eclair

Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Original Title:

Copyright © 2020 by eclair

All Rights Reserved.

Russian Translation Copyright © 2026 Russian edition is published by arrangement with GAHABOOKS through Imprima Korea Agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Пролог. Восемнадцатилетие и смерть

Меня казнили ясным солнечным днем.

– Ларриет Изабель де Белуа, старшая дочь графа де Белуа, была расточительна и небрежна, вместо того чтобы явить образец аристократической добродетели. Она обвиняется в халатном отношении к управлению землями Белуа и незаконном присвоении налогов. Ей также вменяются в вину сокрытие измены своего отца, графа де Белуа, и преступный сговор с оным. И еще много других преступлений, о которых я не смею упоминать. По совокупности всего вышесказанного Ларриет де Белуа приговаривается к смертной казни.

Хлоп!

Удар судейского молотка.

Холодный голос судьи будто гипнотизировал меня. Среди обвинений, которые звучали из уст этого человека, не было ни одного справедливого, но самым нечестным оказалось то, которое он произнес первым. Это меня-то он обвиняет в расточительности?! Неужели этот подлец настолько туп, что забыл значение этого слова? Лучше бы вспомнил до нелепости пышные платья, в которых щеголяет его собственная дочь!

Да, в нашей стране вечно не хватало судей в верховном суде, а те, что имелись, вершили правосудие едва ли не вслепую. Но назвать меня расточительной?! Гнев душил с такой силой, что, казалось, еще немного – и я вцепилась бы судье в горло. Потому ли, что он видел, как тряслись мои скованные руки, которые я не могла распрямить как следует, или же потому, что я выглядела так, словно меня ударили в спину, – судья избегал моего взгляда, уставившись куда-то перед собой. На его висках блестели бисеринки пота. Неудивительно! Он не мог не понимать, кто я такая. Всякий в высшем свете знал, что де Белуа живут скромно.

«Экономия, экономия и еще раз экономия! – любил повторять наш отец. – Не смейте попусту растрачивать налоги, за которые люди Белуа заплатили потом и кровью!»

Я росла, постоянно выслушивая эти суровые наставления, так что они и по сию пору звучали у меня в ушах. Именно поэтому меня никогда не интересовали ни платья, украшенные драгоценными каменьями, ни шелковые ткани, которые привозили к нам с Востока. О, как невыносимо унизительно было на балах слышать насмешливые шепотки за спиной: мол, до чего же неизысканно одета эта юная леди! И тем не менее я всегда ставила интересы наших людей превыше всего. И вот теперь меня – меня! – обвиняли в расточительности! Первое же обвинение из моего длинного, невероятно длинного смертельного приговора оказалось настолько нелепым, что остальное можно было и не зачитывать: во всем сказанном не содержалось ни крупицы правды. Сгорая от гнева, я уже не вслушивалась в слова судьи.

– Ларриет Изабель де Белуа, вам предоставляется последнее слово!

Быть может, увидев пылающий гнев в глубине моего взгляда, судья испугался, что мой мстящий дух придет к нему после казни, и решился на беспрецедентный шаг – предоставил мне возможность оправдаться. Как правило, предателей короны казнили, не давая им и слова сказать в свою защиту.

Последнее слово?.. Но у меня не было никаких слов. Да и о каких оправданиях вообще могла идти речь? Если допустить, что я в самом деле совершила хотя бы одно из тех злодеяний, что мне вменяли, то в этом последнем слове не было никакого смысла: меня в любом случае следовало казнить.

Да и что с того, если бы я в свою защиту произнесла самую блестящую из речей? Зачем мне было жить в мире, в котором моих отца, маму, младшего брата и всю родню забрала гильотина? С тех пор как отцу предъявили обвинение в измене и вместе с ним пал весь наш род, все, что я делала, – это лила слезы. Ничего не поменялось бы, даже если бы сейчас мне сохранили жизнь: изо дня в день я оставалась бы безутешна – жива снаружи, но мертва внутри. Когда я подумала об этом, последние сожаления о собственной скорой смерти развеялись как дым.

Вот почему, вместо того чтобы говорить в свою защиту, я обернулась в дальний конец зала, к императору, который с непроницаемым лицом наблюдал, как меня приговаривают к казни. Он не выглядел особенно радостным, несмотря на то что по его злой воле меня, ни в чем не повинную, должны были сейчас обезглавить. Однако поражало равнодушное выражение его лица – будто моя смерть была каким-то совершенно рядовым делом.

Когда наши взгляды встретились, губы императора чуть дрогнули. От меня не укрылась эта маленькая перемена, и я широко улыбнулась. Посмотрев ему в глаза – зеленые, глубокие, слишком красивые для такого чудовища, которым он был, – я выплюнула ему прямо в лицо, тщательно проговаривая каждую букву:

– Будь. Ты. Проклят!

Если бы я только знала, что это не последняя наша встреча.

Глава 1. Мне снова двенадцать. Возвращение

Я открыла глаза.

Первым, что я увидела, было окно, выбеленное стужей до такой степени, что пробирал озноб от одного только взгляда на него. Заиндевелое, оно словно скрывало от меня какую-то тайну. За стеклом танцевали снежные вихри. Полумрак комнаты пронизывал одинокий солнечный луч, проникший сквозь крошечную щель в стене вместе со струйкой ледяного воздуха. Тонкий, словно нить, он был очень ярким. Зимы в Бельфернийской империи всегда жестокие, но при этом не менее солнечные, чем лето.

Свет. Яркий луч света. Стоило мне чуть повернуть голову, как я увидела снег за стеклом. Тонкая струйка морозного воздуха, попавшая внутрь вместе с солнечным лучом. Снег. Зима.

Зима!..

Я бездумно всматривалась в белый пейзаж за окном, но мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что именно я видела. Я даже не понимала, что открыла глаза, потому что это было лишено всякого смысла.

Я ведь умерла.

Я зажмурилась, призывая проклятия на голову императора. До последней своей минуты я смеялась ему в лицо, а он лишь хмурился, выслушивая мои дерзкие оскорбления. Но вот что странно: в день моей смерти стоял жаркий летний полдень. Сейчас же за окном со всей определенностью раскинулся зимний пейзаж.

Мне вдруг показалось, что я уже видела когда-то это окно, и я удивленно подняла брови. Да и эта комнатка в оливково-зеленых тонах мне явно знакома!

– Госпожа Ларриет!

Пока я пыталась собраться с мыслями, дверь с громким стуком распахнулась, и в комнату торопливо вошла какая-то женщина. Едва заслышав ее голос, я резко села на кровати:

– Няня?

– Проснулись уже?

Виконтесса Коэн, моя добрая няня! Она погибла прошлой осенью, когда их с супругом карета разбилась в дороге. Что же это такое?.. Получается, я в раю? Я, конечно, не заслуживала своей смертной казни, однако и такой праведной жизнью, как няня, тоже не жила.

– Нянюшка! – Я бросилась к ней, смеясь от счастья.

– Ну-ну! – отвечала она мне. – Да что это с вами сегодня? И поднялись-то так рано! День рождения у вас – вот, верно, и не спалось!

– День рождения?.. – переспросила я.

Разве на небесах бывают дни рождения? Да и умерла я летом, а день рождения у меня зимой. Разве что, пока я была на небе, не заметила, как пролетели остаток лета и осень. Я повторила свой вопрос, но няня только вздохнула:

– Да одевайтесь уже поскорее. Не холодно вам было ночью?

– Нет, не холодно!

– А то я уж велела Бойду принести дров побольше, чтобы нашей госпоже не замерзнуть, – добавила она.

– Бойд? – поразилась я. – И он тоже здесь?

Неужели мерзавец-император не пощадил даже нашего Бойда, графского управляющего, который точно ни в чем не был виноват? Меня охватило чувство собственной беспомощности пополам с острой жалостью.

– Ох, ну конечно же, Бойд здесь, – ответила няня и взглянула на меня в замешательстве. – Или вы о чем, госпожа? О его отпуске? Так он его когда отгулял-то!

– Отпуск? – переспросила я.

– Ну свадебный, – объяснила нянюшка. – Они с супругой ездили в путешествие – вы уж поймите, госпожа, дело-то молодое.

Но Бойд женился семь лет назад. Что еще за супруга? Он что, на небесах нашел себе другую? А ведь с Эмили они, бывало, ворковали, словно два голубка! Вот ведь и вправду, человеческая душа – потемки!

– Ну что ж. – Я фыркнула. Мужчинам, как видно, верить нельзя! – Свадьба так свадьба!

Не знаю, расслышала няня мои последние слова или нет – она уже заправляла кровать, бормоча:

– Его светлость-то уж тоже... ну проштрафилась юная госпожа в учебе, так что ж ее теперь – накануне самого дня рождения запирать в эдакую комнатенку?..

Слушая недовольное, но такое ласковое и родное ворчание няни, я начала глупо улыбаться. Как же сильно мне не хватало этой доброй, заботливой женщины! Нянюшка как раз наклонилась, застилая мою постель. Я обняла ее со спины и крепко-крепко прижалась. Как тепло! До чего же мне повезло, что она тоже здесь, на небе!

– Нянечка, – сказала я, пряча лицо в ее одежде. – Я так по тебе соскучилась!

– Ну-ну-ну, – с притворной строгостью сказала она. – Что это вы у нас, госпожа: чем дальше, тем ребячливее!

– Впадаю в детство! – засмеялась я, продолжая крепко обнимать ее.

Нянюшка, в свою очередь, как ни в чем не бывало продолжила застилать постель, не пытаясь избавиться от моих объятий. А я просто боялась разжать руки, боялась, что стоит мне отпустить ее, как она исчезнет.

Закончив с постелью, няня ловко повернулась, оставаясь внутри кольца моих рук.

– Ну что такое, госпожа? – ласково спросила она. – Не сон ли дурной вам приснился?

– Нет, – сказала я. – Не сон. А что, похоже, что мне снились кошмары?

– Ой, да что ж, с чего бы! А только ведь и молодому хозяину нынче дурные сны снятся.

– Какому молодому хозяину? – растерянно спросила я.

– Как это какому? – в свою очередь поразилась няня. – Ну какой тут у нас есть еще молодой хозяин – братец ваш младший, мастер Луан!

Мои глаза стали совсем круглыми от удивления. Не может быть! Вот Луану на небе точно не место! Я не могла поверить, что мой брат попал в рай, хотя в том, что мы сейчас на небесах, не сомневалась.

– Так Луан здесь? – спросила я няню.

– Ну что за глупые вопросы, госпожа! Конечно, он здесь. Где же еще быть молодому господину, как не в графском поместье!

– Да как он смог попасть на небо? – пробормотала я и вдруг осеклась, осознавая, что только что сказала няня. – Где, ты сказала, мы находимся? – медленно переспросила я.

– Как где? В Бельфернийской империи, вестимо! В имении графа де Белуа, вашего батюшки. А это вот место, где мы с вами сейчас, – чердак во флигеле имения. – Нянюшка ласково провела указательным пальцем по моим нахмуренным бровям, разглаживая их. – Да что с вами, милая моя? Не проснулись еще, что ли?

– Так мы... в имении?

Наше имение сгорело до основания – кто-то его поджег – месяц тому назад, в тот самый день, когда схватили отца и брата. Я своими глазами видела дочерна обугленные руины на месте дома.

Невозможно. Я положила руку на грудь, пытаясь успокоить колотящееся сердце, и оглядела комнату. Да, я определенно ее узнала. Это была «комната для наказаний», в которой меня и Луана иногда запирал отец, когда нам случалось в чем-нибудь провиниться, – старый, пыльный чердак отдельно стоявшего флигеля в нашем имении. Я всегда боялась оставаться здесь одна, в темноте. Вот только мне не случалось бывать в этой комнате с тех самых пор, как мне исполнилось двенадцать.

– Госпожа Ларриет? – Голос няни вывел меня из задумчивости.

– А какой сегодня... нет, – оборвала я себя. – Няня! Сколько мне лет?

– Как же! Сегодня день вашего рождения, стало быть, уже двенадцать.

– Двенадцать?! – Я замерла, побледнев.

Няня с тревогой всматривалась в мое лицо.

Нет, нет, нет! Не может быть, что мы сейчас в нашем поместье и мне двенадцать лет. Я ведь умерла в восемнадцать!

Не отвечая на тревожный нянин взгляд, я бросилась к дверям. Если мы действительно в поместье, если это «комната для наказаний», то рядом должна находиться еще одна, в которой спал Луан. В детстве мы с ним дружили, и он всегда ночевал в соседней комнате, когда меня за какую-либо провинность отсылали во флигель. Луан знал, как сильно я боялась оставаться одна в этом мрачном месте.

– Луан! – срывающимся от волнения голосом позвала я.

Соседняя комната была заперта. Охваченная страхом, я беспорядочно заколотила кулаками по массивной двери из красного дерева. Будь там! Пожалуйста, пожалуйста, ради всего святого, окажись там!

– Луан! – кричала я. – Луан, это я, Ларриет! Открой! Луан, ты там?!

Меня душили подступающие рыдания. Я хотела снова увидеть младшего брата. Рай это или ад, мне было все равно, я просто хотела еще раз увидеть своего Луана, с которым даже не успела попрощаться, перед тем как его отправили на гильотину.

– Луан!

– Что такое?

Тяжелая дверь внезапно распахнулась, и на пороге появился заспанный, наспех одетый мальчик. Он отличался от того крепко сложенного юноши, каким я запомнила брата, но детские черты его, без сомнения, напоминали Луана. Да нет, конечно же, это и был Луан. Лицо мальчика почти до половины скрывали растрепанные кудри – не такие, как у меня, легкие и светло-каштановые, а густые, темно-шоколадные фамильные локоны де Белуа.

Я порывисто обняла брата. Он с недетской серьезностью посмотрел на меня снизу вверх, слегка озадаченный такой внезапной нежностью.

– Сестрица, вам что, приснился дурной сон?

С тех пор как мне исполнилось десять, брат обращался ко мне исключительно на «вы». Я пыталась с ним спорить, запрещать ему, злилась, даже скандалила – все без толку. Он не изменял этой несчастной привычке до самого последнего дня своей жизни. И кто бы мог подумать, как сильно меня однажды обрадует это его «вы»! Смеясь и плача, я поцеловала его:

– Доброе утро, Луан!

– С днем рождения, сестрица! – серьезно ответил он, вытирая мои слезы своей тоненькой, будто веточка, рукой.

* * *

На постели меня ожидало платье, аккуратно разложенное кем-то из горничных, – зимнее, из тяжелого зеленого бархата. С ним хорошо сочеталась светло-зеленая лента, тоже бархатная, с помощью которой я забрала волосы в высокий хвост. До этого момента я не чувствовала холода, но стоило мне взять в руки этот теплый, красиво расшитый золотыми нитями наряд, как я внезапно осознала, насколько раздета, ведь на мне сейчас была лишь тонкая сорочка-неглиже, которую я надевала на время сна. И тут же я поняла, почему няня не возражала против объятий, хотя мне стукнуло уже двенадцать и я была вовсе не маленькой. Я всегда страшно мерзла.

Трясясь и стуча зубами от холода, я торопливо продела голову в горловину платья. Конечно, графской дочери подобало дождаться личной горничной, а потом с надутым лицом позволить себя одевать. Вот только из-за сурового нрава отца, не признававшего никакой роскоши, собственных горничных у меня отродясь не водилось.

Няня, которая как раз вернулась с водой для умывания, хотела было помочь, но к тому моменту я уже натянула платье.

– Ох, госпожа, – вздохнула няня. – И когда вы научились сами одеваться?

– Так ведь мне уже двенадцать! – заявила я.

Вообще-то, я начала управляться со своей одеждой, когда мне исполнилось четырнадцать – через два года от времени, в котором я находилась сейчас. До того, разумеется, я тоже умела одеваться сама, но именно в четырнадцать впервые ощутила, что мне уже не нужна чужая помощь. Однако сейчас для няни я решила сделать вид, что просто отчаянно стремлюсь к самостоятельности. Глядя на ее озадаченное лицо, я пожала плечами:

– Нянечка, я ведь уже взрослая!

– Да уж, – проговорила няня. – Пожалуй, наша госпожа и впрямь стала совсем взрослой...

Я думала, что она будет рада за меня, но ее лицо стало печальным – даже печальнее, чем прежде. Она заставила себя улыбнуться. Мне невыносимо было видеть ее грусть и эту вымученную улыбку, поэтому я шагнула к няне и потребовала:

– Обними меня!

– Что? – растерялась она.

– Мне холодно! – заявила я. – А ну-ка, обними меня, няня!

Несмотря на мой командирский тон, няня, казалось, была растрогана этим безапелляционным требованием. Стоило ей без лишних вопросов прижать меня к своей груди, как я дернула за ленту в волосах и распустила самостоятельно сделанный хвост.

– А теперь, – скомандовала я, – раз уж я сама оделась, расчеши-ка меня как следует и надень туфли!

– Вот оно как! – удивилась няня. – А кто это тут недавно говорил, что уже совсем взрослый?

– И умой меня, – напомнила я.

– Ладно уж, – проворчала она. – Только сегодня. Ради вашего дня рождения.

Несмотря на это ворчание, когда няня усадила меня за туалетный столик перед зеркалом, я заметила в его отражении, что ее лицо немного прояснилось. Мы с Луаном день ото дня становились старше, и наша няня не могла скрыть своей печали, хотя мы, как и все дети, только и мечтали поскорее вырасти. Чем чаще отец напоминал нам о долге и обязанностях аристократов, тем сильнее я мечтала о том времени, когда стану взрослой леди и сама буду управлять своей жизнью. Но лишь теперь я поняла: когда стану взрослой, моя няня уже не сможет быть со мною рядом, как прежде.

– А что, может, мне и заплести вас? – поинтересовалась няня.

– Да, пожалуйста! – попросила я. – У тебя косы получаются куда красивее, чем у Дороти.

Несмотря на то что этим сравнением я просто хотела сделать няне приятное, я не покривила душой. Дороти частенько не удавалось справиться с моими локонами, она лишь еще больше их запутывала. Я украдкой взглянула в зеркало, замечая довольное выражение лица няни, и улыбнулась: мои слова, которые, вероятно, немало огорчили бы бедняжку Дороти, явно согрели ей сердце.

– Нянюшка, – сказала я. – Когда я вырасту и ты уедешь к себе домой, приезжай к нам в гости часто-часто!

Она тихо засмеялась в ответ на мою просьбу, и я опустила веки, слушая, как ее смех мягко наполняет комнату. Няня ласково прочесывала мои волосы щеткой, и мне было так хорошо! Как же давно моей головы не касались добрые нянины руки! Она ведь вернулась к себе на родину, в Коэн, когда мне исполнилось пятнадцать. А потом погибла. Я крепко зажмурилась, поклявшись себе, что теперь не разрешу няне и близко подходить к запряженным экипажам.

– Когда это случится, моя хорошая, то и вы уже в графском имении жить не будете, – помолчав, ответила она.

Я тихо фыркнула. Я-то знала, что не выйду замуж. Несмотря на то что де Белуа были весьма знатным родом, ко мне попросту не сватались. Это было так странно, что на этот счет даже судачили: не нашлось ни одного мужчины, который пожелал бы вступить в союз с родом де Белуа через брак со мной.

Даже сейчас, когда я об этом вспоминала, такое положение казалось непонятным и унизительным. На Луана, который был младше меня на год и которого как мужчину вообще меньше торопили с браком, с пятнадцати лет под всевозможными предлогами вешались поклонницы из самых разных семейств. Венцом моих успехов на этом поприще было предложение руки и сердца от какого-то захудалого баронишки из дальних краев, чьего имени при дворе никто слыхом не слыхивал.

Я была предельно обыкновенной. Высокородная наследница светлейшего графа де Белуа, снискавшего уважение аристократии и простого люда. Единственная дочь в роду, в котором даже в побочных ветвях рождались одни сыновья. Ни в моем облике, ни в моем нраве не было ровным счетом ничего необычного, не считая разве что некоторой вспыльчивости.

Я была жесткой, упрямой и довольно неласковой – во многом точь-в-точь отец по характеру. Разумеется, это отвращало от меня мужчин. Однако подобные несущественные мелочи никак не могли препятствовать аристократическому браку. Любые мои недостатки должно было с лихвой покрыть имя отца, графа де Белуа. В конце концов, почти у всех молодых избалованных аристократок нрав был далеко не сахар!

Отчего же в таком случае я столь низко оценивалась на рынке невест? Этого я не могла понять ни тогда, ни сейчас. Впрочем, теперь, в отличие от прошлого, меня это не волновало. Отныне главной целью моей жизни стало выживание. Если я не выйду замуж – ничего страшного. Чем выплакивать глаза оттого, что никто не желает взять меня в жены, я лучше брошу силы на защиту семьи де Белуа.

Подвязав красиво заплетенную няней косу с помощью ленты, которую до этого крепко стискивала в кулаке, я взглянула на свое отражение в зеркале. Детские черты моего лица не вязались с застывшим выражением, которое оно приняло.

Добрый супруг? Без надобности. Пышные платья? Не впечатляли меня и прежде, а теперь и подавно.

Я никогда не интересовалась политикой. И понятия не имела, каков статус моего отца среди прочих аристократов или какие у него отношения с императором – тем самым, кто погубил нашу семью, а ныне был еще только принцем. Теперь мне жизненно необходимо предстать в хорошем свете перед безумным правителем, которого я до сих пор видела только издали на балах. Следовательно, настала пора разобраться в политике.

«Проклятый ублюдок, – подумала я. – Что такого мог совершить мой отец, что ты посмел обвинить его в позорнейшей измене?!»

Услышь няня мои мысли, она, вероятно, упала бы без чувств, поэтому я прикусила язык, скрипнув зубами. Как бы сильно я ни ненавидела его, я намеревалась говорить этому ублюдку именно такие сладкие речи, которые он хотел слышать. При помощи лести, щедро сдобренной медом и патокой, я вместо своего отца собиралась защитить семью де Белуа.

Кстати, сколько императору сейчас лет?

Я стала вспоминать. Кажется, он был старше меня на год или два. Стояла осень, а ему было шестнадцать, когда его публично именовали наследником трона и впервые показали народу. Это уже потом, после коронации, будучи императором, он будто с цепи сорвался, а пока еще даже не был наследным принцем и, видимо, берег силы. Яви он сейчас свою жестокость, как сделает потом, – об этом ходили бы слухи, которые волей-неволей услышала бы и я. Но слухов не было. И мне сейчас только двенадцать. Значит, он еще даже не наследный принц.

– Няня, – сказала я. – А сколько сейчас лет принцу Руперту?

Я никогда не думала о наследном принце, обитавшем в Шампани, столице нашей империи. Хотя для девушки из знатного рода вполне естественно мечтать о том, чтобы однажды, будто в сказке, стать принцессой, особенно когда глаза загораются при упоминании кого-нибудь из принцев. Но я обходилась общим знанием генеалогии императорского рода, да и то лишь потому, что этого требовал домашний учитель. Разумеется, ни о какой особенной преданности императорской семье речи не шло. И тем не менее возненавидеть меня до такой степени, чтобы казнить за равнодушие, было вопиющей несправедливостью!

Я стиснула зубы, сглатывая подступающую к горлу горечь, и стала ждать ответа няни. Ее, однако, озадачил мой вопрос. Я уже собиралась повторить его, когда няня меня опередила.

– Принцу Руперту? – переспросила она.

– Ну да, – ответила я. – Руперту Эдгару Расперу Вельнеруму. Единственному сыну ее величества.

Император Расперих Первый – так его назовут при коронации. Имя, которое войдет в историю Бельфернийской империи как имя свирепого и порочного тирана.

Няня, однако, покачала головой, словно слышала его впервые.

– Вы, может, имеете в виду принцессу Лаперту? – спросила она. – Единственную дочку императрицы?

Это еще что такое?..

– Дочку?! – Я нахмурилась.

– Ну да, дочку, – повторила няня. – Принцессе Лаперте в этом году исполняется тринадцать. Видеть ее мне не довелось, но, говорят, она раскрасавица.

– То есть других детей у императрицы нет?

– Насколько мне известно, нет. – Няня пожала плечами.

Внезапно я вспомнила, почему ничего не знала об императоре прежде, чем он стал наследным принцем. Принц Руперт, человек, впоследствии ставший императором Расперихом Первым, ранее был вынужден скрываться под видом принцессы. То была уловка императрицы Ардель: у нее не имелось родственников, которые могли бы выступить в поддержку принца, и, чтобы защитить его в притязаниях за трон, она придумала для него женскую личину.

И как я могла об этом забыть! Я вспомнила, в каком шоке пребывали все, когда это открылось. В особенности принц Арнульф, который уже поверил, что титул наследного принца у него в кармане, и весьма болезненно рухнул с небес на землю. Я с силой прикусила себе палец, злясь на собственную безголовость, и няня с испугом схватила меня за запястье:

– Ох, госпожа, да что же вы!

– Это я сержусь на себя, что не смогла запомнить имя нашей единственной принцессы! – выкрутилась я.

– Ничего удивительного, – возразила няня. – Откуда ж? Ваш батюшка, граф, большую политику не жалует, а вы сами еще только начали брать уроки у мадам Крисси.

Ох, эта мадам Крисси...

Я непроизвольно нахмурилась, стоило только услышать это имя. Оно было мне неприятно. Крисси Остин была нашей домашней учительницей. Строгая и требовательная, она вместе с ласковой няней отвечала за мое образование. Мадам Крисси, образец истинной бельфернийской леди, свято верила, что мягкость, абсолютная покорность своему супругу, а также почитание императорской семьи – главные добродетели всякой женщины.

Ласково постучав пальцем по моему нахмуренному лбу, нянюшка широко улыбнулась и сообщила, что мой утренний туалет окончен. Я не могла не улыбнуться в ответ, а затем, вскочив с места, закружилась по комнате.

– Наша госпожа – просто глаз не отвести! – сказала няня, любуясь мной.

– Я-то? – Мне оставалось только удивиться.

– Само собой, – ответствовала няня. – Да вы у нас лучше принцессы Лаперты, даром что та первая красавица во всей империи!

В голосе няни прозвучали нотки почти материнской гордости. Ее собственная дочь умерла от болезни совсем маленькой, когда ей не было и годика, и уже после этого виконтесса стала моей няней. Немудрено, что она относилась ко мне практически как к родной дочери. Что ж, как говорится, и ежихе ее ежата милее всего кажутся!^[1] Вот и в глазах няни я выглядела самой красивой девочкой на свете.

В детстве я, конечно, отчасти верила ее словам, но даже тогда понимала, что все-таки не отличаюсь особенной красотой. Вероятно, моя внешность как раз и была одной из причин, по которой ко мне не сватались.

– Это неправда! – заявила я. – Ничего я не красивая!

– Да честное слово! – возразила нянюшка, глядя на меня с обожанием. – Вы ведь прехорошенькая! Вот гляньте-ка в зеркало!

Я знала, конечно, что была некрасива, но кому не понравятся комплименты! Смущенно улыбнувшись, я взглянула на свое отражение.

Сейчас, будучи еще ребенком, я выглядела значительно лучше, чем Ларриет из будущего. Мои щеки были нежно-розовыми, словно персик, и чуть припухшими, что добавляло мне очарования, а взгляд темно-карих глаз искрился той непосредственностью, которая свойственна одним лишь детям. Нет, я была далеко не красавицей, но из зеркала на меня смотрела весьма милая девочка, и очаровательное платье с лентами очень ей шло. Неловко было признавать, но, пожалуй, вид у меня был довольно-таки кукольный. Я глупо улыбнулась и разгладила свои красиво заплетенные няней косы.

– Ну что? – торжествующе спросила няня. – Ведь хороша же моя госпожа?

– Ну... пожалуй, да, – вынуждена была признать я.

Во взрослом возрасте я стала далеко не красавицей. Я была худой и мрачной – весь мой характер отражался на лице. Благодаря спартанскому воспитанию отца я даже пудрой никогда не пользовалась. В детстве я еще упорствовала в таких девичьих уловках, как повязывание ленточек или вплетение в волосы цветов, но потом решила носить безыскусную взрослую прическу, а одеваться стала в простые коричневые платья прямого кроя и без единого украшения. Я считала, что именно так следует одеваться девушке, которая воплощает собой образец аристократки. Просто убранные каштановые волосы, карие глаза, ничем особенно не примечательные черты лица – неудивительно, что молодые люди на меня не заглядывались.

И при этом в списке смехотворных обвинений, которые были предъявлены мне перед казнью, самое смехотворное – расточительность – стояло на первом месте! Полагаю, это обвинение извлекли исключительно из тех двух фактов, что я была аристократкой и женщиной. Раз я женщина, значит, люблю блеск драгоценностей; раз я аристократка, то наверняка мотовка. В самом деле, зачем обращать внимание на мой подлинный образ жизни! Подписать приговор не глядя – и ладно. С бессмысленной жестокостью император одним махом растоптал и доброе имя моего рода, и мое собственное, пусть и скромное, но все же человеческое достоинство.

О, мерзавец!

Я с ненавистью выдохнула сквозь зубы, сдерживая ругательства, которые сами собой приходили на ум при одной мысли о моем палаче. Расточительство?.. Ну, я покажу ему, что такое расточительство. Мои глаза засветились предвкушением, когда я представила, как сойдусь с ним ближе и заставлю его тратить деньги без счета. Ведь за исключением нынешнего императора, императрицы и их приближенных, похоже, только мне известно, что принцесса Лаперта на самом деле принц Руперт, наш будущий правитель.

В голову пришла было идея пустить слух о тайне «принцессы Лаперты» в стане принца Арнульфа, чтобы заранее устранить Руперта, но вряд ли мать Арнульфа, урожденная герцогиня Арнбах, поверит словам ребенка, которым я сейчас, увы, являюсь. К тому же амбициозная и опытная герцогиня хотя бы раз сама должна была задуматься, не переодетый ли юноша Лаперта.

Герцогиня и принц Арнульф проиграли в той подковерной, но жестокой игре, которая велась вокруг императорского престола в Бельфернийской империи, и ценой их поражения стала смерть. Герцогиня задохнулась во время пожара. На первый взгляд все выглядело как несчастный случай – но я, испытавшая жестокость императора на себе, не сомневалась: ее гибель неслучайна. Принц Арнульф последовал за матерью: его лично гильотинировал император, после того как жестоко расправился со всеми родственниками Арнульфа по материнской линии.

Принц Руперт – вот кто стал... нет, еще только станет! – новым императором. Когда на карту был поставлен императорский престол, Руперт вначале тихо, как змея, залег на дно, чтобы никто не сумел его тронуть, а потом, когда настало время действовать, ни перед чем не остановился, чтобы выжить. Ныне он пока скрывается под унизительной личиной девицы. Но придет время – и он пойдет к трону с огнем и мечом, и меч его будет разить, словно жесточайшая из ледяных зим нашей империи.

Я не могла придумать ни одного способа избавиться от этого жестокого зверя, прежде чем он превратится в безумного императора. А если он все-таки доживет до своего воцарения, то и мне нужно каким-то образом избежать кровавой резни, которая ждет мою семью. Но как?

По всей видимости, единственный для меня способ уберечь отца от гнева императора – не уповать на совесть, которой у этого подлеца отроду не бывало, и не говорить ничего прямо, а, напротив, буквально утопить его в водопадах сладчайшей лести.

* * *

Вроде бы справляли день рождения двенадцатилетней девочки, но количество гостей, наводнивших графское поместье, поражало воображение. Вероятно, на самом деле это были люди из разных политических партий, пришедшие заручиться благосклонностью моего отца, который сохранял нейтралитет в политике – и сохранил его до самой смерти. Будучи ребенком, я не замечала всего этого и просто хлопала в ладоши от радости, что столько людей собралось отпраздновать мой день рождения. Дурочка!

Я проклинала свою наивность. Двенадцать лет – это, конечно, совсем мало, и все-таки я могла быть немного проницательнее! Мне следовало понимать, что есть какая-то причина для того, чтобы множество стариков-аристократов, которых я никогда не видала, вдруг накупили кучу подарков и все разом приехали на детский праздник в поместье Белуа.

Интересуйся я хотя бы немного политикой, может, осознала бы, что наш император – жестокий безумец. Вместо того чтобы гордиться непреклонностью отца, мне следовало обеспокоиться, к каким последствиям приведет его упрямое нежелание гнуть спину перед кем бы то ни было.

Ничего этого я не делала. Считая, что аристократ в первую очередь должен заботиться о своем поместье и подавать окружающим нравственный пример, я не задумывалась, каково положение моего отца в свете и какая ответственность на нем лежит. Граф де Белуа, возможно, и не собирался выходить на политическую арену; но отец не понимал, что, несмотря на его собственную позицию, ни император, ни другие аристократы с этой арены сходить не намерены.

Мой отец мог быть замечательным человеком, но в мире не существует людей без недостатков. Я этого не понимала. Я слишком доверяла ему, считала, что он защитит нашу семью от любой напасти – забывая при этом, что он всего лишь человек, и не осознавая, насколько тяжела ноша на его плечах.

Я отыскала отца в толпе, заполнявшей зал. Его лицо показалось мне застывшим: вероятно, его раздражал бесконечный хоровод аристократов вокруг. Мой дорогой отец сейчас был куда моложе, чем в день своей казни, и я усилием воли подавила подступающие к горлу слезы. Волосы у него были точно такого же оттенка, что и кудри Луана, – темно-каштанового, теплого, самого моего любимого цвета.

Прими отец в свое время сторону нашей идеальной императрицы – выжил бы тогда род де Белуа? В ответ на эту глупую мысль я только покачала головой. Де Белуа с давних времен служили опорой старой аристократии, но граф де Белуа, мой отец, ценил свой нейтралитет едва ли не больше жизни. Честный и прямой от рождения, он никогда бы так легко не изменил своим принципам.

Нет. Единственный человек, который может, вернувшись в прошлое, изменить в нем что-либо, – это я сама. Император родился жестоким зверем – таковым он и останется; и мой отец тоже будет таким, каким появился на свет, и не поменяется ни на йоту. Отец не станет подчиняться безумным приказам императора, даже если его детям будет грозить гибель. А значит, меняться придется мне.

Это я буду защищать род де Белуа.

Подобрав подол платья, я бросилась к отцу.

– Папа!

Мое появление первым заметил телохранитель отца, сэр Герман. Он коснулся его плеча, прерывая беседу с незнакомым мужчиной, и указал на меня. Отец обернулся и нахмурился – он явно собирался отчитать меня за то, что я посмела прервать взрослый разговор. Весело кивнув Герману, я бросилась в объятия папы, игнорируя суровое выражение его лица.

– Ларриет, – сухо сказал отец. – Подходя ко взрослым, следует поздороваться.

– Здравствуйте, – быстро бросила я папиному собеседнику, который, казалось, застыл при звуках резкого голоса отца, и снова обернулась к папе, порывисто целуя его в щеки, в жесткую бороду – всюду, куда могла дотянуться.

– Отец, папочка, я так по вам соскучилась! Вы здоровы? С вами все хорошо? – засыпала я его вопросами. – Вы выглядите уставшим!

Отец, кажется, был слегка ошарашен таким неожиданным приливом нежности с моей стороны, и немудрено: я по натуре была не очень-то ласкова.

– Вижу, ты весьма рада своему дню рождения, – наконец сказал он значительно более мягким тоном, гладя меня по голове.

Я спрятала лицо у отца на груди, украдкой вытирая выступившие слезы.

– Отец, живите долго-долго, – прошептала я.

– Ваша светлость, похоже, дочь к вам весьма привязана.

Я обернулась к говорившему. Это был мужчина, с которым отец беседовал до моего появления, – с прямой осанкой, будто проглотивший палку. Криво усмехаясь, он наблюдал за излиянием дочерних чувств. При ближайшем рассмотрении он показался мне знакомым. Я нахмурилась. Кто бы это мог быть?

– С днем рождения, леди Ларриет. Луис Баден к вашим услугам, – вежливо поклонился мне мужчина.

Едва услышав имя, я вспомнила, что знаю этого человека. Луис Баден. Верный пес императора, без единого унаследованного титула ставший во главе имперских рыцарей. Именно он бросил моего отца и Луана в тюрьму, не потрудившись даже объяснить им хоть что-нибудь.

Я безмятежно улыбнулась, укрывая в складках платья сжатые до белых костяшек кулаки. Ублюдок! Я еще не забыла, как проклинала тебя!

– Благодарю вас, сэр Баден!

В ответ на мои слова его лицо вдруг потемнело.

– А как вы поняли, что я рыцарь, юная леди? – поинтересовался он, медленно поглаживая свою бородку.

Хороший вопрос! Мы встретились в первый раз, а у него нет при себе меча. Откуда я могла знать, что он рыцарь, и почему назвала сэром? Вернусь в свою комнату – нужно будет еще раз укусить себя за палец! Ругая себя на чем свет стоит за неосторожность, я широко раскрыла глаза, изображая наивное удивление:

– Вы такой благородный! А раз благородный – значит, наверняка рыцарь!

Луис добродушно рассмеялся. Похоже, мой детский комплимент пришелся ему по душе.

– Вы тоже, юная леди, весьма милы, – любезно сообщил он.

– Знаю! – заявила я и высоко задрала нос, чтобы показать, что не желаю с ним слишком уж любезничать.

Ох... Но, кажется, теперь я выглядела невоспитанной. Я оглянулась на отца, ожидая, что он отругает меня за дерзость, но тот все еще улыбался. Похоже, так подействовал мой прилив нежности к нему. Вот это да!

– Папа, я голодна, – капризно заявила я, закрепляя успех.

– Да, конечно, – мягко сказал отец, приобнимая меня за плечи. – Давай-ка поедим. Луис, вы нас извините?

Выскочка из низов и верный пес императора Баден осклабился, словно не уловил прямого намека:

– Кстати сказать, пожалуй, я тоже проголодался. Юная леди разрешит мне составить вам компанию?

Вопрос был задан тоном, который всерьез не предполагал отказа. Сэр Баден пока еще не стал значительной фигурой на доске, ему еще не пожаловали рыцарства, но он уже готовился превратиться в разящий меч его величества Распериха Первого. Люди любили сэра Бадена за его обходительный нрав – что там, он был приятен даже моему недоверчивому отцу. И уж конечно, он верил, что ему не составит труда понравиться ребенку вроде меня.

Вот только я, услышав его вопрос, громко фыркнула. Я не могла забыть, как он, послушный приказу своего императора, предал доверие отца и отправил его вместе с моим братом на смерть.

– Леди не разрешит, – сказала я ему.

Лицо Бадена омрачилось, он не ожидал подобного ответа. Испытывая удовольствие оттого, что сумела задеть его, я, однако, добавила извиняющимся тоном, избегая встречаться с ним взглядом:

– Я просто хочу поесть наедине с отцом. Надеюсь, вы меня извините.

Отец ничего не сказал, но, похоже, почувствовал мою неприязнь к Бадену. Когда тот отошел, сухо и довольно небрежно поклонившись нам на прощание, я стиснула отворот отцовского камзола:

– Папа!

– Он что, тебе не по нраву? – прямо спросил отец.

– Да... Пожалуйста, будьте осторожны с этим человеком! – пробормотала я. – У меня... у меня очень-преочень нехорошее предчувствие на его счет.

Мой отец был не из тех, кто отмахнулся бы от чужих слов только потому, что это были слова ребенка, но и выслушивать необоснованные обвинения он определенно не желал. Решив на будущее, что мне нужно хорошенько присматривать за отцом, я вывернулась из его рук и шагнула к столу, который ломился от разнообразных яств.

– Ого! – восхищенно сказала я. – Марсель, как видно, постарался на славу!

Брови отца поползли вверх.

– Марсель? – удивленно переспросил он.

Ох, точно. Марсель пока еще был всего лишь помощником повара. Я торопливо помотала головой:

– Не Марсель, конечно же, а наш главный повар, Вернер! Марсель, наверное, я не знаю... резал салаты.

Кусая себя за язык, я заняла место во главе стола. Больше всего на свете мне хотелось пообедать с отцом вдвоем – я сто лет, казалось, не сидела с ним за обедом, – но он велел мне присоединиться к подругам, а сам куда-то ушел. Увы, для него не прошло столько времени, сколько для меня!

За столом уже сидело множество юных аристократок, моих ровесниц. Все они болтали и смеялись, а стоило мне приблизиться – наперебой поприветствовали меня. Я улыбнулась той, с кем была на короткой ноге:

– Трисс! Давно не виделись!

Она засмеялась, вставая, чтобы пересесть ко мне поближе:

– Так уж и давно!

Когда Беатрис двигалась, ее вьющиеся голубые кудри мягко подпрыгивали на плечах, будто это были морские волны. Глядя на эти небесного цвета волосы, я вспомнила ее отца, маркиза де Гортена.

Де Гортен был далеко не так родовит, как мой отец, зато умен, словно старая лиса. Благодаря своему уму он сумел оказаться в числе тех, кто избежал гнева императора. Маркиз был давним другом отца, я считала его все равно что родным дядей. Но когда пришло время, он в одночасье отрекся от былой дружбы и отвернулся от нас.

Как наяву видела его застывшее, жестокое лицо. Я стояла перед ним на коленях, обливаясь слезами, умоляя помочь моему отцу. Он оттолкнул меня, презрительно выплюнув:

– Глупая девка!

Это было жестоко. Невыносимо жестоко! Я стиснула зубы. Знала ли Беатрис, которая была такой же обыкновенной девушкой, как я, о том, как подло ее отец предал моего? О, вряд ли! И все же я чувствовала, что теперь не смогу испытывать к ней прежнюю нежность.

Горюя о нашей утраченной дружбе, я тихонько сжала ее пальцы.

– Что ты? – спросила она меня.

– Да так, ничего, – ответила я.

В отличие от моей пухлой ладошки, рука Трисс была изящной до хрупкости. Трисс вообще всегда была такой стройной, что казалось, подуй ветер, и она улетит. Глядя на ее тонкие, будто птичьи, запястья, я строго спросила:

– Эй, ты вообще ела сегодня что-нибудь?

– Так ведь это ты у нас сегодня виновница торжества, – засмеялась Трисс, будто я сказала глупость. – Кто же осмелится набрасываться на еду раньше именинницы?

Я заставила ее опуститься на стул подле себя и торопливо взялась за приборы, взглядом здороваясь с соседками по столу. Те отвечали мне улыбками.

По девушкам, сидевшим за столом, я могла судить о том, кто из их родителей сейчас наиболее близок с моим отцом. Те аристократы, что не просто сами прибыли на этот праздник, но и взяли с собой семьи, определенно либо уже имели какие-то связи с графом де Белуа, либо стремились заручиться его расположением.

Маркиз де Гортен, граф де Венсан и виконт Хаммель были друзьями моего отца, о которых знала даже я. А ведь, кроме этой троицы, наверняка заводились иные знакомства – люди, которым отец доверял, но о которых я не имела понятия. Теперь у меня была цель: отыскать этих людей и убедить их в будущем замолвить за отца доброе слово перед императором.

Рядом со мной сидела Беатрис, старшая дочь маркиза де Гортена. Рядом с ней – Марианна, вторая дочь графа де Венсана, а напротив нее – Саша, родственница виконта Хаммеля. Я хорошо помнила, что в прошлой жизни именно эти девушки в основном составляли мой ближний круг.

Я оглянулась в поисках новых лиц, но большинство гостей вокруг были мне знакомы – увы, именно их семьи отвернулись от графа де Белуа в день его падения. Я горько улыбнулась. Если все эти люди сегодня так сильно нуждались в моем отце, что даже потратили свое драгоценное время на визит к его малолетней дочери, то почему ни один из них не защитил папу, когда на него обрушился гнев императора?

Лишь на дальнем конце стола мне удалось разглядеть незнакомку. Новенькая девочка, кажется, не встречавшаяся мне ни в прошлом, ни в будущем, ютилась у самого края стола, словно стремясь остаться незаметной. Какое-то время я пыталась поймать ее взгляд. Наконец она робко посмотрела на меня в ответ. Ее кругленькое, покрытое веснушками личико было мне абсолютно незнакомо. Кто это такая?

– Простите, леди! – позвала я ее. – Мне кажется, я вас раньше не встречала... Как ваше имя?

Девочка посмотрела на меня с таким испугом, словно боялась, что я ее сейчас ударю.

– Ох... н-не зовите меня так, госпожа! – умоляюще проговорила она. – Я вовсе не такая высокородная. Я не... я н-не леди.

Стоило девочке заявить, что она не леди, как за столом немедленно начали шептаться. Марианна де Венсан, поморщившись, грациозно прикрыла ладонью нос.

– Кажется, здесь дурно пахнет! – проговорила она. – Кто пустил простолюдинку за графский стол?

Теперь на девочку были устремлены все высокомерные, пронзительные взгляды присутствующих. О, я хорошо знала эту врожденную аристократическую гордыню благородных девиц, сидевших за моим столом! Вот только на собственном опыте убедилась, как безжалостно могут предавать эти благородные аристократы, еще вчера призывавшие к морали и справедливости.

Когда отец умер, яростнее всех за него вступились простые люди его графства. Бесправные, не имевшие никакого политического веса, вассалы графа де Белуа дошли до самой столицы, чтобы выступить против бесчинств императора. Они были вооружены лишь лопатами и вилами – и все до одного пали от меча Луиса Бадена, командовавшего обороной столицы.

Император был тираном и с презрением относился к простому люду. Но если даже этот простой народ, ничего не понимавший в государственных делах, и то восстал против убийства моего отца, называя его несправедливым, – не означало ли это, что отца действительно казнили напрасно?

Мои кулаки сжались под низко свисавшей скатертью. Я чувствовала эти холодные, презрительные взгляды, обращенные сейчас к бедной девочке, словно они были нацелены на меня. Точно так же, сверху вниз, смотрели эти люди и на вассалов моего отца, вместе со мной скорбевших о его кончине.

Взгляд девочки растерянно метался от одного лица к другому, пока наконец не встретился с моим. Я ободряюще улыбнулась ей – улыбка, правда, вышла немного кривой, потому что у меня спазмом сдавило горло.

– Леди де Венсан! – позвала я.

Марианна все еще прикрывала нос своей узкой, изящной ладонью. Она повернула ко мне голову, видимо рассчитывая на поддержку с моей стороны.

– Да, графиня де Белуа, – улыбнулась она. – Вы что-то хотели мне сказать?

Марианна говорила мягко, как подобает образованной девушке из благородного семейства. Тон ее выражал приличествующее почтение к статусу собеседницы, то есть меня. И тем не менее я не удержалась от усмешки, отлично зная, что все наше с ней образование суть бесполезная ложь и тщеславие, и ничего более.

– Вы ведь сегодня не купались, не так ли? – сказала я. – Только нанесли духи.

Лицо Марианны застыло.

– Да, – медленно ответила она. – И что же?

– От вас часто пахнет потом, – объяснила я. – Вот почему вы используете так много духов. Но когда жуткий запах парфюма смешивается с запахом пота, вонь получается невыносимая.

– Что?! – ахнула Марианна.

Я продолжала:

– Знаете, леди де Венсан, я... немного брезглива. А от вас просто воняет. Прямо невозможно терпеть.

– Это не от меня! – Лицо Марианны покраснело от гнева.

– От вас! – возразила я. – Совершенно точно пахнет с вашей стороны, леди де Венсан! Ух, как же ужасно пахнет!

Я состроила гримаску, будто меня вот-вот вырвет, и отвернулась от Марианны. Остальные девушки переглядывались, посматривая на нас и округляя глаза, но никто не пришел Марианне на помощь. Сегодня я была главным лицом на этом празднике, и всем дочкам аристократов наверняка было строго-настрого велено показаться мне, дочери графа де Белуа, с самой лучшей стороны. Таковы они были – девушки, которых я считала своими подругами и которым верила.

– Ларриет! – все-таки шепнула мне одна из них. – Ты грубишь!

– Ох, извините за гру... – не договорив, я зажала рот, притворяясь, что меня снова мутит.

Беатрис вдруг хихикнула и сочувственно похлопала меня по спине. Марианна де Венсан вскочила, прожигая меня и Трисс взглядом. Вслед за ней, повинуясь еще одному гневному взгляду, поднялись две ее подруги. Все три выбежали из-за стола, даже не попрощавшись, – что было, между прочим, весьма невежливо. Но, разумеется, я не стала их останавливать!

Когда они ушли, я заявила, радостно улыбаясь:

– Ну, кажется, теперь мне гораздо лучше!

Остальные девочки, многие из которых так и не поняли, что произошло, вынужденно засмеялись.

– Давайте есть! – сказала я. – Умираю от голода.

Отрезав кусочек мяса, лежавший на тарелке передо мной, я быстро отправила его в рот. Девочка, которую я защитила, все еще не дотрагивалась до своих приборов – вероятно, думала, что Марианну выгнали из-за нее. Прожевав кусочек нежной говядины, я помахала ей рукой.

– Ваше имя, – сказала я. – Как, вы говорите, вас зовут?

– Мое имя – Тори Фассбендер, госпожа высокородная графиня, – осторожно ответила та.

Я сморщила нос от такой церемонности.

– Все в порядке. Можете говорить проще.

От удивления девочка широко раскрыла глаза: видимо, она не ожидала такого дружелюбия в свой адрес. Оставив ее в замешательстве, я тем временем пыталась вспомнить, где же раньше слышала ее фамилию – не так много простолюдинов вообще их имели. Фассбендер, Фассбендер...

Я тихо охнула, наконец сообразив. Тори Фассбендер! Я знала ее как Тори Фассбендер-Вельнерум. Титул ее был самым высоким в империи – и совсем не соответствовал робкой простолюдинке, сидевшей сейчас за моим столом. Тори Фассбендер была женщиной, которую император сделал своей императрицей, несмотря на все возражения дворянства... и которую убил собственными руками на следующий день после свадьбы. Неужели это она?..

Я едва могла поверить своим глазам. Одежда на девочке была настолько бедной, что выглядела она практически нищенкой. Дурно сшитое платье из самой простой материи висело на ней мешком, словно она регулярно недоедала. Более того, по всей видимости опасаясь, что платье и вправду с нее свалится, она еще и подвязала его каким-то дешевым шнурочком. На лице ее ясно читались робость и даже страх. И она-то станет императрицей?..

Стоило в это верить или нет, но я ведь, в сущности, даже не помнила, как она выглядела: императрице довелось пробыть на троне всего лишь сутки. Я сама видела ее только раз, и то издали, в день коронации, когда она ехала в открытой карете по улицам столицы. Ее имя и черты лица, весьма смутно запечатлевшиеся в памяти, – вот и все, что мне от нее осталось.

Так вот, значит, какой она была!

Я смотрела, как худая словно щепка Тори Фассбендер торопливо и почти не жуя заглатывает кусочки мяса, низко склонившись над тарелкой. Со своими жесткими, бледно-золотыми волосами, похожими на золотые кудри императора, только гораздо более непокорными и затянутыми в небрежный хвост, она выглядела гораздо младше меня.

Сколько же ей сейчас – лет восемь, девять? Скорее всего, она моложе императора... Когда тот женился на ней, она, будто в сказке, в одно мгновение превратилась из простолюдинки в императрицу – и умерла, не пробыв в этом тяжелом и высоком статусе и дня. Когда по столице поползли слухи, что супруга императора умерла от его руки на следующий день после свадьбы, люди, еще не знавшие, насколько наш император безумен, предполагали, что она, вероятно, совершила прелюбодеяние. Ненавидевшие ее представители знати немедленно выдали необоснованные слухи за факты: мол, она была шпионкой, а то и давней любовницей принца Арнульфа, замышлявшей убийство императора. Вот так императрицу, пробывшую на троне меньше суток, посмертно осудили – и она канула в Лету.

Я сама отчасти верила в эти ничем не подкрепленные обвинения. Поведение императора, конечно, было непозволительным, но не мог же он убить собственную жену без причины. Вот только была ли она действительно виновата? Император отыскал ее неизвестно где; ее происхождение оставалось настолько туманным, словно она упала с неба, – но правитель тем не менее настоял, чтобы именно она стала его императрицей. Большинство аристократов и без того относились к простолюдинам как к животным, здесь же недовольными остались даже самые снисходительные представители бельфернийской знати. Надо полагать, между императором и дворянами произошла нешуточная схватка по поводу этого брака.

Отец тоже осуждал сына. Правда, его больше беспокоило не происхождение жены императора, а ее непроверенные моральные качества. Фассбендеры были довольно крупными торговцами для того времени, но ни о главе семьи, ни о его дочери Тори ничего толком не было известно. Отец сомневался, способна ли Тори Фассбендер стать настоящей императрицей, сможет ли она как следует служить своей стране. Однако, прежде чем у нее появилась возможность как-либо послужить империи, она погибла от рук собственного мужа.

Я ничего не знала об отношениях императорской четы. Отчасти потому, что меня это не интересовало, отчасти потому, что об отношениях между безумным императором и однодневной императрицей ходило огромное количество слухов, но практически ничего нельзя было сказать наверняка. Согласно этим слухам, императрица была то ничтожной женщиной, которая вертела высшими слоями общества, то виллетанской шпионкой, а то и вовсе бывшей любовницей принца Арнульфа, которого, как известно, император убил еще раньше. Правитель использовал жену, любил ее или был к ней равнодушен – все это определял конкретный слух. Я лично склонялась к мысли, что он ее использовал, потому что император, которого я знала, никого любить был не способен.

Я не имела понятия, когда император познакомился с Тори Фассбендер, но подумала, что отношения между ним и моим отцом должны были ухудшиться именно после ее появления. Отец вообще никогда не проявлял особенного интереса к делам правящей семьи. Ему не нужна была власть, поэтому он жил тихо, не посещая дворец, если только его туда не вызывали. Но отцу не нравилось, что император погубил принца Арнульфа, своего единокровного брата, за то, чего тот еще даже не совершил. И скорее всего, именно после гибели однодневной императрицы началось его скрытое противостояние правителю. Ведь, вместо того чтобы жить с Тори Фассбендер долго и счастливо, раз уж он сделал ее своей женой против воли всех придворных, император казнил ее в собственной спальне без суда и следствия. И погибла она не от рыцарского меча, а была застрелена из охотничьего ружья императора, словно добыча на охоте. Моего отца глубоко потрясла эта драма.

Именно тогда он, прежде всегда сторонившийся дел правителя, впервые сам обратился к нему. Графа де Белуа многие уважали, к его мнению прислушивались, и вслед за отцом немало дворян начали осуждать безумную выходку императора. Но, увы, именно на отца в результате обратился весь императорский гнев. Его столичный особняк и все имущество конфисковали, а сам он был унизительно лишен титула. Но даже после этого граф де Белуа не перестал высказывать свое мнение – и в конце концов был казнен.

Теперь же я была совершенно беспомощна перед этой девушкой, ставшей причиной гибели моей семьи, хотя она и не была в этом виновата. Разве могла я помешать Тори стать женой императора? Хотя, если бы тот не заставил ее стать своей императрицей, мой отец, вероятно, не оказался бы в оппозиции к власти. Теперь мне оставалось только молиться, чтобы Тори и Руперт никогда не узнали друг друга.

Вероятность, что Тори пока еще не встретила своего будущего супруга, была отнюдь не нулевой – учитывая, насколько плохо она выглядела. Судя по ее внешности, «Торговый дом Фассбендера» еще не существовал или был основан совсем недавно. Сейчас, не имея ни гроша за душой, познакомиться с принцем Рупертом (пока еще принцессой Лапертой) для Тори Фассбендер было равносильно чуду.

Минутку. А как же она тогда попала на мой день рождения?

Я нерешительно окликнула Тори, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что отрываю ее от еды, которую она так жадно поглощала:

– Леди Фассбендер!

– Да, госпожа? – Она испуганно подняла голову, глядя на меня своими ясными зелеными глазами.

– А как вы оказались на моем празднике?

– П-п-простите меня, госпожа! – Она окончательно испугалась.

– Да нет же! Я вас не обвиняю, мне просто интересно!

– Я – с-служанка ее высочества принцессы Лаперты, – объяснила Тори, слегка заикаясь. – И ее высочество велела мне... она отправила меня...

Я тускло улыбнулась. Итак, они все-таки уже встретились! Подумать только, императрица когда-то была фрейлиной нашего императора! Такого уж точно никто предположить не мог.

– Так, значит, – сказала я, – это ее высочество прислала вас ко мне на день рождения?

– Да, госпожа, – прошептала Тори.

Я ничего не ответила, а она вскочила на ноги, глядя на меня с тревогой и считая, видимо, что я разгневалась. Взгляды гостий, успевших уже углубиться в свои тарелки, вновь обратились к ней. Побелев от испуга, она прикусила костяшки своих тоненьких пальцев:

– Прошу прощения, леди графиня! Простите меня, простите! Ее высочество отдала мне приказ не подумав, и я посмела сесть туда, где мне не место! – Она сделала шаг назад, явно собираясь обратиться в бегство.

Я торопливо вскинула руку, удерживая ее на месте:

– Я вас не прогоняю! Просто удивилась, что вас прислала сюда принцесса Лаперта, а не принцесса Найджел, вот и все. Пожалуйста, останьтесь и пообедайте с нами!

Разумеется, императорской семье было отправлено приглашение на мой двенадцатый день рождения, ведь это был такой важный праздник для нашей семьи. Но вообще-то и моя матушка, которая этот праздник организовывала, и я сама имели лишь весьма условное отношение к правящей императрице. Пока дом де Белуа не пал, он не был заметно связан с императорским дворцом, а когда дворец обратил на де Белуа свой взор, то принес семье смерть.

Я и понятия не имела, что принцесса Лаперта – нет, точнее, император Расперих Первый! – когда-то присылала свою фрейлину на мой день рождения. Само собой, в свои двенадцать лет я не заметила ее, жавшуюся у самого краешка стола, среди прочих знатных девиц. К тому же фальшивую принцессу мне тоже не довелось увидеть. Впервые мы встретились лицом к лицу, равно как и вообще осознали существование друг друга, уже после того, как Руперт стал наследным принцем.

Я вспомнила свою первую встречу с ним. Императорский бал, на который меня пригласили в шестнадцать лет, и единственный и неповторимый наследный принц Бельфернийской империи, сиявший ярче любой драгоценности на этом балу.

Беатрис при виде него буквально затрепетала от восхищения, и я тоже зачарованно смотрела на нашего наследного принца, пока не замечая жестокости, уже проступавшей в его чертах. Он поздравил меня с дебютом и представился так непринужденно, словно в самом деле только что узнал о моем существовании. Однако он уже присылал свою фрейлину на мое двенадцатилетие – а это означало, что он знал о моем существовании задолго до падения дома де Белуа.

Он знал. Император знал обо мне!

Я стиснула руки, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Нет, конечно же, не было ничего странного в том, что будущий наследный принц стремился заручиться поддержкой графа де Белуа и потому знал о существовании его единственной дочери, то есть меня. Странным выглядело не это – а то, что позднее он притворился, будто ему не известно о моем существовании. Он присылал свою служанку на мой день рождения, когда мне было двенадцать, а четыре года спустя сделал вид, что впервые слышит мое имя.

– Госпожа, – робко позвала Тори. – Вы... вы точно не сердитесь?

Думая о скрытых мотивах императора, я хмурилась, сама того не замечая, но, услышав вопрос девочки, быстро взяла себя в руки и кивнула. Весь стол замер, отложив в сторону приборы и слушая наш разговор. Я взглянула на Тори, которая жалко горбилась у своего места, не смея ни толком сесть, ни выпрямиться, и обратилась к ней ласковым голосом:

– Я в самом деле не сержусь! Я просто счастлива, что ее высочество ко мне так внимательна. Вы ведь передадите ей мою глубочайшую благодарность?

– Да-да-да! – торопливо подтвердила Тори. – Как пить дать, обязательно передам, госпожа графиня!

Я улыбнулась оттого, как она сбилась с высокопарного языка придворных на живую простонародную речь. Было ясно, что она еще недолго пробыла во дворце. И поношенное платье, и простые манеры – все с головой выдавало, что Тори стала фрейлиной совсем недавно. Но как могла императорская семья взять этого нелепого ребенка во фрейлины к своей принцессе, какой бы политически слабой эта принцесса ни была?

– Тори, – сказала я, – а вы, наверное, недавно служите Лаперте?

– Тому уж неделя, как я у ее высочества, – ответила она.

– Да, и впрямь совсем недавно!

Я собиралась расспросить ее подробнее, как она стала фрейлиной, но вдруг осознала, что мы с ней привлекаем к себе слишком много внимания. Даже Беатрис уже странно смотрела на меня, удивляясь моему интересу к простолюдинке. Делая вид, что не замечаю ее взгляда, я продолжала есть как ни в чем не бывало – благо самые вкусные блюда на столе располагались ближе к месту именинницы, то есть ко мне.

На длинном столе, покрытом тончайшей кружевной скатертью, вперемешку были расставлены розетки с малиновым и вишневым вареньем, кнели из баранины, супницы с крем-супом, стоял торт-медовик, истекавший свежайшим пчелиным медом, и горой на блюде лежали пирожные с густым шоколадом внутри. Сладостей было так много, что с первого взгляда и не поймешь, что здесь десерт, а что – основное блюдо. А все потому, что в детстве я обожала сладкое. Вернер, главный графский повар, редко готовил что-то подобное, заботясь о моем здоровье, – но сегодня, похоже, изменил собственному правилу ради моего дня рождения. Вот только мне, взрослой, на этом детском столе есть было практически нечего: с возрастом мои вкусовые предпочтения поменялись, и теперь все эти сладости были мне в тягость.

Беатрис с тревогой смотрела, как я вяло ковыряю десертной вилочкой пирожное, которое в свои двенадцать смела бы с тарелки в мгновение ока. Наклонившись в мою сторону, она легко коснулась своей маленькой рукой моего лба и спросила, глядя на меня с искренним беспокойством:

– С тобой все хорошо? Не заболела ли?

– Нет, а что? – отозвалась я, чувствуя себя довольно глупо.

Беатрис вздохнула:

– Ты даже не притронулась к шоколадному пирожному. А оно ведь твое любимое!

– Да просто что-то аппетита нет, – объяснила я, для убедительности покачав головой. – Все в порядке.

Но Трисс продолжала смотреть на меня с подозрением.

– Неправда! – сказала она. – Когда ты однажды приболела и не могла доесть свой суп, ты и тогда уплела целый сладкий пудинг вместо него. Точно хорошо себя чувствуешь?

Я неловко рассмеялась в ответ. Неужели я и правда когда-то настолько любила сладкое? Похоже, так и есть – теперь я припомнила, как ругался повар Вернер, утверждая, что «если так пойдет дальше, то у нашей барышни от сластей начнется ожирение».

– Ну, – сказала я, – теперь после твоего вопроса мне и в самом деле кажется, что меня немного лихорадит.

Чтобы усыпить бдительность Трисс, я слегка закашлялась и постаралась принять вид больной. Мне хотелось спокойно подумать об императоре и Тори, поэтому возможность под таким предлогом покинуть стол была мне, пожалуй, на руку.

Трисс подозвала к нам Бойда. На ее лице при этом отразилось мрачное удовлетворение врача, поставившего тяжелый, но верный диагноз. Бойд, ранее поглощенный обслуживанием гостей, немедленно оставил все и быстро подошел к нам, тревожно всматриваясь в мое лицо:

– Вам плохо, миледи?

– Нет-нет, – ответила я. – Просто немного болит голова.

– О небо! – тихо сказал он, глядя на мою тарелку. – Вы что же, даже торта не попробовали?!

Ничего более не говоря, он подхватил меня на руки, как ребенка. Ну нет, я ведь не собиралась притворяться, что мне до такой степени плохо и я не способна идти сама!

– Вы, похоже, серьезно больны, леди, – озабоченно сказал Бойд. – Возможно, подхватили какую-нибудь инфлюэнцу. Сейчас позовем доктора Эйли.

– Что? Нет! – возразила я. – Бойд, в этом нет необходимости!

– И то верно. Если наша барышня так разболелась, что даже и шоколад не жалует, одного доктора Эйли может быть недостаточно.

– Что? – ужаснулась я.

– Доложу его светлости и немедленно вызову из столицы опытного врача, – сообщил он. – Что-то наша леди часто стала болеть...

Да не больна я! Стремясь показать Бойду, что мне вовсе не так уж плохо, я всплеснула руками, но тот, похоже, решил, что я корчусь от боли, поэтому ускорил шаг, прижимая меня к груди.

– Ох, леди! – горько причитал он на ходу. – Как же так – захворали в свой день рождения!

– Да мне не так уж... – попыталась возразить я, но он бесцеремонно перебил меня, окликая Луана, стоявшего в дальнем конце коридора:

– Молодой господин! Где сейчас его светлость граф?

Я не могла даже представить, что одно несчастное пирожное, которое я не съела, вызовет такую панику. Вместо того чтобы ответить Бойду, Луан бросился к нам со всех ног, впиваясь в меня тревожным взглядом:

– Что с ней, Бойд?!

– Миледи очень плохо, – замогильным тоном сказал Бойд.

– Да нет же, Луан! – попыталась было вмешаться я. – Я вовсе не...

– Они не съели ни крошки шоколадного пирожного, – ужасным голосом доложил Бойд. – Медовик изволили ковырять вилочкой. А ведь только вчера мадам Крисси их ругали за то, что они схватили пирожное обеими руками с тарелки и затолкали в рот!

– Сестрица! – воскликнул Луан, вслед за дворецким меняясь в лице. – Вам очень плохо?!

От этой искренней тревоги в голосе брата мне стало не по себе. Я всего лишь не съела свой десерт, а они уже решили, что я смертельно больна. Что же я была за сладкоежка такая?! Даже отец, услышав слова Бойда о том, что меня едва не стошнило при виде любимого лакомства, побледнел как полотно! Они с Луаном лишь качали головами с одинаково мрачным выражением на похожих лицах, хотя я продолжала настаивать, что не так уж плохо себя чувствую и мне не нужен наш семейный доктор.

Успокоились они только после того, как доктор Эйли осматривал меня три часа кряду, прежде чем объявить, что я здорова. Впрочем, нет, не успокоились, а лишь притворились успокоенными. Стоило доктору Эйли, вежливо поклонившись на прощание, выйти из моей комнаты, как отец обернулся к сэру Герману.

– Похоже, – сказал он, – ни доктор Эйли, ни сама Ларриет не могут нам сказать, что именно произошло. Отправляйтесь в столицу, привезите лучшего лекаря из тех, кого сумеете найти.

– Отец! – Я была возмущена этой нелепой решимостью папы во что бы то ни стало меня вылечить. Доктор Эйли был весьма опытным врачом, за чьи услуги мама платила немалые деньги. Отец же всегда недолюбливал его, потому что Эйли был уроженцем Виллетана, и вот теперь дошел даже до того, чтобы усомниться в поставленном им диагнозе. Узнай мама, что отец так отнесся к этому врачу, она была бы страшно огорчена.

Отец тем временем успокаивал меня, мягко забрав мою ладонь в свою:

– Ларриет, потерпи еще немного, хорошо? Я отыщу для тебя настоящего врача, а не этого шарлатана. – На его лице не было и тени сомнения в собственной правоте.

– Отец, может быть, мне следует поговорить с мамой и попросить ее нанять нам нового семейного доктора? – вмешался Луан. Он выглядел не по возрасту серьезным и сосредоточенным.

Я в недоумении уставилась на своего младшего брата, чье лицо сейчас застыло, словно у солдата, уходящего на войну. Они с отцом прямо-таки упорствовали в своем желании сделать из меня тяжелобольную!

– Луан, – сказала я, – доктор Эйли – отличный врач!

Он меня даже не слушал. Я надулась, возмущенная тем, что ни отец, ни брат, похоже, вовсе не прислушиваются к моим словам. Отец серьезно кивнул Луану, делая вид, что не замечает моего кислого лица, и всецело соглашаясь с тем, что мама неудачно выбрала семейного эскулапа.

– Беда вашей матушки в том, что она не разбирается в людях, – сказал он. – А я ведь говорил ей, что не следует нанимать на службу виллетанца, который к тому же увлекается магией!

Пообещав себе, что обязательно расскажу маме о папиных предрассудках относительно виллетанцев, я попыталась еще раз воззвать к его благоразумию:

– Папочка, клянусь вам, я в самом деле здорова!

– Это виллетанский шарлатан утверждает, что ты здорова, – отрезал отец. – Но о каком здоровье может идти речь, если моя девочка даже не съела свой торт!

Появилось ощущение, что я разговариваю со стеной. Было невыносимо стыдно перед доктором Эйли, в одночасье превратившимся в шарлатана. Мысленно попросив прощения у человека, который проведывал меня всякий раз, когда мне случалось занемочь или простудиться, я приподнялась на кровати, куда меня уложили. Но – ох! – Луан, бдивший у изголовья, тут же ощутимо нажал на мое плечо, заставляя упасть обратно в подушки. Вот поросенок!

Я сурово взглянула на него, приподняв одну бровь. Он смотрел на меня с улыбкой. Похоже, я слишком его разбаловала.

– Сестрица, лежите, пожалуйста, – вежливо сказал он.

– Я не больна!

Все без толку. Даже не притворяясь, что он меня слушает, Луан сунул мне под мышку градусник. Он повторил эту процедуру несколько раз, но моя температура оставалась нормальной. Тогда он распорядился принести другой градусник, предположив, что этот неисправен. Я чувствовала себя как в ловушке. Надо было просто съесть несчастное пирожное! Да знай я только, что мое пренебрежение шоколадом вызовет такое беспокойство, – не оставила бы ни крошки на тарелке.

– Луан! – взмолилась я, стряхивая руку брата с плеча и чуть не плача. – Мне в самом деле не плохо. Я совершенно здорова, разве что голова слегка побаливает!

Вызывать столичного доктора – сколько же это будет стоить! Из-за отцовской экономии живя в спартанских условиях, я заранее тосковала от необходимости платить стороннему врачу, к тому же за лечение несуществующей болезни.

– Столичный доктор обойдется нам в целое состояние! – попыталась я урезонить брата. – Особенно если он даже не нужен...

– Это не вопрос денег, сестрица, – хмурясь, отрезал Луан.

Я сдалась. Да зовите кого хотите: хоть доктора, хоть шамана – кого угодно!

– Только маме ни слова, – мрачно сказала я. – Ладно?

Что бы там ни считали отец и Луан, я совершенно точно не хотела причинять лишнее беспокойство нашей хрупкой матушке. Ей и без того хватало забот. Тем более что в детстве у меня было довольно слабое здоровье, поэтому мама нередко сиживала у моей постели во время болезней. А уж после того, как я переболела корью, проведя несколько дней на пороге жизни и смерти, она начала и вовсе патологически тревожиться обо мне. Если сейчас ей донесут, что я заболела, она этого не вынесет.

Правильно поняв причину моей тревоги, отец вздохнул и погладил меня по голове.

– Хорошо, – примирительно сказал он. – Аманда ничего не узнает.

Только тогда я успокоилась. Ладно, в конце концов, все было не так уж скверно – полежать в постели в одиночестве, дожидаясь врача, и собраться с мыслями. Ведь минуло всего несколько часов с тех пор, как я вернулась в свои двенадцать лет, и в моей голове все еще царил хаос. Просто чудо, что я не тронулась умом от всего этого. Я не была больна так, как того боялись отец и Луан, но внутренне совершенно вымоталась.

Я отчетливо помнила последние мгновения своей жизни. И неудивительно, ведь меня казнили буквально вчера. Я помнила, как мне нанесли смертельный удар, помнила во всех деталях, как именно умирала. Я так хорошо помнила все это, что даже сейчас, будучи живой, не могла перестать внутренне содрогаться. Я совершенно точно погибла на той гильотине, и мне было восемнадцать. Мне отрубили голову, словно скотине, предназначенной на убой, – таков был бесславный конец всех подлых преступников в нашей империи вне зависимости от того, насколько благородная кровь текла в их жилах!

Сейчас, посреди холодного зимнего дня, я вспоминала, как в жаркий летний полдень лезвие гильотины рассекло мое горло. Я помнила леденящий душу хруст, когда оно упало с высоты, – и... всё. Не было ни ужасной боли, ни моей окровавленной головы, вприпрыжку катящейся по помосту: моя смерть оказалась совсем беззвучной.

Я помнила свою гибель слишком отчетливо, чтобы не удивляться сейчас, почему все еще дышу. Но когда я открыла глаза, мне вновь было двенадцать и мой отец, моя матушка и мой брат вновь были со мной, словно так распорядились высшие силы. Я боялась, что все это лишь мои предсмертные видения. Что, если, попусту обрадовавшись, я вновь очнусь под палящими лучами? А император издалека будет наблюдать за моей агонией.

– Сестрица, – тихо позвал Луан, сжимая мою ладонь. Он почувствовал мой страх, хотя я ничего не говорила.

Я медленно успокаивалась, держа его теплую руку в своей. Какой бы реальной ни была моя смерть, живое тепло в ладони было еще реальнее. Я встретилась глазами с обеспокоенным взглядом Луана и улыбнулась. Мой маленький братец был ответственным не по годам – таким я его и помнила. Может быть, он стал серьезным из-за такой старшей сестры, как я, – зажатой, постоянно болеющей, на которую ему ни в чем нельзя было положиться? Впрочем, в качестве компенсации он пустился во все тяжкие, когда сам повзрослел.

– Не волнуйтесь, сестрица, – сказал он. – Вы наверняка не так уж тяжело больны.

Стало быть, когда я твердила ему, что не больна, он пугал меня тем, что это что-то опасное, а теперь вдруг принялся уверять, что ничего страшного со мной не происходит! Я расхохоталась от такой непоследовательности.

– Ты ведь говорил, что я очень больна! – напомнила я ему со смехом.

– Ну, доктор Эйли не нашел ничего серьезного, – смутился братец. – Но мы сейчас вызовем доктора из столицы, и тогда уж вы быстро поправитесь.

Ну да, ну да. Особенно если учесть, что я вообще не болею.

Я шумно вздохнула и посмотрела на отца: он успел сесть по другую сторону моей постели, напротив Луана. Теперь левой рукой я держалась за брата, а правой – за папу, и оба смотрели на меня с одинаково тревожным выражением карих глаз. Может быть, я выглядела сейчас смешно, но мне было так хорошо держать их обоих за руки! Ощущая тепло их ладоней, я наконец-то осознала, что в самом деле вернулась к жизни, и на мои глаза немедленно навернулись слезы. Я-то думала, что уже выплакала их все утром, когда увидела няню и Луана в первый раз, ан нет – кое-что еще, оказывается, осталось!

Стоило мне зашмыгать носом, как отец и брат, и без того встревоженные, окончательно заволновались и стали торопить сэра Германа.

– Вы еще здесь?! – резко сказал ему отец. – Ларриет плохо, разве вы не видите?

– Пожалуйста, сэр Герман, отправляйтесь в путь скорее! – Луан нахмурился вслед за ним. – Почему вы медлите? Торопитесь, я сообщу вашей супруге, что вам пришлось уехать.

Как будто телохранителю мало было папиных приказов! Ему и так предстояло срочно отправиться в далекую столицу, даже не попрощавшись с женой! Я подняла руку, пытаясь заставить Луана замолчать, но тот упрямо смотрел только на телохранителя. Сэр Герман, в свою очередь, быстро ходил по спальне, складывая в дорожную сумку деньги, карту дорог, верительные грамоты де Белуа и прочее, что могло понадобиться в пути. Закончив, он молча вышел из комнаты, повинуясь приказу. На его лице при этом читалось огорчение из-за того, что ни отец, ни Луан даже не заметили его стараний.

«О, простите меня, добрый рыцарь!» – мысленно воскликнула я и немедленно поклялась себе позже отблагодарить и доктора Эйли, и сэра Германа за их труды.

Я продолжала плакать. Все это время отец беспомощно сидел подле моей кровати: он совершенно не умел успокаивать плачущих детей. Наконец, наплакавшись, я притворилась, что сплю, и только тогда он позволил себе крадучись выйти из комнаты.

Я ждала, что Луан последует за ним, но братец, видимо, понял, что я просто притворялась, чтобы отец поскорее ушел. Когда он вышел, Луан с размаху сел обратно на кровать, потеснив меня, и я медленно подняла веки.

Луан смотрел на меня сверху вниз не мигая. В вечерних сумерках его глаза казались почти бархатно-черными. Мои были такого же цвета, только оттенок иной: у Луана это был глубокий ореховый, безумно красивый и теплый, а мои глаза были куда светлее и невыразительнее.

Протянув руку, я легонько дернула его за кудри. Луан послушно закрыл глаза, не уклоняясь от этой ласки, словно был к ней привычен. Я улыбнулась: уже давно он не подчинялся мне столь охотно.

– Вот бы ты и впредь не избегал моих рук, братик, – пробормотала я.

– Не буду, – тихо ответил он.

О, будет!

Я убрала руку, с тоской предвидя будущее, которого Луан еще не ведал.

– Утром вы говорили мне, что будете любить меня, кем бы я ни стал, – вдруг сказал он.

– Да, – просто ответила я.

От этого моего признания Луан вдруг широко распахнул глаза. На его лице, как обычно, ничего не отражалось, но я готова была поклясться, что в его взгляде на мгновение промелькнула улыбка.

– Я тоже, – сказал он, – буду любить вас, сестрица. Кем бы вы ни стали.

– Что? – растерянно спросила я.

– Не болейте, – шепнул Луан.

И прежде чем я успела удержать его, чтобы узнать, что он имел в виду, брат поднялся и быстро вышел из комнаты. Провожая глазами его затылок, я тихо усмехнулась.

Слезы у меня все текли и текли, не останавливаясь, но я решительно вытерла их рукой, и после этого зрение слегка прояснилось.

Моя комната в двенадцать лет выглядела точно так же, как и за день до моей смерти. Разве что сейчас, благодаря плотным шторам из красного бархата, которые отец задернул перед уходом, здесь царил полумрак.

Я любовалась изящными очертаниями мебели в полутьме своей спальни, словно до боли знакомым пейзажем. Я любила весь наш прекрасный старинный дом, но особенно свою комнату, которую дедушка, как мне говорили, спроектировал сам. Та весна, когда родился Луан; то лето, в которое мы выезжали в столицу на прогулки; и осень, которую так любила моя матушка; наконец, зима, когда поместье Белуа было прекраснее всего, – эта комната стала свидетелем всех времен года в моей жизни, в ней я выросла.

Деревянная панель на стене, где с моих лет семи золотыми чернилами отмечали мой рост, тоже была на месте. Подойдя к ней, я провела ладонью по золотистым отметинам, пока что не покрывшим и половины пути наверх, – и с ужасом осознала, что уменьшилась в росте. Нет, по меркам двенадцатилетнего ребенка я все еще не была коротышкой, но сейчас стала на целую голову ниже, чем в мои восемнадцать. А это значило, что когда я стану взрослой, то прибавлю в росте не так уж и много.

Я перестала расти, когда мне было четырнадцать – чуть раньше, чем остальные дети. Помнится, меня так злил мой маленький рост, что однажды при очередном измерении я даже нарочно привстала на цыпочки, чтобы быть повыше. Луан всегда был высоким и худым – он пошел в нашу маму. Когда он увидел, как я, стоя на цыпочках, старательно рисую над головой золотую отметину, то страшно развеселился, за что потом и был наказан отцом.

Я начала мерить комнату шагами, страшно недовольная своим маленьким – чуть меньше, чем у прочих! – ростом. Не следует ли мне включить в рацион побольше овощей или чего-нибудь такого? Смогу ли я стать выше, если с сегодняшнего дня начну правильно питаться и заниматься спортом?

У дворян было принято менять комнаты вместе со сменой сезона, но я не любила перемен и поэтому год за годом упрямо оставалась в своей опочивальне. Матушка несколько раз предлагала мне переехать в другую комнату, попросторнее, но я ни за что не хотела покидать своей любимой спальни. Мне нравилась романтичная история ее появления: говорили, что дедушка когда-то своими руками спроектировал ее для бабушки. Поэтому, за исключением установки новых оконных рам взамен старых рассохшихся, да еще перекладки пары скрипучих половиц, я не позволяла заменить в ней даже дверную ручку.

Тем не менее сейчас некоторые уголки спальни выглядели иначе по сравнению с тем, какими я запомнила их в свои восемнадцать. Осмотревшись внимательнее, я обнаружила на прикроватном столике музыкальную шкатулку и улыбнулась. Осторожно стерев с лаковой поверхности пыль, я завела ее – и в воздухе разлилась нежная мелодия, очень подходившая к этому зимнему дню: то была оркестровая увертюра к одной из моих любимых сказок.

Эту шкатулку, выточенную из дерева, очень качественно и надежно сделанную, Луан подарил мне на день рождения несколько лет тому назад. Я хмыкнула, представив, как этот застенчивый и неловкий мальчик выбирает мне подарок в магазине игрушек для девочек, среди кукол и чайных сервизов. А потом я вспомнила, как хоронила эту шкатулку вместе с его холодным телом, и улыбка сошла с моего лица.

Вскоре после того, как отца и брата арестовали за измену, кто-то намеренно поджег наше поместье. Пожар был таким яростным, что, когда его наконец потушили, от поместья остались лишь обугленные руины. Музыкальная шкатулка Луана была одной из немногих вещей, которые мне удалось спасти с пепелища. Я положила ее Луану в гроб, когда хоронила его.

Словно наяву, я вновь увидела перед глазами мертвое, застывшее лицо брата, и меня пробрала дрожь. Смерть отца и матери была для меня ужасным горем, но смерть Луана оказалась горем и вовсе невыносимым. Я и представить не могла, что мой младший брат умрет раньше меня.

Я была совершенно не готова к этому. И все же из нас двоих он взошел на эшафот первым – просто потому, что был мужчиной. Я умоляла казнить меня раньше него, но император, словно желая причинить мне еще больше страданий, приказал гильотинировать меня в последнюю очередь.

Ни за что на свете я не согласилась бы снова пережить этот нескончаемый кошмар, когда на моих глазах одного за другим казнили всех членов моей семьи, а я была совершенно беспомощна что-либо сделать.

Крепко сцепив трясущиеся руки, я глубоко вдохнула. В моих силах сделать так, чтобы этот кошмар не повторился. И я приму меры, чтобы этого не произошло. Бормоча эти слова как заклинание, я сбросила своих кукол на пол – прежде они лежали аккуратно укрытые одеялом, словно и впрямь спали, – и сама упала на кровать ничком.

Зарывшись лицом в подушку, я не глядя протянула руку, нащупывая в укромном местечке в изголовье небольшой блокнот. То был мой секретный дневник – я хранила его в этом тайнике, пока однажды его не нашла мама. Он был розовым, с милыми принцессами и звездочками на обложке: такие вещи нравятся детям, такие вещи любила моя двенадцатилетняя сущность. Открыв дневник, я начала торопливо описывать текущее положение дел. То, что я писала, было настолько невероятно, что, даже прочитай кто-либо случайно эти страницы, верно, подумал бы, что я описываю сны или какие-нибудь детские фантазии. Для меня же, к сожалению, все это было суровой реальностью.

Когда я писала слово «император», кончик моего карандаша слегка дрогнул. Я вновь подумала о сегодняшней встрече с Тори. Эта нищая, оборванная девчонка через несколько лет превратится в императрицу, и тогда противостояние моего отца и императора будет неизбежным. Значит, необходимо этому помешать. Конечно, лучше всего было бы, если бы Тори и император вовсе не встречались, но, в конце концов, они оба пока еще дети, так что у меня есть время отыскать способ помешать их браку. Решительно кивнув себе, я обвела имя Тори в кружок.

Мне было всего двенадцать, поэтому для детского дневника, полного подробных рассказов о том, что я ела или с кем виделась, я выбрала нейтральное слово «смерть», но вообще-то все произошедшее куда больше напоминало бойню. Став императором, Руперт немедленно начал чистки среди дворян, уничтожив в общей сложности около тридцати человек. То была его политика запугивания. Будучи законным наследником и правителем, Руперт тем не менее оказался крайне чувствителен к той власти, которая концентрировалась не в его руках, пусть даже у него пока не было наследников. Вероятно, именно поэтому он не мог вынести, что изрядная доля политического влияния в стране принадлежала не императору, а дворянским семьям.

Но такова уж человеческая натура: чем больше ее подавляют, тем упорнее она будет стремиться восстать против своего обидчика. К тому же наша империя всегда была страной, где власть в изрядной мере принадлежала аристократам, и подобная реакция с их стороны оказалась вполне естественной. Император, однако, называл государственной изменой абсолютно все возражения в свой адрес, как в большом, так и в малом. Я могла не вспомнить всего, но попытайся я перечислить его злодеяния – мне, боюсь, не хватило бы бумаги. Даже сейчас, пока он был еще далеко, я боялась его, поэтому покрепче перехватила задрожавший было в моей руке карандаш, чтобы написать еще одну строчку:

Весна – время, когда оживает даже то, что казалось мертвым. Но для моей семьи весна стала временем краха. Я выводила последнюю строку в дневнике чуть ли не десять минут – так трудно дались мне эти четыре коротких слова.

Когда все наконец было изложено на бумаге, в голове немного прояснилось. Всего несколько листков – но как же много смертей! Казалось, даже сам дневник стал невыносимо тяжелым: он словно впитал в себя все то горе, что пришлось перенести моей бедной семье в третью луну 291 года империума.

Будучи записанными на бумаге, все деяния императора яснее ясного говорили о том, что он был очевидно безумен. Допустим, де Белуа имели весьма отдаленное родство с императорской семьей, но тот же эрцгерцог Вентибальд приходился императору родным дядей. С другой стороны, император не остановился даже перед тем, чтобы казнить собственного единокровного брата, принца Арнульфа, так что вряд ли можно было ожидать, что с дядей он обойдется мягче. Вероятно, последним жестом милосердия с его стороны – если, конечно, император вообще был способен на подобные чувства, – стало то, что он пощадил принцессу Найджел, которая не состояла с ним в кровном родстве.

Я понятия не имела, через что прошел император, чтобы в конце концов превратиться в такое чудовище. И я совершенно точно не надеялась, что, вернувшись в прошлое, смогу что-нибудь с этим поделать. У меня не было ни малейшего намерения мечтать, что я-де сумею сделать императора другим человеком: это было бы фатальной ошибкой с моей стороны, поскольку люди так легко не меняются. А я лишь чудом сумела вернуться к жизни.

Конечно, я предпочла бы и в новой жизни остаться для императора совершенно чужим человеком. Но тогда отец вновь выступил бы против него и император снова погубил бы семью де Белуа. А значит, мне остается только одно: сойтись с императором как можно ближе и держать руку на пульсе их отношений с моим отцом.

Я вновь взяла карандаш и в самом низу страницы дописала еще одно предложение:

* * *

Вопреки ожиданиям, человеком, который прямо-таки в штыки воспринял мое желание поступить на службу к принцессе, оказалась матушка. Отец с Луаном, похоже, тоже были не в восторге от этой затеи, но мама... мама зашлась в таком гневе, что в конечном счете им обоим оставалось лишь неодобрительно качать головами.

Слушая, как отец поддакивает возмущенным репликам мамы, я ощутила, как во мне тоже поднимается ярость. Мне-то папа ничем не возразил, когда услышал о моих планах! Я попыталась украдкой поймать его взгляд, но мама это заметила.

– И не смей смотреть на отца! – воскликнула она. – Какой тебе еще дворец?! Какая еще фрейлина?!

Ее голос поднялся до верхних нот – так высоко, что, казалось, еще немного, и треснуло бы стекло в окне. До замужества мать была певицей Абада и до сих пор прекрасно умела управлять своим дыханием. Теперь это умение позволяло ей быстро и громко ругать меня на чем свет стоит и при этом даже не запыхаться. Не стань я нынче единственной жертвой ее гнева, была бы восхищена и даже, пожалуй, зааплодировала бы такому мастерству. Вот только именно меня сейчас отчитывали словно ребенка – а я при этом и впрямь была ребенком!

Мама сидела в инвалидном кресле. Она потеряла способность ходить давно, когда я была еще маленькой: перевернулась в своей карете, и ей отдавило ноги. Сейчас ее голова находилась ниже моего роста, и все же мне казалось, что она смотрит на меня сверху вниз.

– Фрейлина! – восклицала она. – Ты! Фрейлина! Да как это возможно?! Да почему?..

– Матушка, – попыталась было вклиниться я, – поймите, я считаю...

– Да мне наплевать, что ты там считаешь! – перебила она. – Это же просто бред! Сама-то хоть понимаешь насколько?!

Честно сказать, я совершенно этого не понимала. С моей точки зрения, мама просто была чересчур чувствительной особой.

– Матушка, да вы меня даже не слушаете! – попыталась я вновь объясниться. – И перестаньте же кричать, в самом деле...

– Да как ты смеешь?! – крикнула она в ответ. – Как тебе только в голову это пришло – пойти на службу во дворец?!

– А Беатрис, между прочим, тоже фрейлина у принцессы Найджел! – воскликнула я. – И Марианна де Венсан, и Саша – все они хоть раз, да служили чем-то ее высочеству!

– Неужели? – разозлилась мать. – Значит, это твоя Беатрис тебя туда завлекает? Мне с самого начала не нравилась эта девица!

Вот уж неправда! Я даже засмеялась такой быстрой смене курса. Мама всю жизнь говорила, что Трисс – самая милая из всех моих подружек, такая она, мол, веселая и жизнерадостная, а теперь, оказывается, не нравилась маме с самого начала!..

– Нет, – сказала я, все еще веселясь. – Беатрис меня туда не завлекала!

– Да какая разница! – воскликнула мама в ответ. – Тебе что, дома не сидится? Ларриет, да ты попросту не знаешь жизни – вот дворец и кажется тебе таким прекрасным и удивительным местом!

Когда мама запальчиво выкрикивала свои предостережения о том, как ужасен на самом деле дворец и какие страшные вещи могут произойти в нем с благородными леди, из ее рта вылетела капелька слюны и попала мне на щеку. Стирая ее, я непроизвольно поморщилась, и матушка, видимо, разглядела в моей гримасе недовольство ее словами. Строго зыркнув на меня, она ткнула пальцем в Луана, который молча стоял в стороне.

– Твоя сестра, как видно, вовсе не желает меня слушать! – резко сказала она. – Поди принеси розги!

– Розги? – ужаснулся Луан.

Я вспыхнула. Меня давным-давно не пороли, ведь я была уже взрослой. Но, как видно, для моей матери это не было аргументом!

– Дорогая, – вмешался отец, примирительно касаясь маминого плеча, – Ларриет, безусловно, может быть упрямой, однако вряд ли ее вина так велика, что она заслуживает...

Оставаясь непреклонной, мать резко кивнула Луану, который колебался в дверях. Он перевел взгляд с меня на нее и... медленно вышел из комнаты. Я почувствовала, что сейчас расплачусь. Маленький подлец! Луан всегда подчинялся нашей маменьке, когда та приказывала ему нести розги, – вот в чем беда.

– Нет, ты только посмотри на нее! – тем временем зло сказала мать отцу. – Она меня совершенно не слушает!

– Прошу вас, дорогая, успокойтесь! – отвечал он.

Я провожала глазами Луана, пока он не исчез в конце коридора, а потом решительно взяла маму за руку. Достаточно! Я не знала, что именно так напугало мать в перспективе отослать меня во дворец, но меня буквально тошнило от необходимости играть роль двенадцатилетней, ничего не понимающей в жизни девочки. Если оставить все как есть, «принцесса Лаперта» окажется наследным принцем Рупертом, а тот, в свою очередь, превратится в императора, и тогда к нему будет не подобраться. Род де Белуа, конечно, пользовался уважением и дворян, и народа, но простой девушке вроде меня – не мужчине-графу, каким был мой отец, или военному, как мой брат в будущем, – пришлось бы ждать аудиенции месяцами.

Сейчас принцесса Лаперта всего лишь относительно бесправная родственница нынешнего правителя. Разумеется, многие мечтают служить императорской семье, но желательно только тем ее членам, чье будущее гарантировано. А служить принцессе Лаперте, с ее амбициозной, но шаткой позицией, нынче значит, чего доброго, попасться на глаза императрице, на чьей шее восседает герцогиня Арнбах, мать принца Арнульфа. Вероятнее всего, фальшивой принцессы сторонятся. Я же – дочь благородного, но скромного дворянского рода – рассчитываю на должность, на которую и так никто особо не претендует. Да и род де Белуа, который за мною стоит, политически довольно нейтрален и никому не угрожает. Словом, если я попрошусь во фрейлины к ее высочеству Лаперте, то вряд ли получу отказ.

Для меня стать фрейлиной мнимой принцессы – кратчайший путь в ближний круг будущего императора. Если я стану его наперсницей, то буду следить за каждым шагом и вздохом и сумею легко понять, каковы его намерения относительно моего отца.

Я была страшно горда своим планом, вот только не ожидала, что он встретит столь яростное сопротивление с маминой стороны. А объяснять ей, что я пришла из будущего, я тоже, конечно же, никак не могла, и это сводило с ума.

Взглянув на маму, в чьем взгляде ясно читалось: «Ну посмотрим, что ты еще попытаешься придумать!» – я заговорила, держа ее за руку, четко и с расстановкой:

– Во-первых, принцесса Лаперта стоит далеко от всякой реальной власти, а значит, служить ей вполне безопасно. Куда безопаснее, чем, скажем, принцу Арнульфу.

(О том, что принцесса Лаперта в скором времени станет наследным принцем Рупертом, я, разумеется, тактично умолчала.)

– Во-вторых, – продолжала я, – в окружении принцессы я точно сумею обрести все те изысканные манеры, о которых мне всегда твердила мадам Крисси.

Когда я загнула уже второй палец, мамины губы чуть вздрогнули: похоже, она вдруг осознала, что я веду себя отнюдь не как ребенок.

– В-третьих, – проговорила я, – во дворце будет множество родовитых дворян. А у многих из них есть сыновья примерно моего возраста.

– Сыновья? – переспросила мама.

– Я уже скоро стану девушкой, – объяснила я. – Пора искать жениха!

– Какого еще жениха! – буркнул отец. – Ты еще маленькая.

Игнорируя ворчание папы, я смотрела только на мать, чьи глаза становились все шире.

– Матушка, – проникновенно сказала я, – пусть мне всего двенадцать, но я старшая и законная дочь графского рода де Белуа. И при этом нет никаких разговоров о моей возможной помолвке, даже неофициальных. Что это означает, как вы полагаете?

– Что ты еще маленькая? – предположила мать.

– Нет, – мрачно сказала я. – Это означает, что я буду точно так же непопулярна, когда стану старше!

Сказанное мною было хоть и горькой, но чистой правдой, и это позволило придать моему голосу больше натуральности. Мамино лицо чуть-чуть расслабилось.

– Каждой женщине однажды наступает пора отыскать своего мужчину, – заявила я. – А лучшего места, чем дворец, для этого не придумаешь!

– Ну, с этим-то, конечно, не поспоришь... – медленно проговорила мама.

Ободренная ее колебаниями, я энергично кивнула и продолжила ковать железо, пока горячо:

– Во дворце всегда будет Беатрис. Уверена, она сумеет мне помочь, если понадобится. И ведь тетя Амелия тоже живет в Шампани, не так ли? Вот видишь, как много у меня будет связей! – Я говорила с большим апломбом, хотя на деле эти двое – Трисс и тетя Амелия – едва ли были даже знакомы друг с другом.

Обычно мне несвойственно вот так настаивать на своем. Пораженная моим внезапным напором, мама замешкалась с ответом. Замерев, я ждала, что она скажет. Логика моя была здравой: в нашем мире и в самом деле полно родителей девушек-дворянок, мечтающих пристроить свое чадо во дворец. Мои глаза блестели от нетерпения, пока я ожидала маминого ответа.

– Хм, – наконец проговорила мама. – Нет, все равно не разрешаю.

Нет! Как всегда, мама была против. Ну, если уж на нее не подействовали мои логичные доводы, то в запасе оставался лишь один способ.

Горько всхлипнув, я широко раскрыла глаза, принуждая себя не моргать. Почти сразу же в них появилась резь, и навернулись слезы. В конце концов, как будто мне самой было приятно становиться фрейлиной! Но я собиралась сделать это ради собственной семьи – а семья еще и вставляла мне палки в колеса. Негодование мое при этой мысли было вполне натуральным, и по щекам покатились уже настоящие слезы. Кап, кап, кап!

Отец вздрогнул: похоже, ему было слишком тяжело так часто видеть меня плачущей. Шагнув к ни в чем не повинному Луану, он вырвал у него из рук принесенные розги и отшвырнул их в угол, бросив брату сквозь зубы:

– Сердца у тебя нет, что ли?

– Н-ну п-по-ж-жа-алуйста! – тем временем выдавливала я сквозь рыдания. – Н-ну м-ма-атушка!..

– Ларриет, – взмолился отец, – перестань плакать и слушайся маму!

– Н-не бу-д-у-у! – прорыдала я, стиснув кулаки и просительно глядя на отца сквозь слезы. Он покачал головой, уставившись на меня с сомнением.

– Аманда, послушай, – проговорил он, – может, раз уж она так хочет...

Да, папа, да! Продолжай!

Я внутренне улыбнулась, сквозь пелену слез наблюдая, как мой строгий отец пытается уговорить маму пойти мне навстречу. Но она оставалась непреклонна к его мольбам. На ее лице ясно читалось: «Реви не реви – я не поменяю своего решения». Да что ж такое! Ведь это отец вечно все запрещал нам с Луаном, а не мама! Я и не знала, что она настолько ненавидит императорский дворец.

– Нет, – отрезала она, хмурясь и даже не глядя на отца. Затем, слегка поморщившись от моего зареванного вида, матушка достала платочек и решительно вытерла мне слезы, вдобавок заставив меня высморкаться.

– Во дворец – никогда, – ласково, но твердо повторила она. – Смирись с этим, Лари, потому что я своей позиции не изменю.

Я ошеломленно кивнула, пораженная силой ее сопротивления. Мама вообще-то была тихой женщиной – настолько тихой, что даже никогда не ссорилась с нашим отцом. Но вместе с тем она была крайне упряма и, раз приняв решение, обычно его уже не меняла. Так что теперь мне оставалось лишь притвориться, что я подчиняюсь, чтобы она, по крайней мере, оставила меня в покое.

Сделав вид, что размышляю над ее словами, я наконец сообщила, что теперь, мол, припоминаю: Беатрис, кажется, жаловалась, что житье во дворце вовсе не такое уж веселое. Затем я притворилась, что соглашаюсь с мамиными доводами. Матушка, отец и даже Луан заметно расслабились после этого заявления, и вскоре мы уже все вместе смеялись над моими безумными планами.

На следующий день я собрала вещи и сбежала.

Это было несложно. Выскользнув из своей комнаты, как только рассвело, я осторожно прокралась по коридору, освещая себе путь фонарем, который заблаговременно стянула на кухне. Отец установил для всех слуг жесткое расписание, и благодаря ему я знала, что в этот час мне в графском поместье никто не встретится.

Графство Белуа по своей сути было тихой, удаленной от столицы и никак особенно не охраняемой деревней, поэтому и ночная стража в поместье тоже была чисто символической. Это не означало, конечно, что на страже вообще никто не стоял, но график ночных смен стражников все прекрасно знали. И потому, добравшись до конца коридора, я застыла не дыша и ждала, пока караул не сменится. Когда одни стражники ушли, чтобы уступить место следующим, мой путь был свободен, и я сумела выскользнуть из поместья ровно так, как и планировала. За его пределами стало еще проще, ведь там был лаз в стене, сделанный Луаном, когда тот однажды заскучал дома.

Пройдя через сад с любимыми мамиными малиновыми бегониями, я подошла к старой желтой стене, которую с таким упорством когда-то восстанавливал дедушка. Нынче она вся заросла плющом. Наклонившись, я раздвинула заросли у основания, и моему взгляду открылся лаз, достаточный, чтобы туда мог протиснуться ребенок. Его Луан проделал, по всей видимости, не испытывая ни малейшего пиетета по отношению к трудам собственного дедушки по облагораживанию поместья. Вот поэтому-то я и считала, что Луану в раю не бывать! Осуждающе поцокав языком, я подобрала юбку и с большим удовольствием воспользовалась делом рук своего младшего брата.

Оказавшись на другой стороне, я колобком скатилась по мягкому, покрытому пушистым снегом склону холма. Поднявшись, я увидела поодаль карету, ожидавшую меня, – ее наняла для меня на свое имя одна из наших служанок, не отличавшаяся большой принципиальностью. Я вздохнула, представив, в каком ужасе будут мама и папа, когда обнаружат поутру мою пропажу. Они, пожалуй, не могли себе представить, что их дочь способна сама нанять карету и тайком сбежать из поместья! В мои настоящие двенадцать лет я и денег-то в руках не держала – а все потому, что никогда не выезжала из дома в одиночку, и, стало быть, мне ни разу не случалось покупать себе что-нибудь самой. Конечно, это не означало, что я жила совсем уж дурочкой вплоть до совершеннолетия, но по натуре я была девочкой тихой и не склонной к приключениям. Поэтому сейчас впервые в жизни самостоятельно ехала в столицу.

Тайно нанятый кучер был, похоже, удивлен моим юным видом. Пока я невозмутимо забиралась в карету, он даже переспросил, точно ли молодая леди едет одна. Я ответила со всем возможным апломбом, что это именно так, и его интерес угас. Должно быть, мой надменный вид убедил его, ведь стоило мне сесть, как экипаж немедленно тронулся. Правда, затем кучер засомневался, в самом ли деле я еду прямиком в Шампань, но я сообщила ему, что я дочь графа де Белуа, и тогда он покорно закивал в ответ.

Юг империи был провинцией с единственными дворянами де Белуа и, ниже их по статусу, бароном де Брони и маркизом де Гортеном. Наверняка кучер объяснил себе мое поведение, которого не понимал, моим происхождением, ведь простолюдины в империи считали аристократов чуть ли не представителями другой расы. «Юной леди лучше знать», – мирно согласился он, услышав, что я графская дочь. Судя по его улыбке, теперь он не видел ничего странного в том, что двенадцатилетняя девочка ехала в карете одна и эта карета везла ее в столицу нашей страны.

Я же, в свою очередь, возблагодарила небеса за его покладистость. Если бы отец обнаружил мое исчезновение прежде, чем мы выехали за границы графства, все мои планы о побеге на рассвете рассыпались бы в прах. Графство Белуа было вотчиной отца, и стоило ему сказать слово, как каждый из его людей бросился бы меня искать. Мои ноги были не столь проворны, чтобы унести меня от преследователей, – а значит, мне оставалось полагаться только на карету и ее скорость.

Меж тем экипаж, запряженный двумя крепкими, но, к счастью, не слишком дорогими лошадьми, мчался по ухабистой проселочной дороге. Пейзажи, проносившиеся мимо, были мне знакомы. Я не знала, удастся ли мне в самом деле стать фрейлиной принцессы, но понимала: если у меня все получится, то я нескоро вернусь в Белуа. Меня терзали сожаления. Если бы только мама не была такой противницей моей идеи, я сумела бы нормально попрощаться с родными!

Через открытое окно в карету проникал сырой и прелый запах пшеницы с убранных полей: расположенная на юго-западе страны, провинция Белуа была довольно теплым краем по меркам засушливой Бельфернийской империи. Несмотря на то что сейчас была зима, тут и там на полях виднелись желтые хризантемы вперемешку с диким шалфеем. Сухие луговые травы ловили первые лучи рассвета и кланялись на ветру, будто прощаясь со мной.

Солнце поднималось, мягко освещая своими лучами мою малую родину, и я сжала руки в кулаки.

Прощай, Белуа! Я покидаю тебя, чтобы защитить то, что мне дорого. И я обязательно справлюсь.

* * *

Было уже немного за полдень, когда я наконец оказалась у особняка на Пятой авеню – мне пришлось долго искать его, полагаясь лишь на собственную память. Особняк этот был, разумеется, не так велик, как наше графское поместье, но оставался самым большим и богато украшенным на этой улице. Его деревянные стены мятного цвета были сплошь увиты плющом.

Еще несколько шагов, и я подошла к воротам – таким огромным, что мне пришлось задрать голову, чтобы оглядеть их. Моя тетка уже не носила фамилию де Белуа, но на воротах по-прежнему красовались гербы нашего рода – ели, ощетинившиеся острыми иглами. Красиво, но чересчур претенциозно! Я усмехнулась, подумав, что этот безвкусный дом очень подходил тете Амелии. В отличие от своего бережливого, экономного отца, нашего деда, тетушка всегда была крайне тщеславна. Она вечно забирала волосы в густой пучок и украшала их диковинными перьями. Амбиции ее были столь же грандиозны, как эти перья, – так что в конце концов она стала пятой наложницей эрцгерцога Вентибальда, брата нынешнего императора.

Количество наших с тетей Амелией встреч можно было пересчитать по пальцам. В первый раз я видела ее еще девочкой – на балу дебютанток; затем – на ее свадьбе в столице, которая была обставлена с величайшей пышностью; и, наконец, последний раз – в день ее казни. Она, кстати, тоже проходила в столице.

Тетя Амелия была единственной сестрой моего отца, но он никогда не навещал ее, даже если ему случалось приезжать в Шампань. Должно быть, отец считал позором, что юная и красивая девушка из рода де Белуа стала пятой по счету наложницей немолодого эрцгерцога – пусть и императорского рода, но далекого от реальной власти человека. Тетя же пожертвовала расположением моего отца и не побоялась общественного презрения, чтобы стать наложницей Вентибальда. Почему-то она была уверена, что если нынешний император умрет, то правителем станет его брат. Что ж, за эту свою веру она и погибла, до конца оставшись его преданной подругой.

Возможно, ее самонадеянные мечты стать императрицей способствовали тому, что Руперт в конце концов взъелся на де Белуа. Но насколько я помнила, тетя не была плохим человеком – она просто слишком сентиментальничала, как это часто случалось со знатными дамами.

Надеясь, что тетя хотя бы вспомнит мое лицо, я позвонила в колокол у ворот. Бом, бом – звук колокола, пожалуй, слишком гулкий для такого особняка, эхом разнесся вдоль улицы. Никто, однако, не выглянул посмотреть, кто стоит у дверей. Похоже, в доме никого не было. Вероятно, они все уехали на свою загородную виллу? Поджав губы, я опустила на ступени тяжелый саквояж. Кошель с деньгами, висевший у меня на поясе, заметно похудел.

«Кажется, – подумала я, – у меня неприятности».

Путешествие, длившееся целую неделю, далось мне нелегко. В прошлой жизни я дожила до восемнадцати лет, но в столицу я всегда ездила только с семьей, и нынешний, первый мой самостоятельный визит в Шампань выдался довольно трудным. Чтобы дать отдых своему усталому телу, я ночевала на постоялых дворах, которые выбирал кучер, и почти в каждом из них слышала одно и то же: «Что здесь делает эта юная леди?» или «Почему вы одна в таком месте?» Я предъявляла свой кулон с фамильным гербом де Белуа, и меня оставляли в покое. Удивляла убежденность простых людей в том, что дворянский статус обладает некоей особой силой, но на всякий случай я все равно питалась всегда только в своей комнате и, разумеется, не могла и помыслить о том, чтобы сходить в общественную баню, вместо этого пользуясь водой для умывания.

После оплаты проезда, жилья для кучера и щедрого вознаграждения, выданного ему за то, что он так быстро и без ведома отца вывез меня из Белуа, денег у меня осталось совсем немного. И не ворвешься ведь во дворец просто так, с порога заявляя, мол, хочу быть фрейлиной принцессы!

Одним словом, я и правда оказалась в большом затруднении.

Отправиться сейчас к Беатрис тоже казалось делом непростым: я не знала точно, где она живет. Трисс была фрейлиной у принцессы Найджел, но не постоянно проживала во дворце, а приходила на службу. Я помнила, где находился столичный особняк де Гортенов в моей прошлой жизни, но не была уверена, живет ли там Трисс теперь.

– Как же быть? – пробормотала я себе под нос, лихорадочно размышляя. Тетя Амелия так любила свой столичный особняк и так редко бывала на родине, в Белуа, что, отправляясь к ней, я не допустила и мысли, что ее не окажется дома. Это было моей большой ошибкой.

В этот момент у меня заурчало в желудке. Улица была пуста, но я, покраснев, все равно порывисто наклонилась и подхватила свой саквояж, прижимая его к животу, словно он мог заглушить урчание – так сильно этот звук не подходил к фешенебельной Пятой авеню, на которой жили сплошь аристократы и богачи. Все эти дни я изо всех сил торопилась в столицу, стараясь не тратить время на лишние остановки даже ради еды. Вот и сегодня с самого утра у меня и маковой росинки во рту не было.

Что ж, значит, нужно начать с поисков пропитания.

Подтянув сползшие вниз ленты атласных розовых туфелек, я двинулась вдоль Пятой авеню. Улица эта не была мне вовсе не знакома: я уже посещала ее в прошлой жизни, когда отец приезжал в столицу по делам и брал меня с собой. И кроме того, я навещала Луана, когда он был кадетом столичной военной академии.

Но идти пешком там, где я раньше ездила в карете, оказалось довольно-таки утомительно! На углу улицы мне пришлось опереться на выступ стены и перевести дух. На мою удачу, в это время дня на Пятой авеню, улице аристократов, никого не было: в своем красном бархатном платье, помятом после долгой поездки, и чепчике, поглубже натянутом на голову, чтобы уберечься от холода, я была похожа на потерявшегося ребенка. Не то чтобы я привлекала внимание, но, пожалуй, увидь меня кто-нибудь сейчас – чего доброго, вызвал бы городскую стражу, а мне этого вовсе не хотелось.

Тихонько застонав, я заставила себя подняться. В это время дня все городские магазины обычно уже закрывались, но до рынка, который я видела из окна кареты, оставалось всего ничего. Соображая, что двенадцатилетнюю девочку вряд ли пустят даже в харчевню, я прибавила шагу. Денег у меня в любом случае мало, поэтому вся надежда на уличных торговцев. Но когда я добралась до рынка, то увидела, что большинство из них тоже сворачивают свои прилавки. К счастью, последний торговец все еще стоял в самом конце ряда, выкрикивая во всю мощь легких:

– Горячие пирожки! Подходи, налетай, последний пирожок – всего за полцены!

Вот это удача! Просияв, я стиснула в руке свой кошелек: в конце концов, дела делами, а обед – по расписанию! Поймав взгляд громкоголосого торговца, я красноречиво помахала в воздухе кошельком и поспешила к его прилавку. Он энергично кивнул мне, улыбаясь, когда я подошла. Расценив этот кивок как знак совершившейся сделки, я торопливо бросила на прилавок монету и протянула руку за последним пирожком.

Но когда добралась до него, то оказалось, что я держу не пирожок, а... чьи-то пальцы! Тоненькие, белые, они возникли, казалось, из ниоткуда – и сцапали мою покупку. Я резко обернулась, чтобы увидеть воришку, будучи до крайности разозленной, ведь я и без того устала и проголодалась, так еще кто-то смеет отнимать у меня еду!

Воришка оказался маленькой девочкой ниже меня ростом. Широкополая, довольно нелепая и совсем не подходящая для такого холодного дня шляпа полностью скрывала ее лицо, поэтому я могла видеть лишь неряшливо выбивавшиеся из-под нее длинные пряди волос. На мгновение я даже посочувствовала девочке: темно-русый, невзрачный цвет этих прядей был самым распространенным в империи – еще более некрасивый, чем мой собственный. Впрочем, возможно, она и не осознавала, насколько ей не повезло с волосами.

Так или иначе, будь она даже неказистее меня, это еще не значило, что я должна делиться с ней последним пирожком. Крепко держа ее за запястье, я свирепо сказала:

– Эй! Это мой пирожок!

Я ждала, что она выпустит добычу, но девочка лишь подняла голову и посмотрела на меня.

Ее зеленые глаза заставили меня на мгновение замереть. В них не читалось ни возмущения, ни сожаления – как, собственно, ничего вообще. Это были глаза фарфоровой куклы. И как кукле, ей, похоже, было совершенно безразлично, что я все еще сжимала ее запястье, – она словно не замечала, что ее кто-то держит.

Помедлив мгновение, я отпустила детскую руку и помахала ладонью перед ее лицом.

– Эй! – позвала я, гадая, не тронулась ли бедняжка умом – настолько застывшим и ничего не выражающим был ее взгляд.

В ответ на мои слова девочка вдруг нахмурилась, и в ее пустых глазах промелькнула... злость. Я поразилась этой перемене. Мало того что она беспардоннейшим образом украла чужую еду – она не только не испытывала ни малейшего раскаяния, но еще и смела злиться на ту, чью собственность присвоила! Просто нелепо. Ей следовало смутиться или раздосадоваться, но ошибки не было: теперь девчонка смотрела на меня с явно различимой злобой. Почти испугавшись, я шагнула было назад – и вдруг подумала: а почему, собственно, я должна уступить?

При взгляде на ее надменное негодующее лицо меня охватил гнев. В конце концов, это у меня украли пирожок, а не наоборот, – и на меня же теперь злятся?! Шагнув вперед, я снова схватила воровку за запястье. Она сморщилась от боли, но лишь крепче стиснула добычу. Я испугалась было, что она сейчас раздавит его – вот только у нее, похоже, не хватало сил, даже чтобы вырваться из моей хватки.

– Пусти! – потребовала она, переводя взгляд с моего лица на мою руку.

Ее тон, такой знакомо высокомерный, вдруг подсказал мне, кем она могла быть. От городского рынка было недалеко до Пятой авеню и до императорского дворца. Конечно же, передо мной стояла девочка-аристократка! Редко, однако, увидишь, как двое детей благородной крови дерутся на рынке за пирожок стоимостью менее одной серебряной монеты.

– А ну, руки прочь от моего пирожка! – грубо скомандовала я. У меня не было никакого желания вежливо разговаривать с человеком, который смотрел на меня словно на вошь. К тому же я была изрядно уязвлена всей этой ситуацией, потому что не привыкла, чтобы посторонние обращались со мной подобным образом. Все мои знакомые дворяне – даже те из них, кто был в несколько раз старше, – никогда не позволяли подобного поведения.

