устрицу или осьминога.

Эльфи глядит на него, как зачарованная. Что она чувствует – тревогу, сострадание или холодный интерес наблюдателя? Неизвестно. Но всё же она подаётся вперёд – своим обычным дёрганым, марионеточным движением, как будто противоположные импульсы одновременно тянут и останавливают все её конечности. В последние мгновения крокодрилуса они с девочкой смотрят друг на друга. Лапы существа больше не дёргаются. Удары копий точно пронзили сердце и горло. Кровь хлещет и сочится из ран на брюхе, из раздутых, воспалённых ноздрей. Оно не издаёт ни звука.

О людях до этого дня ему было известно немного – пожалуй, только как избегать их. Но оно заметило маленькую Эльфи, которая с утра куда-то шла по своим делам. И что-то заставило его последовать за ней – как получилось в итоге, к собственной смерти.

Природу этого неодолимого порыва трудно обосновать логически. Почему нас тянет друг к другу, кем бы мы ни были? Пчелу – к цветку, влюблённого – к груди другого, комету – вдоль её орбиты вокруг солнца, а сезоны – по вечному кругу, к самому краю вечности? Одно существо находит что-то в другом. Ум, сердце, божественную искру, дар милосердия, взгляд, притягательный букет естественных запахов. Перкуунти, наткнувшись на Эльфи, быть может, впервые увидел в этом мире что-то правильное – там, где прежде не было и намёка на правильность.

А может, сама Эльфи – создание столь жуткое и противоестественное, что перкуунти испытал чувство солидарности – изгоя к изгою.

То, что ребёнок зелёный, может быть всего лишь совпадением. Кто знает, различает ли крокодрилус цвета?

Или наоборот, зелёный – единственный цвет, который он способен различить, и Эльфи – первый человек, которого он смог разглядеть по-настоящему.

Теперь он мёртв. Квадлинги, убившие его, подходят ближе с настороженной жалостью – вдруг чудовище притворяется? Но оно лежит неподвижно, истекая дымящейся кровью. Они волокут тушу к воде, чтобы потушить огонь, и затем поворачиваются к вожаку, дожидаясь дальнейших указаний.

14

Вожака – человека нерешительного – подкосила расправа над живым существом, каким бы чудовищным оно ни выглядело. Под его литыми мышцами и суровой наружностью скрывается мягкое сердце. Он с неохотой принял поручение убить манникинского миссионера – и обнаружил, что не может на это решиться. Вместо этого он вознамерился забрать ребёнка.

Но он и предположить не мог появления перкуунти – зверя, упоминающегося в некоторых космогонических мифах квадлингов. Перкуунти и прочие обитатели болот не расположены друг к другу. Перкуунти может оторвать ногу случайному путнику быстрее, чем тот успеет позвать на помощь. А эта особь была исключительно уродливой – и к тому же следовала по пятам за пугающей малявкой. Зачем? В знак уважения, из желания утолить голод, просто ради угрозы? Неясно. Теперь уж и не узнать: квадлинги уже готовятся сбивать спинные наросты, чтобы взрезать шкуру и добраться до мяса.

– Первый кусок – Матери народов, – властно напоминает вожак, имея в виду старейшину клана.

– Что он такое говорит, зачем нести такую чепуху – только чтобы досадить, – бурчит няня.

– Помолчите. Возможно, опасность миновала, – резонно одёргивает её Северин.

– Буду премного благодарна, если ты будешь держать язык за зубами, молодой человек.

– Вы тут ещё поговорите, и ни у кого зубов, чтобы держать за ними язык, не останется.

Няня поджимает губы – и на этом прения заканчиваются.

Вожак снова смотрит на зелёную девочку. Учитывая всё произошедшее – гибель перкуунти словно бы в отмщение за гибель стеклодува-квадлинга, – возможно, стоит изменить решение и не забирать ребёнка. Выбор в пользу милосердия. Но не потеряет ли он уважение в глазах соплеменников? Завтра в бою командовать будет кто-то другой, а он сам станет частью отряда. Кто вообще вспомнит, что он сказал – или не сказал?

Даже если он похитит эту девочку, решать, что с ней делать, будут другие. Возможно, община порешит переименовать ребёнка в Черепашье Сердце и воспитать как замену убитому пророку. Или всё-таки лишить жизни – в качестве возмездия. Или через десять лет её вернут назад, подарив на память пару сандалий из кожи крокодрилуса и венок из водяных лилий. Но к устам её навеки пристанет чужой язык – неистребимая зараза, – и мыслить она будет на чужом языке.

А может, ему самому придётся оставить её у себя, привести к себе домой. И тогда его мальчики и его младшенькая милая крошка тоже начнут светиться болотно-зелёным – заразятся. Или зловещее дитя не доживёт и до десяти – умрёт от вспышки смертоносной хвори. И за ней – его собственные дети.

Такой риск недопустим.

Он не смотрит на ребёнка. Он внезапно ловит себя на дикой мысли, что зелёная девочка может обидеться, если он не заберёт её с собой: у неё, похоже, уже немалый опыт отвержения. Он говорит:

– Оставьте тушу. Пусть её сожрут птицы, жуки и рыбы. Подношение речному миру. Кости потом уплывут сами. Оставьте эту штуку, оставьте. Мы уходим. Рассредоточьтесь; если найдёте второго ребёнка – забираем. Но эту – нет. Довольно. Пора.

Воины отступают, скрывая облегчение. Никто не хочет касаться останков. Тушу бросают, где она была – на мели, и её подхватывает течение. Тело медленно разворачивается, и движущаяся вместе с ним голова наконец замирает, как стрелка компаса, указывая строго на север.

Няня наконец приходит в себя и раскрывает объятия навстречу Эльфабе. Девочка не обращает на неё внимания. Она неотрывно глядит на крокодрилуса. Тот же самый глаз, что смотрел на неё, теперь снова повернут к ней: слепо таращится из вод, из которых изначально выползло это существо. Эльфи пошла бы туда к нему – потрогать его переднюю лапу, морду. Но там вода. Она не может.

15

Квадлингские мстители теряют интерес к пленённой группе миссионеров. Они уходят бить копьями по кустам, выискивая второго ребёнка. Мелена, потрясённая до утраты соображения, кидается вперёд, падает на колени в болотную траву. Приподнимает с земли поверженного квадлинга-носильщика. Он ещё тёплый, безжизненно-расслабленный – его жизнь прервалась всего несколько мгновений назад. Голова запрокинута, лицо – словно у пьяного. На мгновение Мелену захлёстывает странный подсознательный порыв поцеловать его, как в детской сказке, и разбудить. Но на запах открытой раны уже слетелись мухи и теперь питаются его кровью. Женщина осторожно укладывает тело обратно, по её щекам струятся слёзы. Плач по убитому немного очищает её разум, и она наконец приходит в себя.

Няня уже ухватила Эльфи за руку и оттащила от кромки воды – хотя не то чтобы этому ребёнку грозило нечаянно сверзиться в реку. Этот жест – скорее демонстрация, что няня не оставляет своих обязанностей.

Буззи тем временем возвращается к сбору кухонных пожитков, будто всё происшедшее было занятным развлечением, но обед по пути всё равно придётся подать. Северин и Снэппер бросаются к дальнему краю лагеря. Мелена сразу понимает – они хотят снять с дерева младенца, спасти его. Но, завернув за палатку, она видит: подвес пуст. Ребёнок исчез. Нападавшие тем временем рассеиваются в зелени – одни с шумом пробираются сквозь заросли, другие, в том числе и вожак, возвращаются к лодкам и с плеском отступают по воде.

– Остановите их, они забрали её! – вопит Мелена, кидаясь к берегу.

Именно в этот момент наконец появляется Фрекс: бредёт вдоль изгиба реки, вверх по течению. Одежда на нём мокрая, волосы липнут к лицу. За ним по пятам следуют три буйвола: у двух – закрученные рога, у третьего – прямые, как копья, торчащие в разные стороны. Но они не сопровождают его, точно перкуунти – Эльфабу, напротив, гонят вперёд.

– Что тут, чёрт возьми, происходит?! – рявкает он, словно желает обвинить в чём-то всех, кроме себя. Неловко, спотыкаясь, он вылезает на берег с мокрыми башмаками в руках.

– Они забрали Нессу, они её убьют, останови лодку!..

Но каноэ уже ушли на тридцать футов от берега, и остановить их невозможно – особенно если сурово настроенные буйволы, характерно опустив головы, выгоняют тебя из воды. Фрекс машет на них руками, словно отгоняет комаров, но огромные животные лишь фыркают. Они и не думают отступать. Оттеснив его от реки на некоторое расстояние, они остаются стоять, как караул. Едва не запнувшись о тело квадлингского мальчика, скрытое болотной травой, Фрекс падает на колени, лицо его искажается. Он начинает бормотать молитву – и его выворачивает.

Схватив Эльфи под мышку, няня взваливает на плечо свой походный мешок: мази, амулеты, колода карт, любовный роман, нитки, шнурки и давно забытая Эльфина кукла.

Северин и Снэппер возвращаются в лагерь: Нессы нигде нет. Они перевернули пустой подвес, прошерстили всю траву внизу, поискали в подлеске, – они ведь знают, что она не могла уползти сама! – но никого, кто унёс бы её в отплывающую лодку, они тоже не видели.

Когда к Фрексу возвращается способность говорить, он обрушивается на всех с упрёками: что не защитили себя, что не уберегли несчастного убитого носильщика.

– Где Щит Святой Веры, что мне вручил епископ-союзник из Старой Пастории?! – возмущённо вопрошает он. – Почему вы не достали ружьё и не пустили его в ход?!

– Такие ружья не для того, чтобы стрелять, а чтобы размахивать, – огрызается няня. – И размахивать им должен был ты, а не няня. Где ты вообще был, когда тут всё завертелось?

Сначала история не вполне очевидна, но постепенно выясняется, что Фрекс ушёл вниз по течению в укромное местечко – облегчиться и ополоснуться с утра. В момент уязвимости, нагишом, его подловили врасплох водяные буйволы, возникшие из прибрежных кустов. Буйволы образовали кольцо и встали вокруг него в воде, почти соприкасаясь рогами. Он оказался в такой же засаде на мелководье, как его семья и спутники – вдали на суше. Когда он попытался вырваться, зверь с самыми острыми рогами повернул голову вбок, будто собирался пронзить его. Фрекс даже не предполагал, что буйволы на такое способны, – те, что ему встречались, были кроткими, а уж чтобы нападать так слаженно, как по команде... В таком виде ему пришлось простоять там полчаса, пока утренние мошки кусали его в уши, в зад и в прочие места. Что за унижения терпит человек с высоким миссионерским призванием! Этих исполинских конвойных наверняка пригнали к нему квадлингские нападавшие. Заколдовали и подчинили своей воле. Хотя в какой-то момент звери ослабили бдительность, и Фрексу удалось добраться до одежды. Но затем буйволы снова зажали его в кругу по колено в воде и повели назад к лагерю.

И они всё ещё тут – пока он пытается разобраться, что же произошло. Он пересчитывает своих – все на месте, кроме бедной увечной Нессарозы и погибшего носильщика, имя которого, кажется, было Сикапари. Скапари?

– Мы пойдём за ними и вернём её, – заявляет Фрекс, хотя и чувствует, что лукавит. Конечно, так нужно сказать, но, быть может, именно такова дорога Нессарозы – в этом её участь. Он ведь не пророк, лишь проводник таинства своей веры, а это и есть таинство в чистом виде – судьба ребёнка.

– Её не забирали, – настаивает Северин. – Мы бы услышали, как она кричит. – Он продолжает чуть мягче: – Но в любом случае мы не можем броситься в погоню – они нас всех перебьют. Я проберусь к ним в деревню сегодня ночью, пригляжусь потихоньку, узнаю, не утащили ли они её как-то тайком. И что они с ней намерены делать. А вы идите вверх по реке. Буззи, сворачивай палатку – нам нужно спешить. Снэппер, что с нашими каноэ – их утопили или украли?

Каноэ были пришвартованы в заводи, заросшей густым рогозом, выше по течению, так что, возможно, налётчики их просто не заметили. Снэппер идёт проверять.

И потому именно он, чернозубый Снэппер, находит младенца. Но не поднимает крошечное тело с места, а возвращается, чтобы сказать семье. Те бросают свои пожитки как есть и идут за ним вдоль берега к его страшной находке. Водяные буйволы плетутся сзади, покачиваясь, словно плакальщики на общественных похоронах. Им бы ещё кадильницы к рогам повесить – столько в них важности и скорбного достоинства.

Все они, люди и животные, пробираются сквозь высокую колючую болотную траву, серо-песчаную и бледно-лиловую, среди которой порхают бабочки и стрекозы. Солнце наконец одолело туман, и подлинный мир готов встретиться с ними лицом к лицу.

Все шлёпают по воде, кроме няни и Эльфи, которые держатся на суше. Эльфи упирается, не хочет идти – как всегда, делает всё наперекор. Но она ещё ребёнок, и няня тащит её за собой. Няня не собирается упускать самый печальный момент в жизни этой семьи. Ей, возможно, ещё предстоит поведать о трагедии Владыке Троппу и леди Партре. Какая ужасная катастрофа – смерть второй дочери Мелены; свидетельнице точно придётся отчитаться. В любом случае это не вина няни. Уволят ли её теперь? Если понадобится, она может получить место у Бекенхэмов, в Срединном Манне. У них то и дело рождаются дети. Правда, Бэкенхэмы, в отличие от Троппов, не относятся к высшему обществу, и такую службу можно считать понижением. Няня расправляет плечи, стараясь приготовиться – ну, к чему придётся.

Но вот она, малютка, – и она как будто жива. Как странно! Мелена, разбрызгивая воду, бросается к ней и подхватывает девочку, поднимает из загадочно поблёскивающей колыбели, спрятанной в зарослях. Пустышка во рту отсрочила неизбежные вопли. Теперь Несса гулит, глядя по сторонам блестящими глазами, и безуспешно пытается шевелить ножками в пелёнках.

Кто положил её в щит и пустил его плавать среди рогоза? Видно, это был какой-то жалостливый квадлинг, не желавший, чтобы его боевые товарищи навредили младенцу. Но как он добыл щит? Неужели нападение было настолько стремительным, что никто не заметил, как пропал металлический диск, который с утра вычистили до блеска и оставили сохнуть на солнце? Ещё до того, как стало ясно, что этот день станет Днём Столкновения?

Кто-то припоминает: в какой-то момент щит с лязгом падал на землю, Эльфи тогда пыталась проверить, сумеет ли поднять его и покатить, как обруч.

– Чепуха, – говорит Фрекс. – Она не могла предвидеть, что Нессарозе грозит опасность, и спустить её на воду, чтобы спрятать от похитителей. Эльфи едва научилась просовывать руки в рукава.

Все смотрят на Эльфи. Она глядит на взрослых в ответ – невозмутимо, без тени раскаяния.

– А кто ещё? – парирует Мелена. – И разве это важно? Мы целы. Все живы. Несса с нами. Можно уходить.

Они возвращаются в лагерь с младенцем на руках, Снэппер несёт на спине бронзовый щит. Няня замыкает процессию, уверенно стискивая руку Эльфи – независимо от желания самой девочки.

Очевидно, буйволы спугнули остатки боевого отряда, потому что самые последние квадлинги уже успели спастись бегством. Огромные быки подталкивают тело убитого мальчика в реку, чтобы он уплыл к своему последнему пристанищу. Словно сговорившись, дальше они бредут по воде туда, где плавает перкуунти и носами подгоняют его останки обратно к берегу. Эльфи подбирает с земли поварёшку Буззи и тычет ей в морду перкуунти, помогая зацепить тушу и подтянуть её поближе.

– Она хочет забрать его с собой, – говорит Снэппер.

– Кукла ей, значит, не нужна, сестрёнка не нужна, – ворчит няня, которая понимает Эльфи куда лучше, чем её родители. – Ей подавай дохлого крокодрилуса. Тревожно мне за эту девчонку, вот честно.

– Оставим его зверям, – говорит Фрекс своей бесстрашной дочери, любительнице чудовищ. – А если кости будут здесь, когда мы пойдём обратно, – мы их для тебя соберём.

Разумеется, этого не случится, думает он, но немного солгать, чтобы успокоить капризного ребёнка, допустимо. Да и вообще – так дети учатся понимать, что такое ложь.

Утро клонится к полудню, и лагерь остаётся позади. Водяные буйволы удалились и больше не появляются. Мёртвое тело мальчика-квадлинга, точно пустой мешок, неспешно дрейфует вниз по реке и вскоре исчезает из виду. Лодки крепкие и надёжные, а местные носильщики и проводники, разворачивая каноэ против течения, ловко и точно, почти бесшумно погружают вёсла в воду. Нарастает жара, по открытой груди Мелены катится пот. Фрекс хмурит брови – вот провалилась ещё одна попытка основать постоянную миссию. В лепете Нессы чувствуется облегчение: её спасли от плена. Эльфи смотрит на неё исподлобья.

Кто-то в отряде понимает, что здесь произошло, но всё равно вопросов остаётся немало. Кто – если это действительно так – поговорил с водяными буйволами и отдал им приказ задержать миссионера? Почему, когда Эльфи вернулась в лагерь – где бы она ни пропадала до того, – по пятам за ней шёл крокодрилус? Её настойчивый интерес к существу, его жертвенное заклание, будто восстановившее нарушенное равновесие и спасшее её саму и её семью... Неужели она могла как-то это устроить? Ей ведь всего четыре года.

Звучит нелепо: домыслы, не более того. Возможно, лишь Эльфи ощущает, что случился непреднамеренный, но оттого не менее точный обмен: жизнь за жизнь. Но разве она может это предположить – что жизнь крокодрилуса отнята взамен её собственной жизни или жизни её сестры? Если она с своего имени выговорить толком не может? Сердце перкуунти – не черепашье сердце. Но всё же.

Разумеется, ей не под силу выразить всё это словами. Разумеется, она не может так мыслить. Никто не знает в точности, способна ли она мыслить вообще. И ни один ребёнок в четыре года не способен осмыслить моральную дихотомию добра и зла. Ведь так? Ведь так?..

Интермедия

Вообще-то почти никаких воспоминаний о том дне у Эльфи не сохранится. Но ведь откуда-то взялось иссохшее чучело крокодрилуса, что ещё долго оставалось с ней?.. Это чудище будет висеть на стропилах под самой крышей вороньего гнезда ведьмы в Киамо Ко в тот самый день, когда она испарится из собственной истории. Она будет считать, что всегда обожала Нессарозу, всегда заботилась о сестре. Станет горько оплакивать её смерть, даже не сознавая, что вина – одна из составляющих горя.

Идёт дождь – капли барабанят по чёрной воде, по зелёным и бурым листьям кувшинок. Поверхность воды рябит, стук и плеск разносятся во все стороны – под листьями суккулентов, нависшими над обоими берегами, не менее шумно, чем на самой реке. Если ваше детство проходит в самом сыром краю мира, то к восьми или девяти годам вы уже слышали этот шум много тысяч раз. В этой части света каждый день начинается дождь – как минимум небольшой, а то и сильный.

Эльфи вздрагивает даже от редких капель, слетающих с весла каноэ от небрежного замаха гребца. Но семья находит для неё способы справляться с сыростью. Единственная из всей миссионерской группы, Эльфи носит не сандалии, а сапоги. Няня, обшарив сундук со старой одеждой Мелены, приспосабливает её чулки в качестве гетр для всех четырёх тощих зелёных конечностей девочки, прорезав в носках отверстия, чтобы получились перчатки без пальцев. Эльфи почти не вылезает из плоской тростниковой шляпы с такими широкими полями, чтобы с них стекала вода. Также всегда при ней знаменитый джунглевый зонт – он придаёт юной Эльфи вид начинающего ботаника в полевых условиях.

И она справляется. Противостояние погоде из-за собственных особенностей становится её второй натурой. Не стоит дополнительно заострять на этом внимание, но это не менее значимая её особенность, чем необычный цвет кожи.

Кувшинки, кружась, плывут дальше – под дождём. Одни воспоминания скрываются за поворотом и ускользают навсегда, другие же крепко сцепляются друг с другом, образуя связку моментов, такую прочную, будто, ступая по ним, можно пройти по зыбкой поверхности воды – и по самому течению времени.

Часть вторая

Заклятие

16

Обе сестры остались жить. Они растут. И отдаляются всё больше.

– Все сёстры сперва ненавидят друг друга, потом сближаются, – говорит няня, но без особой убеждённости. У неё самой сестёр нет, и она этому только рада.

Беспомощность Нессы оттягивает на себя внимание, прежде обращённое на Эльфи. Со временем Эльфи начинает чувствовать себя за это обязанной – долг благодарности, который она, к досаде своей, не может игнорировать. Долг растёт – а Несса из несчастного несуразного огрызка постепенно превращается в человека.

Стоять на ногах младшая сестра не может – из-за неспособности удержать тело в равновесии. Взрослые предполагают, что и не сможет. Она пришла в этот мир беззащитной – в буквальном смысле: без рук. (Няня пыталась щекотать её плечевые косточки, надеясь, что таким образом удастся вызвать поздний рост конечностей, – но безуспешно.)

В Манникине, благодаря болтливости повитух, некоторые суеверно сочли, что уродство Нессы стало побочной платой за избавление от засухи, длившейся семь лет. Прибавкой к тому неблаговидному убийству во дворе – дескать, завершающий штрих, подтверждение сделки. И засуха ведь вправду закончилась.

Вторая правнучка Владыки, Нессароза Тропп, родилась в усадьбе Колвен-Граундс. Там невозможно было скрыть её увечье – если не слишком жестоко клеймить такую беду словом «увечье». А поскольку Фрекс при этом оставался священником, уверенным в собственной исключительности и особой связи с Безымянным Богом, это сделало кару, постигшую его вторую дочь, ещё более заметной. Более горькой. (Более впечатляющей – хоть и жаль бедное дитя!)

Возможно, однажды Несса сделается Владычицей Тропп – если Эльфаба умрёт раньше или откажется от титула. В таком случае её физический изъян всё время будет на виду. Два ребёнка, и оба – особенные! (Да, слухи об Эльфи наконец расползлись.) Как могла Мелена Тропп так оскандалиться дважды? Ну, если Вторая Наследница рода попробует ещё раз и на свет появится безупречно здоровый ребёнок – тогда, может быть, двух старших дочерей получится тихо вывести из линии наследования. А заодно и из истории. И третьему полноценному отпрыску передать родовой герб. Такого отступления от традиции ещё не бывало, но задумайтесь – какой иначе будет Владычица, зелёной? Безрукой? Нет-нет, господа, тут, несомненно, нужен новый подход. В третий раз повезёт. Если только Мелена ещё способна зачать и выносить ребёнка.

И она берётся за дело, но тело её – против.

Эльфи не знает о неудачных беременностях матери и череде выкидышей. Во многом эта странная малютка не менее близорука, чем любой другой ребёнок. Она растёт, не сознавая, в какой трясине увязли её родители – здесь, в Краю Квадлингов. Для неё жизнь – это палатки и колья, раскладушки и спальные тюки, кухонные котлы и мешки с рисом, сундуки в клочьях кожаной обивки, в которых семья везёт остатки своего прошлого – и одевается из них же. Жизнь – это движение, перемены, новые впечатления. Дом – это нечто переносное, временное. Спутники приходят и уходят. Эльфи не помнит, когда и почему исчезли Снэппер или Северин. Из всей команды самой надёжной оказывается Буззи, хоть и по-своему: повариха тоже уходит, но не дольше чем на пару недель. Она всегда успевает вернуться до того, как выйдет срок их временного пребывания на одном месте. Один раз она возвращается беременной, но теряет ребёнка. Говорит, что откашляла мёртвого зародыша ночью прямо из горла.

– Эта-то у вас заклятая, – кивает она на Эльфи. – Вот все беды из-за неё.

К тому моменту Буззи уже успела освоить общий язык настолько, чтобы оскорбление было намеренным. Няня парирует, что Буззи нарочно тыкает пальцем в то, во что не следовало бы, – и непременно за это ответит.

– Что такое «заклятый»? – спрашивает Эльфаба, пока Буззи удаляется прочь.

– Когда что-то чуть-чуть заколдовали, – буднично отвечает няня.

– Не забивай ей голову ерундой, – лениво требует Мелена.

– Ты и сама так думала, когда она родилась.

– А Нессароза заклятая? – спрашивает Эльфи, но тема сочтена неподобающей, так что никто ей не отвечает.

Значит, решает Эльфи, Несса – тоже заклятая. (Эльфи тогда около семи, Нессе пять.) В ту ночь, в палатке – или вскоре после – старшая сестра торжественно возвращается к этой теме.

– Вот сейчас погашу улиточье масло в лампе и расскажу тебе секрет, – обещает она.

– Хороший секрет?

– Решай сама. Про заклятия.

– Не хочу никаких заклятий.

– Ты даже не знаешь, что это.

– Они кусаются.

Эльфи задумывается: может, Несса и права. Но потом говорит:

– Нет, это ты с клещами путаешь. Заклятия – это такие магические штучки.

– Фокусы?

– Ну кому как. Для кого-то не фокусы, настоящая магия.

– Зак-ля-ти-е, – пробует слово Несса. – И на что эти фокусы похожи?

Она настроена скептически.

– Например... – Эльфи и сама толком не знает, что такое заклятие. Она оглядывается. В маленькой лоханке с водой лежит гладкий чёрный камень – Буззи говорит, что он впитывает серный запах, и девочки, если сильно захотят пить, смогут глотнуть воды прямо оттуда. (Тоже какая-то магия?) Эльфи вынимает камень ложкой, вытирает его и перекатывает в ладони. Он яйцевидный и матовый.

– Вот наложу на него заклятие – и он станет болотной сливой тебе на завтрак.

Эльфи знает, что Несса обожает болотные сливы.

– А ты можешь? Правда? Покажи. И научи меня тоже.

– При свете не получится, – говорит Эльфи и накрывает стеклянным колпаком масляную лампу. Пламя гаснет. Ночь на болотах хмурая, вокруг почти непроглядная тьма. Эльфи с глухим стуком кладёт камешек на дорожный сундук между постелями. – Абраканексус, абраханексус, – шепчет она низким голосом, и Несса тихонько охает от притворного ужаса. Но тут же спрашивает:

– Получилось?

– Не сразу. Нужно время. Как с младенцами.

– А сколько времени нужно, чтобы сделать младенца?

– Не знаю, но явно больше минуты.

– А когда ты зажжёшь лампу и покажешь сливу?

– Утром. Жди. Спи.

– А она будет зелёная?

– Да, – отвечает Эльфи. А потом добавляет: – И у неё не будет ручек.

Несса обдумывает это и с радостью заключает:

– Значит, она будет как мы обе.

– Умолкни и закрой глаза, – бурчит Эльфи, укладываясь на свою койку.

Обычно Несса засыпает быстро. Этой ночью, как только она задремлет, Эльфи собирается встать, пробраться к ящику с припасами и утащить из запасов Буззи одну болотную сливу. Она подменит камень – и Несса подумает, что её сестра и правда умеет делать всякие магические штучки. Эльфи пока не знает, как использовать это обманное «чудо», но что-нибудь да придумается. Такой козырь может когда-нибудь пригодиться.

Но Несса всё ворочается, бормочет:

– Уже утро? А сейчас?

И в ожидании, пока сестра уснёт, Эльфи сама незаметно проваливается в сон.

– Эльфи, Эльфи! – шепчет Несса, проснувшаяся раньше. – Уже утро, давай посмотрим!

– ...Гнилой хвощ, – бормочет Эльфи: единственное ругательство, которое терпят взрослые. Она трёт глаза, лихорадочно пытаясь выдумать какую-нибудь правдоподобную ложь, чтобы объяснить, почему камешек так и остался камешком.

Только вот никакая отговорка ей не требуется. На сундуке лежит маленькая бугристая болотная слива с листиком на черешке. Неправдоподобно, чрезмерно совершенная – как нарисованная. Как идеальнейший образ сливы, какой только можно выдумать. Все сливы в истории будто двигались к этому образцу – и все будущие, как бы хороши они ни были, уже будут отступлением.

– Ты так здорово умеешь заколдовывать, – шепчет Несса.

– Я знаю, – отвечает Эльфи. Она боится подойти ближе, боится прикоснуться. Но слива неподвижно лежит на месте, едва уловимо источая живой сливовый запах.

Наконец Эльфи спускает ноги с койки, наклоняется и трогает плод. Она сама не знает, чего ждать: может, он обожжёт её? Взорвётся? Исчезнет? Но слива ничего такого не делает – чуть покачивается в собственной тени и замирает. Чёрного камня под ней нет. И в лоханку с водой он тоже не вернулся. Он просто... исчез.

– Это как так? – спрашивает Несса. – Почему ты так можешь?

– Потому что я старше, – отвечает Эльфи.

– А ты можешь меня научить?

– Заколдовывать? Нет. Это или умеешь, или нет. Как насвистывать. Или ходить.

Это жестокие слова, и она сама об этом знает.

– Я умею свистеть, – коротко возражает Несса. Это невеликая ложь. Пока не умеет, но, может быть, однажды у неё получится. Окрепнет ли когда-нибудь её спина настолько, чтобы она могла держать равновесие и ходить?

– Посади меня в тележку, – говорит она, – пойдём расскажем маме, няне и отцу.

Тележка – это плетёная ручная тачка, которую квадлинги смастерили для Нессарозы год или два назад. Скоро Несса из неё вырастет, но пока ещё достаточно мала, чтобы Эльфи могла поднять сестру с постели и усадить в тачку более-менее прямо, обложив с двух сторон подушками, чтобы не заваливалась набок. Тянуть нагруженную тележку в горку Эльфи едва хватает сил, равно как и удерживать на склоне. Иногда она воображает, что случится, если тележка вырвется из её рук на вершине холма. Представляет, как та клюёт носом... но всё-таки рано или поздно задние ножки-подпорки под весом опустятся на землю, переднее колесо замрёт от толчка – и тележка остановится сама. Несса резко вывалится на землю и перевернётся, но ничего более страшного не случится.

– И волшебную сливу возьми, – говорит Несса. – Мы должны всем показать.

– Им это не понравится, – отвечает Эльфи. – Они не любят заклятия. Говорят, это сплошные ложь и обман.

– Тогда подержи, чтобы я могла откусить.

Не зная точно, какое именно заклятие сейчас подействует на сестру, заинтригованная Эльфи повинуется. А вдруг от заколдованной болотной сливы у Нессарозы наконец-то вырастут руки? К лучшему это или наоборот?

По подбородку Нессы течёт сок, и Эльфи вытирает ей лицо краешком одеяла.

– Ну, как на вкус?

– Ты тоже попробуй.

Но Эльфи не решается.

– Только ничего им не говори, – снова предупреждает она.

– Почему?

Эльфи недовольно надувает губы, потом понимает, что сестра этого не увидит, поскольку сидит в тележке к ней спиной.

– Папа – проповедник. А значит, он считает всё магическое дурным делом.

Несса хмурится, сосредоточенно обдумывая сказанное:

– Слива хорошая. Ты хорошо её сделала.

– Спасибо. Но помалкивай об этом.

Эльфи ещё толком не разобралась, когда командный тон с Нессой срабатывает, а когда наоборот. В каком-то случае Несса может вспыхнуть, взбрыкнуть и сдать сестру. Но вроде бы сейчас младшая обещает держать язык за зубами – по крайней мере, при Мелене и Фрексе.

А вот и они, перед сдвоенной супружеской палаткой. Мелена стоит, уперев ладони в бёдра. Живот её заметно выпирает вперёд. Фрекс сидит, сгорбившись, на складном стуле, при нём трубка и толстые тетради с записями, где он делает пометки на полях. Буззи тихонько подогревает на огне кашу для завтрака.

– Ах какая заботливая старшая сестрёнка, вы посмотрите на неё!.. – грозно говорит няня, уловив в глазах Эльфи нарастающее искушение опрокинуть тележку с Нессой.

– На нас заклятие, – бодро заявляет Несса, не в первый раз игнорируя предупреждение Эльфи. – Я теперь заклятая.

– И вы такие, и я, – вздыхает Мелена.

– Ох, толстушка Мелли, – подаёт голос Фрекс. – Ты же знаешь, я терпеть не могу такие разговоры.

– А ты знаешь, что я терпеть не могу это прозвище, особенно когда я в положении. Так что следи за языком, а не то я добуду заклятие и на твою долю.

Несса пробует снова:

– Эльфи превратила камень в сливу.

– Прекрати, детка, что ещё за глупости, – торопливо одёргивает её няня, пытаясь спасти ситуацию. Но Фрекс поднимает подбородок с кулака и поворачивает голову к девочкам.

– Что ты такое болтаешь, Несса?

Но та и без того уже начала говорить и не может остановиться. Ей так редко достаётся личное внимание, не связанное с тем, что её нужно кормить, лечить или умывать. Надо воспользоваться моментом.

– Эльфи сказала, что заклятия настоящие и что она знает, как что-то заклясть, и так и сделала. Превратила водяной камень в болотную сливу.

– Нет, она никак не могла такого сделать, – возражает Фрекс. Получается у него куда менее уверенно, чем он рассчитывал. – Это вы так играете. Или она тебя разыгрывает. Эльфаба, скажи сестре, что ты её обманула. Попроси прощения. Правда в жизни и так даётся с трудом, и именно поэтому нам нужны священники. Валять дурака и притворяться – это нехорошо. Это обман. И порой он может быть, гм, опасен.

– Ничего я не валяю, – бурчит Эльфи, глядя себе под ноги.

– Она дала мне кусочек волшебной сливы, – настаивает Несса. – Было вкусно.

Фрекс с укором смотрит на старшую дочь:

– Ты учишь сестру хитрить и выдумывать? Ей в этой жизни понадобятся трезвость и ясность, Эльфаба, а не лукавство.

– Она сама всё сделала, – защищается Эльфи. – Я это придумала, но мне кажется, потом она сильно захотела – и заклятие сработало.

– Неправда! – кричит Несса. И всё же в её возмущении слышится нотка радости. А вдруг и правда? У тех, кто лишён силы, остаётся только надежда.

– Няня, разберись с этим ты, – устало велит Мелена. – Пора отрабатывать своё содержание. Но сначала расшнуруй мои домашние туфли. Я уже не могу наклониться, и они мне жмут. Я чувствую себя воздушным шаром. Даже волосы давят на череп.

В итоге Буззи увозит Нессу в тачке, а Эльфи шаркает следом через открытую поляну по крупнозернистому песку. Они останавливаются достаточно далеко, чтобы голоса не долетали до палатки. Переходят на своё особое наречие, которое обычно используют в семье и в лагере: смесь куаати с озийским.

Раз уж именно Буззи первой упомянула заклятия, Эльфи считает, что с неё и спрос. Она напоминает поварихе: ты ведь сама говорила, что на мне заклятие. Что ты имела в виду? И как с этим связано такое заклятие, которое может сделать из камня сливу?

Поначалу Буззи не хочет обсуждать эту тему. Она что-то мямлит, бормочет – но в конце концов выдаёт: мол, как же вы, всей своей семейкой, так разговариваете – как будто каждое слово у вас в отдельной железной коробке лежит, одно значит и ни с чем другим не связано и никогда не меняется; нелепость какая, я так не могу. Если я что-то сказала утром, а потом повторила вечером – оно не должно значить одно и то же. Иногда я вообще не знаю, что оно значит.

– Так ты хочешь сказать, – пытается разобраться Эльфи, которая по-прежнему мыслит конкретно, предметами, а не понятиями, – что ничто не... – Она ищет слово, которое значило бы «неподвижно», «непоколебимо», но ничего такого не приходит в голову. – Что ничего не остаётся на месте?

– Вода может стать льдом, потом паром, испариться из горшка жарким утром и снова выпасть на землю дождливым днём. Она движется всегда, даже когда кажется, что она застыла в неподвижности. И заклятие – это то же самое.

– Но почему ты тогда сказала, что на мне заклятие? – настаивает Эльфи.

– Ну так то, что я сказала вчера и что скажу сегодня, – это могут быть две совсем разные вещи. В этом и вся суть. Всё меняется. И ты меняешься.

– Я тоже, – подхватывает Несса. – И ты тоже. Иногда ты в чёрной юбке, а иногда в той уродской полосатой.

– Ты не так меняешься, как твоя сестра, – возражает Буззи. – С ней всё не так просто. Снаружи – зелёная девочка, а внутри... кто знает. Может, она кусочек зелёной луны, упавшей с неба. У тебя вот отнятые руки, – обращается она к Нессе, – которых не видно. А в ней, напротив, что-то добавлено, чего тоже не видно. Я не знаю, что это, потому что и сама не вижу. Но оно есть. Потому она и заклятая. Она – сырая. Это не хорошо и не плохо. Не бойся. Завтра спросишь меня снова – скажу что-нибудь другое, и это будет так же верно. Или так же ложно. Но одно я знаю точно. На мне никаких заклятий нет. Я просто Буззи, какая есть, Буззи до последней капли, и не более того. И ничем большим никогда не стану.

Она лезет в карман фартука:

– Пока они там не угомонятся и не потребуют завтрак, хотите сливу, чтобы в животе не урчало?

Она достаёт кислую скукоженную сливу – ни капли не похожую на тот совершенный плод, что появился утром на сундуке в палатке.

Эльфи думает: может, Буззи вечером проходила где-то неподалёку, и услышала, что я говорю, и поменяла камень на сливу, просто ради шутки. Повеселиться.

Но когда она возвращается в палатку, заколдованной совершенной сливы там уже нет. Она не помнит, что с ней сделала, после того как Несса попробовала кусочек. Бросила на землю? Вынесла наружу за полог? Она заглядывает в лоханку с водой на вечер. Чёрный камень вернулся. Он неподвижно и обвиняюще лежит под толщей воды – будто никуда и не пропадал, будто не притворялся болотной сливой в это прекрасное безликое утро в краю болот.

17

Суждения няни об этом совершенно невразумительные.

– Ветров в воздухе множество, где тут понять, почему семечко падает на землю и пускает корни в одном месте, а не в другом, – говорит она Эльфи. – Твой отец твердит, что Безымянный Бог измерил и исчислил все холмы на свете и заранее определил, где расти какому деревцу. Я не столь крепка в вере. Если кто хитрый проворачивает какое недоброе дельце, может, и правда тут сыграло роль злое заклятие. – Она корчит подопечной рожицу. – Я за словами слежу и не пытаюсь судить, как устроено всё на свете – не то что твой отец. Хвала Лурлине за здравость чувств и разума.

Для Эльфи всё это слишком мудрёно. Да, она сообразительна, и к своим годам стала куда разговорчивее своих сверстников – если бы у неё были сверстники в этих болотах. Но ей всего семь или восемь лет. Она загадывает желания на падающие звёзды. В такой степени она ещё доверяет миру.

18

Что касается мыслей и чувств Нессарозы – их не так легко угадать, как у других в миссии. Конечно, Несса не обречена на нерушимое безмолвие, как глухонемые. Но всё же её окутывает непроницаемая пелена некой тайны – и совершенно иным образом, нежели её сестру. Разумеется, у Эльфи есть внутренняя жизнь – которая сделается со временем такой богатой, что хоть отправляй эту девочку в приют для умалишённых. Но при этом её легко прочесть со стороны. Она не умеет прятать свои мысли: всё, что творится в её душе, мгновенно проступает во взгляде, в мимике, в движениях – в том, как она идёт, топает, толкается, удирает. Но в Нессе очевидны лишь внешние дефекты, а её собственная нессарозовая сущность обладает гладкостью фарфора. Идеальная поверхность без малейшей зацепки.

Сейчас идёт её еженедельное купание. Няня с Буззи сажают её в жестяную ванну – ту же, в которой обычно замачивают бельё. Изначально найдя точку равновесия, Несса уже может немного посидеть прямо. Буззи льёт тёплую воду на волосы и плечи девочки, и та прикрывает глаза. Ей нравятся прикосновения – возможно, потому, что прикасаться сама к себе она не может вовсе. Няня берёт старую губку. От воды поднимается запах ванили – здесь она растёт в изобилии. Эльфи стоит рядом, думает... Но нет, это мгновение принадлежит Нессе. Она закрывает глаза. Где она там, внутри себя?

Мы, по крайней мере, можем представить, что она слышит. Пение птиц – если это можно назвать пением. Не каждый звук, что издаёт птица, – это песня, и не всякая птичья трель выражает радость. Бывают и тревожные выкрики, и пронзительные взвизги, заикающийся и стихающий кашель, и жалобные тягучие звуки, полные сожаления и тоски. В зарослях тростника скрываются целые стаи – ругаются, совокупляются, дерутся за территорию, пытаются отпугивать хищников. Жизнь у воды протекает шумно: как у птиц, так и у людей. Несса наверняка замечает этот шум. Не возникает ли у неё самой желания закричать по-птичьи – от порыва взмыть в небо? У неё нет рук, чтобы уплыть, но, возможно, она мечтает о крыльях. Чтобы убежать отсюда. Улететь куда угодно. Птицы кружат наверху, перекрикиваются, садятся на ветви, на землю. Несса окружена птицами – но с ними ли она?

Но нет, эксперимент не удался. Несса неколебимо остаётся вещью в себе.

Эльфи наблюдает за ней, представляя, как вода каскадом ниспадает на её собственные плечи. Для неё это сущий кошмар. Но она не может отвести взгляд. Няня моет и Эльфи тоже. Для старшей девочки эта исполнительная женщина готовит особую смесь: несколько капель пальмового масла смешивает с липкой густой белой пеной, выжатой из сердцевины листьев алоэ. Чтобы соскоблить с кожи Эльфи грязь и излишки масла, она использует сухой потемневший стручок – вроде щётки-стригиля. После этого девочка чувствует себя выскобленной, как тарелка, – но в хорошем смысле. Волосы ей моют маслом и яичным белком. Они блестят и слегка пахнут съестным. Однако становятся чистыми – спутанными, но чистыми. Нессе же волосы просто ополаскивают водой. Эльфи передёргивает от отвращения – и в ту же секунду вздрагивает Несса, но у неё другой настрой: она наслаждается ощущениями.

– Хватит, – говорит Несса, когда чувствует, что не выдержит больше ни одной струйки. Тогда няня достаёт самую мягкую из всех тряпиц, что хранятся в том самом сундуке, с которым Мелена сбежала из дома, и вытирает Нессу насухо – с ног до головы.

Тут Эльфи и правда отводит взгляд. Ей самой неприятны чужие прикосновения, и у неё не вызывает сестринской радости видеть, с каким наслаждением Несса откидывается на мягкую фланель.

19

Примерно в это время у Эльфи случается история с полтергейстом. Сколько ей лет в тот момент? Подсчёт дней рождения в стране Оз – дело неточное. Но девочка входит в тот возраст, когда хронология вцепляется в неё мёртвой хваткой. Несвязные прежде воспоминания начинают выстраиваться в ряд. Эльфи постепенно постигает понятия причины и следствия, взаимосвязь событий. Например, маленькая Озма точно исчезла после того, как прибыл так называемый Волшебник страны Оз, иначе бы ему и свергать было некого. Сначала идёт одно, потом другое. Стычка на берегу реки произошла, когда маленькая Несса ещё помещалась в перевёрнутый Щит Веры, который можно было пустить по воде, а не тогда, когда она уже стала достаточно большой, чтобы Эльфи возила её в плетёной тачке.

Существовал ли полтергейст на самом деле – вопрос спорный. Няня будет настаивать, что не видела ни пушинки, ни волоска постороннего существа на территории лагеря, а они с Буззи хорошенько за всем следили.

Кроме того, по ночам дежурит сторож – местный по имени Тиимит, квадлинг с клочковатыми волосами. Он обходит лагерь дозором и поддерживает костёр – в это время года здесь пролегает путь камышовых котов, переселяющихся на новое место. От их присутствия джунгли тревожно затихают. Даже листва и паутина держатся настороже – по крайней мере, так кажется Эльфи. Она уже начинает отличать, когда ей что-то кажется. Насколько всё это по-настоящему – она не знает. Но ей нравится это ощущение – заодно оно помогает ей чувствовать собственное отличие от других.

Няня говорит:

– Такие выдумки, да ещё от тебя, Эльфи? Какие-то туманные призраки, каких и на свете нет? Ай, ступай. Слава Лурлине, мне и в голову бы не пришла такая бессмысленная мешанина.

Буззи, напротив, одобрительно кивает на любые нелепые заявления Эльфи, ничему не противореча – оно того не стоит. А родителям Эльфи, как всегда, не до того.

Полтергейст это или нет, но подле долгих и утомительных будней семьи определённо скользит какая-то тень – хотя, похоже, замечает её только Эльфи.

Сперва начинают пропадать вещи. Нянины иголки и нитки. Кому вообще могла понадобиться эта маленькая плетёная корзинка? Несса, разумеется, вне подозрений – она ничего не может унести. А у Буззи и своих-то вещей почти нет – чем меньше, тем лучше. (Меньше потом собирать, когда снова придёт пора сворачивать лагерь.) Это точно не Мелена – Мелена не узнает игольное ушко даже в цитате из «Семи возвышенных изречений епископа Венд-Хардингс» (о которых она тоже не знает). А Фрекс, прости Господь его неуклюжие пальцы, может кое-как заштопать носок или пришить пуговицу, но в воровстве его не упрекнёшь – разве только в том, что он украл будущую жену из родового имения, как поговаривают некоторые. Чем незначительнее проступок, тем громче Фрекс его порицает. Он даже комок склеившегося риса с чужой тарелки не возьмёт без разрешения.

Так что когда однажды вечером бесследно исчезают бамбуковые щипцы Буззи, подозрение закономерно падает на Эльфи.

– Она их закляла до исчезания, – с какой-то странной уверенностью немедленно заявляет Несса. Её неправильная речь и лёгкая шепелявость звучат слегка наигранно.

– Что я тебе говорила насчёт заклятий и колдовства? – недовольно ворчит няня.

– Это она всё закляла! – Эльфи возмущённо указывает на сестру. – Ей же только этого и хочется – что-то хватать! Острая нужда в хватании!

«Острая нужда» – абсолютно нянино выражение, уж кто-кто, а няня распознаёт его без труда.

– Не важничай и не разыгрывай из себя няню. Ты из знатного рода и сама чудачка знатная, – говорит она. – Вот если тебе нужно знать, что такое лжесвидетельство, чтобы сбить сыщиков с толку, – так это было оно, Эльфи. Тебе должно быть стыдно.

– Может, и должно быть, но мне не стыдно, – бурчит Эльфи. Но она сама сбита с толку. Щипцы ведь были нужны, чтобы переворачивать проростки фасоли на сковородке. Буззи грозится уйти совсем, если её орудие не найдётся.

– Раз уж мы все друг друга обвиняем, няня, может, это ты их взяла, – говорит Эльфи.

– Мне кухня не по чину, – отвечает няня. – К погребу я слегка принюхалась, на прачечную зарычала, а мимо кухни мухой пронеслась. Меня обучали прислуживать в гостиной. Что дожила только до детской – жаль, но сижу всё равно за столом с хозяйской семьёй.

– А не будет никому обжаренных фасолевых штучек, пока мои щипцы сами сюда не приползут! – рявкает Буззи. – А не приползут – ухожу. Окончательно и бесповоротно ухожу, насовсем!

– Ну-ну, – фыркает няня. – Покинешь ты её милость, особенно в её состоянии. Будто тебе куража хватит. Ну и признаем, ты для этого слишком добра. – И холодно, принуждённо улыбается.

– Найду свои щипцы – зажму ими твои лживые губы как следует, – парирует Буззи. – И зашью их твоими иголками и ниточками, если они тоже найдутся. Надоела ты мне со своими замашками! И ни для какой кухни меня не обучали, как тех дурочек, с которыми ты выросла. Кухня у меня в крови, она мне как родная. Как для неё заклятия, – добавляет она, указывая половником на Эльфи.

– Почему всё всегда сводится ко мне? – Эльфи чувствует разом и гнев, и странную гордость: приятно, что её считают к чему-то способной.

Но это ведь не она, правда? Она же ничего не украла. Или всё же она? Может, она ворует во сне? Но куда девает все эти вещи? И зачем это ей? Чтобы на неё обратили внимание? Конечно, всё внимание достаётся Нессарозе – и будет доставаться всегда, поскольку ей это необходимо. Но по большому счёту Эльфи это даже устраивает. Она не жаждет быть в центре внимания, предпочитая прятаться и ускользать. Эльфи уже почти пришла к мысли, что единственное место, где она могла бы стать по-настоящему невидимой, – это голышом в чаще. Если она затеряется в джунглях, её природный цвет кожи наконец-то станет её защитой. Преимуществом – впервые в жизни.

Но не зависеть ни от кого – почти то же самое. Мысленно Эльфи примеряет на себя невидимый плащ скрытности, пытается завязать его у горла. Она ещё не догадывается, что само её лицо громогласно кричит о её чувствах – их видно за полмили. Тем более что она пока не уверена в наличии у себя каких-либо чувств. Например, она почти никогда не плачет. Она – тайна для себя самой. Это сбивает с толку, но вместе с тем приносит облегчение: если она не знает, кто она такая, её нельзя винить за то, что она выходит за рамки.