Похоже, моя соперница тоже не привыкла к грубости в свой адрес: в ответ на мои слова она уставилась на меня во все глаза и гневно наморщила нос, выглядывающий из намотанного на шею шарфа. В точности повторив ее гримаску, я возмущенно обернулась к торговцу:

– Разве не я заплатила за этот пирожок? Он мой!

Торговец, все это время с любопытством наблюдавший за нашей схваткой, растерянно кивнул в ответ. А у девчонки, похоже, и денег-то при себе не было. И как только наглости хватило при этом утаскивать чужие пирожки! Впрочем, она напоминала прежнюю меня: глупый ребенок из благородной семьи, который понятия не имеет о реальном мире. Досадливо цокнув языком, я назидательно помахала пальцем перед ее носом, игнорируя странный взгляд:

– Ты что же, решила, что у себя на кухне? Если хочешь что-нибудь съесть, то это следует сначала купить!

Похоже, этот ребенок просто не понимал, что такое деньги. Вот что значит родиться в благородной семье! Случись с этими аристократами какая-нибудь беда, они, пожалуй, не выживут в окружающем мире. Тут я вспомнила, что стало с моей семьей, и на мгновение выпала из реальности.

В чувство меня привели слова девочки.

– Ты в своем уме? – резко спросила она.

– Кто? – растерялась я.

– Ты! – зло ответила она, изящно подняв свою маленькую руку и весьма грубо ткнув пальцем мне в лицо.

Я вдруг поняла.

– Ты потерялась, да? – спросила я.

Мне было неприятно выслушивать грубости от этой малявки, но я заставила себя отрешиться от ее тона – уж слишком тревожило меня ее странное поведение. Эта маленькая грубиянка была на полголовы ниже, а значит, по возрасту даже младше Луана. Одежда ее выглядела не слишком-то богато. Я сначала все не могла понять, кто она такая, а теперь головоломка вдруг сложилась. Она была дворянкой, да, – но не аристократкой, а из семьи служилых людей.

Потомственные дворяне-аристократы поручали вести свои дела в поместье управляющим, а сами наслаждались роскошной жизнью в столице. Служилые дворяне не имели поместий, но у них была работа в столице, которую они нанимались выполнять. Список этих дворян я, пожалуй, могла бы смутно припомнить, следовательно, отвести эту девочку домой будет не так сложно. Бедняжка, как видно, хамила мне просто от испуга, впервые заблудившись в большом городе.

Забыв о собственных злоключениях, я ободряюще похлопала ее по плечу:

– Ну ничего, ничего. Вот сейчас съем пирожок – и отведу тебя домой!

– Жить надоело? – очень спокойно и зло спросила меня девочка.

Это был удар ниже пояса. О, жить мне, конечно же, не надоело! Собственно, я так хотела жить, что даже сбежала для этого из родного дома. И вот теперь эта пигалица говорила мне о жизни – причем так, словно сама хоть что-нибудь о ней знала! Я испустила неловкий смешок, не испуганная – о нет! – но немного удивленная тем холодным бешенством, которое читалось в глазах девочки.

– Кто же меня убьет – уж не ты ли?

В любом случае ребенку возрастом младше Луана меня было не испугать.

Девчонка, и без того хмурая, от моих слов еще сильнее наморщила нос, выражая этим свое крайнее презрение. Что за ослиное упрямство, поразилась я. Ей предлагают помощь в трудную минуту, а она еще морщится!

– Будешь часто кривить лицо – такой и останешься, – насмешливо предупредила я. Это были злые слова, но я вообще не очень-то любила детей. Девочку же моя насмешка неожиданно поразила: она даже приоткрыла рот, будто потеряла дар речи.

Увидев, что мы с ней стоим друг напротив друга, как бойцовые петушки, торговец замахал руками и, выйдя из-за прилавка, вклинился между нами:

– Ох, девчонки, не надо ссориться! Я сейчас испеку вам второй пирожок, да и все!

– Ой, спасибо, – обрадовалась я. А потом усмехнулась и сунула девочке ее пирожок, который за время нашей схватки уже успел остыть. Новый, с пылу с жару, будет, конечно, гораздо вкуснее! Широко улыбнувшись торговцу, я оперлась о прилавок в ожидании нового пирожка, но тут уже девчонка вдруг схватила меня за руку. Обернувшись, я почти заставила себя посмотреть ей в глаза – они были пустые и зеленые, как бутылочное стекло.

– Эй ты, – хрипло сказала она.

– Что такое? – нетерпеливо поинтересовалась я.

Девчонка молчала, нахмурившись.

– Да говори же! – Я начала раздражаться.

Даром что дворянка – воспитание совершенно отвратительное. Вот оно, современное образование! Какое будущее ждет империю, если все ее дворяне будут такими? Я передернула плечами: о каком вообще будущем может идти речь, если на троне окажется Руперт?..

– Имя! – потребовала от меня девчонка.

– Мое? – уточнила я.

– Да, – нетерпеливо отозвалась она. – Твое, разумеется. Как тебя зовут?

Я усмехнулась, видя ее нетерпение и досаду:

– А вот не скажу!

Как раз в этот момент подоспел мой пирожок. Я взяла его у торговца и оттолкнула девчонку со своего пути. Мое время было слишком дорого, чтобы и дальше тратить его на это невоспитанное, избалованное, несносное создание: до заката мне еще предстояло отыскать Беатрис. Немного неловко, конечно, было оставлять в одиночестве потерявшегося ребенка, но и мои дела тоже не терпели отлагательств. Я направилась к выходу с рынка, спиной чувствуя, как девочка смотрит мне вслед, прожигая дыру в затылке. Пожалуй, если бы взглядом было можно убивать, то я уже лежала бы бездыханной. Я всем сердцем понадеялась, что больше никогда не увижу этой маленькой поганки, и пробормотала на ходу:

– Невоспитанная мелюзга!

На мгновение я позабыла, что и сама сейчас была несильно старше.

* * *

Мне очень повезло: Трисс жила в том же самом особняке, что и раньше, в моей прошлой жизни. Денег на карету у меня уже не осталось, поэтому для того, чтобы добраться туда, я втиснулась в коляску рикши – и едва не вывалилась из нее на радостях, когда увидела подругу. Стоя на улице перед хорошо знакомым мне домом с темно-красным фасадом, Трисс как раз искала что-то в своей сумочке. Будучи глубоко поглощенной этим процессом, она не заметила, как я подъехала, и вскрикнула от неожиданности, когда я окликнула ее по имени. От удивления у нее с головы даже соскользнула модная шляпка клош^[3]. Я поймала эту шляпку в полете и воскликнула, озорно улыбаясь:

– Давно не виделись!

Вообще-то, минуло не так уж много времени с тех пор, как мы с Трисс встречались на приеме по случаю моего дня рождения. Но, вернувшись в свое прошлое, я так соскучилась, что была рада буквально каждому из своих старых знакомых.

У Беатрис даже рот открылся от удивления. Не в силах вымолвить ни слова, она молча потащила меня за собой. Не успела я и глазом моргнуть, как мы уже стояли на ее крыльце.

– В каком это смысле – давно не виделись? – воскликнула Трисс, наконец обретая дар речи.

– Не ожидала меня здесь повстречать? – засмеялась я.

– Да как же... как ты сюда попала? – продолжала расспрашивать она.

– Это долгая история, – предупредила я.

– Ты все равно обязана мне все рассказать! – заявила Трисс. – И почему ты так легко одета?!

Она бросилась поправлять мое пальто, и без того наглухо застегнутое на все пуговицы.

– В Белуа тепло, вот у меня и не нашлось подходящей одежды, – объяснила я, забавляясь ее неловкой заботой. – В общем, если коротко, то я приехала, чтобы напроситься в придворные фрейлины.

– А граф разрешил тебе?.. Нет, – перебила она себя, – не может быть. Если бы он разрешил, ты бы не явилась сюда в таком виде!

– Да что не так с моим видом? – возмутилась я, оглядывая себя. Если не считать чуть разорванного подола платья да запылившихся туфелек, я была в полном порядке. А уж по сравнению с тем, как выглядела после заключения в каменном мешке, где мне несколько дней не давали умываться, а потом и вовсе отвели на гильотину, – о, по сравнению с этим я выглядела просто замечательно!

Но Беатрис, похоже, так не считала. Морщась, она заявила:

– Ты выглядишь как нищенка. Я даже не узнала тебя! Подумала еще, что попрошайка осмелилась обратиться ко мне по имени...

– С каких это пор попрошайки носят бархатные платья? – возразила я.

– Это твое платье совершенно изношено! – заявила Трисс. – Его давно следовало бы выбросить!

– Зачем выбрасывать хорошую вещь?! – возмутилась я.

Папа сказал бы: «Ни к чему выбрасывать то, что еще вполне может послужить». Я покачала головой, осознавая, что только что бессознательно процитировала отца.

– Просто маркиз де Гортен живет слишком расточительно, – добавила я.

– О, только не начинай рассуждать, как ее светлость графиня, – отмахнулась Трисс. – Нет, в самом деле, Ларриет! Ты понимаешь, что путешествовать одной небезопасно?

– Но ты же живешь одна! – возразила я.

– У меня знаешь сколько прислуги! – возмутилась Трисс. – Одних охранников только четверо! Даже у моего отца в его поместье и то меньше охраны. А все потому, что столица – очень опасное место!

Я улыбалась, слушая ее нотации. Сейчас Беатрис была для меня ребенком. Она всегда выглядела немного взрослее, чем остальные наши сверстницы, а я, в свою очередь, оставалась несколько инфантильной, поэтому раньше, в прошлой жизни, Трисс относилась ко мне чуть ли не покровительственно, будто старшая сестра. Но тогда нам обеим было по двенадцать лет. Сейчас же я смотрела на возмущенно отчитывавшую меня Трисс и думала лишь о том, что она весьма мила.

– Да ладно тебе, – наконец сказала я, с невинным видом пожимая плечами. – Ничего ведь не случилось, и я добралась благополучно!

Трисс душераздирающе вздохнула, но ничего не сказала и принялась разыскивать в своей сумочке ключи. Преуспев в этом, она стремительно взлетела на самый верх крыльца и отперла дверь. Моим глазам открылся просторный холл, отделанный мрамором и обставленный просто, но дорого. Трисс радостно, совсем как девчонка, замахала рукой слугам, которые вышли нас встретить. Затем она заявила, внезапно оборачиваясь ко мне:

– А ты изменилась.

Это замечание попало точно в цель – я запоздало заставила себя сделать наивно-удивленное лицо. Мне не хотелось думать, что в прошлом я была совсем уж глупой, но не стоило забывать, что, когда мы были ровесницами, Беатрис все равно всегда была умнее и серьезнее меня – даже сейчас ей уже хватило проницательности заметить, что я веду себя необычно.

– Да? – пробормотала я.

– Ты выгнала Марианну де Венсан из-за стола, заступившись за незнакомую простолюдинку, – заметила Трисс. – Нет, разумеется, без Марианны стало легче дышать – я тоже ее не люблю! Но ты у нас всегда такая тихая, такая послушная... И вдруг выдала такой номер!

– Ах, это... – сказала я, пожимая плечами в попытке показать, что ничего особенного не произошло, но на самом деле крыть мне было нечем. Поэтому я просто промолчала.

– А теперь ты вдруг без всякой причины заявилась в столицу, – продолжила Трисс. – Одна!

– Ну уж не без причины! – запротестовала я. И, сглотнув, начала объяснять: – Вообще-то, я об этом думала с тех самых пор, как ты рассказала мне, что служишь во дворце.

Трисс покачала головой:

– Де Белуа всегда славились тем, что держались в стороне от политики. Не может быть, что ты пойдешь в этом против собственного отца!

Прервавшись, она с подозрением посмотрела на меня. Мне необходимо было срочно что-то придумать: Трисс всегда так умна и наблюдательна. Хотя сейчас она еще ребенок, так что обмануть ее не составит особого труда.

– Понимаешь, я... становлюсь взрослой, – прошептала я, нервно обнимая себя за плечи и низко склоняя голову.

Глаза Трисс стали круглыми от удивления.

– Что? – переспросила она.

Я была старым другом Трисс и поэтому хорошо знала, что вопросы взросления, замужества и всего, что с этим связано, начали волновать ее несколько раньше, чем остальных девочек. То, что я сказала дальше, было ее же словами, только сказанными мне в прошлой жизни:

– Я не могу дождаться весны. Смотрю на цветы, дрожащие на ветру, – и у меня почему-то щемит сердце. Я часто грущу без причины...

Она нахмурилась, словно не понимая, о чем я.

– В последнее время моя грудь болит, стоит мне ее коснуться, – прошептала я, пряча лицо. – А самое главное... О, Трисс! Мне так тесно в Белуа!

Она молчала, не сводя с меня неподвижного взгляда. Я продолжила с жаром:

– Неужели наше будущее предрешено с самого начала? Неужели мой долг – выйти замуж за хорошего человека из хорошей семьи, родить ему детей и вести себя так, как решат мои родители? Неужели это и есть вся жизнь?! Наверное, кто-нибудь скажет, что я заелась, но порой я так завидую рабочим людям или торговцам с их свободой!

Я попросту дословно воспроизвела для Беатрис те самые пламенные речи, которые она когда-то излагала мне в свои тринадцать лет. Для пущего эффекта я выдавила слезу и бессильно опустилась на стул, словно меня не держали ноги.

Беатрис смотрела на меня, и у нее дрожали губы. Ощущая легкие угрызения совести, я тем не менее не стала уклоняться, когда она порывисто сжала мои руки.

– О, Ларриет! – выдавила она. – Неужели и ты... и ты тоже чувствуешь это?!

– Что именно? – спросила я.

– То, что наш с тобой статус – это наши оковы, – с глубоким чувством произнесла Трисс.

В ответ на эти полные драматизма слова я только неопределенно кивнула. У меня, если говорить честно, так и не случился период подросткового бунта. Я была довольно покладистой девочкой, слушалась своих родителей и, в отличие от Беатрис, редко ощущала недовольство собственной безынициативностью. Я была рождена де Белуа и жила так, как подобает наследнице де Белуа, ведь именно это и было правильно.

Но Трисс видела эту ситуацию иначе. Будучи наследницей де Гортенов, она не желала всю жизнь подчинить воле родителей. С тех самых пор, как маркиз заставил ее стать фрейлиной во дворце, Трисс искала возможность вырваться из-под его власти, но в конце концов все-таки проиграла. Я помнила, как она рыдала, когда выяснилось, что маркиз за ее спиной обручил дочь с наследником семьи Морган – ему был политически выгоден этот союз. Она призналась мне тогда, что тайно любит другого, хотя так и не сказала кого.

Вот поэтому-то нынешняя реакция Беатрис на мои слова выглядела вполне объяснимо. Она опустилась передо мной на колени, чтобы быть со мной на одном уровне, и с жалостью заглянула в глаза:

– Так вот почему ты сбежала из Белуа? Тайно от своих родителей?..

– Ну, я оставила записку, – сказала я.

Конечно, к этому моменту они уже давно должны были ее прочитать.

Трисс странно посмотрела на меня – и вдруг расхохоталась до слез. Слуги уставились на госпожу так, словно Беатрис не смеялась, а вздумала кататься по полу своего холла. Она буквально сотрясалась от смеха.

– Ну что ты, – смущенно сказала я, положив руку ей на плечо, но Трисс не могла говорить – ее душил хохот. – Нет, ну в самом деле, что смешного?!

– Ты! – наконец выдавила она. – Ты... просто восторг. Я даже не знала, что ты можешь быть такой!

Она показала мне большой палец, и я тоже расхохоталась. Пожалуй, и я не знала, что она умеет так смеяться!

– Ладно! – наконец весело сказала Беатрис. – Пока что сохраним все это в тайне от графа.

Встав с колен, она потянула меня за собой, вынуждая подняться на ноги, и, изогнув бровь, критически осмотрела с ног до головы.

– В таком виде ты и близко ко дворцу не подойдешь, – вынесла она свой вердикт, слегка поморщившись. – Тебя попросту вышвырнут вон. Никто не поверит, что ты Ларриет де Белуа. Ты привезла с собой верительные грамоты? Что-нибудь с вашим гербом?

– Ну, я порылась немного в кабинете отца, – созналась я. – И еще на мне фамильный кулон, его могут носить только прямые потомки нашего рода. Правда, сомневаюсь, что о нем кто-нибудь слышал.

– Учитывая, насколько сильно его величество интересуется дворянскими семьями из южных регионов нашей империи, практически нет шанса, что о нем не слышали, – изрекла Беатрис. – А ты у нас, получается, еще и кабинет графа обнесла, а? Отчаянная девчонка!

Она сделала большие глаза, а потом фыркнула:

– В любом случае ступай и сейчас же прими ванну. От тебя дурно пахнет.

Трисс решительно препроводила меня в ванную комнату, куда по ее зову немедленно прибежали две горничные, уже готовые взять меня в оборот. В обычное время я бы, наверное, попыталась отказаться от их забот, но сейчас лишь виновато улыбнулась и доверила свое усталое тело их рукам. В конце концов, это невыносимо приятно – позволить кому-то себя мыть, самой при этом не шевеля и пальцем!

Глядя сквозь маленькое окошко ванной комнаты на закат, я опустила ресницы. Наконец-то я в Шампани!

Совсем близко от Руперта.

На следующий день Беатрис, боясь, что мое образование и манеры не дотягивают до дворцовых, послала за собственной преподавательницей хороших манер.

Эта леди, как и полагалось всем наставницам благородных девушек, выглядела ничуть не менее строгой, чем мадам Крисси. Будучи допущена ко мне, она первым делом изящно поправила свой монокль, а затем начала задавать вопросы. Когда я быстро и верно на все ответила, она проверила, как я хожу, стою и пью чай, а еще – умею ли правильно держать себя в присутствии членов императорской фамилии, включая принцев и принцесс.

Наконец вторая мадам Крисси с легким разочарованием в голосе вынесла свой вердикт:

– Идеально.

Беатрис, казалось, была удивлена, что ее наставница не нашла к чему придраться в моих манерах, но все объяснялось весьма просто. Я семь лет кряду была ученицей мадам Крисси, самой строгой наставницы во всем Белуа – нет, пожалуй, даже во всех южных провинциях.

Привитые манеры и утонченность позволили бы мне без труда попасть даже в Дамский клуб – салон, считавшийся самым закрытым клубом столицы. В восемнадцать лет я страшно гордилась своим воспитанием. Помнится, в тот день, когда мадам Крисси, не найдя ни малейшего изъяна в моей походке, похвалила меня, я от счастья готова была вприпрыжку носиться по всему нашему особняку.

Теперь, однако, я знала наверняка, что всем полученным мной урокам грош цена. Хорошие манеры, считавшиеся главными добродетелями дворянина, не стоили и щепоти пепла в годину испытаний. Ни крайнее уважение, которым пользовался в свете мой отец, ни фамильная честь, которую столь ревностно охраняла я сама, – ничто из этого не помогло нам, когда настала пора спасать свою жизнь. Единственным, что могло принести нам пользу на самом краю гибели, была власть: наша собственная или же тех, кто стоял выше и кто мог бы отнестись благосклонно к нашей семье. Если это расположение невозможно заполучить, играя по правилам, как это делал отец, – что ж, я готова к грязной игре. Если только это спасет жизнь моей семье, то и моя собственная в любом случае окажется прожита не зря.

Гордость лишь для тех, кто может себе это позволить. Я же была готова лизать пятки императору, погубившему мою семью. Для меня не было абсолютно ничего невозможного, пока на кону стояли жизни отца, матушки и Луана. Ради этого безукоризненно соблюдать все правила этикета, которые вдолбила мне мадам Крисси, было так же легко, как дышать.

Я обернулась к наставнице Беатрис:

– Что скажете, сударыня?

Она с усмешкой пару раз хлопнула в ладоши, будто признавая свое поражение, и ответила:

– Мне нечему вас учить, юная леди. Могу я узнать, в каком возрасте вы начали изучать этикет?

– С одиннадцати, – ответила я и мысленно добавила: «И до восемнадцати, пока меня не казнили».

Услышав мой ответ, она поменялась в лице и внимательно посмотрела на меня, изящно заломив бровь, будто стремясь что-то разглядеть.

– Таким образом, вы занимались менее года? – медленно произнесла она. – Невероятно! Не скажете ли, кто был вашей наставницей?

– Мадам Крисси Остин, – сказала я.

– О, – воскликнула она, – Крисси Остин! Я определенно слышала это имя... Она выпускница Института Азенгритт – теперь я вспоминаю.

Я и не знала, что мадам Крисси окончила столь престижное заведение, поэтому мне оставалось лишь молча кивнуть. Наставница смотрела на меня еще какое-то время, потом повернулась к Трисс, молча стоявшей рядом, и положила руку ей на плечо. Лицо ее выражало крайнюю скорбь.

– Госпожа Беатрис, я подвела вас, – с горькой торжественностью сообщила она. – Мне казалось, что я даю вам достойное обучение, но я страшно ошибалась. Вот стоит девушка из южной провинции, и она посрамила меня, столичного преподавателя! Нет, я не вынесу этого унижения!

– Ох, да нет же, – попробовала вклиниться я. – Вы все не так...

– Вы страшно отстали, госпожа Беатрис! – Наставница меня не слушала. – Придется всерьез заняться вашим образованием. Будем заниматься с вами четыре... нет, пять раз в неделю!

Она сжала плечо Трисс с выражением отчаянной решимости на лице. В свою очередь Трисс обернулась ко мне – и на ее лице было написано возмущение. «Ах ты!» – ясно читалось в ее взгляде.

Я виновато улыбнулась и развела руками.

Впрочем, пока мне было невдомек, насколько ее наставница азартна. Она заявила Трисс, что они должны начать свои занятия немедленно, прямо сейчас. К счастью, Трисс кое-как отбилась, объяснив, что ей необходимо доставить свою подругу, то есть меня, во дворец. Разочарованно поджав губы, наставница капитулировала, но перед своим отъездом успела-таки всучить Трисс толстую книгу по истории, намекая на необходимость ознакомиться с ней как можно скорее.

Стоило наставнице выйти, как Трисс, которой по моей вине внезапно выдали домашнее задание, раздраженно швырнула книгу на диван.

– Как будто мне нечем больше заняться! – возмущенно заявила она.

– Прости, – покаянно проговорила я.

– Ты-то за что извиняешься? – Беатрис пожала плечами. – За свои идеальные манеры?

– Да ничего они не идеальные, – возразила я.

– Кстати, да. – Она остро взглянула на меня. – Раньше, когда мы еще занимались у мадам Крисси вдвоем, ты не была такой леди. Что, тренировалась по ночам?

Я осторожно кивнула, будучи не в силах объяснить Трисс, что для подобных высот мне потребовалось учиться этикету еще шесть лет, а потом умереть и вновь проснуться в своем двенадцатилетнем теле.

Трисс вздохнула, а потом притянула меня к себе:

– А ты не так проста, я смотрю. Что, до такой степени хотелось сбежать из Белуа?..

Как легко, оказывается, убедить другого человека в чем-либо, стоит лишь немного ему подыграть! Вот и Трисс надела на меня маску графской наследницы, которая повзрослела и решила вырваться из родового гнезда, – и этим объяснила для себя все мои странности.

Избавившись от наставницы, Беатрис увлекла меня наверх, в гардеробную, где отобрала для меня целый ворох платьев тех цветов, которые были наиболее модными в столице. Затем, вручив эту охапку горничным, она велела им наряжать меня в каждое по очереди.

Стайка горничных с щебетанием утащила меня за собой и одела как куклу. Прежде чем я смогла взглянуть на себя в зеркало, меня вывели на суд Беатрис, устроившейся на диване в гостиной. Увидев мой наряд, она покачала головой. Тогда меня утащили обратно и снова переодели. Это повторялось девять раз кряду, и под конец я уже начала чувствовать себя бабочкой, бесконечно перерождающейся из гусеницы. Наконец, когда на мне под одним из платьев затянули корсет – такой тесный и жесткий, что я едва могла дышать, – Беатрис засмеялась и захлопала в ладоши.

– Отлично! – сказала она, улыбаясь. – Вот теперь красота!

Трисс была худенькой и стройной, а я в свои двенадцать по сравнению с ней выглядела довольно-таки пухлой. Нежно-розовое платье, сидевшее на Трисс вполне свободно, плотно облегало мои руки и плечи, а корсет едва позволял вздохнуть.

– Нет, пожалуйста! Это платье мне мало! – Я протянула к Беатрис руки, умоляя о снисхождении.

– Сейчас так модно, – отрезала она. – А во дворце всегда скрупулезно следят за модой.

– Это что за мода такая дурацкая – не дышать? – пропыхтела я. – Да видала я эту моду знаешь где...

– Сьюзан! – оборвала меня Беатрис, обращаясь к одной из горничных. – Вели закладывать карету. Мы едем во дворец.

Она начала быстро собираться. Я же, в свою очередь, старалась не делать резких движений, чтобы не порвать ненароком платье. Столичные жители, наверное, сошли с ума, если вот этот узкий футляр у них считается писком моды!

Тем временем Трисс влетела в гардеробную комнату уже одетой. Ее платье было того же кроя, что и мое, а очередная шляпка клош, на сей раз небесно-голубого цвета, шла тон в тон к серебристо-голубым туфелькам. Мой головной убор тоже был голубого цвета, но если у моей подруги на голове красовалось изысканное творение столичных модисток, то мне достался чепчик, точь-в-точь такой же, какие носят маленькие дети. Когда я надулась, Трисс только рассмеялась.

– Да этот чепец тебе очень-очень к лицу! – мягко проговорила она. – Ты в нем просто прелесть что за девочка!

Мне было восемнадцать, а выглядеть прелесть что за девочкой я терпеть не могла и в свои настоящие двенадцать. Я дернулась было развязать ленты ненавистного чепца, чтобы сорвать его с головы, но не могла нормально поднять руки – таким узким было мое платье. Того и гляди треснет по швам. Посмеиваясь над моими страданиями, Беатрис поспешила вывести меня к нашей карете.

На улице ждал не обычный экипаж, а магирета – новый вид транспорта, разработанный в магических башнях Виллетана. В отличие от привычных нам карет и экипажей, магиреты умели ездить сами по себе, без использования лошадиных сил. Вообще народ у нас в Бельфернийской империи был довольно консервативен и решительно сторонился всяческих колдовских и алхимических новшеств, но столица, похоже, приветствовала новые технологии.

Мне ни разу в жизни – ни в прошлой, ни в нынешней – не случалось ездить в магирете. Подойдя, я осторожно похлопала ее по гладкому боку: она была странной формы, но в целом напоминала привычный мне конный экипаж, только вместо лошадей впереди был какой-то здоровенный мешок. Я воззрилась на карету с большим сомнением, ощущая, как во мне начинают роптать мои консервативные южные корни, но тут Трисс пихнула меня в плечо.

– Не разевай рот, как деревенщина, и полезай внутрь, – любезно сказала она, садясь в магирету.

– Как она ездит? – спросила я, осторожно забираясь следом.

– На энергии прао, – объяснила Трисс.

– Прао? – поразилась я. – Ты хочешь сказать, что в том мешке впереди сидят прао?!

Разве магиреты не сделали для того, чтобы перестать использовать животных? И потом, я не могла себе представить, каким образом прао, чье кваканье летом доносилось из каждого пруда, могли стать заменой лошадям.

Трисс фыркнула:

– Не говори глупостей! Там уже не живые прао, конечно же. Карета едет за счет энергии, которую мы получаем, магически сжигая их тушки.

– Почему вообще прао-то? – недоумевала я.

– Их просто полно в столице. – Беатрис бесстрастно пожала плечами. – Изначально их завез предыдущий император и держал в качестве домашних питомцев. На них началась мода – ну, и теперь их слишком много.

Она наступила на торчащую из пола кареты педаль и начала крутить какое-то круглое колесо в передней стенке, напоминавшее лодочный штурвал. Стоило ей это сделать, как карета дрогнула и плавно покатилась по дороге, самостоятельно выбирая себе путь. Меня это так поразило, что я даже забыла, что мы едем во дворец, и лишь восхищенно вертела головой, рассматривая чудо-машину изнутри.

– Если будешь так глазеть, во дворец не возьмут, – заметила Беатрис.

– Пф, – надменно сказала я. – Я – де Белуа!

До восшествия Руперта на престол императорская семья была очень благосклонна к роду де Белуа, поскольку нуждалась в его поддержке. Признавая мою правоту, Трисс цокнула языком и направила карету к какой-то боковой дороге, откуда виднелся дворец. Поскрипывая, та остановилась на углу.

– Разве мы уже приехали? – спросила я.

– Дворянам без титулов запрещено въезжать в главные ворота Красного дворца, – сказала Беатрис. – Я договорилась с лорд-камергером, он придет за тобой сюда.

– А ты? – спросила я.

– При чем тут я? – Она улыбнулась. – Мне нужно к принцессе Найджел.

Вытянув из сумки зеркальце, она быстро осмотрела свое лицо, а потом шагнула ко мне и принялась снимать пылинки и соринки с моего платья. Мне было неловко, что она обхаживает меня, будто маленькую. Помотав головой, я сделала шаг назад:

– Да не нужно, зачем ты...

Не слушая моих возражений, Трисс тщательно обобрала с моего платья все пылинки до одной. На ее юном лице, освещенном нежными лучами утреннего солнца, читалась легкая тревога.

– Ты у нас медлительная, но вспыльчивая, – проговорила Беатрис, глядя на меня. – Следи там за своим языком, хорошо?

– Я что, по-твоему, ребенок? – раздраженно спросила я.

– Конечно, – серьезно ответила Трисс. – Я и сама еще ребенок. Но ты – еще больший.

Что ж, это было резонно. В глазах Беатрис я оставалась, конечно же, совсем несмышленышем. И не могла с этим поспорить – как не могла сказать ей, что она очень мила со своей покровительственной заботой. Это, пожалуй, заставило бы ее еще больше насторожиться.

Тем временем Трисс уже шла к неприметной двери сбоку от главного входа в Красный дворец, и я поспешила за ней. Как она и обещала, у этой двери нас ждал хорошо одетый мужчина средних лет. Оглядев меня с головы до ног, он взял у Беатрис рекомендательное письмо и внимательно в него вчитался.

– Леди Беатрис, вас уже ждет принцесса Найджел, – сказал он, окончив чтение. – Вы можете быть свободны.

– Благодарю, – отозвалась Трисс. – Ну что ж, увидимся, Ларриет!

– Да, – сказала я. – Спасибо тебе!

Я тихонько помахала Трисс, и она скрылась за красного цвета дверью. Весь пунцовый, будто облитый кровью, императорский дворец заставил меня внутренне содрогнуться. Я слишком хорошо знала, сколько людей погибло – нет, еще только погибнет – в его стенах.

– Вы – Ларриет Изабель де Белуа, – сказал камергер, когда мы остались одни, – старшая и законная наследница графа де Белуа, верно?

– Да, это так, – подтвердила я.

– Леди Беатрис – старшая дочь маркиза де Гортена, поэтому, разумеется, ее рекомендация заслуживает доверия, – кивнул камергер. – Но все-таки это императорский дворец. Можете ли вы предъявить удостоверение личности?

Я открыла ридикюль, который взяла с собой, и достала из него справку о состоянии моего здоровья, а также кулон с гербом де Белуа. Трудно было представить, чтобы какой-либо случайный человек мог иметь при себе столь непростую и искусно изготовленную вещицу, как мой родовой кулон. Уважительно взвесив в ладони, камергер тщательно осмотрел его, а затем с поклоном вернул мне.

– Без сомнения, это герб де Белуа, – сообщил он. – Прошу вас, юная леди, следуйте за мной.

Камергер шел вперед легко, но при этом весьма быстро. Беатрис, припомнила я, тоже ходила очень проворно. Вероятно, такова особенность всех, кто служил во дворце. Примеряясь к шагам камергера, я вынуждена была почти бежать и при этом старалась двигаться максимально беззвучно: я понимала, что для меня проверка уже началась.

Мы пришли в комнату отдыха для слуг. Даже на первый взгляд она выглядела респектабельно: судя по дорогой деревянной мебели и золотым украшениям, это была комната отдыха, скорее всего, не для служанок или простых рабочих во дворце, а для фрейлин и личных слуг или, может быть, даже придворных. Камергер опустился на мягкий бархатный диван алого цвета и предложил мне сесть напротив, жестом приказав служанке принести нам чай. Я села, одернув свое узкое платье и отчаянно пытаясь выглядеть спокойной. Но я была напряжена, и камергер это заметил.

– С вами все хорошо, юная леди? – проницательно спросил он.

– Да! – спохватилась я. – Все замечательно. Вы можете посмотреть справку о моем здоровье – со мной все совершенно благополучно.

Он заглянул в справку.

– В детстве вы болели корью, – сказал он. – Следовательно, у вас есть иммунитет к ней.

– Да, – согласилась я.

– Вам приходилось пробовать яды?

– Нет.

– Значит, на кухню вас не пошлем... – Тут он взял перо, готовый записывать, и взглянул на меня. – Кем бы вы хотели служить во дворце?

– Фрейлиной, – сказала я. – Ну, или хотя бы горничной – скажем, той, что занимается личной одеждой их высочеств.

– Нет-нет. – Камергер покачал головой. – Дочери графа де Белуа мы подобное не предложим.

На его лице читалось сомнение. Он посмотрел на меня как-то неуверенно, словно тоже был одет в тесное платье, и наконец заговорил:

– Вы, безусловно, подтвердили свой статус, юная леди, к тому же у вас есть рекомендательное письмо от госпожи Беатрис. Вы во всем нам подходите, но... в настоящее время у ее высочества принцессы Найджел нет недостатка во фрейлинах.

– А я и не хочу служить у принцессы Найджел, – сказала я.

– Его высочество принц Арнульф не принимает на работу столь юных фрейлин, – заметил камергер.

– Да нет же, – сказала я. – Я хочу быть фрейлиной ее высочества Лаперты.

Камергер поджал губы, не в силах скрыть замешательства: похоже, я застала его врасплох. Да уж, учитывая, что у Лаперты не было поддержки в виде клана и к ней во фрейлины были вынуждены нанимать простушек вроде Тори, мое желание и впрямь прозвучало довольно неожиданно!

– Вы желаете стать фрейлиной принцессы Лаперты? – переспросил он, словно ослышался.

Я тяжело сглотнула, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце. Пусть даже у меня не было конкуренток на должность фрейлины у Руперта-Лаперты, но он... она... все равно оставалась принцессой. И собеседование во фрейлины к ней могло оказаться весьма нелегким.

– Да, – твердо ответила я.

– Э-э, – сказал камергер. – Ну что ж. Тогда все проще, отбор можно не проходить. Пойдемте, познакомлю вас с ее высочеством.

Он согласился столь поспешно, что все мои волнения пропали втуне. Камергер поднялся на ноги, и по тому, как сухо и отрывисто он заговорил, поняв, чьей именно фрейлиной я желаю стать, я могла сделать вывод, какое положение занимал Руперт при дворе. Он особа императорской крови, а его фрейлин берут на работу спустя рукава. Может быть, я вообще предательница, которая замыслила убийство, или шпионка, подосланная к нему императрицей, – а они даже толком не проверили, та ли я, за кого себя выдаю! Конечно, все это было форменным безобразием, но мне подобная халатность оказалась на руку, поэтому во дворец Руперта я шла, счастливо улыбаясь.

Покои принцессы Лаперты, как выяснилось, находились на самой окраине дворцовых территорий, далеко от центрального Красного дворца. Мы с камергером шли уже довольно долго и все еще не прибыли к месту назначения. Слегка пыхтя на ходу, я мысленно поклялась себе поработать над собственной выносливостью.

В отличие от меня, находившейся на последнем издыхании от ходьбы на такие расстояния, камергер даже не вспотел, даром что шел очень быстро. Дойдя наконец до ворот нужного дворца, он обернулся, ожидая, пока я его догоню. Когда я подошла, он достал платок и промокнул мой лоб от пота и пыли, а потом шутливо дернул меня за ленточку на чепце.

– Вам очень к лицу этот чепчик, – сказал он, улыбаясь. – Просто прелесть что за малышка.

Это было сказано как комплимент, но я ничего приятного в его словах не услышала, а потому и не улыбнулась в ответ. При виде моего надутого лица улыбка камергера стала чуть натянутой. Толкнув дверь, он молча вошел во дворец.

Несмотря на то что само здание было куда больше нашего графского поместья, внутреннее его убранство оказалось весьма скромным. Строго говоря, его обставили настолько просто, что едва можно было поверить, что перед тобой покои принцессы, законной дочери самого императора. Атмосфера во дворце царила довольно гнетущая, хотя сложно было сказать, от чего именно – может, из-за леса, к которому он стоял совсем близко и потому неизбежно находился в его тени.

Во дворце принцессы должно было быть полно слуг, но нам на пути не попалось и двоих. Все это место выглядело таким заброшенным и пустым, что того и гляди из стены выплывет привидение. Торопливо семеня за камергером и оглядываясь по сторонам, я не удержалась от вопроса:

– А здесь всегда так мало людей?

– Да, – ответил он и добавил невпопад: – Впрочем, сейчас утро, так что их еще довольно много.

Я растерялась. Разве поутру в доме не должно быть, наоборот, меньше слуг? Видя мою озадаченность, камергер неожиданно усмехнулся.

– Видите ли, – сказал он, посмеиваясь и продолжая идти, – у ее высочества Лаперты есть, скажем так, свои... особенности. Слуги выполняют все работы во дворце ранним утром, а потом, стоит только ее высочеству пробудиться, они покидают дворец. Здесь остается только несколько человек.

«Ну у тебя и характер», – подумала я о Руперте. Это же надо! Впрочем, зная Руперта, чего-нибудь вроде этого и следовало ожидать, так что я в конце концов просто засмеялась вслед за камергером.

Сейчас было раннее утро, и, стало быть, Руперт должен был находиться в своей спальне. Я смотрела на двери этой спальни, пока мы шли по коридору, и чем ближе мы к ним подходили, тем страшнее мне становилось.

Я боялась. Честно сказать, я просто ужасно боялась. Руперт внушал мне ужас, ведь он убил всю мою семью. Отец, матушка, мой младший брат – словно кровожадный паук, этот человек подтянул их всех к себе, а затем погубил одного за другим. Пусть даже Руперт сам не опускал лезвия гильотины, но кровь моих родных все равно была на его руках, и потому по мере приближения к его дверям я все больше цепенела от страха. Этот страх в моей душе сейчас отчетливо перевешивал ненависть к будущему императору – но, в конце концов, и я была не героем, а самым обычным, довольно робким человеком.

Тем не менее у дверей спальни я сделала короткий глубокий вдох и взяла себя в руки. Он ведь еще никого не убил. Я еще могу все исправить.

– Ваше высочество, – позвал камергер, постучав в дверь, – это Моне. К вам пришла новая фрейлина, хочу представить ее вашему высочеству.

Ответа не последовало. Тем не менее камергер, по всей видимости, расценил молчание как разрешение войти и дернул ручку двери. Та медленно открылась с тихим щелчком. Я вошла в комнату – и забыла об охватившем меня ужасе.

Первым, что бросилось мне в глаза, было солнце. Оно играло в блестящих золотых волосах девушки, сидевшей на постели. Волосы эти сияли, словно густой мед, и были похожи на нити чистого солнечного света. Они удивительно гармонировали с алебастрово-белой кожей их обладательницы.

Девушка медленно повернулась к нам, прекрасная, словно ожившая картина. Ее точеные, будто высеченные резцом неведомого скульптора, черты удивительно гармонировали с ленивой грациозностью движений. Она была почти до невозможности идеальна. Без сомнения, это был живой человек, из плоти и крови, – и в то же время каждая ее черточка выглядела настолько совершенной и вся она была так хороша собой, что я забыла, на каком я свете, и лишь завороженно глядела на нее. Мне казалось, я смотрю на ожившую богиню. Единственным недостатком ее безупречной внешности был тяжелый, пронзительный взгляд – но тяжесть его смягчал цвет глаз, ярко-зеленых, будто пронизанная солнцем июльская листва.

При всем при этом в ее красоте ощущалось что-то неуловимо чуждое. Она, эта красота, была словно отрезана от всего остального мира, существовала сама по себе. Да, эта девушка была прекрасна – и в то же время на нее странным образом не хотелось смотреть. Меня внезапно замутило, и я сглотнула. Да что со мной не так, если я гляжу на такое совершенное создание и меня тошнит?!

Вдруг я осознала, что именно было не так. Это не прекрасная девушка. Этой совершенной красавице в скором времени предстоит превратиться в самого жестокого тирана Бельфернийской империи, к которому слово «человек» применить будет уже невозможно. Пока я не поняла, что эта девушка – будущий император, я восхищалась ее красотой, но стоило осознать, кто она на самом деле, все очарование как рукой сняло. Я больше не видела ее красоты – теперь она казалась мне жуткой, нечеловеческой. И дело было не во внешности, а в том, что ее обладатель попросту не был человеком.

– Это ваша новая фрейлина, ваше высочество, – сказал камергер. – Она изъявила желание служить вашему высочеству, и я привел ее к вам.

– Видеть вас – огромная честь для меня, ваше высочество, – пробормотала я, делая глубокий книксен.

Руперт даже не посмотрел на меня. Он уставился на камергера и с расстановкой спросил:

– Это еще что?

Голос был хрипловатым, не подходящим к облику нежной девы, но и недостаточно низким для мужчины, поэтому его все-таки можно было принять за девичий. Я быстро отозвалась, опережая камергера:

– Мое имя – Ларриет де Белуа, ваше высочество. Я старшая дочь графа де Белуа.

– Я тебя не спра... – начал было Руперт, мельком взглянув на меня, и вдруг нахмурился, сверля меня взглядом. Он был так пронзителен, что, казалось, еще немного, и принц прожжет в моем лбу дыру.

Смутившись от такого пристального внимания, я опустила голову.

– Ты, – низко и хрипло сказал Руперт. Сейчас его голос напоминал рычание зверя, и по спине у меня пробежал холодок. Должно быть, камергер заметил мой испуг, поэтому торопливо заслонил меня плечом, шагнув вперед, чтобы оказаться между принцем и мной.

– Ваше высочество, – сказал он с улыбкой, – у вас во дворце недостает фрейлин. Даже если эта девица вам не по душе, прошу, не отказывайтесь от нее.

– С дороги, – приказал ему Руперт, медленно поднимаясь.

– Ваше высочество, – храбро держался камергер, – де Белуа – это не только одна из самых именитых семей юга, но и центральное звено нашей старой аристократии...

– Я же велела тебе убраться, – зло сказал Руперт, делая шаг вперед.

Камергер осекся и шарахнулся в сторону. Руперт в два шага пересек спальню и оказался прямо передо мной. Он был меньше меня ростом, поэтому, даже склонив голову, я все равно немного видела его лицо.

Он был маленького роста, очень маленького – и все же я страшно его боялась. Сейчас он был всего лишь подростком, но в скором времени превратится в чудовище. Я выпрямилась, пытаясь подавить поднимавшийся внутри ужас.

– Мне говорили, что вы невероятно красивы, ваше высочество, – хрипло сказала я. – Я думала, слухи преувеличивали. Сейчас я вижу, что они даже преуменьшали вашу красоту.

Мужчина или женщина – любому человеку приятно, если его называют красивым. Я мягко улыбнулась, но лицо Руперта, напротив, стало еще холоднее. Внезапно он схватил меня жесткими пальцами за подбородок, отчего мой чепец развязался и соскользнул на пол, а потом резко оттолкнул от себя.

– Эта не пойдет, – сказал он камергеру, все еще прожигая меня взглядом. Мне вдруг показалось, что я уже где-то видела эти зеленые глаза. Нет, разумеется, они были в прошлом и у императора, и у принца... но казалось, я видела их где-то еще, причем совсем недавно. Где же?! Я мучилась, пытаясь понять, где мы встречались, но следующая реплика Руперта развеяла мои сомнения.

– Она жрет слишком много пирожков, – сказал он. – Такую не прокормишь.

Пирожков?!

Под его пристальным и злобным взглядом меня прошиб холодный пот. Невозможно себе представить, но та невоспитанная, злобная и страшненькая воровка на рынке была Рупертом! С другой стороны, тогда она закуталась в шарф по самый нос, а лицо ее наполовину закрывала нелепая шляпа. Да и цвет волос поменялся. К тому же в прошлой жизни мне не случалось видеть Руперта ребенком... Войдя в эту комнату, я и вовсе увидела не императора, а прекрасную девушку. Руперт, которого я знала, был не миниатюрной, стройной красавицей, а мужчиной, похожим на свирепого зверя, – высоким, резким, с властным и тяжелым взглядом, со всей его жестокостью, ясно читавшейся на лице.

– Что... о чем вы, ваше высочество? – ошарашенно спросил камергер.

Я, будто заколдованная, смотрела на длинные волосы Руперта. Блестящие золотые нити, спряденные самим солнцем. Я взяла себя в руки. Проклятье! Все пошло не по плану. У меня пересохло во рту.

– Она воровка пирожков, – сухо объяснил камергеру Руперт, нахмурив свои изящные брови.

Камергер был озадачен. Он явно не понимал, почему принцесса Лаперта так предвзята по отношению ко мне, учитывая, что раньше мы, по его разумению, нигде не встречались.

– Воровка пирожков? – повторил он. – Кто-то... ворует пирожки?

– Да, – мрачно сказал Руперт. – Вот она. – Он осуждающе ткнул в меня пальцем.

Я зачарованно уставилась на этот указующий перст и вдруг поняла, что делать.

– Пирожки, ваше высочество? – переспросила я. – А у меня как раз аллергия на пирожки.

– Что? – после длинной паузы спросил Руперт.

– Я даже вида пирожков не переношу с тех пор, как отравилась ими в детстве. – Я глядела на него честными глазами. – Наверное, ваше высочество меня с кем-то перепутали.

Искаженное гневом лицо Руперта постепенно расслаблялось, принимая привычное мне выражение лица фарфоровой куклы.

– Аллергия на пирожки, значит, – медленно выдавил он.

– Да, ваше высочество, – смиренно подтвердила я и поспешила добавить: – Такое уж у меня лицо – меня часто принимают за кого-то другого. Вот и ваше высочество изволили ошибиться. Что ни в коей мере не умаляет проницательности вашего высочества.

Просияв, камергер одобрительно похлопал меня по плечу. Очевидно, ему понравилось, как я позаботилась о самооценке липовой принцессы.

– Ну разве она не молодец, ваше высочество? – сказал он. – К тому же ее рекомендательное письмо подтверждает, что долго обучать ее не придется.

Значит, какое-то обучение все же планируется. Я немного приуныла, поскольку не любила учиться. Руперт, равнодушно смотревший на меня, раздраженно махнул рукой.

– Ты сказал, она де Белуа? – сухо спросил он. Лицо его сейчас было таким же, как при нашей первой встрече, – пустым и лишенным всякого чувства. Разговаривая с камергером, он вновь забрался на кровать, а я как раз размышляла, не пора ли мне удалиться.

– Да, ваше высочество, – ответил ему камергер.

– Дочка графа де Белуа, почетного председателя Совета дворян юга?

– Именно так, ваше высочество.

Я вежливо склонила голову. С тех пор как я вошла в эту спальню, я еще даже ни разу не выпрямилась как следует, стремясь выглядеть более покорной. Впрочем, Руперт сводил все мои усилия на нет – он на меня попросту не смотрел.

– Я знаю, что у графа де Белуа есть дочь, – задумчиво сказал Руперт. – Но откуда мне знать, что ты – это она?

– Я показала господину камергеру мое свидетельство о здоровье и фамильный кулон де Белуа, – пояснила я. – Мой отец сейчас на юге, но виконт Хаммель и граф де Венсан, насколько мне известно, проживают в столице – их дочери знают меня в лицо. Если ваше высочество заподозрили обман, то могут расспросить их.

– Я что, похожа на человека, который станет звать их, чтобы удостоверить личность какой-то служанки? – раздраженно спросил Руперт.

Ко всему прочему, меня легко могла опознать принцесса Найджел, но я не стала говорить об этом Руперту. Пусть даже я не была особенно близка с императрицей и ее дочерью, все равно – если бы я сослалась на них, то о благосклонности Руперта могла бы забыть, это очевидно. Взамен я назвала имена Марианны де Венсан и Саши Хаммель, а затем еще нескольких знатных особ, и Руперт прекратил свой допрос. Стало ясно, что даже идиот не посмел бы так нагло выдавать себя за кого-то другого, чтобы попасть во дворец принцессы. Тем более что о каждом дворянине, каким бы юным тот ни был, докладывали ко двору, как только он получал свой титул, и прилагали его подробное словесное описание.

– Ну и зачем дочери графа де Белуа воровать пирожки? – вдруг снова спросил Руперт.

Я даже поперхнулась от негодования. Строго говоря, это как раз он своровал тот несчастный пирожок! Тем не менее я притворилась, что не понимаю, о чем речь. Я подняла на него глаза – сейчас он полулежал на кровати – и сказала с легкостью, которая удивила меня саму:

– Простите, ваше высочество. Я не понимаю, о чем вы.

Вообще-то, врать я не умею, но, как видно, в критической ситуации человек способен на все. Руперт засмеялся, но я упрямо смотрела на него широко раскрытыми глазами, и он сдался. Непохоже, что он мне поверил, но, по крайней мере, сменил тему.

– Ты пришла ко мне по приказу графа де Белуа? – спросил он.

– Нет, ваше высочество, – ответила я. – Я пришла по собственной воле.

– Это во дворец ты пришла по собственной воле, – заметил он. – А ко мне? Тоже по своей?

Маленький, стройный Руперт терялся в этой огромной кровати, и до меня доносился только его голос. Я на миг затаила дыхание, вся сосредоточившись на глухом звуке из-за пуховых одеял.

– Почему? – настойчиво повторил Руперт. – Почему я?

Я ожидала этого вопроса. Сейчас, должно быть, Руперт был сплошной головной болью для своей семьи. Наследник – но девочка. Дочь императора – но за ее спиной нет клана, который бы ее поддерживал. Я прочистила горло и озвучила заранее заготовленные слова:

– Отец часто рассказывал мне о вашем высочестве. И чем старше я становилась, тем больше мне хотелось увидеться с вашим высочеством.

– Граф де Белуа... рассказывал обо мне? – с расстановкой спросил он.

Изначально Руперт полулежал, зарывшись в подушки, но теперь приподнялся на постели, и его золотые, словно напитанные солнечным светом волосы свободно рассыпались по плечам. Сейчас он выглядел почти взволнованным, и это неожиданно поразило меня: я впервые видела на его лице настолько детское выражение. Правда, дети обычно не переходят от состояния покоя к состоянию крайней ярости так быстро, как это умел Руперт, – и все же на какое-то мгновение он показался мне совершенным ребенком, даже младше Луана. Я улыбнулась, чувствуя, как медленно отступает мой страх перед ним.

– Да, ваше высочество. Мой отец говорил, что вы так красивы и умны, что вам следовало бы родиться принцем, а не принцессой.

Конечно же, ничего подобного мой отец о принцессе Лаперте не говорил, но сейчас я лгала не моргнув глазом: мне необходимо было оставить у принца впечатление, что отец к нему расположен.

Руперт на мгновение замолчал, а потом снова спрятался в подушки. Его голос доносился до меня глухо:

– Не припоминаю, чтобы я встречалась с графом де Белуа.

– Ваше высочество не знает моего отца, но мой отец знает ваше высочество, – осторожно сказала я.

– Да нет, – лениво заметил Руперт. – Я знаю твоего отца. Я не знала, что он такой дурак.

Это было очень грубо, но я не посмела возразить. Отныне и впредь, если он захочет называть моего отца дураком – я соглашусь, и если он захочет его хвалить – я тоже не буду возражать. Я стояла тихо как мышь, охваченная одним-единственным стремлением: не разозлить Руперта.

Мне бросилась в глаза его маленькая, изящная рука, видневшаяся из-под одеял. Белая, тоненькая – рука ребенка. Руперт был меньше меня – может быть, у него по какой-то причине замедлился рост? – и потому его руки тоже казались совсем детскими. Я смотрела на одну из них и не могла поверить, что вот этими тонкими, хрупкими руками он однажды уничтожит весь род де Белуа. Умом я понимала, что именно так и случится, но это казалось безумно странным. Как мог жестокий убийца иметь такие маленькие и нежные руки?

Я вдруг остро осознала, что сейчас это чудовище всего лишь ребенок, и мой страх разом переплавился в слепую ярость. Захотелось подбежать к кровати, схватить его за тоненькую шейку – на это хватит даже моих детских сил – и сжать ее посильнее! Или задушить подушкой: прижать ее к этому белому, сияющему личику и держать, держать, пока он не задохнется...

На какое-то безумное мгновение я действительно подпала под власть этого желания. Но потом ярость схлынула, и я мысленно покачала головой. Нет, нельзя. Если я сейчас убью Руперта, род де Белуа снова погибнет, просто уже по другой причине. Убийство члена императорской семьи приравнивалось к государственной измене, и, даже если принц Руперт в своей семье изгой, дела это никак не меняло.

Руперт прервал мои размышления, не подозревая, что я только что отказалась от идеи задушить его подушкой, причем не из моральных, а исключительно из практических соображений.

– Эй, – лениво позвал он.

Самого Руперта я по-прежнему не видела, поэтому обращаться мне пришлось к пухлому белому одеялу на его кровати:

– Да, ваше высочество?

– Мне тут сказали, что ты помогла Тори, – с неожиданно теплой нотой в голосе произнес он.

На мгновение я остолбенела: когда это я помогла ей? А потом вспомнила, как выгнала из-за стола Марианну де Венсан. Я сильно сомневалась, что это как-то поддержало Тори в тот вечер, но раз уж Руперт немного расслабился, упомянув ее имя, следовало ковать железо, пока горячо, и я скромно сообщила:

– Да разве это помощь, ваше высочество! Но мы с госпожой Фассбендер и в самом деле немного знакомы.

– Так и быть, тебе это зачтется, – сообщил Руперт.

– Что вы имеете в виду, ваше высочество? – уточнила я.

– Стоимость пирожка, – объяснил он. – Прощу его тебе в счет помощи Тори.

«Ах ты, ворюга пирожковый, – подумала я. – Что ты там собрался мне зачесть, хотела бы я знать!» Разумеется, вслух я ничего такого не сказала, проглотив едкие слова, крутившиеся на языке, и сделала глубокий книксен в сторону кровати.

– Не понимаю, о чем говорит ваше высочество, но очень вам благодарна.

Подумать только, император уже в юности был неравнодушен к Тори Фассбендер! Крайне неожиданно. Как и его способность заботиться об окружающих.

Руперт коротко рассмеялся – видимо, его позабавила моя решимость до последнего отпираться от истории с пирожками.

– Ладно, – сказал он. – Ты тоже, конечно, здесь не задержишься, так что потерплю тебя пока.

«Ну это мы еще посмотрим», – подумала я о первой части его высказывания, присаживаясь перед ним в очередном глубоком реверансе и наконец откланиваясь.

За дверями меня перехватил камергер, чтобы дать последние наставления по дороге к спальням фрейлин. Фактически это был даже не инструктаж, а лишь проговаривание самых общих моментов – всерьез учить меня было нечему, поскольку правила поведения для девушек-аристократок, усвоенные посредством домашнего воспитания, и так во многом не отличались от дворцового этикета. В любом случае камергер был изрядно впечатлен моими манерами и глубоким знанием придворного обращения, которых он с учетом моего юного возраста явно от меня не ожидал. В качестве похвалы он даже сообщил мне, что впредь подобные инструктажи вряд ли будут проводиться, так как в них в моем случае не было необходимости.

– Вы прекрасно держитесь, леди, – сказал он, когда мы остановились у двери моей комнаты. – Уверен, у вас не возникнет особых сложностей во дворце. Потерпите ее высочество Лаперту хотя бы полгода, а там уж я подыщу вам местечко у ее высочества принцессы Найджел, как только появится подходящая вакансия.

Что ж, как я и предполагала, к принцессе Лаперте во фрейлины обычно попадали те, кто хотел служить принцессе Найджел или принцу Арнульфу, но не мог сразу у них оказаться. Моей же целью, разумеется, был именно Руперт, однако я не хотела привлекать к себе лишнего внимания камергера и поэтому позволила пропустить мимо ушей его обещание в будущем перевести меня к принцессе Найджел.

Оставшись одна, я опустилась на кровать, оглядывая свою комнату. Она была обставлена несколько старомодно, но со вкусом. Оливково-зеленые деревянные панели на стенах напомнили мне комнату для наказаний в нашем поместье, вот только теперь меня было уже не напугать старым и темным чердаком. Определенно, не его мне стоило опасаться!

Фрейлина принцессы! Перемена, произошедшая в моем статусе, была столь поспешной, что я чувствовала себя как на иголках, даром что сама спланировала все произошедшее. Даже отец теперь уже не смог бы меня остановить: то, что мне выделили комнату, приравнивалось к официальному назначению на должность фрейлины.

Я начала разбирать сумку, размышляя о том, что будет, если отец или матушка все-таки приедут за мной во дворец. Когда я раскладывала по кровати те немногочисленные предметы одежды, которые привезла с собой, мой взгляд упал на табличку, лежавшую на кровати. Это был императорский пропуск, украшенный змеей – эмблемой императорской семьи. Подобные пропуска вообще-то выдавались только слугам высоких рангов; мне же, не пробывшей во дворце и дня, он был не по статусу, но у Руперта явно не хватало персонала, поэтому меня, похоже, назначили старшей фрейлиной даже без испытательного срока. Старшая фрейлина в двенадцать лет – это, конечно, почетно, и все-таки это был высокий чин, особенно если говорить о нем за пределами дворца.

Отложив табличку в сторону, я было взяла в руки свой секретный дневник, но тут в дверь постучали. Я быстро засунула дневник глубоко под кровать. Опасаясь, что кто-нибудь его прочитает, я, конечно, вела его на старинном наречии, которое мало кто знал, но рисковать в любом случае не стоило: в нем были записаны вещи, которые вовсе не подходили для дневника двенадцатилетней девочки.

– Войдите! – сказала я.

Дверь отворилась с робким скрипом. Смешно описывать этот скрип словом «робкий», но он был именно таким: дверь скрипела очень-очень осторожно, приоткрываясь по чуть-чуть, пока не образовалась щель – достаточная, чтобы в нее просунулась лохматая голова с платиново-золотыми волосами.

– Тори!

Я улыбнулась, узнав обладательницу золотой гривы. Она выглядела уже гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи: пусть ее волосы и были причесаны кое-как, а кожа казалась слишком бледной, по крайней мере, одета она была куда приличнее. Ее фигуру облегало простое и строгое черное платье горничной, а через руку Тори была переброшена какая-то одежда – похоже, такое же черное платье, что было на ней, но предназначавшееся для меня.

– Здрасте, госпожа барышня де Белуа, – хрипловато сказала она, бочком заходя в комнату. Придворный язык, как видно, все еще давался Тори нелегко.

Войдя, она посмотрела на меня с пугливым интересом, чем напомнила зайчонка, то пускающегося по лугу вскачь, то замирающего столбиком среди травы. Было безумно интересно, какие отношения связывали эту робкую девушку с Рупертом. На моем дне рождения она говорила, что служит ему всего неделю. Но то была именно служба, а сколько они уже были знакомы на самом деле? Как бы я ни бесилась оттого, что Руперт считал меня виноватой в истории с пирожками, так или иначе, он явно был не из тех людей, кто способен простить подобное ради служанки, которая к тому же работала у него совсем недавно.

Улыбнувшись, я сказала:

– Можешь звать меня просто Ларриет. И на «ты».

Протянув руку, я почти что силой усадила ее на кровать рядом с собой. Что бы там ни вышло в дальнейшем, завоевать ее расположение не помешает.

– Ты принесла мне одежду, да? – ласково спросила я, кивнув на платье в ее руках.

– Да, госпожа, – подтвердила Тори. – У ее высочества до сих пор не было ни одной фрейлины подходящего статуса, так что очень здорово, что вы, госпо... что ты, Ларриет, к нам пришла, – поправилась она.

– Спасибо тебе большое! – сказала я.

– Ой, да ну что вы! – Тори страшно смутилась. Похоже, ее приводила в ужас одна мысль о том, что я, аристократка, ее благодарю.

О, я хорошо знала, как относились к аристократам простые крестьяне, рабочие и торговцы. С одной стороны, простолюдинов, конечно же, раздражало, что они, большинство, вынуждены кормить дворян, бывших в меньшинстве, – и вместе с тем они восхищались нами. Таким образом, хоть это и было несправедливо, любой аристократ мог легко купить благосклонность простолюдина, просто проявив к нему дружелюбие. Аристократу это не стоило ничего, зато простой человек крайне высоко ценил доброе отношение к себе с его стороны, ведь он знал, что аристократ вовсе не обязан быть к нему добр. Более того, в нашем мире большинство аристократов и в самом деле не благоволили простым людям.

Бессмысленно было рассуждать о том, насколько этична или неэтична эта сложившаяся система отношений. Она существовала – и точка; и я прекрасно о ней знала, поэтому мне было куда легче завоевать симпатию простушки Тори, чем ей заслужить мое расположение.

Мир в любом случае был несправедлив ко всем нам. Мне вот посчастливилось родиться старшей дочерью влиятельнейшего графского рода – во всей огромной Бельфернийской империи не нашлось бы и пяти семей, подобных де Белуа по высоте положения и достатку. И что же? Меня, наследницу де Белуа, казнили практически без суда и следствия, не дав и слова нормально сказать в свою защиту. И даже теперь, каким-то чудом пережив свою позорную смерть, я не могла отыскать иного способа переиграть ее, нежели отчаянно пресмыкаться перед императором.

Я не стыдилась собственной трусости в этом деле и потому была готова без колебаний использовать Тори для достижения своих целей. Я планировала наблюдать, как она, ни о чем не подозревая, движется навстречу своему бесславному концу, и по мере возможности собиралась оборачивать все происходящее в свою пользу. Нельзя сказать, что меня при этом вовсе не мучила совесть, – но что я могла поделать? В прошлой жизни я верила, что цель не оправдывает средства. Теперь я знала наверняка: лес рубят – щепки летят. И если возможно предотвратить падение де Белуа ценой жизни однодневной императрицы, чьего лица я даже толком не помнила, – что ж, я готова закрыть глаза на будущую трагедию одной маленькой Тори.

Цинично рассуждая подобным образом, я развернула платье, принесенное мне Тори. Ткань его была тяжелой и гладкой, а само платье – абсолютно черным, без единого украшения, за исключением белых кружев, нашитых на обшлагах и воротнике. Пожалуй, вполне подходящее одеяние для прислуги в этом мрачном дворце! Я взглянула на Тори, спрашивая взглядом, следует ли мне переодеться, но она покачала головой и встала, отворяя дверь:

– Нет, это вам на завтра. А сейчас вас хочет видеть ее высочество.

Да сколько же можно! Я заставила себя встать, с раздражением одергивая неудобное, плохо сидевшее на мне платье Беатрис. Мне вовсе не улыбалось прислуживать Руперту в этом тесном одеянии, но раз он желал меня немедленно видеть, то выбора не оставалось. Слуги всех членов императорской семьи, как правило, жили в одном дворце со своими хозяевами – исключением стала только принцесса Найджел, у которой было так много фрейлин, что часть из них стала приходящими. Моя же спальня располагалась на одном этаже с покоями Руперта, только в противоположном конце. Если бы мне потребовалось бежать к нему, это заняло бы всего пару минут. Впрочем, в Бельфернийской империи с особым тщанием следили за придворным этикетом, так что мне, фрейлине, вряд ли грозило когда-либо перемещаться по императорскому дворцу бегом.

Оказавшись у дверей спальни Руперта, я постучала, чтобы предупредить:

– Ваше высочество, это Ларриет. Мне сказали, вы меня звали.

Ответом, как и в прошлый раз, была тишина. Я оглянулась на Тори. Та ободряюще кивнула, жестом предлагая войти. Я сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.

Огромное, размером почти как дверь, окно спальни было распахнуто настежь. Руперт сидел прямо перед окном, и его длинные волосы развевались на ветру. Он выглядел совершенно неприбранным, так что во всем его облике не было сейчас ни толики императорского величия, но я с невозмутимым лицом присела в глубоком реверансе. Проигнорировав меня, Руперт встал и выглянул в окно – туда, где ветер изо всех сил трепал голые ветви деревьев в парке.

– Тори! – позвал он.

Заслышав его зов, Тори тотчас прокралась в комнату и тихонько встала слева от меня. Руперт убедился, что она на месте, и лишь после этого соизволил наконец посмотреть в мою сторону. Что он хотел мне сказать этим взглядом – чтобы я подошла ближе?

«Неплохо бы тебе пользоваться человеческой речью, – мрачно подумала я, адресуясь к своему новому хозяину. – Я разве черный маг, чтобы читать мысли?»

Внешне я сделала кроткое лицо и подошла к Руперту ближе.

– Будешь теперь проверять мою пищу, – сообщил он.

Итак, он собирался ставить на мне опыты: я должна была пробовать, отравлена его еда или нет. Я подняла голову и взглянула Руперту в глаза, но он на меня уже не смотрел. Да, похоже, он решил потерпеть меня возле себя, но не собирался давать спуску!

– Ваше высочество, – всполошилась Тори, бросаясь на мою защиту, – это же работа для простого человека вроде меня. Разве пристало госпоже графине такое делать?

– А ну, тихо! – Руперт нахмурился. – Она такая же служанка, как и ты!

Руперт в самом деле берег ее, это ж надо! Я засмеялась бы, но, конечно, подавила улыбку и вместо этого присела в очередном реверансе:

– Слушаюсь, ваше высочество.

Руперт наконец обернулся ко мне – похоже, озадаченный моей внезапной покорностью. И все-таки что за глаза у него! Глубокие, словно зеленые омуты, без единой искорки – и абсолютно ледяные, даром что цвет их напоминал траву в жаркий летний день.

– Что? – переспросил он.

«Да что опять не так?! – разозлилась я. – Я же тебе подчиняюсь, а ты снова недоволен!»

– Я слушаюсь вашего высочества, – вежливо повторила я вслух.

– У наследницы де Белуа что, совсем нет гордости? – мрачно поинтересовался он.

– Высшая гордость для меня состоит в том, чтобы служить вашему высочеству, – заявила я.

Алые губы принцессы Лаперты растянулись в улыбке. Испустив недоверчивый смешок, Руперт протянул руку и приподнял мое лицо за подбородок. Он не злился, но смотрел с жалостью, как на умалишенную.

– «Высшая гордость», – передразнил он. – Да ты ничего не слышала обо мне от своего отца!

– Мой отец хвалил ваше высочество за красоту и ум, – уперлась я.

– Граф де Белуа в жизни бы не сказал обо мне ничего подобного, – отрезал Руперт. – Раз уж ты приползла сюда, чтобы дослужиться до принцессы Найджел, изволь не болтать ерунды и сиди себе тихо.

Я подняла брови. Он же говорил, что никогда не встречался с моим отцом. Откуда такая уверенность, что бы тот сказал или не сказал о нем? Но сейчас определенно было не до того, какие отношения связывали Руперта с папой: мне следовало срочно успокоить его подозрения в мой адрес.

– Ни мой отец, ни принцесса Найджел никак не связаны с моим желанием быть фрейлиной у вашего высочества, – отчеканила я. – Я хочу служить вашему высочеству верой и правдой.

На мгновение все, что я сказала, показалось истиной даже мне самой – так натурально прозвучали мои слова. Пожав плечами, Руперт отвернулся и сделал шаг в сторону. Я немедленно присела в очередном реверансе, и тут произошла катастрофа. Раздался громкий треск рвущейся ткани. Я дернулась от неожиданности – и сделала только хуже, потому что и без того едва застегнувшееся на мне, слишком тесное платье от этого движения окончательно треснуло, и многочисленные пуговки, на которые оно было застегнуто, пулеметной очередью полетели во все стороны. Я бестолково захлопала ладонями, пытаясь остановить их, но опоздала: одна из пуговиц угодила Руперту прямо в лоб.

Руперт стоял, плотно зажмурив глаза, с выражением крайнего терпения на застывшем лице. Пуговицу он прижимал ладонью к своему лбу. Я застыла, покраснев до ушей и от ужаса обратясь в соляной столп.

– Я смотрю, у тебя довольно экзотические способы служить мне верой и правдой, – заговорил Руперт, не открывая глаз.

– В-ваше высочество, – пролепетала я. – Я вовсе не хотела... я не это имела...

Руперт обреченно махнул рукой и вышел из комнаты, не слушая моих извинений.

Оставшись в спальне наедине с Тори, я смогла наконец перевести дух и осмотреться.

А комната была... полна оружия! Я прикусила губу. Оружейная в спальне тринадцатилетней девочки! От вида разнообразного снаряжения, развешанного по стенам, у меня мороз пошел по коже: тут были и длинноствольные охотничьи винтовки всех видов, и небольшие револьверы – последняя разработка военных. Их все любовно вычистили и отполировали до блеска. Интересно, зачем это все Руперту? И где он вообще взял весь этот арсенал? Хмурясь, я наклонилась, чтобы собрать с пола отлетевшие пуговицы, и Тори немедленно оказалась рядом, исполненная желания помочь. Одной пуговицы не хватало. Нигде не найдя ее, я в конце концов сдалась.

– Спасибо тебе, – сказала я Тори, имея в виду ее недавнее заступничество перед Рупертом.

– Да что там. – Она застенчиво улыбнулась. – И не волнуйтесь, миледи. Я уже подтвердила ее высочеству, что вы и впрямь графиня де Белуа – как есть, без обмана.

Вот тебе раз, у меня нашелся еще один поручитель! Ведь Тори была тогда на моем дне рождения. Признаться честно, я несильно переживала, но все равно еще раз поблагодарила ее, и веснушчатое личико Тори немедленно стало пунцовым от смущения.

«Почему, кстати, она не последовала за Рупертом, когда он ушел, а осталась в комнате со мной?» – подумала я вдруг. Это показалось подозрительным. Руперт, кажется, предпочитал Тори всем прочим служанкам?

– А ничего, что ее высочество ушла одна? – осторожно спросила я.

– Ничего. – Тори мотнула головой. – С ней ведь сэр Баден, так что все в порядке.

Луис Баден! Ублюдок, который схватил отца и Луана, ничего им даже не объяснив. Услышав это имя, я невольно скрипнула зубами. Тори же, вероятно, решила, что причиной моего зверского выражения лица стало поведение Руперта, поэтому поспешила сказать извиняющимся тоном:

– Ее высочество, она иногда... ну... малость неласкова с незнакомыми. Вы уж ее простите.

«Малость неласкова»? Я развеселилась от этой дипломатичной фразы и тихо хмыкнула:

– Все в порядке. Не то чтобы я не знала, к кому шла на службу.

Тори широко раскрыла свои болотно-зеленые глаза, словно силясь осознать, что я имею в виду, и даже наклонила голову набок. Нет, все-таки если присмотреться, то они с Рупертом определенно похожи! Конечно, они не были близнецами, но в их внешности явно прослеживалось немало сходства. У Руперта волосы были ярко-золотыми, а глаза – изумрудными, а Тори достался платиновый блонд и болотно-зеленый оттенок глаз. Светлые волосы и зеленые глаза. Не такое уж редкое сочетание, но и не особо распространенное.

– Знаешь, – сказала я, – а ведь у тебя глаза и волосы точно такие же, как у нашей принцессы.

– Ой, да вовсе ж нет! – испугалась Тори. – Это просто случайно совпало...

Она осеклась и не стала развивать мысль. На ее лице читалось огорчение, будто она сожалела о сказанном. Я не стала настаивать, продолжая, однако, задаваться вопросом: как же так вышло, что они с Рупертом похожи друг на друга?

Тем временем Тори выдавила:

– Да как же это можно, сравнивать ее высочество – и со мной. Ее высочество уж до того красивая...

– Ты тоже красивая, – сказала я.

На мой взгляд, живая и непосредственная Тори действительно была во сто раз милее противного и заносчивого Руперта. В ней ясно ощущался тот внутренний огонь, которого и в помине не было в застывших, будто выточенных из камня, чертах принца. Впрочем, это, разумеется, было лишь субъективное мнение.

В ответ на мои слова Тори густо покраснела и спрятала лицо. Я только покачала головой. Зачем же так себя принижать? В конце концов, никто из нас не родился на свет такой неземной красавицей, как Лаперта! Тори тем не менее смутилась до крайней степени. Она прижала подбородок к груди, стремясь спрятать лицо, но ее все равно выдавали ярко пламенеющие кончики ушей. Я тихо засмеялась: мне казалось, что я поддразниваю младшую сестренку, которой у меня никогда не было.

– Раз уж мы теперь вместе служим ее высочеству, – весело сказала я, – научи меня всему, ладно?

– О, нет-нет-нет, – забормотала Тори. – Чему же такая, как я, может научить госпожу графиню!

– Я такая же, как ты, – последовало мое возражение. – Так сказала ее высочество. И ты, и я – мы обе ее служанки, помнишь?

– Ну все равно, – пробормотала Тори. – Вы-то наследница де Белуа, а я так...

Руперт определенно выделял Тори среди прочих, а это значило, что и в дворцовой внутренней иерархии она должна была занимать очень заметное место. Глядя на пунцовое от смущения личико Тори, я поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос. Ответит ли она на него теперь?

– Ты ведь говорила, что пришла на мой день рождения вместо ее высочества, да? – уточнила я.

– Да, – прошептала Тори. – Все так.

– Но я не помню, чтобы мы специально приглашали ее высочество Лаперту на праздник. Как же так вышло?

– Вообще-то, – прошептала Тори, – это было приглашение для ее высочества принцессы Найджел. Я просто его... ста... стащила. И отдала ее высочеству Лаперте...

Так она стянула приглашение, лежавшее в приемной Найджел, и отдала Руперту! Меня несколько ошарашил такой поворот событий, но Тори и без того сгорала от стыда, поэтому я решила не расспрашивать ее дальше.

– Прошу вашего прощения, – пробормотала она.

– Да что ты, – великодушно сказала я. – Это ведь было не личное приглашение! Любой мог прийти по нему. Но... могу я узнать, зачем ты это сделала?

– Мне показалось, что ее высочество хотела поговорить с господином графом, – тихо сказала Тори.

– Ты имеешь в виду – с моим отцом? – поразилась я.

– Ее высочество хотела встретиться с ним еще в дворянском собрании, – открылась Тори. – Только господин граф туда не явился. Поэтому ее высочество не смогла с ним поговорить.

Поговорить с отцом? О чем? Почему? Какое вообще дело могло быть у принцессы Лаперты к моему отцу, учитывая, что пока еще никто не знал, что она на самом деле Руперт? Чувствуя, что все больше запутываюсь, я собралась было выпытать это у Тори, но она смотрела на меня так, что становилось ясно: больше она ничего не знает.

– Вот как, – сказала я и решила сменить тему. – А почему вместо ее высочества к нам отправилась ты?

– Ее высочество тогда разболелась, – объяснила Тори.

– У ее высочества слабое здоровье?

– Да нет, – опять неизвестно из-за чего смутилась Тори. – Просто, ну... ей часто неможется.

Объяснение было нелепым. Как можно часто болеть, не имея слабого здоровья?

Тори так обстоятельно отвечала на мои вопросы, что с каждым новым ее ответом меня все больше снедало любопытство. Не в силах справиться с ним, я нетерпеливо спросила:

– Тори, скажи правду, зачем ты приезжала к нам тогда? Ты в самом деле хотела поздравить меня с днем рождения?

– Ну, кое-кто хотел на вас посмотреть, – пробормотала Тори.

– Кто?

– Не могу вам обсказать, – выдохнула она, глядя на меня с искренним сожалением. – Уж извиняйте!

Я подумала, что если надавлю еще немного, то она, возможно, все-таки сознается, но в конце концов решила отступить. Тори мне определенно симпатизировала, но все-таки пока еще не доверяла.

– Ну хорошо, – ласково сказала я. – Пойдем тогда?..

Мы вышли в коридор. Руперта нигде не было. Тори сообщила, что раз ее высочество ушла вместе с сэром Баденом, то, по всей вероятности, вернется нескоро, после чего проводила меня до комнаты. Зайдя вслед за мной, она было предложила свои услуги горничной, но я отказалась от помощи и кое-как выпроводила ее.

Стоило шагам Тори затихнуть за дверью, как я вытащила из-под кровати свой дневник и попыталась кратко подытожить все, что мне удалось узнать.

Итак, прежде всего: отношения Руперта и Тори были куда сердечнее, чем мне изначально представлялось. Тори, конечно, оставалась страшно зажатой, но непохоже, что виной тому было дурное обращение со стороны Руперта – хотя бы потому, что Тори его явно не боялась. Оба были еще недостаточно взрослыми для настоящего романа, но, безусловно, между ними уже могла возникнуть некоторая приязнь. Возможно, Тори была для Руперта другом или он видел в ней родственную душу? Так или иначе, теперь стало ясно, что ко времени, когда она стала императрицей, в их отношениях с Рупертом произошел какой-то серьезный надлом.

Еще мне было очевидно, что император действительно интересовался де Белуа. Не знаю уж, что именно его привлекло в нашем поместье и что он там пытался выяснить, но я начинала подозревать, что знакомство Руперта с моей семьей было вовсе не таким коротким. И при этом отец ни разу не упоминал мне о принцессе Лаперте! О чем же в таком случае Руперт собирался говорить с ним в дворянском собрании? Удалось ли ему после той неудачной попытки все-таки встретиться с отцом? Вполне возможно, что нет. Волнуясь, я начала покусывать себя за палец. Мне казалось, что когда я встречу Руперта, то сумею понять, что мне делать дальше. Но вот мы повстречались – и все только сильнее запуталось.

В свою первую ночь в Красном дворце я долго лежала без сна. Все мои тревоги и страхи обступили мою кровать, как часовые, и я ворочалась, будучи не в силах уснуть.

Рассвет не наступал очень долго.

Глава 2. Темная сторона

Время бежало незаметно. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как я поступила на службу во дворец Руперта. Он особо не придирался ко мне, и даже прилетевшая ему в лоб пуговица сошла мне с рук. Дни протекали за днями на удивление спокойно и безмятежно.

Долго ли, коротко ли, но зима закончилась, и наступила весна. В нынешнем, 286 году империума мне исполнялось тринадцать, а Руперту, соответственно, уже четырнадцать лет.

Вопреки моим ожиданиям, он оказался довольно тихим ребенком. Большую часть дня он вообще проводил словно в оцепенении и, что удивительно, никогда не досаждал служанкам своим нравом. Я думала, что он с его-то темпераментом станет увлекаться охотой или, может быть, боевыми искусствами, но Руперт, за исключением прогулок и чтения, казалось, ничем особенно не интересовался.

Зачем же в таком случае ему нужно было столько оружия, если он даже не охотился? На свою коллекцию Руперт тратил буквально все наличные деньги, которые ему выдавались, оставляя лишь немного золота на бытовые нужды.

Он отчего-то терпеть не мог, когда за ним ходил кто угодно из фрейлин, кроме Тори, поэтому меня вызывали лишь для того, чтобы попробовать его еду во время трапез. Еда эта была, как правило, настолько безопасной, что от меня даже не требовалось предварительно проверять ее серебряной палочкой.

Все эти мнимые предосторожности были вызваны ничем иным, как простым желанием Руперта поиздеваться надо мной. Да, безусловно, он принадлежал к императорскому роду, но сам факт, что он принц, а не принцесса, по-прежнему ото всех скрывался. Императрице Руперт, может быть, и не нравился, но и не был настолько ненавистен, чтобы убить его. Кроме того, императрица не могла не понимать: попытайся она погубить императорскую дочку от другой жены – все подозрения в первую очередь падут на нее. А она отнюдь была не настолько легкомысленна, о нет!

С другой стороны, с таким «чудесным» характером, как у Руперта, никогда нельзя было знать наверняка, что он никого не взбесит до такой степени, что его попытаются отравить.

Я тщательно прожевала очередной кусочек на пробу и посмотрела на Руперта. Он, в свою очередь, с большим интересом следил, как я жую, – очевидно, гадая, умру я от этого или нет.

– Что, чем-нибудь недовольна? – ехидно спросил он.

Спешно проглотив прожеванное, я энергично помотала головой:

– Ну как же я могу, ваше высочество!

– А по-моему, ты похудела, – с напускной тревогой заявил он. – Платье вон болтается...

«Ах ты дрянь», – подумала я, сладко улыбаясь. Он же прекрасно знал, что я была такой же пухленькой, так и раньше.

На следующее утро после того, как мое платье буквально разлетелось на глазах Руперта, Тори молча принесла мне новую форму горничной – на один размер больше того, что выдала накануне. Это новое платье оказалось мне велико, но я носила его без всяких возражений. Лучше уж так, чем еще раз терять достоинство и пуговицы в присутствии Руперта.

– Нет, ваше высочество, я не похудела, – кротко ответила я.

– И то верно, – покладисто согласился этот мерзавец. – Так усердно лопать мою еду – эдак тебе никакое похудание не грозит!

Мне страшно хотелось что-нибудь ему ответить, но я промолчала. Строго говоря, мне было нечего возразить. Стол принцессы ломился от блюд – так уж заведено во дворце: его изначально накрывали так, словно за ним сидела вовсе не одна Лаперта. Это был способ продемонстрировать богатство и высокий статус особы императорской крови. Одному человеку съесть все, что стояло на этом столе, было заведомо не под силу, и по-хорошему Руперту просто стоило ткнуть пальцем в те блюда, которые он действительно собирался есть, чтобы я пробовала только их. Однако он требовал, чтобы я дегустировала все подряд, хотя мы оба понимали, что есть все это он не станет.

Надегустировавшись до отвала, я, бывало, едва могла пошевелиться. Но где еще собирать сплетни о господах, как не за столом слуг? И вот я уже вынужденно присоединяюсь к остальным слугам за завтраками, обедами и ужинами. И конечно, беспокоюсь, что в результате такой жизни растолстею, но убеждаю себя, что к своим пятнадцати годам все равно вернусь в форму – может, я и не стану такой худой, как в прошлой жизни, но в любом случае буду выглядеть лучше, чем теперь.

– Ну что, ваше высочество, – участливо спросила я Руперта, – вкусно?

– О, пирожки изумительны, – осклабился он в ответ. – Дать тебе еще на пробу?

Этот змей буквально не упускал случая поддеть меня. Даже когда он обращался ко мне, то никогда не называл по имени – очень милому, между прочим! – вместо этого при любом удобном случае величая меня Пирожком. Это не было ни смешно, ни забавно и здорово портило мне настроение, но я лишь терпела и улыбалась. Вот и сейчас вежливо ответила:

– Благодарю вас, ваше высочество. Я сыта уже тем, что вижу, как хорошо вы питаетесь.

– Меня сюда не приплетай, – воспротивилось высочество. – Ты так натрескалась, пока пробовала, – еще бы тебе не быть сытой!

Ах ты ублюдок! Я спрятала за спину трясущиеся от гнева кулаки и вдруг услышала смех: это была Тори.

– Ух! – Она счастливо улыбнулась. – Как же я рада, что вы так хорошо ладите!

Хорошо ладим?! То есть в глазах Тори все это выглядело дружелюбным общением?.. Я проглотила свое возмущение вместе с последним кусочком еды и... отступила.

Вечером в среду после обеда ждали сэра Альберто – это был учитель музыки Руперта. Поскольку Тори по-прежнему не слишком куртуазно изъяснялась на языке придворных, задачу встречать этого чопорного и властного аристократа возложили на меня.

– Я провожу сэра Альберто к ее высочеству, – послушно сказала я, получив приказ.

Вообще-то учитель не был рыцарем – строго говоря, у него вообще не было никакого титула, ни присвоенного, ни наследственного, так что «сэром» его можно было и не величать. Руперт, вероятно, считал, что я говорю так исключительно в насмешку над педагогом, но самому Альберто, кажется, такой титул весьма льстил.

Когда я вошла, Руперт сидел в какой-то невероятно высокомерной позе. При моем приближении он поднял голову – и стал удивительно похож на ожившую скульптуру из мрамора, облитую золотыми лучами солнца. Вот только даже в этом теплом свете он выглядел удивительно безжизненно.

– Ты, – сказал он мне и сделал долгую паузу.

– Ваше высочество? – отозвалась я спустя пару мгновений, наполненных ожиданием.

– Не сметь меня перебивать! – взъярился он.

Прошло уже четыре месяца с начала моей службы во дворце, но я все еще знала о Руперте слишком мало – потому что, собственно, не так уж часто его видела. Однако мне точно удалось узнать о нем одну вещь: он ненавидел, когда его перебивали. Получая встречную реплику, Руперт мгновенно срывался и мог даже начать сквернословить от злости, что поразительно не соответствовало его прекрасной внешности. Я же, в свою очередь, буквально не могла слушать его молча, не издавая побуждающих реплик, – такие долгие паузы он делал.

Сейчас мне оставалось лишь покаянно склонить голову и пробормотать:

– Прошу прощения.

– Умеешь играть на чем-нибудь? – высокомерно спросил Руперт, постепенно остывая.

– Немного на фортепиано, – сказала я.

– А петь?

– Моя мать была певицей Абада, – ответила я.

Матушка любила музыку, и я, вероятно, вслед за ней тоже к ней пристрастилась – настолько, что даже посетила несколько опер Арделла. Я с радостью посещала бы их чаще, но наш отец, увы, был чересчур прижимистым для подобного рода развлечений.

– То, что твоя мать была хорошей певицей, еще не означает, что ты тоже можешь петь, – хмурясь, заметил Руперт.

– Ну, кое-что я умею, – ответила я с напускной скромностью, мысленно фыркнув: посмотрим еще, насколько хорошо ты сам поешь!

– Значит, остаешься, – заключил Руперт.

– На вашем уроке музыки? – переспросила я.

Он величественно кивнул:

– Хотя бы подпоешь.

Лишний раз понаблюдать за ним, конечно, было полезно для моего дела, но перспектива в буквальном смысле подпевать наглому тринадцатилетке не вызывала у меня восторга. Вероятно, мои сомнения отразились на лице, потому что Руперт вдруг выпрямился и нервно спросил:

– Что, не хочешь?

– Что вы, ваше высочество, – ответила я, улыбаясь ему уже хорошо отрепетированной улыбкой. – Конечно же хочу!

Я знала, что Руперту не нравилось, как я улыбаюсь. Но с этим я ничего не могла поделать: к сожалению, демонстрировать искреннюю приязнь для меня было делом невозможным. Все, что мне удавалось, – это лишь кривоватый изгиб губ: нечто среднее между собственно улыбкой и неловкой усмешкой.

Я направилась к выходу из комнаты, чтобы встретить учителя музыки. Тем временем Тори, не особенно заморачиваясь вопросами этикета, подсела к столу и увлеченно доедала что-то из того, к чему Руперт не притронулся во время завтрака. Он подошел к ней и рассеянно похлопал по спине, как бы уговаривая не торопиться.

Отношения Руперта и Тори казались мне... странными. Когда Руперт видел Тори, то он улыбался ей так, словно с его плеч падал тяжелый груз. Было забавно наблюдать, как он исподволь заботился о ней – например, как сейчас, пока она ела с его стола. В такие минуты Руперт выглядел практически нормальным человеком.

Я так глубоко задумалась об этом, пока шла, что от мыслей меня отвлек лишь звучный голос:

– Ларриет!

Присев в изящном реверансе, я посмотрела на того, кто шел мне навстречу:

– Добро пожаловать, сэр Альберто!

– Давно не виделись, – улыбнулся он.

Сэр Альберто был пианистом Абада. Сама я его не знала, но он был близко знаком с матушкой и слышал обо мне от нее, потому и говорил так по-дружески.

– Между прочим, – заявил он, подходя ближе, – я недавно виделся с Амандой, твоей матерью. Она страшно тревожится о тебе, Ларриет. Ты не хочешь написать письмо домой?

О, я очень хотела... вот только не могла найти в себе достаточно мужества, чтобы сесть за него. Я не представляла, какими словами могла оправдаться перед родителями за свой внезапный побег. Заметив, как потемнело мое лицо, и, видимо, находя это милым, Альберт, в свою очередь, мягко улыбнулся:

– Когда я был в твоем возрасте, то тоже не раз сбегал из дома, – заговорщически сказал он, намекая, что понимает мои мотивы.

Мне стало неловко, и я отступила на шаг, пробормотав:

– Ее высочество ждет вас.

– О, так ты сегодня моя провожатая? – осведомился он, следуя за мной. – Это интересно. Я слышал, что ее высочество принцесса Лаперта не жалует подле себя никаких фрейлин... Кроме той замарашки, Тори, или как там ее. – Он слегка поморщился.

Судя по всему, Альберто находил отвратительной саму мысль, что члену императорской фамилии прислуживает простолюдинка. Мельком взглянув на его презрительно скривившееся лицо, я быстро отвела взгляд и сказала:

– Да, сегодня я вас провожаю.

– Ее высочество очень одинока, – добавил он после паузы, идя рядом. – Это слышится в ее музыке... Постарайся смягчить ее печаль своей песней, Ларриет, хорошо?

О, я в гробу видала и Руперта, и его печаль! Все его эмоции, какие я до сего момента имела счастье наблюдать, можно было пересчитать по пальцам одной руки – и я была уверена, что светлая печаль от одиночества в их число не входила. Он был попросту неспособен на столь сложное чувство.

Я ускорила шаг, злясь на Альберто за его дурацкую заботу о Руперте. К счастью, до музыкального салона оставалось совсем немного, поэтому продолжить этот разговор мы уже не успели.

– Ваше высочество, – позвала я, открывая дверь, – прибыл сэр Альберто.

Руперт сидел за роялем. Коротко кивнув учителю, он отвернулся и опустил пальцы на клавиши. Альберто, в свою очередь, достал скрипку, которую принес с собой, и приложил ее к подбородку, настраивая. Тори в комнате не было – она побаивалась Альберто.

Я опустилась на краешек бархатной оттоманки, слушая, как тихо повизгивает настраиваемая скрипка. Закончив ее налаживать, Альберто свободной рукой сделал жест в сторону Руперта, приглашая его начать.

Рояль цвета слоновой кости и медово-золотые волосы Руперта сочетались идеально. День стоял безоблачный, и солнечные лучи, проходя сквозь окно, мягко ложились на поверхность светлого инструмента, окутывая принца своим золотистым сиянием. Скрипка первой тихо повела свою мелодию, и я замерла, на мгновение совершенно очарованная всей этой картиной: солнечными лучами, благородным старым роялем, фигурой златовласой пианистки за ним.

Руперт прикоснулся к черно-белым клавишам.

Я вздрогнула.

Я затряслась.

Я зажала рот обеими руками, отчаянно стремясь подавить рвавшийся наружу смех!

Звуки, которые Руперт извлекал из старого инструмента, были ужасны. Манера, в которой он лупил по клавишам, отражала его характер: она была такой же злобной и хаотичной. Одиночество?! Я вспомнила, какими словами Альберто описывал игру Руперта, и заново поразилась сказанному. Определенно, одно из двух: либо сэр Альберто был законченным романтиком, либо абсолютно глухим человеком, раз сумел расслышать в этой игре какое-либо чувство.

Глядя на узкие напряженные плечи Руперта, склонившегося над роялем, я от всего сердца жалела себя. Мало того что я обречена слушать это кошмарное исполнение до самого конца, так мне еще предстоит восторженно о нем отозваться. Путь придворного льстеца порой так тяжек!

Тем временем Руперт наконец закончил свою игру – хотя вряд ли этот ужас вообще можно было назвать игрой, – и я послушно зааплодировала. Руперт выпрямился на стуле и торжествующе посмотрел на меня. Изумляло выражение его лица: похоже, что он действительно был горд собой! Казалось невероятным, что человек мог обойтись с инструментом так, как Руперт, и не просто считать это игрой, но еще и восторгаться содеянным.

– Ну что? – надменно спросил он.

– Ужасно! – Правда сорвалась у меня с языка прежде, чем я успела взять себя в руки.

– Что-о? – Брови Руперта изумленно поползли вверх.

Облившись холодным потом, я неловко засмеялась, пытаясь исправить свою ошибку:

– Это было ужасно трогательно, ваше высочество! У меня просто все внутри перевернулось от вашей игры. Потрясающее исполнение! Вот, видите, даже слезы выступили на глазах...

Что-что, а слезы в глазах и правда стояли – после такого-то кошмара. Впрочем, я не переставала старательно улыбаться.

– Теперь ты пой, – велел Руперт.

– Простите, ваше высочество. – Я покачала головой. – Боюсь, мое жалкое пение не сможет достойно оттенить вашу невероятную игру.

Выслушивая эту гнусную лесть, Руперт смотрел на меня в упор. Как бы я ни рассыпалась перед ним в комплиментах, он никогда не обрывал их – возможно, потому, что вообще не воспринимал всерьез. Или, может, все-таки немного догадывался, что я была не вполне искренна? Впрочем, в моих дифирамбах Руперту не было и толики правды, поэтому его недоверие меня не слишком задевало. Как я вообще могла быть откровенна с этим холодным, замкнутым человеком?

– Браво! – воскликнул сэр Альберто. Он, похоже, действительно впечатлился, в отличие от меня, во время игры Руперта мечтавшей только о том, чтобы на что-нибудь отвлечься.

Принц резко встал и вышел из комнаты, ни с кем не прощаясь. Проводив его восторженным взглядом, Альберто бросился ко мне. Его руки буквально тряслись от восторга.

– О, Ларриет, ты тоже это ощутила! – воскликнул он. – Эта экспрессия ее игры! Этот яростный протест! Атака! Страсть! И в самой сердцевине – одиночество, возведенное в абсолют, превращенное ею в чистое искусство!..

«Вот ведь псих, – подумала я. – Что он несет?»

Вслух же произнесла:

– Ну так что, я провожу вас, сэр Альберто?

– Нет, – отказался он. – Я хочу еще немного побыть здесь... впитать вибрации... и лишь потом...

– О, – вздохнула я, растирая свои бедные, истерзанные игрой Руперта уши. – Тогда конечно. Вибрации... Счастливо вам оставаться.

Пока Альберто впитывал вибрации, я поспешила вслед за Рупертом. Для подростка он передвигался удивительно быстро: когда я вышла в коридор, он уже преодолел его и начал спускаться по лестнице. Если он бегает сейчас, со своими сравнительно короткими детскими ногами, то страшно представить, что будет, когда он вырастет.

– Ваше высочество! – позвала я.

Руперт определенно услышал меня, но даже не подумал замедлиться. Более того, он, кажется, даже ускорился, поэтому мне, чтобы догнать его, пришлось перейти почти что на бег.

– Куда же вы так бежите, ваше высочество? – пропыхтела я, нагоняя его. – Да еще и одна! Вам же положена хотя бы одна фрейлина!

– Ты что, читала дворцовый кодекс вверх ногами? – огрызнулся Руперт. – Кто это тут бежит?

Между прочим, дворец Руперта был таким уединенным и пустынным, что даже сам Руперт в нем едва ли соблюдал этикет. Уже не говоря о Тори, которая вечно следовала за ним хвостиком и с которой он тоже поддерживал не самые этикетные отношения! Тем не менее, вместо того чтобы огрызнуться в ответ и указать Руперту, кто из нас двоих здесь не знает дворцовых правил, я лишь лукаво рассмеялась.

– А ну, не смей надо мной смеяться! – мгновенно разозлился он.

– Мне кажется, – весело сказала я, – что вы ко мне понемногу привыкаете, ваше высочество!

– Нет. Ты страшная и доставучая, – выплюнул Руперт и отвернулся, задрав нос.

Я не обиделась, хоть и считала, что осуждать людей за внешность – последнее дело. Но, честно говоря, будь я такой красавицей, как он, тоже, пожалуй, считала бы всех остальных обычных девушек страшными.

– А куда вы идете? – сменила я тему. – Я с вами!

Руперт не ответил, и я приняла его молчание за разрешение следовать за ним.

Мы направлялись в дворцовый парк. Он был не слишком ухожен и местами откровенно походил на лес, но Руперту, похоже, нравилась сама возможность выйти из стен дворца на свободу. Он никогда не говорил напрямую, что любит гулять, но это было ясно по тому, как часто он уходил в парк вместе с Тори.

Несмотря на то что была уже весна, дни в столице стояли еще довольно холодные и в парке кое-где по-прежнему лежал снег. Ноздреватая, чуть схватившаяся корочка громко хрустела под моими ногами, когда я наступала на нее, поэтому я стала нарочно чеканить шаг, с удовольствием вслушиваясь в этот веселый хруст.

Парк пока выглядел довольно незавидно – сплошные голые кусты и ветки. На газонах недавно проклюнулась первая зеленая травка, но последовавший за этим дождь со снегом вновь заморозил ее на корню. Цветы, разумеется, тоже еще не появились. И все же, спроси меня кто-нибудь сейчас, красив ли этот парк, я искренне ответила бы утвердительно. Даже почки на голых мокрых ветвях, уже набухшие, но словно боявшиеся раскрываться, – и те были очень красивы.

Мне на переносицу вдруг упала холодная капля то ли дождя, то ли снега. Торопливо сняв с себя пальто, я протянула его Руперту:

– Накиньте, пожалуйста, ваше высочество!

Будучи уроженкой Белуа, я легко мерзла, поэтому пальто у меня было шерстяное и теплое – и это без учета нескольких слоев плотного нижнего белья, которое я натянула под платье горничной. Стоило мне раздеться, как меня пробрала дрожь, но перед Рупертом нельзя было обнаруживать свои слабости.

Руперт тем временем молча уставился на протянутое пальто, не делая ни малейших попыток его забрать. Я возмутилась: он, похоже, ждал, что я ко всему прочему надену пальто на него! Вот же безрукий лентяй! Впрочем, не то чтобы я не знала, насколько ленивы балованные дети аристократов. Проглотив свое негодование, я шагнула к Руперту и набросила пальто ему на плечи. Он был меньше меня ростом и уже в плечах, так что пальто ему было свободно. Чтобы запахнуть его поплотнее, я для верности как следует затянула завязки на воротнике. А затем заботливо отряхнула снежок с его плеч, как, бывало, делала для Луана.

Руперт же в ответ на эту заботу только сардонически усмехнулся. Мой жест с пальто был знаком если не искренней преданности, то уж, по крайней мере, искреннего дружелюбия – но Руперта он, похоже, не особенно растрогал. Он даже фыркнул, будто ему было смешно.

– Почему вы смеетесь, ваше высочество? – спросила я, глядя на него сверху вниз.

– Потому что ты обращаешься со мной как с ребенком! – заявил он.

– Так ваше высочество и есть ребенок, – пришлось мне повторить то же самое, что несколько месяцев назад говорила Беатрис. – Разве нет?

Я засунула вконец оледеневшие руки себе под мышки. Меня била крупная дрожь, и зуб на зуб не попадал. В Белуа никогда не бывало настолько холодных зим, и я все никак не могла привыкнуть к столичному климату. Пока я пыталась сладить с дрожью, сотрясавшей все мое тело, и хоть как-то согреться, Руперт, отошедший на несколько шагов вперед, остановился и обернулся.

– Иди в дом, раз замерзла, – приказал он.

– Н-не могу оставить в-ваше высочество од-дну, – выдавила я.

– Тогда стучи зубами потише, мешаешь, – любезно велел мне Руперт, устремляясь дальше по тропинке.

Он, похоже, ни на йоту не был благодарен за отданное пальто! У меня в глазах закипели злые слезы, но я подавила их и покорно кивнула, заставляя себя не дрожать. В конце концов, даже эти несколько реплик с его стороны были значительным шагом вперед: за сегодняшнее утро Руперт, кажется, уже сказал мне больше слов, чем за все прошедшие месяцы, вместе взятые. И главное, он не противился тому, к чему я исподволь его подталкивала, – общаться со мной все больше.

Собственно, для четырех месяцев нашего общения мой прогресс в его приручении был весьма неплохим. Вот только я всей кожей ощущала, как утекает время: до того момента, как Руперт станет наследным принцем, оставалось уже менее двух лет.

Руперт шел быстро, и, вынужденная догонять его, я даже немного согрелась. Окончательно поравняться с ним мне удалось лишь к тому моменту, когда он уже дошел до опушки настоящего леса и начал нетерпеливо там топтаться.

– Тори, – негромко позвал он.

В ответ на его зов из подлеска показалась всклокоченная голова Тори. Казалось, она просто тихонько росла здесь в лесу все это время, как деревце, а теперь откликнулась на призыв и двинулась к нам, идя как-то неловко, боком. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что ее походка объяснялась тем, что она прижимала к себе какое-то большое животное размером чуть ли не с нее саму.

– Вы пришли уже! – обрадовалась она, выбираясь к нам из кустов.

Животное у Тори на руках мне никогда не приходилось видеть раньше. Это был пушистый зверек – диковатый и, пожалуй, симпатичный. У него были лапки с пальцами, до смешного похожими на человеческие, и он беспрестанно их переплетал, свисая у Тори с рук и одновременно смешно пуча на нас глаза. Шерсть вокруг глаз у него была сплошь черной, отчего казалось, что зверек надел полумаску. В какой-то момент он решительно потер эти глаза своими смешными лапками, затем вывернулся из рук Тори, шмякнулся на землю и уверенно заковылял прямиком к Руперту. Тот наклонился к подошедшему зверьку и невозмутимо начал чесать ему переносицу.

– Это что? – спросила я у Тори, глядя, как Руперт явно привычно почесывает животное. Тори, в свою очередь, выглядела немного расстроенной, словно ей было жаль, что питомец от нее сбежал. Она подняла на меня глаза и слегка улыбнулась, подходя ближе:

– Енот это. Любимец ее высочества.

Итак, оказывается, это странное существо звалось енотом! Их точно не держали в качестве домашних питомцев, и они, по всей видимости, были несъедобны, поэтому на них и не охотились. Словом, это был просто-напросто дикий зверек – неудивительно, что я никогда не слышала о нем.

Я растерялась. Все нормальные люди держали кошек, собак, в конце концов, увлекались лошадьми – а этот завел себе какого-то енота!

– Енотов разве держат в качестве питомцев? – осторожно уточнила я у Тори, наблюдая, как Руперт с непроницаемым лицом зарывается пальцами в густой мех.

– Обычно нет, но не то чтобы это воспрещалось, – пожала она плечами. – А у ее высочества енотик уж такой ласковый да милый!

– Тори, – перебила я ее, – что это такое? Эта тварь тебя укусила?!

На тыльной стороне руки действительно виднелась кровь. Когда я с испугом схватила ее за запястье, Тори только застенчиво мне улыбнулась. Я обтерла своей манжетой ее рану. Она была невелика, но явно воспалилась и могла оставить после себя серьезный шрам.

– Какой же он ласковый, если так кусает всех подряд! – в сердцах сказала я, снова промокая манжетой укус и болезненно морщась. Судя по виду, рана должна была причинять Тори нешуточную боль.

– Дак с ее высочеством-то он ласковый, – поделилась Тори. – Ничего страшного, вы не беспокойтесь, барышня графиня. Рукав вот только испачкали...

– Ну нет, – сказала я, – так нельзя. Бегом возвращайся во дворец! А о ее высочестве позабочусь я.

– Ох, да ни к чему это, – взмолилась было Тори.

– Быстро! – скомандовала я. – Укус может загноиться!

Я подтолкнула ее в плечо в сторону дворца, вынуждая идти. Тори обернулась было на Руперта, ища глазами его согласия, а принц, в свою очередь, поднял голову, перевел взгляд с нее на меня и затем кивнул. Тори сникла и поплелась по тропинке в сторону дворца, беспрестанно оглядываясь на нас, словно хотела что-то сказать.

– Вам, ваше высочество, тоже следует быть осторожнее с этим существом, – заметила я, когда Тори удалилась. – Это ведь дикий зверь! Есть столько милых и ласковых домашних животных...

– Он ласковый, – коротко сказал Руперт.

– А руку Тори вы видели?

– Он мой, – раздалось сухо в ответ. – А то, что мое, не будет ласковым со всеми подряд. Иначе оно уже не мое.

Руперт распрямился, подхватив енота на руки. Тот, на удивление, не вырывался, а, напротив, взобрался ему на плечи, как воротник, и обнял за шею своими маленькими лапками.

– Значит, – был мой ответ, – я тоже буду слушаться только вас, ваше высочество. Я ведь ваша фрейлина.

Ну вот, я уже дошла до того, чтобы сравнивать свою преданность с преданностью енота! Мне казалось, что Руперт сейчас отмахнется от меня, как обычно, назвав мои слова чушью, но он неожиданно серьезно посмотрел на меня. Его взгляд не был таким пронизывающим, как раньше, хотя и оставался по-прежнему холодным.

– Нет, – сказал он. – Ты не моя.

– Почему? – возразила я. – Ведь я фрейлина вашего высочества.

Помолчав секунду, Руперт наконец разомкнул губы и сказал – не столько холодно, сколько серьезно:

– В этом мире очень мало того, что я называю своим. Ты в это число не входишь.

В ответ я лишь пожала плечами. В конце концов, я служила ему всего четыре месяца – глупо надеяться завоевать доверие за такой-то срок.

Руперт, внимательно наблюдавший за моей реакцией, вдруг шагнул в мою сторону, по-прежнему с енотом на плечах. Снег громко хрустел под его ногами. Сейчас Руперт смотрел мне прямо в глаза так пристально, что уже не отвернуться. Его глаза казались какими-то совершенно кукольными. «Да человек ли ты вообще?» – подумала я.

Принц подошел ко мне почти вплотную, я могла чувствовать его выдох на своей щеке. Он проговорил тихо, задерживая дыхание, словно кто-то мог подслушать нас в этом пустынном парке:

– А раз ты не моя, то не мешайся под ногами.

Я смотрела на него не отводя глаз, и на моем лице ясно читалось упрямство. Красивые, будто нарисованные, губы Руперта изогнулись в усмешке.

– Возможно, я всего лишь маленькая принцесса, – нежно шепнул он мне. – Но уж тебя, если понадобится, сумею убить так, что никто и не узнает.

Его ласковый тон страшил, поскольку не вязался со смыслом сказанного. Тем не менее я не испугалась. Нет, не то чтобы я совсем не боялась его, конечно; и все же страх мой зиждился в основном на том, что Руперт сотворил со мной в будущем. Я боялась не подростка, угрожавшего мне, а того монстра, в которого этот подросток вскоре превратится. Да, порою Руперт смотрел так странно, что у меня мороз шел по коже, но все-таки пока он оставался ребенком. Если бы я захотела его убить сейчас, то смогла бы сделать это, скажем, просто подняв с земли большой камень и бросив его Руперту в голову.

– Я не хотела вас обидеть, ваше высочество, – спокойно сказала я, представляя себе его мучительную гибель. – Но мне жаль, если я вас огорчила.

«Ты смертен, – думала я. – Ты такой же человек, как все остальные, а значит, можешь умереть».

Меня не слишком огорчала его подозрительность. Он, пожалуй, и должен был меня подозревать, вне зависимости от того, какие цели я преследовала. Я была его будущей жертвой – робкой, трусливой, неспособной на настоящую месть – и потому ненавидела его, моего будущего жестокого мучителя. Он не мог этого не чувствовать.

Руперта, похоже, удовлетворил мой спокойный и уверенный ответ. Ничего больше не сказав, он подошел к старому дереву у дороги и присел на его корни. Страшненький зверек немедленно сполз с его плеч и устроился у принца на коленях. Язык его при этом был высунут, словно он дразнил меня. Мне ничего не оставалось, кроме как встать рядом с Рупертом, словно это было самым естественным на свете делом – сопровождать принцесс с их енотами. Тем не менее я побаивалась этого зверька и даже прижала к груди ладонь, пытаясь успокоить гулко бьющееся сердце.

Когда я встала рядом, Руперт и енот синхронно обернулись ко мне. Это было смешно, но я удержалась от улыбки.

– Ты еще здесь? – осведомился Руперт. Вероятно, он думал, что я испугаюсь енота и сбегу.

Я нахмурилась:

– Куда же мне идти? Мое место рядом с вашим высочеством.

– То ли ты больная, то ли блаженная, – вынес свой грубый вердикт Руперт, отворачиваясь от меня, чтобы почесать еноту шейку. Лаская, он тихо прищелкивал языком, и енот в ответ мурлыкал, словно кошка. Это выглядело довольно забавно.

Я склонила голову, пряча улыбку, и ответила на его последнюю реплику:

– Нет, ваше высочество. Ни то ни другое.

– Что тогда? – отрывисто спросил он. – Смешно на меня смотреть?

– Нет, – спокойно сказала я.

Как бы я посмела! Засмеяться над Рупертом значило свести на нет все мои усилия, затраченные на него за прошедшее время.

Присев на корточки, я потрогала кончиком пальца белый ровный снег. Что ж, казалось бы, вот и удалось мне прорваться во дворец! Но здесь все получалось далеко не так легко, как мне того хотелось. Впрочем, стоило ли удивляться? Нет ничего странного в том, что Руперт, член императорской фамилии и существо крайне подозрительное, с сомнением относится ко мне, дворянке, которая ему служит. И все же я была разочарована. Почему он ощетинивался даже на малейшую симпатию с моей стороны – симпатию, которая уж точно не могла принести ему никакого вреда?

– Ваше высочество, – сказала я. – Разрешите задать вам нескромный вопрос?

– Какой? – осведомился он.

– Почему я вам не нравлюсь?

В ожидании ответа я бездумно чертила пальцем по снегу, рисуя картинку. Снег был холодным, но таким мягким! Я касалась его пальцем снова и снова, и на снегу постепенно вырисовывались очертания енота.

Руперт молча смотрел, как я рисую, а потом выдохнул:

– А сама не знаешь, стало быть?

– Стало быть, не знаю, – согласилась я.

Какое-то время он молчал, прежде чем заговорить – медленно, то ли выбирая, то ли подбирая слова:

– Не возись с Тори. Она на седьмом небе оттого, что у благородной леди вроде тебя якобы доброе сердце.

– Почему мне нельзя быть с ней доброй? – спросила я.

Руперт поморщился:

– Я прекрасно знаю, как на самом деле смотрят на нее высокородные девчонки вроде тебя. Не притворяйся!

И этот человек хотел зачесть мне пирожок в счет помощи Тори! Если уж такой аристократке, как я, полагалось смотреть на Тори, дочку купца, свысока, то самому Руперту с его родословной вообще следовало глядеть на нее как на букашку. И тем не менее сам он очень даже «возился» с Тори – а мое к ней отношение считал лицемерием. Положим, в этом содержалось зерно истины: я действительно не была искренна с Тори. И все же я не испытывала никакой неприязни к ней, какой бы неуклюжей и робкой она ни была.

Я упрямо надула губы, демонстрируя свое отношение к сказанному. Руперт взглянул мне в лицо и продолжил:

– И не надо везде за мной таскаться как собачонка.

– Я ваша фрейлина, – напомнила я ему. – За кем же мне еще ходить?

Руперт отмахнулся:

– Все равно скоро перейдешь на службу к Найджел или Арнульфу. Можешь не стараться.

– А что, если я не собираюсь переходить? – спросила я.

На сей раз Руперт повернулся ко мне всем телом, и на лице его было написано недоумение. Я не могла не улыбнуться: именно так я сама когда-то смотрела на мадам Крисси во время уроков.

– Почему?

– Что почему? – переспросила я.

– Почему ты упорствуешь в своем желании ко мне прилипнуть, – с раздражением пояснил он. – Наверное, ты действительно идиотка, какой иногда кажешься.

В ответ на эти резкие слова я только нахмурилась:

– Я ведь вам уже говорила, ваше высочество. Мой отец с самого детства рассказывал мне о вас столько хорошего, что я и сама наконец захотела вам служить.

– Думаешь, я поверю, что граф мог сказать обо мне хоть что-нибудь доброе? – насмешливо спросил Руперт.

– Можете верить или нет. – Я пожала плечами. – Я буду вам служить в любом случае.

– Но почему? – настаивал он.

Разговор сделал круг и замкнулся. Складывалось впечатление, что я разговариваю со стеной.

Вздохнув, я поднялась на ноги. Напуганный моим резким движением, енот сердито распушил шерсть и оскалил на меня зубки. Руперт привычным жестом погладил его, успокаивая.

Эта ласка по отношению к зверьку сводила меня с ума. Подумать только, император, который заботится о еноте! Всякий раз, когда я обнаруживала в характере Руперта что-то незнакомое, что-то, чего я представить себе не могла, это озадачивало меня до крайности. То, как он хвастался своей игрой на рояле; как возился с диким енотом; как опекал Тори – и как при этом был ершист со мной. Все это не укладывалось у меня в голове. Конечно, он все еще был очень юн и потому, естественно, вел себя немного по-детски, но даже это казалось чем-то невозможным. Я никогда бы не назвала Руперта нормальным в полном смысле этого слова – и все же временами он действительно казался обычным человеком, особенно когда был с Тори.

Впрочем, у меня подобные его проявления вызывали только неприязнь. Я его ненавидела. Ненавидела так сильно, что это было почти смешно. Император представлялся мне хладнокровным монстром с самого рождения, и я не желала открывать для себя его человеческую сторону. Однако, если отбросить субъективное к нему отношение, Руперт оставался всего лишь подростком – необычайно вспыльчивым, бессердечным, избалованным, но все же подростком. Высокомерным, как принц, кем он и являлся, – и очень чувствительным, как тот, кто оказался не в состоянии управлять собственной жизнью.

Представляя себе, какая пропасть лежит между нынешним Рупертом и будущим императором, я содрогалась. Сейчас ему шел четырнадцатый год, а когда он начал свои кровавые расправы, ему едва исполнилось восемнадцать. Что же такое должно было произойти, что превратило его в безжалостного убийцу?

И как он мог так чудовищно обойтись с Тори, если сейчас они столь близки?

Размышляя обо всем этом, я ненавидела сам факт, что мне приходилось придумывать себе причины для ненависти к Руперту. Легко ненавидеть и хладнокровно использовать прирожденного монстра – и гораздо труднее так обойтись с обычным человеком, который еще только станет чудовищем в результате какой-то трагической причины.