Но это равно относится ко всем детям, признает она позже, во взрослой жизни, когда встретится с детьми в Киамо Ко и возненавидит их. Да, она вспомнит и собственную детскую растерянность – но это не добавит ей терпимости к тем, кто завяз в этом состоянии сейчас. Они же могут просто вырасти и покончить с этим!

Щипцы. Швейная корзинка. История с заколдованной болотной сливой. Однажды утром миссионерская группа, проснувшись, обнаруживает, что старый церемониальный щит, на котором Эльфи когда-то пыталась отправить младшую сестру в плавание в мир иной, валяется перевёрнутым на траве. Его слегка выпуклая чаша доверху завалена гнилыми червивыми бананами.

– Зачем мне, по-вашему, возиться с тухлыми фруктами?! – кричит Эльфи – первой, не дожидаясь, пока её начнут обвинять.

Она топает к Тиимиту, который только что снялся со своего поста и теперь валяется как ни в чём не бывало на одеяле, расстеленном для него Буззи.

– Ты ведь был на посту, сторожил, значит, должен был что-то видеть. Или, едва мы ляжем спать, ты и сам храпишь вовсю?

– Сон – привередливая ночная гостья. Позовёт – я откликаюсь и сплю с ней, – отвечает он. – Она – моя дурная привычка. Но поутру костёр горит, а вы все целы и на месте. Это и есть моя работа: делать так, чтобы вы мирно дожили до следующего дня. Так что оставь меня в покое. И выкинь эти бананы – а то сюда сбежится шушера со всей округи. Любопытно тебе – спроси у первой встречной обезьяны, зачем нужны бананы.

В кои-то веки Эльфи делает, что велено, – избавляется от гнилых фруктов. Но не потому, что ей так сказали. Бананы для неё – это оскорбление, своего рода вызов. Сначала идеальная болотная слива, теперь – куча перезрелых бананов. Что дальше? Разлагающийся труп гигантской дынной тыквы?

Эльфи решает заняться сыскным делом. Она тренируется слегка скашивать глаза вбок, не поворачивая голову. Она поймает за руку того, кто в следующий раз попробует стащить очередную никчёмную мелочёвку. Замерев, как изваяние, она оглядывает лагерь. В какой-то момент на плечо ей садится птица, и – что удивительно – удаётся не вздрогнуть. Птица воспринимает её как часть природы: ни больше, ни меньше. Эльфи не знает, что это за птица, зато осознаёт, что та в большей степени является самой собой, чем кто-либо из них.

Это повергает Эльфи в странное опустошение – и вместе с тем воодушевляет.

Она решает провести эксперимент. Забирает куколку Нессы с того места, куда её обычно кладёт няня: к бортику кроватки. У младшей девочки походная кроватка с высокими бортиками – чтобы она не скатилась на землю, когда мечется во сне. Кукла – старая брошенная игрушка Эльфи. Она всегда её терпеть не могла, это лупоглазое чучело. Подарок от няни, из Колвен-Граундс. Может быть, раньше она принадлежала Мелене. Когда-то у неё были дурацкие жёлтые локоны из древесной стружки, но Эльфи давным-давно их повыдергала. Теперь это лысая, почти безликая фигурка; самодовольная нарисованная улыбка стёрлась от дурного обращения. Кукла стала игрушкой Нессы – единственной, – хотя младшая не может с ней играть, если не считать игрой возможность что-то пинать. Кукла так же неподвижна, как и сама Несса. «Они стоят друг друга», – подумала Эльфи, когда ей наконец надоело ненавидеть глупую игрушку, и она передала её по наследству сестре.

– Куда ты несёшь Ниннакинс? – сонно спрашивает Несса.

– Посажу её снаружи палатки на страже. Ты же слышала про бананы. Какая-то шутка или издёвка, я и сама не пойму. Пусть Ниннакинс нас охраняет.

– Она ничего не скажет, она же не разговаривает, – бормочет Несса.

– Ну, пока да, – признаёт Эльфи. Но продолжает с хитринкой: – А может, кто-нибудь из нас её заклянёт, и она во всём сознается. Тут явно творится что-то странное. Вот она разлепит свои глупые-преглупые улыбающиеся губы да и выговорит что-нибудь. Вот, например: «Это всё Несса, это она ворует».

– Пусть будет тут, – отвечает Несса вяло; в сущности, ей нет большого дела до Ниннакинс. Просто так заведено.

– Из неё выйдет лучший ночной сторож. Кто-то должен быть начеку – Тиимит только и делает, что храпит всю ночь. Большие кошки, наверное, ночью пляшут вокруг костра, дразнят его. Раз Тиимит столько дрыхнет, что не замечает, кто выкидывает эти фокусы, может, Ниннакинс сумеет.

На самом деле Эльфи надеется, что Ниннакинс станет следующей пропажей. Несса не слишком расстроится, но, может, немного поплачет – уже хоть что-то.

Она водружает Ниннакинс на подстилку из сложенных пальмовых листьев. Отблески огня играют на резном лице из светлого дерева. Скучная, никому не нужная – лёгкая добыча. Однако утром она по-прежнему сидит, как сидела. Такая же одинокая и нетронутая. С тем же выражением лица – словно только этого кукла и ожидала. Как утомительна кукольная жизнь.

– Ну? – спрашивает Несса, и Эльфи швыряет куклу обратно в кроватку – та попадает сестре по лицу. Несса заливается слезами.

– Ой, – неискренне говорит Эльфи.

Ниннакинс и Несса утешают друг дружку, пока няня ковыляет из соседней палатки, чтобы восстановить хотя бы видимость мира между сёстрами – в стотысячный раз с тех пор, как болота впервые затопило слезами Лурлины.

20

По мере того, как Эльфи овладевает окружающим миром (хотя на самом деле мир ей не подчиняется – ни сейчас, ни когда-либо впоследствии), она утрачивает понимание того, что происходит в частной жизни её семьи. Раньше мысли и чувства матери или отца казались ей продолжением её собственного состояния. Но теперь почти все двусторонние связи оборваны. Чем больше мы утверждаем собственную волю, тем менее проницаемыми становимся, теряем безусловное взаимное сродство.

Эльфи ещё не может сама сформулировать такие вещи – даже про себя. Но в ней уже начинают зреть зачатки личности той самой Эльфабы, которой она когда-нибудь станет. Когда она достаточно подрастёт, чтобы оглянуться на этот период и осмыслить его, родители покажутся ей очень далёкими, непостижимыми.

В каком-то смысле эта независимость даёт ей опору – но в то же время налагает на неё печать одиночества.

Со временем по смутным подсказкам памяти Эльфи начнёт собирать умозрительный образ своих родителей – какими они, в её представлении, были в то время.

Вот, к примеру, Фрекс. В том своём возрасте Эльфи не способна различить сложные оттенки его отношения к кому-либо: разграничить благожелательное пренебрежение и любящую заботу. Существование отца очевидно и безусловно: он как невидимый студень, невесомый, но жизненно необходимый воздух. Однако что внушает ей благоговение, так это его решимость. Следуя одному лишь внутреннему чутью, Фрекс ведёт семью от лагеря к лагерю, от болота к болоту, к редким торговым поселениям на возвышенности. (В то время он по-прежнему довольно неудачлив как проповедник.)

Позже Эльфи будет гадать, откуда отец получал распоряжения выдвигаться в поход. Он никогда не объяснял ей этого, а она не додумалась спросить – пока не стало поздно. Он ушёл – к Безымянному Богу или в какое-то иное безвестное место.

Отец перестал набирать вес. Годы квадлингской скудной пищи (и, надо признать, лишений) его подсушили. Его борода превратилась в гнездо широких крупных завитков: чётко видимых, будто вырезанных из камня. Лицо кажется осунувшимся. Он недурён собой, хотя мало какой ребёнок может оценить внешность собственных родителей. По догадкам Эльфи, он пока не достиг пика уверенности в себе – и в этом предположении она права. Если когда-то давно, заглядевшись над плечом жены, он и почувствовал проблеск нежности к Черепашьему Сердцу, то с тех пор подобных чувств в нём не возникало. Фрекс, возможно, решил, что тот неудобный поворот судьбы был частью тонкого божественного замысла – обратить внимание священника на эти грязные болота. Побудить Фрекса к обращению и утешению обездоленных, убогих обитателей сырой трясины. Болотников. Тех, чью гибель возвестил несчастный Черепашье Сердце – их первый глашатай и мученик.

Квадлинги все эти годы не понимают подоплёку миссии Фрекса. Его определённо никто не звал обращать их в свою веру. Но, с другой стороны, по природе своей они вежливый народ.

Своё призвание он осуществляет однообразно. Читает и перечитывает писания отцов-унионистов. Выступает с проповедями и даёт советы, просят его об этом или нет. От него пахнет цедрой и пчелиным воском. Он несёт себя с достоинством, будучи одним из немногих манникинцев, больше похожих на высокую пихту, чем на карликовую сосну. В отличие от жены, он не склонен раздеваться прилюдно, и потому Эльфи не узнает на его примере, что мужская особь человеческого рода оснащена анатомическим курьёзом – наружным половым органом. Напротив, Фрекс – человек закрытый. Свою потрёпанную белую рубашку он застёгивает наглухо до самого горла, за исключением тех случаев, когда уходит в свою палатку. (Они с женой живут в двух отдельных палатках, установленных рядом. Если только у Мелены не начинаются месячные – в этом случае её палатку переносят подальше.)

Он хороший человек. По меньшей мере, старается быть хорошим. Возможно, при этом он не слишком преуспевает как странствующий проповедник. Возможно, новообращённые соглашаются с ним лишь для того, чтобы задобрить или убедить, будто его миссия уже принесла столь богатые плоды, что ему пора двигаться дальше, к более невежественным язычникам. «Может, мы поможем вам собраться?»

Как бы там ни было, вот один пример его служения. Несколько квадлингов приближаются к миссии от разветвлённых речных отрогов. На одеяле они несут подростка лет пятнадцати, его конечности изуродованы рахитом или ещё какой-то похожей болезнью. Выглядит он так, будто сразу после рождения на него неосторожно сели. Лоб у него выдаётся вперёд, а крошечный узкий подбородок почти незаметно переходит в горло. Он невнятно бормочет себе под нос.

Что может сделать для этого несчастного создания Фрексиспар Тоуг Тропп, Фрекс Благочестивый? Эльфи запомнила этот эпизод, потому что с ранних лет её мучал вопрос – насколько вообще возможны перемены в этом мире? Если Фрекс способен помочь этому мальчику, почему он не может обратиться к своему начальству, Безымянному Богу, и вымолить исцеление для собственной дочери, Нессы? Эльфи подходит ближе. Это семейство настолько поглощено страданиями своего родного ребёнка, что не обращает внимания на зелёную девчонку.

– Помоги нам, – говорят они Фрексу. – Мы умоляем тебя, мы доверяем тебе, на тебя уповаем. Скажи нам, что делать.

Фрекс читает молитву, поёт псалом и разражается долгой проповедью. Семья слегка пятится назад, опасливо, но с надеждой. Мальчик стонет и шевелит искривлёнными голенями. Руки его вывернуты внутрь, будто лапы у собаки, которую научили подавать их по команде. Взгляд не фокусируется на людях из миссии.

Священник говорит на куаати. Эльфи уже достаточно хорошо владеет языком, чтобы понять большую часть слов, хотя намёки улавливает не всегда. Фрекс чередует увещевания с укорами. Но предмет его речи – не нужды мальчика, а люди, что решились принести сюда калеку. Если бы Эльфи могла выразить это словами, она сказала бы, что отец не стремился исцелить увечного, как это сделал бы врач или волшебник, – скорее, он упрекал семью в том, что они не видят красоты в своём искалеченном ребёнке. «Лебедь на воде...» – вот это она запомнила как самую яркую афористичную фразу, которую когда-либо произносил при ней отец. «Лебедь с перебитым крылом, что плывёт по воде, не может взмыть в небо со своими братьями. Но он не менее прекрасен – и удвоен своим отражением, чего ему никогда не достичь в полёте».

Несчастные пришлые плачут, неловко переминаются на месте и, судя по всему, платят священнику за честь быть отпущенными с миром. Они поднимают своё больное дитя и несут прочь. Но вот что странно: на их лицах написана искренняя благодарность. С ними произошла какая-то перемена, они словно получили утешение.

«Это тоже своего рода магия?» – думает Эльфи.

И если да, то какой в этом прок? По крайней мере, для самого увечного мальчика?

Но, может быть, прок есть, если теперь нет никаких препятствий, чтобы его любили.

Ах да, любовь – вот она, самая тайная из всех чар.

За сценой наблюдал весь миссионерский лагерь. После того, как квадлингская семья уносит прочь носилки, Тиимит и Буззи вытирают глаза. Няня мурлычет какой-то старинный гимн Лурлине – влияние древней богини сошло на нет с распространением унионизма, остались, говорит няня, лишь истинно верующие. Всякий раз, когда Фрекс впадает в религиозный раж, няня напоказ взывает к богине-матери. То ли чтобы его позлить, то ли чтобы дать понять просителям, что в религиозной миссии есть духовные услуги на любой вкус. Фрекс это терпит. Без няни он не справится. Она то и дело грозится упаковать вещи и вернуться в цивилизацию: в места, где можно налить себе чашку обычного вкусного чая с коровьим молоком и с кем-нибудь посудачить. Она терпит Фрекса, а он – её. Но договор между ними весьма хрупок.

Няня проведёт с Эльфабой всю жизнь, то здесь, то там. Конечно, ни одна из них пока этого не знает. Старая гувернантка закоснеет в своих привычках и со временем обратится в потрёпанный мешочек деревенской житейской мудрости и затасканных поговорок – но сохранит при этом необыкновенно цепкий взгляд. При своём весьма скромном происхождении – Кэттери Спанж родилась в коровьем хлеву, от доярки и пастуха, – она сумеет превозмочь тяготение нищеты благодаря природной хитрости и почти сверхъестественному терпению. Она себе на уме. Если в юности у неё и был роман, о нём ничего не известно. Задача няни – держать личную жизнь подальше от глаз своих нанимателей. В юности Кэттери Спанж была хорошенькой девушкой, а в старости приобретёт некоторое достоинство. Но сейчас, в трясине среднего возраста – и в болотах Края Квадлингов – у неё словно заплесневели все кости. Двигается она очень медленно. Постоянно ворчит и жалуется. Её ревматизм порождён сыростью – он пройдёт, когда закончится этот период её жизни, но это ей пока не известно. Она думает, что уже стара. Она ничего толком не знает. Эльфи тоже считает няню старухой. Она тоже ничего не знает.

А что же насчёт Мелены? Ничего. Мелена выставляет себя напоказ с самой первой страницы, и её роды уже не за горами. Больше о матери Эльфабы сказать нечего.

21

Эльфи одна, совсем одна – в центре лагеря, перед палатками. Полдень – хотя густые джунгли пропускают слишком мало солнечного света, чтобы точно знать, который час. Все чем-то заняты. Почему так вышло – она не знает. У Нессы снова хрипы в груди, и она отдыхает в их общей палатке. Тиимит и Буззи ушли поговорить о чём-то в палатку поварихи, полог спущен: не беспокойте нас. Няня что-то делает для Мелены. Сама Мелена не поднимается с постели уже несколько дней. А Фрекс, в кои-то веки один, отправился на каноэ вверх по реке: купить на рисовом рынке припасы и разведать, нет ли там возможных новообращённых. Впервые Эльфи ощущает... а что, собственно, она ощущает?

Одиночество? Или страх? Она не знает. Все эти разговоры о переселении камышовых котов... В зарослях никого не видно, но они крадутся сквозь джунгли, совсем рядом – Эльфи это чувствует. А взрослые оставили её одну. Наверное, в надежде, что её съедят заживо. Это нечестно. Несса в безопасности, в своей кроватке. А Эльфи стоит одна посреди круга палаток. Ну и пусть придут эти коты и заберут меня. Вот и поделом вам будет, если меня сожрут.

Она принимается тихонько напевать себе под нос. Когда она была совсем маленькой, няня пела ей колыбельные, баю-баюшки-баю, но в их нынешней тихой жизни в лагере уже давным-давно не было никакой музыки. Переплетя пальцы, Эльфи начинает сочинять какую-то тарабарщину: сеппада сеппада меппада ми, саддиди-саддиди, твидделди ди. Ти-тили, ты-тили, я-тили, мы-тили. Тили-ти, тили-ти, ридделди ри. Она и сама не сознаёт, что постепенно начинает петь громче. Бессмысленные слова с самого начала получаются мелодичными, и её голос просто следует за ритмом.

И вот тут-то она и встречает полтер-обезьянку.

Это название приходит к ней не сразу. Сначала Эльфи видит, что в сторонке на краю поляны притаился кто-то живой. С расстояния кажется, будто он грызёт себе костяшки пальцев. Размером он примерно с Нессу – из-за густой тени Эльфи даже мерещится сперва, что это и есть Несса, которая каким-то колдовским образом начала двигаться сама. Хотя, конечно, у Нессы нет никаких костяшек, чтобы кусать. Обезьянка поворачивается боком, будто в смущении, но не отодвигается, когда Эльфи делает полшага вперёд.

– Ну ты, мерзкой обезьяны кусок, – говорит девочка.

Обезьяна чуть-чуть поворачивает голову и оскаливает внушительный набор зубов. Это не похоже на улыбку. Эльфи, впрочем, и не ждала никакой улыбки.

Но в то же время любая обезьяна отлично умеет прятаться, когда хочет. Так что этот наглый мохнатый клубок теней вылез по своей воле. А может, его вообще нет – может, Эльфи просто выдумала его от скуки? Как бы то ни было, компания всё равно кстати.

– Что? Чего тебе надо? – спрашивает она.

Зверёк, конечно, не отвечает на её вопрос – но и не пытается убежать. Он снова раскрывает пасть – преувеличенно откидывая челюсть. Эльфи думает было, что он так зевает. Но потом догадывается, в чём дело, и выпевает ещё пару путаных рифмованных фразочек:

– Пампурникель шмяк, смехоклекер чвяк!

Зверёк, слушая её, опускает к земле согнутые ручки. В одной из них он что-то держит. Рот его захлопывается, веки опускаются – будто вот-вот уснёт. Вот что произошло: она выманила его песней.

Лучше компания призрака, чем вообще никакой. Незваный гость слегка покачивается, обхватив себя за локти – жестом, необычайно похожим на привычный жест няни. Мелодия, которую голос Эльфи создаёт из зелёного воздуха джунглей, пробуждает в нём интерес, завораживает. Когда есть зритель, фантазия работает живее. Девочка наращивает крещендо, полтер-обезьянка покачивается, точно в трансе.

И тут...

– Эльфи, ради Лурлины святой, что за кошачьи вопли! – кричит няня.

Она и Буззи одновременно выскакивают из своих палаток: у Мелены, похоже, кошмар или что-то в этом роде – она тоже кричит. Может, чтобы заглушить Эльфи? В любом случае, девочка не успевает даже оглянуться, а полтер-обезьянки уже и след простыл.

Эльфи приходит в ярость. Оставили её одну на целое утро – а едва собралось произойти хоть что-то стоящее, сразу всё испортили!

– Буззи, принеси кокосовое масло или черепаший жир, мне надо снять с неё кольца, она жалуется, что жмут. Эльфи, займись сестрой!

Сестра проснулась от криков няни и теперь также голосит, требуя внимания и ухода. Эльфи решает опробовать на ней свой новый приём – пение. Но сначала обходит траву в том месте, где вроде бы сидело это существо. Там на земле лежат маленькие щипцы, которые недавно пропали у поварихи.

22

Вечером, на закате, няня говорит Эльфи, что та может привести младшую сестрёнку навестить маму, которой сегодня совсем худо.

– Как и вчера, как и вообще, – бурчит Эльфи, не видя разницы между «плохо» и «совсем худо», как, например, и разницы между «скверно» и «терпимо».

Мелена полураздета, но для неё это обычное дело. Девочки могли бы и не заметить, если бы не открытый выпирающий живот.

– Кто-то съел большой-большой обед, – говорит Несса.

– Иди к мамочке, – зовёт Мелена. Волосы её рассыпаются по подушке. Сегодня её слегка тошнило, и Несса морщит нос, когда Эльфи подпихивает её ближе к матери. Мелена протягивает руки навстречу.

– А кольца куда делись, убежали? – спрашивает Несса, разглядывая пальцы матери. Своих у неё нет, так что она внимательно следит за мамиными.

– Да, соскочили и укатились, – говорит няня. Она готовит тазик с тёплой водой и мыло, складывает в стопку маленькие фланелевые тряпочки.

– Они слишком натирали, просто невыносимо. – Лицо Мелены перекашивается от боли. Няня бормочет какие-то непонятные указания, Мелена стискивает зубы, перебарывая приступ, но приходит в себя.

– Эльфи, ты, говорят, тут и там таскаешь чужие вещи? Буззи и остальные рассказывают, что всякие предметы в лагере стали оживать и уходить прогуляться.

– Нет.

– Ты бы в любом случае так сказала. Брось это, Эльфи.

Она вяло отмахивается от старшей дочки, пока няня перекладывает Нессу на край кровати. Та ложится съёжившимся неподвижным комочком в тени от холма, в который превратилась их мать.

– Несса, скажи мне, – просит Мелена, – Эльфи хорошо себя ведёт? Хорошая она у тебя сестричка?

Несса пожимает плечами – один из самых выразительных жестов, какие она способна воспроизвести.

– Я хочу, чтобы ты вела себя хорошо, Эльфаба Тропп, – настойчиво говорит Мелена. Она повторяет это ещё дважды, пока Эльфи не поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. – Я раньше тебе этого не говорила, а теперь говорю. Скажи, что ты меня слышишь.

– Слышу я, – отвечает Эльфи. Она ещё слишком мала, чтобы в совершенстве воспроизводить пренебрежительное подростковое безразличие, но уже упражняется.

– А раз слышишь, то запомни, что я сказала.

– Щипцы, которые пропали, я нашла. В траве. – Эльфи достаёт их из кармана.

– Так и знала, что это ты их стянула, – фыркает Буззи, зашедшая в палатку с кружкой какого-то вонючего варева. – Давай сюда, воровка.

– Я не брала, не крала, не заколдовывала, ничего не делала! – оскорблённо вопит Эльфи, желая справедливости. – Тут по лагерю шастает обезьянка – одна, без стаи. Она и ворует!

– Все обезьяны сбежали давно, попрятались по деревьям, – возражает Буззи. – Кошачий дух их тоже пугает, как и нас. Умные они, держатся своих. Не болтай, Эльфи, не может тут быть никакой бродячей обезьяны.

– Эльфи, не мели чепуху, – поддерживает её няня. – Только хуже себе делаешь. Просто перестань тащить чужое – и всё. А теперь поцелуй маму. Она сегодня совсем не в себе.

– А кто же ты тогда? – спрашивает Эльфи.

Лицо Мелены снова искажается.

– Мускусная крыса, рожающая бегемота. Вот кем я себя чувствую. Девочки, идите.

Тело её снова скручивает болью. С трудом переведя дух, она говорит:

– Скоро у вас будет братик или сестричка. Эльфи, никаких больше краж.

– Если я ещё ни разу ничего не украла, как я могу не красть это «больше»?

– Ну и язык у тебя, боже помилуй. Тебе бы в юридическую школу – если возьмут такую, как ты. Если туда вообще берут девочек. Прощайте, дорогие мои.

Вот и всё их прощание: будничное брошенное, как сырой платок. Прощайте.

Они уходят, когда на своей плоскодонке возвращается домой Фрекс. Тиимит говорит ему, что в палатку теперь нельзя, близок час родов. Но Фрекс не признаёт крестьянских предрассудков. Он идёт поздороваться с женой и помолиться за неё. Позже все сочтут, что это было главной ошибкой. Мужчинам не полагается быть рядом с жёнами во время родов.

23

Иногда Эльфи и Несса смеются вместе до визга. А иногда визжат друг на друга.

Конечно, сами по себе они очень необычные сёстры. Но кто сказал, что какие-то другие две девочки были бы более совместимы? Даже у однояйцевых близняшек, при одинаковых девичьих личиках, часто не совпадают взгляды. А в их миссионерском лагере и вовсе ни у кого нет опыта жизни с сестрой – для сравнения. Мелена Тропп – единственная дочь в семье; Кэттери Спанж когда-то жила со сводной сестрой и ручной козой, но к обеим не слишком-то привязалась. Фрексиспар Тоуг Тропп, Благочестивый, – седьмой сын седьмого сына, но вопрос братской любви здесь не обсуждается. Это сравнение было бы бессмысленно. Как гласит песенка, «В девчонке капелька чудовища, в мальчишке – капля человека». А Буззи – настолько «Сор в супе», что будто и не помнит, есть у неё сёстры или нет. В Краю Квадлингов родственные связи прослеживаются не так чётко, чем в Манникине.

Они, Несса и Эльфи, ненавидят друг друга с нежностью, терпят друг друга с раздражением, любят друг друга с издёвкой. Когда играют в карты, их держит в обеих руках Эльфи – и не позволяет себе жульничать. Если няня и Буззи заняты, Эльфи иногда кормит Нессу с ложечки. (Иногда.) Наследникам их дурной славы потом, конечно, придёт в голову, что мать у девочек была одна, но отцы, скорее всего, разные. Так что, может быть, их различия и разногласия объясняются происхождением. Но дело не только в этом: дело всегда не только в этом.

Можно посадить два семечка подсолнечника в горшок с плодородной землёй. Поровну поливать их из одной лейки в одно и то же время. Каждый день поворачивать горшок, чтобы солнце равно светило на оба. Но вот в некий ключевой момент небо с раннего утра затягивают облака – и левый росток получает меньше света, чем правый. Или в какой-то стороне горшка заводится червяк и подъедает больше корней у одного, чем у другого. Как это узнать?..

Сёстры – не цветы. И ни одни родители не смогут с первого дня жизни дать одной девочке столько же, фигурально выражаясь, воды, света и земли, что и её сестре. Если сёстры и растут вместе – то рядом, в смежной печали.

Так что иногда Несса визжит на Эльфи, и Эльфи визжит на Нессу – просто так. У них нет слов для своих спонтанных вспышек. Это общий мелизматический вопль, выражающий в общем и целом простую мысль: нам крышка. Глядя друг на друга, они качают головами, не в силах поверить, как же им не повезло родиться рядом – вот с этим! – да ещё вот в таком виде!

Но визг может в следующую минуту перейти в хохот – и это признак душевного здоровья. Никто не может сказать, откуда оно берётся и почему одни обладают им, а другие – нет.

24

Эльфи поддразнивает Нессу, рассуждая вслух, что бы ещё ей заколдовать.

– Может, поколдую над няниной игольницей, – говорит она, – или над тем мешочком с пилюлями, что она носит на шнурке на шее.

– Ты к её пилюлям и близко не подберёшься, чтобы их заколдовать, – отвечает Несса, путая колдовство с мелким воровством.

– Ну тогда ты попробуй. Посмотрим, как у тебя выйдет.

Снаружи раздаётся шум. Входит Фрекс, чтобы поцеловать их на ночь.

– Ночь сегодня будет долгая. Не бойтесь, если услышите, как ваша мама... мгм, шумит и кричит, – говорит он. – Сегодня она рожает. Вы знали?

– Ну конечно, – отвечает Эльфи, хотя только сейчас начинает понимать, что к чему.

– Завтра я вам всё расскажу. Рожать детей тяжело, но это того стоит. Вон вы какие выросли.

Несса и Эльфи переглядываются: одна зелёная, вторая калека. Не им судить, стоила ли их жизнь таких усилий. У них нет такой меры.

После того, как Несса засыпает, раскачиваясь на своей подвешенной кроватке, Эльфи прокрадывается наружу. Ужин уже убрали, все остальные разошлись по палаткам. Тиимит развёл костёр, чтобы отпугнуть диких камышовых котов. Воздух над пламенем слегка дрожит. Эльфи снова тихонько напевает – назло враждебным силам, и из тени появляется полтер-обезьянка. В синем лунном свете она кажется голубой, но с ближней к огню стороны её шёрстка по краю отливает золотом. Всё это так похоже на сон, что Эльфи решает заговорить со зверьком – а почему бы и нет.

– Ты тут, чтобы меня заколдовать?

– Это ты меня песней вызвала. Это ты колдуешь.

За всю свою жизнь в этой отдалённой глуши Эльфи ни разу не встречала говорящих Животных – и не слышала ни о чём таком от других людей. Только в детских сказках. В джунглях Животные стараются держаться от человека подальше. Значит, это сон; она спит и видит эту ночь во сне. Или – приходит ей в голову – она сама каким-то образом, волей случая или колдовства, наделила это странное существо даром (или проклятием) речи, которую может понимать

Она пристально вглядывается в гостя. Зверёк кажется более плотным и осязаемым, чем в тот раз – или в те разы, – что она его видела. Так действует язык.

– Что ты имеешь в виду: песней вызвала? Я ничего такого не делаю! – Эльфи, как всегда, настроена обороняться.

– Мне нравится твой голос, он пробивается сквозь пустую болтовню твоей семьи. Тут никого, кроме меня. Мой клан разогнали коты. Я прячусь поблизости от вашего лагеря – тут безопасно и не так одиноко. Меня зовут...

– У тебя не может быть имени! Ты не домашнее животное!

– Я не домашнее животное. Но у меня есть имя. Оронос. А ты – я знаю – ты Эльфаба. Остальных я не знаю и знать не хочу.

– Ты хочешь похитить меня? Мне нужно пару минут, чтобы собраться.

Оронос строит надутую гримаску, в которой Эльфи удаётся распознать улыбку.

– Я не потащу тебя туда, где рыщут кошки. Здесь тебе безопаснее. И мне тоже.

– Зачем ты воруешь вещи и возвращаешь обратно?

Обезьянка снова чуть-чуть отворачивается и прикладывает палец к губам – будто размышляет или передразнивает человеческое выражение задумчивости. Наконец она говорит:

– Это чтобы ты меня заметила.

– Можно было просто позвать меня по имени.

– Чтобы твой отец застрелил меня из своего ружья? Он не жалует говорящих Обезьян.

– Да он таких и не знает! Не может быть! Ты правда так думаешь?

Отец не мог скрывать от неё такое чудо все эти годы. Просто не мог.

– Нас трудно... убедить. Насчёт бога. Он пытался.

– Он что, встретил ваш народ и стал вам проповедовать?

– Если так это называется. Нам нравились истории про тех, у кого есть крылья. Про ангелов. Мы спросили, дадут ли нам крылья, если мы примкнём к его церкви. Он сказал – нет.

– Зачем вам крылья?

– А ты разве не понимаешь?

Зверёк смотрит на Эльфи усталым взглядом. Она не может понять, мальчик это или девочка – или для племени обезьян эти различия несущественны вовсе. Это существо кажется одновременно и юным, и старым – старым из-за пережитого и юным по устремлениям. Эльфи пока не способна предметно додумывать такие вещи, она ещё слишком мала, но её изучение мира – через наблюдение – уже началось. Сейчас она просто слушает.

– Если бы у нас были крылья... что ж, тогда нам не пришлось бы убегать от котов и охотников, терять наших близких – мы могли бы спастись. Если бы у нас были крылья, мы были бы словно ангелы. Видели бы больше, знали больше. Но в основном – просто смогли бы выжить. Вот и всё.

– Если ты думаешь, что я намереваюсь заклятием приделать тебе крылья... – начинает Эльфи голосом няни.

– Нет, не думаю, – отвечает Оронос. – Вовсе нет. Но когда ты поёшь, происходят две вещи. Ты помогаешь огню отпугнуть котов. А мне помогаешь вознестись.

– Возне... что?..

Обезьянка с улыбкой протягивает ей болотную сливу.

– Есть много способов наложить заклятие.

Пытаться разгадать фразу, которая может означать самые разные вещи, – не самая сильная сторона Эльфи. Какое-то время она чуть настороженно смотрит на полтер-Обезьянку, потом опускает взгляд на плод у себя в руке. Ветер шелестит пальмовыми листьями, их сухие кромки щёлкают друг о друга. В воздухе стоит лёгкий запах затхлости. Её таинственный собеседник остаётся рядом, ожидая какого-то действия или реплики. Ей не приходит в голову, что можно сказать, – но молчать она умеет.

Из материнской палатки доносится тяжкий стон, переходящий во всхлипы и проклятия.

Когда Эльфи отворачивается от палатки, вечерний посетитель исчезает. Пугливая тварь, полтер-Обезьянка.

Девочка тихо возвращается в постель. Чуть влажная от росы земля щиплет босые ноги. Надо было обуться. Эльфи и не думала, что роса появляется ровно в полночь.

25

Крики. Тишина. Скулёж. И снова тишина. Новый вопль: надсадный, прерывистый. Потом тонкий гневный писк младенца. На фоне полного отсутствия – Эльфи замечает только теперь, после того, как ей сказали, – ночной переклички обезьян. Не хватает ещё чего-то, ещё какого-то звука, но она не уверена какого.

Она лежит в постели, вытянув руку, чтобы придерживать качающуюся кроватку Нессы. Будто, удерживая на месте сестру, она и всему миру помешает укатиться за край. Несса мирно спит, несмотря на суматоху, царящую в лагере. Иногда камышовые коты приходят из чащи на звуки человеческой возни – но сегодня этого определённо не случится.

Под утро Эльфи отпускает край кроватки Нессы. Босиком крадётся ко входу в палатку и отвязывает полог. Обувшись в кожаные сапоги, выходит в предрассветную тьму. Над головой – небо цвета жидкого кобальта, под ногами – густая тень чёрного мха. Комары ещё не проснулись. Огонь почти потух, остались только тлеющие угли. Эльфи откуда-то знает: утром новорождённый захочет есть. И все остальные тоже – кроме Мелены. Уверенная хотя бы в этом, Эльфи помешивает угли. Вспыхивают искры: белые и более яркие красные. Тиимита на посту нет – как она всегда и подозревала.

Она отворачивается от них – от скорби и боли, что ещё не обрели имени. Возможно, это плачет её отец. Очень, очень тихо, стараясь, чтобы никто не услышал. Маленькими шажками Эльфи обходит палатки и навесы, каноэ, костёр и смоляные дубинки, которые держат под рукой на случай нападения диких животных. Пробирается в камыши – воду она не переносит, но сапоги позволяют пройти по грязи – как можно ближе к краю реки.

Заросли на противоположном берегу – сплошная стена листвы. Неряшливый спутанный живой клубок чёрного и зелёного. Эльфи не отличила бы джунгли от чёрной глади самой реки, если бы не странная полоска отражённого света, чётко выделяющая береговую линию. Потом, уже взрослой, она подумает: как будто в абзаце подчёркнуто несколько строчек. Как будто этот свет говорит ей: «Вот. Вот что главное. Это ты должна запомнить».

Полоска совсем бледная, белая; поскольку она виднеется на самом краю воды, то слегка колышется, отделяя одно пространство от другого.

С приближением рассвета Эльфи замечает в воде перевёрнутое отражение двух фигур. Они как будто вырастают из фона, движутся справа налево – по ту сторону реки, которую ей не пересечь, иначе она тоже погибнет. Наверху она их не видит: тёмные силуэты сливаются с зеленью джунглей – но перевёрнутое отражение в реке почему-то ясно различимо. Полтер-Обезьянка с её матерью. Обезьянка ведёт Мелену за руку.

– Оронос!.. – шипит Эльфи, потому что не в силах окликнуть Мелену. Та не услышит. Или услышит и не ответит – и это будет невыносимо, она не может так рисковать.

Отражение полтер-Обезьянки останавливается и поднимает руку. Эльфи не видит ни глаз, ни выражения мордочки. Только перевёрнутый силуэт, едва светлее воды. Этот жест – ответ на её оклик. А после Обезьянка продолжает делать своё дело – уводить Мелену в прошлое.

Девочка отводит взгляд от исчезающей матери. Когда она вспомнит всё это заново – годы спустя, уже после того, как память вычеркнет этот эпизод, – её будет терзать только один вопрос: а вдруг она отвела взгляд первой, чтобы не видеть, что мать сама решила отвернуться от неё? Тот, кто нападает первым, получает кратковременное преимущество.

Они были здесь – и вот их не стало. Небо окрашивается в мягкий, неистребимо розовый цвет – будто в воде для стирки расплываются кровавые пятна. Эльфи возвращается в палатку, где парит в воздухе спящая сестра, замирает в густо-зелёном полумраке на коврике из утрамбованной травы между их постелями. Несса уже ворочается в кроватке, она почти проснулась. И тогда Эльфи – едва слышно, самым тихим голосом, на который способна, – начинает петь. Утешительную песню для Нессы – хотя ни одна из них ещё не знает, как сильно им понадобится утешение. Песенка её начинается с детского бессмысленного лепета: са-тарна-ми-ми, са-тарна-ми-ми, но в душном воздухе палатки эти звуки всё больше становятся похожи на страшная милость, страшная милость.

26

Из всего лагеря только Буззи верит, что Эльфи разговаривала с призраком Обезьянки.

– А разве одни призраки умеют разговаривать? – спрашивает Эльфи.

– Как раз призраки-то обычно помалкивают, – отвечает Буззи. – При жизни наболтались. Но некоторые Обезьяны умеют говорить, конечно. Тебе что, отец не рассказывал?

Зелёная девочка так никому и не призналась, что в предрассветный час видела уходящую Мелену. Остальные бы стали пенять: мол, Эльфи должна была её остановить. Хотя чтобы Эльфи решилась перейти реку, та должна была пересохнуть до сухой гальки.

Тело хоронят на кладбище, где обычно погребают местных, – тем самым освящая его по-своему. Уродливо рыдая крупными, вязкими, как воск, слезами, няня нанизывает на шнурки несколько Мелениных украшений: безделушки и пару колец. Их вешают на ветку, нависающую над могилой. Джунгли растут очень быстро, деревья бесконечно душат друг друга и возрождаются заново – без какого-либо знака могилу вскоре будет не найти.

Делить, по сути, больше нечего. Отдельные вещицы сразу оседают в карманах у няни: брошка из слоновой кости, пузырёк с зелёным снадобьем. Что ещё осталось? Пара пышных нарядов времён девичества Мелены – наверняка давно вышли из моды. И овальное зеркало в богато украшенной раме. Платья няня снова упихивает в сундук, укрывая зеркало – пусть подождёт своего часа. Может быть, Фрекс устроит аукцион, чтобы выручить средства на постройку святилища в честь Мелены.

Но Фрекс не намерен задерживаться здесь и возводить миссионерскую церковь. Невозможно точно установить, почему. Достаточно причин как увековечить это место, так и покинуть его. Не стоит задавать вопросов тому, кто мнит себя провидцем: всё равно ничего не поймёшь. Просветление избирательно. Чаще всего оно посещает лишь одну достойную душу.

Они упаковывают остатки провизии, разбирают палатки. Пеленают новорождённого. Он третий опавший лепесток розы – сердитый крикливый комок в хлопковом витом коконе. Няня укачивает его на руках, суетливо охая, и уже кажется, что он вопит изо всех сил, только чтобы его оставили в покое.

Фрекс даёт ему странное имя Панцирь Божий – возможно, в надежде, что младенец станет обителью для Безымянного Бога в этом грешном краю. Или что Безымянный Бог дарует мальчику защиту, которой теперь не даст ему мать. Позже они будут звать его Панци.

Интермедия

Дни бури и ненастья: много дней. Рис получается водянистым – в котёл без крышки льётся дождь. На берегу реки ютятся дрожащие крысы. В одной из заводей, в разливе ниже по течению, под самой поверхностью воды неистово вьются друг за дружкой речные угри. Эльфи носит плащ из непромокаемой парусины – из отрезанного куска от ненужной старой палатки. Она наблюдает. За ними. За всем.

Дни жаркого света, когда солнечные лучи пробиваются сквозь многослойные занавеси листвы. В просветах голубеют клочки неба, словно множество осколков безнадёжно разбитой синей глиняной тарелки.

Ночи полны долгого, протяжного воя – это вопят камышовые коты. Однажды в лагерь врывается волна лемуров с полосатыми хвостами; записные наглецы так и норовят утащить и облизать что-нибудь из кухонной утвари Буззи. Ещё все ночи напролёт слышны высокие призрачные славословия джунглевых сов. На рассвете налетают мошки, в полдень – мухи, в сумерках оживляются комары, а в полночь появляется настырное жалящее насекомое, похожее на микроскопического скорпиона. Миссионеры уже привыкли спать под белыми сетками, подвешенными к крюку на балке каждой палатки.

«Я в коконе, – думает Эльфи, лёжа в темноте с закрытыми глазами, прислушиваясь к игре жизни и смерти в джунглях. – Я в коконе, но так будет не всегда».

Ночью все кошки серы, гласит пословица. И зелёных детей в темноте не бывает.

Все дети во сне кажутся невинными. Но Эльфи часто бодрствует по ночам.

В какую-то очередную бессонную ночь в белом муслиновом конусе она, мокрая от пота, кое-как собирает свои воспоминания и начинает раскладывать их по порядку.

Это значит, что у неё начинает появляться история, а история всегда принадлежит прошлому. Писать о ней в настоящем времени – лишь броский художественный приём. Почти всё, что происходило в жизни Эльфи до сих пор, забудется, сохранится лишь в виде размытых впечатлений: стычка на реке, проклятая ночь, когда мать исчезла из её жизни. Всё, что будет вспоминаться ей из последующих событий, в библиотеке её памяти выстроится более или менее по порядку. Давным-давно в незапамятные времена сперва произошло одно, потом другое. Мелена научила её самому главному: что такое рождение и что такое смерть. Эльфи больше не бессмертна.

Приносит ли это хоть какое-то облегчение, сказать трудно.

Часть третья

Зеленная жемчужина

27

Постепенно Эльфи начинает систематизировать свои внутренние перемены. Не письменно: она даже не думает начинать вести дневник, да и бумаги почти нет.

Более того, мысли приходят к ней не связными предложениями и абзацами, а скорее вспышками: она что-то подмечает, о чём-то догадывается, затем забывает. Но всякий раз, когда происходит нечто новое и захватывающее – скажем, в тот день, когда они вдруг оказываются в небольшом городе вместо бескрайних джунглей, – она это запоминает.

Таким образом, в некое знаменательное утро, ближе к полудню, река наконец приводит Эльфи с семьёй в горный городок Оввельс, в сердце Края Квадлингов. Это самый южный город во всей стране Оз.

Иногда, свернув лагерь, они шли какое-то время пешком по пересечённой местности, но чаще переправлялись по воде. Во время этих отрезков пути Эльфи замирала, стиснув зубы, на самой середине судёнышка, а гребцы старались не брызгать на неё каплями с вёсел или шестов. Когда же семья высаживалась с плоскодонки на твёрдую землю, Эльфи снова возвращалась в чувство – напряжение внутри сменялось прохладным приливом облегчения.

...И вот убогий скарб сдан на руки нанятым на пристани грузчикам, и семья медленно поднимается от причала вверх по склону. Над ними вырастает внушительное поселение – может, даже целый город, слабо различимый из-за сырости. Густой влажный туман стелется по грязным улицам, среди рощиц и домов на сваях. Пахнет кукурузными лепёшками, жареной рыбой и луком-шалотом – отголоски местной кухни. Внезапно наиболее насущной потребностью становится завтрак.

Слышны звуки работы и детские голоса. Вот козы на привязи. Козы без привязи, с бубенчиками на шеях. Где-то вдали играет неизвестный музыкальный инструмент, похожий на цитру, но в причудливой, незнакомой тональности.

По сравнению с горами, где Эльфаба проведёт свои последние дни, этот холм едва ли потянет на пригорок. Но по меркам её нынешнего опыта это уже значительная высота. Хоть город и невелик, он простирается по склону вверх и вниз. Многие дома устроены прямо в кронах деревьев или стоят на сваях.

Панци сейчас около пяти лет. Нессе – одиннадцать. Эльфи, следовательно, тринадцать. Она стоит на пороге грядущего превращения, но ещё не вполне ощущает, каким оно будет. Ах, переходный возраст, боже помилуй. Сейчас она старается вобрать в себя как можно больше впечатлений.

Всё здесь более умеренное. Оввельс, будучи расположенным на единственной в этих местах возвышенности, избавлен от болотного духа большей части Края Квадлингов.

– Всё равно лягушатники, хоть теперь и древесные, – бурчит няня, уже предвкушая, как снимет чулки и проветрит пальцы на ногах.

По сравнению со столицей, Кхойре, где они провели год, когда Эльфи было десять (она всё ещё может отчасти её представить – хотя воображение вечно что-то подрисовывает к памяти), Оввельс гораздо скромнее, но красивее. Он хаотически неряшлив: нагромождение зданий, метастаз местной архитектуры. Оввельс никто не пытался приукрасить или сделать более озийским. Ничего общего с Кхойре, который, гордо строя из себя младшего родича великого Изумрудного Города, обзавёлся колоннами, портиками и церемониальными барельефами. (Всё это покрылось мхом за считаные месяцы, а в ближайшие десятилетия обратилось грудой развалин.) Нет, скромный Оввельс – город, полностью возведённый из тёсаных брёвен, везде, где это возможно, соединяющихся под прямым углом – ради прочности и опоры.

Линии крыш плавно переходят в мансарды и люкарны. Кухонные дымоходы либо каменные, либо жестяные. Во все стороны смотрят бесчисленные слуховые окошки: сотни вдовиц со своих чердаков подглядывают за прохожими на улицах.

Фрекс рассказывает вслух, что в этой части Края Квадлингов, из-за высоты и меньшей влажности, произрастают огромные колонии болотной сосны. Срубленные стволы сохраняют твёрдость – не размокают, в отличие от своих низинных собратьев. Неисчерпаемый запас тёсаных прямоугольных брёвен, невосприимчивых к дождям, почти не требующих смолы или отдельной обработки.

Поэтому город Оввельс напоминает бобровую плотину – рассчитанную математически точно, с помощью отвеса и строительного угольника. Тут можно увидеть не только дома естественного древесно-коричневого цвета, но также множество оттенков лилового, вишнёвого, светло-кедрового и шоколадного. Оввельс оставляет впечатление целостности, даже некоторой безмятежности. Никто из семейства Тропп не удостаивает его словом «очаровательный» – но вполне могли бы.

Они здесь, чтобы продолжить – и, возможно, завершить – процесс искупления, начатый Фрексом много лет назад. Раньше он считал, что это их общая с Меленой задача: ведь именно она первой приютила Черепашье Сердце, тем самым поставив квадлинга-правдолюба под удар. Но теперь священнику приходится признать: раз он вдовец, то вся ответственность лежит на нём. Он не знает, сколько времени осталось жить ему самому, – и не желает оставлять своим трём детям в наследство бремя неоплаченного морального долга.

– Итак, мы здесь, – говорит он не слушающим его детям, – чтобы искупить вину. Приглядитесь ко всему внимательнее.

Панци тем временем швыряет камни в древесных крыс, пытаясь сбить их с веток. Эльфи хватает брата за правую руку:

– Если не прекратишь, я тебе запястье сломаю, маленькое ты чудовище!..

Отцу она рявкает:

– Да гляжу я!

– И я тоже, – говорит Несса, хлопая ресницами. В одиннадцать лет она уже освоила искусство передачи интонационных нюансов с помощью ресниц. – Только посмотрите вон на тех резных зверей – там, на концах стропил и над крыльцом. О, Эльфи, а там вылитая ты – надутая маленькая обезьянка.

– Ха! – откликается Эльфи. Она всего пару раз упоминала свой сон о полтер-Обезьянке, но эта мысль застряла в её памяти навсегда. – А вон ты – змея.

– Почему змея? – спрашивает Несса, но при этом быстро высовывает язык. Остроумно.

– Потому что змея – ядовитое существо. И, как и ты, безрукое.

– Не переходи на личности, – с привычной строгостью осекает её няня. – В волшебном саду феи Лурлины, верно, тоже была змея, и делала то, что змеям положено. Так что следи за языком, Эльфи.

Эльфи и следит: показывает язык сестре, передразнивает, подначивает, пытается её переиграть – всё сразу. Почти жаль, что её детские змеиные клыки давно выпали. С ними шутка вышла бы более эффектной.

Теперь их отряд стал куда меньше. Буззи ушла, и Тиимит тоже. Брат Фрекс не может позволить себе нанять им замену. Под давлением налоговой службы Изумрудного города епископы Манникина перестали оплачивать расходы миссионера, упрямо продвигающегося всё дальше вглубь земель Трясинного Народа. Фрекса пытались отозвать, но он не подчинился. Он решил продолжать движение на юг. Искупление обманчиво. Делаешь, что должен, – но нужно всё больше и больше.

Эльфи с трудом справляется с готовкой на всю семью. Получается не слишком хорошо, но няня категорически отказывается помогать ей чем-либо, кроме указаний.