Но был ли он монстром от рождения или некая трагедия превратила его в оживший кошмар своих подданных – это ничего не меняло в моих страхе и ненависти к тому, кем он стал. В любом случае, раз уж я решилась его ненавидеть, довольно эгоцентрично с моей стороны стремиться к тому, чтобы еще и ненавидеть его с чистой совестью.

Избегая пристального взгляда Руперта, я сказала, отвечая на последний вопрос:

– Я была бы рада, если бы ваше высочество нашли меня полезной. Можете не любить меня – лишь бы не казнили.

– Ты говоришь так, словно я уже собираюсь тебя казнить, – заметил он.

О, пока нет! Но вскоре, ваше высочество, у вас такие планы появятся. Я прочистила горло, делая вид, что смахиваю снег с ботинок. Что же ему сказать, чтобы он наконец посчитал меня своей?

– Ну, вы ведь недавно говорили, что можете меня убить так, что никто и не заметит, – наконец нашлась я с объяснением.

– А, – сказал он, поджав губы. – Это!

Я знала, конечно, что все его угрозы сейчас не более чем пустой звук. Он ничего не мог сделать де Белуа, пока сам был принцессой Лапертой. Но став императором – мог, и еще как.

– Мое стремление служить вашему высочеству никак не связано с де Белуа, – произнесла я вслух. – Я просто хочу о вас заботиться. Разве этого недостаточно? Необязательно для всего на свете искать сложные логические объяснения. Некоторые вещи просто есть, и все.

Я улыбнулась ему, и моя улыбка была столь же фальшивой, как и мой туманный ответ. Надо пойти на курсы в какую-нибудь академию лжецов, что ли. Я настолько не умела врать, что не могла обмануть даже Тори, не то что Руперта.

– Вот так, значит? – медленно произнес он.

– Да, вот так, – просто сказала я.

И подумала: «Ненавижу тебя. Ненавижу и боюсь. И все-таки заставлю считать, что я на твоей стороне».

Руперт сощурился, будто силясь прочитать мои мысли, – и не смог: я скрыла их в самом потайном уголке своей души.

На обратном пути во дворец он не произнес ни слова. Молчала и я – мне больше нечего было ему сказать.

Вскоре, однако, это неловкое молчание было прервано, причем отнюдь не по вине Тори, камергера или кого-нибудь из слуг. Когда я уже свернула на тропинку, ведущую из парка во дворец, кто-то преградил мне дорогу. Я подняла глаза и поразилась. Вот так встреча!

Я была во дворце уже четыре месяца, стало быть, не виделась с этим человеком больше полугода. Принц Арнульф был все так же красив. При виде него с моих губ почти сорвалось «давно не виделись», но я вовремя очнулась и лишь молча присела в глубоком реверансе.

Глаза Арнульфа лениво скользнули по моей фигуре.

– О, давно не виделись, Ларриет, – промурлыкал он.

Его дружеский тон почти заставил меня гневно нахмуриться, но я вовремя взяла себя в руки. Мы с принцем Арнульфом вовсе не настолько близки для подобных приветствий. С одной стороны, ввиду его высокого положения я не смела оскорбиться подобным панибратством. С другой – оно было необъяснимо: попади Арнульф в беду, ему не было необходимости любезничать даже с Луаном, наследником нашего рода, не то что со мной. Значит, его сладкая улыбка сейчас предназначалась не для того, чтобы завоевать мое расположение.

Вначале я не поняла, в чем дело, но потом меня осенило. Взгляд Арнульфа из-под полуопущенных век был устремлен на Руперта, и в нем светилось неприкрытое презрение. При этом Арнульф даже не потрудился поприветствовать Руперта, а тот, в свою очередь, вообще смотрел мимо него, словно Арнульфа не существовало.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как ответить Арнульфу:

– Да, ваше высочество. Как поживаете?

– Я и не знал, что ты поступила на службу во дворец, – протянул он. – Тебе стоило сказать об этом мне или Найджел. Уж мы подобрали бы тебе хорошее местечко.

Мягко улыбаясь, он положил свою ладонь мне на плечо. Это было так смешно! Он же просто-напросто показывал Руперту: мол, твоя фрейлина на самом деле моя, она и пришла-то к тебе только потому, что хотела попасть ко мне.

Арнульф был старшим сыном его величества, ему уже стукнуло двадцать два года. Самый подходящий возраст для того, чтобы дразнить свою единокровную «сестру», которой всего лишь тринадцать! Мне стало противно, но я понимала, что ничего не могу сказать ему в лицо, а потому просто вежливо ответила:

– Благодарю, ваше высочество, это ни к чему.

– Найджел страшно огорчится, когда узнает, что ты не у нее, – вздохнул Арнульф. – Моя сестра так любит де Белуа!

Он очаровательно улыбнулся, изящным движением отбрасывая за плечо свои золотисто-рыжеватые кудри. Я поняла, что он сейчас строит глазки, и меня передернуло. Таким я Арнульфа еще не видела. Это было так непохоже на него прежнего! Тот Арнульф, которого я помнила, конечно, был высокомерен, но никогда не выглядел по-змеиному хитрым.

Руперт молчал, но я кожей чувствовала его гнев. И ответила Арнульфу так, чтобы Руперт услышал все, что предназначалось именно для его ушей:

– Благодарю вас, ваше высочество, и ее высочество Найджел за доброту. Но я хотела бы и дальше продолжить служить ее высочеству Лаперте.

Услышав мои слова, Руперт, ранее старательно смотревший в пустоту, повернул голову и взглянул на меня. Его зрачки были огромными от удивления.

Я едва заметно улыбнулась, встретив взгляд зеленых глаз. Что, по-прежнему мне не веришь? А я ведь говорила тебе уже сто раз!

Красивое лицо Арнульфа исказилось от гнева.

– Что ты сказала? – холодно переспросил он.

Я посмотрела ему в глаза и повторила:

– Я хочу продолжать служить ее высочеству Лаперте.

– О. Так вот, значит, каков выбор де Белуа? – прошипел он. – Неужели граф в самом деле настолько глуп?

– Ваше высочество, мне всего двенадцать, – напомнила я. – Разве могут мои действия быть выбором де Белуа?

Принц есть принц – Арнульф тяготел к тому, чтобы все истолковывать с политической точки зрения. Избегая его пристального взгляда, я опустила голову. Возможно, своим упрямством я сейчас невольно бросала тень на де Белуа в глазах императрицы, которая всегда была весьма благосклонна к нашей семье. Но я понадеялась, что она не обратит особого внимания на мои действия – в конце концов, это ведь всего лишь я, а не мой отец. И даже не Луан, которому как мужчине предстояло унаследовать наш титул. Но сердце у меня все равно было не на месте. Мое будущее выглядело туманно, коль скоро оно неразрывно связано с будущим де Белуа. Как же страшно все-таки быть ответственной за судьбу всей семьи! Раньше это бремя лежало на плечах отца.

Я спрятала за спину трясущиеся руки и вдруг почувствовала, как одну из них решительно сжала холодная и твердая ладонь. Я вскинула голову.

Не отпуская моей дрожащей руки, Руперт шагнул вперед, оказавшись между мной и Арнульфом, и закрыл меня плечом.

Я внезапно осознала, что эти четыре месяца прошли не напрасно. Когда-то Руперт был на полголовы ниже меня, а теперь вдруг словно в мгновение стал выше. Его голос, когда он заговорил, тоже будто повзрослел – стал хриплым и чуть ломался, и его уже трудно было спутать с девичьим. Я сообразила: так вот почему он жил таким затворником и редко показывался при дворе под личиной Лаперты!

– Зачем ты сюда явился? – спросил Руперт.

От этого вопроса обольстительная улыбка Арнульфа превратилась в гримасу. Братья, даром что непохожие внешне, уставились друг на друга с одинаково раздраженным выражением на лицах. Арнульф первым смог справиться с собой.

– Коль скоро ты игнорируешь все мои послания, – процедил он, – мне пришлось прийти к тебе собственными ногами.

– Я читала твои письма, – уведомил его Руперт и процитировал: – «Не смей видеться с его величеством». Я помню.

– Если помнишь, так почему не подчиняешься? – зашипел Арнульф.

– Потому что приказы его величества для меня пока что важнее твоих, – ледяным тоном ответил Руперт.

Он вдруг осекся, но затем расправил плечи и стиснул мою ладонь, словно стремясь показать Арнульфу, что не боится его.

Одно мгновение Арнульф казался шокированным. Затем он, усмехнувшись, занес руку и коротко размахнулся. На щеке Руперта расцвело багрово-красное пятно пощечины.

Мужчина двадцати двух лет ударил по лицу тринадцатилетнюю девочку. Это было безжалостно и мерзко, но самого Арнульфа, похоже, вовсе не смутило, что все личико Лаперты было едва ли не меньше его ладони.

Я с ужасом взглянула на Руперта, но его лицо ничего не выражало. Мне стало ясно, что эта пощечина была далеко не первой.

– Ты становишься слишком наглой, – процедил Арнульф. – Мне казалось, ты выучила свой урок.

– Я тебя не звала, – с каменным лицом проговорил Руперт. Лицо Арнульфа, в свою очередь, исказилось от гнева.

– Да чем ты только приворожила его величество! – прошипел он. – Неужели этой смазливой мордашкой?

«Приворожила»! Этим словом, насквозь пропитанным ядом, Арнульф совершенно откровенно позволял себе критиковать отношения между отцом и дочерью, императором и принцессой. Я даже рот приоткрыла от удивления. Я знала, конечно, что Руперт не в фаворе при дворе, но даже не представляла насколько.

Руперт молчал. Арнульф сыто улыбнулся:

– Скажи спасибо, что императорская семья вообще до тебя снизошла, учитывая, что мы не знаем, императорской ли ты крови. Для всей Бельфернийской империи было огромной ошибкой принимать в правящую семью эту продажную девку, твою мать!

Я почувствовала, что сыта по горло хамством Арнульфа. Он смел оскорблять покойную наложницу его величества! А ведь она и без того была практически бесправна. Теперь я начала понимать, почему дворец Руперта стоял так далеко от главного дворца и был фактически заброшен. А наглость Арнульфа объяснялась не столько позицией герцогини Арнбах, его матери, которая была сейчас императрицей, сколько его собственной застарелой ненавистью к Руперту. И ненависть эта казалась слишком сильной, ведь речь шла всего лишь о его единокровной сестре, которая даже не могла наследовать трон.

Арнульф тем временем перевел взгляд на меня и хитро улыбнулся.

– Ты, вероятно, не знаешь, Ларриет, – протянул он. – Мать принцессы Лаперты была взята императором из публичного дома во владениях графа Арделла. Она была куртизанкой графа, а вовсе не его дочерью.

Руперт так побледнел, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Конечно, я не знала о прошлом императрицы. Девушка из публичного дома! В свое время народ выступал даже против Тори, дочери простого торговца, а уж для простолюдинки с таким позорным прошлым, как публичный дом, шансов стать супругой императора попросту не оставалось. Я не знала, правду ли говорил Арнульф, но не могла себе представить, зачем ему было распространять такую позорную ложь, которая бросала тень на всю императорскую семью.

Пораженная словами Арнульфа, я отшатнулась от него, а заодно и от Руперта. В этот миг Руперт разжал пальцы на моем запястье – будто вовсе меня не держал.

– О, так ты не знала, – промурлыкал Арнульф. – И в самом деле, откуда бы. Граф де Белуа – человек немногословный...

– Да, – пробормотала я.

Отец знал! Отец знал об этом! Я не могла поверить.

– Ну что ж, рад, что открыл тебе глаза. – Арнульф улыбался. – И я скажу Найджел, чтобы забрала тебя к себе во дворец.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и пошел прочь. Я дернулась было за ним, но внезапно ощутила, что меня снова держат за руку. Это был Руперт. Он стиснул мое запястье так сильно, что наверняка останутся синяки – но они все равно будут не такими большими, как тот, что красовался на его щеке.

Я развернулась к Руперту.

– Ты же сказала, что не уйдешь, – свистящим шепотом сказал он. Его глаза горели, а на лице ясно читались боль и обида.

Я стряхнула его руку – и он неожиданно послушно разжал пальцы.

Заглянув глубоко-глубоко в его зеленые глаза, я пыталась понять, о чем он думает. И тихо сказала:

– Я и не ухожу.

– Что?

– Я просто хочу сказать это ему, – пояснила я. – Хотя, наверное, довольно будет сообщить камергеру, что я никуда от вас не уйду.

На сей раз Руперт промолчал. Он просто уставился, не отводя взгляда, на мое запястье. Спустя, казалось, целую вечность он поднял глаза, и я беззвучно выдохнула – выносить это внимание стало неожиданно тяжело.

Отметины на моем запястье были ярко-красными, и такого же цвета пятно расцвело на его скуле. Увидь нас кто-нибудь сейчас, решил бы, наверное, что мы двое детей, которые заигрались с красками.

– Как ваша щека? – тихо сказала я. – Сильно болит?

Руперт наконец разомкнул губы:

– Дай руку.

– Зачем? – не поняла я.

– Твое запястье, говорю, – резко сказал он. – Давай сюда.

Запястье, честно говоря, не так уж сильно болело, но Руперт, игнорируя мое смущение, требовательно протянул ладонь. Затем, бережно, но крепко взяв меня за руку, он осторожно ощупал больное место, аккуратно избегая красных отметин. Пока длился этот осмотр, я глядела на него в недоумении – а он, вдруг смутившись, порылся свободной рукой в кармане и достал оттуда какую-то маленькую баночку. Затем протянул ее мне, и я приняла ее свободной рукой.

– Что это? – спросила я.

– Сама не видишь, что ли? – немедленно огрызнулся он.

Я почувствовала себя неуютно от этого неприязненного тона. Если уж даешь что-нибудь, так давай нормально!

Потом я взглянула на баночку – на ее крышке был весьма искусно выгравирован тигр. Я узнала ее. Точно такую же постоянно держал при себе Луан после поступления в военную академию. В ней содержалась знаменитая тигровая мазь, которую братец использовал в огромных количествах, – запатентованный продукт одной столичной компании, бешено популярный и дорогой. Считалось, что эта мазь содержит секретный ингредиент – священную воду от самого Болгорвадиуса^[4]. Поговаривали, впрочем, что воды этой в мази не больше, чем в грязи на дороге, но ее все равно расхватывали с полок из-за одного имени, несмотря на то, насколько эффективной она была.

У Луана, которому вечно не хватало карманных денег, баночка была зеленой, но Руперт протянул мне красную. Похоже, это самая настоящая тигровая мазь, а не подделка: императорская семья приобрела бы только оригинал.

Тратить драгоценное лекарство на простые синяки показалось мне чересчур расточительным. Я покачала головой, собираясь отказаться. Но потом вспомнила, как вознамерилась показать Руперту, что такое настоящая расточительность, – и заставила себя открыть баночку. В конце концов, гулять так гулять! Тем более, если я сейчас откажусь от его заботы, он может разозлиться.

– Спасибо, ваше высочество! – сказала я, невозмутимо нанося на синяки драгоценную мазь.

Руперт громко фыркнул, а затем рассмеялся. Похоже, он не ожидал, что я вот так, без колебаний схвачу предложенное лекарство. Какое-то время он смотрел, как я щедро размазываю по запястью густую, желтоватую, резко пахнущую мазь, а потом снисходительно заметил, кривя губы:

– Она дорогая, знаешь ли.

Что это, недовольство? Раздраженная его тоном и этой гримасой, я отозвалась:

– О, я знаю. Сто золотых за баночку, не так ли?

– То есть ты знаешь об этом и вот так запросто расходуешь ее на себя?! – возмутился он.

– О, ваше высочество, – нахально заявила я. – Мое тело куда несовершеннее вашего! Вы такая худая и сильная, а я вон какая пухленькая и нежная. Ох, смотрите, кажется, у меня тут даже кожа немного сходит...

Руперт аж зубами клацнул, выслушивая мои отговорки, почему на меня должно пойти столько драгоценного средства. И тем не менее на его лице мелькнуло некоторое смущение, и я задалась вопросом, не стыдно ли ему в самом деле за мои повреждения. Тут же захотелось сказать ему какую-нибудь колкость: мол, поздно переживать о синяках, ведь ты уже однажды казнил меня, мерзавец! Вот только я не была уверена, что Руперт вообще способен испытывать такое сложное чувство, как стыд за свои поступки, вполне нормальное и естественное для обычного человека, который причинил другому боль.

– Вы... хотели извиниться, ваше высочество? – рискнула спросить я.

– Я?.. – разозлился Руперт. – За что бы это? За то, что у тебя такая идиотски нежная кожа?

«Нет, все-таки он еще маленький, раз так легко срывается», – решила я, забывая, что не один Руперт здесь не умеет держать себя в руках. Тем не менее я потянулась к нему, цокнув языком:

– Ваше высочество, вам тоже нужно намазать щеку.

– Вздор! – резко сказал он.

– А вот и нет! – возразила я. – Что, если у вас останутся следы? Вам следует беречь себя.

– Я же сказала – нет, – холодно огрызнулся Руперт. – И вообще отстань!

Он отшатнулся от меня – вероятно, потому, что я подошла слишком близко, – и, развернувшись, бросился прочь по тропинке. Я поспешила было вслед за ним, но он развил почти пугающую скорость и вскоре оторвался от меня. Запыхавшись, я наконец остановилась, глядя ему в спину и пытаясь отдышаться. Руперт продолжал удаляться, то ли не замечая, что я отстала, то ли, что вероятнее, намеренно меня игнорируя.

Когда он окончательно пропал из виду, я закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь упорядочить в голове все, о чем сегодня узнала.

По правде сказать, я все еще пребывала в шоке. Я, конечно, предполагала, что мать Руперта занимала не столь высокое положение, как императрица, урожденная герцогиня Арнбах, но даже представить не могла, что ее статус настолько низкий. Да, в Бельфернийской империи род отца всегда был важнее статуса матери, но это не значило, что происхождение матери не имело значения. Будущие императрицы рождались, как правило, в семьях герцогов или маркизов или в крайнем случае в королевских семьях сопредельных стран. Но в нашем случае императрица, Мать империи, была дочерью герцога Арнбаха – в то время как другая супруга императора оказалась даже не наложницей, а простой рабыней из веселого квартала^[5]. Узнай об этом кто-нибудь из подданных императора, он наверняка пришел бы в ужас. Ведь это не просто скандал, а настоящий повод к восстанию дворянства. «Представьте себе, император взял супругу из публичного дома! Она никакая не дочь графа Арделла, а всего лишь куртизанка!»

Вспоминая слова Арнульфа, я прикусила губу. Так вот почему Руперт не поверил, когда я говорила, что мой отец рассказывал о нем много хорошего! Он наверняка решил, что папа поведал мне о его низком происхождении, и, вероятно, думал, что я просто издеваюсь над ним.

Впрочем, больше всего вопросов у меня оставалось к собственному отцу. Папа всегда был крайне принципиален и старомоден – почему же мирился с происхождением матери Руперта, если даже Тори, однодневная императрица, всего-навсего дочка купца, вызвала у него негодование?

А Арнульф? Если он ведет себя с Рупертом настолько нагло, то почему молчит императрица? Возможно, она пока не видела для себя пользы в том, чтобы расправиться с наложницей супруга. Или ее сдерживал император – единственный человек, который в этой ситуации мог на нее повлиять. И все же... в чем причина?

Об отце Руперта, нынешнем императоре, я, в сущности, ничего не знала. Он редко показывался на людях, даже на придворных балах, а с императрицей познакомился еще до моего рождения. Возможно, он потерял голову от любви к матери Руперта? Или был вообще настолько охоч до женщин, что одел простолюдинку-рабыню в шелка и жемчуга, дал статус и сделал императорской наложницей? Такое нельзя было исключать – в конце концов, немало правителей в свое время теряли разум перед женской красотой, забывая даже о государственных делах! Стоило лишь императору пожелать – и он мог объявить любую женщину, простолюдинку или рабыню, иностранной принцессой, а затем жениться на ней.

Если истинное происхождение матери Руперта раскроется, ей, конечно, придется несладко. И все же последнее слово останется за императором.

Наш нынешний император вообще удивительно прочно стоял на ногах. В Бельфернийской империи аристократия всегда имела особенную власть, и потому каждый новый правитель стремился взять в жены девушку из старинного рода, чтобы заполучить таким образом поддержку хотя бы одного из аристократических семейств. Но наш император был не таков. Он намеренно ослабил власть императрицы, а затем даже учредил отдельную должность министра дворцовых внутренних дел, которому отдал часть ее полномочий. Таким образом, теперь, когда власть императрицы во многом стала номинальной, император и впрямь мог распоряжаться статусом нравящейся ему женщины в гареме.

И все же звучало это слишком романтично – особенно с учетом того, что Руперт жил практически в изгнании, даром что во дворце. Будь его мать в самом деле так любима императором, о Руперте не забыли бы так откровенно. Не стоило также исключать вероятности, что Арнульф попросту ошибался в своих суждениях.

Впервые с тех пор, как я вошла во дворец, я решила, что мне необходимо увидеться с отцом. Было слишком самонадеянно действовать, исходя из суждения, что глубокая неприязнь между братьями-принцами проистекала из простого недоразумения. Нет, чтобы делать дальнейшие шаги с большей уверенностью, мне нужно все знать наверняка.

Кстати, Луану скоро предстоит поступать в свою военную академию в столице! Я прикинула дату: получалось, что до нее еще месяца два. Отлично. В прошлой жизни я как раз огорчалась, что не смогла попасть на церемонию.

Мой единственный и любимый младший брат отправлялся в столицу, чтобы стать курсантом военной академии, а я не смогла даже проводить его, потому что заболела. О, как же я сожалела об этом! Военная академия была закрытым учебным заведением – посетителей не пускали туда просто так, какой бы высокий статус они ни имели. Луан, как никто другой, заслуживал поздравлений в связи с поступлением. Но я заболела – потому что вообще была болезненным ребенком, – и в итоге он покинул Белуа совершенно один: его не смогли проводить в столицу ни отец, занятый своей службой, ни матушка, прикованная в то время к моей постели.

На сей раз, как и в прошлой жизни, отец должен быть слишком занят, чтобы приехать и поздравить Луана. Ну что ж, значит, теперь на его церемонию посвящения в курсанты приеду я!

Усилием воли я заставила себя не думать о Руперте и вместо этого представила Луана. Мне тотчас полегчало. Получается, Луан вскоре будет жить в столице. Если со временем я немного повышу свой ранг фрейлины, то, возможно, мне удастся получить разрешение не проживать во дворце постоянно, и я смогу снимать жилье вместе с ним!

Я подозревала, что причиной охлаждения наших отношений в прошлой жизни была неловкость, повисшая между нами, когда мы перестали быть детьми. В детстве мы с Луаном всем на зависть были не разлей вода. Но потом он поступил в военную академию, стал появляться дома едва ли раз в год, и наша дружба постепенно сошла на нет. Если теперь я смогу жить с ним вместе, не поможет ли это сохранить наши прежние доверительные отношения?

У меня не было ничего дороже семьи. Ни дворянская честь, ни даже долг перед империей – ничто для меня не стояло выше, чем мои близкие люди. Все, о чем я мечтала, – это чтобы отец, матушка и Луан могли жить спокойно. Луан всегда был так чувствителен и добр! Со временем он непременно поймет, что все, что я творю, делается мной для того, чтобы защитить де Белуа. Объясняться с родителями я пока боялась, а значит, следовало начать именно с брата, постепенно и осторожно убеждая его в своей правоте.

Глядя на таявший на каменных плитах снег, я слегка кивнула своим мыслям. Предстоит набраться терпения. Еще только весна. У меня есть время. И пусть я не смогла решить все свои проблемы, поступив на службу во дворец, по крайней мере, я узнала, что мой отец и Руперт каким-то образом связаны. Ох! Я встряхнула головой, пытаясь успокоиться.

* * *

После памятного столкновения с Арнульфом в парке Руперт перестал быть таким колючим по отношению ко мне. Нет, он все еще не принимал меня, но уже и не отталкивал, позволяя, по его же собственному выражению, «таскаться за ним везде как собачонка». И раз уж меня не прогоняли, я и впрямь взяла в привычку следовать за ним и Тори всюду, куда бы они ни шли.

Дворец Руперта был очень тихим местом. Людно тут становилось разве что по ночам, когда Руперт уже спал, и ранним утром, когда он еще не проснулся. Руперт терпеть не мог скопления людей, поэтому практически всю работу прислуга делала, пока он еще или уже спал, после чего покидала дворец. Среди множества персонала лишь я да Тори могли прислуживать ему лично. Как ни странно, мне это немного льстило. Порой хотелось даже выбежать на улицу и спрашивать у каждого прохожего: «Вы хоть представляете, как это трудно – постоянно находиться подле этого паршивца?!»

Разумеется, он все еще не доверял мне полностью. Вполне ожидаемо было, что он подпустит меня ближе после столкновения с Арнульфом: в конце концов, я отказала принцу на глазах Руперта, а это значило, что я уж точно не из стана императрицы. Арнульф же, до крайности задетый моим отказом, с тех пор не раз науськивал своих фрейлин делать мне мелкие гадости. Всех этих издевательств я, в принципе, легко могла избежать – но на меня смотрел Руперт, и потому я ради пользы дела терпеливо сносила все, что устраивали мне фрейлины Арнульфа. При таком раскладе Руперт просто не мог не начать хоть немного, но доверять мне.

Правда, он все еще явно недоумевал, зачем мне так за него цепляться, но тут уж я была уверена в ответе, пусть и не могла его озвучить. Каким бы ни было происхождение его матери, какое бы положение ни занимал сам Руперт в императорской семье – через год с лишним он станет наследным принцем, а следом императором. Коль скоро мне уже был известен мрачный конец этой истории, не было необходимости балансировать между Арнульфом и Рупертом. Арнульф просто-напросто испорченный, трепливый мальчишка – и всех, кто, не зная расклада, травил Руперта в угоду Арнульфу, ждал скорый и бесславный конец.

Легкий весенний ветерок нежно овевал мое лицо. Я опустила веки, подставляя его теплому солнышку, и мысленно подсчитывала, сколько дворян вырежет Руперт, когда доберется до власти. Какие ужасные у меня мысли – в такой спокойный полуденный час!

– Ларриет, – тихо позвала меня Тори, – нате енота, а?

Я открыла глаза, чтобы взглянуть на нее. Тори протягивала мне... зверька. Еще никогда мне не приходилось видеть у него такой богатой мимики: енот гримасничал, смешно морща свою подвижную мордочку, и отбивался от Тори, размахивая маленькими лапками-руками. Похоже, он, как и я, тоже был не в восторге от перспективы попасть ко мне в руки.

– Зачем это? – мрачно спросила я, потому что вообще не особенно любила животных – тем более этого зверька, вовсе не желавшего, чтобы я его брала.

– Ну подержите его чутка, – вполголоса сказала Тори, продолжая протягивать мне енота. – А то ее высочество вон заснула.

Я взглянула на Руперта. Он лежал, раскинувшись под сенью большого вяза, и крепко спал. Я криво усмехнулась безмятежности этого сна. Арнульф его так ненавидит, а он будто не ощущает ни малейшей опасности! Как только он позволяет себе подобную беспечность?

– Ты смотри, – вслух проговорила я. – Она снова спит!

– А ее высочеству плохо спится ночами, – шепотом объяснила Тори. – Может, из-за жары...

– Вот оно как, – пробормотала я.

Тори нужно было отлучиться в уборную, поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как перехватить у нее извивающегося енота. Он не был обычным дворцовым животным, а жил в лесу, где его и содержал (если, конечно, игнорирование могло считаться содержанием) Руперт. Естественно, пахло от енота соответствующе.

– Тихо ты, Камамбер, – сказала я, крепко прижимая его к груди и морща нос от этого запаха. – Веди себя прилично!

Енот начал яростно отбиваться, негромко, но пронзительно визжа. Похоже, моя кличка не пришлась ему по душе.

– «Камамбер» – это не потому, что я хочу тебя съесть, а потому что ты круглый и пахнешь носками, – объяснила я.

«Скри-и-и!» – Енот продолжал придушенно орать.

– Тихо! – зашипела я. Енот выпучил глазки, явно не понимая, что я такое говорю. И за что он меня так ненавидит?

Чувствуя, что зверек вот-вот пустит в ход когти или зубы, я поспешила подойти поближе к спящему Руперту. Я не ожидала, разумеется, что он проснется и заберет у меня эту тварь, но, по крайней мере, хотела, чтобы он оценил мои боевые шрамы от своего любимца. Как я уже выяснила, Руперт чувствовал себя в ответе за тех, кому нанес ущерб. Я не знала, сколько еще у него будет длиться эта светлая полоса, но надеялась, что, когда придет время погубить де Белуа, в нем все-таки всколыхнутся старые чувства – будь то вина, раскаяние, благодарность или что-то еще.

– Ну Камамберчик, – шепотом взмолилась я, из последних сил удерживая извивающегося зверька, – ну пожалуйста. Видишь, твоя хозяйка спит. Будь умником, а?

«Скри-и-и!» Глупое животное не желало слушаться и отчаянно сопротивлялось, пытаясь вывернуться у меня из рук. Я попробовала держать его крепко, но бережно, однако енот моих усилий не оценил.

– Ай! – вскрикнула я. Черные лапки заканчивались весьма острыми коготками, и сейчас они оставили глубокую царапину на моей щеке. Вот ведь дрянь! Допустим, от надежд на счастливое замужество я уже давным-давно отказалась^[6], но это все еще мое лицо! Я разжала руки, и енот шмякнулся на землю, широко раскинув все четыре лапы, будто белка-летяга. А потом шустро заполз крепко спящему Руперту на живот. Видимо, разбуженный этим вторжением, Руперт открыл глаза.

– Что такое? – хрипло проговорил он, приподнимаясь на локтях и помотав своей спутанной гривой.

Надо сказать, он совершенно не старался отыгрывать девочку, и все-таки эти длинные, давно не стриженные волосы обрамляли его лицо, будто золотая рама, превращая в произведение искусства. С раздражением отбросив их с глаз, он повернулся ко мне:

– Жить надоело?

– Простите? – переспросила я.

– Зачем ты меня разбудила? – сердито пробухтел он.

Между прочим, его разбудил енот, а не я, но злился он опять на меня! Я мрачно выпятила губу.

– Из-за этой вашей твари мне теперь не видать хорошего жениха! – последовал мой ответ.

Не то чтобы я до этой царапины планировала искать кандидата в мужья, но мне хотелось привлечь внимание Руперта к причиненному енотом ущербу. Он же, однако, всмотрелся в мое лицо и ухмыльнулся:

– Тебе его и так было бы не видать.

– Это еще почему? – возмутилась я.

– Потому что ты выглядишь как пельмень, – заявил он.

У-у-у, ненавижу мелкого паршивца!

Заскрипев зубами, я промолчала в ответ на оскорбление. Руперт, даже хмурый и помятый после сна, был прекрасен, словно небесная фея. Его точеные черты будто светились особенным светом. Куда мне, с моими пухлыми щеками, до этой изысканной красоты! Даже если я вскоре похудею, кардинально моя внешность все равно не изменится. Луана, кстати, с самого детства называли красавчиком – в кого же в таком случае пошла я с моим невзрачным лицом?

Пока я пережевывала очередную обиду, Руперт сощурился и поцокал мне языком, будто подзывал белку:

– Иди сюда!

Вообще-то, в душе мне шел девятнадцатый год, и впору было оскорбиться от того, что всякая мелочь пузатая подзывает меня цоканьем, как еще одного енота. Тем не менее я шагнула к Руперту, послушная, словно кукла, очень стараясь не улыбаться.

– Не смей смеяться надо мной! – возмутился он, гневно хмуря свои изящные брови, и я заставила себя стереть всякое подобие улыбки с лица.

Руперт раздраженно фыркнул, рассматривая мою царапину, и полез за пазуху за уже знакомой мне тигровой мазью. Любопытно: его жизнь не была полна опасностей, но заживляющее средство он тем не менее постоянно носил при себе.

Он молча протянул мне мазь, и я так же молча приняла ее.

– Что, – после паузы поинтересовался он, саркастически усмехаясь, – и теперь не скажешь мне спасибо?

Вообще-то, если бы не его дикая тварь, я бы и не пострадала. За что же мне сейчас говорить спасибо? Но я не хотела быть совсем уж неблагодарной и поэтому выдавила из себя очередную кроткую улыбку:

– О, я так признательна вам, ваше высочество!

– Издеваешься? – подозрительно спросил он.

– Ни в коем случае! – с жаром возразила я. – Как бы я посмела! Ни за что! Премного вам благодарна, ваше высочество!

– Учти, я трачу на тебя свою мазь, чтобы твоя мордочка окончательно не треснула, – любезно объяснил он. – Слишком уж она круглая.

Я начала наносить лекарство на щеку, стараясь пропустить его мерзкие слова мимо ушей. Что бы ни говорил Руперт, мазь была качественной и в любом случае работала – я прямо чувствовала, как начинает затягиваться моя ранка. Довольная результатом, я протянула Руперту наполовину пустую баночку.

– Предлагаешь мне пользоваться тем, куда сама лазила пальцами? – брезгливо спросил он.

– У меня чистые пальцы! – в свою очередь возмутилась я, до глубины души задетая его сомнением в моей чистоплотности.

Как и положено порядочной бельфернийской аристократке, я принимала ванну два раза в день. А учитывая, кто из нас двоих любил валяться на земле посреди дня, то еще неизвестно, чьи пальцы тут более грязные!

Руперт в ответ на мое возмущение закатил глаза:

– Чистые они у тебя, как же. Оставь себе, я сказала!

Ну и пожалуйста, решила я. Мазь дорогая и хорошая, отлично, что она мне досталась! Кивнув, я решительно спрятала баночку в карман. На мгновение я даже ощутила соблазн продать остаток мази и выручить за нее деньги, но потом решила: ну уж нет! Отдам Луану или растрачу на себя! Буду вести шикарную жизнь!

Определившись с судьбой дефицитной мази, я вновь взглянула на Руперта. Тот уже сидел на земле, пытаясь спихнуть с себя енота, с комфортом устроившегося у него на животе. Енот возмущенно ворчал на Руперта и цеплялся за его платье, словно дитя за передник любимой матери. Поразительно! Мы с Тори подкармливали эту тварь, вычесывали и даже строили ей убежище в глубине парка, а Руперт, в сущности, сделал для этого зверька не так уж много. И все-таки именно ему енот дарил свое расположение и одному лишь Руперту умел ухмыляться своей зубастой маленькой пастью.

Меня вообще изумляло, что животные, оказывается, умеют улыбаться. Енот, по крайней мере, точно умел: когда он радовался, уголки его рта загибались кверху, очень напоминая человеческую улыбку. Еще он мог потешно морщить свой черный носик и потирать друг об друга лапки в таких же черных перчатках, выглядя точь-в-точь как маленький гангстер. Енот-гангстер! Енот в законе! Черные лапки, не менее черная душа, к тому же пованивает. Гнусная тварь!

Руперт тем временем бесстрастно почесывал его за ушами, кажется вполне довольный его амбре. Енот удовлетворенно урчал в ответ.

– Этот зверек, похоже, и впрямь очень любит ваше высочество, – сказала я, наблюдая эту картину.

– Так он ведь мой, – убежденно сказал Руперт. Было очевидно, как сильно ему нравится, что енот ласков только с ним и ни с кем больше. Во всем огромном Красном дворце Руперт любил одну лишь Тори, а второе место в его сердце занял даже не человек, а пахучий лесной зверек.

«Интересно, – подумалось мне, – стану ли я ему милее, если начну вести себя как енот? Буду так же коварно потирать передние лапки... то есть руки... научусь радостно скалиться...»

Я встретилась с круглыми, будто обведенными черной полумаской глазами енота, всерьез раздумывая, не брать ли с него пример. «Как только тебе удалось, братец, стать любимцем этого капризного типа?» – мысленно обратилась я к нему, но енот ничего не ответил и лишь продолжал настороженно таращиться на меня своими смешными глазками.

– Кстати, – начал Руперт, – а где Тори?

– У нее прихватило живот, – ответила я.

Руперт, похоже, органически не выносил отсутствия Тори. Вот и сейчас, едва стоило ей уйти, как он уже заволновался, не находя ее на привычном месте. Мне стало не по себе. Вообще-то я была точно такой же его фрейлиной, как Тори, но меня он так глазами не искал! Это уже попахивало фаворитизмом.

– Ваше высочество, похоже, и впрямь очень любит Тори, – осторожно сказала я.

Руперт недоуменно поднял брови, а потом нахмурился.

– Не особо, – сухо сказал он.

Ну да, конечно! Зачем же тогда держать ее при себе круглыми сутками, если она ему не нравится?

А может, Руперт просто стеснялся своих чувств к Тори? Несмотря на то что последнее время он заметно вырос, внешне он все еще выглядел совсем юным. А ведь ему было почти четырнадцать! Луан, помнится, начал дурить как раз в этом возрасте.

Юность, тревожное и сладкое время! Подросток неожиданно для себя может влюбиться и в зрелую женщину, и в девочку младше на пару лет. И пусть я не видела между Тори и Рупертом любовной искры, все же между ними определенно что-то было. Тем более что я, будучи не слишком проницательна в любовных делах, могла попросту не заметить начала их романа. В конце концов, мне вообще трудно представить Руперта испытывающим какие бы то ни было человеческие чувства, тем более любовь.

Я с размаху села на траву рядом с Рупертом, гадая, ответит ли он мне сейчас честно, и упрямо повторила, искоса глядя на него:

– Но ведь она вам нравится.

Он тоже опустился на землю. Енот висел у него на плечах, будто горжетка. Прислонясь спиной к дереву, Руперт уселся, согнув колени и широко расставив ноги. Локоть одной руки он упер в колено, а подбородок положил на руку. В такой позе он повернулся ко мне и спросил:

– С чего ты взяла?

Он сидел сейчас совершенно по-мальчишечьи. Я закатила глаза:

– Ваше высочество, еще чуть-чуть, и я увижу, что там у вас под юбкой!

– Ну, хочешь – так посмотри, – осклабился он.

Гневно фыркнув, я яростно помотала головой. Вот еще! Да я бы никому не стала смотреть под юбку, даже если бы мне заплатили!

Однако поза, в которой сидел Руперт, и впрямь была неподобающей. Не знаю почему – может, то были уроки мадам Крисси? – она меня ужасно раздражала.

– Приличной девушке не следует так расставлять ноги, – сказала я. – Это против этикета.

– Сидеть на грязной земле тоже против этикета, – заметил Руперт.

Туше. Здесь мне крыть было нечем, и потому я вернулась к изначальной теме беседы.

– Ваше высочество так заботится о Тори, – заявила я.

Руперт фыркнул:

– Мало ли о чем я забочусь. Это еще не значит, что я это «что-то» люблю.

– А разве не наоборот? – возразила я. – Когда любишь что-то... или кого-то... то о нем хочется заботиться.

Руперт выдержал паузу, прежде чем ответить, и поджал губы, очевидно размышляя. Взгляд его посерьезнел. Проблема была лишь в том, что крайне трудно выглядеть серьезным, когда у тебя с плеч свисает енот.

– Не всегда мы заботимся о том, что любим, – наконец произнес он.

– Всегда, – возразила я. – Конечно же всегда!

Он цепко взглянул на меня:

– Ты, значит, такая? Только над тем и трясешься, что любишь?

– Да, – сказала я, не понимая вопроса. – Как и большинство людей.

Мне было неясно, к чему он клонит. Что сложного в стремлении заботиться о любимых? Если любишь – то заботишься, а если заботишься – так, небось, и любишь.

– Значит, я не такая, как большинство, – резко сказал он.

– Вы хотите сказать, что не заботитесь о том, что вам дорого? – удивилась я.

Я чувствовала, что мы говорим о чем-то важном, что поможет мне понять его, и напряглась в ожидании ответа.

Руперт разомкнул губы и медленно произнес:

– Я... забочусь только о том, что действительно мне принадлежит.

«Принадлежит»! Он уже не первый раз говорил нечто подобное. Руперт, похоже, делил все вещи мира на те, что ему принадлежали, и на те, что не принадлежали, будто это были непересекающиеся множества.

Он договорил:

– А если это уже мое, то нет разницы, люблю я это или нет.

Теперь я, кажется, поняла его. Нравится, не нравится – если это твое, ты за него в ответе, вот и все.

Отцепив от себя енота, Руперт посадил его на землю и поднялся, похоже, собираясь возвращаться во дворец. Я тоже встала с земли – и неожиданно для себя шагнула к нему ближе.

– А Тори – она вам принадлежит, да? – спросила я, уже зная ответ.

Конечно же, они оба ему принадлежали – и этот енот, и Тори. Поэтому он о них заботился. И все же, чем больше я задавала вопросов, тем сильнее меня сбивали с толку его ответы. Отношение Руперта к Тори и еноту не выглядело собственничеством. Казалось, он обладал ими не потому, что они ему нравились, а напротив, оба нравились ему как раз тем, что ему повезло ими обладать.

– Мм, – неопределенно ответил он.

Я тяжело сглотнула и задала вопрос, на который уже однажды получила от него ответ:

– А я?

Время бежало быстро. В наши края уже пришла весна – но даже ее теплые ветра, похоже, неспособны были растопить лед в этом сердце. И все же я ждала ответа Руперта с напряжением, которое удивляло меня саму. Я подавила нервный смешок. Какая ирония! На всем свете не было человека, которого я ненавидела бы больше, чем Руперта, – но его закрытость, упорный отказ подпускать ближе сводили с ума.

– Ты? – медленно сказал Руперт, глядя на меня в упор.

Его маленький рот изогнулся в насмешливой улыбке. Принцу явно нравилось, как нетерпеливо я ждала ответа.

– Ты мне не принадлежишь, – наконец сказал он. Его глаза блестели.

– Но я ваша фрейлина, – тихо сказала я.

– Ты фрейлина Красного дворца, – жестко осадил он, – приставленная ко мне на время.

– А если я скажу, что не хочу вас покидать? – хрипло спросила я. – Никогда?

Он поднял брови и холодно ответил:

– Я тебе не поверю.

Я ждала этих слов, и все же они неожиданно сильно меня задели.

Едва взглянув в мое застывшее лицо, Руперт молча повернулся ко мне спиной и пошел прочь. Я смотрела, как он удаляется, и мне казалось – он уже далеко-далеко, за тысячи миль от меня, не догонишь, как ни беги.

И все же я побежала за ним следом. Я бежала и бежала, а расстояние между нами все не сокращалось. Но все-таки я продолжала бежать. Я знала: мне нужно добежать до него, даже если для этого придется стереть ноги в кровь, а затем униженно ползти к нему на брюхе, словно собаке.

* * *

– ...Ларриет! Да Ларриет же!

– Мм, – пробормотала я, не просыпаясь.

Будучи довольно тревожным человеком, спала я обычно чутко и неглубоко. Тем не менее, две ночи кряду не сумев толком сомкнуть глаз из-за бесконечных мыслей, на третью я все-таки забылась сном – и он оказался таким глубоким, таким сладким и уютным, что теперь я ни за что на свете не желала просыпаться. Успешно пытаясь игнорировать голос, который, кажется, куда-то меня звал, я начала опять соскальзывать в забытье...

Мне вновь было восемнадцать, а Руперт Расперих Первый был императором, вот только в моем сне он больше не ненавидел де Белуа. Мне снился совсем обыкновенный день; снилось, как я иду куда глаза глядят по родным местам в нашем графстве и держу за руку кого-то, чьего лица не вижу. Во сне я чувствовала себя до невыносимости счастливой. Я пыталась понять, почему именно я так счастлива, что такого особенного в этом вроде бы совершенно обыкновенном дне, – и не могла, только в горле отчего-то стоял ком, до того мне было хорошо.

Но погодите-ка. Похоже, меня и впрямь кто-то держал за руку, и уже не во сне, а наяву!

Я медленно просыпалась, осознавая горькую реальность: мне никогда не случалось гулять вот так безмятежно, не говоря уже о том, чтобы гулять с любимым человеком. Тем временем кто-то изо всех сил дергал меня за руку, и в конце концов я разлепила веки, все еще находясь на зыбкой границе яви и сна. Одновременно с этим меня охватило раздражение: да что ж такое, я ведь только-только сумела уснуть!

– Ларриет! Ларриет! – отчаянно звали из темноты.

Я всмотрелась во мрак, давя свой гнев. У самой моей кровати стояла Тори. Она втиснулась в узкую щель между оливково-зеленой стеной и кроватью, где я не ожидала ее увидеть, и потому на мгновение показалось, что у моей постели появился призрак – меня пробрала дрожь, но уже в следующую секунду я ее узнала. Тори была напряжена как струна. Сжав губы в тонкую нитку, она глядела на меня из темноты расширившимися от ужаса глазами.

– Тори? – сонно сказала я. – В чем дело?

Лунный свет, падавший из окна, путался, мерцая, в ее бледно-соломенных волосах, выхватывал белыми мазками бледное личико и веснушки – яркое свидетельство того, как часто она бывала на солнце^[7]. По ее щеке ползла каплей серебра единственная слеза. Все вместе это выглядело настолько потусторонне, что на одну долгую секунду я застыла, не в силах шевельнуться или хотя бы вырвать у Тори свою ладонь.

– Ла... Ларриет, – пробормотала Тори, давясь слезами. – Ы-ы-ы...

– Подожди, успокойся, – сказал я, пытаясь как-то вывести ее из этого состояния. Но Тори лишь тряслась как умалишенная и все тянула меня за руку, поэтому мне пришлось-таки выбраться из постели и встать.

– Ее вы-высочество, – прорыдала наконец Тори. – С ней что-то... ей б-будто кошмар снится, то-только... только она н-не... не дышит!

– Тори, – взмолилась я, – успокойся!

Дышал там Руперт или нет, Тори, похоже, тоже собиралась помереть – теперь она и вовсе задыхалась от слез, словно это не Руперту, а ей самой до сих пор снился какой-то бесконечный кошмар. Я похлопала ее по плечу, пытаясь привести в чувство, и нахмурилась. Мне уже случалось слышать, как она жаловалась на проблемы Руперта со сном, но я считала, что дело в обыкновенной бессоннице. А у него, оказывается, кошмары!

– Ты вызвала придворного лекаря? – спросила я.

– Н-не смогла, – прорыдала она. – Я не могу ее ра-разбудить, но во-вообще она ве-велела н-не звать к себе ле-лекарей! А сейчас у н-нее уже жар!..

– Так, – сказала я. – Жаропонижающее и снотворное у меня точно есть...

Обойдя рыдающую Тори, я бросилась к комоду, чтобы достать свою аптечку. В детстве я довольно часто болела, и после моего возвращения в прошлое ничего не поменялось, так что я на всякий случай набрала с собой в столицу побольше лекарств.

Когда я уже бежала вслед за Тори по коридору – она летела так, что полы ее ночной сорочки хлопали, словно парус, – в голову пришла горькая мысль: мне сейчас придется тратить на этого мерзавца свои драгоценные снадобья! Доктор Эйли выписывал лекарства исключительно от столичных провизоров, и каждое из них стоило весьма недешево, поэтому сама я пользовалась ими только в крайнем случае и понемногу. Нет, конечно, доброе слово, как говорится, и кошке приятно – вот только на ненавистного Руперта не хотелось тратить ни добрых слов, ни в особенности дорогих лекарств!

«Ладно, – решила я на бегу. – Потом выставлю подлецу счет!»

Мы вбежали в спальню принцессы. Отстранив насмерть испуганную и, конечно же, понятия не имевшую о моих меркантильных мыслях Тори, я склонилась над кроватью Руперта:

– Ваше высочество?

И без того всегда очень бледный, Руперт был практически белым. На лбу у него блестел пот, а руки и ноги слабо подергивались. Тем не менее казалось, будто он оцепенел. Дыхание его было неглубоким и прерывистым, он дышал с усилием, как человек, которому снится тяжелый кошмар.

Я смотрела на него – и... не могла заставить себя пожалеть его. Казалось бы, как можно не сочувствовать юному красавцу, мучимому лихорадкой? Но я ощущала лишь облегчение – и оно было таким сильным, что хотелось рассмеяться, хотя делать этого я, разумеется, не собиралась. Все-таки мне претило выглядеть настолько бессердечным человеком, который получает удовольствие от чужих страданий.

Но таким человеком меня сделал этот мальчик, лежавший сейчас на кровати. Я ненавидела Руперта, но вперед ненависти в моем сердце поселился страх перед ним. Я боялась монстра, который в нем рос, боялась той жестокой и чудовищной сущности, что до поры скрывалась в этом стройном, изящном теле. Я отдавала себе отчет, что пока еще он не причинил никакого вреда де Белуа. И потому не было ничего естественнее для меня, чем пока находиться с ним рядом, чтобы предотвратить тот вред, который он постарается причинить нам.

У меня не было ни сил, ни умений, чтобы попытаться изменить натуру Руперта. Все, что я могла, – это лишь трусливо надеяться, что в будущем все как-нибудь образуется и он даже не вспомнит о де Белуа, когда настанет время казней.

Сейчас Руперт был еще юн и слаб, но это не трогало моего ожесточенного страхом и ненавистью сердца. Руперт причинил мне невероятное зло, и с этим уже ничего не поделать. Там, в будущем, он не слушал моих жалоб, убивая мою семью, поэтому теперь я собиралась оставаться глухой к его страданиям.

Впрочем, он моей ненависти не замечал.

Руперт был чудовищем – и вместе с тем единственным, кто мог бы остановить гибель де Белуа в будущем. Глядя на тоненького, бледного, едва дышавшего подростка, вытянувшегося под одеялом в забытьи, я мрачно думала: насколько мне стало бы легче, умри он сейчас от этого кошмара или чем там был его недуг! Однако я знала – Руперт выживет, даже если сейчас я не стану помогать ему. На мгновение я ощутила сухую досаду: какой же он все-таки живучий! А ведь как славно получилось бы, умри он сам от чего-нибудь, чтобы моя семья могла жить в покое!

Тори заглянула в мое окаменевшее лицо и жалобно позвала:

– Ла... Ларриет! – Она стиснула мою ладонь.

– Прости, – очнулась я. – Просто... испугалась. Как долго она так мучится?

– Кошмары ей уже давно снятся, – отозвалась Тори. – А вот жар и удушье... такое впервые.

Слушая ее, я дотронулась до лба Руперта. Он был мокрым и очень горячим. Растерев между ладоней принесенную траву, я наклонилась и прижала руку с лекарством к его лбу. Через пару мгновений ресницы Руперта задрожали – он приоткрыл глаза и сфокусировал на мне плывущий взгляд. В следующее мгновение его глаза расширились: он осознал, что над ним склонилась я, а не Тори.

Похоже, Руперту было не по себе от того, что моя ладонь все еще лежала у него на лбу. Тем не менее вместо возражений он лишь крепче сжал губы, видимо, не желая показывать свою слабость. Что ж, значит, необходимо подыграть ему, делая вид, что я ничего не замечаю.

– Ваше высочество, – испуганным голосом позвала я, глядя на Руперта сверху вниз полными тревоги глазами. – Как вы? Позвать лекаря?

– Пш-шла п-прочь, – едва слышно прошелестел он.

Я не была уверена, предназначались эти слова мне или это был его болезненный бред. Глаза Руперта смотрели на меня – но кого он видел? Впрочем, это меня не касалось. Все, что требовалось сейчас, – продолжать играть юную фрейлину принцессы, страшно напуганную внезапным недугом ее высочества.

Жар у Руперта был большой, но все-таки не смертельный, да и, в конце концов, сейчас он еще не был тем чудовищем, которым станет. Поэтому я делала вид, что не слышу его шепота, и просто не отнимала ладонь с травами от его лба.

Правда, травы эти следовало принимать внутрь, а не прикладывать к коже.

– Это жаропонижающие растения, ваше высочество, – поделилась я с Рупертом. – Мне их мама дала. Только прошу прощения – я не знаю, верно ли их применяю...

Я сделала горестное лицо, пользуясь тем, что мой пациент был не в силах высказать все, что думает о моих методах лечения. Руперт с усилием мотнул головой, стремясь выбраться из-под моей ладони, и только после этого я наконец потянулась к своему мешочку для лекарств и добралась до инструкции. Я медленно вчиталась в текст, шевеля губами и хмурясь, – а потом с размаху хлопнула себя по лбу, будто только что осознала:

– Ваше высочество! Простите! Я все делала неправильно!

Прежде чем Руперт успел возразить, я быстро затолкала ему в рот те самые травы, которые только что держала у него на лбу.

– Оказывается, это надо есть! – с торжеством идиотки объявила я. – Прожуйте и проглотите!

Едва дослушав, Руперт с яростью выплюнул лекарство. Мерзавец! Да он хоть знает, сколько эти травы стоят?! Но вместо того чтобы возмущаться, я подхватила выплюнутый Рупертом на подушку комок и сунула ему обратно в рот.

Лицо Руперта исказила гримаса, причем явно не боли, а ярости. Но что поделаешь, экономия есть экономия!

– Ты, – прохрипел он с набитым ртом. – Дрянь...

– Вы так вспотели, ваше высочество! – с ужасом в голосе воскликнула я, игнорируя его хрип. – И этот жар... Ох, да что только за ужасный кошмар вам приснился!

– Да п... пош-шла ты, – сипло каркнул Руперт, давясь. – Не слыш-ш... шишь? В-вон! Т... Тори! Ко мне!

Его голос поднялся до фальцета в этом призыве. Тори рванула было к Руперту, но я заслонила от нее принца, приказав:

– Принеси воды! Ее высочеству трудно жевать!

Тори замерла на мгновение, словно не зная, кого из нас двоих слушаться, но в конце концов все же выбежала из комнаты за водой.

Я склонилась к Руперту ниже, шепча:

– Вы что же, думаете, я хочу вас отравить?

Руперт по-прежнему давился травами, не выплевывая их, но и не глотая. Я демонстративно положила оставшуюся у меня в ладони траву себе в рот, чтобы он видел:

– Смотрите, ваше высочество! Я тоже их съем!

Руперт следил не отрываясь, как я жевала травы, – и когда я всё проглотила, сам начал медленно жевать. Вот же подозрительный подлец! Он явно не доверял мне ни на грош.

Я вновь приложила ладонь к его лбу, и на сей раз он был слишком слаб, чтобы стряхнуть ее. Я тепло улыбнулась:

– Не бойтесь показаться слабой, ваше высочество. Со мной можно!

Руперт промолчал, но его молчание было красноречивее слов.

– Ваша слабость не делает вас жалкой, ваше высочество, – поделилась я. – Мне и самой бывает страшно от кошмаров.

Я и впрямь боялась того, что мне снится. В кошмарах у меня отнимали отца и Луана, вот почему они были такие тошнотворные, реалистичные до жути. Мне хотелось, чтобы Руперт запомнил меня человеком, который помог ему, когда он мучился подобными видениями. Для меня это был единственный способ освободиться от причины собственных страшных снов.

Действенность моего лекарства соответствовала его высокой цене, поэтому Руперту легчало буквально на глазах. Тори принесла воды, и я дала ему запить одну из своих сонных пилюль. Руперт покорно проглотил ее и устало опустился на подушку. Пока я обтирала влажным полотенцем его лицо, он лежал не шевелясь – только его густые и длинные ресницы слегка подрагивали, бросая тень на нежные щеки. Пожалуй, сейчас его и впрямь можно было перепутать с девушкой. Я начинала понимать, как ему удавалось скрывать свой пол до пятнадцати лет.

– Вам лучше, ваше высочество? – ласково спросила я.

Руперт промолчал, не открывая глаз.

– Это все очень дорогие лекарства, – уверила я его, не дождавшись ответа. – От столичных фармацевтов, самые лучшие!

Руперт поморщился и приоткрыл один глаз, с отвращением уставившись на меня.

– Нет, – хрипло сказал он. – Они просто дорогие.

Черты лица принца напоминали невероятного изящества скульптуру, высеченную резцом искуснейшего мастера. Зато взгляд, которым он сверлил меня из-под ресниц, сделал бы честь бандиту из подворотни. Я опустила глаза, не выдержав его напора, и почти беззвучно пробубнила что-то, что должно было сойти за огорчение недоверием ее высочества.

Вскоре он уже крепко спал, дыша во сне ровно и глубоко. Ну наконец-то!

– Тори, – тихо сказала я, не отрывая глаз от лица спящего и не торопясь вставать со своего стула в изголовье кровати. – Иди поспи. Я подежурю у ее высочества этой ночью.

– Ой, нетушки, – шепотом ужаснулась Тори. – Этого никак не можно – чтобы вам, да поручить такое!

– Ничего особенного, – возразила я. – Какое «такое»? Я просто присмотрю за ее высочеством, пока она спит. В конце концов, я же ее фрейлина.

– Да ведь ее высочество обычно не велит у ней сидеть по ночам, – засомневалась Тори.

– Но сегодня-то надо посидеть, а? – шепотом возразила я.

Мой голос был мягким, но настойчивым, и Тори в конце концов сдалась. Тем более что она в самом деле выглядела невероятно усталой, как ни пыталась это скрыть. Тепло усмехнувшись, я взяла ее за руку:

– Да ты же засыпаешь на ходу. Иди-ка приляг. Я побуду здесь.

– Хорошо, – шепнула она, медленно поднимаясь, и, не удержавшись, зевнула во весь рот. – Но уж я приду сменить вашу милость на рассвете.

Она присела перед крепко спавшим Рупертом в почтительном реверансе, словно он мог ее видеть, и тихонько вышла. Нельзя было сказать, что Тори тщательно соблюдала дворцовый этикет, но делать реверансы она научилась превосходно – и никогда о них не забывала.

Когда Тори ушла, в комнате сразу стало тихо и пусто. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было едва слышное дыхание спящего Руперта. Казалось, оно наполняло собой всю комнату.

Я всмотрелась в застывшее лицо принца. Его глаза были закрыты, но я знала, что они даже во сне были холодными и презрительными, совсем не подходящими для такого юного существа. Впрочем, меня не тянуло что-нибудь с этим сделать, вовсе нет. Хотя бы потому, что сейчас я этого выражения глаз не видела.

Итак, он не доверял мне. Будь мы с Рупертом в одной весовой категории, он был бы куда опаснее, чем я, и все-таки именно он отчаянно меня опасался. Сегодня он едва не умер – и все равно не захотел брать лекарство из моих рук! Ладно, пусть он не считал меня своим человеком – с этим еще можно смириться. Но тотальное недоверие с его стороны выводило меня из себя. Ну почему?!

Ответ на этот вопрос, впрочем, лежал на поверхности. Руперт не доверял мне, потому что за мной стояли род де Белуа и мой отец. В шатком положении, в котором находился принц, отец представлял для него нешуточную угрозу, ведь ему была известна его, Руперта, тайна – и она могла все разрушить.

Однако чего я до сих пор не понимала, так это каким образом мой отец-домосед, крайне редко выбиравшийся в столицу из нашего медвежьего угла, вообще мог узнать настолько позорный, а значит, и сокровенный секрет правящей фамилии. Да и зачем он ему? Отец не был таким уж искусным интриганом, и эта мрачная тайна наверняка тяготила его. В конце концов, если бы из этого факта можно было извлечь хоть какую-то пользу, Арнульф давно бы это сделал!

Интересно, знала ли об этой тайне тетя Амелия? Если да, то, возможно, как раз поэтому она и надеялась, что эрцгерцог Вентибальд однажды станет императором.

Я помотала своей отяжелевшей от мыслей головой и устало уткнулась в одеяло на кровати Руперта. Надо повидаться с отцом! Хотя нет – даже если он знает что-то, все равно ничего не скажет. Лучше уж начать с тети.

Все это казалось слишком сложным для вспыльчивой восемнадцатилетней провинциалки. Мне не только не доводилось раньше участвовать в политических интригах – даже собственным поместьем я еще не управляла!

Сколько я ни раздумывала, мои мысли все равно возвращались к Руперту. Он не верил мне, и это сводило с ума. Времени у нас было в обрез, а он меня подозревал! «Доверяй мне, – мысленно взмолилась я, смотря на спящего принца. – Ну пожалуйста!»

Я понимала, что, торопясь завоевать доверие, рисковала еще больше его насторожить, но часы уже тикали так громко, что невозможно было ждать дольше. Руперт мог не верить мне, зато я верила в него безоглядно. И ни секунды не сомневалась, что если между нами ничего не изменится, то через пять с лишним лет он уничтожит и весь род де Белуа, и меня.

– О, доверьтесь мне, ваше высочество, – прошептала я в пустоту.

Пустота молчала. Разумеется, он ничего не ответил, поскольку крепко спал.

– Я никогда не предам вас, – шепнула я еще тише, хотя Руперт все равно не мог меня услышать.

И подумала: «По крайней мере, пока вы будете у власти».

Была ли тому виной бессонная ночь или сказалась недавняя нервотрепка, но в какой-то момент глаза у меня начали слипаться, а веки отяжелели. Из окна, которое я открыла, чтобы Руперту было легче дышать, потянуло ночной прохладой. Раздумывая, стоит ли его закрыть, я незаметно для себя уснула.

Мне снилось продолжение того сна, который прервался с появлением Тори. Мой спутник был на голову выше меня. Я все еще не видела его лица, но знала: он очень сильно мне нравился. В реальности мне не случалось гулять по родным полям с мужчиной, но я часто бродила так в одиночестве.

Тот, кто хоть раз поднимался на холм, чтобы увидеть наше поместье в лучах закатного солнца, не мог не влюбиться в эти места. Мы с моим спутником рука об руку шли по весенним полям Белуа, и в воздухе плыл тонкий аромат фиалок^[8], волшебно смешиваясь с запахом свежеиспеченного хлеба. Я зажмурилась и услышала звонкие голоса детей, игравших где-то в отдалении. О, как же сильно я любила этот край!

– Я так люблю мое Белуа, – шепнула я.

Мой спутник с улыбкой посмотрел на меня, и я в ответ нежно сжала его ладонь. Но что это? Она была поразительно маленькой, эта ладошка, – просто крошечной для взрослого мужчины. В изумлении я сжала ее сильнее – и ощутила, какая она гладкая и нежная. Такая приятная на ощупь. Я снова и снова сжимала ее, пытаясь понять, что не так. Если мне снился сон, то почему мои ощущения были такими... реальными?

– Эй, – хрипло сказал чей-то голос.

Я нахмурилась, не открывая глаз и не разжимая руки. Тело моего спутника было, судя по всему, вполне взрослым, только голос оставался совсем мальчишеским. Стоп... что?!

Я распахнула веки – и утреннее солнце ударило мне в глаза, ослепляя и заставляя проморгаться. Сознание медленно возвращалось. Я лежала в спальне Руперта. Как же это?.. Я вроде бы только задремала, а уже наступило утро?.. Я медленно обводила взглядом спальню. Стены, обитые алым шелком, аккуратно развешенное оружие... Мой взгляд скользил по окружающей обстановке, пока я наконец не обернулась к тому, кто все это время был рядом.

Нежные завитки золотых волос, обрамляющие чистый высокий лоб. Да это же...

– Сгинь отсюда, – придушенно сказал Руперт.

– Что? – машинально переспросила я, с ужасом осознавая происходящее.

– Я сказал, сгинь! – рявкнул он.

Опустив взгляд, я поняла, что все это время сжимала в своей ладони руку Руперта – тонкую, нежную, с выступающими костяшками. Задохнувшись от ужаса, я шарахнулась в сторону – и с грохотом рухнула с кровати. Но боли от падения не почувствовала, настолько был велик мой страх. Мне конец! Ну вот теперь-то мне точно конец!

– П-простите, ва-ваше высочество, – пролепетала я, отползая от кровати и глядя на Руперта расширившимися глазами. Так, значит, ночью я замерзла от открытого окна – и не нашла ничего лучше, чем забраться в постель принца! Проклятый лунатизм!

Руперт смотрел на меня, сидящую на ковре, с насмешливой жалостью. К счастью, кажется, он не очень разозлился на эту дерзость: пробраться ночью в его кровать, сжимать его руку во сне!

– Идиотка, – наконец сухо, как всегда, проговорил он.

Ох, кажется, пронесло! Поняв, что он не слишком зол, я покаянно склонила голову:

– Простите меня, ваше высочество! Не понимаю, как это получилось. Я просто задремала и...

– Достаточно, – прервал меня Руперт. – Иди и позови сюда Тори.

Он был на удивление мирно настроен – может, еще не кончилось действие моих трав? Я-то думала, что он схватит со стены ружье и пристрелит меня на месте.

– Слушаюсь, ваше высочество!

Я вскочила с пола, игнорируя боль в копчике от недавнего падения. Мне так повезло, что Руперта пока еще считали девушкой. Проведи я ночь в постели принца, я бы легко не отделалась: Руперту пришлось бы на мне жениться. Вот тебе и «не найду жениха»! Мне оставалось лишь возблагодарить небеса за его вынужденный маскарад.

Я позвала Тори и вернулась следом за ней в спальню. Руперт, все еще сидя в кровати, уставился на меня с холодным недоумением, как бы вопрошая, что я здесь забыла. Вот ведь неблагодарный поросенок! Да без меня – а если быть точной, без моих лекарств – проснулся бы он этим утром настолько здоровым? Меня в очередной раз возмутило, что он не помнит добра, но на деле я лишь ласково улыбнулась:

– Ваше высочество, вам уже лучше?

– Впредь не смей заходить в мою комнату ночью! – отчеканил Руперт, будто не слыша моего вопроса. – Что бы ни произошло. Поняла?

Его ладонь покоилась на макушке Тори, уже сидевшей возле кровати, и он рассеянно поглаживал ее по голове, будто кошку. Больной человек! Я склонилась, изображая покорность, а на самом деле скрывая гримасу отвращения.

Тори, которая выглядела вполне довольной своим положением, вдруг испустила тихий вздох.

– Ваше высочество, – укоризненно сказала она, – а вам бы надо сказать спасибо.

– За что? – изумился Руперт, заламывая бровь.

Вот ведь гнус! Нет, ну это же надо быть таким мелким поганцем! Я крепко сжала челюсти, проглатывая все, что могла и не могла бы ему сейчас сказать. Мне было тошно и обидно. Лучше бы я оставила его валяться в бреду, пускай бы помучился!

– Вы же выздоровели из-за трав Ларриет, – тихо и упрямо сказала Тори.

– Да ну? – с удивлением буркнул Руперт. Судя по его тону, он в самом деле не помнил, как я прошлой ночью заталкивала ему в рот лекарственные травы.

Это был мой шанс.

– У меня самой слабое здоровье, ваше высочество, – скромно сообщила я. – Так что моя аптечка к вашим услугам. На будущее, если опять занеможете и не захотите звать лекаря, пошлите за мной. Я буду счастлива вам услужить.

– С какой стати я должна доверять этим твоим лекарствам? – надменно спросил Руперт.

– Так ведь вчера-то вам полегчало, – заметила я. – После «этих моих лекарств».

Руперт взглянул на меня в замешательстве, и я чуть усмехнулась. Вот уж и впрямь ни одно доброе дело не остается безнаказанным! Похоже, моя забота о нем немного выбила Руперта из колеи.

Нежно улыбнувшись, я, как и Тори, устроилась возле его постели.

– Ваше высочество! – промурлыкала я.

– Что еще? – мрачно спросил он, глядя на меня сверху вниз, и тут же добавил: – Чему ты вообще улыбаешься – здесь есть что-то смешное?

Я отрицательно покачала головой:

– Ничего! Просто радуюсь, что ваше высочество живы и здоровы, вот и все!

– Я возмещу тебе полную стоимость этих снадобий, – заявил он. – Так что не задавайся.

– А можно вы мне ее возместите, а потом я все-таки немножко позадаюсь? – поинтересовалась я, надувая губы.

– Ах ты! – разъярился Руперт.

Кажется, я перегнула палку в своем кокетстве! С лицом, искаженным от гнева, он дернулся, словно хотел схватить со стены ближайшее ружье. Я вздрогнула: одно из них и впрямь висело недалеко от кровати – мог и пальнуть.

Тем не менее вслух я сказала:

– Шучу, ваше высочество. Разве я могу ожидать от вас чего-нибудь взамен? Я же ваша фрейлина.

– Не говори ерунды, – отрезал Руперт. – Чего ты хочешь?

– Вы недовольны? – огорчилась я. – Но ведь я в самом деле ваша ф...

– О, прекрати! – разозлился Руперт. – Ты что, думаешь, я не знаю своих фрейлин? Говори, чего надо!

Я поперхнулась. «Своих фрейлин»! Он что же, назвал меня своей?!

Внутри вспыхнуло странное торжество. Он все-таки признал это! Сквозь зубы и в сердцах, но впервые сказал обо мне, что я – его! Я уже несколько месяцев была фрейлиной Руперта, но услышать признание из его уст вдруг оказалось до мурашек приятно.

Похоже, игра стоила свеч. Внимательно наблюдая за его реакцией, я ответила:

– Ну, раз уж ваше высочество спросили... Не разрешите ли вы ненадолго покинуть дворец пятнадцатого числа?

– Зачем? – недовольно спросил он.

– Лекарства, которые я вам вчера скормила, были весьма дорогими, – напомнила я.

Руперт с силой ударил кулаком по подушке:

– Я разве спрашивала об их стоимости?

Ну и характер!

– Мой младший брат поступает в военную академию, – был мой ответ. – И раз уж я в Шампани, то хотела бы прийти на церемонию его посвящения в курсанты.

– Смотрю, ты очень печешься о своем брате, – ядовито заметил он.

Я промолчала, боясь навлечь на себя его подозрения в чем бы то ни было. Скажи Руперт сейчас «нет» – и мне не выйти из дворца! А я ужасно хотела попасть на церемонию посвящения Луана. Не прошло и полугода с тех пор, как я покинула Белуа, но я безмерно тосковала по родным.

– Делай что хочешь, – наконец равнодушно сказал он.

Едва услыхав его ответ, я тут же вскочила и присела в почтительном реверансе, пытаясь не улыбаться до ушей от счастья. Руперт сощурился:

– Только постарайся не воровать пирожки.

Кто старое помянет, тому глаз вон, разве нет?! Я мрачно задумалась, следует ли лишать глаза того, кто помянет пирожок, но не пришла ни к какому выводу. Так или иначе, я все равно была слишком счастлива, чтобы всерьез обидеться. Я наконец-то увижу Луана!

* * *

Дворцовые слуги и фрейлины, приближенные к правящей семье, имели право покидать дворец и возвращаться, не предъявляя специального разрешения на входе. Я еще ни разу не выходила в город с тех пор, как поступила на службу, и, стало быть, не тратила свое жалованье. Именно поэтому когда я заглянула в казначейство за всем, что мне причиталось, то оказалась приятно удивлена суммой, которая значилась у меня на счету. То были первые деньги, которые я заработала сама, и я впервые ощутила материальное удовлетворение. Да что там, я была на седьмом небе от счастья! Я умница! Даже отец, пожалуй, остался бы доволен, узнай, сколько я получаю во дворце. Конечно, пока этих денег не хватило бы на хозяйство в Белуа, но как знать? Может статься, в будущем я даже смогу вкладываться в бюджет родного поместья. Лелея свои дерзкие планы, я почти что пританцовывала на ходу.

Хоть академия и была в столице, она находилась довольно далеко от дворца, поэтому единственным способом добраться туда оставалась карета. Пока я выбирала среди них ту, что обойдется мне дешевле, в поле зрения попала вывеска цветочной лавки, и я призадумалась. Я точно знала, что всем дарят цветы на выпускной, но уместны ли они на церемонии посвящения? В конце концов, я решила, что лучше буду стесняться того, что цветы есть, чем краснеть за их отсутствие. Как обидно было бы Луану остаться с пустыми руками, если всем остальным курсантам преподнесут по букету!

Я вошла в цветочную лавку. Отделанная желтым кирпичом, она выглядела поистине роскошно – как и положено столичному магазину. Стоило мне войти, как меня немедленно окутал сладкий и свежий аромат цветов, и я начала мурлыкать под нос какую-то мелодию, присматриваясь к ассортименту. Я искала нарциссы, любимые цветы Луана.

– Госпожа, наверное, едет на праздник? – улыбаясь, спросила меня пожилая цветочница.

– О да! – отозвалась я. – На церемонию посвящения. Мой младший брат поступил в военную академию!

– Ох, какой же ваш брат молодец! – восхитилась она. – Я слышала, туда не так-то просто попасть.

– Да, – торжествующе согласилась я. – У нас дома он лучше всех фехтует на мечах! А голова у него знаете какая светлая!

Я готова была бесконечно хвастать успехами Луана, будто молодая мать достижениями своего первенца. В отличие от меня, которая не могла бы похвалиться ничем, кроме взрывного нрава, Луан всегда был настоящим умницей. Я знала, что вскоре он станет подростком и слегка слетит с катушек, но это все равно не отменяло того факта, что он был большой молодец.

Дружелюбие цветочницы придало мне смелости, и я купила не только нарциссы, но и маленький горшочек с цветком, который Луан мог бы растить в своей комнате в казарме. Это была первая спонтанная покупка в моей жизни, но, в конце концов, я же решила жить в столице на широкую ногу, не так ли?! Роскошная Ларриет! Транжира Ларриет! Не правда ли, звучит аристократично?

– Ну и ну, – восхищалась тем временем цветочница, упаковывая мои приобретения. – И красавчик-то у вас брат, и мечом владеет, да и умник к тому же! Вот это да!

– А откуда вы знаете, что Луан красавчик? Я ведь не говорила об этом, – засмеялась я. – Но он действительно очень симпатичный парень. У нас в округе все так считают!

По правде говоря, Луан был еще маловат для того, чтобы называться красавчиком. С другой стороны, когда он вырастет, то уж точно станет самым красивым мужчиной в Белуа. Да что там – даже в столице!

Перед моими глазами вдруг как живой возник Руперт с его магнетической красотой. Заставив себя отогнать видение, я радостно улыбнулась цветочнице, энергично кивая в ответ на ее дифирамбы в адрес Луана.

– Так ведь вы, госпожа, и сама уж такая ладная красавица! – заметила она. – Вот мне и ясно стало, глядючи на вас, что и брат такой же.

Я даже покраснела от этого неожиданного комплимента. Цветочница явно была профессионалом своего дела! Никто никогда не хвалил меня так, разве что члены семьи да слуги. А тут меня назвали красивой, и я словно вознеслась на вершину блаженства. Руперт-то считает, что я похожа на пельмень из-за моих пухлых щек!

– Спасибо вам большое! – поблагодарила я добрую женщину.

– Уж такая вы милая, что я вам еще три цветочка просто так добавлю, – засмеялась она в ответ. – Какого цвета ленточкой перевяжем?

Она вытянула из-под прилавка ящичек с разноцветными лентами и поставила передо мной. Я выбрала темно-коричневую. Коричневый цвет – цвет де Белуа! Он очень подойдет Луану.

– Уверены, госпожа? – с сомнением спросила цветочница. – Это ведь церемония посвящения. Не надо ль чего поярче?

– Это под цвет волос и глаз брата, – пояснила я.

Цветочница с уважением покрутила головой:

– Какая же вы заботливая сестрица, таких поискать!

Улыбнувшись, она перевязала букет лентой по моему выбору.

Одной рукой я уже прижимала к себе горшочек с растением для Луана. Теперь к нему добавился букет во второй руке, и передвигаться стало нелегко. Я спросила цветочницу, не знает ли она, где можно взять карету подешевле. Многие цветочные лавки занимались доставкой цветов – может, и в этой найдется что-то подобное?

Ответ последовал незамедлительно:

– Недорогая карета? – переспросила цветочница. – Так вам будет лучше всего, госпожа, взять магирету с лягушками-прао! Сами ею и будете управлять.

– С магиретами разве любой управится? – засомневалась я.

– А вы на них раньше не ездили?

– Ездить-то ездила, да управлять не доводилось, – созналась я.

– Я вам так скажу, госпожа, – заявила цветочница. – Ездить, положим, и я не ездила! Но мой сынок на такой катается и говорит, что оно не сложнее велосипеда.

Я кивнула, благодаря добрую женщину за совет, и вышла из магазина. Сразу вспомнилось, как Беатрис управляла магиретой. Что ж, если судить по тому, что я видела, то дело это и впрямь нетрудное. Размышляя об этом, я подняла глаза и увидела стоянку магирет прямо напротив цветочной лавки. Решив, что это знак свыше, я без колебаний направилась к ближайшей магирете.

– Я возьму эту, – заявила я хозяину стоянки.

– Всего тридцать серебряков, госпожа, – обрадовался он.

– Сколько?! – возмутилась я. – Вы, верно, хотели сказать – тридцать медяков?

У меня не было подходящей одежды для выхода в город, поэтому я попросила Трисс прислать мне чепчик и летнее платье с желтыми кружевами. Судя по моему виду, каретчик, вероятно, решил, что я не знающая жизни аристократка, и без зазрения совести заломил цену. Тем не менее пусть я и в самом деле была аристократкой и никогда прежде не ездила на магиретах, но уж о стоимости цветочницу расспросила! Я была дворянкой, но отнюдь не дурой. И аристократка я или нет, но лишних денег никогда не тратила – и теперь не собиралась.

Я мрачно уставилась на каретчика, и его улыбка стала слегка натянутой.

– Ох, сударыня, – взмолился он, – магиреты-то нынче нарасхват, потому и цена такая!

– Магиреты – это те, что ездят на магии и лягушках? – надменно спросила я. – Даже без нормальных лошадей?

– Да-да-да, – закивал он. – И все нарасхват, все забронированы!

– Хм, – сказала я. – Ну, на нет и суда нет. Пойду пешком.

Я подобрала отложенный было в сторонку букет и решительно двинулась прочь. Увидев это, хозяин стоянки поменялся в лице и кинулся за мной.

– Сорок медяков! – Он буквально всунул мне в ладонь ключ от магиреты, когда догнал. – И ни монетой меньше! Себе в ущерб отдаю!

Я прикинула, не поторговаться ли еще, но решила, что цена приемлемая, и отсчитала ему нужное количество монет.

– Сдачи не нужно, – надменно сообщила я. О, мне давно уже мечталось это сказать кому-нибудь!

Не слушая дальнейшей воркотни хозяина, я решительно вставила ключ в отверстие на стене кареты, вокруг которого была выгравирована лягушка-прао. Стоило ключу попасть в широко разинутую пасть лягушки, как магирета тихонько затарахтела и начала медленно катиться вперед сама по себе.

– Справа – ускорение, слева – тормоз, верно? – уточнила я, забираясь в нее на ходу.

– Вы что ж, никогда раньше на такой не ездили? – ужаснулся каретчик, семеня следом.

– Не ездила, – подтвердила я уже изнутри.

– Так ведь, небось, не справитесь, госпожа! – охнул он. – И потом, это же просто опас...

Я опустилась на сиденье, вдавила педаль в пол, и его голос быстро затих где-то позади.

Управлять магиретой оказалось даже проще, чем я думала. Подражая Трисс, я крутила штурвал, и карета поворачивала, послушная моей воле.

Мне уже случалось бывать в военной академии, поэтому найти дорогу было несложно. Крыша кареты скрывала меня от жаркого летнего солнца, создавая тень, а ветерок, обвевавший по мере движения, приятно холодил щеки. Карета покачивалась, и при каждом ее движении я ощущала тонкий аромат нарциссов из моего букета. Я увлеченно жала на педали, представляя, как смущенно заулыбается Луан, когда получит цветы. Как же необычайно просто было управлять этой вашей магиретой! И чего только боялся глупый каретчик? Я развеселилась, вспоминая его растерянное лицо, и на радостях едва не протаранила какой-то конный экипаж, ехавший мне навстречу.

К тому моменту, когда мне удалось добраться до военной академии, я уже вполне овладела искусством управления этим экипажем. Сама я, по крайней мере, считала именно так! Раза три или четыре, правда, я почти врезалась в другие кареты, но для начинающего водителя это все равно был отличный результат – куда лучше, чем я ожидала. В конце концов, какая вообще разница, как ты ездишь, главное, что доехал куда надо! С этой мыслью, торжествующе улыбаясь, я направила свою магирету в конец длинной очереди экипажей. Начало этой очереди медленно втягивалось в ворота академии.

Единственная военная академия Бельфернийской империи славилась тем, что принимала в свои ряды новичков исключительно на основе их личных качеств, а не по статусу или достатку. Таким образом, академия была настоящей кузницей талантов, а также кратчайшим путем построения карьеры на военном поприще. Конечно, нельзя было сказать, что академии совсем уж чужды вопросы светской политики. Но, так или иначе, наш отец не был военным, равно как и все де Белуа никогда не имели отношения к этой профессии – и потому можно было смело утверждать, что Луан поступил туда без всякой протекции. Иными словами, это означало, что мой брат – грандиозный умница, попавший в военную академию исключительно благодаря своим выдающимся талантам.

О, мой любимый братик! Я нетерпеливо постукивала каблучком по полу кареты: мне уже не терпелось посмотреть на Луана в форме курсанта академии. Конечно, я видела его в ней несколько раз в прошлой жизни, когда он стал старше, но совсем юным курсантом – нет. Как, должно быть, ему сейчас к лицу мундир! В первый год обучения, припомнила я, курсантам запрещалось ездить домой на каникулы, поэтому в свое первое лето в военной академии Луан не приезжал в Белуа.

Очередь из карет продвигалась быстрее, чем я думала, и вскоре я уже подводила свою магирету к массивным кованым воротам. В этот момент какой-то человек в мундире махнул мне рукой, приказывая остановиться. Внешность у него была довольно заурядная, но – из-за формы или чего-то еще – выглядел он просто блестяще. Этот черный мундир простого и строгого кроя, похоже, мог сделать красавцем даже обычного парня!

Внешне я была всего лишь ребенком, но внутри скрывалась восемнадцатилетняя девушка. И эта девушка с большим трудом отвела взгляд от широких, обтянутых мундиром плеч офицера. Обычно мужчины не слишком меня волновали, но в последнее время я удивительно часто видела сны об одном из них, чьего лица никак не могла рассмотреть.

– Прошу простить, сударыня, – дежурно произнес офицер, наклоняясь к окну моей кареты. – Могу я взглянуть на ваше удостоверение личности?

Я торопливо зарылась в сумочку в поисках своего фамильного кулона и таблички-пропуска фрейлины Красного дворца, а затем протянула их ему. Офицер тщательнейшим образом рассмотрел кулон, словно пытаясь убедиться, что он не поддельный, а затем внимательно взглянул мне в лицо.

Наша фамильная ель тяжело поддавалась гравировке, и сымитировать ее было нелегко – тем не менее он рассматривал фамильный кулон так пристально, словно всерьез сомневался в его подлинности. Я знала, что не сделала ничего противозаконного, но под пристальным взглядом офицера мне стало неуютно. Я не привыкла, чтобы меня не узнавали. Пусть отец и не жил на широкую ногу, но никто не усомнился бы в том, что он дворянин: папа высоко ставил честь аристократов и тщательно соблюдал все необходимые ритуалы. Когда мы с мамой выезжали куда-либо, на нашей карете всегда красовался герб де Белуа, а фамильные цвета одежды слуг были моей лучшей верительной грамотой. Никто не посмел бы не узнать де Белуа!

Офицер наконец вернул мне кулон и пропуск, после чего поинтересовался:

– Вы, вероятно, родственница курсанта Луана Дитриха де Белуа?

– А вы знаете нашего Луана? – обрадовалась я.

– Да. – Он тоже улыбнулся. – Я буду первым инструктором курсанта Дитриха. Вот только нам писали из Белуа, что никто из его родных не собирается на церемонию посвящения.

– Я его старшая сестра, – объяснила я, указывая на свои каштановые волосы. – Буду на церемонии и за отца, и за мать.

Фамильный каштан де Белуа – такой темный, что кажется почти черным, редкий в империи цвет волос! Но вряд ли тот, кто не был уроженцем наших мест, сумел бы распознать его.

– Вот оно что, – вежливо кивнул офицер, предлагая мне руку. – Прошу вас, сударыня. О вашей карете я позабочусь.

Оперевшись на руку офицера, я вышла наружу и с легким испугом оглядела толпу, заполнявшую поле перед академией. Церемония посвящения курсантов была большим праздником, на который традиционно съезжались друзья и члены семьи, поэтому поле казалось почти черным от бесконечного количества форменных мундиров. Как же мне отыскать Луана в этой толчее? Тревожась, я последовала за распорядителем и поднялась на галерею, где должны были располагаться семьи курсантов. Это место не было мне незнакомо, поскольку я уже бывала здесь в прошлой жизни, когда мы навещали Луана.

Императорская семья благоволила академии, поэтому здание изнутри выглядело не менее роскошно, чем дворец. Стены цвета слоновой кости пестрели изображениями синего орла, и такой же орел красовался на кафедре ректора, с которой тот должен был сказать речь.

Синие орлы были символами Королевства Виллетан, когда-то поглощенного Бельфернийской империей. В самом Виллетане орлы считались магическими защитниками государства. Когда Бельфернийская империя вторглась в Виллетан и подмяла его под себя, этим могучим птицам подрезали крылья, принудив покориться внешней силе. Желая похвастаться победой, император сделал синего орла символом военной академии. Дикая хищная птица Виллетана отныне стала покорным домашним питомцем, охранявшим Бельфернийскую империю.

Виллетан был завоеван довольно жестоко – на грани того, чтобы назвать это не завоеванием, а уничтожением, – и потому его оппозицию следовало воспринимать всерьез. Однако наш император был весьма самоуверен в этом вопросе. Я вспомнила Руперта, потом Арнульфа и подумала: может, такая самоуверенность у них в крови?

Прикованный невидимыми цепями, виллетанский синий орел смотрел, казалось, прямо на меня. Я встретилась с ним глазами – и слегка поклонилась, выражая сочувствие гордой птице.

Солнце нещадно палило с небес, и я раскрыла свой кружевной зонтик, пытаясь укрыться от его лучей. В этот же момент послышался громкий звук горна. Началось!

На трибуну поднялся высокий мужчина со шрамом через все лицо. По площади разнесся его звучный голос:

– Уважаемые гости! Мы благодарим вас за то, что вы почтили своим присутствием церемонию посвящения курсантов военной академии Бельфернийской империи! Сегодня знаменательный для всех нас день. Мы с гордостью приветствуем курсантов-новобранцев, которые после долгой и трудной подготовки сумели вступить в наши ряды. Теперь вы – часть военной академии. Вам предстоит стать офицерами, которые определят будущее нашей страны. Добро пожаловать!

Он все говорил и говорил, и в конце концов я украдкой подавила зевок, принявшись рассматривать курсантов, ровными рядами навытяжку стоявших перед трибуной. В академию принимали независимо от возраста, поэтому все новобранцы были разного роста, но застывшее выражение лиц роднило их, словно солдатиков на витрине магазина.

Я напряженно всматривалась, ища среди них лицо Луана, но брата нигде не было. Как же так? Неужели он расстроился, что ни отец, ни матушка не смогли его навестить, и вовсе не пришел на церемонию? Нет. Он мог приуныть, это правда, но не явиться не посмел бы. Луан ни за что не поступил бы так безответственно. Уж не случилось ли с ним чего? Я нахмурилась, тревожась об этом, и уже собиралась встать со своего места и тихонько отправиться на поиски брата, когда мужчина за кафедрой повысил голос, заканчивая свою речь:

– А теперь перед вами выступит староста первого курса, курсант Луан Дитрих де Белуа!

Голос офицера эхом разнесся по полю – вероятно, он пользовался артефактом, усиливающим звук. Я подняла глаза на сцену и замерла. Луан, затянутый в новенький, с иголочки мундир, уже поднимался по ступеням. Как и остальные курсанты, он держал лицо – вот только, в отличие от прочих, у него за бесстрастной маской не чувствовалось ни напряжения, ни тревожности. Я успокоенно улыбнулась. О, наш Луан умел оставаться невозмутимым!

– Здравствуйте! – звонко сказал он, выйдя на трибуну. – Мое имя – Луан Дитрих де Белуа. Дорогие первокурсники! Нас всех привели сюда разные дороги. Но так или иначе, теперь все мы – курсанты Императорской военной академии, и мы с гордостью пронесем это звание...

Я и мечтать не могла, что мой братик будет выступать с речью перед всеми первокурсниками в день посвящения, да еще и в качестве старосты первого курса. Как только он скрыл от меня такую честь?! А может, это я виновата – просто была слишком слепа и глуха к тому, что происходило в его жизни?

Я стала протискиваться сквозь толпу ближе к перилам, чтобы не пропустить ни звука из речи Луана. К моему огорчению, в какой-то момент мне пришлось остановиться, но, по крайней мере, теперь я стояла вплотную к перилам и хотя бы хорошо видела его лицо. Счастливо потрясая одновременно и букетом, и цветочным горшком, которые прижимала к груди, я тихонько сказала:

– Мой братец – самый лучший на свете!

Вокруг шумела толпа – разумеется, Луан не мог меня услышать. Но мне было все равно: меня так переполняла гордость за него, что я просто не могла молчать.

Но что это? Я вдруг заметила, что взгляд брата на невозмутимом лице заметался по толпе, словно высматривая кого-то среди гостей. Не может быть. Неужели он ищет меня?! Я замерла, не смея в это поверить, однако в этот момент глаза Луана широко раскрылись: он наконец-то разглядел меня.

– Пронесем... это звание... до конца, – медленно сказал он, не отрывая от меня глаз. – В общем, удачи нам всем в новом учебном году. Спасибо за внимание!

По толпе пробежал шепоток. Я видела, как недоуменно хмурились гости: речь старосты-первокурсника оказалась непозволительно краткой даже по меркам военной академии! Мужчина, приглашавший Луана на сцену, со сложным выражением лица вновь поднялся на трибуну. Он обернулся было к Луану, но тот проигнорировал его и быстро сбежал со сцены по ступеням. Затем он принялся проталкиваться в мою сторону, не опуская головы и ни на мгновение не отрывая от меня взгляда. Теперь я уже не сомневалась: он искал меня и только меня.

Я смотрела вниз, наблюдая, как он протискивается сквозь толпу к моему балкону. За время, пока мы были в разлуке, Луан сильно возмужал. Он был почти на два года моложе Руперта, но сейчас казался мне выше и старше, чем принц. Вдруг я ощутила беспричинную горечь. Какой же он упрямый и смелый, мой умница-братец, как уверенно движется к своей цели!

Офицер, стоявший на трибуне, какое-то время смотрел Луану вслед, а потом слегка пожал плечами. Раздались жидкие аплодисменты. Но Луан не обращал на них никакого внимания: он пробирался вперед, пока не оказался под самым моим балконом. Там он остановился, запрокинув голову, – и вдруг вытянул руки, будто примериваясь, и весь словно подобрался. Это что же, сообразила я, он собирается взлететь на второй этаж без лестницы?!

Луан вдруг прыгнул, оттолкнувшись от стены под балконом, словно она была полом. Мгновение, другое – и вот он уже оседлал те самые перила, к которым меня прижала толпа. Я подавилась вдохом, осознавая, что он только что сделал и насколько это было опасно. Не рассчитай он сил – переломался бы!

– Луан!.. – сдавленно воскликнула я. – Ты что, с ума сошел? Разве можно так рисковать?!

Луан смотрел на меня непонимающе, будто поверить не мог, что я его отчитываю. Потом его взгляд сфокусировался. Он нахмурился, всматриваясь в мое лицо, словно хотел убедиться, что это действительно я.

Я глубоко заглянула в темно-карие бархатные глаза брата и протянула к нему руки.

– Давно не виделись, братец!

Он замер, не двигаясь мне навстречу. Тогда я потянулась к нему первой.

Он был коротко острижен, как и все кадеты, и это очень ему шло – придавало мужественности. Кожу Луана чуть тронул загар, вероятно от регулярных тренировок под палящим солнцем. Я обняла его. Оказывается, он и впрямь вытянулся, так что сейчас был уже выше меня!

– Поздравляю с поступлением, – шепнула я, прижимаясь к его груди.

– Это... действительно вы, сестрица? – хрипло проговорил он. Плечи Луана под моими ладонями словно закаменели.

– А ты не ожидал? – засмеялась я.

– Это вы, – выдохнул он. – Это... и правда вы?

– Нет, – съязвила я. – Это не я, а твой старший брат!

– Вы шутите, – догадался Луан.

Я сощурилась. Да что не так?.. Луан был до странности напряжен и будто даже не рад мне. А ведь он всегда оставался добрым малым – мы с ним даже никогда не ссорились, пока он окончательно не превратился в подростка.

– Ты что, злишься? – спросила я.

– Я? Нет. – Он сбился. – Но... матушка...

Его голос прервался, словно он не мог говорить. Я погладила его по спине, все еще обнимая, – и тогда он вдруг порывисто притянул меня к себе.

– Да вы хоть знаете, как мы волновались? – хрипло пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы.

– Я ведь оставила вам письмо, – смущенно проговорила я.

– Письмо?! – Он вскинулся, как от удара. – Вы что же, считаете, что для такого достаточно... простого письма?!

Он оттолкнул меня – и вдруг всхлипнул. Я застыла, пораженная тем, как исказилось всегда спокойное лицо брата.

– Вы сбежали из дома, – сдавленно сказал он. – Оставили письмо. И думаете, что все в порядке?! Да вы хоть понимаете, как опасно в столице?!

– Ты злишься, – изумилась я.

– Красный дворец – жуткое место! – воскликнул Луан. – А вы... ты сунулась туда... в самое пекло!

– Луан... – Я попыталась вставить хоть слово.

– Что плохого тебе сделало Белуа, что ты сбежала ночью, как вор? – сжав зубы, выпалил он, глядя на меня в упор. – Как ты только посмела? Почему не сказала хотя бы мне?! Ты можешь бояться отца или матушку – но не меня!

Он повысил голос впервые в жизни. Я смотрела на него во все глаза – и Луан вдруг с силой прикусил нижнюю губу, словно пытаясь взять себя в руки.

– Ты... должна была сказать мне, – хрипло проговорил он.

Я вдруг поняла, что натворила. Наши родители были взрослыми людьми, и, с их точки зрения, мой побег выглядел просто подростковым бунтом. Но Луан! Луан не понял, что произошло. И решил, что я его бросила!

Я стиснула руку брата, не зная, как выразить охватившее меня раскаяние.

– Прости меня, – прошептала я.

Он промолчал, дыша быстро и тяжело и ничего не отвечая на это торопливое извинение. Я снова обняла его.

– Прости меня, Луан, – прошептала я. – Прости. Я не подумала о тебе. Клянусь, я больше никуда не пропаду, никогда...

– Это ты меня прости, – тихо выдохнул он, обнимая в ответ. – Я... накричал на тебя.

У меня сжало горло. Каким же добрым он все-таки был, мой братец! Второго такого еще поискать.

Луан быстро вернул себе привычную невозмутимость. Я улыбнулась, глядя, как вновь разглаживается его лоб – словно он вовсе не волновался. Пусть я вернулась в прошлое и многое в нем теперь шло иначе, но кое-что, к счастью, оставалось прежним: мой братик изменился столь же мало, как старые деревья в парке у нас дома. Как же хорошо он умел держать себя в руках!

Я наконец осознала, что вижу сейчас то, что пропустила в прошлой жизни. Церемония посвящения Луана, сам Луан-первокурсник – все это мне не удалось увидеть прежде, и все это было для меня драгоценно.

Я твердо намерена была это защищать.

Будто теплая волна, меня вновь накрыло огромное облегчение, которое я впервые ощутила, когда очнулась в свой двенадцатый день рождения и снова обняла брата. Луан был моей путеводной звездой, тем единственным, кто поддерживал и согревал меня, пока я металась в тревоге и суете. И сейчас, неожиданно для себя, я ощутила, что камень, все еще лежавший у меня на сердце, словно стал немного легче. Пусть Руперт по-прежнему мне не доверял и пусть я понятия не имела, что мне делать, чтобы заслужить его доверие, – встреча с Луаном напомнила, ради чего я все это делала. И осознание само по себе добавило мне уверенности.

Бремя заботы о тех, кого любишь, тяжело, но отнюдь не болезненно. Я хорошо усвоила урок: пока у меня есть родные люди, я бесконечно богата.

Церемония посвящения продолжалась, и на нас многие оборачивались. Луан решительно потянул меня из толпы. Я уперлась. На сегодня у меня была официальная увольнительная из дворца, и я специально пришла, чтобы посмотреть на это торжество, но Луан продолжал упрямо тянуть меня в сторону. Ему явно хотелось скрыться от посторонних глаз.

– Луан! – строго сказала я, поднимая брови и впервые за долгое время обращаясь к своему авторитету старшей сестры. Луан помрачнел и остановился.

В прошлой жизни ему было четырнадцать, когда он сорвался и начал яростно бунтовать против академии и ее строгих порядков. Теперь же я видела, как именно это начнется. Я прикусила язык, предвидя будущее и ругая себя за то, что в прошлый раз не сумела ни предусмотреть, ни предотвратить его подростковый бунт.

Луан тем временем напустился на меня с подробнейшими расспросами – как мне живется во дворце, все ли у меня в порядке, хорошо ли я себя чувствую, – словно он был не моим младшим братом, а заботливой тетушкой. Церемония подходила к концу, и мне удалось-таки прогнать Луана обратно на сцену, чтобы он успел на последнюю часть посвящения. Все курсанты выстроились в ряд, и им торжественно надели на головы форменные фуражки.

Я смотрела на Луана, который стоял в ней, страдальчески хмурясь и всячески изнывая, и вдруг увидела, как его грубо схватил за руку какой-то высокий плечистый парень. Он тоже был одет в форму академии, и она, нельзя было не признать, очень ему шла, пусть лицо у него и было довольно мрачным.

Незнакомый курсант осуждающе ткнул в Луана пальцем, видимо выговаривая ему за что-то. Луан в ответ вдруг схватил обидчика за палец и резко вывернул. Курсант взвыл и шарахнулся прочь. Я открыла рот от удивления. Мне было неведомо, в каких отношениях Луан состоял с этим человеком, но могла поспорить, что он только что сделал ему очень больно, если только вообще не сломал палец. Судя по всему, так оно и было: на лице противника Луана читались одновременно гнев и изумление. Я встревожилась: не будет ли у Луана неприятностей из-за этой выходки?

Тем временем высокий курсант, покраснев до корней волос, вдруг замахнулся на Луана здоровой рукой. Шум толпы скрадывал все звуки, но я готова была биться об заклад, что услышала шлепок. Пощечина! Этот краснолицый боров посмел поднять руку на моего брата! Кулак у него был размером с мою голову – и он посмел ударить моего Луана!

Я с ненавистью уставилась на мерзавца, чей мундир в моих глазах сразу растерял все очарование. Почувствовав мой взгляд, он посмотрел на меня и неловко усмехнулся. Вот же дрянь! Бьет младших и еще смеет потом скалиться!

Моим взглядом можно было убивать. Высокий курсант, видимо, ощутил себя не в своей тарелке и, все еще посмеиваясь, неловко погладил Луана по голове, после чего торопливо нахлобучил ему слетевшую фуражку на самые глаза. Луан тоже засмеялся и, обернувшись в мою сторону, успокаивающе помахал рукой.

Похоже, он не особо пострадал, но я все еще была встревожена. Мне не нравилось, что старшие курсанты этой академии могли вот так безнаказанно поднимать руку на младших.

Луан по-прежнему сжимал в руках подаренный мной букет нарциссов. Оглядевшись, я заметила, что он был единственным первокурсником, кому преподнесли цветы, но его самого это, похоже, совершенно не смущало. Стоило только закончиться речи старосты старших курсов, как Луан вновь кинулся ко мне. Когда он приблизился, я схватила его за плечи:

– Что это было? Почему он тебя ударил?

– Этот боров ко всем пристает. – Луан беспечно пожал плечами. – Не волнуйтесь, сестрица. Это обычное дело.

– Как я могу не волноваться, если у вас обычное дело старшим бить младших? – возмутилась я.

– Да я ведь первый к нему полез, – заметил Луан.

– Ну и зачем, скажи на милость, ты это сделал?!

Луан только рассмеялся, а потом прикрыл ладонью глаза. Эта забавная привычка появилась у него после одного моего замечания, которое я сделала, когда он был еще маленьким. Меня тогда отругала мама из-за того, что я смеялась не прикрывая рот. Младшему брату, в свою очередь, я заявила, что рот при смехе должны прикрывать только девочки, а мальчикам следует смеяться открыто. Луан воспринял этот абсурд всерьез и с тех пор, смеясь, в самом деле никогда не прикрывал рта – только иногда глаза.

Я осознала все это намного позже – в тот день, когда брата и отца уводили на плаху, когда я рыдала, обнимая Луана за шею, а он жалко улыбался в попытке меня успокоить. Я помнила, как дрожали его губы, какой вымученной была его улыбка, – но даже тогда он не посмел прикрыть ее рукой.

Луан погиб в семнадцать лет. Пал жертвой политических интриг, в которых я до сих пор не разобралась; умер прежде меня – и только потому, что был наследником именитого рода. Он даже не дожил до совершеннолетия.

Я поклялась себе: на сей раз он останется жив, на сей раз я еще увижу, как он заведет детей.

– Дайте-ка мне это, сестрица. – Он отобрал у меня горшочек с цветком, который я все еще держала в руках.

– Да мне не тяжело, – запротестовала я.

– Нет, так нельзя, – серьезно возразил он.

Разумеется, по правилам дворянского этикета женщине рядом с мужчиной и впрямь не следовало носить ничего тяжелее сумочки. С другой стороны, предполагалось, что дама вручит весь свой багаж слугам, прежде чем составит компанию своему рыцарю. В любом случае правило это было в большей степени направлено на поддержание хрупкого мужского эго, нежели на реальную заботу о женщинах.

Луан, однако, был еще слишком молод для подобных игр. Я улыбнулась его серьезности:

– Не рано ли тебе становиться рыцарем, братец?

– Мужчине никогда не рано быть мужчиной, – без улыбки возразил он.

– Как ты хорошо говоришь, – удивилась я, покорно отдавая ему горшочек. – По крайней мере, если это не речь перед курсантами на кафедре!

И когда Луан успел так поднатореть в этикете? Впрочем, он всегда был вежливым мальчиком.

Мы вышли в сад академии и медленно пошли бок о бок по тропинке.

– Расскажи-ка ты лучше о себе, – потребовала я. – Как вообще твои дела?

– У меня все в порядке, – сдержанно ответил он.

Этот осторожный ответ завел меня в тупик. Что бы мне еще у него спросить? Луан никогда не был особенно разговорчивым, но и я тоже не умела поддерживать светскую беседу. Тем более что чувствовала себя с ним неловко – мы с братом слишком давно не виделись. Я словно говорила с незнакомцем, ведь в прошлой жизни первые два года его обучения в академии прошли мимо меня. А потом... потом Луан вообще меня целенаправленно избегал.

Я предприняла вторую попытку:

– Ты хорошо кушаешь?

Не переставая идти рядом, Луан чуть приподнял брови:

– Да.

– Не тяжело на тренировках? – не сдавалась я.

– Терпимо.

– А друзей у тебя здесь много?

– Пока что нет, – коротко ответил он.

Я не могла не усмехнуться этому честному ответу. Луан заглянул мне в лицо, потом шагнул к ближайшей скамье и, стянув с плеч форменный сюртук, расстелил его на ней:

– Садитесь, сестрица!

– Надень обратно, – запротестовала я. – Простынешь еще!

– Да ведь лето же! – возразил Луан.

Вообще-то, сегодня и впрямь было жарковато для того, чтобы носить такую плотную форму. Я посмотрела на Луана, чей лоб был покрыт бисеринками пота, и без дальнейших возражений опустилась на расстеленный им сюртук. Я была бельфернийской аристократкой, а для нас, аристократов, очень важно всегда сидеть на чистом! Луан сел на скамейку подле меня.

– Скажи, – обратилась я к нему, помолчав, – мама с папой сильно волновались?

Луан испустил глубокий, осуждающий вздох.

– О да, – с чувством ответил он.

Я надула губы. Маленький брат, кажется, собирался меня отчитывать, будто это он был здесь старшим, а не я!

– У меня был план, и я его придерживалась, – строго сказала я.

– План молча сбежать из дома посреди ночи? – парировал Луан.

Крыть мне было нечем, и я покаянно опустила голову:

– Луан, я не могу объяснить тебе всего. Но у меня в самом деле были причины сделать так, как я сделала.

– Да я знаю, вообще-то, – после паузы сказал он.

– Знаешь что? – растерялась я.

– Что не такой вы человек, сестрица, чтобы сбежать из дома ни с того ни с сего, – объяснил Луан.

Я счастливо улыбнулась, сжимая его руку. Какой же юный Луан молодец! К счастью, он пока еще мне доверяет. Это доверие было особенно отрадным после холодного душа, который мне регулярно устраивал Руперт.

Так что следовало ковать железо, пока горячо.

– Слушай, – сказала я, – а отец тебе, случайно, не рассказывал... чего-нибудь об императорской семье?

– А почему вы спрашиваете? – внезапно насторожился Луан.

– Ну надо, – парировала я, умоляюще глядя на него широко распахнутыми глазами.

Брат вдруг покраснел и смешался.

– Отец мне... практически ничего не говорил, – пробормотал он.

– Но что все-таки говорил? – вкрадчиво спросила я.

– Почему бы вам не спросить об этом самой? – вывернулся Луан.

Я помотала головой:

– Ты же понимаешь, если я поеду в Белуа – обратно мне уже не вернуться.

Луан задумчиво поджал губы. Я нетерпеливо дернула его за рукав, и он нехотя отозвался:

– Ну... я слышал однажды, как отец говорил, мол, из нынешних наследников некому у нас быть новым императором, не тот материал. И говорил он это не мне, а матушке.

– Когда это было?

– Года два тому назад.

Некому быть новым императором! Значит, отцу не нравились ни Арнульф, ни Руперт. Однако как смел скромный граф, каким был наш отец, вообще рассуждать о качестве наследников правителя? Я покачала головой – настолько эти дерзкие рассуждения не вязались у меня с образом нашего вечно сдержанного отца.

– И больше ты ничего не слышал? – спросила я.

– Об императорской семье – только это, – твердо сказал Луан.

По тону его было ясно, что он что-то недоговаривает. Тем не менее Луан плотно сжал губы, всем своим видом показывая, что будет молчать, и я отступила. Так или иначе, сегодня я приехала в первую очередь чтобы просто с ним повидаться!

– Спасибо тебе, братик, – нежно сказала я.

– Что это вы задумали, сестрица? – подозрительно спросил он.

– Я тебе все расскажу. Только немного позже, – пообещала я и сменила тему: – В любом случае, дорогой мой, от всего сердца поздравляю тебя с поступлением! Обязательно напиши матушке и отцу, что тебя выбрали старостой первокурсников. Они будут в восторге.

– Да чего уж там, – покраснел Луан.

Зная, что он совершенно не умеет принимать комплименты, я собиралась поддразнить его, но заметила, как алеет небо, и поднялась со скамьи. Близились сумерки. Луану нужно было идти на вечерние тренировки, а мне – возвращаться во дворец.

– Я приду к тебе снова, как только смогу, – пообещала я. – Но если что-нибудь случится – пожалуйста, сразу дай знать, хорошо?

– Вы уже уходите? – заволновался Луан.

– Тебе ведь тоже нужно на тренировку, – напомнила я.

– Можно и прогулять, – дерзко заявил он.

Я подняла брови:

– Вот, значит, как? С первого дня в академии нарушаешь правила? Ты что, хочешь нарваться на неприятности?

– О, не хочу, – усмехнулся братец. Похоже, перспектива возможных неприятностей, равно как и моя воркотня, его вовсе не беспокоила.

Я пыталась сохранять строгое выражение лица, но не выдержала и тоже улыбнулась. Закатное солнце запуталось в коротко стриженных темно-каштановых волосах брата, подсвечивая их пылающим ореолом. Я дотянулась до его чудесных локонов и погладила по голове, а потом вдруг произнесла то, о чем до сих пор смела лишь думать:

– Я тебя обязательно уберегу.

Луан, казалось, вовсе не удивился моим словам. Коротко кивнув, он взял мою руку в свои ладони:

– Так вы уходите, сестрица?

– Я должна идти, – сказала я.

– Конечно, идите, – эхом отозвался он.

– Тогда, пожалуйста, отпусти мою руку, – мягко напомнила я.

– Да, – послушно сказал он, но даже не шевельнулся.

Я посмотрела на свою кисть, захваченную в плен ладонями Луана, а потом заглянула ему в глаза. Луан решительно встретил мой взгляд. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом в его лице словно что-то расслабилось. Тем не менее он продолжал удерживать меня – без напряжения, будто для него не было ничего естественнее, чем баюкать мою руку в своих ладонях. Чего же он хочет от меня, в конце концов?

– Идите же, – наконец шепнул он, не отводя глаз от моего лица.

Отлично, но что насчет моей руки?..

В горле вдруг встал ком, и я испустила неловкий смешок. Следовало, пожалуй, напомнить ему, что старшую сестру нужно слушаться. Но я смотрела на Луана, и в груди теплело. Он ведь впервые в жизни уехал так далеко от родных. Стоит ли удивляться, что ему сейчас одиноко!

На щеках Луана играл румянец – вероятно, это были отсветы заката. С этой короткой стрижкой он выглядел совсем юным, и у меня снова защемило сердце. Я протянула свободную руку и вновь ласково коснулась его волос:

– Отпустишь, так пойду.

– А я отпустил, – тихо сказал он, не двигаясь.

– Врать нехорошо, – шепнула я.

Он было начал медленно разжимать пальцы, выпуская мою ладонь, и вдруг снова с силой сжал ее. Я вздохнула:

– Ну как же я уйду, если ты такой?

– Прошу меня простить, – послушно отозвался он.

Это прозвучало так церемонно-забавно, что я невольно улыбнулась, а потом свободной рукой пожала его запястье:

– Эй, я ведь приду еще!

Луан отпустил меня лишь после того, как я несколько раз поклялась приходить к нему хотя бы два раза в месяц. Я смотрела, как он уходит, по-военному чеканя шаг и то и дело оборачиваясь, и в конце концов ушла первой – иначе он так бы и смотрел мне вслед.

Когда я добралась до стоянки экипажей, она была уже совсем пустой – все давно разъехались. Я села в свою магирету и медленно повела ее вдоль улиц Шампани, любуясь открывающимися видами. В закатных лучах столица выглядела особенно элегантной. Нет, вечерами здесь не пахло сдобой, как у нас дома в Белуа, но тем не менее у столичных вечеров был свой особенный аромат. Ярко-оранжевое солнце медленно садилось за красные крыши старинных зданий. Еще немного – и окончательно стемнеет, небо усеют звезды. На улицах уже зажглись фонари, разгоняя мрак, – и все же, увы, они не становились безопаснее оттого, что были ярко освещены.

Прибавив скорость, я заторопилась на рынок неподалеку от Пятой авеню, где когда-то впервые повстречала Руперта. Отыскать ту самую улочку, на которой мы с ним чуть не подрались из-за пирожка, было несложно, но доброго торговца, давшего нам второй пирожок, я нигде не приметила. Впрочем, прилавки с горячими пирожками встречались на рынке там и тут, и вся стряпня на них была довольно аппетитной, пусть и немного отличалась по вкусу от лавки к лавке. Выбрав самого прилично выглядящего торговца с необычной бородкой клинышком, я купила у него три мясных пирожка в кульке.

Безусловно, для меня по-прежнему оставалось загадкой, почему императорской семье милы уличные пирожки. Будь у меня так много денег, как у Руперта, я бы ни за что на свете не стала их покупать! Но, с другой стороны, десять монет (а именно столько стоил купленный мной кулек) – не такая уж большая цена за расположение Руперта.

Сжимая в руках аккуратно перевязанный бечевкой сверток, я огляделась по сторонам. Стоял поздний вечер, и большинство торговцев закрывали свои лавки. Кому из них удастся пережить террор и продолжить торговать после того, как Руперт развернется во всю силу? Нет, император Расперих Первый не преследовал простых лавочников, но у многих из них были покровители среди дворянских семей, уничтоженных Рупертом. А если разорялись и гибли покровители – то банкротились и их вассалы.

Увы, я знала будущее. Знала, что в скором времени улицы этого города утонут в крови. Именно поэтому до смешного тихая и слабая наружность юного Руперта пугала меня еще больше. Что же так разительно изменит его?..

Вид пустых и гулких мощеных улиц действовал на нервы. Не нравился мне и с каждой минутой пустеющий городской рынок – полная противоположность нашим шумным, вечно оживленным рынкам на юге. Спешно вернувшись в ожидавшую меня магирету, я выехала на главную дорогу и, лихо повернув руль, направила ее в сторону шикарного проспекта, похожего на Пятую авеню, чтобы затем остановиться перед богато украшенным фасадом дома, где мне уже довелось побывать несколько месяцев назад.

Я очень хотела повидать Трисс перед возвращением во дворец, но, похоже, моим надеждам не суждено было сбыться.

– Трисс! – позвала я, стуча тяжелым дверным кольцом. Никто не отозвался. Я постояла еще немного, но за дверями царила тишина. Однако стоило мне, огорченно опустив плечи, начать спускаться по лестнице, как дверь распахнулась. На пороге стояла знакомая служанка.

– Госпожа де Белуа! – окликнула она.

Я обернулась:

– А, так ты дома. Трисс здесь?

– Нет, – замялась она. – Леди Беатрис сейчас нет, но... она скоро вернется. Не желаете ли войти и подождать ее?

Я молча кивнула и поднялась по ступеням.

День сегодня был жаркий, поэтому даже вечерний воздух на улице оставался совсем теплым. Тем не менее в доме Беатрис гулял прохладный ветерок, несомненно, магического происхождения. Что и говорить – в столице и впрямь любили побаловаться магией! Трисс была урожденной де Гортен, такой же южанкой, как и я, но вполне себе адаптировалась к столичным нововведениям.