– Меня наняли детей растить, а не кормить, – говорит она. – Я собиралась довести малыша до длинных штанишек и отбыть на покой обратно в Манникин. Но Мелена обогнала меня и ушла на покой первой. Так что теперь я привязана к вашей семейке, пока вы, дети, не вырастете или пока меня саму не прихватит. Но готовка в мои таланты не входит. Если вам охота есть – увольняйте няню и нанимайте повара.

– Вполне сойдёт, – рычит Фрекс, пресекая её драматические возгласы. Есть им предлагается тёплый недоваренный рис с лёгкой горчинкой, приправленный травами и песком. – Вкусно. Спасибо, Эльфи. Безымянный Бог даёт нам всё необходимое.

– Безымянному Богу стоило бы выбрать что получше, – шмыгает носом няня. – У себя в палатке я раз за разом молю древнюю богиню Лурлину явить мне свою милость, а заодно вкусную свинину с хрустящей корочкой и абрикосовый пудинг с патокой. Но, похоже, она занята чем-то другим и на молитвы не отвечает. Это лишь укрепляет мою веру, и я молюсь ещё усерднее. Я её пройму, вот увидите.

– Найдём какое-нибудь жильё. Может быть, даже с полом, – говорит Фрекс. – У меня кое-что отложено с прежних собраний у лагеря. В зависимости от цен, мы можем спокойно прожить здесь неделю или две, оценить обстановку, прежде чем я смогу расшевелить потенциальных оввельских прихожан пожертвовать что-нибудь на благо веры.

Они идут вверх по тропинке. Дорога под ногами скользкая от сосновых иголок. Несса уже ходит на своих двоих, хотя держится увереннее, если кто-то идёт следом, поддерживая её рукой. Ступени и лестницы по-прежнему даются ей с трудом, но мышцы спины уже привыкли к нагрузкам. Чаще всего её опорой выступает Фрекс, поскольку Эльфи легко отвлекается и может резко повернуться – и тогда Несса рискует упасть на колени, на бок или лицом вниз.

Они неспешно прогуливаются по городу, высматривая, не найдётся ли нечто подходящее. Если местных и удивляет их вид, те слишком вежливы, чтобы открыто проявлять интерес к странной компании: тощий бородатый священник, дородная пожилая дама в чепце, похожая на мягкое кресло, зелёная девочка-подросток, её младшая сестра с идеальной кожей, но без рук: пустота от плеч до кончиков пальцев, – и пятилетний мальчишка, с видом смертельной скуки пинающий камни. Но квадлинги из Оввельса, гордые тем, сколько приезжих бывает в их городе, делают вид, что привыкли к любым гостям с севера.

Физически они мало чем отличаются от своих румяных сородичей из болотистой глубинки, но отношение к жизни у них более хваткое. И глядят они увереннее. Эльфи особенно ясно читает это в лице женщины, сидящей на некоем подобии балкона, расположенном между ветками дерева. На их вопрос о жилье та ровно, привычно отвечает:

– Да, я вдова и сдаю комнаты. – Она степенно кивает, опустив все свои подбородки, чтобы оглядеть группу из пяти чужеземцев. – Я не пускаю к себе одиноких мужчин из соображений приличия, но семью – почему бы и нет.

– Я не женат на мисс Спанж, – прямо говорит Фрекс.

– Никого не волнуют подробности. Для меня вы женаты.

– Ну уж это ни за что, – бурчит няня, впервые задумываясь, были ли у неё шансы выйти замуж.

– Нам понадобятся три комнаты, – настаивает Фрекс. – Одна побольше – для детей, одна для меня и третья для прислуги. В большой комнате также можно будет проводить молитвы, уроки и заниматься прочими семейными делами.

– Я Лейли Лейлаани, – отвечает домовладелица. – Но вы можете звать меня Лей. Муж у меня умер, а взрослые сыновья уехали на север собирать зеленной жемчуг. Хорошие ребята, часть заработков присылают, но этого мало. Так что привередничать я не могу. Для моих соседей вы – семья. Вы в браке, поняли? По-другому нельзя. А уж как вы будете устраиваться в трёх комнатах – ваше дело. Пойдёмте, посмотрите, а там и договоримся.

Она наблюдает, как Фрекс и Эльфи вместе помогают Нессе подняться по ступенькам.

– Вижу, что за каперсовым желе или молоком морской коровы её на рынок не пошлёшь.

– Зато я могу быть для вас отрадой в доме, – с улыбкой святой предлагает Несса.

– Посмотрим, – отвечает Лей. – Сюда, пожалуйста.

Комнаты небольшие, но полные воздуха, сквозь жалюзи пробиваются косые полоски солнечного света. Мебели почти нет. Семья привезла с собой спальные мешки и особое плетёное кресло с высокими боковинами – чтобы Несса могла сидеть в нём, не рискуя упасть. Этого им должно хватить. Шкафов нет, но скудный запас одежды вполне помещается в сундуки с вещами Мелены, привезённые из Колвен-Граундс, – и ещё остаётся место для её старых нарядных платьев. Отголоски утраченной роскоши.

В комнате няни есть полка, идеально подходящая под икону Лурлины в рамке. (На самом деле няня некогда украла из часовни выцветший религиозный проспект и вырвала из него эту ротогравюру.)

Эльфи, Нессе и Панци предстоит спать в комнате побольше. Москитная сетка всего одна – на троих.

– Если Эльфи снова сварит на ужин бобы, я тут сдохну, – стонет Панци.

Комната Фрекса узкая и душная, до единственного высокого окна не достать без табурета. Но он и сам предпочитает дискомфорт, поэтому доволен. Выторговывает скидку на аренду – однако у Лей Лейлаани при этом такой самодовольный вид, словно победа осталась за ней. Она предлагает на скорую руку приготовить им приветственный завтрак.

28

Прежде чем искать будущих прихожан, Фрекс и Эльфи отправляются на рынок. Фрекс хочет выяснить, нет ли в этих местах кого-нибудь, кто лично знал их квадлингского мученика – того самого, погибшего десять или одиннадцать лет назад.

– Возможно, нам так и не удастся выразить соболезнования кому-то из его родных, – говорит он, – но в этом многолюдном городе куда больше шансов встретить кого-то, кто хотя бы слышал о Черепашьем Сердце, чем в любой из низинных деревень. Нам остаётся только не сдаваться.

– Я не совсем понимаю, в чём смысл, – хмурится Эльфи, в которую в последнее время вселился дух противоречия. – Вы его не убивали. Вы не отправляли его в дом Владыки Троппа, чтобы его там убили. Тогда как будто тебе стоит каяться и за то, что деревенские кошки каждый день убивают деревенских крыс. Это тебя вообще никак не касается. Взваливать на себя ответственность за то, как устроен мир, – это разве не гордыня?

– Я ещё не объяснял тебе, что такое гордыня, – резко бросает он.

– Мне почти тринадцать, я уже знаю. Я умная для своих лет. Кроме того, ты сам постоянно говоришь об этом. Думаешь, я не слушаю твои проповеди? Я стараюсь не слушать, но иногда забываюсь, и слова просачиваются в голову.

– Послушай, Эльфи. Отнесись к этому внимательно. Эти городские квадлинги притворяются беспечными, но на самом деле держатся со мной настороже, не то что наивные речные кланы. Зато к тебе они, возможно, отнесутся проще. Ты ещё ребёнок. Даже с твоим... растительным цветом лица ты выглядишь менее угрожающе. Мне нужна твоя помощь. Ты можешь разузнать для меня что-нибудь.

Но они проходят мимо заведений, куда неблагоразумно отправлять совсем юную девушку. Кузница, что-то вроде таверны, аптека: в дверях стоит потный хозяин, похоже, под хмельком – слишком он весел. На краю следующего жилого квартала они натыкаются на широкую деревянную лестницу, украшенную затейливой рельефной резьбой. Ступени ведут к открытой веранде перед какой-то лавкой в домике на дереве. Между ветвями натянута верёвка, на ней вывешены образцы товаров – краски и узоры на любой вкус.

– Смотри, дамская лавка. Это безопасно. Поднимись туда и осмотрись. Похоже, это магазин тканей для пошива одежды. Потрогай товар, притворись, что заинтересована. Только не покупай ни дюйма, понятно? Но лавочницы любят поболтать, я помню это ещё по Кхойре. Попробуй ненавязчиво поговорить с хозяйкой о Черепашьем Сердце, узнать, слышала ли она о нём.

– У него наверняка было собственное имя на куаати.

– Наверняка. Но нам известно только наименование «Черепашье Сердце». Может, кто-нибудь сумеет заодно перевести это имя с озийского.

Эльфи подчиняется, мысленно радуясь, что её отпустили на свободу хотя бы на десять минут. Панци и Несса остались дома с няней. Пока отец и Эльфи ищут в городе отпущения грехов, няня наверняка промывает мозги младшим, пичкая их старинными легендами о прекрасной и нежной Лурлине. Задерживаться надолго нельзя – Панци наверняка уже ёрзает от нетерпения изучить новый город, и у няни полно забот, как утихомирить мальчишку, да и Нессу нельзя надолго оставлять одну.

Какое-то время Эльфи топчется наверху на широкой веранде в надежде, что наружу выйдет хозяйка лавки. Но вместо неё появляется тщедушный мужчина: сперва между полос затканной парчи не были видны полы его одеяния с ромбовидным узором. Он манит девочку пальцем. Эльфи проходит следом за ним в проём, увешанный длинными нитками пуговиц, бусин и сушёных бобов – от верхней притолоки до порожка. Глаза привыкают к полумраку – к полумраку, полному роскоши. Просторный салон со стульями и столиками для клиентов, накрытыми для чаепития. Вот это да! В дальнем конце комнаты возвышается широкий лакированный прилавок: на нём, по-видимому, разворачивают для просмотра рулоны тканей. Остальные ткани намотаны на бамбуковые шесты и расставлены более-менее вертикально. Из медной чаши на прилавке вьётся дымок благовоний с запахом засахаренных томатов. Рядом с ней дремлет ящерка, не обращая внимания на приближение Эльфи.

Мужчина – возможно, муж отсутствующей лавочницы – нетвёрдым шагом преграждает ей путь. Подбородок у него слабый, зато лоб высокий и с залысинами. Лицо лукавое и проницательное – что, вероятно, довольно естественно для приказчика в лавке. Эльфи бывала всего в нескольких лавках – ещё в Кхойре, цепляясь за нянин фартук, – но никогда прежде не заходила в магазин одна. И уж тем более не притворялась покупательницей. Это риск, это настоящее приключение. От волнения у неё подкашиваются ноги.

Мужчина заговаривает с ней на высоком озийском. Она отвечает на сносном куаати. Его странный лицевой тик она трактует как форму уважительного приветствия – насколько она способна понимать сигналы, выраженные движением брови и верхней губы. Люди так разнятся друг с другом, точно мгновения. Как те большие часы, что она видела однажды: у них была часовая стрелка, секундная стрелка, стрелка, обозначающая дни, да ещё подставка, вращающаяся вслед за солнцем. Кому под силу уследить за всем этим одновременно? Сходу разобраться, что люди имеют в виду помимо того, что произносят вслух? Но она по меньшей мере старается. Все люди – живые головоломки, и разгадывать их приходится каждую минуту, час, день и год.

Он наклоняется ближе к ней, опираясь предплечьями о высокий прилавок. Скрещивает кисти перед собой, покачивает головой, словно примеривается, как мантикора перед прыжком. Кроткий, но опасный. Он как будто гадает, не принадлежит ли она к какому-то доселе неизвестному племени зелёнокожих чужестранцев, случайно оказавшемуся в этих краях. Эльфи заинтригована.

– Юная мисс, быть может, ищет какой-нибудь местный сувенир? – предполагает он на куаати. – На память о каникулах, проведённых в хижинах Оввельса? Вероятно, вы не отсюда и вскоре отправитесь домой?

Терять ей нечего – в кои веки раз помогает, что Эльфи не обладает ни хитростью, ни чувством такта.

– Вы встречали когда-нибудь человека по имени Черепашье Сердце? – спрашивает она.

Он повторяет имя на озийском, затем сам переводит на куаати.

– Черепашье Сердце. Челоона, – выговаривает он, словно перекатывает слова во рту. – Возможно. Вы хотите купить ткань? – Он широким жестом обводит свои товары.

– Неужели люди правда ходят в таких вычурных нарядах? – спрашивает она. – Я ни разу не видела. Все эти цветы джунглей и сияние заката.

– Вы и не увидите. Эти ткани не предназначены для носки.

Эльфи пытается – безуспешно – приподнять бровь с видом «О, да неужели?». Но в результате выглядит так, будто ей муха в ухо залетела.

– В домах тех, кто умеет ценить красоту, – начинает он, но тут же добавляет: – И может себе такое позволить, конечно, – такие полотна разрезают на полосы и вывешивают на передвижные ширмы. Или прибивают лакированными планками красного дерева, чтобы украсить простые выбеленные стены цветными узорами. Здесь, в Оввельсе, довольно простая жизнь. В этом мире грязи, риса и рыбы мы, как правило, одеваемся на улицу скромно. Вы верно это подметили – и даже любезно изволили упомянуть. (Это он так язвит? Она никак не может его понять.) Но за закрытыми ставнями, в своих домах мы ценим блеск полированной латуни и отдаём предпочтение тонким тканям, меняющим цвет в зависимости от освещения. Таковы наши представления о прекрасном – то есть весьма изысканны. Но сам я – торговец, а не исследователь культуры, так что если вы ничего не покупаете...

– Я бедная девочка из бедной семьи. По мне видно. – Эльфи проводит зелёной ладонью по своему мешковатому платью из грубой дерюги. – У нас нет собственного дома, чтобы украшать его разноцветными полосками. Я ищу Челоону. Так вы его назвали? Черепашье Сердце.

– Возможно, я слышал о таком человеке, – соглашается торговец. – Или о ком-то другом. А может, это один и тот же человек, только из разных историй. Но я ничем не могу вам помочь. Я занимаюсь делами своей лавки, а не городскими сплетнями. И я теряю с вами время, а заказы стоят. Хорошего дня!

Эльфи не умеет вести такие разговоры – она уже выдохлась. Но ей совсем не хочется возвращаться к отцу с таким ничтожным результатом.

Пока она лихорадочно пытается придумать какой-нибудь новый подход, в зале раздаётся резкий треск. Игуана мгновенно исчезает – Эльфи не успевает проследить взглядом куда. Торговец стремительно поворачивает голову на звук. Одно из боковых окон разбито: в него врезалась птица... или – Эльфи замечает первой – гладкий, отполированный водой камень. Она наклоняется за ним.

– Дай-ка мне взглянуть, – требует торговец.

– У вас стеклянные окна, – удивлённо говорит Эльфи. – Они такие чистые, что я не заметила. Я вообще мало видела стеклянных окон.

– Покажи мне, что это за снаряд, злодейка.

– Это не я. Я этого не делала. – Но она всё же поднимает камень, чтобы мужчина мог его осмотреть, хоть и не отдаёт в руки. Фиолетовый камень без каких-либо отметин. – Он был стеклодувом, – продолжает она. – Черепашье Сердце. Только что вспомнила, так о нём говорили. Он умел выдувать стекло. Он сделал зеркало, похожее на то, что у нас до сих пор в мамином сундуке. Может, это его дух бросил камень, чтобы привлечь ваше внимание.

– Ты что тут затеваешь, девчонка? У тебя что, сообщник снаружи? Если ты пытаешься отвлечь меня, то не на того напала. Наличных в лавке нет. – Мужчина одновременно спокоен и разгневан, – Эльфи и представить себе не могла такое сочетание.

– Я не грабительница и не подельница грабителя. Послушайте, я могу заплатить вам, если вы найдёте родню Черепашьего Сердца. Если у вас получится.

Торговец шарит в углу в поисках метлы.

– Не двигайся, тут везде стекло. Ты ищешь его родных, а не его самого?

– Он умер, разве я не говорила? Мы приехали выразить соболезнования.

– «Мы» – это кто?

– Моя семья. Отец и я. И мои сестра, брат и няня. Послушайте, раз вас интересуют ткани, у нас есть красивые старые юбки и плащи из Манникина. В сундуке. Я могу принести вам что-нибудь в обмен: если вы поможете нам выйти на след клана Черепашьего Сердца. Челооны.

Торговец поджимает губы, будто откусил что-то кислое.

– Чужаки, разыскивающие местного уроженца или его родню, могут вызвать определённые подозрения. Советую вам обращаться только к тем, кто не слишком ограничен во взглядах... Впрочем, у меня с этим проблем нет, я повидал мир, встречал разных людей. Но у нас здесь тесное сообщество, и не все мои соплеменники будут к вам столь же великодушны.

По-видимому, этим замечанием он в первую очередь превозносит собственную любезность. Тем не менее Эльфи воспринимает его предупреждение всерьёз и решает тихонько передать его отцу.

В этот момент в лавку входит ещё один покупатель и хмуро косится на осколки стекла на полу. Вскинув руки, продавец выгоняет Эльфи обратно на веранду, нависающую над галечной дорожкой внизу. Он не принимает её предложение, но и не отвергает его. Эльфи оборачивается, чувствуя лёгкое удовлетворение. Внизу ждёт результатов её отец.

Но она пока не машет ему. Она поворачивается, чтобы посмотреть на городок с высоты. Почти впервые в жизни перед ней открывается целая панорама. Отсюда видны не только крыши и кроны деревьев, но и дальние рисовые террасы Оввельса. Лагуна с плавучими садами. Как искусно здесь сошлись воедино все части мира: близкие и далёкие, общие и частные.

Лавочник выходит за ней, раздвигая гремящие бусы. Он замечает Фрекса, слоняющегося внизу, подавая знаки своей зеленокожей дочери.

– Это ты подослал девчонку, чтобы отвлечь меня?! – гневно кричит он. – Нацелился разбить окно и украсть товар?

Пока что это самый сварливый квадлинг из всех, с кем Эльфи сталкивалась за свою короткую жизнь, – он куда громче и свирепее воинов, возникших из тумана, которых она уже припоминает с трудом. Торговец грозит Фрексу кулаком.

– Он священник, он бы не стал разбивать вам окна, – возражает Эльфи, про себя размышляя, лжёт ли она, если сама до конца не уверена, что это не ложь. Может, тот камень и правда бросил Фрекс.

29

Эльфи не сможет припомнить в точности, когда они с Нессой спустились к краю лагуны – на следующий день или, может, неделей позже. Так или иначе, это было в самом начале их пребывания в Оввельсе – вот это не вызывало сомнений. Такие моменты запечатлеваются в памяти – хоть и не всегда по порядку.

Фрекс и няня уходят искать место для первого выступления священника перед паствой. Детям велено оставаться дома – но, разумеется, они удирают в город. Лей Лейлаани не может их остановить. («Ты нам не мать!») Они отправляются бродить по Оввельсу одни. Эльфи хочет осмотреть большую лагуну, которую заметила с веранды торговца тканями.

В этот день – неважно, какой именно по счёту, – они спускаются по склону с северной стороны Оввельса. Внизу, за деревянными ячейками городских построек, сверкает изгиб водной глади. Лагуна словно кусок небесной синевы, что упал на землю и обернулся водой; она шире любой реки, какую детям доводилось видеть.

Слева от этой необъятной сини по склонам близлежащих холмов тянутся рисовые террасы. Сотни неправильной формы озёр, удерживаемых невысокими валами из камня и глины, начинаются у кромки лагуны и ступенями поднимаются почти до вершины холма. Лосось, способный рывками форсировать водопад, за пять десятков прыжков добрался бы от берега до самого верха. Террасы то сужаются, то выдаются вперёд, насколько позволяет рельеф. Они блестят на солнце сотней металлических глаз. На всём склоне не найдётся ни дюйма невозделанной земли. На некоторых маленьких участках произрастает всего десяток-другой рисовых кустов, на других, широких, помещаются тысячи побегов.

Гидравлическое устройство этой системы навсегда останется для Эльфи загадкой. Со временем она начнёт строить предположения: возможно, подземелья Келлского горного хребта пронизаны сетью рек и протекающая там вода каким-то образом выходит на гребень холма, испещрённого террасами? Будто струя, бьющая из фонтана, кран, который невозможно перекрыть. Возможно, обильная сырость Трясинного Края – следствие того, что он служит водосборным бассейном для гор Страны Оз. Если Манникин – это хлебная житница Страны Оз, то Край Квадлингов как будто её ванночка для ног.

В лагуне, которую местные называют просто Озером, примерно половину пространства между Оввельсом и рисовыми террасами занимают плавучие сады: открытые ящики из негниющей древесины, овальные или прямоугольные. Часть из них заполнена грунтом для наземных растений, но в большинстве своём это садки для рыбы, водяного салата и прочих водных культур.

Хотя урожай овощей, фруктов и всевозможных редких цветов собирают только владельцы посадок, плавучие сады Оввельса открыты для прогулок. Каждый участок вплотную примыкает к следующему. Попарно сбитые кедровые балки образуют мостки, достаточно широкие, чтобы по ним смог пройти даже трясущийся старик, – за исключением изгибов у редких открытых участков, где нужно соблюдать осторожность. Можно бесконечно пробираться по дорожкам между овалов и прямоугольников. Водный лабиринт.

– Как колония водяных лилий, – говорит Несса, – так же теснятся рядышком, но ни одна не налезает на другую.

На дальних участках дети замечают животных, подъедающих урожай: болотных антилоп, цапель, а поодаль – целую стаю ворон. По периметру посадок обычно носятся болотные псы, обученные не оступаться на мостках и отгонять хищников. Иногда псы с размаху прыгают в земляные грядки, но водные садки обходят стороной. Позже Эльфи поймёт почему, но в первый визит сюда с братом и сестрой она лишь смотрит и запоминает свои наблюдения.

Сейчас полдень – час, когда большинство водных садовников из Оввельса расходится по домам обедать или пропустить кружку пива в задней комнате лавки. Даже псы исчезли с глаз. На всех плавучих хозяйствах нет ни души, кроме младших Троппов. Относительное затишье, безусловно, означает, что для диких животных настало подходящее время, чтобы полакомиться урожаем. Пара оленей – самка с детёнышем – застывают на месте, как статуи, наблюдая за детьми, блуждающими по переплетениям деревянных мостков. Две какие-то облезлые туши – слишком далеко, чтобы чётко рассмотреть, кто это, – неспешно бродят по воде на четырёх лапах, одновременно плещутся в ней и что-то поедают. Может, это свиньи? Эльфи следит за ними краем глаза. Она справедливо полагает, что если люди ушли на обед, то любителям порыться в грязи ничто не угрожает – для них сейчас раздолье.

Особой осторожностью дети Тропп не отличаются, так что решают поисследовать округу, пока их никто не прогоняет. И вот они пускаются в путь, повизгивая, с трудом удерживая равновесие: Панци уносится вперёд, Эльфаба направляет и придерживает сестру, положив руку ей на поясницу.

– Заодно потренируешься, – замечает Эльфи. – Всё равно когда-то тебе придётся ходить самой, знаешь ли.

– А тебе когда-то придётся прекратить мной командовать.

– Я же полезное дело делаю. Должен хоть кто-то в этой семье быть полезным.

– А я, значит, бесполезная?

– Я бы так не сказала. Скорее... декоративная. К тому же не всё в этом мире сводится к тебе, разве я тебе этого не говорила?

– Не толкай меня так быстро. Мне надо сперва найти точку опоры, иначе я упаду.

Может быть, Эльфи слишком резко отдёргивает руку? Нарочно прерывает поддержку, чтобы напомнить Нессе, что она – её сестра, а не трость для ходьбы? Вопросы без ответа. Тонкие фарфоровые лодыжки Нессарозы вздрагивают, и она пошатывается.

Дальнейшее проще всего пересказать так, как это будет вспоминать Эльфи, хотя впоследствии последовательность событий покажется ей спорной. Встречала ли она прежде говорящее Животное? Всплывала ли эта тема вообще, кроме как в басне о каком-то далёком мире, которую рассказывала няня? Этого Эльфи не знает. Помнит только, что видела сны – и в них присутствовало немыслимое явление, полтер-Обезьянка. Но прежде ей казалось, что она сама это выдумала.

Особенно ярко в память Эльфи впечатается – и будет вспоминаться во всех подробностях вплоть до последнего её дня – образ сестры перед ней: шаткая, клонящаяся в сторону фигурка. Неизвестно, что произошло. Может быть, вдруг обеспокоилось само озеро. Может, под тем местом, где они проходили только что, выгнул хребет крокодрилус – нарочно, чтобы испортить им жизнь. Нессароза резко кренится влево – и соскальзывает в огороженный участок озера. В водоём, где нет ничего, кроме пары цепких растительных усиков да зелёных круглых листьев. Замолотить по воде руками девочка не может – у неё нет рук, чтобы ими молотить. А воды там как минимум несколько футов.

Даже если бы Панци не убежал вперёд, он бы всё равно не смог прыгнуть за сестрой. Он слишком мал и не умеет плавать. Никто из них не знает, насколько здесь глубоко. Однако Панци резко оборачивается на короткий обиженный вскрик Нессы и начинает бестолково метаться по мосткам, грозя вот-вот сорваться в воду и удвоить трагедию.

А это будет настоящая трагедия. Потому что Эльфи не может нырнуть в глубокую воду – как не может добровольно ринуться головой в костёр. Тело её не послушается. Полный паралич. Няня и лекари из джунглей с их снадобьями и амулетами ошибались: Эльфи не переросла свою болезненную чувствительность к воде – равно как и свою зелёную кожу. Она пронзительно кричит. Несса уходит под воду лицом вверх, глаза устремлены на Эльфи, и в них что-то, что-то, что-то – прочесть невозможно. Но рот она закрывает – чтобы не нахлебаться воды.

Детские крики над лагуной и частными водяными садами – обычное дело. На них никто не прибегает. Все семьи, живущие по соседству, уже созвали своих отпрысков домой, рассадили по кругу на обеденное покрывало: все живы, целы и на виду; а ну-ка ешь болотный корешок, он полезный. В целом сейчас самое неподходящее время звать на помощь – в этот час и помощь уходит на обед.

Но прежде чем Эльфи успевает решить, стоит ли ухватить Панци за лодыжки и спустить в воду, чтобы выловить сестру этой импровизированной живой удочкой, – невдалеке раздаётся какой-то шум. Пара горбатых зверей, добывавших пищу в воде, галопом мчится к ним.

Стремительно приближающиеся холмы мохнатых мышц. Они несутся по мосткам, сотрясая доски, – воплощение звериной мощи и целеустремлённости. Ныряют в воду по обе стороны от тонущей девочки, подплывают под её голову и плечи, приподнимают её над поверхностью. Шум, плеск, веер брызг. Эльфи отшатывается от летящих в неё серебряных плоских монеток – капель воды; она ничего не может с собой поделать. Панци хватает сестру за уши и тянет сверху. Спасатели подталкивают тело Нессы к бортику и перекатывают через край. Наконец она укладывается плашмя на ровный тиковый настил.

Это инстинкт или приобретённый навык? Эти животные явно понимают, как нужно спасать утопающих. Тот, что покрупнее, стучит Нессу по груди, меньший – меньшая? – налегает ей на живот. Нессароза отхаркивает проглоченную воду и начинает судорожно хватать ртом воздух. Она не открывает глаз, но несколько раз чихает. Веки её подрагивают, из глаз течёт вода – вода из лагуны. А может, слёзы.

– Не сказать, что она прирождённая пловчиха, – замечает меньшая из спасателей. Это не свинья, а скорее какой-то карликовый медведь. Шерсть на ней торчит пучками, как будто её расчёсывали вилкой.

Но... Всё же... Нет, это же Медведи, а не обычные медведи! Первый раз Эльфи наяву сталкивается с говорящими Животными. Которые появились как раз вовремя, чтобы помешать ей нечаянно убить сестру. Существа куда более реальные, чем призрачная полтер-Обезьянка из её снов. Настоящее чудо, внезапное и неоспоримое, свидетелями которого стали её брат и сестра.

Ярость, вспыхнувшая в душе Эльфи, едва не пересиливает её панику из-за Нессарозы. Ей лгали... все. В первую очередь отец. Он ни разу не удосужился рассказать ей о Животных.

Оказывается, она была слепа – она не видела половину мира. Её держали в тюрьме невежества.

Эльфи невероятно ошарашена. Карликовые Медведи говорят на смешанном наречии из куаати и озийского языка, – эти создания, похоже, повидали больше, чем большинство квадлингов.

Панци отступает на пару шагов. Говорящие Животные должны жить в сказках, не в дикой природе. У него так и чешутся руки найти камень и метнуть в чужаков, невзирая на то, что те пришли к детям на помощь.

– С ней всё будет в порядке, – говорит более крупный Медведь. Он слегка косит на один глаз. Двигает плечами, потирает их, отжимая воду из тёмной шерсти цвета подгоревшего тоста. Затем отряхивается, как мокрая собака. Эльфи вздрагивает и пригибается.

Впервые услышать и попытаться понять речь Животного – поразительный вызов для разума. Похоже на попытку расслышать мелодию в журчании воды или понять, о чём спорят кричащие попугаи. Необходимо вслушиваться. Требуется определённое мысленное усилие для перевода – хотя бы потому, что сильный акцент сначала сбивает восприятие. Но потребность разобраться пересиливает в Эльфи недоверие и невежество. Бывает, смотришь на мираж – и вдруг видишь, что на деле он настоящий.

Меньшая из Медведей фыркает и что-то бормочет – то ли божится, то ли просто бранится.

Эти Медведи – с заглавной буквы! – владеют речью. А Эльфи пока способна лишь бестолково молчать. Но ненадолго.

– Нам никто не рассказывал, что вы умеете говорить, – выдавливает она. Она не уверена, как вообще положено обращаться к Животным. – Просто как-то... не заходила об этом речь.

– В этих краях мы, Скийоти, живём среди своих и ни с кем больше не общаемся, – отвечает меньшая Медведица. Она повторяет одно и то же – медленно, по слогам, чтобы Эльфи успевала уловить смысл. Потом Карликовая Медведица – Скийоти! – и вовсе начинает артикулировать отдельные слова:

– Что. С. Её. Руками?

– Да ничего, – отвечает Эльфи. – У неё их просто нет. Ей, конечно, недоступно чувство локтя – но это куда менее обидно без локтей.

– Она похожа на рыбу. Но плавать не умеет.

– Ну, она до сегодняшнего дня и не пробовала.

Эльфи сама пугается, с какой лёгкостью ей даётся говорить с ними. В ней всё перемешалось: паника и радость. Должно быть, она немного не в себе.

– Панци, беги найди папу. Или няню. Кого-нибудь.

Хотя мышцы спины Нессы заметно окрепли, ей всё ещё трудно сесть из положения лёжа без посторонней помощи. Эльфи не хочет трогать сестру, пока та не обсохнет. Но Медведи мигом берутся за дело – подпихивают её плечами.

Туловище Нессы понемногу поднимается, но голова безвольно запрокинута – хоть и не так, как у мёртвых. Эльфи морщится:

– Ну, хватит уже, Несс, не разводи драму.

– Что... где я? – притворно-обморочно стонет Нессароза – и показывает сестре язык.

– Ой, заткнись ты.

Эльфи поворачивается к Карликовым Медведям:

– Почему вы нам помогаете? Кто вы? Почему вы умеете говорить? На вас какое-то заклятие и вы на самом деле люди, которых ведьма превратила в животных? Что такое Скийоти?

– Какая ты любопытная, Эльфи, – мстительно замечает Нессароза, восставшая из мёртвых. И добавляет тоном няни: – Не очень-то это вежливо.

Но Медведи, похоже, не обижаются. Они представляются: Лолло-лолло и Нери-нери. Лолло-лолло, покрупнее, один глаз неподвижный, второй – блуждающий, больше молчит. Нери-нери оказывается более разговорчивой. Она говорит:

– Нам, вообще-то, нельзя тут пастись, так что, спасая вашу сестру, мы здорово рисковали. Вы, квадлинги, такие жадюги.

– Мы не квадлинги.

Медведи переглядываются, затем косятся на Нессу. Эльфи пытается игнорировать намёк.

– Зачем тогда вы нам помогали, если квадлинги вам так мешают?

– Тебе бы сперва позаботиться о подруге, прежде чем лезть в вопросы политики, – отвечает Нери-нери.

– Подруге? Э... У меня нет подруг. Она... ну, она моя сестра.

– А если вы сёстры, почему вы... Ну, как будто вы не очень похожи.

– Сначала вы мне ответьте. Почему вы помогли нам? Ради чего?

– Ага, ты у нас любительница покомандовать? Ладно. Нам нельзя здесь быть. Мы вне закона. Нас наверняка уже заметили на окраине плавучих садов. Если бы эта безручка... ну, эта твоя сестра утонула тут, когда мы неподалёку, – всё равно обвинили бы нас. А этого вполне достаточно, чтобы взяться за нас всерьёз. Так тут всё устроено. И хватит об этом. Пора нам уносить лапы.

Эльфи не уверена, что они говорят ей всю правду. Чем дольше они тут торчат, тем выше риск, что их приплетут к трагедии. Но социальный вопрос волнует её сильнее:

– Не пойму, а почему вам нельзя здесь кормиться?

– Люди-квадлинги считают всё это своей собственностью. А за пределами плавучих садов слишком опасно. Можно встретить лагунного гиппопотама, а то и бродячего крокодрилуса.

– ...Перкуунти! – выпаливает Эльфи, сама не зная, откуда выскочило это певучее слово. Но так, собственно, и работает язык.

– По внешней кромке всех участков высаживают пегий вьюн, – объясняет меньшая Медведица. – Его жгучий яд отпугивает почти всех водных обитателей. Чтобы они не перелезли через валы и не слопали весь урожай. Но птицы могут подлететь сверху. А мы можем подойти с берега, если повезёт. Как те водяные антилопы, видишь? Когда бываем поблизости – признаю, тянет на лёгкую добычу.

– И на острые ощущения, – добавляет более крупный Карликовый Медведь.

– Всё, достаточно тебе объяснений? Тогда заканчиваем. Уходим, пока не случилось чего.

– Отведи меня домой, – требует Несса у сестры. – Мне нужна помощь, чтобы прийти в порядок.

– Да посиди ты на месте минуту! Когда ещё мы встретим говорящих Животных?

Но тут Эльфи замечает, что Нессу явно мутит – и, возможно, не от несостоявшегося утопления, а от самого факта общения с Животными.

– Твоя сестра права, ей нужно переодеться в сухое, – лениво соглашается Лолло-лолло, как будто ему в общем всё равно, сможет ли Нессароза переодеться; не утонула, и ладно.

– Да на таком солнце всё в минуту высохнет, если она не будет ныть, – огрызается Эльфи.

– Поболтаем как-нибудь в другой раз, – решает Нери-нери. – Немногие квадлинги решаются перекинуться с нами парой слов. Мы их пугаем. И они пугают нас. А ты вроде не такая. Может, ты сумасшедшая? В любом случае, мы не станем околачиваться возле Оввельса слишком долго – мы вольные птицы, и у нас свои привычки. Нас можно найти... – Нери-нери обводит взглядом аккуратный городок и его окрестности. – Вон там, видишь, кедры на вершине холма?

– Нери-нери, – вмешивается её спутник, – ты что творишь? Это же безумие. Слишком опасно. Ни за что...

Но та невозмутимо продолжает:

– Мы спрячемся там на день-два, подождём, не появишься ли ты. Поверь, мы сможем убедиться, что ты пришла одна – и с тобой нет ловцов с сетями или охотников с ружьями. Если попытаешься нас обмануть – мы исчезнем. Но какое-то время мы всё-таки подождём. Понадеемся. Хочешь спросить: зачем нам с тобой разговаривать? По лицу вижу. А вот поди ж ты, у нас и своё любопытство имеются. Мы, бывает, не прочь поболтать. С людьми – редко. Но ты вроде бы не совсем человек. Если хочешь...

– А что вы можете у меня узнать, что вам любопытно?

– Ну хотя бы почему ты зелёная. Уже повод поговорить.

– Ага, допустим, – кивает Эльфи. Сделка заключена.

Нессу поднимают на ноги. Сестёр в нескольких шагах в сторону ждёт Панци. В перевозбуждении от последних событий он трясётся от ужаса и восторга, которыми и живут пятилетние дети.

30

– Не выдумывай, Эльфаба, ты не говорила ни с какими животными.

– Говорила, папа.

– Она говорила, папа. Они вытащили Нессу из большой воды, – вмешивается Панци. – Я там был. Они были какие-то страшные и вонючие.

– Панци, не болтай о том, в чём ничего не смыслишь. Эльфаба, погляди, какие бредни ты вбиваешь в голову брату. Тебе должно быть стыдно. Это всё фокусы твоей фантазии – в панике ты вообразила, что какие-то живые твари разговаривают с тобой.

– А они, значит, тоже воображали, что я им отвечала?

– Кто знает, что они способны воображать – если способны.

Эльфи нетерпеливо возражает:

– И чем это, по-твоему, отличается от того, что я воображаю, будто слышу тебя, а ты – меня?

– Не хитри, Эльфаба. Такой порок не красит любую девушку, а в сочетании с твоим... обликом и нравом – и вовсе будет отталкивать от тебя людей, и ты останешься одна.

– Ты ведь встречал говорящих Животных, да, отец? Уверена, встречал. И ты никогда нам об этом не рассказывал. Целый... целый пласт существующего мира всё это время оставался где-то там, в стороне, вне поля зрения? Слушай, если ты не веришь мне и Панци, спроси у Нессы. Она не хитрит и не лукавит. Она слишком хорошая, чтобы врать. Она скажет тебе правду.

Фрекс хмурится.

– Несса отдыхает. Оправляется от испуга. Я не стану тревожить её расспросами. Она куда более хрупкая, чем ты думаешь, Эльфи.

– Она такая же хрупкая, как железная наковальня.

– Давай постараемся поберечь твою сестру, ладно? А эти эфемерные грёзы отложим подальше. У нас тут дела, и промедление смерти подобно. Няня, вразуми Эльфабу хоть ты. Я не потерплю подобного вздора.

Эльфи встаёт у окна, сгорбившись, отвернувшись от коварного отца и его пособницы-няни. Её предали – ей лгали. Но чтобы не дёргаться и не пороть горячку, она пытается припомнить какой-то конкретный случай из прошлого, когда она сама пришла к пониманию, что мир разума велик и разнообразен – и не ограничен людьми.

Однажды ей приснилась Обезьяна. Но что есть сон? Скорее собственное стремление, чем откровение извне. Только святой может полагаться на достоверность сна. А Эльфи – вовсе не святая. Ей практически удаётся уловить в собственной памяти образ призрачной Обезьянки – но он остаётся таким же неубедительным, как говорящие звери из детских стишков и игр со скакалкой. Она мотает головой. Возможно, старается вытряхнуть наиболее едкие токсины злости, которые уже начали накапливаться в её мозгу. Она не может ненавидеть отца – у неё просто нет на это времени. Да и обойтись без него невозможно.

– Хотя я вот думаю – как же это Несси умудрилась свалиться в пруд?.. – негромко удивляется няня, вдевая нитку в иголку.

31

– Ты отца в голову не бери, – советует няня уже в другом разговоре. – Ты же знаешь, со смерти твоей матери он совсем сдал. Без неё он как телега без колеса, как жонглёр с одной рукой, как ведро с дыркой. Не по силам ему такие перемены. Но это так у всех мужчин. Ну конечно, есть говорящие Животные. Не верится, что тебе это надо объяснять. Где у тебя глаза, девочка? Тебе ведь лет тринадцать, не меньше? И в Манникине они когда-то жили. Хотя крупных всё пытались запрячь в хозяйство, как тягловый скот. Чаще всего они сбегали жить в глуши – кто мог. Но те, что поменьше, – они и прятались лучше, иногда прямо у людей на виду. Маленьким-то проще. А вот Изумрудный город – там уж все вперемешку! Свободомыслие, объединение. Ну, есть и несогласные, да. Жить-то с Животными бок о бок, представляешь?

Эльфи всем видом показывает, что ждёт продолжения.

– В этой части света, где ты, бедняжка, торчишь всю жизнь, Животным, само собой, вольготнее в дикой природе. Уйма места. А на людей они смотрят с подозрением. И кто их осудит – как будто мало любителей жаркого и отбивных. Никогда бы не подумала, что ты ничего не знаешь о Животных. Ты же упоминала как-то давным-давно, что говорила с Обезьяной, которую никто, кроме тебя, не видел и не слышал?

– Я не знала, правда ли это. И до сих пор не знаю. Всё равно никто мне не поверил.

– Да, ты всегда умела как-то хитро подсматривать из-под ресниц, коситься в сторону. Не переживай, это тебе ещё пригодится. А пока я вот что скажу: чтобы замечать то, что замечаешь, разрешение отца тебе не нужно. Какая-никакая, а свобода – смотреть, куда хочешь. – Она ковыряется в шитье. – Отец твой в своё время тоже был любитель втихомолку поглазеть на недозволенное, но, думаю, дальше дело не заходило. И среди духовенства это не редкость. А у матери твоей не то что взгляд, у неё и юбка погулять любила – но с жёнами священников такое тоже бывает. Но это всё уже неважно. Он вот теперь всё хлопочет о Панци. Но оно и понятно, хоть какая, но отрада, Панци – точно сын своего отца. И на этом, пожалуй, довольно, а то наболтаю лишнего, – добавляет она чинно, зажав во рту булавку. Она и так сказала немало лишнего, но Эльфи пока не хватает навыков жизненной арифметики, чтобы сложить воедино все нюансы поведения взрослых, так что смысл этой речи пролетает мимо её сознания.

– Что же, это сплошной заговор лгунов, да? – Голос у Эльфи делается тихий, скорбный, что обычно ей не свойственно, и няня это замечает.

– Любой ребёнок начинает взрослеть с того, что узнаёт, как его пичкали какой-нибудь Великой Ложью. В каждом случае эта ложь разная, но сулит в будущем много зла. Мне вот внушали, что у того, кто от рождения хорошенький, и еда на столе всегда будет. – Она вздыхает и поправляет свои обвисшие локоны. – И смотри, сколько я тружусь, чтобы заработать на хлеб.

– Но папа... он же ни разу не заикнулся ни о чём таком. Может, он просто не знает?

– Не прикидывайся нарочно дурочкой, у тебя плохо получается. Конечно, он знает. – Она делает паузу. – Ты ведь, наверное, не очень помнишь тот день, когда... ну, мы столкнулись с крокодрилусом?

– Нет, – отвечает Эльфи, слегка привирая; пробует свои силы в умении лгать.

– Я всегда подозревала, что твой дражайший отец пытался обратить в веру трёх ни в чём не повинных водяных буйволов, а им это пришлось не по душе. Они сперва пытались добиться от него, зачем это им нужно, а потом, в назидание, прежде чем отпустить его в лагерь, ещё сколько-то погоняли по реке. Но это только мои догадки.

– Это было так давно – считай, всё равно что не было. Но я про этих Медведей – они же совсем рядом с нами, у нас на глазах, но... но скрываются.

– Ну так их и доставай вопросами, если хочешь! – вдруг взрывается няня. – Этих Карликовых Медведей, или кто они там! Твой отец не хозяин тебе, Эльфаба, хотя и любит тебя настолько, что пытается дать тебе свою голову вместо твоей собственной. Я мешать не буду. Только братца с собой не бери. И Нессу тоже. Вернёшься – поболтаем с тобой об этом, но остальным ни слова, а то отец прознает. Он, чего доброго, станет настаивать, чтобы мы вернулись в джунгли, а мне и здесь хорошо. Тут есть полы, заметь! Первое дело – твёрдые полы. И ходить по ним надёжнее. И Нессе лучше – она себя увереннее чувствует. Ты вряд ли замечала, ты же совсем девчонка, тебя в твои тринадцать знай штормит – ни до кого, кроме себя, дела нет. От меня-то тебе что надо: чтобы я разобрала сундук с вещами твоей матери и вы бы потом сторговались с тем лавочником? Ну хорошо, вот этим я тогда и займусь.

32

Как любая тринадцатилетняя девочка – и в то же время совершенно иначе, – Эльфи действительно в основном погружена в себя, в глубины собственной личности. Она порывиста. Она рациональна, но суеверна. Она чутко воспринимает несправедливость, направленную против неё самой, но в отличие от многих детей в уязвимый период раннеподросткового возраста она с той же чуткостью замечает притеснения, что выпадают на долю других.

Возможно, в основе склонности Эльфи наблюдать и замечать лежит желание разгадать тайну Нессы. Её внимание к чужим страданиям – это не совсем сострадание, возможно, его вообще нельзя назвать одним словом. Порой Эльфи бывает эгоистичной, как и любой другой ребёнок, хотя ей не часто удаётся сравнить себя с какими-либо детьми, кроме брата и сестры. В их семье всё сострадание, если так можно назвать снисходительную доброжелательность, – это определённо вотчина отца. Нет, Эльфи – не святая. И становиться ею не намерена.

Поскольку её кожа не переносит воду, Эльфи закономерно нельзя назвать чистым и благоухающим ребёнком. Но, быть может, Животные, менее щепетильные в вопросах личной гигиены, отнесутся к ней с большим доверием, ведь она не пользуется кремами и благовониями.

Ночью, убаюкав Панци, она сворачивается под простыней, скорчившись, как раковина моллюска, словно в родовом спазме, в ожидании – когда же она станет настоящей, станет какой-то другой, не такой, как сейчас, станет собой. Ничем не отличаясь от любой человеческой девочки тринадцати лет. И всё же отличаясь безмерно.

33

На расстоянии Карликовые Медведи, возникшие из подлеска, выглядят забавными и уютными существами, словно вышли прямиком из детской сказки. Очевидно, они пришли к выводу, что Эльфи пришла одна, а не в качестве приманки каких-нибудь охотников, чтобы отвлечь их. Но чем ближе они подходят, тем больше рассеивается сходство с живыми игрушками – Эльфи видела, что такую роль с удовольствием исполняют прирученные кошки и собаки. Скийоти насторожены. Это чувствует даже Эльфи, хотя чтение человеческих эмоций даётся ей с трудом.

И это любопытно.

Искусством светской беседы девочка не владеет и не намерена когда-либо этому учиться. Она сразу идёт в атаку:

– Я не знала, сдержите ли вы слово.

– Слово для нас стоит недорого. Но мы здесь. – Ей отвечает Нери-нери. Лолло-лолло держится в стороне, его косой блуждающий взгляд создаёт впечатление, будто он ждёт появления кого-нибудь более интересного.

– Я хочу узнать хоть что-нибудь, – говорит Эльфи. – После того, как мы встретились, я немного порасспрашивала о говорящих Животных свою гувернантку. Но раньше я ничего о вас не знала. Что вообще бывают такие, как вы. Я чувствую себя такой глупой. Вы все это время были рядом – по крайней мере, поблизости. И при этом вы с нами никак не общаетесь, не говорите. Так что прежде я не знала совсем, совсем ничего.

– Мир не всегда удаётся поделить на «их» и «нас», – отмечает Нери-нери. – Тем не менее, надеюсь, ты не стала рассказывать своим, что мы здесь.

– Ну конечно она всё рассказала, – бурчит Лолло-лолло. – Она всего лишь человек.

Эльфи вздрагивает. Ну и оскорбление.

– Ну, мои брат и сестра, конечно, растрепали, что там произошло. Но я не сказала никому, кроме своей няни, что пойду к вам. И даже ей не сказала, куда именно иду. То есть не говорила, что сюда. В эту кедровую рощу.

– Ты говоришь правду, – подтверждает Нери-нери. – Ты ещё мала, чтобы врать убедительно.

– Ну вы же сказали, что стараетесь держаться от всех подальше. Это разумно. Я бы тоже так делала, если бы могла, так что понимаю. Но у вас так хорошо это получается, что я бы никогда не догадалась, кто вы. А я ведь не дура. Но если вы стараетесь избегать людей, зачем вы кинулись спасать мою сестру, когда она упала в воду? Я думаю, мало кто из квадлингов в таком случае бросился бы вам помогать.

– То есть мы правда собираемся только болтать? – вмешивается Лолло-лолло. – Ради этого мы тут торчим, подставляя себя под удар? Она даже поесть нам не принесла.

– Извините, – говорит Эльфи. – Я не знала, что так положено. Да и дома у нас негусто с едой. Если бы я что-то стащила, возникло бы больше вопросов. А вопросами, как известно, сыт не будешь.

– Не будешь, – соглашается Лолло-лолло. – Но ты, похоже, всё равно пришла только с ними.

– Я хочу знать, почему вы решили спасти мою сестру.

– Спонтанный сиюминутный выбор, – отвечает Нери-нери, – проявить милосердие или пройти мимо. Ну и инстинкт отчасти играет роль. Жизнь есть жизнь.

– Это звучит... э-э... заученно.

– О, ты проницательна. Ладно, скажу честно. Погибнет твоя сестра или выживет, нам особо дела не было. Но когда разгораются человеческие страсти и страхи берут верх над разумом, легко попасть под удар, если ты кто-то вроде Карликового Медведя. Мы рассудили, что будет лучше, если никто здесь не погибнет, раз нас уже заметили в этих местах. По правде говоря, это довольно утомительно – постоянно убегать от толпы. Это большие кошки могут обогнать лунный свет. А мы маленькие, неповоротливые, да ещё и шумные.