Я подняла голову и обнаружила над самой люстрой какое-то колесо. Оно медленно вращалось, разгоняя по комнате прохладу.

– Как эта штука работает? – спросила я горничную.

– На магической энергии от сожженных прао, миледи, – ответила та.

Мне стало жаль бедных лягушек. Похоже, в столице их уничтожали в огромных количествах, ведь на энергии от их горения работали все магические штучки – даже магиреты. Лягушки-прао, случайное увлечение прежнего императора, были завезены им в столицу лет десять назад, а потом бесконтрольно расплодились и изрядно досаждали людям – вот их и жгли, где только могли.

Я стянула с плеч болеро, сняла чепец, положила их рядом на диван и стала ждать Трисс. Горничная принесла мне чаю и тарталеток. Я доедала уже третью тарталетку, когда послышались шаги: вернулась Беатрис. Войдя в комнату, она увидела меня, и ее глаза расширились от изумления, словно она никак не ожидала меня увидеть.

– Лари? – удивленно произнесла она.

– Давно не виделись, – улыбнулась я, поднимаясь ей навстречу.

Мы не встречались около полугода, но Беатрис была все так же прекрасна и утонченна. Аккуратно сняв с головы великолепную широкополую шляпку, украшенную разноцветными перьями, она передала ее служанке, а потом легкими шагами пошла мне навстречу. Ее талия, стянутая корсетом, была тонкой, как у муравья, и она двигалась грациозно, будто балерина. Мы с Беатрис были ровесницами, но, без сомнения, она уже стала настоящей леди.

Подойдя, она прищурила свои небесно-голубые глаза и оглядела меня с ног до головы, словно оценивая. Когда я вопросительно взглянула на нее в ответ, Трисс лишь беззвучно вздохнула и опустилась в кресло напротив.

– Так ты сегодня не во дворце? – спросила она.

– Нет, – сказала я. – В военной академии была церемония посвящения, и я... понимаешь ли, там Луан...

– О, я знаю, – перебила она.

Откуда она могла узнать, что Луан стал курсантом, если я никогда ей этого не говорила? Я нахмурилась, пытаясь разгадать загадку, а Трисс изящно прижала ко лбу узкую белую ладонь. Стало очевидно, что она очень утомлена, и я вдруг подумала: а стоило ли вообще приходить?

– Я видела тебя, – наконец проронила Трисс.

– Где? – не поняла я.

– На церемонии посвящения, – пояснила она. – Я тоже была там.

– Ты? Почему?

Вместо ответа она прикусила губу, отводя глаза, и что-то тихо пробормотала. Я разобрала лишь: «...сказал же, что никого больше не будет... так хоть я...»

Ее тонкие, будто восковые пальцы выстукивали по столешнице нервную дробь. Она замолчала, так и не окончив фразу, и резко спросила:

– Так чем я обязана твоему визиту?

– Ну, из-за Луана мне наконец дали увольнительную. – Я недоуменно пожала плечами. – Вот я и... заодно решила тебя... навестить.

Я запнулась, потому что, как ни рада была увидеть Трисс, она, похоже, отнюдь не воодушевилась моим визитом. И это при том, что Трисс много для меня сделала, была так добра ко мне, пока я не поступила на службу во дворец! Ее нынешний холодный прием сбил меня с толку. Я припомнила, что Трисс даже ни разу не навестила меня с тех пор, как я стала фрейлиной, хоть мы обе и служили в Красном дворце! И ладно я – в первые месяцы я привыкала к новой для себя обстановке, голова шла кругом, и мне было не до встреч с подругой. Но почему Трисс не сделала первого шага, ведь она-то уже давно на службе?..

– Вот оно что, – обронила Трисс в ответ на мое сбивчивое объяснение. – Так или иначе, прошу меня извинить. Как видишь, я немного устала.

Старательно избегая моего взгляда, она поднялась со своего места. Это было прямым предложением убираться, и я торопливо встала вслед за ней, подхватывая с дивана свои вещи.

– Кстати, верну тебе чепец, – смущенно сказала я.

– О, оставь себе, – мягко, но холодно отозвалась она.

Внезапно у меня возникло дежавю. В прошлой жизни тоже был момент, когда Трисс стала так же беспричинно холодна со мной. Тогда я даже не успела понять, что случилось, или расспросить о причинах – вскоре она вновь стала моей милой, веселой Трисс, и все забылось. Вот только нам обеим тогда было не по двенадцать-тринадцать лет, как сейчас, а четырнадцать... нет, пятнадцать. В общем, тогда я точно была старше, чем теперь.

Нахмурившись, я попыталась припомнить, при каких обстоятельствах между нами произошел прошлый разрыв и что послужило его причиной.

– Трисс, – позвала я, – что-то не так?

– Нет, – сухо ответила она.

– Ты злишься, что я служу принцессе Лаперте, а не Найджел? – задала я прямой вопрос. – Тебе это не нравится?

Трисс медленно повернулась ко мне. Ее изящный подбородок дрогнул. Ну конечно, она же доверенное лицо принцессы Найджел, а происхождение матери Руперта во дворце – секрет Полишинеля. Даже если Трисс ничего не знает наверняка, уж точно слышала пересуды.

Трисс вдруг протянула руку и с неожиданной силой сжала мое плечо.

– Лари, – ласково сказала она. – Лари, запомни: мне все равно, кому ты служишь.

– Тогда почему ты злишься? – в отчаянии спросила я.

– Я не злюсь! – с жаром возразила Трисс. – Я просто... не ожидала...

– Чего?

– Что Луан в самом деле... Нет-нет, – перебила она себя. – Тебя все это не касается. Прости...

Как меня не могло касаться что-то, в чем замешан Луан? Растерянная, я было схватила Беатрис за руку, но она, резко отшатнувшись, выбежала из гостиной и метнулась вверх по лестнице, ведущей в дальние комнаты, – только каблучки застучали по ступеням. Она так спешила, что даже не попрощалась.

Я постояла посреди пустой гостиной, глядя туда, где только что была Беатрис, а потом медленно вышла из особняка. На глаза наворачивались слезы. Оставалось только надеяться, что, как и прежде, моя Трисс вернется ко мне сама. И что на сей раз я хоть что-нибудь пойму.

Глава 3. Погружение

Наступила зима. Миновал уже целый год с тех пор, как я попала в Красный дворец.

После церемонии посвящения Луана я еще несколько раз навещала Трисс в ее городском доме, но она оставалась все так же холодна со мной. С одной стороны, это было ожидаемо, ведь я попала в свое прошлое, проживала жизнь второй раз, а значит, и события былого обречены повторяться. Но, как ни крути, Трисс оставалась моей самой близкой подругой, и мне было больно видеть ее отчуждение.

Идя по коридору, в котором гуляли зимние сквозняки, я размышляла, не попытаться ли еще раз увидеться с Трисс. Может быть, что-то все же изменится?

Настал новый год. Теперь мне было тринадцать, а Руперту – четырнадцать. В шестнадцать, как я помнила, он станет наследным принцем. За минувший год я уже привыкла к нему, и он со мной тоже, кажется, более или менее свыкся. По крайней мере, теперь он не злился на мою лесть, а просто делал вид, что не слышит ее. Какой-никакой добрый жест с его стороны, и я, благодарная за эту небольшую уступку, старалась вести себя с ним помягче.

Вот и сегодня я шла в его спальню прямиком из кухни, где для Руперта разогрели пирожки, купленные мной на рынке. Ему пришлась по нраву выпечка, которую я принесла из своей первой вылазки в город, и теперь я покупала ее для Руперта всякий раз, когда брала увольнительную. Мне нравилась собственная предупредительность, пусть вкус нашего будущего императора и был весьма невзыскателен.

Словом, когда произошло то, что произошло, я просто не могла понять, за что мне все это. Я все делала правильно, была старательной и послушной! И вдруг...

Я замерла как мышь, изо всех сил моля небеса о помощи, но они оставались безучастны к моей беде. Клянусь, я не хотела этого. Да я на чем угодно могла поклясться, что вовсе не собиралась подсматривать, как он переодевается! Вот только вряд ли Руперт мог в это поверить.

Не смея поднять лицо, я как заколдованная смотрела на тарелку с пирожками в своих руках и мысленно заклинала его: ну давай, скажи что-нибудь!

Ну хоть что-то!

Мне казалось, еще немного – и от этой звенящей, напряженной тишины волосы встанут дыбом. Я чувствовала на себе взгляд Руперта – тяжелый, изучающий сверху донизу. Сейчас я ясно ощущала, насколько он вытянулся за прошедший год, и понимала: чем выше он становился, тем страшнее мне рядом с ним.

А уж теперь...

– Посмотри на меня, – хрипло приказал он.

«Ой, нет, не надо!» – мысленно взмолилась я.

Этот голос пугал меня больше, чем тишина, которую он нарушил. В последнее время на улице Руперт в основном отмалчивался, ведь стоило ему открыть рот, как он с лихвой разоблачал себя. Сипловатые, низкие, угрожающие нотки в голосе никак не могли принадлежать юной девице. В самом деле, нежная и хрупкая принцесса, которая басит так, словно вот-вот задушит кого-нибудь голыми руками, – то еще зрелище.

– Ты что, не слышишь? – медленно проговорил он. – Приказываю тебе посмотреть на меня.

Сейчас в его словах не чувствовалось намерения напугать меня, но от произошедшего я и так тряслась как в лихорадке. Медленно, дюйм за дюймом, словно заржавевший металлический солдатик, я стала поднимать голову, а плечи мои напряглись в ожидании удара. Мой взгляд скользил по торсу Руперта, по его плоской груди, которую уже никак нельзя было перепутать с девичьей. Наконец, я встретилась с его льдисто-зелеными глазами – и сразу же опустила голову.

– Я в третий раз приказываю тебе смотреть на меня, – тихо и угрожающе проговорил он.

В его голосе появилось раздражение, и я, в свою очередь, разозлилась. В конце концов, как бы ни была ужасна ситуация, я же не оказалась в ней нарочно! Он злился из-за того, что я увидела его, – но я-то тут при чем? Даже сейчас я была смущена куда больше, если уж на то пошло! И вообще, в чем я виновата?!

Больше всего меня возмущало, что все произошло по его же, Руперта, неосторожности. Одна из горничных передала мне его просьбу прийти, и я послушно побежала в его комнату. То есть всего лишь выполняла его приказ! Отворила дверь спальни, зашла, неся эти идиотские пирожки на тарелочке.

Да, я постучала три раза, а он не откликнулся, но он же вечно так делал. За прошедший год в одном с ним дворце я выучила его привычки назубок и совершенно им не удивлялась. Поэтому и сейчас расценила его молчание как знак согласия.

Вошла... а он там... переодевался.

Голый до пояса.

В первую секунду я ничего не поняла. Лицо Руперта всегда оставалось миловидным, он почти не отличался от девушки – но все, что располагалось ниже, несомненно, принадлежало юноше. Однако теперь Руперт не был таким худым и невысоким, как в первую нашу встречу: он заметно постройнел, стал сильным и широкоплечим. Я знала, что он юноша, и поэтому не удивилась открывшемуся факту, но сами обстоятельства обнаружения меня буквально ошарашили.

Несмотря на то что я была его фрейлиной, мне никогда не случалось помогать ему переодеваться. Вообще все члены императорской семьи меняли одежду именно так – протягивая руки и ноги слугам и сами при этом не шевеля пальцем. Но Руперт был другим. Он всегда мылся сам, не обращаясь за помощью к Тори, – за исключением самых простых процедур вроде умывания лица или мытья рук. Прочие фрейлины шептались, что это все оттого, что ее высочество особенно благоволит к Тори, вот и не нагружает ее ничем, но я одна знала правду. «Ее высочество» на самом деле была его высочеством.

Теперь я пребывала в растерянности. Руперт был хитер как лис: пятнадцать лет подряд он морочил голову всему императорскому двору, изображая девчонку. А сейчас попался так глупо? Да будь он в самом деле неосторожен, за эти годы его уже наверняка кто-нибудь бы раскрыл! Или он обладал каким-то совершенно невероятным везением.

Я так и не могла поднять голову. Руперт тем временем шагнул к стене с оружием. Он схватил одну из винтовок – его любимую, которую чуть ли не ежедневно полировал, – и передернул затвор.

– Ваше высочество, успокойтесь! – ужаснулась я, вскидывая голову и чувствуя, как мои щеки белеют от ужаса.

Строго говоря, из нас двоих успокоиться следовало бы мне – Руперт-то обладал завидным хладнокровием. С того самого момента, как я влетела в спальню, и до той минуты, когда он наставил на меня ружье, он оставался совершенно бесстрастным. Не считая проблеска раздражения в самом начале, он был идеально собран – держал себя так, будто ничего не произошло.

Впрочем, даже это раздражение оказалось всего лишь вспышкой. Руперт всегда умудрялся держать себя в руках и, похоже, никогда не переживал ни о чем так сильно, как я. Даже сейчас, когда его застали полуобнаженным и ему следовало смутиться, смущалась только я, а он – ни капли.

«Тори... – вдруг подумала я, украдкой оглядываясь. – Ее нигде нет. Куда она запропастилась?»

Мы с Тори провели бок о бок целый год, она не позволит мне погибнуть, если увидит, что здесь творится. Значит, надо тянуть время.

Спрятав лицо за дрожащими ладонями, я взмолилась:

– Ваше высочество! Дайте мне сказать! Пожалуйста, подождите! Позвольте исправить ошибку!

– Ошибки, – проронил Руперт, – надо не исправлять. Их надо смывать. Кровью!

– Я не стою вашего внимания! – возопила я.

– О да, – усмехнулся он. – Все, кто его действительно стоил, уже мертвы.

Мне никогда не доводилось видеть, как Руперт стреляет, но ружье он держал очень убедительно. Когда Руперт сопровождал императора на охоте – разумеется, в женском обличье, – он всегда добывал самую неуловимую дичь, настолько метко стрелял. Вероятно, это было тем проявлением мужественности, которое он мог себе позволить при сложившихся обстоятельствах. И если с его навыками он выстрелит в меня с такого расстояния, то наверняка попадет. Смерть на гильотине была мучительной – но погибнуть, как затравленная собаками дичь, от охотничьей винтовки?! Это унизительно.

Ноги меня не держали, и я без сил опустилась прямо на пол. Какая теперь разница.

– Ну почему, – с отчаянием проговорила я, – почему вы не закрыли эту проклятую дверь!

Руперт на мгновение задумался, словно был удивлен моим негодованием.

– А зачем ты вообще притащилась? – мрачно отозвался он. – Я звал Тори.

– Да потому, что горничная сказала, что вы зовете меня, – огрызнулась я.

– А, – сказал Руперт. Он слегка кивнул, словно что-то понял. – Это та новенькая. Она вас не различает. Я велел ей позвать фрейлину, которая всегда крутится возле меня, и эта идиотка решила, что я говорю о тебе.

Итак, виновата была горничная, но убивать собирались меня. Я украдкой вытерла выступившие слезы и слегка отползла назад. Руперт насмешливо фыркнул, заметив мой маневр:

– Думаешь, пуля тебя не достанет?

– Вы... п-правда ме-меня у-убьете? – проговорила я уже сквозь слезы.

– А что мне с тобой делать, отпустить, что ли? – огрызнулся Руперт.

Поморщившись, словно готовя себя к неприятному делу, он вскинул ружье к плечу. Его лицо при этом было бесстрастно, словно кто-то другой собирался хладнокровно пристрелить собственную фрейлину, с которой провел бок о бок целый год.

– Ва-ваше высочество, – от ужаса я стала заикой, – я в-ведь де Б-Белуа!

– Я в курсе, – заверил он. – Неловко получится.

– Мой отец этого так не оставит!

– Спишем твою смерть на несчастный случай, – успокоил меня Руперт. – Что поделаешь.

Я даже поперхнулась от такой наглости. Вот сволочь!

– И вы думаете, вам поверят?! – возмутилась я сквозь слезы.

Руперт дернул плечом:

– Ничего. Мне в любом случае надо продержаться всего полгода.

Непонятно, что он имел в виду. Впрочем, сейчас это неважно.

– Ну зачем, зачем вам меня убивать?! – плача, воскликнула я. – Я же за вас! И никому ничего не скажу!

– Да хватит уже! – оскалился он. – Сколько раз повторять: не верю я в этот треп!

Я сообразила, что, пока он отвечает мне, он меня не убьет, а значит, нужно продолжать говорить с ним, как бы он ни пугал. Твердить по кругу: не убивайте, мы же пробыли вместе целый год, вы не можете безнаказанно убить наследницу де Белуа и тому подобное. Главное – бомбардировать этого бесстрашного ублюдка аргументами против моей смерти.

– И вообще! – прорыдала я. – Это вы во всем виноваты! Я не нарочно к вам зашла!

– Да ты все и так знала! – взъярился он.

– Что-о-о?

– Ты не удивилась, – выплюнул Руперт. – Посмотри на себя! Ты совершенно не удивлена, что я юноша!

– Да вы напугали меня до полусмерти! – рявкнула я. – Мне, знаете ли, не до удивления!

С трудом сглотнув, я спрятала лицо в ладонях. Все! Если хочет, пусть стреляет, сволочь. Меня не оставляло ощущение, что я кролик, попавший в силки. Горничная позвала меня к нему по ошибке, а я пришла – и это единственное, что я сделала. И теперь этот ублюдок собирается меня убить!

Когда я шарахнулась от ружья, то уронила тарелку с пирожками, и те раскатились по полу. Один из них сейчас подвернулся мне под руку, и я вскипела от гнева. Стоило ли вообще покупать этому мерзавцу пирожки! Год кропотливого труда насмарку!

Схватив пирожок, я от всей души метнула его в Руперта. Правда, промахнулась, и тот шмякнулся на пол у его ног.

– Как ты смеешь бросаться в меня едой! – окрысился принц.

– А вы меня сейчас убьете! – дерзко крикнула я в ответ. – Хочу и бросаюсь... перед смертью!

Этому ублюдку даже пирожки важнее, чем юная, невинная девушка, которую он собирается хладнокровно застрелить! О, если бы ружье было у меня в руках, я бы точно нажала на курок!

– Да кто тебя убивает? – разозлился Руперт.

– Вы в меня целитесь!

– Я еще думаю, – огрызнулся он. – А ну, тихо!

Резко опустив двустволку, принц шагнул в мою сторону, но наступил на пирожок, который жалобно чавкнул под его ногой. Я сжалась, в красках представив себя на месте этого пирожка.

– Так ты знала или не знала? – потребовал он ответа.

– Ч-что знала?

– Что я юноша!

Руперт широкими шагами пересек комнату, волоча ружье за ствол, как палку. При каждом его шаге приклад гулко стукался о паркет, и этот звук эхом отдавался в моей бедной голове, отчаянно соображавшей, что ему ответить.

– У меня были... определенные подозрения, – наконец заявила я.

– Почему это? – щурясь, уточнил Руперт.

– Интуиция, – сказала я, глядя на него широко распахнутыми глазами.

– Бред собачий, – с чувством ответил он.

«Если это бред, так нечего и спрашивать», – возмущенно подумала я. Руперт тем временем подошел совсем близко и припал на одно колено, чтобы его глаза были на уровне моих.

– Даже я не знаю, смогу ли занять трон, – ласково, словно желая меня успокоить, проговорил он. – А ты, похоже, в этом не сомневаешься. Иначе я не понимаю, на кой черт тебе так за меня цепляться...

Губы Руперта изогнулись в улыбке, но глаза не улыбались, и от этого несоответствия мороз продрал по коже. Я было отпрянула – но он, молниеносно вскинув ладонь, поймал меня за затылок и притянул обратно. Сейчас он был так близко, что почти касался моего носа своим.

– О, ты определенно можешь быть полезна, – шепнул он, не отрываясь от моих расширенных от ужаса зрачков. – Но я... не могу тебе доверять, понимаешь?

Его ярко-зеленые глаза вдруг потемнели, словно на поле шелковой травы набежала тень от облака. Все лицо Руперта оставалось в этой тени, отчего острые черты проступали, как прочерченные бритвой.

– Понимаю, – пролепетала я, не в силах шевельнуться, будто ягненок, попавший в пасть красивого волка. – Понимаю, что ваше высочество не верит, что я за вас. Но... я в самом деле ваша. И еще мой отец безмерно меня любит. Если со мной что-нибудь случится...

– Нет, – с отвращением перебил Руперт, отстраняясь и качая головой. Он медленно распрямился и снова наклонился – на сей раз за ружьем. – Невыносимо много треплешься. Застрелить тебя – и дело с концом.

Я в ужасе прикусила язык. Да что я не так сказала-то?!

Руперт снова вскинул ружье к плечу, зажмурил левый глаз и прицелился. «Неужели я умру столь бездарно? – оцепенело подумала я. – А как же отец! Если Руперт меня застрелит, он станет его врагом еще раньше, чем в прошлой жизни! И как быть? Послушно дать себя застрелить? Броситься на него и убить первой! Или сбежать?!»

Я тихонько сунула руку в карман платья, нашаривая защитный артефакт, но в этот момент дверь с треском распахнулась. В комнату влетела Тори и тут же кинулась между мной и Рупертом, а потом, упав рядом, крепко прижала меня к себе. Видимо, она мигом оценила обстановку и сообразила, что здесь происходит.

– Ну уж нетушки! – хрипло воскликнула она, глядя горящими глазами на Руперта через плечо и по-прежнему закрывая меня своим телом.

Я поразилась и ее словам, и взгляду, и тону, ведь это была Тори, тихая и ласковая со всеми, и в первую очередь с Рупертом!

– Пошла вон! – наконец рыкнул Руперт.

– Не... нельзя! – с жаром возразила ему Тори, слегка заикаясь, но не двигаясь с места. – Ваше высочество, никак такое не можно, п-прошу вас! Ларриет – моя подруга!

Крепче сжав меня в объятиях, она сделала судорожный вздох и вдруг разрыдалась. Я была обескуражена. Мы, конечно, изрядно сблизились с ней за прошедший год, потому что вместе ухаживали за Рупертом, но я не думала, что Тори всерьез считает меня своей подругой. Как оказалось, все наши мимолетные приветствия в течение дня, пересказы старинных легенд, которых она не знала, – все это дало свои плоды! У меня в горле встал ком.

– Я приказываю тебе отойти! – потребовал Руперт, со странным смущением кусая нижнюю губу. Казалось, он растерялся.

– Н-ни з-за ч-что, – упрямо прорыдала Тори.

– О, Тори! – Из моих глаз тоже брызнули слезы. Теперь мы плакали перед Рупертом вдвоем.

– Е-ежели же-желаете у-у-убить Ла-арриет, дак у-убивайте сна-сначала ме-меня! – заявила Тори, не переставая реветь. Ее душили слезы, но смысл сказанного понять было вовсе не сложно.

Руперт даже усмехнулся от потрясения. «Вот же гнусный урод, – в очередном приступе гнева подумала я. – Как только у него рука поднялась убить такое доброе существо, как Тори, да еще и в первый день их брака?! Погубить милую девушку, которая сейчас буквально закрывала меня своим телом и которую я, неблагодарная, даже не считала сколько-нибудь близким человеком!»

– О, То-о-ори, – прорыдала я, обнимая новообретенную подругу.

– Н-не п-пла-ачьте, ба-а-рышня, – прорыдала она в ответ.

Пока мы с Тори прижимались друг к другу и рыдали, из ниоткуда приполз енот и невозмутимо пристроился рядом. Глупая тварь даже не понимала, что здесь опасно: наверное, увидела, что люди сбились в кучку, и решила присоединиться. Енот-идиот, неисправимый енот, енот-рецидивист! Спустя год регулярной кормежки он хотя бы перестал шипеть на меня, хотя по-прежнему терпеть не мог, когда я брала его на руки. Меня снова обуяла горькая обида. Я ради Руперта возилась с этой гнусной тварью, а он готов прихлопнуть меня как муху! Горячие слезы закапали на ковер – я не смогла бы их остановить, даже если бы захотела.

Руперт посмотрел на нас с Тори, рыдающих в объятиях друг друга и уже опухших от слез, потом перевел взгляд на енота, который тут же выпучил на него глаза, и с отвращением сплюнул:

– Ой, делайте что хотите!

Отойдя, он аккуратно повесил ружье на стену и вернулся к нам.

– Ы-ы-ы, – тут же прорыдала я.

«Неужели он меня не убьет? – не верилось мне. – Неужели Тори велела ему меня не трогать и он послушался?» Руперт, конечно, был к ней крайне снисходителен, но спустя всего несколько лет он застрелит ее саму! Нет, расслабляться никак нельзя.

– Да все, не убью я тебя, не убью, – заявил Руперт, наклоняясь ко мне. – Прекрати уже реветь.

– П-п-пра-авда не у-убьете? – недоверчиво проговорила я сквозь слезы и звучно хлюпнула носом. – Не хо-хочу у-умира-ать, ва-аше вы-высо-о-очество!

– Да заткнись ты уже, – поморщилось высочество. – Ты такая идиотка, что тебя даже убивать нет смысла.

– Я н-не и-идиотка! – возмутилась я, продолжая всхлипывать.

Вместо ответа Руперт только глубоко вздохнул. Потом ткнул пальцем в чайник, приказывая заварить себе чаю. Я подчинилась, продолжая судорожно всхлипывать и глотать слезы. Внутренне я уже успокоилась, и мне, признаться, было неловко продолжать плакать, пока Руперт смотрел на меня – растрепанную и жалкую, – но остановиться я не могла. Вообще я из тех людей, кто не любит плакать, но если уж начнет, то будет реветь до последней слезинки.

Руперт взял было в руки книгу и какое-то время молча наблюдал, как я неловко наливаю чай, содрогаясь от рыданий, а потом с раздражением швырнул книгу в стену. И пускай швырнул он ее не в меня, книга треснула с таким звуком, что я дернулась.

– Да прекратишь ты уже или нет?! – рявкнул Руперт.

– П-про-сти-ите, – заикаясь от слез, выдавила я.

Вместе со слезами из меня текли сопли. Тори тихонько сунула мне платочек, и я шумно прочистила нос прямо над чаем Руперта. Он зарычал, и я шустро юркнула за плечо Тори. И хотя она была одного со мной роста, худенькая и хрупкая, я тем не менее полностью ей доверяла. Она же, в свою очередь, словно стремясь оправдать мое доверие, храбро расправила узенькие плечи и вновь встала между мной и Рупертом, сердито уставившись на него.

Руперт не менее сердито посмотрел на меня через плечо Тори, видимо шокированный этим жестом. С одной стороны, меня возмущал его взгляд – почему опять я-то?! – но, с другой, он странным образом успокаивал. На тех, кого собираются убить, с таким негодованием не смотрят, чуяла я. И если этим гневным взглядом все и ограничится, то мне невероятно повезет.

– Ваше высочество, – тем временем мрачно сказала Тори.

– Что еще? – огрызнулся Руперт, хмурясь, но делая вид, что его совершенно ничего не беспокоит.

Несмотря на всю миловидность черт, Руперт умел, когда хотел, выглядеть совершенно по-зверски, поэтому неудивительно, что Тори медлила с ответом. Я, в свою очередь, тоже не могла ей помочь, потому что боялась разозлить Руперта – неизвестно, что он выкинет, если его окончательно вывести из себя.

– Ваше высочество, – все так же храбро, но уже на тон ниже проговорила Тори. – Ваше высочество, вы... вы пугаете.

– С каких пор я тебя пугаю? – мрачно осведомился Руперт, подпирая подбородок одной рукой.

– Не меня, а Ларриет.

Принц испустил мученический вздох и на мгновение спрятал лицо в ладонях.

– Да она же трещит не затыкаясь, – сказал он, отнимая их от лица.

– Она ничего такого не сказала, – упрямо возразила Тори.

От меня не укрылось, как Руперт мельком глянул на книгу, лежавшую на полу. Я наклонилась за ней и положила обратно на столик, сделав все быстро, изящно и безукоризненно вежливо. Тори посмотрела на меня с изумлением. «Погляди-ка, я здесь ради нее лезу из кожи вон, перечу принцу, а она носит ему книжки, как собачка!» – ясно читалось в ее взгляде. Руперт тоже смотрел на меня с нехорошей усмешкой.

– У вас тут... книжка упала, – пробормотала я, пытаясь как-то оправдаться за собственную услужливость.

Руперт вновь было раскрыл ее... но потом отбросил на стол, потянулся, крепко схватил меня за волосы и дернул вверх, удерживая рядом с собой. Тянул он осторожно, но не давал вырваться, и я чувствовала себя зверьком, которого поднимают за загривок. Это было не больно, но очень обидно.

– А ну, улыбнись! – потребовал он, когда мы оба выпрямились.

Повинуясь его приказу, я послушно растянула губы. Руперт бесцеремонно схватил меня за плечи и развернул к Тори:

– Видишь? Все, она улыбается. Ей совершенно не страшно!

Честно говоря, весело мне тоже не было. Я напрягла шею, пытаясь освободиться, но пальцы Руперта держали меня стальной хваткой, поэтому удалось лишь дернуться. В горле встал ком. Слезы, которые я едва сумела сдержать, вновь покатились градом по щекам. Я была любимым, балованным ребенком семьи де Белуа, и, не считая грубого обращения накануне казни, никто и никогда не смел касаться меня настолько непочтительно. Допустим, Руперт всегда был груб, так что я не ожидала от него человеческого отношения. Но сейчас на меня смотрела Тори, и под ее взглядом обида на Руперта словно сконцентрировалась, а затем выплеснулась со слезами. Нет, ну честное слово, я так старалась! Я не сделала абсолютно ничего, что могло бы задеть Руперта, и все же он обращался со мной так грубо. Мы были почти неразлучны целый год – и мне казалось, что каменное сердце должно смягчиться. Однако сердца у Руперта, как видно, не было вовсе. Наверное, когда он станет императором, то первым делом доберется до семьи де Белуа – независимо от всех моих усилий. Это сводило меня с ума!

– Л... Ларриет! – с ужасом позвала Тори, прижимая ладони к щекам.

Руперт, не переставая держать меня, заглянул в лицо и обнаружил, что по нему опять катятся слезы.

– Да что ж такое! – с возмущением сказал он. – Чего опять ноешь?

– А м-мне бо... бо... больно! – всхлипывая, сообщила я.

Руперт мгновенно разжал пальцы.

– Ваше высочество, ну кто ж так живого человека за шею хватает! – возмутилась Тори.

– Я даже ее не сжимал, – огрызнулся Руперт.

– Ы-ы-ы, – вставила я, все еще давясь слезами.

Пока я ревела, забытый всеми енот выбрался из-под стола, подкрался ко мне сзади и чувствительно поскреб коготками мою ногу – вряд ли из стремления утешить, а скорее желая с ней поиграть. Я тихонько пнула его каблуком, пользуясь тем, что Руперт не видел, что творилось у меня под юбкой. Этот енот был точно такой же бесчувственной, эгоистичной тварью, как и его хозяин!

– Хватит реветь! – тем временем скомандовал Руперт. – У меня от тебя голова разболелась.

– А вы перестаньте ее пугать, ваше высочество, – вмешалась Тори.

– Убивать нельзя, пугать нельзя, – сварливо пробухтел принц. – Что тогда можно? И не слишком ли много ты на себя берешь?

Я сердито высморкалась, до глубины души пораженная подобным подходом. Чего он, собственно, ожидал? Я должна была обрадоваться, что он стращает меня и обижает?

Руперт обернулся ко мне.

– Ты просишь оставить тебя в живых, – заявил он. – А мне какой навар?

Я поперхнулась.

– Отвечай! – потребовал он. – Нет, Тори, ты молчи, пусть она сама скажет. Что я от этого выиграю?

– Ну, вы сможете меня обижать, – прошептала я. – И би... бить тоже можно.

Не нужно, конечно, но можно. Ради де Белуа я готова вынести пренебрежение, насмешки и даже затрещины от Руперта. Я не боялась того, что он мог сделать лично мне. Я боялась того, что он мог сделать де Белуа.

– Нет, – медленно проговорил Руперт. – Ты не понимаешь. Что я сам буду иметь с этого?

Его голос звучал низко и хрипло. Неужели этот мерзавец настолько получает удовольствие от чужих страданий, что его будоражит сама мысль о них? Я крепко сжала губы, не зная, что сказать.

– Да говори же! Я пока еще не собираюсь тебя бить, – потребовал он.

Это были, конечно, хорошие новости, но не то чтобы совсем обнадеживающие. Я бочком отошла к Тори, делая вид, что поглощена качественным высмаркиванием.

– Не плачьте, миленькая сударыня Ларриет, – жалостливо сказала мне Тори. – Так ведь недолго и в обморок упасть!

Руперт критически оглядел нас с Тори и неожиданно хрипло рассмеялся.

– Ты тут вроде говорила, что на моей стороне, а? – обратился он ко мне, все еще смеясь.

– Да-а, – с опаской подтвердила я.

– И до каких пор? – пожалуй, с искренним любопытством спросил он.

Я затруднилась с ответом. Руперт оказался еще более гнусным и подозрительным типом, чем я ожидала, и это портило все расчеты. Я понимала, что дело здесь не во мне, а в нем, – просто таким мерзавцем он уродился.

– Если хочешь от меня чего-нибудь, то скажи как есть, – велел Руперт, не отрывая от меня взгляда. – Нам обоим будет проще.

А вот и неожиданное деловое предложение. Будь у Руперта сейчас под рукой листок бумаги, он, пожалуй, заключил бы со мной договор в двух экземплярах. Я удивленно подняла голову и взглянула на него, заново осознавая, что мы с ним похожи. Мы оба не доверяли друг другу настолько, насколько друг в друге нуждались. Впрочем, конечно, я нуждалась в Руперте больше, чем он во мне, поэтому мое положение выглядело более отчаянным.

Я поняла, что больше не следует просить его о доверии, не приводя какой-нибудь причины, почему, собственно, он должен это делать.

Помедлив секунду, я наконец заговорила:

– Я... я буду верна вам... до тех пор, пока ваше высочество будет у власти.

Он испытующе взглянул на меня своими зеленющими глазами, подозрительно их сузив. Я выдержала этот взгляд.

– Из всех членов императорской семьи, – медленно сказал Руперт, – я сейчас стою от власти дальше всех.

Его лицо оставалось бесстрастным. На нем не было ни следа смущения – он просто констатировал факт собственной беспомощности.

– Ты не видела, как меня ударил Арнульф? – продолжал он. – Такое у меня сейчас положение: я должен быть мертв со дня на день, а в живых меня оставляют только потому, что императрице недосуг меня убивать.

Я молча подошла к столу и налила Руперту новую чашку чая. Принц оказался неожиданно терпеливым: на сей раз он не торопил меня с ответом и, взяв со стола книгу, начал ее листать.

– Думаю, – наконец сказала я, – ее величество заблуждается.

– В чем? – спросил Руперт, не отрываясь от книги.

– Уверена, ваше высочество станет императором.

Тори тихо икнула и, похоже, затаила дыхание. Руперт продолжал бездумно листать книгу, его тонкие пальцы шевелились, переворачивая страницы... и вдруг застыли. Он медленно поднял на меня глаза, и в их глубине что-то блеснуло. Сейчас они казались темно-зелеными, будто лесные омуты, и это выглядело так странно! Я чувствовала себя, словно зашла в самую глубину болот и вдруг повстречала настоящую лесную нечисть.

– Все это весьма любопытно, – наконец произнес он. – А что, если я донесу твои слова императрице? Тебе, пожалуй, не поздоровится.

– О, вы не донесете, – уверенно сказала я.

– Допустим, – задумчиво отозвался он. – Допустим, ты права. И чего ты хочешь?

Он сделал глоток из своей чашки. Я терпеливо подождала, пока он поставит ее обратно на блюдце, и лишь после этого ответила:

– Хочу, чтобы вы защитили де Белуа.

– От чего? – Он поднял брови.

«Да от тебя же», – подумала я, но не сказала вслух и лишь улыбнулась, скрывая свое волнение.

– От всего, ваше высочество.

– Итак, – уточнил он, – ты просишь защиты для де Белуа в том случае, если я приду к власти?

– Да.

Его длинные пальцы выбили дробь по столешнице.

– А что я за это получу?

Я открыла рот, а потом закрыла, пытаясь справиться с собой. Зажмурившись, я собралась с духом и сказала:

– Меня.

– Что?

– Вы получите меня, – произнесла я.

Руперт выглядел до смешного пораженным. Тори схватила меня за плечо, но я даже не обернулась.

– Я, Ларриет де Белуа, готова служить вашему высочеству всем, чем возможно. Вы можете использовать мое имя в политических целях. Я готова полностью принадлежать вам.

Руперт усмехнулся.

– Что, даже разрешишь продать себя в гарем этому старику, графу Гончарову?

Я решительно кивнула. Руперт брезгливо поморщился, однако я нисколько не слукавила: мне в самом деле было все равно. Раз брак для меня в любом случае станет политическим союзом, даже отлично, что он заодно послужит защите моей семьи.

– Сумасшедшая, – наконец вынес свой вердикт Руперт.

Я пожала плечами:

– Со мной все в порядке.

– Почему я должен тебе верить? – поинтересовался он.

– Я и не ожидала, что вы мне поверите.

Все вновь сводилось к одному: стоило мне поднять вопрос доверия, как Руперт закрывался, словно устрица, и этим все заканчивалось. Но на сей раз я просто не могла оставить все как есть – не тогда, когда мы зашли так далеко, что я даже рассказала ему, чего от него хочу.

Прикусив губу, я вслепую потянулась к ладошке Тори, все еще лежавшей на моем плече, и крепко сжала ее. Он так любил Тори, так ей доверял – и даже от нее он в конце концов избавился. Значит, вопрос доверия не был ключевым.

– Вы можете мне не доверять, – сказала я, – но я все равно буду вам полезна. Это нормально, так бывает.

Я хотела быть полезной. Хотела, чтобы он не мог без меня обойтись. А его доверие считала делом второстепенным.

– Я... – начал Руперт, глядя через мое плечо на Тори, – ни в чем не нуждаюсь.

Ложь. Я помнила, как в моей прошлой жизни он ни перед чем не останавливался, чтобы не упустить власть. Руперт точно не из тех людей, которые могли бы смириться со своим нынешним жалким положением.

– Я смогу предложить вам нечто особенное, – сказала я.

В ответ Руперт лишь поморщился, и эта взрослая гримаса удивительно не шла к его нежным чертам.

– Все, что важно, у меня уже есть, – упрямо заметил он.

– Ну, значит, я неважна и обо мне можно не заботиться, – согласилась я.

– А я никогда не забочусь о том, что мне не принадлежит, – уверенно перебил принц.

Я поняла, что он хотел сказать: я ему не принадлежала, а значит, беречь меня он не собирался. Но прежде чем я успела возразить, он продолжил, кривя губы в невеселой усмешке:

– Хотя о том, что мне принадлежит, я забочусь всегда. Значит, и о тебе тоже позабочусь.

Рассеянный свет дня, просачивающийся сквозь оконные створки, падал на его высокий и чистый лоб. Я вдруг осознала, что Руперт говорит как мужчина, больше не имитируя женские интонации. Он наконец перестал притворяться, позволил себе быть собой, и его настоящий голос звучал ясно и твердо.

– Докажи, что достойна такого отношения, – сказал он, глядя мне в глаза. – Продемонстрируй, в чем твоя ценность.

Лесной дух вышел ко мне из чащи и загадал загадку. У меня не было на нее ответа. Но если заплутал посреди леса, то хочешь не хочешь – придется иметь дело с лесными духами.

* * *

– Сестрица? Сестрица?

Голос Луана вырвал меня из размышлений, в которые я чересчур глубоко погрузилась. Открыв глаза, я обнаружила, что Луан с тревогой всматривался в мое лицо, едва ли не касаясь меня носом. Это было забавно, и я тихо фыркнула. Похоже, ему пришлось меня окликнуть несколько раз, прежде чем я отозвалась.

Протянув руку, я погладила брата по голове.

– Что ты? – ласково спросила я.

– Сестрица, у вас все в порядке? – озабоченно спросил Луан.

– Ну да, – кивнула я. – А что?

– Слышал, у ее высочества Лаперты дурной нрав, – сказал он. – Вам, наверное, тяжко на службе?

Я помотала головой, скрывая свое смущение. Луана, однако, это не убедило – нахмурившись, он решительно сел рядом на кровать.

– Если вам плохо, может, вернетесь в Белуа? – спросил он. – Матушка будет очень рада...

– Нет, – твердо сказала я. – Не вернусь. Ни за что.

– Да почему? – с отчаянием спросил Луан. – Зачем вам этот дворец, сестрица, я до сих пор не понимаю!

– Ну... – Я замялась, подбирая слова, а в моих ушах вновь зазвучал голос Руперта: «Докажи, что достойна такого отношения».

Это был мягкий приказ, но я все равно понятия не имела, как буду доказывать свою полезность. Полезность в целом вещь относительная. Мое имя, мой статус – все это стоило немало, но здесь и сейчас они оказались бессмысленны. Конечно, через меня хотели использовать семью де Белуа, но отец, как глава нашего рода, вряд ли пошел бы на уступки даже ради меня. Чего уж там, он не уступил ради спасения собственной жизни! Будь отец иным, будь он не таким принципиальным, он бы сам в прошлом устремился к Руперту, чтобы встать на его сторону и заручиться его симпатией. Но он этого не сделал. Непоколебимость скалы и вера в свои идеалы, доходящая до безрассудства! Почти жестокость... Только это ничего бы не изменило.

Арнульф сказал, что отцу известно о низком происхождении матери Руперта. То есть в прошлой моей жизни он, зная об этом, молча наблюдал, как сын женщины из публичного дома восходит на трон империи, веками зиждившийся на чистоте крови. Однако и Арнульфа отец тоже не поддержал. Получается, он не принял сторону ни императора, ни императрицы и потому попал в полную немилость.

Для меня оставалось загадкой, почему отец в такое неспокойное время упрямо и гибельно держался нейтралитета. При мысли об этом у меня сжалось горло и стало трудно дышать. Я спрятала лицо в ладонях.

– Сестрица, – произнес Луан, – все... точно в порядке? – Словно чувствуя мою тоску, он и сам немного понизил голос.

Я всегда приходила к Луану, если у меня что-нибудь не ладилось. Луан был младше, но вел себя как взрослый, и на него можно было положиться. Даже сейчас, когда я не могла объяснить ему, в чем дело, мне становилось легче от одного его присутствия.

Луан смотрел на меня с тревогой – похоже, по мне было видно, что у меня не все в порядке. Я протянула к нему руки, словно мы опять были детьми. Вот только Луан, прежде чем обнять меня в ответ, несколько секунд колебался. О, мой братик! Даже сейчас, стоило ему стать немного старше, он уже начал отдаляться от меня. Пройдет еще немного времени – и он совсем охладеет, мой Луан. Мне стало горько от этой мысли, и я изо всех сил прижалась к его груди. Брат крупно вздрогнул и застыл.

– Луан, – позвала я.

– Да, – ответил он спустя долгую паузу.

– Как ты думаешь, если я скажу отцу, что ему угрожает опасность... что ему нужно бежать куда-нибудь далеко, скажем в Дунанвард... послушает он меня?

– Нет, – мгновенно ответил Луан.

Я улыбнулась. Он замечательно знал папу, раз ответил так быстро.

– А если я скажу, что мы все погибнем, не сделай он этого?

– Ох, сестрица, – с тревогой в голосе сказал Луан. – Вы что же... до такой степени провинились перед ее высочеством?!

Ну почему он сразу подумал, что я в чем-то провинилась! Мой брат, похоже, в меня совсем не верил. В наказание я слегка ущипнула его за щеку и заверила:

– Эй, ни в чем я не провинилась!

– Слава небесам, – с чувством заметил Луан.

– Но скажи чисто теоретически, – не отставала я, – если вдруг такое случится – решится отец бежать?

Луан помолчал, прежде чем ответить на мой осторожный вопрос. Солнечный свет падал на его лицо, окутывая черты тончайшей золотой пылью. В своем юном возрасте он походил на солдата куда больше, чем можно было ожидать. Прямая осанка, походка, манера речи, суровое выражение на совсем еще детском лице – все это скорее навевало мысли о поле боя, чем о ромашковом луге у нас в поместье, где, бывало, мы часто играли. Если все сложится, Луана не должны забрать в армию раньше восемнадцати, но представлять своего брата посреди войны, боли и крови в любом случае было тошно.

– Нет, – тем временем ответил он, покачав головой после долгого раздумья. – Нет, отец не побежал бы ни в каком случае.

Да уж, не побежал бы. Я согласилась с выводами Луана.

– Если бы вы, сестрица, даже и совершили нечто дурное, – добавил он, – то отец скорее разделил бы наказание с вами, но не сбежал бы. Не такой он человек, чтобы бегать.

В голосе Луана проскользнула нотка гордости, и я не смогла не улыбнуться. Яблочко от яблони... Луан в самом деле был похож на нашего отца. Оба скорее сломались бы, чем согнулись, и оба не имели привычки бегать от какой бы то ни было ответственности.

Луан всегда был непокорным, упрямым ребенком и регулярно расплачивался за свое упрямство. Тем не менее он никогда не уклонялся от ответственности за содеянное и был до странности честным бунтарем – таким, который сразу же признавал свою вину, будучи пойман за руку. Он сбегал с уроков, хулиганил, бывало, поколачивал однокурсников – но при этом никогда не лгал и не пытался спрятаться за чужую спину. Луан был плоть от плоти де Белуа, упрямец и гордец, и я не видела ничего странного в том, что таким же человеком был наш отец. С его болезненно обостренным чувством ответственности, папа, без сомнения, взвалил бы на себя все, в чем бы его ни обвинили. И чем бы он ни навлек на себя гнев Руперта, он вынес бы все до конца, даже не помыслив о побеге.

У меня не было слов. Как отец мог поступать так, зная, сколько жизней связано с его собственной? Это попросту безрассудно. Сколько себя помнила, я всегда безропотно подчинялась отцу, но сейчас, думая об этом, чувствовала себя бунтаркой. Сморщив лоб, я взглянула на Луана.

– Значит, ты поступил бы так же?

– Как? – не понял он.

– Если бы де Белуа из-за тебя угрожала опасность – ты не сбежал бы? Остался бы и принял на себя всю меру ответственности?

Луан нахмурился, то ли пытаясь отыскать ответ на мой вопрос, то ли удивляясь тому, как сердито я это спросила.

В ожидании его слов я вытянулась во весь рост на его кровати. Вообще-то курсанты военной академии делились на ранги в зависимости от года обучения, а распределение внутри казармы напрямую зависело от того, насколько высоким был ранг у того или иного подопечного. Луан был курсантом первого ранга, а это означало, что ему пока не полагалась отдельная комната. Кроме того, в казарму академии не допускались посторонние, включая членов семей. И все-таки сейчас я лежала на кровати Луана!

В комнате приятно пахло старым деревом. Запах этот очень подходил Луану, но в глубине души я считала, что моему брату куда больше идут книги, а не тренировочный меч. Мечом Луан и в самом деле владел отлично, у него был неоспоримый талант, хотя по натуре он был человеком мягким. Насколько я знала, он никогда не мечтал о карьере сурового воина, который быстро теряет счет убитым врагам.

Однако Луан всегда скрывал эту часть себя от наших родителей. Он успешно прошел вступительные испытания в военную академию и без всяких препятствий уехал в столицу. Его в равной мере озадачивало мое внезапное решение стать фрейлиной во дворце, как меня – его увлечение военным делом. Что ж, возможно, наша нежная детская дружба с братом просто улетучилась как сон. В конце концов, я ведь не сумела понять, почему он в прошлой жизни в какой-то момент настолько слетел с катушек, что даже схлестнулся с отцом.

Теперь появился шанс все исправить и стать внимательнее к Луану, но меня буквально связывало по рукам и ногам хладнокровие Руперта. Требование доказать свою полезность подразумевало, что если я с этим заданием не справлюсь, то меня могут убить.

Я даже зажмурилась на мгновение, едва представив это. Луан неверно истолковал мою гримасу, приняв ее за недовольство его долгим молчанием, и торопливо ответил:

– Да, будь все так, как вы сказали, сестрица, я бы не сбежал.

– Даже если вместе с тобой погибла бы вся твоя семья? – с горечью спросила я, снова открывая глаза. – Твоя жена, дети... вообще все. Все равно бы не сбежал?

Луан слегка побледнел.

– Что за ужасы вы спрашиваете!

Я хрипловато хихикнула и зарылась лицом в его подушку. Подушка была белой, но, стоило мне как следует в нее спрятаться, под веками все почернело. Я зажмурилась, позволяя потоку темноты подхватить себя.

Мне не нужно было видеть лицо Луана, чтобы вообразить, как он сейчас выглядит. Он наверняка хмурился и, возможно, по привычке прикрывал глаза ладонью. Я давно научилась мысленно рисовать себе его лицо. Когда их с отцом увели и я осталась в доме одна, то, бывало, часто приходила в детскую Луана, зажмуривалась и представляла его. Постепенно черты брата изглаживались из памяти, и тогда я кляла собственный разум-предатель последними словами.

Горькие воспоминания! Я заторопилась открыть глаза, чтобы избавиться от них, и обнаружила, что мое лицо совсем близко от настоящего лица Луана. Прямой породистый нос, тонкие черты – со дня церемонии посвящения они немного огрубели, стали жестче. Я невольно улыбнулась. Да полно, неужели этот утонченный красавец – мой маленький брат?

– А убьют совсем всех? – тем временем на полном серьезе уточнил Луан. – Ну, если не убегу. Всех членов семьи, включая вас?

– Да, – сказала я. – Включая меня.

– Тогда сбежал бы, – твердо произнес Луан.

Он всегда выражался до забавного определенно, без всяких сомнений. Кажется, он не смог полностью осознать ситуацию, которую я ему описала, и все-таки сказал как отрезал, не колеблясь ни мгновения. Я заглянула в лицо брата, тронутая тем, что ради меня он готов сбежать, и нежно ему улыбнулась:

– А ты добрее нашего отца.

О да, наш отец не побежал, когда пришла беда. Он считал, что де Белуа всегда обязаны платить по счетам, и остался, чтобы встретить гибель всей своей семьи. Только я так и не поняла, что это были за счета, которые мы все должны были погасить. Не поняла тогда и, честно признаться, не понимала и сейчас.

Я прожила свою прошлую жизнь, с честью неся бремя аристократки и с полной отдачей исполняя свой долг. Я не притесняла наших вассалов и искренне стремилась о них заботиться. Если у меня не вышло внести значимый вклад в общее дело де Белуа, то потому только, что я в принципе была не особенно одаренным человеком, а отнюдь не из-за малых усилий. В конце концов, в нашей империи, где все – власть и титул – переходило строго от отца к сыну, у женщины оставалось не так много возможностей для свершений. В Бельфернийской империи женщина могла получить власть, только сев на шею мужчине, который этой властью обладает.

Мой отец, однако, не хотел, чтобы я пополнила гарем какого-нибудь влиятельного человека и грела ему постель. Поэтому я жила согласно отцовской воле, чем и гордилась.

Я не сожалела о своей прошлой жизни, нет. Да, я ничего не знала об отношениях де Белуа с императорской семьей, но тогда у меня не было таких полномочий. Единственной моей ошибкой было то, что я слишком полагалась на отца. Но, с другой стороны, на кого еще мне было полагаться и кому верить, как не ему? Разве это не обязанность главы семьи – защищать свою жену, детей и всех, кто от него зависит? Только отец не сумел справиться с этой задачей.

Чего он вообще хотел? Я ведь до сих пор понятия не имела о его истинных намерениях.

Де Белуа с незапамятных времен были семьей, подчеркнуто сохранявшей нейтралитет в политике. Для нас всегда важной оставалась чистота крови наследников императора. Иными словами, де Белуа приняли бы кого угодно на троне Бельфернийской империи, лишь бы в жилах этого кого-то текла императорская кровь.

Получается, когда Руперт потребовал, чтобы я подтвердила свою преданность каким-либо делом, он вряд ли имел в виду соблюдение семейной традиции. В таком случае ему не понадобилось бы убивать моего отца, для которого нейтралитет де Белуа оказался дороже собственной жизни.

Видимо, Руперт собирался использовать мое имя и положение для достижения каких-то собственных целей. Но имя де Белуа не вещь, которую я в любой момент могу достать с полки, чтобы использовать, как захочется. Задача, стоявшая передо мной, пока что выглядела нерешаемой – я пребывала в растерянности.

Ладонь Луана лежала рядом на подушке – огрубевшая от ежедневных тренировок, надежная и прохладная. Я легла на нее щекой, и Луан вздрогнул, но руки не убрал.

– Если вас что-то беспокоит, скажите мне. – Он посмотрел на меня, наклонив голову.

– Даже если и скажу, это ничего не изменит, – пробормотала я.

Он нахмурился.

– Это потому, что я слишком молод, чтобы помочь вам, сестрица?

– Да при чем тут это! Я, знаешь ли, ненамного старше тебя. – Я улыбнулась, глядя на него снизу вверх. Милое лицо Луана было сейчас таким серьезным. А я и забыла, какое оно очаровательное у брата!

– А давай-ка, – коварно сказала я, – мы с тобой вдвоем пойдем к отцу – и сразим его двойной дозой милоты!

– Что? – изумился Луан.

– Вдруг он тогда послушается! – с воодушевлением объяснила я. – Ну-ка, повторяй за мной: «Па-апочка!»

Чтобы усилить эффект, я потянулась вверх и слегка стиснула щеки брата своими ладонями.

Конечно, я не рассчитывала всерьез, что суровый солдат Луан станет повторять за мной что бы то ни было столь умильным голосом. Так оно и получилось: брат мотнул головой, выворачиваясь из моих рук, а потом вообще вскочил с кровати и на всякий случай отошел подальше.

– О, ну давай же, – дурачилась я, валяясь. – Давай, говори: «Па-апочка!» Ну Луа-а-ан...

– Ни за что, – хрипло заявил брат. Было ясно, что он скорее застрелится, чем повторит за мной. Я сморщила нос от такого упрямства. Ну и пожалуйста!

– А папа бы нашел это милым, – наставительно заявила я, садясь на кровати.

– Папа нашел бы это милым, только когда это произносите вы, сестрица, – отрезал Луан. – А мне за такое дал бы по шее.

Насколько я помнила, отец никогда не поднимал на Луана руку. Пытаясь освежить собственную память, я машинально потерла живот и вдруг почувствовала, что проголодалась.

Луан прибежал ко мне сразу после занятий, поэтому все еще был в форме академии. Что ж, замечательно: глядя на брата, любой сразу бы сообразил, что он курсант. Тем более, по слухам, в ресторанчиках вблизи академии им частенько делали скидки.

– Луан, – вкрадчиво спросила я, – ты, случаем, не голоден?

Брат воззрился на меня с удивлением:

– Да ведь мы только недавно ужинали, сестрица.

Что было, то было. Я в самом деле заставила Луана съесть на ужин добрую порцию стейка в местном ресторанчике, потому что, поглядев на то, что приготовили в столовой академии, он на некоторое время потерял аппетит. Теперь же, пойманная на горячем, я смутилась и надула губы:

– А я и не голодна!

– Хотите прогуляться? – догадался Луан. – И... поесть где-нибудь вместе?

– Совершенно точно не желаю ничего есть, – твердо заявила я.

– Недалеко от главных ворот академии есть симпатичная лапшичная, – задумчиво произнес брат. – И они работают допоздна...

Лапша! Мисочка горячей мясной лапши просто идеально подошла бы к холодному зимнему дню вроде сегодняшнего. Стоило мне это представить, как мой рот наполнился слюной. В своей второй жизни я разлюбила сладкое и всяческие десерты, зато неожиданно воспылала любовью к мясу во всех его видах. От мяса, впрочем, тоже можно было поправиться, поэтому я даже начала переживать, что не похудею к пятнадцати годам.

– Ты все-таки голоден? – спросила я брата, сглотнув слюну.

Луан посмотрел на меня сверху вниз. Он казался серьезным, даже огорченным, но глаза смеялись, и я видела, как подрагивают уголки его рта. Наконец, не выдержав, он расхохотался, по привычке прикрывая рукой глаза.

– Да! – сказал он со смехом.

– Ура, – откликнулась я. – То есть пойдем скорее. Не могу же я заставить младшего братика голодать!

В конце концов, Луан все еще рос, а значит, ему требовалось хорошо кушать. Я торопила его в лапшичную не ради себя, а исключительно ради него самого!

Зимы в Шампани, столице Бельфернийской империи, всегда пахли сухим камнем. Шампань строилась посреди безводной пустыни, и ее каменные стены взмыли ввысь благодаря мастерству первопроходцев. Деревья, которые росли в столице, оставались тоненькими от вечного недостатка воды, а листья желтели, потому что их жгло безжалостное солнце. Даже камни, из которых они произрастали, выглядели тяжелыми и плотными, а на деле крошились, стоило лишь посильнее ткнуть пальцем.

Вот из таких-то камней – ноздреватых и крошащихся – была сложена дорога, по которой мы с Луаном шагали какое-то время, прежде чем увидели вывеску той самой лапшичной, о которой он говорил.

Само заведение, чьи огни одиноко светились посреди улицы без фонарей, выглядело настолько невзрачно, что не шло ни в какое сравнение с блестящими вывесками Пятой авеню. Я в замешательстве взглянула на брата, потому что легко могла себе представить, как сюда ходили курсанты академии, которых, как известно, отбирали, невзирая на титул и происхождение. Но это было не место для Луана де Белуа, дворянина, сына аристократического семейства. Конечно, наш отец жил скромно, но никогда не опускался до братания с простолюдинами. И Луан, во многом похожий на него, был в этом отношении, пожалуй, щепетильнее меня.

Поймав мой взгляд, брат почесал нос.

– Вам не нравится это место, сестрица? – смущенно спросил он.

– Мне? Нет, все в порядке, нравится, – солгала я. – Просто удивилась, что ты... ты ходишь в такие заведения.

– Ну, я не то чтобы часто сюда захожу. – Луан пожал плечами. – Просто подумал, что в такой холод здесь должно быть довольно неплохо.

Последние слова он практически пробормотал, а затем уверенно, будто в сотый раз, толкнул дверь лапшичной.

Несмотря на то что время ужина давно миновало, внутри было полно народа, и это убедило меня в том, что лапшичная и впрямь популярна. Стоило войти, как нас окутала волна теплого воздуха, и мои заледеневшие пальцы сразу начало покалывать – они постепенно оттаивали. Никакого распорядителя в зале мы не увидели и просто сели за ближайший пустой столик.

К нам моментально подлетел молодой человек, ранее считавший монеты за стойкой.

– Курсант Дитрих! – обрадовался он. – Давненько же вас не было!

В отличие от сердечного приветствия официанта, ответ Луана прозвучал неожиданно сухо и сдержанно:

– Гребешки, мясо. Все принесите горячим.

Официант удивленно вскинул брови:

– Да что с тобой, Луан? Или вашество нынче развалится, если поприветствует старого друга?

– Не припомню, чтобы разрешал вам обращаться к себе так запросто. – На скулах Луана расцвели красные пятна.

– Ладно, ладно. – Официант пожал плечами, обиженно надув губы. – Все понял!

И хотя ему, должно быть, было неприятно получить подобную отповедь, он с невозмутимым лицом записал наш заказ себе в книжечку. Затем поднял глаза и заметил меня, наблюдавшую за этой неловкой сценой.

– Ого, – с восторгом сказал он. – Да ты сегодня с новой девчонкой!

– Заткнись, – прошипел Луан, багровея.

– В прошлый раз это была красотка с голубыми волосами, платье которой, кажется, село на парочку размеров, – веселился официант, не замечая гнева Луана.

Я сразу поняла, кто была спутницей брата. И дело даже не в редком аквамариновом цвете волос. Просто если в столице и жила девушка, достойная видеться с Луаном, то это определенно была Беатрис.

– Ты примешь заказ или нет? – сквозь зубы прошипел Луан, от души наступив парню на ногу, потому что тот как раз начал строить мне глазки. Тихо взвыв, официант ретировался, но своей цели – выставить Луана Казановой – достиг.

Глядя, как его растрепанная голова удаляется в толпе, я осторожно спросила:

– Ты что, видишься с Трисс?

Помимо моей воли, эти слова прозвучали как на допросе. Я прокашлялась, надеясь, что мой голос станет сердечнее. Даже если между мной и Трисс пробежала черная кошка, это вовсе не означает, что Луан тоже перестанет с ней общаться. Да что там – я даже не знала, в курсе ли он, что мы с Беатрис разошлись.

– А Трисс разве не говорила об этом? – Луан поднял брови.

Пришлось признаться и мне:

– Я давно ее не видела.

– Не знал, что у императорских фрейлин такой напряженный график, – пробормотал Луан.

Похоже, он был не в курсе нашей размолвки. Мне вдруг стало неловко, и, чтобы чем-то занять себя, я взяла в руки палочки для еды и начала их так и сяк вертеть в пальцах.

– Часто вы видитесь? – спросила я, не поднимая глаз.

– Маркиз де Гортен очень интересуется военной академией, – слишком официально ответил Луан. – И Беатрис... часто ее посещает.

– Вот оно что, – протянула я.

Брат вопросительно взглянул на меня, озадаченный моим тоном. Хотя я сама была не меньше обескуражена. Даже не могла вообразить, что Трисс общается с Луаном, да еще так дружески, что они обедают вместе! Беатрис всегда была моей подругой, а не Луана, – или, по крайней мере, я так думала. Мне-то казалось, они просто знакомцы, а оказывается, у них уже завязались близкие отношения!

В любом случае я не была против этой дружбы. Только почему Трисс скрыла ее от меня? Я вспомнила ее ледяное выражение лица и вымученную улыбку. Она ведь тогда хотела спросить о чем-то... что имело отношение к Луану. Правда, потом сказала, что это меня не касается. Вот ведь ерунда! Я родная сестра Луана, а значит, все, что связано с ним, мне небезразлично.

Пока я терзалась подозрениями, тот самый официант, фамильярно общавшийся с Луаном, принес нам две большие миски дымящейся лапши, плавающей в густом ароматном бульоне. Сверху на лапше красовалась внушительная порция вареного мяса, от вида которой у меня сразу же потекли слюнки.

Официант подмигнул мне с хитрым видом:

– Вы такая хорошенькая, вот я и положил вам побольше!

– Спасибо, – растерялась я, хотя парень вряд ли услышал мой ответ. Как раз в этот момент Луан взвился из-за стола, схватил его за ухо и ощутимо дернул. Официант, однако, не пал духом – вывернувшись из руки Луана, он подмигнул мне уже другим глазом:

– Держите с курсантом Дитрихом ухо востро! Он у нас тот еще дамский угодник!

– Да ты, я вижу, не уймешься! – прорычал Луан.

Официант наконец подчинился и убрался прочь, вероятно опасаясь за свою безопасность. Я тихо рассмеялась, но, конечно, не потому, что мне нравилась его лесть: просто этот паренек показался мне забавным.

– А он милый, – заметила я. – Как его зовут?

Луан воззрился на меня с неописуемым выражением лица.

– Вы в самом деле считаете такое поведение... милым? – спросил он.

– Ну да. – Я беспечно пожала плечами. – Он выглядел таким искренним!

– Этого типа, – с отвращением процедил Луан, – отчислили с первого курса академии за неуспеваемость. Он не заслуживает вашего внимания.

– Нехорошо так говорить про друзей, – весело заметила я.

– Никакой он не друг!

Хмурясь, Луан подхватил палочками свою лапшу и принялся сердито топить ее в бульоне.

Последовав его примеру, я тоже взялась было за палочки, однако не знала, как с ними управляться: ими пользовались в странах на западе нашего континента, а в Бельфернийской империи они считались уделом простолюдинов. Естественно, мадам Крисси никогда не учила меня этой премудрости. Помедлив, я решила просто повторять за Луаном и неуклюже попыталась ухватить палочки так же, как он. Луан поднял глаза и усмехнулся моим стараниям. Потом ловко подхватил свою лапшу, уже как следует вымочившуюся в бульоне, и поднес к моему рту.

– Кушайте, – мягко сказал он.

– Да я сама бы справилась! – запротестовала я.

– Конечно, – ласково заметил брат, не убирая руки.

То-то же! Убедившись, что он не сомневается в моих способностях, я уже без всяких угрызений совести аккуратно втянула лапшу губами. Она была совсем мягкой, в отличие от моей, слипшейся в комок на дне миски.

– А когда вы виделись с Трисс, – сказала я, жуя, – о чем вы разговаривали?

– Мы с ней не то чтобы особенно много говорили, – смутился Луан.

– И она... не спрашивала ничего про меня?

– Спрашивала, конечно, – кивнул он. – Как вы поживаете...

– Да нет! – Я помотала головой. – Я имею в виду... ну, может, Трисс знает о тебе что-то, чего не знаю я, Луан?

– О чем вы? – удивился брат.

Вот же! Похоже, он и вправду ничего не слышал от Трисс. Что ж, пора было встретиться с ней и поговорить начистоту! Так дальше нельзя.

Луан поднял голову от своей миски, глядя на меня с недоумением. Похоже, мои расспросы его озадачили. Потом он заметил, как я сражаюсь с неудобными палочками и скользкой лапшой, и в его глазах промелькнула жалость.

– Может, попросить для вас вилку? – участливо спросил он.

– Нет! – ощетинилась я. – Буду есть так!

Палочки казались простыми на вид – за чем же дело стало? В конце концов, мне надоело, что они все время норовили вывернуться у меня из пальцев, и я решила взять быка за рога. Воткнув одну палочку в миску, я начала быстро болтать ею в бульоне, как бы размешивая лапшу по часовой стрелке. Лапша таким образом начала потихоньку накручиваться на палочку. Возможно, это был не самый правильный метод, но, как говорится, кто не рискует – тот не пьет бульончик от лапши! И саму лапшу тоже не ест, между прочим.

– Смотри! – торжествующе сказала я, закрутив на палочку небольшое гнездышко. – У меня получается!

Ела я куда медленнее Луана, потому что он управлялся с палочками легко и непринужденно, а мне приходилось заморачиваться. Пока я продолжала сражаться со своей лапшой, в миске брата уже не осталось ничего, кроме бульона. Отложив приборы, он сидел и молча смотрел на мою возню.

Я, кстати, не торопилась. В конце концов, мне не сказали, к которому часу я сегодня должна вернуться! Углубившись в процесс наматывания лапшинок, я услышала тихий смешок и подняла голову. Луан морщил нос, словно силясь не рассмеяться, и его плечи вздрагивали.

– Эй, что смешного? – мрачно спросила я, откладывая палочки и чувствуя себя немного уязвленной.

– О, ничего, – возразил брат. – Просто... вы так старательно кушаете...

– А ты сам, что ли, не старался? – последовало мое возмущение.

– Я просто очень рад, что вам нравится лапша, сестрица, – нежно сказал Луан, уже не пряча улыбку.

Вновь подхватив палочки, он потянулся ими к моей миске, ловко подцепляя последние нити лапши. Я думала, что он хочет ее доесть, и заранее нахмурилась – но, к моему смущению, Луан поднес свои палочки к моим губам.

Это было очень приятно, но... прищур глаз Луана, когда он тянулся меня накормить, вдруг показался странно знакомым. Где же я это видела? О, точно! Так Тори смотрела на енота Камамбера, когда кормила его чем-нибудь с рук.

Я покраснела, потому что не желала, чтобы младший брат кормил меня, как кормят какого-нибудь зверька. Быстро ткнув палочками в оставшуюся на дне лапшу, я кое-как смотала ее в один комок и подняла из миски.

– Не много ли? – с сомнением спросил Луан, оценивая мою добычу взглядом.

– У меня большой рот, – сурово сказала я и в подтверждение собственных слов поглотила всю лапшу разом.

Когда я подняла мисочку с оставшимся бульоном, чтобы допить его, Луан с опаской произнес:

– Если вы, сестрица, будете так есть в присутствии мадам Крисси, ей это не понравится.

Одним глотком я осушила весь бульон и со стуком поставила миску на стол:

– Ну, значит, буду так есть только в ее отсутствие!

Луан расплатился по счету, хотя прийти сюда было не его идеей. Я, разумеется, не хотела, чтобы он тратил свою скудную стипендию на угощения, но на сей раз сумма была небольшая, поэтому я позволила брату заплатить за нас.

Улицы города тонули в сумраке. Я заморила червячка и пребывала в благостном настроении, уже подумывая о том, чтобы вернуться во дворец, как вдруг заметила впотьмах золотую гриву волос, мелькнувшую в дальнем конце улицы. Сам цвет вряд ли привлек бы мое внимание, но удивительное золотое сияние, заметное даже в темноте, могло исходить только от одного человека!

Не помня себя, я отпустила руку Луана и бросилась вслед за обладателем золотой гривы, который как раз сворачивал за угол. Если меня не подводило зрение, это мог быть только Руперт!

Мои подозрения подтвердились. Выглянув из-за угла, я увидела принца, одетого в мужское платье. Он стоял напротив какого-то сурового амбала, напоминавшего здоровенный валун.

Вначале мне показалось, что Руперт меня не заметил. Но потом я увидела, что он на мгновение нахмурился, глядя за спину своему визави, прямо в мою сторону, поэтому я решила, что он все-таки меня видит. Секунду спустя он отвел взгляд, а лицо его сделалось бесстрастным.

Я смотрела на него не отрываясь и даже не замечая, что затаила дыхание. Таким я его еще не знала. Руперта я запомнила в образе императора из моего прошлого, но никогда не видела его в облике юноши. Руперта-принца. Трудно сказать, была ли это еще одна его личина или истинная сущность, но мне стало ясно: принц Руперт ничем не напоминал изнеженную принцессу Лаперту. Лаперта была... блистательной – а тот, кого видели мои глаза, выглядел невероятно уставшим. Да, его точеные черты по-прежнему поражали красотой, но сам он был изможден настолько, что его природное очарование, казалось, потускнело, будучи укрытым грубой коричневой накидкой. Даже подумалось, что если бы человек и впрямь мог умереть от переутомления, то он бы выглядел как Руперт – измотанный до последней степени, буквально посеревший от усталости.

Меня поразило выражение его лица – такое недетское, – которое прежде мне не доводилось видеть. Сейчас Руперт был настолько далек от образа прекрасной принцессы, что его едва узнали бы близкие люди, даже если бы хорошо пригляделись.

Пожалуй, за исключением меня.

Потому что я разглядела его едва ли не интуитивно. Мало кто знал юного Руперта настолько же хорошо, насколько я. Мне было известно, как он выглядит, когда засыпает и когда просыпается, с каким лицом думает или принимает решения. И все это мне пришлось узнать, потому что в будущем судьба моей семьи зависела от планов и действий этого человека.

Однако я даже не могла предположить, что он способен бродить по улицам вот так, совсем один. Именно поэтому я почувствовала себя глубоко виноватой. Я не следила за Рупертом как следует, не пользовалась выпавшим мне шансом! День за днем я жила своим прошлым, боясь принца настолько, что не смела ему противиться, и ненавидела его так сильно, что не могла толком проследить за ним.

Словно завороженная, я сделала шаг вперед, к принцу, собираясь выйти из тени... Но вдруг на мое плечо легла чья-то ладонь.

– Сестрица, – услышала я.

Луан догнал меня и, увидев, как я, будто под гипнозом, иду вперед, успел поймать за плечо и развернуть к себе.

– Что вы там увидели? – спросил он, глядя туда же, куда и я, и, очевидно, пытаясь понять, что именно привлекло мое внимание.

– О, ничего! – Я поторопилась встать между Луаном и Рупертом, чтобы закрыть собой принца. – Мне просто показалось, что я увидела знакомого... но там никого нет.

Я обняла брата за плечи, пытаясь увести прочь. Солнце уже село, и было совсем холодно. Когда мы заговорили, из моего рта вырвалось облачко белого пара. Сквозь него я видела застывшее, словно окаменевшее лицо Луана. Я снова потянула его прочь, но он не двигался с места. Похоже, он вовсе не собирался возвращаться в казарму! Как же мне справиться с этим мальчишкой? Луан уже был куда сильнее меня. Столь очевидная мысль отчего-то лишь сейчас пришла мне в голову. А ведь и правда, стоит брату лишь немного воспротивиться, и я уже ничего не смогу с ним поделать.

Мои руки бессильно соскользнули с его плеч, но Луан вдруг перехватил их и сжал.

– Кто он? – последовал настойчивый вопрос.

– Что? – растерялась я и рефлекторно оглянулась на Руперта. Тот, ничего не замечая, медленно удалялся, шагая бок о бок со своим спутником, напоминающим шкаф.

– Этот человек, – повторил Луан. – Кто он вам?

Я вновь повернулась к брату. Его глаза сверкали, но я молчала. Мной овладело странное нетерпение: захотелось во что бы то ни стало побежать за Рупертом!

– Прости, мне нужно идти. – Я сбросила его руки. – Это срочно. Увидимся!

Я едва ли не бегом бросилась за удаляющимся принцем. К счастью, Луан не попытался следовать за мной. Мне необходимо было догнать Руперта!

Поравнявшись с ним, я уже хотела коснуться его плеча – но прежде чем успела это сделать, шедший с ним здоровяк обернулся и сам схватил меня, так что еще неизвестно, кто кого настиг.

– В-ваше высочество! – пропыхтела я, тщетно пытаясь освободиться из захвата.

Руперт, смотревший куда-то вдоль улицы, медленно повернул голову и с неудовольствием покосился на меня. Очевидно, он меня узнал.

– Ты что здесь делаешь? – резко спросил он.

Вообще-то, именно этот вопрос я хотела адресовать ему.

– Я встречалась с братом, – смирно ответила я, уже не пытаясь вырываться.

– «С братом», – передразнил Руперт. – Да ты, я смотрю, крайне привязана к своей семье.

– Так ведь семья превыше всего! – тут же заявила я.

– Семья? – переспросил Руперт. – Это семья-то превыше всего?

Чувствовалось, что сама мысль вызывает у него сомнения.

– Ну, вы же говорили, что всегда заботитесь о том, что вам принадлежит, – напомнила я. – А я всегда забочусь о тех, кого люблю.

– Да отпусти ты ее уже! – велел Руперт своему спутнику, игнорируя мои последние слова. Он не пытался больше изображать девушку, и сейчас его голос звучал резко, словно вороний грай. Громила разжал пальцы, и я едва не упала на землю от неожиданности.

Выпрямившись, я шагнула к Руперту и вдруг осознала, что он уже гораздо выше меня. Одно дело знать, что он юноша, но совсем другое – видеть его в подобающем обличье. Не то чтобы Руперт сейчас сильно отличался от того, каким представал в Красном дворце, но он выглядел несравнимо более мужественно из-за того, что облачился в простую, грубого кроя одежду, какую носили парни из бедных семей, а также собрал шелковистые светлые волосы в высокий хвост. Такой вид ему очень шел, словно так и должно было быть. Впрочем, нет, таким он был в самом деле.

– Куда идете, ваше высочество? – поинтересовалась я.

– А тебе зачем? – удивился он. – Хочешь со мной, что ли?

– Стоит вашему высочеству приказать, я сделаю что угодно, – клятвенно заверила я.

– Да не надо тебе ничего делать, – поморщился он.

За разговором Руперт смотрел мимо меня, в конец переулка, и в его тоне мне мерещилась какая-то нервозность.

– Макс, – позвал он, – когда должен появиться Фассбендер?

– С минуты на минуту, ваше высочество, – почтительно откликнулся громила.

– Вы разобрались с верхушкой? Я слышал, там есть оппозиция?

– Гильдия де Гортена. Они не опасны. Все, что у них есть, – только их имена. Они нам не помеха.

Громила говорил тихо и интеллигентно, что не вязалось с его угрожающим видом. И что-то еще задело меня в его словах... Фассбендер – знакомая фамилия. Стоп, да это же фамилия Тори!

Руперт нахмурился и нервно прикусил губу.

– Даже если они ничего собой не представляют, от них необходимо избавиться, – приказал он. – Фассбендеры должны стать самой влиятельной семьей в империи – и на словах, и на деле. Понял?

Верзила молча поклонился.

– Кстати, о де Гортенах. – Руперт резко повернулся ко мне. – Ты их знаешь, не правда ли?

Не было смысла отпираться. Он в любом случае разнюхал, как тесно связаны наши семьи, поэтому мне оставалось лишь подтвердить:

– Да, мой отец давно дружен с маркизом де Гортеном.

Уголки губ Руперта приподнялись в подобии улыбки.

– Ты, кажется, говорила, что сделаешь что угодно, стоит мне приказать?

Собственный недавний ответ, что ему ничего от меня не нужно, он, разумеется, в расчет не брал.

– Ты говорила, что станешь моей, – продолжил он с улыбкой. – Полностью. Помнишь, как обещала?

– Конечно, – сказала я. – И готова сдержать свое слово.

– Тогда разузнай, кто стоит за де Гортеном, – приказал он. – Что за гильдия у него там и каковы их цели.

– Как же я смогу? – остолбенела я.

При виде растерянности на моем лице змеиная улыбка Руперта стала еще шире. Он продолжал идти вперед, в переулок, пока не уперся в стену из красного кирпича. Затем поднял руку и легонько постучал по ней костяшками пальцев. От этого простого действия стена вдруг пришла в движение, и на ней проступили очертания двери – такой узкой, что Макс, с его габаритами, в нее вряд ли бы протиснулся.

На земле перед проходом был начерчен угрожающий магический знак. Заметив его, я с писком отшатнулась:

– Колдовство! Ваше высочество, это же черная магия, она запрещена! Вы можете подцепить проклятие или чего похуже!

Черная магия, забытое искусство, уже сотни лет находилась под строжайшим запретом, равно как и чародейство, и волшебство. Позднее именно из черной магии развилась наука химия. Но, в отличие от химии и разрешенных видов колдовства, черную магию в народе не любили: считалось, что чернокнижники якшаются с дьяволом. В своей невероятной гордыне они стремились одолеть смерть и были безумно высокомерны, относясь к простым людям как к животным. По слухам, именно благодаря темным колдунам появилась такая организация, как орден Черной руки. Ее члены были бессловесными рабами тогдашней императорской семьи – неспособными мыслить самостоятельно, беззаветно преданными своим хозяевам. Говорили, что император Гримуальд, сломивший их волю посредством черной магии, после смерти скитался между небом и землей в туманных мирах – его прегрешение было так серьезно, что его не приняли к себе ни рай, ни ад.

Я не то чтобы верила в такого рода мистику, но считала, что лишний раз связываться со всякой чертовщиной определенно ни к чему. Однако Руперт на мой испуг лишь фыркнул:

– Ты что, веришь в проклятия?

– Н-нет, – промямлила я.

– А я вот верю, – заметил он. – Тем более что на мне все равно уже висит одно. Так что бояться поздновато, как считаешь?

Он решительно распахнул дверь в стене, и хлынувшая из нее непроглядная тьма, казалось, затопила переулок и саму фигуру Руперта в проеме двери. Я шагнула ближе, смутно надеясь, что он и впрямь схлопочет еще несколько проклятий. Вот бы повезло.

– Так вы отправите меня к маркизу де Гортену? – уточнила я.

– Нет, – ответил он.

– Значит, я должна пойти к нему как частное лицо?

– Нет.

Руперту удалось впихнуть Макса вперед в дверь, которая определенно была ему мала, а затем он взял меня за руку:

– Пойдем!

Дверь вела в проход меж двух каменных стен, который против ожиданий был освещен: на его стенах тут и там тускло горели масляные лампы, позволяя смотреть под ноги. Их свет мерцал, будто маня, и я шагнула на эту дорожку, утопавшую в темноте.

Макс захлопнул за нами дверь, и в то же мгновение Руперт прижал меня к стене. Он уперся ладонями справа и слева от моих плеч, отчего я оказалась в ловушке. Запертая между его руками, в панике я прикусила нижнюю губу. Он наклонился ко мне, и его убранные в хвост волосы скользнули, щекоча, по моему плечу. Скрывая испуг, я заставила себя улыбнуться:

– Что такое, ваше высочество?

– Почему ты мне не удивилась? – шепнул он.

– Да что в вас удивительного? – выдохнула я.

На мою дерзость он лишь сузил глаза. Мы стояли сейчас так близко, что я могла сосчитать все его ресницы. Чистая кожа, аккуратно подстриженные, уложенные щеточкой брови – все в лице Руперта свидетельствовало о том, как тщательно он следил за собой. При этом он выглядел невероятно изможденным – как минимум морально. Хотя и физически, по всей видимости, тоже.

– Кто еще в курсе, что я юноша? – настойчиво спросил он. – Твой брат?

– Никто не знает, ваше высочество, – твердо отозвалась я.

– Тогда как ты объяснишь, что нашла меня в городе? Опять выдумаешь какую-нибудь чушь вроде интуиции?

– Интуиция не чушь, – парировала я. – И вообще, в наш просвещенный век, когда одновременно существуют наука, магия, проклятия и огнестрельное оружие, вы не верите, что у человека может быть интуиция?

Теперь мы так приблизились друг к другу, что наши носы почти соприкасались. Он заглянул мне в глаза, словно пытаясь прочесть мои мысли, а потом моргнул и отстранился, словно у него ничего не вышло.

– Я никому не доверяю, – строго сказал он. – Ни единому человеку.

– Ну и пожалуйста, ваше высочество, – согласилась я. – Не доверяйте. Я стану верить вместо вас!

– Закрой рот и следуй за мной, – любезно приказал он. – А посмеешь мешать – я от тебя избавлюсь, так и знай.

Отойдя от стены, чтобы последовать за ним, я ухмыльнулась. Он пригрозил избавиться от меня! Но ведь избавиться можно только от того, что тебе принадлежит, не так ли?

Путь по дорожке между двух каменных стен, похожих на пещеру, оказался довольно долгим. Пока я шагала, гадая, кто, когда и с какой целью создал этот проход, Руперт вдруг оглянулся на меня.

– Интерни, – с ноткой превосходства произнес он.

– Что? – переспросила я.

– Я говорю, мы сейчас идем внутри Интерни, – пояснил принц.

Интерни – так называлась высокая каменная стена, когда-то в древности окружавшая Красный дворец, а ныне делившая столицу на четыре части. Путь, которым мы шли, очевидно, пролегал внутри этой самой стены. Наверное, им раньше пользовалась стража, охранявшая Красный дворец, – что вполне логично.

Интересно, как Руперт вообще узнал об этом проходе? Судя по тому, как хитро он устроен, простые стражники о нем явно не знают.

– А вы хорошо ориентируетесь в этом месте, да? – спросила я, едва поспевая за ним.

– Разумеется, – откликнулся он через плечо.

– Почему разумеется? – удивилась я.

Руперт фыркнул:

– Потому что я его создал.

Он вдруг остановился и прислонился спиной к стене.

– Поди сюда, – велел он.

– Это что же, вы сами создали такой ход, ваше высочество? – Я не верила своим ушам. – С помощью черной магии?..

– Я что, должен тебе повторять? – разозлился он.

Право же, простого «да» или «нет» в ответ было бы достаточно. Но Руперт, увы, считал необходимым произнести куда больше слов.

Едва я успела притронуться ладонью к чуть влажной стене подземелья в том месте, где стоял Руперт, как он уже вновь зашагал прочь – на сей раз по новому ответвлению хода. Я шла за ним, отставая на полшага, и не могла не глядеть по сторонам. Впервые в своей жизни – и в нынешней, и в предыдущей – я наблюдала, как колдует черный маг. Если он видел потухший фонарь, то зажигал его, небрежно тряхнув кистью, – очевидно, с помощью магии, потому что никакого огнива в руках у него не было. Волосы, собранные в хвост, оттеняли черты его лица и делали их резче. Теперь я постепенно начинала узнавать в Руперте того императора, которым он стал в моем прошлом.

Идя следом, я размышляла, почему он вообще решил открыться, что он черный маг. В этой моей жизни ему оставалось всего ничего до воцарения. Так зачем было откровенничать? Похоже, подобная прямота свидетельствовала, что Руперт до некоторой степени примирился с таким неудобством в своей жизни, как я.

Даже в столице, которая традиционно весьма терпимо смотрела на разные виды магии, черным магам были не рады. У них не было славы тех добрых волшебников, которые всю жизнь посвящали премудростям полезного волшебства; не было сияния чистого гения, как у тех ученых, которые без всякого колдовства, одной лишь силой науки, способствовали прогрессу.

Черными магами не рождались, но тем не менее они как-то умудрялись овладеть колдовской силой. Вот и получалось, что, скажем, я, не имевшая никаких претензий к чернокнижникам, считала их ремесло чем-то постыдным и вызывающим подозрения. За черную магию не платили звонкой монетой – ее адепты трудились, чтобы сделать золото из воздуха. Но чего стоила такая поддельная драгоценность? Да и вообще, разве настоящее золото ценилось не потому, что было собой с самого начала, без всяких трансформаций?..

Словно услышав мои мысли, Руперт обернулся. В этом холодном, сыром, темном проходе, едва освещенном неверным светом ламп, он особенно сильно напоминал призрака. Его рот сжался в тонкую линию, на щеках залегли глубокие тени.

– Я кажусь тебе смешным?

Шагнув к нему, я ответила:

– Не кажетесь. Почему я должна смеяться над вашим высочеством?

– Мы, черные маги, творим одни фальшивки и поклоняемся лжи, – насмешливо процитировал он чьи-то слова. – А вы, аристократы, уважаете только ученых или обычных магов, но не нас, чернокнижников. Разве я неправ?

Я не могла не усмехнуться. Руперт рассуждал так, словно сам не был аристократом. В ответ на мой смешок принц сердито дернул подбородком, но промолчал.

Мы стояли в конце пути. Проход здесь был тесным, узким и заканчивался тупиком, а Руперт почти касался макушкой потолка.

– Ты когда-нибудь видела императора... то есть моего отца? – неожиданно спросил он.

– Наверное, только в детстве, – после недолгого раздумья откликнулась я. – Боюсь, что ничего о нем не помню.

– Мы с ним совсем непохожи, – отрывисто сказал Руперт. В его словах слышалась гордость, и я удивилась: разве можно радоваться несхожести с собственным родителем? Но Руперт, кажется, был рад любой возможности отмежеваться от императорской семьи.

Пока я размышляла над его словами, он присел на корточки и постучал по полу кончиком пальца. Затем, распрямившись, выхватил из кармана кинжал, проколол себе палец и с невозмутимым видом принялся его сдавливать. На пол упали несколько капель крови. Тотчас в полу начала проступать дверь – обыкновенная, как в прошлый раз, только лежащая у нас под ногами.

Отпустив меня, Руперт наклонился и спокойно открыл ее, будто для него не было ничего естественнее. Он прыгнул в открывшийся проем, словно Алиса в кроличью нору. Я с сомнением заглянула туда, но ничего не увидела – и, решив рискнуть, подобрала юбки и последовала примеру Руперта.

Хлоп!

К счастью, падать было близко – я едва успела охнуть, как мои ладони уже уперлись в твердый пол. Комната, в которую мы провалились, была невелика и обставлена как кабинет. На столе в углу высились горы бумаг. Остановившись посреди комнаты, Руперт посмотрел на стол, едва слышно вздохнул и направился к нему твердым шагом.

Я заметила, что его палец все еще кровоточит. Поколебавшись, я вытащила из кармана носовой платок и подошла к Руперту, чтобы наложить повязку.

Он взглянул на свою руку, и уголки его губ приподнялись.

– Что ты делаешь? – негромко спросил он.

– Останавливаю вам кровь, – ответила я, не поднимая глаз.

– Могла бы воспользоваться заживляющей мазью, а не платком, – хрипловато заметил он.

– Я ведь небогата, ваше высочество. Откуда она у меня?

– Я сам тебе ее отдал!

– А я отдала ее брату, – пробормотала я, оправдываясь.

Вместо того чтобы успокоиться, Руперт вдруг разозлился. Скривив губы и нахмурившись, он резко выдернул свою руку из моей.

– Кто разрешил тебе распоряжаться мазью по своему усмотрению? – прошипел он.

– Прошу прощения, – вспыхнула я.

Это было довольно подло с его стороны – сначала отдать мне мазь, а потом требовать ее обратно! Но я заставила себя подавить негодование.

Отмахнувшись от моих невнятных извинений, Руперт обернулся к вошедшему в кабинет мужчине, за спиной которого маячил Макс.

Вошедший оказался невысоким старичком. Он был маленьким и худым, за исключением смешно выпиравшего живота, словно у беременной женщины. Его взгляд казался заискивающим, поэтому я подумала, что это наверняка торговец.

– Фассбендер, – обратился к нему Руперт, подтверждая мои подозрения.

Итак, это был торговец Фассбендер, отец Тори! Но Тори на него ничем, кроме небольшого роста, не походила.

– Рассказывай, – велел Руперт.

– Как ваше высочество и ожидали, Пятая авеню почти полностью перешла под контроль Торговой палаты вашего высочества, – проговорил старичок, суетливо шурша зажатыми в руках бумагами. – Взято под контроль также больше половины торговцев из городов близ Шампани. Арделл и так торгует только с нами, поэтому никаких специальных мер здесь не...

Он вдруг поднял глаза от бумаг и уставился на меня, растерянно моргая, словно только что заметил. Руперт мотнул головой, отпихивая меня в сторону, как ненужную мебель:

– Не обращай внимания. Продолжай!

– Кхем, – прокашлялся старичок. – Так вот. Несколько компаний отказываются вести с нами дела – их контролирует гильдия де Гортена. Что касается сухопутных торговых путей, то там, увы, влияние юга столь сильно, что торговые сношения с иностранными государствами почти невозможны...

– Подробнее о де Гортене. Что он задумал?

– Этого я еще не выяснил. – Старичок сжался, как от удара. – Прошу прощения у вашего высочества! – Его лицо сморщилось от страха, но Руперт больше ничего не сказал.

Из их разговора мне удалось немало узнать. Похоже, в моей прошлой жизни Тори и ее отец занимались укреплением своих позиций еще с тех пор, как Руперт играл роль принцессы. Так вот как «Торговое общество Фассбендера» сумело столь быстро разрастись, стоило Руперту взойти на престол!

Я отвернулась, делая вид, что меня вовсе не интересует разговор Руперта с Фассбендером. Компания, о которой говорил Фассбендер, несомненно, была серьезным активом Руперта и, похоже, длительное время противостояла гильдии де Гортена.

Я сжала руки под длинными манжетами. Именно де Белуа, а вовсе не де Гортену воткнули нож в спину! Клеймо предателя получил не маркиз де Гортен, столичный торговец, а мой отец, который ко всем этим торговым делам никакого отношения не имел. Что ж, теперь я могла лишь мрачно порадоваться, что Руперт приказал разузнать о де Гортене. Маркиз стоял в стороне и смотрел, как моего отца, словно собаку, тащили на гильотину – по всей видимости, он был связан с Рупертом теснее, чем казалось изначально.

У меня язык чесался засыпать Руперта сотней вопросов о прошлом семей де Гортен и де Белуа. Их количество росло как снежный ком, но я понимала, что мне на них наверняка не ответят.

Фассбендер тем временем закончил доклад и принялся приводить в порядок свои бумаги. Руперт, в свою очередь, вышел из кабинета, и я метнулась за ним, оказавшись в очередном узком проходе. Идя вперед, принц сердито пихнул меня в сторону, но, зажатая в тесном пространстве, я и глазом не моргнула. Тогда, резко остановившись, он обернулся.

– Ну что еще? – отрывисто спросил он.

– О чем вы, ваше высочество?

– Спрашивай, – приказал он. – Нечего молча сопеть и раздражать людей.

– А... а сколько вопросов можно задавать? – робко уточнила я.

Руперт удивленно хмыкнул, пораженный моей наглостью. Тем временем проход закончился очередной дверью, которая распахнулась, и на мгновение я потерялась в пространстве. К моему изумлению, мы стояли посреди рядов с прилавками! А ведь рынок возле Пятой авеню находился далеко от военной академии.

В следующую секунду мы заговорили одновременно.

– Один вопрос, – сказал Руперт.

– Как мы сюда попали? – воскликнула я.

– Черная магия, – осклабился он. – Так это и был твой вопрос?

– Нет! Нет! – Я отчаянно замотала головой. – Отмена! Я не об этом хотела спросить!

Руперт фыркнул и, схватив меня за предплечье, потянул куда-то в сторону.

– Никаких отмен, – заявил он. – Вопрос есть вопрос. Упустила шанс – значит, все!

В подтверждение своих слов он легонько щелкнул меня по носу, а затем двинулся вдоль лотков, мимоходом стянув с чьего-то прилавка пирожок и сразу сунув его в рот. Он не то что не заплатил за него, а даже не извинился! И тем не менее хозяин лотка не только не возмутился, но и изогнулся в подобострастном поклоне, услужливо протянув Руперту стаканчик с чаем, чтобы запить.

Руперт вообще вел себя так, будто вся улочка с лотками принадлежала ему. Я поняла, что именно здесь мы с ним впервые и встретились. Принц тогда казался мне несмышленышем, не знающим жизни сосунком из аристократического рода, но на самом деле несмышленой была я. Меня как громом поразило: гневные слова Руперта о том, что я воровка, имели под собой основание! Он в самом деле владел и всей этой улицей, и всеми пирожками со всех лотков.

Тем временем принц деловито прохаживался по рынку. С серьезным лицом он гулял по торговым рядам, словно по коридорам родного дома, изредка заглядывая то в одну, то в другую лавку, чтобы пролистать конторские книги. К моему удивлению, хозяева лавок делали вид, что не замечают его, либо угодливо хихикали и норовили потрепать принца за щечку, словно он был милым соседским мальчиком, либо в страхе шарахались от него. И все же ни один торговец не посмел спрятать от него конторскую книгу или дать какой-то отпор. Похоже, они просто не осмеливались, словно Руперт одним своим присутствием парализовывал их волю. Сам же он игнорировал любые попытки торговцев ему услужить с невозмутимостью истинного обитателя Красного дворца.

Бормоча на ходу цифры, принц брел куда-то, а потом вдруг огляделся, отыскал глазами одну из лавок и подбородком указал на нее сопровождавшему нас Максу.

Насколько я успела понять, именно этот жест больше всего пугал хозяев местных магазинчиков. Приняв высокомерно-развязный вид, который вкупе с его габаритами смотрелся еще страшнее, Макс ввалился в магазинчик и учинил там настоящий погром. От его грузных шагов миски, которые торговец с таким трудом сложил в стопки, веером полетели на пол, разбиваясь вдребезги и усеивая пол множеством белоснежных осколков. Торговец в панике вцепился в одежду Руперта, умоляя его перестать, – и лишь тогда Макс прекратил громить лавку. Я быстро отвела глаза: мне невыносимо было видеть залитое слезами жалкое лицо торговца, исказившееся от страха.

Руперт холодно смотрел на плачущего старика, а меня с новой силой разрывало от ненависти. Избалованная мелюзга, которая ныла, требуя обратно свой пирожок, на глазах превращалась в чудовище, врезавшееся мне в память в прошлой жизни.

Я отчаянно вздохнула. Похоже, страшное будущее, которое ждало меня впереди, неизбежно, и у меня не оставалось никаких шансов его поменять.

Вдруг перед глазами все потемнело, и лицо Руперта – бледное, холодное, жестокое, красивое – стремительно приблизилось к моему. Я отшатнулась, шагнула назад, запнулась – и, вероятно, упала бы, если бы меня не подхватила чья-то жесткая рука.

– Ты что делаешь? – услышала я.

Открыв глаза, я обнаружила, что Руперт держит меня в объятиях. Его лицо выглядело до странности застывшим, но, без сомнения, это снова было лицо миловидного юноши, а не хладнокровного чудовища. Я сморгнула, отрешаясь от картин мучительной смерти из прошлого, и выпрямилась, вставая на ноги.

– С-споткнулась, – с запинкой сказала я, отчего-то смущенная.

– Да у тебя талант, – тихо произнес Руперт. Он не смотрел на всхлипывающего рядом торговца – только на меня.

– Какой талант?

– Падать на ровном месте, – шепнул он, усмехаясь, и наконец отпустил меня.

Затем Руперт обернулся к трясущемуся старику и холодно, безразлично, словно разом утратил все человеческое, отцепил его сухонькие ручки от своей одежды.

– Принеси! – приказал он.

– Ваше высочество, – запричитал старик, – да что такое, что вам не так? Или конторские книги не...

Руперт глубоко, в бешенстве вздохнул, слушая его причитания. Затем он испустил короткий, раздраженный стон – и вдруг схватил торговца за тощую шею и буквально швырнул грудью на стойку.

– Неси! – рявкнул он.

– Да что нести-то, ваше высочество?! – взвыл торговец, придавленный его рукой.

– Верительную грамоту от Фассбендера, – сквозь зубы стал перечислять Руперт, крепко держа его за шкирку. – Выручку, которую тебе позволено оставить. И все, что получил от де Гортена.

Несмотря на то что Руперт был еще довольно юным, его хватка казалась основательной, а может, торговец не смел сопротивляться и лишь жалко похрюкивал, будучи прижат лицом к стойке. Наконец Руперт брезгливо отпустил его.

– Я... я ничего не получал от д-де Гортена, – выдавил старик, выпрямляясь. – Ровным счетом н-ничего, ваше высочество. Не знаю, что они вам н-наговорили, но я...

Принц поднял брови, но не двинулся с места. Он жестом приказал Максу продолжать погром, и стоило тому сделать шаг, как старичок взвыл и со всех ног бросился внутрь.

– Заберешь – принеси, – устало приказал Руперт Максу. – Мне нужно отдохнуть.

Он и в самом деле выглядел изможденным. Спрятав лицо в ладонях, он на мгновение ссутулился, а потом с силой провел ими по щекам, выпрямился и зашагал прочь. Я бросилась его догонять, провожаемая злобным хохотом вошедшего во вкус Макса и воплями старика. Такова моя судьба, твердила я себе, оглядываясь на ходу на несчастную лавку, – следовать за Рупертом, и никаких других путей у меня нет.

Принц уже не запрещал мне сопровождать его. Какое-то время мы шли молча, а потом я все-таки не выдержала.

– Откуда вы знаете, ваше высочество? – спросила я, едва поспевая за ним.

– Знаю что? – уточнил он на ходу, не сбавляя шага.

– Что тот торговец... ну, что он правда виноват? А вдруг он все-таки не виноват? Вдруг ваше высочество...

– Мне показалось, мы сошлись на том, что вопрос будет один, – бросил он через плечо.

Но я не отставала:

– Ваше высочество, а вдруг тот торговец действительно не виноват?

Как и мой отец!

Что, если несчастный старик и впрямь пострадал понапрасну? Почему у Руперта так мало сочувствия к слабым существам? Залитое слезами старческое лицо стояло у меня перед глазами, и в горле застрял предательский ком.

– Ваше высочество, – вновь начала я, торопясь за Рупертом, – а если его все-таки оболгали...

– Думаешь, он стал бы подделывать свои записи, если бы ему нечего было скрывать? – резко перебил Руперт, наконец оглянувшись.

– Подделывать? – сбилась я с шага. – Он... подделал записи?

– Именно, – рыкнул Руперт. – А теперь иди за мной молча или вали на все четыре стороны, если намерена болтать!

Он отвернулся и ускорил шаг. Я заторопилась следом.

Ох уж эти предупреждения... Руперту очень нравилось меня обо всем предупреждать. Снова и снова, предупреждение за предупреждением...

Я чувствовала, что с этой историей что-то не так.

– Ваше высочество! – вновь позвала я. – Ваше высочество, а как вы узнали?

– Не беси меня! – не оборачиваясь, рявкнул Руперт.

– Но все же, – бесстрашно не отставала я. – Почему вы так уверены, что он подделывал свои книги?

Не отвечая, Руперт остановился перед очередной стеной и неожиданно крепко укусил себя за палец – тот самый, который еще недавно был порезан. Снова потекла кровь, и он размазал ее по красной кирпичной стене, начавшей медленно оседать и плавиться, как металл в горниле.

Я застыла, завороженная этим зрелищем, а Руперт вдруг перехватил меня, крутанул и прижал спиной к стене рядом с плавящейся дырой. Удерживая меня одной рукой, он принялся чертить кровью на стене какие-то колдовские символы – вероятно, чтобы ускорить процесс. Затем он сказал, не отрываясь от своего занятия и не глядя в мою сторону:

– А я и не уверен. Уверенность вообще удел дураков.

– Но ваше высочество! – возразила я, будучи по-прежнему прижата к стене. – Если есть хоть малейший шанс, что он невиновен, разве следовало его так наказывать?

Руперт вдруг шагнул еще ближе, склоняясь к моему уху и обжигая его своим дыханием.

– А что, если из-за этого... пострадаю я? – шепнул он с расстановкой.

По моей спине пробежали мурашки – наверняка оттого, что он все еще чертил свободной рукой магические символы рядом со мной и я ощущала магию всем телом.

– Отвечай, – вдруг почти нежно потребовал принц, не отклоняясь от меня и не прерывая своего занятия. – Что, если я ошибусь и в результате пострадаю сам? Что, если этот ничтожный торговец подведет меня под монастырь?

Руперт был бледнее обычного – вероятно, колдовство требовало немалых сил. Золотые волосы выбились из прически и обрамляли высокий лоб. Лунный свет падал на него сбоку, и зеленые глаза казались в нем совсем прозрачными, поистине колдовскими.

Что, если он и правда пострадает?

Я знала, что подобный исход в моих интересах, но чувствовала, что колеблюсь. Что, если он, находясь так высоко, и впрямь окажется под ударом – только потому, что когда-то пожалел слабого?

Эта ситуация была отнюдь не невероятной. Все сильные мира сего так или иначе опасались тех, кто стоял ниже. Император присматривал за моим отцом, де Гортен – за торговцами. Все боялись поворачиваться спиной к тем, у кого было меньше влияния.

Все, за исключением моего отца.

В этот момент я даже сумела понять Руперта. Пусть лишь на мгновение, на долю секунды – но я встала в его положение. Потому что не могла не видеть, какую ошибку допустил мой папа.

– Да, ваше высочество, – тихо проговорила я, глядя в его изумрудные глаза. – И все-таки... тому, кто облечен такой властью, следует быть очень осторожным.

Я не хотела окончательно предавать отца.

В ответ на мои слова Руперт тихо рассмеялся – не с издевкой, как это нередко бывало, а почти по-доброму, словно мягко указал на ошибку.

– Видишь ли, я пока не облечен властью, – шепнул он, все еще улыбаясь. – Разве что ты у нас провидица.

От его ласкового тона меня пробрала дрожь. Я отодвинулась, чтобы не дать ему почувствовать ее, и вдруг поняла, что за мной больше нет стены. Мы стояли посреди Пятой авеню! Я испуганно огляделась – вдруг нас увидит Трисс?

– А что, – спросил Руперт, стоя ко мне спиной, – в этом твоем будущем, которое ты видела, я действительно обрел власть? Потому что в том будущем, которое вижу я, мне определенно каюк.

На Пятой авеню стояла уже глубокая ночь. Руперт оперся спиной о стену и бросил взгляд на спящие фасады изысканных домов. Он не смотрел на меня, но я послушно ответила:

– Да, ваше высочество. В том будущем, которое видела я, вы император Бельфернийской империи.

Руперт промолчал. Я перевела дух: похоже, его удовлетворил мой ответ.

– Беатрис де Гортен, – вдруг сказал он. – Ты ведь ее знаешь, не так ли? Она твоя подружка.

– Да, ваше высочество, – наконец выговорила я.

– Ты должна встретиться с ней, – заявил Руперт. – И выведать...

Я внезапно закашлялась, только теперь ощутив, насколько не по погоде была одета. Надо сказать, Руперт тоже облачился не для ледяной ночи – и все же, нахмурив свои красивые брови, он принялся решительно расстегивать собственный плащ. Сообразив, что он сейчас сделает, я шарахнулась и отчаянно замахала руками:

– Нет! Нет-нет-нет, ваше высочество, только не это! Я же ваша фрейлина, я этого не заслуживаю! – Мои мольбы потонули в очередном приступе кашля.

Досадливо цокнув языком, Руперт решительно сдернул с себя плащ и накинул его мне на плечи.

– Одни убытки таскать с собой таких фрейлин, – проворчал он.

Я попыталась высвободиться.

– О... оденьтесь, ваше в-высочество! – Кашель скрутил меня с новой силой.

– Заткнись! – разозлился Руперт, раздраженно застегивая на мне плащ. – Еще раз посмеешь при мне так кашлять, я тебе горло вырву!

Услыхав эту угрозу, я зажала рот рукой, сдерживая кашель. Но так или иначе, плащ Руперта был теперь на мне, и я чувствовала его теплую тяжесть на плечах – неудобную, странную и необъяснимую.

Руперт всегда безжалостно относился к тем, кто был слабее него. Он отличался умом, жестокостью и обладал немалой властью. А еще определенно знал, что я в любом случае покорюсь ему, как бы он со мной ни обращался. Именно этот Руперт сейчас стоял в одной тонкой рубашке на холоде. Ледяной ветер безжалостно трепал его воротник, однако принц даже не думал о том, чтобы забрать у меня свой плащ.

Я вдруг поняла, что так насторожило меня прежде. Руперт оказался сложнее, чем я думала. Впору было растеряться: сейчас он относился ко мне не менее бережно, чем к Тори. Да что ж это такое?..

О, как я этого не хотела! Было ужасно наблюдать, как Руперт шаг за шагом превращается в холодное, жестокое чудовище из моих кошмаров, но еще ужаснее оказалось видеть в нем человеческие черты. Горло мое сжало спазмом, кровь громко стучала в висках. Было невыносимо осознавать, что Руперт не чудовище, а такой же человек, как я.

Император был отпрыском Красного дворца, безжалостным монстром голубых кровей, эгоистичным чудовищем, заботившимся лишь о собственном выживании. И это чудовище сожрало и моего отца, и всех де Белуа без суда и следствия. Сейчас, оказавшись в собственном прошлом, я могла ясно различить в Руперте черты, которые со временем превратят его в полноценного монстра.

О небо.

Однако, сама того не зная, я, пожалуй, испытывала облегчение. Ведь все это время я стояла рядом с пока еще невинным юношей, держа за спиной нож, и лила ему в уши сладкие речи для того, чтобы втереться в доверие. Я оправдывала себя тем, что Руперт был не обычным юношей.

Хотя все-таки иногда – крайне редко – он вел себя как обычный человек, с этим своим непроницаемым выражением лица, без всякой сердечности, делая добро словно по привычке. Строго говоря, сердечен он бывал только с Тори.

И со мной.

Но я не стремилась искать в глубине его души хоть что-нибудь доброе, следы некоего «настоящего» Руперта, даже зная, что в конце концов он превратится в кровавого монстра и своими руками погубит Тори, которую так любил. Именно по этой причине мне не нравилось золото, сотворенное черной магией, – разница между природой и подделкой под нее была слишком очевидной.

Вот почему я от всего сердца надеялась, что жестокость Руперта изначально была частью его натуры и он всегда был монстром. В этом случае, имея довольно сил, я бы убила его сию же секунду – даже зная, что он еще не стал кровавым тираном, даже понимая, что сейчас он не причинил мне никакого вреда.

Я так сильно ненавидела этого мальчишку! Мне самой было противно от этой ненависти к человеку, который не сделал мне ничего дурного, но я ничего не могла с собой поделать и бесконечно повторяла: «У меня есть причины для этой ненависти».

Огромная, как земля и небо, разница лежит между ненавистью уже после причиненного вреда и ненавистью за еще несовершенное деяние. Мне нужны были причины ненавидеть Руперта. Но если он был монстром не от рождения, а стал им в ходе жизни, то тогда не было никакой разницы между ним и мной, снедаемой ненавистью. Что же мне со всем этим делать?..

Нет, Руперт обречен на то, чтобы навсегда остаться хладнокровным чудовищем. Я вздрогнула от этой мысли и выдохнула, обнаружив, что все это время стояла не дыша, и постаралась выкинуть эти мысли из головы. Подумаю об этом завтра, а пока моя задача – выжить.

Плащ, который накинул на меня Руперт, все еще хранил тепло его тела, и в этом тепле я удивительно быстро отогрелась – настолько, что даже перестала дрожать. Руперт уже развернулся и пошел прочь, и, семеня за ним, я произнесла, стараясь не улыбаться:

– Спасибо, ваше высочество!

Он даже не оглянулся и не замедлил шагов, поэтому я не была уверена, услышал ли он мои слова. Мое внимание вдруг сосредоточилось на его спине – очень прямой, с узкими плечами, затянутой в рубашку, которая была такой белой, что, казалось, светится в темноте. Протянув руку, я схватила Руперта за рукав, и он сразу остановился и раздраженно стряхнул мою руку.

– Что еще? – сухо спросил он.

– Ваш плащ, – сказала я. – Он такой теплый!

– Ну, вероятно, как раз поэтому я тебе его и дал, – издевательским тоном заметил Руперт. – Хватит говорить очевидное!

– Да я хотела вас поблагодарить!

Он взглянул на меня странно, словно не мог понять, что я сказала, а потом вдруг притянул к себе, и мы оказались напротив друг друга. Затем он внезапно выбросил вперед руку и сжал обе мои щеки своими жесткими пальцами, отчего у меня едва не брызнули слезы.

– П-пустите! – пропыхтела я, пытаясь высвободиться из этого захвата.

– Нет, – проговорил Руперт, склонив голову набок и рассматривая меня, как диковинного зверька. – Ну точь-в-точь пельмень!

Затем он резко разжал пальцы и отдернул руку, словно боясь обжечься. Я схватилась за свое измятое лицо, и, пока пыталась привести себя в порядок, Руперт устремился дальше, не дожидаясь меня.

Я знала, куда он направлялся, – знала с того момента, как впереди замаячил нарядный особняк из красного кирпича, красивый и изящный, под стать своей обитательнице. Это был дом Трисс. Беатрис де Гортен. Руперт хотел воспользоваться ею, моей подругой, которая всегда была ко мне добра и снисходительна (по крайней мере, до недавнего времени). Глядя на возвышающееся впереди здание и вспоминая небесно-голубые кудри Трисс, которые так красиво подпрыгивали при ходьбе, я покачала головой:

– Ваше высочество, я понимаю, почему вы опасаетесь маркиза де Гортена. Но Трисс еще дитя. Она ничего не знает.

Я не пыталась выгородить подругу – в конце концов, я пошла бы на все, чтобы завоевать расположение принца. Просто мне хотелось верить, что Трисс ничего не знала о делах маркиза де Гортена, как я в свое время понятия не имела о делах собственного отца. Она просто мечтала сбежать от него и от навязанной им судьбы.

Руперт горестно вздохнул, повернулся ко мне и расстегнул плащ у моего горла, а потом и вовсе стянул его с меня. Лишившись теплого одеяния, я мгновенно задрожала.

– Ты понятия ни о чем не имеешь, – сказал Руперт, застегивая на себе плащ. – Как вообще можно быть настолько наивной?

– О чем вы...

– Ты серьезно считаешь, что такая старая лиса, как де Гортен, стал бы пристраивать свою дочку во дворец совершенно без всякого умысла?

– Но ведь это не так! – возразила я. – Де Гортен не пристраивал Трисс. Она пришла во дворец сама. Как и я.

– О-о-о, – протянул он. – Ну разумеется, это совсем другое дело! Ты-то явилась во дворец совершенно без задней мысли. Год терлась возле меня, стремясь выведать мои слабые места. Теперь вот бродишь следом по ночным улицам. Поистине, девушка без страха и упрека!

Мне пришлось прикусить язык. Крыть было нечем: возможно, Трисс в самом деле хотела сбежать от де Гортена, но оставалась под его защитой до моей смерти. Я ведь действительно понятия не имела, что она думала о Руперте.

Я снова обдумала его слова. Может, я в самом деле... такая наивная?

– Что мне нужно сделать, ваше высочество? – спросила я.

Вместо ответа он порылся в карманах, достал оттуда маленький круглый камешек размером с горошину и грубо поднес его – нет, скорее, бесцеремонно сунул – мне к самым губам:

– Глотай!

– Это что? – подозрительно отпрянула я.

– Да уж не отрава! Глотай, кому говорю! – раздраженно повторил он, не убирая руки от моего рта.

Мне было страшно, но взгляд Руперта сделался настолько магнетическим, что ничего не оставалось, кроме как послушно проглотить камешек. Удостоверившись, что я его проглотила, Руперт пробормотал какую-то белиберду и приложил ладонь к моему лбу. Стоило ему это сделать, как мое горло будто обожгло огнем, а голова закружилась.

– Что... – прохрипела я. – Ваше высочество, это же не яд?!

– Да зачем ты мне нужна мертвая, – огрызнулся он и продолжил бормотать. Странные слова, похожие на крики животных, которые я не сумела бы повторить при всем желании, срывались с его губ и повисали в морозном воздухе. Глазам вдруг стало невыносимо горячо, словно в них попал жгучий перец. Я болезненно сморщилась, а Руперт, не переставая бормотать, провел длинными пальцами по моим векам, и глазам стало легче.

Когда он наконец убрал ладонь, я отшатнулась, глядя на него с возмущением. Он стоял, заложив руки в карманы брюк, и невозмутимо смотрел на меня.

– Больно! – воскликнула я.

– Прости, – отозвался Руперт, снисходительно пожав плечами.

Уж лучше бы молчал! Я фыркнула, трогая глаза там, где их касались его прохладные пальцы.

– Что это было?

– На время мы с тобой разделим зрение и слух, – объяснил он.

– Что?! В каком смысле «разделим»? – ужаснулась я.

– Я буду слышать и видеть все, что видишь и слышишь ты.

От ужаса мой рот раскрылся сам собой. Что значит «все»?!

– Нет! – воскликнула я. – Немедленно достаньте эту штуку из меня!

– Я не могу, – засмеялся он.

– А я не хочу!

– Но придется. Мне нужно знать все о де Гортене.

– Я бы и так вам рассказала! Я вам не солгу!

– Боюсь, пока я тебе не доверяю, – сощурился он.

– Я все равно против!

Он вскинул свои темные брови, глядя на меня испытующе:

– Почему? Тебе есть что скрывать?

– Да нет же!

– Тогда в чем дело? – раздраженно спросил он.

Я удушливо покраснела и воскликнула:

– А в туалет мне как ходить?!

У Руперта на мгновение остекленели глаза. Повисла неловкая пауза, и я хотела было добавить что-нибудь еще, но вдруг смутилась и не решилась говорить, ожидая его ответа. Под моим негодующим взглядом он на мгновение ссутулился, низко наклонив голову, и тяжело вздохнул. Потом выпрямился – и теперь уже я опустила голову, по-прежнему заливаясь краской. Однако Руперт взял меня за подбородок, заставляя поднять к нему пылающее лицо, и с раздражением произнес:

– Я не буду смотреть!

– Честно?

Он закатил глаза.

– Если не сосредоточусь, то я ничего не увижу.

От его равнодушия мне, как ни странно, стало легче. По крайней мере, ни ему, ни мне не придется потом краснеть! Если, конечно, Руперт вообще умеет это делать.

– Иди, – тем временем приказал он, подталкивая меня в сторону крыльца дома Трисс.

– Уже? – растерялась я. – Но я не готова...

– Не заставляй повторять! – зарычал он.

Даже не даст подумать, как вести себя с Трисс!

Руперт сурово сдвинул брови, взглядом указывая на дверь, – и ноги будто сами понесли меня к особняку. Вот так, не коснувшись даже пальцем, он заставил меня отправиться к Беатрис.

У подножия лестницы я замешкалась и оглянулась на Руперта, но тот уже шел по улице не оборачиваясь. Бесчувственный мерзавец! Бормоча себе под нос нехорошие слова, я начала подниматься по лестнице.

Ноги будто налились свинцом, и каждый шаг давался мне с трудом. Я была ко многому готова после своего возвращения в прошлое, но только не к тому, что потеряю свою Трисс. Ведь мы с ней дружили большую часть моей прошлой жизни, пусть она и оказалась совсем недолгой. Трисс всегда была такой изящной, словно ива, стройной, гибкой, нежной и одевалась с таким вкусом! Я вспомнила, как сильно Трисс не нравилось, что я блюла семейные традиции де Белуа, и как она упрямо хмурилась, утверждая, что пойдет собственным путем! Нет-нет, моя милая красавица Трисс просто не могла быть замешана в том, в чем ее подозревал Руперт.

Как же отчаянно мне не хотелось запачкать подозрениями память о наших с Трисс беззаботных детских играх среди кустов роз в саду. «Пожалуйста, – молилась я, поднимаясь по ступеням, – пожалуйста, пусть она окажется ни при чем!»

Но если де Гортен и впрямь конкурирует с Рупертом, то почему он не предупредил моего отца? И почему Трисс ничего мне не сказала?

Я сделала над собой усилие, чтобы позвать: «Трисс!» – и постучала дверным молотком.

В отличие от прошлого раза, дверь открылась почти мгновенно. Горничная, стоявшая на пороге, при виде меня сделала книксен и отступила на шаг, приглашая войти.

– Леди Беатрис дома? – спросила я. – Извините, что так поздно. Давно не была в городе, немного заплутала по пути...

– Да, да, – закивала горничная. – Леди де Гортен дома. Я сообщу о вашем визите, она сейчас спустится!

– Благодарю вас, – отозвалась я, проходя внутрь.

Стоило мне оказаться в гостиной, как меня сразу же пробрала дрожь, хотя в доме было тепло. Очевидно, подметив мое состояние, старшая горничная изящно указала служанке на столик передо мной, веля принести чаю. Я поблагодарила ее взглядом и, когда мне принесли чашку, обняла ее стенки обеими ладонями.

По мере того как я отогревалась, мои мысли тоже приходили в порядок. Итак, мне неизвестно, какие на самом деле отношения связывали Руперта и маркиза де Гортена. Кроме того, я не знала, насколько серьезно в этом замешана Трисс. Следовательно, мне не оставалось ничего другого, кроме как...

– Лари?

Кроме как спросить обо всем саму Беатрис.

– Трисс, – сказала я, поднимаясь. – П-прости, что я так поздно.

– Ох, – воскликнула она, подходя ближе. – Да ты же заикаешься от холода! Анна, – обратилась она к горничной, бдительно замершей подле нас, – принеси-ка обогреватель.

Стоило горничной уйти, как Трисс медленно опустилась на диван напротив меня. К счастью, она была настроена не так холодно, как в нашу последнюю встречу. С тем самым нежно-участливым выражением лица, которое я хорошо знала, она осведомилась, как я поживаю, и вела себя так мило и непринужденно, словно между нами вовсе не пробегала черная кошка. Тем не менее от меня не укрылись натянутость ее улыбки и застывшее выражение лица, словно это была маска, под которой скрывалась горечь. Я задалась вопросом, с каких пор Трисс скрытничает. Не вернись я из будущего – как долго бы еще этого не замечала?

– Трисс... – начала было я.

– Подожди, – суетливо перебила она, озираясь. – Анна!..

– Беатрис де Гортен! – выдохнула я.

Этикетное обращение заставило ее наконец взглянуть мне в глаза. Встретившись со мной взглядом, она медленно вздохнула и низко опустила голову, пряча лицо. Несколько долгих мгновений я созерцала ее спутанные кудри и начала говорить, лишь когда горничная вернулась с обогревателем, поставила его у столика и ушла.

– Что происходит, Трисс? – тихо спросила я.

– Мм? – неопределенно откликнулась она, поднимая лицо, но избегая моего взгляда.

– Почему ты так себя ведешь?

Она помедлила с ответом, словно понимая, как много вопросов еще таится в моей душе. А я, сама того не замечая, оказалась в роли просящей. Пока я напряженно ждала ответа, в горле у меня пересохло, и я наконец шумно отхлебнула из чашки, которую держала в руках.

– Ты что, забыла весь этикет во дворце? – Глаза Трисс расширились.

– Разве сейчас это важно?

– Лари, не знаю, какого ответа ты от меня ждешь.

Она изящно отвернулась, словно скрывая волнение. Стараясь не поддаваться ее чарам, я поспешила задать новый вопрос:

– Как долго ты встречаешься с моим братом?

– С курсантом Дитрихом?..

– С моим братом.

Трисс чуть поморщилась от этой поправки.

– Мой отец очень интересуется военной академией. Твой брат там учится, и я виделась с ним пару раз, чтобы расспросить о том о сем. Больше мне нечего добавить.

Я мотнула головой:

– Я спрашиваю о другом. Почему ты скрывала это от меня? В прошлый раз... ты ведь собиралась рассказать о Луане. Так почему вдруг передумала?

– Прости, если огорчила тебя. – Трисс слегка пожала плечами. – Но я и сама в тот момент была огорчена, так что...

– Что же тебя огорчило?

– Этого я не могу тебе сказать, – твердо заявила она.

Я плотно сжала губы. Меня переполняли гнев и обида. Если я хоть что-то понимала в жизни, то, очевидно, сейчас только что лишилась близкой подруги – и даже не могла узнать почему!

Внутренне меня передернуло от отвращения, потому что Трисс все это время делала вид, что я ей дорога. Нет, возможно, все не так и она в самом деле по-своему за меня переживает?.. Может быть, за этот год с Рупертом я просто стала слишком мнительной и теперь неправильно толкую ласковый нрав Трисс?

О, пожалуйста, пусть все будет именно так!

– Трисс, – произнесла я почти шепотом, – что я сделала не так?

– Ничего, – быстро ответила она.

– Разве ты забыла, какой холодный душ устроила мне недавно?

– Я ведь уже говорила, – мягко произнесла она. – Просто я была... немного не в себе.

– А причину такого самочувствия ты мне назвать не можешь?

– Не могу. Но это не из-за тебя, Лари. И не из-за того, что ты что-нибудь сделала не так.

Ее голос зажурчал совсем нежно, словно весенний ручеек:

– Лари, давай забудем старое, договорились? Поверь мне, пожалуйста, снова. Лари, Лари, моя Ларриет! Мой самый близкий дружок!

О, Трисс! Мой отец когда-то верил твоему отцу, так же как я верила тебе.

Я уже готова была ответить резкостью на ее сладкие речи, как вдруг увидела, что по щекам Трисс катятся слезы – и я замолчала.

Все это была сплошная ложь. Даже если маркиз всерьез интересовался академией – ему не было никакого резона расспрашивать о ней Луана, курсанта-первокурсника. Разве Луан мог знать о том, что заинтересовало бы де Гортена! И если все это не связано со мной, почему Трисс так резко ко мне охладела?

Я усмехнулась собственной бесхребетности. Все-таки мне ужасно хотелось ей поверить! Но после всего случившегося сделать это уже не получалось – как минимум не после того, как ее отец предал моего. Это было бы попросту нелогично. Впрочем, хотеть верить и верить по-настоящему – разные вещи. Даже если Трисс ни в чем не виновата – я сочувствовала ей, но больше не могла относиться как прежде.

С не менее фальшивой улыбкой, чем у Трисс, я ласково произнесла:

– Конечно, я верю тебе, моя дорогая! – И притянула ее к себе, крепко обняв.

«Не хочешь сказать, в чем дело, – значит, я выясню это сама», – думала я, обнимая бывшую подругу. Кроме того, Трисс еще пригодится мне, чтобы лишний раз доказать Руперту собственную полезность.

– Спасибо, Лари, – шепнула она, обнимая меня в ответ и улыбаясь сквозь слезы.

Мое тело будто плавилось, а в висках закололо, потому что все, что я видела и слышала, сейчас видел и слышал Руперт.

Обнимая Трисс, я взглянула поверх ее плеча в зеркало на стене напротив. Издали в нем отражалась почти идиллическая картина – союз двух любящих подруг. Я вгляделась в свое отражение. Было ли это влияние морозного вечера или, может, я переволновалась – но сейчас мое лицо напомнило меня прежнюю из прошлой жизни, за исключением разве что нежной улыбки, адресованной Трисс. Равнодушно прижавшись губами к ее холодному лбу, я отстранилась и подошла ближе к зеркалу.

– Какое оно красивое! – сказала я.

– Спасибо, – улыбнулась Трисс. – Послушай, время уже позднее. Не пора ли спать?

– Знаешь, – делано замялась я, – у меня ведь вообще-то отпуск... а ехать в Белуа...

Внутренне я ухмыльнулась, только что самовольно выписав себе отпуск у Руперта. Трисс одарила меня сладкой улыбкой. Ее волосы цвета морской волны, забранные в высокий хвост, приветливо качнулись, и я вдруг ощутила себя героиней мыльной оперы.

– Останься у меня, – нежно сказала она.

– Спасибо, – не менее ласково откликнулась я.

Все еще стоя спиной к Трисс, я заглянула прямо в глаза своему отражению. Четырнадцать. Мне уже почти четырнадцать, а мои щеки все еще по-детски пухлые, и я ни капли не похудела.

«Ну что, – беззвучно спросила я – нет, не себя, а того, кто смотрел из зеркала моими глазами, – вы довольны мной?»

Я действительно была готова на все ради того, чтобы выжить. Даже стать марионеткой Руперта, даже использовать свою единственную подругу. Я была готова на что угодно, лишь бы Руперт был доволен.

Кстати, он обещал, что мы «разделим» слух и зрение, но, конечно, я не могла ни видеть его глазами, ни слышать его ушами, даже когда ясно чувствовала, что он за мной наблюдает. Наверняка был способ наладить с ним обратную связь, но, похоже, он намеренно не раскрыл, как это сделать. И крутясь позже без сна в своей постели, я так и сяк пыталась достучаться до него, но так и не сумела ничего увидеть его глазами.

Сидя в кафе, я положила в рот печенье в форме птички, снова возмущаясь тем, как несправедливо Руперт разделил наши возможности. Трисс ласково улыбнулась мне через стол и изящным движением наклонила чайничек над своей чашкой. Я постаралась взять себя в руки и успокоиться, потому что мы уже тысячу лет не пили с ней чай вот так запросто. Вообще-то, близость Трисс была мне настолько привычна, что я против воли чувствовала себя хорошо и уютно, будто вернулась домой, на юг. «Очнись», – одернула я себя, стараясь избавиться от этого ощущения ложной безопасности. Оно не соответствовало ни целям Руперта, ни моим.

– Ну что, вкусное печенье? – весело спросила Трисс.

– Угу! – согласилась я, с энтузиазмом поедая другое. На самом деле после своего возвращения я разлюбила сладкое, но не хотела насторожить Трисс так же, как в свое время отца и Луана на дне рождения.

– Кстати, это кафе мне посоветовал курсант Дитрих... то есть Луан, – заметила Трисс.

Я сузила глаза, внимательно разглядывая заварочный чайничек. Кафе и впрямь было недалеко от академии, но с каких пор Луан полюбил чай настолько, чтобы рекомендовать кому-либо подобные заведения?

– Вот как? – сухо спросила я.

– Да, – весело отозвалась Трисс. – Луан мне советовал много разных мест, не только это. И во многих из них мы с ним уже побывали!

Я поморщилась. В тоне Трисс отчетливо слышалось самодовольство, но я не понимала, что за резон ей был хвастаться близкими отношениями с Луаном перед его родной сестрой.

– Вы, я смотрю, часто видитесь, – вслух обронила я.

– Не так уж часто, – поправила меня Трисс. – В любом случае мы видимся главным образом из-за моего отца. Ты ведь знаешь, какой он дотошный.

Я промолчала, потому что ничего подобного не знала. Собственно, я вообще плохо знала маркиза де Гортена.

Не дождавшись от меня ответа, Беатрис слегка смутилась и опустила голову, а затем вдруг взглянула на дверь. Я механически проследила за ее взглядом и обомлела: в дверях кафе стоял хорошо знакомый мне человек. Я собиралась окликнуть его, но Трисс меня опередила.

– Луан! – звонко воскликнула она.

Брат, изначально смотревший в другую сторону, медленно повернулся к нам, и я улыбнулась, ловя его взгляд.

Пусть Трисс и успела первой позвать Луана, отозвался он не ей, а мне:

– Сестрица!

Я бросила взгляд на Трисс – ее лицо словно застыло при этом восклицании. Я вновь посмотрела на брата:

– Ты – и в таком месте? Глазам не верю!

Застенчиво улыбаясь, он подошел к нашему столику. Когда он оказался рядом с Трисс, та вскочила со своего места и протянула к нему руки. Луан осторожно обнял Трисс и поверх ее головы взглянул на меня.

– Смотрю, у вас все наладилось? – спросил он.

– Ты о чем?

– Трисс говорила, что вы с ней поссорились, – пояснил Луан. – Меня это беспокоило.

– А, да. – Я медленно кивнула, переводя взгляд на Трисс, которая весьма уютно устроилась в объятиях Луана. С каких пор эти двое так близки?.. – Мы помирились. Хотя, в общем-то, и не ссорились.

– Рад это слышать, – сказал брат, улыбаясь так, как умел он один, – вежливо и довольно сдержанно. Он опустился на стул рядом с Трисс, оказавшись напротив меня. Над их головами, казалось, порхали невидимые розовые купидончики. По крайней мере, Трисс держала себя с Луаном так, будто они были вместе. У нас на юге подростку в этом возрасте уже вполне могли подыскивать пару... И все-таки, когда дело касается твоего родного брата, все это чересчур странно!

– А вы двое, похоже, и впрямь парочка, – вслух сказала я, поразившись тому, как ядовито это прозвучало. Я крепко сжала губы: не хватало еще в скором времени превратиться в завистливую золовку, которая проходу не дает жене собственного брата!

– Ох, ну что ты! – воскликнула Трисс, густо краснея, и изящно прикрыла ладонями пылающие щеки. Луан непонимающе уставился на меня.

Я всерьез задумалась, а не разлучить ли его с Трисс? Разумеется, это его дело, на ком жениться. Но только, пожалуйста, не на Беатрис де Гортен! Я изнывала оттого, что не могу поговорить с братом в присутствии бывшей подруги.

Луан тем временем поднялся на ноги.

– Мне нужно отойти, – сказал он. – Надеюсь, вы меня извините.

Когда он отдалился, я увидела, что Трисс смотрит на меня с улыбкой. Определенно, ничего доброго она не предвещала.

– Похоже, тебе не очень-то нравится, что мы с твоим братом поладили? – промурлыкала она.

– О, ну что ты, конечно же нет! – с чувством заверила я.

– О, Лари. – Трисс хитро улыбнулась. – Ты даже не представляешь, как много я знаю. Гораздо больше, чем ты думаешь. Например, о том, какие отношения связывают тебя и Луана...

Я стиснула кулаки под длинной скатертью. Естественно, я понятия не имела, о чем говорит Беатрис, но что-то удержало меня от того, чтобы пристать к ней с расспросами. Пусть скажет больше.

– Ого, – тем временем протянула она, не дождавшись ответа. – Ты молчишь? Так, значит, это... правда?

Глаза у нее были холодными, как у совершенно постороннего человека, – и в то же время этот взгляд странным образом оставлял ощущение дежавю. Где я видела эти глаза? Ах да, де Гортен. Трисс смотрела так же холодно, как маркиз взирал на меня, валяющуюся у него в ногах, рыдающую и умоляющую вступиться за моего отца.

– А ведь ты строила из себя такую недотрогу, – едва слышно пробормотала Трисс. Она всегда была осторожна в выражениях – не придерешься. В любом случае, если бы я честно сказала, что не понимаю, о чем речь, она вряд ли соизволила бы объясниться.

Я собиралась ответить ей, но вдруг заметила, что от прилавка за нами наблюдает Луан. В чем бы Беатрис сейчас нас ни обвиняла, одно я знала наверняка: Луану это слышать ни к чему.

– Луан! – окликнула его я. – К которому часу тебе сегодня нужно вернуться в казарму?

– Нашего куратора вызвали в Красный дворец, – отозвался он, – у меня есть немного времени.

– Ого, – произнесла я. – А кто ваш куратор?

– Луис Баден. Это довольно известный рыцарь. Вы, сестрица, наверняка о нем слышали.

Я гневно фыркнула, но в последний момент сумела прикрыть лицо рукой, выдавая фырканье за чих. О, еще бы мне не знать будущего верного пса императора! Вероятно, Баден был одним из немногих, кто знал о Руперте практически все.

Луан вернулся к столику, собираясь, видимо, вновь сесть рядом с Трисс, но я помешала ему:

– Раз у тебя есть время, давай немного пройдемся?

Я поднялась со своего места, стараясь не смотреть на Трисс, которая сверлила меня тяжелым взглядом. Она было поднялась со своего места вслед за мной, но я остановила ее, сделав изящный жест рукой, который, без сомнения, одобрила бы мадам Крисси:

– Прости, моя дорогая, но я хочу побыть наедине с братом. Мы так давно не виделись... Ты ведь извинишь нас?

Распустив завязки чепца, когда-то одолженного у Беатрис, я протянула его ей с нежной улыбкой.

– Разве я вам помешаю? – Глаза Беатрис метали молнии.

– О, только не дуйся, милая, – протянула я. – Ты ведь должна понимать: между братом и сестрой отношения всегда особенные.

Мне все еще не было известно, что Трисс узнала о наших с Луаном отношениях, но интуитивно я понимала, что эти слова должны ее задеть. И я оказалась права: услышав мой ответ, Беатрис закусила губу и уставилась на меня с таким возмущением, что я едва не прыснула со смеху.

– Ну что, увидимся? – с усмешкой спросила я.

– О, разумеется, – процедила она. – Заходи в любое время!

Луан поправил форменный берет, коротко поклонился Трисс и вышел из кафе вслед за мной.

Мы шли рядом, едва не касаясь друг друга плечами, но оба молчали. В конце концов, не выдержав тишины, я схватила Луана за запястье, вынуждая остановиться.

– Ты что, встречаешься с Трисс? – выпалила я.

– Что?

– И хочешь на ней жениться?!

– Что?!

Я аж зашипела от его несообразительности. Луан вдруг нерешительно поднял руку и осторожно сжал мое плечо.

– Вам не кажется, сестрица, что я еще слишком мал для подобных разговоров? – с усмешкой спросил он.

– Никакой ты уже не маленький, – буркнула я. – Тебе четырнадцатый год.

– Нет, – сказал он. – Я не собираюсь на ней жениться.

Вздохнув, он вдруг закрыл глаза и улыбнулся. Налетел ветер и сдул его берет на землю, взъерошив коротко остриженный ежик волос. Глядя на его головной убор, я тоже вздохнула и спросила:

– Ну а Трисс? Как она к тебе относится?

– Понятия не имею.

– Луан, – осторожно сказала я. – Может так случиться, что Трисс... в общем, что она не вполне та, за кого себя выдает. Возможно, мы с тобой ее совсем не знаем, понимаешь?

Луан взглянул на меня с каким-то напряжением, но промолчал. Он хмурился. Казалось, брат подбирает слова. Ох, только бы он не понял меня превратно! Не помня себя от волнения, я стиснула его ладонь:

– Луан! Ну что ты...

Он вдруг отстранился. Я ощутила, как его пальцы медленно, но верно выскальзывают из моей руки.

– А вы, сестрица? – негромко спросил он. – Вы – та, за кого себя выдаете? Ведь никто из людей по-настоящему не знает друг друга, правда?

– Да я не об этом... – попыталась объяснить я.

– Что вы будете делать, – настороженно сказал Луан, – если я тоже окажусь не тем, за кого себя выдаю?

Я уже подумала, что он меня дразнит, но его лицо оставалось серьезным. Меня вдруг пробрал озноб. В сущности, я действительно крайне мало знала о брате: ни чем он живет, ни что его беспокоит, да что уж там – я не знала, почему в моей прошлой жизни он рассорился с нашим отцом. Как ни крути, слова Луана не были лишены смысла. Как бы он ни был мне дорог – это не отменяло того факта, что я плохо его знала.

– Как бы там ни было, – тихо ответила я, – ты мой брат.

Похоже, его не удовлетворил мой ответ. Горько усмехнувшись, он слегка сжал мою ладонь в ответ:

– Боюсь, я бы не смог ответить вам с такой же уверенностью, сестрица.

Глава 4. Нырок на дно

Сидя у стола в неудобной позе, Руперт чистил оружие, тщательно перебирая детали каждого револьвера и винтовки. Чем больше он погружался в это занятие, тем более свирепое выражение проступало на его лице.

Наблюдавший за ним Луис Баден беззвучно вздохнул. Простолюдин по происхождению и рыцарь по титулу и призванию, он просто не мог не испытывать отвращения к этой картине: прекрасная дева сидит расставив колени, ее абсолютно не заботит, как неприлично задралась юбка, и сосредоточенно чистит боевой арсенал. Разумеется, принц Руперт не был девой и едва ли не с благоговением держал длинноствольный дуэльный пистолет, который как раз взял в руки, но все же...

Подняв оружие к самым глазам, принц рассматривал его какое-то время не моргая. Затем, видимо удовлетворившись результатом, отложил в сторону и, вытянув из груды охотничье ружье, принялся протирать его батистовым платком. Платок этот, искусно расшитый цветами и предназначенный для осушения девичьих слез в столичной опере или ложе театра, от такого обращения стремительно терял товарный вид.

Рука Руперта словно порхала над ружьем. На первый взгляд казалось, что принц торопится, но Луис знал, что это отнюдь не так: принц всегда чистил свое оружие предельно бережно и скрупулезно. Руперт вообще был заботлив со всем, что ему принадлежало.

– Ваше высочество, – заговорил Луис, – думаете, если какое-нибудь ружье не начистить до блеска, то из него будут хуже вылетать пули?

– Заткнись, – любезно парировал Руперт.

Впрочем, у самого Бадена тоже хватало дел. Возможно, он был не так сильно занят, как Руперт, но всегда стремился безукоризненно выполнять поручения принца. Вот и сейчас он попытался поворчать на него за то, что его так бездарно используют, хотя ему есть чем заняться, – но Руперт лишь крепко выругался и встал из-за стола, чтобы повесить на место очередное ружье. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до крючка на стене, когда его висок вдруг пронзило резкой болью, словно кто-то с размаху вогнал туда острый шип. Уронив ружье, Руперт упал на колени.

Луис, наблюдавший за этой сценой, тем не менее не спешил на помощь. Он знал, что Руперту это не понравится. Принц вообще старался полагаться только на себя, несмотря на все свои злоключения, и никогда не сдавался. Хотя ему, возможно, как никому другому в этой империи, нужна была помощь Бадена, он практически никогда о ней не просил. Именно поэтому Луис сам всюду следовал за своим юным господином.

– Проклятье... – прошипел Руперт.

Тяжело оттолкнувшись от пола, он все-таки сумел встать. Двойное зрение закономерно выматывало его. Впрочем, даже без необходимости следить за Ларриет у Руперта хватало забот. В результате его мозг, и без того вечно напряженный, казалось, вот-вот закипит.

Наблюдая за злым как оса Рупертом, Луис осуждающе цокнул языком. Это цоканье означало, что теперь уж его высочество совсем не напоминает прекрасную деву.

Подобрав с пола ружье, Руперт хмуро уставился на Бадена.

– Если собираешься нудеть – убирайся прочь! – заявил он. – Я страшно занят.

– О, ваше высочество, вы разбиваете мне сердце, – вздохнул Баден, театральным жестом прикладывая руку к груди. Голос его при этом оставался совершенно равнодушным. Наставив на него ружье, Руперт спустил курок. Обойма была пуста, поэтому выстрела, разумеется, не последовало.

– Желаете меня застрелить? – поинтересовался Баден. – Я весь дрожу.

– Я велел тебе заткнуться, – с чувством напомнил Руперт.

Порывшись в ящике стола, он отыскал какую-то коробку и небрежно швырнул на стол. Она была полна патронов.

Голова Руперта буквально раскалывалась от боли, поэтому мыслить было особенно тяжело. Баден кривлялся и насмешничал над ним всего лишь второй день, но сейчас, на фоне головной боли, его ужимки раздражали особенно сильно.

Казалось, платье душило принца. Расстегнув несколько верхних пуговиц, Руперт заодно стянул ленту, удерживавшую волосы, и позволил им рассыпаться по плечам. Эти золотые, чуть выбеленные солнцем пряди были самой важной частью его образа. Они отвлекали внимание окружающих от глаз принцессы Лаперты – диких, нервных и тревожных.

– Ну вот, – вздохнул Баден. – Теперь вы окончательно перестали быть милым.

– А если бы остался? – мрачно откликнулся Руперт. – Ты бы по-прежнему нудел не затыкаясь?

– Ну что за грубости, ваше высочество! – Баден поморщился и следом пробормотал: – Всего лишь один день провел в трущобах, а уже разговаривает как простолюдин...

Пропуская мимо ушей его воркотню, Руперт тем временем достал из коробки один патрон. На первый взгляд он ничем не отличался от остальных, но при внимательном рассмотрении можно было заметить, что с одного конца свисала тонкая серебряная нить. Руперт поднес патрон к лицу, натянул нить и бесстрастно перекусил ее зубами. Обычного человека тотчас испепелило бы, едва он прикоснулся к этой нити, но Руперт не был обычным человеком. Он сам создал ее, сам сплел из нескольких страшных проклятий, и потому она была для него... несмертельна.

Однако любая черная магия требовала жертвы, поэтому на губе принца появилась небольшая кровоточащая ранка. Игнорируя ее, Руперт продолжил методично, один за другим брать патроны из коробки и откусывать части нитей, не обращая внимания, что кровь из губы капает все сильнее с каждым новым укусом. Остановился он лишь тогда, когда на столе набралась уже целая кучка патронов, а Баден наконец схватил его за запястье:

– Ваше высочество! Больно?!

Тотчас подбежала Тори и с состраданием в глазах принялась промакивать кровь на его губе чистым платочком. Стоя неподвижно и закрыв глаза, принц покорно позволял ей ухаживать за собой.

– Ничего страшного, – равнодушно ответил он на вопрос Бадена.

Тори стояла перед ним, страдальчески прикусив губу, и смотрела глазами, полными немого сочувствия. Руперт взглянул на нее, и его собственный взгляд потеплел. Он ласково погладил ее по голове.

На некоторое время воцарилась тишина, но рыцарь вскоре нарушил ее:

– Вы намерены оставить девицу де Белуа при себе?

Руперт, уже погрузившийся в бумаги за столом, медленно выпрямился и взглянул на Бадена.

Де Белуа. Это имя не давало Руперту покоя. Стоило мысленно произнести его, как в памяти появлялся образ девчонки с румяными, словно спелые персики, щеками. Принц тотчас нахмурился.

– Мм, – неопределенно отозвался он.

– Это опасно, ваше высочество, – заметил Баден.

– Да ну, – сказал Руперт.

– Зачем она вам? – спросил рыцарь. – Она ведь даже не умна... Впрочем, будь она умна, было бы еще хуже. Кстати, эта девица почему-то плохо ко мне относится. Я бы сказал, подозрительно. Иногда мне кажется, что она словно хочет вас о чем-то предупредить насчет меня.

– Ну и что? – угрюмо спросил Руперт. Хмуро зыркнув на Бадена – прямо как подросток, которому строгий отец устроил взбучку, – он тут же снова уткнулся в бумаги.

– А то, – с напором и явным возмущением отозвался Баден, – что вам следует больше опасаться ее!

По всей видимости, он твердо вознамерился доказать Руперту собственную преданность.

– Опасаться чего? – вальяжно протянул тот, глядя в документы.

– Этой девицы де Белуа! Вы даже не знаете, что она замышляет!

– Ты сам сказал, что она глупа, – напомнил Руперт. – Что она может замыслить?

Ларриет де Белуа, безусловно, была куда менее опасной и менее полезной, чем можно было ожидать от человека с такой фамилией. Руперт снова представил ее лицо. О, как же она боялась его, как страшилась и опасалась! И все же смотрела ему в глаза прямо, не отводила взгляда – и отчаянно настаивала на том, чтобы принадлежать ему.

Чужой страх Руперта не задевал: он привык, что люди его боялись. Но его забавляло, что эта девчонка стремилась оставаться рядом, даже если это означало постоянно преодолевать собственный ужас.

Ларриет, разумеется, даже не догадывалась, но подобная формулировка – я хочу стать вашей – была самым верным ключом к доверию Руперта. До отвращения верным! Ведь принц так много смысла придавал тому, чем – или кем – по-настоящему владеет.

– Ее отец не простой человек, ваше высочество, и вы это прекрасно знаете, – продолжал гнуть свою линию сэр Баден. – Он служил предыдущему императору. А сейчас затаился, словно тигр в засаде, и мы не знаем, что он задумал. Следовательно, нужно быть начеку.

– Да она-то все равно ничего не знает, – отмахнулся Руперт.

– Вы уверены?

У графа де Белуа не было причин симпатизировать ему, но и причин ненавидеть Руперта он тоже не имел. К тому же невозможно было представить, чтобы чистоплюй граф добровольно сунул единственную дочку в Красный дворец ради достижения собственных целей.

Руперт знал, что граф де Белуа наблюдал за жизнью дочери с самого первого дня во дворце, но сама Ларриет за все это время ни разу не попыталась увидеться с ним лично. Временами она встречалась с младшим братом, но подслушивающие жучки, которых Руперт к ней подсадил, ничего опасного из их разговоров не передавали.

– Я ни в чем не уверен, – раздраженно ответил он Бадену.

– Так зачем держите ее при себе? – не отставал тот. – Это, в конце концов, странно. Или вы хотите с ней подружиться?

– А ну, молчать! – рявкнул Руперт.

Схватив тяжелый старинный пистолет, которым пользовался вместо пресс-папье, принц запустил им в Бадена. Не достигнув цели, пистолет с грохотом заскользил по полу. Руперт подхватил его, но на сей раз решил использовать по прямому назначению – прицелился рыцарю в лоб.

– Только посмей еще рассуждать о моих желаниях! – прорычал он.

– Принцесса Лаперта! – театрально воскликнул сэр Баден, шарахаясь в сторону от дула. – Это же я, ваш верный рыцарь! Неужели вы решитесь застрелить меня после всего, что мы пережили вместе?!

– Да чтоб ты сдох!

Фыркнув, Баден отошел к стоявшему поодаль дивану и улегся на него с выражением оскорбленной невинности на лице. Пытаешься-пытаешься предостеречь этого мальчишку, тревожишься о нем – и что получаешь? Выстрелы да зуботычины! Нет, он умывает руки.

Руперт глянул на Бадена и поморщился. Потом вытащил из груды оружия небольшой, размером с ладонь, арбалет и невозмутимо заправил в него небольшую иголку. Арбалет выстрелил практически беззвучно, но иголка, на удивление, осталась на месте. И тем не менее рыцарь с воплем подскочил с дивана, потому что в него с размаху вонзилось несколько коротких ярко сияющих сгустков света.

– А-а-а-а-а!

– Больно, что ли? – изумился Руперт, опуская арбалет.

– Разумеется, больно! – возопил рыцарь. – В меня воткнулись эти... штуки! Конечно же, это больно!

– О, только не надо драмы! – разозлился Руперт. – Подумаешь, немного продырявили!

Впрочем, увидев, что Бадену в самом деле нехорошо, он чуть смягчился и даже отвел глаза.

– Ну ладно, ладно, – сказал он уже спокойнее, рассматривая стол. – Я... промахнулся. Прости.

– Вранье! – возмутился рыцарь, тяжело поднимаясь на ноги и делая шаг к столу.

Тори, шустрая, словно белочка, тихо метнулась следом за Баденом.

– Ух ты, ваше рыцарство! – ахнула она. – Да вы же весь светитесь!

Ответом ей стал новый возмущенный вопль.

Пока сэр Баден негодовал, а Тори восторгалась, Руперт деловито перезаряжал арбалет. Подняв глаза, он досадливо цокнул языком, ведь Тори вертелась вокруг Бадена, закрывая обзор.

– Баден, стоять, – скомандовал он. – Тори, отойди, а то я тебя задену.

– А если вы заденете меня, вам плевать, да?! – задохнулся рыцарь.

– Я же велел тебе стоять смирно, – зарычал Руперт.

– Ну ваше высочество! – Глаза Бадена сверкали, однако, несмотря на свое негодование, он послушно застыл посреди комнаты. – Вы... вы... вы в самом деле совершенно нехороший человек!

По коже рыцаря постепенно распространялось голубоватое сияние, и Руперт оценивающе рассматривал его через прицел арбалета.

– Надо будет уменьшить количество азотной кислоты в составе, – наконец решил он.

– Я вам что, подопытная крыса?! – ужаснулся рыцарь.

Руперт и ухом не повел. Разработка нового оружия, еще в прошлом году начатая таинственным Барбароссой, черным магом на службе имперской армии, близилась к своему завершению. Два новых вида вооружений за авторством Барбароссы уже прошли проверку на безопасность и были запущены в массовое производство. И лишь император, Тори, Луис Баден и, разумеется, сам Руперт знали, что принцесса Лаперта и черный маг Барбаросса – одно и то же лицо.

Даже работая над новым сверхсекретным оружием для военных, Барбаросса никогда не открывал своего лица. Именно поэтому многие его опасались, и тем не менее никто не мог оспорить, что за Барбароссу ручался сам император. Не говоря уже о том, что создаваемое им оружие успешно привлекало в империю новых инвесторов.

Именно новые бомбардировщики, сконструированные Барбароссой, обеспечили империи победу в битвах при Реймсбурге и в сражении на Витгене. Всего с десятью тысячами единиц живой силы Бельфернийская империя сумела покорить Королевство Виллетан и уничтожить десятки тамошних племен. Разумеется, не все эти зверства были делом рук черного мага Барбароссы, но тем не менее его роль в произошедшем невозможно было преуменьшить.

Если верить заветам Болгорвадиуса, единственного божества, официально признанного в империи, душу Барбароссы должны были после смерти разодрать в клочья – так велики были его заслуги перед империей и так велик был его черномагический грех.

И что же?

Барбаросса плевать на это хотел. Он в любом случае совершил достаточно непростительных грехов, чтобы в его сердце не осталось места для сожаления по малозначительному поводу. Теперь, что бы он ни сделал, Болгорвадиус все равно не пригласит его в свои прекрасные загробные чертоги.

Руперт отложил перо в сторону и горько усмехнулся. Геенна, ожидавшая его, не имела дна. Люди, пострадавшие от оружия, изобретенного черным магом Барбароссой, проклинали его, призывая все кары небес на его голову. Но вопрос был в другом: сумеет ли Барбаросса молить о прощении, когда на него обрушатся эти кары?

Луис Баден тем временем рассудил, что Руперт закончил свои наблюдения за ним, и с наслаждением почесался – вся кожа теперь зудела.

– Проклятье, – пробурчал он. – Вы и так просчитываете результаты своих опытов. Зачем на мне экспериментировать?

– Просчитанный результат – вовсе не то же самое, что лично поставленный эксперимент, – пожал плечами Руперт.

– Почему же этот эксперимент проводится на мне? – возмутился рыцарь. – Потому что я терпелив и вынослив? Тренировались бы вон... на Тори! Но нет, Тори все время хнычет, поэтому ее вы, разумеется, бережете!

При этих словах Тори на всякий случай забралась под стол, чтобы лишний раз не рисковать.

– Да она уже не годится, – холодно отозвался Руперт, наклоняясь и хватая ее за лодыжку. – На ней результат не будет чистым... А ну, стоять! Пока не рявкнешь на вас – никто не слушается!

– А эта девица, де Белуа? Тренируйтесь на ней!

– Нет, – отрезал Руперт.

– Почему?

– Она может пострадать.

Баден аж задохнулся от возмущения:

– А я, значит, не могу?!

– Ты не понял. Она принадлежит мне.

Не найдясь с ответом, рыцарь лишь в шоке взмахнул руками, покрытыми мелкой светящейся сыпью. Он-то служил Руперту уже несколько лет!

– А как же я, ваше высочество? – сдавленно воскликнул он.

– Ты просто цепной пес, – объяснил принц.

– Ваше высочество, а вы не перебарщиваете? – горько спросил Баден. – В конце концов, сколько вы знаете девчонку де Белуа, что так ей доверяете?

Не отвечая Бадену, все еще исполненному крайнего негодования, Руперт вновь сел за стол, вытянул из самого низа стопки бумаг какой-то лист и задумчиво прочертил на нем тонкую линию. Лист был полон имен людей, которые по возрасту были ровесниками Руперта. Одно из них следовало вычеркнуть.

Беатрис де Гортен.

Ларриет Изабель де Белуа.

Луан Дитрих де Белуа.

Список был предельно ясен. И все же, когда принц поставил перо на имя Ларриет, его кончик не двинулся с места. Руперт повел перо вниз, минуя ее имя. В конце концов, список можно было пересмотреть в любой момент.

То, что Ларриет принадлежала ему, еще отнюдь не означало, что он ей доверяет. Она ведь и сама сказала: мол, можете мне не доверять. И Руперт не верил Ларриет де Белуа ни на йоту. Не верил хотя бы потому, что считал доверие и обладание несовместимыми вещами. Если не можешь доверять – обладай. Подчини себе. А если так уверен, что кто-то всегда будет рядом, что бы ни произошло, – тогда нет смысла владеть этим человеком, ведь он в любом случае никуда не денется.

Руперт знал одного такого, кого буквально сожрало его бесконечное стремление обладать всем и вся. Знал, да... Но у самого Руперта не было ровным счетом ничего своего. Оттого его временами охватывала неутолимая жажда хоть чем-нибудь по-настоящему владеть. И сквозь броню его отчуждения осторожно просачивалась ядовитая и сладкая мысль: пожалуй, ничего не случится, если у него будет хоть что-то свое.

Или кто-то.

Его зрение начало расплываться, а потом вдруг оказалось, что он смотрит в глубину туннеля, в конце которого разгорается мягкое свечение – это было поле зрения Ларриет. Вскоре ее голос, поначалу далекий, еле слышный, уже звучал у него в голове так ясно, словно она прикладывала губы к его уху. Он становился мягче по мере того, как собственный голос Руперта понижался на пару тонов.

Ларриет тем временем весело разговаривала с братом, и Руперт вдруг ощутил необъяснимое раздражение. Крак! Кончик пера, на который он надавил слишком сильно, с хрустом сломался, разбрызгав чернила по бумаге.

Смотря глазами Ларриет, Руперт осознал, что она видит то, чего он сам никогда не замечал, хотя не раз проходил мимо. Дикие цветы, растущие в переулках, босые ноги девушек-цветочниц, длинные ряды аккуратно стоящих уличных лавчонок... Он не понимал, что именно во всем этом привлекало ее внимание, но Ларриет отчего-то из раза в раз сосредоточивалась на совершенно бесполезных вещах. Даже когда она смотрела на обожаемого брата Луана, то умудрилась отвлечься на уличную торговку-замарашку, схватившую ее за рукав. Руперта такая рассеянность сводила с ума.

– Глупая девчонка, – негромко пробормотал он. Ларриет все равно не смогла его услышать, пока не прибегла бы к черной магии или же сам принц не потерял концентрацию. И все же он не мог ее не ругать.

– Хватит уже пялиться на всякую ерунду, – сквозь зубы пробормотал он.

Будто услышав его слова – и, разумеется, решив сделать все наоборот, – Ларриет ласково пожала пальчики девочки-торговки. Руперт заскрипел зубами. Луан как раз говорил о том, какие дела связывали их отца с маркизом де Гортеном, а эта идиотка отвлекалась!

– Что такое? – весело спросила она у торговки.

– Цветочки, – повернула к ней свое худое личико девочка. – Купите цветочков, госпожа! Хорошеньких, как вы сами!

– Хорошеньких, как же, – фыркнул Руперт.

Луис Баден и Тори сидели рядом в углу и наблюдали, как он разглагольствует, бормочет и смеется сам с собой посреди кабинета, в котором из мебели были разве что стол и диван.

– Наше высочество наконец-то рехнулись, – вполголоса сообщил Баден, взглянув на Тори.

– Правда, что ли? – удивилась та.

Их голоса неожиданно громко отозвались в полупустой комнате, и Руперт с грацией разъяренной кобры не замедлил повернуться на звук. Рыцарь и Тори синхронно прижали ладони ко рту, с испугом глядя на него.

– Что ты там вякнул? – резко спросил Руперт.

– Это все То-То-Тори, ваше высочество, – немедленно открестился Баден.

– Чегой-то я?! Когда я такое тараторила?! – разгневалась она. Баден смущенно отвел глаза, потому что рассчитывал, что к Тори Руперт будет более снисходителен.

И тем не менее принц поманил Тори пальцем. Прежде костлявые и тонкие, они с каждым годом делались изящнее, а руки – все сильнее.

Послушная приказу, Тори поднялась и медленно пошла к нему – нога за ногу, как ребенок, которому велено сесть за стол, а он не голоден.

– Иди ко мне, – мягко сказал Руперт, не вставая со стула.

Она приблизилась, словно он тянул ее на невидимом поводке, и встала прямо перед ним. Вблизи было особенно заметно, как сильно отличались их с Тори фигуры, прежде почти одинаковые. С тех пор как Ларриет поступила на службу во дворец, Руперт вытянулся на пару ладоней, а Тори совсем не изменилась. Сколько бы ее ни кормили, она все равно оставалась такой же маленькой и худой, как мышка.

Тихо вздохнув, она вложила свою крохотную ладошку в его большую кисть.

– Будет вам расти-то уже, – хмуро заявила она.

Руперт лишь коротко хохотнул в ответ на эту непочтительную реплику. Луис Баден, наблюдавший за ними из своего угла, обиженно фыркнул. Нет, ты посмотри, что бы она ни сказала, он ее никогда не накажет!

– Почему это? – все еще посмеиваясь, спросил Руперт.

– Потому что тогда вы меня перерастете, а мне это не по нраву, – пробурчала Тори.

– Но я уже тебя перерос, – заметил Руперт.

– Вот и не растите дальше, – заявила она. – А то станете как все эти глупые мужчины!

Говоря это, она тем не менее позволила Руперту притянуть себя на колени. Его глубокие, как лесные омуты, зеленые глаза погрузились в теплую ореховую бездну ее взгляда, а потом Руперт посмотрел на ее ручку, покоившуюся в его ладони, – нежную и маленькую.

Такой она останется навсегда.

– Никогда не проси меня о том, что не в моей власти, – сказал принц. – Слышишь? Потому что все, что могу, я для тебя сделаю.

Каково это – никогда не взрослеть? Все детство Руперта прошло в страхе, что он растет слишком быстро и поэтому однажды его разоблачат. И тем не менее одна лишь мысль о том, чтобы навсегда остаться ребенком, была ему отвратительна.

– Хочешь, – полушутя спросил он Тори, – я сделаю тебя большой?

– Неужто сможете? – удивилась она.

– Как ты смеешь недооценивать своего господина! – Руперт нахмурился, притворно надувшись. Тори озорно хихикнула и приложила руку к его лбу. Она знала, что он на нее никогда не рассердится.

– Да мне-то в любом виде хорошо, – ласково сказала она. – Лишь бы вы меня не бросали.

– Я никогда не бросаю ничего своего, – твердо заверил Руперт.

Он крепко сжал челюсти. Сказанное было правдой – быть может, единственной правдой, которой он действительно придерживался. Бросить свое, отказаться от того, что принадлежит тебе, – сама мысль об этом ужасала его. Для того, кто не владеет ничем, малая толика вещей способна стать всем миром. Отказаться от нее – значит отказаться от своего мира.

– Я ни за что тебя не брошу, – шепнул он.

– О, я знаю, ваше высочество, – тихо ответила ему Тори.

Он улыбнулся, сообразив, что она имела в виду. Не то чтобы у него было много чем разбрасываться! Совсем немного скромных золотых и серебряных украшений, дарованных императором и не шедших ни в какое сравнение с роскошью, которой окружали себя Найджел и Арнульф, – несколько этих побрякушек причитались ему как принцессе и по-настоящему никому не принадлежали. Дворец, в котором он был заперт, будто в клетке, одежда, которую он носил, даже само имя принцессы Лаперты – все это было чужое. Средства, которые он наскреб с помощью Фассбендера, кое-какие воинские отряды – не более чем одноразовый ресурс, вторично уже не задействуемый. Даже Луис Баден, помогавший ему обрести все это, принадлежал не самому Руперту, а его покойной матери, потому что когда-то был ее телохранителем.

На мгновение перед Рупертом предстала его мать – так ясно, будто отпечаталась на изнанке век. Ее лицо было вечно печальным, а взгляд говорил больше, чем слова. Если у самого Руперта не было ничего, кроме Тори, то у его матери не было ничего, кроме ее сына. И пусть их отношения были далеки от идеальных, он следовал за ней, потому что она была его матерью.

И навсегда ею останется.

Таково было отношение Руперта к семье. Мать подавляла его волю, пока волю матери тоже кто-то подавлял. Мать связала ему руки, и Руперт ею не дорожил, пусть и не смел откреститься от нее.

Внезапно его мысли переключились на Ларриет. Она твердила, что в этом мире семья для нее важнее всего. Наверное, раз она взялась защищать кого-то, то это и были члены ее семьи. Ларриет не знала толком ни кто он такой, ни что он будет делать в будущем, ни как планирует захватить власть в империи, – она не знала ровным счетом ничего и все-таки без колебаний поклялась стать его собственностью. Руперт точно знал, что она боялась его, сильно боялась – и все-таки в этом намерении оставалась совершенно искренней.

Она пообещала быть ему верной, пока он остается у власти. Что ж, по расчетам Руперта, он должен был царить до самой своей смерти, а расчеты его пока не подводили. Словом, сделка выходила выгодная. И какое же сладкое это было искушение – абсолютная власть над другим человеком в мире, где нет ничего абсолютного!

– Прекрасные цветы.

Ларриет зарылась носом в букет полевых цветов, и все поле ее зрения заполнили разноцветные лепестки. Зажмурясь, Руперт какое-то время смотрел на букет, который Ларриет купила у девочки-цветочницы, потом открыл глаза и вернулся к своим бумагам. Тори он так и не выпускал из рук, и она тихонько сидела на его коленях, не пытаясь выбраться.

Словно далекий птичий щебет, до него долетал веселый голос Ларриет: она то продолжала любоваться букетом, то восхищалась видами города на закате.

«Завтра эти цветы завянут. Станет ли она любоваться ими, хотел бы я знать? Мне сроду не понять, – думал он, пытаясь работать, – почему эта девчонка готова остановиться посреди дороги, чтобы полюбоваться закатом, окрасившим облака в алый цвет, или называть небо Шампани прекрасным, хотя на нем даже не видно звезд».

Ларриет де Белуа была такой обыкновенной. Слишком заурядной для того, чтобы принадлежать ему! В ней, казалось, не было ровным счетом ничего, но, быть может, поэтому...

– Ты тоже такое любишь? – отрывисто спросил он у Тори, все еще сидевшей на его коленях.

– Чегой-то? – спросила она.

– Цветы, – пояснил он. – Любишь цветы?

– Да куда уж мне цветы, ваше высочество, – ласково и чуть грустно отозвалась Тори. – Не про мою честь! Вы же знаете...

Металл, который владел телом Тори, разрывал ее душу на части, а цветы были беззаботными детьми матери-земли – одно совсем не подходило другому, и принц хорошо это знал.

Руперт отложил бумаги в сторону и зарылся лицом в волосы Тори.

– Ты винишь меня в этом? – глухо спросил он.

Она чуть качнула головой:

– Я никого не виню, ваше высочество.

– У тебя могла быть нормальная жизнь, – негромко произнес он.

Тори промолчала, но он чувствовал, что теперь она улыбается, – чувствовал, даже не видя ее лица, и от этого его голос, казалось, стал более бесцветным:

– Ты, наверное, завидуешь этой девчонке.

– Ларриет? – спросила Тори и продолжила, не дожидаясь ответа: – Конечно, я ей завидую. Ужасненько завидую, ваше высочество. Она боится смерти. Да и вашего высочества тоже ох как боится... И все-таки держится, чтобы защитить тех, кого любит. Такая она расчудесная! Как тут не позавидуешь.

Тори обернулась к нему, насколько могла, и ласково погладила тонкой ручкой его нахмуренное лицо.

– Убрать мне ее? – спросил он.

– Не вздумайте больше таких глупостей говорить, – строго сказала Тори.

– Но ведь тебе от нее плохо?

Он нисколько не блефовал, потому что имел слабость к Тори, перед которой ощущал себя бесконечно виноватым. Пожелай она избавиться от Ларриет, он сделал бы это не задумываясь. Однако Тори решила, что живая и переменчивая Ларриет, будто лесная речка в солнечный день, почему-то необходима Руперту.

Тори и сама была человеком лишь наполовину, но Руперт пошел по этой дорожке дальше. Тот мальчик, который когда-то оплакивал свою мать, давно умер и теперь стал совершенно бесчувственным. Однако ему было жаль Тори, хотя она умудрялась жалеть его.

– Мне нравится Ларриет, – заявила она.

– Почему?

– О чем она сейчас говорит?

– Смотрит на ночное небо. Говорит – оно красивое, – иронически произнес принц, будучи абсолютно не в состоянии почувствовать то же, что и Ларриет, и уверенный, что Тори ее также не поймет.

Тори тихо засмеялась.

– Просто Ларриет может увидеть красоту в нашем угольно-черном небе, ваше высочество, – объяснила она.

– Потому что дурочка? – предположил Руперт.

– Вы тоже ей завидуете, – смеясь, шепнула Тори. – А? Ну признайте, ваше высочество. Вы тоже.

Не отвечая, принц повернул голову и посмотрел в окно, на то самое угольно-черное небо, в котором и впрямь не было видно ни одной звезды. Небо Шампани – столицы, которую он поставил... нет, которую ему еще предстоит поставить на колени!

Шампань вся империя знала как город, в ночных небесах которого не было видно звезд. Легенда гласила, что Беллиму Первого, основателя империи, небеса прокляли за колдовство. Его возненавидели боги, и потому ни один из них не послал ему своего созвездия для защиты основанной Беллимой столицы. Тогда жители города собрались и самовольно набрали себе звезд с небес – с тех пор они освещали улицы Шампани по ночам. Поэты и художники не уставали воспевать красоту ночной столицы, чьи проспекты и переулки сияли бесчисленными искусственными огнями.

– Красиво, правда? – негромко сказала Ларриет, глядя на небо.

Рядом с ней не было ни брата, ни девицы де Гортен, а значит, этот вопрос предназначался ему, Руперту. Ларриет знала, что он не ответит, и все равно время от времени разговаривала с ним, когда оставалась одна. Тем для монолога было не так уж много: обычно, приводя одни и те же бесполезные доводы, она убеждала его в том, что ее отец ни в чем не замешан; или пересказывала новые сведения о де Гортенах; или хвасталась своим тупым братцем. В те минуты, когда Ларриет переходила к последней теме, Руперт мечтал о том, как разобьет связывавший их с Ларриет черный камешек на мелкие кусочки.

– Так себе, – ответил он ей, зная, что она не слышит ответа.

– Но это правда красиво, ваше величество, – тихо возразила она, глядя перед собой.

– Тебе-то откуда знать, дурочка, – проговорил он одними губами.

– Это же ваша столица, – теперь она улыбалась. – Она не может быть некрасивой.

– О, еще не моя, – шепнул он, нарочно глядя в угол того пространства, которое открывалось перед Ларриет, – на какой-то переулок, – лишь бы только не на небо, куда смотрели ее глаза.

По переулку, крадучись, шли несколько человек в черных масках. Ларриет их не замечала. Уголки губ Руперта чуть приподнялись, обозначая улыбку.

– А ведь я тебя не спасу, – пробормотал он.

Но Ларриет, разумеется, его не услышала.

* * *

Луан с такой горечью говорил о человеческой природе, о том, что никто из людей, в сущности, не знает друг друга, что я не стала ему возражать. Он как раз приближался к тому возрасту, в котором, по моим воспоминаниям, в прошлом начался его странный юношеский бунт. Поэтому теперь мне следовало держать ухо востро. Сумев хотя бы отчасти завоевать его доверие, хоть на волос стать к нему ближе – я не хотела все испортить. В конце концов, если у меня ничего не получится, то всего через несколько лет нас с ним разделит лезвие гильотины. Разве не горько будет вспоминать, как я была с ним сурова?

– Я несколько дней поживу у Трисс, – сказала я вслух. – Если у тебя будет время со мной увидеться – дай мне знать, хорошо?

– Будет исполнено, сестрица, – серьезно ответил он.

Так звучали слова не мальчика, но мужа: строго по уставу, как полагалось у военных. Пряча улыбку, я положила руку Луану на плечо.

– Я тебе сестра, вообще-то, а не ротный старшина.

– Знаю, – послушно ответил он.

– Вот и не надо так строго мне отвечать, – укорила я его. – Хочу слышать обычные слова, когда прощаюсь, а не всякие военные выражения.

Луан наконец-то улыбнулся. Сейчас из-за короткой кадетской стрижки его высокий лоб оставался открытым. Привстав на цыпочки, я с удовольствием зарылась пальцами в густые короткие кудри на его макушке. Да что ж такое, когда он был маленьким, мне приходилось наклоняться, чтобы сделать это, а теперь приходится тянуться кверху! Луан, казалось, становился все выше каждый раз, как мы виделись. По крайней мере, в этой их академии его хорошо кормят!

– Между прочим, я вам тоже брат, а не домашний зверек какой-нибудь, чтобы вы меня так чесали, – заметил Луан, опуская веки.

– Если бы у меня был домашний зверек такого роста, как ты, это было бы ужасно, – заявила я. – Я бы тебя ни за что не завела.

– Это я-то ужасен? – возмутился Луан.

– Просто мы, старшие сестры, терпеть не можем, когда младшие братья нас перерастают! – объяснила я. – Вот в этом и ужас.

– Правда? – огорченно спросил Луан. Он выглядел невероятно милым в этот момент, и мне стоило труда не расплыться в улыбке. Я молча кивнула. Тогда Луан сощурился и холодно заявил: – Это просто вы, сестрица, плохо растете!

Я надула губы:

– Вообще-то, я самого обычного роста! А вот ты слишком вытянулся. Думаешь, если ноги длинные, так у тебя будет больше поклонниц?

– Не нужны мне никакие поклонницы, – твердо возразил брат.

Строго говоря, поклонницы у брата все равно были, хотел он того или нет, так что его ответ стал просто данью вежливости, которую Луан мог себе позволить. Я представила, как однажды брат, торжественный и красивый, поведет к алтарю какую-нибудь милую девушку, и улыбнулась.

Мы уже были возле дома Беатрис.

– Мне пора, – ласково сказала я.

– Тогда до свидания, – серьезно ответил Луан. – Идите, сестрица. Я посмотрю, как вы войдете в дом, а потом пойду сам.

Я пожала плечами, но не стала с ним спорить – и, улыбнувшись напоследок, поспешила вверх по каменным ступеням крыльца Трисс.

Стоило мне войти, как Беатрис приветствовала меня так ласково, словно между нами в кафе ровным счетом ничего не произошло.

Глядя на ее неловкое дружелюбие, я вдруг подумала о Руперте. Неужели он тоже видел меня насквозь, как я теперь видела лицемерие Беатрис? Ведь Руперт вырос в Красном дворце, который был куда более жестокой школой жизни, нежели какие-нибудь трущобы. Того, кто больше десяти лет кряду выживал в дворцовых интригах, так просто не обманешь. Наверняка Руперту было совершенно очевидно мое притворство, когда я рассказывала, как беззаветно мечтаю служить императорской семье. Таким образом, он все понимал – и оставил меня при себе.

Почему?..

Довольно сухо ответив на вопрос Трисс о нашей прогулке с Луаном, я сменила тему, поинтересовавшись маркизом де Гортеном, а именно его торговой гильдией. Для чего бы Руперт ни оставил меня при себе, пора было на деле, а не только на словах доказать свою полезность.

– Отец ничем особенным не занимается, – пожала плечами Трисс. – Лет пять уже как. Я даже не знаю...

– Ты ведь говорила, что вроде в чем-то помогаешь ему? – напомнила я.

– О, да какая там помощь, – Трисс очаровательно улыбнулась. – Просто иногда знакомлю его с теми, кого сама знаю по дворцовым делам, вот и все.

Трисс и не думала запираться, упоминая дела отца, – просто не говорила ничего конкретного. Я сомневалась, пригодятся ли Руперту такие скудные сведения.

– А маркиз – он ведь сам со всем справляется, да? – Удочка была закинута осторожно. – В гильдии?

– Это одно название – гильдия де Гортена, – отмахнулась Трисс. – На самом деле торговцы занимаются всем сами. Виконт Хаммель, например...

– Виконт Хаммель служит маркизу? – удивилась я.

– Ты же знаешь, южное дворянство обожает держаться вместе, – тоном опытного политика поведала Трисс. – Вот и Хаммель туда же, так и липнет к отцу. Хотя, вообще-то, он даже не настоящий дворянин. – Ее очаровательный носик слегка сморщился.

Виконта Хаммеля, купца по происхождению, Беатрис недолюбливала и была в этом отнюдь не одинока. Несмотря на то что виконт был дворянином уже в третьем поколении, все старое дворянство помнило, что основатель их рода занимался торговлей, а значит, считало Хаммелей ниже себя. Я же не видела повода принижать виконта, даже если он в самом деле был нуворишем.

– Трисс, – заметила я, – он дворянин.

Она презрительно повела плечами:

– Я не виню его, что он купил дворянство. Его вина в том, что он продолжает вести себя как торгаш.

– Но ведь ты сама терпеть не можешь свои аристократические обязанности! – напомнила я ей прежние слова.

– О, вот поэтому-то я его и презираю, – яростно откликнулась Трисс. – Его дед купил дворянский титул, и теперь Хаммель наслаждается всеми правами аристократа, а обязанностей у него нет. Ненавижу такое притворство! В душе он самый обыкновенный простолюдин, так и знай!

Ее голубые кудри разметались по плечам, глаза горели. Я прикусила язык, расслышав в ее словах намек на собственную ложь.

Но разве не все мы так или иначе притворяемся? Я, Руперт, Беатрис, в конце концов, даже ее собственный отец? Мне хотелось возразить Трисс, но я понимала, что не следует сердить ее еще больше, и потому удержалась.

– Лари, – тем временем проникновенно продолжала она, – если бы ты знала, как я все это ненавижу! Ведь мы, аристократы, не заключаем браков по любви. Наша с тобой женская доля – упрочить позиции своего рода, а затем быть хорошей хозяйкой собственного дома. Ежедневный долг аристократа – быть образцом добродетели для окружающих, положительно влиять на простолюдинов, вкладываться в развитие культуры и искусства!

Ее фиалковые глаза затуманились.

– Хочу ли я этого, Лари? О нет! Я ненавижу свой дворянский долг! Но стану ли нести это бремя? Непременно стану, как бы оно ни было тяжко. Потому что я аристократка. Потому что этот долг и есть то, что делает меня настоящей аристократкой. Понимаешь?..

«Ну да, конечно», – подумала я. Если бы наша империя и впрямь полнилась такими аристократами без страха и упрека, Руперт вряд ли смог бы так легко провести свои чудовищные чистки среди дворян. За них, благородных и возвышенных, вступились бы как один те самые простолюдины, о которых, по словам Беатрис, так пеклась аристократия. Однако на деле простолюдины ужасались, но не возражали против того, что новый император утопил старое дворянство в крови. Интересно почему?

Будучи не в силах с ней согласиться, я тотчас возразила:

– Такой долг может исполнять кто угодно, Трисс. Кто угодно – при условии, что он вообще может себе это позволить. Далеко не все дворяне высоконравственны, и далеко не все простолюдины низкие люди. Просто у нас, аристократов, есть ресурсы и свободное время, чтобы заниматься тем, что не нужно для выживания: сочинять музыку, читать книги, рассуждать о добродетели, быть моральным примером... И тем не менее среди дворян немало тех, кто этого не делает, ты же знаешь. По большому счету простолюдины и аристократы ничем особенно не отличаются.

Внезапно я осознала, что в ходе собственных рассуждений пришла к тем же мыслям, которые недавно высказывал Луан: люди склонны меняться, становиться кем-то иным под воздействием внешних обстоятельств. С большим смущением я вспомнила о Руперте. Это что же... значит, он тоже... не был монстром от рождения, а стал им со временем, под влиянием каких-то причин? Мне пришлось проглотить эту мысль, хотя она оцарапала мне горло.

– Пойду спать, – вдруг сказала я Трисс, поднимаясь со своего места. – Доброй ночи, моя дорогая!

Поднимаясь к себе в спальню, я думала о том, что не стала ненавидеть Руперта меньше из-за того, что он оказался таким же человеком, как я. Нет, не стала! Да, пока он не сделал мне ничего дурного – и все-таки моя ненависть к нему пылала с прежней силой. Мне не было жаль его, и в груди при мысли о нем зарождался не плач, а горький смех. Возненавидев того, у кого уже не было сердца, я и сама, как видно, превратилась в бессердечное чудовище. Ну что ж!

Я остановилась посреди лестничного пролета, вдруг ясно осознав, что хочу немедленно посмотреть на что-нибудь красивое. На ночь, полную мерцающих звезд, далекий отсвет заката на грядах облаков, хрупкие и нежные полевые цветы...

На что угодно, в чем есть красота.

* * *

– А ведь я тебя не спасу.

Шепот был еле слышный, но в моих ушах в пустом переулке прозвучал как раскат грома. Я резко обернулась, ища источник звука, но Руперта рядом не увидела, хотя голос точно принадлежал ему.

– Эй, – негромко позвала я наудачу, озираясь. – Выходите, я вас вижу.

– Вот дерьмо, – с чувством откликнулся кто-то из темноты.

В следующее мгновение на свет из густой тени, залегшей у стены, шагнул совершенно незнакомый мне мужчина. Это еще кто такой? И где Руперт?

– Вы кто? – спросила я.

– Давно меня заметила? – мрачно поинтересовался он вместо ответа.

Честно сказать, я вообще его не заметила. И даже не смотрела в сторону, откуда он появился! Мне стало не по себе. Ночь была такая темная, а этот мужчина, кажется, еще и неправильно меня понял.

Вздрогнув, я покачала головой.

– Похоже, это какое-то недоразумение, – сказала я, прилагая усилия, чтобы мой голос не дрожал. – Я... обращалась не к вам.

– Да ладно, – хохотнул тот.

Выглядел он, как ни крути, весьма угрожающе: с ног до головы был одет в черное, лицо скрывал под маской, а на голову набросил капюшон. Казалось, он и не человек вовсе, а какой-то сгусток тьмы.

– Недоразумение, – издевательски повторил мужчина, подходя ближе. – Неужели и впрямь не ко мне обращалась, кошечка?

– Уже совсем поздно, – нервно сказала я. – Наверное, вы тоже вышли подышать воздухом? Не буду вам мешать.

– Куда! – резко отреагировал он, хватая меня за талию.

– У меня нет денег! Честное слово! – я шарахнулась в сторону.

Он выхватил нож, и все внутри меня заледенело от ужаса. Ведь Пятая авеню в двух шагах – здесь не может быть грабителей! Ох, если бы я знала, что здесь так опасно, то потащила бы Трисс гулять вместе, несмотря на все наши разногласия. С Трисс всегда ходили двое-трое телохранителей – к ней бы этот тип не пристал.

В спешке я вывернула карманы и нащупала в одном из них кошелек, перевязанный розовой лентой. Он был маленький, зато монеты внутри золотые – хороший куш для любого грабителя.

– Вот, возьмите. – Дрожащей рукой я протянула мужчине кошелек. – Это все, что у меня есть. Правда!

– Ты что, деньги мне суешь? – удивился он. Глаза в щели между маской и капюшоном сузились.

Я кивнула, состроив самое жалкое лицо, на какое была способна. Хорошо, что я оделась довольно-таки скромно, впрочем, как всегда. В прошлой жизни я тоже особенно не наряжалась – не умела вышагивать в окружении пышной свиты, не разъезжала в роскошных экипажах и тому подобное. А раз не жила шикарно – то нечего и начинать! Поэтому в новой жизни я одевалась довольно просто для девушки из аристократической семьи.

– Зачем мне твои деньги? – грубо спросил незнакомец, не убирая ни ножа, ни руки с моей талии. – С ума, что ли, сошла?

– Я понимаю, там совсем мало, – залепетала я. – Но, поверьте, я из бедной се...

– Ты – Ларриет Изабель де Белуа, – вдруг перебил он.

Я осеклась, вовсе не ожидая услышать свое полное имя из уст страшного человека. «Соберись», – одернула я себя. Нельзя показывать ему своего удивления!

– О к-ком это вы? – выдавила я.

– Ты дура, что ли? – процедил тот. – Это же твое имя.

– Н-нет. – Я мотнула головой. – Не мое. М-меня зовут...

В голове вдруг стало совсем пусто – и я вспомнила, как Руперт дразнил меня то пельмешкой за пухлые щеки, то мясным пирожком в честь нашей первой встречи.

– Я Пирожанна, – пролепетала я, не соображая, что несу.

– Что-о-о? – Мужчина захохотал на весь переулок. – Пироженка?

Мне захотелось проглотить свой язык, лишь бы вернуть свои слова назад! Проклятый Руперт со своими мясными пирожками и здесь меня подвел!

– Не смейте коверкать мое прекрасное имя! – воскликнула я, пытаясь изобразить возмущение.

– Короче, пироженщина, – заявил он, отсмеявшись всласть, но, к сожалению, все еще не убирая ножа. – Что-то ты больно похожа на девку де Белуа. Придется тебе пойти со мной, а там разберемся.

– Я очень занята! – раздался мой писк.

– Вроде ведь внятно говорю, а она будто не слышит, – удивился незнакомец.

Он рыкнул что-то неразборчивое, и тут же за его спиной появились двое головорезов. Я никогда не слышала о том, чтобы обычные уличные воры бывали так хорошо организованы. Да и держал он себя довольно вежливо для простого бандита. Откуда он знает мое имя? По позвоночнику пробежали мурашки.

– По... помогите! – закричала я. – Эй, здесь есть кто-нибудь?!

Вывернувшись из рук обидчика, я бросилась бежать, продолжая звать на помощь. Я ведь не сделала ничего дурного, чтобы за мной гнались головорезы! Эх, надо было поверить словам Трисс, что столица и впрямь опасное место!

– Ваше высочество! – крикнула я, задыхаясь. – Я в опасности!

Висок отозвался слабой болью, и я поняла, что Руперт по меньшей мере наблюдает за происходящим. Я не ждала, что он спасет меня, но надеялась, что по крайней мере вызовет ко мне городскую стражу.

В любом случае пока что моей задачей было унести ноги от преследователей. Я бросилась в конец переулка, где он вливался в широкий проспект, и не удержалась от крика. К моему ужасу, наперерез мне вышел еще один грабитель. Четверо громил на одну девушку – это слишком продуманно... и крайне подло!

Кто-то схватил меня сзади и закинул, как тюфяк, себе на плечо. Я отчаянно замолотила кулаками по чужой широкой спине, продолжая кричать:

– На помощь! На помощь! Меня похищают! Помогите!

– Да выруби ты ее! – подбежав к нам, крикнул один из преследователей – кажется, тот, кто смеялся над моим выдуманным именем.

Меня ударили по голове, и я потеряла сознание.

– Мя-ау!

Первым, что я услышала, когда очнулась, было кошачье мяуканье. Вокруг стояла темень, поэтому сначала я ничего не могла разглядеть. Но когда бледная предрассветная луна выглянула из-за облаков, я понемногу начала различать очертания предметов вокруг. Я лежала на полу в комнате, напоминавшей какой-то кабинет.

В одном углу была свалена груда стиранного, но невысушенного белья, от которого пахло прелью. На верхушке этой горы восседал толстый рыжий кот, из пасти которого свисала какая-то тряпочка. Встретив мой взгляд, кот издал странный мурлыкающий звук, а затем спрыгнул на пол с проворством, которого трудно было ожидать от такого толстяка, и потрусил ко мне. Подойдя поближе, он понюхал меня, снова мяукнул и, наконец, величественно прошагал под стол.

Я проводила кончик его огненно-рыжего хвоста безучастным взглядом. Животные меня, похоже, не слишком любили. Енот Руперта тоже, чуть что, стремился дать деру.

Но где это я?..

В неверном свете утренней луны комната, в которой я находилась, выглядела совершенно незнакомой. Я слышала, что в городах с высоким уровнем преступности девушек порой похищали для того, чтобы продать в рабство. Но это место ничем не напоминало барак для рабов. Да и потом, тот мужчина знал, как меня зовут. Он схватил меня не потому, что я просто шла мимо, а потому, что я была его целью.

В комнате я находилась одна и потому рискнула встать, но обнаружила, что мои руки и ноги надежно скручены веревкой. Поднявшись было, я неловко пошатнулась и снова упала на пол, к тому же сильно ударившись лбом. Я тихонько застонала от боли, и тут тяжелая деревянная дверь в противоположной от окна стене начала открываться. Я немедленно зажмурилась, решив притворяться, что еще не пришла в себя, но в следующий момент кто-то грубо схватил меня за волосы и потащил вверх, принуждая сесть.

Я открыла глаза, и у меня перехватило дыхание от ужаса, потому что в меня всматривался человек крайне пугающей наружности. Страшнее всего были его глаза, скрытые в тени косматых густых бровей, – налитые кровью, мутные, словно у мертвеца. Хорошенько рассмотрев меня, он изрыгнул ряд нечленораздельных ругательств, а затем швырнул мое тело обратно на пол. Руки и ноги у меня были по-прежнему связаны. Неловко упав на пол, я застонала от боли.

– Уж больно она хорошо выглядит, – хрипло каркнул незнакомец. Я открыла было рот, чтобы ответить ему, но он неожиданно с силой пнул меня в живот.

Меня, девушку из хорошей семьи, никогда не били. Даже когда заковали в цепи и бросили в тюрьму за измену, никто не обращался со мной подобным образом. Я вообще очень плохо переносила боль, а сейчас она была настолько мучительной, что я даже не могла закричать. Ничего не соображая, я поползла по полу, инстинктивно пытаясь отдалиться от моего мучителя, но он поставил ногу в сапоге мне на спину, придавливая к полу, а затем с силой наступил на лодыжку.

Я ощутила ослепительную боль. Раздался громкий хруст, и я увидела, как моя нога вывернулась под неестественным углом. Из моего рта вырвался крик.

– Почему она еще в сознании? – задумчиво, словно в самом деле обеспокоившись этим вопросом, спросил мой мучитель, склонив голову набок.

Когда я упала второй раз, то ударилась головой настолько сильно, что пошла кровь. Я едва могла соображать от боли. Ни о какой гордости речь уже не шла, я обливалась слезами.

Он ударил меня носком сапога в висок. Все перед моими глазами расплылось, словно мутная акварель. Повернув голову, я взглянула в лицо ублюдка, не испытывавшего никакого стыда за то, что он истязает беззащитную девушку, и потеряла сознание.

Должно быть, я пробыла в забытьи довольно долго, потому что в окно пробивался золотистый свет утра. Я напрягла слух: мой мучитель с кем-то разговаривал. Второй голос тоже был мужским. Я повернула голову, стараясь двигаться бесшумно, и увидела обоих: они стояли у стола, на котором лежала какая-то книга, и что-то выписывали из нее на бумагу. Я попыталась представить себе, кем эти двое могли быть. Один из них, по всей видимости, был иностранцем; второй – тот, что меня бил, – повадками и выправкой напомнил рыцаря.

– Проклятье, – с густым акцентом прорычал иностранец. – Какого демона оно не сходится!

– Не сходится, потому что граф снова поменял ключ-книгу, – спокойно ответил второй, перелистывая страницу. – Вот так, смотри... Да нет, не эта страница, а тридцатая...

Похоже, они пытались прочесть какой-то тайный шифр. Иностранец выпрямился, словно собираясь обернуться, и я тут же зажмурилась, притворяясь бессознательной.

– Кто эта девка? – услышала я его голос.

– Дочь графа де Белуа.

– Графская дочь? Разве ее можно вот так ловить?

– Поймали и поймали. Что теперь? – равнодушно возразил его собеседник. – Она все равно не знает, кто мы такие.

Я лежала неподвижно и не открывала глаз, надеясь, что они подумают, что я еще не пришла в себя. Вдруг мою переносицу пощекотал пушистый мех. Вглядевшись сквозь ресницы, я увидела того рыжего кота, который уже приходил ко мне недавно. Как видно, он вылез из-под стола и теперь с любопытством обнюхивал мое лицо.

«Уходи, противный кот!» – мысленно воскликнула я, но глупое животное не желало убираться, продолжая нюхать и щекотать мне лицо своим пушистым мехом и усами. Наверное, в предыдущем перерождении эта глупая тварь была моим лучшим другом и перед смертью поклялась никогда со мною не расставаться!

Я отчаянно силилась удержаться, но терпеть не было никакой возможности, поэтому, когда кошачьи усы в очередной проехались по моему лицу, я не выдержала и сморщила нос.

– Давай-ка, сударыня, поднимайся. Вижу, ты уже пришла в себя, – тут же донесся до меня густой бас иностранца.

Я застонала, не открывая глаз, потому что у меня по-прежнему болела каждая косточка в теле.

– То-то же, – удовлетворенно протянул мой собеседник.

Медленно открыв глаза, я притворилась, что только что пришла в сознание. Темноволосый иностранец смотрел на меня с прищуром. Он был высоким и крупным и напоминал Макса – вышибалу, которого Руперт всюду таскал с собой, – только этот человек, в отличие от него, оказался смуглым и с раскосыми глазами. Я повидала немало таких, как он, когда ездила вместе с отцом в Дунанвард, – это были тубарги, которых в империи и по сей день считали варварами и дикарями.

Стало быть, и этот человек был тубаргом.

– Раз уж ты очнулась, давай-ка поболтаем, – прогудел он.

Я не отвечала и молча смотрела на него. Он широко улыбнулся:

– Лицо попроще, девушка. Все равно ведь ничего не понимаешь, а?

– Кто вы? – спросила я.

– Мое имя тебе ничего не скажет, – осклабился он.

– Я спрашиваю вас не об имени!

– Что, даже неинтересно узнать, как зовут того, кто тебя сейчас убьет? – весело рыкнул он.

Но я уже почувствовала неискренность в его голосе и потому не испугалась, только сжала челюсти. Пусть этот человек держал себя со мной нарочито дружелюбно, он был мне отвратителен. Да и разве стал бы тот, кто действительно хорошо ко мне относится, бросать меня в таком месте и связывать по рукам и ногам!

– Ладно, – тем временем заявил тубарг. – Шучу. Мне твоя смерть ни к чему.

Я промолчала.

– Но и обещать, что отпущу целой и невредимой, увы, не могу, – прогудел он с издевательским сожалением в голосе, от которого мороз продрал по коже.

– Хватить молоть чушь, – разозлился второй мужчина, все это время стоявший на шаг позади варвара. Отпихнув его, он шагнул вперед. Это был тот самый мерзавец, который избивал меня, говоря, что я... как там? – слишком прилично выгляжу. Мне стало страшно, но я не отводила глаз от его лица, не желая показывать страха, и вдруг поняла, что его черты мне знакомы. Где же я его видела?

Ах да, вспомнила... Пожалуй, встреться мы с этим человеком только раз в жизни, я не сумела бы его запомнить, но я видела его дважды – и оба раза на своем двенадцатом дне рождения. Я очень хорошо запомнила всех, кто был на том празднике.

– А я тебя знаю, – проговорила я.

– Что? – удивился он.

– Венсан... Ты ведь рыцарь Марианны де Венсан, верно?

Его глаза широко раскрылись от удивления: определенно, он не рассчитывал, что я его запомнила. Но что за дела связывали графского рыцаря с иностранным варваром?

Справившись с удивлением, он мерзко засмеялся.

– А у нас проблема, – заявил он. – Она меня и впрямь узнала!

– Как ты посмел? – гневно спросила я. – Это граф де Венсан тебе приказал?

– Может, да, а может, и нет, – засмеялся он.

– Говори прямо! – потребовала я. – Если не граф, то кто?

– А разве это так важно сейчас, девочка? – с наигранным удивлением осведомился он.

В этот момент меня обуял страх. Я отпрянула от него, а он, довольный моим испугом, искривил рот в ухмылке:

– Храбрая ты барышня, конечно. Но учти, ни одна душа не видела, как мы тебя изловили. Ни свидетелей, ни улик – ни следа не осталось. Я могу прямо сейчас продать тебя на невольничий рынок, и ничего мне за это не будет.

– Ну да, конечно, – дерзко ответила я. – Рабов покупают в основном дворяне. Думаешь, меня никто не узнает?

– И то верно. – Он холодно рассмеялся, демонстрируя желтые неровные зубы. – Увидит тебя кто-нибудь на торгах, узнает и спасет. Действительно удача!

Он приблизил свое лицо к моему и оскалился:

– Но знаешь что, девушка? Так будет, если ты попадешь на торги... неповрежденной. Потому что обычно на рабов ставят клейма. Прямо на лицо. Выжигают раскаленной печатью. Смекаешь? А еще, перед тем как продать, рабов воспитывают, как собак. Уж так воспитывают, что те теряют всякий человеческий облик, становясь хуже скотов. Уяснила?

Вероятно, он увидел, как побелело мое лицо, потому что наконец замолчал, довольный произведенным эффектом.

Я заставила себя разлепить пересохшие губы:

– Так ты хочешь сломать меня? Зачем вы вообще все это затеяли?

– Очень мне нужно тебя ломать, – засмеялся он. – Да и долго это. К тому же есть риск, что ты сбежишь. Я сделаю тебе капельку больно, и все. – Он мерзко осклабился.

– Капельку?.. – переспросила я онемевшими губами.

– Если графская дочка помрет в столице, поднимется слишком много шума, – объяснил он. – Но если ущерб будет относительно небольшим... знаешь, в самый раз, чтобы люди начали об этом толковать... то граф, твой папаша, все поймет и быстренько станет куда сговорчивее.

Его слова привели меня в недоумение. Отец всегда был в хороших отношениях с графом де Венсаном.

– Неужели граф де Венсан приказал тебе меня мучить? – спросила я.

– «Мучить»? – передразнил он.

– Мне непонятно, в чем твой выигрыш, если... если ты причинишь мне вред, – продолжала хрипеть я.

– О, – мурлыкнул он, вновь наклоняясь ко мне. – Пожалуй, я скажу: для начала я вобью клин между твоим отцом и графом де Венсаном. Так понятнее, милочка?

Мою щеку опалило его горячее дыхание, и меня замутило от отвращения и страха. Но вдруг я поняла!

– Ты не человек графа де Венсана! – выдохнула я, пытаясь отстраниться.

– Наконец-то дошло, – засмеялся он, вновь выпрямляясь.

– У тебя ничего не выйдет, – выплюнула я.

Напрягая последние силы, мне удалось отклониться к стене, опереться на нее спиной, насколько позволяли связанные конечности, и кое-как потянуться вверх, заставляя себя встать прямо. Они могут изгаляться надо мной как угодно, но им не поставить меня на колени!

«Мне не страшно, – твердила я себе. – Мне не страшно». И все-таки мой подбородок предательски трясся. К счастью, мой голос не дрожал, когда я заговорила, глядя мучителю прямо в лицо:

– Я ничего ему не скажу.

– Что? – удивился он.

– Если ваша цель – причинить вред отцу, то я ничего ему не скажу, что бы вы со мной ни сделали.

– Звучит как вызов. – Он гнусно ухмыльнулся. – Не волнуйся, крошка. Можешь ничего не говорить папе. Все равно нужный человек уже бежит к нему, чтобы в слезах и соплях поведать, что с тобой случилось.

– Какой еще человек?..

Рыцарь Марианны де Венсан не ответил, но снова потянулся в мою сторону. Я прибегла к последнему аргументу в отчаянной попытке избежать кошмара:

– Если мой отец так или иначе все узнает и мои слова будут не нужны, вам необязательно делать мне больно!

Если их целью было опозорить меня на весь свет, заодно рассорив отца с де Венсаном, то они добились своего в тот момент, когда меня поймали. Сейчас им можно было уже не продолжать.

– Все правильно говоришь, – протянул рыцарь, гадко улыбаясь, но не переставая придвигаться ближе. Он был полноват и вместе с тем чем-то напоминал змею со своей отвратительной вальяжностью движений. Именно поэтому, когда он оказался совсем близко, я задрожала от омерзения. А он, в свою очередь, вдруг выбросил вперед руку и грубо схватил меня за шею, притягивая к себе:

– Вот только причин не делать тебе больно, малышка, у меня тоже нет.

Говоря так, он чуть сжал пальцы на моей шее, и я подавилась стоном ужаса. Я тщетно искала глазами второго мужчину, того варвара, – но он, стоя к нам спиной, был чрезвычайно занят тем, что складывал белье из кучи в углу, и, казалось, с головой ушел в это занятие.

Меня затрясло от страха.

– Ваше высочество! – Мне казалось, что я кричу, но на самом деле я едва шептала. – Ваше высочество! Вы же обещали заботиться о том, что вам принадлежит!

Напрягшись, я изогнулась и сильно укусила своего мучителя за руку. Он с криком отпрянул, и я, ковыляя на связанных ногах, бросилась к двери, вопя так громко, как только могла.

Вдруг я ощутила, что в моей голове стало пусто и тихо. Эта тишина поразила меня как удар грома: Руперта со мной больше не было! Ошеломленная, я поперхнулась собственным криком, застыв на месте. Нет, нет, не может быть!

И все-таки это было именно так. Он бросил меня!

Сознание заволокло черным отчаянием. Значит, мне неоткуда больше ждать помощи! Не то чтобы я сильно надеялась на нее, но теперь, точно зная, что Руперт меня не спасет, я словно потеряла последнюю опору. Осознавая свое ужасное положение, я замерла, будучи не в состоянии даже бежать.

Тем временем мой преследователь в два прыжка нагнал меня и грубо схватил сзади за волосы. Он уже не улыбался так сладко, как раньше, – видно, болела укушенная мной рука. Я поняла, что боюсь его до леденящего оцепенения, до абсолютного ужаса – так сильно он сумел напугать меня за время короткого разговора.

Он сбил меня на пол, навалившись сверху, и от страха я так сжала челюсти, что не могла кричать. Меня начала колотить крупная дрожь. Нет, не к такого рода ужасам я готовилась, когда поступала во дворец!

Как же я сожалела обо всем, что затеяла! Надо было держаться подальше от Красного дворца и всего, что с ним связано. Останься я дома, в Белуа, – ничего подобного не случилось бы! А теперь я попала в страшный переплет, и за меня некому заступиться, потому что я так и не сумела разбить лед недоверия между собой и Рупертом. Зачем я вообще ввязалась в эту игру? Зачем надеялась на него? Ему настолько на меня плевать, что он оборвал связь, когда я молила о помощи!

От чудовищного испуга мне даже не удалось заплакать. Я принялась молча колотить своего обидчика связанными руками всюду, куда дотягивалась, – по плечам, груди, голове, – но он лишь скалился, глядя на меня пустыми глазами. Мои удары не причиняли ему никакого вреда.

Вдруг раздался оглушительный скрип – начала открываться тяжелая деревянная дверь. Мой мучитель резко вскинул голову, глядя в ее сторону широко раскрытыми от изумления глазами. Похоже, он совершенно этого не ожидал. Тубарг, который все еще складывал белье в углу комнаты, тоже резко обернулся, положив руку на эфес меча. Его лицо окаменело.

– Кто там? – с резко прорезавшимся акцентом окликнул он.

Хватка моего обидчика ослабла. Ощутив неожиданный прилив сил, я отпихнула его и сразу же откатилась к стене, чтобы, затаив дыхание, во все глаза уставиться на высокую фигуру, выросшую в дверном проеме. Фигура эта с ног до головы была закутана в коричневый плащ. Судя по белому кружеву нижней юбки, торчавшей из-под края плаща, это была женщина. Глубокий капюшон скрывал ее лицо, но, когда она шевельнулась, капюшон качнулся, на мгновение открыв острую линию подбородка – и я тут же узнала эти черты.

Руперт.

Я тяжело сглотнула. Тем временем принц, не глядя на меня, обернулся к варвару, который спешно шагнул ко мне, по всей видимости собираясь закрыть меня от взглядов случайного гостя.

Принц хищно улыбнулся.

– Отчего вы храните белье из своей прачечной прямо на полу в кабинете? – спросил он мелодичным голосом принцессы Лаперты.

Вопрос был неожиданным. Заметно расслабившись, тубарг ответил:

– Мадам, вы, верно, хотели сдать вещи в стирку? Просим прощения, мы уже закрыты.

– Я спросила, почему вы храните белье на полу в кабинете, – все тем же ласковым тоном повторил Руперт и отбросил капюшон с головы. Блестящие золотые локоны тут же рассыпались по его плечам, и в комнате словно стало светлее. Охнув, варвар выпучил глаза и даже отступил на шаг – он не ожидал увидеть такой красавицы.

Одновременно с тем, как тубарг отпрянул, Руперт сделал один плавный выпад вперед и оказался нос к носу с варваром. Затем он разомкнул свои алые, словно лепестки роз, губы и, глядя тубаргу в глаза, произнес неожиданно хриплым голосом:

– Что, погань, даже склад нормальный арендовать не смог?

Руперт больше не притворялся, и сбитый с толку тубарг зарычал:

– Да как ты смеешь!

– Стирал бы тряпки у себя в норе, а не тащил сюда, – низким голосом рявкнул Руперт, выхватывая из складок платья охотничье ружье. Я узнала его: оно было отлито из какой-то особой тяжелой стали с Ломбелльских рудников. Руперт, по его собственным словам, страшно дорожил этим оружием, хотя до его любимой длинноствольной винтовки ему все-таки было далеко.

– Ах ты! – Варвар готов был кинуться на него, но в этот момент принц воспользовался ружьем по назначению и, ловко перехватив его за ствол, с неожиданной для щуплого тела силой огрел тубарга прикладом между глаз. Тот взвыл, хватаясь за голову, и упал на колени. Между его пальцами, прижатыми ко лбу, заструилась кровь.

Смерив его холодным взглядом, Руперт убедился, что противник не собирается продолжать, и вновь поднял ружье – на сей раз уже за приклад, целясь в несостоявшегося насильника, который успел подняться и сейчас стоял между Рупертом и мной.

– По-подождите! – попятился было тот, неотрывно глядя в дуло.

– С дороги, – сквозь зубы процедил Руперт.

– Да кто ты вообще такая! – с ненавистью выплюнул рыцарь. В то же мгновение Руперт, не меняясь в лице, спустил курок, и рыцарь издал ужасный вопль – пуля отсекла ему левое ухо.

– Я не буду повторять, – прошипел принц, окидывая корчащегося от боли противника ледяным взглядом. Подвывая, тот зажимал раненое место и был весь в крови, но Руперт при виде этого зрелища и бровью не повел.

Затем он наконец посмотрел в мою сторону. Под его взглядом, внимательно изучавшим меня с головы до ног, я особенно остро ощутила, насколько жалко сейчас выглядела. Но Руперт вдруг странно улыбнулся: губы его усмехались, а глаза оставались серьезными, ледяными. Потом он нахмурился и неспешно подошел ко мне.

– Ва-ваше высочество, – пролепетала я.

– Макс, – окликнул принц, не поворачиваясь. – Варвара взять. Он мне нужен.

Руперт с силой пнул корчащегося на полу рыцаря изящной, по последней столичной моде туфелькой. Воя от боли, тот откатился в сторону. Не обращая на него внимания, Руперт перевел взгляд на меня.

– Иди-ка сюда, – велел он.

Лицо его по-прежнему было застывшим, но в голосе слышался плохо сдерживаемый гнев, и на мгновение он почти испугал меня, даром что я ждала от него помощи. Так или иначе, я подняла повыше связанные руки, демонстрируя Руперту, что мне трудно передвигаться. И он, нервно пригладив волосы, шагнул ко мне.

– У тебя что, совсем мозгов нет? – резко спросил он, наклоняясь.

– А? – только и могла сказать я.

– Неужели нельзя было держать глаза открытыми, – рявкнул он, – раз уж ты сама звала меня на помощь?! Как, по-твоему, я должен был понять, куда они тебя несут, если ты ничего не видела?!

– Да я потеряла сознание!

– И какого демона ты с ними пререкалась! – закричал он, не слушая моих возражений. – Ты что, больная? Неужели не ясно, что если грубить этой швали, то они станут бить тебя еще сильнее?!

Его голос на мгновение достиг тоновых высот и снова сорвался. Замолчав, Руперт медленно, устало выдохнул.

– Ну, я з-злилась... – пробормотала я в свое оправдание.

– И позволь спросить, – раздраженно перебил он, – почему ты не потрудилась узнать, где находишься, когда пришла в себя? Ты хоть знаешь, сколько миль я пробежал внутри Интерни, пока искал тебя по всей столице?!

– Так я же не знала, что вы придете! – воскликнула я.

– Как это не знала? – оторопел Руперт.

В этот момент рыцарь на полу завозился, пытаясь встать, и принц тут же отвлекся, чтобы снова как следует пнуть его.

– А ну, лежать! – рявкнул он, раздраженно ткнув в него дулом своего ружья.

С моей точки зрения, лежать и помалкивать было для рыцаря наилучшей стратегией в сложившейся ситуации, учитывая его собственное положение, а также тот факт, что варвара-тубарга Макс уже успел оглушить и бросить в дальний угол к стене. К сожалению, сам рыцарь так не думал: перекатившись, он вдруг вскочил на ноги и выбил из руки Руперта опущенное ружье. Затем, по-звериному ухмыляясь, покачнулся и крепко схватил принца за воротник, притягивая к себе.

– Ваше высочество! – ахнула я. Каким бы яростным ни казался Руперт в своем гневе, физически он все еще оставался мальчишкой, тогда как рыцарь, как ни крути, был уже взрослым мужчиной.

Макс дернулся на помощь, но в этот момент варвар, лишь притворявшийся бессознательным, открыл глаза и, в свою очередь, вцепился в Макса.

Отклонившись назад, Руперт все же вырвался из рук своего противника, отступил и, подпрыгнув, ловко ударил его ногой в живот. Рыцарь отлетел к стене, а Руперт внезапно выхватил из складок платья... револьвер. Он был не таким большим, как ружье, но выглядел весьма внушительно.

Рыцаря ошеломил вид нового оружия Руперта, но, к сожалению, лишь на несколько мгновений. Уже в следующую секунду он грубо схватил меня за плечо и дернул к себе, прикрываясь мной, как живым щитом.

– Попробуешь меня пристрелить – ей конец! – хрипло крикнул он.

Я даже не испугалась такой шаблонной, словно сошедшей со страниц приключенческого романа фразы. Кроме того, я не верила, что Руперт станет мной рисковать, пытаясь пристрелить шантажиста.

Как выяснилось, напрасно.

Бах! Револьвер в руке Руперта дрогнул, и сгусток белого пламени, просвистев точно над моим плечом, попал в мужчину позади меня. Я с криком отшатнулась, глядя, как подстреленный рыцарь стремительно белеет, будто мрамор, в том месте, куда пришелся выстрел, и от него исходит волна холода. Невольно я сжалась от страха, не перекинется ли этот холод на меня, ведь я стояла совсем близко, когда Руперт в него попал.

– Что, если бы меня задело! – запоздало воскликнула я.

– Не задело бы, – тотчас отрезал Руперт, раздраженно поморщившись от подобных сомнений в собственной меткости. Прицелившись, он выстрелил в рыцаря белым огнем еще дважды – сначала в живот, а затем в лодыжку. Как и плечо, от выстрелов они сразу же побелели, словно покрылись изморозью, и эта белизна начала расползаться дальше по телу.

Бесстрастно наблюдая за процессом, Руперт присел возле меня на корточки, отложил револьвер и принялся распутывать веревки, которыми были связаны мои запястья и лодыжки. Когда он закончил, мы оба увидели, что на коже остались темно-красные следы. Держа мои руки в своих, Руперт пару мгновений молча смотрел на эти кровоточащие отметины, а потом вдруг снова потянулся к револьверу.

– Забыл прострелить этой падали запястья, – с каменным лицом сказал он, прицеливаясь.

Рыцарь завыл, слабо подергиваясь. Он был в сознании, но его тело, судя по всему, стремительно превращалось во что-то наподобие куска льда, и это, похоже, причиняло ему неимоверные страдания.

Я невольно поразилась, пытаясь понять, что за револьвер использовал Руперт, – конечно, это не было обычное огнестрельное оружие, но вместе с тем его, кажется, нельзя было назвать и магическим. Так или иначе, что бы он ни применил, оружие оказалось крайне эффективным: корчась, насколько позволяло его состояние, рыцарь уже даже не выл, а скулил на одной ноте от непрерывной боли.

Принц обернулся ко мне. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, а взгляд был таким же холодным, как всегда, но от него я неожиданно разрыдалась – так сильно, как не рыдала даже тогда, когда этот мерзавец избивал меня.

– Теперь-то чего ревешь? – озадачился Руперт.

– П-п-просто, – едва выговорила я сквозь слезы. Мне было очень стыдно, поэтому я даже прикусила нижнюю губу в отчаянной попытке остановить плач, но слезы все равно продолжали предательски литься рекой, а из моей груди вместо слов вырвался набор причудливых звуков.

– Да почему ты плачешь-то! – раздраженно воскликнул принц.

– Ы-ы-ы-ы, – прорыдала я, не в силах сказать ничего более внятного.

– Ни слова не понимаю, – разозлился он.

А я была счастлива, что он пришел, – и вместе с тем мне хотелось отхлестать себя по щекам: такое сильное облегчение я испытала, когда он оказался рядом. Конечно, я с самого начала знала, что мне необходимо покровительство Руперта, и потому покорно отдала себя под его власть. Но от этого подчинения мне всегда было тошно. Прямо как сейчас, когда я вынуждена была принять помощь врага, попав в беду, причем даже не ради де Белуа, а исключительно по собственной глупости.

Мне стало так стыдно и противно от себя, что я не могла поднять на Руперта глаз. Какая же я бесполезная! Даже не сумела разузнать, по какой причине эти люди хотели поссорить де Белуа и де Венсанов. Да что там – сбежать от них не смогла, не говоря уже о том, как глупо попалась, когда пошла бродить ночью по столице без оружия и охраны. «О небеса, – с горечью думала я, – поверните время вспять. Пусть вместо меня в прошлое вернутся отец или Луан – от них было бы больше толку! Зачем вы выбрали меня, я же полное ничтожество!»

Я чувствовала на себе взгляд Руперта и интуитивно знала, что он исполнен презрения.

– Ну хватит уже, – отрывисто сказал он.

В ответ я лишь бессильно всхлипнула. Конечно, сейчас, когда я показала себя такой бесполезной обузой, его раздражает звук моего голоса, не то что плач! И тем не менее, несмотря на то что мое лицо уже опухло от слез, Руперт, кажется, не торопился высмеивать меня в своей обычной едкой манере. Когда я с опаской подняла глаза, то увидела, что он, как прежде, сидит передо мной на корточках, глядя по обыкновению бесстрастно.

– Больно? – вдруг спросил он.

Я продолжала давиться слезами, не в силах ответить.

– Все же хорошо кончилось! – сердито рявкнул он. – Зачем реветь?!

Раздраженно фыркнув и не вставая с корточек, он вытащил откуда-то из кармана своих юбок дорогой батистовый носовой платок, покрытый изящной вышивкой. У меня невольно вырвался истерический смешок – таким забавным показался этот контраст позы Руперта, присущей уличному оборванцу, и надушенного дамского платочка в его руках.

– Я, кажется, велел тебе перестать реветь, а не начинать хихикать, – раздраженно заявил он, заломив бровь. Принц явно не понимал причины моего веселья.

– В-вы так смешно сидите н-на корточках, – попыталась объяснить я.

Руперт вновь фыркнул и внезапно сунул платок мне под нос:

– Сморкайся!

– Что? – удивилась я из-под платка.

– Прочисти нос, – раздраженно велел он. – Ну!

Белый платок теперь уже закрывал почти весь обзор – так близко Руперт поднес его к моему лицу. Затем через него он обхватил мой нос твердыми пальцами, и мне не оставалось ничего иного, как послушно высморкаться. Конечно, в почти четырнадцатилетнем возрасте я уже не была ребенком, чтобы со мной так обращались, тем более на самом деле мне было больше восемнадцати. Но Руперт смотрел так яростно, что, не подчинись я его приказу, он, пожалуй, открутил бы мне нос за неповиновение. После того как я добросовестно выполнила его приказание, мне оставалось ожидать лишь его язвительных замечаний, но принц против ожидания бросил платок на пол.

– С чего ты взяла, что я не приду? – выдержав паузу, отрывисто спросил он.

Я промолчала, потому что ответить «да потому что ты бревно бесчувственное» было никак нельзя. Тем временем Руперт взялся за мою лодыжку, которую от его прикосновения немедленно ошпарило болью, и, похоже, принялся лечить мой перелом магией. Одновременно с этим он буркнул:

– Я ведь, кажется, говорил, что всегда забочусь о том, что принадлежит мне. Или ты забыла?

Я не ожидала этих слов и была вынуждена помедлить, собираясь с мыслями, прежде чем растерянно пробормотать:

– Но ведь вы говорили, что не станете заботиться обо мне, если я буду для вас бесполезной.

– О, ты абсолютно бесполезна, – охотно согласился он, не поднимая глаз от лодыжки. Она уже, кстати, не болела. – Ты не просто бесполезна, а еще и надоедлива. Не слушаешь, что тебе говорят, шляешься непонятно где, раздражаешь меня...

Охваченная жгучим стыдом, я молчала.

– Ты хоть знаешь, сколько мне пришлось побегать сегодня по твоей милости? – добавил он. – Причем в этих проклятущих орудиях пыток. – Он дернул ногой, очевидно, имея в виду туфли. – В них даже стоять больно, не то что ходить!

– Но вы могли не идти за мной сами, а послать кого-нибудь... – промямлила я, не поднимая глаз.

Руперт насмешливо фыркнул, не сочтя нужным отвечать на эту реплику, и продолжил:

– И все-таки тебе удалось принести кое-какую пользу.

Принц наконец отпустил мою лодыжку и поднялся на ноги. Он кашлянул, прочищая горло, и быстро подошел к столу, на котором по-прежнему лежали раскрытая книга и какие-то бумаги. Руперт принялся приводить их в порядок, не глядя на меня и больше не говоря ни слова.

– Какую пользу? – наконец не утерпела я.

– Благодаря тебе я нашел ключ-книгу де Гортена, – помолчав, пояснил он, продолжая разбирать бумаги. – Он пользовался ею как ключом для того шифра, с помощью которого переписывался со своими доверенными торговцами. Вот только я сомневаюсь, что эта обезьяна, – Руперт мотнул подбородком, указывая на варвара, надежно скрученного Максом, – хоть что-нибудь смогла понять даже с ключом.

– Выходит, я не зря попала в плен! – последовал мой радостный возглас. В то же мгновение Руперт обернулся ко мне злой как оса:

– В каком это смысле «не зря»? – прошипел он. – Ты что, собираешься повторить?!

– Нет-нет-нет, – забормотала я, и слезы снова полились из моих глаз, как я ни пыталась их удержать. Руперт наверняка слышал мои судорожные всхлипы в попытках успокоиться, но почему-то больше ничего не сказал, даже не стал требовать не реветь – просто молча вышел из кабинета в соседнее помещение, не глядя в мою сторону.

Когда принц вернулся, солнце только встало, но к тому времени, как они с Максом закончили убирать все следы своего вторжения, унесли тело рыцаря и увели варвара (Руперт также успел взять все необходимые документы из лавки), день уже клонился к вечеру.

Я была вся опухшая от слез, а моя голова раскалывалась от постоянных всхлипов. В какой-то момент я вдруг подумала: а почему, собственно, я все время плачу? Почему мне так горько?

Ответ отыскался довольно быстро. Я не сумела в одиночку справиться со своей бедой, и то, какой бессильной я оказалась перед лицом опасности, сводило меня с ума.

Еще хуже было то, что мне пришлось принять помощь Руперта. Смешно, ведь я знала, что рано или поздно это произойдет! Я шла к нему, с самого начала ища его покровительства, – в этом состоял весь мой план. Я ждала, что он подпустит меня ближе, станет оберегать, и надеялась на такой исход как на самый благоприятный для себя. Вот только теперь мне было вовсе не приятно. Сколько бы я ни твердила себе, что у меня просто нет иного выхода, кроме как принять помощь врага, это ничего не меняло: меня тошнило от себя, и все тут.

Мы с Рупертом шли вдвоем по пустынным ночным улицам по направлению к дворцу, и я все еще продолжала тихо давиться всхлипами и слезами, переживая произошедшее. Наконец Руперт, шедший чуть впереди, резко обернулся.

– Хватит! – отрывисто сказал он.

Луна светила достаточно ярко, чтобы я могла отчетливо прочитать раздражение на его красивом лице. Откуда ни возьмись, налетел ветерок, остужая мои горящие щеки, и растрепал кудри Руперта, которые в свете луны отливали белым золотом. Нервным движением принц отбросил их за плечо – и я смотрела на него не отрываясь, а затем покаянно склонила голову:

– П-простите.

– Реветь тебе не к лицу, – раздраженно произнес он.

Я поняла, что Руперт бросит меня посреди этой улицы, если я еще хоть раз всхлипну, – и зажала себе рот рукой, впрочем, не забыв закатить глаза в ответ на очередную грубость.

Руперт, однако, на меня не смотрел. Отвернувшись, он разглядывал канал, который тек параллельно улице. Через него перекинулись несколько маленьких мостиков. Черные воды канала загадочно мерцали в лунном свете – и весь он вдруг показался мне огромной волшебной рыбой с сияющей чешуей. Голова ее утыкалась в холм, хорошо заметный из любой точки города. А на холме, взирая на город с высоты, стоял Красный дворец – бьющееся сердце Бельфернийской империи, куда мы сейчас направлялись.

Я смотрела на Руперта, пока он любовался лунными бликами на воде, и на мгновение мне показалось, что все это нереально, не по-настоящему. Я очутилась в волшебной сказке, а Руперт стал прекрасным, нездешним сказочным принцем. Но я вовсе не ждала принца в своей жизни!

Впрочем, хотя Руперт и по титулу, и по внешности заслуживал, чтобы его так называли, мне подумалось, что он больше похож на какого-нибудь лесного духа, который чародейством завлекает к себе людей. Я решила так вовсе не потому, что ненавидела его. Просто от одного взгляда в его красивые, но такие холодные глаза становилось понятно, что спасать принцессу из башни он точно не будет. Скорее уж сам заманит ее в какой-нибудь заколдованный лес и там сожрет.

Почувствовав на себе мой взгляд, Руперт обернулся – а я, словно заколдованная, все смотрела на него, падая в зеленую холодную бездну его глаз. В голове у меня по кругу вертелась одна-единственная мысль: что же теперь делать, если меня угораздило повстречаться с лесным духом?

Несколько мгновений мы оба молчали. Затем Руперт разомкнул губы и хрипло сказал:

– Ты...

Потом он замолк. Подобная нерешительность была так несвойственна Руперту, что я даже замерла от удивления. Я ждала, что он продолжит, но он молчал, только отвел взгляд и рассеянно пнул камешек с края дороги прямо в канал. Тихо булькнув, тот канул в черную воду, только круги разошлись. Они все ширились, росли, и каждый был больше предыдущего – причем от одного только маленького камешка.

Лишь когда вода канала вновь стала гладкой как стекло, Руперт заговорил:

– Он не... тронул тебя?

– А? – глупо спросила я, не сразу поняв, что он имеет в виду.

Принц, в свою очередь, дернул головой, словно ему не хватало воздуха, и раздраженно рванул шелковую ленту, которой был завязан его воротник. Он всегда носил удушающе высокие воротники на всех платьях принцессы Лаперты, чтобы скрывать под ними кадык – слишком явное свидетельство его мужественности. Сейчас же ворот был расстегнут – и даже в одеянии принцессы Руперт сразу стал выглядеть как мальчишка. Растрепанный паренек, зачем-то нацепивший женское платье.

Я не удержалась от улыбки, а он, заметив ее, раздраженно скрипнул зубами.

– Я спрашиваю, не сделал ли этот ублюдок с тобой... не обидел ли тебя, – резко сказал он.

О.

Я вдруг осознала, что успела полностью забыть о мерзавце, который измывался надо мной. Появление Руперта так поразило меня, что полностью вытеснило из памяти этого гнусного человека. Да, я ни за что на свете не хотела бы, чтобы этот опыт повторился, и никогда в жизни не согласилась бы пережить подобное. Но тем не менее все произошедшее оставило в моей душе удивительно неглубокий след. Когда я вспомнила, что со мной случилось, то почувствовала отвращение, а не страх. Все... было позади.

Причина подобного отношения крылась в том, что, единожды испытав предсмертную тоску, а затем и смерть, я больше не хотела жить прошлым. Каждый день заново переживать падение де Белуа, которое я не сумела предотвратить, вновь вспоминать собственную казнь – все это могло запросто свести с ума. Именно поэтому я старалась больше не думать о произошедшем.

Руперт смотрел на меня не отрываясь и, вероятно, приписывал мое смущение сегодняшнему событию. На деле же причина крылась отнюдь не в прошлом, а в настоящем. Меня смущал он сам, смущал его взгляд, устремленный прямо на меня, – странный, пристальный, совсем не такой холодный, как обычно. Я не могла его понять. Я сознавала, что выгляжу весьма глупо, так таращась в ответ, но не могла отвести глаз, как заколдованная.

Лента, которой прежде был завязан воротник Руперта, отчаянно трепалась на ветру. После того как он рванул ее, она держалась буквально на одной нитке. Наконец новый порыв ветра сорвал ее с воротника. Отмерев, я успела перехватить ленту рукой, а затем разлепила онемевшие губы, протягивая ее Руперту, как трофей:

– Ваше высочество...

– Мм? – сказал он, не отрываясь от моих глаз. Улетевшей ленты он будто не заметил.

Тоненькая полоска шелка трепетала в моем кулаке, будто еще надеясь обрести свободу.

– Не надо разбрасываться шелковыми лентами, – хрипло сказала я. – Она же дорогая.

Он моргнул, и его взгляд наконец стал обычным – пронзительным, чуть надменным, слегка раздраженным. Поразительно, но меня это успокоило. Было как-то проще, когда Руперт смотрел на меня вот так, с раздражением и возмущением, – что, пожалуй, выглядело почти забавным, если учесть, что я вроде как стремилась к тому, чтобы завоевать его симпатию.

– Вы там у себя в Белуа совсем нищие? – резко спросил он.

– Нет, – растерялась я.

– Тогда откуда у тебя нищебродские замашки?

Меня задел этот упрек, но я не подала вида и спокойно сказала:

– Он... этот человек ничего мне не сделал. По крайней мере, того, о чем вы спросили. Он не... обидел меня.

Руперт едва заметно расслабил плечи.

– Ну и какого демона ты ревела? – уже спокойнее спросил он.

– Я ревела, потому что была очень жалкой, – созналась я.

– Ты всегда жалкая, – утешил он как мог.

– Вот спасибо, ваше высочество, – мрачно отозвалась я. – Умеете вы поддержать!

Проигнорировав мой полный сарказма ответ, Руперт резко повернулся на каблуках и пошел дальше. Мне не оставалось ничего, кроме как поспешить за ним следом.

Поскольку Руперт сроду не подстраивал своих шагов под кого бы то ни было, а я быстро ходить не могла, он сразу же вырвался вперед. Когда расстояние между нами стало уже настолько большим, что через него могла проехать карета, я заговорила, обращаясь к его стройной и прямой спине:

– Спасибо, что пришли за мной, ваше высочество. Честно говоря, я не думала, что вы... придете.

Он сердито цокнул языком, впрочем, не сбавляя шага:

– Судя по тому, какой бред ты несешь, ты и правда в порядке.

– А почему я не должна быть в порядке? – откликнулась я.

– Как так? – отозвался он, продолжая идти. – Разве ты не чувствуешь себя несчастной?

Это был слишком прямой вопрос, совершенно не по этикету, но Руперт уже далеко не первый раз плевал на этикет. Я отрицательно покачала головой, даром что он шел не оглядываясь и не мог меня видеть.

– Ваше высочество, конечно, все это стало для меня шоком! Я очень испугалась! Но действительно не чувствую себя несчастной. Я в порядке, и вы пришли за мной...

– Нет, ты не в порядке, – перебил он, резко остановившись и оборачиваясь. – У тебя вон нога.

Палец Руперта указал на мою лодыжку, подлеченную им, но все еще болевшую. Стало быть, он помнил о ней, но даже не подумал сбавить шаг. Вот мерзкий тип! Я ответила, не глядя на него и стараясь, чтобы мой голос не выдал возмущения:

– Да. И все-таки я не чувствую себя несчастной.

– Это почему же? – неожиданно миролюбиво спросил он.

– Ну, – я пожала плечами, – случившееся, конечно, ужасно. Однако все, что со мной происходит, не изменяет меня саму. Произошедшее извне не может сделать человека несчастным внутри, понимаете, ваше высочество?

По лицу Руперта было видно, что его не удовлетворил мой ответ. Я же пребывала в замешательстве. Вот уж не думала, что мне однажды придется таким образом доказывать, что я не несчастна!

– Ну и что же, по-твоему, делает людей несчастными внутри? – надменно спросил Руперт.

– Другие несчастные люди, – сказала я, подумав.

– Набор слов, – фыркнул он.

Я не знала, какими еще словами выразить то, что хотела сказать. Спроси меня кто-нибудь: «Нравится тебе день за днем сидеть у ног человека, который отправил на гильотину всю твою семью, да еще и заботиться о нем?» – я, разумеется, ответила бы: «Нет!» Гильотина – это, знаете ли, не тот опыт, который хотелось бы пережить заново. Не говоря о том, что рядом с Рупертом мне было вечно тревожно и беспокойно. И даже в такой день, как сегодня, когда он спас меня от участи худшей, чем смерть, Руперт все равно оставался едким, капризным, регулярно выбивающим у меня почву из-под ног.

И все-таки я не была несчастна. Строго говоря, я не чувствовала себя несчастной даже тогда, когда меня волокли на эшафот. Моя коротенькая прошлая жизнь могла, вероятно, показаться кому-нибудь довольно-таки скучной, но на самом деле она была на удивление хороша.

– В общем, я считаю так, ваше высочество, – наконец сказала я. – Человек становится несчастным, когда сам себя так называет.

– Ну знаешь ли! – Руперт даже повысил голос и тут же оборвал себя. Видимо, понял, что слишком увлекся, и поэтому опустил глаза. Какое-то время тишину нарушало лишь тихое журчание воды в канале рядом с дорогой. Затем он вновь заговорил: – По-твоему, получается, что если кто-нибудь откажется признавать себя несчастным, то он и не несчастен?

– А вы несчастны, ваше высочество? – прямо спросила я.

Вместо ответа Руперт холодно усмехнулся. Наверное, он мог считать себя несчастным человеком – по крайней мере, у него были для этого все основания! Даже то немногое, что я знала о его жизни, уже говорило мне, насколько тяжелой она была.

– Не знаю, – наконец ответил он.

– Как это?

– Я не знаю, что такое счастье, – медленно пояснил Руперт. – А значит, не понимаю, чем оно отличается от несчастья.

Он хотел еще что-то добавить, но, видимо, передумал и лишь упрямо поджал губы.

Я тоже молчала, ошеломленная его ответом. Когда я уже совсем было собралась с мыслями для того, чтобы задать следующий вопрос, он развернулся и быстро зашагал прочь. Я торопливо захромала следом за его стремительно удаляющейся фигурой. Всего на мгновение мы, казалось, стали чуть ближе – и вот он снова отдалялся от меня!

Воды канала блестели серебром в неверном свете луны, а меня сегодня спас мой враг, которого я должна была ненавидеть до конца своих дней. Я не понимала Руперта, а он, в свою очередь, даже и не пытался понять меня. И все же сейчас мы вместе шли по этой лунной пустой дороге, и ночной прохладный ветер овевал наши лица.