– Самая подходящая цель для раззадоренной толпы, – вклинивается Лолло-лолло. – Даже миролюбивые квадлинги иной раз заводятся. Вот потеха-то.

– А если бы прибежали другие люди? И узнали бы, что вы... э-э... ищете тут пропитание.

Нери-нери кривит мордочку круговым движением мохнатого рыльца.

– Даже Лолло-лолло, кривой на один глаз, мигом разобрал, что от тебя она помощи не дождётся. И...

– Я бы сделала всё, что в моих силах, но этого – не могла. Там же вода...

– Не перебивай. Я отвечаю на твои вопросы. Ты показалась нам какой-то странной разновидностью ходячего бамбука, визжащего во всё горло. Мы никогда не слышали, чтобы растение могло так вопить, да ещё и подпрыгивать. Так что нас скорее вело любопытство, чем доброта. Да и вы трое были там одни, без присмотра. Мы решили, что можно рискнуть. Вот теперь я честно сказала всё.

– Я не растение, – возражает Эльфи, не зная, стоит ли обижаться или, напротив, сожалеть, что это не так. Каково это – быть растением?

– Уверена? – ехидно переспрашивает Лолло-лолло. – А смахиваешь на удушающий плющ, как по мне.

– А что вы вообще здесь делаете? – возвращается к своим вопросам Эльфи. – Как живёте? Вас тут что, ну... целая колония? Почему притворяетесь обычными животными, которые не умеют говорить?

– Так безопаснее, – отвечает Нери-нери. – И мы, как видишь, вполне можем сойти за обычных. Вот тебе, боюсь, так не повезёт. Разве что вас сотни, таких же зелёных.

– Она могла бы сойти за болотную жижу, – говорит Лолло-лолло. Нери-нери запускает в него кедровой шишкой.

Эльфи не сбивается:

– Так кто вы? Племя? Группа? Просто кочуете вместе или целый народ? Я не понимаю. Вы могли бы понять друг друга с Обезьяной – если допустить, что бывают говорящие Обезьяны? Как вообще у вас всё устроено?

– Слишком ты настырная, – неодобрительно говорит Нери-нери. – Мы спасли твою сестру – вот и всё, что тебе нужно знать о нашем сообществе.

– Ладно уж. Мы – беглецы, – вдруг сообщает Лолло-лолло.

Нери-нери бодает его мордой.

– Что? – ворчливо огрызается он. – Это ты захотела тут остаться и поговорить с ней. И что, это разговор? Давай завязывать с этими увиливаниями.

Семейные распри – Эльфи это знакомо не понаслышке.

– О, это звучит интересно. Беглецы. Откуда вы бежите?

– Это тебя не касается, – рычит Нери-нери, но Лолло-лолло улыбается – если этот оскал можно назвать улыбкой.

– Если расскажем всё разом, сможем наконец убраться отсюда, – говорит он товарке. – Это и так рискованно: рассиживаться тут с этой малявкой, пусть даже она и не похожа на остальных. Ну, поговорим о том о сём – и в путь.

Он поворачивается к Эльфи:

– Мы пытались работать на пришлых из Изумрудного города, хотя толку от нас на строительстве этой здоровенной подавляющей дороги было мало. Наши лапы не годятся, чтобы укладывать кирпичи. Но когда нашли рубины – о, вот тут мы пришлись к месту. Нас наняли. Нам хорошо платили. Мы ведь ходим под упряжью – вот и возили повозки, гружённые корундом. Работники мы надёжные. Не страдаем чесоткой, как мулы, которых пригнали с севера.

– Лолло-лолло, может, хватит? – вмешивается Нери-нери. – Не сбивайся с мысли хоть раз в жизни. Да, нам платили удобной и сытой жизнью, но свободы у нас не было. Большинству наших сородичей этого было довольно. Но не нам.

– Но не тебе, – поправляет Лолло-лолло. – Я отлично жил в тепле и сытости. Но всё равно ушёл, потому что ты меня увела.

– О-о-о, прикуси язык, если тебе так хочется чего-нибудь горького. Я не стану этого терпеть. Теперь мы свободны, мы здесь; сегодня – наш день.

– Что значит «ваш день»? – спрашивает Эльфи.

– Просто день, – отвечает более волевая Скийоти. – Какой есть. День, когда можно дышать, следить за солнцем в небе, есть, и гадить, и искать тень для дневного сна, и – если повезёт – в полдень красть у людей еду. День, когда нам не угрожают стрелы охотников, хищные бегемоты и ядовитые змеи. День, когда можно поговорить с человеческим созданием, напоминающим побег плюща, и узнать что-то новое! И самое главное – в этот день нам не надо впрягаться в телегу, доверху нагруженную камнями.

Лолло-лолло закатывает свой косящий глаз и притворно зажмуривает оба, изображая, что храпит.

– Полагаю, я кое-чем вам обязана, – говорит Эльфи. – Вы же понимаете, если бы вчера я нечаянно погубила свою сестру, то сегодня у меня был бы совсем другой день, далёкий от того, что ты описала. Так что... что вы хотите узнать?

Нери-нери засовывает в рот несколько побегов бамбука и принимается их задумчиво пережёвывать.

– Кто ты на самом деле? – спрашивает она. – Ты – человек? Или принадлежишь к какому-то другому виду, с каким мы ещё не сталкивались? Ты нас очень заинтересовала. Все эти обычные люди, добрые люди, как они себя называют, никогда не казались нам добрыми. Или интересными. Но кто ты? Как тебя зовут? Мы никогда не встречали таких, как ты, и не можем понять, что ты за существо. Можешь считать это назойливостью, но всё-таки: кто ты есть?

Как может ответить на такой вопрос тринадцатилетний ребёнок, если этот возраст – поистине вершина одиночества?

– Я сама для себя загадка, – наконец отвечает Эльфи. – Но, возможно, не больше, чем вы – для себя.

– У всех нас внутри есть что-то, что делает нас нами, – говорит Нери-нери. – То, что существовало ещё до нашего рождения, чтобы затем проявиться в нас, и что останется после нашей смерти. Мы не знаем, как это назвать, да, может, у него и нет никакого названия. Но оно разное у каждого из нас. Меня оно сделало Скийоти, а не улиткой, не цаплей и не кузнечиком. Твоего брата оно делает мальчиком. А тебя – тайной.

– Мой отец – священник, может, лучше спросить у него? – Эльфи начинает казаться, что на неё чересчур наседают. – У него есть целый свод правил, объясняющих, почему всё устроено так, а не иначе, а у меня ничего такого нет. Я всего лишь ребёнок, который говорит с Животными. Я не могу ответить на твои вопросы. Я ничего этого не знаю.

– Может, и не знаешь, – соглашается Нери-нери, – а может, и знаешь. Вижу, мой вопрос тебя расстроил. Хочешь банан? У нас тут есть запас.

– Запас ограничен, – возражает Лолло-лолло, резко пробудившись от притворной дремоты.

Эльфи качает головой:

– О таком можно спросить кого угодно. И он не обязательно должен быть как я, странным и зелёным от кончиков ногтей до корней нечёсаных волос. Отчего тогда не спросить у банана, почему он банан?

– По той же причине, по какой ты пришла к нам: потому что ты умеешь разговаривать, и мы тоже. От банана ты ни слова не услышишь.

– Мой отец говорит, что вам только кажется, будто вы существуете на самом деле.

Нери-нери пожимает плечами.

– Ну и что? Прямо сейчас мне кажется, что существуешь ты, и это меня интересует гораздо больше.

– Почему это вообще тебя заинтересовало?

– Ты – идея, – объясняет Нери-нери, – которая не приходила мне в голову, пока я тебя не увидела. Новые идеи толкают нас вперёд – благодаря им мы перемещаемся из «до» в «после». Я не знаю, кто ты или что ты и почему ты выглядишь словно ходячие джунгли, но моё представление о самой себе после нашей встречи тоже изменилось. Тебе – кстати, как тебя зовут? – не нужно меня ничему учить, тебе достаточно просто быть тобой.

Эльфи уже собирается назвать Нери-нери своё имя, но вдруг улавливает, что необдуманный, но прямой и искренний ответ Карликовой Медведицы будто бы предлагает ей редкую возможность – ненадолго замереть. Она открывает рот и тут же снова закрывает. Такое с ней случается не часто. Обычно ей нечего противопоставить своему порыву шумно нестись наперерез мгновению, реагировать быстрее мысли. Но вот она молча сидит на солнце и смотрит на Медведей, а те глядят на неё в ответ. Обе стороны изучают друг друга. Такова тайная сила человеческого изумления: оно может охватить тебя так тихо, исподволь, что если не замрёшь, то и не заметишь.

В этот миг – исключительно редкий в её жизни – Эльфи всем своим существом погружается в терпеливое ожидание. Она обхватывает свои голые зелёные коленки тонкими зелёными руками. Ветер играет неприбранными прядями волос у неё на лбу, и она позволяет им щекотать кожу. Внизу, у подножия поросшего кедрами склона, ждёт Оввельс – стройные заросли геометрически правильных построек. Плавучие бассейны и сады на окраине усеяны бледными цветами. Ветер доносит неразборчивые обрывки звуков маленького городка. Повсюду что-то происходит – и вместе с тем не происходит ничего особенного. Обычный старый мир, как есть.

– Я ничего не дала вам, – наконец говорит она Карликовым Медведям. – Вы остались тут вопреки здравому смыслу, чтобы расспросить меня, а оказалось, что я не стою такого риска. Куда вы направитесь, когда уйдёте отсюда?

– Об этом никому не нужно знать, так безопаснее, – отвечает Нери-нери.

– Когда мы были наёмными рабочими и нас хорошо кормили, нас защищало то, что мы держались все вместе, – добавляет Лолло-лолло. – А теперь мы беглецы. Всё благодаря её идее о свободе. Свободны жить впроголодь и в бегах. Вот радость-то.

– У тебя столько вопросов, – произносит Нери-нери. – Для твоего народа это редкость. Так что спасибо тебе за это: ты подарила нам опыт встречи с человеческим любопытством. Пока ты даже не можешь толком высказать свои вопросы – и, может быть, никогда не сможешь. Неважно. Да, мы говорящие Животные, но вовсе не самые умные. По сравнению с другими мы деревенская чернь. Мы ничего не знаем о мире, выходящем за рамки нашей маленькой жизни. Но некоторые другие Животные знают. В большом мире ты ещё встретишь образованных Животных. В твоих глазах я вижу любопытство – и для нас это подарок. До этого мы редко замечали в глазах людей – наших работодателей – интерес к чему-либо, кроме выгоды. Но мы простые создания. Мы – беглецы, вынужденные скрываться. Найди кого-нибудь ещё, кто сможет ответить на твои вопросы о Животных. Мы спасли твою сестру, но тебе мы помочь не сможем. Это тебе придётся сделать самой.

– Это значит, что беседа окончена? – спрашивает Эльфи.

Скийоти не отвечают – им не знакомы правила приличия. Они поднимаются и уходят: не попрощавшись, ни разу не обернувшись через плечо. Движутся дальше по гребню холма, под кедрами, – словно мохнатые валуны, выкатившиеся подышать свежим воздухом.

34

В представлении Эльфи теперь Скийоти должны затаиться на какое-то время, а с ней больше не видеться – они ведь уже получили от неё всё, что она могла дать. А дать ей, по правде говоря, было особенно нечего. Их не в чем винить. Она сама поступила бы так же. Если считать это повадкой Животных – может, и она в каком-то смысле Животное? Ресурсы нужно беречь. Она всегда будет пренебрегать светской болтовнёй: не только в Шизе, но и позже в Изумрудном городе – везде, всю жизнь. Пустая трата времени.

Эльфи наблюдает за Медведями, пока они не скрываются в подлеске. Потом встаёт и направляется вниз по склону, обратно в дом Лей Лейлаани, всем сердцем надеясь, что её исчезновение осталось незамеченным. Она защищает не только себя, но и – запоздалая утешительная мысль – Скийоти тоже. Ей пока не до конца понятна идея общения с врагом, но инстинкты говорят ей: берегись. Ради них, если не ради себя, берегись.

Когда Эльфи возвращается в их комнаты в просторном доме среди ветвей, няня уже роется в сундуках, извлекая длинные шали и нарядные платья, сохранённые в память о бедной Мелене. Относит их к окну, на свет, разглядывает швы. Вот платье с благотворительного бала, с яркими синими и лиловыми воланами, – как новенькое даже после долгого хранения в глухом сундуке.

– Не знаю, правда ли стоит с этим расставаться – с лоскутками, что остались от моей драгоценной куколки, – сетует няня. – Я ведь с пелёнок её растила. У меня и вовсе ничего от неё не останется, если я отдам тебе всё это для сделки с торговцем, Эльфи.

– Ну... у тебя есть я, и Несса, и Панци, – возражает Эльфи. – Мы тоже можем быть сувенирами – памятью о маме.

– Так это не одно и то же. Сувениры напоминают о благословенном счастье прошлого – причём молча. От них никак не ждёшь, что они станут огрызаться в ответ. А ты редко затыкаешься.

Эльфи пожимает плечами. Ну и что.

– А вот в этом платье была твоя мать в ту ночь, когда сбежала со своим избранником. Я берегла его, чтобы ты вышла в нём замуж.

– Тем более ничего страшного, потому что я замуж не выйду.

– Это говорит каждая девчонка в твоём возрасте. Ладно, нечего плакать о прошлом. Если старое приданое Мелены купит нам возможность сбежать из этой болотной глуши – пусть будет так. Может, я и таскала их с собой все эти годы, потому что чуяла: эти наряды когда-нибудь пригодятся. – Она начинает складывать платья, словно церковное облачение, но Эльфи выхватывает верхнее.

– Вот это старый торговец оценит. Обменяю его на сведения о Черепашьем Сердце. Что ещё ты нашла?

– Не раздавай всё подчистую, оставь что-то на чёрный день, – советует няня. И тут из-под шнуровки свёрнутого корсажа выскальзывает небольшой флакон с густой зелёной жидкостью. – Ах да, вспомнила, Мелена подарила мне это за службу семье, – поспешно бормочет няня, но Эльфи успевает схватить бутылочку.

– Это одеколон? – спрашивает она.

Няня, прищурившись, смотрит на Эльфи:

– Это что-то вроде бромида. Когда чувствуешь себя особенно паршиво. Твоя мать пила его по капельке, осторожно. Тебе это незачем, Эльфи.

– И тебе незачем, – парирует девочка. И тут уж няне нечего возразить.

Она со вздохом наблюдает, как Эльфи прячет флакон в карман.

– Вот бы нам, наконец, закончить эту бездарную погоню за искуплением – глядишь, перебрались бы в места посуше. Может, и твоя беда от плесени, уж не знаю. Ладно, постарайся сбагрить это пышное старьё за какую-нибудь полезную информацию. Твой отец и не заметит, что платье пропало, – мирские дела его не волнуют. Ты уж окажи нам всем услугу, Эльфи: выторгуй что-нибудь стоящее.

Эльфи отправляется в лавку торговца, расположенную в ветвях дерева. Подозрительный старикашка упаковывает какой-то заказ в свободную обёртку из плетёного тростника. Снаружи, на веранде, ждёт симпатичный юноша, со скучающим видом покуривая папироску из пергенея. Он вроде бы ненамного старше Эльфи. А может, и намного – кто их разберёт, этих человеческих самцов.

– Так значит, это не просто сплетни, и ты правда существуешь, – протягивает молодой покупатель, разглядывая Эльфи. – Говорящая спаржа на ножках.

– Я пришла поговорить с хозяином, – огрызается она, а про себя думает: «Ну вот за такого я бы не вышла, что бы ни случилось, – он бы только насмехался надо мной и вот только что это доказал».

Она дожидается завершения сделки – покупатель неторопливо удаляется – и после этого говорит торговцу:

– У меня для вас предложение.

Бухает на прилавок красного дерева четырёхугольный свёрток ткани и озвучивает условия: дома есть ещё один, в таком же состоянии.

– Узорчатый шёлк... – бормочет торговец, на ощупь оценивая тонкость выделки. – Уже не в моде. Не стоит почти ни гроша. Впрочем, пожалуй, я его возьму. Что до ваших розысков – дело непростое, потребует времени. Могу попытаться, но не обещаю, что непременно найду вашего Черепашье Сердце. Этого Челоону.

– Эм, сам он мёртв, его вы точно не найдёте. Я вам уже говорила. Нам нужно отыскать его клан или племя. В обмен на эту ткань.

– Если остальные вещи, о которых ты упоминала, в не худшем состоянии, это будет честная плата за мои труды. Но договор останется в силе, даже если все зацепки окажутся пустыми. Иными словами, назад пути не будет.

– Я принесу второе платье сегодня или завтра. Ну что, мы в расчёте?

Он замолкает и задумчиво прикладывает палец к поджатым губам. Эльфи почти слышит, как в его голове роятся мысли.

– Не совсем, – наконец говорит он. – Остаётся ещё разбитое окно.

– Я тут ни при чём!

– Слушай. Я видел того бородача – который поджидал тебя там, внизу. Видел, как вы поспешно ушли. Кто-то из вас должен возместить ущерб. Так заведено у нас в Оввельсе. Поработай у меня несколько недель. Будешь продавщицей в лавке. У меня в этом году нет работников, а я, между прочим, не молодею. Отработаешь стоимость нового окна, помогая в праздники. Скоро начнётся горячая пора.

Он дёргает плечом в сторону оконного проёма. Он затянут тканью бледно-сливового цвета, с нашитыми кое-где сушёными зеленными жемчужинами – точно улитки на шелковице. На просвет видно, что рама у этого окна необычная: не прямоугольная, а в виде скошенного овала, точно большой глаз, с одной стороны слегка прикрытый веком. По углам рамы вставлены несколько кусков чистого стекла, чтобы конструкция держалась. Разбилась только центральная часть, сам глаз.

– Мне придётся спросить у отца насчёт работы. Скорее всего, он не разрешит.

– Сделка двойная. Я не возьму ткань и не стану искать твоего этого... Черепашье Сердце, если ты не согласишься помочь мне хотя бы немного. Работников нынче не найдёшь, а одному мне уже тяжеловато.

– Я ничего не смыслю в тканях, и, мгм, мне это совершенно не интересно.

– А я что-то не припомню, чтобы спрашивал, чем тебе интересно заниматься. И что ты там знаешь и чему способна обучиться. В моде ты точно ничего не смыслишь! Так что забирай свою взятку и возвращайся с ответом. Решишь слинять – напущу на тебя шерифа. Я знаю, что твоя семья поселилась у старой вдовы Лейлаани. Видишь, я умею добывать сведения, вот тебе доказательство! Жду тебя завтра утром, после завтрака, с той другой тканью, и тогда заключим сделку. Пункт первый: в обмен на ткань я попытаюсь разузнать что-нибудь о твоём Черепашьем Сердце. Пункт второй: в уплату за замену окна ты начинаешь работать завтра. Работаешь до полуденного перерыва. Обедом я тебя кормить не собираюсь, так что и не надейся задержаться.

– Если я и соглашусь, – говорит Эльфи, – то только из-за того обстоятельства, что это нужно, чтобы помочь отцу найти родню Черепашьего Сердца. Я не собираюсь признавать вину за ваше дурацкое разбитое окно. Мой отец – верующий человек. Он и яичной скорлупки старается не разбить.

– Я согласен сделать вид, будто ни в чём его не обвиняю. Устроит?

– Я даже не знаю, как вас зовут, – говорит она.

– А обязательно заходить так далеко? Если тебе надо – сама разузнай. Я с тобой возиться не собираюсь, я тебе не добрый покровитель. Убирайся отсюда.

35

Вернувшись в съёмные комнаты, Эльфи без большого удивления узнаёт, что отца идея работы нисколько не смущает.

– Тебе пора начать учиться какому-то делу, – говорит он. – Какой-нибудь ушлый делец мог бы заморочить голову юной необразованной девчонке из глубинки. Но не он. Он порядочный человек, Лей за него ручается. Я всё проверил.

– Всё равно я не понимаю, откуда взялся тот камень, что разбил окно, – говорит Эльфи испытующе. Она в жизни не произносила более неискренней фразы. – Кто его бросил и зачем?

– Не удивлюсь, если это был Панци, маленький проказник, – говорит няня с нежностью, прижав к груди растопыренные пальцы, прикрыв глаза в притворном умилении.

– Няня, он тогда был дома с тобой.

– Это нас мало интересует, – отмахивается Фрекс. – Возможно, у его лавки есть конкуренты, которые хотят вытеснить её с рынка. – Он снова утыкается в свою книгу, ведя пальцем по колонке мелко набранного текста.

Ни няня, ни Эльфи не упоминают, что собираются обменять свадебное платье Мелены на сведения о Черепашьем Сердце. Фрексу в любом случае было бы всё равно, так что незачем беспокоить его подробностями.

– Бьюсь об заклад, это один из Карликовых Медведей, – влезает Панци. – Ну, тех, в садах лагуны. Вообще-то они были жутковатые. И разговаривали странно: как куклы, которых мы видели на кукольном кораблике.

– Заткнись, глупый мальчишка! – шикает его самая старшая сестра.

36

На следующий день Эльфи выходит на работу; у неё с собой свёрток со вторым платьем и пара болотных слив для перекуса. Старик, которого, как рассказала Лей, зовут Унгер Биикс, уже ждёт её. Он налил для своей новой помощницы чашку чая – и чай ещё горячий.

– Узелок свой оставь в подсобке и возвращайся, потолкуем.

Старик – он кивком подтвердил, что его имя Унгер, и разрешил Эльфи так его звать, но только уважительно, – подаёт ей чай и тут же устраивает небольшой экзамен: счёт, потом чтение. Цифрам Эльфи обучила няня («Пригодится, если решишь стянуть из общей копилки монетку-другую, главное – не переборщить, а то заметят»), буквам – Мелена, когда однажды среди лета ей стало скучно. Священными текстами для чтения её снабжал Фрекс – но через них она продиралась с трудом. Чтение – не её сильная сторона, хотя Унгер признаёт, что у девочки неплохо развито математическое чутьё – в придачу к неуёмному любопытству.

Они допивают чай – в жизни Эльфабы это, возможно, первое светское мероприятие, в котором ей доводится участвовать собственной зелёной персоной, а не в густой сумрачно-лиловой тени няни или отца. Потом Унгер показывает Эльфи кладовую. Трогать свои драгоценные товары не позволяет – опасается, что она испачкает их зеленью.

– Со временем я откажусь от этого суеверия, – признаёт он, – но не сегодня.

Он осторожно разворачивает свёрток, принесённый Эльфи, разглаживает ладонью складки. Коротко хмыкает сквозь зубы: скупой звук одобрения.

– Фасон несколько старушечий, – замечает он. – Не дотягивает до того, что ты принесла раньше, но для здешних покупателей, так и быть, сгодится.

Он объясняет Эльфи, как измерять ткань, – пока она может только смотреть, никто не доверит ей ножницы. Показывает таблицу цен. Пытается разъяснить свою хитрую систему продаж: он чуть завышает цену для богатых щёголей, но негласно делает скидки тем, кто попал в беду, – к примеру, новоиспечённым вдовцам или сиротам.

– Но многие будут врать, будто остались без матери, – предупреждает он. – Каждый праздник у нас тут возникает покойных матерей чуть ли не вдвое больше, чем живёт людей в Оввельсе. Не верь скорбящим напоказ: чем пышнее показной траур, тем сомнительнее утрата.

– Я вообще не буду ни с кем разговаривать.

– Пожалуй, разумно. А пока возьми метлу и подмети веранду.

Эльфи никогда раньше не держала в руках метлу. Палатки стояли прямо на земле – никакой нужды подметать. Сказать, что девочка орудует ею неуклюже, – ничего не сказать.

– Со временем начнёшь ощущать её продолжением руки, – обещает Унгер, наблюдающий за ней с порога. – Стой, дурочка, там покупательница! Не вздумай мести листья ей на голову!..

Слишком поздно. Посетительница возмущённо взвизгивает: на её головную вуаль сыплется целое облако пожелтевших стручков.

– Встань в угол и не строй гримас, – шипит Унгер. – Твоя улыбка всё равно неискренняя, выглядит пугающе. Доброе утро, дражайшая Парваани. Чашечку чаю?

– Что это за чудовище?.. – отзывается Парваани, добравшись до верхней ступеньки. Сбрасывает вуаль, отряхивает её – листья и пыль разлетаются по веранде обратно, и Эльфи явно придётся заново орудовать метлой. – В каком базарном ряду ты подобрал её, Унгер Биикс?

– Давай-ка мы перейдём сразу в выставочный зал, – говорит он. Эльфи мерещится в этом некое проявление доброты: он предпочёл не сплетничать о том, как познакомился со своей новой помощницей, – по крайней мере, при ней. Но, когда двое взрослых скрываются за дверью, она всё же слышит его мрачное бормотание:

– Не знаю, что мной двигало: то ли любопытство, то ли духи под локоть толкнули...

Так и складывается их неустойчивое соглашение – Эльфи и Унгера. Если оно развалится (а так, вероятно, и произойдёт), Эльфи просто сбежит. Как Скийоти. Она делает это ради семьи – в её понимании того, что значит семья. Ей не с чем сравнивать: они всегда жили в глуши, одни-одинёшеньки.

Её семья пока не торопится испытывать признательность. Ведь неизвестно, сдержит ли этот Унгер свои обещания. Может быть, он попросту пользуется их бедой и бесплатной рабочей силой. На третий вечер после выхода Эльфи на работу Фрекс устраивает Лей допрос:

– Ты уверена, что Эльфи ничего не угрожает? Никакая информация, которую может раздобыть этот Унгер, не стоит риска, если у него окажутся какие-то грязные намерения в отношении моей дочери.

– Я же говорила, он человек женатый, – вздыхает Лей, которая предпочла бы сама снова выйти замуж (и нередко напоминает об этом своим постояльцам). – У него даже несколько семей по дальним болотам. Жёны и дети. Плодить-то детей любит, но все знают, что торговые дела ему важнее родительства.

– Может, и мне надо было в торговлю податься, – бурчит Фрекс.

– Если хоть намёк на что непотребное услышу, глаза ему ложкой выцарапаю! – возмущённо вклинивается няня. – Да ещё зубчатой, для грейпфрутов. Эльфи, ты, конечно, учись у него, у этого Унгера, но чтоб всё было пристойно! Что он тебе поручает? Мне надо знать про весь день, минута в минуту.

– Да ничего особенного. Кажется, тут скоро какой-то праздник, вроде Лурлинских святок, только называется иначе. Сэент или как-то так. Там зажигают свечи, готовят особую еду, ещё принято дарить друг другу подарки с крылышками. Странно. Унгер говорит, это, наверное, пошло от старой легенды о том, как первые квадлинги добрались сюда издалека, через смертоносные пески. В легенде говорится, что они прилетели – иначе бы никак не выжили.

– Всё та же суеверная дурь, – фыркает Фрекс, – такая же тухлая и пыльная, как набор баек о Лурлине. Даже в голову не бери. Сэент! Пустые хлопоты праздных и невежественных.

– Тебя самого прихлопнет Лурлина за твоё ехидство! – обещает няня. – Когда-нибудь, как руки у неё дойдут.

Эльфи продолжает:

– Унгер учит меня шить. Люди приходят со своими куколками, скрученными из сухих лоз, косточек и всего такого, а наша работа – вырезать крылышки и приделывать к ним. И даже если вначале такая кукла выглядит совсем мёртвой и бездушной – стоит пришить к ней крылья из мягкой узорчатой ткани, и она становится волшебной. Должна признаться: хоть я терпеть не могу игрушки и кукол, но в этом что-то есть.

– Я бы хотела такую, – говорит Несароза. – Крылатую игрушку. Крылатую Ниннакинс!

– Языческая чепуха. Искушение и пустая забава, – отрезает отец.

– Да пусть бы девочка порадовалась, – вступается Лей, которая прежде никак не комментировала правила, установленные в семействе Тропп. Фрекс морщится, но спорить с хозяйкой дома не рискует. Он поднимается и уходит из дома мрачно бродить по городку. Его попытки собрать хотя бы крошечную паству пока не увенчались успехом.

– Я тоже хочу куклу, – заявляет Панци. – Тогда я бы мог убивать её много-много раз, и она бы всё равно не умерла – она же и так мёртвая.

– Вы все больные на голову, – заключает няня. – И все заставляете меня переживать. Эльфи, если уж ты учишься вырезать крылья и шить, сшей мне парочку больших, на мой рост, ладно? Лучше всего из утреннего платья твоей матери – ведь её поступки и загнали меня в эту глушь. Уж я бы махнула отсюда, из этой грязищи, на покой, обратно в Колвен-Граундс. Ничего дурного не хочу сказать, – добавляет она в сторону Лей и с примирительным видом поджимая губы, – грязища здесь поприятнее, чем в других местах, но разве от этого лучше?..

37

Эльфи ещё дважды поднимается на холм, где во второй и последний раз видела Cкийоти. Зовёт их по именам, как запомнила, хотя, возможно, немного их коверкает:

– Лолло-лолло? Нери-нери!

Но не кричит во всё горло. Это некоторая уловка, попытка осторожно выманить беглецов из укрытия – вроде бы крик, но громким шёпотом. Заорав во всю мощь своих лёгких, она могла бы привлечь сюда полгорода. Но какой от этого прок Скийоти?

Так что, может, они и здесь, но не желают показываться снова. Они уже узнали от Эльфи всё, что хотели. Сами они ей ничем не обязаны. А чего ищет она? Их дружбы? Но что она знает о дружбе? Она едва понимает это слово.

Оба раза она возвращается в город поздно, опаздывает на работу, и Унгер встречает её колкостями. Ещё раз – и уговор сорвётся.

«Скийоти сами найдут меня, когда захотят», – заключает она про себя и возвращается к своим новым обязанностям.

Эльфи учится управляться с ножницами и иглой. Учится шить. Колет руки до крови. День за днём происходит что-то новое, но спустя несколько дней становится привычным. Пожалуй, даже однообразным. Её не покидает горячее желание каким-то непостижимым образом призвать Скийоти и разузнать побольше – о чём? Она и сама не знает.

Она даже не представляет, что ей предстоит узнать, – и это во многом подпитывает её волнение.

По крайней мере, искусством пунктуальности Эльфи овладевает быстро. Каждый день она приходит в лавку первой. Отпирает дверь ключом, спрятанным под каким-то каменным идолом в виде женщины с рыбьим хвостом вместо ног. Достаёт метлу и подметает веранду – да, метла и впрямь стала лучше её слушаться, как и предсказывал Унгер. Потом принимается за полы в салоне и мастерской.

Для починки, которой Унгер занимается в часы затишья, Эльфи раскладывает нитки по порядку цветов радуги – насколько получается. Некоторые трудности вызывают чёрный, серебряный, золотой и бронзовый. И розовый – он никак не желает казаться оттенком красного, хоть Унгер и твердит обратное. Белый всегда идёт в самом начале, слева, хотя бы об этом можно не задумываться. Но вот чёрный, на её взгляд, не противоположность белого – скорее нечто родственное ему. Унгера её восприятие цветов приводит в отчаяние.

Вечером накануне Унгер вытаскивает из запасов те рулоны тканей, которые по его замыслу понадобятся для работы на следующий день. Утром Эльфи по одному взваливает тяжёлые рулоны кричащих цветов на худое плечо и переносит их из подсобной комнаты в салон. Вставляет в резные держатели, встроенные в стену. Некоторых людей пьянит близость красоты, – о сплошной поток переплетающихся алых роз, спускающийся поверх сияющего лазурного пике! – но на Эльфи это зрелище не производит впечатления. Зато она охотно слушает птиц на деревьях за большим овальным окном, в котором до сих пор не заменили стекло. До прихода Унгера Эльфи даже приподнимает полупрозрачную ткань, чтобы птиц было ещё и видно. Она всякий раз надеется, что те залетят внутрь: ведь она вырезает крылья в подражание птичьим. Иногда птицы и впрямь влетают в дом, но, мечась в поисках выхода, пачкают мебель, и Унгера раздражает помёт.

Эльфи готовит ножницы, разметочный ролик и мерные ленты, кладёт их на латунный поднос в нужном порядке. Достаёт неглубокую миску с кусочками белого мела, которым Унгер размечает по ткани длину отреза. На столике для инструментов с маленькими железными колёсиками она раскладывает полтора десятка трафаретов разного размера – для вырезания крыльев. Трафареты сплетены из тростника и потому быстро обтрёпываются. Иногда по утрам она растапливает основание свечи и, пока воск цвета слоновой кости ещё мягкий и тёплый, капает им вдоль краёв, укрепляя их. Так образцы служат дольше.

Собственные движения кажутся ей суетливыми, но это не слишком её волнует. Унгер очень придирчив. Эльфи выравнивает бумажные квитанции, прижимая их сверху маленькой латунной обезьянкой, чтобы не разлетались. Готовит гусиное перо, рядом ставит флакон алой туши с рубиновой стеклянной пробкой. Все эти изящные вещицы будто созданы для дворцовых покоев, хотя это всего лишь лавка. Эльфи не вполне понимает, как эта обстановка сказывается на делах, но догадывается: общий тон имеет значение.

Как только лавка открывается, она старается держаться при Унгере, подчиняясь его односложным распоряжениям. При покупателях почти всегда помалкивает. Здесь, в этом искусственном мирке, Эльфи особенно остро ощущает, насколько выделяется, – и поэтому учится не отрывать взгляд от работы. Не из соображений приличия – ей действительно не хочется привлекать внимание тех, кто и так изо всех сил делает вид, будто её не существует.

Когда покупателей в лавке нет, Унгер приносит Эльфи чай, следит за её работой, критикует неровные стежки и заставляет перешивать всё заново, называя небрежность леностью. Но нельзя сказать, будто он в чём-то её обижает. Он порядочный человек и любопытство своё держит в узде, не лезет с расспросами, как иногда делает Лей (по вечерам та ещё и выпивает).

Унгер сам кроит и шьёт не менее усердно, чем Эльфи, порой усаживаясь напротив неё за рабочий стол. Сам он уже не молод – по её прикидкам, старше её отца. Глаза у него уже утратили остроту, и ему трудно выполнять мелкую работу, но он всё равно это делает. Он учит Эльфи необходимой аккуратности плотного стежка. Вздыхая и кряхтя, поднимается на ноги и тяжело идёт ко входу в салон – каждый раз, когда заходит новый посетитель. Клиенты хотят купить или продать ткань, заказать крылья или ещё что-то мелкое, а порой даже одежду, хотя такое случается не часто. Жителям Оввельса незачем красиво наряжаться: всё равно дорогую ткань зальёт дождь, замарают грязь и мусор.

Унгер обрабатывает своих клиентов с таким обаянием и мастерством продавца, что это невольно восхищает Эльфи, хотя она не до конца понимает принцип его работы. Нельзя сказать, что ведёт себя льстиво или фальшиво, хотя личного расположения в его отношении не чувствуется. Степень его внимания к собеседнику меняется с каждым новым предложением, с каждым мигом – всё то время, пока человек колеблется, прежде чем достать деньги и совершить покупку.

Однажды днём Эльфи несколько раз подряд укалывается иглой до крови. Она сидит, посасывая сразу два пальца, чтобы не закапать кровью отрез ткани перед собой: сливочно-белый шёлк, усыпанный сонными цветами фуксии. Унгер приносит небольшой каменный флакончик с мазью. С ней ранка быстрее затянется, но пальцы нужно забинтовать, чтобы жирная мазь не испортила ткань. Эльфи позволяет ему нанести мазь на кончики её пальцев. И вдруг ощущает острое желание заплакать – сама не понимая отчего. Он так... заботливо к ней прикасается. Отсчитав достаточно времени, чтобы это не выглядело грубостью, она выдёргивает руку и спрашивает:

– А почему в этом городе совсем нет мальчишек?

Вопрос его ничуть не смущает.

– Почтенная вдова Лей наверняка уже всё тебе рассказала. Как только мальчикам исполняется семь лет, их отвозят на восточные топи, в двух днях пути отсюда, собирать зеленной жемчуг. Там они работают лет десять-пятнадцать, пока не разовьётся гниль лёгких. Жемчуг – наше главное богатство; не только для Оввельса, но и для всей этой части Страны Оз. Рынок сбыта поистине необъятен, но и сами болота порой кажутся не меньше. Только мальчики могут нырять достаточно глубоко. У них самый подходящий вес: меньше массы значит меньше сопротивления, да ещё и природная гибкость – естественное преимущество. Часть девиц и молодых женщин с определённого возраста переселяются в общинный дом, пока не выйдут замуж. Но всё равно им приходится дожидаться, пока парни отработают своё в жемчужном промысле. Вот они и выскакивают за первого встречного, да поскорее. С гнилью в лёгких многие умирают рано, а юные невесты хотят как можно дольше прожить в браке. Ты, наверное, уже заметила, что не только достопочтенная вдова Лей вынуждена вести дом в одиночку. Это скорее правило, чем исключение.

– Но ты как-то избежал гнили лёгких.

– Пуще всего я избегаю сплетен, чего и тебе желаю. Но если ты хочешь тут пообщаться с каким-нибудь зелёным мальчишкой, тебя постигнет жестокое разочарование. У нас не водится зелёных мальчишек.

– Ничего такого я не жду. Слушай, по-моему, к нам кто-то поднимается.

Унгер встаёт и выходит к двери поприветствовать посетителя – но на крыльце никого нет. Он даёт Эльфи вернуться к работе, и прервавшийся разговор утопает в сонной полуденной тишине. Однако прежде чем закрыть лавку, Унгер достаёт из запертого ящичка несколько зеленных жемчужин и ссыпает в латунную подставку для благовоний. Они похожи на белёсые горошины: одна крупная, величиной с подушечку большого пальца, другие помельче – с перламутрово-розовым отливом, или цвета слоновой кости, или с лёгким лимонно-зелёным подтоном. Нежные, бледные, сияющие отражённым светом. Со временем зеленные жемчужины твердеют, но сразу после сбора их можно проколоть иголкой и нанизать на нить. Из них делают ювелирные украшения или декоративную отделку для ткани – по-разному. Унгер тоже использует их для отделки – если у клиента достаточно толстый кошелёк.

Эльфи из вежливости берёт в руки несколько жемчужин, рассматривает ближе. По большей части ей чужда притягательность красоты. Унгер вновь бережно запирает драгоценные горошины в ящичке, как только девочка возвращает их. Вслух они это не обсуждают.

Она начинает задерживаться в лавке на обед, а то и до сумерек. Дома в тот вечер она жалуется на работу, на израненные пальцы. Няня принимается охать и ворковать, отец и Панци привычно не обращают на неё внимания, но Несса вдруг заявляет:

– Хотела бы я тоже там работать. Возьмёшь меня с собой, Эльфи? Я наверняка смогу принести хоть какую-то пользу.

– Какую? Перекусывать нитки после шитья?

– Какая ты противная. Я могла бы просто сидеть там, быть привлекательной и разговаривать с посетителями, ожидающими, когда ты закончишь. Вряд ли ты, с твоим языком, умеешь развлекать кого-то беседой – да и в работе, скорее всего, не очень расторопна.

– Может, и так, но я, по крайней мере, смогу поднять нитку, если оброню.

От усталости или от гордости, но Эльфи заходит слишком далеко. Несса горько бормочет:

– Всё бы на свете отдала за то, чтобы вдеть нитку в иголку и уколоть до крови палец.

После этого Эльфи больше не жалуется, по крайней мере при сестре.

38

Подумать только: Эльфи сумела заключить целых две сделки.

Первая – в обмен на унесённые тайком платья и накидки её покойной матери Унгер занимается поисками сведений о Черепашьем Сердце и о его родне, спустя одиннадцать лет после смерти квадлинга. Если этих людей вообще можно найти, если кто-то из них жив. Унгер берётся за дело всерьёз – по крайней мере, так это выглядит со стороны. В какие-то дни он уходит из лавки на час-другой, чтобы навести справки на каком-нибудь постоялом дворе или в приёмной. «Очень много мороки – поручать одним людям расспрашивать других людей и ждать, пока по этой цепочке пересудов вернутся ответы, – объясняет он. – Не стоит торопить события. Смотри, что ты творишь: это надо кроить по косой, а ты всё разметила неправильно. Ещё немного, и извела бы всю ткань – и батрачила бы на меня до следующей шакальей луны».

Вторая сделка – Эльфи помогает Унгеру в лавке, чтобы оплатить замену разбитого окна, даже если оно разбилось не по её вине. Она просто оказалась рядом, когда какая-то птица с камнем в клюве налетела на стекло. Или ребёнок, заигравшись, ненароком расколотил окно и сбежал незамеченным. Но Эльфи уже перестала напоминать об этом Унгеру. Она смирилась. Дело даже не в том, что ей нравится работать на Унгера – хотя ей и правда нравится, – но ей приятно, что у неё есть занятие, никак не связанное с семьёй.

Однажды утром, в отсутствие Унгера – тот относит заказ прикованному к дому клиенту, – в лавке снова показывается тот парень, что в первый день отпустил язвительное замечание о цвете лица Эльфи. Теперь он вернулся, чтобы оплатить счёт.

Он худощав, как и большинство квадлингов, – но в его худобе, в его неслышной поступи ощущается какая-то хрупкость. Уже познав секреты счетоводства, Эльфи принимает у него монеты и векселя, выдаёт расписку и записывает полученную сумму, хотя не знает, на чьё имя занести платёж, и не решается спросить. Всё это время ей чудится, что он сверлит её взглядом – сама она не поднимает глаз, – будто хочет разглядеть, зелёная ли кожа у неё под волосами.

– У вас есть ещё вопросы, сэр? – осведомляется она.

Она лишь механически повторяет то, что, по её мнению, сказал бы Унгер, хоть и не может в точности воспроизвести его манеру речи, в которой льстивость сочетается с искренностью. У неё получается отрывисто и резко.

– Я просто задумался о том, откуда вы прибыли к нам и как долго здесь пробудете, – отвечает он неопределённым тоном, который Эльфи затрудняется разгадать – однако её смутно напрягает, какой оборот принимает беседа.

– Даже так? А я вот гадаю, долго ли вы здесь пробудете. У меня и других хлопот полно.

Выходит, что и разговор с ним – хлопоты. Ненамеренная острота, но её тем не менее радует, как это у неё получилось. Она вручает ему расписку, неглубоко, лишь чуть-чуть подаваясь вперёд, кланяется – как бы отпуская его жестом.

Он продолжает как ни в чём не бывало:

– Вы точно не отсюда.

– А вы отчего-то не добываете на болотах зеленной жемчуг, хотя по виду совсем юнец, молоко на губах не обсохло. Интересно, почему вам дозволено этого не делать?

– Вот как, вам, значит, это интересно? – отвечает он тоном поддразнивания. – Если человек родился в клане вождя, ему кое-что прощается.

– А если девушка работает в лавке – ей не прощается ничего, – заключает Эльфи. После чего поворачивается к нему спиной, открывает на другом столе учётную книгу и вперивает взгляд в страницы, делая вид, будто внимательно изучает записи. На деле это лишь желание показать ему, что разговор окончен.

Он ей не нравится: ни поведением, ни внешностью.

Но в одном ухе у него поблёскивает зеленная жемчужина, и вот это ей нравится – одно только это. Эльфи ещё не под силу в полной мере постичь математику прекрасного, но она замечает – скорее даже внимательно отмечает – этот парадокс.

Он, видно, решил, что сможет пересидеть её, чтобы ещё поиграть в свои игры, но это ему не удаётся. В конце концов он уходит своей неслышной поступью. Стоит ему сойти со ступеней, как Эльфи с разбегу выскакивает на веранду и принимается яростно подметать. Утренний урожай опавших листьев сыплется на него сверху золотым вихрем. Он делает вид, что не обращает на это внимания, и тогда Эльфи хохочет во весь голос. Впервые – не над кем-то из своей семьи. Смех выходит звонким – и злым. И то и другое одинаково приятно.

Когда возвращается Унгер, Эльфи хочет как-нибудь невзначай расспросить его о том клиенте, но оказывается, что и у него есть новости:

– Мне улыбнулась удача в доме того утреннего заказчика, – говорит он. – Подумать только. Представь: я выяснил, что какой-то человек по имени Черепашье Сердце действительно приходится дальним родичем одной семье из гильдии стеклодувов. Поскольку новое окно всё равно придётся заказывать у них, я пошлю туда тебя. После праздников как раз подойдёт к концу срок твоей работы. Тогда и узнаешь что-нибудь. Убьём двух зайцев одним камнем.

– Одним камнем тебе уже стекло вышибло. Давай-ка дальше без камней. Ну и зайцев убивать тоже не стоит.

– Это поговорка, – возражает он и смотрит на неё испытующе.

– Тут приходил оплатить счёт один нахальный молодой человек. Я уже видела его раньше. Он старше меня, но ненамного. – Эльфи объясняет, что не знает его имени, потому не смогла записать платёж на нужную страницу счётной книги. Но помнит, что заказ был на бирюзовую кисейку в полоску.

– О, это клан Парииси, – опознаёт Унгер. – Они сидят в городском совете – и порой немало на том выгадывают. Но в целом люди неплохие. Не помню имени этого юнца. Ты что, в него втрескалась?

– Втрескалась?.. – переспрашивает она.

Это понятие ей незнакомо. Унгер пытается объяснить, и щёки Эльфи заливает зелёный румянец более тёмного оттенка.

– И не думала даже, – огрызается она. – Но треснула бы его с радостью. Он просто развязный хам.

– Ах да, а ты у нас сама любезность, кротость и украшение обстановки. Ну, разумеется. Сразу видно. – Унгер переводит взгляд с её расписки на счётную книгу. – Впрочем, их счёт полностью оплачен, так что, если ты не задержишься у меня до будущего праздника Сэента, когда все опять бросятся обновлять гостиные и приводить в порядок праздничные крылья, вряд ли ты его ещё увидишь. Я бы на твоём месте не беспокоился.

– Это он пусть беспокоится, если попадётся мне на пути не на работе. Я вовсе не такая уж кроткая и... эм... украшательная, какой кажусь.

Унгер приподнимает бровь, но не развивает тему и уходит в подсобку. Эльфи совершенно не заботит, о чём он там думает. Погрязнув в пучине юношеской самовлюблённости, она во многом утратила способность к тихому сопереживанию чужому опыту, свойственную детям помладше.

Впрочем, она всё же думает о юноше из Парииси – пока не садится на веранде пообедать. Потом отвлекается на водяные сады и лагуну – и вдруг, непонятно отчего, из двери лавки с видом крайнего любопытства выглядывает Унгер, раздвигая занавесь из бус. Он смахивает крупинки риса с расчёсанной бороды.

– Сейчас час отдыха, весь Оввельс всё равно что вымер. А ты тут сиреной воешь! Пожар, что ли? Или хочешь позлить моих соседей?

Она и правда повысила голос до пронзительного сопрано, пуская вдаль свой зов – не подумав, к чему это приведёт.

– Так-так... – бормочет Унгер. – Это ты вопишь, чтобы привлечь того юнца из Парииси? Он тут где-то под боком ошивается, ждёт, когда ты его заметишь?

– Ты из ума выжил. – Эльфи пугающе правдоподобно воспроизводит манеру няни. Но всё-таки Унгер её раскусил. Она правда пыталась привлечь внимание – только не избалованного богатого мальчишки, а Скийоти, которых заметила на дальней окраине плавучих садов. Лолло-лолло и Нери-нери снуют там по мелководью на четырёх лапах, словно вокруг накрытого стола. Эльфи, по крайней мере, сообразила, что те, кто услышит её голос, повернутся к ней, а не к лагуне, так что Карликовым Медведям ничего не грозит. Но и Медведи тоже могут услышать её, поднять морды и вспомнить, что увидели в ней... Как это назвать? Не подругу, нет, это бестолковое понятие. Такого же изгоя, как они, бродягу вечно на грани? Она здесь, она здесь, она здесь: вот о чём должен был напомнить им этот долгий напев на одной ноте.

Эльфи надеется, что они не сбегут отсюда насовсем до того, как ей удастся снова их порасспрашивать. Она составляет список вопросов – каждую ночь ей в голову приходят новые. Если действительно существует много различных говорящих Животных, все ли они говорят на языке людей? Есть ли вообще другие языки, кроме человеческих? А что происходит, если говорящие Животные сталкиваются с немыми сородичами – или с любыми другими животными? Можно ли научить говорить зверя, не владеющего даром речи? Где проходит зыбкая граница между Душой и душой – и возможно ли ставить вопрос таким образом?

Сама она, вероятно, не формулирует эти мысли в виде законченных умозаключений; в её разуме вертится лишь: Животные? Животные или животные? А?

Карликовые Медведи наверняка услышали её; они прекращают поиски пищи и поднимают головы. Но помахать им она не смеет. Любой, кто вытянет шею поглядеть, откуда исходила её песня, этот колокольно-звонкий звук, может потом повернуть голову – и увидеть, кому она подаёт знаки. Ей не хочется привлекать к ним лишнее внимание.