* * *

Сведения, которые удалось добыть благодаря моему похищению, оказались на удивление полезными, и Руперт взялся периодически подсылать меня к тому или иному подозрительному торговцу, чтобы я была его ушами и глазами. Все эти торгаши, встречая меня в качестве богатой наследницы де Белуа, относились ко мне исключительно вежливо, и ни один из них не заподозрил меня в шпионаже. Руперт утверждал, что это все потому, что у меня вид идиотки, от которой в жизни ничего подобного не ожидаешь.

– Смотри прямо перед собой, – назойливо прошелестело у меня в ушах, и я поморщилась, послушно глядя вперед.

Впрочем, задача была несложной. Я смотрела прямо и видела письменный стол, на котором всё разложили в идеальном порядке, а прямо за столом высился объемистый книжный шкаф.

Мне вспомнились напутственные слова Руперта. «Просто держи глаза открытыми, и все», – велел он, объясняя мою задачу. Легко сказать! На деле было довольно непросто внимательно, не пропуская ни одного корешка, просматривать книгу за книгой в лавке – причем так, чтобы торговцы ничего не замечали. Впрочем, задача выбора, на какие книги обращать особенное внимание, лежала целиком на Руперте. Он, и только он, определял, какие именно фолианты из увиденных мной с наибольшей вероятностью могли оказаться ключами для тайного шифра. Поразительно, что даже за время моих недолгих светских бесед с торговцами Руперт всегда успевал определиться с выбором.

– Сударыня? – вежливо позвал меня торговец, и я поняла, что молчу уже несколько секунд.

– Да-да, – спохватилась я. – Что вы сказали?

– Для меня честь, что граф де Белуа проявил интерес к моему парфюмерному магазину, – улыбнулся этот приятный мужчина средних лет.

– О, строго говоря, это не сам граф, – объяснила я. – Все дело в графине, моей матери. Ее очень заинтересовала новинка этого месяца, как она называется... «Слезы русалки»?

– Леди Аманда! – ахнул торговец, на мгновение перестав выставлять на столик флакончики с разными ароматами.

– Вы знакомы с моей матерью? – удивилась я.

– О нет, – смутился торговец. – Вряд ли леди Аманда вообще знает о моем существовании. Просто я уже тридцать лет торгую парфюмерией в столице и еще помню те времена, когда ваша матушка была певицей Абада. Собственно, я из тех, кто очень хорошо ее помнит.

Похоже, он не лгал, поэтому я позволила себе немного расслабиться и даже улыбнуться. Наверное, Руперт назвал бы мою улыбку слабоумной, но на деле она уже не раз и не два помогала мне налаживать общение с торговцами. Вот и сейчас я увидела, как смягчилось выражение лица моего собеседника.

– У вашей матушки был потрясающий голос, – сказал он. – Я его преданный поклонник, и не единственный, уж поверьте. Даже ее величество покойная императрица не пропускала ни одного концерта с участием леди Аманды.

– Ее покойное величество? – переспросила я.

Торговец кивнул:

– Именно так. Ведь ее величество в молодости сама была певицей Абада.

Я впервые об этом слышала – и о том, что покойная императрица, оказывается, знала мою матушку, и о том, что когда-то сама пела. Строго говоря, участь покойной императрицы оказалась незавидной. Нынешний император отвоевал свой трон в ходе государственного переворота (который, по сути, был государственной изменой) и, заняв его, превратил последние годы бывшей правительницы в сущий ад.

Зная о том, какая участь ждала императора, которого на троне должен был сменить Руперт, я подумала о том, что, похоже, все наши императоры правили как-то подозрительно недолго. Может быть, на троне лежало проклятие?

Внутренне я горько усмехнулась, потому что воцарившийся Руперт сам по себе был тем еще проклятием – большего и не нужно!

Вслух я вежливо произнесла:

– Не знала об этом. Матушка никогда мне не рассказывала.

– Само собой, – кивнул торговец. – Не те нынче времена, чтобы хвастаться знакомством со свергнутой императрицей, мир ее праху. Абсолютно естественно, что леди Аманда никогда не упоминала о том, что имела честь быть знакомой с ее покойным величеством.

– Вот ведь старый болтун, – со смешком шепнул Руперт, казалось, прямо мне в ухо.

Я тоже не понимала, почему этот мужчина вдруг разоткровенничался на такую опасную тему – мы ведь были с ним практически незнакомы. Словно уловив мое замешательство, он вдруг улыбнулся.

– Но вы-то, сударыня, не из тех, кто станет на меня доносить, верно? – сказал он с легкой усмешкой.

– Почему вы мне доверяете? – удивилась я.

Он тихо хмыкнул и посмотрел мне в глаза:

– Потому что в империи есть такая поговорка: «Де Белуа не верить – никому не верить».

– Ну, это было в древние времена, – смутилась я.

Торговец глядел на меня открыто и прямо, и от этого доверия у меня защемило сердце. Я от всей души надеялась, что Руперт не станет наказывать его только за то, что он немного поворошил прошлое!

– Ну что ж, – сказал тем временем мужчина. – Я распоряжусь отправить несколько флаконов со «Слезами русалки» в Белуа?

– Да, благодарю вас! – отозвалась я.

– О, не за что, – улыбнулся он, провожая меня к дверям и кланяясь на прощание.

Сдержанное достоинство и вежливость этого человека запали мне в сердце, и потому, стоило мне зайти за угол и оказаться в одиночестве, как я сразу же позвала:

– Ваше высочество!

Чем чаще мы связывались подобным образом, тем легче давалась мне эта связь – только и надо было скрыться от чужих глаз и ушей. Руперт, разумеется, был не из тех, кто отзывался с первого раза, но я уже знала: если продолжать упорно звать его, то в конце концов он сорвется и ответит – по крайней мере, что-нибудь обидное наверняка.

– Ваше высочество, ваше высочество, ваше высочество, ваше высочество! – тихо и упрямо бормотала я, уставясь в пустую стену переулка. А потом висок кольнуло: Руперт был здесь.

– Мне сегодня идти еще к одному торговцу, так что не вздумайте пропадать, – вполголоса заявила я. – А если будете игнорировать, я стану вас звать, пока не охрипну!

– Убью, – ласково шепнули мне в ухо. – Закрой рот немедленно.

Я улыбнулась. Говорят, человек привыкает ко всему, и я действительно привыкла к манере общения Руперта. То, что раньше меня пугало, теперь казалось дружеским приветствием.

– Вы в чем-нибудь подозреваете этого торговца? – спросила я. – Удалось вам что-нибудь понять?

– Пока что нет, – сухо отозвался Руперт.

– Ну вот и не посылайте к нему Макса, если пока не удалось!

– Ты что, смеешь мне приказывать?! – возмутился шелестящий голос в моих ушах. Я знала, что он не видит меня со стороны, но все равно помотала головой:

– Как бы я осмелилась, ваше высочество! Я просто прошу.

– Бесишь, – заявил он.

– Раз так, не куплю вам сегодня пирожков, – хмуро откликнулась я.

– Я пошлю Бадена, он принесет.

– А я скуплю все пирожки раньше него. И съем сама.

– Ах ты, – голос в голове задохнулся от негодования. – Ты не посмеешь! Да я тебе больше ни слова не скажу, паршивка!

Забираясь в свою магирету, припаркованную неподалеку, я беззвучно рассмеялась. Несмотря на свое грозное обещание, Руперт тем не менее не оборвал связь, поэтому можно было надеяться, что моя просьба услышана.

Да что там, я была уверена, что он уступит этой просьбе. Руперт определенно относился ко мне куда теплее, чем раньше. Разумеется, он меня не баловал, но, скажем так, обращался со мной почти как с Тори, а это что-нибудь да значило.

Пока я ехала к очередному, уже третьему на сегодня входу в Интерни, мой маршрут практически все время пролегал против солнца. Как быстро летит время, подумала я, морща нос от горячих солнечных лучей, то и дело норовивших ослепить меня. Вот и пришла весна! А этой осенью, то есть уже совсем скоро, Руперт должен официально стать наследным принцем.

Глядя на первые весенние цветы, пестревшие тут и там вдоль стен домов, я думала о весне в Белуа. Надо отдать ей должное, весенняя Шампань была очень красива, но с весенним Белуа сравниться все-таки не могла.

Стоило мне вспомнить о доме, как я сразу же подумала об отце и письме от него, которое получила накануне. Написанное невероятно небрежно для нашего вечно аккуратного отца, покрытое пятнами чернил, оно было исполнено неподдельной тревоги обо мне.

Как я и подозревала, тем «нужным человеком», который поспешил в Белуа, чтобы как можно скорее сообщить моему отцу о постигшей меня беде, была Трисс. Руперт раньше не упоминал о ней, но то, что она сделала, яснее ясного говорило, какую позицию занимал де Гортен и чьим союзником он был. Увы, уже нельзя было сказать, что у Трисс по отношению ко мне нет ничего личного. Не хотелось признавать, но она меня ненавидела. Помнится, когда я вернулась живая и невредимая, она громко зарыдала и бросилась мне на шею. К сожалению, эти крокодильи слезы больше не могли меня обмануть. Как бы мне ни хотелось думать о Трисс хорошо, о прежнем доверии речи уже не шло.

В самом деле, откуда ей было знать, что меня похитили именно в темном переулке, если там совершенно никого не было, кроме меня и злоумышленников? Да и слова варвара-тубарга намекали, что Трисс каким-то образом причастна к случившемуся. Возможно, за моим похищением не стоял сам маркиз де Гортен, но его дочь определенно имела какую-то серьезную причину желать мне зла.

Веселая красавица с волосами цвета морской волны, та Трисс, которую я знала и любила, безусловно, была аристократкой до мозга костей, но, однако, в ней никогда не было жестокой надменности, которая проявилась в нынешней Беатрис. Воспитанная строгим отцом, моя прежняя Трисс выглядела более нравственной, чем я. Та Трисс, которую я помнила по своей прошлой жизни, никогда и ни за что не заманила бы свою подругу в такую чудовищную ловушку.

Трисс, которую я знала, больше не было. Может быть, я всегда обманывалась на ее счет, а может, она изменилась – сейчас это было уже неважно. Я вспомнила, как пыталась успокоить Луана, который чуть не сошел с ума от ужаса, когда узнал, что со мной произошло, – и как Трисс вдруг подбежала к нам и, буквально оттолкнув меня от брата, вцепилась в его руку. Самое смешное, что все это меня даже не удивило, только позабавило.

Впрочем, смеяться я могла разве что над собственной слепотой. Как я могла так долго не замечать очевидного, не чувствовать ненависти Трисс к себе?.. И как же глупо, должно быть, я выглядела со своей щенячьей доверчивостью!

– Я совершенно бесполезна, – пробормотала я себе под нос. Собственно, я не ожидала никакого ответа, но, когда в поле зрения уже показалась следующая лавка, в моих ушах прозвучал спокойный голос Руперта:

– Почему это?

– Потому что, как оказалось, я не могу доверять никому из своих близких, – вполголоса сказала я.

– И это нормально, – буркнул Руперт.

В этом был весь он – ни капли сочувствия! Мне грустно, а он, небось, сидит и чистит свое оружие или что-то еще. Я невольно хмыкнула, представив эту картину, и немедленно услыхала в ответ раздраженное фырканье. «Наверняка хмурится сейчас», – подумала я, а вслух сказала:

– Не хмурьте лоб, ваше высочество!

– Советуй себе, – любезно отозвался он.

– Станете хмуриться – будут морщины, – заметила я.

– Плевать.

– Мне хотелось попросить вас кое о чем, – сказала я после паузы. – Пожалуйста, не лгите мне никогда, хорошо, ваше высочество? Я глупая и наивная и наверняка в любом случае вам поверю... только вы, пожалуйста, все равно не лгите. Ладно?

Это, конечно, было наглостью с моей стороны, ведь я сама обманывала Руперта, а его просила играть честно. Я ждала, что он откажется или попросту промолчит, и потому, не получив ответа, направилась внутрь лавки. Однако когда хозяин уже открывал дверь, в моих ушах прозвучал холодный голос:

– Я так грязно не играю. – Руперт возмущенно фыркнул.

Забыв сделать книксен перед торговцем, я замерла на полушаге. Руперт никогда и ничего не обещал просто так. Если он сказал, что не играет в такие игры, значит, это было равносильно обещанию никогда мне не лгать. Мои губы сами собой растянулись в улыбке, а на сердце вдруг стало удивительно тепло.

– Шевелись, что ты встала на полдороге? – прошипел он, разрушая всю красоту момента. И мне пришлось идти.

Это было странно и даже, пожалуй, смешно. Моя лучшая подруга, которой я готова была присягнуть на верность до гробовой доски, лгала мне в глаза, а человек, который меня убил, только что пообещал никогда не обманывать.

Зайти в магазин мне, однако, не дали.

– Эй, Ларриет! – зазвенел веселый голос. – Не купишь сегодня цветов?

Я обернулась, уже улыбаясь. Меня окликнул Борис, владелец небольшой цветочной лавки, с которым я успела хорошо познакомиться за время, пока наведывалась в эти края по делам Руперта. Лавочка у Бориса была маленькой, не чета помпезному цветочному магазину мадам Марты на Пятой авеню, но здесь продавали цветы не в пример свежее и краше тех, которыми торговала она. Соответственно, отбоя от клиентов у Бориса не было, даром что его товар стоил чуть дороже, чем у именитой конкурентки. Зато он мог им гордиться, и вполне заслуженно.

– Зайду к тебе на обратном пути! – откликнулась я, любуясь его широкой улыбкой.

– В прошлый раз ты тоже обещала, но так и не зашла, – засмеялся он.

Я пожала плечами:

– Не могу же я покупать цветы ежедневно! Сколько, по-твоему, нам, простым слугам, платят?

По правде говоря, моего жалованья дворцовой фрейлины с лихвой хватало на покупку цветов, но Борис думал, что я служу горничной в каком-то столичном особняке. В ответ на мои слова он кивнул:

– И впрямь. Хозяин-то у тебя тот еще жмот!

– Что? – растерялась я.

– Какое же все-таки свинство, – с отвращением сказал Борис. – Выжимать из слуг все соки – и платить при этом сущие гроши!

– Да все не так плохо, – попыталась оправдаться я, но Бориса было не просто заставить замолчать.

– Не так плохо? – возмутился он. – Как же не плохо, когда ты в прошлый раз жаловалась мне, что работаешь на износ, а эта скотина тебе лишней монетки не даст!

Я в ужасе промолчала.

– Нет-нет, он редкий жмот, твой хозяин, так и знай! – убежденно повторил Борис. – Как подумаю об этом, прямо злость берет. И ведь до чего ты терпеливая девчонка, страшно подумать. Тебе, бедной, достаются сплошь окрики да колотушки, а ты даже не желаешь сказать, как его зовут!

Пока Борис распинался, я внезапно увидела рядом с собой Руперта. Как долго он уже стоял здесь? Каким образом появился так незаметно – неужели с помощью черной магии? И зачем ему вообще выходить в город?

Все эти вопросы вихрем пронеслись в моей голове, пока я вымученно смеялась в ответ на праведное возмущение цветочника, с ужасом косясь на фигуру в плаще, стоявшую возле нас. Низко надвинутый на лицо капюшон скрывал глаза Руперта, но почему-то я была уверена, что сейчас они светились нехорошим зеленым светом, как у кота.

«О, Борис, – думала я, леденея оттого, как цветочник входит в раж, на все лады костеря моего хозяина-злодея. – В одном ты совершенно прав! Кому-то сегодня точно достанется... и я даже знаю, кому именно!»

– Ты даже осунулась, бедняжка, – тем временем продолжал болтать он, с состраданием всматриваясь в мое побледневшее лицо. – Неужто этот гнус и впрямь держит тебя в черном теле?

Хуже всего оказалось то, что мне нечем было крыть, ведь в прошлую нашу встречу я и правда наплела Борису с три короба про своего злодея-хозяина, и теперь он, красуясь передо мной и на чем свет понося Руперта, то и дело пересыпал свою речь фразочками вроде «помнишь, ты же сама говорила, что этот жмот...». «Этот жмот» тем временем стоял в одном шаге от Бориса, внимательнейшим образом слушая его трескотню. Я мечтала провалиться сквозь землю.

– Не помню, чтобы я говорила подобное! – наконец вставила я, пытаясь хоть немного выправить дело. Борис закатил глаза, собираясь мне ответить, но не успел – его вдруг перебил Руперт.

– Надо же, – негромко сказал он, делая шаг вперед. – Какой же злодей этот ее хозяин. Что еще она про него говорила?

Руки Руперта были скрещены на груди, а губы – из-под капюшона виднелась нижняя часть лица – сжались в тонкую линию: верный признак подступающего бешенства. И надо ему было выбраться из дворца в такое неудачное время! Сидел бы себе и дальше, полировал свои ружья! А я теперь отдувайся.

Предчувствуя беду, я быстро встала между Рупертом и цветочником, закрывая Бориса своей спиной:

– Н-нам разве уже не пора?

– А ну, тихо! – свистящим шепотом приказал Руперт, отодвигая меня с дороги и делая шаг к Борису.

– Чего вам, господин? – спросил тот, дружелюбно посмеиваясь.

– Что еще она говорила о своем хозяине? – ледяным тоном произнес принц, подходя ближе к торговцу. Тот стоял, прислонясь плечом к своей цветочной будке, и даже не подозревал, какая опасность нависает над ним в этот момент.

– Да больше ничего особенного, – невозмутимо пожал плечами Борис. – Или нет, вспомнил. Говорила, что рожа у него уж очень высокомерная, характеру под стать!

– Борис! – в ужасе возопила я.

Цветочник наконец сообразил, что в воздухе запахло жареным, но не особенно смутился и лишь отпустил веселый смешок, обращаясь к нависшему над ним Руперту:

– Фу-ты ну-ты. А вы, господин, кто таковский будете? И не жарко вам в эдакую погоду в плаще!

Ответом ему было ледяное молчание. И тут Бориса осенило.

– О! – радостно заявил он. – А не женишок ли вы нашей Ларриет, часом?

Я отчаянно замотала головой, но ни один из собеседников на меня не посмотрел. Рот Руперта – по-прежнему единственная часть лица, видневшаяся из-под капюшона, – чуть приоткрылся, словно его шокировала подобная идея. Впрочем, в его ответной реплике прозвучало лишь одно привычное мне раздражение:

– Бред собачий!

– Тогда чего вы так разревновались? – невозмутимо пожал плечами Борис, весело глядя на Руперта.

Принц развернулся на каблуках и, не говоря ни слова, быстрым шагом пошел прочь. Я кинулась следом. На бегу я оглянулась на цветочника: тот все еще стоял у своей будки, посмеиваясь и почесывая затылок. Трепло! Никогда больше не стану покупать у него цветы!

– Ваше вы... то есть господин! – окликнула я, задыхаясь, и схватила было Руперта за край плаща, но он, не сбавляя хода, резко стряхнул мою руку и продолжил идти вперед, словно меня не существовало.

– Господин! – с отчаянием воскликнула я, из последних сил стараясь шагать вровень.

На сей раз Руперт меня не игнорировал – он остановился, развернулся всем корпусом и резко спросил:

– Что?

Застыв на месте, я прокашлялась и смущенно спросила:

– Вы... сердитесь, да?

– Не сержусь, – отрезал он.

– Тогда почему так невежливо сбежали?

– У меня рожа под стать характеру, разве нет? – едко спросил принц. – Держу марку.

Покраснев, я опустила голову. Язык мой – враг мой!

Руперт тем временем одним движением плеч сбросил свой плащ, словно только и ждал, когда мы покинем Пятую авеню, чтобы избавиться от него. Прежде чем плащ успел спланировать на мостовую, я ловко подхватила его и заискивающе улыбнулась Руперту:

– Вообще-то я имела в виду комплимент. Этот цветочник просто все перепутал! Я имела в виду, что ваше выс... то есть в-вы, господин, мудры настолько, насколько прекрасны. Внешнее всегда отражает внутреннее!

Руперт насмешливо поднял брови.

– Если это так, то у меня для тебя плохие новости, – протянул он. – Учитывая, какая ты дурочка...

Итак, он только что заявил мне, что я уродина. Это был один из многочисленных талантов Руперта – макнуть человека лицом в грязь буквально парой слов. Вот только, в отличие от Бориса, я не могла высказать Руперту все, что о нем думала!

Принц вновь устремился вперед, и я, торопясь следом, чтобы отвести душу, представляла себе, как пну его в коленку и он споткнется и шмякнется во весь рост. У-у-у, гнусный тип!

Руперт тем не менее не только не споткнулся и не шмякнулся, но и весьма быстро добрался до конца улочки, по которой мы шли. Там он остановился, прижимаясь к углу дома, и тихо свистнул, подзывая меня, будто собачку. Этот оскорбительный жест означал, что Руперт советует мне поторопиться. Легко сказать! Он и раньше вечно везде носился как угорелый – вероятно, из-за своего непоседливого характера, – а теперь, когда заметно вытянулся и отрастил пару длинных ног, за ним и вовсе было не угнаться. Последние футы своего пути я преодолевала почти бегом.

– Ты ползаешь, как сонная черепаха, – немедленно заявил Руперт, когда я, задыхаясь, наконец добежала до него.

– Нет, это вы носитесь как укушенный, – возразила я, опираясь на стену и пытаясь выровнять дыхание.

– Многих торговцев уже знаешь? – спросил он, игнорируя мое замечание.

– Ну, некоторых с Пятой авеню точно, – ответила я, подумав. – Я ведь в последнее время часто бываю в тех краях.

– И улыбаешься им направо и налево, как слабоумная, – вдруг разозлился он.

Я озадаченно уставилась на него, не понимая, что именно в моих словах вызвало у него такую реакцию. Он же неожиданно наклонился, рассматривая мое лицо с неприкрытой насмешкой, которая заставила меня нахмуриться, потому что я чувствовала, что сейчас он скажет какую-нибудь гадость.

– Улыбнись, – скомандовал он, постучав своим длинным пальцем по моему лбу. Я не выдержала и фыркнула от смеха.

– А ну, не смейся! – потребовал принц. Я гневно уставилась на него. Разве не он велел мне только что улыбаться, а теперь запрещает? Он что, совсем меня за дурочку держит?

– Вы сами приказали мне улыбнуться! – возмутилась я, на что этот мерзавец тотчас нашелся с ответом:

– Приказал. И увидел, что ты похожа на смеющийся пельмень. Больше так не делай!

Прежде чем я набрала в грудь воздуха для достойного ответа, он уже отвернулся и начал высматривать что-то за углом дома, у стены которого мы стояли. Похоже, он кого-то поджидал. Я как раз собиралась спросить, зачем мы здесь торчим, но Руперт шикнул на меня и прижался к стене. Сообразив, что следует быть предельно незаметной, я, в свою очередь, тоже прижалась к стене и даже присела, чтобы казаться меньше ростом. Руперт беззвучно фыркнул, искоса поглядев в мою сторону:

– Ты чего?

– Мы разве не в засаде? – уточнила я.

– Я – да, – надменно заявил он. – А ты можешь...

Он вдруг осекся, потому что в переулке появился какой-то человек. Прежде чем тот успел нас заметить, Руперт коршуном бросился на него и схватил за горло. Его жертва была куда мощнее и выше, чем сам принц, но неожиданная атака ошеломила мужчину. Пока он пытался восстановить равновесие, Руперт уже отступил на шаг и, подпрыгнув, ударил его ногой в лицо. Мужчина упал, а Руперт выхватил пистолет и направил его на упавшего. Тот попытался встать, но принц яростно пнул его в грудь, и тот захрипел, откидываясь назад.

Я замерла у своей стены, не в силах ни подойти к Руперту, ни окликнуть его, ни даже пошевелиться. Если он собирался избивать людей, то ему следовало взять Макса для таких дел!

– А ну, отдай, – тем временем потребовал Руперт, нависая над своей жертвой и настойчиво протягивая руку.

– Да ты кто вообще?! – прохрипел мужчина.

Руперт оскалился:

– Не бери в голову. Отдавай! Ну!

Он спустил курок. Раздался выстрел, и пуля взрыла землю совсем рядом с головой незнакомца. Тот запоздало шарахнулся, издав короткий вопль.

– Я знаю, что ты шпион Марвана Вольтерганга, – заявил Руперт. – Знаю, что тебя подослал де Гортен.

Мужчина, побледнев, с ужасом смотрел на Руперта.

– Проклятье! – выругался принц. – У тебя должны быть какие-то ключи от склада или что-то в этом роде. Давай, ну!

– Нет, нет! – забормотал мужчина. – К-клянусь вам, я даже не понимаю, о чем вы...

Не дав ему договорить, Руперт снова спустил курок, и на сей раз из дула пистолета вылетела не пуля, а сгусток черного света. Я подумала, что Руперт застрелил его, и зажала рот рукой, чтобы не закричать, – еще не хватало, чтобы сюда сбежались люди.

Однако, вопреки моим ожиданиям, человек, в которого ударил луч света, остался жив. Теперь он катался в пыли, скрючившись от боли и беззвучно скуля. Отвернувшись от него, Руперт широкими шагами подошел ко мне, выхватил небольшой нож и, как и всегда, без колебаний быстрым движением вспорол себе ладонь. Кровь вскоре наполнила ладонь, как чашу. Не замечая ничего вокруг, Руперт принялся чертить этой кровью очередной магический символ на стене.

– К-кто он? – спросила я дрогнувшим голосом, глядя, как быстро – слишком быстро! – кровь капает из ладони Руперта, а затем переведя взгляд на мужчину, по-прежнему извивавшегося от боли.

– Человек Марвана Вольтерганга, – отрывисто ответил Руперт.

Кто бы это мог быть? Вольтерганг... В первое мгновение мне показалось, что я вряд ли когда-нибудь слышала такое имя. И только когда Руперт уже закончил рисовать и поволок обездвиженного мужчину к образовавшемуся в стене проему, я наконец вспомнила:

– Вольтерганг! Глава гильдии наемников?!

Руперт не ответил, но его молчание почти всегда означало согласие. Итак, моя догадка верна... Поразительно, что де Гортен связался с наемниками! Воплощение надменной южной аристократии, маркиз всегда был крайне щепетилен во всем, что касалось чистоты крови и статуса тех, до кого ему случалось снизойти. И такой человек связался с грязными наемниками, даже не с частной охраной! Насколько я знала де Гортена, он ни за что не стал бы прибегать к подобным услугам, разве что положение его было поистине отчаянным.

Но для чего ему было нанимать этих людей? На нашем юге нынче мирно до зевоты – ни волнений, ни войн. Разве что маркиз де Гортен замыслил... измену?!

Я оцепенела от страха. Искоса взглянув на меня, Руперт с заметным усилием зашвырнул обездвиженное тело жертвы прямо в дыру, открытую им в стене. Поскольку мужчина был гораздо крупнее принца, у Руперта на лбу даже выступили бисеринки пота.

Я смотрела, как зарастает отверстие в стене, и, когда она вновь стала прежней, я носком туфли затерла на земле кровь, накапавшую из ладони Руперта, и подошла к нему.

– Как глубоко вы поранились на сей раз, – тихо сказала я. – Даже кровь не останавливается...

Руперт взглянул на свою распоротую ладонь, будто впервые ее видел, и так сильно растопырил пальцы, что они стали напоминать птичью лапу.

– Больно? – спросила я. – Нельзя так себя ранить! Вы даже не едите как следует для таких кровопотерь!

– А если бы мне было больно... – вдруг странным голосом сказал Руперт. – Что бы ты сделала?

«А чего бы ты хотел, – мысленно огрызнулась я. – Уж болит, так болит, нечего себя кромсать!» Я внезапно разозлилась на него. Сначала пускает себе кровищу, а потом спрашивает, что бы я предприняла! «Врезала тебе хорошенько, чтобы стало еще больнее», – захотелось ответить мне, но вместо этого я тихо вздохнула, взялась за край свободной батистовой рубашки принца и рванула ее двумя руками.

Тр-р-р-р! С громким треском рубашка разорвалась спереди, оставляя в моих руках изрядный кусок ткани. Я победно улыбнулась. Батист, не батист – а разорвался как надо!

На лице Руперта, еще мгновение назад лишенном всяких эмоций, застыло выражение крайнего удивления.

– Ты что, рехнулась?! – прорычал он, пытаясь прикрыть растопыренными пальцами здоровой руки обнаженный торс.

– Было бы на что смотреть, – пробормотала я, отводя глаза и чувствуя, как предательски горят щеки, но заставила себя продолжать: – Вас нужно перевязать, пока вы не истекли кровью. А у меня при себе ничего нет, даже платка...

Руперт мгновенно перешел от удивления к негодованию:

– Если тебе нужна тряпка, рви свое платье!

– О нет, – ужаснулась я. – Ваше высочество, вы что, приказываете мне сорвать с себя одежду?!

Руперт скрипнул зубами, но смолчал, и, поймав его за хрупкое, будто птичье, запястье, я принялась аккуратно перевязывать его ладонь. У меня, конечно, не получилась настоящая повязка, но в качестве временной меры сойдет!

Стоило мне закончить, как на снежно-белой ткани стало проступать тошнотворно яркое, четко очерченное алое пятно, отчего у меня сам собой вырвался горестный вздох.

Руперт мог сутками ничего не есть – таким способом он стремился отсрочить собственное взросление. Чем быстрее он превращался в юношу, тем труднее ему было притворяться принцессой. В результате, и без того худой, он напоминал скелет – казалось, ткни посильнее, и он сломается пополам. И при этом он еще регулярно пускал себе кровь для черномагических символов!

Нет, ему в самом деле, как видно, жизнь не дорога! А мне-то что делать, если он возьмет и помрет?

– И не вздумайте умирать, – хмуро сказала я Руперту, отпуская его руку.

– Я и не умираю, – не менее хмуро отозвался он.

– Продолжите в том же духе, точно вгоните себя в гроб!

– Ого, – усмехнулся он. – Ты что, насылаешь на меня проклятие?

«Как вы узнали?» – чуть было не съязвила я, но вовремя прикусила язык.

Вопреки моим ожиданиям, когда мы возвращались во дворец, Руперт нимало не смущался своего непотребного вида. Люди на улицах косились на его рваную рубашку, но он шел с высоко поднятой головой, преподнося свои лохмотья, словно розу в волосах. Напрасно я убеждала его накинуть плащ: он ни в какую не соглашался прикрыть не только голое тело, но и лицо, за исключением фешенебельных кварталов, где его могли знать как принцессу Лаперту.

– Ваше высочество, – спросила я в какой-то момент, старательно отводя глаза, – вам что, совсем не стыдно?

– Абсолютно, – отрезал Руперт.

– Сейчас жарко, конечно... но все-таки прикрылись бы плащом? – взмолилась я, но тщетно. Руперт лишь злодейски ухмылялся.

В конце концов, когда мы оба добрались до дворца, уши алели у меня, а не у него. Слава богу, мы воспользовались не парадным входом, а задней дверью, которая вела прямиком в сад.

Тори заметила нас первой. Она как раз держала в руках енота – да так и застыла с открытым ртом, забыв его выпустить.

– Ваше высочество! – ахнула она при виде Руперта в лохмотьях. Енот покорно свисал с ее рук, а на его мордочке читалось явное страдание.

Луис Баден, который развалился в глубине комнаты на единственном диване, наоборот, пришел в восторг от вида принца.

– Наше высочество изволили переквалифицироваться в уличного побирушку! – восхитился он.

– А ну, заткнись! – мгновенно осадил его Руперт, проходя в комнату и царственно одергивая на животе остатки рубашки.

Баден захохотал:

– Вот это видок, ваше высочество! У какого бродяги вы отняли эти тря...

Бабах!

Злой, как гюрза, Руперт схватил со стола ружье и выстрелил не целясь. Пробив насквозь диван под рыцарем, пуля застряла в паркете, но Баден продолжал хохотать, будто не заметил ее. Меня передернуло от звуков его безумного смеха. Нет, он все-таки маньяк!

Руперт всегда был требователен к Бадену, бесцеремонен с ним до жестокости – не оттого ли, что хорошо видел его нутро? Принц умел проникать в суть вещей как никто, исподволь... Да что там – силой и напролом в самую сердцевину человека.

– Вы поранили руку! – ужаснулась Тори, заметив мою импровизированную повязку. Спустив наконец енота на землю, она шустро просеменила к принцу и принялась хмуро изучать его голый торс и перебинтованную ладонь.

В ответ на ее серьезность Руперт чуть улыбнулся. Мрачный, бледный, опасный, сейчас он выглядел до трогательности покорным Тори – и причиной такой перемены был его взгляд. Обычно пронзительный и холодный, сейчас, в присутствии Тори, он смягчился.

Луис Баден посмеялся над ним и едва не схлопотал пулю в лоб, а Тори просто проявила заботу, и вот он уже смотрит на нее с такой сердечностью. Нет, все-таки у этих двоих совершенно особые отношения, вдруг поняла я. Нам с Баденом остается только мечтать о подобной любви.

Похоже, Руперт любил в этом мире одну лишь Тори, а значит, мне нечего надеяться на то, чего он не может мне дать. Баден, по всей видимости, тоже заметил эту особенную нежность во взгляде Руперта, обращенном к Тори, и по-детски надул губы, поднимаясь с продырявленного дивана.

– Где это вас так угораздило? – ревниво спросил он. – Надо было позвать меня.

Руперт мотнул головой:

– Тебе не следует лишний раз светиться. Императрица уже начала подозревать Барбароссу.

Баден отмахнулся:

– Этой глупой женщине в жизни не понять, что ваше высочество и есть Барбаросса. Ко мне она цепляется просто потому, что я невысокого происхождения. – Он страдальчески поморщился, а потом обернулся ко мне: – Давно не виделись, леди Ларриет.

Он мягко улыбнулся и в два шага преодолел расстояние между нами.

– Здравствуйте, – пролепетала я, в свою очередь отступая на шаг.

Я знала, что Баден входил в свиту Руперта, поэтому была в какой-то степени готова к тому, что мы станем с ним часто видеться. И все равно он меня пугал: я не могла забыть того дня, когда он, холодный и страшный, пришел в наш дом, чтобы увести моих отца и брата на смерть. Конечно, я понимала, кто именно отдал Бадену приказ, но если мой страх перед Рупертом был отчасти абстрактным и словно неосязаемым, то Луис Баден запомнился мне как вполне реальный палач.

– Вы все так же не любите меня, леди Ларриет? – с улыбкой спросил он.

Баден отлично знал, что я боюсь его, хоть и не понимал причины подобного отношения. Но такой уж он был своеобразный человек – говоря мне об этом, улыбался, ничем не показывая своей обиды.

– Мы видимся уже далеко не первый раз, – с укором заявил он, – вам не стоит меня бояться.

– Не понимаю, о чем вы, – пробормотала я.

В ответ Баден усмехнулся и неожиданно взял меня за руку. Я оцепенела, вскинув на него глаза, – и в следующее мгновение между мной и Баденом втиснулся Руперт.

– Убери от нее руки, ты, извращенец! – рявкнул он.

Только что весело скалившийся Баден в одночасье спал с лица. Отдернув руку, словно обжегшись, он воскликнул:

– Не смейте на меня наговаривать! Кто еще здесь... и вообще... – Его вдруг осенило, он взглянул на Руперта с ужасом. – Так вот почему леди Ларриет меня боится?! – с негодованием воскликнул он. – Вы что, наплели ей, что я действительно... что у меня репутация...

– Хватит, – прорычал Руперт.

– Леди Ларриет, я не такой! – взмолился Баден, обращаясь ко мне из-за его плеча. – Клянусь вам, я нормальный мужчина! Честное слово, я люблю зрелых дам... С такими, ну, знаете... зрелыми формами!

Я холодно встретила его взгляд. Его сбивчивые оправдания лишь добавляли отвращения к нему. Баден открыл было рот, собираясь, видимо, продолжить, но в этот момент доведенный до белого каления Руперт схватил его за шкирку, прервав дальнейшие излияния, и буквально потащил к выходу в сад.

– Да как ты смеешь смотреть своими похотливыми гляделками на юную девушку, ты, старый козел! – рычал он.

– Когда это я смотрел на леди де Белуа?! – завопил Баден, слабо отбиваясь, но хватка Руперта, по всей видимости, была стальной.

– Сейчас! – рявкнул Руперт. – Вот прямо сейчас!

– Да я бы никогда!

– Выметайся, – с бешенством выплюнул принц, подтащив его к порогу. – Я поймал вольтергангского наемника – им и займись. Деньги изъять, ценности обналичить. А ну!

– А вы жестокий человек, ваше высочество!

– Ты все еще здесь?!

– Ухожу, ухожу!

Бросив на него уничтожающий взгляд, рыцарь с проклятиями канул в глубинах сада.

Руперт вернулся в комнату с каменным лицом. Понятно, что оно не изменилось бы ни от одного слова или поступка Бадена, сделанного напоследок. Я размышляла, действительно ли он выгнал рыцаря из-за меня или просто использовал мою кандидатуру как предлог, чтобы принудить Бадена вернуться к работе. Так или иначе, я начала с того, что присела в реверансе:

– Благодарю, ваше высочество!

– За что это? – буркнул Руперт.

Похоже, что я все-таки была для него лишь предлогом. Наверное, он разозлился бы, начни я разъяснять, за что именно благодарна, поэтому мне оставалось только пожать плечами.

Проводив глазами сэра Бадена, Тори снова подбежала к Руперту и принялась бережно освобождать его руку от присохшей повязки.

– Как же вы себя резанули-то, – охнула она, когда увидела рану. – Небось шрам останется!

– Не было другого способа, – коротко отозвался Руперт.

– Вы же не собирались больше пользоваться черной магией, – огорчилась Тори.

– И все-таки пришлось.

Принц отошел к столу и, ссутулясь, присел на его край, а затем с силой потер лицо обеими ладонями. Сейчас, когда он был по-прежнему обнажен до пояса, я увидела, насколько он худой – ребра можно пересчитать. При одном только взгляде на него – усталого, тощего, изможденного – нетрудно было понять тревогу Тори. Стоило Руперту чуть оступиться, сделать неверный шаг, и он окончательно себя угробит. Впрочем, я-то знала, чем все закончится. Несмотря ни на что, Руперт благополучно выйдет сухим из воды и наденет на себя императорскую корону.

– А вы-то! – вдруг спохватилась Тори, на мгновение отвлекаясь от обстоятельного осмотра Руперта. – Вы-то в порядке, госпожа графинюшка?

– Да, – кривовато улыбнулась я. – Не волнуйся за меня.

Из сада приковылял енот и, переваливаясь с боку на бок, шустро устремился ко мне с явным намерением обнять. Похоже, он только что сидел где-то в кустах, потому что всю его шкурку покрывали ярко-зеленые пятна от травы и какой-то мусор. За прошедшее время наши отношения с енотом преобразились: теперь, когда я чесала его за ушами, эта тварь утробно мурлыкала и посвистывала, забавно жмуря глазки.

Животные довольно незатейливо устроены, подумала я, почесывая енота. Кто делает им хорошо, тот хороший, а кто делает плохо – тот плохой. Следом я со смущением поняла: а ведь люди, пожалуй, не сложнее. Не приручила ли я этого дикого енота точно так же, как Руперт приручил меня?..

– Ваше высочество, – позвала я.

Принц вопросительно уставился на меня. Он как раз накидывал на плечи свежую рубашку и, одеваясь, наклонил голову, отчего сноп золотых закатных лучей из окна подсветил его макушку. Бледному, худому и малокровному Руперту недоставало красок во внешности, и потому он словно сливался с окружающей действительностью, как лесной фейри среди густой зелени сада. В теплом закатном свете, обнимающем его со спины, он вдруг показался мне крестьянским юношей со старинной картины, русоволосым и прекрасным, который только что вышел из зарослей густой ржи...

– Чего тебе? – сухо спросил крестьянский юноша, и морок рассеялся. Передо мной вновь стоял принц Руперт. Тон его был не слишком дружелюбным, но я взглянула на его тонкие черты лица и скрепя сердце продолжила:

– Хочу завтра сходить кое-куда... одна. Можно?

Руперт высоко вскинул брови, видимо, не ожидая от меня такой наглости. Опасаясь, что сейчас он мне запретит, я поспешила объясниться:

– Я хотела бы встретиться с моей тетей Амелией.

– Амелия де Белуа? – повторил он. – Любовница Вентибальда?

Не слишком-то вежливо так говорить о тетушке в присутствии племянницы, то есть меня! Впрочем, я не особенно любила тетю Амелию, поэтому его слова меня не задели.

– Можно сказать и так, да, – произнесла я.

– Ну сходи, – разрешил Руперт.

Я во все глаза уставилась на него, не веря, что он так легко меня отпускает. Подобное равнодушие было странным для Руперта, ведь эрцгерцог Вентибальд как раз был одним из тех, кого Руперту стоило опасаться.

– А ваш камешек мне нужно будет глотать? – уточнила я, проверяя свою догадку.

– Не нужно, – отмахнулся Руперт. – Сама как-нибудь разберешься.

– Правда? – спросила я, не веря своим ушам. Неужели он не боится, что я ему солгу или утаю что-нибудь?

Я по-прежнему смотрела на Руперта в недоумении, и он огрызнулся, видимо, потеряв терпение:

– Что смотришь?

– Ничего, – смутилась я. – Просто удивилась. Кажется, ваше высочество и вправду начали мне доверять!

– Вот еще, – фыркнул он. – Я никому не доверяю.

– А вот и доверяете! – торжествующе заявила я. – Иначе бы заставили меня проглотить камешек, чтобы самому смотреть моими глазами.

– Да просто меня мутит, когда я это делаю, вот и все, – прорычал Руперт, уходя в отказ. Я лукаво улыбнулась, склоняя голову набок и прищуриваясь:

– Не-е-ет, ваше высочество. Вы мне доверяете!

– Чушь собачья, – отрезал он.

Я силилась не улыбаться, но мои губы сами разъезжались в счастливой улыбке. Видимо, будучи не в силах ее выносить, Руперт вдруг шагнул ко мне, еще даже не одернув до конца свою рубашку, и ущипнул за щеку.

– Ай! – воскликнула я. Спасибо, конечно, что не ударил, но больно все равно очень!

– Я же приказывал тебе не смеяться! – заявил он, не выпуская моей щеки.

– Вот еще, – пропыхтела я, пытаясь освободиться из его пальцев, но хватка у Руперта была стальной. Даже удивительно, сколько силы скопилось в его худом теле.

– А ты становишься дерзкой, – прошипел он. Мгновением позже я наконец обрела свободу.

Щека моя болела так, словно Руперт намеревался оторвать ее окончательно, но настроение все равно было победным. В конце концов, эти страдания стоили того, чтобы повидаться с тетушкой Амелией с глазу на глаз!

* * *

Когда я вновь оказалась у ворот тетушкиного особняка, на сей раз они были широко распахнуты. В саду за изящной оградой пышно – как раз по сезону – цвели гортензии, а за ними виднелся дом, стены которого были выкрашены в приятный глазу нежно-мятный цвет.

И оформление особняка, и убранство сада изрядно отличались от того, какими я видела их в последний раз. Впрочем, насколько я могла судить, это было вполне в характере тети. По рассказам отца я знала, что она страшно любила все модное и терпеть не могла никакой рутины. Единственным, что не изменилось с моего прошлого визита, была ель на воротах – наш фамильный герб де Белуа.

Стоило мне осторожно постучать в дверь тяжелым кованым молотком, как она тут же распахнулась, словно меня ждали, хотя я никого не предупреждала о визите. Встретивший меня дворецкий замер в поклоне:

– Леди Ларриет, добро пожаловать! Госпожа Амелия вас ожидает.

От этого приветствия возникло неприятное ощущение дежавю: снова столичный особняк и предупредительный слуга, который сообщает мне о том, что его хозяйка меня ждет. Вот сейчас я войду в гостиную и увижу Беатрис, уже готовую меня предать...

Мне, конечно, не хотелось впадать в излишнюю мнительность по отношению к родной тетке, но они с отцом уже много лет не поддерживали никакой связи. У тети Амелии, строго говоря, не было никаких причин проявлять ко мне какую-либо любезность. Так почему теперь она меня ожидала?

– Госпожа... то есть тетя Амелия ждет меня? – уточнила я.

– Да, Ларриет, – дворецкий улыбнулся. – Прошу простить, что не называю вас леди де Белуа, но в этом доме так обращаются лишь к госпоже Амелии.

Я пожала плечами. Вообще, тетя Амелия после своего союза с эрцгерцогом больше не была де Белуа, но я не стала спорить со слугой.

– Ничего страшного, – сказала я. – Зовите меня, пожалуйста, как вам будет угодно.

Парадная гостиная, в которую меня привел дворецкий, была, пожалуй, самой большой комнатой во всем особняке. Ее отделали розовым – розовые стены, розовые ковры и мебель, – словно какой-то безумный маляр щедро плеснул на нее краской из ведра. Не только пол, но даже потолок в этой комнате был выложен розовым деревом, а дверную ручку отлили из розового золота. Осматривая это великолепие, я не удержалась и наморщила нос.

– О небо, – насмешливо произнес чей-то мелодичный голос. – Неужели тебе здесь не по нраву, моя дорогая?

Я обернулась и наконец-то увидела тетушку. Она сидела на диване, обитом розовым бархатом, изящно подобрав ноги и совсем затерявшись в подушках, – вполоборота ко мне, не давая себе труда даже как следует взглянуть на меня. Я направилась к ней, отвечая на ходу:

– Мне просто кажется, тетя, что это все немного... чересчур.

– Как странно, – нараспев отозвалась тетя Амелия. – Я была уверена, что тебе всегда нравился розовый. Ведь это я помогала Аманде отделывать твою первую детскую комнату. Помню, когда тебе, еще совсем малышке, давали зеленую ленточку и розовую – ты всегда первой хватала розовую!

– Маленькие девочки и правда обычно любят розовый, – согласилась я, добравшись до центра гостиной и наконец встречаясь с тетей Амелией взглядом.

Мелодично рассмеявшись моим словам, она, в свою очередь, поднялась мне навстречу.

– Как ты забавно рассуждаешь, – заявила она. – Как будто сама уже не маленькая девочка!

При взгляде на нее разрозненный пазл вдруг разом сошелся. Я вспомнила и это лицо, и фигуру, и даже манеру держаться. Чем внимательнее я всматривалась, тем отчетливее замечала, что уголки губ тети опущены, а глаза кажутся печальными, но умелый макияж и броский наряд создают впечатление, что передо мной веселая и даже яркая особа. О, тетя Амелия ничем не походила на уроженку скромного Белуа! Глядя на нее, я начала понимать, чем именно она так не нравилась моему вечно чопорному отцу.

– Конечно, вы правы, тетя, – произнесла я, отвечая на последнее замечание. – Можно я сяду?

– Ну разумеется! – Она сделала изящный жест рукой. – Ведь это гостиная, а ты – гость. Садись, конечно же!

Она взглянула мне в лицо и лукаво улыбнулась – и эта улыбка, распустившись, словно роза, на ее губах, разом сделала ее красавицей. Забыв сесть, я таращилась на тетю открыв рот и не могла поверить, каким образом женщина, столь похожая на моего отца, могла быть такой прекрасной.

Тетя вновь улыбнулась, опуская взгляд и делая вид, что не замечает моего восхищения.

– Давно не виделись, моя дорогая, – проговорила она.

– Да, – согласилась я, наконец садясь вслед за ней на диван. – И в самом деле...

– Надо же, ты меня еще помнишь. – Она покачала головой. – Поразительно!

Я и в самом деле помнила ее. Только помнила не размытую фигуру, которая склонялась над моей кроваткой, тряся разноцветными лентами, а блестящую даму, приветствовавшую меня на балу дебютанток. Еще я помнила молодую женщину, наложницу эрцгерцога Вентибальда, которая решительно поднялась вслед за ним на эшафот и была казнена. Обо всем этом я тете сказать не могла и потому лишь кивнула, привычно скрывая собственные воспоминания.

– Ну, какими судьбами, Ларриет? – с любопытством спросила тетушка, вновь забираясь с ногами на софу. – Я слышала, ты разыскивала меня, когда приехала в Шампань в прошлом году.

– Да. – Я снова кивнула. – Хотела с вами повидаться...

– Интересно, – медленно сказала тетя. – Ведь мы с тобой не так близки, чтобы ты торопилась ко мне, едва въехав в город. Да и прежних связей у меня нынче не так много, так что я вряд ли могла быть тебе полезной... Зачем же ты меня искала?

Она взглянула на меня в упор, но без гнева. Похоже, ей и правда было просто интересно.

Я вдруг решилась.

– Тетя, если я спрошу вас кое о чем, вы скажете мне правду?

Вместо ответа она приложила к подбородку сложенный веер, который держала в руке, и загадочно взглянула на меня. Мне вдруг вспомнилось, как ее голова дергается, словно в конвульсии, а потом падает и катится по залитому кровью эшафоту. Я крепко зажмурилась, прогоняя страшное видение.

– Это будет зависеть от того, что ты спросишь, – тем временем ответила она. – Но я обещаю тебя не обманывать. – Она усмехнулась. – Я не лгунья, в отличие от твоего дорогого отца.

– Вы называете отца лжецом?.. – поразилась я.

– О, – протянула тетя Амелия, постукивая веером по губам. – Скажу тебе так, я не знаю никого, кто лгал бы столько, сколько мой драгоценный брат.

– Но отец – честный человек! – попыталась возразить я.

– Ну что ж, Ларриет. – Она снова улыбнулась. – Значит, одна из нас сейчас ошибается – или ты, или я!

Она со стуком положила веер на столик подле дивана, и от этого движения из ее прически выпала парочка птичьих перьев – розовых, в тон гостиной, – и, кружась, спланировала на пол. Потянувшись, тетушка взяла из вазочки печенье, принесенное для нее одной из горничных, а затем с удобством откинулась на спинку дивана.

– Пожалуй, ты пришла поговорить не об этом, – сказала она, весело посматривая на меня. – Что тебя интересует? Дай-ка подумать. Неужели хочешь спросить совета, как соблазнить принца? Тоже метишь в императрицы? Если так, то, моя дорогая, скажу тебе сразу: ничего не получится. Арнульф не интересуется романтическими отношениями.

– Я н-не знала, – пробормотала я.

Тетушка философски пожала плечами:

– Теперь будешь знать. В империи грядут перемены, Ларриет, и очень скорые. Тебе лучше выбрать, кого держаться, чтобы не проиграть. Найджел умна, но труслива и в любом случае не подходит для трона. А Лаперта...

Она понизила голос до шепота, словно собираясь рассказать секрет. В глазах тети вдруг блеснул какой-то нехороший, зловещий огонек, и я невольно отпрянула, страшась того, что она собиралась сказать. Тем временем она продолжала:

– Лаперта... ну, что здесь скажешь. – Она качнула головой. – Она ведь даже не бельфернийка, не так ли? Так что ей странно претендовать на трон.

– О чем вы, тетя? – спросила я. – Почему вы говорите, что она не бельфернийка?

Тетя взглянула на меня с жалостью, словно на умственно отсталую, а потом взяла со столика веер и стукнула меня им по щеке:

– А ты что, не знаешь ни одного слуха о ней? Ну же, Ларриет... Не будь дурочкой и подумай как следует!

Какое счастье, решила я, потирая щеку, что Руперт сейчас со мной не на связи. Эти рассуждения могли бы стоить тетушке жизни.

– Вы намекаете, что ее высочество не дочь императора? – спросила я. – Или имеете в виду слухи о... происхождении ее матери?

– Это не слухи, – отрезала тетя Амелия. – А факт.

– Почему вы так уверены?

– А ты спроси своего добродетельного отца! – вдруг рассердилась она.

Тетушка вскочила на ноги, и закатный свет, падавший из окна за ее спиной, высветил тонкую талию, делая ее еще тоньше и изящнее. Я уставилась на изящный стан, затянутый дорогим кружевом, а потом, отмерев, схватила ее за руку:

– Тетушка!

– О, будь так любезна, не зови меня тетушкой, – насмешливо воскликнула она, отнимая у меня руку. – Я сразу чувствую себя старой клячей!

У меня напряглись плечи от этой внезапной перемены ее настроения. Тетя Амелия все еще смеялась, но теперь казалось, что смеялась она уже не со мной, а надо мной.

– Ты боишься меня? – вдруг повелительно спросила она.

– Нет, – запросто ответила я.

– А стоило бы! – заявила тетушка, пристально глядя мне в лицо. – Я даже не знаю, зачем ты ко мне пришла, ведь у меня нет ни малейшего желания тебе помогать. – Она тряхнула головой. – Лари, ты глупое дитя! Слепая материнская любовь Аманды тебя испортила.

– Испортила? – переспросила я.

– Тебе вообще не следовало входить во дворец, – заявила она. – И я, и мой брат – мы оба разными путями намерены защитить де Белуа, но ты в эти планы не входишь. Бедняжка! Ты хоть понимаешь, что твой отец о тебе даже не думает? Для него важно только Белуа и ничего кроме.

– Но для меня Белуа тоже важно, – заметила я.

Вместо ответа тетушка фыркнула.

– И я не ищу защиты у отца, – продолжила я.

Она склонила голову набок, слушая меня. На ее тонких губах блуждала улыбка, а в глазах светилось странное чувство – что-то между жалостью и отвращением. Потом она протянула руку и легко погладила меня по щеке.

– Я хочу защитить Белуа, – хрипловато проговорила я. – И защита отца мне не нужна. Я сама его защищу.

– Глупая ты птичка, – вздохнула тетя. – Так и быть, если Вентибальд придет к власти, я сохраню тебе жизнь... Точнее, он сохранит, конечно, – послушает мою просьбу. Не так уж сложно, в конце концов, еще немного побыть ночной кукушкой... – Она вдруг усмехнулась, тряхнув головой. – Да что там, это будет даже забавно.

Я знала, что эрцгерцогу Вентибальду не бывать императором. И если уж так посмотреть, из нас двоих в будущем не тетя сумеет сохранить мне жизнь, а я попытаюсь ее спасти. Впрочем, неизвестно, прислушается ли Руперт к моей просьбе.

При всем этом тетушка с большим апломбом рассуждала о текущем раскладе сил, видимо, ничуть не опасаясь того, что я могу донести на нее за дерзкие речи. Я почти удивилась ее откровенности, но потом поняла: вероятно, она попросту не считала меня сколь-либо серьезной угрозой. Так или иначе, я молча слушала ее, не возражая.

– Все, – решительно заявила тетя. – Больше ни слова не скажу! И вообще, что ты хотела узнать?

– Если это не будет слишком дерзко с моей стороны, – начала я, – мне хотелось спросить вас, почему вы стали наложницей эрцгерцога. И почему так уверены, что он станет императором.

– Это в самом деле дерзкий вопрос! – развеселилась она.

Губы ее улыбались, но глаза смотрели настороженно.

– Ты спрашиваешь, почему я так уверена? – протянула тетушка. – Я ведь тебе уже сказала. Спроси своего отца.

– Отец знает об этом? – поразилась я.

– О да. – Она усмехнулась. – Мой трусливый братец знает обо всем. Он полон ядовитых тайн, как змея полна своим ядом, он давится этими тайнами, но молчит... И он не просто знает... – Она замолкла, осекшись.

– Не просто знает, а... – рискнула подтолкнуть ее я.

– Лари, – с отчаянием сказала тетушка, – мне не стоит говорить с тобой о том, чего ты не знаешь, пойми. Если твой отец не счел нужным тебе рассказать, то я и подавно не имею права.

– Но я ведь знаю, что чего-то не знаю, – упрямо заявила я. – Вот поэтому-то и пришла к вам!

– Только не делай такое лицо! – воскликнула она. – Ты заставляешь меня испытывать к тебе жалость.

Тетя положила свою мягкую ладонь мне на лоб и пробормотала что-то так тихо, что я не сумела ее услышать, – только что-то о том, что я на кого-то похожа. Кого же я ей напоминаю?

– Ты знаешь так мало, Ларриет, именно потому, что мой брат тебя очень любит, – сказала она уже громче.

– Как это? – переспросила я.

– Ну смотри, – вздохнула она. – Ты говоришь, что хочешь защитить де Белуа, верно? А почему? Потому что любишь свою семью, не так ли?

– Так, – кивнула я. – Я люблю де Белуа. Люблю отца, матушку, Луана. И хочу их защитить.

– Как трагично, – после паузы прошептала тетя, не отнимая своей руки от моего лба.

– Не говорите загадками, пожалуйста, – взмолилась я.

– Прости. – Она медленно покачала головой, наконец убирая руку. – Я покинула Белуа, а значит, больше не вправе рассуждать о его делах. Но я дам тебе один совет, Ларриет. Не привязывайся к принцессе Лаперте.

– Почему?

– Потому что она скоро умрет.

С момента нашей встречи на губах тети играла легкая улыбка, и вот сейчас она внезапно пропала. Ее лицо застыло, словно у фарфоровой куклы, и на нем горели лишь одни глаза, которые ясно предупреждали меня: берегись! Или, точнее, не предупреждали, а обещали... Обещали скорую гибель, если я не сменю сторону.

Своей обратной дороги от особняка до дворца я практически не помнила. Я правила магиретой, наполовину оцепенев и ничего не соображая, – в результате мне лишь чудом удалось не столкнуться с другим экипажем, ехавшим навстречу. Окрик водителя встречной кареты привел меня в чувство. Издав панический писк, я с силой вцепилась в рулевое колесо, отчаянно вытягивая его на себя, и кое-как сумела замедлить ход, избежав столкновения. Магирета, сильно вздрогнув, поехала медленнее, распространяя вокруг запах горелых прао.

«Она скоро умрет», – все звучал в моих ушах холодный тетушкин голос. Звучал как проклятие!

– Скажи, – спросила она меня тогда, пока я сидела, пытаясь прийти в себя, – скажи, Ларриет, ты любишь власть?

Я молча покачала головой.

– А я вот люблю, – спокойно призналась тетя. – Даже пристрастилась к ней. Уж слишком сладкие они, эти крошки, перепадающие, если как следует лижешь сапоги эрцгерцога. – Она усмехнулась и добавила: – Вот это-то и вбило самый большой клин между мной и твоим отцом, дорогая. Он боится власти. А я... о, я хочу ее получить...

Насколько я помнила, моя тетя хотела стать императрицей и верила, что эрцгерцог исполнит ее мечту. Но эта надежда выглядела абсолютно беспочвенной при нынешнем раскладе сил. Пусть Руперт не сможет стать наследным принцем – все равно у нынешнего императора еще двое детей, а вдовствующая императрица, как и императрица нынешняя, вполне способны произвести на свет новых наследников.

Да и сам император вовсе не стар. О том, что он умрет спустя несколько лет, сейчас знала только я. Планируй Вентибальд избавиться от него, в любом случае оставалось немало высокородных дворян, которые могли бы жениться на принцессе Найджел, продолжив императорский род, не говоря уже о том, что был еще Арнульф – вполне взрослый принц. Одним словом, у эрцгерцога не было ни малейшего шанса наследовать трон. Если только он не замыслил измену. Как ни крути, это было единственным правдоподобным объяснением чаяний тети Амелии.

Внезапно я задумалась: а что, если в прошлой жизни Руперт казнил эрцгерцога Вентибальда за дело? Что, если тот в самом деле собирался захватить корону силой? Этим вполне можно объяснить нынешнюю связь де Гортена со всяким наемным сбродом. Маркиз мог собирать армию для Вентибальда, чтобы затем с ее помощью осуществить переворот.

По спине побежали мурашки от этих мыслей, и я съежилась от ужаса на сиденье, уже подъезжая ко входу в Красный дворец. Однако, немного подумав, я поняла, что нет никакого смысла сидеть и трястись здесь в одиночестве от страха. Резко выдохнув, я расправила плечи, выбралась из магиреты и смело шагнула в ворота дворца Руперта.

Итак, тетя Амелия не стала со мной откровенничать. Значит, придется поговорить с отцом. Похоже, именно у него хранились ключи к ответам на все мои вопросы. Стало быть, следовало узнать, что он задумал, даже если для этого придется сознаться, что я вернулась из будущего.

«Ох, – думала я, шагая по тропинке, ведущей к покоям Руперта, – куда я только смотрела в прошлой жизни! У отца было так много секретов от меня, а я так слепо ему доверяла».

Даже моя уверенность в том, что его казнили без вины, теперь пошатнулась. И все же я сделала усилие для того, чтобы взять себя в руки. Нельзя сомневаться в отце! Я знала его. В конце концов, если бы передо мной встал выбор – поверить тете, которую я едва знала, или отцу, – то я не задумываясь выбрала бы его. Потому что, не доверяя ему, кому я могла поверить?

И все же как я не хотела испытывать подобных сомнений! По моей душе, словно по водной глади, расходилась мелкая рябь от брошенного камешка подозрений. Отец был точно невиновен. Но точно так же он скрывал немало тайн.

Я вспомнила, как странно смотрела на нас с Луаном Трисс, вспомнила сочувственный взгляд тетушки – и вдруг остановилась как вкопанная. Горло сжал спазм, и на мгновение я увидела очертания того, на что все пытались мне намекнуть. В отчаянии я зажмурилась, чтобы прогнать эти страшные тени грядущего. Тело заколотила нервная дрожь, и я обняла себя за плечи, ничего вокруг не замечая. «Да это же просто трусость!» – кричал какой-то голос в голове, но я старалась не слушать его. Я почувствовала, что продрогла, так страшно холодно мне стало! И тогда я упала на колени прямо посреди дороги, будучи не в силах идти дальше, и скорчилась, словно впав в какое-то оцепенение.

Я плакала без слез, кривя лицо в жуткой гримасе, благо меня некому сейчас было увидеть на этой пустынной дороге, ведь гости у Руперта бывали нечасто. Что же мне делать?!

Все еще сотрясаясь от сухих рыданий и по-прежнему стоя на коленях, я безуспешно пыталась взять себя в руки, когда меня грубо схватили сзади за воротник. Во всем Красном дворце был лишь один человек, способный на подобные жесты.

– Ты что это тут ползаешь? – как всегда хмуро осведомился Руперт. – Мелочь, что ли, просыпала?

Я подняла голову, встречаясь с бесстрастным взглядом принца, и заставила себя непринужденно улыбнуться. Наверное, по мне было видно, что я только что пыталась плакать, но, в конце концов, лицо у меня от природы круглое, так что он мог и не заметить, что оно немного...

Отпустив мой воротник, Руперт вдруг резко наклонился, будто ловил мышь, и почти уткнулся носом в мой нос.

– В чем дело? – резко спросил он.

Смутившись, я попыталась наклонить голову, избегая его изучающего взгляда, но он ухватил меня за подбородок сухими сильными пальцами и заставил поднять лицо. В глазах потемнело от подобной бесцеремонности.

– Признавайся, – скомандовал Руперт.

– В-в чем? – от удивления я начала заикаться и, запаниковав, попробовала его отпихнуть, однако не преуспела. В тощем, как палка, теле Руперта крылось немало силы, даром что запястья у него были даже тоньше моих. Словно далекий сон, я припомнила, что когда-то могла удерживать его голову на подушке своими руками... Тем временем Руперт досадливо цокнул языком:

– Что у тебя с лицом?

– Это я от природы страшненькая, ваше высочество, – мрачно ответила я.

– Я и не об этом, – фыркнул он. – И повторять не стану. Выкладывай! Ну!

Яростный приказ на мгновение лишил меня дара речи. Что я могла ему рассказать? Я слишком боялась за тетю Амелию, чтобы передавать Руперту ее дерзкие слова, и слишком растерялась, чтобы говорить с кем бы то ни было об отце.

– Я просто немного огорчилась, – наконец выдавила я.

– Из-за чего?

– Похоже, я больше не могу доверять тому, кому верила больше всего на свете, – проговорила я, глядя в зеленые глаза Руперта. – И теперь мне страшно.

– Кому это ты там не можешь доверять – своему отцу? – деловито уточнил Руперт.

Он попал в яблочко, не целясь. Я жалко улыбнулась:

– Простите, но я правда не хочу развивать эту тему. Это... не связано с вашим высочеством.

Руперт медленно разжал пальцы, выпрямляясь.

– Что тебе сказала Амелия де Белуа? – спросил он, глядя на меня сверху вниз.

Я заставила себя улыбнуться, поднимаясь на ноги, и с запинкой ответила:

– Ничего... ничего особенного. Просто... она сказала... она говорила о том, что... э-э-э... дворяне в последнее время волнуются... и что вашему высочеству следует... э-э-э... быть осторожным.

Мне казалось, что от этой лжи мои губы горят, будто обожженные.

– Значит, моя жизнь в опасности? – с любопытством спросил Руперт.

– Нет-нет, что вы, – проговорила я. – Зачем такие ужасные слова...

Я замолчала на мгновение, борясь с собой, а потом заставила себя кивнуть и договорила:

– Ужасные слова... сказала мне тетя, ваше высочество. Она сказала, что вы... что вы можете умереть.

Принц ничуть не изменился в лице, даже бровь не поднял. А потом внезапно расхохотался.

– Правильный ответ, – заявил он, смеясь.

– Что? – опешила я.

Он вдруг шагнул ко мне, резко посерьезнев. И, прежде чем я успела отстраниться, крепко обхватил меня пальцами за затылок, а потом прижался губами к моему лбу. Все это заняло едва ли пару секунд, но у меня все равно от изумления отпала челюсть. Руперт тотчас отстранился, вытирая рот и смеясь. В его ладони мокро блеснуло что-то маленькое и черное.

– Это! Что это?! – возопила я. – Это же... ваш камешек?! Но как?!

– Он последний, правда, – засмеялся этот подлец. – Больше их в тебе нет.

– Вы солгали мне! Ваше высочество просто-напросто подлый лжец! – не переставала возмущаться я.

Вместо ответа он протянул руку и вложил камешек в мою ладонь. Затем пробормотал что-то – и камешек обратился горсткой черного пепла. Тупо уставившись на черную пыль у меня в руке, я затрясла головой:

– Нет. Нет-нет-нет-нет. Вы же обещали! Вы мне обещали, что не станете за мной шпионить!

– Честное слово, – он все еще смеялся. – Это был последний. Правда.

– Я вам не верю, – с горечью сказала я.

– Ну, – после крошечной заминки заявил он, – вообще-то, да. В тебе остался еще один...

Я взглянула на него, и кровь бросилась мне в лицо. К моему крайнему ужасу, этот мерзавец даже не пытался изобразить сожаление! О, до чего захотелось врезать ему, этому наглому красавчику, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни!

Руперт тем временем вновь посерьезнел.

– Это был последний раз, когда я лгал тебе, обещаю, – проговорил он. – Хочешь, дам клятву черного мага, что больше не стану так делать?

– Что еще за клятва? – мрачно спросила я.

– Ну, если коротко, – он осклабился, – то, дав ее, я умру, если солгу.

Он стоял скалясь, страшно довольный своей затеей, а меня вновь охватил гнев. Вот же фигляр, предлагать такие идиотские вещи в такой момент!

– Мне от вас ничего не надо! – со злостью крикнула я и неожиданно для себя залепила ему пощечину.

Глаза Руперта стали огромными, словно он не ожидал, что я когда-либо посмею выкинуть что-то подобное. Пораженная своим поступком не меньше, чем он, я застыла, медленно осознавая, что только что натворила.

– Ты... меня... ударила? – наконец с расстановкой спросил Руперт, касаясь кончиками пальцев пострадавшей щеки.

– Нет-нет-нет-нет-нет, – в ужасе забормотала я.

– Ты что, рехнулась?! – рявкнул он.

– Н-но это же в-ваше высочество меня вы-вы-вынудили! – воскликнула я, пятясь.

Потом развернулась и бросилась бежать в комнаты, благо до них оставалось совсем немного. Тори! Мне срочно нужна Тори, потому что только она защитит меня от его гнева!

– Тори! – отчаянно закричала я, вбегая внутрь, но в комнате никого не было. Подумав, что она в саду, я развернулась и обнаружила, что в проеме двери стоит Руперт, упираясь рукой в косяк так, что у меня не было никакого шанса проскользнуть мимо. Он кровожадно улыбался.

– Иди-ка сюда, – хищно повелел он.

– Ваше высочество, – взмолилась я. – Честное слово, я вас не била! Это просто... э-э-э... столичная мода. Да, мода. Вместо приветствия хлопать приятного тебе человека по щеке...

– Подошла сюда, я сказал! – рявкнул он.

– А вы меня ударите, да? – жалобно спросила я, оставаясь на месте. – Ваше высочество, учтите, я от такого умру. Вот прямо возьму и умру. Нельзя меня бить.

– О, я тебя не ударю, – пообещал он, вновь хищно улыбаясь. – Ну!

Спотыкаясь, на подгибающихся ногах я подошла к Руперту, глядя на него как кролик на удава. Он наблюдал за мной горящим взглядом, но лицо его снова застыло, как маска, – живыми оставались только глаза. Это внушало слабую надежду. Все-таки в глубине сердца было у него что-то хорошее, не мог он окончательно...

Но стоило мне подойти ближе, как он выбросил вперед руку и щелкнул меня в лоб с такой силой, что из глаз полетели искры. Больно было до безумия!

– А-а-а! – закричала я, хватаясь за лоб. В глазах немедленно закипели слезы.

Руперт схватил меня за плечи, удерживая на месте.

– Смотри-ка, не умерла! – шепнул он, смеясь и будто не замечая моей злости.

– О, да идите вы!.. – с яростью выкрикнула я, безуспешно пытаясь освободиться из его рук.

– Куда это я должен пойти? – протянул он, скалясь.

– В-в сад, – запинаясь, проговорила я и посмотрела в его злые и веселые глаза. – В сад, ваше в-высочество. Такая, знаете ли, погода сегодня хорошая...

Он продолжал смеяться, слушая мои неуклюжие попытки исправить положение.

И я вдруг перестала горевать об отце.

Глава 5. Правда и вымысел

– Сообщают, что граф де Белуа изволил прибыть в столицу, – раздался в тишине кабинета голос, который прозвучал настолько невыразительно, что показался механическим.

Руперт поднял голову от бумаг. Лицо говорившего было таким же бесстрастным, как и голос, хотя в глазах читалась слепая преданность тому, к кому он обращался, то есть к принцу.

Люди, любящие страшные сказки, могли бы сказать, что этот человек – крунаруга. Хотя крунаругой – таинственным существом из древних легенд, о которых ходило столько жутких слухов, – застывший истуканом перед Рупертом слуга не был. Принц всего лишь одурманил его с помощью одного из своих авторских зелий, эффект которого был обратимым.

Крунаруги... Поговаривали, что правители прежних времен вырезали сердца у своих подчиненных, чья преданность спорила с желанием жить, и превращали их в безмолвных, послушных кукол, которые выглядели как живые, но, по сути, были мертвы. С помощью этого бесчеловечного колдовства древние власть имущие охраняли Бельфернийскую империю.

Руперта это вполне устраивало. Он как раз планировал стать самым бесчеловечным императором в истории государства. А к такой роли нужно было как следует подготовиться.

Скомкав лист, он швырнул его в горящий камин, над которым только что склонялся, и бумага тотчас занялась. Несколько мгновений Руперт смотрел, как она корчится в огне, а затем повернулся к человеку, который не двигался в ожидании приказа.

– Я тебя понял, ступай, – отрывисто велел он.

Стоило жертве зелья вежливо поклониться и уйти, не до конца закрыв за собой дверь, как в образовавшуюся щель немедленно просунулось личико Ларриет. Она будто только и ждала, чтобы Руперт освободился.

Принц упрямо уткнулся в свои бумаги в попытке игнорировать это сияющее юностью, нежное, словно спелый персик, лицо, но уже спустя несколько мгновений почувствовал на себе пристальный взгляд. Поколебавшись на пороге, Ларриет в конце концов осторожно пробралась в комнату.

– Ва-аше высо-о-очество, – протянула она.

Руперт не повел бровью. Он, в общем-то, уже давно знал, что граф де Белуа прибыл в Шампань, потому что Ларриет несколько дней кряду ходила как неприкаянная и все валилось у нее из рук. Она нарезала вокруг Руперта круги, словно голодная акула, и откровенно маялась, но тем не менее не заводила разговор, опасаясь дурного настроения Руперта.

А принцу было интересно понаблюдать за ней такой. Его забавляло, как эта девушка ходит вокруг да около и что-то бормочет себе под нос, настороженно раскрывая и без того большие глаза, пугливая, словно дикий зверек, и готовая обратиться в бегство при малейшем подрагивании его бровей. Руперт прекрасно понимал, чего она хочет, но позволял играть в эту игру. Ему было... интересно.

Однако Ларриет при желании тайно повидаться с отцом легко сумела бы это провернуть, поскольку в последнее время получала немало поручений за стенами дворца. Но у этой девчонки, как видно, кишка была тонка обманывать. Нет, все же Ларриет де Белуа – удивительное создание – порою смелая до безрассудства, в то же время застенчивая и пугливая, словно мышь.

Не подозревая, что Руперт мысленно перемывает ей косточки, Ларриет прижалась спиной к двери и смущенно улыбнулась. В ответ на эту улыбку Руперт вздохнул, лег подбородком на стол, глядя на Ларриет в упор, и нетерпеливо побарабанил пальцами по столешнице, приглашая ее начать разговор.

Стоило ей получить разрешение, как она тут же подошла, и Руперт бросил на нее раздраженный взгляд, всем своим видом показывая, что у него много работы (что, в принципе, было правдой). Затем он демонстративно начал читать лежащие перед ним бумаги (которые уже успел изучить до ее прихода).

– Ну что такое? – сухо спросил принц, не поднимая глаз.

– Ваше высочество, – сказала Ларриет, явно набираясь смелости. – Я тут... ну, в общем...

– Быстрее, будь любезна, – приказал Руперт. – У меня не так уж много времени!

– Отец приехал в столицу, – выпалила она. – Можно мне... ненадолго сходить повидаться с ним? Пожалуйста. Я ужасно хочу с ним встретиться, ваше высочество! Понимаете, мы ведь не виделись целых два года, а у меня... к нему столько вопросов. Если вы не разрешите, я не пойду! Но мне правда, правда-правда, честное фрейлинское, до жути нужно его увидеть! Даже не надо увольнительной на весь день, полдня вполне хватит. Енота я сегодня уже покормила. И в саду мы с Тори убрались. Я даже посадила семена одуванчиков, которые так вам нравятся!..

Запыхавшись, Ларриет наконец остановилась. Воспользовавшись паузой, Руперт поднял голову и взглянул на нее. Он подумал о листе бумаги, который уже превратился в пепел в камине. Очередной список с именами. Он сгорел, а значит, Ларриет не знает, было ли в этом списке имя ее отца или нет. А раз так, то эта глупая курица, наложница эрцгерцога, продолжит игнорировать ее расспросы.

У принца вдруг испортилось настроение. Он знал, что после встречи с леди Амелией Ларриет явно стремилась что-то узнать, разыскивала какую-то информацию. И при этом точно подозревала, что все сведения находятся у него, у Руперта.

– Ну и о чем ты собираешься его расспрашивать? – хмуро спросил он.

Ларриет замялась.

– Честно говоря, сама не знаю, – созналась она. – Думала для начала просто послушать, что он скажет и что ему вообще известно.

– Все, что знает граф де Белуа, знаю и я, – спокойно отозвался Руперт, внимательно наблюдая за ней.

Ларриет заметно поразилась его уверенности. Он точно не блефовал, она не сомневалась в этом – Руперт никогда не любил блеф – и все же качнула головой:

– Может быть, есть вещи, о которых ваше высочество не знает. Вещи, связанные не с вами, а... со мной.

– А если я все-таки знаю о них? – принц прищурился.

Ларриет задумалась.

– Крайне маловероятно, – медленно проговорила она. – Но... если вашему высочеству все известно, я все равно хочу услышать, что об этом думает мой отец.

Для принца не было загадкой, чего хотела Ларриет: она нуждалась в доказательствах, которые могли бы укрепить ее слепую веру в непогрешимость своего папаши. Руперт также знал, что она захочет понять, почему ее отец, посвященный в дворцовые тайны, трусливо жался на задворках империи. Честно говоря, этого не знал даже Руперт... Но, как ни забавно, уже начинал догадываться.

– Не хочу тебе разрешать, – наконец честно признался он.

– Ваше высочество, ну пожалуйста! – взмолилась Ларриет. – Я сделаю все, что вы скажете, и быстро-быстро вернусь!

Она была упрямее, чем казалась, и Руперт слегка сдвинул брови. Упрямство Ларриет не удивило его, но ему все равно не нравилось ее упорство. Ларриет же, в свою очередь, мгновенно отшатнулась от стола, заметив выражение неудовольствия на его лице. Руперт неприятно усмехнулся. При взгляде на нее можно было подумать, что он только и делает, что бьет ее! Да, ему случалось пару раз отвешивать ей щелбаны, но, с его точки зрения, это нельзя назвать насилием. По сути, она вообще ничего не должна была почувствовать!

Он перевел взгляд на собственные ладони – уже довольно большие, однозначно мужские, как и все его тело. Похоже, и впрямь надо соизмерять свою силу...

– А ты не думала, – раздраженно поинтересовался он, – что, возможно, тебе лучше не знать того, что знает граф де Белуа?

Его слова прозвучали как насмешка, подумал Руперт. Как намек, что, даже если ты узнаешь, все равно останешься бесполезной. Как сарказм над тем, что она вообще способна сделать.

Ну и пусть звучит так.

Он ожидал, что от его колких слов Ларриет разревется. Руперт считал ее той еще плаксой, не подозревая, что в прошлой жизни она вообще никогда не плакала. Для него она была плаксой, и точка.

Сам он не мог припомнить ни одного раза, когда плакал от каких-либо чувств, за исключением разве что младенчества. Тори тоже не умела как следует плакать. Собственно, Руперту вообще не случалось никогда видеть, чтобы кто-нибудь рыдал, как Ларриет, и ему стало интересно – как она это делает? Он знал, что люди плачут, когда им грустно, и логически дошел до мысли, что раз она плачет, то грустит. Но само чувство оставалось ему непонятным.

– Нет, – сказала Ларриет, прерывая его размышления. Она чуть побледнела, но ее голос звучал неожиданно спокойно, а на губах против ожидания играла слабая улыбка.

Солнечный луч, просачиваясь сквозь высокое окно кабинета, высветил всю ее фигурку мягким сиянием. Такое лицо – одухотворенное, нездешнее – у Ларриет бывало лишь изредка, и в такие моменты, как сейчас, она выглядела какой-то совершенно неземной. Руперта это без причины раздражало. Он ненавидел вещи, которых не мог понять.

Похоже, эта девушка состояла сплошь из вещей, которых он не в силах понять. Наблюдая за ней, он временами раздражался до предела, но продолжал держать ее рядом, сам не зная почему. Возможно, это был просто интерес исследователя, ведь Руперт незаметно для себя все сильнее желал разобраться, как устроена Ларриет. Почему она так радовалась, видя полевые цветы, пробившиеся из камней у городской стены, отчего с такой теплотой обнимала простушку Тори? Нет, Руперт не хотел сломать Ларриет, не узнав о ней даже половины. Вот почему он не удержался от совета – даром что тот был ей без надобности.

Неважно, сколько всего Амелия де Белуа знала о нем и императорской семье, – по сути, это ничего не меняло. Так или иначе, это была история Руперта, а он-то знал ее от и до. Принц понимал, что Ларриет эта информация никак не пригодится. Чем больше он узнавал себя, тем сильнее становилось его желание присвоить Ларриет. И это при том, что Руперт, как никто другой, знал, каким сильным может быть стремление подчинить себе другого человека – как страшно оно уродует того, кто подчиняет.

И все же он хотел, чтобы она была при нем.

Впрочем, кажется, она и сама на этом настаивала?..

– Кстати, – задумчиво сказал он, глядя на Ларриет сквозь ресницы.

– Ваше высочество?

– Ты ведь обещала стать моей, верно? – проговорил он.

Ларриет с улыбкой глядела на него, и Руперту стало совершенно ясно, что она понятия не имеет, что такое быть чьей-то. Быть его. Но ее слепая решимость пробудила в нем дремавшие инстинкты. Пробудила глубинную, первобытную, ничем не утолимую жадность – жадность бездны, стремящейся поглотить все и вся. Ему казалось, что, присвоив себе настоящего, живого человека, он, быть может, сумеет сам стать человеком?.. Чем она только думала, эта девчонка, когда так безрассудно вручала ему себя? Он хотел узнать ее, прочитать от корки до корки, словно книгу. Казалось, это будет совсем несложно, ведь Ларриет де Белуа перед ним как на ладони, он видел ее насквозь: она ненавидела его и боялась.

И все же, почему она тогда к нему пришла? Он силился прочесть ее мысли и не мог. В ту пору он был всего лишь бесправной принцессой при дворе, а Ларриет де Белуа пришла именно к ней и отказалась уходить. Даже если она знала, что на самом деле он не принцесса, а принц, это ничего не меняло. Он все равно был слаб, жалок и даже не подозревал, за каким углом его поджидает смерть. Так почему она выбрала именно его?

Впрочем, сейчас все это уже неважно. Губы Руперта разомкнулись, он чуть улыбнулся.

– Так что, твое желание не изменилось? – почти ласково спросил он.

Ларриет покачала головой:

– В этом мире нет ничего неизменного, ваше высочество...

Он перестал улыбаться, услышав ее холодный ответ. Однако теперь улыбнулась она, закончив фразу:

– И все же я себе не изменяю.

Он уставился на ее улыбающееся лицо и несколько мгновений молчал, прежде чем сказать:

– Повидайся с отцом и возвращайся. Если того, что он скажет, будет недостаточно... я сам расскажу остальное.

Если хочешь владеть кем-либо без остатка, изволь и сам отдать все, что у тебя есть. Руперт не знал, чего именно хотела Ларриет, но был уверен, что не сможет дать ей то, что она хочет. Более того, он подозревал, что когда выложит на стол все карты и она увидит сосущую пустоту внутри него, то наверняка пожалеет о своем решении принадлежать ему.

И все же он продолжил:

– Вот только...

Она молча смотрела на него.

– Впрочем, нет, – сухо сказал он. – Это все.

Лицо Руперта вновь ничего не выражало, но Ларриет улыбалась ему. Она понимала, что это точка невозврата, последний рубеж, когда еще можно повернуть назад. И в то же время это был ее последний шанс. Если отец узнает о ней всю правду, она уже никуда не денется от Руперта. Там, за последним рубежом, была единственная возможность вернуться к обыкновенной, мирной жизни. Переступить эту черту значило навсегда стать ближайшим доверенным лицом императора, беспрекословно подчиняющимся ему – хочет она того или нет.

– Ваше высочество, – медленно проговорила она, – вы говорили, что всегда заботитесь о том, что вам принадлежит, так?

– Так, – ответил он.

– Тогда заберите все, что у меня есть, – выдохнула Ларриет. – Возьмите себе все, что мне дорого, и берегите, как берегу я!

Все, что у нее есть...

Графство Белуа, отец, матушка, брат, полевые цветы, пробивающиеся между камней. Всё.

Иногда, когда Ларриет долго смотрела ему в глаза, ей начинало казаться, что она знает, о чем он думает. Она чувствовала, что, стоит сейчас сбежать с отцом в Белуа, Руперт не станет ее возвращать. Но если она все-таки вернется...

– Тогда для тебя уже не будет дороги назад, – негромко сказал Руперт, глядя ей в глаза. – Ты понимаешь?

– О, для меня давно нет дороги назад, – тихо отозвалась Ларриет.

Никаких сожалений. Если она не жалеет о прошлом, которого не знала, значит, не станет жалеть и о будущем, которое собирается менять. А если разрушение неизбежно – его следует принять как судьбу.

– Я вернусь, – сказала она. – Пожалуйста, дождитесь меня.

Ларриет присела в реверансе, на который Руперт ничем не ответил, и направилась к дверям.

Принц смотрел ей вслед, и ярко-зеленый бант в каштановых волосах, подпрыгивавший при каждом ее шаге, вдруг показался ему яркой бабочкой в гуще лесных ветвей. Глупая, нежная бабочка, залетевшая в страшный лес! Ощущая смутную жалость к ней, он отыскал глазами висевшее на стене ружье.

По правде говоря, Ларриет де Белуа лучше всего было не возвращаться.

Стоило ей выйти, как он встал из-за стола. Черный камешек, который сейчас носила в себе Ларриет, был последним. Впрочем, их использование так сильно расходовало его душевную энергию, что продолжать пользоваться ими было нельзя.

Сегодня он в последний раз сможет посмотреть на мир ее глазами. А значит, только сегодня у него есть последний шанс показать себя настоящего, чтобы объяснить, кто он, Руперт, такой и каково это – принадлежать ему.

Он обязан предупредить ее... или, по крайней мере, считает, что обязан. Потому что каждый раз, когда он видел Тори, его сердце пропускало удар и он сожалел о своем поспешном решении. С Тори он был неосторожен. Он сделал с ней то, чего вообще не следовало делать.

– Ваше высочество, – услышал он тонкий голосок. – Вас ищет его величество!

Легка на помине, на пороге стояла Тори, принесшая приказ императора. Руперт криво усмехнулся и вышел из кабинета.

«Бабочка, заплутавшая в глухой чаще, наверное, считает ее просто густым лесом, – мрачно думал он, шагая по коридорам Красного дворца. – Этаким странным лесом, где все деревья старые и сгнившие, а листья и трава пожелтели и иссохли. Наверняка наивная бабочка уверена, что так произошло, потому что пришла осень. На самом деле все иначе. Место, где ей суждено жить, этой бабочке, этой девочке, никогда не было лесом. Она собирается сойти в глубины преисподней, опуститься в бездну, думает, что летит в лесную чащу, и не понимает, что ей уготована роль в адской пьесе, у которой нет ни конца, ни антракта. Вокруг меня не осталось никого живого, все сгорели, почернели, как головешки. Поэтому я должен предупредить хотя бы ее...»

По мере приближения к главному зданию дворца дышать становилось тяжелее. Несмотря на то что на дворе было лето, солнечный свет вдруг начал казаться ледяным. Проходя мимо окон по галерее, принц увидел, как чистое небо заволакивают одутловатые серые тучи.

Руперт незаметно поморщился, не замедляя шага. В такие дни его левый глаз всегда отдавал тянущей болью, словно его ударили. Удар действительно был, но очень давно – а значит, нынешняя боль ненастоящая. Многие рыцари упоминали, что продолжали чувствовать фантомную боль в конечности даже спустя долгое время после того, как она была отрублена. Наверное, и его боль в глазу такого же свойства. Он всегда чувствовал ее: она появлялась, когда он рисковал забыть о том, что было важно, ввинчивалась в мозг, напоминая: «Никогда не забывай, кто ты на самом деле».

– Погуби, – шептали ему в уши нежные губы той, кого уже не было на свете. – Погуби-и-и. Не оставь здесь камня на камне...

«Заткнись», – с яростью думал принц.

Он запоздало жалел о том, что ему так и не довелось взбунтоваться. Он был слишком тих, слишком послушен, а ему следовало сопротивляться изо всех сил. Но эта женщина – она была божеством для него, ребенка. Была для него всем. Как бы он мог...

Он остановился, крепко зажмурившись, но женский образ по-прежнему стоял перед его плотно закрытыми глазами. Подняв руку, он прижал ее к уголку левого глаза – его веки трепетали. Тори почувствовала, что ему нехорошо, подошла и взяла принца за руку.

– Больно вам? – жалостливо сказала она. – Давайте я скажу, что вы сегодня не придете?

Руперт открыл глаза и заставил себя разжать плотно стиснутую челюсть.

– Нормально, – невыразительно проговорил он. – Не иди за мной.

Тори нахмурилась, но повиновалась. Она знала, что Руперт отлично умел терпеть, и не раз говорила ему, что он не обязан это делать. В чем-то Руперт даже был с ней согласен. Впрочем, он знал: терпеть осталось недолго. Скоро настанет день, когда ему больше не придется ползать в ногах у других, извиваясь, как ничтожный червяк. Это будет день, когда он сможет выпрямиться во весь рост.

Переодевание в девушку было для Руперта надежным щитом и отличной маскировкой, пусть ему и не нравился способ, которым он так долго избегал подозрений из-за своей изысканной до женственности внешности. Но факт оставался фактом: личина девицы уберегла его от множества неприятностей.

Однако время шло, и долго фарс продолжаться не мог. Его голос становился ниже и грубее, кадык почти не удавалось спрятать, и, как бы мало – чтобы только не умереть! – он ни ел, все равно был выше всех своих сверстниц. Еще немного – и уже никто не сможет перепутать его с девушкой.

От себя не убежишь. Его мать была невысокой, а он ростом, должно быть, пошел в деда по материнской линии. В конце концов, ни нынешний император, ни отец императора тоже не были высокими людьми.

В этом крылась нешуточная уязвимость. Пожелай кто-нибудь придраться к принцессе Лаперте, он, несомненно, начал бы с ее внешности. У Руперта были золотистые волосы и зеленые глаза, точь-в-точь как у его матери, но он ничем не походил на своего отца-императора. Об этом, разумеется, шептались при дворе, и слухам не было конца. Когда Руперт впервые, еще будучи малышом, услышал эти пересуды, то возмутился до глубины души. Однако, как оказалось, слухи не лгали, и он успокоился. Его мать сама рассказала ему правду. Вот только эта правда была такой странной, что походила на вымысел, хотя даже малышом Руперт понимал, что это не так.

В общем, подозрения окружающих по поводу его происхождения были вполне оправданными. Руперт ничем не напоминал своего августейшего отца – кроме вечного стремления во что бы то ни стало добиваться поставленных целей и абсолютной, запредельной жестокости в методах их достижения.

Впрочем, человек – животное обучаемое, и нет ничего удивительного, что Руперт перенимал повадки отца, пусть даже неродного. Возможно, жестокость характера передалась ему от матери – в конце концов, ее собственный нрав никогда не был мягким.

Когда Руперт уже подходил к покоям императора, тишину нарушил пронзительный женский вопль. От него принца пробрало до костей, а волосы поднялись дыбом. В нем слышался невыносимый, неприкрытый ужас – такой, который звучит в крике дикого зверя на пороге неминуемой смерти.

Вопль затих и тут же раздался снова, а за ним – еще и еще один. Они были так кошмарны, что человека, издававшего их, хотелось заткнуть любой ценой, не разбирая средств. Вот только никто не вмешивался в происходящее, ведь эти жуткие звуки были по сердцу господину Красного дворца. Ни у кого язык бы не повернулся сказать об этом императору. Слуги Красного дворца, безмолвные тени в углах коридоров, все как один делали вид, что ничего не слышат. Глухие служанки с застывшим на лице ужасом возились вдоль стен, протирая их от пыли. «Чьей крови потребует тварь на сей раз?» – казалось, думали они.

Дикая тварь из дикого леса была заперта во дворце, словно в клетке. Тварь, она и есть тварь! Несчастное создание его величества императора, которое он так сильно любил, что не отпускал от себя до последнего смертного вздоха.

Императорский камергер, завидев Руперта в коридоре, устремился к нему, чтобы схватить за руку и бесцеремонно поволочь за собой. Подобное отношение к особе императорских кровей считалось недопустимым для слуги, однако Руперт уже сталкивался с такого рода хамством, поэтому с шипением вырвал руку и рявкнул сквозь зубы:

– Не трогай меня!

– О, простите, ваше высочество, – заблеял камергер, торопливо распахивая перед Рупертом двери императорских покоев. – Просто их величество уж так ожидают вас, так ожидают...

В глазах мерзавца не читалось и тени раскаяния за собственную наглость.

Войдя, Руперт обнаружил, что, несмотря на дневное время, внутри темно, как в полночь. В углу комнаты возился белый зверь. Завидев его, камергер изменился в лице, зажмурился и решительно попятился назад, к спасительной двери.

– В-ваше величество, – слабым голосом позвал он. – Ваше величество, прибыли их в-высочество Лаперта. Разрешите откланяться?

– Иди, иди, – скрипуче захихикал кто-то из темноты.

Камергер с облегчением удалился.

А тот, кто хихикал, вышел из угла. Сразу стало понятно, что вопли, услышанные Рупертом в коридоре, издавал не он, хотя его собственный голос был отвратителен, словно кто-то царапал неровным ногтем по оконному стеклу.

– Она опять сломалась, – проскрипел человек, жадно всматриваясь в Руперта в полутьме. – Опять сломалась.

Вопли продолжались, следуя один за другим и сводя с ума. Руперт молчал.

– Почини ее! – каркнул император. – Чини скорее, я так больше не могу. Быстрее, давай, ну!

Его глаза были безумными. Руперт с отвращением отвел взгляд, но, по всей видимости, это не понравилось императору. Подскочив к Руперту, он с оттяжкой ударил его по лицу, и принц упал. Голове стало мокро и горячо – похоже, удар рассек кожу на лбу.

Принц замер на полу, не пытаясь встать и не шевелясь, будто вовсе не чувствовал боли. Наблюдая за его бесстрастным лицом, император с ненавистью сопел, но Руперт был уже далеко отсюда. Его внутреннее зрение расширилось, слух обострился, и он увидел перед собой графа де Белуа, который встретился со своей дочерью.

Руперт замер, по-прежнему глядя в пол перед собой и видя на нем лицо отца Ларриет. Безусловно, они были похожи – вероятно, не внешностью как таковой, а манерой держаться. Руперт припомнил единственную встречу с графом на каком-то приеме много лет назад, когда они вежливо представились друг другу и разошлись. Лицо графа, все иссеченное морщинами, уже тогда имело сдержанное, почти мягкое выражение.

Протянув руки навстречу своей почти уже взрослой дочери, он обнял ее, как ребенка, и нежно поцеловал в щеку.

– Ты в порядке, дорогая моя! – сказал он, с облегчением улыбаясь.

– Папа, у вас все хорошо? – с нежной тревогой спросила Ларриет.

Тот качнул головой:

– Сейчас речь не обо мне. Мы возвращаемся в Белуа, дочка.

«Давай, забери ее с собой», – подумал Руперт, чувствуя, как странно колотится его сердце, и бессознательно прижал ладонь к груди, словно пытаясь его успокоить.

– Де Белуа, – произнес он.

– Что? – спросил император.

– Как много знает граф де Белуа обо мне?

– Граф де Белуа? – повторил император. Казалось, при упоминании этого имени его гнев стих, а замутненные глаза сверкнули. – Почему ты о нем спрашиваешь? Неужели этот ядовитый червяк снова принялся ворошить... Нет-нет, не может быть!

Руперт медленно, сустав за суставом, поднялся с пола, не отрывая взгляда от озадаченного лица. В теле что-то хрустнуло, он стер ладонью кровь со лба – и сразу стало лучше видно.

– Нет, – продолжал бубнить император, – он бы не посмел... Почему ты вообще спрашиваешь? Вы что, знакомы?

– Нет, ваше величество, – излишне официально ответил Руперт. – Я не близко знаком с графом де Белуа. И спрашиваю не о том, что он мог... ворошить, а том, как много он знает обо мне.

– Не знает, – каркнул император. – Ничего не знает! Хотя... нет, может, что-то и знает...

Он затряс головой и попятился, нервно оглядываясь. Женщина, скорчившаяся в углу, продолжала издавать жуткие вопли, похожие на крики умирающего животного.

Император неожиданно запрыгнул на кровать, и в тот же момент несчастное создание, которое, по всей видимости, когда-то было женщиной, поползло к нему, разевая рот и издавая воющие звуки.

– Ру-у-у... – тянуло оно. – Ру-у...

Существо больше не вопило, но его хриплый нечеловеческий голос показался Руперту еще страшнее. Нет, не может быть, чтобы она звала его. Это просто остатки былой привычки, случайные проблески в погибшем мозге. Он крепко зажмурился, чтобы не видеть ее, а она ползла, подвывая, к кровати, ноги и руки ее были вывернуты под неестественными углами. Горло принца сжал спазм.

– Скажите мне, отец.

– Ларриет...

– Отец, прошу вас, расскажите мне все. Так дальше нельзя. Если я вернусь в Белуа, это ничего не изменит. Я знаю, вы что-то от меня скрываете и должны рассказать мне, что именно!

– Лари, дитя, верь мне. Ты должна мне верить. Из всех людей на свете – именно ты. Я понимаю, девочка моя, я сложный человек. И это нелегко – поверить на слово, просто потому, что тебе сказали: «Верь!» И все-таки я тебя прошу...

Молчаливый свидетель их разговора, Руперт не сдержал смешка.

– Я верю вам, отец, – прозвучало в его ушах.

«Лжет», – подумал он. Лжет, чтобы вывести отца на откровенность. Лжет довольно неумело, но это видит он, Руперт, а не граф де Белуа, потому что Руперту уже случалось слышать, как Ларриет говорит неправду.

Оглядывая глазами Ларриет комнату, в которой она находилась, Руперт увидел в отражении оконного стекла ее лицо. Она встретилась с ним взглядом и вдруг усмехнулась, будто забавляясь и над отцом, и над собой.

Она не лжет, вдруг осознал Руперт. Она действительно верит своему отцу. Он едва удержался от ругательства, уже готового сорваться с языка. Какая же идиотка! Слепая дурочка! Понимает ли она, куда идет, или просто прет, не разбирая дороги?!

– Отец, – тем временем сказала Ларриет. – Прошу, не волнуйтесь! Я вам верю. И буду верить впредь. Я знаю, вы не из тех, кто творит дурные дела.

– О, Ларриет, – горько вздохнул граф, а она продолжала:

– Если не верить вам, то нельзя верить вообще никому. Только... это ведь не вопрос доверия. Я просто должна знать, что вы замышляете. Вообще-то, – вдруг замялась она, – на самом деле... я...

До него донесся какой-то шум. Руперт резко повернул голову к источнику звука и увидел, что воющая женщина оказалась на кровати, куда ее втащил император. Внешне она, пожалуй, уже не напоминала человека – разве что ее кожа была мягкой и белой.

Белый. Снежно-белый, сияющий, слепяще-белый цвет. Когда он пытался ее вспомнить, в голову всегда приходило именно это. Ее некогда золотые, будто впитавшие сияние солнца волосы теперь высохли и безжизненно висели, и лишь тонкие, словно высеченные умелым резцом черты еще напоминали о том, какой красавицей она была.

– Ру, – невнятно выла она. – Ру-у, ру-у, ру-у-у...

Руперт сглотнул.

Рука женщины, недавно сломанная императором и потому странно изогнутая, дернулась. Он не был до конца в этом уверен, но, кажется, ее трясущийся указательный палец уткнулся в него. Руперт оцепенел на мгновение, его сердце заколотилось. Нет! Не зови меня! Я пока еще не могу дать тебе то, чего ты хочешь!

– Проклятье, – скрипуче выругался император. – Ну давай же, чини ее! Она не работает как следует!

Он с досадой схватил ее за плечи и оттолкнул от себя, отчего она едва не скатилась на пол. Однако тут же, спохватившись, император кинулся вперед и потянул ее обратно. Женщина подергивалась, но не сопротивлялась.

«Что за идиотство, – со спокойной ненавистью подумал Руперт. – Что за нелепый и отвратительный фарс. В гневе отталкивать то, что сам разломал, а потом судорожно стискивать в объятиях. Впрочем, главный идиот здесь отнюдь не он, а я».

Какое-то время принц продолжал смотреть, как император обнимает жалкое подобие женщины, и лишь затем отвернулся. Он, как всегда, выглядел спокойным, но его голос слегка надломился, а губы вдруг задрожали, когда он сухо и холодно заговорил:

– Прошу, наберитесь терпения, ваше величество. Еще не пора... – Он сглотнул. – Необходимо больше времени.

Даже императору пришлось смириться с его деловитым и равнодушным ответом. В конце концов, Руперт был единственным, кто вообще мог починить эту сломанную игрушку. Тем более что последнее время поломки случались все чаще. Когда император представил себе, что будет, если однажды Руперт не сумеет починить ее, он побледнел от страха.

– Но ты... ты ведь можешь... исправить? – запинаясь, проговорил он. – Я имею в виду, на сей раз?..

Руперт издал каркающий звук в ответ на его вопрос. «Если ты так боишься, может, и вовсе не станешь ее ломать? – с ледяным презрением подумал он. – Ты же сам измочалил ее до последней степени, а теперь трясешься...» Не говоря уже о том, по чьей вине она умерла.

– Да, могу, – вслух произнес он.

Император с облегчением улыбнулся. Он прижал к себе изломанное белое тело и зарылся лицом в сухие, потерявшие былой блеск золотые волосы, что-то бормоча. «Я люблю тебя», – против воли расслышал Руперт.

Он много раз слышал эти слова, произнесенные этим голосом, еще тогда, когда его мать была жива. Теперь она умерла, но ничего не изменилось – комнату заполняло бормотание безумца.

«Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя», – липко шептала тьма его матери. Но теперь эти слова были не признанием, а проклятием.

* * *

Граф де Белуа лишь изредка наезжал в свой столичный особняк. И хотя этот дом был внешне безукоризненно элегантен, как и полагалось жилищу представителя древнего аристократического рода, в кабинете хозяина все утопало в пыли, поскольку служанкам не разрешалось туда входить. Пыль облачками разлеталась от шагов графа, пока он шел к своему столу, впрочем, он не обращал на подобные мелочи внимания.

На массивной столешнице из красного дерева лежало письмо от Ларриет. Граф взял его в руки и рассеянно скомкал, а потом, опомнившись, сердито разгладил. Прошло уже много дней с тех пор, как он известил Ларриет, что собирается приехать в столицу. В ответном письме дочери, однако, помимо общих уверений в том, что она непременно постарается его навестить, ничего конкретного не содержалось.

Граф озабоченно покусывал нижнюю губу. Ему немедленно хотелось отправиться в Красный дворец, чтобы как можно скорее увидеть Ларриет, но он не смел, потому что не знал, как к этому отнесется его величество.

Он вспомнил, как оглушила его новость о побеге дочери. Какой ошибкой с его стороны было не переубедить ее! Не так уж сложно было помешать сбежать из дома двенадцатилетней пигалице. А на ее негодование стоило закрыть глаза, и дело с концом. Но нет, вместо этого он позволил ей сбежать!

Еще одной огромной ошибкой было считать, что во дворце дочь будет в безопасности. Аманда говорила ему, что это не так, ведь не только император в случае необходимости мог приставить нож к горлу графа де Белуа. А он не послушал жену...

Граф испытывал горькое раскаяние. Как он был поражен, когда к ним примчалась дочка де Гортена и сообщила, что Ларриет в опасности! Не среагируй тогда Луан быстрее него, граф, пожалуй, обратился бы к наемникам, лишь бы только отбить Ларриет... А потом выяснилось, что сам маркиз де Гортен стоял за этой авантюрой, хотя граф этому уже не удивился.

Что, если император передумает? Нет. Граф тут же отрицательно помотал головой. Этот человек точно не передумает, не переменится так легко. Граф ни на йоту не верил в человечность правителя и совершенно не сомневался в его безумии. Он был уверен, что сумасшедший император не выпустил бы своей мертвой наложницы из когтей, даже если бы сам оказался на краю гибели.

Много лет назад графу де Белуа была гарантирована безопасность в обмен на молчание: ему следовало оставаться глухим и слепым, что бы с этой женщиной ни происходило. Граф купил свою спокойную жизнь ценой неразглашения страшной тайны: любимая женщина императора была шпионкой Королевства Виллетан, а сам император бесплоден. Этот секрет граф не доверил даже собственной жене, настолько ужасной оказалась правда, которой, кроме него, никто не знал.

Вот почему он делал вид, что ничего не знает о страданиях Евы. Но по ночам он лежал без сна, задыхаясь, если ему случалось вспомнить, как она попала в лапы императора. В такие моменты графу казалось, что ее белые тонкие пальцы тянутся к нему из темноты. А когда дотянутся, то сожмутся на его горле.

Прошло уже больше десяти лет, а он до сих пор помнил, как она смотрела на него, когда узнала о его предательстве, помнил, словно это было вчера. Для него, воспитанного в строгой морали, подобный поступок был недопустим – и все же он грубо оттолкнул ее, когда она пыталась удержаться за него. Она рассказала ему правду о себе в надежде на спасение, а он воспользовался ею, чтобы заключить сделку с императором.

Попытайся он объяснить все тогда, рассказать, что ему тоже есть что терять, – поняла бы она его? Вряд ли. Истина заключалась в том, что ему нечем было оправдаться, даже если на кону стояла его собственная бессмертная душа, – нечем, потому что его равнодушие считалось страшным грехом. Закрывать глаза на насилие равнозначно участию в этом насилии. И даже... о, даже скажи он, что просто воспользовался безумием императора в своих интересах, это не извинило бы его.

– Отец?..

Знакомый голос вырвал его из пучины размышлений. Поспешно возвращая лицу невозмутимое выражение, граф поднял голову. На пороге его кабинета стояла Ларриет. Он и не заметил, когда она появилась.

– Лари! – тихо воскликнул он.

Граф подошел к дочери, обхватил обеими ладонями ее лицо и заглянул в широко распахнутые глаза. К счастью, его любимица была здорова, на ее щеках играл нежный румянец. Граф с облегчением улыбнулся – и вдруг ему показалось, что он не виделся с Ларриет не два года, а много лет. Его маленькая девочка стала уже совсем взрослой! Он вздохнул, подумав о том, как летит время, и с улыбкой произнес:

– Ну вот мы наконец и встретились.

– Простите, что сбежала из дома без разрешения, – серьезно сказала Ларриет.

– Не слишком ли поздно для подобных извинений, дорогая?

В ответ на этот упрек Ларриет усмехнулась с неожиданной горечью, и граф вдруг понял, что у его дочери была какая-то особенная причина для побега. Но прежде чем он успел спросить, почему она убежала, Ларриет вытащила из-за корсажа пухлую пачку писем и протянула ему, а потом, убедившись, что он их взял, закрыла глаза. Вообще-то, когда Руперт смотрел ее глазами, у нее всегда начинало ломить виски, но как знать – может быть, то, что сейчас она этого не ощущала, еще ничего не значило. Как осторожный лесной зверек, Ларриет не готова была рисковать лишний раз.

– Прошу вас, отец, прочтите, – сказала она, не открывая глаз. – Не могу объяснить вам всего, но вы должны это прочесть, а не услышать от меня.

В руках у графа де Белуа были письма, которые она писала на случай, если что-нибудь пойдет не так. Письма в никуда, которые она так и не отправила. Ларриет писала их одно за другим, когда ее накрывала тоска по отцу и матери, когда ее пугал Руперт, когда начинали раздирать сомнения в правильности выбранного пути. Слегка пожелтевшая бумага хранила в себе прошлое, настоящее и будущее, каким она его знала. Понимая, что отец может ей не поверить, Ларриет даже написала в последнем из писем, что Руперт не принцесса, а принц. Это добавило бы веса ее словам, ведь скоро он должен стать наследником трона. До объявления Руперта наследным принцем оставалось всего несколько месяцев.

Граф быстро пробегал глазами строчки писем Ларриет и понимал, зачем она сбежала во дворец, почему лгала ему и не могла объяснить всего этого раньше.

Наблюдая за лицом отца, которое по мере чтения каменело, Ларриет на всякий случай отступила назад и горько улыбнулась. Наверное, лучше было бы рассказать ему все, когда она только вернулась в свои двенадцать? Но тогда ей казалось, что правильнее ничего ему не рассказывать. Разве не была она убеждена, что отец не имеет никакого отношения к мятежникам? Два года назад Руперт виделся ей совершенным злом, а отец – невинной жертвой подлеца и тирана. Тогда Ларриет ни секунды не сомневалась, что принц не имел ни малейшего повода утопить дворянское сословие в крови. И все-таки в конце концов в ее душе проклюнулись зерна сомнения. Теперь Ларриет хотела знать, что именно скрывает от нее отец.

Граф дочитал последнее письмо и поднял голову, глядя на дочь остановившимся взглядом.

– Это... правда? – глухо спросил он, и его голос дрогнул.

Когда он только приступил к чтению, ему показалось, что все это дурная шутка, розыгрыш... Однако Ларриет никогда не была склонна к такого рода забавам, тем более настолько безумным. Ее бледное, чересчур серьезное личико только убедило его в том, что все это не шутка. Граф понял, что дочь написала правду, и страшно побледнел.

Ларриет была поражена тем, как отец отреагировал на ее письма. Она ждала, разумеется, что он удивится, но не думала, что он будет настолько шокирован. Ларриет лишь раз в жизни видела подобное выражение на его лице. Тогда солдаты императорской армии под предводительством Луиса Бадена входили в Белуа. И когда отца с Луаном уводили на смерть, а она, рыдая, цеплялась за них обоих, граф де Белуа обернулся и взглянул на нее в последний раз с точно таким же лицом, как сейчас.

– Отец, – с тревогой сказала она, – с вами все в порядке?

Граф пошатнулся, словно его не держали ноги, и Ларриет заботливо подхватила его под локоть. В ответ на ее слова он посмотрел на нее сверху вниз с жалостью и покаянно склонил голову.

– Тебя похитили из-за меня, бедное дитя, – тихо произнес он.

– Я ведь говорила вам, что это недоразумение, – мягко возразила Ларриет. – Трисс просто все не так поняла.

– О нет. – Он печально усмехнулся. – Маркиз никогда не допустил бы подобного... недоразумения. Лари, у меня в столице тоже есть доверенные люди. Не утешай меня. Просто де Гортен начал меня подозревать.

– О чем вы говорите, отец? – растерянно спросила Ларриет, еще шире раскрывая свои и без того большие глаза. – В чем он может вас подозревать?

Граф не отвечал, словно не услышал вопроса. Воспоминания нахлынули на него, и память о былом, жестокая и хрупкая, разлетелась перед его мысленным взором на тысячу осколков, каждый из которых вонзился ему прямо в сердце.

Слабо застонав, он закрыл обеими руками лицо. Как только он мог взять подобный грех на душу?! Как только он мог не сдержать?..

– Скажи, дитя мое, – надтреснутым голосом спросил граф, – все, о чем ты написала, произошло в самом деле? Это правда? Неужели ты...

– Да, папа, – тихо ответила она. – Все так и было. И потому вы должны рассказать мне правду. Отец, скажите, неужели вы задумали предательство? Вы... что-то знаете?

– О нет, – вздрогнул он. – Ларриет, детка, ты должна мне верить. Из всех людей – именно ты! Клянусь, я и в мыслях не держал ничего подобного.

– Отец, я верю вам, – сказала она. – Я вас знаю. Вы не из тех, кто будет лелеять подобные честолюбивые планы.

Граф мрачно промолчал.

– А вы? – в свою очередь спросила она. – Вы мне верите?

«О, дитя мое, – подумал он. – Разве могу я тебе не поверить?»

Он протянул руку и коснулся ее нежного лица. Пусть она вела себя как взрослая девушка, но ее щечки оставались по-детски мягкими. Самым любимым его воспоминанием было то, как эта малышка бежала по бескрайним лугам и полям в Белуа... Эта маленькая девочка была такой хрупкой... и храброй! Она ничем не походила на своего трусливого отца. Она была целеустремленной и упрямой и следовала по избранному пути до конца. Он не заслуживал ее, этой драгоценной дочки.

– О, я верю тебе, – глухо проговорил он.

Какое право он имел теперь не верить Ларриет, которая так безмятежно и твердо сказала, что доверяет ему, когда он был не в силах что-либо объяснить! Он был обязан поверить каждому ее слову, как бы невероятно оно ни звучало, – обязан был верить тому, что она видела будущее и на своей шкуре испытала падение дома де Белуа и чудом вернулась.

Все это разбивало ему сердце. Его маленькая дочка умерла во цвете лет, едва начав жить, и видела, как на гильотине погибли страшной смертью ее родители и младший брат. Все это была его, графа де Белуа, вина.

Он стиснул ее тоненькие плечи и заглянул в лицо. Ларриет мягко улыбалась.

– Девочка моя, – проговорил он. – Я так виноват перед тобой!

Она удивленно подняла брови.

– Я бесполезен, – выдохнул граф. – Я не смог тебя защитить.

– Ну что вы, папа!

– Но предательство, – его передернуло, – мятеж... Какой кошмар! Нет-нет, никогда. Клянусь тебе, дитя мое, я никогда не лелеял таких честолюбивых планов.

Никогда в жизни он не готовил никакого мятежа, поскольку не жаждал императорской короны. Да что там, он был настолько малодушен и труслив, что даже не смел выступить против несправедливого наследования престола. Где ему было бунтовать – ему, который из трусости перед безумием императора делал вид, что не замечает страданий бедной женщины, угодившей в его лапы!

– Я знаю, папа, – ласково проговорила Ларриет. – Я знаю, что вы не такой!

Граф поджал губы, стыдясь встретиться глазами с юной дочерью.

«О нет, Ларриет, – думал он. – Я именно такой. Даже не так. Я много, много хуже, чем ты обо мне думаешь».

– Отец, – тем временем заговорила Ларриет. – И все-таки... почему нас несправедливо обвинили?

Граф молчал, и она взмолилась:

– Пожалуйста, ответьте мне! Что бы вы ни задумали, во что бы ни ввязались – мне нужно знать!

Губы графа искривились.

– Узнав правду, боюсь, ты иначе станешь на меня смотреть, – сказал он.

– Нет, – твердо заверила она. – Что бы ни случилось, вы останетесь моим отцом.

Граф покачал головой.

– Ты... – начал было он и осекся.

– Да? – спросила Ларриет.

– Ты лучше меня, детка, – горько проговорил он. – Я вырастил тебя – но ты гораздо, гораздо лучше, чем я.

Он горько рассмеялся и начал свой рассказ. Рассказ о прошлом, которое было погребено в самом дальнем уголке его души, о том, как он, самый жалкий из всех мужчин, делал вид, что ничего не знает о трагедии несчастнейшей женщины на свете.

– Ее звали Евой, – сказал он.

* * *

Ее звали Евой, и она была молода и прекрасна настолько, что принимала как должное каждый счастливый день своей жизни. Дитя войны, Ева выросла круглой сиротой, но ее красота и талант с лихвой покрывали скромное происхождение. Благодаря им она стала самой известной танцовщицей Арделла.

– За что ты меня любишь? – часто спрашивал прекрасную Еву ее избранник Клод. Он искренне не понимал, что Ева в нем нашла.