Тишина, повисшая после её сонаты, присутствует не менее ощутимо, чем звук, – она наделена собственным смыслом.

Унгер всё ещё смотрит на неё, чуть приподняв бровь: видно, ждёт объяснений. Эльфи не умеет лгать – что довольно необычно и неудобно для девочки её возраста. Поэтому она стоит молча, никак не объясняя своё призывное «таран-тара».

Но он всё смотрит и смотрит. Эльфи становится неловко.

– Ты просто не можешь удержаться, да? – наконец спрашивает он. – Хочется привлечь к себе внимание?

– Ну так я всё равно никто, – отвечает она, – и кто мне запретит быть громким никем?

– Помоги нам Озма.

Когда он возвращается к своему рису с базиликом, Эльфи украдкой смотрит на лагуну. Она безмятежна и пустынна, лишь лёгкая рябь от ветра бежит по воде. А хитрые Скийоти уже исчезли – такому трюку она тоже хотела бы научиться.

39

Когда тем вечером Эльфи возвращается домой, её уже ждут отец и няня. У няни вид настороженный, у Фрекса – как будто хищный или голодный.

– Мало того, что ты зелёная, как молодой огурчик, – обвиняюще начинает отец, – так теперь ещё и распеваешь на публику? Я надеялся, что никому из вас не передалась страсть вашей матери выставлять себя напоказ. Ох, Эльфи, ты не представляешь, какие будут слухи.

Она делает вид, что не понимает, о чём речь, но, конечно, понимает, прекрасно понимает.

– Ничего я не распевала, – возражает она. – У меня в горле першило. Я пыталась подышать во все лёгкие.

– Ну да, вот что умеет крошка Фэй-Фэй, так это петь, – подхватывает няня, используя имя, которое придумала для Эльфи Несса, когда была ещё почти несмышлёнышем. – Она ведь не первый год поёт на ночь колыбельные сестре и братику. А ты, брат Фрексиспар, так погряз в своих книгах, что не замечал?

В её нарочито официальном обращении проглядывает ядовитая насмешка. Хорошему отцу положено знать такие вещи о своём старшем ребёнке. Фрекс вздрагивает.

– Лей чуть не заговорили до смерти по дороге с рынка, – говорит он дочери. – Эльфи! Ты привлекаешь к себе совершенно лишнее внимание. И это в то время, когда мы так стараемся обосноваться здесь, среди квадлингов, и вписаться в среду.

– Мы ни за что никуда не впишемся. – Она буквально шипит на отца. – Ты здоровенный бородатый манникинец, а мы все странные на свой лад. Да и разве ты сам не собираешься привлекать внимание? А как же у тебя появятся прихожане? – Аргумент хлипкий, но она пытается защищаться.

Он, разумеется, не опустится до того, чтобы её ударить. Но вместо этого он предлагает сухим, опасно ровным тоном:

– Ну что ж, если тебе так хочется трубить на весь город – покажи нам, на что способна.

Эльфи просто ненавидит его в этот момент. Чего он добивается? Как жалко он ведёт себя для родителя – одни сплошные уловки.

– Давай-давай, порадуй его той песенкой, что обычно поёшь братишке, «люблю-обожаю», – говорит няня досадливым тоном, в котором угадывается: ну отделайся уже как-нибудь, и двинемся дальше.

В основном чтобы уберечь Скийоти – чтобы взрослые не начали выспрашивать, зачем она голосила на веранде во всё горло, – Эльфи, руководствуясь няниным намёком, неловко запевает известную детскую песенку:

Ягнёнок, ягнёнок, Нежный дурачок. Совсем не ты нам нужен, А скушать твой бочок.

Отец смотрит на неё с удивлением.

– Это не я придумала, это старая песенка! – оправдывается она. – Просто первое, что в голову пришло.

– Ты помнишь гимн Безымянному Богу, что мы пели ещё в Кхойре?

Она качает головой, но, когда Фрекс начинает петь, постепенно подхватывает отдельные места. По крайней мере, он больше не кричит на неё.

Возлюбленный бог наш, в тени обитающий, Высшая радость – твоё позволение Зову внимать И навеки отдать Всё, что ни есть, для святого служения.

(Ну или что-то в этом роде – она не совсем помнит строчку.)

В сущности, не важно, что она забыла эти скучные слова. Отец смотрит на неё так, будто она исполнила всё слог в слог.

В дверной проём заглядывает Лей:

– Кто бы мог подумать, что у нашего маленького стручка спаржи голосок будто у певчего тукана!

От лицемерия хозяйки сводит скулы – ведь только благодаря её россказням до домашних дошёл слух о выступлении Эльфи на веранде. Но похвала всё же звучит искренне.

– Да быть того не может, после стольких лет! – Обернувшись к Фрексу, няня грозит ему пальцем – не может сдержаться (а вот если бы её за это уволили, как бы она вернулась потом в цивилизацию?): – Не говори мне, что ты ни разу не замечал, как прекрасно поёт твоя старшая дочь!

– Она и в Кхойре пела, помню, – возражает Фрекс, но без особого запала. – Но не слишком хорошо. Да, это вызывало любопытство – но просто в Кхойре мало кто поёт на духовных собраниях. И уж точно не для публики.

Теперь он глядит на Эльфи задумчиво, будто производит какие-то расчёты, и в его благочестивом взоре таится нечто недоброе.

40

За ужином – коричневый рис с гарниром из зелёного риса, вприкуску с рисовым вином, – няня пытается увести разговор подальше от выкрутасов Эльфи.

– Несса, – воркует она, поднося ложку с рисом ко рту подопечной, – ты так стараешься – и правда крепнешь с каждым днём. Вот увидишь, однажды сама, на своих ножках, пойдёшь с кем-нибудь танцевать, и поддерживать тебя никому не придётся.

– Всё равно никто этого не захочет, – отвечает Несса. – Так что буду танцевать сама с собой. Или вообще не буду.

Няня быстро смахивает несколько рисовых зёрнышек, просыпавшихся девочке на подбородок.

– И равновесие ты держишь всё лучше день ото дня, – продолжает она жизнерадостно. – Не пойму, как тебя угораздило поскользнуться и свалиться в бассейн с рисом. Хотя там вам и вовсе не следовало гулять, непослушники.

– За мной была Эльфи, – уклончиво, нарочито отстранённо отвечает Несса.

– Но ты же наверняка была предельно осторожна, Эльфи? – тут же уточняет няня. Она очевидно старается не дать остальным повода вернуться к теме пения – даже чересчур очевидно.

– Насколько могла, – отвечает Эльфи.

– Ну и как будто кто сомневается. Ты ведь не стала бы топить сестру, вы же родные. Несса, что же ты возводишь напраслину на Эльфи?

– Я шла впереди, – говорит Несса. – Я не видела. Поскользнулась, когда мостки дрогнули. Конечно, я ни в чём не обвиняю Эльфи. – Но тон у неё нарочито, выверенно ровный.

Фрекс поднимает взгляд от тарелки. Лей Лейлаани замирает с половником на весу.

Эльфи не может вымолвить ни слова: ни в оправдание, ни в подтверждение того, что она сама не до конца понимает, что же произошло тогда, в тот странный миг среди плавучих садов. Чем дольше тянется молчание, тем ощутимее тяжесть невысказанных догадок.

Первым не выдерживает Панци, маленький Панци.

– Это не Эльфи, – говорит он. – Ты же знаешь, Несса.

– Конечно, как это может быть Эльфи? Она же моя сестра, – соглашается та.

– Это те Карликовые Медведи. Прибежали, начали нас обнюхивать, вот мостки и качнулись. Эльфи не виновата.

– Что ты несёшь, мозги с горошину?.. – набрасывается на него Эльфи.

– Я правду говорю, – спокойно возражает Панци. – Я там был. Я видел. Это они толкнули Нессу в воду, как будто это игра какая-то. А когда поняли, что она тонет, перепугались и попытались её вытащить. Но в основном это я её спас. Эльфи ничего не сделала.

– Я возьму ещё риса, – поспешно заявляет няня. – Ах, какой вкусный, ммм.

– Спой нам ещё песенку, – говорит Лей. – Благодарственную песнь за то, что все мы здесь и никто не утонул. – И с неожиданным удовлетворением оглядывает сидящих за столом.

41

Открытых пространств в Оввельсе хватает с лихвой. Но Лей напоминает своим жильцам, что городской совет запрещает использовать общественные земли в целях личной выгоды – кроме случаев официально разрешённой торговли едой или изделиями ручной работы. А немногочисленные городские площадки отведены под военные учения – строевые марши и так далее.

Фрекс пытается было поспорить, что подъём религиозного чувства по сути не является коммерческой выгодой, но достопочтенная вдова протестующе выставляет перед собой руку. Эльфи замечает, что ладонь её расписана хной – и узоры складываются в ещё одну ладонь поменьше. Так что Лей как будто возводит перед собеседником двойную стену сопротивления любым его доводам.

– Не моё дело – обсуждать исключения, – говорит она. – Вам нужно обратиться к главе городского совета.

А этот человек, как выясняется, отец или дядя того парнишки Парииси, который издевательски фыркал по поводу «особой прелести» Эльфи. Ну уж нет, в её представлении лучше вернуться на болота и есть жуков.

Однако праздник под названием Сэент – местная альтернатива Лурлинским святкам – неминуемо приближается. Оввельские парни шумными ватагами возвращаются с полей зеленного жемчуга домой на каникулы. Город – раз он сам называет себя городом, то пусть так – делается суетливее. Народ употребляет куда больше рисового зелья, чем обычно, в том числе и днём. Приятное разнообразие, всплеск массового веселья.

Фрекс рассчитывает, что Лей добудет ему какие-нибудь полезные сведения. Она с радостью соглашается помочь, хоть и не до конца понимает, что у него на уме. Сообщает: один из общинных домов, где обычно учатся девочки Оввельса, в праздники пустует, и местные порой пробираются туда на двор, где устраивают утренние гуляния – вроде общего праздничного завтрака по случаю Сэента, накануне основного торжества.

Тогда Фрекс придумывает план. В день большого празднования он заявляет Эльфи, что на работу в лавку тканей она не пойдёт.

– Но сегодня последний торговый день сезона! Я понадоблюсь Унгеру! – возражает она.

Но отец и слушать не хочет:

– Он тебя использует. Прежде прекрасно обходился без тебя, а теперь знай наживается. Надеюсь, не слишком сильно. Нет, ты пойдёшь со мной. Сегодня твоя помощь понадобится мне.

– Зачем?

– Узнаешь. Всему своё время. Для начала надень что-нибудь менее жуткое.

– И где мне это взять?

– Поищи в сундуке с вещами матери.

– Мы почти всё уже отдали Унгеру.

– Ну если что-то осталось – достань и примерь. Но без большого выреза. Для такого тебе... пока рано.

– Мне тринадцать, – произносит Эльфи бесцветным голосом – не возражая и не соглашаясь.

Они вместе с няней роются в сундуке, перебирают вещи, ещё не перекочевавшие к Унгеру. Находят тёмно-красную юбку, на которой вышит чёрным шнуром узор в виде перьев. Если несколько раз завернуть пояс, то подол не слишком волочится по земле. Правда, на талии образуется тяжёлая складка. Эльфи прикрывает её бахромчатой шалью с розами на красно-розовом фоне.

– Я похожа на балаганную куклу, – жалуется она няне, пока та приводит в порядок её новое одеяние.

– Вся в мать, – мрачно отвечает няня сквозь зажатые в зубах булавки.

– Куда вы идёте? Я тоже хочу пойти, – влезает Несса. – А для меня что-нибудь в сундуке найдётся?

– Тебе этого не нужно, – отвечает няня. – Ты и так слишком красива, чтобы ещё наряжаться. Да и потом – нам велено оставаться дома: тебе, мне и Панци. Они нам всё расскажут, как придут домой.

– Быстрее, – подгоняет Фрекс. – Пойдём, пока Лей не вернулась с рынка и не увязалась с нами.

– А можно мне хотя бы забежать к Унгеру? Скажу, что меня сегодня отзывают. Иначе он рассердится. Ведь всё в последнюю минуту!

– Я попросил няню передать извинения. Давай же, поторапливайся!

Они отправляются в путь по подвесным мосткам, натянутым между деревьями. Из окон высовываются головы, провожая их взглядами. Эльфи сама понимает: зрелище ещё то – даже если не думать о позорном оттенке её кожи.

– Я словно ходячее дерево, – жалуется она. – Сукно такое жёсткое, искусственное – колом стоит. Как мама в этом ходила?

– Чаще ходила без этого, – бросает Фрекс, но быстро уточняет: – То есть в наших миссионерских странствиях поводов для парадного наряда почти не было.

На краю школьного двора несколько музыкантов для развлечения играют на причудливых струнных инструментах, похожих на арбалеты. Мелодию дополняет бряцание бубнов, перезвон колокольчиков и блеяние тростниковых дудочек. Жители Оввельса с кувшинами, букетами и корзинами еды собираются для полуденной трапезы. Вокруг царит атмосфера безыскусного веселья. Сами собой складываются маленькие группки танцоров и пускаются в пляс. Никакой заготовленной программы – всё экспромтом.

Осмотревшись, Фрекс сообщает Эльфи, что им нужно подняться по лестнице на боковую веранду. Та выходит не прямо на площадь, а на угол дома. Перед настилом веранды внизу раскинулась лужайка – хорошо подходящая для сбора толпы.

– Когда я скажу, будешь петь, – произносит он.

– Ты с ума сошёл. – Эльфи испуганно улыбается. – Я не смогу.

– Делай, что говорят. Наши средства на исходе. Нужно действовать – нам и так осталось лишь положиться на милость толпы. Безымянный Бог требует от нас высшей степени усердия. Начни с гимна, который мы пели в каноэ, «Даруй нам кротость». Его ты знаешь.

– Но он же на озийском! А здесь говорят на куаати.

– Доверься мне и вступай по сигналу. Иначе, девочка моя, обещаю, ты сильно пожалеешь.

Когда за углом музыка на лугу на миг обрывается, и становится слышен шумный гомон толпы, Фрекс кивает. Эльфи начинает петь.

– Громче, – велит он. – Ты должна созвать людей.

Она машет рукой на пустую площадку перед верандой – мол, зови не зови, никого нет.

– Громче, – повторяет он.

На переходе ко второму куплету, когда мелодия гимна поднимается на тон выше, голос Эльфи вдруг взлетает на ещё большую высоту. Оказавшись в удобном регистре, он льётся из её горла более естественно. Жёсткое платье матери удерживает её на месте, не давая сбежать, – даже когда несколько жителей Оввельса выглядывают из-за угла посмотреть, что за человеческое создание издаёт эти сладостные переливы.

Когда Эльфи замолкает, Фрекс быстро возносит молитву Божеству – не упоминая, какому именно. И тут же делает знак рукой: продолжай! Первое, что приходит ей на память, – нелепая считалка, перечисление зверей, которую няня из года в год гнусавила в своей палатке им троим: Эльфи, Нессе, а потом и Панци.

Неважно, что текст у песни совершенно не духовного содержания. Рифмованные слоги приятно звенят в воздухе, мелодия бойко меняет ритм. Народ постепенно подходит ближе. А Фрексу только этого и надо. Наконец он начинает закрепляться в Оввельсе, а Эльфи служит ему своего рода духовной приманкой, услаждая слух публики. То, что это происходит именно в дни праздника Сэент, выглядит не только уместным, но даже отчасти пророческим.

42

В ту же неделю Фрекс официально объявляет о своей миссии жителям Оввельса. Они приходят его слушать: возможно, им льстит его внимание, или они просто вежливы. В любом случае он достаточно проницателен, чтобы уловить, чего они жаждут, и дать им именно это. Он позиционирует себя как провозвестника перемен.

Он подробно рассказывает им о предстоящих трудностях. Ведь хитроумные квадлинги наверняка видят, что мир рушится, теряет опоры? Жители Оввельса не могут отрицать нарастающую угрозу своему укладу.

Старые обычаи в опасности, почтенные предки безмолвствуют в ужасе.

Сначала – невиданная доселе находка, корунд в кальците: Рубиновая Угроза! Множество плантаций зеленного жемчуга опустошает разработка придонных залежей корунда, погребённых под толщей воды.

Кроме того, хватка Изумрудного Города на провинции сжимается всё крепче. Вот она, проклятая дорога. Аркан, петля из жёлтого кирпича, нарочно сооружённая, чтобы задушить старые порядки, утверждает Фрекс. Далёкие властители оплачивают вторжение в Край Квадлингов, наводняя собственный внутренний рынок рубинами, добытыми ценой разрушения квадлингского исконного уклада.

Нет, он не такой, как военные из правительства Волшебника; он, как и квадлинги, в некотором смысле противостоит им. Он пришёл научить их новому способу противостоять внешним силам, что давят на них из-за болот. Его божество скрывается за завесой парадоксального имени – Безымянный Бог. А местные духи квадлингов, если их и почитают как духов, туманны, эфемерны. Прискорбно бессильны. Предки ушли в туман и не вернулись. Волнения и Всплески, как их зовут, древние хранители-оборотни: столь же ненадёжные в смерти, как и при жизни. Где они теперь, когда так нужны?

Одним словом, жители Оввельса готовы к обращению в веру. В них нарастает потребность верить в нечто неколебимое, постоянное.

Брат Фрексиспар не похож на квадлингов. И это придаст ему ещё большую привлекательность, тихонько подсказывает Лей, едва её соплеменники, преодолев природную сдержанность и скромность, наконец приглядятся к нему. Он высок и бледен в сравнении с их красновато-смуглыми, обветренными лицами. Они носят плетёные шляпы с широкими полями и низкими тульями, а Фрекс ходит с непокрытой головой или надевает шапочку с кисточкой, похожей на шнурок колокольчика. И эта борода – почти безбородым квадлингам она кажется характерной чертой истинного пророка. Она отросла длинная и пышная, не чета ухоженным усикам инженеров-строителей из Изумрудного Города. То, что борода к тому же слегка дурно пахнет, лишь усиливает впечатление, хотя, когда об этом полунамёком проговаривается Лей, Фрекс грозно хмурится, а затем уходит мыться с мылом и натираться благовониями.

За годы, прошедшие с отъезда из Манникина с женой и старшим ребёнком, Фрекс заметно улучшил своё знание куаати. Он также научился лучше обращаться с паствой. Его речи из обличающих, как прежде, сделались увещевающими, певучими и трогательными. Несмотря на все свои беды, квадлинги Оввельса – народ благодушный. Они охотнее откликаются на одобрение, нежели на упрёки.

И, конечно, свою роль играет Эльфи. Ей не дано постичь, сколько она значит для успеха отца. Однако, несомненно, она – важнейший его инструмент. Её голос – его голос. Однажды утром она пробует спеть гимн, довольно точно переведённый на куаати, – но собрание хмурится и ропщет. Слушателям хочется, чтобы голос Эльфи служил им мистическим проводником в неведомое. Родной, знакомый язык обесценивает чудо. Потому, повинуясь отрывистому приказу Фрекса, она тут же возвращается к обычному озийскому.

43

На четвёртый день отец велит ей зайти к Унгеру и сообщить, что она больше не может работать в лавке тканей. Она нужна на площадке для собраний, руководство женской школы позволило Фрексу и дальше выступать там с проповедями – это придаёт их заведению некоторое преимущество перед конкурентами. Своего рода ореол почёта. Эльфи не в восторге от того, что будет прочно прикована к богослужениям, но что тут поделать? Троппам нужно что-то есть, к тому же рано или поздно придётся платить Лей за аренду: у них уже копится задолженность.

Ближе к вечеру Эльфи идёт в лавку Унгера, карабкается по лестнице в своей нелепой тяжёлой юбке. Мельком оглядывает лагуну – не видно ли Карликовых Медведей, но, с другой стороны, те сами говорили, что редко пробираются в плавучие сады, разве что в полдень. Она расправляет плечи и просовывает голову сквозь полог из нанизанных на нитку пуговиц – от мух.

– Я знаю, ты здесь, иначе бы дверь была закрыта.

Унгер выходит из подсобки.

– Вот уродство, – констатирует он, оглядывая её наряд. – Так, значит, после самовольного отпуска ты наконец приползаешь обратно? Или, вернее сказать, вплываешь в шуршании?

– Отец сказал, что пора разорвать сделку. Мы уже за всё расплатились сполна: отдали три или четыре маминых платья, да ещё прибавить, сколько времени я сюда ходила и сколько всего делала – мерила, кроила, подметала, вырезала крылья...

Унгер кивает.

– Я знал, что это не продлится вечно. А ведь сколькому я мог бы тебя ещё научить... Ладно. Да, эти платья с чужеземным узором... мы нарезали из них уйму праздничных крыльев. Настоящий бум. Разорили конкурентов. Так что спасибо. Согласен: за мои поиски Черепашьего Сердца вы уплатили. Пусть это пойдёт вам на пользу.

– Так где же его клан? Ты нам скажешь?

– Дай договорить. Что до расходов на замену разбитого стекла – время, что ты отработала тут, пожалуй, покрывает эту сумму. Я ещё не свёл все цифры. Даже если... – он поднимает руку, – даже если ты настаиваешь, что у меня нет доказательств вины кого-то из вашей компании. Я не могу доказать это, а вы не можете доказать обратное. Так что мы в расчёте или близко к тому. Считай, что остаток долга – мой подарок. Но, девочка моя, какой же у тебя жалкий вид в этом бесформенном мешке. Повернись. Ужас. Смотри, как валик на поясе топорщится. Ни изящества, ни толку. Совсем тебе не к лицу.

– Оно и не должно быть мне к лицу, – бурчит Эльфи. – Это же одеяние, ну, для этой. Поющей сирены.

Она морщится – но что ещё тут скажешь?

– Снимай. В благодарность за то, как ты помогла мне с клиентами в последние недели, я тебе его перелицую. Ты ведь была настоящей находкой – все хотели поглядеть на тебя поближе, ещё до того, как ты решила сделаться... как это назвать? Трубой Господней? Ходячей иконой? Святой зазывалой?

– Перестань! – возмущается она, разобрав из его намёков достаточно, чтобы обидеться за отца, хотя ей самой скорее всё равно.

– Я сказал, снимай. Я разрежу эту тяжёлую дерюгу на полосы и пришью их к основе из муслина. Юбка станет вдвое, если не втрое легче, да и скроена будет по твоим бёдрам, а не по размеру твоей покойной матушки. Снимай, ну же, давай сюда. Это ненадолго. Если не управлюсь к вечеру, заберёшь завтра.

– Но я же останусь раздетой, это неприлично!

– О, ну дожили! Я думал, у тебя здравого смысла поболе. И тяги к свободе больше, чем у твоего правоверного отца. Ну да ладно, люди ведь и вправду будут языками чесать. Подожди.

Он исчезает и возвращается с простой длинной сорочкой из белёного льна, лёгкого, как марля, но вместе с тем достаточно плотного, чтобы не нарушать приличий.

– Ты такие видела, я их держу для клиентов, которые приходят в спешке чинить церемониальные облачения, не вынимавшиеся с прошлых похорон. Переоденься за ширмой и отдай мне эту броню, что ты зовёшь молитвенным нарядом.

Она делает, как велено: выходит обратно босиком, неловко переставляя зелёные ступни, и отдаёт тяжёлый плиссированный наряд матери в руки Унгеру. Тот принимает его, точно отец – тело сына, павшего в бою. Но когда его взгляд падает на Эльфи, он неожиданно краснеет.

– Ох ты, – только и говорит он. – Белое тебе идёт. Полагаю, узнать это тебе было неоткуда.

Она показывает ему язык:

– Я не желаю быть привлекательной.

– Ты это очень ясно демонстрируешь. И всё же время от времени тебе это удаётся, желаешь ты или нет. Ох, Эльфи, как же нам с тобой быть?

На этом разговор заканчивается. Он уходит в подсобку, и до Эльфи доносятся щелчки ножниц, разрезающих юбку её матери на лоскуты.

– Раз уж ты здесь, будь добра, привяжи оставшиеся крылья к верёвке на веранде, – просит Унгер. – Сезон кончился, но, может, кое-что удастся распродать по бросовой цене. На будущий год нужно будет придумывать новые модели: мода – дама капризная. Что и доказывает это безумие из Манникина. Чем они только думали? Что за чудачка была твоя мать?

Эльфи развешивает с полтора десятка пар крыльев, похожих на птичьи, остаётся ещё десяток. И вдруг она замечает внизу, под лестницей, ведущей в лавку, того мальчишку из Парииси. Тот стоит в вальяжной позе, куря сигарету, с самодовольной ухмылкой на лице.

– Унгер занят, – говорит Эльфи. – У него срочная работа. Так что лучше уходи.

– А мне он ни к чему, – отвечает парень. – Я проходил мимо и заметил твой силуэт. И заинтересовался, собираешься ли ты петь хвалу унгеровскому залежалому товару. Тебя прозвали Жаворонком из Оввельса. На мой вкус, «Стервятник из Оввельса» подошло бы лучше, но ведь стервятники не поют.

Эльфи одета вполне пристойно, но лёгкую белую ткань сорочки всё время треплет ветер, к тому же с открытыми руками, голенями и ступнями она чувствует себя голой. Обычно на ней всегда сверху плащ с капюшоном, необходимым на случай внезапного ливня.

– Чтоб ты подавился своими жемчугами, – огрызается она.

Парень смеётся, вытаскивает горсточку чего-то мелкого из сумки на плече и начинает бросать наверх, в Эльфи, какие-то крохотные штучки по одной. Эльфи приходится пригибаться и уклоняться. Это же зеленные жемчужины! Настоящие драгоценности – а он сорит ими попусту, лишь бы её погонять! «Ну и дурак, – думает она. – Назад я их швырять не буду. Пусть сам поднимется, если захочет. А не захочет – я их себе оставлю».

И всё же Эльфи догадывается: он дразнит её с умыслом, ему нравится смотреть, как она двигается в этой свободной белой сорочке, как угловато и резво отпрыгивает, как развеваются её чёрные волосы. А как стоит относиться к этому ей самой – она не понимает.

– Прекрати, или я позову Унгера Биикса! – говорит она сердито.

– Большая удача, что ты здесь: мне ведь запрещено ходить на религиозные собрания на площадке, которые устраивает твой отец. Может, хоть споёшь мне? Все говорят, что в тебе есть что-то странное и завораживающее.

– Просто странное. Завораживать и завлекать – это как раз к отцу. – Она поспешно заканчивает, кое-как привязывая последние крылья. – Чего тебе вообще надо? У меня ещё дела.

– Спустись ко мне, и я шепну тебе на ушко, что мне надо.

Она демонстративно собирает жемчужины и кидает в него одну – точно попадая ему в голову. Потом уносит остальные в лавку и высыпает на раскроечный стол.

– Вот, – говорит она Унгеру. – Это должно покрыть остаток долга за окно. Не хочу принимать от тебя подарков, но всё равно спасибо.

Он смеривает её строгим взглядом.

– И где ты это взяла, позволь узнать?

– Это своего рода пожертвование, – отвечает она. – Я не ношу украшений. И красивые белые платья тоже не ношу. Пойду подожду за ширмой, пока ты закончишь.

– Возможно, я не успею до вечера, если придут другие заказчики и помешают работать.

– Ты же сам говорил – у тебя затишье. Я закрою дверь. Если кто постучит, отвечу, что ты занят.

– Это может повредить моей репутации. Мало того, что дверь закрыта, а внутри я и юная девица, так я ещё и «занят».

– Тогда работай быстрее.

И он принимается за дело. По роду занятий он больше торговец, чем мастер пошива, но благодаря многолетнему опыту мелкой починки и шитья действует уверенной рукой. Он придумывает довольно простой фасон: угольно-чёрный муслиновый верх с высоким воротом и рукавами с буфами от локтя; дальше платье свободно ниспадает до голеней. Без объёмных сборок ткани на талии силуэт становится прямым, не подчёркивая зарождающихся женских форм – или их отсутствия. От бёдер книзу юбка немного расширяется благодаря пяти-шести клиньям из материнского рыжевато-красного платья, вшитым от пояса к подолу. Никаких складок, никаких оборок. Впервые Эльфи осознаёт: на всех платьях её матери всегда изображалось что-то предметное – цветы, птицы, узоры листвы, какая-то часть мира, а не только узор на ткани. Но квадлинги не любят конкретные образы. Фрагменты, отрезанные от юбки её матери, теперь почти нечитаемы: видна только форма и цвет, никаких перьев и цветущих веток не осталось.

– Так гораздо лучше, – бубнит она, зарываясь лицом в платье.

– Простое белое было красивее...

– Мне подходит, – твёрдо отвечает она. – Ну что, теперь мы в расчёте? Можем распрощаться?

– Не совсем, – говорит он. – Вам с отцом нужно будет договориться о замене стекла. Я заплачу за него, раз вы погасили семейный долг, но пойти сделать заказ придётся вам. Квадлинги – искусные стеклодувы, но такую вещь сможет изготовить только настоящий мастер. Я отмечу размеры на куске ткани и расскажу, к кому идти. Уверен, этот мастер сможет рассказать тебе что-нибудь о Черепашьем Сердце. Оба дела одним махом. Вот после этого наша сделка будет завершена.

– Ты не пойдёшь со мной?

– Нет, это неподобающе. Тебя должен сопровождать отец или ещё кто-то – может, та же няня. И, Эльфи... – Он почти никогда не называл её по имени.

– Да, Унгер? – Она тоже редко так к нему обращалась.

– Я не знаю, куда заведёт тебя жизнь дальше. Может быть, ты проживёшь её здесь, в Оввельсе. Но я бы этого тебе не желал.

– Спасибо, взаимно. – Она неловко усмехается. – Но почему?

– Оввельсу нечего тебе предложить. Ты смышлёный ребёнок. Тебе стоит лучше развить навык чтения. У тебя пытливый ум, острый взгляд. Тебе нужно то, чего у тебя ещё нет. Это называется образованием.

– Ха, это вряд ли, – фыркает она.

– Я серьёзно. Ты словно зеленная жемчужина: выросла в тине, но если её отполировать как следует – засияет. В Стране Оз есть места, где ты можешь получить много больше, чем способен дать тебе твой отец – или я. Но чтобы быть к этому готовой, тебе придётся познакомиться с математикой, с естественными науками. Некоторым детям нужно долго ходить в подготовительные школы, но ты... ты всё схватываешь в мгновение ока.

– «В мгновение ока», – повторяет она.

– То есть сразу, на лету. Не хочу давать тебе пустых надежд. Но задатки у тебя хорошие, если это вообще играет какую-то роль. Ты умная девочка. Постарайся не растратить это впустую.

– Когда я вырасту, я хочу жить с Карликовыми Медведями, – говорит она.

– С какими, с нашими местными разбойниками? Не выйдет. Их прогнали несколько дней назад.

Эльфи напрягается:

– Я их найду.

– Не найдёшь, – уверенно отвечает он. – Они не вернутся, Эльфи.

– Но... но почему?

Он колеблется.

– Ох, да как сказать, кто знает, что в голове у этих Карликовых Медведей? Подходили к самому городу то и дело. Никто не знает почему. Для сельского хозяйства они, конечно, напасть: едят всё подряд, чужой собственности не признают. Ходят слухи – вроде бы Лей Лейлаани рассказывала, – что Скийоти угрожали твоей бедной сестре и пытались её утопить. – Унгер видит, как вытянулось лицо у его помощницы, и смягчает тон: – А может, эти существа просто услышали, как ты пела для толпы, и тоже хотели послушать. И подобрались слишком близко. Не переживай сильно, Эльфи, я просто строю догадки. Но я точно знаю: из здешних мест им пришлось убраться, окончательно и навсегда. Там, где они теперь, жители Оввельса больше не смогут им навредить.

Она боится, что никакие это не догадки – и он как раз отлично понимает, о чём говорит. Нери-нери. Лолло-лолло.

– Готовь рисунок нового окна, – резко говорит она. – Можешь потом прислать его в дом к Лей с инструкцией, где найти твоего стеклодува. Это я для тебя ещё сделаю, но больше ничего не буду.

– Ну, не забывай: клан стеклодува, возможно, сумеет определить, откуда был твой Черепашье Сердце и где его семья. Челоона – так ведь его имя по-нашему, да? Твой отец упоминал, что странствующий пророк был стеклодувом. Я, между прочим, не сидел сложа руки. Свою часть сделки я выполнил. Возможно, именно эта зацепка вам и нужна.

Да, под последним материнским платьем в сундуке лежит что-то вроде овального зеркала – няня говорила, Черепашье Сердце выдул его в подарок Мелене.

Эльфи быстро влезает в новое перешитое платье и почти швыряет белую сорочку Унгеру.

– Всё, будем прощаться. Может, мы ещё увидимся случайно где-нибудь на мостках или в садах. Но я не хочу жить в Оввельсе, если местные здесь готовы обижать Карликовых Медведей. Поищу себе место получше.

– Удачи в поисках, – отвечает он, задетый её резкостью. – Дай знать, если получится. А то, может, придётся самой устроить заповедник для защиты гонимых. Хоть ты мне и грубишь, Эльфи, запомни, что я сказал. Образование, мисс Эльфаба Тропп. Получи образование – и пусть тебе пойдёт на пользу то, что творится в твоей пылкой душе.

– Ты мне никогда не нравился, – говорит она.

– И это было абсолютно взаимно. С первого взгляда.

Он коротко притягивает её к себе за руку. Эльфи прижимается к его плечу зелёной щекой, и его дыхание касается её волос.

Интермедия

Пришивание крылышек из ткани к потрёпанным старым куклам или соломенным пучкам, напоминающим человеческие фигурки, – это ежегодный обычай почитания предков.

Никто из Троппов, включая Эльфи, которая вырезала немало таких крыльев, не проникся этим занятием. И даже некоторые квадлинги уже забыли, откуда пошла эта традиция, хотя продолжают её соблюдать.

Идея такова: наши прародители, которые приводят нас в этот мир и затем покидают, могут остаться с нами в течение нашей жизни, только если мы сами будем помогать им продолжать странствие. Иначе они отстанут, затеряются во времени и перестанут узнавать нас, своих потомков. Мы регулярно снабжаем их новыми крыльями, чтобы они поспевали за нами, когда мы летим вперёд. Сменяющиеся стиль и форма крыльев символизируют, что мы не стоим на месте, мы растём. Нам нужно благословение предков; им время от времени нужно наше внимание. Иначе их сила истлеет, как опавшая листва.

Это наша обязанность – пока не пробьёт наш собственный час и кто-то другой не вернёт нас самих из мира воспоминаний. Наполняя тускнеющий факт нашего существования новым, ощутимым смыслом.

Игрушечные крылья остаются игрушечными. Но предки – реальны. И они ускользают от времени.

Часть четвёртая

Слёток

44

Новое нарядное одеяние Эльфи вызывает у Фрекса большие сомнения. Оно куда менее громоздкое и тяжёлое, чем юбка Мелены, что буквально провоцирует девочку кружиться и вертеться.

– И что плохого? – огрызается няня. – Едва ли не первая вещь в её жизни, которая хорошо на ней сидит. Очень славно, даже, пожалуй, игриво.

– Это мне и в нём и не нравится. – Фрекс поворачивается к дочери. – Вижу, я как раз вовремя определил тебя на службу в миссию. Успел в последний миг. У меня всегда были подозрения по поводу этого торговца.

– Правда, отец? И всё же вы позволили мне работать у него, чтобы прокормить семью. – О, как холодно она это произнесла! Новая её способность – высказывать что-нибудь обезоруживающе резко.

– Не язви. Я нарочно расспрашивал людей, проверял этого Унгера, чтобы убедиться, что с тобой всё будет в порядке. И ведь так и было, верно?

Ей неприятно признавать его правоту, но соврать она не может. Эльфи кивает.

– Хорошо. Хотя теперь, глядя, во что он тебя вырядил, я начинаю думать, что мои прежние опасения всё-таки были оправданны. Но всё же никакого вреда не случилось. Вырвали тебя в последнюю минуту из этого вертепа пустой мишуры. Но ничего. Двинемся дальше, будем совершенствоваться через служение. Как и подобает всем благонамеренным людям.

Но даже на службе – миссионерки и певчей – Эльфи обнаруживает, что обновлённый наряд помогает ей меньше подчиняться отцу. Даже когда она исполняет его поручения. Его смущает платье дочери – поэтому ей оно нравится. Она тренируется кружиться на носке одной ноги, чтобы подол юбки взмывал и парил.

– Да, задорный наряд, как раз для непоседы, – бормочет няня с оттенком одобрения, зависти и скепсиса вперемешку.

Однажды Лей возвращается из города со свёртком грубо, начерно разрезанной ткани под мышкой. Это прислал Унгер – для Фрекса. Хозяйка подозревает, что Фрекс заказал её для нового облачения Эльфи, надеясь придать дочери более богоугодный и менее вызывающий вид.

– Я могу выкроить и быстренько сшить приличную тунику – так сделала бы любая мать, – предлагает Лей.

Но, осмотрев отрез, Эльфи объясняет, что Унгер послал его к ним домой с другой целью:

– Нам ещё нужно заказать стекло – вместо прежнего, которое кто-то разбил в день, когда я впервые к нему пришла. Это было частью сделки, по которой я у него работала. И мы пока её не выполнили.

Фрекс, вернувшись домой, настаивает, что Эльфи не должна больше иметь никакого отношения к Унгеру и его делам.

– Мы обещали! – спорит Эльфи. Она напоминает отцу, что это также шанс наконец-то отыскать племя Черепашьего Сердца. Ведь он тоже был стеклодувом. – Это просто обмен, то на то. Посмотрим, что мы сможем узнать. И мы ведь дали слово, отец. Пусть даже никто до сих пор не признался в том, что разбил окно.

– Стекло может разбиться и от собственной тяжести, – возражает Фрекс.

– Так же, как и сердце, – внезапно добавляет Лей. Реплика настолько неуместна, что никто не поддерживает тему.

Лей читает вслух инструкции Унгера о том, как найти мастерскую стеклодува. Она находится в местечке под названием Самани, полдня пути на север, за грядой невысоких округлых холмов, где Эльфи когда-то встречалась с Карликовыми Медведями.

– Ладно, – говорит Эльфи. – Схожу туда и вернусь в тот же день.

Может, ей удастся увидеть Скийоти, узнать, что с ними случилось. Может, они в порядке – может, их вовсе не...

– Я запрещаю тебе даже думать об этом. Я сам пойду.

Но отцу сперва нужно решить проблему с городскими старейшинами, которые подали иск против его собраний в общественном месте. Фрексу предстоит отстоять свою позицию и получить разрешение. На это может уйти несколько дней – на заседания разных комитетов и встречи с судейскими чиновниками.

Тем не менее он ни за что не желает отпускать Эльфи одну в Самани. Это исключено. Няня сопровождать её тоже не может: не рискует оставлять Панци без присмотра шататься по Оввельсу. Вздорный мальчишка вошёл в фазу полной неуправляемости.

О Нессе и говорить не стоит – о чём тут говорить?

Эльфи же хочет лишь одного – вырваться. Немедленно. Она и сама не знает зачем. Черепашье Сердце, в сущности, лишь предлог, отцовская навязчивая идея. Но у неё самой словно зуд в костях. Узкий мирок Оввельса сделался ей тесен. Она ещё как-то выдерживает церковное пение для миссии, но чувствует себя притворщицей: подлинное благочестие ускользает от неё. Она скучает по лавке Унгера, хотя пути назад нет. И всё ещё надеется узнать, что случилось с Нери-нери и Лолло-лолло. Если это возможно.

Значит, нужен план. Эльфи изводит отца: жалуется на головную боль, на слабость, говорит, что не может петь на людях... А вдруг ей поможет перемена обстановки? Немного движения? Может, они придумают какой-то выход?

– Голова болит?.. – Няня поглаживает подбородок. – Как летит время! Я пойду приготовлю примочки.

Так как Фрекс и слышать не хочет, чтобы Эльфи сопровождал какой-либо другой мужчина, дело заходит в тупик – пока, совершенно неожиданно, не вмешивается их домовладелица. Лей Лейлаани, готовая послужить общему делу.

– Я знаю, как идти в Самани, – смело заявляет она. – У меня там когда-то жила кузина. Отведу Эльфи, завершим сделку. Я только с радостью.

– Почему этот Унгер сам не пойдёт и не закажет своё стекло? – ворчит Фрекс.

– Да там у него одна из жён живёт. И дети, – пожимает плечами Лей. – Семьи. Жить с ними невозможно, но и без них жить нельзя. Хотя некоторые пытаются. Я вот уже давно пытаюсь, но я-то предпочитаю жить с семьёй.

Няня закатывает глаза.

– Кроме того, – добавляет Эльфи, – Унгеру ни к чему клан Черепашьего Сердца. Это наше дело, а не его.

Таким образом, на следующее утро домовладелица и Эльфи выдвигаются в путь, прихватив с собой выкройку ткани по форме будущего окна. Несса, обиженная тем, что её оставили дома, начинает визжать. До Эльфи не сразу доходит: сестра пародирует её пение. Голос тоже может быть мощным оружием.

– О господи, – вздыхает Лей Лейлаани. – Сколько всего приходится терпеть бедной вдове с небольшим достатком. Что же она такая воинственная?

– Она куда больше подходит на роль зазывалы Безымянного Бога, – отвечает Эльфи. – По-моему, у неё бы отлично получилось.

– Не готова я такое слушать. Она не новых обращённых приведёт, а старых распугает.

Довольно быстро они покидают Оввельс – чудо строительной мысли, бревенчатый человеческий улей. И оказываются в совсем другом краю: на сухой возвышенности, в мире свежего ветра и высоких кедров. Эльфи заранее мысленно готовилась к тому, чтобы остаться наедине с Лей, – раньше это случалось очень редко. Ей хотелось узнать правду: действительно ли их домовладелица распускала злые слухи о Скийоти. Но всё-таки нельзя рисковать и ссориться с Лей в самом начале пути. Может, ей удастся найти следы Лолло-лолло и Нери-нери. Если они и правда где-то рядом – можно будет не тревожиться о том, что их прогнали, и отбросить подозрения насчёт Лей.

Она пытается смотреть на вещи непредвзято. Большой злобы от Лей не чувствуется, разве что недовольство. Надо действовать осторожно. Ей хочется спросить Лей, общалась ли та когда-нибудь с говорящими Животными, но Эльфи не может придумать, как сформулировать вопрос, чтобы он не прозвучал бестактным намёком. Даже если Лей любит посплетничать, в основном она держит себя как женщина скромная и гордая. К тому же её уверенный шаг на подъёме в гору никак не вяжется с вечными жалобами на женскую слабость. Вполне крепкая старушка.

Когда они добираются до вершины холма, Эльфи начинает озираться по сторонам, ища следы Карликовых Медведей: остатки еды, помёт, примятую траву или кусты, указывающие путь к берлоге. Лей решительно нарушает молчание первой – и прямо спрашивает Эльфи о матери:

– Ты вообще её помнишь?

– Конечно помню! – так резко рявкает Эльфи, что Лей ненадолго сбавляет шаг, давая ей время собраться с мыслями.

Они бредут дальше среди величественных кедров. Ни единого признака, что здесь водятся Карликовые Медведи или какие-либо животные крупнее откормленной белки. Только жуки, птицы и какие-то неведомые маленькие зверьки шныряют в подлеске по обе стороны от дороги. Ничто не может спасти Эльфи от ловушки воспоминаний. Перевалив через гребень холма, они начинают спускаться по противоположному склону. Оввельс больше не виден и не слышен.

Прошло пять лет с тех пор, как умерла её мать. Больше трети жизни Эльфи.

Образ матери ненадёжен: обрывки слов, странное сочетание протяжных гласных, звучащее во мраке из другой палатки. Лицо представить невозможно. Разве это нормально – забыть, как выглядела твоя мать?

Но стоит ли Эльфи винить себя за этот провал в памяти? У Мелены было мало времени на старшую дочь. Ей пришлось заниматься Нессарозой – из-за её увечья, острой потребности в неусыпной заботе, их отчаянного положения. С чего Эльфи чувствовать себя виноватой? Она была совсем маленькой, когда родилась Несса. Дело вовсе не в ней. Но теперь Эльфи задумывается: а вдруг она тоже частично виновата в печалях сестры? Каким-то образом. Несмотря на несправедливость судьбы – родившись зелёной, – Эльфи всё равно способна на то, чего не может Несса. И они обе это знают.

Эльфи – вечная заноза в стопе Нессы, которую та никак не может вытащить.

Эльфи давно уже считает, что сестра украла у неё внимание родителей, но вместе с тем признаёт: и одновременно избавила её от их надзора. Дала ей послабление от отцовского безраздельного призвания и материнского небрежного присмотра. Так что Эльфи и впрямь кое-чем обязана Нессе – как бы ни было неприятно это признавать. Это стало особенно заметно теперь, когда благодаря своему окрепшему голосу Эльфи снова оказалась у отца в милости. И попала под его гнёт.

В защиту Мелены – но стоило ли ждать, что мать сумеет одновременно заботиться сразу о двух детях с изъянами? Несса – это бездонная яма, воплощение нужды, сколько ни прилагай усилий – не заполнишь. А это слово, любовь, – Эльфи сама до конца не уверена, что хорошо понимает его смысл, – разве могла бы Мелена любить двух дочерей сразу? Кто бы смог на её месте?

О, любовь. Даже наивная и невежественная Эльфи знает, что в тринадцать лет ей уже пора понимать, что это такое. Может, мать могла бы научить её. Может, Мелена проявила бы себя именно тогда, когда Эльфи дорастёт до того противного возраста, в котором такое знание необходимо. Но Эльфи мало что в этом понимает. По словам няни, любовь – нечто пустячное, эфемерное, безделица из сахарной ваты и зеленных жемчужин. Годится лишь для развлечения. А для её отца любовь – это нерушимый приказ, кандалы, что приковывают праведника к его туманному Создателю, Безымянному Богу. Скорее некое обязательство, долг, что надлежит вернуть, нежели собственное переживание.

Нет, с тем, что Эльфи понимает под семейной жизнью, любовь имеет мало общего. Для отношений между домашними нужно какое-то другое определение. Не любовь, а... вынужденное сосуществование?

Эльфи не облекает эти мысли в связные предложения, не превращает в готовое суждение или отповедь. Она лишь думает: Мелена – любовь – материнство – семья – что? Но что-то из этих размышлений всё же просачивается в её душу и жалит её, пока они с Лей продолжают путь. Минуты тишины тянутся одна за другой.

Мелена. Эльфи не может даже представить её. И всё же на краткий миг вспоминает тёплый запах чистых материнских волос. Лаванда и лёгкая горечь пота, с примесью варёной капусты. Глаза Эльфи начинает щипать. Она знает по опыту: слёзы будут жечь кожу, и потому смахивает их кулаком и начинает тихо и гневно ругаться на мать. Лишь бы не дать ходу нежным мыслям.

– Но всё-таки вряд ли ты помнишь о ней многое, – возобновляет тему Лей.

– Ну да, и откуда бы? Она же умерла.

– Но ведь в год поминовения другие должны были делиться воспоминаниями, чтобы ты могла лучше запомнить её образ – пусть даже с чужих слов. Это не помогло?

Эльфи не понимает, о чём речь. Тогда старшая женщина поясняет: по обычаю община должна раз в неделю собираться вместе с теми, кто потерял близкого, вплоть до годовщины его смерти. Родные и соседи вспоминают его, задают вопросы и – вроде бы – даже высказывают обиды и предъявляют претензии.

– Понимаешь, зачем это? Чтобы умершие не застыли навеки. Не сделались просто фигуркой из олова или резной статуэткой из твёрдого красного дерева, – говорит Лей. – Запечатлеть человека таким, каким он был лишь в последние недели или месяцы, – несправедливо. Ни к духу этого человека, – например, твоей матери, – ни к тебе. Разве твой отец не следовал обычаю?

– Думаю, ему не близка эта традиция, – отвечает Эльфи.

– Я не стала заказывать ещё одни крылышки к празднику, но заметила, что никто так и не достал её тотем духа. Ты не носишь её с собой. – Голос Лей звучит печально. – Где её могила?

– Я не помню, что там получилось с... с останками. Кажется, мы её похоронили, забрали вещи и быстро уехали оттуда. И всё осталось позади. И печаль тоже.

Позади остался даже облик женщины. Невидимая мать.

– Как и возможность исцеления, – добавляет Лей и погружается в размышления. Может быть, Фрекс в её глазах утрачивает привлекательность в качестве второго мужа – хотя бы потому, что может обречь Лей на забвение в посмертии, если она умрёт раньше него.

«Что будет с тем, кто отказался жить в печали? – задумывается Эльфи. И это впервые оформляется у неё в голове как законченный, грамматически верный вопрос. Вот только она не совсем понимает, кто же такой «тот» – кто отказался. Думает она о квадлингах с их загадочными, таинственными представлениями о смертности? Или об отце, которому пришлось заботиться о трёх детях, оставшихся без матери? Или о себе самой? – Что будет, если я откажусь жить в печали?»

Но прежде, чем она разберётся с этим вопросом, они начинают спуск по каменистому склону к какому-то поселению – и Лей подтверждает, что это и есть селение стеклодувов.

45

Деревня Самани почти полностью выстроена из стекла: ради удобства, а не красоты. Захолустная мастерская – и одновременно выставка изделий.

– Как здесь красиво, – шепчет Лей. Но Эльфи в этом ничего не понимает.

И всё же она пытается представить, каково это – когда на неё смотрят сквозь огромные плоские цветные стёкла. Может, сквозь зелёное стекло она будет выглядеть менее зелёной?

Они с Лей останавливаются среди пяти или шести открытых построек с ротанговыми крышами. Вокруг двора стоят кедровые рамы в форме буквы П, куда вертикально вставляются большие листы стекла – для очистки, для осмотра, для отбора. Тут и там рабочие перебирают мозолистыми пальцами кучки позвякивающих осколков, выискивая кусочки, которые ещё можно пустить в дело.

Половина здешнего товара – стекло прозрачное, пусть даже местами пузырчатое, рябое, мутноватое или водянистое. Остальные стёкла – это целая палитра разнообразных цветов. С одной стороны зелёные и золотые – няня говорила, это особые праздничные цвета Лурлинских святок. А вон там дальше – пурпурно-чёрные и лилово-синие. А за ними жёлтые: совсем ядовитые, лимонные, цвета зубного налёта, пшеничные, песочного оттенка львиной шкуры. Любопытно, что красных почти нет. Но, наверное, если большая часть Края Квадлингов и так бурлит из-за найденных пластов корунда, то на местном рынке спрос на алое стекло закономерно невысок. Кто хочет лишний раз вспоминать о злосчастных залежах рубинов?

Эльфи заранее опасается, что ей придётся самой вести разговор. Это сообщество ремесленников говорит на диалекте куаати, который она понимает с трудом. Но Лей Лейлаани, на удивление, не собирается держаться в сторонке. Она расправляет плечи и делается уверенной и прагматичной. Сразу опознаёт старшего в мастерской – интуитивно, умело считывая определённые знаки. Да-да, мастер-стеклодув, сюда. Вы нам нужны.

Это оказывается сморщенный, анемичный, выцветший человечек с кожей такого оттенка, какого Эльфи ещё никогда не встречала; позже она узнает, что такие люди называются альбиносы. Кожа у него – словно молоко, разбавленное водой, а глаза с покрасневшими белками – цвета серебристого льда. Тонкие волосы завязаны сзади платком. Он сильно горбится, ходит сцепив руки за спиной. Эльфи предполагает, что так он сохраняет равновесие – ведь подбородок у него опущен ниже ключиц. Остальные называют его Тааби, хотя, возможно, это уважительное обращение к начальнику.

Лей начинает объяснять, в чём состоит заказ Унгера, но Тааби её не слушает. Он обходит Эльфи кругом, разглядывая девочку с сухой недоверчивостью исследователя. Что-то бормочет себе под нос. Эльфи чудится, что это может означать нечто вроде «Тебе досталось от природы так много цвета, а мне – ни капли. Кто же из нас более несчастлив?» – хотя, пожалуй, это маловероятно. У неё нет заготовленного ответа. Она лишь достаёт овальный кусок коричневого муслина, по форме которого нужно сделать новое стекло.

Увидев его, Тааби, похоже, вспоминает, как работал над этим заказом в первый раз. Когда Унгер только открыл свою лавку, то тоже покупал стекло у него. Теперь стекольщик пытается уговорить Лей взять более дорогой сорт. Но у Лей нет возможности торговаться – и она не уступает. Тааби жалуется на обилие заказов, мол, он и так с трудом справляется с текущей работой. Лей стоит на своём: для заведения Унгера Тааби должен постараться.

Мастер трёт свои выпученные глаза, не спеша, по-видимому, заключать сделку. Приносят чай – или какой-то другой пенистый холодный напиток, похожий на взбитые водоросли. Эльфи явно пробуждает в Тааби любопытство; она осторожно прислушивается к этому ощущению. Но, похоже, демонстрация её странного вида – часть процесса договора. Она сомневается, что Лей задаст стеклодуву вопрос о Черепашьем Сердце, – но понимает местный диалект слишком скудно, чтобы спрашивать самой.

Словно доказывая, насколько трудно выдуть и выровнять один большой овальный лист стекла, Тааби проводит их по двору. Жестами и бормотанием на ломаном языке он объясняет им процесс изготовления так называемого коронного стекла. Потный рабочий, голый по пояс, выдувает сквозь длинную трубку огромный пузырь. Когда этот пузырь достигает нужных размеров, к противоположному его концу крепят железный прут – понтиль, – а саму трубку обламывают. Стеклянный пузырь раскручивают и вновь нагревают несколько раз, и таким образом он постепенно становится плоским. Для крупного листа стекла, поясняет Тааби, несколько стеклодувов работают вместе: управляют более массивным стержнем-понтилем, чтобы удержать изделие ровно, когда раз за разом заталкивают остывший материал в гигантскую плавильную печь. Лей издаёт соответствующие ситуации гортанные звуки восхищения. Эльфи держит рот на замке. Пусть вода – её главный враг, но и огонь не друг.

– Лей, спроси про Черепашье Сердце, – тихо подсказывает Эльфи.

– Давай сначала подпишем договор, – отвечает хозяйка.

Как только Тааби и Лей подписывают бумагу, стекольный мастер немного оттаивает. Он показывает покупательницам разные стеклянные диковины: кувшины, тотемы и прочие вещицы, отлитые из сплавов стекла разных цветов, – всё это кажется Эльфи дурацким и ненужным. Но её внимание привлекает какой-то странный предмет, который стоит на каменном постаменте в зарослях вьющихся растений.

– Спроси его, что это, – просит Эльфи. – Похоже на стеклянный мыльный пузырь.

Тааби, прежде чем ответить, смеривает её пристальным взглядом. Насколько точен перевод Лей, Эльфи остаётся только гадать.

– Он говорит, – сообщает хозяйка, – что это зеркальный шар, так называемый взор-шар. В нём отражается всё на свете, потому что у него нет ни краёв, ни углов. От него не утаишь никаких секретов. Никто не сможет подойти к нему незамеченным. Поэтому он считается полезным для колдовства...

– А, и только-то, – равнодушно бросает Эльфи, пожимая плечами.

– Нет, дослушай, – обиженно осекает её Лей и продолжает: – Он настаивает, чтобы я сказала тебе, что некоторые способны увидеть в глубине этого шара то, чего не видят другие. Для одних это просто отражающая сфера. Для других – окно. Я сама не уверена, что правильно поняла.

– Типа чтобы посмотреть в будущее?

– О таком спросить у меня язык не повернётся. – Но сама идея приходится Лей по душе. – Я могу увидеть в нём, выйду ли я снова замуж? – спрашивает она у Тааби, употребляя достаточно простые слова, чтобы Эльфи сумела уловить смысл.

Ей он не отвечает, зато кивает, повернувшись к Эльфи: давай, посмотри. Та нехотя наклоняется вперёд. Стекольщик бормочет какие-то неразборчивые слоги, а Лей зловещим тоном переводит: «Можешь ли ты заглянуть в него? Что ты в нём видишь?»

Поверхность стекла похожа на прокисший бульон от Буззи – тогда, много лет назад, это варево умудрялось быть одновременно прозрачным и мутным. Вода и масло, не смешивающиеся друг с другом. Буззи была никудышной поварихой. Эльфи годами о ней не вспоминала.

Она не хочет прикасаться к стеклянному шару, но и отвернуться не в силах. В отражении искажённо проступает её собственное лицо. Вид у него чудовищный, равно как у хозяйки и стекольщика, обрамляющих её выдающийся нос с обеих сторон, точно кривые скобки. Эльфи никогда не любила рассматривать себя в отражении, но сейчас выбора нет. Её лицо маячит перед ней, глупое и беззастенчиво зелёное.

Если бы она могла, то схватила бы стеклянный шар и разбила – но у неё нет своих денег, чтобы возместить ущерб. Она зажмуривается, мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда вид горькой действительности. Когда она вновь открывает глаза, стекло уже выглядит иначе: в нём ничего больше не отражается, оно делается более мутным, словно внутри сгущается облако, постепенно складываясь в некий образ.

– Ну что ж, это было весьма занимательно. Теперь, я думаю... – начинает Лей, но Эльфи обрывает её речь резким взмахом ладони. Видение пытается принять некую форму. В глубине стекла сквозь белёсую дымку начинают проступать очертания, округляются, сливаются в нечто цельное.

Иногда смотришь в костёр – и кажется, будто в языках пламени проступает лицо: то ухмыляющееся, то сердитое. Оно мелькает, прячется и выныривает снова. Так бывает и с облаками: однажды Эльфи видела в небе, как два белых коня мчатся галопом над серой горной грядой. То была случайность, игра света в облаках, но этот шар – фокус совсем иного рода.

Вот они, безошибочно различимые: сгорбленная фигурка, похожая на обезьяну, ведёт за руку какую-то женщину. Обезьяна – в голове Эльфи всплывает слово «полтер-Обезьяна» – расплывается на отдельные изгибы, и на её месте из глубины шара выплывает лицо матери. Оно вырастает, заполняя собой всё стеклянное пространство. Сегодня утром лицо Мелены невозможно было припомнить – а теперь она возникает из небытия, спокойная, куда более настоящая, чем портрет или мраморная статуя. В ней чувствуется мерцающее биение жизни, внутренней деятельности.

«Скажи что-нибудь, – думает Эльфи. – Позови меня. Посмотри на меня. Я расскажу тебе, что у нас всё в порядке».

И вдруг к ней приходит слово, почти не звучавшее у них дома: «Мамочка. Я здесь».

Но видение Мелены хранит молчание. Это и вправду она? Или злой обман, наваждение? Или всего лишь собственное воспоминание Эльфи, запоздало всплывшее на поверхность, а стеклянный шар лишь служит ему проводником? Образ приближается в замедленном времени, неспешно увеличивается, черты его укрупняются, не теряя чёткости, нарушая привычные законы движения. Эльфи никогда прежде не имела возможности рассмотреть лицо матери так близко – возможно, Мелена сама ей этого не позволяла. В этом лице нет ни красоты, ни суровости, его не искажает ни мука, ни блаженство. Это просто человеческое лицо. Человеческое – но отстранённое, отчуждённое, недосягаемое. Лоб поворачивается в сторону, следом меняется наклон подбородка, нос вытягивается вперёд, а взгляд, наконец, фокусируется – но не на Эльфи.

– Что ты увидела? – переводит Лей по настоянию стекольщика.

– Почти ничего. – Эльфи поворачивается к мужчине. – Эта штука предсказывает будущее? Сколько она стоит? Я её возьму.

Лей переводит вопрос – разговор вслед за этим превращается в череду споров и уступок – и, наконец, отвечает от имени Тааби:

– Может, он и вправду способен предсказывать будущее. Потому что он говорит: однажды у тебя будет такой шар – он видит это в твоих жадных глазах. Но не этот. Уходите, говорит он, и не возвращайтесь. Что мы и сделаем. Вполне вовремя – потому что я уже порасспрашивала его насчёт семьи вашего Черепашьего Сердца. Молодой стеклодув когда-то проходил здесь обучение, давным-давно. Тааби обещал записать всё, что сумеет вспомнить, на обороте заказа, чтобы мы могли передать это твоему отцу. Ох, какой у тебя больной вид, Эльфи. Ты почти порозовела. Обычный человек выглядел бы румяным и здоровым, но тебя как будто тошнит. Ты точно в порядке?

Стеклодув-альбинос и зелёная девочка переглядываются друг с другом. Он мелко перебирает своими белыми червеподобными пальцами – словно отводит злые чары, прогоняя любую беду, какую могла принести на его двор эта странная девчонка. Но слегка улыбается ей – без тени обиды. Она пытается ответить улыбкой, но не может: она ещё не уверена, не обидно ли ей.

Когда Лей и Эльфи, выйдя из Самани, начинают подниматься по песчаному откосу, девочка в последний раз оборачивается назад. Тааби уже вернулся к работе: снял рубаху и помогает вращать одну из больших стеклянных заготовок. На белоснежной коже его спины, наискосок через позвоночник, виден запёкшийся кроваво-бурый шрам. Несчастный случай на работе? Удар кнутом? Метка несчастья – но также знак выжившего. Этот живой след делает его более настоящим. Это простое и сухое наблюдение приносит Эльфи куда большее удовлетворение, нежели все памятные образы из зеркального шара.

По крайней мере, так она говорит самой себе.

Но всё же – как ярко вспыхнул призрак её матери, почти забытой. Он был таким зримым, таким настоящим. Даже если это был всего лишь обман зрения, и его вызвала к жизни не сама Эльфи, а бормочущий наговор деревенского ремесленника. И теперь, когда Лей и Эльфи, вернувшись на холм с кедровой рощей, смотрят оттуда вниз, на Оввельс, ей кажется, что в городе внизу куда меньше жизни, чем в зыбких чудесах зеркального шара. Да и сам этот холм пуст, его пустота ощутима, точно волна холода: здесь не осталось ни следа Карликовых Медведей. Призрак исчезнувшей матери, даже если он был обманом, лишь острее подчёркивает это новое исчезновение.

Ждать больше незачем.

– Я слышала, что ты болтала по всему городу о Карликовых Медведях из лагуны, а потом они исчезли, – говорит Эльфи. – Если это правда – я не понимаю, почему ты так сделала.

Лей сохраняет невозмутимость. Возможно, она не улавливает в голосе Эльфи обвинительные нотки.

– Твой брат сказал, что они столкнули Нессарозу в воду. Я должна была сообщить об этом другим родителям – чтобы они могли защитить своих драгоценных детей.

– При чём тут «другие родители»? Мы тебе не дети. Ты не имела права. И почему ты веришь Панци? Он никчёмный мелкий пакостник. Зачем вообще было ввязываться?

– Не притворяйся дурочкой. Ты знаешь, что для меня это отличная возможность показать твоему отцу: я, воспитавшая троих сыновей, умею заботиться и о девочках – пусть даже увечных и несчастных. Это мой долг перед ним.

– Как хозяйки комнат? Ты готова натравить толпу горожан на безобидных Скийоти только ради того, чтобы доказать что-то своему жильцу?

Лей спокойно взглядывает на Эльфи искоса.

– Ты не так умна, как думаешь. Ты ничего не знаешь о Животных. Ни о том, на что они способны, ни наоборот. И нечего сваливать на меня то, что там случилось с этими Карликовыми Медведями. Я всего лишь осторожно озвучила, что есть поводы для беспокойства. Для блага всей округи.

– Да плевать уже, для чьего блага, – мрачно и обречённо заключает Эльфи. Но уточняет: – Так что же с ними случилось? Их правда прогнала толпа?

– Откуда же мне знать. Я, по крайней мере, ни с какой толпой не бегала.

46

Несколько дней спустя – новое стекло от Тааби уже доставили к Унгеру и установили в овальную раму – Эльфи и няня прибираются после ужина. Лей Лейлаани наконец уговорила Фрекса выйти вместе на вечернюю прогулку. Тот потащил с собой сына – возможно, чтобы предотвратить предложение руки и сердца. До заката остаётся час; солнце катится в болота так стремительно, будто в конце рухнет в них с грохотом. Оставшиеся в съёмных комнатах возятся в кладовой Лей. Эльфи не может мыть тарелки водой, поэтому скоблит их «на сухую». Няня ополаскивает. Нессa слоняется поблизости и жалобно ноет.

– Чего я до сих пор не понимаю, – говорит Эльфи, – так это почему окно разбилось именно во время моей первой беседы с Унгером. Ты уверена, няня, что Панци не улизнул за нами и не запустил камнем в стекло? Это на него похоже. А ты ведь иногда засыпаешь днём, даже не пытайся спорить.

– Панци – большой охотник до всяких безобразий, как и все мальчишки – что нынче, что прежде, – отвечает няня, не подтверждая и не опровергая теорию Эльфи.

– Он ведь швыряет камни в кошек и всё такое. Я однажды видела, как он сбил колибри фрикаделькой. Сшиб насмерть, прямо на лету. – Эльфи смотрит на няню в упор. – Это очень в его духе. Что? Что значит твоя гримаса? Не ты же бросила камень в окно Унгера Биикса.

– Конечно, нет, – обижается няня. – Откуда у меня в руках такая сила?

– А также, – вклинивается Несса, демонстративно поводя плечами, – можешь быть уверена, я тоже его не бросала. Так что меня не вини.

– Я никого не виню, – возражает Эльфи. – Это просто вопрос.

– Ну, – говорит няня, – ответ-то очевиден, и я могу высказаться, если хотите.

Девочки кивают. Няня, вновь погрузив руки в мыльную воду, сообщает через плечо:

– Разумеется, это сделал твой отец, Эльфи. Кто ещё мог запустить камень с такой силой, чтобы там разбилось стекло?

– Нет, – мотает головой Эльфи. – Серьёзно?.. Но зачем?

Няня поворачивается к ним, вытирая мыльную пену о щёку.

– Мужчин я никогда не понимала и понимать не буду. Но у меня есть догадка. Ты говорила, что отец послал тебя в лавку тканей, чтобы начать как-то обосновываться в этом городке. Но он думал, что хозяйка лавки – женщина. Не ожидал, что тебя пригласит внутрь мужчина. И ему совсем не понравилось, что ты осталась со взрослым мужчиной наедине, совсем одна. Думаю, он пожалел о своём решении в тот же миг, но слишком ему было важно, что ты можешь узнать о Черепашьем Сердце. Вот он и разбил стекло – чтобы таким способом всё это прекратить, и ты бы выбралась оттуда целой и невредимой. Так мне представляется.

– Вряд ли так. С чего ему думать, что мне может что-то угрожать. Я же слишком... – Она вскидывает руки, показывая зелёные кисти от запястий до кончиков пальцев. – Ну, посмотрите на меня.

– Да, это ты умеешь, – кисло замечает Несса, – при первой же возможности привлекать внимание к своим рукам. Я уже научилась не принимать это на свой счёт.

Она выдаёт постную натянутую улыбку – в которой, надо признать, есть и оттенок страдания.

– Но почему папа просто не поднялся туда и не забрал меня, если так беспокоился?

– Ох, кто ж его знает, – говорит няня.

– Я знаю, – вдруг заявляет Несса. У неё нет камня, чтобы бросить, нет даже рук, чтобы ударить, но она вновь пускает в ход свою кривую улыбку – колючую, уязвляющую, но как будто немного виноватую. – Ты тоже его пугаешь, Эльфи.

47

Пройдя столь долгий путь, после долгого ожидания наконец-то получив наводку, где найти семью Черепашьего Сердца, брат Фрексиспар Тоуг Тропп отчего-то не может двинуться с места. Как будто священник вовсе не спешит завершать паломничество к личному искуплению, начатое им после рождения Нессы.

Да, своим промедлением он потакает искушению – но кто его осудит? Из его домашних никто и слова не скажет против. Всем вполне удобно пожить здесь ещё какое-то время. При всей своей чопорности и глупости Оввельс, в отличие от прежних их пристанищ, не изобилует джунглями и топями; даже климат здесь чуть суше. А ещё Оввельс наконец становится той благодатной почвой для обращения верующих, которую Фрекс искал все годы служения. Он вырастает в собственных глазах – и, кажется, даже в росте прибавляет дюйм-другой. Он держится прямее. Борода его становится всё гуще и представительнее. Мир как будто подтверждает значимость Фрекса, истинность его призвания, как он сам описывает это Лей Лейлаани. Та лжёт напропалую, будто невероятно им восхищается.

Нельзя сказать, будто комнаты Лей дорого им обходятся. Но семья столько лет довольствовалась объедками, что, когда тарелка для пожертвований, обойдя полный круг, возвращается с парой медяков, Фрекс с радостью оставляет их себе.

Стол дома у Лей Лейлаани тоже улучшается. Няня всё ещё надеется вернуться при жизни в Манникин, но теперь иной раз к воскресному обеду подают жареного перепела под соусом из айвы, а обтрёпанное постельное бельё Лей сменила на новое. Так что жизнь налаживается на глазах. Они обустраиваются.

Эльфи скучает по походам к Унгеру Бииксу. Возможно, торговец тканями тоже по ней скучает. Но их пути редко пересекаются на проторённых тропках и шатких подвесных мостках Оввельса. А может, Унгер намеренно сворачивает с дороги, завидев Эльфи. В любом случае, ей так и не выпадает момента проверить силу собственного порыва – узнать, способна ли она передумать и побежать к нему навстречу с еле сдерживаемой улыбкой, которую на самом деле не нужно прятать.

Она ухаживает за сестрой с тем минимумом участия, какой только может себе позволить. Несса учится жеманничать, и Эльфи её не винит: что ещё есть у сестры, кроме отрепетированной улыбки? Но и подыгрывать ей не собирается. Она кормит Нессу супом с ложки. Панци дразнится, высовывая язык, и прячет ложки подальше. Лей делает вид, что не замечает его выходок, – ведь если отругать мальчишку, ценные постояльцы могут рассердиться, собрать вещи и съехать. Репутация Лей в городке укрепляется благодаря Фрексу, по мере того, как налаживаются дела его миссии. Она уже сделалась довольно влиятельной фигурой. Зачем же портить положение?

Так что воспитывать детей в основном пытается няня. Панци хохочет ей в лицо – смехом невинно-дерзким, в его возрасте ещё простительным, – но если дело заходит слишком далеко, то у няни для него и оплеуха найдётся. Няня по-прежнему остаётся с Нессой, когда Эльфи уходит на службы. Без няни никуда, о чём она громко беззастенчиво напоминает – чаще всего в присутствии Лей.

Фрекса так и не выставили из общинного дома. Ему удалось добиться разрешения на собрания. Его службы приобретают всё большую известность, и от этого оказывается в выигрыше и сам общинный дом – их школу начинают чаще выбирать среди конкурентов. Но школа – это ещё и деловое предприятие, а значит, требует свою долю. За беспокойство.

Эльфи делает то, что велят. Встаёт туда, куда поставят. Поёт, когда скажут, часто с закрытыми глазами: смотреть, как прихожане покачиваются в религиозном экстазе, слишком неловко, будто она их обманывает. Она не поборница веры отца, но и не лицемерит – на самом деле она просто ни в чём не уверена. Но нельзя отрицать, что её участие помогает вселять в других большее чувство... ну, принадлежности, наверное. Чем бы ни было то состояние, куда их таинственно приводит музыка.

Однажды она замечает с краю толпы наследника Парииси: он тоже её слушает. Ах вот что – значит, она недостаточно крепко зажмурилась. Она исправляет промах. Когда допевает последний куплет и усаживается на табуретку, притворяясь, будто внимает проповеди отца, его уже нет. Фрекс настаивает, что ей нужно выглядеть заинтересованной. И за это Эльфи, пусть и нехотя, ощущает некоторую благодарность: он хотя бы не требует истинной веры в учение. Может быть, ему виднее. Ей всего тринадцать, и она даже не представляет, какая философия могла бы быть ей внятна.

Но этот мальчишка Парииси – чего он тут околачивается?

И Эльфи устремляет взгляд в доски пола, стараясь уловить смысл проповедей отца. На него самого она почти не смотрит. Её это слишком смущает – хоть она и не может объяснить, чем именно.

Популярность миссии Фрекса растёт. Собрания приходится начинать всё раньше. Девочки, которые посещают занятия в общинном доме, обходят кругом разросшуюся паству, прежде чем подняться на веранду и разойтись по классам. Эльфи видела так мало детей, кроме собственных брата с сестрой, что эти девочки кажутся ей чуждыми и диковинными, как будто какими-то незавершёнными.

Но ей уже не хватает сил выдерживать благочестивую позу всё время службы, как требует отец. Её одолевает зевота, что выглядит очень крамольно. Она поднимает этот вопрос в разговоре с няней.

– Унгер сказал, что мне нужно образование, – озвучивает она однажды вечером, когда отец с Лей уходят на очередной моцион, на сей раз – бродить по настилам плавучих садов. Подозрительно романтическое место для прогулки. Она надеется, что докучливые комары быстро прогонят их и не дадут хозяйке усугубить ситуацию. – Спроси, пожалуйста, у отца, могу ли я посещать занятия в общинном доме?

– Ах, он теперь «отец»? – качает головой няня. – Не «папа». Совсем уж мы стали как в лучших домах Оза, такие важные, да?

– Полагаю, на людях говорить «отец» уместнее. А сейчас мы с ним больше всего времени проводим на людях. Не уходи от темы. Мне скучно. Раз в общинном доме уже идут занятия, а мы до сих пор тут живём, может, я и сама могла бы туда ходить? Когда девочек отпускают на полуденный перерыв, я бы возвращалась к своим обязанностям.

Няня явно не одобряет её желание, но всё же передаёт просьбу отцу и через несколько дней возвращается с ответом.

– Поразительно, – говорит Эльфи.

– По правде сказать, я тоже несколько удивилась, – признаётся няня. – Но не недооценивай его, Эльфи. Думаю, он понимает: ты для миссии и находка, и обуза. По крайней мере, он считает тебя достаточно смышлёной. В сложившихся обстоятельствах он желает для тебя лучшего. А учиться вместе с другими девочками куда безопаснее, чем шататься по улицам Оввельса с видом скучающим и... доступным. И всё же я слегка задетa. Как будто всё то, чему учу тебя я, неподобающе или недостаточно. Я буквально на волоске от того, чтобы собраться и хлопнуть дверью.

– Но? – перебивает Эльфи. – Я слышу, что есть какая-то оговорка.

– Ну, не бывает же разом всё хорошо или всё дурно, правда? Проблема в том, что в самом доме не хотят тебя видеть ближе, чем теперь. На веранде ещё куда ни шло, но в классе ты будешь сильно отвлекать внимание. Ученицы начнут показывать на тебя пальцем, хихикать – и какие уж тут уроки и задания. Не хмурься – за что их винить? Глупые квадлингские детишки, да и главный наставник общинного дома не лучше. Они придумали решение – можешь либо согласиться с ним, либо отказаться. А отец твой не против, если ты захочешь попробовать.

И няня объясняет суть предложения: учитель поставит табуретку снаружи, у класса девочек младшего возраста. После того как Эльфи исполнит приветственный гимн для верующих, она сможет юркнуть за угол боковой веранды и устроиться под окном – будучи невидимой для тех, кто внутри, спиной к стене, лицом к двору. У неё будет возможность молча слушать уроки. Может, она и вынесет из этого что-нибудь полезное. Когда будет готова, сообщит об этом наставнику, и тот переставит её табуретку к следующему окну, где учатся девочки постарше. Разговаривать Эльфи нельзя, также нельзя заглядывать за подоконник и привлекать к себе внимание. Но слушать позволено. С этого места её можно легко позвать обратно – оживить собрание отца, если народ начнёт зевать. По окончании утренних занятий она вернётся на ту сторону дома, где отец беседует с прихожанами, и споёт заключительный гимн – проникновенно, с видом глубокой убеждённости. После чего они с Фрексом вместе отправятся домой обедать и отдыхать.

– И всё это без меня, – говорит Несса обиженно. – Это несправедливо. Всегда всё достаётся Эльфи.

– Если Эльфи сумеет учиться, не сильно беспокоя всю эту... академию, может, потом и ты пойдёшь по её стопам, – дружелюбно возражает няня. – Уж два запасных табурета у них найдётся, и ты сможешь вслед за сестрой двигаться вокруг здания. Только придётся сидеть прямо и не падать. Меня-то не будет рядом, чтобы тебе помочь, а всякий раз звать Эльфи тебе не позволят. У меня и дома будет полно забот с Панци, это как пить дать, уж такое он горюшко. Но это мы забегаем вперёд. Посмотрим сперва, как там что получится.

48

Что надеть, что надеть. Что надеть на занятия, если тебя не должны там видеть. Что надеть, если приходится сбегать с работы, чтобы послушать урок, а потом бегом возвращаться обратно и занимать своё место.

– Ну выбор у тебя невелик, – говорит няня. – Из своих старых тряпок ты выросла. А мамины наряды по большей части сплавила жадному старому Унгеру Бииксу. Так что придётся носить то платье, в котором ты поёшь, со складками, со вшитыми полосками из платья твоей матери, в котором она сбежала с женихом. Может, для школьницы оно и дерзковато, но ты же помнишь, тебя всё равно никто не увидит. Тут ты хоть соломы на себя намотай да навозом обмажься – никто и не заметит. Я это с любовью говорю.

И вот Эльфи шагает к общинному дому – просто в том, что есть. Может, оно и к лучшему. Новая одежда сулит новые перемены, а к ним она ещё не готова.

Пройдёт несколько дней, прежде чем её разум настроится на нужный лад, сделается более восприимчивым. Она ждёт. Терпеливо ждёт – так сильна в ней странная жажда. Жажда чего? Чего-то. (Чего угодно.)

Со временем, пока Эльфи слушает уроки – то есть пытается понять, о чём идёт речь в классе, не видя жестов учителя и схем, которые он показывает, – она узнаёт о себе кое-что новое. Вернее, две новые вещи.

Первое открытие она делает благодаря учителю, который высовывается к ней из окна – явно от любопытства. Это неряшливого вида мужчина с повязкой на глазу. Он поворачивается к ней зрячим глазом, чтобы получше её рассмотреть, задаёт ей несколько вопросов и, выслушав ответы, резюмирует:

– Быстро схватываешь, значит. Завтра с утра передвинь свой табурет к следующему окну. Почти всё, чему я учу, ты уже усвоила. Я предупрежу следующего учителя, чтобы он ждал твоего появления.

И вот что из этого следует: Эльфи способна учиться. Свои первоначальные навыки чтения и счёта, и то довольно ограниченные, она приобрела скорее случайно, на практике, нежели осознанным усилием. Но теперь, просто слушая, она вдруг понимает, что видит яснее. Она может писать, представляя буквы у себя в голове, равно как и читать. Может складывать числа в уме и находить новые ответы. Это словно какой-то фокус. Она может заставить ответ появиться – но для этого не нужно перебирать догадки, лишь быстро перестраивать конструкцию недавно усвоенных знаний.

Она продвигается дальше вдоль «окон познания», слушая уроки, даже не заглядывая внутрь (если не считать взгляда украдкой, когда она приходит с утра, – и ещё одного перед уходом). Там, внутри, сидят девочки – чуждые, загадочные, другие. Далёкие, непостижимые.

Второе открытие, не менее важное: знание приходит к ней независимо от того, как она выглядит. Для знания это неважно. И возводя у себя в голове шаткие строительные леса новых познаний и умений, Эльфи замечает, что при этом избавляется от свойства – или потребности – постоянно изнывать от неуютного чувства собственной недостаточности, неправильности. Да, ей бывает тяжело разобрать по буквам сложное слово, припомнить смутные события из прошлого Страны Оз, которые называют историей, произвести вычисления в уме без помощи грифельной доски и мела. Это требует труда. Но всё это делает именно она сама, Эльфи, – а не зелёная уродина, ненормальная дочка проповедника.

Ответ рождается в ней сам, несмотря ни на что.

Так учёба становится для неё праздником отрешения от самой себя – хотя она ещё с трудом представляет, что такое праздник или выходной. Лучше сна: ведь во сне она иногда снова встречает саму себя – и её настигает ещё более мучительный стыд, злость и одиночество, чем наяву. Но во время учёбы она выходит из себя в другой мир, мир смысла.

Также: впервые она отчётливо видит мир, существующий вне её, вопреки ей. И будет существовать вечно, даже если она, Эльфи, наступит на ядовитого болотного тарантула и умрёт в ту же минуту. У действительности есть некое собственное устройство, причины и следствия. А вместе устройство, причины и следствия тоже образуют какое-то новое понятие: смысл? Эльфи не уверена. Но всё же учёба выводит её за пределы самой себя, кружит голову, выбивает почву из-под ног. Заставляет рваться к новым и новым возможностям.

Через несколько месяцев, когда Эльфи добирается до четвёртого окна познания, Несса начинает ныть, что и ей пора начать учиться. Эльфи вовсе не горит желанием делиться со своей сестрой этим новым чувством освобождения. Но если и Нессу допустят к учёбе, то хотя бы посадят вне поля зрения сестры – поскольку Эльфи уже миновала угол здания. Скорее всего, она будет сидеть на первой веранде, расположенной под прямым углом ко второй. (О, прямой угол, девяносто градусов! Подумать только, раньше Эльфи вовсе ничего не знала о градусах – а ведь всё это время они тихо и тайно держали столешницы! Удерживали их на весу наперекор гравитации, этой докучливой жадной попрошайке.)

Эльфи изо всех сил старается не допустить этого. Уверяет, что Нессу нельзя отпускать на учёбу одну – а у няни нет возможности проводить все дни вместе с ней в школе. А сама Эльфи так далеко продвинулась вперёд, что тоже никак не сможет вернуться обратно в «детский сад», к первым окнам.

Няня склонна согласиться – по крайней мере, у неё совершенно нет желания часами сидеть на веранде, слушая уроки, которых она не понимала ещё в возрасте Нессы, а теперь не поймёт и подавно. Смотрите-ка, наш Панци с каждым днём становится всё более непослушным! Няне и без того довольно хлопот с тем, чтобы держать его в узде. Панци, здоровый, крепкий, с обычным цветом кожи, болтается с мальчишками своего возраста из Оввельса, ещё слишком маленькими, чтобы отправиться вылавливать зеленной жемчуг. Но о нём уже поговаривают, будто он дурно влияет на других. К ним приходят чужие родители и советуют держать его построже. Нет, это немыслимо – сейчас няня никак не может оставить свои обязанности. Панци необходимо воспитывать, а Фрекс занят на службе. Нет, няне очень жаль, но с образованием Нессы придётся подождать.

– Какая жалость! – с облегчением вздыхает Эльфи.

Но тут в помощницы Нессы неожиданно вызывается Лей – она готова поддерживать девочку, когда та поднимается по ступенькам, поить её водой, даже помогать ей с личной гигиеной.

– Ты нам не родня! – гневно вскидывается Эльфи. – Отец, ну правда же!

Фрекс поднимает голову от стола – он пишет заметки к завтрашним мероприятиям: проповедь, богослужение, сбор пожертвований. Мягко возражает:

– А почему нет? Это может пойти Нессе на пользу.

– Мама бы ни за что этого не позволила. Она пришла бы в ужас.

– Ты зря так думаешь о матери, – неожиданно строго произносит Фрекс. – Мелена получила лучшее образование, чем я. Во многом я полагался на неё, когда мне удавалось добиться её внимания. Твой ум тоже идёт от рода Троппов. Если тебе самой нравится этот эксперимент с учёбой – ты должна быть благодарна именно ей.

Таким образом Несса тоже начинает ходить учиться в общинный дом. Она продвигается вперёд не так быстро, как Эльфи, – и ту это втайне радует. Но тем не менее она не недотёпа.

Однажды Несса спрашивает сестру:

– Как думаешь, наша мать была женщиной... лёгкого поведения?

– Я не знаю, что это значит.

– Потаскухой, – выплёвывает Несса и тут же поджимает губы, исторгнувшие злобное слово: как будто пытается восстановить благопристойность.

– Этого слова я тоже не знаю и не хочу знать.

Тем временем Лей всё плотнее вплетается в ткань жизни их семьи. Это замечают все, кроме Фрекса. Но он так же не замечает ни нянины катушки ниток на полу, ни дерзкие выходки маленького Панци.

49

Как-то утром с няней случается припадок ипохондрии, и Эльфи приходится помогать Нессе одеваться на уроки. Шаря в маленьком сизалевом мешочке с личными вещами сестры в поисках щётки, чтобы расчесать Нессе волосы, Эльфи замечает на самом дне что-то блестящее и извлекает предмет наружу.

– Откуда это у тебя? – требовательно спрашивает она, показывая сестре кольцо из тусклой латуни.

– Это мамино, – отвечает Несса. – Обручальное, наверное.

– Но как оно попало к тебе?

– Точно не помню. Вроде бы няня говорила, что мама сняла его в ночь, когда рожала Панци. Да, точно, я уверена. Я сама видела. У неё опухли пальцы, и кольцо стало жать.

– Зачем ты его хранишь?

– Не смотри на меня так, словно я гиена на пиршестве. Храню – потому что хочу хранить.

– Это не ответ, – вскипает Эльфи, сама не понимая, отчего это так её злит. – Почему оно досталось именно тебе? У тебя же даже пальцев нет, чтобы его носить.

– Может, именно поэтому оно и должно быть у меня, – резко отзывается Несса, но тут же смягчается. – В тот момент, когда у няни наконец получилось снять это кольцо, я заметила след, который остался у мамы на пальце.

– Ну и? Что за след?

– Эльфи, – проникновенно говорит Несса, – у неё на пальце отпечаталась зелёная полоска. От латуни кожа стала зелёной. Мне кажется, это сближает меня с тобой.

– Ты врёшь как дышишь, – ворчит Эльфи. Но это её обычный ответ, на деле она сама не знает, верить или нет. – Всё ещё надеешься, что у тебя вырастут руки?

– Если вырастут и если на них появятся пальцы, то часть меня тоже сможет стать зелёной. Тогда мы сделаемся ближе как сёстры.

– Хм, – теряется Эльфи. – Сильно сомневаюсь, – наконец заключает она. Затем: – И всё же как кольцо оказалось у тебя, а не у няни?

– А как ты думаешь? – холодно парирует Несса, не пытаясь больше изображать сестринскую близость. – Я его заколдовала. Ты же сама меня учила колдовать, разве забыла? – Её лицо – точно мигающая фальшивая гирлянда из лжи и уловок. – А теперь положи его обратно, не то уже я примусь за дело и устрою тебе такие неприятности, что ты здорово пожалеешь.

Эльфи подчиняется и дрожащей рукой опускает мамино кольцо обратно в темноту мешочка.

50

Эльфи переводят на следующую ступень. Пятую – за столько же месяцев. Теперь она, словно комета, скользит по орбите звёздного скопления девочек, близких ей по возрасту. В этом классе нет окон, только двойные двери, в которые входят и выходят ученицы. Поэтому Эльфи подходит к двери не сразу: ждёт, пока остальные рассядутся по местам. Если появляться и уходить по собственному расписанию, то можно меньше стыдиться, что её нарочно избегают взглядом.

Изучать этих девочек – это отдельный пласт образования вне утверждённой учебной программы. Их лукавый смех, непонятные шуточки, тайные союзы и обиды, периодическое нежелание работать на уроках. Эльфи становится невольной слушательницей их загадочных взаимодействий. Это завораживает её не меньше, чем сам предмет, хотя в основном ей всё-таки хочется, чтобы ученицы угомонились и дали учителю вести занятие. Жизнь в обществе утомительна.

Однажды, подойдя к своему месту у дверей, Эльфи с удивлением обнаруживает на полу у табурета маленький ротанговый поднос. В первый обжигающе-радостный миг ей мерещится, что кто-то оставил ей подарок: угощение или какой-нибудь учебный инструмент, которым ей раньше не давали пользоваться. Но, присмотревшись к подносу внимательнее и расслышав язвительные замечания девочек в классе, она понимает – вовсе нет.

Это фарфоровый чайный сервиз. Эльфи редко доводилось видеть фарфор. В их глуши пищу ели сырой или готовили в чугунных котлах и подавали в деревянных мисках. Ложки были из бальзового дерева, а вместо вилок – бамбуковые палочки. А это определённо предмет гордости – весь этот ансамбль предметов на подносе.

По косвенным признакам Эльфи примерно собирает общую картину. Какая-то девочка получила это заморское сокровище в подарок на день рождения и принесла в школу, чтобы похвастаться. Но учительница посчитала, что эта вещь слишком отвлекает остальных, и выставила сервиз за дверь до конца урока.

Круглый чайник с завитым рыбьим хвостом вместо ручки – если пальцем провести по чешуе, можно ощупью посчитать пластинки. Эльфи так и делает. Чайник сияет водянисто-серо-голубым цветом с более тёмными насыщенно-розовыми прожилками – словно намёк на скользящие в глубине тени рыб. К нему прилагаются четыре крошечные чашечки невероятно изысканного вида. Каждая – в оплётке из витой проволоки, нити которой заворачиваются по бокам в листовидные плавники. Все чашки разного цвета: одна корундово-красная, вторая пурпурно-коричневая, третья – тягучего желчного оттенка жёлтого, а последняя – нежно-зелёная, как утренний свет сквозь туманную дымку джунглей. По ободкам чашек вьётся тонкий золотой узор. Яркие краски под слоем глазури так сияют, будто чашечки только что ополоснули и выставили сушиться на солнце.

– Где ты это раздобыла? – изумляется няня вечером, когда обнаруживает это сокровище дома под наброшенным шарфом.

– Подруга дала. В подарок. Подруги же дарят подарки, – отвечает Эльфи.

– У тебя нет подруг, – говорит Несса. – Откуда тебе знать, что они делают.

– Подруги устраивают чаепития. Играют в них. Вот с такими сервизами. Мы тоже могли бы.

– Я твоя сестра, а не подруга. – Несса жадно косится на драгоценный набор. – Но... допустим, я могу притвориться подругой. Раз уж мы играем.

Ни одна из них не умеет толком играть и притворяться. Но они слышали об этом от няни – в её историях о бурной юности Мелены та настолько усердно притворялась распутницей, что иной раз забывалась и действительно так себя вела. Не зная, кто такие эти «распутницы», девочки воображали, что речь идёт о каких-то разбойниках. Но спрашивать не решались, поскольку в такие минуты отец мрачнел и тяжёлым взглядом призывал свернуть тему.

После ужина – бульона из рыбьих костей, – когда домашние моют и вытирают посуду, Лей и Фрекс уходят гулять в сумерках, обмениваясь какими-то тягучими, никому не нужными словами. Няня усаживает Панци разбирать азбуку, а Эльфи расставляет всё необходимое для чаепития прямо на полу, на сложенном полотенце. Как на пикнике. Полотенце куда лучше подходит по форме (квадрат!), чем продолговатый (даже слегка параболический!) обеденный стол: на нём сервиз меньше теряется. Четыре чашечки в проволочных оплётках расставлены по углам, вместо тарелок Эльфи использует блюдца.

– А какая у нас воображаемая еда? – спрашивает Несса.

– Болотные сливы? Сладкие, с медовым соусом? Или сырные темпто?

– А ещё два места для кого? Для меня и для няни? – вклинивается Панци.

– Мы ждём двух друзей, – отвечает Эльфи. – Делай своё задание.

– Ох кто это у нас Ваше Снобейшество, – фыркает няня. – Панци, ну как ты так ухитряешься? Гляди: эта буква у тебя и задом наперёд, и вверх ногами.

– У тебя нет друзей, даже выдуманных, – говорит Панци.

– Может, заглянут Карликовые Медведи. Никогда не знаешь.

– Да они все сдохли, – зевает Панци.

Эльфи бросает на него злобный взгляд.

– Что? – Он тут же изображает невинность. – Я просто повторил то, что говорят другие мальчишки.

Неожиданно быстро возвращаются Фрекс и Лей. У Лей вид самодовольный, у Фрекса – раздосадованный.

– А давайте я заварю в чайничке настоящий чай, – бодро предлагает Лей и спешит на кухню.

В некоторых вопросах Эльфи уже слывёт вспыльчивой, и хотя замечание Панци про Скийоти, скорее всего, шутка, она довольно рискованная. Лей, даже не зная, о чём шла речь, чует неладное и предпочитает поскорее выйти из комнаты.

Как и няня: она уводит Панци на улицу доделывать урок. По пути Панци норовит пнуть чайник, но Эльфи, ловко ухватив брата за лодыжку, практически опрокидывает его на пол. Он успешно вырывается, но снаружи поднимает вой – довольно неподходящее сопровождение для чаепития. Сёстры изо всех сил делают вид, что ничего не слышат.

– Странная нынче погода, – говорит Несса. – Послушай, как завывает ветер.

– Я люблю хороший сильный ветер, – отзывается Эльфи, столь же беспомощная в области светской болтовни, сколь и сестра. И добавляет: – Он будто бы даже помогает укрепить позвоночник.

– Да, неужели? – отзывается Несса. На этом их запал к общению угасает.

Лей возвращается с мятным чаем в жестяном ковшике, аккуратно переливает его в чайник и выжидающе замирает, словно надеясь, что её пригласят к столу. Но сёстры Тропп этого не делают, так что хозяйка уходит к себе в комнату и хлопает дверью. Отец снова глубокомысленно бормочет что-то себе под нос. В доме царит разлад и уныние.

– Ну что ж, – говорит Эльфи, пытаясь сообразить, что нужно делать. – Пожалуй, я разолью чай. Ты ведь хочешь чаю?

– Ну, это же чаепитие. А что у нас на тарелках?

– Лимонные темпто. Или сырные.

– Воображаемые, – уточняет Несса.

– Других нет.

– Тогда я возьму два сырных темпто.

– Увы, сырные я уже съела. Остались только лимонные. М-м, какой вкусный чай.

Чай и правда вкусный: крепкий, пряный; Лей расщедрилась и добавила туда немного имбирного корня. Хитроумное металлическое плетение вокруг чашки позволяет Эльфи поднимать её обеими руками и ставить обратно, не обжигая пальцы. У неё зелёная чашка, у Нессы – жёлтая.

– Это самый лучший чай в мире. Ты согласна? – осведомляется Эльфи будничным тоном констатации очевидного.

Несса смотрит на свою чашку тяжёлым взглядом.

– Ты же знаешь, я не могу её взять, – наконец говорит она, нарушая атмосферу игры.

– Это же притворное чаепитие с воображаемыми лимонными темпто. Так притворись, – отвечает Эльфи, сделав ещё глоток. – Ох, какая вкуснотища, обожаю!..

– Эльфи...

– Почему ты не поднимешь чашку к губам заклятием? – Настрой Эльфи делается более пугающим. – Ты ведь знаешь, у тебя есть какая-то особая сила. Как будто восполняющая то, чего у тебя нет, – так мне кажется. Ну или притворись, что эта колдовская сила у тебя есть. Посмотрим, что получится. Давай. Слабо?

– Я могу играть в другие игры, но в эту не стану. Начнём с того, что папа такое не одобряет. Он говорит, что обычно колдовство – это просто трюки, фокусы для простаков, но там, где оно всё-таки существует, оно опасно. Оно противоречит законам Безымянного Бога. Я не буду этого делать.

Они глядят друг на друга поверх замызганного полотенца. Маленькие девочки, устроившие своё первое игровое чаепитие, – но они растут, взрослеют, даже в эту самую минуту. Обе чувствуют это, но не могут решиться об этом заговорить. Пьянящий дух опасности: даже общее занятие не примиряет противоположности. Слишком многое поставлено на карту на этом маленьком чаепитии.

– Ох, ну ладно, – говорит Эльфи. Она берёт чашку сестры и вливает Нессе в рот щедрую порцию чая, в надежде, что горячая жидкость обожжёт ей язык. Хоть чуть-чуть.

А утром они обнаруживают, что некий злобный дух забрался на высокую полку, куда для безопасности убрали сервиз, и сбросил вниз, на пол, все предметы: четыре блюдца, четыре чашки, четыре металлических держателя, чайник и крышку. Фарфор разлетелся на цветные осколки. Металлические держатели погнулись, но остались целы. Но держать им всё равно больше нечего.

Как только по округе расходится слух о том, как чужой чайный сервиз позаимствовали без разрешения, а потом разбили, их находит семья той избалованной девчонки и требует возмещения ущерба. Эльфи лишают права слушать занятия в школе. От Фрекса требуют выложить кругленькую сумму за новый сервиз. Та драгоценная игрушка приехала аж из Изумрудного города и стоила месячного жалованья. Нессе разрешают остаться в школе, ведь ясно, что она никоим образом не могла тайно унести такую редкость: фарфоровый сервиз в цветах зависти, злобы, отчаяния и ярости, окаймлённых золотом.

– Это не я! – заявляет Панци, а затем предполагает, с невинностью слишком наигранной, чтобы быть хоть сколько-то убедительной: – Может, это Карликовые Медведи приходили мстить. А? Как думаешь?

– Так ты же вроде говорил, что они все сдохли, – отзывается Эльфи насмешливо, но голос её опасно понижается.

– Я ходил на холм искать их и, клянусь, слышал, как они рычат где-то в кустах, но они не вылезли. Так что, может, они и померли, а может, и нет.

– Никуда ты не ходил. Тебе пять лет, тебя даже в отхожее место одного не пускают.

– Я ходил с большими мальчишками, которые хотели... хотели их найти. Няня ведь засыпает каждое утро, когда ты уходишь на службу, так что ты ничегошеньки не знаешь.

Эльфи слишком подавлена, чтобы его побить. Она даже не может заставить себя сохранить осколки чайного сервиза. Всё сломалось, всё. Она погружается в тоскливое молчание, перебирая в памяти усвоенные до этого времени школьные уроки и гадая, почему же они не помогли ей устоять перед соблазном и не трогать вычурную игрушку. И заодно думает о том, как быть дальше.