Но Ева лишь смеялась в ответ на его расспросы, ведь блистательный принц крови Арделла считал себя много хуже нее, простой танцовщицы, и не мог поверить, что она выбрала его. Ева находила это очаровательным.

– А ты? За что ты меня любишь? – в свою очередь допытывалась она, и теперь уже Клод не знал, что отвечать.

Любил ли он ее за то, что она была красива?

В Арделле, раю танцовщиц, выступало много прелестных женщин. Ева, безусловно, была красавицей, и все же ее главное очарование заключалось не во внешности. Публика любила ее больше всех не потому, что она была красива, а напротив, она была красива потому, что ее любили. Самая востребованная танцовщица Арделла, Ева оказалась неожиданно застенчивой и легко краснела по пустякам. Она чудесно улыбалась, очень тепло и искренне, и ее нежная улыбка не раз согревала сердца обитателей Арделла в трудные времена.

Сияющая Ева.

Верная своему имени, с блестящими светлыми волосами и огромными зелеными глазами, она была символом самой жизни^[9] и, без сомнения, гордостью Арделла, второго по величине города Королевства Виллетан. Самая любимая арделльская знаменитость, объект многочисленных сплетен и бесконечного восхищения. Ее манера одеваться, любимые туфельки и высокая сложная прическа мгновенно вошли в моду не только в Арделле, но даже в Бахе, столице Виллетана. Беззаветная народная любовь с избытком покрывала ее неблагородное происхождение. Девушку из низов обожали так, как не обожали принцесс.

Больше всех на свете Еву любил опальный, никому толком не известный принц Клод. Принц крови, он попал в немилость к своему отцу-королю, поскольку не льстил старому развратнику.

– Вы... Ева?

– Да, ваше высочество?

У Клода были блестящие способности, но королевский трон его никогда не привлекал, потому что по своей натуре принц был человеком не жадным и не амбициозным. Он мечтал завести семью и тихо жить вместе с любимой женщиной в каком-нибудь маленьком городке из тех, что прекрасны в любую погоду. Клода отвращала сама идея власти над другими людьми, которую человек получал просто по праву рождения, а обязанности члена королевской семьи казались этому робкому и скромному человеку чересчур обременительными.

Несмотря на свое аристократическое происхождение, Клод отнюдь не гнушался простых человеческих радостей. Вот почему однажды вечером друзья затащили его в маленький бар в Арделле, где он встретил Еву, которой было на тот момент двадцать лет. Встретил – и влюбился.

– Зови меня, пожалуйста, просто Клодом, – просил он ее тогда и позже.

Ему было не по нраву, что Ева все время звала его «вашим высочеством», подчеркивая разницу их статусов. К черту благородное происхождение, если любимая женщина не может звать его по имени! Да и сколько в его венах этой древней крови Первого Короля, легендарного правителя прошлого? Пара капель, не больше!

И все-таки эта несчастная пара капель делала невозможной женитьбу на той, кого он любил больше всего на свете. Неважно, что от былого величия королевской семьи Виллетана не осталось и следа, – все равно, хоть на бумаге, Клод еще был принцем крови. Ева же выросла в тавернах. Будучи малышкой, она подрабатывала разносчицей, а когда ее волосы стали достаточно длинными, начала танцевать на радость публике. Никакая королевская семья никогда не приняла бы танцовщицу в качестве жены принца.

Пропасть между ними была огромной, ведь у Евы не было и капли благородной крови, а закон Виллетана, пусть и устаревший, но все еще действующий, категорически запрещал королевским особам заключать браки с простолюдинами. С другой стороны, в Виллетане многое можно было купить и продать, а в суровых законах отыскать лазейки, позволявшие вполне легально сделать из простолюдинки аристократку, что оставляло Клоду надежду.

Вот так Ева с помощью принца стала знатной дворянкой. Титул ей – а точнее, Клоду для нее – продал граф Арделл, записав ее в метрики как свою дочь. Ради этого Клод расстался с одной из шахт, четырьмя военными кораблями, тремя дворцами и правом претендовать на королевский трон. Все ушло в обмен на то, чтобы его любимая женщина получила подобающий титул.

Отныне Клод не имел права носить на одежде величественного виллетанского орла, а во дворце появлялся только с разрешения короля. Но он ни о чем не жалел. Его любимая стала аристократкой, он мог на ней жениться, а больше его ничего не волновало.

Для Клода Ева была всем миром, а Еве был не нужен никто, кроме Клода. Куда важнее титула она ценила то, что теперь навсегда сможет остаться со своим возлюбленным.

– Теперь я должен звать тебя леди Арделл, – бывало, подтрунивал над ней Клод.

– О, не шутите так! – смеясь, отвечала она.

Ева верила, что отныне их счастье будет бесконечным. Верил в это и Клод, когда смотрел в ее смеющиеся глаза, а его сердце сладко замирало от любви. Эти двое держали друг друга за руки, и их ладони были так горячи, что они не чувствовали, как вокруг смыкается ледяная темнота.

Вот почему беда застала их врасплох.

– Женевьева Арделл, откройте!

Новое имя принесло Еве беду, и у этой беды были темные, как колодцы, глаза.

Наступила ночь накануне их свадьбы. Небо усыпали звезды, дрожавшие в ночном воздухе, будто готовые осыпаться с черного бархата. Ева была дома одна – она не могла уснуть и с нетерпением ожидала завтрашнего утра.

Внезапно ворота ее дома распахнулись, и жилище заполонили рыцари герцога Мирамонте. Ева в ужасе застыла посреди своей гостиной, глядя, как они теснятся вокруг, но рыцарям не было дела до ее страхов. Схватив девушку, они силой увезли ее с собой.

Так Ева стала пленницей в замке герцога.

Именно там она впервые в жизни узнала о своих родителях. Герцог Мирамонте, молодой нервный мужчина с иссиня-черными волосами, поведал Еве, что она была последним «небесным орлом» Виллетана. Ее покойные родители, сами «небесные орлы», чудом умудрились спасти ее, тогда совсем малышку, но в хаосе послевоенных лет след Евы затерялся в Арделле, и потому герцог так долго не мог ее отыскать.

Итак, Ева была последней из «небесных орлов» – и на ней со дня на день собирался жениться незадачливый виллетанский принц. Сама Ева не получила хорошего образования и потому не понимала, что такое эти «небесные орлы», но у жадного до власти герцога глаза так и сверкали, когда он смотрел на нее.

В те дни в Виллетане пошатнулся не только королевский трон. Вместе с ним грозила обрушиться его основная опора – герцогство Мирамонте, крупнейший сподвижник королевской власти со времен основания Виллетана. Некогда настолько могущественное, что могло по праву зваться «государством в государстве», ныне Мирамонте хирело, ветшало и мало-помалу приходило в упадок в тени своего процветающего соседа, Бельфернийской империи.

Мирамонте служил щитом и мечом Виллетана, и в тот день, когда он не сумел защитить его, дни герцогства оказались сочтены. Прежде имя Мирамонте гремело на многие мили вокруг, но от былого величия остались одни воспоминания. Однако молодой и честолюбивый герцог не желал мириться с тем, что Мирамонте уходит тень. О, только не Мирамонте, чье положение было незыблемо не одну сотню лет!

Именно в тот момент он отчаялся, а отчаянные люди нередко идут на подлость.

Со всей самоуверенностью и решимостью, на какие только был способен, герцог принялся разыскивать Еву, последнюю из «небесных орлов». «Небесные орлы», веками охранявшие королевскую семью Виллетана, на самом деле были секретным оружием герцогов Мирамонте, их смертоносными наемниками. Впрочем, «небесным орлам» было далеко до Черной руки бельфернийцев.

В древности, чтобы противостоять крунаругам – бездушным, бессердечным убийцам, которых творил для своих хозяев бельфернийский магический орден Черной руки, – один из герцогов Мирамонте взялся за «небесных орлов». Много лет он изучал древнее колдовство и наконец овладел искусством подчинения людей.

Прошло несколько десятков лет, и Бельфернийская империя лишилась всех своих крунаругов из-за ошибки тогдашнего императора, совсем еще мальчишки. Когда Черной руке бельфернийцев стало нечего противопоставить Виллетану, для Мирамонте, как он считал, настало время ответного удара. Используя свою власть над «небесными орлами», герцог задумал отомстить Бельфернийской империи за весь Виллетан. И Ева, последний «небесный орел», должна была стать разящим клинком правосудия в его руке.

Древняя магия, колдовство на крови! Как разочарован был герцог, когда узнал, что оба ее родителя, и отец и мать, талантливейшие «небесные орлы», отправились на войну как обычные воины и бездарно там погибли! Но он был благодарен глупому принцу Клоду, ведь из-за суеты, которую тот развел вокруг своей женитьбы на простолюдинке, герцог сумел отыскать Еву – свое последнее драгоценное оружие.

Однако первые же тренировки показали, что от Евы как воина нет никакого толка. Она была гибкой, словно тростник, и обладала отменной реакцией танцовщицы, но ее рукам и ногам недоставало природной силы. Кроме того, она была слишком чувствительной – а воин, не умеющий справиться со своими эмоциями, всегда проигрывает тому, кто более хладнокровен.

Тогда герцог решил использовать ее красоту.

Для того чтобы добиться желаемого, он сыграл на гордости короля. Король и сам был оскорблен тем, что его сын, и без того опальный и непопулярный, посмел задуматься о женитьбе на какой-то там танцовщице, что окончательно подорвало бы репутацию королевской семьи. Как нельзя кстати пришлось и то, что принц купил для своей любовницы дворянский титул. С этим титулом герцог и предложил отправить Еву как наложницу в подарок императору Бельфернийской империи.

Король мгновенно согласился, и Клод даже не успел толком воспротивиться. Беспомощный, в одночасье лишившийся своей невесты, бедный принц носился от короля к графу и от графа к герцогу – но все трое в ответ на его мольбы лишь пожимали плечами.

– Ваше величество, – молил принц, – ведь вы сами разрешили нам этот брак!

– Я разрешил ей сочетаться браком, все верно. Но она выйдет за бельфернийского императора, – надменно заявлял король. – Отчего ты не женился на ней раньше? Почему откладывал? Девушка не выдержала и ушла.

– Граф Арделл! – молил принц. – Вы обещали, что будете считать Еву родной дочерью, а теперь продаете ее, как рабыню!

– Ваше высочество, она по-прежнему моя дочь! – делано возмущался граф. – О такой участи иная девушка и мечтать не смеет! Шутка ли, стать наложницей самого бельфернийского императора!..

– Герцог Мирамонте, умоляю вас, – плакал Клод. – Пожалуйста, разверните ее корабль! Она же сирота, ее родители погибли на войне. Сжальтесь над ней, прошу...

– Но, ваше высочество, – щурился герцог. – Если она сирота войны, то госпоже Еве уж точно прямая дорога в Бельфернийскую империю. Чтобы она могла там как следует отомстить за погибших родителей...

Клод рыдал от горя, а по губам герцога змеилась улыбка. Вот же наивный дурак этот принц, действительно ревнует к бельфернийцу! Наложница она, как же... Не наложница, а наемница!

Всего несколько букв, но какая страшная разница! Ехать в чужую страну, чтобы нежиться в гареме императора, или стать наемной убийцей в стане врага... Бедная Ева отправилась в путь, ничего не понимая. После встречи с герцогом Мирамонте ее сознание затуманилось, мысли спутались, она не могла соображать здраво. Одно-единственное слово из четырех букв застыло в ее оцепеневшем мозгу, она повторяла его вновь и вновь, не понимая смысла: Клод.

Клод, Клод, Клод...

Она твердила это имя, но Клод не приходил. И тогда она поняла, что раз Клода нет, значит, она в большой опасности. Ее сердце учащенно забилось от страха, но вскоре его вытеснило чувство долга, навязанное герцогом. Она твердо знала, что должна соблазнить бельфернийского императора. Корабль, трюмы которого были битком набиты ложью, отчалил из Виллетана, навсегда увозя Еву в далекую северную страну.

Человеком, который встречал ее на той стороне, был не сам правитель этих пустынных северных земель, а его младший брат. Вместе с Евой на берег сошло еще около десятка молодых женщин. Рассматривая их, мужчина улыбался, скаля зубы, и этот оскал показался Еве страшнее звериного. Глаза брата императора горели каким-то жестоким блеском. Ева взглянула в них и вдруг бессознательно нахмурилась, потому что ее пронзило воспоминание. Клод!..

Улыбка и выражение глаз этого страшного человека так разительно отличались от выражения лица ее возлюбленного, что она вдруг ясно увидела перед собой принца. Юный наследник Виллетана умел улыбаться ярче утреннего солнца, а когда застенчиво смеялся, то и вовсе походил на мальчишку... Но прежде чем она успела что-либо осмыслить, перед ней предстал жестокий зверь. Она закрыла глаза, в немой мольбе протянув вперед руку, и ее ладонь коснулась лица мужчины.

– Имя, – потребовал он.

– Женевьева Арделл.

– Это твоя рука, Женевьева, так бесстыдно ощупывает мое лицо? – протянул он.

– Да, – шепнула она.

– И эти глаза, которые так старательно избегают меня, тоже твои?

Ева промолчала.

Он забрал ее. Никто так и не понял, почему этот человек, вечно конфликтовавший со своим старшим братом и даже осмелившийся на восстание против него, решил сделать наложницей императора Еву, у которой не было ни влиятельной родни, ни полезных связей. Впрочем, даже император догадался об этом слишком поздно.

Подпав под власть герцога Мирамонте, Ева соблазняла мужчин, а когда оставалась одна – билась в припадках, ненавидя себя и их. Ее разум истерзала чужая злая воля – она едва осознавала происходящее. Единственным чувством, удерживавшим ее разум от окончательного безумия, была ненависть ко всему мужскому роду. Но сложно было сказать, вина ли это герцога или так извращенно в ее сознании проявлялась вина перед оставленным Клодом. Ясно мыслить ей удавалось лишь в те минуты, когда она размышляла о падении Бельфернийской империи.

Но как погубить ее? Что сделать, чтобы она пала?

Даже когда император грубо хватал ее за лодыжки, разводя ноги в стороны, Ева не переставала мучительно размышлять над своей задачей. Пока ее белые плечи обжигало его жаркое, словно у дикого зверя, дыхание, Ева думала лишь о том, каким будет его конец. Так началась ее месть императору и целой стране – месть, у которой было имя.

Руперт, ее единственное дитя.

Сын наложницы-иностранки, бельфернийский принц с ранних лет не умел плакать – и все потому, что Ева, едва взяв его на руки, возненавидела детский плач. Несмотря на то что Руперту было дано родовое имя Лаперта, он (а технически она, ведь мать выдавала сына за девочку) даже не был вписан в императорскую родословную. Так и жил этот мальчик – очень тихо, в самом дальнем углу своего отдельно стоящего дворца.

Ева назвала его своим ребенком только тогда, когда он узнал, что в его жилах не течет кровь императоров. Это был момент невыносимого противоречия. В ту самую ночь, когда в его руках оказался страшный секрет правящей семьи, когда он узнал, что император бесплоден, Ева поклялась, что Руперт станет орудием ее мести. Ее дитя взойдет на императорский трон! Ее жалкий сын, в котором нет ни капли императорской крови, наденет на свою голову золотую корону... и превратит Бельфернийскую империю в руины.

О, она хорошо знала, какое значение имеет чистота крови! Она даже не могла выйти замуж за Клода, потому что он был принцем крови, и стала марионеткой в руках герцога Мирамонте, которому служили ее родители. Как же великолепна будет ее месть, замешанная на крови! Какой чудовищной окажется, когда император примет смерть от руки того, кого считал своим ребенком! Причем ребенком от любимой – если так можно назвать его ненасытную похоть – женщины, которому он добровольно передал трон... и лишь в последнюю минуту жизни понял, какую змею пригрел на груди!

Впервые Ева смогла улыбнуться сыну и прижать его к груди, когда тщательно спланировала грядущую катастрофу. Малыш даже икнул от удивления, а потом вдруг изо всех сил обнял ее за шею. Ева пыталась разжать его ручки, ей было трудно дышать, но он цеплялся за нее снова и снова.

Она смотрела на эти крохотные пальчики, так отчаянно сжимавшие ее воротник, и даже испытывала к этому существу что-то вроде жалости. Но полюбить его все равно не могла, пусть даже в нем не текла поганая кровь императора. Потому что каждый раз, когда Ева смотрела на это круглое младенческое лицо, она думала только об одном: о том человеке, который мог стать отцом этого ребенка, но так и не стал, отчего сердце ее наполнялось лютой тоской.

Каждая ночь несла Еве мучения, которым не видно было конца и края. Когда ей везло и император ее не навещал, она лежала в темноте, захлебываясь отчаянием при мыслях о Клоде. Но стоило императору навестить ее, она вынуждена была терпеть его зловонное дыхание, содрогаясь от отвращения. Как в подобных условиях полюбить собственное дитя!

И тем не менее этот ребенок каким-то образом все же любил свою мать, которая говорила с ним лишь о том, что однажды он должен погубить Бельфернийскую империю. Узнай он хоть толику чужой ласки в своей жизни, мгновенно понял бы, что Ева ничуть его не любила. Но Руперт рос, вовсе не зная чужой доброты, и лишь спустя годы сумел понять всю глубину глухой ненависти, которая переполняла его мать.

Ребенком ему нравилось откликаться на ее зов и выбегать из темных ниш заброшенного дворца под теплые солнечные лучи. Он любил ее светлую улыбку, пусть мать и дарила ее лишь при посторонних. Он любил все, что так или иначе касалось Евы. У Руперта не было никого, кроме матери, и потому он готов был отдать ей все. Мальчик прилежно внимал всему, чему Ева его учила, и тщательно исполнял все ее поручения. К счастью, он был одарен от природы, поэтому все задания давались ему без особого труда. Впрочем, даже если задача была сложной, он стремился выполнить ее как можно быстрее и буквально любой ценой, ведь это был единственный способ заставить мать улыбнуться.

Итак, вместо того чтобы резвиться в саду, принц учился угадывать желания императора, а вместо дворовых игр постигал дворцовые интриги. Мать травила его ядами, чтобы сделать невосприимчивым к ним, но он каким-то непостижимым образом продолжал слепо обожать ее – вероятно, и сам не зная почему.

Может, они с Евой просто взаимно жалели друг друга? Ева – одинокого, никому не нужного ребенка, который любил ее, несмотря на сумасшествие в голове, а Руперт – беспомощную мать, когда император волок ее к дверям своих покоев. Сколько раз случалось Руперту получать тяжелым сапогом под дых, когда он пытался помочь ей, плача и крича: «Не забирай ее, не смей так таскать!» Но безумный император все равно утягивал Еву за с собой.

Страдания этих двоих тянулись бесконечной чередой, и каждый новый день был таким же безысходным, как предыдущий, – их словно вычеркнули из общего дворцового календаря. Никто не замечал страданий несчастной женщины и ее сына – все как один обитатели Красного дворца делали вид, что ничего не видят и не слышат. Словно сговорившись, они старательно отворачивались от чужой беды.

Годы, проведенные Евой и Рупертом вместе, были ужасны. Но однажды всему приходит конец. Ева растила своего сына, питая вместо молока горькой, словно хина, ненавистью. Говорят, что при солнышке тепло, а при матушке добро, но Руперт назло этой пословице вырос среди холода и кромешной тьмы.

* * *

Отвлекшись от императора, который возился рядом с Евой, Руперт сосредоточился на том, что происходило у Ларриет. Граф как раз подробно рассказывал ей о том, что, к сожалению, Руперт уже знал: нынешний император бесплоден, его наложница – виллетанская шпионка. Все эти тайны были известны так давно, что уже стали секретом Полишинеля.

Впрочем, не для Ларриет. Она явно была шокирована – у Руперта на миг даже помутилось зрение, словно у нее потемнело в глазах. Граф обнял дочь, утешая, и Руперт через Ларриет заглянул ему в лицо. Глаза графа де Белуа были полны сожаления. В его взгляде читались одновременно безграничная вина, сострадание и любовь к дочери... Не выдержав, Руперт судорожно оборвал связь.

Он уже не помнил, когда ему случалось не уставать, но сегодняшний день показался почти невыносимо изнурительным. Виски так ломило обжигающей болью, что Руперту хотелось воткнуть себе в голову нож, чтобы только вырезать эту боль, как гниль из яблока.

Шипя сквозь зубы, он посмотрел вниз, на свои испачканные кровью руки, и вытер их о подол шелкового платья – очень красивого и, без сомнения, стоившего целое состояние. На дорогой ткани расцвели красные пятна, но ладони Руперта чище не стали, и на мгновение его вдруг охватил ужас: ему показалось, что эта кровь не отмоется с его рук никогда.

Руперт мрачно усмехнулся собственному испугу. «Что, до сих пор боишься запачкаться? – мысленно спросил он себя. – Слюнтяй! А ведь это даже не кровь человека. Это кровь бессловесной твари, жизнь которой ничего не стоит... не стоила бы, даже если бы она была жива».

Подобие человека, которое он видел, уже не было Евой, как бы натурально она при этом ни выглядела. Безумный император не помнил этого события, но Руперт при всем желании не смог бы забыть ее смерть. Ева, настоящая Ева, его мать, перед кончиной тихо вздохнула и закрыла глаза. Она была такой спокойной! Нет, более того, она даже улыбалась...

Тем временем император обнаружил, что Ева перестала реагировать на его движения, и хрипло каркнул, вырывая наблюдавшего за ним Руперта из воспоминаний:

– Чини ее! Быстро!

Принц послушался и, подойдя, пристроил на место окончательно оторвавшуюся руку Евы. Потом бережно убрал с ее лба налипшие волосы и осторожно закрыл глаза, закатившиеся так глубоко, что видны были одни белки. Он скинул с себя плащ и закутал в него ее тело. «Даже когда ты была жива, нечасто мне случалось так много к тебе прикасаться», – подумал он при этом.

Он своими глазами видел ее смерть, и все же ему до сих пор иногда казалось, что его щека хранит тепло ее последнего прикосновения. Руперт не верил в бессмертие души, но порой задавался вопросом: хотела бы она узнать, какая участь ожидала ее после смерти?

О, Руперт очень хорошо знал, что его мать умерла и от нее не осталось ничего, кроме трупа. О том, что она мертва, знали только двое, император и он сам. Однако император, ставший причиной ее смерти, был сумасшедшим и игнорировал реальность, поэтому можно было сказать, что о смерти Евы знал лишь Руперт. Так много людей видели ее при жизни, а секрет ее гибели хранил он один. Ему и так не удавалось понять, каким человеком была его мать и что она чувствовала, когда император сжимал ее в своих объятиях, а смерть и вовсе наложила на все эти тайны печать молчания. Какая запредельная жестокость, если так подумать!

Главным тираном в жизни Руперта был даже не император, а сама Ева. Какая мать могла сотворить подобное со своим ребенком? Одного того, что она бросила его на произвол судьбы, было достаточно, чтобы сойти с ума, и ее бесчувственное белое лицо до сих пор преследовало его в кошмарах.

Руперт тщательно соединял части женщины, заставляя их шевелиться. Не было никакого смысла в том, чтобы злиться на уже умершего человека. В конце концов, он сам решил следовать ее воле.

Даже в глубокой древности, когда люди проще относились к такого рода колдовству, черная магия, которой он пользовался, находилась под строгим запретом. Но что поделаешь? Даже сейчас Ева оставалась единственным способом контролировать императора. Впрочем, пытаясь оправдываться тем, что он выполнял желание самой Евы, Руперт отдавал себе отчет, что происходящее играет ему на руку.

Горькая жалость к себе комом стояла у него в горле, но все же каждый раз, когда Руперту приходилось видеть, как жестоко безумец обращается с Евой, у него сжималось сердце. Нужна ли она вообще, такая жизнь? С каждым днем становилось тяжелее, и порой Руперт думал, не лучше ли покончить со всем одним махом.

– Прошу вас, будьте осторожны, ваше величество, – произнес он вслух. – Если вы станете... беспокоить ее слишком сильно, она... может опять сломаться. Сломаться так, что ее уже не починишь.

Мысль о том, что однажды Еву не удастся починить, была для императора сродни острому клинку. Руперт еще не закончил чертить на груди Евы магический символ, когда император уже размахнулся и с силой саданул его ногой в бок.

– И не надейся, – выплюнул он. – Думаешь, недолго осталось? Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон?

Боль была адская, будто ублюдок своим сапогом сломал ему ребро. Но Руперт выпрямился без единого стона.

– Что, не терпится? – снова спросил император, оскалясь.

Руперт молча усмехнулся ему в лицо.

– Мамку променял на трон, – мерзко засмеялся безумец.

«И правда, – подумал Руперт, прикрыв глаза. – Спасибо, что напомнил. В самом деле, до конца уже недолго. О, ты даже не представляешь, как сильно я этого жду...»

Прокусив себе палец, он выдавил из него немного крови и дочертил символ на груди Евы, таким образов «починив» ее. По-настоящему оживлять мертвых могли лишь боги, а Руперт богом не был. Ева умерла более трех лет назад, и поразительно, что ему удавалось поддерживать ее тело хотя бы в таком состоянии.

Мать поставила его на этот путь, по которому он будет идти до конца своих дней, – а потом, когда он уже подчинился ей так слепо, что и помыслить не мог о бунте, она взяла и покончила с собой. Из множества доказательств, что она никогда не любила сына, это, пожалуй, было наиболее жестоким. После такого поступка он точно знал, что все ее нежные улыбки были ложью. И потому Руперт ненавидел Еву – даже несмотря на то, что ненавидел себя еще сильнее, ведь он так и не смог избавиться от ее власти.

Стоило только последним искоркам магического символа погаснуть на ее груди, как Ева вновь принялась выть:

– Р-ру, ру-у...

Обычно тело воскрешенного мертвеца помнило только свое собственное имя. Но слово, которое, мыча, пыталась выговорить Ева, было его, Руперта, именем, и для его ушей не нашлось бы в мире звука ненавистнее. Поморщившись, он тем не менее вежливо согнул спину:

– Разрешите откланяться?

Широко раскрытые глаза императора уже смотрели сквозь него.

Кое-кто, конечно, знал, что император не в своем уме, но остальные трусливо отмахивались от этого. С другой стороны, Руперт и сам держал рот на замке. Так стоило ли ему обвинять других?

И все же только Руперт понимал, насколько всепоглощающим было безумие правителя. Известная пословица гласит: сколько людей, столько и секретов. Но почему именно ему, Руперту, достались самые поганые из них?

Он молча наблюдал за сюрреалистичной картиной, которую не мог показать даже верной Тори, и вдруг осознал, почему у него так ломит виски.

Проклятье! Он с силой прикусил собственный язык и хрипло шепнул:

– Не смотри!

Характерная боль в висках означала разделенное зрение. Видимо, от усталости и нервного истощения он потерял контроль над собой, и Ларриет смогла видеть его глазами. Он вообще забыл об их связи, настолько простой была эта магия по сравнению с тем, что он творил ранее.

Ощущая, как нарастает раздражение, Руперт зарылся лицом в ладони. В обычное время он даже не подумал бы о таком пустяке.

– Проклятье, – вновь глухо пробормотал он, а затем круто развернулся и торопливо вышел из императорских покоев.

В коридоре за дверями принц остановился и взглянул в окно, в дочиста натертом стекле отыскивая собственное бледное отражение. Шагнув ближе, Руперт зло шепнул:

– Ты видела?

Ответа не последовало. Как он ни хмурился, пытаясь сосредоточиться, увидеть Ларриет у него не вышло. Насколько же он выбился из колеи, раз не смог дотянуться до нее! Руперт был в ярости от того, что Ева до сих пор так сильно на него влияла.

Как много Ларриет успела увидеть? Хотя... не все ли равно?.. Граф успел выболтать ей такое количество тайн Красного дворца, что от парочки новых ничего не изменится. И все же ему не хотелось, чтобы Ларриет видела эту отвратительную картину. Все внутри принца содрогалось при мысли о том, что из всех людей именно она окажется втянута в эту мерзость.

Хотя какая-то часть его натуры хотела этого. Стремилась напугать ее до смерти, вывалить перед ней отвратительное нутро, вывернуться наизнанку до самых кишок, чтобы Ларриет затрясло от одного рассказа Руперта. Потом бы она наверняка сбежала. Люди, как правило, оправдывали его ожидания – всегда сбегали.

И все-таки другая его часть надеялась, что она не сбежит. Ему даже казалось, что если Ларриет останется с ним, то из этого может выйти что-то хорошее... Но полагаться на это всерьез было бы верхом наивности. Все, что задерживалось рядом с Рупертом, так или иначе гибло, и не существовало ничего и никого, кто был бы с ним и делал этим лучше себе или кому бы то ни было.

Он ведь знал, что ей не следует к нему возвращаться, что это ошибка, знал с самого начала. Так почему ждал ее – напряженно, словно охотник в засаде, раскинувший ловчую сеть для редкой птицы?

Его слова о том, что однажды он не сможет починить Еву, не были ни угрозой, ни блефом. Те жалкие остатки жизненной энергии, которые еще сохранялись в ее истерзанном теле, были уже на грани истощения. Руперт знал, что в тот день, когда он не сумеет заставить Еву шевелиться, император умрет.

А значит, смена власти была лишь вопросом времени. Руперт определенно был не настолько бездарен, чтобы позволить жадным глупцам вроде принца Арнульфа или эрцгерцога Вентибальда занять трон, к которому он стремился всю жизнь.

Прочистив горло, принц решительно зашагал прочь. «Нормально. Все нормально. Скоро все это закончится», – твердил он себе.

Мысленно он повторял эти слова уже много дней, и каждый из них казался ему невыносимо, выматывающе долгим.

* * *

Сцена, которую мне довелось увидеть, походила на галлюцинацию – по крайней мере, мне хотелось верить, что это галлюцинация, однако я понимала, что, увы, все происходило в реальности. То, что рассказал отец, шокировало меня – и тем не менее, пока он говорил, перед моими глазами стоял образ нынешнего императора, затмевающий собой все остальное.

За всю жизнь я не видела ничего отвратительнее, чем сцена, против воли представшая перед моим внутренним взором. В тот момент, когда я ясно различила белую, неестественно вывернутую женскую руку, которая взметнулась перед моим лицом, я не выдержала. Не дослушав отца, я бросилась прочь и едва успела выскочить из кабинета, как мои внутренности скрутило спазмом и меня вырвало.

Я сползла по стене и села на корточки, обхватив голову руками. Что это такое?.. Что за кошмар я смотрю? Виски знакомо пульсировали болью. Я вдруг поняла, что ужасная фантасмагория была тем, что Руперт видел наяву.

– Ларриет!

Отец рассказал мне, что был личным адъютантом Акана Первого, предыдущего, то есть пока еще нынешнего, императора. Именно поэтому он в силу своего былого положения знал куда больше, чем обычные жители империи. Больше... но отнюдь не все. По его словам, Ева была арделльской танцовщицей и шпионила в пользу Виллетана, а Акана Первого вовсе не любила. Еще отец сказал, что ни Арнульф, ни Найджел, ни Руперт не принадлежали к императорскому роду, ведь Акан Первый неспособен иметь детей, что было страшным секретом, тщательно охраняемым и известным только личному лекарю императора.

Но это...

– Ларриет! – Голос отца прервал мои размышления. – Ларриет, ты в порядке?

Судя по его тону, он повторял этот вопрос уже несколько раз.

Отец бережно поднял меня с пола. Лицо его выражало неподдельную тревогу: наверняка он решил, что меня шокировал его рассказ. Но какой бы трагичной ни была история наложницы императора, не она заставила мое горло сжиматься в очередном спазме. Отец, конечно, рассказал, что император был буквально одержим Евой, но сцена, которую я увидела... Похоже, отцу была известна лишь верхушка айсберга.

– У... у-уп...

Мужчина, словно коршун набросившийся на беспомощное создание, неспособное говорить, определенно был императором, я узнала его. А тот, чьими глазами я смотрела, протянул императору оторванную женскую руку. И это был Руперт.

Горло женщины, почти наполовину разорванное, уже не кровоточило, так давно она была мертва. Но Руперт приладил ее оторванную конечность к телу, пошевелил ею – и женщина задвигалась, как заводная кукла.

– О... отец, – выговорила я сквозь очередной спазм. – Мне... мне нужно срочно вернуться во дворец.

– Нет, – быстро сказал он. – Я рассказал тебе все это затем, чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Ты должна немедленно оставить службу во дворце, Ларриет.

– Отец!

Он повысил голос:

– Я считал, что со всем покончено, поэтому закрывал глаза на то, что ты живешь при дворе! Акан Первый, считай, мертв – наш император безумен. Я думал, что возродить прежнюю Бельфернийскую империю уже невозможно. Но... – Он осекся.

«Но»? Я ждала, что отец продолжит, однако он крепко сжал челюсти, как видно, не собираясь говорить дальше. Я тоже решила больше не ждать.

– Договорим позже, хорошо? – спросила я. – Сейчас мне нужно уходить.

– Лари!

– Отец. – Я снова посмотрела на него. – Неужели вы мне не верите?

– Ну что ты такое говоришь...

– Я ведь уже сказала вам, – устало напомнила я. – Я умерла, отец. А Белуа погибло. И я видела, как вас казнили.

– Ларриет! – взмолился он. – Я верю тебе, безусловно верю! Как я могу не верить? Но ты видела отдаленное будущее, про которое мы даже еще не знаем. Случится ли оно вообще...

– Я не видела будущее! – крикнула я. – Говорю вам, я не видела его, как видят в хрустальном шаре или еще как-нибудь, – я его проживала! И мне понятно, почему вы не верите мне: я ведь тоже вам многого не рассказывала. Но, папа, разве правда перестает быть правдой только оттого, что лично вы ее не знаете? Или доказательства исчезнут, если вы зажмуритесь и заткнете уши?! Нет же!

Бархатная ленточка на шее раздражала меня, и я с силой рванула ее. Меня душил гнев. Впервые в жизни я кричала на своего отца.

– Или вы думаете, что я сошла с ума, чтобы просто так сбегать из дома и поступать на службу во дворец! – со злыми слезами воскликнула я. – Папа, вы разве меня не знаете? Я всю жизнь, всю свою жизнь до самой смерти была домашней девочкой! Я всегда и во всем вас слушалась! Я ненавижу приключения! Ненавижу лишения! Я даже стихи с табуретки ненавижу читать! И всю свою жизнь была маленькой и слабой!

Все это прозвучало как самоуничижение, но на самом деле я говорила правду. Живи я хоть немного более активно, я бы наверняка заметила хоть что-то, увидела какие-нибудь признаки противостояния отца и Руперта. И тогда, по крайней мере, не умерла бы, даже не понимая, за что меня казнят!

– Я всю свою жизнь была такой, отец, – выговорила я сквозь слезы. – Все детство. Так почему теперь, когда я выросла, что-то должно поменяться? Вспомните, доводилось ли мне хоть когда-нибудь вас не слушаться, не то что лгать вам?!

Отец, кажется, онемел и даже задержал дыхание, словно не мог поверить, что я действительно повысила на него голос. Но у меня больше не было сил и времени на то, чтобы пытаться и дальше убеждать его, поэтому я просто развернулась и побежала прочь из нашей столичной резиденции. Ни прошлое женщины по имени Ева, ни отношения отца с предыдущим императором меня сейчас не интересовали.

Руперт – вот что сейчас было важно.

Руперт. Отец сказал, что он знал обо всем, он знал, что император безумен. Я чувствовала себя бесконечно обманутой, преданной, потому что считала отца самым нравственным человеком из всех, а он!.. Допустим, он боялся пойти против императора. Но почему тогда не подчинился Руперту?!

– Ру-уп...

Моя рука, сжимавшая ручку магиреты, дрожала. Вместо нее я ясно видела тонкую сухую ладонь Руперта. Он прилаживал оторванную руку мертвой женщины к плечу, и его пальцы тоже мелко подрагивали. Если это действительно его мать... то разве может один человек быть так жесток с другим?!

Послушность Руперта императору вызывала у меня ужас. Она не наводила на мысли о почтительном сыне, о нет, – это была безнадежная, тупая покорность, как у старой собаки, которая привычно укладывается на полу у ног злого хозяина.

Руперт лежал, уткнувшись лбом в холодный мрамор пола, и мне тоже передалась часть этого холода. Император прижимал его голову к полу своей огромной рукой – и, прежде чем я успела осознать, что это вовсе не рука, а нога, он со всей силы пнул принца.

Руперт отлетел в сторону, ударился о стену и остался лежать на полу. Я не могла чувствовать его боль, но меня трясло от негодования за нас обоих. Меня никогда в жизни так не унижали. А император, ссутулившись, стоял посреди темной комнаты и хихикал, словно утратил последние крохи разума.

– Смотри! – визгливо велел он Руперту.

Принц поднял голову. Кровь из рассеченной головы заливала ему глаза, и я рефлекторно сморгнула, хотя понимала, что это не поможет мне видеть лучше.

– Да, ваше величество, – спокойно произнес Руперт.

Мороз пошел по коже от его спокойствия. Он словно не испугался. Конечно, недаром говорят, что человек – самое приспосабливающееся животное на свете... Но человек ли он вообще, если смог привыкнуть к такому кошмару?

Император подошел к женщине, лежавшей, словно кукла, поперек кровати. Ее ноги – длинные, белые, без единого шрама или синяка, были изогнуты так неестественно, что ходить на них она бы уже не могла.

Я вспомнила эту женщину из своей прошлой жизни: ее красивое, словно кукольное, лицо всегда можно было увидеть подле императора на светских приемах. Я вдруг поняла, что никогда не видела, как она стояла. И она никогда не танцевала – ни с императором, ни с Рупертом, – а только молча и безучастно сидела на одном месте. После того как Руперт занял трон, она больше никогда не появлялась на людях.

Глаза Евы были открыты, но смотрели в пустоту, как у мертвеца. Похоже, она и впрямь была полутрупом. Внезапно из полуоткрытого рта вырвался жуткий вопль, и меня затошнило от ужаса. Все выглядело так, будто в своем беспамятстве Ева вдруг осознала, что с ней собирались сделать, и пришла в смятение.

Я мысленно умоляла Руперта закрыть глаза и не смотреть, но он упорно глядел на творившуюся перед ним мерзость, не отворачиваясь и даже, кажется, не моргая. Наконец раскрасневшийся император обернулся к Руперту.

Какое-то время Руперт смотрел не отрываясь на белую ногу своей матери, торчавшую из-под одеяла. Мы с ним делили одно зрение, но не чувства, и я не знала, что у него на уме. Наконец, не выдержав молчания, император сполз с постели и шагнул к Руперту. Я знала, что он не может меня коснуться, и все равно задрожала от ужаса, когда он приблизился.

– Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон? – с явной издевкой спросил он, заглядывая Руперту в глаза. – Что, не терпится?

Руперт молчал. А император, видимо, принял его молчание за согласие и засмеялся:

– Мамку променял на трон! Что ж, отдам. Все равно вы трое не мои, так какая разница кому!

Руперт молча смотрел на ноги своей матери, на которых подрагивали пальцы. Последние конвульсии мертвого тела и безмерная жажда власти – вот как он стал принцем: среди страданий, которые невозможно выразить никаким языком.

Когда Руперт посмотрел мне в глаза в своем отражении в оконном стекле, я отвернулась, не в силах вынести его взгляд. Молчаливый свидетель был все равно что соучастником. И я наконец поняла, чего подспудно боялась все это время: что Руперт окажется не бессердечным злодеем, а жертвой обстоятельств.

Так и вышло.

Над Рупертом довлела большая, чем он сам, и гораздо более страшная сила. А мой отец – о, он был виновен в том, что оставался молчаливым свидетелем того, во что следовало вмешаться. Мое сердце все еще полнилось тоской и гневом, но теперь мне не на кого было их направить: моя ненависть описала круг и вернулась ко мне. К Руперту я испытывала так много разных чувств, что уже не понимала, что из этого мне должно ощущать, а что нет.

– Ох, ваше высочество... – тихо проговорила я, словно пробуя эти слова на вкус.

Что же мне с вами делать?

Я едва помнила, как вернулась во дворец. Магирету мне пришлось бросить на полдороге, так жутко она начала скрипеть – вероятно, окончательно сломалась оттого, как упорно я жала на рычаг ускорения. Выскочив из нее, я побежала на своих двоих, отчаянно пытаясь при этом сохранять достоинство.

Когда я, задыхаясь от быстрого бега, ворвалась во дворец Руперта, он был тих и безлюден, будто дом с привидениями. Казалось, во всем здании не было ни одного человека – видимо, Руперт прогнал всех слуг. Даже мне, привыкшей к уединенности этого места, оно сейчас казалось чересчур мрачным и заброшенным.

Пока я бежала, не могла ни о чем думать – мне хотелось поскорее увидеть Руперта. Но когда я оказалась на месте, то внезапно поняла, что мне не хватит духу встретиться с ним лицом к лицу. Я совсем не хотела утешать его. Да и что такого я могла сказать, чтобы разделить с ним горе?

Равнодушие моего отца к трагедии матери Руперта не могло заставить меня жалеть самого принца или чувствовать себя виноватой перед ним. Не настолько я была добрым человеком, чтобы брать на себя отцовские грехи. Просто это все оказалось так ужасно. Я задыхалась от одной мысли о том, что один человек способен на такую запредельную жестокость по отношению к другому. О чем думал Руперт, пока выживал в этом аду? Как он вообще сумел пережить такое страшное насилие и не сломаться?

Медленно переставляя свои внезапно отяжелевшие ноги, я брела по дворцу, высматривая Тори. Как хорошо было бы, окажись она сейчас рядом с принцем. Бывало, она играла в саду с енотом, и стоило Руперту завидеть издалека ее хорошенькую русую головку, как он сразу начинал улыбаться. Принца словно успокаивало одно ее присутствие, что сейчас было ему необходимо.

Однако первым, кого я увидела, был Руперт, и он был один, без Тори. Он сидел сгорбившись на полу своей спальни, в углу, и медленно поднял голову на звук отворяемой мной двери. На первый взгляд Руперт выглядел как всегда: его лицо, гладкое, словно у дорогой фарфоровой куклы, было бесстрастным, грудь не вздымалась от сдерживаемых рыданий, а в глазах не дрожали слезы. Он просто казался совершенно неподвижным, словно уголек, случайно вылетевший из камина и теперь беззвучно угасающий на каменном полу.

По сути, принц тихо умирал здесь, в дальнем углу темного и пустого дворца. Вероятно, так же он однажды и умер бы в моей прошлой жизни: никого не зовя к себе, один в месте, где его некому найти. От мысли о такой смерти у меня пересохло во рту.

Когда он увидел, что я вошла в спальню, то опустил веки, словно не замечая меня. Он не заговорил первым, а мне нечего было сказать. Молчание между нами затягивалось.

Я осторожно приблизилась, рассматривая его усталое лицо. Когда я подошла совсем близко, то увидела, что он даже не переоделся: на дорогой ткани испачканного платья все еще можно было различить темные пятна крови и пыльные следы от ударов ногой, которыми его награждал император.

– Ваше высочество, – выдохнула я.

– Что? – проговорил он, не открывая глаз.

– Вам... вам нужно переодеться, – тихо сказала я и, наклонившись, осторожно потянула его за рукав. – У вас платье... запачкано.

– Потом, – буркнул он, закрывая лицо ладонью и стряхивая мою руку. От этого движения рукав его платья сполз, обнажая запястье, и я увидела огромный кровоподтек, расплывшийся по нежной коже. От блеска запекшейся крови я с силой прикусила губу.

Прежде я ломала голову, почему Арнульф так жесток к своей единокровной сестре Лаперте. Следовало раньше догадаться, что он просто копировал своего отца (или, точнее, того, кого считал им). Император обращался с Рупертом как с собакой, и Арнульф тоже не стеснялся ударить Лаперту ни за что ни про что.

Руперт во дворце был не просто непопулярной принцессой, нет. Отныне ситуация выглядела гораздо хуже: его положение было ничем не лучше, чем у служанки-приживалки, которую всякий мог обидеть.

Разве стоит называть человеком того, кто творит подобные мерзости? Ублюдок без морали, стыда и чести, император не только заставлял Руперта смотреть, как он истязает его мать, но бил самого Руперта. Причем я не делила с Рупертом зрение весь день! А что происходило тогда, когда он был предоставлен сам себе?

Меня трясло от ненависти к императору, а в глазах закипали злые слезы. Я задыхалась – горло само по себе сжималось от невыносимого отвращения к этому человеку.

– Ваше высочество, – снова позвала я.

Руперт в ответ дернул головой, все еще не открывая глаз:

– Ну?

Мне тяжело было смотреть на его застывшее лицо, и я опустила взгляд.

– Ваше высочество...

– Говори уже.

– Я сяду, хорошо? – Я решительно плюхнулась на пол рядом. Это было грубейшим нарушением этикета – запросто садиться рядом с особой императорских кровей, – но Руперт лишь нахмурил брови.

– Ты, я смотрю, отчаянная, – проронил он.

– Вы ведь не запретили мне сесть, – заметила я.

Он насмешливо фыркнул – видимо, моя наглость его позабавила. Я тоже испустила тихий смешок, а потом достала из кармана баночку с заживляющей мазью.

– Дайте мне свое запястье, пожалуйста, – попросила я.

– Отвянь, – мгновенно отозвался Руперт.

– Неужели не болит?

Я попыталась поймать его за руку, но он спрятал ее глубже в подмышку, отрезав:

– Не болит!

– Вранье, – заявила я.

– Правда!

– Я слышала, что если много врать, то на попе вырастут рога^[10]. Будьте осторожнее.

Руперт поперхнулся:

– Сама ты все врешь!

Ну и упрямец. Я изловчилась и схватила его руку, а потом, преодолевая сопротивление, притянула к себе. Пока я мазала кровоподтек лекарством, Руперт сидел с выражением глубочайшего возмущения на лице, но против ожидания руку не вырывал.

– Это какая-то другая мазь, – капризно заявил он. – Где та, что я тебе дал?

– Эта мазь тоже довольно дорогая, – заметила я.

– И думать не смей мазать меня всякой дешевой дрянью!

Я раздраженно вскинула голову:

– А вы, ваше высочество, перестаньте хвастаться, что разок подарили мне дорогую мазь!

– Ах ты паршивка! – не сразу нашелся с ответом Руперт.

Сейчас мы с ним сидели практически нос к носу. Сохраняя бесстрастное выражение лица, Руперт вдруг глубоко заглянул мне в глаза.

– Зачем ты пришла? – хрипло спросил он.

Я отвела глаза и ответила, продолжая наносить мазь и стараясь звучать обыденно:

– Как же мне не прийти, ваше высочество? Не настолько же я безответственная, чтобы забыть о своих обязанностях! Сходила ненадолго в город и вернулась. Разве могло быть иначе?

Он покачал головой, будто в замешательстве, и пробормотал – так тихо, что я сделала вид, что ничего не услышала:

– Не видела, что ли...

На его лице читалось облегчение, что вдруг ранило меня в самое сердце. В этот момент мне стало ясно, что самым отвратительным человеком в этой истории был вовсе не Руперт и не мой отец, а я сама. Потому что не могла не признать: несмотря на ужас, через который прошел принц, и жестокое отношение к нему моего отца – я все еще... все еще...

– Ваше высочество...

...Ненавидела его.

Ненавидела за то, что он сделал с моей семьей, пусть его жестокость и была объяснимой.

Никогда не прощу.

– Простите меня, – тихо сказала я.

– За что? – спросил он, кинув на меня быстрый взгляд.

– За то, что так поздно пришла, – немного помолчав, пробормотала я.

Какой же я ужасный человек, ужасный взрослый, если испытываю ненависть к ребенку, которым был когда-то Руперт, – оставленному всеми, обреченному на страшное страдание в полном одиночестве. Что за эгоизм с моей стороны думать только о собственном горе!

– Я больше не буду уходить надолго, – пробормотала я.

Руперт странно посмотрел на меня своими зелеными глазами. Избегая его взгляда, я поднялась на ноги. У него на теле наверняка было куда больше кровоподтеков и ссадин, чем единственная рана на запястье, но попытайся я спросить о них, пожалуй, вышло бы неловко, ведь я не могла о них знать.

– Вам нужно умыться, ваше высочество, – мягко сказала я. – Позову Тори.

– Что, даже не спросишь, почему я так выгляжу? – резко спросил он.

– А разве вы ответите, если я спрошу?

Он плотно сжал губы, глядя на меня с замешательством. Я слегка усмехнулась и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг принц поймал меня за запястье.

– Ваше высочество? – Я удивленно уставилась на него. Руперт молчал, не отпуская моей руки и глядя все тем же странным, нечитаемым взглядом.

– Вы что-то хотели сказать? – попыталась подсказать я.

Руперт разомкнул губы:

– Ты... ты пришла не поздно.

В сумерках, затопивших комнату, его глаза мерцали особым зеленым светом. Он все еще был прекрасен, будто ожившая статуя, – даже теперь, когда на нем не осталось живого места от побоев.

– Ты пришла как раз вовремя, – хрипло прошептал он.

Я молчала, не зная, что ответить. У меня было сколько угодно доказательств... но насколько они подлинны?

Внешне Руперт был красив как божество и весьма умен. Ему предстояло стать наследным принцем и занять трон – в этом не было никаких сомнений. Его воцарение тоже было неизбежным будущим... равно как и самые жестокие чистки в высших кругах, какие только знала наша империя. И вместе с тем нельзя было сбросить со счетов бесконечную череду ужасных дней, которые этот худенький, слабый мальчик пережил без единого стона.

Я была настолько самонадеянной! Как сильно я заблуждалась! Я знала императора лишь с одной стороны и самоуверенно полагала, что понимаю, кто он! И слепо и глупо верила в непогрешимость отца... Самой страшной моей ошибкой было следовать чужому примеру, даже не пытаясь мыслить самостоятельно. Похоже, я так крепко сжимала в ладони выпавший мне в прошлой жизни жребий, что даже не удосужилась посмотреть, что написано на оборотной стороне.

Еще и недели не прошло с тех пор, как я написала отцу ответное письмо, когда ко мне явился Луан. Похоже, он прибежал, едва узнав, что меня можно навестить.

И вот теперь брат стоял на пороге – раскрасневшийся, немного вспотевший и совершенно смущенный. Я не знала, что именно сказал Луану отец, но мне было ясно, что причина подобного волнения кроется только в одном. У Луана тоже были от меня секреты, и теперь он опасался разоблачения. Иначе с чего бы ему так бояться нашей встречи?

Мы прошли в малый салон, где брат послушно опустился на диван, усевшись неестественно прямо и очень ровно. Его лицо было до равнодушия спокойным, что совсем не вязалось с тем, каким я увидела его на пороге дворца – взъерошенным, напряженным, ворвавшимся без предупреждения.

– Луан, – мягко сказала я, и брат вздрогнул. Я заметила, как он сжал кулаки, лежавшие на коленях, но не подала вида и улыбнулась. – Сколько лет, сколько зим.

Брат выглядел заметно подавленным – может быть, потому, что охрана дворца заставила его сдать кортик на входе, поскольку ношение оружия здесь запрещалось. Взгляд его темно-карих глаз, казалось, был направлен в пустоту, а потом он опустил глаза, будто смутился, и снова стиснул кулаки – на сей раз так сильно, что даже костяшки побелели.

– Может быть, чаю? – мягко спросила я и встала, не дожидаясь ответа.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы отыскать в одном из бесконечных шкафчиков чайные запасы, предназначенные для гостей. Малый салон, где мы сидели, был оборудован для отдыха фрейлин принцессы Лаперты, но Тори любую свободную минуту стремилась проводить рядом с Рупертом, а я предпочитала отдыхать в саду, поэтому им почти не пользовались.

Хлопая дверцами шкафчиков и пытаясь отыскать все необходимое для чаепития, я спиной ощущала взгляд брата. Не оставалось сомнений, что Луан чем-то выбит из колеи – причем настолько, что даже забыл со мной поздороваться. Поэтому я решила сделать вид, что ничего не замечаю.

– Черный чай тебе подойдет? – спросила я через плечо. – Что тут у нас... Есть ройбуш... Не помню, оставался ли еще тот, со слоном...

Луан никогда не слыл ценителем чая, но у него были определенные предпочтения. Я знала, что стоит заварить брату необычный сорт, и он не притронется к чашке. К счастью, мне повезло: на одной из полок я увидела банку его любимого чая.

– Нашла! – радостно воскликнула я, доставая баночку, полную ароматных листьев.

Луан сидел, глядя в пол, и поднял голову, лишь когда я уже поставила маленький заварочный чайник перед ним на столик. Взгляд его красивых, исполненных какой-то смутной тревоги глаз остановился на моем лице. Волосы брата, по-военному коротко подстриженные, топорщились забавным ежиком. Как и раньше, одет он был в форму академии – видимо, прибежал ко мне сразу после занятий. Я невольно улыбнулась:

– Извини, к чаю ничего нет.

– Нестрашно, – сдавленно ответил он.

– Как твои дела? – спросила я. – Все в порядке?

– Да, – коротко отозвался брат.

– Луан, – мягко сказала я, – ты пришел сюда, чтобы молчать?

Он мотнул головой.

– Нет. – И вновь замолк.

Я села напротив и решила подождать дальнейших разъяснений. Какое-то время Луан молчал, гипнотизируя чашку взглядом, а потом наконец выпалил, поднимая на меня глаза:

– Как много вам рассказал отец?

– Судя по твоим словам, ты и сам уже все знаешь? – уточнила я.

– Нет, – помотал головой он.

Я вздохнула и начала негромко и медленно перечислять:

– Я знаю, что покойная наложница его величества была танцовщицей из Арделла, связанной неким образом с герцогом Мирамонте. Знаю, что она вышла замуж за императора против своей воли. Знаю, что она очень страдала и просила нашего отца о помощи, а он отвернулся от нее. Знаю, что Лаперта... ее высочество Лаперта, возможно, не родная дочь императора.

Пока я говорила, Луан молчал. Когда я закончила, он на мгновение закрыл глаза, а потом открыл их снова. Тем временем я прокручивала в уме все сказанное. Отец, конечно, поведал мне далеко не все. И к тому же я отвлекалась на то, что видела глазами Руперта, и наверняка пропустила мимо ушей добрую половину рассказа...

– Значит, это все, что вам известно? – наконец негромко спросил Луан.

– А есть что-то еще?

Он не отвечал, и мне вдруг стало тошно от этого молчания.

– Луан! – Я наклонилась к нему через стол. – Чего я еще не знаю об этой истории? Скажи! Почему отец вдруг передумал и решил вмешаться в дела Красного дворца?

Чем дольше я говорила, тем выше становился мой голос, отчего под конец я едва не сорвалась на крик.

– Сестрица! – воскликнул Луан, привставая с места.

Мое сердце колотилось почти в горле, было трудно дышать от гнева. Стало быть, у Луана тоже есть от меня секреты! И отец, и брат умалчивали о чем-то важном, оба не желали мне доверять. В чем же дело?! Даже Руперт не был таким скрытным, как эта парочка!

– И ты туда же! – воскликнула я со злыми слезами. – И ты, и отец! Почему вы оба мне настолько не доверяете?!

– Дело вовсе не в этом!..

– Мы семья или нет?! – крикнула я. – Уж ты-то... ты-то, по крайней мере, мог бы мне верить!

– А что такое, по-вашему, семья?! – резко перебил меня Луан.

Я сердито нахмурилась. Что за нелепый вопрос! Вначале мне показалось, что Луан задал его только затем, чтобы успокоить меня, но потом я поняла, что он в самом деле ждал ответа.

– Ну... – Я прочистила горло. – Семья – это люди, которые всегда будут для меня важны. Люди, которые связаны друг с другом неразрывными узами. Согласен?

– Неразрывными? – повторил он. – Вы уверены, что эти узы неразрывны?

– Луан! Ты думаешь, что папа или я отвернемся от тебя, если узнаем, что ты что-то от нас скрываешь?

Он вспыхнул до корней волос.

– Это невозможно, – убежденно сказала я. – Какие бы ужасные вещи ни совершил отец в прошлом, он всегда будет моим отцом. И ты тоже всегда будешь моим братом, что бы ни случилось.

Луан взглянул на меня исподлобья и прикусил губу, словно собираясь возразить, но все-таки смолчал.

– Я не этого хотел... не это имел в виду, сестрица, – следом сказал он.

– А что тогда? – спросила я.

Он покачал головой:

– Прошу, просто возвращайтесь в Белуа.

– Зачем?

– Здесь слишком опасно. Отец тоже так считает.

– Нет, – настала моя очередь качать головой. – Я не вернусь.

Луан со страдальческим видом схватился за голову, очевидно, думая, как меня убедить.

– Луан, – попыталась объяснить я, – пойми, я искренне хочу служить ее высочеству!

– Не надо вам привязываться к принцессе! – резко сказал он.

– Да эта принцесса, возможно, окажется единственным человеком в империи, способным нас защитить!

Схватив свою чашку с остывшим чаем, брат осушил ее одним глотком, а затем со стуком отставил в сторону.

– Сестрица, – зло сказал он, – как вы думаете, зачем я вообще поступил в военную академию?

Я не понимала, какая муха укусила Луана, и потому не знала, что ответить.

– Я сделал это, чтобы всегда быть начеку, – сообщил он. – К счастью, наша армия отделена от императорской семьи...

– Что ты такое говоришь?! – ужаснулась я.

А ну как Руперт услышит его слова?

– Зачем вообще быть начеку? – не унималась я. – С кем ты собрался воевать, позволь спросить? Наша страна, знаешь ли, тебе не враг!

– Страна – нет, а вот императорская семья – да!

– Следи за языком! – воскликнула я. – Я, конечно, знаю, что ты у нас тот еще мятежник, но...

– Значит, вы считаете меня мятежником? – горько перебил он и, сгорбившись, закрыл лицо руками, болезненно морщась. – Отец боится, что вы, сестрица, теперь возненавидите его.

Я мотнула головой:

– Передай ему, что это невозможно.

Луан вдруг усмехнулся, все еще не меняя позы.

– Я-то как раз думаю, – сказал он, – что лучше вам было бы его ненавидеть.

Я нахмурилась, ожидая продолжения, но Луан вместо этого вдруг поднялся с места.

– Так или иначе, похоже, вы, сестрица, уже все для себя решили, – сдержанно сказал он. – Значит, мне больше нечего добавить.

– Объяснись! – потребовала я.

– Я вам уже все объяснил.

– Ты в самом деле хочешь, чтобы я возненавидела отца? Таково твое желание?

– Да.

Он резко, по-военному развернулся и вышел из салона, даже не простившись. Это произошло так внезапно, что я, раздраженная всеми этими загадками, не успела его остановить.

Я стояла посреди салона, глядя ему вслед. Прошлое повторялось. Мой брат начал избегать меня без всякой на то причины.

Я медленно вышла из комнаты.

Вместо того чтобы проясняться, мое дело запутывалось все больше. В конце концов, единственным, что я могла изменить в своем новом прошлом, была я сама. Руперт шел тем же курсом, что и в моей прошлой жизни, и был все так же несчастен, а Луан по-прежнему бунтовал непонятно против чего. В нынешнем раскладе привычных событий изменилась только я сама.

Я шла привычными коридорами к покоям Руперта, и мои каблуки выбивали частую дробь по плитам. Прохладный осенний ветерок, влетая в открытую галерею, играл с моими волосами. Он же задувал в раскрытые окна коридоров опавшие алые листья, которые теперь лежали вдоль стен, отмечая мой путь. Наклонившись, я на ходу подобрала парочку – настолько они были красивые – и решила подарить один Руперту и один Тори.

– Ваше высочество, можно? – постучав, позвала я.

Ответа не последовало, но я уже привыкла принимать молчание Руперта за согласие и потому без колебаний толкнула дверь.

Тори, примостясь на софе, расчесывала енота, а Руперт сидел за письменным столом, меланхолично подперев подбородок рукой. Я вздрогнула от неожиданности, когда заметила здесь Луиса Бадена, вышагивавшего из угла в угол. На указательном пальце руки он рассеянно крутил небольшой револьвер.

Впрочем, я быстро взяла себя в руки и как ни в чем не бывало подошла к Руперту со словами:

– А я вам подарочек принесла.

Принц поднял голову и вместо ответа красноречиво заломил бровь. Этот жест явно говорил: «Выкладывай уже», и потому я в самом деле торжественно вытянула из-за спины алый лист.

– А где подарок? – спросил Руперт, склоняя голову набок. Листик, покачивающийся у меня в кулаке, он определенно им не считал.

Я взяла одну из лежавших на столе книг и вложила лист между страницами.

– Это опавший лист. Подержите его здесь хотя бы до зимы – и сможете использовать в качестве закладки.

– То есть сухой мертвый лист – это, по-твоему, подарок? – мрачно переспросил Руперт, глядя на меня как на умалишенную. Он совсем не впечатлился, но я и ожидала подобной реакции, а потому лишь пожала плечами:

– Да, я принесла вам опавший лист необычного цвета. Почему нет? Он же красивый.

Я достала второй листик, чтобы отдать его Тори.

Вдруг над моим плечом раздался голос Луиса Бадена, успевшего незаметно подобраться сзади:

– Наше высочество просто совершенно неромантичный человек, Ларриет. Вы уж его простите.

– Абсолютно неромантичный, – мрачно согласилась я.

– Сухой осенний лист – это прекрасно, – проникновенно продолжил рыцарь, наклоняясь ко мне. – Его высочеству просто непонятна подобная красота.

– Да уж, – буркнула я, все еще сердясь.

– Его высочество не хочет этот лист, а значит, его возьму я, – вкрадчиво сказал Баден. – Подарите его лучше мне, Ларриет.

В ту же минуту Руперт, казалось, полностью углубившийся в свои бумаги и не обращавший внимания на наши разговоры, резко поднял голову, и взгляд его был настолько убийственным, что Баден спрятался за мою спину. Я же, в свою очередь, все еще злилась и упрямо смотрела на Тори.

– А ты что здесь забыл? – спросил Руперт, буравя Бадена тяжелым взглядом.

– Что вы опять, ваше выс... – начал было рыцарь, но Руперт перебил его:

– Тебе больше нечем заняться?..

– Ваше высочество, вы ведете себя как собака на сене, – резко сказал Баден.

– Я спросил, есть ли у тебя другие дела! – рявкнул Руперт.

Нимало не испуганный рыцарь, в свою очередь, наклонился к нему через стол и отчеканил прямо в лицо:

– Нет! У меня больше нет никаких дел!

– Так вали домой, – прорычал Руперт. – Нечего здесь задницу протирать!

– И пойду, – сквозь зубы процедил Баден. – И очень даже хорошо. А этот лист я заберу себе!

Он хотел схватить книгу, в которую я вложила свой подарок, но не успел, поскольку Руперт с размаху припечатал ее ладонью.

– Вы же сказали, вам не надо! – рявкнул рыцарь.

– Да у меня есть еще од... – начала было я, но меня никто не слушал.

– Руки убрал! – Руперт скалился так, словно готов был укусить Бадена.

– Хотите прочитать книгу? – осклабился тот. – Я только листик заберу, а ее...

– Или ты сейчас же уберешь руку с моей книги, или я тебе ее оторву, – процедил Руперт, сверля рыцаря взглядом голодной кобры.

Баден раздраженно отдернул руку и выпрямился, слегка ссутулившись и отведя глаза, – наверное, так он признавал очередное поражение. Мне уже не раз случалось видеть, как принц осаждает Бадена, и, честно говоря, это было жалкое зрелище.

Тори, видимо, тоже стало жаль рыцаря, потому что она подошла и сочувственно похлопала его по спине своей худой ладошкой.

– Глупый вы, глупый, – ласково проговорила она. – Ну разве вы не знаете его высочество?

– Да что опять я-то? – буркнул рыцарь.

– Ох, глу-упый... – выдохнула Тори.

Я не поняла, утешала она рыцаря или дразнила – так или иначе, сейчас она стояла рядом и вопросительно смотрела на меня. Мне не оставалось ничего, кроме как шагнуть к Тори, протягивая ей второй листик:

– Это тебе.

– Ох. – Она разулыбалась. – Вот спасибочки, Ларриет!

Смеясь и даже пританцовывая от удовольствия, она заложила листочек за ухо и закружилась по комнате, раскинув руки. Я невольно улыбнулась, следя глазами за ее гибкой фигуркой. Золотоволосая, с огненно-алым осенним листком в волосах, Тори сейчас напоминала маленького веселого духа осени.

– Один предназначался ему, второй – ей. А для меня, значит, ничего, – тихо проговорил Баден, отводя взгляд.

Я сделала вид, что не услышала его.

Глава 6. Заколдованный лес

Енот был питомцем Руперта, но больше всего времени с ним проводила Тори. Глядя, как она терпеливо возится с этим несимпатичным зверьком, я мысленно считала ее чем-то вроде его личной няньки. Поэтому, увидев Тори идущей к пруду с енотом на руках, я не придала этому особенного значения. Видимо, она просто решила показать глупому зверьку пруд – что здесь такого? Енот, правда, разъелся, заматерел и размерами уже ненамного уступал самой Тори, так что тащить его было нелегко.

Я все еще не понимала сути разыгравшейся передо мной сцены, когда Тори вдруг схватила енота обеими руками за шею и с усилием швырнула в пруд. Я просто представить не могла, что она может причинить ему вред.

Руперт в тот день где-то с утра пропадал вместе с Луисом Баденом, и остаток дня выдался у нас удивительно мирным. Устав от уборки дворца, я прилегла вздремнуть, но сон, как ни странно, не шел, и в конце концов я поднялась и решила пройтись по парку. Тори нигде не было видно, и я предположила, что она играет с енотом. Что ж, она действительно была с ним... но игрой это никак нельзя было назвать.

Енот бился изо всех сил, взбаламучивая гладкую как зеркало поверхность пруда в отчаянной попытке не захлебнуться, а Тори крепко держала его, не позволяя всплывать.

– Тори?.. – окликнула я ее, все еще не веря своим глазам.

Не переставая держать енота, Тори обернулась, и лицо ее было настолько жутким, что я попятилась.

– Ты что творишь?! – сипло крикнула я.

Вместо ответа она разжала руки, отпуская свою жертву. Я бросилась к пруду и, зайдя по пояс в воду, вытащила енота на берег. Зверек, обалдев от страха, отчаянно сопротивлялся, и я успела вымокнуть по самую шею, несмотря на то что пруд был довольно мелким. Тори тем временем преспокойно сидела на берегу, следя за моими стараниями, и, к моему ужасу, тихо смеялась.

– Простудитесь еще! – весело заметила она, глядя, как я оттаскиваю тяжелого и мокрого зверька подальше от воды. Енот к тому времени уже перестал шевелиться и жалко скорчился на песке, стиснув свои маленькие лапки-кулачки. Я прижала ухо к его груди и услышала слабый стук. Раз, другой... К счастью, сердце билось. Похоже, он просто потерял сознание.

– Ну что, живой? – поинтересовалась Тори, не делая попыток подойти ближе.

Я вскинула на нее голову:

– Ты с ума сошла?! Что... зачем ты... Тори, почему ты его топила?!

– Сердитесь, да? – озадаченно спросила она.

– Тори!

– Лари. – Она вздохнула. – Вы... не поймете.

– Не пойму никогда! – яростно подтвердила я. – Объяснись немедленно! Зачем ты пыталась убить это существо?

Она молчала, глядя на меня с каким-то огорчением, но, к моему ужасу, без следа раскаяния.

– Это же питомец его высочества, – с отчаянием сказала я, рассматривая едва живого, мокрого, бесчувственного енота. – Зачем ты это делала?

– Ларриет. – Она вновь вздохнула, вытирая мокрые руки о подол юбки. – Ну... просто его высочеству нельзя много иметь.

– Что?.. – испустила потрясенный смешок я.

– Чем терять все разом, пусть лучше теряет постепенно, – простодушно заверила меня Тори, поднимая свою мордашку. Ее привычный, почти детский тон словно испарился, и она говорила серьезно и без улыбки. – Понимаете, Ларриет? Так будет лучше для него. Не больно.

– Да что ты такое несешь! – ужаснулась я.

Тори поднялась на ноги и в два шага обошла меня, все еще сидевшую на песке. Она вдруг засмеялась, и от этого тихого смеха мороз продрал по коже, потому что я часто слышала смех Тори, но такого, как теперь, никогда. Развернувшись, она пошла прочь. Сейчас Тори выглядела настолько непохожей на себя, что я, не в силах этого вынести, схватила бесчувственного енота и поспешила за ней. Догнав, я схватила Тори за запястье, и она послушно остановилась, не глядя на меня.

– Что ты сказала? – потребовала я. – Что такое там будет терять его высочество?

Тори склонила голову набок, словно в смущении, и принялась накручивать прядку волос на палец:

– В конце концов, все, что у его высочества останется, – это я. Так оно и будет. Только так и должно быть.

Меня поразило лукавое, почти озорное выражение ее лица.

– Ларриет, – вкрадчиво сказала она, пытаясь заглянуть мне в глаза, – мы с вами встретились впервые два года назад, зимой. Помните, какой я была?

Я помнила. Как можно забыть свой двенадцатый день рождения, да еще второй по счету! Тогда я только вернулась в прошлое...

Пока я молчала, предавшись воспоминаниям, Тори продолжила, не дожидаясь моего ответа:

– Вы с тех пор сильно изменились. Вытянулись, ваше тело стало другим. Отныне вы настоящая взрослая леди, – ласково проговорила она.

Я молчала, не понимая, к чему она клонит.

– А я? – вдруг спросила Тори, весело улыбаясь и придвигаясь ко мне. – Лари, я ведь ни капельки не изменилась. Разве вам не кажется странным, что я не взрослею?

Я вдруг осознала, что она права. Тори в самом деле нисколько не изменилась со времени нашей первой встречи, словно время не имело над ней власти. Но я не задумывалась об этом прежде: мне просто казалось, что она как-то медленно взрослеет, и все.

– Вы растете, енот растет, его высочество растет, – мечтательно сказала Тори, глядя вдаль. – Одна я не расту. Вот почему у его высочества могу быть только я. Потому что я никогда не меняюсь.

– Что за странные речи, Тори? – медленно сказала я. – Можно быть вместе и меняться.

Тори издала жуткий смешок. Протянув свою тонкую худую ручку, она ласково погладила меня по щеке:

– Милая Ларриет, вы тоже покинете его высочество.

– Это не так, – возразила я.

Тори помотала головой:

– Все, что меняется, не задерживается рядом с его высочеством. Сломается ли оно, убежит или потеряется, результат один: принц – монстр, который поглощает все, что оказывается поблизости.

Она улыбнулась мне с каким-то горьким сочувствием и пошла дальше. Я последовала за ней, не в силах скрыть смятение. Енот на моих руках тем временем постепенно приходил в себя и, вместо того чтобы убежать, крепко прижался ко мне, словно боясь Тори.

– Послушай, – снова начала я, – то, что ты сейчас сказала...

– Ваше высочество! Уже вернулись? – вдруг весело воскликнула Тори, глядя мимо меня, и устремилась вперед. Я попыталась было задержать ее, но она ловко вывернулась из моей руки. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. И когда мы с енотом достигли опушки, Тори уже висела на шее Руперта, который, судя по всему, только что выбрался из кареты.

Принц, в свою очередь, склонился к Тори и подхватил ее на руки с такой легкостью, словно сам не был одного с ней веса. Тут он заметил меня и, нахмурившись, оглядел с головы до ног.

– Что это с тобой? – раздраженно спросил он, имея в виду, очевидно, мое испачканное, промокшее насквозь платье и взъерошенного енота, которого я все еще крепко прижимала к себе.

Я посмотрела сначала на него, потом на Тори и сказала:

– Енот...

– Что енот? – мрачно уточнил Руперт.

– Свалился в пруд, – медленно сказала я. – Вот... пришлось его спасать.

– Да он же боится воды. – Руперт в сомнении поднял брови.

Он смотрел на меня так, словно ждал дальнейших объяснений, но я молчала. Все равно он поверит Тори, а не мне, что бы я ни сказала.

– Я не знаю, как он упал, – наконец произнесла я. – Когда я появилась, он уже был в пруду.

Руперт поставил Тори на землю, вплотную подошел ко мне и поднял мой подбородок, испытующе всматриваясь в глаза своими прозрачно-зелеными омутами. Однако время, проведенное при дворе, не прошло для меня даром: за эти месяцы я в совершенстве овладела навыком невинной мордашки. Очевидно, ничего не рассмотрев в моем взгляде, Руперт с сожалением отпустил меня.

– Так ты... – начал было он, но его внезапно перебила Тори:

– Лари, – как всегда весело сказала она. – Идите переоденьтесь поскорее, а то и до простуды недалеко!

Она уютно обняла Руперта, просовывая свою ручку ему под локоть.

– И его высочество тоже устали, – сказала она, не отрывая от него глаз.

– Верно, – согласился Руперт и добавил для меня: – Можешь идти.

Я присела в реверансе и оставила их. Спину мне сверлил чей-то пристальный взгляд, но кому он принадлежал, я не смела проверить. Мне было страшно.

Лишь теперь я стала проникать в суть жутких событий, которые в прошлой жизни мне не были известны. Руперт станет наследным принцем, затем займет трон... а потом сделает Тори своей императрицей и убьет ее.

Раньше я считала, что он сделал это просто потому, что был безумен. В самом деле, чего еще можно ожидать от сумасшедшего? Ничем, кроме помешательства, нельзя объяснить произошедшее: император полюбил простолюдинку настолько, что сделал ее императрицей, а затем она погибла от его руки после первой брачной ночи.

Только спустя время я узнала, насколько Тори дорога Руперту. Пожалуй, полностью отвергать версию о его безумии все же не стоило, но он совершенно точно был сильно к ней привязан. И это при том, что я была последней, кто хотел видеть в Руперте что-то человеческое! Сильнее всего я желала уберечь родной дом и доказать, что Руперт – бездушное, жестокое, кровожадное чудовище. И все-таки не могла отрицать очевидного, потому что собственными глазами видела, как теплел его ледяной, как у мертвеца, взгляд, стоило ему посмотреть на Тори.

Руперт не был кровожадным безумцем, нет. Он всего лишь был ребенком, который привык никому в этом мире не доверять и всегда ожидал удара по больному. Но, как бы его ни шпыняли слуги принца Арнульфа вслед за хозяином, Руперт ни разу не дал ни одному из них пощечины! И тем не менее Тори он хладнокровно застрелил в упор. Что-то здесь не сходилось...

Я издала невеселый смешок. Безобидный внешний вид Тори, похоже, был всего лишь верхушкой айсберга! Теперь я уже подозревала, что она оказалась каким-то ключевым элементом трагедии Руперта, и сожалела о собственной наивности, когда считала ее недалекой простушкой.

Когда я начинала служить во дворце, то верила, что представляю себе весь расклад сил, и мой путь казался мне широким и прямым. Однако с каждым новым поворотом дорога сужалась и становилась все извилистее, как тропинка в лесу, а сам лес делался все темнее. По пути в нем я узнавала такие подробности, о существовании которых в прошлой жизни даже не подозревала, и ветви деревьев все плотнее смыкались над моей головой. Но хуже всего, я была совершенно одна в этом путешествии.

И все же я обязалась пройти этот путь до конца и отыскать выход из заколдованного леса. Каким-то образом я знала, что там, в конце пути, меня ждет Руперт, и чувствовала, что горько пожалею, если не успею к нему вовремя.

Ночью мне снился сон. Во сне я бежала по лесу, полному бесконечных извилистых тропинок, похожих на лабиринт, неслась во весь опор, так быстро, что, казалось, еще немного – и мои ноги просто отвалятся. Но как бы я ни торопилась, лес все не кончался, а меня все сильнее охватывало ощущение безотчетной тревоги. Высокие деревья отбрасывали длинные, беспокойные тени, колебавшиеся в неверном сумеречном свете. Не переставая бежать, я вертела головой, отчаянно ища глазами выход, но видела только высокую каменную стену, густо заросшую лишайниками и тянущуюся за деревьями без конца и какого-либо зазора.

Вдруг я услышала собственный голос:

– Ваше высочество!

Ответа не последовало. И тут я поняла, что ищу не выход, а Руперта.

Мое сердце стучало в груди все быстрее и быстрее.

– Ваше высочество! Руперт! – позвала я его по имени.

Настоящий Руперт непременно разозлился бы за такую наглость, но тот, кто был во сне, в ответ лишь всхлипнул. Это был слабый, самый беспомощный на свете звук. Так тихо хнычет умирающая птица, беззвучно стонет древесный лист, не переживший заморозков. Этот звук – если его вообще можно назвать звуком – издают маленькие, беспомощные создания, когда приходит их черед безмолвно и незаметно умереть.

Я побежала на этот едва различимый стон. Руперт, скорчившись, лежал у стены каменного лабиринта и тихо, бессильно плакал. Он был так жалок, что я вдруг забыла, что передо мной принц, и бросилась к нему, падая рядом на колени.

– Не плачь, малыш, – прошептала я, и он судорожно кивнул, продолжая всхлипывать. – Все будет хорошо, ваше высочество, – бормотала я, гладя его по голове. – Все в порядке. Не плачьте.

Забавно. В реальности я никогда не видела Руперта плачущим, а в моем сне он плакал так, что буквально захлебывался слезами. Я гладила его по лицу, и эти слезы текли по моей ладони. Они были холодными, как вода. В моем сне Руперт был худеньким, как дитя, – прямо как в тот раз, когда мы встретились впервые. И не только слезы – все его маленькое тело было холодным как лед... или как труп. Меня охватил ужас, и я потрясла его за плечи:

– Ваше высочество! Руперт! Вы что, умираете?!

– Разве не этого ты хотела? – бесстрастно шепнул он.

– Что?..

– Ты ведь хочешь моей смерти, – пробормотал он. – Разве нет?

– Нет. – Я сама уже чуть не плакала. – Нет, нет!

– А ты плохая лгунья, – шепнул он и вдруг засмеялся.

Я хотела было возразить, как-то объясниться, но мои губы словно онемели. Тем временем щеки Руперта, мокрые от слез, внезапно стали белыми как снег, а потом тени, наполнявшие лес, принялись поглощать все его хрупкое тело. Я пыталась его удержать, но он словно растворялся в моих объятиях.

– Впрочем, меня это не волнует, – напоследок прошелестел его голос, и он исчез без следа.

Я осталась сидеть, испуганно глядя на место, где он только что был.

* * *

– Апчхи!

Я чихнула с такой силой, что у меня даже загудело в голове. Мало того что здоровье мое в принципе оставляло желать лучшего, так к тому же я искупалась в пруду в довольно холодный день. Так что результат был закономерен – я простудилась. Тори, переживая обо мне, принесла имбирного чая и куриный бульон, но я лишь сделала вид, что пью и то и другое. С одной стороны, мне все равно было больно глотать, с другой – я больше не доверяла Тори. Она вела себя так, словно ничего не случилось, но у меня не получалось сделать вид, что ничего особенного не произошло, и вести себя с ней по-прежнему.

Тори тем временем сидела на столе Руперта и как ни в чем не бывало вязала. Я мрачно зыркнула на нее и зашлась в очередном приступе кашля, а потом была вынуждена громко высморкаться.

Руперт поморщился. Несколько предыдущих моих приступов кашля он вынес стоически, только нахмурил брови, но, кажется, последнее мое действие его окончательно добило, и он сварливо поинтересовался:

– Нельзя ли потише?

Раздражение Руперта было настолько очевидным, что это огорчило меня. В конце концов, за чьим енотом я лезла в пруд, чтобы потом так простыть!

– Как будто я нарочно... Ачхи!.. Нарочно простыла! – просипела я в ответ.

– Если простыла, так сиди у себя. Чего сюда приперлась? – огрызнулся Руперт.

Разумеется, я понимала, что чем сильнее раздражаю принца, тем большей обузой выгляжу в его глазах. И тем не менее я решила ни за что не покидать его кабинета, чтобы не выпускать Тори из виду.

– Хочу быть полезной вашему высочеству, апчхи! – заявила я и тут же вновь зашлась кашлем.

– Да ты совершенно бесполезна, – буркнул Руперт.

– Простите, – прогундосила я, снова громко сморкаясь. – Заложило нос, совсем вас не слышу...

– Что-о? – Брови Руперта взлетели так высоко, что почти коснулись линии роста волос. – Ах ты зараза! – прошипел он.

Я не особенно испугалась, потому что уже знала, что Руперт мог шуметь и ругаться, но, как правило, обычно не переходил к делу. По крайней мере, именно так я думала, пока он внезапно не взвился с места и не подлетел ко мне.

– Ч-что вы... – Я невольно отшатнулась. Руперт молча наклонился, подхватил меня под коленки и поднял на руки, очевидно, не собираясь отвечать на мой вопрос. Видимо, я его окончательно достала, раз он решил от меня избавиться!

– Ваше высочество! – гнусаво взмолилась я, пытаясь вывернуться. – Простите! Только не бросайте меня в окно!

– Какое еще бросать! – рявкнул Руперт, перехватывая меня поудобнее. – Ты такая толстая, что тебя даже катить трудно, не то что бросать!

Это я-то толстая?! От возмущения я снова чихнула.

– А ну, не сметь разбрызгивать на меня свои сопли! – окончательно разозлился Руперт.

– Что вы сказали?! – Я оглушительно шмыгнула носом, перекрывая его голос. Как удобно игнорировать его слова, пока шмыгаешь и сморкаешься! Жаль, что этот способ действует только в период болезни.

Руперт с яростью посмотрел мне в глаза и, широким шагом подойдя к дивану, свалил меня на него, словно куль с сеном.

– Изволь помирать здесь, – отрывисто приказал он.

– Мне надо разбирать бумаги, – слабо попыталась возразить я сквозь приступ кашля.

– Только твоих соплей на бумагах не хватало, – окрысился Руперт. – Лежи где велено, раз не желаешь уходить!

На сей раз, похоже, он всерьез рассердился, поэтому я сочла за лучшее подчиниться и, послушно кивнув, устроилась на диване. Было ли это случайностью или Руперт действительно проявил заботу, но мне стало очень уютно. От камина исходили волны тепла, приятно овевая мои голые лодыжки. Я мило улыбнулась Руперту, раз уж он меня не прогнал.

– Как тепло! – Я снова кашлянула. – Спасибо, ваше высочество!

– Еноту, – назидательно заявил Руперт, – после купания хоть бы хны. А с тобой столько возни!

– Неужели вы сравниваете меня с безмозглым зверьком? – огорчилась я.

– И то верно, – усмехнулся Руперт. – Енот поумнее будет.

– Между прочим, вашего енота я спасала ценой собственного здоровья, – мрачно заявила я и оглушительно чихнула в подтверждение своих слов. – Нельзя ли поласковее?

Руперт уже дошел до своего стола, но снова развернулся ко мне.

– Кстати, – сказал он, будто внезапно вспомнив, – зачем ты вообще полезла его спасать?

Я ждала от него вопроса о том, как, собственно, енот упал в пруд, но вместо этого Руперт спросил очередную глупость. Я взглянула на принца с подозрением – уж не намекает ли он, что я сама столкнула зверька в воду? Однако лицо Руперта оставалось совершенно бесстрастным. Бесчувственный сухарь!

– Ну... потому что это ваш енот, – медленно сказала я, глядя ему в глаза.

– Вот именно – мой, – вальяжно отозвался Руперт. – Не твой. Так зачем ты полезла спасать чужое, рискуя собственным здоровьем?

– Потому что вы огорчились бы, если бы он пропал, – растерялась я.

– Я? – переспросил он, будто не веря своим ушам. – Огорчился бы?

– Ну конечно. – Я пожала плечами. – Ведь он вам дорог! И это нормально. Иные домашние животные порой становятся членами семьи, так сильно их любят хозяева.

Лицо Руперта дрогнуло, словно он не знал, как реагировать на мои слова.

– Помните, я вам говорила, ваше высочество, что семья для меня дороже всего на свете? – добавила я, решив пояснить свою мысль. – Я точно знаю: если бы что-то случилось с Луаном, отцом или матушкой, мне... было бы грустно. Очень-очень грустно.

Последнее я сказала специально для того, чтобы Руперт помнил: если он все-таки озаботится моим благополучием, как обещал, то никакое благополучие без моей семьи будет невозможно.

– Если я потеряю тех, кто мне дорог, мне будет чудовищно, невыносимо грустно, – сказала я. – Когда теряешь того, кого любишь, ощущение такое, словно небо падает на землю, а земля при этом уходит из-под ног. И что бы при этом ни творилось вокруг, все кажется неважным. Когда теряешь того, кто тебе важен, кажется, будто время остановилось. Сердце болит так, словно вот-вот разорвется. В общем, если теряешь то, что любил, ваше высочество, весь твой мир словно погибает вместе с ним...

Я знала об этом отнюдь не понаслышке. Честно сказать, когда меня вели на гильотину, я даже испытывала некоторое облегчение оттого, что мой мир уже лежал в руинах. Да и не было у меня ни сил, ни желания жить без отца, матушки и младшего брата, который умер раньше меня.

– Допустим, – медленно произнес Руперт, нахмурясь. – Это все понятно. А я здесь при чем?

Я снова пожала плечами.

– Ну... я подумала, вашему высочеству тоже станет очень грустно, если вы потеряете своего енота.

Руперт подсел обратно к столу, словно не слыша или, точнее, попросту уже не слушая меня, и молча заскрипел пером по бумаге. Я расценила это как нежелание продолжать разговор и, устроившись удобнее на диване, раскрыла бухгалтерскую книгу, с которой работала. Мое дело было довольно простым: мне поручили выписать из книги имена всех дворян, кто так или иначе был связан с де Гортеном.

Внезапно тишину прорезал голос Руперта.

– Когда тебе грустно... – сказал он, не поднимая глаз от бумаги, – каково это? Что это за чувство?

Подняв взгляд от бухгалтерской книги, я замерла в некоторой растерянности, потому что мысль о том, что Руперт мог не знать, что такое грусть, не укладывалась у меня в голове.

Повисла пауза. Руперт, поигрывая пером, по-прежнему не смотрел на меня, но я чувствовала, что он ждет моего ответа.

– Когда тебе очень грустно, – наконец сказала я, – то грудь словно сдавливает железный обруч, а сердце бьется так, словно вот-вот остановится.

– Это должно быть довольно больно, – заметил принц.

– Еще от грусти текут слезы, – сказала я. – А лицо при этом будто горит... Нет, такое не описать. Когда ваше высочество загрустит однажды, то сам поймет, каково это.

– А если мне не из-за чего грустить? – медленно спросил Руперт.

– Так это здорово, – искренне отозвалась я. – Повезло, если вашему высочеству не о чем грустить. Пусть и дальше так будет, ведь это означает, что ваше высочество счастливы.

– Чушь собачья, – отрезал Руперт.

Я улыбнулась очередной грубости. Пожалуй, мое пожелание и в самом деле было чушью! Хорошо, если бы все вышло именно так, как я ему пожелала, но, честно признаться, я сильно сомневалась, что это возможно.

В этот момент Тори спрыгнула со стола, держа в руках какое-то изделие из зеленой пряжи, напоминающее шарф, и подбежала ко мне.

– Лари! – ласково произнесла она. – Как вам такое?

– О! – нежно отозвалась я, пытаясь не звучать фальшиво. – Это ты сама связала? Очень мило.

– Это вам, – весело заявила Тори. – Подарочек.

– Не стоит, – попыталась отказаться я. – Спасибо большое, но лучше подари этот шарфик его высочеству.

– А его высочеству я уже вяжу – другого цвета, – улыбнулась Тори.

Затем она наклонилась и, преодолевая мое вялое сопротивление, намотала этот нелепый шарф мне на шею. Когда Тори держала обеими руками концы шарфа, я невольно подумала, что сейчас она потянет за них сильнее и задушит меня, но тут же одернула себя. Это было чересчур.

– Не болейте, – нежно проговорила Тори.

– Спасибо, – выдавила я, поправляя топорщившийся во все стороны шарф. – Красивый такой... Теплый...

– А раз теплый, значит, вам уже не так больно? – весело поинтересовалась Тори. Я вынуждена была кивнуть, и она тут же обернулась к Руперту: – Ваше высочество, Лари говорит, что она уже не болеет!

«Эй, – мысленно возмутилась я. – Я такого не говорила! Я сказала, что мне не больно, а не что я уже не болею!»

– И это здорово, – все с тем же идиотским энтузиазмом продолжала Тори. – Потому что у эрцгерцога Вентибальда есть секретные документы, которые он где-то прячет. Лари, вы ведь сможете их достать?

– Что?.. – изумилась я.

– Вы ведь такого благородного происхождения, – прощебетала Тори, широко раскрыв глаза. – Эрцгерцог вас не заподозрит... Да ведь, Лари?

Тори посмотрела на меня и мило улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках. Потом она наклонилась совсем близко и прислонилась лбом к моему лбу, заглядывая в глаза. Строго говоря, она мне не угрожала, но я невольно затаила дыхание, странным образом ощутив себя загнанной в угол.

– Ты ведь обещала, что всю себя посвятишь его высочеству, – прошептала она так тихо, что никто, кроме меня, ее не услышал. – Верно, Ларриет? Эти документы очень нужны его высочеству. Кроме тебя, их никто не достанет...

Я сглотнула. Что она себе позволяет?

– Ну так что, Лари, откажешься? – сладко и страшно шепнула Тори, продолжая прижиматься лбом к моему лбу и гипнотизируя взглядом своих блеклых глаз. – Будешь трусихой и лицемеркой, оставаясь верной его высочеству только на словах?..

Я с силой оттолкнула ее и поднялась на ноги. У меня был жар, и когда я встала, то ощутила головокружение, однако не могла позволить Тори разговаривать со мной таким тоном. Не следовало допускать, чтобы потом она вливала все это в уши Руперту.

– Я пойду, – отрывисто сказала я.

– Сейчас? – удивился Руперт.

– Да, ваше высочество. – Я решительно кивнула и на мгновение закрыла глаза, пережидая дурноту. – Наверняка у меня получится подобраться к эрцгерцогу через тетю Амелию. Навещу ее.

– Ты же говорила, что больна, – засомневался Руперт, смеряя меня взглядом. Я как могла беспечно пожала плечами:

– Это была отговорка, чтобы не работать, ваше высочество. Я в порядке, мне просто было лень.

Руперт промолчал, но больше меня не отговаривал.

– Ваше высочество, – сказала я получасом позже, идя впереди Руперта по узкой улочке. – Вы ведь сказали, что я могу идти одна?

– Вот и иди, – буркнул Руперт, с независимым видом шагая следом.

– Тогда, может, перестанете меня преследовать? – осторожно уточнила я.

– Да кто тебя преследует? – мгновенно разозлился он.

Я даже рот разинула от такого ответа. А кто в таком случае вот уже полчаса шел за мной по пятам от самого дворца?!

– Тогда что же вы делаете? – наконец нашлась я с ответом.

– Гуляю, – сухо ответил Руперт.

– Не припомню, чтобы вы раньше гуляли за пределами дворца, – заметила я.

– Иди уже куда шла! – зашипел принц.

Задрав нос с видом «некогда мне на твои глупости отвечать», он резко повернулся на каблуках и пошел прочь. Полы его плаща развевались на ветру – хотя нынче этот плащ уже едва доходил ему до лодыжек, потому что Руперт заметно подрос. Тихо фыркнув ему вслед, я тоже повернулась и нарочно пошла в противоположную сторону. Вообще, от дворца до особняка эрцгерцога было рукой подать, но мне хотелось сделать все как подобает, ведь сегодня я впервые шла на задание сама, без всякого надзора со стороны Руперта. А тот, увы, мне не доверял! Настроение испортилось.

– Эй! – вдруг раздалось за моей спиной.

Я думала, что теперь-то он больше не станет за мной следить хотя бы из соображений уязвленного самолюбия, ведь он только что сам заявил, что вовсе меня не преследует. Но нет!

Я притворилась, что не услышала окрика.

– Эй! – снова рявкнули сзади.

Меня все еще лихорадило, и, хотя разум мой был ясен, в глазах слегка мутилось, поэтому я шла не очень быстро. Стоило мне на мгновение сбиться с шага, чтобы перевести дух, как мое предплечье стиснула жесткая ладонь, и я вынуждена была остановиться.

– Почему вы за мной ходите? – слабо возмутилась я.

– Потому что ты дороги не знаешь, – процедил Руперт. – Куда это ты намылилась? Особняк эрцгерцога в другой стороне.

– Я просто пошла другой дорогой, чтобы вы за мной не следили! – заявила я.

– Я же сказал, – рыкнул Руперт, – что никто за тобой не следил!

– Ну да, – согласилась я, закашлявшись. – Настолько не следили, что даже сами сменили направление, чтобы только меня догнать!

Он замолчал, глядя на меня в гневе – вероятно, потому, что крыть было нечем. Я, в свою очередь, заглянула в его глаза и вздохнула:

– Ваше высочество, неужели вы мне настолько не доверяете?

– Мм, – неопределенно отозвался он, продолжая сверлить меня взглядом.

Я понимала, что ждать иного ответа от такого грубияна бессмысленно, и все-таки мне хотелось, чтобы он в кои-то веки возразил на мою нелестную догадку. Однако он лишь медленно кивнул. Я поморщилась – так неприятно во мне отозвалось его недоверие – и сердито отбросила его руку, все еще лежавшую на моем плече. Руперт все равно не подумал бы ее убрать.

– Но почему? – мрачно спросила я. – Ведь пока что я не провалила ни одного поручения от вашего высочества!

– Ну... – Он, в свою очередь, тоже поморщился.

Я ждала продолжения, однако Руперт молчал, поджав губы.

В целом я и сама понимала, что он хочет сказать. Добыть секретные бумаги у эрцгерцога Вентибальда и впрямь было задачей несравнимо более трудной, чем втираться в доверие к торговцам с Пятой авеню.

Но именно это меня и подстегивало. Хотелось показать Тори, что я вовсе не трусиха и не лицемерка, доказать Руперту свою полезность. Я ведь в самом деле не собиралась быть ему верной лишь на словах! Потому что понимала, что он по-настоящему примет меня лишь в том случае, если я сама до мозга костей буду за него.

– Я справлюсь! – заявила я. – Пожалуйста, ваше высочество, возвращайтесь во дворец!

Эти слова должны были прозвучать гордо и уверенно, но я не удержалась и яростно чихнула под конец фразы, чем несколько смазала эффект. Руперт посмотрел на меня сверху вниз с заметным сомнением во взгляде, рассеянно взъерошил волосы на затылке и наконец изволил сказать:

– Если облажаешься, так и знай, я тебя спасать не полезу.

– Я... Апчхи!.. Я знаю, – отозвалась я и высморкалась.

– Не полезу, – внушительно повторил Руперт. – Даже если Вентибальд поймает тебя на горячем. Заруби себе это на своем сопливом носу.

– Ничего страшного, – уверенно заявила я. – Не поймает!

Руперт все еще смотрел на меня нахмурившись. Я взглянула ему в лицо и широко улыбнулась, чтобы внушить уверенность во мне, но он, напротив, страдальчески поморщился и пробормотал:

– Вот же бестолочь...

– Может быть, и бестолочь, – обиделась я. – Но помощь моя вам все-таки необходима!

Он наконец неохотно разжал пальцы на моем плече. Я немедленно отступила на шаг, пока он не передумал, и быстро сказала:

– Я скоро вернусь, ваше высочество!

Он не ответил ничего вроде «до встречи» или «будь осторожна» – лишь слегка кивнул, пристально глядя на меня и не двигаясь с места. Но я все равно снова улыбнулась ему на прощание.

В конце концов, он же не возразил? Значит, был не против моего возвращения.

За то время, что мы с Рупертом пререкались посреди улицы, жар у меня немного спал. Видимо, оттого, что, скрываясь от слежки принца, я пошла дальней дорогой и вынуждена была прогуляться, в голове у меня окончательно прояснилось к моменту, когда за поворотом показались шпили и башенки особняка Вентибальда.

Резиденция эрцгерцога при первом взгляде поражала воображение, поскольку была куда больше столичного особняка тети Амелии, а роскошью отделки напоминала императорский дворец. Последнее, пожалуй, было объяснимо, ведь сам эрцгерцог был императорских кровей, – однако его жилище все равно казалось вызывающе шикарным.

Я взглянула на ярко-красные – ярче, чем у Красного дворца, – башенки, венчавшие собой второй этаж, и развернула карту помещений особняка, выданную мне Тори. Согласно информации, полученной от шпионов Руперта, в одной из этих башен эрцгерцог хранил нужные нам документы. Более того, он оказался настолько самонадеян, что башня была... гостевой! Стоит мне напроситься в особняк в качестве гостьи тети Амелии – дальнейшее, как я надеялась, не составит труда.

Но под каким предлогом туда попасть? Размышляя об этом, я размахнулась и как следует ударила себя по щеке. Было больно, и все же моей руке определенно недоставало тяжести, потому что я чувствовала, что от пощечины на щеке не осталось и следа. Так дело не пойдет, решила я и ударила себя еще раз. Потом еще. Наконец, когда моя щека начала гореть, я ощутила во рту медный привкус крови. Не останавливаясь на достигнутом, я с оттяжкой несколько раз хлестнула себя по очереди по правой и левой руке. Дело пошло быстрее – благо кожа у меня от природы довольно нежная, – и вскоре обе моих кисти покраснели и тоже начали гореть.

Затем я глубоко вдохнула и, слегка разбежавшись, пару раз изо всех сил ударилась всем телом о каменную стену особняка. Пожалуй, увидь меня сейчас кто-нибудь, решил бы, верно, что я рехнулась! Но, к счастью, вокруг не было ни души. Одежду свою я тоже привела в беспорядок: рванула как следует платье с плеча и старательно растрепала забранные с утра в узел волосы.

Зеркала у меня при себе не было, но я предполагала, что выгляжу так, будто меня основательно поколотили. Весьма довольная проделанной работой, я торжествующе улыбнулась и позвонила в колокольчик привратника, однако в последний момент спохватилась и приняла скорбное выражение лица. Если я в таком виде буду еще и улыбаться, тетушка, пожалуй, решит, что я тронулась умом от побоев.

Вид у меня, наверное, был и впрямь не ахти, поскольку привратник, выглянув наружу, едва удостоил меня беглым взглядом. Пожалуй, надо было приехать к особняку в карете императорской фрейлины! Но что теперь...

Я позвонила снова и снова, и лишь на третий раз привратник высунулся из своей будки и раздраженно рявкнул:

– Цель вашего визита!

– Я гостья ее светлости Амелии де Белуа!

– А ну, покажи удостоверение личности, – грубо рыкнул страж, явно не поверив моим словам. В ответ я молча вытащила из-за корсажа фамильный кулон, мельком подумав, как странно он смотрится сейчас на фоне моего рваного и неопрятного наряда.

Стоило привратнику увидеть фамильную ель на кулоне, он побледнел как смерть и пулей выскочил из своей будки. Распахивая передо мной ворота, он подобострастно кланялся до самой земли. Отмахнувшись от его суетливых приветствий, я поспешила войти.

Сад, окружавший резиденцию эрцгерцога, был куда пышнее сада при дворце Руперта, и это меня неожиданно разозлило. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы добраться через все это великолепие до парадного входа в особняк? Два часа, три?

Видимо, я слишком сильно била себя по щекам, раз это все так меня задевает, решила я – и тут же услышала голос:

– Лари?

Я обернулась и увидела тетю Амелию, выходившую из-за куста роз. Наверное, она ухаживала за садом, потому что в изящной ручке держала большие садовые ножницы. Что ж, подумалось мне, если эрцгерцог позволяет своей наложнице хозяйничать в его саду, значит, он к ней сильно расположен!

Я сделала пару неверных шагов навстречу тете, а затем, якобы споткнувшись, неловко упала на землю прямо перед ней.

– О, тетушка, – прорыдала я, – по... помогите мне, умоляю!

– Что случилось? – изумилась она. – И почему ты в таком виде?

– Ее высочество Лаперта сошла с ума! – простонала я. – И его величество император не лучше. Ох эта семейка...

– А ну-ка, в дом! – приказала тетя, мгновенно оценив ситуацию, и протянула мне свободную руку, чтобы помочь подняться с земли. – Там и поговорим. Здесь слишком много ушей.

Она кивнула мне так уверенно, словно только и ждала моего прихода. На это я и рассчитывала. Не то чтобы тетя Амелия была когда-либо особенно добра ко мне, но все же я была дочерью ее родного брата, поэтому держаться со мной отчужденно она тоже никак не могла.

Тетушка и ее горничная подхватили меня под руки и повели в дом, затем усадили на диван в небольшой гостиной. Горничная тотчас вышла, и мы с тетей остались одни. Я подняла голову, вглядываясь в ее бесстрастное лицо.

– Я... попала под горячую руку у ее высочества. А его величество, ох, тетушка, он... он ведь...

– Сумасшедший, – спокойно подсказала та. – Да, я знаю. Ну и что дальше?

Как я и предполагала, тетя знала всю историю о Еве – наложнице императора. Причем знала так досконально, что даже не удивилась моим словам.

– Я увидела то, что не следовало, тетя. – Я наигранно дернулась от страха. – Я... я узнала правду о происхождении ее высочества Лаперты. И принцесса, в свою очередь, проведала об этом. Я клялась ей, что никому не расскажу, но у нее тяжелая рука...

Я ссутулилась, пряча лицо в ладонях.

– Достаточно, – сказала тетушка, слегка фыркнув. – Это гнилое яблочко, разумеется, упало недалеко от своей яблони. Чего и следовало ожидать!

Она позвонила в колокольчик, чтобы вызвать горничную. Когда та появилась, тетя повелела, указав на меня веером:

– Это моя племянница. Ее нужно отмыть, подлечить и выделить комнату. С эрцгерцогом я поговорю сама.

– Да, леди де Белуа, – отозвалась девушка, приседая.

Тетя вновь посмотрела на меня:

– Останешься здесь, пока не восстановишь силы. Затем можешь вернуться в Белуа... или, если запал не пропадет, остаться и помочь мне. Я же тебе говорила, Лаперта долго не продержится.

Меня знобило от холода, прозвучавшего в ее голосе, и я низко наклонила голову, пряча глаза. Почему она так уверена, что Руперту недолго осталось, хотела бы я знать!

– В любом случае держи язык за зубами, – приказала тетушка и неожиданно добавила, озорно сверкнув ровными жемчужными зубками: – У его светлости эрцгерцога пока еще не все готово.

Я знала, что Вентибальд замыслил государственный переворот или что-то подобное, но уверенность тети Амелии все равно поражала. Она вела себя так, словно трон уже был у эрцгерцога в кармане.

Мне хотелось истерически рассмеяться оттого, насколько тетушка была уверена в своем покровителе. О, когда-то и я точно так же была уверена в том, что мне известен весь расклад! Она ни секунды не сомневалась, что эрцгерцог ее защитит, как в свое время я была уверена в отце.

Тем не менее мне пришлось вежливо кивнуть, изобразив согласие, и произнести:

– Конечно, тетушка!

Ведь меня, в отличие от тети Амелии, некому было защищать.

* * *

Руперт не стал останавливать Ларриет, когда та отправилась на задание. Она солгала ему, что здорова, – он ясно увидел это по ее бледному лицу. Он даже собирался отговорить ее, мол, не иди, раз нездорова, но почему-то не смог. Слова, будто колючки, застряли у него в горле, и он ощущал себя очень странно.

Не отпусти он ее, наверняка сам потерял бы то, за чем так тщательно охотился долгое время. Да и как было ее не пускать? Тори права: если у кого и был шанс проникнуть в резиденцию эрцгерцога, так только у Ларриет. Сколько бы шпионов Руперт ни подсылал к Вентибальду, исход оставался прежним: всем им удавалось установить, где эрцгерцог прячет секретные документы, но не более. Руперт изощрялся, но Вентибальд с поистине лисьей хитростью избегал всех его ловушек. При таком раскладе, зная, что прошлые тактики не принесли никаких плодов, отправить к эрцгерцогу Ларриет представлялось единственным выходом.

Даже если этот выход был Руперту не по душе.

– Почему ты заставила ее туда пойти? – спросил он резче, чем намеревался.

В ответ на его вопрос Тори медленно подняла голову, и принц вздохнул. За все время их знакомства Тори впервые настояла на чем-то, показала характер. Прежде она никогда не смела лезть в его дела, связанные с политикой.

Он ждал ответа, но Тори стояла, глядя на него в упор, и упрямо молчала. Руперт гневно нахмурился. В тот же миг Тори надула губы и резко отвернулась от него. Ее худые плечи сердито дернулись.

– Тори, – сказал он.

– Не надо со мной разговаривать, – с тихой яростью отозвалась она.

– Да что с тобой? – рассердился принц.

Тори резко повернулась к нему.

– Со мной? – зло крикнула она. – О, это не со мной. Это просто ваше высочество ведет себя как... как дурак!

Руперт на мгновение опешил от этой отповеди, а потом рассмеялся. Он не обиделся, потому что вообще никогда не обижался на Тори.

– Как дурак, говоришь? – все еще смеясь, переспросил он.

– Да, – отрезала Тори.

– Пусть так, хорошо, – согласился он. – Но скажи мне, в чем именно я дурак.

– Да ни в чем, – фыркнула Тори. – Во всем. Просто вам, похоже... ужасно нужна Лари.

– И это все? – поразился он.

Ее лицо вдруг окаменело, а глаза, напротив, расширились, словно от гнева или боли. В следующее мгновение она сорвалась с места и решительно пролетела через всю комнату, дробно простучав каблучками по полу, чтобы остановиться прямо перед Рупертом.

– Вы что, мне не верите? – хрипло воскликнула она.

Тори стояла, запрокинув к нему свое личико и стиснув кулаки, – тоненькая, дрожащая, сердитая. Ее светло-зеленые глаза, так похожие на глаза принца, казалось, воспламенились от гнева. Он протянул руки и взял ее лицо в свои ладони – бережно, будто еще не раскрывшийся бутон.

– Я верю тебе, – мягко сказал он.

Тори закрыла глаза и медленно вздохнула, успокаиваясь. Руперт перевел взгляд на ее волосы и обомлел: он вдруг увидел, что косичка Тори перевязана бархатной лентой алого цвета. Он знал, чьих рук это дело. Сама Тори никогда не интересовалась такими вещами. Во всем его дворце только Ларриет имела привычку собирать лентами свои чудесные волосы, такие нежные и пышные... Ему вдруг показалось, что в его сердце с размаху вогнали тонкую иглу.

«Она ревнует меня», – внезапно подумал он о Тори. В прошлом они порой казались близнецами – настолько одинаковыми были, когда стояли рука об руку, будто живые отражения друг друга. А теперь Руперт неумолимо взрослел... а Тори тем временем не менялась и оставалась совсем одна. Он знал, что так будет, но надеялся, что все это как-нибудь устроится. Но, увы, ничего не устроилось.

Ларриет умела смотреть на обыденные вещи не так, как Руперт, и ему это нравилось. При этом Тори видела кое-что в ином свете, например саму Ларриет, к которой принц успел привязаться... Его накрыло запоздалым раскаянием. Благоволить к Ларриет и забывать о Тори было его ошибкой.

– Так что, – сказал он после паузы, поднимая брови, – мне не пускать ее обратно, когда вернется?

– О, вряд ли она вернется, – необыкновенно сухо ответила Тори.

В самом деле, подумал он, Тори совершенно права: шансов на возвращение Ларриет ничтожно мало. В конце концов, она не шпионка, а всего лишь маленькая девочка, глупая и необученная. Если эрцгерцог не поймает ее за руку, это будет истинным чудом.

– Ты... ненавидишь ее? – спросил он, помолчав.

– Да, – тихо и хрипло произнесла Тори.

– За что?

– За то, что она знает... знает, что я не такая, как все.

Не такая, как все. Другая. Тори родилась не так, как прочие люди, и жила иначе, чем они. В этом Тори с Рупертом были похожи: оба отличались от окружающих, но не замечали этого, пока оставались вместе, потому что друг для друга были нормальными. Так было до тех пор, пока к ним не пришла Ларриет, принеся с собой кусочек внешнего мира.

Ларриет украсила их с Тори мирок теплом своих румяных щек, какие бывают только у самых любимых, зацелованных детей. Она принесла с собой свой веселый смех и ту особенную непосредственность, которая позволяла ей находить прелесть даже в самом простом полевом цветке. А потом эта девушка, временами казавшаяся ему немного не от мира сего, вдруг умудрилась навскидку, случайным, но безошибочным образом сделать Тори больно. Потому что своим существованием дала понять, что Тори ненормальная.

Руперт понимал, что чувствовала Тори, но сам этих чувств не разделял. Он не ненавидел Ларриет, равно как и не завидовал ей. Подобное глупенькое веселье не заражало его, но и не раздражало. Ларриет вызывала в нем... интерес. Это было любопытство исследователя, стремление ученого при виде незнакомого ему механизма понять, как он работает.

Принц всегда знал, что управлять людьми просто. Возбуди в человеке желание, затем помани его, держа желаемое прямо перед носом, дай как следует распалиться – и он твой. Но Ларриет была не такой. Руперт не понимал, что ей нужно... или, точнее, не понимал, зачем ей нужно то, чего она хотела. Он не мог понять причин, по которым эта девушка так стремилась ему принадлежать. И потому, каким бы лакомым кусочком она ни была, он не торопился проглотить ее целиком, ведь она могла оказаться опасной, эта Ларриет де Белуа, ядовитой, о чем он пока не имел представления.

И все же она его интересовала.

Руперт вдруг подумал, сможет ли он приблизиться к абсолютному знанию – тому самому, которого так жаждали все черные маги мира, – если ему удастся понять, чем дышит эта невероятная девушка?

Тайна мира, причина всего сущего... Почему люди смотрят на одно и то же, но чувствуют по-разному? Он смотрел на те же полевые цветы, вглядывался в них изо всех сил, но только Ларриет открывалась их красота. По какой причине? Стремясь понять это, он взял в привычку наблюдать за ней – следить прищуренными глазами, словно хищник в засаде, и жаждать ответного взгляда.

«Нет, – думал он. – Нельзя допустить, чтобы я все про нее понял. Ведь когда я пойму ее целиком, все закончится».

Может, стоит послушаться Тори и поставить точку, пока не поздно? Узнать, что втайне замышляет эрцгерцог, и отпустить Ларриет на все четыре стороны.

Руперт улыбнулся своим мыслям и медленно покачал головой. Нет.

В этом они тоже отличались с Тори. Она втайне мечтала подражать Ларриет, а он – о, он хотел держать ее в своих руках, смотреть в глаза, понимать ее. Понимать, почему она так смеется, почему бежит к нему навстречу после разлуки. Он не желал привязывать Ларриет к себе, как император поступал с его матерью. Руперту хотелось наблюдать за Ларриет издалека. И потому он активировал последний из черных камешков, проглоченных Ларриет, хотя и сознавал, что это крайне опасно.

Ларриет как раз находилась в комнате, не уступавшей роскошью дворцовой гостиной. Все в ней было розовым – потолок и пол, отделка стен и мебель. Взгляд Ларриет был устремлен на диван, спинку которого настолько богато инкрустировали драгоценными камнями, что глазам было больно. Ларриет как по заказу моргнула и быстро оглядела комнату – как показалось Руперту, в тревоге ища выход.

Однако уже в следующее мгновение она вдруг судорожно выпрямилась, прекратив озираться, и посмотрела перед собой. Принц услышал, как повернулась дверная ручка. В комнату кто-то вошел.

* * *

Несмотря на то что тетушка обожала принимать гостей, в той башенке, которую мне отвели, стояла тишина. Похоже, что в эту часть особняка не заглядывал ни один гость, кроме меня. Что ж, зато из всех пяти гостевых комнат я заполучила самую светлую, просторную и шикарную!

Стоило немолодому слуге выйти из комнаты, как я наконец смогла медленно выдохнуть.

– Все в порядке, – тихо прошептала я себе. – Все хорошо, Ларриет. Не волнуйся.

Но сказать не значит поверить в сказанное. Меня все еще слегка лихорадило, но уже не от простуды, а от тревоги. Сердце билось так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди, и его стук, казалось, заглушал собой остальные звуки. Конечно, я беспокоилась и раньше, но сейчас мое беспокойство переросло в настоящий страх. Где именно эрцгерцог прячет свои бумаги? И что со мной будет, если он застанет меня за их поисками? В самом деле, быть шпионом – занятие не для слабонервных!

Впрочем, разве я не стала шпионкой с того момента, как только переступила порог дома эрцгерцога Вентибальда, врага Руперта? Я едва не усмехнулась иронии этой ситуации и тут же помрачнела, вспомнив, как Руперт провожал меня до самых дверей эрцгерцога.

Может, он в самом деле за меня волновался? Застонав, я отчаянно помотала головой и зарылась лицом в пухлую, пышно взбитую подушку на кровати, на которой сидела. План особняка эрцгерцога, в котором сейчас находилась, я запомнила в мельчайших деталях! Впрочем, толку от этого было немного: как бы хорошо я ни заучила расположение всех комнат, все, что я знала о секретных бумагах эрцгерцога, сводилось к туманному «бумаги хранятся где-то в гостевой башне» от осведомителей Руперта.

Может быть, эрцгерцог спрятал их наверху, в самой дальней из гостевых комнат, которая располагалась под самой крышей? Это было логично, но вместе с тем как-то слишком просто.

Вместо того чтобы размышлять о возможном местонахождении бумаг, что в данный момент было довольно бессмысленно, я начала прикидывать график смен и примерные маршруты движения ночной охраны по особняку.

В этот момент в дверь постучали.

– Госпожа, леди де Белуа приглашает вас вместе отужинать, – сообщил слуга из-за двери.

– Благодарю вас, – отозвалась я. – Скоро спущусь!

Интересно, будет ли присутствовать на ужине эрцгерцог? Я попыталась вспомнить, как он выглядит, но не смогла: для меня в этой истории он всегда был не более чем черно-белой иллюстрацией. Я думала об эрцгерцоге Вентибальде, когда вспоминала бесславную кончину тети Амелии, но понятия не имела, что он был за человек. Впрочем, если он брат императора, то наверняка довольно неприятный тип.