Наиболее соблазнительно полностью переложить вину на ту плаксивую девочку, хозяйку сервиза. Зачем только эта изнеженная куколка притащила в школу свои дурацкие чашки? Это она, дура, во всём виновата. Но всё же.

Выманить Скийоти из укрытия, если они и правда там, могло бы хоть немного ей помочь. Ей так кажется.

Хотя ходить в школу Эльфи запрещено, никто не освобождал её от обязанностей певчей на утренних собраниях. Общинный дом по-прежнему берёт плату с миссии Фрекса, и Эльфи нужна ему, чтобы привлекать прихожан. Она заперта в рамки этой рутины, но изгнана из мира учёбы – уроки идут совсем рядом, но без неё. Её пение становится громче, но настроение ухудшается всё больше и больше.

Её обида сводится примерно к следующему: «Нам никогда не дарили игрушек. Как мы могли научиться быть сёстрами, если нам было не с чем вместе играть?» Возможно, это заключение иррационально, но, когда тебе очень больно, трудно делать рациональные выводы.

51

Но тот, кто тянется к свету разума, иногда находит выход. Пока не признавая, что лишилась чего-то очень важного в своей жизни – разве что в мире фарфоровых чайных сервизов, – Эльфи медленно движется к тому, чтобы обрести необходимое другим путём.

Однажды днём, несколько недель спустя, Эльфи предупреждает отца, что уйдёт с богослужения после первого гимна. Фрексу придётся заканчивать выступление без музыки. Он спрашивает почему. Эльфи строит неопределённую гримасу в духе «женские недомогания, которые обычно не обсуждают с папой». Он понимает намёк, похлопывает её по руке – и на этом разговор заканчивается.

Заканчивается песня, созывающая на собрание, и прихожане плюхаются на землю, готовые слушать проповедь – мягкие, увещевающие наказы удивительно радуют этот мирный народ. Эльфи тихонько крадётся прочь, намереваясь обойти общинный дом вокруг, чтобы паства не заметила её ухода. Ей приходится миновать классы, где занимаются младшие девочки. Перед одним из окон сидит Нессароза: слушает урок с пугающе напряжённым выражением лица. Лей с видом смертельной скуки маячит чуть в стороне: мастерит какую-то сложную поделку из тростника. Эльфи не обращает внимания на них обеих и начинает напевать себе под нос, чтобы заглушить голоса учителей, льющиеся из открытых окон и дверных проёмов.

У Эльфи нет склонности к анализу человеческого поведения, её это не слишком интересует. Куда больше её занимают Животные и то, что они знают, а она – нет и знать не может. Ей редко приходит в голову, что о природе её сестры или брата можно задать те же самые вопросы. Несса и Панци – всего лишь наросты на ткани её жизни, дополнения, настолько привычные, что она их почти не различает. И всё же, поднимаясь по склону к кедровой роще, Эльфи едва ли не впервые задумывается: каков он на самом деле, этот маленький вертлявый Панци? И способен ли он сам различать – врёт он или нет? Может, никто не способен. Может, и она сама – тоже.

Дальше её рассуждения не идут, но вот она уже в третий раз карабкается на холм – в надежде, что Панци, с умыслом или без, сказал правду и Карликовые Медведи всё ещё прячутся где-то поблизости. Может, она ведёт себя слишком назойливо, суёт нос не в своё дело и лишь досаждает беглецам? Может, из-за этого они предпочли исчезнуть? Или просто сбежали – когда местные мальчишки начали дразнить их, а мужчины – угрожать. Или их в самом деле уже убили. Возможно, она так и не узнает. (Она и не узнает.)

Однако в кедровой роще, недалеко от того места, где состоялась последняя дорогая её сердцу встреча с Лолло-лолло и Нери-нери, она находит не Скийоти, а мальчишку Парииси – того самого, с зеленной жемчужиной в ухе. Он сидит на чём-то вроде одеяла, на земле перед ним лежит раскрытая книга. Приближение Эльфи он услышал ещё прежде, чем она его заметила. Теперь он смотрит на неё в упор – взгляд у него открытый, насмешливый и боевой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, уперев руки в бока, словно это её холм.

– Вероятно, жду тебя, хотя вовсе этого не задумывал.

– Я Эльфи.

– Я знаю, кто ты. Я сбежал сюда, чтобы спокойно почитать. А ты зачем мне мешаешь?

– Я сказала: «Я Эльфи». Ты же должен назвать в ответ своё имя? По-моему, обычно так и происходит.

Он смеётся.

– Если делать всё как положено. Не думал, что ты так умеешь. Ну ладно. Я – Парииси Тоор. И всё-таки зачем ты забралась так далеко от своего священного поста?

Она не удостаивает его ответом. Она не желает делиться своими опасениями насчёт Карликовых Медведей и уж тем более намекать этому подозрительному парнишке, что, возможно, они затаились где-то поблизости. Она их не выдаст. Даже если случай, распоряжающийся судьбой, нечаянно привёл сюда этого чудака.

– Что ты читаешь? – спрашивает она, чтобы сменить тему.

– Полемику о классе и статусе, если тебе так интересно.

– Ну, у меня нет никакого класса и статуса, так что сказать мне об этом нечего. А что такое полемика?

– Спор на повышенных тонах, из которого можно извлечь пару стоящих мыслей, если сумеешь пробиться сквозь бушующие страсти.

Ей бы хотелось, чтобы он убрался отсюда, тогда можно было бы встать и покричать в листву, позвать Медведей.

– А у Животных класс и статус есть? – спрашивает она против воли.

– Извини, но я вообще-то тут читаю. Молча. Я никого не приглашал к обсуждению.

– Жаль. – Из некого смутного желания напакостить, сама не до конца понимая почему, она опускается на землю. Не на его одеяло, но достаточно близко. – Но раз уж ты здесь. Я тебя замечала время от времени – ты слоняешься где-то в задних рядах нашего собрания. Ты хочешь обратиться в веру?

– Нет. Не хочу. Да мне и не позволят. Дядя об этом и слышать не хочет. Это тоже вопрос класса и статуса. Он член городского совета, Парииси Менгаал.

– Подумаешь! Вот мой отец – священник. Но если тебя не тянет к унионизму, чего же ты всё время приходишь?

– Мне нравится, как ты поёшь. – Он говорит это прямо ей в глаза, открыто и смело; она чуть не вздрагивает от этой грубой честности. С ходу придумать остроумный ответ не получается. Возможно, ему становится немного её жаль, но он продолжает: – Раньше ты пела чаще, но потом стала куда-то исчезать на большую часть утра.

– Я, э-э, слушала всякие уроки. Пока всё не развалилось.

– Ты по ним скучаешь. По глазам видно.

– Ты меня что, изучаешь? Это как-то жутковато, ты в курсе?

Он пожимает плечами.

– Да мне как раз это понятно. Поэтому я сам тут и читаю про классы и статусы, а не таскаюсь за дядей по делам совета – это же скукотища.

Он примерно её возраста или чуть старше. Трудно сказать. Он знает то, чего не знает она, и нисколько с ней не тушуется. Возможно, таким непринуждённым и открытым он может быть, только сбежав из своей среды. Из пространства классов и статусов. Он закуривает сигарету.

Эльфи вдруг приходит в голову сравнение с её отцом: он всю жизнь ведёт службу в сырой глухомани и потому в чём-то ограничен меньше, чем настоятель какого-нибудь сельского прихода в Манникине. Видимо, так бывает с людьми, которые находятся на своём особом месте, отдельно от других. Но для самой Эльфи это принципиально новый путь познания: сопоставление опыта одного человека с опытом другого. У неё голова идёт кругом.

– Расскажи мне что-нибудь о том, что ты читаешь – и что ты сам об этом думаешь.

Они проводят в тени кедров почти всё утро. К тому времени, как Эльфи поднимается на ноги, надежда выманить Скийоти из укрытия уже оставлена. Её мысли переключаются на соглашение, которое наскоро сложилось у них с этим чересчур взрослым юнцом.

Некий неловкий предварительный договор, в котором ни одна сторона не разбирает, кто сколько платит и что получает. И даже зачем всё это нужно. Кроме того, что обсудить всё как следует – очевидно, первый этап этой затеи, и с ним успешно справляются оба.

Если Эльфи сумеет отстоять для себя несколько часов личного времени – между началом утреннего собрания и его завершением, – то они вдвоём смогут встречаться для занятий здесь, в кедровой роще, с видом на лагуну и плавучие сады, на холме, с противоположной стороны которого расположены рисовые террасы, а внизу – головоломка бревенчатых построек Оввельса. Если кто-то из них не сможет прийти, другой не обидится и не расстроится. Это единственное условие. А там будет видно.

И что-то вправду становится видно – хотя они сами не могут точно определить что. На протяжении одного-двух сезонов (хотя в этом болотном краю смена сезонов из месяца в месяц едва различима) Эльфи Тропп и Парииси Тоор тайно встречаются здесь вдвоём. Они изучают всё понемногу – чему он может её научить и что она способна усвоить. У себя дома он порой занимается с учителем. У него ясный ум, и объясняет он толково. Эльфи жадно впитывает знания.

Она почти не воспринимает его как человека – скорее как безотказный источник воды. Изначально она принуждает его помогать ей, и он поддаётся, поскольку стыдится своего прежнего назойливого любопытства, влечения к ней. Но очень скоро всё это сходит на нет. Она почти не замечает облик своего собеседника, что он – существо мужского пола, юноша на пороге взросления. Он просто полезен для неё, вот и всё.

И лишь гораздо позже, вспоминая это время (а такие размышления случаются с ней не часто, у неё нет времени на размышления), Эльфаба задумается: а зачем вообще Парииси Тоор помогал ей? В первые их случайные встречи у Унгера Биикса он всё время насмехался над ней, как будто даже с отвращением. Правда, порой любопытство способно пересилить отвращение, может быть, фокус в этом. Также ни в тот момент, ни потом, оглядываясь назад, она не замечает никакого проблеска романтического интереса. Но чем там можно было соблазниться. Девическим очарованием? Ха, ещё чего. Кем она была в то время – просто пустышкой, бунтаркой-недоучкой, если в принципе можно утверждать, что она изначально чему-то училась. Жадно хватающей всякую крупицу знания, какое Тоор готов был ей передать.

Но с годами Эльфаба приходит к более взрослому пониманию смертности – особенно после того, как умирает Нессароза. И понимает: по закону возрастающей вероятности с каждым прожитым днём смерть становится всё более неизбежной. Чем меньше дней остаётся, тем важнее прожить их с пользой. Сделай что-нибудь, прежде чем бесследно исчезнешь сам. Если видишь невежество – уничтожь невежество, пусть разлетится на части.

И вот, наконец, она собирает воедино то немногое, что знает об этом мальчишке (в конце концов, он ведь ненамного старше её) – о Парииси Тооре. Сам по себе он никогда её не интересовал. Она жаждет одних лишь знаний, словно волчонок без матери, который тянется к молоку, оставленному чужаком, но сам никогда не станет ручным. Когда умираешь от жажды – влечёт молоко, а не рука, что его наливает.

В отличие от сверстников, Парииси Тоор освобождён от работы ныряльщика за зеленным жемчугом. И не только потому, что стоит на ступеньку выше на общественной лестнице – из-за своих родичей у власти (хотя это, конечно, тоже способствует). Дело в другом: он страдает какой-то болезнью лёгких. Врач в Оввельсе не слышит дыхания в его левом лёгком, а в правом – еле-еле. Все сходятся во мнении, что жить Тоору осталось недолго. Нырять ему не суждено, потому что он не может набрать в грудь достаточно воздуха. Ему позволено больше, чем другим, поскольку конец его жизни ближе, чем у некоторых людей вдвое старше него, и это ему прекрасно известно.

Следовательно, заключает Эльфаба, позднее сопоставив все обстоятельства, – когда Тоор встречался с ней в кедровой роще и щедро делился благами своего образования, это вовсе не было щенячьей влюблённостью или неловкой попыткой соблазнения. Да и воспитание в знатной семье не позволило бы ему открыто проявлять влечение или привязанность – хотя вряд ли, по мнению Эльфабы, он испытывал к ней что-то, кроме отвращения. Нет, Парииси Тоор хотел научить её хоть чему-то, чтобы от его краткой жизни что-нибудь осталось в мире – когда ему придёт пора покинуть этот мир.

В то время Эльфи почти не смотрела на него. Может быть, стеснялась, может быть, между ними всё-таки порой проскальзывали некоторые признаки расположения. Позже уже и не разберёшь. Как он выглядел? Она почти ничего не сможет вспомнить. Рысь, которую она видела однажды мельком в мангровых болотах, запечатлелась в её памяти куда более подробно, чем этот мальчишка-подросток. Какие у него были волосы: буйные и курчавые – или жидкие и прямые? Был ли он худее обычного мальчика-квадлинга? В Оввельсе и так почти не было его ровесников – не с кем было сравнивать. Он казался немного нескладным, неуклюжим: словно все мышцы его торса были постоянно зажаты; поворачивался он всем корпусом, а не плечами. Вот и всё, что Эльфи удалось заметить.

Унґер научил Эльфи фокусировать внимание – при помощи ножниц, линейки и точного языка чисел, описывающего мир куда более чётко, чем догматы её отца. Учителя в школе помогли достроить фундамент, научили правильно пользоваться этим языком, чтобы рассеять туман невежества, снабдили названиями математические понятия. Сформировали первичную структуру.

Но у Парииси Тоора был совершенно другой подход. Даже в своём юном возрасте он на удивление хорошо сумел объяснить Эльфи, что означает «иметь позицию». А именно, что от того, как ты изначально думаешь о вещи, зависит то, что ты сможешь о ней узнать.

Один раз они заговорили о Карликовых Медведях. Тоор уловил, что Эльфи так интересен мир Животных, поскольку он всю жизнь был практически у неё перед глазами, но в то же время полностью скрыт от неё. И как-то спокойной упомянул, что, невзирая на слухи, будто Карликовые Медведи столкнули Нессу в воду, чтобы утопить, в первую очередь местные преследовали Скийоти за разграбление плавучих садов. Тех самых, что считались частной собственностью – или, по крайней мере, таковыми их считали люди, которые построили эту конструкцию и возделывали урожай.

Одни только слухи. Тогда, возможно, Скийоти в безопасности. Сначала Эльфи настороженно замолкает, ожидая выводов из рассказа Тоора, но как только в обсуждении открыто звучит, что Животных могли убить, она оставляет эту тему навсегда. Одна эта мысль невыносима. Скийоти были здесь – и куда-то делись. Она смиряется с этим, но чувство утраты задержится с ней на всю юность, а то и дольше. Хотя острое любопытство, желание разобраться в различиях между поведением Животного и человека – их характерами, истинной сущностью одного и другого, уже пробудилось в ней и не покинет её никогда.

В тот момент она не замечает, принимает ли сам Тоор близко к сердцу предположение о преследовании Животных. Она видит лишь одно: он стремится показать ей, что её позиция – жадное любопытство к Карликовым Медведям – позволила ей узнать о них больше, чем кому-либо в Оввельсе. «Класс и статус!» – возможно, он сам уже жалеет, что в самом начале неосторожно высказал эти слова. Они могли бы уже сделаться шуткой, будь Эльфи способна на что-то столь непринуждённое, как шутливая перебранка.

Но в ту пору всё это воспринималось куда менее отчётливо, нежели становится ясно постфактум, по итогам. Благодаря непринуждённой манере Тоора вести диалог она усвоила куда больше, чем ей казалось. И лишь много лет спустя, уже после его смерти и после того, как сама она покинула Оввельс, Эльфаба сумеет по достоинству оценить его приёмы и почувствовать благодарность за его вклад в её образование.

52

Возможно, из-за изгнания Эльфи из общинного дома Несса начинает считать себя более достойной особой, чем её старшая сестра. Ах, эта Эльфи, жалкая воровка, похитительница чайного сервиза – так загадочно уничтоженного чьей-то злой волей. Сплошной стыд. Младшая, бледная и укоризненная, поджимает губы с пугающе взрослым видом – похожее выражение часто мелькает на лице хозяйки. Когда речь заходит о позоре Эльфи, Несса не произносит ни слова, но её отношение к этому вопросу не вызывает сомнений.

А речь об этом порой заходит, потому что в жизни Нессы возникают первые намёки на общественное признание. В мире за пределами дома, пусть даже с Лей в роли компаньонки, Нессе приходится держаться уверенно – и она обретает всё большую власть над материальным миром, ей становится проще удерживать равновесие, передвигаясь по коридору из комнаты в комнату. Несса учится держаться.

В школе она становится любимицей квадлингских девочек, которые на заре являются на занятия и шумно разбегаются по домам к обеду. Они заботятся о ней по очереди. Эльфи даже не пытается гадать, чем для них служит Несса – учебным пособием по коллективной благотворительности или просто несчастной калекой, на фоне которой остальным легче ощущать себя полноценными. Ей всё равно. Может быть, рано или поздно она обретёт свободу заниматься своими делами, а не служить руками Нессы. Эльфи отмечает про себя, что завидует успехам сестры в Оввельсе, но одновременно радуется, что та теперь как будто способна обходиться без сторонней опоры.

Ну что же, предоставим Нессе заискивать перед льстецами. Разве она не воплощение благочестия – с этой шалью, накинутой на плечи, и невидимыми руками, сложенными на коленях? С таким соблазнительно скромным взглядом опущенных долу глаз? Порой Эльфи хочется ударить сестру – лишь бы на её лице вспыхнуло настоящее чувство.

Лей Лейлаани несколько подавлена успехами Нессы в обществе. С тех пор, как девочку приняли учиться, она со многим справляется сама. Даже пробует на час-другой отпускать хозяйку с поста своей опекунши. Планы Лей стремительно терпят крах: ей никак не удаётся сделать Фрекса своим вторым мужем и принять на себя тяжкое бремя его детей в качестве приёмных. Она попеременно то приторно сюсюкает с ними, то язвит – признак нарастающего отчаяния.

Фрекс этого почти не замечает. Он углубляется в постижение унионизма. Извлекает из сундука фолианты, привезённые из Манникина много лет назад. Выносит заплесневелые книги на солнце, счищает споры плесени, разлепляет страницы. Его завораживают споры о вере и догме. Он надеется извлечь из них что-нибудь полезное для своей не терпящей нападок паствы. К этому времени она насчитывает уже сотню или полторы сотни человек – не так много, но достаточно, чтобы пожертвования покрывали расходы семьи. А кроме того, отдельно новообращённые частенько поднимаются на навес перед домом Лей Лейлаани, чтобы оставить блюдо жареной рыбы с зелёными плодами или слоёный пирог с сельдереем.

Лей умудряется находить в угощениях нечто оскорбительное – по её наблюдениям, их в основном приносят другие вдовушки, косо поглядывающие на Фрекса. Но всё же чужая щедрость выгодна и ей. Запасы вдовы не так велики. Лей рассчитывает стать незаменимой помощницей семьи Троппов и рано или поздно перейти в статус жены. Ну и что с того, что Несса учится стоять на собственных ногах? Ведь остаётся ещё Панци, и он вызывает беспокойство. Лей позиционирует себя как успокаивающую материнскую силу. Разве можно ожидать от пастыря, чтобы он воспитывал собственного родного сына, выступая в то же время Отцом для значительной части городка?

О, Лей. Не каждому выпадает главная роль. Но семья не стремится гадать, что творится у неё в душе, да и у нас самих нет на это времени. Жизнь заметно ускоряет бег, правда? Лей стоит в сторонке – растирает мазью сухие запястья и размышляет, как же получилось, что она, вдова и домовладелица, в собственном доме чувствует себя приживалкой. И это всё, что мы о ней узнаём. Она не желает зла, но и добра приносит немного.

А девочки – зелёная чудачка и вторая, изящная диковинка, – стараются вписаться в жизнь городка Оввельс как можно более уместным образом, насколько выходит с учётом всех обстоятельств.

Конечно, няне стоило бы лучше присматривать за мальчиком, но ей мешают собственные боли и хвори, о которых она вещает каждому встречному. Вот колени, колени, на которых она когда-то, малышкой, качала бедную покойницу Мелену, – они сделались совсем старыми и негодными. Няня не успевает подняться со стула, чтобы перехватить Панци, пока он не сбежал из дома и не устроил какую-нибудь новую выходку.

В итоге Панци с удовольствием безобразничает на людях. Случаи его хулиганства начинают косвенно бросать тень на хозяйку дома. Поговаривают, что пора бы Лей Лейлаани вмешаться. Это её прямая обязанность, раз она открыла двери своего дома чужестранцам и увечным. Репутация Лей в округе постепенно расшатывается, а затем и вовсе рушится. Конечно, это несправедливо. Но ведь чаще всего именно самый надёжный чиновник оказывается козлом отпущения – и на сей раз это Лей.

Но если взглянуть на это глазами Панци – делать ему нечего, учиться негде. В его возрасте мальчишки-квадлинги обычно отправляются вслед за отцами на плантации или в плавучие сады. Или осваивают ремесло. Гораздо труднее идти по стопам отца в сомнительном ремесле благочестия. Особенно если ты – живой и горячий мальчишка, у которого нет ни малейшего понятия о божественном и о тех обязательствах, которые божественное налагает на твою никчёмную жизнь.

Панци умоляет отпустить его с ребятами постарше на плантации собирать зеленной жемчуг. Фрекс отвечает резким отказом: мальчики там старше Панци на три, на четыре года, и эти воды для него слишком глубоки – не только в буквальном смысле. Лей пытается подсластить пилюлю, подсунув мальчику кусочек засахаренного кокоса, – и Панци в ответ плюёт в неё, по-настоящему плюёт.

От нечего делать, будучи куда проворнее няни, мальчишка пускается во вредительство. Эльфи ещё раньше гадала, не он ли в тот самый первый день в Оввельсе, ускользнув из рук няни, увязался за отцом и старшей сестрой и швырнул камень в окно Унгера? Её казалось вполне возможным, что это Панци, но всё же её любопытство давно улеглось. Зато она подозревает, что именно Панци разбил украденный чайный сервиз, который она собиралась вернуть на следующий день ранним утром, ещё до открытия школы. В том случае её собственное преступление – кража чудесной вещицы – затмило последующий скандал с её уничтожением. Если бы она не принесла сервиз в дом Лей Лейлаани, Панци бы ничего не разбил.

Как бы то ни было, Панци избежал наказания. А поскольку никто не поставил ему в вину разбитый сервиз, он смелеет. Все эти яркие кусочки цветной глазури, розовые, мягкие на вид сколы по краям черепков. Он отправляется на поиски ещё чего-нибудь, что можно сломать, испортить, разбить. И рискнуть по-крупному.

Сначала он просто бьёт сухой суковатой палкой кусты болотных томатов. Увлекательное зрелище: как лопаются краснеющие плоды, роняя на землю золотистые семена. Для каких-то откровенных плотских переживаний мальчик, пожалуй, слишком мал, но вид того, как тугая оболочка, расходясь, открывает сочную влажную сердцевину, – вполне зримая метафора не только для сексуального насилия, но и для насилия вообще.

То же самое и с птичьими яйцами. Они так и просятся, чтобы их разбили, иначе почему у них такие хрупкие скорлупки?

Но беда с томатами, яйцами, паутиной в том, что они не оказывают никакого сопротивления. Вот когда ножом, стащенным с кухни Лей, Панци перерезает плодоножку дыни и кромсает её на куски, чтобы их дочерна облепили муравьи, прежде чем вернётся бедолага-садовник и попытается спасти хоть что-то, – да, это приносит большее удовлетворение.

Но и его недостаточно.

Может, это тоже своего рода злое колдовство – доступное даже мальчишке. Портить вещи.

Отец погружён в раздумья. Няня, облюбовав самое удобное из плетёных кресел, часами сидит в нём со штопкой на коленях, изображая занятость. Лей в нарастающем отчаянии мечется туда-сюда. Сёстры увлечены своими делами вне дома. И вот Панци принимается сеять хаос: с таким вдохновением и точностью, что эта способность выглядит даром свыше. «Если Безымянный Бог не желает, чтобы я ломал засовы на козьем загоне, откуда у меня взялась такая мысль? Козы не против. Я освободитель, папа».

Но ему не приходится объясняться вслух. Козы, разбежавшиеся по округе, в одно утро портят десяток садов. Никто не видел Панци возле козьего загона. Может, воротца сами сломались? Нет: следы ножа на дереве выдают чей-то злой умысел.

Две козы, забредшие достаточно далеко от города, чтобы насладиться отдыхом на природе, попадаются там в чьи-то зубы поострее ножа Панци. Мальчик сам натыкается на их трупы. И мчится на площадь, чтобы сообщить печальную новость. Никто его не подозревает, да и в чём? Он же ребёнок. Да и следы на глотках коз явно оставили не его зубы.

Возможно, это отметины клыков Скийоти. Так, к слову.

Далее следуют новые пакости. Чью-то домашнюю кошку спустили в ведре в колодец. Кошка выжила, но характер у неё испортился. Четыре ярко-жёлтые птички каким-то образом угодили в сеть, и им свернули тонкие шеи. Из перьев, приклеенных рисовой пастой к стене амбара с рисом, складывается какое-то слово, но прочесть его никто не может, поскольку правописание, по всей видимости, не сильная сторона кровавого художника. Да и тельца мёртвых птиц, скорчившихся на земле с поджатыми когтистыми лапками, красноречиво говорят сами за себя.

Среди горожан нарастает ропот. Фрекс тоже слышит о волне злодеяний и даже упоминает этот всплеск вредительства в своей проповеди – как метафору ловких происков дьявола. Затем кто-то вламывается в дом Парииси Маани, отца Парииси Тоора. Портрет Первого Парииси, – по всем сохранившимся сведениям, дружелюбного и кроткого отца семейства, поборника приличий, – изуродован ножом. Из нарисованного лица вырезаны глазные яблоки, словно косточки из вишни. Это пробуждает в жителях Оввельса подозрение: не замешано ли тут колдовство? Что ещё может означать столь целенаправленный вандализм – похищение глаз давно умершего главы одной из правящих семей? Что будет дальше? Кто следующий? А что если дело не в редком портрете с глазами, а в глазах как таковых? Глаза мёртвых коз в конце концов достались воронам. Кому ещё нужны чужие глаза? Только ведьмам, чтобы подглядывать за людьми, именно поэтому ведьмы и держат ворон.

Первой оценивает масштаб нарастающей угрозы Лей Лейлаани. К её чести, она не выгоняет семью Троппов на улицу. Наоборот, в этой ситуации ей видится новая возможность. Необходимо уехать, хотя бы на время.

– Если мы уедем, а безобразия продолжатся, – говорит она, – это будет доказательством того, что никто в этом доме не виноват.

– А если мы уедем, и беды прекратятся? – вкрадчиво спрашивает няня.

Лей давится всхлипом.

– Тогда нам лучше вовсе не возвращаться.

– Ох, господи, – пугается няня, – да какое же тут может быть «мы», почтенная вдова Лей Лейлаани. – Это формальное обращение в такой момент – пожалуй, самое жестокое, что она когда-либо говорила хозяйке. – Вы же не думаете и вправду присоединиться к нам? Люди решат, будто мы вас похитили. Впрочем, сомневаюсь, что Фрекс согласится на отъезд. Это, считай, прямое признание вины. А, Фрекс?

Но Фрекс не отвечает. И возмутительные выходки не прекращаются – ничего более ужасного, чем прежде, но тревога в народе не утихает. Жители Оввельса редко запирают двери, большинство окон затянуто одной тонкой сеткой – если вообще закрыто хоть чем-то. Люди в городке, как правило, не слишком алчные, так что мало кто хранит у себя дома драгоценности. Основной предмет роскоши в домах зажиточных горожан – полосы узорчатой ткани, вправленные в рамы, чтобы вешать на стену, или в складные ширмы, чтобы ставить где-нибудь в комнате. Теперь эти изящные вещицы тоже кто-то портит: вспарывает ткань одним ударом ножа. Меж разошедшихся складок сквозь хирургически точный разрез виднеется глиняная штукатурка или бамбуковые рейки.

В каждом доме, однако, где-то припрятан горшочек с монетами. Мёртвые птицы и попорченная капуста – это одно, но когда из разнообразных тайников начинают пропадать деньги, люди уже не скрывают недовольства. На очередном собрании – Эльфи уже ввела толпу в транс своим пением, но пока не успела ускользнуть на встречу с Парииси Тоором – она чувствует, что настрой прихожан изменился. Когда корзинка отправляется по кругу за ежедневным подаянием, то собирает больше колкостей, чем медяков.

– Денежки и так на глазах тают, – бурчит какая-то скупая старушонка. – С какой стати нам отдавать последнее?

Ей вторят ещё несколько голосов. Обычно покорная паства гудит, как разворошённый улей.

– Завтра мы останемся для размышлений дома, – объявляет Фрекс прихожанам. Он быстро завершает собрание, больше не возвращаясь к корзине для пожертвований. Резким движением руки он пресекает попытку Эльфи улизнуть.

– Мы идём домой, Эльфаба, – приказным тоном бросает Фрекс. – Без разговоров. Забери Нессу от того класса, где она сейчас околачивается.

Эльфи не решается возразить.

Фрекс громогласно бушует. Дома, в съёмных комнатах, его пытаются утихомирить Лей и няня, но безуспешно. Тем более что тем же утром в обиталище Лей лично заявляется Парииси Менгаал, дядя Парииси Тоора. При других обстоятельствах это был бы самый значимый миг в жизни Лей, подтверждение её высокого статуса внутри общины. Теперь же разгорается скандал. Лей впускает должностное лицо в дом, но Фрекс, не признавая его власть, отказывается даже выйти из комнаты.

– Я держу ответ перед Тем, кто выше тебя! – кричит он.

– Не сомневаюсь, – соглашается упитанный добродушный чиновник. – Но всё же спрашивать ответа к вам пришёл я, а не ваш Всевышний. Деяния жителей этого города, равно как и приезжих, относятся к сфере моих полномочий. Нам с вами необходимо обсудить последние волнения в городском сообществе. А то люди уже поговаривают.

Обезличенность этих слов страшна сама по себе. Люди поговаривают. Эльфи, возможно, и сама бы поговорила тут много о чём, если бы представился случай.

Но из комнат, занятых семьёй, отец так и не показывается. Он начинает громко молиться, с грохотом сбрасывает на пол старые плетёные ящики и обитые кожей сундуки, прежде сложенные под самым потолком в кладовой Лей. Ни класс, ни статус старейшины Парииси здесь не имеют власти, и чиновник отправляется восвояси в явном раздражении.

– Без меня они ничего не знали даже о себе, – ярится Фрекс. – Если им так легко заподозрить меня в худшем – чего стоило всё, что я сделал?

Эльфи видит, что отец тщетно воюет с пустыми обидами, дрейфуя в речном тумане без компаса и ориентиров.

Няня и Лей отступают в кладовую, чтобы приготовить какой-нибудь отвлекающий перекус. В общей комнате тихо плачет Несса, и никто не вытирает ей нос.

– Скажите, что мне делать, – требует Эльфи, – и я этим займусь. Нельзя же просто сидеть тут без дела!..

А Панци уходит в угол и встаёт там спиной к остальным, демонстративно наказывая сам себя, но всем не до него, и никто ни о чём его не спрашивает. Честно говоря, всем четверым Троппам больше всего хотелось бы разойтись по четырём углам комнаты и встать спиной к своим родным, игнорируя неизбежное. Но впереди ещё сборы.

Лей берёт себя в руки и подходит к Эльфи.

– Ты удержишь эту семью на плаву, – шепчет она. – Но одна не справишься. Я помогу. Можешь довериться мне. Я более-менее тебе нравлюсь – а большего и не нужно.

– Я не понимаю, о чём ты. И с чего это ты мне «нравишься»? Напомни-ка.

– Потому что я при виде тебя не перебегаю на другую сторону улицы. – Лей несколько раз преувеличенно глубоко кивает, точно вколачивая слова подбородком в половицы.

– И этого, по-твоему, достаточно, чтобы кому-то понравиться? Просто не пытаться кинуть в него камень?

– Это слишком грубо. Я на твоей стороне, Эльфаба Тропп.

Эльфи качает головой.

– Нравятся люди, не нравятся – я в этом всём не слишком разбираюсь. Но, думаю, всё это ко мне слабо относится. Отойди, ты стоишь на подоле моей юбки.

Лей не убирает ногу. Эльфи почти жаль её. Ровным, безразличным голосом она говорит:

– Жаль, что я не могу вырезать для тебя крылья – чтобы ты улетела к лучшей жизни.

Оскорблённая до глубины души, Лей отступает с тихим всхлипом.

Фрекс объявляет детям и няне, что завтра они покинут Оввельс – не посрамлённые, с гордо поднятой головой. В разгар утреннего торга, при всём народе. Чтобы доказать, что им нечего стыдиться. Завтра!.. Эльфи выпускает из рук горсть банных мелочей, которые укладывала до этого. Лезет в бывший мамин сундук достать последнюю оставшуюся в нём вещь. Вытаскивает её – и на дне остаётся только овальное зеркало, которое мама некогда вывезла из Колвен-Граундс.

– Чтобы оно не разбилось, его нужно будет завернуть во что-то мягкое, – резко говорит она отцу. – Вот ты это и сделай. Я забираю этот плащ, хочу подарить Унгеру на прощание.

Отец слишком подавлен, чтобы запретить ей идти, но напоследок она видит, как он берёт собственный молитвенный платок и осторожно заворачивает в него зеркало. Пока ему не под силу расстаться с этой вещью.

– Когда-нибудь оно перейдёт к тебе, Эльфаба, – говорит он. – Останется тебе на память. В нём когда-то отражалось лицо твоей матери.

Она спешит в лавку тканей с последней вещью – рыжевато-бурым одеянием. Его назначение неясно: оно подбито полуистлевшим шёлком и оторочено по краю полосками тусклого белого меха. Поднимаясь по ступеням на веранду, Эльфи чувствует укол странной боли в груди, но не тратит время на размышления о её природе. Дел невпроворот.

– А-а, – произносит Унгер, забирая у неё вещь. Он ведёт себя так, будто Эльфи не пропадала где-то несколько месяцев, будто она пришла как раз вовремя, когда её ждали. – Это, похоже, родильная накидка, что-то вроде домашнего тёплого пеньюара. Для будущей матери, о которой, на её счастье, в последние месяцы срока заботятся слуги. В этих краях редкость, особенно с мехом горностая. Излишняя роскошь. Впрочем, я могу и ошибаться.

– Ну, тебе он может пригодиться? Тогда забирай, – говорит Эльфи. – Похоже, нам пришло время наконец-то разыскать семью Черепашьего Сердца. Отец твёрдо решил, что мы должны сбежать сами, пока нас не вытурили. Дела его совсем плохи. Мы уезжаем завтра утром.

– Беглецами выглядеть нехорошо, – качает головой Унгер. – Это только подтверждает обвинения. Но всё же он заботится о своей семье. Этим и я занимаюсь – но в менее радикальной форме, конечно. Да, я возьму эту вещь. Даже заплачу за неё.

– Мне не нужно никакой платы.

– Но придётся её получить. Слушай. Вот она: у меня есть для тебя совет.

Новое оконное стекло, вставленной в раму, овальное, как зеркало матери Эльфи, но в несколько раз больше. Вытянутый овал почти симметричен, только изгиб верхнего края более резкий, точно острие. Свет падает прямо на Эльфи, и она ясно видит: кожа её выглядит особенно плачевно-зелёной. Она смеривает Унгера тяжёлым непроницаемым взглядом. Советы она ненавидит.

– Ну? – наконец произносит она, чтобы поскорее с этим покончить.

Унгер прислоняется задом к высокому табурету у прилавка, скрещивает на груди руки и, откинув голову назад, глядит на Эльфи сверху вниз, поверх собственного носа и впалых бледных щёк. Волосы, торчащие у него из ушей, давненько просят ножниц.

– Я давеча работал над заказом для семьи Парииси, – начинает он. – Они все уже наслышаны, как их юный Тоор – тот, болезный, – восхищается тобой из-за твоих способностей к учёбе.

– Болезный?.. – переспрашивает она, а потом вспоминает: да, все считают, что юному Тоору жить осталось недолго.

– Суждение Парииси Тоора меня не удивляет. Оно совпадает с моим собственным. Но образования у этого молодого господина побольше, чем у меня, и всё же его впечатлила твоя сообразительность, живость ума. Может, отъезд из Оввельса для тебя будет как раз кстати.

– Но старший Парииси к нам не слишком расположен, мы в этом уже убедились.

– Это на публику. Он должен показать, что непримиримо противостоит угрозе, исходящей от чужаков. Не обращай на него внимания. Послушай. На самом деле, Эльфи, при твоих интересах и способностях наша замкнутая, всем довольная община Оввельса скоро сделается тебе слишком тесной. – Он замечает, что девочка волнуется, что ей хочется уйти, пока разговор не стал слишком личным. – Я же плачу за эту памятную вещицу твоей матери? Кто знает, может, она даже носила его, когда ходила с тобой в животе. Как бы там ни было, совет – самая уместная плата.

– Мне пора, – говорит она, готовясь сбежать.

– Именно так. Эльфаба Тропп, перед тобой стоит вызов, с каким ты ещё не сталкивалась. Ты мастерила маленькие крылышки для праздника Сэент. А теперь пора двигаться дальше – и обзавестись крыльями совершенно иного толка. Ты можешь попробовать сдать вступительный экзамен в один из колледжей при университете Шиза. Ты меня слушаешь? В Шизе лучшие учебные заведения во всей стране Оз, насколько мне известно. Это настоящий большой город, Оввельс по сравнению с ним – захолустье. К северу отсюда, во многих днях пути. Ещё дальше на север, чем Изумрудный Город. В провинции Гилликин.

– Ты городишь какую-то чепуху. Мы пойдём искать родню Черепашьего Сердца и... не знаю, видимо, принесём им болотных слив.

– Перестань ёрничать и послушай меня. Уговори отца отправить тебя туда. Ты достойна большего, чем вечно таскаться за ним по пятам. Да, разумеется, сейчас ты ещё ребёнок, сколько тебе, четырнадцать? Меньше пятнадцати? Что-то около того? Я плоховато определяю возраст, да и ты, вижу, сама не знаешь. Но за время в Оввельсе ты изменилась. Вскоре ты будешь готова начать свою собственную жизнь. Если бы ты всё ещё работала у меня, я бы тебя уволил – только затем, чтобы тебе пришлось искать занятие поинтереснее. Не позволяй своему отцу, с его странным пониманием блага, удерживать тебя. Твой путь – не его путь, а его путь – не твой. Ты понимаешь, о чём я?

– Ты с ума сошёл, – качает головой Эльфи. – Он мне в жизни этого не позволит.

– Тогда не спрашивай его. Действуй сама.

– Я повторю: ты растерял последний разум.

– Ну что ж, – заключает он. Отворачивается от неё, аккуратно укладывает родильную накидку и тут же занимает руки какими-то мелкими рабочими делами. – Неважно, главное, чтобы ты свой нашла.

53

Ей стоило бы вернуться домой – неизвестно, что там сейчас творится. Но прежде чем направиться к дому Лей Лейлаани, Эльфи сворачивает к лагуне, а затем срезает путь через сады, пробираясь по мосткам между водяными посадками к дальнему берегу. Она спешит вверх по склону. Обычно она перемещалась бросками, от укрытия к укрытию – от зарослей бамбука к гигантским папоротникам, – но сегодня идёт кратчайшей открытой дорогой, к кедровой роще, что была их секретной классной комнатой. Её и Парииси Тоора.

Лучше всего было бы, если бы Тоор ждал её, как всегда. Но, возможно, его дядя прознал о тайных уроках и запретил ему приходить. Пустой холм не сулит утешения. Никакого.

Эльфи разворачивается навстречу ветру, налетающему с воды, раскинув руки в стороны, и кружится на месте, точно крылатое семечко болотного клёна. Семена-крылышки, способные лететь по ветру. Сделай она себе пару крыльев – и тогда можно было бы... можно было бы что? Подняться на такую высоту, чтобы увидеть весь мир – и куда ушли Нери-нери и Лолло-лолло? Разглядеть, где скрывается от неё Тоор, и позвать его, хотя бы для того, чтобы попрощаться? Но у неё нет крыльев, нет никакого способа подняться и взлететь – один бесплодный порыв.

Она так быстро и отчаянно вертится вокруг своей оси, что мир перед глазами размывается, и у неё начинает кружиться голова. Всё вокруг, вся жизнь превращается в череду острых граней, цветными лентами проносящихся мимо. Накатывают слёзы – и в этот раз Эльфи не сдерживает слёз. Пусть будет больно – боль помогает.

Остановившись, Эльфи вдруг сталкивается с неким новым ощущением обречённости. Пейзаж, рассыпавшийся на нечёткие цветные полосы, снова собрался воедино. Теперь он кажется стеклянным шаром. Но Эльфи не внешний наблюдатель, который заглядывает в него, чтобы увидеть прошлое или будущее, – нет, она внутри, она заперта внутри мира. Это откровение посещает её впервые. От ветвей кедра над головой до рисовых террас, от плавучих садов и гудящего улья Оввельса до болот, извилистых рек и джунглей, откуда вышла их семья и куда вскоре вернётся: всё это – её тюрьма. С высокой синей крышкой неба и непрочным, отражающим свет полом – водой лагуны.

Она заперта сразу внутри мира и внутри себя – в двойной тюрьме. И ей, возможно, не выбраться.

Это глубокое осознание, возможно, первая мысль экзистенциального толка, которую она так ясно формулирует для себя. Но следом Эльфи понимает: нет смысла ждать, пока это чувство уйдёт. Следующая очевидная задача – жить вместе с ним. И набираться храбрости для следующего решительного поступка.

Вернувшись домой, она ловит отца для разговора в его комнате, похожей на молитвенную келью. Нарочно понижает голос:

– Ты же не думаешь правда взять Лей Лейлаани с собой завтра, когда мы уйдём?

Сначала ей мерещится, будто он пьян. Но нет, это что-то другое. Он, мягко говоря, измучен. Глаза покраснели, ресницы склеились. Он даже не может заставить себя облечь собственные доводы в слова.

– Послушай, – повторяет она настойчиво. – Если Лей уйдёт с нами, местные решат, что все беды были в том числе из-за неё. Она не сможет вернуться, никогда. Это её дом; а мы для неё – не дом. Ради неё самой мы должны уйти так, чтобы она не узнала. Так будет правильно. Мы не имеем права лишать её безопасности.

Фрекс не настолько глубоко ушёл в своё горе, чтобы не уловить в словах дочери некоторую неискренность. Эльфи – и вдруг беспокоится о том, насколько добрый поступок они совершают? Он приподнимает одну бровь и пропускает бороду сквозь пальцы с грязными ногтями.

– Она может считать себя одной из нас, – продолжает Эльфи. – Может, и ты так думаешь. Но это не так. Она не справится даже с Панци. Разумнее всего улизнуть ранним утром, пока она не проснулась. Она спит очень крепко, ты же знаешь. Иначе мы бы хоть иногда завтракали вместе. Мы встанем до зари. В этот раз Панци будет паинькой. Ему она точно не нужна в роли мнимой матери – так же, как и... как и никому другому.

– Она хорошая женщина, – говорит Фрекс безнадёжно.

– Если ты возьмёшь её с собой, она лишится этой «хорошести», – возражает Эльфи. – Хорошей она является в первую очередь в глазах своих соседей.

– Ты жестока, Эльфаба, и малодушна. У тебя нет никаких причин ревновать к ней.

– Ты бы и сам был несчастен, если бы в обмен на её общество отобрал её доброе имя. А после нашего отъезда она может спокойно сдать свой дом новым жильцам. Она прекрасно умеет о себе позаботиться.

Долгое, очень долгое время они смотрят друг на друга в упор – ни один не может отвести взгляд. За полуоткрытой дверью посапывает во сне хозяйка. Фрекс оставляет в доме последнюю вещь, некогда принадлежавшую Мелене, – парчовый кошелёк, в который прячет небольшую пачку сложенных купюр: последний платёж. Он не замечает, как незаметно вернувшийся Панци забирает себе половину содержимого кошелька.

В густом сыром тумане от лагуны здесь и там, точно острова, мерцают скаты крыш.

Фрекс и Несса слишком горды, чтобы оглянуться на Оввельс в последний раз. Зато оборачиваются Панци и Эльфи. Дом Лей Эльфи не видит – лишь тёмную рощицу деревьев в окрестностях. Панци бормочет ругательство. Эльфи берёт его за руку. Няня шагает на удивление бодро, словно отсутствие Лей Лейлаани прибавило ей решимости.

Странное, почти незнакомое этой семье ощущение сплочённости и общей цели.

– Я знаю, это был ты, – говорит Несса Панци, когда отец уходит вперёд достаточно далеко, чтобы их не было слышно.

– Что – я? – с издевательской храбростью отзывается Панци.

– Ты разбил тот фарфоровый чайный сервиз, – говорит Несса. Эльфи отворачивается.

– Не я, а ты, – отвечает Панци. – Ты его заколдовала, чтобы он свалился с полки, потому что разозлилась, что сама не можешь поднять чашку.

– Я бы ни за что так не сделала, – возражает Несса. – И это правда. Моё главное моральное преимущество в том, что я не умею лгать. Парадокс: у меня нет рук, но я вооружена правдой.

– Да сколько можно, – ворчит Эльфи.

– Ну а если это и я, – продолжает Панци, – так это, наверное, потому, что ты меня заколдовала. Ты не сможешь это отрицать. Даже если не помнишь. Ты могла наслать на меня злые чары во сне.

Наглый мальчишка загнал сестру в угол. Она прикусывает губу до крови, и няне приходится подойти вытереть ей подбородок.

– Если бы мне не приходилось любить тебя, я бы тебя просто возненавидела, – говорит Несса Панци.

– Но увы! – весело отвечает он. И, отведя разговор от всех остальных мелких пакостей, что тоже были на его совести, уносится дальше по тропинке – беспечный, как сам грех.

54

На деле это оказывается куда труднее, чем они предполагали: следовать указаниям, которые Тааби, мастер-стеклодув, нацарапал им на обороте счёта Унгера. Представьте себе паука, пытающегося объяснить, по какой радиальной нити он только что пробрался к своему завтраку – жуку в центре паутины. В том и загвоздка. Семья ищет участок реки с необычайно густыми мангровыми зарослями на берегу. Но безымянные, разветвлённые рукава рек похожи один на другой, и на них не строят постоянных поселений. Только милость судьбы может привести их к родне Черепашьего Сердца. Или не привести.

И всё же они продолжают путь – на каноэ из коры и пешком, под муссонными ливнями и в нечастые дни сухого пыльного затишья. У всех встречных они просят совета – и порой даже следуют чужим указаниям.

Это непросто. Для начала, «Черепашье Сердце» – это всего лишь перевод с куаати имени «Челоона», и новые варианты возникают один за другим. В грибнице связей мелких деревушек и наскоро возведённых сезонных стоянок всё время всплывают люди с именами вроде Стаа Челоона, то есть Сердце Черепахи, или Челоона Гоа, то есть Черепаший Пульс. У Троппов есть лишь тоненькая путеводная ниточка – но никак не карта.

Недели превращаются в месяцы, месяцы тянутся один за другим. Фрекс возвращается к своей прежней суровой доле странствующего проповедника. Они обнаруживают, что куда полезнее расспрашивать не о Черепашьем Сердце или Стаа Челооне. Верный вопрос другой: помнит ли кто пропавшего парня, красивого молодого парня, стеклодува, который при этом обладал пророческим даром? Того, кто объявил опасным наплыв добытчиков рубинов из Изумрудного города? Того, кто ушёл, чтобы заявить протест и добиться прекращения разорений?

Так как квадлинги в целом благодушный и расслабленный народ – по крайней мере, по сравнению с хлопотливыми манникинцами, – характер Черепашьего Сердца куда отчётливее запечатлелся в памяти местных, чем его имя. Старики в некоторых общинах понимающе кивают. Но всякий раз оказывается, что он был из другого клана, а тот давно снялся с места и переселился – то ли на север, то ли на юг. Поскольку у Фрекса нет иных устремлений, кроме как проповедовать до самой смерти, а его семье ничего не остаётся, кроме как держаться за него, их странствия удручающе беспорядочны. Может, в конце концов они и правда найдут кого-то, кто знал Черепашье Сердце, и тогда Фрекс попросит прощения за убийство пророка во дворе Колвен-Граундс много лет назад. А может, и нет. А пока они трудятся во славу Безымянного Бога. Быть может, сама эта бесплодная погоня за журавлём в небе соответствует божественному замыслу. И тогда стоит просто заткнуться и не роптать.

Так могло бы продолжаться до конца жизни Эльфи, если бы в один удушливый день, полный грязи и гнуса, группа миссионеров не пришла пешком в новое селение – где их поприветствовал знакомый голос, протяжно огласивший их имена:

– Кэттери Спанж и Фрексиспар Благочестивый! А этот побег папоротника, что вытянулся в жердь, – это же сама Эльфи-Фабала-Фэй!

Из тени бисерной занавески, которая служит защитой от кусачих насекомых, выглядывает лукавое лицо их бывшей поварихи. Буззи собственной персоной сидит там на корточках.

Должно быть, в прежние времена она была совсем молодой девушкой, соображает Эльфи, – потому что сейчас Буззи только приближается к среднему возрасту. Появилось лишь несколько морщинок на лбу и вокруг приметного рта. Бёдра стали шире, но осанка сохранилась та же, и особый образ действий Буззи – чаще всего её бездействия – неожиданно пробуждает в Эльфи череду невнятных воспоминаний неизвестного периода. О эта незримая память – сила её такова, что Эльфи как будто подхватывает и увлекает за собой невидимый поток.

Возможно, это противоядие к откровению о собственном одиночестве, которое пришло к ней в кедровой роще. Впервые в жизни она переживает воссоединение с кем-то.

– Несси-Несси – и правда ходит, точь-в-точь святая дева. Вот чудеса! А этот маленький принц вон как вырос. – Буззи оглядывает Панци с головы до ног. – Я уж думала, за все мучения, что ты причинил матери, тебя и вовсе утопят.

– Ну вот не утопили, – отвечает Панци, вздёрнув подбородок. Он не знает, кто такая Буззи, но различает в её голосе опасную нотку фамильярности.

– Сколько лет, сколько зим, – говорит Фрекс, сдержанно радуясь случайной встрече.

– Ты нам очень пригодишься. – Няня вытирает лоб, отмахиваясь от насекомых. – Для начала хотя бы расскажи, в какую часть этой грязищи нас занесло.

– Да это такое отвратное местечко, у него и названия нет, – отмахивается Буззи. – Где-то между Оввельсом и Кхойре, вроде того. Скорее ближе к Кхойре. Вон туда будет Бенгда, а если в другую сторону – выйдете к соляным полям и к белой дикой пшенице. Вы всё ещё ищете племя того дурачка, кого прикончила ваша родня?

– Клан Черепашьего Сердца, да, – подтверждает Фрекс. – Или Стаа Челоона, вроде бы это может звучать так. Как-то похоже.

– Ну так вам как раз сюда, – отзывается Буззи. – Они тут недавно были. Во всяком случае, думаю, что они.

– Ты знала? И не сказала нам?

– А мне откуда было знать, куда вы подались после того, как я вас оставила? – Теперешнюю Буззи куда сложнее напугать, чем некогда – молодую повариху. – К тому же я вас вовсе позабыла.

Семья ставит единственную палатку. Они привыкли ютиться в тесноте, потому особенно рады, что няня соглашается переночевать в маленькой хижине Буззи. Дети хотят присоединиться с ней – ради перемены мест, – но Буззи категорически против:

– Да у вас у каждого какая-нибудь зараза, какой мне не надо.

Она не развивает мысль, но Эльфи предполагает, что Буззи имеет в виду очевидные врождённые недуги обеих сестёр – и, видимо, нечто подобное, что таится глубоко в мятежной и капризной душе Панци.

Они обсуждают дальнейший план действий за простым ужином от Буззи – выглядит её стряпня как пряное рагу из грязи. Клан, который они разыскивают, – если это правда он, – разбил лагерь в одном дневном переходе отсюда, к северу, в сторону соляных полей, но чуть ближе. Они, конечно, могли сняться и уйти, предупреждает Буззи. Тут никто не задерживается надолго на одном месте, разве что в Оввельсе или Кхойре, где строят дома прочнее палаток, и переносить их слишком хлопотно. Тем не менее Буззи согласна сопроводить туда семью миссионеров, подождать их и отвести обратно. Но оставаться рядом с её домом они могут только ещё одну ночь: ей не хочется, чтобы за ней закрепилась дурная слава – будто она укрывает ведьм.

– Опять? Что это за чепуха про ведьм? – возмущается Фрекс. – Опять смущают народ какой-то новой мерзостью. Мы – благочестивые люди, преклоняющиеся перед Безымянным Богом.

– Вы же не можете его увидеть, даже имени ему дать не можете, – насмешливо возражает Буззи. – Так откуда вы знаете, в какую сторону ему кланяться? Никогда этого не понимала.

– Кое-кто из нас почитает Лурлину, королеву фей, – напоминает няня.

– Бред сивой кобылы! – рявкает Фрекс.

Но Эльфи всё же кажется, что в этой бытовой размолвке есть нечто радостное, объединяющее. Она скучает по Унгеру и близка к признанию того, что скучает и по Парииси Тоору тоже, так что вдруг встретить Буззи среди этой кромешной глуши – приятная случайность. И Буззи всё такая же сварливая! Наблюдение до странности утешительное. Фрекс даже позволяет Панци пригубить бокал вина из речного винограда – считая, что раньше сын такого не пробовал.

Они поднимают тост – за былое и грядущее. Няня тихо щебечет гимн Лурлине, и на этот раз даже Фрекс на неё не шикает. И все они уплывают в сон, – точно плот, подхваченный течением, – в состояние, настолько близкое к тому, что называется счастьем, насколько Эльфи когда-либо осмеливалась себе представить.

А за ночь мир постепенно возвращается к своей обычной раздражающей суетливости. Спокойствие – лишь мимолётный гость, и от пристального взгляда оно сразу же тает, зыбкое, точно призрак.

55

Первым делом встаёт вопрос, кто отправится в поход вместе с Буззи. Грядёт финал: им предстоит попросить прощения за то, что Фрекс и Мелена, задержав в пути Черепашье Сердце, невольно обрекли его на гибель. Само собой, пойдёт Фрекс, главный челобитчик. Но кто ещё? Панци слишком задирист, слишком непредсказуем, его нельзя как взять с собой, так и оставить без присмотра.

– Это бремя я возьму на себя, – театрально заявляет няня, – ведь оно и так давно лежит на моих плечах.

Но она заметно рада найти такой удачный предлог.

Фрекс хочет, чтобы к просителям присоединилась Несса. Сначала девочка соглашается. Но когда няня приносит Нессины башмачки и опускается на колени, чтобы обуть её, из одного башмачка на землю выпадает блестящий бежевый скорпион. Со вторым происходит то же самое. От ужаса Несса меняет решение. Всегда кроткая девочка наотрез отказывается идти. (Она ведь тоже взрослеет.)

– Всё это знак, – настаивает она. – Безымянный Бог послал двух священных ядовитых вестников, чтобы показать: идти с вами для меня рискованно, может быть, даже смертельно.

– Смертельно для тебя или для нас всех? – невинно интересуется Эльфи. – Разница, знаешь ли, немалая.

– Я не собираюсь выставлять свой изъян на всеобщее обозрение, – продолжает Несса. – Отец, если это ты виноват, что Черепашье Сердце оказался в том месте и в то время, где его ждала смерть, – это твоя беда. Я не стану идти туда, только чтобы пробудить в других людях жалость и желание снять груз с твоей души. Я не надену эти проклятые ядовитые башмаки. Идите без меня.

Превосходная речь: убедительная, яростная и удивительно ясная.

– И откуда в тебе столько властности?.. – бормочет отец, но отступает. – Ну что же, тогда помоги няне приглядывать за Панци.

– Она мне не указ, – отрезает Панци. В свои восемь лет он словно петарда с коротким фитилём – может взорваться в любой момент. Фрекс бьёт его по губам.

– Я понимаю, ты на взводе, но вот это уже лишнее, – мягко укоряет его няня. – Возьмите себя в руки, сэр.

Они выдвигаются в путь из безымянной деревушки – по тропке, с обеих сторон заросшей густым болотным сумахом. Буззи, Фрекс и Эльфи. Эльфи отлично сознаёт, почему её взяли с собой. Мелены больше нет, а она – старшая дочь священника. Это её долг – поддерживать его в такие минуты. Негласное бремя первенца.

Дорога идёт через унылый молодой лесок, сквозь низкую, чахлую, сырую поросль. Буззи рассказывает, что эту часть Края Квадлингов некогда осушили инженеры Изумрудного города. Теперь залежи рубинов иссякли, остались только руины плантаций зеленного жемчуга. Рыб и водоплавающих птиц, которыми питались кочевые квадлинги, тоже не стало – и возвращаются они не быстро.

– Ах да, – вспоминает Буззи, пока излагает всё это в своей многословной манере, – там ещё и уровень воды упал, и вы не поверите, что появилось на берегу обмелевшей реки. Туша того старого перкуунти!

Поначалу никто толком не понимает, что она имеет в виду. Эльфи уже позабыла этот случай, а Фрекса не было с ними почти всё утро того давнего дня, когда случилась стычка с вооружёнными квадлингами.

Но Буззи болтает дальше:

– И подумать только – мало того, что он там появляется, так ещё и находит его Буззи! И всякие прожорливые рыбы, которые обычно всё сметают подчистую, на него даже не покушались. Так что труп засох целиком, в полной сохранности.

– А далеко это было? – спрашивает Фрекс рассеянно, без особого интереса.

Буззи приподнимает бровь.

– Ну ты всё та же святая наивность. Неужто не понимаешь, где мы? Это же старое русло реки. Там, где вы ночевали, вы и стояли лагерем лет двенадцать назад, ну или когда это было. А сейчас идём прямо по высохшему дну. Дальше вода снова оживает, но там она заперта плотинами и дамбами. А пока что вы шагаете по призраку воды.

И Эльфи видит – это, скорее всего, правда. Тропа идёт под уклон, они, спотыкаясь, спускаются вниз. По обе стороны от них постепенно сгущается старый дикий лес.

Фрекс бормочет:

– Очень надеюсь, что сегодня обойдётся без незваных крокодрилусов.

– Так они все перемёрли с тех пор, – фыркает Буззи, но весело добавляет: – Хотя если твой безымянный бог и впрямь так могуч, глядишь, после твоего покаяния он их и воскресит.

Они продолжают путь в тишине, и чем дольше тянется молчание, тем более неприязненным оно становится и тем меньше у путников желания его прервать.

У паромной переправы – если её можно так назвать – сидят на корточках трое мужчин: бросают кости и курят. При виде Буззи они поднимаются на ноги. Одного из них она называет Тиимит и представляет миссионерам как своего мужа. Фрекс не подаёт виду, что они когда-либо были знакомы. Тиимит столь же невозмутим. Обоюдная осторожность. Буззи, строго отругав мужа, требует от него бросить азартную игру и отвезти их в нужное место вниз по реке, в этих местах – мелкой и ленивой.

– Нам надо к мангровым зарослям, – говорит она Тиимиту.

– Плот, – бледнеет Эльфи – насколько она вообще может побледнеть. – Даже не лодка с бортами?

– Ох, ну да, ты же от сырости шарахаешься. Но этот плот вроде высокий.

– Недостаточно высокий, – с отвращением возражает Эльфи. Она отказывается подниматься на борт такого низкого судёнышка. Фрекс настаивает. Тогда приносят табурет, и Эльфи садится на него, поставив ноги на перекладину. Тонкие извилистые струйки речной воды бегут по доскам. Эльфи, затаив дыхание, пытается продержаться до конца дороги, производя в уме математические вычисления.

По воде путь занимает недолго, едва ли полчаса. Вскоре они высаживаются на другом берегу, в просвете мангровых зарослей, достаточно широком, чтобы вытащить плот.

– У крокодрилусов этих так спина устроена, – сообщает Буззи, махнув рукой на причудливую фрактальную систему корней и стеблей. – Умно. Прикинется вот такой мангровой рощей и поджидает, пока мимо поплывёт готовый ужин.

Тиимит остаётся с плотом, остальные идут вглубь суши. Фрекс начинает беспокоиться:

– Не может такого быть, чтобы клан Черепашьего Сердца был здесь всё это время с самого начала моего служения в Краю Квадлингов, и ты мне даже не сказала?

Буззи пожимает плечами.

– Да нет, конечно. Наши люди кочуют: встанут лагерем – и снимутся, уйдут – и снова где-нибудь встанут. Это расхитители рубинов всех будоражат. Этот клан поселился тут только год назад. Ну, в этот раз, но они и раньше здесь бывали.

Они взбираются вверх по склону, вдоль мелового уступа, сквозь рощицу чахлых молоденьких дубков, и снова спускаются вниз – к небольшому поселению. На бамбуковых помостах, поднятых фута на четыре над землёй, стоят шатры.

– Земля ещё сердита, – объясняет Буззи. – Порой заливает всё старой водой, чтоб показать характер. Так что чем выше, тем лучше.

– Я только за, – бормочет Эльфи. – Лучше всего было бы на вершине горы.

Буззи велит им подождать, пока она договорится о знакомстве. Когда возвращается, вид у неё слегка захмелевший: её высокий лоб делается красновато-бурым.

– Не знаю, каким чудом это получилось, – говорит она, – но особа, которая помнит Черепашье Сердце – вашего или кого другого, – согласна с вами встретиться. Ненадолго. Вы подношение-то принесли?

– Ох, – говорит Фрекс. – А если не догадались? Что этот человек сделает?

– Вождь – она, – поправляет Буззи. – Чалотиин. Идите сюда, оба.

Буззи ведёт Фрекса и Эльфи на поляну за шатрами. Там собралась кучка людей. Мужчины, оторвавшись от дел, выстроились полукругом за спиной у женщины примерно возраста Фрекса. Она восседает в складном кресле с ножками крест-накрест. Судя по всему, это и есть Чалотиин. Женщина с самоуверенным, но беспокойным лицом. Волосы у неё неестественно-чёрные, хотя на лице заметны морщины – следствие пережитых лет и горестей. В одной руке она держит какой-то небольшой предмет, белый и гладкий, точно фарфоровый. Эльфи не сразу опознаёт череп маленькой обезьянки. Будь она сейчас в Оввельсе, померила бы его, чтобы сделать крылья.

Родоначальница племени жестом приглашает гостей приблизиться. Буззи остаётся в сторонке, готовая переводить, если понадобится. Но после стольких лет в Краю Квадлингов Фрекс и Эльфи уже и сами неплохо изъясняются на местных наречиях.

– Объяснитесь, – велит Чалотиин, голос её полон подозрения.

– Эльфаба, – зовёт отец. – Сначала спой. Это будет нашим подношением.

И зелёная девушка выходит вперёд – а что ей ещё делать? Они ждали этого столько лет, и зачем ещё она здесь, как не для того, чтобы помочь отцу вымолить прощение? Фрекс не называет конкретный гимн, и Эльфаба закрывает глаза и отпускает на волю голос – сперва робея, опасаясь чересчур увлечься. Она импровизирует, вытягивая многозвучный виток мелодии без слов вокруг одной опорной ноты. Понемногу разворачивает его выше и ниже по звукоряду. Её протяжные гласные, лишённые опоры на согласные, звучат немного робко. Это её мелодическая мольба к этой сморщенной, немолодой королеве болот – от имени своей семьи, а может, и всего мира. Что ещё остаётся человеку, как не просить о милости?

Возможно, Фрекса и удивляет это побуждение дочери, но он нисколько не против. Он смотрит на Эльфи с благодарностью, хотя она этого не видит: она поёт с закрытыми глазами, и её песня разносится по округе.

Когда песенная просьба стихает до шёпота – просто завершается, не становясь выше или ниже, – Эльфаба опускает руки по бокам. Не поднимая глаз, слышит, как отец без паузы прямо обращается к женщине-вождю с прошением, догадавшись, что Чалотиин не потерпит витиеватых разговор обиняками. Но Чалотиин, перебив его, обращается к Эльфабе:

– Поют лишь для предков, – резко произносит женщина. – Кто твои пращуры?

Эльфи указывает на Фрекса.

– Мой отец – седьмой сын седьмого сына.

– О нём речь не идёт. – Чалотиин презрительно приподнимает верхнюю губу; это можно счесть первым признаком того, что беседа вряд ли принесёт Фрексу желанное искупление. – Я говорю о твоих предках. Откуда пришло к тебе твоё чутьё?

– Ну... – На отца Эльфи не смотрит, опасаясь, как бы он не обиделся, что всё внимание обращено на его дочь, а не на него самого. – Тогда получается, что от матери? Она умерла семь или восемь лет назад.

– Начало есть, – говорит Чалотиин. – Но предки уходят в глубь прошлого, всё дальше и дальше. Мы их почитаем, но и остерегаемся. Они – низка бусин, и на конце её наши души явились к свету. У тебя чуждое происхождение.

– Мой отец – священник унионистской веры...

– Я говорю не об этом человеке, – раздражённо прерывает Чалотиин. – То, что ты пела, – погребальная песнь по землям квадлингов? По всем нам? Ты вселяешь в наши сердца тоску, но мы не понимаем, по ком она.

Теперь в её голосе звучит огорчение, будто Эльфи принесла дурную весть.

– Я – провидица, – продолжает Чалотиин, – как и многие в моём роду. Этот дар – в нашей крови, в каждом вдохе. Тот, кого вы называете Черепашьим Сердцем, а мы называли Челоона Стаа, был пророком. И стеклодувом. Да, я знала его. Сумасбродный и нежный, он, однако, предвидел угрозы и беды. Он предупреждал нас. Давным-давно он отправился к имперцам, чтобы сказать вождям их войска: не шлите людей строить большую дорогу из жёлтого камня. Не осушайте болота ради застывшей крови земли под ними. Он ушёл и не вернулся, а разорение земель продолжается и поныне. Нас теснят, выдавливают с болот за Кхойре, нас вынуждают переселяться всё дальше, и добывать пропитание становится всё труднее.

Она больше не поднимает тему талантов и странностей Эльфабы – за это девочка ей благодарна. Эльфи отступает на шаг и взмахом ладони предлагает отцу продолжить за неё.

– У меня есть вести о вашем соплеменнике, – заявляет Фрекс.

Чалотиин пытается прервать его, но он продолжает:

– Нет, выслушайте меня, госпожа провидица. Я отчасти виновен в том, что случилось с Черепашьим Сердцем. Ваш пророк покинул Край Квадлингов, и скитания привели его в Манникин. Полагаю, потому, что в дома местных Владык попасть проще, нежели ко двору в Изумрудном городе. По пути Черепаховое Сердце остановился подкрепиться в нашем захолустье. В нашей обители – в каменной хижине, где мы жили с женой. Меня дома не было. Жена приютила его, и они сделались дорогими друзьями. Когда я вернулся с трудов, я тоже сблизился с ним. Мы приняли его как члена нашей семьи.

Эльфи украдкой бросает взгляд на Чалотиин. Судя по лицу правительницы, рассказы о привязанности кажутся ей сомнительной и пустой тратой времени. Но по крайней мере слова Брата Фрексиспара Благочестивого не проходят мимо её ушей.

– Наша забота отвлекла Черепашье Сердце от его миссии, – договаривает Фрекс. – Если бы мы меньше привязались к нему, если бы моя жена просто накормила его и отправила дальше, если бы я не поддался очарованию его чужеземной таинственности – он бы прибыл туда, куда стремился, в более благоприятное время. Но ему не повезло: в тот злополучный момент многим нужна была человеческая жертва – крестьяне хотели прекращения засухи, семья резко осуждала наши с женой решения. Но именно тогда он наконец добрался туда. Не вовремя. И его убили. И отчасти это моя вина. С тех пор я иду по жизни многотрудной дорогой, чтобы искупить вину, стараясь донести до вашего народа слово Безымянного Бога...

Но Чалотиин уже сыта этим по горло. Не оглядываясь, она протягивает в сторону руку, раскрывает и снова сжимает свободную ладонь. Тут же подходит один из служителей и вкладывает в её руку связку стеблей речного камыша, футов восемь длиной. Чалотиин кивает Фрексу, подзывая его к себе. Тот повинуется, опускаясь на одно колено, словно перед правящей особой. Он уверен в своём боге и высоко держит голову: подняв лоб, выставив подбородок. Эльфи не успевает вымолвить ни слова протеста – Чалотиин охвостьем камышей хлещет Фрекса по лицу: наотмашь, до крови. Проступают алые капли.

– Мы не снимаем чужой вины, не отпускаем чужих грехов, – возвещает она спокойно, словно отказывая в сделке речному торговцу. Возможно, так она это и видит. – Будь то за Черепашье Сердце или нет. Что сделано – то сделано. Ищите утешение где-то ещё, но не у нас. Уходите отсюда. И впредь держитесь отсюда подальше.

Она сердито смотрит на Буззи, и бывшая повариха смущённо пятится.

– Позор тебе: ты запятнана связью с этими чудовищами.

Но напоследок она вскидывает одну камышину в сторону Эльфи – не как плеть, а как указку.

– Но я говорю не о ней. Её доведи невредимой туда, куда она направляется.

Фрекс падает наземь на четвереньки, глаза его наливаются кровью. Видимые раны заживут, но шрам стыда останется навсегда. Чалотиин поднимается на ноги и уходит прочь, кто-то даёт ей дольку болотной сливы, и она принимается жевать её на ходу – возможно, чтобы смыть с языка яд своей отповеди.

56

Когда семейство Троппов покидает безымянную деревушку, где сейчас обитает Буззи, та с присущей ей беззаботностью соглашается к ним присоединиться. Что по этому поводу думает Тиимит, похоже, роли не играет. Она намеревается оставаться с ними всё то время, пока они добираются низинными землями северо-востока до Кхойре, столицы Края Квадлингов. Буззи говорит им, что проводит их до места, где улицы по ночам освещаются масляными лампами, и на том её миссия завершится. Позже у Эльфи промелькнёт мысль: возможно, это карга Чалотиин втайне приказала Буззи вывести их семью подальше от её земель. Или даже заплатила ей. Но Буззи ничем этого не выдаёт – по крайней мере, семье Троппов.

В эти недели – или, вероятнее, месяцы – Буззи становится фактическим распорядителем их маленького отряда. У Фрекса остались кое-какие сбережения от прежних заработков, но сейчас он не работает. Его уверенность в собственном призвании пошатнулась второй раз в жизни. Он превращается в отшельника топких пустошей и молится лишь о спасении собственной души – или хотя бы о ниспослании ему сил дотянуть до дня, когда дети станут достаточно взрослыми, чтобы пережить его смерть. Он почти ничего не предпринимает, чтобы устроить молитвенное собрание. Вместо этого он перепоручает Буззи покупать или выменивать еду для семьи. Отдаёт ей все деньги, чтобы время от времени она платила каким-нибудь местным за крышу над головой вместо палатки, особенно в дождливые недели. С домашним хозяйством управляются Буззи и няня: Буззи готовит, как всегда, спустя рукава, а няня суетится и пытается командовать.

Но и няне приходится нелегко. Эльфи догадывается, что здешняя удушливая влажность словно приковывает её к месту. Возможно, пожилой женщине это представляется самым страшным вечным наказанием – навсегда остаться тут со своим нанимателем, без надежды на освобождение.

Между тем Несса становится всё спокойнее и самодовольнее, или, по крайней мере, так выглядит со стороны – кто знает, что она чувствует на самом деле, раз уж научилась крепко держать в узде свои переживания?

А вот бедный беспризорный Панци так и остаётся малолетним нарушителем порядка, запоздалой припиской к семейной хронике. Его по-своему предали оба родителя: и умершая мать, и отстранённый отец. Он растёт без опоры, думает Эльфи. Увидев однажды, как брат роется в кошельке, где Фрекс хранит сбережения на чёрный день, она уже думает выдать его старшим, но вдруг понимает, что он достал из-за пазухи мешочек и теперь добавляет монеты и купюры оттуда к быстро тающему запасу, который отец забрал с собой из Оввельса. Возможно, эти деньги Панци стащил у тех же городских прихожан, но всё же.

Перед уходом – хотя Эльфи не воспринимает этот разговор как прощальный – повариха Буззи предлагает ей взять на память останки того самого крокодрилуса.

– На память о чём? – уточняет Эльфи.

Буззи лишь пожимает плечами. Она показывает Эльфи, о чём речь. На удивление, это не скелет. Буззи объясняет: вытащив чудовище из воды, его на некоторое время зарыли в болоте; там кожа его задубела, колючий гребень на панцире ссохся, а на морде застыла гримаса укора. Существо съёжилось – а может, и вовсе не было таким огромным, каким его помнила няня. На деле оно умещается на дне обычного саквояжа из кожи рептилии – Эльфи не в силах решить для себя, это забавно или цинично.

Любопытство Эльфи к Животным придаёт некоторую ценность этому странному сувениру, но всё же как решиться унести с собой мешок рёбер и законсервированных внутренностей, увенчанный остатками спинных шипов? Что, по мнению Буззи, она должна сделать – вернуть это существо к жизни? Эльфи кусает губы в размышлении. На том дело могло бы и кончиться, если бы няня из-за деревянного блюда с рисом и стручковым перцем не слушала этот разговор.

– Давайте я его возьму, – предлагает няня. – Побудет сколько-то у меня, а потом я как-нибудь выдам его Эльфи как памятную вещицу из детства. Вот будет сюрприз!

– Лучшее доказательство, что я провела детство в Стране Квадлингов, – хмыкает Эльфи. – Мешок с костями и кишками. Игрушечный фарфоровый сервиз – да кому он нужен? Хотела бы я попасть в общинный дом на урок «Покажи и расскажи» – и чтобы меня впустили внутрь. Вот тогда бы я показала им этот сушёный потрох, а потом всё про него рассказала.

– Когда-нибудь это может тебе пригодиться, – подаёт голос Фрекс; редкий случай, когда он внимательно слушает чужой разговор.

– Может, я и разберусь как, – отвечает Эльфи. – Если поучусь.

– Приделай Нессе лапки крокодрилуса, – предлагает Панци, утаскивая с сервировочной доски самый спелый стручок перца. Няня шлёпает озорника деревянной лопаточкой. – Приколдуй их к ней. Если ты такая умная, то сможешь придумать как.

Эльфи не отвечает. Всё яснее она осознаёт пределы своих возможностей, а вместе с тем и потребности. Ни в молитвах, ни в магии, насколько она может судить, ответов нет. Ни от того, ни от другого ей не будет проку. Её тяготит непокой в собственном разуме. Трудно сказать, и тогда, и после, в чём состоит её борьба – за вычетом отчаянной попытки как-то пережить пору юности. Но она хочет знать больше, сколь болезненным ни было бы знание. Не знать – вот что нестерпимо. Унгер Биикс и Парииси Тоор оба в равной мере повинны в том, что взрастили в ней этот аппетит, жажду, которую ей не терпится утолить. Но она не представляет как.

57

Доведя Фрекса с семьёй до города и оставив няне мешок с тушей рептилии, Буззи снова исчезает. И вот они в Кхойре – столице Края Квадлингов, этой полузатопленной провинции, подчинённой Стране Оз.

В своих скитаниях Троппы уже жили здесь однажды, но у Эльфи сохранилось мало воспоминаний об этом месте. Город в четыре, шесть, восемь раз больше Оввельса. Преимущество более оживлённой уличной жизни – как вскоре узнаёт Эльфаба – в том, что шум и гам отвлекают прохожих. Она может спокойно ходить по городу, вызывая от силы пару косых взглядов. Здесь ведут торговлю и другие манникинцы, и они бледнее и выше местных квадлингов. Здесь бывает множество людей, иначе одетых, с иными чертами лица, цветом кожи, иным выговором – а то и языком. Конечно, среди них нет никого зелёного, но и зелёный цвет кажется не столь вызывающим, когда на улице так много других отвлекающих факторов.

Фрекс пытается основать в Кхойре новую общину – но без особого успеха. Быть может, у него не лежит к этому душа. Или жители Кхойре уже знают, что их исконного культа почитания предков вполне довольно, чтобы поддерживать их, пока они сами живут достаточно долго, чтобы со временем сделаться чьими-то предками.

Панци вовсю пользуется преимуществами многолюдных переулков и сонных базаров. Он скрывается в толпе в мгновение ока. В большом городе засунуть руку в чужой карман – пара пустяков. Няня теряет надежду образумить подопечного: в её возрасте не приходится ожидать, что она станет бегать за мальчишкой по торговым рядам, пытаясь удержать его от воровства.

А что же с Нессой, с бедняжкой Нессой? То страшное переживание на болотах – скорпионы в её башмачках – оставило определённый отпечаток. Но в чём-то это пошло ей на пользу. Она начинает ходить босиком – что придаёт ей облик статуи святой, у которой откололи руки. Смирение самого наиутончённого рода. Похоже, ей даже нравится быть слегка отталкивающей. Понять этого Эльфаба не может, но, с другой стороны, извилистые пути чужих душевных движений занимают её меньше, чем иные темы. К примеру: как устроены лёгкие, как работает разум, и где обитает душа – если верить, что она существует. И если да – можно ли сказать, что у Животных тоже есть душа? А если нет, то почему? Ни одна из проповедей её отца не затрагивала этот вопрос, и Эльфабу это сердит.

Пасмурным осенним днём следующего года Эльфи возвращается домой после жалкой попытки привлечь пением каких-нибудь слушателей на отцовскую проповедь в проходном месте. Она погружена в размышления о травах, о музыке и об искусстве проповедничества. Когда через ближайшую лужу проезжает карета, Эльфи резко шагает в сторону, чтобы увернуться от брызг, – и её слегка толкают под лопатку. Она оборачивается, раздосадованная вторжением. Её ждёт дома няня: ей нужно принести лук для похлёбки на ужин.

Перед ней стоит мужчина в поразительно изысканной, приметной накидке. Лица его Эльфаба не узнаёт, но воротник плаща обшит хвостиками горностая – знакомая меховая отделка. Сердце у неё сжимается.

– Чего вам надо? – рявкает она, убедившись, что это не Унгер.

– Я вас знаю, – говорит хорошо одетый господин. Его интонации и жесты так почтительны, что граничат с галантностью. – Я бы ни с кем вас не спутал.

– Вы меня не знаете, никто меня не знает. – Даже я сама. Она сама не понимает, что вызывает у неё такую реакцию – вспышку ярости. Или страха?

Незнакомец объясняет, кто он такой: дядя её бывшего наставника, Парииси Тоора. Он не говорит «вашего друга», и это высшее проявление такта, поскольку Эльфи так и не решила для себя, считались ли их совместные занятия дружбой или всего лишь сделкой.

Дядя называет своё имя – Парииси Менгаал. Это имя Эльфаба помнит. Один из самых влиятельных жителей Оввельса. Это ведь он, по сути, и выставил их из города?

Парииси Менгаал приглашает Эльфи выпить коричного чая в ближайшем кафе. Прежде она не осмеливалась даже краем глаза заглянуть в такое заведение, но она слишком любопытна, чтобы упустить возможность узнать что-нибудь о Тооре. Дядя подводит Эльфи к столику – лишь слегка направляя её касанием. Подходит кто-то из обслуги и спрашивает, что она желает.

Она не умеет высказывать, чего хочет. Парииси Менгаал делает заказ за неё.

– Мне нужно домой, я не на прогулку вышла, – заявляет она, пока они ждут чай.

Приносят горячие напитки. От фарфоровой чашки в затейливой оплётке из витой проволоки исходит чарующий аромат корицы. Эльфи закрывает глаза, впитывая тепло всей кожей, и вдруг её охватывает грусть: время уходит, и от её жизни, по сути, осталось так мало. Каждая фарфоровая чашка рано или поздно разобьётся. Жгучая влага на ресницах – должно быть, это пар от чая. Она смахивает его.

– Чего вы от меня хотите? – обрушивается она на собеседника.

Он сообщает ей, что юноша умер. Как и ожидалось. Сезона через три после того, как её семья исчезла из Оввельса. Парииси Тоор всегда отзывался об Эльфи с уважением и надеялся – как и Унгер Биикс, – что рамкам её происхождения не под силу её удержать.

– «Рамкам»? – Эльфаба мгновенно выходит из себя. Наглость какая!.. – Моя мать была Второй Наследницей семейства Тропп из Колвен-Граундс, к вашему сведению! Мы не следим за событиями семейной хроники, но теперь, похоже, я сама стала Второй Наследницей. Как минимум! Не то чтобы все эти титулы были мне нужны – или приятны. Но вы меня и вовсе в плебеи записали. «Рамки», ещё чего!

– А ваш отец, с которым вы выросли?.. – Намёк едва уловим, но даже по мягкой, осторожной формулировке этого полувопроса Эльфи догадывается: собеседник считает, что отец плохо о ней заботился. Вовсе не принимал Эльфи в расчёт. Его священное призвание всегда заслоняло от него подлинные нужды дочери.

Возможно, сам Парииси Менгаал не подразумевал ничего подобного, но вывод отпечатывается в сознании Эльфи с ясностью доказательства теоремы. Яркая вспышка понимания на мгновение заглушает всё, включая чужой голос. Вот так – в одно мгновение – она взрослеет. И это больно. Освобождение тоже оставляет шрамы.

– Отец делал всё, что мог. Скажите лучше: Парииси Тоор – он страдал?.. – Но она сразу же мотает головой и вскидывает перед собой обе руки, отказываясь от вопроса. Она не хочет этого знать. – Зачем вы меня остановили? Только потому, что когда-то меня знали? Это повод мешать мне отнести ужин моей семье?

Мужчина смеётся.

– Конечно, нет. Ещё у нас в городе вы славились своей решительностью, и я вижу почему. Нет, мисс Эльфи, как я уже говорил...

– Эльфаба, – поправляет она.

– Мисс Эльфаба. Нет, я остановил вас потому, что случайность не менее весома, чем фатум. Чем пророчества. Вы показались прямо передо мной, когда я собирался перейти улицу. Мне повезло, что я был достаточно внимателен, чтобы узнать вас.

– Вряд ли это было трудно. Меня нелегко спутать с кем-то другим.

– Но вы ведь очень повзрослели. Вы встречали кого-нибудь из Оввельса с момента своего отъезда?

– Никого.

– Вот видите. И вот мы здесь – будь то удачный случай или знак судьбы. Я попадаю на неделю в столицу по общегородским делам Оввельса. И вдруг мне выпадает шанс продолжить историю Эльфи... Эльфабы. Мой племянник умер, так и не успев довести её до следующей главы. Но теперь я здесь вместо него.

– Если я верно помню, именно вы вынудили нас покинуть Оввельс. Нет?

– Нет, – твёрдо отвечает он. – Я нанёс положенный визит, чтобы официально огласить жалобу, но никаких других мер предпринимать не собирался. А вот теперь – собираюсь, но в ином направлении. Чтобы приблизить следующую главу, как я уже сказал.

– Забавно, что вы считаете, будто тут нужна следующая глава. Я, по-моему, застряла в этой.

– Может быть, и так. А может быть, и нет. – Он подаётся вперёд. – Как вы знаете, наша семья регулярно ведёт дела с торговцем тканями, Унгером Бииксом. Там, кажется, мой племянник впервые и встретил вас? Мы посещаем его лавку несколько раз в год. И Унгер не раз вполголоса выражал надежду, что вам когда-нибудь пригодятся его советы.

– Мне кажется, это было не его дело. И вообще, я их не помню.

– А я помню. Он считал, что вы могли бы сдать вступительные экзамены в Университет города Шиз. Он полагал, что, несмотря на отсутствие регулярного школьного образования, у вас пытливый и цепкий ум. Учёба могла бы помочь вам вырваться из узких рамок семейных ожиданий. Он не раз говорил мне об этом – и всегда с сожалением. Мне было бы приятно по возвращении сказать ему, что я встретил вас в Кхойре и поговорил об этом с вами. Я здесь всего на несколько дней, но могу навести для вас справки.

– Отец не одобрит. Да и семье без меня не обойтись.

– Не берите на себя лишнего. – Тон его по-прежнему доброжелательный, но он как будто не согласен с её мыслью. – Вы думаете, что знаете других людей лучше, чем себя? Мне кажется, навряд ли. Дайте им шанс удивить вас.

Так Эльфи позволяет этому важному господину пойти с ней домой. Их съёмные комнаты над конюшней недалеко, да к тому же пока не стемнело. Само собой, думает она, отец выставит незваного гостя вон, оскорбившись вмешательством постороннего, да ещё и иноплеменника.

Но Фрекс не спешит выгонять квадлингского вельможу. Как бы он ни терзался из-за своего вынужденного бегства из Оввельса, в итоге это привело его к достижению давней цели: к исповеди. А может, его просто подкупает, что знатный человек при должности, пользующийся уважением на родине, вообще удостоил его визитом.

Парииси Менгаал отказывается от приглашения разделить пшённую похлёбку, но соглашается на крохотный стаканчик благоуханной наливки – из потайного запаса няни, о существовании которого никто прежде и не подозревал.

Фрекс соглашается выслушать гостя: тот излагает своё предложение, отдельно подчёркивая, что готов помочь. Парииси Менгаал рассказывает: поскольку Кхойре, даже будучи отдалённым захолустьем в беднейшей части страны, столица своей провинции, то далёкий Университет Шиза открыл здесь контору в торговом квартале. Прямо в этом городе.

Эльфаба не уверена, что хочет воспользоваться этим предложением, даже когда Несса заявляет, что с радостью сдала бы вступительные экзамены. Но всё же огрызается на сестру:

– Он со мной говорить пришёл.

– Разумеется, дело непростое и требует особой осторожности, – говорит гость Фрексу. – Ваша дочь – простая деревенская девушка. В большом городе её многое поразит и озадачит. Многие учащиеся – родом из знатных семей...

– Эльфи – Вторая Наследница Троппов, – фыркает Фрекс, смерив неопрятно одетую старшую дочь неодобрительным взглядом. – Хотя ей бы не помешало привить немного утончённости. После смерти её матери некому было учить её держаться должным образом. Я беспокоюсь за её манеры.

– Колледжи для девушек и юношей отдельные, – продолжает Парииси Менгаал. – Надзор строгий, так что не стоит слишком беспокоиться. Но всё равно это будет определённым испытанием. Там совсем другое общество, много разных людей со всей страны Оз. Я так понимаю, среди преподавателей встречаются даже Животные. К этому тоже нужно привыкнуть.

– Животные? – мгновенно оживляется Эльфи, даже не пытаясь скрыть свой интерес. – Животные с высшим образованием – и мне нужно будет с ними... разговаривать?

– Пусть это вас не волнует, – отмахивается гость. – Похоже, практика найма Животных на профессорские и исследовательские должности идёт на убыль. Вы, можно сказать, в безопасности.

Эльфи выпрямляется и расправляет плечи.

– Хорошо. Если вы сможете устроить это... собеседование, я согласна. То есть... если отец позволит.

Она переводит взгляд на Фрекса.

– Я не претендую на право позволять, – неожиданно сознаётся он. – Ты ещё не совсем взрослая, Эльфи, но ты, безусловно, не маленькая. Ты мне ничем не обязана. За эти шестнадцать лет мне удалось разве что сохранить тебе жизнь.

По какой-то причине это высказывание отца уязвляет её особенно жестоко. Эльфи сама не может понять, почему эти слова так остро её ранят. Хоть чем-то она наверняка ему обязана?..

А может, и нет. Пока неясно. Возможно, ответа не существует. Или, быть может, это просто не имеет значения.

58

Сидя ранним утром в тихом, почти пустом экзаменационном зале, Эльфаба размышляет о том, как же она тут оказалась. Наблюдатель от университета с лёгкой угрозой глядит на неё через всю комнату.

– Что? – переспрашивает Эльфаба.

– Я сказал, можно начинать. Время работы ограничено. Ты боишься начать?

– Нет, – отвечает она. На кончике карандаша трепещет вся её жизнь. – Я просто задумалась.

Она опускает голову и приступает к ответу на первый вопрос.

59

Это почти всё, что я могу рассказать.

Что дальше? Волокита, приготовления, прощания, выяснения, подсчёт расходов. Бесконечная череда узлов, которые необходимо распутать и завязать заново. Таком образом проходит ещё несколько месяцев до дня отъезда.

Няня остаётся в Кхойре с Нессой и Панци. Несса вне себя от зависти, у няни то и дело глаза на мокром месте, а Панци бесится, устав от постоянной суеты. Эльфаба же в основном топает по двору в новых крепких кожаных сапогах, какие носят шахтёры. Разнашивает их. Кто за что платит – она толком не знает и не пытается узнать. Может, есть какие-то стипендии для бедных студентов. Или Парииси Менгаал, который наведывался к ним ещё пару раз, внёс часть платы за обучение в память о племяннике. А может, Унгер Биикс обналичил те зеленные жемчужины Парииси Тоора, которые когда-то отдала ему Эльфи. Неважно. С оплатой всё как-то решилось, и Эльфабу это больше не тревожит. Деньги в целом не особенно её занимают – она не радуется, когда они есть, и не огорчается, когда их мало. Было бы о чём беспокоиться.

В свой последний визит перед её отъездом Парииси Менгаал вручает ей подарок на удачу: зеленную жемчужину, снабжённую крючком, чтобы носить в ухе. Она принадлежала Парииси Тоору. Некий символ дружбы.

Манеры Эльфи уже улучшились достаточно, чтобы она своевременно сказала спасибо – пока её не сочли невеждой, грубой, как мускусная капуста, и не отобрали стипендию, обидевшись на неблагодарность. Но после ухода дяди Тоора она идёт к реке и запускает украшение в небо, избавляя себя от необходимости бережно хранить вещественную память о дружбе. Жемчужина описывает в воздухе чёткую сверкающую дугу и погружается на дно, туда, где когда-то выросла. Эльфи не жаждет ничьей дружбы и тем паче не желает никаких обязательств, налагаемых привязанностью.

Прошлое сулит нам только одно: оно нас покинет. Оставит сиротами. Если мы не покинем его первыми.

В день отъезда няня сама не своя – сыплет слезливыми наставлениями, молитвами к Лурлине, предостережениями, обещаниями и мрачными предсказаниями. Наконец она набрасывает себе фартук на голову, заглушая этот бурный поток, – весьма кстати, потому что Эльфи уже собралась сделать то же самое.

Панци не показывается – где-то прячется; возможно, вообще сбегает из дома на весь день. Эльфи его не винит: в конце концов, она бросает его тут. На его месте она бы чувствовала себя так же скверно. Наверное.

Но Несса здесь. Босоногая Несса появляется перед сестрой, выйдя в полосу света от окна. Пар конского навоза с конюшен внизу окутывает её – и чудесным образом лишается зловония. С болью в сердце Эльфи думает: может, так и проявляется святость – разрушает естественные свойства мира.

– Предполагается, что я должна сделать тебе подарок, – говорит Несса нарочито торжественным голосом, – но у меня нет ничего, кроме моих ран.

– Вот только этого мне не хватало, – отвечает Эльфи, не успев прикусить язык.

– Ран в моём сердце, – поясняет Несса.

– А. – За окном бьют башенные часы. – Ну ничего. Я всё равно не знаю, что делать с такими вещами. Зато у меня кое-что есть для тебя.

Она запускает руку в карман дорожного передника и вытаскивает маленький камень, удобно ложащийся на ладонь: идеально гладкий, похожий на чёрное яйцо.

– Я как-то раз нашла его на берегу лагуны. Ничего не напоминает?

– А должен?

– Чёрный камешек из воды, который мы превратили за ночь в болотную сливу. Заклятием – ну или даже не заклятием. Ты не помнишь? Или тебе было слишком мало лет?

– Мне не во что его взять, – напоминает Несса сестре. – Или ты хочешь засунуть его мне в горло, чтобы я перестала молиться за тебя?

– Несса, сколько бы молитв ты на меня не тратила, я отношусь к этому спокойно. Правда. Нет, этот камень – видишь, он вроде бы бездвижен, но в то же время полон, ну... возможностей. Он о том, что ты всё ещё можешь заколдовать что угодно в своей жизни.

– Ты же знаешь, я не приветствую...

– Я не про колдовские заклятья. Я имею в виду перемены. Ты можешь поступить по моему примеру – или какому-нибудь другому. Сбежать отсюда, когда придёт твой черёд. Превратить простой чёрный камень в нечто съедобное, даже вкусное – как та болотная слива. Не знаю. Это символ. Понимаешь? Я думала, ты вспомнишь.

Несса улыбается бледной, водянисто-неверной улыбкой – на глаза ей наворачиваются непрошенные слёзы.

– Неважно, что я была слишком мала, чтобы запомнить. Ты сделала это для меня. Ты заботилась обо мне. Это я помню и безо всяких символов.

Эльфи всё равно кладёт камень на подоконник. Она бы взяла Нессу за руки, если бы... если бы. Вместо этого она одной рукой обнимает сестру за талию. Но это не полноценное объятие: они просто молча качаются взад-вперёд перед окном, в полосу света и обратно. Две параллельные тени на половицах.

То, что я расскажу дальше, по большей части всего лишь догадки.

Фрекс и Эльфаба поедут в Шиз экипажем: по сельскому тракту, который делает крюк на запад, в обход столицы Страны Оз. Фрекс заявит, что не желает подвергать юную дочь опасности угодить в сеть соблазнов Изумрудного города. Может быть, это проявление благоразумия, но сама Эльфаба сочтёт, что отец избегает осознания собственной безвестности в городе большем, чем Кхойре, где он, как манникинец, снова сделается для всех незваным чужеземцем.

Столица. Возможно, однажды Эльфаба поедет туда. Одна.

Но пока что, спустя десять или даже более дней путешествия в молчании – всё это время Фрекс молится в углу, а Эльфаба пытается читать книги из рекомендованного университетом списка, – их некрашеная сельская двуколка с наёмной лошадью наконец доберётся до места. Шиз окажется бойким городом, бодрым и солнечным. С сухим климатом – непривычным для Эльфабы, выросшей в сырости. У высоких деревьев будут раскидистые кроны, а листва – более густая, частая и мелкая. Ветви, скорее всего, будет шевелить ветер – сухой, а не влажный, – наполняя воздух шумом.

Поскольку Университет Шиза заранее разослал инструкции, как найти зал приветственной церемонии, то растерянный возница, попетляв по городским бульварам и переулкам, всё же его отыщет. Это окажется квадратное здание с помпезным гранитным фасадом: оно угрожающе нависает над узкой полосой газона, усеянной ярко-красными и жёлтыми листьями. Эльфабу осенит нечастый для неё проблеск метафорического мышления: «Если даже зелёные деревья могут менять цвет, – подумает она, – может, и я смогу».

Отец поможет ей сойти с повозки – привычным движением, ведь ему постоянно приходится поддерживать младшую дочь. Плакать Эльфаба не станет, но он несколько раз шумно высморкается. Достанет её сумки. Он разрешил Эльфабе взять старый материнский саквояж, в котором некогда хранились вещи Мелены. А ещё овальное зеркало. Вещи давно уже раздали, но зеркало покоится на дне – под аккуратно сложенной одеждой, бумагами и собственными книгами Эльфабы.

– Не тоскуй в одиночестве, – скажет отец. – Если у тебя всё получится, может быть, со временем я смогу отправить сюда и Нессарозу. Ты будешь писать нам?

Эльфи оглядится по сторонам. Вот собираются неподалёку другие студентки колледжа. Вот стоят на мостовой трое солидных пожилых мужчин в тёмных академических мантиях, и – пресвятая Лурлина! – некто вроде Козла, вставшего на задние ноги, ведёт беседу с пышно одетой Обезьяной. Все они повернутся посмотреть на неё – как ей покажется, с холодным скепсисом. «Ничего не выйдет. Надо вернуться в повозку – и домой, в болота». Она почти потянется к руке отца.

Пятеро профессоров – если это действительно профессора – будут вынуждены прервать пристальное наблюдение за зелёной девушкой из-за прибытия ещё одной кареты. Преподаватели развернутся в ту сторону, заслоняя Эльфи обзор. Она не сможет ничего разглядеть, только почувствует некое золотистое мерцающее присутствие: с подножки кареты спустится студентка с переливчатым голосом. Она сразу же защебечет, словно восхищаясь собственной расторопностью: «Ну вот я и здесь! Сама добралась, прямо от станции, доктор, вы только представьте!» Всеобщее внимание к этой блестящей новенькой неприятно, но в то же даёт Эльфи возможность глубоко вздохнуть и собраться с духом.

Она отворачивает острый подбородок от других новоприбывших. На это у неё ещё будет время.

– Ну что за глупости, отец. Конечно, я буду вам писать.

– Совет напоследок.

– Нет. Спасибо, но нет. Ты научил меня всему, чему мог. Я этого не забуду. Но я здесь затем, чтобы научиться чему-нибудь ещё.

Она отступит на шаг. Она не станет целовать его или обнимать, но, думаю, всё же слегка коснётся его предплечья. Фрекс будет наблюдать, как она шагает по каменным плитам к ступеням зала. Как она спешит – будто боится, что он передумает! В высоких сияющих окнах здания будет отражаться глазурная небесная синь с причудливыми тонкими полосками облаков. Небо чужой земли – которая сделается её землёй. Наверху она остановится, в своём неприметном тёмном дорожном платье – как и подобает дочери священника. Входные двери распахнутся перед ней. Она не станет оглядываться назад. Всё, что произойдёт дальше, – её история, не его. Поэтому он отвернётся, а она устремится вперёд.

Во всяком случае, так я это вижу. Но знаю ли я, что было на самом деле? Всё это лишь догадки. Умозаключение ненадёжных свидетелей этих суровых лет. Мы – влажный ветер джунглей, или зеркало ленивой реки, или стеклянный взор-шар для прорицаний, или полтер-Обезьянка. Мы лишь смотрим. Смотрим из тёмного прошлого на зелёный рассвет. Ждём, чем всё обернётся.