Словно желая удовлетворить мое любопытство, эрцгерцог и впрямь вышел к ужину. Они с тетушкой ждали меня в столовой, куда я спустилась в сопровождении слуги.

Эрцгерцог оказался человеком гораздо более стройным, чем я себе представляла, и внешностью вовсе не походил на изменника и бунтаря. Его узкое, сухое лицо обрамляла редкая бородка, глаза смотрели ясно и прямо, и он совершенно ничем не напоминал царственного брата. Тетя Амелия, обвившись вокруг него, будто лоза вокруг дуба, сладко улыбнулась при моем появлении.

– Пришла? Вот и прекрасно. Поздоровайся, дорогая, это эрцгерцог Вентибальд, – промурлыкала она, оборачиваясь к нему таким образом, чтобы продемонстрировать декольте. Когда тот послушно заглянул в него, я слегка присела в реверансе:

– Я Ларриет Изабель де Белуа, ваша светлость. Благодарю, что позволили остаться у вас в доме, несмотря на всю внезапность моего визита.

– Рад знакомству, – рассеянно отозвался эрцгерцог. Голос у него был сухой, невыразительный, под стать фигуре.

Стараясь не выглядеть невежливой, я тем не менее украдкой внимательно рассматривала его. Мне казалось, что на лице человека, который вскоре собирался поднять восстание в столице, должны отражаться все его желания, но Вентибальд был так бесстрастен, что в подобающей одежде его можно было принять за какого-нибудь странствующего монаха.

За ужином он едва ли проронил пару слов, я тоже отмалчивалась, зато тетя Амелия старалась за троих, ни на миг не прекращая ворковать с эрцгерцогом. Слегка раскрасневшаяся, в мерцании свечей она выглядела моложе своих лет и казалась совсем юной и искренне влюбленной.

– Попробуй немного вот этого, милый, – нежно сказала она, поднося к губам эрцгерцога ложку с едой. – Я велела приготовить это блюдо специально для тебя. – И, ничуть не смущаясь моим присутствием, она подалась вперед и поцеловала Вентибальда в щеку.

Это было не очень вежливо по отношению ко мне как к гостье, но я не обиделась. Потому что увидела очередную оборотную сторону монеты: тетя Амелия действительно любила своего покровителя, любила не только власть, которой он обладал, но и самого мужчину. И пускай Вентибальд не отвечал на нежности тети Амелии, он тем не менее не избегал их. Мои тревоги о том, взаимно ли чувство тетушки, развеялись в тот миг, когда эрцгерцог невзначай положил свою сухую ладонь на ее запястье, лежавшее на столе. Было так странно смотреть на них и видеть перед собой не коварных заговорщиков, а просто влюбленную пару. Я опустила глаза, избегая встречаться взглядом с сияющим взором тети, и вдруг услышала, что она смеется.

Тетушка в самом деле смеялась! Я всегда считала ее слишком манерной для де Белуа, а теперь оказалось, что она умеет искренне смеяться и делает это даже немного застенчиво, словно самая обыкновенная влюбленная девушка. Ее природный смех удивительно не вязался с ее роскошным нарядом, сшитым по последней столичной моде.

Он все еще звенел у меня в ушах, когда я той же ночью обыскивала свою гостевую башню. Мои старания, однако, напоминали поиски черной кошки в темной комнате: я искала то, не знаю что, и, признаться честно, лучше бы мои глаза этого не видели. Но отступать было некуда.

Так или иначе, несмотря на все трудности, мои поиски оказались не напрасными. На четвертый день не слишком скрупулезного шпионажа я в самом деле обнаружила секретное хранилище эрцгерцога Вентибальда.

Тайник находился в комнате, расположенной под самым шпилем гостевой башни, и стоял, как нарочно, на самом видном месте. Он представлял собой огромный металлический ящик, и, чтобы не заметить его, нужно было быть поистине слепым. Я хмыкнула, рассматривая его. Интересно, кого эрцгерцог собирался таким образом проверять – меня или кого-то другого?

Гигантский ящик не выглядел особенно надежным, но был достаточно большим, чтобы в нем смогла поместиться я и что-нибудь еще. В таком месте не хотелось хранить драгоценности или секреты – куда больше ему подходила роль своеобразного чулана для всякого хлама.

Проведя напоследок рукой по гладкому, ничем не украшенному железному верху тайника, я тихо выскользнула из комнаты.

Затем вернулась к себе, разделась и легла в постель. Нужно было подумать, как открыть этот тайник. Я по-прежнему сомневалась, что в нем действительно есть нечто ценное для эрцгерцога, но вопрос о содержимом тайника оставался сейчас не таким важным, как задача не провалить шпионскую миссию, которую мне поручила Тори.

Я вспомнила, какой злобой светился ее взгляд во время нашего последнего разговора. Обычно глаза Тори смотрели доверчиво и нежно, как у какого-нибудь травоядного зверька, но в тот раз они источали холод и практически ничего не выражали. В тот момент она пугающе походила на Руперта – таким ледяным был ее взгляд, говоривший, что пощады ждать бесполезно.

– О, ваше высочество, – прошептала я, зарывшись в подушки. – Ваше высочество, не бросайте меня. Пожалуйста.

Я горько усмехнулась собственным словам. «Не бросайте меня!» Как жалко это звучит! Мне вдруг стало очень холодно, несмотря на теплое одеяло. Нестерпимо захотелось увидеть Луана.

Я боялась того, что задумал отец и что мне по-прежнему было неизвестно. Я страшилась будущего. Боялась тетушки, эрцгерцога и Руперта, но больше всего боялась себя. Своей слабости. Я боялась той себя, что отправилась в прошлое, повернув время вспять, но так и не сумела повзрослеть и стать сильной и лишь умоляла ее не бросать. И кого – своего смертельного врага! Мне было безумно стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Мои губы сами вновь шептали в темноту: «Не бросайте меня, ваше высочество».

– Только не бросайте меня, – шептала я снова и снова, крепко зажмурясь, зная, что он вряд ли меня услышит. – Не бросайте, и тогда я тоже вас никогда не покину.

Замок на тайнике оказался не обычным, открывающимся ключом, а кодовым. Интересно, можно вынести из особняка весь тайник целиком? Нет, пожалуй, для этого потребуется человека три, если не больше... И потом, он такой здоровенный, что будет приметным в пути... Ох, мне бы револьвер! Выстрелом из револьвера, наверное, можно сбить с тайника замок. Я с огорчением подумала о том, что стоило попросить у Руперта какое-нибудь оружие, но потом поняла, что тетушка все равно проверила бы мой багаж, когда я так внезапно свалилась ей на голову.

Как же быть? На мгновение у меня от страха сжалось горло, но я усилием воли заставила себя расслабиться. Итак, замок на тайнике был круглый, на нем можно было набрать код – всего три цифры. Но где его искать? Я порылась в памяти. Кажется, когда Руперт восходил на трон, какой-то виллетанский офицер говорил, что взломал секретный имперский код... Может быть, если я как следует постараюсь, то найду среди смутных воспоминаний о будущем что-нибудь об эрцгерцоге, казненном за измену? Ведь не могли же его казнить просто так. Должны быть какие-то доказательства его вины...

В те времена, конечно, слишком многих аристократов казнили за измену. И все-таки эрцгерцог не был простым аристократом – он был родным братом императора. С одной стороны, из-за этого его было проще обвинить в измене, потому что он имел явный мотив. С другой – казнить без суда и следствия члена императорской семьи было слишком рискованно даже для Руперта.

Всю ночь я провела без сна и встала, едва только рассвело, с мыслью, что нужно попробовать сблизиться с тетушкой – глядишь, из этого что-нибудь выйдет. Я решила, что мне следует быть с ней любезнее. Мое проживание в поместье, похоже, немного ослабило ее бдительность в мой адрес, но этого было недостаточно.

Тетушка оказалась более ранней пташкой, чем я думала: в этот рассветный час она уже прогуливалась по саду. Кажется, она была очень расположена к маме, поэтому в то утро я намеренно выбрала платье простого кроя, напоминавшее матушкино.

Когда я вышла в сад, то отыскала тетю, как и ожидала, среди кустов роз. Нарядная, будто фарфоровая куколка, она невероятно эффектно смотрелась на фоне алых бутонов.

– Доброе утро, тетя! – поприветствовала я.

– О, – сказала она, оборачиваясь на мой голос. – Ты рано!

– Мне не спалось, – призналась я. – А вы, смотрю, тоже встали на рассвете?

– В это время розы пахнут особенно сильно, – объяснила тетушка, склоняясь к цветущему кусту, и неожиданно добавила: – Только этот аромат дает мне силы на каждый новый день.

Вслед за тетей я тоже сунула нос в полураспустившуюся розовую чашечку, в которой еще лежали крупные капли росы. Аромат был сильным, но от такого голова не заболит, ведь в нем нет ничего искусственного. Я глубоко вдохнула и вдруг почувствовала, что успокаиваюсь.

– И правда, – тихо сказала я, дыша чудесным ароматом. – Как славно пахнет...

Рядом на тропинке лежала изящная трость для прогулок. Видимо, тетушка положила ее туда, когда подошла к кусту. Я подняла трость с земли и нерешительно улыбнулась, протягивая ее ей:

– Не желаете ли немного пройтись?

– В самом деле? – Она была слегка удивлена, но не стала возражать и взяла трость.

Мы двинулись в глубь сада, поддерживая ничего не значащий разговор. Я в основном молчала, а тетушка, к моему счастью, любила поговорить. Уверена, она нашла бы тему для беседы, даже если бы я вовсе проглотила язык.

Дорожка закончилась в самом сердце сада, и мы вышли на небольшую круглую площадку. В середине ее бил фонтан из каменной чаши. Я вдруг поняла, что это почти точная копия того, что стоял у нас в саду, в Белуа.

– Этот фонтан... он в южном стиле? – слегка растерялась я, оглядывая сверкающие струи воды.

– Не совсем, – откликнулась тетя, тоже любуясь фонтаном. – Это точная копия фонтана из сада Белуа.

– Но почему он здесь, в особняке эрцгерцога? – продолжала недоумевать я.

– Потому что эрцгерцог любит меня. – Тетя улыбнулась, все еще не встречаясь со мной глазами. – А я люблю Белуа.

В ее голосе звучала такая уверенность! А ведь она так давно покинула наше поместье, чтобы стать столичной жительницей. И вот в ее словах звучит столько любви к Белуа! Я уже хотела было скептически поджать губы, как вдруг вспомнила, что не только тетя сбежала из дома, чтобы жить в столице.

– Так вам... нравится Белуа? – все же не могла не спросить я.

– Ты мне не веришь? – весело уточнила тетушка.

– Да нет, что вы, – смешалась я. – Верю, конечно, просто это... ну...

Тетя Амелия улыбнулась, вновь глядя на фонтан.

– Мой брат, твой отец, и я – оба стремимся защитить Белуа, – сказала она. – Просто способы у нас разные.

Я неуверенно улыбнулась. Неужели тетушка знает все то же, что и отец? Именно поэтому она говорила, что у Руперта нет шансов?

– Кстати, – произнесла вдруг тетя, искоса взглянув на меня, – ты уже видела тайник в гостевой башне?

Я невольно раскрыла рот, тщетно пытаясь найти слова для ответа. Учитывая, что я маскировала свои поиски под прогулку по особняку, было странным сейчас заявить, что я его не видела.

– Да, – в конце концов созналась я. – Только он такой большой, что даже не похож на тайник.

– Попробуй его открыть.

– Что?

– Я говорю, попытайся подобрать код на двери, – повторила она, поворачиваясь ко мне.

– Не понимаю, о чем вы, – пролепетала я, чувствуя, как лицо заливает краска, и задыхаясь от смущения. Она что, знает, что я охочусь за тайными бумагами?..

Тетушка внимательно всмотрелась в мое красное лицо, а потом вдруг прыснула со смеху.

– Ах, кукушонок, – все еще смеясь, проговорила она. – До чего ты иногда похожа на своего отца!

Я смотрела на нее, все еще не зная, куда деваться от смущения, и тетушка пояснила:

– Ты тоже совершенно не умеешь притворяться.

«Кукушонок». Она звала меня так в детстве.

– И все-таки, о чем вы... – начала было я, но она меня перебила:

– Код от тайника – это шифр. Там зашифровано имя человека, которым эрцгерцог дорожит больше всего на свете.

– То есть вас?

– Не знаю. – Она лукаво улыбнулась. – Никогда не пробовала его открыть. Мне, видишь ли, содержимое этого тайника без надобности. Но если ты сможешь с ним справиться, если докажешь, что не такая дурочка, какой кажешься, эрцгерцог, возможно, сочтет тебя достойной своего внимания.

– Тетя, я не хочу быть между двух огней, – сказала я почти жалобно.

– Ларриет. – Она вздохнула и вдруг взяла мое лицо в ладони, глядя на меня с жалостью. – Я понимаю, что, возможно, выгляжу холодной и легкомысленной, но на самом деле я пытаюсь о тебе позаботиться.

Что же будет, подумала я, если мне удастся открыть тайник. Эрцгерцог... как его там... сочтет меня достойной своего внимания?.. Ерунда. Это ловушка. Никогда эрцгерцог не станет относиться ко мне хорошо, если я разгадаю его секретный шифр.

– А что будет, – спросила я, глядя в глаза тети, – если я не сумею открыть тайник?

– Значит, ты докажешь, что совершенно бесполезна, – спокойно ответила она, отпуская мое лицо. – Бесполезна и для эрцгерцога, и для своей хозяйки.

Мне вовсе не улыбалось попадать в руки эрцгерцога. Интересно, подумала я, слышал ли Руперт этот разговор? Сейчас еще рано, может, он спит... Но если нет... я уже ни в чем не уверена, меня будто парализовало изнутри. Возможно, Руперт и впрямь хочет от меня избавиться?

С тех пор как я попала в особняк эрцгерцога, у меня ни разу не было возможности удостовериться, что наша с ним связь через черные камешки по-прежнему действует. Он ни разу со мной не заговорил, и я больше не видела его глазами. Вот и сейчас – услышал ли он меня? И слышал ли слова тети, больше напоминавшие угрозы?..

Весь день я была как на иголках и не могла дождаться, когда наступит ночь. Наконец это все-таки произошло, и я осталась один на один с особняком. «Интересно, – думала я, крадясь по коридору, – почему шпионы должны обязательно вершить свои тайные дела по ночам? Не все ли равно, когда их обделывать? И почему мне так страшно? Потому что сейчас ночь?..»

Днем полный людей и гомона, при свете луны особняк был совершенно безлюдным и каким-то удивительно пустым, будто в нем сроду никто не жил, – под стать своему хозяину, сдержанному и немногословному. Дворец Руперта, впрочем, тоже был его копией – одиноким и холодным, как замок Спящей красавицы из сказки.

Младший брат свирепого безумца-императора напоминал тихий омут в лесной чаще, глубокий и молчаливый. Какие тайны он хранил? Невозможно было поверить, что они с императором родные братья. Знал ли эрцгерцог о безумии царственного брата? Мечтал ли о перевороте, потому что ему было известно, что император помешался на виллетанской наложнице, которую привезли к нему против воли? И кто на самом деле был самым дорогим для эрцгерцога человеком?

Амелия... Чтобы разгадать шифр, я написала ее имя на листке бумаги: Амелия де Белуа. В истории о том, как какой-то вражеский офицер разгадал наш имперский шифр, смысл заключался в том, что буквы вроде бы следовало заменять цифрами, а пробелы пропускать – сначала шесть, потом четыре, потом два – и заново. Беда была в том, что я не знала наверняка, когда именно и в какой войне виллетанец взломал наш шифр. Я даже не могла сказать, было ли это до или после жестоких чисток Руперта. А главное, понятия не имела, совпадет ли шифр Вентибальда с тем, что когда-то разгадал виллетанец, или окажется чем-то иным.

В любом случае у меня не было другого выхода, кроме как пытаться. Тетя следила за мной в оба глаза (и видела насквозь!), а с Рупертом не было никакой связи. Я вдруг подумала, цепенея от ужаса, что он послал меня на задание как раз затем, чтобы от меня избавиться. Тори этого явно хотела, и я готова была биться об заклад, что она даже просила об этом принца.

– Вы паршивец, ваше высочество! – в сердцах прошептала я.

Во мне нарастал гнев. Что, в конце-то концов, я могу сделать? Если открою тайник, то не выберусь из особняка эрцгерцога живой, а если не открою – попадусь в мелкие острые зубки Тори. Той самой Тори, которая, между прочим, недавно почти умертвила бедного енота! А после нашей последней беседы я поняла, что стала в ее глазах кем-то вроде этого зверька. За что только она на меня так взъелась?

– О, вы просто кретин, ваше высочество, – зло шепнула я, глядя в стену. Ответа не последовало. Ну и прекрасно, ну и хорошо! Никто не спрашивал меня, как я смею такое говорить – значит, он меня не слышал, и настроение испортилось окончательно. И ради этого мерзавца я сую голову тигру в пасть! Хотя, будем честны, самый опасный тигр – это все-таки сам Руперт.

– И вообще вы, ваше высочество, похожи на пельмень, – свистящим шепотом проговорила я, теперь уже уверенная в том, что Руперт меня не слышит. – Вы переваренный, гадкий пельмень!

Что ж, настало время взломать тайник эрцгерцога! Если я попытаюсь это сделать, по крайней мере у меня будет какое-то оправдание для Тори. Тетушка сказала, что заботится обо мне, а значит, не даст меня убить, если уж все обернется совсем плохо.

Дорога до комнаты с тайником наводила на мысли о тщательно спланированной ловушке, потому что на моем пути не попалось ни одной живой души. Я легко добралась до места своего назначения – слишком легко! Вдобавок ко всему в окна ярко светила луна, поэтому даже фонарь мне не понадобился.

Итак, имя тети:

A-M-E-L–I-A

Пишем порядковый номер каждой буквы:

1-14-5-12-9-1

Теперь отбрасываем лишнее:

1, 12, 1

Набрать 12 в кодовом замке невозможно – в каждой из трех ячеек есть место лишь для одной цифры. Значит, необходимо заменить 12 какой-то другой цифрой...

А что, если это вообще не имя тетушки? Времени перебирать все возможные комбинации на свете у меня определенно нет. Пока что все было тихо, но я все равно то и дело испуганно оглядывалась через плечо. Единственным, что я слышала, был свист ветра за окнами, но даже этот звук заставлял мое сердце колотиться. На всякий случай я скорчилась в самом темном углу комнаты, подальше от двери.

Возможно, самым дорогим человеком для эрцгерцога была вовсе не тетя Амелия. Или он вообще не использовал имперский шифр! Что ж, в таком случае открыть тайник нет никаких шансов. В отчаянии я вытерла пот со лба и написала на бумажке «Де Белуа», а затем заменила все буквы цифрами. Противный замок смотрел на меня всеми своими тремя ячейками, будто издевался. Я попробовала снова. Замок тихо заскрежетал, словно переваривая набранные мной цифры, но даже не подумал открыться.

Я тихо выдохнула, борясь с подкатывающим отчаянием, и начала вводить цифры наобум, со злости то и дело ударяя кулаком по железному холодному боку тайника, но только отбила себе ребро ладони. Я ломала голову, пытаясь вспомнить, как еще могли называть тетю. Может, кодом было не ее имя, а какое-то ее прозвище? Как, например, звал ее эрцгерцог?.. Не «леди де Белуа», это уж точно. Стоп, а под каким именем она вообще вошла в историю?

Внезапно я вспомнила. «Розовая леди»!

Это было первое, что приходило на ум, если думать о прозвищах тети Амелии. «Розовая южанка», «наложница эрцгерцога»... и еще «потаскуха». Я попробовала последнее из этих прозвищ... И к моему удивлению, стоило мне ввести последнюю цифру, как замок вдруг задребезжал и громко щелкнул, отпирая дверь. Я истерически захихикала. Эрцгерцог что, сумасшедший, если в самом деле выбрал в качестве пароля к тайнику столь мерзкое прозвище своей наложницы?

Аккуратно отворив дверь, я заглянула внутрь. Тайник был действительно большим – там могли свободно поместиться трое детей, да и мне было бы нетесно. Он оказался совершенно пуст, лишь на полу одиноко лежал потертый пухлый конверт. Однако чтобы взять его, мне волей-неволей пришлось бы зайти в хранилище.

Я колебалась, глядя на него. Он был желтого цвета, и этим страшно напоминал кусочек сыра в мышеловке, специально нанизанный для глупой мыши. Почему в таком огромном стальном ящике нет никаких драгоценностей, кроме одного-единственного мятого конверта?

Впрочем, мышеловка это была или нет, выбора у меня все равно не оставалось. Если я не возьму конверт, значит, Тори напрасно послала меня сюда.

Подавив тяжелый вздох, я пригнулась и шагнула за порог тайника. Потолок его был низковат – даже в согнутом положении я касалась его головой, – но в остальном мне ничто не помешало. Сделав шаг, я протянула руку к конверту... и вдруг что-то толкнуло меня под руку. Я обернулась и замерла.

За порогом хранилища кто-то стоял. Фигура, мягко подсвеченная лунным светом, несомненно, принадлежала женщине. В следующее мгновение я узнала тетю Амелию.

Она улыбалась.

– Бедняжка, – негромко произнесла она.

В следующее мгновение дверь хранилища с грохотом захлопнулась, оставляя меня в абсолютной темноте. Волосы на моем затылке встали дыбом от ужаса, но я первым делом бросилась вперед и схватила конверт с бумагами.

Ну конечно, я оказалась в ловушке! Я окликнула тетушку, сомневаясь, что она вообще меня услышит, и ответа, разумеется, не последовало.

Я тяжело сглотнула, и в наступившей тишине этот звук показался мне неожиданно громким. Я предполагала, конечно, что буду поймана, едва только выйду из хранилища вместе с бумагами, но не думала, что меня запрут вместе с ними. Зачем им это делать, какой от меня толк? Наверное, тетушка не знает, что Руперту на меня по большому счету плевать...

Я отчаянно заколотила в железную дверь кулаками, но добилась лишь того, что рукам стало больно. Воздух в тайнике был очень сухой, дышать нормально не получалось. Зажмурившись – в темноте не было разницы, держать глаза открытыми или закрытыми, – я спрятала лицо в ладонях и простонала:

– Ваше высочество!

Руперт молчал. В конце концов, он ни разу не связался со мной с тех пор, как я застряла в особняке эрцгерцога. С чего бы ему отзываться сейчас? Паника начала сжимать мое горло ледяной рукой. Я села на пол, сжавшись в комочек, и уткнулась лицом в колени, чтобы, по крайней мере, чувствовать свое тело, но это не помогало избавиться от абсолютной темноты вокруг. Она была просто кромешной, невыносимо густой. В ней не осталось ни единой частички света, и это сводило с ума. А еще от этой темноты стало холодно, очень холодно, и вдоль позвоночника побежали мурашки.

Я боялась темноты. Она напоминала мне тот каменный мешок, где я провела последние несколько дней своей жизни, перед тем как мне отрубили голову. В его темноте не было ни света, ни звука, ни даже самой надежды – ровным счетом ничего, потому что я умерла самой последней из семьи. Я жила все то время, пока ветви моего родового древа обрезали одну за другой, – жила только потому, что была младшей женщиной своего рода. О, клянусь, я предпочла бы умереть первой!

Внезапно меня охватило какое-то истерическое веселье. Только оказавшись запертой в железной ловушке, я окончательно поняла, насколько плачевно мое положение. Я ясно увидела, что мне совершенно не к кому идти, не на кого опереться. Отец был бессилен, тетя вела собственную игру, а Руперт просто жесток. Будущее не сулило никаких перемен: вскоре я вновь увижу, как моего отца поволокут на плаху, матушка умрет, а Луана казнят, и он снова не доживет до своего совершеннолетия. Я чувствовала, что не вынесу, если все это повторится. Уж лучше умереть сейчас!

Мне было страшно, очень страшно. Я до тошноты боялась не смерти, нет, а повторения самого худшего из моих кошмаров. Если я умру – неужели опять проснусь двенадцатилетней и все начнется заново?! Стоило мне только представить себе этот круговорот, меня начало буквально мутить от ужаса, все тело тряслось, словно в лихорадке.

Я резко встала на ноги, лишь в последний момент пригнувшись, чтобы не удариться о низкий потолок темницы. Хватит! Я не хочу снова видеть, как погибают близкие люди. Не хочу умирать сама!

Второй раз я этого просто не вынесу.

– Руперт! – хрипло прошептала я в темноту. – Руперт! Пожалуйста!

О, пожалуйста.

– Руперт! Спаси меня!

Спаси меня. Спаси, спаси, спаси меня, вытащи из этого затянувшегося кошмара. Не будь ко мне жесток... по крайней мере, не снова!

– Руперт! – Я стиснула кулаки, не замечая, как ногти впиваются в ладони. – Ты ведь говорил, что я твоя!

Он ведь звал меня своей, разве нет? Я надеялась, что это короткое слово что-то значит для него. Ведь у принца никогда не было ничего по-настоящему своего, вот почему он так исступленно берег то, что попадало в его руки. Руперт обращался бережно и нежно со всем, что ему принадлежало, и, глядя на это обращение, трудно было поверить, в какое чудовище он превратится. В конце концов он сберег рядом с собой только Тори... Да и то ненадолго.

Да, Руперт в конечном счете остался один, и теперь я твердо знала, что он этого не хотел. Сам Руперт, вероятно, спорил бы с этим до хрипоты, но я видела, что он жаждал человеческого внимания, присутствия близких в своей жизни. Это была его единственная слабость, о которой мне удалось узнать, и я уцепилась за нее отчаянно, как утопающий за соломинку. Я была такой жалкой, такой бесполезной, что мне все равно не удалось бы отыскать никаких иных его уязвимостей, сколько бы жизней ни дали неведомые боги!

Вот только примет ли он меня?

Я подумала, что, даже встреть он меня с распростертыми объятиями, я вряд ли смогла бы испытать настоящую, незамутненную радость, потому что чувство вины оказалось бы сильнее. Втираться в доверие к тому ребенку, каким он был совсем недавно, пользоваться единственной слабостью того, кто по сей день просыпается от жутких кошмаров... Как бы я ни старалась, невозможно было сбросить прошлое Руперта со счетов – как невозможно забыть о том, каким остекленевшим взглядом он смотрел на голые ноги своей мертвой матери.

В мою темницу снаружи не проникало ни звука, поэтому я не могла сказать, была ли тетушка рядом с тайником или уже ушла. Я снова села на пол, обняв колени, и постаралась успокоиться и не двигаться. Однако дышать становилось все сложнее: невидимые в темноте стены этой стальной коробки, казалось, давили на меня со всех сторон, напоминая о тюремной камере.

Тюрьмой, в которой прошли последние дни моей жизни, был не замок Сен-Орлеан, куда обычно отправляли осужденных аристократов, а худшая из дворцовых тюрем, печально известная тем, что в ней содержались самые мерзкие преступники. Впрочем, в то время я уже была слишком поглощена своим горем для того, чтобы обращать внимание на место собственного заточения. Несмотря на то что мне не давали пить, я не переставала плакать все время, что находилась в тюрьме. Я плакала, плакала и плакала, пока мои силы не иссякли окончательно вместе со слезами и волей к жизни, а потом наступила смерть. И вот теперь вокруг снова темно – хоть глаз выколи, – и я будто опять оказалась в темнице перед казнью, терзаемая чувством вины перед всеми, кого пережила.

Я просила Руперта спасти себя – но, с другой стороны, как бы он меня спас? Пришел бы в особняк Вентибальда посреди ночи, взобрался по стене эрцгерцогского сада?.. Впрочем, мои просьбы о спасении не поддавались никакой логике. Я просила у Руперта помощи, словно ребенок, который цепляется за штанину отца и ноет, требуя конфету, – бессмысленно, отчаянно и слепо.

«Ты называл меня своей – ну так спаси свое! Как хочешь, так и спасай!»

Отчаяние и гнев клокотали в моем горле и в конце концов вырвались наружу. Я вновь вскочила, кинулась к двери своей темницы и принялась молотить кулаками по ее толстому железу, извергая обвинения вперемешку со слезами и мольбами.

– Трус, проклятый трус! – рыдала я, изо всех сил избивая стальную дверь. – А еще собрался стать императором! Если уж послал меня в пекло, так изволь нести ответственность!

Я не боялась задохнуться, но меня сводила с ума кромешная темнота. Пусть бы меня проткнули мечом, пусть бы за мной пришел сам эрцгерцог – что угодно было лучше этого ужасного, черного ничто, в котором я оказалась.

– Руперт!.. – кричала я, обливаясь слезами от страха и злости одновременно.

Гнев разрастался во мне, словно лесной пожар, при одной только мысли, что Руперт нарочно бросил меня здесь без связи, совсем одну. Бросил, чтобы доказать, что я бесполезна, и с чистой совестью от меня избавиться.

– Ничтожество! – хрипела я в темноту, задыхаясь и не чувствуя боли в сбитых костяшках пальцев. – Продажная шкура! Бандит! Дрянь, тупица, хамелеон! У, негодяй! Черный маг несчастный! Так и знай, если я умру здесь, то стану призраком и буду преследовать тебя до самой смерти!

В тот момент, когда мое отчаяние достигло наивысшей точки, что-то вдруг произошло. Я увидела свет! Тонкий как лезвие зеленый луч проступил сквозь тьму, очерчивая контур двери в стене моего узилища. Я моргнула, потрясенно всматриваясь в него и позабыв, как дышать. Тем временем света становилось больше: от зеленого луча по стенам тайника побежали маленькие искры. Они сливались в нечто вроде тонких, паутинного вида сияющих нитей, которые протягивались от пола до потолка, чтобы с потолка вновь оседать на пол ворохом крошечных огоньков.

Все это заняло буквально доли секунды, а потом огоньки разом погасли. Прежде чем я успела снова испугаться, дверь тайника натужно заскрипела... и буквально выпала наружу, впуская в мою камеру воздух и лунный свет.

Не помня себя, я выскочила на свободу. В комнате было прохладно – окно, которое прежде оставалось закрытым, теперь широко распахнули, и всюду гулял ночной ветер. Ярко светила луна. Я взглянула еще раз и обмерла от радости – прислонясь плечом к распахнутой раме, в оконном проеме стояла удивительно знакомая фигура.

Луна светила Руперту в спину, оставляя половину лица в тени и превращая его то ли в призрака, то ли в фигуру из театра теней. Я застыла, глядя на него, и почему-то подумала только об одном: какие же широкие у него плечи! С такими плечами его точно уже никто не примет за девушку.

Руперт пошевелился, превращаясь из тени в человека, и сказал в своей обычной сварливой манере:

– Страшные, конечно, у тебя угрозы.

Дернув плечом, он парой внушительных шагов пересек разделявшее нас пространство и внезапно оказался рядом. Я смотрела на него снизу вверх как завороженная, и он почему-то казался мне незнакомцем, хотя мы не виделись всего несколько дней.

Принц вдруг наклонился ко мне, отчего наши лица оказались очень близко. Четко очерченные губы шевельнулись, и я услышала:

– Ты не только неумеха, но еще и растяпа. Ну и какая, скажи на милость, от тебя может быть польза?

Я испытала огромное облегчение, сильное, как морская волна во время прилива. Не думая ни о чем, я потянулась и изо всех сил вцепилась в его руку. Он крупно вздрогнул, казалось, пораженный моей наглостью, но я даже не подумала разжать пальцы.

– А ну, пусти, – наконец сказал он после долгой паузы.

– Вы опоздали, – сурово заметила я.

Он фыркнул:

– С тобой ведь ничего не случилось?

Он подхватил меня за плечи и неожиданно сильным рывком поставил на ноги. Я немедленно протянула ему конверт с бумагами, который по-прежнему крепко сжимала в руке, как сокровище. Руперт рассеянно сунул его в карман штанов – сейчас он был не в костюме принцессы, а вновь облачился в лохмотья. Я осмотрела его с головы до ног, пытаясь вернуть себе способность ясно мыслить. Волосы все той же длины, руки... какие-то совсем большие, но мне это наверняка кажется с непривычки. Я ведь давно не видела его в мужском костюме... А вот глаза...

Он шевельнулся, поворачивая лицо к лунному свету, и в уголке левого глаза что-то блеснуло. В следующее мгновение я вдруг поняла: это кровь. Вначале казалось, что она размазана по его скуле, но потом я сообразила, что она просто продолжает сочиться!

Я дернулась было к нему, но он вдруг сильно и резко оттолкнул меня от себя.

Крак!

В потолке что-то треснуло с ужасающим хрустом, и на место, где я только что стояла, упал огромный кусок каменной потолочной плиты, подняв тучу белой известковой пыли. Лишь теперь я осознала, что комната, которую помнила пустой и чистой, была вся покрыта пылью и каким-то мелким каменным мусором. Как вообще сюда попал Руперт?!

– Ваше высочество! – крикнула я.

– Ложись! – рыкнул он, вскидывая к плечу невесть откуда взявшийся дробовик.

Бабах! Из дула дробовика вырвалось зеленое пламя и ударило в пол, завершая начерченный вокруг нас двоих магический круг. Я только сейчас его заметила. Круг немедленно засиял зеленым неровным светом, образуя нечто вроде светящегося купола, очевидно защитного. Однако даже такому дилетанту в магии, как я, было очевидно, что защита непрочная. Купол дрожал над нашими головами, словно мыльный пузырь, и казалось, вот-вот лопнет. В следующий миг в окно, жужжа, влетело несколько стрел. К моему ужасу, они прошили защитный купол насквозь, словно это и впрямь был мыльный пузырь, и просвистели над нашими головами.

Со стоном выругавшись, Руперт схватил меня за руку и дернул в угол, прочь от окна. Там он прислонился к стене, на мгновение закрыл глаза, переводя дух, – и, к моему ужасу, выхватил небольшой ритуальный нож, чтобы быстрым, привычным движением крест-накрест резануть себя по запястью. Из раны немедленно брызнула густая красная кровь, и Руперт торопливо принялся чертить ею на стене очередной магический круг.

Я уже знала, что кровь была основным рабочим инструментом черных магов – одновременно самым эффективным и самым опасным. С ее помощью вершилось самое могучее колдовство – и чем сильнее оно было, тем больший откат сулило самому магу. Не помня себя, я схватила Руперта за руку, испуганная тем, как много крови он собирался потратить и наверняка уже потратил, но он лишь раздраженно выдернул у меня ладонь:

– Не мешай!

– Хватит! – взмолилась я. – Это же опасно!

– А ну, молчать, – сквозь зубы велел принц, не отрываясь от своего занятия. – Не нуди!

Я в ужасе умолкла, глядя, как магический круг наливается тусклым багровым светом по мере того, как бледнеет лицо Руперта. Он был уже белым как бумага, а кровь все текла из его запястья.

Я выхватила у Руперта из кармана ритуальный нож и быстро, не думая, полоснула себя по руке, а потом с размаху припечатала ее к стене. Магический круг впился в меня, словно громадная пиявка, я чувствовала себя так, словно он вот-вот высосет из меня все соки – но дело, похоже, пошло на лад, потому что сияние стало гораздо ярче. Видимо, теперь кругу хватало крови.

В этот момент Руперт наконец заметил, что я делаю, и, круто развернувшись, резко дернул меня за запястье.

– Ты что творишь! – рявкнул он.

– Простите! – Я умоляюще заглянула ему в глаза. – Ничего, что я добавила своей крови?

– Не припомню, чтобы я приказывал тебе себя резать, – прошипел он.

– А если вы сейчас упадете в обморок?! – отчаянно воскликнула я.

Он вскинул брови, глядя на меня с изумлением. Потом поморщился и отрывисто приказал низким тоном:

– Не сметь причинять себе вред без моего разрешения!

Этот приказ ошарашил меня. Но прежде чем я успела что-либо осознать, под нашими ногами вдруг вспыхнул яркий свет и комната исчезла, чтобы в следующее мгновение смениться ночной прохладой, дуновением ветра и шелестом листвы. Я потрясенно огляделась. Сад!.. Мы были в саду эрцгерцога!

Меня охватил восторг. Перемещение физических тел было запредельной магией, я о таком даже не слышала! Да что там, самоходные повозки, которые, как говорили, могли передвигаться не с помощью магии, как магиреты, а на горячем пару, появились только после воцарения Руперта (хотя и не стали популярными). Но кому нужен обычный транспорт, если существует способ перемещаться в пространстве не с помощью громоздкой кареты, а вот так – из одной точки в другую!

Руперт, однако, моего восторга не разделял. Сердито хмурясь, он осмотрелся по сторонам и прошипел:

– Проклятье! Столько крови извел, а добрался только сюда!

– Ваше высочество, – восхищенно перебила я, – как вы это сделали?

– А ну, пригнись! – резко приказал он, игнорируя вопрос. – Мы еще не выбрались.

Тотчас со стороны особняка замелькали огни и послышались голоса. Благородный принц Руперт, будущий наследник трона Бельфернийской империи, тут же упал животом на землю и, извиваясь, пополз среди розовых кустов. Как ни жалко мне было моего бархатного платья, я тоже молча последовала его примеру, потому что чувствовала: момент для жалоб сейчас не самый подходящий. Впрочем, это платье все равно одолжила мне тетя Амелия, так что оно как бы не совсем мое.

Забравшись поглубже в кусты, мы оба на мгновение замерли, стараясь успокоить дыхание, и прислушались. Ночной ветерок нежно касался наших разгоряченных лбов, вокруг царила тишина – видимо, преследователи тоже затаились. Я чуть шевельнулась, и метелки красивой декоративной травы, высаженной тетушкой в этом углу сада, заколыхались от моего движения. Только бы нам выбраться из владений эрцгерцога! За оградой особняка, в городе, он уже не посмеет причинить нам вред.

Мы вновь поползли. Впереди показалась стена, окружавшая сад, – такая же холодная, гладкая и непроницаемая, как сам эрцгерцог. Руперт, завидев ее, ускорился, а я было выдохнула... но, как назло, за нашими спинами послышался окрик.

– Стоять! – прозвучало суровым басом. – Выходи из кустов!

Я лихорадочно прикинула: судя по голосам, один из рыцарей эрцгерцога был прямо позади нас, а еще один, кажется, заходил сбоку, чтобы отрезать путь к отступлению.

В этот момент Руперт, ползший впереди, вдруг пошатнулся на локтях и с глухим стуком упал лицом в землю. Я увидела, как возле его безвольно лежащей руки растекается что-то темное. Кровь.

В темноте она казалась черной и медленными толчками выплескивалась из его разрезанного запястья, мгновенно впитываясь в землю. Остро запахло железом. У меня сжалось сердце.

– Ваше высочество, – жалобным шепотом позвала я, подползая к нему, – вы в порядке?

Вместо ответа Руперт утвердительно захрипел.

– Ваше высочество... – Я положила его тяжелую голову себе на колени. – Только не теряйте сознание!

– Чушь, – злобно булькнул он. – Кто еще здесь... теряет...

Мне стало почти смешно от его возмущения – даже в такую минуту он злился, стоило только упомянуть о его слабости! Но главным сейчас было выбраться из ловушки как можно скорее.

– Ваше высочество, держитесь за меня, – шепнула я. – Осталось совсем немного.

– Раскрой глаза, – прошипел он в ответ. – Пока я в таком состоянии, нам не сбежать... Как сильно воняет железом...

«Конечно сильно, – хотела ответить я. – Это же твоя кровь, потому что ты располосовал себе все запястье, придурок!» Но я промолчала, поскольку Руперту и так приходилось несладко.

Тем временем принц болезненно сморщился и вытянул откуда-то из кармана очередной револьвер. Кажется, свой любимый, потому что мне были знакомы его очертания.

– Смотри прямо, – велел он, оборачиваясь назад, туда, где за нами была погоня. – Считай, сколько их.

– Да мне ведь не вид... – хотела было возразить я, но не успела. Зашипев от моей несообразительности, Руперт макнул палец здоровой руки в кровь, все еще стекавшую по его запястью, а затем потянулся и бесцеремонно ткнул окровавленным пальцем мне в уголок глаза. Я рефлекторно зажмурилась.

– Азвизиоре, – шепнул он какое-то непонятное слово, похожее на заклинание.

Возможно, дело было в силе его давления на мой глаз, но стоило ему сказать это, как по моей голове мгновенно разлилась тупая ноющая боль. Стараясь не кричать, я заставила себя открыть глаза и не сдержала удивленного вздоха. Темнота будто отступила, и теперь я ясно видела фигуры наших преследователей, притаившихся за клумбами и садовыми скамейками. Их силуэты словно слабо светились изнутри.

– Сколько их? – нетерпеливо шепнул Руперт.

– Ш... шесть, – тихо отозвалась я, вглядываясь изо всех сил. – Двое вон там за розами, двое прижались к иве... один у стены... и напротив ворот еще...

Он молча кивнул в ответ на мои слова и взвел курок. Кровь по-прежнему вытекала из его запястья, пачкая собой все вокруг, и я испугалась: вдруг он сейчас все-таки упадет в обморок? Но Руперт сел прямо, примериваясь к револьверу, и его лицо стало таким же бесстрастным, как всегда.

– Нарисуй мне на земле, где они, – хрипло велел он. – Кто под каким углом к нам. В градусах.

Требование было, мягко говоря, неожиданным. Как правило, дворянских девушек не учили основам физики и геометрии. Руперт, однако, совершенно не сомневался, что я пойму, чего он от меня ждет.

К нашей общей удаче, я действительно знала, что он имеет в виду. Однажды мадам Крисси так допекла меня своими лекциями по этикету, что я в отчаянии отправилась в нашу библиотеку и до самого вечера штудировала учебник естественных наук – что угодно, лишь бы только не думать о хороших манерах! Кто знал, что мне однажды пригодятся эти знания! Вот уж воистину век живи – век учись.

Подобрав сучок, я принялась чертить на земле углы, под которыми относительно нас находились шестеро преследователей. Как только я закончила, Руперт вскинул револьвер и начал стрелять – быстро, не целясь и не колеблясь. Он спустил курок шесть раз, и шесть раз барабан револьвера поворачивался, а дуло – содрогалось, но не было ни звуков, ни вспышек выстрелов. Впрочем, я поняла, что Руперт ни разу не промахнулся, потому что со стороны рыцарей немедленно раздались крики и глухие звуки падения тел.

Стоило только воцариться тишине, как Руперт с заметным усилием поднялся с земли и, пригибаясь и шатаясь, побежал к стене сада. Я бросилась за ним. У самой стены он остановился и поднял запястье, явно намереваясь вновь тратить остатки крови на колдовство.

«Ну уж нет», – подумала я. Так он у меня помрет еще до коронации!

Отпихнув Руперта от стены, я решительно рванула ногтями свежий надрез на собственной ладони. Боль была адская, а из раны сразу же брызнула кровь.

– Да как ты смеешь! – свистящим шепотом закричал на меня Руперт, шатаясь.

– Потом отругаете, – оборвала я. – Сейчас нет времени!

Он замолк, словно оскорбленный такой отповедью, и, перехватив мое запястье, сердито ткнул моей ладонью в стену, чертя магический круг – куда меньше, чем тот, что был там, в башне. По расходам крови он явно вышел экономнее.

– Ваше высочество, не мало ли? – испугалась я.

– Я свое попусту не трачу, – отрезал принц.

Он уже говорил об этом – получасом ранее, когда мы были в башне. Только тогда я не поняла, что он имел в виду, а теперь все встало на свои места. «Свое»! Он назвал меня своей! Так я все-таки принадлежу ему!

– Вы хотите сказать, что я ва... – медленно начала я, но вдруг каменная стена со страшным шумом начала расползаться, образуя проход, и мой голос потонул в этом грохоте.

И пускай стена еще не закончила движение, Руперт уже шагнул вперед, казалось, прямо внутрь нее, не обращая внимания на клубы каменной пыли, поднимавшиеся из-под ног. Он вообще никогда ни в чем не сомневается, думала я, торопясь следом. Не колеблется, не размышляет, а сразу делает. Ставит себе цель – и идет к ней, ни перед чем не останавливаясь.

А ведь он мог сбежать после того, как его мать умерла, пришло мне в голову, когда мы уже выбрались через разлом и побежали прочь по ночной улице. Император безумен, а ближайший наследник Арнульф... О, разве смог бы он отыскать черного мага такого уровня, как Руперт, пожелай тот скрыться, как бы ни относились в империи к черным магам! Тем более что Арнульф вообще считал Руперта бесполезной принцессой, которая ничем не угрожает трону. В общем, Руперт мог легко сбежать в тот же Виллетан, на родину своей матери, и быть там в безопасности. Жить себе вместе с Тори припеваючи...

Вот только он так не поступил. Не такой он был человек, чтобы отказаться от раз задуманного. Он решил, что станет императором, и шел к этой цели, выжил ради нее и был твердо намерен достичь желаемого. Он двигался по своей дороге без всяких колебаний, даже если эта дорога вела его прямо в ад. Его и всех, кто был с ним рядом.

Своим бесконечным упрямством Руперт внезапно напомнил мне отца. Оба совершенно не умели сдаваться, а ведь жизнь была так коротка – может быть, даже слишком коротка, чтобы гнуть свою линию, ничего не замечая вокруг!

В этот момент Руперт, довольно уверенно шагавший впереди, вдруг покачнулся на ходу, издал какой-то сдавленный звук и рухнул на землю. Похоже, он достиг предела своих возможностей. Я бросилась вперед, подхватывая его и стараясь помочь подняться. Пальцы у него были совершенно ледяные. Ему срочно требовалась помощь, и я в панике оглядела пустую улицу, ища глазами хоть какое-нибудь светящееся окно. Вдруг Руперт открыл глаза и с неожиданной силой стиснул мое плечо.

– Беги, – хрипло сказал он.

– Вы что, рехнулись? – огрызнулась я, помогая ему подняться. – Я убегу, а вы останетесь здесь? Ну уж нет!

Он вдруг слабо усмехнулся, словно мой грубый ответ пришелся ему по душе. Я с изумлением взглянула на него: белый как бумага, растрепанный, весь испачканный грязью и засохшей кровью, Руперт сейчас походил на огородное пугало, а не на человека. И в таком состоянии он еще находил в себе силы усмехаться! Внезапно мне тоже стало смешно, и я тихо фыркнула.

– Не смейся! – тут же сердито приказал он. – Тебе не идет.

К тому времени, когда мы выбрались из особняка Вентибальда, уже начал заниматься рассвет. Небо светлело, мир вокруг постепенно заливало легкое золотистое сияние, и в ответ светились спутанные и испачканные в крови, но все еще прекрасные волосы Руперта. Впрочем, каким бы мирным ни было утро, Руперт все равно, не изменяя себе, взирал на меня глазами хмурого крокодила.

С другой стороны, он ведь рисковал своей жизнью, чтобы выручить меня... Можно ли надеяться, что теперь он станет заботиться обо мне так же, как о Тори? С той же неловкой добротой, бережно и неуклюже – даря тепло, которого сам никогда не получал.

Этого будет достаточно, чтобы я могла его использовать.

Сегодня Руперт назвал меня своей. Но когда я думала об этом, почему-то хотелось не ликовать, а плакать.

* * *

Путь обратно во дворец выдался настолько трудным, что впоследствии я вспоминала его смутно, как дурной сон. Я помнила, как механически переставляла ноги, практически таща Руперта на себе, пока мы буквально чудом не наткнулись на Луиса Бадена, который, конечно, уже разыскивал принца.

Вот почему диалог, который состоялся у нас с Рупертом в то утро, тоже запомнился мне словно мираж – обнадеживающий, но эфемерный. Я помнила, как мы с Баденом волокли Руперта к лавке, принадлежавшей одному из людей Фассбендера, как затащили его внутрь, положили на скамью... Да, кажется, это было именно тогда.

Оставив Бадена договариваться с торговцем, я наклонилась к смертельно бледному, но пока еще живому Руперту и горячо шепнула ему в ухо:

– Почему вы все-таки меня спасли? Скажите!

Он скосил глаза в мою сторону, но промолчал. Тогда я продолжила шептать:

– Я ведь вам не нужна. Это же просто нелогично, а вы любите логику. Так почему?

Он был едва жив, но ответил спокойно, как всегда, только очень тихо – едва шевельнулись бледные губы:

– Потому что ты моя. Мо-я.

В горле у меня вдруг встал ком, сердце забилось, а щекам отчего-то стало горячо. Я презирала себя за то, что сказала следом, но не сказать этого я не могла, ведь именно с этой целью я и вернулась в прошлое:

– Я – де Белуа.

– Я в курсе, – прошелестел он.

– И Белуа – это все, что у меня есть, – продолжала шептать я. – Раз я ваша, то теперь все, что мне принадлежит, тоже ваше. Вы понимаете?

Он медленно смежил веки, как мне показалось, падая в беспамятство. И тогда я шепотом закричала ему, не отпуская его в темноту, вцепившись в его измаранную кровью ладонь:

– Для меня нет ничего дороже семьи! Ничего! Понимаете?!

Он не отвечал, и я опустилась на колени возле скамейки. Защити мою семью, молила я его без слов. Сделай это, и я отдам тебе все, что ты только захочешь. Я дам тебе даже то, о чем ты втайне мечтаешь! Ты не знаешь этого сам, ты, возможно, никогда этого по-настоящему не поймешь – но мне известно, чего ты хочешь на самом деле.

– Ваше высочество, – шептала я как в лихорадке, прижавшись лбом к его плечу. – Ваше высочество, сохраните мою семью так же, как храните меня. И я дам вам то, чего вы желаете больше всего на свете.

Близость живой человеческой души. Горячая ладонь в ладони – и тепло от нее идет к самому сердцу. Нежность. Забота. Ласка.

Я шептала ему это все как безумная – шептала и шептала, как заклинание, почти прижавшись губами к его уху: «Сбереги мою семью, и я дам тебе то, чего ты так страстно желаешь».

Он молчал, не открывая глаз, и я не знала, слышит ли он меня, может ли он вообще меня слышать. А потом принц едва заметно кивнул.

Я вцепилась в его мокрую от крови ладонь и замерла, словно обратилась в камень. Вскоре я задремала.

Мне снился сон.

Во сне я снова была в родном Белуа. Я находилась на невысоком холме, на котором мне часто случалось сидеть в прошлом. Рядом со мной стоял, глядя на леса и поля, мужчина, и лицо его было мне знакомо. Я узнала Руперта... Точнее, нет, не Руперта.

Это был император. Небрежно прислонившись к дереву плечом, передо мной стоял правитель, чьи резкие черты лица уже успели изгладиться из моей памяти. На его плечи был наброшен прекрасно сшитый, безмерно дорогой камзол из алого бархата, а на лице застыла такая тоска, словно он был последним нищим, одетым в рубище.

То была даже не тоска, а голод, неутолимый звериный голод светился в его глазах под высоким чистым лбом. Я заглянула в эти зеленые страшные омуты и вдруг разом поняла, какое будущее ожидает Руперта, каким именно человеком он станет – императором Расперихом Первым, самым жестоким правителем Бельфернийской империи за всю ее долгую тысячелетнюю историю.

Меня охватил ужас. В панике я упала на колени, но он даже не смотрел на меня.

– Ваше величество! – взмолилась я. – Пощадите!

Он молчал, глядя вдаль поверх моей головы.

– Ваше величество!

Молчание.

– Ваше величество, – прошептала я, задыхаясь. – Умоляю, только не казните меня. А если уж казните, то пусть это буду лишь я одна, только я, а не моя семья!

Он наконец-то повернул голову в мою сторону, но продолжал молчать. В его глазах, глубоких, как зеленое летнее море, отражались пустота и какое-то совершенно бездонное, бескрайнее одиночество. Император выглядел как человек, у которого нет ничего, – и при этом я чувствовала, что он готов покорно потерять последнее. Обняв его ноги, я вдруг разрыдалась от жалости к нему и к себе.

– Ваше величество, – бормотала я сквозь слезы. – О, ваше величество, не делайте мне больно, пощадите меня. Я так люблю Белуа. Я так люблю свою семью. О, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас...

Он наконец взглянул на меня, и его бесстрастное лицо дрогнуло. Глаза раскрылись шире, уголки рта поползли вверх. Одновременно с этим он вдруг начал становиться меньше ростом, уже в плечах... И вот надо мной стоял уже не мужчина-император, а юноша, которого я так хорошо знала, – Руперт.

И он улыбался.

Вот такой сон приснился мне в тот день, когда принц назвал меня своей.

* * *

После нашего побега из особняка эрцгерцога Руперт серьезно заболел. Строго говоря, я и сама была не слишком здорова, но стыдилась вызывать врача для себя, когда Руперту было так плохо, ведь он все еще притворялся девушкой, а значит, придворным лекарям его осматривать не следовало.

Руперт, разумеется, упорствовал в том, чтобы вообще ни у кого не лечиться, но время шло, а признаков улучшения все не наблюдалось, поэтому ему пришлось согласиться тайно сходить в лавку Фассбендера.

Будущий правитель нашей империи покинул дворец после заката – мы нарочно выбрали ночь новолуния, чтобы все скрывалось во мраке, – одевшись наспех и крадучись. На плечи Руперта мы с Тори накинули плащ с капюшоном, который скрывал его золотую гриву.

Темнота скрадывала лицо Руперта, но отнюдь не его болезнь. Он брел с трудом, спотыкаясь, и было слышно, как он со свистом дышит. Я обняла его, подставив свое плечо, чтобы он мог на меня опираться, и поймала себя на предательской мысли: это ведь из-за меня ему сейчас так плохо. Если бы я не начала втираться к нему в доверие, если бы не приручила его, то он не сунулся бы меня спасать и не пострадал бы. На мгновение я испугалась: что, если теперь принц из-за меня умрет и не станет императором? Но в следующий же миг уже готова была рассмеяться: это ведь хорошо, в таком случае моей семье ничего не будет угрожать!

Не так ли?..

Я прекрасно знала, какая трусливая и жалкая у меня душа. Я чувствовала, что рано или поздно малодушие доведет меня до беды, но, пока хватало других проблем, я закрывала глаза на свои внутренние противоречия. В конце концов, Руперт оставался моей обузой и когда болел, и когда был здоров. А если нет разницы, так пусть лучше он все-таки не болеет.

– Пусти, – тем временем прохрипел он, слабо отпихивая меня. – Я сам...

– Не говорите ничего, – перебила я, не отпуская его. – Экономьте силы.

– Ах ты... – прошипел голос из-под капюшона. Впрочем, он был очень слабым, и капюшон не мог скрыть мертвенной бледности лица, поэтому я позволила себе проигнорировать требование и лишь крепче ухватила принца под локоть. Мне не было тяжело, потому что, несмотря на высокий рост, Руперт оставался страшно худым. Чтобы продолжать притворяться хрупкой девицей, он почти ничего не ел, в буквальном смысле слова истощая себя. Вот почему весу – ни лишнему, ни вообще какому бы то ни было – на его костях попросту неоткуда было взяться.

– Смело опирайтесь на меня, ваше высочество, – негромко попросила я, продолжая шагать с ним рядом.

Ускользнуть из дворца было непросто. Луис Баден, разумеется, рвался помочь Руперту вплоть до того, чтобы отнести его к Фассбендеру на руках, но подобная картина привлекла бы слишком много внимания даже в ночное время. И потому Руперт плелся к цели на своих двоих в сопровождении Тори и меня. Три дамы на пустой улице в любом случае привлекали меньше внимания, чем плечистый рыцарь Баден. Своей магией перемещения Руперт воспользоваться не мог – не хватало сил.

Тори шла впереди, храня гробовое молчание. Строго говоря, она не проронила ни слова с тех пор, как мы с Рупертом вернулись из особняка Вентибальда. Глядя на ее упрямую худенькую спину, я вспоминала последние слова в свой адрес: «Трусиха и лицемерка!» Я помнила, с каким лицом она это говорила, каким горьким возмущением горели ее глаза. Самым странным при этом было то, что я ведь еще ничем не заслужила подобного отношения, даже ни разу не предала Руперта. А об истинных причинах, по которым я втиралась к нему в доверие, не знала ни одна живая душа. Меня поневоле охватила тревога: что, если Тори каким-то образом прознала о моей насквозь коварной натуре?

Я бездумно вела Руперта вдоль по улице вслед за Тори, размышляя о ее словах. Мне ведь нечего было возразить: я была именно такой, какой она меня описала, – трусливой и лицемерной.

Руперт тем временем как-то подозрительно затих. Я, конечно, не ждала, что он будет бурно радоваться моей помощи, но предполагала, что, по крайней мере, он станет возмущаться в своей обычной манере. Но принц молчал, и это молчание тревожило. Не собирается ли он опять потерять сознание?!

– Тори, – позвала я, – его высочеству нехорошо. Давай поторопимся.

Она молчала.

– Скажи, – снова позвала я, – нет ли поблизости кого-нибудь из врачей? То место, о котором говорил сэр Баден, находится слишком дале...

– Хватит притворяться! – сухим и неприятным голосом вдруг перебила меня Тори, резко поворачиваясь. – Как будто тебе есть дело до его высочества!

Что ж, она выбрала самое удачное время порассуждать о моем отношении к его высочеству – посреди улицы, ночью и, главное, с этим самым полубессознательным высочеством на руках. Меня задел тон, которым Тори все это сказала, но сейчас было не до обид. И тем не менее я ответила:

– Разумеется, я беспокоюсь о нем, ведь я его фрейлина. Странно, если бы мне не было до него никакого дела!

– Ложь! – лихорадочно прервала Тори. – Ты врушка, Ларриет!

Я даже вздрогнула от неожиданности – настолько осязаемой была ненависть, прозвучавшая в ее голосе. Из-за Руперта я шла ссутулясь, но сейчас выпрямилась, чтобы посмотреть на Тори как следует. В пику непримиримой злобе ее слов личико Тори сморщилось так, словно она вот-вот разрыдается. В сердито сузившихся глазах стояли слезы, а губы дрожали, даже несмотря на то, что она плотно сжала челюсть. Я опешила и на мгновение даже замедлила шаги. Да что с ней такое?

Тем временем Тори вдруг опустилась прямо на мостовую и скорчилась, словно была не в силах устоять на ногах. Сейчас она казалась малышкой. Руперт мужал с каждым днем, а она ни капли не изменилась, по-прежнему оставаясь ребенком...

– Я не лгу, – вслух проговорила я. – Мое беспокойство о его высочестве настоящее, Тори!

– Лари. – Она вдруг подняла ко мне свою мордашку, искаженную неподдельным страданием. – Лари, пожалуйста, не заставляй его высочество меняться еще сильнее!

Из ее огромных зеленых глаз снова потекли слезы, и она принялась жалко размазывать их по щекам. У меня разрывалось сердце от ее страдания. Как же ее понять?

– О чем ты говоришь, Тори? – ласково спросила я.

Она не отвечала.

– Тори, не темни!

– Я, – пробормотала она, продолжая вытирать слезы, – я... совсем одна.

От ее ответа легче не стало. Что она имела в виду? Каким образом я могла менять Руперта? И почему эти изменения оставляли Тори в одиночестве?

Тори все еще продолжала всхлипывать, но я беспокоилась за Руперта: нужно было как можно скорее доставить его к врачу. Мы вновь двинулись вперед. Между всхлипываниями Тори все-таки сообщила, что тут неподалеку есть какой-то надежный лекарь, и мы пошли в указанную сторону.

Тори плелась впереди, кое-как светя нам фонарем и все еще плача. Ее путь отмечали темные пятнышки на мостовой – то были слезы, лившиеся из ее глаз, – и я шла за ней словно по следам. Шла и думала, что идет, горько рыдая, милая девочка, которая недавно хладнокровно пыталась утопить в пруду ни в чем не повинного енота. Но зачем? Похоже, Тори были не по нраву другие привязанности Руперта. Не поэтому ли он убил ее в конце концов? Какого рода отношения были у этих двоих? Мне очень хотелось спросить Тори напрямую, но я понимала, что она вряд ли мне ответит.

Тори проплакала всю дорогу – горько, как ребенок, с подвываниями, не закрывая толком рта, и я боялась, что она разбудит кого-нибудь из местных жителей. Лицо ее было мокрым от слез, глаза припухли. Дорога до врача показалась мне очень и очень долгой.

Наконец мы все-таки пришли. Перед нами высился настолько старый особняк, что едва ли не содрогался от малейшего дуновения ветра. Собственно, этому строению куда больше подошло бы определение «лачуга» или «развалина», но я мысленно назвала его особняком по привычке. Ведь все доктора, которых я знала, были дворянами, а дворянам полагалось жить соответствующе.

Никакого палисадника или даже крыльца у этого здания не было, поэтому мы вынужденно подошли к двери и постучали в нее. Впрочем, дом выглядел настолько неприглядно, что я сомневалась, живет ли в нем кто-нибудь.

Но нам открыли. В ответ на торопливый стук Тори вышел высокий, жилистый и мрачный старик. Спина его, впрочем, была прямой, как у юноши, а глаза смотрели пронзительно и ясно. Он пригладил длинной ладонью седые патлы и раздраженно произнес, с неприязнью оглядывая нас:

– Кого еще принесло в такое время?

– Его высочество сильно болеет, – пролепетала Тори.

Старик фыркнул:

– Еще чего, высочество! Как будто мамка и впрямь прижила его с императором!

От его грубой реплики кровь бросилась мне в лицо, и я опустила голову, скрывая пылающие щеки. Старик немедленно повернулся ко мне.

– А это еще кто? – неласково спросил он.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я, поднимая голову. – Ларриет Изабель де Белуа, фрейлина ее высочества, к вашим услугам.

– Смотрю, – сварливо сказал старик, адресуясь к Тори, – ты с собой привела цирк и всех его клоунов?

Я снова покраснела, теперь уже от гнева, и слова «Да катись ты куда подальше со своей помощью!» едва не сорвались с языка, но в последний момент я смолчала. Сейчас этот человек был нашей единственной надеждой. Однако меня поражало, как врач может быть настолько груб, когда к нему под руки привели пациента и этот пациент едва дышит!

Тем временем жилистый старик подхватил Руперта, внес его в комнату и небрежно положил – точнее, почти швырнул – на какую-то широкую лавку, заваленную тряпьем, в которой с трудом угадывалась кровать. Под весом принца – каким бы малым он ни был – доски кровати застонали так, словно были нарочно подобраны из гнилого дерева.

– Так, – проворчал старик, склоняясь над бесчувственным Рупертом и цокая языком. – Кто-то, я смотрю, переборщил с черной магией.

Я тяжело вздохнула, гадая, неужели этот грубый коновал действительно сможет помочь принцу? Не напрасно ли мы его сюда привели? Ведь медицина – подлинная медицина, а не всякие знахарские травки и заговоренные нитки – была искусством очень дорогостоящим. Ей обучались лишь те дворяне, которые могли позволить себе посвятить годы этой науке. Кроме того, для обучения требовалось сострадание, чтобы стремиться помогать людям, и, разумеется, тугой кошелек, позволяющий покрыть все траты. Когда подобные люди становились лекарями, их услуги стоили очень дорого – почти как вода из священного источника Болгорвадиуса. И жили эти лекари, как правило, в большом достатке. А этот старик?

«Сколько живу, не встречала ни одного нищего врача», – хмуро подумала я, глядя на лекаря, склонившегося над Рупертом. Тот же, в свою очередь, обернулся, словно спиной почуяв мой взгляд, и сердито ткнул в меня пальцем.

– Ты что тут стоишь как засватанная? – резко спросил он, сводя кустистые брови на переносице. – Проваливай в сени!

– Н... нет, – пусть и заикаясь, твердо ответила я.

Старик сердито поморщился и вдруг чем-то неуловимо напомнил Руперта – выражением лица, общей аурой высокомерного раздражения, которая, казалось, пронизывала всю его статную фигуру.

– Что? – брюзгливо переспросил он.

Я стиснула кулаки и храбро ответила, глядя ему в глаза:

– Я хочу видеть, как вы будете лечить его высочество.

Старик распрямился и осуждающе ткнул в меня пальцем:

– Думаешь, я съем его, что ли?

Я боялась, что он сейчас меня ударит – с него бы сталось, – но стиснула зубы и не отступила. В конце концов, не только этот старик, но и Тори могла чем-то навредить Руперту. После случая с енотом я уже ни в чем не была уверена и оставлять принца с ней наедине не решалась. Ирония судьбы заключалась в том, что из нас всех именно у меня было больше всего поводов вредить Руперту. Однако только я, похоже, пеклась о нем пуще остальных.

– Простите, если обидела вас, – вежливо сказала я старику. – Но я фрейлина его величества, и заботиться о его безопасности – мой долг.

– Зачем ты притащила сюда эту городскую сумасшедшую? – сварливо пробухтел старик, оборачиваясь к Тори и игнорируя меня.

Тори было явно неловко за мое упрямство, но, к счастью, она решила занять мою сторону.

– Папа Фелипе, – попросила она, умоляюще стиснув руки и жалобно глядя на старика, – пусть Лари тоже останется!

Была ли тому причиной ее вежливая просьба или широко распахнутые в мольбе глаза, но старик, похоже, дрогнул.

– Только сидите обе тихо как мыши, ясно? – буркнул он, дернув плечом.

Он положил свою правую ладонь на грудь Руперта, и тот судорожно вздохнул, словно от невыносимой боли. Старик протянул палец и мазнул им по свежей крови на виске Руперта, сочившейся из левого глаза.

– Слишком потратился, – нахмурился он.

В следующее мгновение старик, словно фокусник, наклонился и выдернул из-под Руперта простыню, обнажив под ним голые доски. Принц едва не скатился с кровати, но в последний момент был ловко придержан коленом старика, который тотчас укусил собственный палец. Я увидела, как из него вытекла капля темной крови и упала рядом с Рупертом, и в тот же миг кровать засветилась зеленым светом. Старик наклонился и снова прижал ладонь к груди Руперта. Будто живой, зеленый свет потек по кровати к его ладони, обхватывая тело принца, словно саван. В этом причудливом свете казалось, что тело Руперта, от лодыжек до шеи, покрылось какими-то замысловатыми, опасного вида символами, прочитать которые не получалось.

Я инстинктивно попятилась, всей кожей чувствуя, что происходит что-то очень опасное. Оглянувшись, я увидела, что Тори испуганно забилась в дальний угол комнаты. Подойдя к ней, я спросила:

– Тори, что он делает? Этот старик... он ведь не врач, верно?

Тори вскинула на меня глаза и прошептала:

– Это черная магия.

– Что? – так же тихо поразилась я. – Но разве можно лечить черной магией?!

Тори вдруг улыбнулась, видя мой испуг:

– Лари, черная магия может почти все. Она может даже оживлять мертвых!

– Ерунда, – растерянно сказала я, и тогда Тори спросила, испытующе глядя на меня:

– Ты ведь видела матушку его высочества?

По спине у меня побежали мурашки. Откуда ей это известно? Даже сам Руперт не знал, что я смотрела его глазами, когда он приходил к императору.

Я вновь вспомнила ту сцену, и меня передернуло от отвращения. Нет, Тори говорила неправду: оживить мертвого черной магией невозможно. То, что осталось от несчастной матери Руперта, не напоминало живое существо. Скорее, это была какая-то кукла, чучело, по недоразумению притворявшееся человеком, а мать Руперта умерла, иначе бы он не был в таком глубоком отчаянии.

– Тори, – сказала я медленно, – матушка его высочества... она не ожила.

Тори взглянула на меня и горько улыбнулась, качая головой:

– Ожила. Просто это не живой человек.

Она вдруг вся съежилась, пряча лицо в колени. Я присмотрелась к ней и увидела, что она мелко дрожит. А еще старательно отворачивает свое лицо от зеленого свечения, которое исходит от постели Руперта и от таинственных знаков на его теле, словно они могли причинить ей вред.

– Тори. – Я коснулась ее плеча. – Что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, – пробормотала она, не поднимая головы. – Лари... Лари, подойди к его высочеству, раз я не могу. Возьми его за руку. Ему, наверное, очень больно...

Кивнув, я шагнула к постели принца. Окружавшее его зеленое сияние мешало обзору, но, подойдя ближе, я увидела, что лицо Руперта в самом деле искажено страданием.

Прежде молчавшая Тори вдруг окликнула меня:

– Лари!

Я обернулась через плечо.

– Значит, – проговорила она, сверля меня своими бутылочно-зелеными глазами, – матушка его высочества... показалась тебе мертвой?

Этот вопрос озадачил меня, и я пару мгновений поколебалась, прежде чем ответить. Нет, в целом Ева не выглядела однозначно умершей...

– По крайней мере, – проговорила я, – она... уже не была матушкой его высочества.

– А чем она, по-твоему, была? – спросила Тори, сверля меня до странности жадным взглядом.

Этот допрос начинал утомлять, поэтому я ответила резче, чем планировала:

– Жертвой одержимости.

Она была плодом слияния двух страшных чувств – безумия императора и мании Руперта.

Тори снова опустила голову, видимо удовлетворенная ответом, и я сосредоточилась на принце. Я вплотную подошла к его постели и осторожно взяла его за руку. Старик-лекарь мне не мешал.

– Ваше высочество, – тихо позвала я, не рассчитывая на ответ, – вам сильно плохо?

Руперт молчал, и я осторожно отерла рукавом пот с его высокого лба. Как бы там ни было, даже если я сунулась в змеиное логово Вентибальда из-за принца, все равно он потом спас меня и сильно пострадал сам. А мне совсем не нравилось видеть, как он страдает.

Я обернулась к старику и спросила:

– С его высочеством теперь все будет хорошо?

– Откуда мне знать, – буркнул он. – Я же не врач!

Шагнув ближе, он грубо оттолкнул меня от Руперта. Я попыталась было упереться ногами в пол, но ничего не вышло – он пихнул меня так сильно, что я едва не упала.

– Руп, – выплюнул старик, наклоняясь над принцем. – А ну, вставай! Эта твоя паршивка слишком много шумит, и я желаю выставить вас всех прочь.

Руперт не отвечал, видимо все еще не придя в сознание.

– Если ты сейчас же не встанешь, – угрожающе продолжал старик, нимало не смущаясь этим обстоятельством, – то я ей ноги вырву, этой наглой девке!

Я отшатнулась, пораженная грубостью и злостью его слов. Пожалуй, ругался этот тип не хуже Руперта!

Несколько мгновений старик смотрел на бессознательного принца, потом раздраженно цокнул языком. Внезапно, взявшись обеими руками за ворот рубашки Руперта, он с силой рванул ее так, что она разорвалась на две части. Я охнула, подлетела к старику и возмущенно воскликнула:

– Да что вы творите?

Я лихорадочно запахнула обрывки рубашки на груди Руперта и попыталась закрыть собой принца. О том, что нас привела к этому типу Тори, которой Руперт безраздельно доверял, я в тот момент не подумала.

– Пошла прочь, – прорычал старик, отпихивая мои руки, и положил свою морщинистую лапу на голую грудь принца. Прежде чем я успела оттолкнуть его, он что-то пробормотал. В ответ зеленое сияние вокруг Руперта вспыхнуло, рассыпаясь фейерверками, и начало гаснуть, а Руперт медленно открыл глаза, встречаясь со мной взглядом.

– А ну, убери от меня руки! – немедленно сказал он.

Облегчение оттого, что он пришел в себя, было во мне сильнее негодования от такой черной неблагодарности.

– Очнулся? – в свою очередь неласково спросил старик, выпрямляясь во весь свой немалый рост. – А теперь проваливай. И баб своих психических с собой забери.

Хоть Руперт и очнулся, он явно чувствовал себя нехорошо, потому что был по-прежнему бледен и медленно двигался. Я ожидала, что он поставит наглого старика на место, но, к моему удивлению, принц безропотно приподнялся и сел на своем деревянном ложе, а потом поднялся на ноги, чуть покачиваясь. Я подхватила его под локоть и сказала старику:

– Его высочеству все еще нехорошо!

– А я тут при чем? – неприязненно откликнулся тот, глядя на меня из-под кустистых бровей. Достав откуда-то старый матрац и подушку, он споро пристроил их обратно на постель, явно намекая, что Руперт туда больше не вернется.

– Раз уж взялись помогать, так помогайте до конца! – сердито выпалила я.

– Да что ты говоришь, – ухмыльнулся старик. – А если не хочу?

В Бельфернийской империи, в отличие от многих стран востока, не было особого отношения к пожилым людям. И если бы я не была аристократкой, то сейчас, пожалуй, врезала бы кулаком по этой наглой стариковской морде. Но вместо этого я взяла себя в руки и жалко улыбнулась, подавляя гнев:

– Я вас прошу! Пожалуйста!

– Ну пожалуйста, папа Фелипе! – присоединилась ко мне Тори.

Пока мы в два голоса упрашивали упрямого старика, Руперт стоял неподвижно и безучастно, словно речь шла не о нем и ему было все равно, выздоровеет он или вновь свалится в обморок на обратном пути во дворец. «Да почему мы вообще так вцепились в этого противного старика?!» – недоумевала я.

Вдруг Руперт пошатнулся, хватаясь за стену, и я тут же отвлеклась от своих мыслей:

– Ваше высочество! Вам нехорошо?

Я подхватила его под руку и одновременно с этим легонько толкнула, делая незаметную постороннему глазу подсечку. Руперт взмахнул руками и, вскрикнув, упал на кровать. Я рассчитала его падение таким образом, чтобы он приземлился головой на подушку – довольно старую, но вполне чистую. Впрочем, Руперт моей заботы не оценил и прошипел, приподнимаясь на локтях:

– Жить надоело?!

– Ваше высочество, вам вредно говорить, – отрезала я. – Поберегите силы!

Принц откинулся назад и закрыл глаза, словно молча умыл руки. Я, в свою очередь, решила считать это карт-бланшем, чтобы нас не выгнали отсюда ни при каких обстоятельствах. Широко раскинув руки, я решительно загородила собой Руперта от старика, мешая ему подойти к кровати.

– Ты что творишь, а?! – рявкнул на меня он, шевеля своими усами, словно жук жвалами.

– Ему нужно хоть немного восстановиться, прежде чем он вернется во дворец! – крикнула я в ответ. – Просто отдохнуть! Иначе ему не хватит сил и он упадет посреди улицы! Имейте совесть!

В надежде пробудить в нем хоть какие-то остатки совести, я немного отклонилась, демонстрируя разметавшегося на постели, стонущего Руперта. Тот дышал тяжело и с хрипом, и при каждом вдохе с его лба скатывались капельки пота.

Старик смотрел на Руперта несколько мгновений не отрываясь, а потом сплюнул себе под ноги.

– Вот почему я ненавижу детей, – с чувством сказал он.

Испустив тяжкий вздох, он развернулся и поковылял к стоявшему неподалеку креслу, чтобы грузно в него опуститься. Я расценила это за признание поражения и внутренне возликовала. Старик тем временем ссутулился в своем кресле и вдруг действительно стал похож на старика – на его лице читалась огромная усталость.

– Спасибо вам, господин чернокнижник, – вежливо сказала я, чувствуя, что нужно как-то поблагодарить этого человека.

Старик мотнул головой:

– Чернокнижник – это немочь на кровати. – Он ткнул сухим пальцем в сторону Руперта. – А я нет.

Видимо, возмущенный определением «немочь», Руперт приподнялся и сердито швырнул в меня подушкой. А в меня-то за что, спрашивается?! Я хотела было бросить ее в Руперта, но давать сдачи больному нехорошо, и потому я просто подобрала подушку с пола со словами:

– Будете так прыгать, еще дольше придется приходить в себя.

– Я уже выздоровел, – заявил Руперт.

– Вранье, – оценила я.

– Да как ты смеешь?! – возмутился он и сердито уставился на меня с кровати своими зелеными, словно трава в разгар лета, глазами. Я заметила, что ему тяжело держать их открытыми, а еще в них плескалась боль.

Я улыбнулась, возвращая подушку на кровать, и взяла принца за руку:

– Ваше высочество! Спасибо, что спасли меня.

Руперт молча опустил веки, словно так сильно утомился, что у него не было даже сил стряхнуть мою руку. Казалось, он заснул. Старик зашевелился в кресле, как видно, собираясь что-то сказать, но я предостерегающе шикнула на него, шепнув:

– Его высочеству нужно поспать.

К счастью, старик расслышал мой шепот и, медленно поднявшись, заковылял в сторону кухни. Тори, наблюдавшая за нами из своего угла, поднялась и пошла за ним следом.

Я осталась. Мне хотелось еще немного побыть с Рупертом, оберегая его хрупкий покой.

– Ваше высочество, – шепнула я, дождавшись, пока мы останемся одни.

Он не ответил, но по трепету густых ресниц я поняла, что он меня слышит.

– Ваше высочество, – снова шепнула я, баюкая его узкую ладонь в своих руках, – уверена, есть какой-нибудь способ сделать так, чтобы мы все были счастливы.

Неверный свет фонаря падал из окна на лицо Руперта, и в его теплых лучах оно выглядело совсем юным. Мне вдруг показалось, что я наконец нашла выход из своего заколдованного леса. Теперь мое сердце сжималось от боли при мысли о мальчике, все еще блуждавшем в чаще, потому что не было никого, кто бы мог протянуть ему руку и вывести его оттуда.

В ту ночь мне впервые в жизни захотелось, чтобы Руперт был счастлив.

Я сидела подле него, пока он не заснул, и хорошо представляла, чего ему это стоило. Принять меня, считать своей – в его-то жизни, которая напоминала хождение по лезвию ножа: один неверный шаг, и все погибло. Руперт не мог, не должен был доверять никому – и все же подпустил меня. Я была противна себе, ведь я втиралась к нему в доверие целенаправленно, а он искренне мне раскрывался.

Потянувшись, я осторожно погладила его лоб, легко провела кончиком пальца по тонкому прямому носу. Когда я была маленькой, мама ни за что не оставляла меня одну во время моих болезней. Болела ли я день или неделю кряду, бодрствовала или спала – она всегда оставалась подле меня. Я росла в уверенности, что именно так ведут себя все мамы на свете: меняют мокрые полотенца на горячем лбу, будят, если приснился кошмар...

Вот только кошмаром Руперта была собственная мать. О, эти белые ноги, от которых он не мог оторвать глаз! Белые, красивые – нежные, без единой мозоли, – торчавшие из-под покрывала. Я помнила, как принц, увидев их, содрогнулся от ужаса. У меня в горле стоял ком, но я не смела заплакать. О чем думал Руперт, глядя на свою мать или, вернее, на то, что от нее осталось? Мне показалось, что его рука в моих ладонях дрожит.

– Когда проснетесь, – прошептала я, – сварю вам вкусного супа.

Тори и старик все еще не вернулись из кухни. Я слегка приподнялась со своего места, пытаясь понять, что их так задержало, но ничего не увидела.

Потом я оглянулась на Руперта, разметавшегося во сне по постели. Шестнадцать... Ему было уже шестнадцать, а значит, этой осенью он должен стать наследным принцем. Все меньше времени у меня оставалось до того момента, когда он превратится в чудовище из моих воспоминаний.

И все же, глядя на Руперта сейчас, я по-прежнему не могла вообразить, как этот хрупкий юноша станет кровавым тираном. Да, он был довольно капризным, иногда почти невыносимым...

Но вместе с тем он был таким... нормальным.

Так по-человечески страдал.

Примыкавшая прямо к спальне кухонька была совсем крохотной – в ней едва могли разойтись два человека. Допустим, я могла понять, почему этот старик беден, раз уж он не врач. Но как он связан с Рупертом?

Когда я вошла, старик сидел у кухонного стола, а Тори пристроилась у очага. По их позам я поняла, что они хорошо знакомы. Возможно, старик был знакомым не Руперта, а Тори?

Она повернулась на звук моих шагов и робко спросила:

– Ну как там его высочество?

– Уже лучше, – ответила я.

– Хорошо, – пробормотала она.

– Ну да, конечно, лучше ему, – сварливо перебил старик. – Как отбивной котлете!

Его слова заставили меня вспомнить о черной магии Руперта – мощной, но такой опасной. Руперт выкашлял столько крови!

– Если вы не черный маг, – спросила я, – как можете лечить его высочество?

– Лечил не я, а магический круг на кровати, – буркнул старик. – И круг этот не мной рисован.

По его голосу было понятно, что он не расположен к дальнейшей беседе, и я перевела взгляд на Тори. Она так и тряслась мелкой дрожью с тех пор, как старик испробовал магию на Руперте. Сняв свою мантилью, я подошла к Тори и завернула ее в теплую ткань.

– Я же испачкаю сажей, – слабо запротестовала она, глядя на меня из мантильи.

– Пачкай на здоровье, – улыбнулась я. – Она все равно уже испачкалась, пока я волокла на себе его высочество.

– Ох, – сказала она, опуская глаза. – Прости, Лари!

Раскаяние в ее голосе было таким искренним! Но я промолчала, не зная, что ответить. Я не злилась, просто была сбита с толку. Тори с Рупертом порой вели себя так, словно, кроме них двоих, в мире больше никого не существовало. До чего же крепкой была их связь! А тут я, с ее слов, заставляю Руперта меняться. Имела ли я вообще право так поступать? Но если перемены в Руперте и впрямь ключ к изменению моего ужасного будущего, то другого пути у меня не было и быть не может.

Видя, что я не отвечаю, Тори посмотрела на меня с тревогой и начала покусывать ноготь указательного пальца. Наклонившись, я нежно перехватила ее ладошку, как бы запрещая это делать:

– Все в порядке. Честное слово, я не сержусь.

– У тебя красивая душа, Лари, – тихо сказала она, глядя своими странными большими глазами.

– Спелись девки, вот холера, – буркнул старик, и на сей раз в его речи ясно слышался виллетанский акцент. Я присмотрелась и поняла, что он действительно виллетанец. Причем, скорее всего, из Арделла: кожа у старика была грубая, дубленая, какая бывает у людей, долго живущих у моря, а выход к морю в Королевстве Виллетан был именно в графстве Арделл.

Так или иначе, мне не нравился этот человек и его грубые речи, но я сказала себе: терпи. Врач он или нет, он спас Руперта.

– За лечение, между прочим, платить надо, – тем временем мрачно произнес старик, оглядывая нас с Тори из-под своих кустистых бровей.

– Вы же сказали, что не лечили Руперта! – возмутилась я, но Тори помотала головой:

– Лари, папа Фелипе так шутит!

Старик сердито цыкнул на Тори зубом:

– Ничего я не шучу!

– Ведь у вас и так много денег, папа Фелипе! – взмолилась Тори. Старик негодующе фыркнул, но замолк.

Вообще-то арделльцы мне никогда не нравились. Они все были какими-то изнеженными, слишком любили увеселения, внешний лоск – в то время как у нас в Бельфернийской империи добродетелью считались сдержанность и разумная умеренность.

– В любом случае, – сухо сказала я, – даже если вы лечили его высочество, с задачей явно еще не справились. Он же на ногах не стоит!

Старик вдруг мерзко ухмыльнулся, будто моя отповедь его чем-то позабавила:

– А коль не сможет – так большой беды не вижу. Все равно достанется на забаву вашему императору, как и его мамаша.

Я не понимала подобного грубого юмора. Тори наверняка посвятила этого старика в дворцовые тайны, недаром Руперт совсем не удивился, очнувшись в его лачуге. Зато я не помнила никакого арделльца по имени папа Фелипе в своей прошлой жизни! Но крепко усвоила, что с положением Руперта подобные шутки были плохи или вообще неуместны. Я видела подводную часть этого айсберга глазами Руперта – и, даже будучи его врагом, не могла не пожалеть его. Впрочем, наш император – эта жалкая пародия на человека, выдающая себя за отца Руперта, – не вызывал у меня никакого сочувствия.

– Вы говорите «вашему императору», – произнесла я. – Значит, вы из Виллетана?

– Так я тебе и сказал, – заявил старик.

Я пожала плечами:

– Ну и не отвечайте. Потом спрошу о вас его высочество, он мне все расскажет.

– Черта лысого он тебе расскажет! – разозлился старик. – Руп обо мне ни словечка никогда не говорит, заруби себе на носу.

«Руп», – подумала я. Что еще за личное прозвище? И от кого? Какого-то непонятного старика, который тем не менее знает, кто такая на самом деле наша принцесса Лаперта.

Старик, однако, посмотрел на меня и внезапно расхохотался, сразу же сделавшись моложе. «В молодости, наверное, он был красив», – неожиданно подумала я. А еще что-то в его внешности – то ли манера смеяться, то ли острые черты лица – неуловимо напоминало принца.

Отсмеявшись, старик понизил голос и заявил:

– Я его отец.

Я поперхнулась. Настоящий отец Руперта – этот тип?!

– Что? – хрипло проговорила я.

Старик захохотал, окончательно развеселившись от моего озадаченного лица. Так странно было смотреть, как он громко смеется, с размаху хлопая себя ладонями по коленям! В Виллетане не считали зазорным бурно проявлять свои эмоции, в то время как у нас в империи подобное воспринималось как грубое нарушение этикета.

– А что тебя удивляет? – отсмеявшись, наконец спросил он. – Чтобы сделать ребенка, нужны и мужчина и женщина! А потом они того...

Старик, увидев мое смущение, развеселился пуще прежнего.

«Итак, – подумала я, – он отец Руперта. Что ж, это логично, если учесть, что сам император не может иметь детей, а Ева все-таки забеременела». Но в этой истории поражало все: Руперт из моего прошлого стал наследным принцем, а потом императором и никто слыхом не слыхивал о существовании этого самого Фелипе. Его словно вычеркнули из истории... Точнее, нет. Его как будто никогда и не было.

Нахмурившись, я попыталась на глаз оценить, не врет ли папа Фелипе. В конце концов, Руперту еще даже восемнадцати нет, а этот тип такой старый...

Будто прочитав мои мысли, старик ухмыльнулся:

– Еве нравились мужчины постарше, знаешь ли.

– Тори! – позвала я. – Это правда? Этот человек, он...

– Самый могущественный человек в стране, – с серьезным лицом сказала Тори.

Я тяжело сглотнула. Самый могущественный человек в стране?.. Что за бред! Во-первых, к чему это состязание в могуществе, а во-вторых, разве этот тип может быть отцом Руперта?! Но стоило мне собраться с силами для следующего вопроса, как старик, хмыкнув, встал и погладил Тори по голове.

– У Евы, знаешь ли, было немало мужчин, – сказал он примирительным тоном.

Ну да, разумеется, это все объясняло. У Евы, оказывается, были... любовники?! Я почувствовала, что снова краснею, но мои мысли было уже не остановить. Наверное, это самое логичное, что стоило предположить, ведь не ожидала же я, в самом деле, что она хранила верность императору! Я даже не считала, что она должна была так поступать! В конце концов, ее брак был не чем иным, как похищением человека, к тому же подданного другого государства, и мало чем отличался от разбоя. Еве противно было воспринимать свое замужество как брак даже по меркам нашей империи, не говоря уже о том, что она считала себя пленницей, будучи виллетанкой. Естественно, в таком браке она не видела ничего святого.

И все же...

– Нет, ну ты глянь на физиономию барышни! – продолжал веселиться мерзкий старик, рассматривая меня. – Ишь, как перекосило! Да не боись, не боись, остальные, с кем она спала, все были сплошь бельфернийцы, зуб даю!

Не могу сказать, что меня это сильно утешило. Мне было неприятно, что в глазах этого Фелипе я выглядела ханжой, потому что в глубине души и правда считала, что любой брак священен и основан на взаимном доверии супругов. Я мрачно отвернулась, чувствуя, что вновь удушливо краснею. В конце концов, если отвлечься от моральной стороны дела, обсуждать любовников наложницы его величества – и в принципе допускать их существование! – дело очень опасное и совершенно точно подсудное. Однако ни Тори, ни нахального старика это ни капли не беспокоило. Оба глядели на меня как ни в чем не бывало.

Впрочем, грех Фелипе заключался не только в этом. Он посмел утверждать, что не его величество император отец Руперта. Просто... невероятно. Невероятно нагло.

– Если вы в самом деле его отец, – сказала я, – то почему не убежали с ним вместе?

Я не могла представить себе родителя, который добровольно бросил бы своего отпрыска в том положении, в котором оказался маленький Руперт.

Старик округлил глаза в притворном удивлении, словно не понимая, что я имею в виду.

– А почему я должен был убегать с ним? – невинно спросил он.

– Почему?! – У меня даже дыхание перехватило от такой беспечности. – Разве вы не знали, как тяжело ему приходилось?

– Да, поганенько, что и говорить, – согласился старик, захихикав, словно придумал отличную шутку. – Но я-то здесь при чем?

Хихиканье Фелипе раздражало меня до такой степени, что казалось, будто он не смеялся, а водил ногтем по стеклу. Хотелось завизжать, разбить что-нибудь, лишь бы он заткнулся.

При чем здесь он?! Вот уж, в самом деле, вопрос! Воистину, надо не иметь совести, чтобы не знать на него ответа. Даже мне, чужому человеку, было жаль Руперта из-за его страшного детства. Если бы этот мерзкий старик пожалел собственного сына, то как знать, возможно, всех смертей и ужасов, всех пролитых в моей прошлой жизни рек крови не случилось бы. Ничего чудовищного не произошло бы, найдись рядом с этим глубоко несчастным и одиноким ребенком хотя бы один нормальный взрослый, который протянул бы Руперту руку помощи, помог выбраться из этого липкого кошмара.

– Руп сам хочет на трон, – упрямо заявил старик. – Так зачем ему мешать?

Я покачала головой, немалым усилием воли сдерживаясь от того, чтобы высказать этому человеку все, что я о нем думала. А потом произнесла с расстановкой:

– Мне... не кажется, что его высочество стремится к власти, потому что хочет этот трон.

Старик пожал плечами, и жест этот показался мне настолько красноречивым, что я осеклась. В конце концов, будь Руперт сейчас здесь, на этой кухне, он бы тоже наверняка высмеял мои рассуждения о себе и заявил, что я, разумеется, ничего не понимаю. Но я понимала и была уверена, что понимаю правильно. Он не хотел власти ради власти. Настолько бесконечно, жадно и отчаянно он стремился вовсе к не императорской короне. Руперт не желал быть единовластным правителем нашего континента, о нет. Он жаждал того, что для остальных людей было естественным, как дыхание, и доступным, словно солнечный свет летним днем. Для остальных, но только не для него. Он желал человеческого тепла.

– Какая разница, – тем временем брюзгливо отозвался старик. – Даже если ты права и он этого не хочет – ну и что? Почему я должен с ним возиться?

Это был невероятно эгоистичный, но абсолютно логичный ответ. Старик смотрел на меня с таким искренним недоумением, что очередные слова о том, что он обязан заботиться о сыне, раз он его отец, попросту застряли в моем горле. Что толку объяснять очевидное человеку, который не видит того, что сделал не так, и считает себя никому не обязанным?

Старик рассматривал меня, склонив голову набок, с лицом одновременно хитрым и невинным. Глаза его весело блестели.

– Видишь ли, девушка, – сказал он, ухмыляясь. – Я... как это... рационалист.

– У всех рационалистов нет души или только у вас? – не выдержала я.

Он смущенно хихикнул.

– Я в эти всякие души и все прочее особо не верю, – сознался он, почесывая нос. И добавил мечтательно: – В любом случае, знаешь ли, все обстояло так. Я хотел Еву. А детей как-то не особо.

– Но все равно это ребенок от вашей любимой женщины! – воскликнула я.

– Вот еще новости – «любимой», – засмеялся он. – С чего ты взяла, что я ее любил? Говорю же, я ее хотел. Это другое. А любови эти ваши просто предлог, чтобы заволочь кого надо на сеновал. – Он ухмыльнулся и прищелкнул языком, закатывая глаза. – Все мы недалеко ушли от зверей. Я не то чтобы собирался делать детей – мне просто нравился процесс.

Это оправдание было столь же резонным, сколь и безнравственным, и я поперхнулась своей дальнейшей аргументацией. Будто почувствовав мои колебания, Фелипе с энтузиазмом продолжил:

– И вообще, с какой стати мне заботиться о каком-то ребенке, которого я не хотел и не заказывал? Я Еве всегда говорил, никаких детей, и она уверяла, что делает все, что надо по женской части, чтобы они не появились. Если я в чем и виноват, так только в том, что поверил ей. А она меня подставила – взяла и понесла! Использовала, сыграла втемную на моей мужской невинности! Вот только я, скажи на милость, здесь при чем?

Как же непринужденно переложил ответственность на Еву этот махровый эгоист! А ведь я не просила его любить Руперта, вовсе нет. Как известно, насильно мил не будешь, а любовь – совсем не то чувство, которое возникает из-под палки. Но в любом случае он мог забрать Руперта, спасти его с этого тонущего корабля. Неужели нельзя было обставить все так, что Руперт родился мертвым (не первый и не последний случай во дворце!), и отдать на воспитание в какую-нибудь семью. Пусть не слишком богатую, но нормальную – такую, где Руперт смог бы вырасти обычным человеком, а не изломанным жизнью чудовищем.

Старик продолжал внимательно рассматривать меня.

– А ты у нас, я смотрю, вся прямо извелась за Рупа, – ехидно сказал он.

– Я фрейлина его высочества, – сухо ответила я. – Как я могу о нем не волноваться?

– Это ты зря, – убежденно сказал старик. – Ничего хорошего в этих волнениях нет, сама же себе потом яму выроешь.

Он потрогал Тори за плечо, потому что она задремала, прислонившись к теплой стене у очага. И видимо, так глубоко провалилась в сон, что Фелипе пришлось едва ли не трясти ее, чтобы привести в чувство. Тори какое-то время озиралась осоловевшими глазами, словно не сразу поняла, где находится.

Она спала так тихо, что я только сейчас сообразила, что она была в кухне все то время, пока мы с Фелипе спорили. «Интересно, – подумала я, глядя на сонно моргающую Тори, – как много она успела услышать, прежде чем заснула? И не сболтнула ли я чего-нибудь лишнего?» Но, поразмыслив, я поняла, что, пожалуй, единственным, что Тори могла понять из моих слов, было то, что я знаю о непростых отношениях Руперта и императора. Несмертельно.

Вслух же я сказала:

– Тори, давай сварим его высочеству какого-нибудь супа. Пусть поест, когда проснется.

В сторону Фелипе я даже не смотрела, потому что всем своим видом он давал понять, что скорее умрет, чем хоть чем-нибудь мне поможет. Ну и пожалуйста! Правда, в супах я особо не разбиралась и почти никогда их не варила – даже рецепт какого-нибудь простого лукового супа не знала. Я надеялась на Тори, но она в ответ на мое предложение жалобно ответила:

– Лари, я эти супы и все прочее... не умею готовить.

– Так, – растерялась я, – а что умеешь?

– Ничего, – грустно призналась она и вдруг хихикнула. Старик громогласно фыркнул, высказав этим все, что думает о наших кулинарных талантах.

Я разозлилась, но не на Тори. Мне ли было ее винить, если у меня самой венцом кулинарного творения были простейшие пирожки с мясом!

Ну и ладно, решила я. Пирожки так пирожки! Мясной пирожок – всему голова.

Я принялась за стряпню, перемещаясь по кухне, словно вор: ходила на цыпочках, осторожно доставала посуду, чтобы не стукнуть, ничем не звякнуть ненароком и не разбудить Руперта. Мне думалось, что на кухне папы Фелипе будет пусто – хоть шаром покати, но, к удивлению, чем дольше я там находилась, тем больше убеждалась, что здесь есть все необходимое для готовки. Когда мне понадобилось мясо для начинки, я принялась искать погреб. В этот момент папа Фелипе вышел из-за моей спины и молча толкнул неприметную дверцу в стене, открывая обширную кладовую.

– Я и подумать не могла, что здесь есть такая отличная кладовка, – вырвалось у меня, и старик самодовольно ухмыльнулся.

– Люблю готовить, – неожиданно признался он. – Готовка похожа на научные эксперименты. Эксперименты я тоже люблю.

Выложив мне этот ворох неожиданных фактов, Фелипе достал нож и начал ловко нарезать добытое в кладовке мясо.

– Зачем ему пирожки? – неожиданно спросил он. – Руп все равно валяется еле живой.

Я пожала плечами, замешивая муку для теста.

– Он их очень любит, – сказала я.

– У этого паршивца есть любимая еда? – искренне поразился старик.

Я вдруг поняла, почему он был настолько удивлен. Руперт, разумеется, кого угодно мог довести до белого каления своими капризами, но у него и правда не было личных предпочтений: любимой еды, книг, любимых мест. Он как будто был ко всему равнодушен. Ел что дают, находился там, где должен был находиться, и терпел то, чего не мог избежать.

Я прикинула, что, пожалуй, есть всего три вещи, о которых я с уверенностью могла бы сказать, что Руперт их любит. Тори, огнестрельное оружие... и пирожки с мясом. Все остальное и всех остальных он с трудом переваривал – в буквальном и переносном смысле. Пожалуй, он и Тори по-человечески не любил – просто берег и заботился о ней, потому что она ему принадлежала.

– Его высочество тоже человек, – сказала я вслух, отвечая на последнюю реплику папы Фелипе. – Конечно, у него есть любимая еда, как и у всех.

Старик молчал какое-то время, словно переваривая мои слова. Потом он недоверчиво хмыкнул – больше по привычке, чем из настоящего несогласия со мной, – и против ожидания не стал спорить, словно потерял интерес к беседе. Я тоже не стала продолжать спор, хотя его презрительное отношение к Руперту было мне по-прежнему неприятно.

– Можно я возьму немного соли и перца? – спросила я.

Он жестом выразил согласие, и я начала месить тесто.

Мне уже случалось однажды жарить Руперту пирожки. Первый блин тогда вышел комом, потому что они и на пирожки-то не походили, но принц тем не менее слопал все. Допустим, он сделал это потому, что я стояла у него над душой и ныла, но проглотил он их один за другим! Значит, можно было с чистой совестью утверждать, что мою стряпню он как минимум не ненавидел. И из прежних ошибок сейчас следовало извлечь пользу. Может, в самом деле мне научиться готовить?

Во всех аристократических домах держали поваров, поэтому хозяйки особняков, как правило, ничего не знали о кулинарии. Но наша мама была исключением. Она говорила, что в пище важна вложенная в нее душа, и поэтому иногда баловала нас с Луаном печеньем или пирогами, которые пекла сама. И хотя их вкус был не настолько изысканным, как в знаменитых столичных кондитерских, тесто, замешенное ее руками, сладости, которые она выпекала для своих детей, с лихвой окупали любые несовершенства. Вгрызаясь в неровные, еще горячие золотисто-коричневые печенья, приготовленные добрыми руками матушки, мы чувствовали ее нежность и заботу о нас.

Чувствовали, что нас любят.

Мне хотелось, чтобы Руперт тоже ощутил, каково это – когда кто-то приготовил еду специально для тебя. Причем я не пыталась мясными пирожками купить его расположение, чтобы он начал лучше ко мне относиться, стал больше доверять или подпустил ближе, – вовсе нет. Мне просто было бесконечно жаль его, и жалость эта только нарастала после того, как я встретилась с его настоящим отцом. Этот человек, несмотря на то что кровь не водица, был для Руперта абсолютно чужим, даром что его кровный родственник. Пожалуй, с него станется выставить Руперту счет за лечение!

Наконец я поставила пирожки выпекаться в старомодную печку и закрыла заслонку. Теперь оставалось только ждать, пока они приготовятся.

В ожидании я начала мысленно перебирать окружение Руперта, размышляя о том, кого из них можно назвать его близким человеком.

Тори? Безусловно, она любила Руперта, но меня не покидало ощущение, что с этим ее чувством что-то не так. Кроме того, по какой-то причине он ведь убил ее в моей прошлой жизни. Значит, было за что?

Фассбендер. Делец в полном смысле слова. Он служил Руперту, но не более.

Луис Баден. Верный пес, преданный принцу до последнего вздоха. К сожалению, такой слуга не мог стать для Руперта опорой – тем взрослым, за руку которого маленький Руперт мог бы держаться, чтобы расти спокойно.

Я пыталась осознать, кто из близких людей Руперта мог спасти его от той темноты, в которой он жил всю жизнь, и в конце концов поняла, что такого человека с ним рядом попросту не было. Как жаль! Найдись у Руперта хоть кто-то, кто мог бы о нем по-настоящему позаботиться, он наверняка не вырос бы таким монстром.

Я попыталась представить себе принца, выросшего обыкновенным человеком, и не смогла. Невозможно было думать о будущем, не представляя себе императора Распериха Первого, жестокого и кровожадного тирана.

Как ни крути, единственным, что изменилось в окружении Руперта по сравнению с моей прошлой жизнью, была я сама. А значит, добиваться всего следовало именно мне, если я хотела увидеть Руперта, который знает, что такое счастье, если я хотела, чтобы он стал мягче и человечнее. Как показала моя прошлая жизнь, прежнее окружение Руперта с этой задачей не справилось, и в конце концов он стал монстром. Смогу ли я повлиять на него, чтобы он изменился?

Признаться честно, я отчаянно трусила. К тому же мне недоставало мотивации для такого титанического труда. Судя по всему, сердце у меня было маленьким и черным, и потому, мечась между прощением и гневом, оно почти всегда выбирало гнев. Я была боязливой и малодушной от природы. Что здесь поделаешь?

Проклиная собственную жалкую натуру, я осторожно достала горячие пирожки из печи и принялась аккуратно перекладывать их на тарелку. К сожалению, я могла продемонстрировать только такую имитацию заботы: сделать вид, что сочувствую или тревожусь. Притворство, не более того.

Такой проницательный человек, как Руперт, разумеется, не мог не замечать этой фальши... и все-таки он подпустил меня к себе. Почему? Ответ был очевиден: он настолько нуждался в простом человеческом тепле, что готов был терпеть даже мою неискреннюю заботу, лишь бы получить это тепло хотя бы таким образом.

Я взяла блюдо с горячими пирожками и отправилась обратно в спальню. Остановившись перед дверью, я тихо позвала:

– Ваше высочество, вы спите?

На мой тихий стук никто не ответил, и я вошла. Руперт действительно спал, и его дыхание наконец-то стало спокойным и глубоким. Поставив пирожки на стол, я намочила свой платок в чашке с водой и, сев подле Руперта, принялась осторожно смывать с его исхудавшего лица кровь и грязь. Когда я закончила, моему взгляду открылась длинная, на вид болезненная ссадина, тянувшаяся от брови до скулы. Я осторожно, чтобы не потревожить спящего, провела по ней кончиками пальцев. Что, если останется шрам?..

– Нажарила вам пирожков, – тихо прошептала я, сама не зная почему. – Проснетесь, небось, будете голодны.

Услышал он меня или нет, но его густые ресницы чуть дрогнули. Я невольно улыбнулась. Поднявшись, я перенесла блюдо с пирожками со стола на тумбочку возле кровати, чтобы Руперт мог легко до них добраться, когда проснется. Потом я вновь села на край кровати, глядя на его спокойное во сне лицо.

– Наша мама, – тихо сказала я, – всегда пекла нам какое-нибудь печенье, когда мы болели. Только в это время. Здоровому человеку, говорила она, вредно есть такое каждый день.

Руперт ничего не отвечал, дыша во сне ровно и глубоко. Я продолжала:

– Мама пекла для нас печенье, потому что говорила: когда болеешь, аппетита нет, а значит, больному нужно готовить то, что он любит больше всего на свете.

Руперт беспокойно вздохнул и нахмурился, не просыпаясь, словно мои рассуждения мешали ему спать.

– Буду печь вам пирожки с мясом всякий раз, как вы заболеете, – тихо пообещала я.

Он снова поморщился и вдруг сказал совершенно ясным голосом, будто не спал:

– Не вздумай.

Он наконец раскрыл глаза и сразу попытался сесть. Я помогла ему и весело спросила, уже не понижая голос:

– А что будет, если я вас не послушаю?

Руперт посмотрел на меня со смесью отвращения и возмущения.

– Ты только посмотри на свои пирожки, – мрачно сказал он, кивая на блюдо у кровати. – Все какие-то кривые и комковатые. А на вкус, небось, еще хуже, чем на вид!

Я фыркнула:

– Такими они были в прошлый раз! А сейчас уже почти идеальные!

Вслед за Рупертом я посмотрела на блюдо с пирожками. Они были ровного золотистого цвета, кругленькие, румяные – один к одному. Разве что начинка могла слегка недожариться где-то в середине, ведь я так торопилась...

К счастью, желудок Руперта был довольно крепким. В конце концов, зараза к заразе не пристанет, а нрав у него был такой ядовитый, что отравиться обычной стряпней он просто не мог. Ведь не мог же?..

Тем временем Руперт протянул руку, сцапал с блюда пирожок и, осмотрев его с сомнением во взгляде, откусил и принялся жевать. По мере того как он жевал, выражение его лица смягчалось.

– Ну, – наконец сказал он, – эти точно лучше предыдущих. – И прикончил пирожок одним укусом, сразу взяв следующий.

Я смотрела на него, склонив голову набок, словно любящая тетушка, которая сидит у постели выздоравливающего племянника. Руперт поймал мой взгляд и сердито прищурился, однако даже не потребовал, чтобы я покинула комнату. Рассматривая его, я не могла удержаться от улыбки. В мятой и рваной рубашке, всклокоченный после сна, грязный и худой, Руперт сидел с пирожками в руках и уплетал их за обе щеки, как какой-нибудь уличный попрошайка. Меньше всего он сейчас походил на блистательного аристократа. Да что там, посади его возле городской стены, дай в руки плошку для подаяний – и за полдня наверняка наберется неплохой улов!

В ответ на мое хихиканье он посмотрел на меня убийственным взглядом, однако его смертоносность несколько смазалась оттого, что рот Руперта был набит едой так, что он походил на хомяка. Я захихикала пуще прежнего.

– Ваше высочество, – заявила я, – если вы и во дворце будете так усердно лопать, то никто больше не поверит, что вы прекрасная принцесса.

– Невелика беда, – пробормотал он с полным ртом, а затем невероятным усилием проглотил все, что жевал, и отряхнул ладони. Когда он глотал, мой взгляд невольно скользнул по его открытой шее. Кадык теперь был настолько заметен, что не спрячешь ни за какими высокими воротниками.

– Ты принесла мне доказательства измены эрцгерцога, который в самом деле готовил переворот, – объяснил он. – Теперь император преподнесет мне трон на блюдечке.

– Вот как, – после паузы сказала я, пытаясь сообразить, что он имеет в виду. – Могу я спросить... почему именно вам?

Ведь у императора были и Арнульф, и принцесса Найджел. Я никак не могла понять, зачем он вообще держал при дворе Руперта, прижитого от наложницы, если у него имелись законные дети от нынешней императрицы. Зачем он вообще посулил трон Руперту? Разве что принц своей внешностью напоминал о Еве?..

Руперт тихо фыркнул.

– Император меня терпеть не может, – сказал он. – Зато до смерти боится эрцгерцога. Он ведь сам когда-то отнял трон у старшего брата, императора Акана Первого, а теперь трясется, что Вентибальд повторит фокус с ним.

– Вот как, – проговорила я, наконец понимая.

И в самом деле, нынешний император когда-то вторгся в столицу вместе со своей армией, чтобы сорвать корону с головы старшего брата. Как же теперь он боится, что собственный брат отнимет корону у него!

В целом подобного рода дворцовые перевороты случались в истории любого государства примерно раз в тысячу лет. Но чтобы захват власти произошел на глазах одного поколения два раза подряд – это и впрямь из ряда вон выходящее событие.

Руперт внимательно наблюдал за мной своими зелеными, как весенняя трава, глазами – цепко, не отводя взгляда, словно кот, караулящий птицу в саду. Похоже, и мой краткий ответ, и отсутствие дальнейших расспросов его удивили.

Внезапно он вытянул вперед свою длиннопалую руку, сильно сжал мое плечо и дернул к себе так, что мы с ним едва не столкнулись носами. Я замерла, не пытаясь вырваться и не говоря ни слова – только рассматривая зелень его глаз с такого близкого расстояния, что видела каждую ресницу по отдельности. Я молчала, потому что Руперт ненавидел паузы. Он наверняка должен заговорить со мной первым.

Так и вышло.

– Как много ты знаешь? – шепнул он.

– О чем? – пробормотала я.

– Обо всем. Я спрашиваю, как много ты слышала, что смогла понять, какие выводы сделала. Ну!

Требование было предельно ясным, но я по-прежнему медлила с ответом. В любом случае, даже если Тори узнала обо мне что-то лишнее, Руперт мог об этом не догадываться. В общем, я решила сказать правду.

«Я слышала почти все, – подумала я, глядя на свое отражение в его зрачках. – Смогла понять многое. А выводы...»

О, мои выводы из того, что я услышала и поняла о прошлом Руперта, вызвали у меня отвращение к себе самой.

– Я знаю... – тихо начала я и осеклась. То, что я собиралась сказать, было государственной изменой.

– Мм? – со странным нетерпением поторопил Руперт.

– Я знаю, что в вас не течет императорская кровь, – наконец выговорила я, отвечая разом на все заданные им вопросы.

Даже сама мысль о том, что империей будет править человек, в чьих жилах нет крови правящей династии, была поводом для суровой кары. Но Руперт в ответ на мои дерзкие слова не повел и бровью. Он продолжал рассматривать меня в упор и хмурился. Казалось, он был чем-то озадачен, о чем-то упорно размышлял, не желая делиться со мной. И мне вдруг захотелось вернуть его в реальность из той дали, в которую он мысленно ушел, вытянуть на разговор, лишь бы только он перестал смотреть на меня отсутствующим взглядом.

– Я все равно хочу быть вашей, – проговорила я, ловя его взгляд. – Помните?

Он мотнул головой, усмехнувшись, и наконец снова посмотрел мне в глаза:

– Ты наверняка не в своем уме.

– Ничего не поделаешь. – Я тоже усмехнулась. – Все мы тут не в своем уме. Иначе как бы я здесь оказалась?

– Что?

– Ваше высочество, – тихо сказала я, – я буду счастлива, только если будете счастливы вы.

Умом я не верила, что этот человек когда-нибудь сможет стать по-настоящему счастливым, и все же сказала то, что сказала. Потому что здесь и сейчас это была единственная истина в море лжи, в которое мы оба погрузились. Я в самом деле теперь смогла бы стать счастливой и спокойной, только если бы Руперт обрел счастье и покой... Хотя бы в такой мере, чтобы никогда больше не угрожать тем, кого я люблю.

Я отчаянно старалась убедить себя, что у меня нет никаких иных причин желать этому человеку счастья.

– Я верю, что мы с вами встретились не случайно, – сказала я вслух. – Это была судьба.

– Не верю в судьбу, – резко ответил он.

Мне оставалось лишь улыбнуться. Пожалуй, сама мысль о том, что нас свела судьба, была для Руперта чрезмерно романтичной! Я и сама, конечно, не считала, что мы предназначены друг другу. И тем не менее, даже если судьбы не существовало, в мире оставалось взаимовыгодное сотрудничество. К чему бы каждый из нас двоих ни стремился, мы вполне способны дать друг другу то, чего второй хочет больше всего.

«Мне будет достаточно, если наши отношения станут такими», – сказала я себе. Руперт не мог мне по-настоящему довериться, а я, в свою очередь, не могла по-настоящему быть на его стороне. Мы оба неспособны были опустить свои щиты друг перед другом – но это не значило, что мы не могли друг другу помочь.

Размышляя обо всем этом, я долго молчала, а Руперт против обыкновения больше не требовал от меня ответа. Собственно, он тоже молчал, наконец-то отстранившись от меня и откинувшись на подушку. Эта поза была обманчиво спокойной, ведь по его лицу я видела, что он продолжал напряженно думать о чем-то, то и дело бросая на меня странные взгляды.

«Сколько ни вычисляй, а меня все равно не просчитаешь», – подумала я. При всем своем неординарном уме догадаться, что я вернулась из будущего, принц все-таки не мог.

Руперт лежал, едва освещенный бледным светом уличного фонаря, и я невольно залюбовалась его точеным лицом, словно вышедшим из-под резца гениального скульптора. Заострившиеся из-за болезни черты оставались по-прежнему прекрасными.

Наконец он глубоко вздохнул, и крылья изящного носа затрепетали.

– Ты ведь меня боишься, – сказал он медленно, с расстановкой.

Я молчала, слушая, что он скажет дальше.

– И вместе с тем ты абсолютно уверена, что я стану императором, – продолжил он. – Уверена настолько, что упорно остаешься на моей стороне... Как бы я тебя ни пугал.

– Верно, – сказала я.

Он рывком сел на кровати и впился в меня глазами.

– Не понимаю, – отчеканил он. – Не имею ни малейшего понятия, на чем основана эта твоя проклятая уверенность!

– Интуиция? – предположила я.

Он разъяренно мотнул головой:

– Или морковка перед мордой осла!

Я опустила глаза, смущенная его правотой.

– Но знаешь что? – вдруг спросил он таким странным тоном, что я снова подняла на него глаза. – Мне все равно.

Руперт сидел, опираясь подбородком на руку, и улыбался. Это была странная улыбка: не ласковая, даже не насмешливая, а какая-то отстраненная – с нотой то ли горечи, то ли фатальности. От нее у меня по спине пробежали мурашки, и я невольно вздрогнула. Глаза Руперта блеснули – он, безусловно, заметил мою реакцию.

«Знает он или нет? – мучительно думала я. – Почему ему все равно? Потому что он каким-то образом все узнал или...»

– Мне все равно, – негромко, все с той же легкой улыбкой проговорил он, не отрывая от меня глаз, словно отвечая на незаданный вопрос, – потому что это все не имеет значения. Самое важное другое.

– Что? – Мои губы вдруг пересохли.

– То, что ты моя, – шепнул он.

В жизни и в смерти, на том свете и на этом, к худу или к добру – но я принадлежала Руперту, и этого было уже не изменить.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Ответственный редактор Александра Малько

Литературный редактор Елена Гурьева

Арт-директор Елизавета Краснова

Дизайн обложки и форзацев Елизавета Краснова

Леттеринг на обложку Елизавета Краснова

Корректоры Надежда Лин, Татьяна Князева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru