Владимир Чернявский

Гиблый уезд

Copyright © Чернявский В.Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Дождь барабанил по оконной раме, то затихая, то припуская с новой силой. Флавий уткнулся лбом в запотевшее стекло, но его прохлада не спасала от лихорадки. Внизу, за окном, виднелись гранитная мостовая Английской набережной и парапет Невы. Сама река терялась в серой дождевой пелене, будто город разделила исполинская стена, скрывающая от глаз берег Васильевского острова.

Сегодня Флавию исполнилось десять. Он по привычке надел бархатные бриджи и белоснежную сорочку с широким кружевным воротником, хотя знал, что праздника не предвидится. Мать утром заглянула в детскую, прошептала, сдерживая слезы: «Люблю тебя!» – и умчалась следить за сборами в дорогу. Спустя час приехал посыльный от Анны и привез картонную коробочку размером с ладонь, перевязанную синим бантом. Флавий, затаив дыхание, потянул за тесемки. Внутри, под слоем шуршащей бумаги, лежал маленький, длиной вершка полтора, раскрашенный оловянный солдатик. Гвардеец в зелено-красном мундире, белых панталонах и крагах одной рукой сжимал рукоять висящей на поясе сабли, а другой – опирался на ростовое ружье.

Раньше Флавий запрыгал бы от радости. Как-никак первый подарок от Анны, или Анюты, как зовут ее гувернантки. Сразу бы затеял игру. Вытащил бы из шкафа всю оловянную кавалерию и пехоту, расставил бы на паркете отряды и полки. Но солдатик остался лежать в коробке. Флавий сидел на подоконнике, глядел на льющуюся с неба воду и ждал неизбежного.

Сквозь шум дождя донесся стук копыт. Черный экипаж, запряженный четверкой гнедых, прогромыхал под окнами и скрылся из виду. Спустя минуту внизу над парадной дверью нервно звякнул колокольчик. Ноги понесли Флавия на лестницу. Дед Матвей только переступил порог, впустив с улицы холод и влажный запах дождя. Высокий, широкоплечий, он возвышался посреди прихожей мрачной глыбой. С его плаща на паркет обильно стекала вода. Рядом суетилась служанка с тряпкой.

Флавий не больше десятка раз виделся с дедом. Отставной полковник, герой времен очаковских и покоренья Крыма, тот давно уже перебрался в имение под Ярославлем и в столицу наведывался редко. Дед славился тяжелым несговорчивым нравом и в каждый свой приезд держал весь дом в напряжении.

– Александр, я позволил тебе жениться на безродной поморке, – подслушал однажды Флавий, как дед выговаривает отцу, – но я не намерен делить с ней стол.

Мать в тот день к ужину не вышла. Матвей Ушаков расположился за столом на главном месте. Слуги смотрели только на него. Отец сидел рядом, бледный, с плотно сжатыми губами.

– Род Ушаковых идет из тьмы столетий, – басил дед, разрезая кусок телятины. – Предки наши еще киевским князьям служили по военной части. Ты, Александр, своей наукой пращуров позоришь. Просиживаешь штаны в Кунсткамере да по провинциям без толку шляешься.

– За наукой будущее, – хрипло возразил отец, так и не притронувшись к еде. – Император наш, Петр, видел в учености залог процветания государства. Мои изыскания изменят жизнь в России и улучшат самого человека.

– До императора тебе далеко, а людей Бог создал по своему подобию, и улучшать в них нечего, – промычал дед с набитым ртом. – Упрямство и гордыня до добра не доведут. Ты за последнюю свою авантюру до сих пор долги отдаешь. Мои деньги растратил, и все ради того, чтобы с Русского моря притащить в столицу камень в шестьдесят пудов...

– Это самородное железо, метеорит, – перебил его отец. – Академик Паллас нашел подобный камень и снискал мировую славу, но моя находка во сто крат важнее.

– Вот что, Александр. – Дед вытер губы салфеткой и раздраженно бросил ее на стол. – Каждый имеет свое предназначение. Наше – сабля, пика и пистоль, тем и держится род Ушаковых. – Он грохнул кулаком по столу так, что посуда на нем жалобно звякнула.

Отец свое предназначение исполнил. Когда войска Бонапарта подошли к Неману, сменил сюртук на мундир и отбыл в расположение армии Барклая де Толли. Улицы Санкт-Петербурга заполнились телегами, кибитками и каретами. Люди бежали в Ярославль, Вологду, Кострому. По углам шептались, что французы уже на полпути к столице, но к середине июля пришла весть: армия узурпатора отброшена обратно в Полоцк. В тот день Флавия скрутила лихорадка, и он до вечера провалялся в кровати. Ближе к ночи приехал его крестный – граф Оленев, одетый в запыленную форму обер-офицера лейб-гвардии Гусарского полка и с грязной повязкой на голове. Рослый, с орлиным носом и пышными бакенбардами, граф слыл весельчаком, любил посмеяться и отпустить сальную шуточку, но в этот раз на лице его отпечаталась скорбь.

Мать встретила гостя на пороге.

– Елена, – обратился он к ней едва слышно, – у меня плохие вести.

Под Клястицами северная армия Бонапарта увязла в боях и начала отступать. Александр Ушаков вместе с драгунами преследовал бегущих французов, но после атаки его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых.

От графа несло сыростью и табаком. Он переминался с ноги на ногу, то и дело откашливаясь. Его слуга принес оставшиеся от отца вещи: кованый сундучок с бумагами и небольшую седельную сумку с одеждой. Раскланявшись, граф погладил Флавия по голове и сунул ему в руки круглую жестяную коробку с леденцами.

Мать заперлась в спальне. Флавий сквозь дверь слышал ее рыдания. Он до ночи бродил по пустому дому, натыкаясь на мебель. Засел в кабинете отца, перебирая там археологическую коллекцию из раскопок: древние черепки, монеты и медальоны. Отец смотрел с портрета на стене времен его экспедиций на север – бородатый, в меховой шапке и поморском тюленьем совике. В груди пенилась едкая горечь, и Флавий заглушал ее сладостью подаренных леденцов. Липкая патока заполняла рот и горло, собиралась комом в животе, но не приносила облегчения.

Под утро Флавий уснул, и ему приснился кошмар. Из тех, что, раз появившись, повторяются долгие годы. Нечто огромное и бесформенное двигалось в кромешной тьме, издавая едва различимый шорох. Пристально смотрело, словно оценивало, тянулось то ли щупальцами, то ли клешнями. Флавий проснулся мокрый от пота и поблагодарил Бога за дневной свет за окном.

Минуло два месяца, и вот Матвей Ушаков приехал за Флавием. «Не желаю доверять безродной поморке воспитание внука», – сообщил он в письме неделей ранее. Мать не смогла возразить. После пропажи кормильца дом со всем имуществом отошел к Ушакову-старшему, покрывшему долги. На самом деле дед боялся матери – считал чуть ли не ведьмой. Отец встретил ее в экспедиции на Русское море и влюбился без памяти. У себя на родине мать травами и камнями лечила болезни. Переняла дар у своей бабки, а та – у своей. Жила в срубе на пустынном острове, и народ приезжал к ней с окрестных деревень и даже из Архангельска.

Слуги носили тюки с вещами в экипаж деда. Мать молча стояла рядом с одетым в дорогу Флавием, высокая, хрупкая, с потемневшими от горя глазами. От нее сыну достались русые волосы, голубые глаза и бледная кожа, от отца – прямой нос с горбинкой и тонкие губы. Характером Флавий тоже пошел в родителя – упрямый, если что надумает, не отступит.

Мать поцеловала Флавия в лоб, осенила крестным знамением и надела ему на шею отцовский серебряный медальон-змеевик из вещей, привезенных Оленевым. На аверсе поблескивала чеканная фигурка Феодора Стратилата: кольчуга, латы, в руке – копье, на обороте – вились змеи вокруг головы Горгоны.

– Пусть он хранит тебя, – прошептала мать, обдав Флавия легким, с запахом молока, дыханием. – Это тебе наш с папой подарок на день рождения.

Флавий вцепился в ее тонкую кисть – белую с синими, словно реки, прожилками. Слезы струились по его щекам, а в груди, под отцовским медальоном, растеклось живительное тепло. Казалось, кругляш едва заметно вибрирует, внушая успокоение.

– Господин Ушаков, – раздраженно пробасил дед, – извольте в карету.

Экипаж несся по пустым улицам. Дождь хлестал по кожаному пологу. Копыта гулко стучали по мостовой. Все, кто мог, покинули Петрополис. Москве пришлось еще хуже. Древнюю столицу объяли пожары, французы хозяйничали в Кремле.

Мимо промелькнули помпезные здания Большой Морской, экипаж свернул на Вознесенский проспект, промчался узкими улочками до Смольного собора и выскочил к Неве. Флавий прильнул к окну, будто силился напоследок впитать очертания города. Позади, на набережной, остался родной дом, а еще дальше, на Васильевском – дом Анны. Рука сама потянулась к игрушечному солдатику в кармане сюртука. Пальцы с силой сжали оловянную фигурку, Флавий словно перенесся на ступени Исаакиевского собора, где он год назад впервые встретил Анну.

Весело щебетали птицы, жаркие солнечные зайчики скользили по гранитным плитам. Зеленое шелковое платье на Анне колыхалось от легкого ветерка, смоляные волосы струились волнами между ключицами. Веер выскользнул из ее детской ладошки, и Флавий поднял его. Их взгляды встретились, и он сразу понял, что никогда не забудет эту девочку с карими глазами, тонкими пальцами и лукавой улыбкой.

Анна его тоже не забыла. Под Рождество Флавия пригласили на костюмированный бал в дом губернского секретаря и удачливого коммерсанта Ивана Гроссшопфа. Двухэтажный особняк с колоннами и мансардной располагался на углу восемнадцатой линии Васильевского острова. Анна, средняя из дочерей Гроссшопфа и хозяйка бала, встречала гостей у парадной лестницы. В белом с зелеными вставками платье и с маленькой золотой короной на голове, она словно сошла со страниц книг о сказочных принцессах. Флавия родители нарядили в красный гусарский мундир с золочеными эполетами и деревянной саблей на поясе.

Детей собралось человек сорок – в основном отпрыски местных дворян, наряженные соответственно празднику цветасто и пышно. Рыцари, пажи, феи, гренадеры и мушкетеры – все толпились вокруг хозяйки бала. Флавий лишь некоторых знал в лицо, но Анна каждого привечала, как старого знакомого, улыбалась и шутила. Ее звонкий смех разлетался по дому. Флавий мялся в углу гостиной, теребя рукав потешного мундира. Ждал, когда праздник закончится и можно будет убраться восвояси.

Но вышло по-другому. Как только у Анны выдалась свободная минутка, она крепко стиснула руку Флавия и потащила его подальше от гостей на второй этаж особняка. По дороге они прихватили коробку конфет и засели под массивным дубовым столом в кабинете Ивана Гроссшопфа. Поначалу Флавий нервничал. Анна сжимала его ладонь и шептала:

– Не бойся, никто не узнает.

И он успокоился. Они жевали шоколад и болтали о всякой всячине. Было жарко, душно и сладко. Хотелось, чтобы так продолжалось вечно...

Экипаж переправился на Охтинский берег и загромыхал по кривым улочкам с деревянными постройками. Дождь перестал, и небо прояснилось. Сквозь серые облака виднелись голубые проплешины. Промелькнула каменная пожарная каланча. Флавий откинулся на сиденье. Теперь до самого Тихвина – унылый берег Ладожского озера, лес, поля и болота. Кучер на козлах с присвистом хлестал лошадей. Дед Матвей, посапывая, дремал. Флавий закрыл глаза, гадая, какая судьба ему уготована. Сердце его бешено колотилось.

Глава 1. Колоб

Над оврагом конь оступился и начал съезжать по раскисшему склону. Всадник отпустил поводья, обхватил шею коня и дал шенкеля. Животное напряглось, заржало и двумя порывистыми прыжками вернулось на дорогу. День не задался. На рассвете зарядил дождь. Дорожная глина размокла, превратившись в непроходимую грязь. Флавий Ушаков, молодой уездный следователь, выехал на свое первое самостоятельное поручение еще затемно, но не надеялся добраться до места раньше полудня.

Прошло несколько часов напряженной езды. Наконец в рощицах между унылыми осенними полями все чаще начали встречаться почерневшие часовенные столбы, а вдоль дороги – следы крестьянского хозяйства: сгнившая деревянная борона, телега со сломанной осью, свежесрубленные деревья. Флавий ободрился, предвкушая окончание утомительного путешествия, и вскоре въехал в покосившиеся ворота сельского кладбища.

Убогие деревянные кресты, почерневшие от времени и непогоды, – вот и все, что могли дать своим покойникам обитатели здешних мест. На краю кладбища вытянулись в ряд три свежие могилы, обложенные березовыми ветками. Дальше, за покосившейся оградой, виднелся обрыв. Флавий спешился и, хлюпая по жирной грязи, подошел к самому краю.

Село в низине, зажатое между рекой и лесом, именовалось Озерцы. Сквозь серую дождевую мглу виднелись два десятка кособоких мазанок, разбросанных в беспорядке среди еще неубранных огородов, коротких кривых улиц и поросших камышом ставков. В центре села располагался прямоугольный майданчик с добротной шатровой церковью посредине. На звоннице задребезжал колокол. Тоскливый гул потек над округой, растворяясь в шипении дождя.

Рука сама потянулась перекреститься, но Флавий сдержался. Он считал себя человеком просвещенным, недавно окончил Геттингенский университет и старался во всем соответствовать европейской науке. Хотя в память о родителях и носил на шее доставшийся от отца серебряный медальон-змеевик с Феодором Стратилатом на аверсе и Горгоной на обороте. Что до местных, крестьяне в Кобелякском уезде жили в основном суевериями. Случись что по мелочи, поминали Иисуса, а при большой беде молились: «Боженька, милая Мокоша, помоги!» Вот и нынче запугали друг друга байками о Черном Касьяне. Мол, ездит по округе безликий всадник – учит ворожить да одаривает колдовскими подарками. Всяк до тех подарков охоч, да не всяк с ними совладает. Любое происшествие объясняют Касьяновыми кознями.

Подул холодный ветер, дождь зарядил с новой силой. Флавий спустился по косогору и повел коня по безлюдной сельской улице мимо наглухо закрытых ворот и ставней. Вокруг разлилась вязкая тишина – ни тявканья пса, ни ржания лошади, ни плача ребенка. Только стук дождевых капель по плащу и хлюпанье воды под сапогами. Флавий вздохнул. Это не столица с мостовыми, каменными особняками и газовыми фонарями. В Петербурге сейчас время балов и светских раутов. «Анна, наверное, уже вернулась», – мелькнула мысль. Флавию представился ярко освещенный зал, заполненный кавалерами во фраках и дамами в пышных кружевных нарядах, и среди них – черноволосая девушка с темно-карими глазами. Слегка наклонив голову, улыбается напыщенному франту с напомаженной челкой...

Флавий стиснул зубы, смахнул с лица холодные капли и ускорил шаг. Он грезил об Анне долгие двенадцать лет: в имении деда Матвея под Ярославлем, в Кадетском корпусе, во время учебы в Германии. Анна казалась солнышком в окошке, ярким и теплым, но далеким и недостижимым. Кадетом Флавию удавалось наведываться к ней в дом на Васильевском острове, но под присмотром ее матери и старшей сестры пообщаться им толком не удавалось. Лишь однажды, оставшись наедине, он робко взял Анну за руку, поднес ее пальцы к губам и поцеловал. После его отъезда в университет связь между ними оборвалась. Флавий писал письма, но не получал ответа, а вернувшись, узнал, что Анна ныне путешествует по Италии, залечивая душевные раны после кончины супруга.

Дорогу преградила широкая лужа. Флавий повел коня в обход. Анна не выходила у него из головы. Неизвестно, когда теперь он ее увидит. Сам виноват. Вознамерился облагодетельствовать Россию – сочинил проект конституции: крепостных освободить, монархию заменить учредительным собранием. Еще хватило ума отправить бумагу на адрес Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Благо память об отце не угасла, и граф Оленев выхлопотал крестнику перевод следователем на юг империи, в Кобеляки, а могли и в Иркутск сослать или куда подальше.

Дом старосты нашелся в конце улицы, у ставков. Изба с каменным подклетом и высокой кирпичной трубой выгодно отличалась от низеньких и неказистых сельских мазанок. Над трубой курился слабый белый дымок, запотевшие окна мерцали желтым свечным светом.

Ворота оказались открыты. Флавий завел коня в сухое стойло, кинул ему сена и, грохоча грязными сапогами, поднялся на крыльцо. Миновал темные сени, толкнул дверь и сморщился от жаркого спертого воздуха.

Центр горницы, окутанной клубами сизого табачного дыма, занимал массивный дубовый стол, заставленный посудой с едой. На блюде дымился свиной окорок, громоздились миски с варениками и галушками. Над ними, словно собор Святого Петра, возвышался четвертной пузырь с мутной брагой. Вокруг стола сгрудились пятеро дородных мужиков. Они увлеченно спорили, перекрикивая друг друга.

Как только Флавий шагнул в комнату, спорщики замолкли и уставились на него. Из дымного облака выскочил лысый толстяк с красным потным лицом – судя по всему – хозяин дома.

– А-а! – бросился он к Флавию. – Вот и следователь пожаловал!

Губы старосты растянулись в подобострастной улыбке, обнажив кривые желтые зубы.

– Егор, прими! – грозно крикнул он за спину гостю.

Тут же крепкие руки сняли вымокший плащ с плеч Флавия. Он отряхнул форменный синий мундир и внутренне подобрался. Первое самостоятельное поручение – важно показать себя, а то городничий смотрит косо, не зная, чего ждать от столичной «штучки», да и остальные в управе сторонятся: титулован, образован, манерен. Флавий и сам толком не знал, на что годится. Дед готовил его к военной службе, а Флавия, как и отца, тянуло к наукам. Когда дед отдал Богу душу, Флавий без сожаления оставил Кадетский корпус и по протекции графа Оленева уехал учиться в Германию. Там он попал в тиски распорядков и бесконечной зубрежки. Вернулся в Санкт-Петербург скорее с облегчением, в надежде разобраться наконец в самом себе и своем призвании. И вот теперь – новый зигзаг судьбы: Кобеляки. «Нет худа без добра, – успокаивал он себя. – Можно и в следственном деле показать силу науки».

Флавий откашлялся, шагнул к столу и произнес, чеканя слова:

– Господа! Кобелякский городничий направил меня для расследования обстоятельств недавних смертей и скорейшего нахождения душегуба.

– Злыдня! – раздался из-за стола хмельной бас.

Мужики одобрительно загомонили. Кто-то из них грохнул кулаком по столу, звякнув посудой. Флавий наконец рассмотрел сидящих и узнал их. Наемники из кобелякской казацкой сотни с забавными кличками: Заяц, Волк, Медведь и Лис. Для местных краев – обычное дело, христианские имена тут не в ходу. Все четверо в холщовых сорочках и шароварах, подпоясанных широкими цветными кушаками. Флавию приходилось встречать этих малороссов в Кобеляках, главным образом – в трактирах.

– А-а... – произнес он, расслабившись. – Старые знакомые!

Перед казаками официоз городить – пустое занятие. После дороги его познабливало, в спину словно вставили дубовую доску. Да и поесть не мешало: с утра ни крошки во рту. Флавий придвинул скамью и сел за стол. Тут же рядом с ним возникла кружка с квасом и тарелка с куском жареного окорока.

Мясо аппетитно дымилось, от густого аромата сводило желудок. Флавий открыл висящий на поясе несессер и вынул из него серебряные нож и вилку. Несессер он купил при отъезде из столицы. В нем, кроме столовых приборов, хранились необходимые для следственного дела лупа, пинцеты и скальпель, огниво, а на самом дне лежал продолговатый жестяной футляр с оловянным солдатиком, некогда подаренным Анной. Детская безделушка, но выкинуть рука не поднималась. Флавий заправил платок за воротник мундира и принялся за еду. От браги отказался: к алкоголю он в свои двадцать два так и не пристрастился.

По телу растеклось благодатное тепло. Флавий жевал мясо и украдкой поглядывал на наемников. Хватка у них крепкая, если нанялись, деньги отработают. Наверняка уже что-нибудь разнюхали, а то и нашли душегуба. Однако мужики разговаривать не спешили и молча жевали галушки, не глядя на следователя.

Наевшись, Флавий обтер платком губы и кивнул длинноусому сердюку с засаленным чубом:

– Ну-с, Лис, поведай, что разузнали.

– Трое селян душу Богу отдали, ваше благородие! – ухмыльнулся тот, зыркнув зеленым глазом, взял со стола погасшую трубку и принялся ее раскуривать.

– Это я и без тебя знаю, – разочарованно протянул Флавий. – А кто их уморил?

Казаки переглянулись. Самый старший, седой и грузный, по кличке Медведь, навалился пузом на стол и, обдав Флавия сивушным амбре, прохрипел:

– Колоб!

– Кто? – скривился Флавий.

– Колоб, – кивнул Заяц, молодой казак с тонкими щегольскими усиками и стрижкой под горшок. – Касьян Черный бабку, что живет у леса, одарил колдовской закваской да ворожбе обучил. Старая слепила колоба из дрянной муки, теперь все село мучается.

– Ы-ы! – затряс головой Волк – бритый наголо здоровяк. Говаривали, язык ему отрезали еще в детстве, но обидчики не прожили и года.

– М-да... – Флавий отложил вилку и нож. – Касьян... Ворожба... Ладно местные, но вы-то. – Он облокотился на стол. – Крестьяне любое злодейство приписывают суеверию: сглазы, наговоры, ведьмы, домовые... А настоящие преступники гуляют на свободе. Все можно объяснить человеческой волей и законами природы, на том стоит наука. Как говаривал мой родитель: «Наблюдение, измерение, эксперимент». – Флавий оживился. – А он, между прочим, служил в Кунсткамере и много каких «чудес» повидал. Вот, к примеру, нашел на Севере у поморов глыбу из самородного железа весом в шестьдесят пудов. Чудо, скажете? А наука и не такое объяснить может.

– И какое тому объяснение? – сощурился Лис.

– Небесный камень, метеорит. – Флавий указал пальцем вверх. – Там, в безвоздушном пространстве, много таких летает. Некоторые падают на землю. Даже Луна, если подумать, тоже большой камень.

– А-а... – Лис затянулся из трубки и выпустил из ноздрей две струи сизого дыма. – У нас тоже все непонятное так объясняют, мол, упало с неба, вот и весь сказ. – Наемник снова приложился к трубке. – Про Луну да, забавная байка. Что же этот камень на землю не валится?

– Ы-ы! – одобрительно замычал Волк, хлопнув Лиса по плечу.

– Ну, знаете... – Флавий подобрался, готовый ринуться в спор.

– Гм... – прервал его Медведь. – Батько ваш, дай Боже ему здоровья, достойный человек, но вы, пан, в поимке колоба нам не помощник. Посидите в доме у старосты, – кивнул он на толстяка, – окорока прикончите, а мы нынче ночью все сами порешаем. Нам деньгами награда, а вам – благодарность от городничего.

– Родитель мой в войну пропал. – Флавий от досады поджал губы: не так он представлял свое первое дело. Рука его потянулась к груди, пальцы нащупали под одеждой кругляш медальона-змеевика. – С пропозицией вашей я не согласен. Пойдемте, покажете, что нашли. – Он с шумом отодвинул скамью и направился к выходу.

Наемники, грохоча лавками, нехотя встали и потянулись следом. В темных сенях кто-то накинул на Флавия плащ. Флавий на ощупь толкнул дверь и вышел на крыльцо, попутно заметив плотный ряд гвоздей, торчащих из косяка. Еще одно суеверие: гвозди – против ведьм и невидимых духов. Если пошарить над дверью, наверняка найдется подкова. Веник, поставленный метелкой вверх, – от порчи, рассыпанная зола по углам, четверговая соль – все это Флавий встречал, пока жил в дедовом поместье. Здешние крестьяне не особо отличались от ярославских.

К всеобщему удовольствию дождь прекратился, небо прояснилось, будто и не случилось с утра непогоды. Светило яркое солнце. По голубому простору плыли острова белых облаков. В детстве Флавий представлял себе, что когда-нибудь сможет добраться до такого небесного острова и погулять там среди белых замков и башен. Потом отец объяснил, что облака – всего лишь сгустки пара, и очарование ушло.

– Пойдемте, пан, – пробасил над ухом Медведь.

Дорогу показывал Заяц. Шли гуськом, обходя обширные грязные лужи. Прошли несколько безлюдных улиц и остановились у круглого ставка сажени три в поперечнике. Воняло тиной. По зеленой воде плавали широкие листья поздних кувшинок.

– Два дня тому тут ночью крестьянин рыбачил, – кивнул Заяц на торчащую из воды рогатину для удочки. – Утром его нашли раздавленного, будто конь на нем повалялся.

Флавий осмотрелся: трава примята ровно, ряд за рядом, стебли сломаны у корней и вдавлены в землю. Судя по всему, нечто большое и тяжелое каталось по кругу.

По поверхности воды плюхнула плавником рыба. Широкие круги пошли к берегу. Флавий снял с пояса несессер, вынул лупу на костяной ручке и стальной пинцет. Казаки почтительно расступились. Флавий опустился на колени и внимательно рассмотрел пожухлую осоку. На листьях, в недоступных дождю местах, лежала едва заметная белая слизь, а к веткам изломанного куста прилипло нечто, похожее на тесто. Флавий оторвал пинцетом кусок, положил на раскрытый платок и озадаченно замер, размышляя над увиденным.

– Конюшни местные проверяли? – спросил он скорее для проформы.

– Лошади тут ни при чем, пан, – Заяц закусил в уголке рта соломинку. – Уж поверьте.

– Ы-ы! – поддержал его Волк.

Флавий сложил инструменты и пошел вдоль смятой травы. След тянулся между ставками и терялся в подлеске. Вряд ли конь мог так кувыркаться, даже целый табун. Да и нечего лошадям в лесу делать.

– Кого еще пришибло? – обернулся Флавий к наемникам.

– Пастуха с ночного и здешнего попа. – Медведь снял шапку и перекрестился. – Возвращался с вечерни.

Флавий кивнул, вспомнив три могилы на кладбище.

– О какой бабке вы балакали?

Заяц кромкой леса вывел их к хате на краю села. Убогая мазанка и перекошенный дровяник. Со стороны леса по земле тянулся широкий след, обильно смазанный уже знакомой белесой слизью. Флавий провел ладонью по прутьям поваленного плетня и растер пальцами липкую взвесь. По всем признакам – раскисшая мука, почти тесто, но пробовать на вкус не решился.

Флавий приблизился к пролому в стене и замер. Пол, стены и даже потолок горницы покрывала мучная пыль. По ней тянулось что-то вроде орнамента. Кто-то писал по муке палкой или пальцем. Флавий разглядел длинный ряд пентаграмм, вписанных в квадраты и треугольники, круги и ромбы.

– Здесь она ворожила. – Медведь подошел и встал рядом. – Видать, хотела, чтоб колоб сам зверятиной в лесу кормился, а она бы им потом лакомилась. – Он наклонился и взял щепоть муки. – Балакают, в таких делах важна чистота. Попадись какая щепа или мусор, и не угадаешь, что за норов у колоба накатается. По всему, он хозяйку первой и сожрал.

– Вы, служилые, недалеко ушли от сельчан. – Флавий заметил среди символов то ли Глаз Гора, то ли Всевидящее Око. – Всему можно найти простое объяснение.

На самом деле никаких «простых объяснений» в голову Флавию не приходило, разве что наемники решили выставить на посмешище казенного следователя и привлекли к этому цыган или еще каких-нибудь бродячих артистов. Нанял их городничий или из управы кто. Может, тот же хохмач частный пристав Гузь со своими собутыльниками. Трупов убиенных крестьян Флавий не видел, могилы можно подстроить, траву – помять, веток наломать, муку рассыпать. Вот потом смеху будет, и стыда не оберешься! Глядишь – до столицы слух дойдет.

Хотя местных понять можно. Из всех развлечений – шинок да цыгане. Флавий по первой и сам чуть не затосковал. Для научных изысканий в Кобеляках нашлось всего два примечательных места – старая казачья крепость и бездонный омут в русле Ворсклы. Некогда служившую защитой от татарских набегов крепость закрыли еще полвека назад. На ее месте развели сады, но земляные валы и часть фортификаций остались. Есть на что посмотреть. В управе до сих пор хранились брошенные в «фортеции» чугунные и медные пушки. Что до омута, Флавий к нему еще не доехал. Да и что там смотреть? Как рассказывали – дыра на дне реки. Сколько рыбаки ни пытались нащупать дно, все без толку – веревки не хватило. Оттого и ходили слухи, мол, омут спускается до самого ада, до «нави» – по местным преданиям. Крестьянам бесполезно объяснять науку о карстовых пустотах и движении земной коры...

– Колоб после заката явится, – прервал Лис размышления Флавия. – Прошлой ночью все сидели по хатам, так что колоб оголодал. Пожрал всех собак в округе, но этого ему мало. Прикатится сперва сюда, где бабка ворожила. Тут мы его и встретим. Дело нехитрое.

– Ы-ы! – послышалось мычание Волка.

– Лады! – Флавий решил подыграть наемникам. Будет шанс поймать за руку.

Для порядка он погнал казаков на места гибели пастуха и священника. Везде одна и та же картина – смятая трава, смазанная раскисшим тестом, широкой полосой уходит в лесные заросли. В самом лесу – поломанные кусты вплоть до топи, а там следов уже не сыскать. «Обставлено идеально, – отметил про себя Флавий, – посмотрим, что пакостники придумают дальше».

Время до вечера компания провела в доме старосты. Наемники играли в карты, Флавий дремал на лавке, постелив под спину коровью шкуру. Несмотря на усталость, сон не шел. Как только Флавий начинал засыпать, мерещилось, что на стенах горницы вспыхивают пентаграммы, а над головой пылает птичий глаз египетского Гора. Глаз разрастался во весь потолок, Флавий в панике вздрагивал и просыпался, а потом долго не мог прийти в себя, соображая, где сон, а где явь.

Покуда Флавий учился в Германии, к нему вернулись детские ночные кошмары. После скудного ужина он в изнеможении падал на жесткий тюфяк съемной комнаты, смыкал веки и погружался в ожившую черноту. Тяжелый враждебный взгляд давил и буравил из самого темного мрака. Сковывал невидимыми нитями, не давал сдвинуться с места. Флавий просыпался на скомканной простыне и жадно глотал пересохшим ртом воду. Так продолжалось все время разлуки с родными местами, но стоило вернуться в Петербург, как в первую же ночь Флавию приснилась мать – такая же высокая и хрупкая, какой он помнил ее со дня расставания. Она умерла через полгода после исчезновения отца. Как говаривали дворовые люди, от тоски по мужу и сыну. Дед же по пьяни злословил, что она убежала к себе на Белое море. В том сне мать улыбалась, и Флавий почувствовал облегчение, будто прошедшие годы жил под неимоверным гнетом, а теперь, наконец, освободился.

С тех пор ночами он спал спокойно. Но здесь, в Озерцах, тяжесть вернулась, словно воздух стал плотнее – не вдохнуть полной грудью. Флавий поднялся с лавки и, пошатываясь, вышел в клеть. Чтобы взбодриться, окунул лицо в кадку с холодной водой и стоял так, пока легкие не завопили о пощаде. Похлопал себя по щекам. Ночь бы эту промучиться, вывести шутников на чистую воду и можно обратно в город ехать. Там уже он поставит вопрос ребром. Не развлекаться его в Кобеляки послали. Зря, что ли, граф Оленев обивал пороги? «Да и Анне нечего будет рассказать», – мелькнула шальная мысль, и Флавий тут же устыдился ее. Была бы от него польза, а слава уж найдет.

Он сунул руку за пазуху и осторожно вытащил поблескивающий серебром змеевик. Крепко сжал в ладони. Прикосновение к медальону всегда успокаивало: как-никак единственная вещь, оставшаяся от родителей. Их столичный дом дед продал, избавился от всех вещей до мелочи, будто вместе с ними хотел вычистить саму память о сыне и невестке. Флавий провел пальцами по чеканной фигурке Феодора Стратилата, вздохнул и засунул кругляш обратно.

* * *

Солнце скатилось за крыши хат, за окнами стемнело. Казаки молча сгрудились вокруг стола, освещенного двумя сальниками, и шомполами заряжали пистоли. Староста стоял в красном углу перед иконами и беззвучно молился, то и дело кланяясь и осеняя себя крестными знамениями. Флавий усмехнулся тому, как наемники изображали озабоченность и серьезность. Небось во дворе их уже и Гузь с подельниками поджидает. Начнут гоготать, издеваться, мол, развели столичного пана. Затеют попойку на всю ночь, опять же попрекая его за боязнь горилки и браги.

Флавий подсел к столу и для проформы проверил свой пистоль, снаряженный еще в Кобеляках. Может, в разгар веселья управские начнут состязаться в меткости, и тут он с обидчиками и поквитается. В обращении с пистолем Флавию в Кобеляках равных нет. Не зря дед Матвей самолично муштровал его в стрельбе и в сабельном искусстве, да и в Кадетском корпусе спуску не давали.

– Выдвигаемся? – Флавий заткнул оружие за пояс и посмотрел на казаков.

– Пора, – кивнул Медведь.

Наемники встали и потянулись к дверям.

Вопреки ожиданиям, двор оказался безлюдным. Заметно похолодало. На потемневшем небе свечами на ветру мигали первые звезды. Флавий огляделся, выискивая, не спрятался ли кто-нибудь за тыном. Казаки тем временем взяли прислоненные к дровянику дубовые пики в сажень длиной и факелы на свином жире.

– С Богом! – Заяц перекрестился и зашагал к воротам.

Остальные потянулись за ним. Флавий замыкал шествие, все еще оглядываясь, нет ли засады из управских, но село, как и прежде, будто вымерло. Из местных никто не зажег даже тусклой лучины. Раздражение сменилось тревогой. Не зная, что и думать, Флавий украдкой нащупал холодную рукоять пистоля.

К мазанке бабки они подошли, стараясь держаться тени. Медведь скомандовал схорониться за хатой. Быстро накатила ночь. Над лесом взошел яркий месяц, по небу протянулась звездная полоса. Флавий сел на землю и прислонился к стене дома, размышляя о том, что задумали наемники. «А если и вправду явится злыдень? – думал он. – Как его там?.. Колоб! – И тут же прерывал себя: – Ну что за ерунда! Не подобает ученому поддаваться деревенскому суеверию, да и цыган нанять не сложно...»

Еще сильнее похолодало, изо рта вырывался белесый парок. Флавий зябко кутался в плащ и вслушивался в тишину. Ни ржания коня, ни крика птицы. То и дело налетал холодный ветер. Хотелось мягкого кресла, камина, в нем – огня и выпить чего-нибудь горячего, чтобы жар играл внутри и снаружи. У лица будто воочию всколыхнулись языки пламени. Флавий потянулся к ним, обжегся и очнулся.

– Пан! – Из темноты кто-то протягивал зажженный факел. – Проснитесь! Он уже здесь!

Флавий вскочил и осмотрелся. Казаки выстроились полукругом и вглядывались в темноту. Каждый в одной руке держал факел, в другой сжимал дубовую пику. Темень вокруг наполнилась звуками. Громко хрустели ветки, слышалось странное неразборчивое бормотание. Казалось, десятки людей разговаривают друг с другом, набив рты тестом. «Неплохой спектакль», – машинально подумал Флавий.

Внезапно со стороны леса с шипением вылетело нечто длинное и склизкое, похожее на гигантский лягушачий язык, только белый. Оно, словно хлыст, обвило ноги замешкавшегося Волка, опрокинуло его на землю и потащило. Казак выронил факел, размахнулся и воткнул пику в язык. Тот дернулся, но добычи не выпустил, продолжая тащить ее в сторону леса. Опешившие было казаки с ревом кинулись следом. Свет факелов заметался в подлеске. Грохнули подряд несколько выстрелов. Следом раздались истошные крики, хруст и хрипы. Через минуту звуки стихли, уступив место вязкой, словно кисель, тишине.

Флавию на миг показалось, что он оглох. Вытянув руку, он поводил вокруг факелом, но разглядел лишь смятую траву и сломанный плетень. Если все это и было театром, то явно профессиональным и очень затратным. В памяти непрерывно крутилась сцена с гигантским языком, тащившим по земле десятипудовое тело Волка.

Сбоку послышался шорох. Флавий крутанулся на звук. Из темноты медленно и совершенно беззвучно надвигалась белая масса. Флавий шагнул назад, выставив перед собой факел, и свободной рукой выхватил из-за пояса пистоль. На свет выкатился бугристый шар не меньше двух саженей в обхвате. По его желтоватой поверхности бордовыми полосами стекала кровь.

Под сапогом Флавия хрустнула ветка, напоминая о реальности происходящего. От твари исходил тошнотворный железистый запах, какой бывает в лавке мясника и на скотобойнях. Шар подкатился ближе. По нему прошла горизонтальная кривая трещина, расширилась и превратилась в подобие пасти. Из нее вывалился белесый язык, измазанный в крови. Флавий отточенным движением дернул курок и нажал на спуск. Грохнул выстрел, заволакивая глаза облаком вонючего порохового дыма. На поверхности шара появилась крохотная вмятина, словно дробинка попала в кадку с тестом, и тут же пропала, будто ее и не было. Флавий попятился, с криком метнул в монстра догорающий факел, повернулся и побежал. Сзади послышался рев, будто надрывались десятки глоток, и что-то крепко обхватило правый ботфорт. Флавий выдернул ногу из сапога и рванул дальше.

Он несся, не разбирая дороги. Его окружали неясные шорохи, звуки, похожие на звериное хрюканье и мычание. В голове молотком стучало: «Не может быть! Не может быть!» По всему выходило, что наемники с самого начала говорили правду.

Флавий оступился и кубарем слетел в мокрый овраг, потеряв второй сапог. Пока выбирался, измазался в грязи и изрезал о траву руки. Снова бежал, задыхаясь, покуда с размаху не врезался в створки дверей. Распахнул их, ввалился внутрь, упал на пол, пополз, уперся в стену и замер, прислушиваясь.

Стояла полная тишина – ни шагов, ни голосов, ни скрипа, только хриплое дыхание самого Флавия. «Неужели спасся?» – он осторожно перевернулся на спину. Из полутьмы высокого полукруглого потолка на него смотрело лицо. Непропорционально большие глаза, прямой нос, усы, миниатюрный рот и треугольная борода, нимб с греческими буквами «омикрон», «омега» и «ню» и пальцы, сложенные для благословения. Флавий сел и огляделся. В сумраке виднелся высокий иконостас и образа на стенах.

В воздухе витали едва уловимые ароматы свечного воска и ладана. Флавий поднялся и медленно обошел храм, вглядываясь в лица святых. Остановился у почерневшей иконы воина с копьем в руке. Поверху, у самой рамы, тянулась едва различимая надпись: «Стратилатъ». Грудь обожгло. Флавий полез за пазуху и вытащил змеевик. Фигурка копьеносца на нем мерцала, наливаясь белым колючим светом. Рука Флавия дрогнула. Он медленно перекрестился, губы зашептали давно забытую молитву: «Святый, славный и всехвальный великомучениче Феодоре Стратилате...»

От медальона толчками расходился колючий жар. Проникал под кожу, тек по рукам, сворачиваясь клубком в груди. Флавий замер, чувствуя, как в нем набухает и вот-вот прорвется знание о том, что нужно сделать. Словно далекое воспоминание, едва различимый шепот внутри.

Он толкнул церковную дверь и вышел на крыльцо. Колоб ждал на краю майдана. Белая туша поблескивала в лунном свете. На ее поверхности непрерывно вспучивались и исчезали бугры, будто нечто изнутри монстра рвалось наружу. Учуяв добычу, Колоб покатился в сторону храма. На середине пути выстрелил лягушачьим языком и обхватил Флавия поперек туловища. Дернул, потянул к себе, но Флавий устоял на ногах. Он проехал на пятках по земле и, оказавшись вплотную к чудовищу, с размаху впечатал сияющий змеевик в зловонную плоть.

Липкое тесто под медальоном запузырилось и окуталось едким дымом. Колоб оглушительно заверещал и задергался, покрываясь румяной коркой. По ней побежали мелкие трещины, монстр с глухим хлопком лопнул и осыпался горой подгоревшей муки.

Когда пыль осела, Флавий, пошатываясь, зашел в центр зловонной мучной кучи, пошарил в ней руками и вытащил кругляш змеевика. Медальон почернел, будто покрылся копотью. Флавий обтер его о рукав, засунул за пазуху. Земля под ногами качнулась, перед глазами поплыли черные пятна, Флавий попятился, оступился и повалился на спину.

Он не упал, а полетел дальше вниз, в разверзнувшуюся пропасть. Свет померк, словно задули светильник. Падение тут же замедлилось, и Флавий завис в чернильной пустоте. Он задергал руками и ногами, заметался, как насекомое в паутине, но не смог сдвинуться с места. Напрягся, ожидая привычного ночного кошмара, но темень неожиданно просветлела. Под Флавием тянулась бескрайняя черная равнина, отделенная от небесного купола горбатой линией горизонта. Небо наполняли звезды – сотни и тысячи ярких точек, сияющих словно бриллианты. Вид ошеломляюще прекрасный, если бы не пронизывающий тело холод. Мороз щипал лицо, руки и ноги Флавия окоченели. Внизу послышался едва уловимый всплеск, Флавий уставился в темноту и разглядел пенистые буруны на гребнях волн. То здесь, то там в воде виднелись белые осколки льдин. Твердь оказалась хлябью – морем или даже океаном, бескрайним и ледяным.

Флавий не успел это обдумать: в вышине среди звезд вспыхнула яркая красная точка. Она начала стремительно расти, не прошло и минуты, как с неба падал огненный шар размером с кулак. Сияющий драконий хвост растянулся за ним на полнеба. Загудело. Океан окрасился красным, и казалось, сама вода охвачена пламенем. Воздух отяжелел и нагрелся так, что стало трудно дышать. «Вот оно!» – промелькнуло в голове Флавия, сердце его учащенно забилось, язык уловил соленый вкус крови. Огненный шар скрылся за пылающим горизонтом. Взметнулись два языка пламени, похожих на крылья исполинской птицы. Послышался раскат грома – заворочался, застучал, как сушеный горох по стенкам пустого кувшина, все громче и громче. Слепящая молния расколола небо. Еще раз оглушительно громыхнуло, так, что у Флавия свело зубы. Он снова задергался, хватая ртом горячий воздух, и замер. Впереди, закрывая небо, поднималась гигантская волна. Она нависла безразмерной стеной, словно океан поставили на бок, а потом с шипением и ревом ринулась вниз...

* * *

Истошно прокричал петух. Флавий поднял веки и сощурился от яркого солнечного света, бившего в окно горницы. У старосты в хате ничего не изменилось: так же в окружении лавок стоял стол, заваленный посудой, прикрытой широким рушником. Разве что появилась деревянная кровать с резными спинками, на которой под пуховым одеялом лежал Флавий. Рядом на скамье красовался его вычищенный и выглаженный мундир.

– Егор! – донесся со двора крик старосты. – Ты его благородию сапоги начистил?

Ответа Флавий не расслышал. Он откинул одеяло и сел на постели. Исподнее оказалось свежим. На удивление, нигде особо не болело. Ссадины на ладонях затянулись. Слегка ныли колени, ушибленные при падении в овраг, и ребра, стиснутые Колобом. При воспоминании о монстре Флавия передернуло. Он порывисто прикоснулся к груди и расслабился, нащупав змеевик. Залез за пазуху, достал медальон и положил на ладонь.

Серебристый кругляш лежал мертво, не проявляя никакой сверхъестественной силы. «Может, почудилось все?» – подумалось Флавию. Он слышал об особых газах на болотах, от коих бывают умопомрачения и галлюцинации. Может, и в Озерцах нечто похожее? Недаром столько ставков. От их гнилых испарений и дуреют люди. Всему есть объяснение. «Наблюдение, измерение, эксперимент», – пришла на ум любимая поговорка отца.

Флавий будто перенесся в небольшой кабинет в мансарде Кунсткамеры. Отец замер у стола. Орлиный нос, губы сжаты, сощуренные глаза внимательно следят, как в стеклянном тигле бурлит и пенится серая жидкость. Отец прищелкивает языком, берет пинцетом темную пластинку металла и осторожно опускает в тигель. Пластинка покрывается мелкими пузырьками и на глазах очищается до медного блеска. Отец довольно покачивает головой, будто говоря: «Гляди, как все просто, и никакого волшебства!» Лед превращается в воду, вода – в пар, а пар – снова в воду. Металл плавится, жидкость испаряется – вот и все чудеса, возможные в этом мире.

Флавий с облегчением улыбнулся, найдя для себя спасительную формулу, но тут же снова нахмурился, вспомнив предсмертные вопли казаков, попавшихся колобу. По спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина. Флавий нервно облизнул пересохшие губы и почувствовал соленый привкус.

В сенях послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился староста. В руках он сжимал натертые до блеска ботфорты.

– А-а! Очнулись, пан! – Толстяк боком вошел в горницу и раскланялся. – Два дня пролежали. Такое дело сделали: извели злыдня! Я уж и письмо благодарственное в город написал. – Он осторожно, будто драгоценность, поставил сапоги Флавия на пол рядом с лежащим на лавке мундиром. – Казаков только жалко, гарные парни были! – Цокнул языком и перекрестился. Подошел к столу и сдернул покрывавший его рушник: – Садитесь, откушайте!

Стол ломился от яств. На широком блюде лежал кусок окорока, в мисках – запеченные куриные ноги, неизменные вареники и галушки, округлые паляницы, в кувшине – квас. Возле пустой тарелки призывно блестели начищенные столовые приборы, видно, вынутые из закромов специально для дорогого гостя. По горнице разнесся аромат съестного. В животе заныло, рот наполнился слюной. Флавий поднялся с кровати и как был в исподнем, так и подсел к столу.

Часа через два Флавий выехал со двора. Погода окончательно наладилась, будто не осень вовсе, а середина весны. С чистого, без облачка, неба светило теплое солнце. Его лучи приятно грели лицо, подначивая слезть с коня, забраться на косогор и залечь в траве, прихватив с собой приятное чтение. Село ожило. За плетнями в огородах суетились крестьяне, у ближайшего ставка гурьбой играли дети. Тявкали невесть как спасшиеся собаки. Флавий размышлял, что писать городничему в отчете, да и вообще... Хотелось просто вычеркнуть прошедшие дни из памяти и жить, будто и не случилась вся эта чертовщина с байками о Черном Касьяне, ожившим тестом и странной силой, исходящей из медальона. Глупо менять взгляды на жизнь из-за одного нелепого случая в безвестных Озерцах...

– Егор! Долго еще? – Крик старосты прервал размышления Флавия. – Неси коням воду!

Флавий обернулся и обмер. Через двор шагала сложенная из березовых чурбанов кукла саженного роста. В грубых деревянных руках она тащила по кадке с водой.

Глава 2. Горох

Флавий вглядывался в окружающую темноту. Ни огонька, ни просвета. Только шорох, словно гигантская змея сжимает кольца. «Тук-тук! Тук-тук!» – послышался тихий ритмичный звук. Он медленно нарастал, становился четче и наконец оформился в приближающиеся шаги. Кованые набойки бряцали по граниту: с пятки на носок, с пятки на носок... Тьма впереди сгустилась, исторгнув из себя черную человеческую фигуру. Она быстро приближалась, неся за собой липкий осязаемый ужас. Позади Флавия вспыхнул яркий свет, как если бы зажгли корабельный фонарь. Черная тень отпрянула обратно в темноту. Флавий обернулся. В сажени от него высилась кукла, сложенная из березовых чурбанов. На ее груди ослепительно сиял отцовский медальон...

Сердце бешено колотилось. Флавий распахнул глаза и рывком сел на кровати. Через погруженную в полумрак комнату протянулась блеклая полоска лунного света. Из приоткрытого окна веяло ночным холодом. С улицы доносилось глухое уханье сыча. Флавий вытер пот со лба. Неделя минула с возвращения из Озерцов в Кобеляки, но по ночам ему продолжали сниться кошмары. Флавий твердил себе, что сны – всего лишь рефлекс спящего мозга, отрыжка дневных впечатлений, как писал великий Декарт в «Трактате о человеке», но уговоры не помогали. Стоило сонно сомкнуть веки, и Флавий снова оказывался в шуршащей темноте.

Он поежился, вспоминая концовку сна с чурбанным големом. А как еще называть найденную в Озерцах куклу? Конечно, Флавий считал подобное сказками, но в свое время, как и многие студенты, зачитывался писаниями Людвига фон Арнима, впитавшими верования еврейских каббалистов. Глиняную куклу, именуемую «големом», оживляло специальное слово, нанесенное ей на лоб. То ли «жизнь», то ли «истина» на иудейском, Флавий точно не помнил. У местной деревяшки, правда, никаких надписей на чурбанах не наблюдалось, но вела она себя как живая и нрава была спокойного. Селяне звали своего голема Егором. Кто и зачем дал кукле имя, сказать они не смогли, да и Флавий особо не допытывался.

– А что такого, пан? – разводил пухлыми руками староста. – Очень полезная в хозяйстве тварь: и огород вскопает, и борща сготовит... – Лицо толстяка лоснилось от пота, на губах застыла вымученная улыбка. – Видать, баба вместе с колобом и этого наворожила. – Он тыкал толстым пальцем в стоящую посреди двора чурбанную куклу. – Дети нашли его в канаве возле моего плетня. Не выкидывать же добро.

Флавию предстояло решить, что делать с этим «добром». Оставить в селе голема он не мог. Как-никак улика. Правда, чего? Убийств или ворожбы и чудес? Флавий не хотел разбираться. Мысли скакали, словно ведьмы на шабаше из крестьянских баек. Со старостой он условился о молчании. Слухи о ворожбе кому угодно могли навредить. Благо Егор сразу признал за Флавием нового хозяина и по первому приказу полез в купленную у крестьян телегу. Завалился в солому и рассыпался на груду березовых чурок. Местные молча толпились поодаль. Мужики зыркали из-под бровей, хмурились и недовольно играли желваками. Терять дармового работника им не хотелось. Флавий резво вскочил на облучок. Память у местных короткая. Избавление от колоба мгновенно забудется, и сам спаситель превратится в ненавистного злыдня. Флавий хлестнул вожжами по крупу кобылы. Та фыркнула, и подвода двинулась по накатанной деревенской дороге. Казенный конь потрусил следом.

Погода испортилась, ветер гнал по серому небу рваные лоскуты облаков. Хутор давно скрылся из виду, но Флавий все торопил лошадь, косясь на лежащие за спиной березовые обрубки. «Увяз я, увяз... – стучало в голове. – Как муха в киселе». Телега неслась, подпрыгивая на колдобинах, и Флавий не находил покоя. Если принять за правду случившееся, то как быть с науками, что он впитал за годы учебы? Как совместить математику и естествознание с ворожбой, верой в ведьм, в духов и в церковные чудеса? Одно исключает другое. Флавий чувствовал, как в нем сотрясается стройное здание, возведенное европейскими философами и университетскими профессорами. Трескается фундамент, выстроенный отцовскими штудиями и изысканиями. Если бы не поручение в Озерцы, то все было бы по-прежнему. «Вот бы все вернуть восвояси!» – в сердцах воскликнул про себя Флавий. Он будто с твердой накатанной дороги угодил в зыбкую трясину.

Словно в ответ на его терзания, впереди показалась голая зеленая равнина. Флавий натянул вожжи и привстал на облучке. Перед ним, сколько хватало глаз, тянулось болото, рассеченное дорогой надвое. На ровном полотне ряски блестели прогалины черной воды. От топи несло гнилью и резким запахом тухлых яиц.

– Вот и решение... – процедил Флавий сквозь зубы. – Я так просто не сдамся!

Он погнал лошадь вперед, натянул вожжи возле торчащей из воды высохшей кривой сосны, обернулся к телеге и зло крикнул:

– Вставай!

Чурбаны в соломе зашевелились. Рывками придвинулись друг к другу, скрепляясь в неказистое тело. Через полминуты телега скрипнула и на землю грузно спрыгнула деревянная кукла. Она на целую голову возвышалась над Флавием, если можно назвать головой березовое полено, прилаженное к коромыслу. Туловище голема состояло из трех толстых чурбанов, стоящих один на другом. Снизу к ним примыкало еще одно короткое коромысло – к нему крепились ноги, срубленные из стволов молодых березок. Такие же обрубки, только потоньше, заменяли голему руки, еще более тонкие – кисти и пальцы. Лицом кукле служил рисунок, небрежно вырезанный ножом на коре полена-головы: неровные круги на месте глаз, рот и нос – длинные надрезы.

Кукла замерла, вперившись во Флавия. Он сглотнул, чувствуя, как между лопаток катятся капли пота, попятился и, тыча пальцем в гущу болотной ряски, хрипло выкрикнул:

– Ступай туда!

Голем без колебаний шагнул в зеленую вязкую муть и побрел на глубину.

– Стой!

Кукла послушно остановилась. Флавий облизнул пересохшие губы, чувствуя, как в животе скручивается холодный жгут. «Доводи дела до конца», – вспомнил он отцовское наставление. Нахмурился, сжал кулаки и снова скомандовал:

– Иди!

Голем двинулся вперед. Флавий зажмурился, а когда открыл глаза, трясина над головой куклы с чавканьем сомкнулась. Зеленая жижа запенилась и забурлила. Флавий стер рукавом пот со лба и сдернул с шеи цепочку со змеевиком. Медальон показался необычно тяжелым и холодным. Копьеносец и Горгона на нем поблекли, словно покрылись слоем невидимой пыли. Помедлив мгновение, Флавий размахнулся, зашвырнул кругляш в болотную тину и, не оборачиваясь, зашагал к телеге.

– Пошла! – Он хлестнул кобылу, надеясь больше никогда не слышать о ворожбе, големах и прочих деревенских суевериях.

К позднему вечеру Флавий вернулся в Кобеляки, а поутру, едва придя в себя от ночного кошмара, он оседлал коня и поехал на службу в полицейскую управу. Накропал отчет, марая и комкая бумагу. Сочинил историю о шайке разбойников, промышлявших в окрестных деревнях, изведенной казаками под началом Флавия. Наемники сгинули на болотах, преследуя главаря бандитов Касьяна Черного. Тот тоже не выбрался из трясины. Флавий и сам еле спасся. Много смертей и крови, и никакого колдовства.

Заставить городничего и управских приставов поверить в эту байку – не фокус, но как самому забыть правду, Флавий не знал. В памяти то и дело всплывала разинутая пасть мучного чудища, пустые глаза живой деревянной куклы и ощущение странной силы, наполняющей тело у иконы Феодора Стратилата. Более всего не хватало выброшенного отцовского медальона – ниточки, тянущейся к родителям. «Пусть он хранит тебя», – раз за разом, как наяву, слышал Флавий прощальные слова матери...

За окном закричал сыч. Флавий встал с кровати, прошлепал по щербатым половицам к кадке с водой и жадно напился, проливая на сорочку. Комната за ночь остыла. Пришлось поворошить золу в печи и подкинуть пару поленьев. Он купил этот дом на отшибе сразу после приезда в Кобеляки. Места не много – просторная горница и крохотная спальня, холодная комора. В придачу: двор, огороженный добротным забором, дровяник и конюшня. Жить можно. Главное – подальше от незваных гостей и светской суеты.

Флавий подошел к окну. За стеклом, в темном небе, висела полная луна. В бледном свете колыхалось обширное поле лопухов, и за ним тянулась белая полоска дороги, выходящей на Екатеринославский тракт. Еще дальше поблескивала Ворскла, неся темные воды на юг, к Днепру. Над дорогой вилось легкое облачко пыли. «Не иначе лошадь...» – не успел подумать Флавий, как на крыльце загромыхали кованые каблуки.

– Флавий Александрович, просыпайся! – забарабанили в дверь.

Флавий зажег сальник и пошел открывать. Лязгнул засовом и потянул за ручку. На пороге стоял, ухмыляясь, Гузь, частный пристав из управы – красное щербатое лицо, мятый мундир, заляпанные грязью шаровары заправлены в пыльные разношенные сапоги. Флавий отступил, пропуская незваного гостя в дом.

– Собирайся, брат! – Пристав одним движением отстегнул от пояса саблю и уселся на лавку возле стола. – Общий сбор. На конокрадов облава. – Он покрутил головой, обшаривая взглядом горницу. – У крестьянина на прошлой седмице кобылу увели, а этой ночью жеребца из казенного стойла умыкнули, – Гузь хлопнул мозолистой ладонью по колену. – Сам понимаешь, такого спускать нельзя.

– Угу, – вздохнул Флавий и пошел в спальню одеваться.

Когда он уезжал из столицы, ему грезились погони и жаркие схватки с душегубами разных мастей. Он мечтал посылать Анне письма с рассказами, как он ловко расследует запутанные головоломки и ловит злодеев. Думал, потом будет чем похвастать при встрече, но жизнь уездного следователя обернулась унылыми буднями. Пьяные драки, мелкое воровство, угон скота – все, чем приходилось большей частью заниматься. Расследование убийств в Озерцах казалось благословением. Если бы только знать наперед, что из этого выйдет... Тут уж не до писем.

Надев мундир и сапоги, Флавий вернулся в горницу. Гузь развалился на лавке, опершись спиной о стол и вытянув ноги. Пристав курил кривую люльку, выпуская из ноздрей струи вонючего дыма. Сизое облако висело под потолком.

– Удивляюсь тебе, Флавий Александрович. – Гузь потянулся и зевнул. – Съездил на первое поручение, и сразу слава и почет. Селяне шлют благодарности. Видать, нынче толково учат в университетах. – Пристав нехотя поднялся. – Правда, всякую чертовщину про тебя балакают, но я-то не верю. Мужикам только дай волю, такого насочиняют, что и во сне не привидится.

Флавий пожал плечами. Староста действительно послал городничему благодарственное письмо, поддержав историю о разбойниках. Остальные озерцовские крестьяне помалкивали – по крайней мере, пока не переступали порог шинка, а пьяным байкам особо никто не верит.

– Пойдем, брат. – Гузь направился к дверям. – Начальство ждать не любит.

Они вышли из дома. Ночь оказалась прохладной. Светила яркая луна, на черном бархате неба горели россыпями звезды. По двору стелился легкий туман, обещая теплый день. Флавий оседлал коня и следом за Гузем проскакал по окраинам спящих Кобеляк.

Холодный осенний воздух бодрил. На стук копыт откликались лаем собаки во дворах. Вскоре по левую руку показались руины старой казацкой крепости, справа над крышами домов возвышался купол Петропавловского собора. «Надо бы свечку поставить», – машинально подумал Флавий, но он тут же одернул себя: «Забудь!»

* * *

На облаву городничий вывел всех управских и еще с десяток местных казаков. Три дюжины человек окольными путями стянулись в березовую рощу за старой мельницей на другом конце города. Через поле, в излучине реки, расположился цыганский табор. Флавий отыскал Гузя. Пристав развалился в седле гнедой кобылы и меланхолично уминал кусок сала. В таборе, несмотря на ночь, бренчали гитары, звенел бубен, раздавались возбужденные крики и взрывы пьяного хохота. В оранжевом свете костров между телегами и шатрами метались тени. По дороге, ведущей к табору, сновали брички. Горожане спешили насладиться разгульной жизнью.

Всадники выстроились в шеренгу. Пеший казак раздал незажженные факелы, сабли сговорились не вынимать из ножен.

– Балакают, там одна рыжая гадалочка недурна собой. – Гузь наклонился к Флавию, обдав запахом крепкого табака. – Сам не видел, но народ к ней прет.

– Цыц! – раздался окрик.

Из темноты появилась грузная фигура городничего. Он стремительно прошагал вдоль шеренги, энергично размахивая руками. В свете луны его одутловатое лицо казалось белым, рыхлый нос заострился. Усы топорщились, густые брови сдвинулись к глубокой вертикальной складке на лбу.

Городничий славился тяжелым нравом. Пехотный капитан, дошел до Парижа. После возвращения в Россию его сослали в уездные Кобеляки. Поговаривали, из-за ссоры с генерал-губернатором и дуэли.

– Готовсь! – донеслась команда капитана, вскочившего на лошадь.

Из-за деревьев выбежал казак с зажженным факелом. Затрусил вдоль шеренги, и от его огня всадники зажгли паклю на своих факелах. Облавщики достали хлысты и нагайки, готовясь к атаке. Лошади фыркали и беспокойно топтались на месте, чуя возбуждение седоков.

Флавий ерзал в седле, сжимая поводья. Рука его потянулась к медальону на груди, но пальцы ухватили пустоту.

– Ату! – громогласно выкрикнул городничий.

Его фигура на коне с высоко поднятым факелом показалась в двух саженях впереди шеренги. Флавий вздохнул и пнул коня в бока.

Отряд выехал из рощи и тут же с гиканьем и свистом пустился в галоп. Огни рассыпались по полю, окружая табор. Флавий тщетно вглядывался в темноту, боясь угодить в овраг или яму. Оставалось только править за Гузем, стараясь не терять его из виду.

Цыгане заметили атакующих. Пронзительно заверещала женщина, музыка оборвалась, один за другим стали гаснуть костры. Облавщики ворвались в табор. Флавий скакал во весь опор. Его конь с ходу перемахнул через плетень. Едва копыта коснулись земли, из темноты наперерез выскочил бородатый цыган в разорванной красной рубахе и с обломком гитары в руке. От неожиданности он упал навзничь.

– Стоять! – Флавий судорожно дернул поводья, поднимая коня на дыбы.

Цыган метнулся под ближайшую телегу, выскочил по другую сторону и припустил к центру табора. Флавий поскакал следом.

Между шатрами метались цыгане, теснимые облавщиками к реке. Щелкали хлысты, ржание коней смешивалось с женскими криками и звоном стекла. Воздух пропитался гарью. До убегающего цыгана оставалось несколько саженей, когда рядом с Флавием вспыхнула кибитка. Жаркие языки пламени объяли холщовый тент. Конь с ржанием шарахнулся от огня и понес. Флавий вцепился в поводья и едва успел остановить животное, как мимо пронесся всадник на пегой кобыле. Низкорослый, в цветастой накидке, он прижался к шее лошади, правя прочь от цыганских шатров. Флавий рванул следом. Наездник заметил погоню и, выкрикнув звонкое «Но-о!», ударил босыми пятками кобылу по бокам.

Заметно посветлело, над полоской леса протянулась розовая предрассветная лента. Флавий отбросил догорающий факел. Беглец повернул на скошенное поле и поскакал между скирдами. Цветастое пятно то и дело исчезало из виду, но чутье вело Флавия в нужную сторону. Расстояние между ними сократилось до нескольких саженей, когда кобыла всадника дернулась и того выкинуло из седла в ближайший стог. Флавий натянул поводья, спрыгнул с коня и бросился в сено. На ощупь поймал голую лодыжку беглеца, дернул на себя и навалился, заламывая ему руки.

– И-и! – раздался тоненький детский писк.

От неожиданности Флавий отпрянул. Из сена выглянуло раскрасневшееся девичье лицо в обрамлении растрепанных рыжих волос. Девушка вылезла из стога и села. Накидка на ней оказалась шелковым халатом, расшитым алыми и голубыми цветами. Полы его вздернулись, оголив стройные белые ноги. Рыжеволосая, отдуваясь, стряхнула с себя солому.

– Поймал? – Она запрокинула голову и звонко рассмеялась.

Флавий достал из несессера огниво и подпалил пучок соломы. В свете пламени завороженно оглядел пленницу. Покрытое веснушками лицо, пухлые губы, глаза, наполненные золотистыми насмешливыми искорками. Девушка замолчала и пристально всмотрелась в лицо Флавия, будто тоже увидела в нем нечто особенное. Она схватила его за рукав мундира и потянула к себе. Лица их сблизились. Черные, как омуты, зрачки цыганки оказались совсем близко. Флавия окутал запах полевых цветов, смешанный с чем-то терпким и манящим. Рыжеволосая обхватила Флавия за шею и потянулась к его губам. Он сдался, с головой окунувшись в дурманящий аромат.

* * *

Флавий летел. Под ним тянулась белая перина облаков. В рваных просветах темнела вода, расчерченная пенистыми бурунами. То здесь, то там на волнах качались льдины, похожие на осколки фарфора. Флавий не видел ни рук, ни ног своих. Бестелесным духом несся над водами, влекомый неведомой силой. Его бросило вниз, под кромку облаков, и взору открылся широкий морской простор. Дуга горизонта ломалась и дыбилась, обрамляя бугристые очертания острова. Гигантские куски гранита вздымались над водой, словно нагроможденные друг на друга неведомым великаном. Флавий подлетел ближе. Остров оказался правильной круглой формы. В центре него блестела глянцем исполинская чаша, вдавленная по края в гранит, как в мягкую глину. На самом дне чаши чернел камень, похожий на жженый грецкий орех...

Холод пробрался под кожу, спина заледенела. Флавий лежал на гранитной могильной плите, над ним плакал мраморный ангел. С безбрежного серого неба валил густой снег, накрывая землю белым саваном. Двенадцать лет назад Флавий не попал на похороны матери. До Смоленского кладбища добрался лишь годы спустя. Не верил в ее смерть, но все, что ему досталось, – плачущий мраморный ангел у могилы. Словно дикий цветок, мать казалась чужой среди городских стен и улиц. Она любила природу и сторонилась людских толп и шумных компаний. Летом отец возил ее на Ладогу, на чухонский берег и на Балтику, но этого хватало ненадолго. Может, теперь душа безродной поморки отлетела в родные края к берегам Белого моря и там наконец упокоилась. А может, как считал дед, мать вернулась на свой одинокий остров. Где бы сейчас она ни жила, Флавию хотелось, чтобы мать обрела свободу...

Снежная пелена сгустилась, из нее выплыло лицо рыжеволосой цыганки – огромное, сажень в обхвате. Зеленые насмешливые глаза размером с блюдца. Лицо придвинулось вплотную, обдав жарким дыханием. Девушка фыркнула, открыла рот и широким скользким языком лизнула Флавию щеку. Он дернулся и открыл глаза. Конь склонился над ним и лизал лицо, обдавая горячим дыханием.

– Фу-у! – Флавий оттолкнул от себя слюнявую лошадиную морду. – Отойди!

Он сел, трясясь от утреннего холода. Энергично растер ладонями лицо. Розовый шар солнца висел над далекой полоской леса. По полю стелилась белесая дымка. Рыжая цыганка исчезла, будто ее никогда и не было. Флавий торопливо застегнул мундир и забрался в седло.

Туман быстро рассеялся, оставив в воздухе липкую промозглую сырость. Над полями разлилась тишина, лишь вдалеке щелкали бичи пастухов, гонящих скотину на выпас, да из города доносилось глухое дребезжание церковного колокола. Флавий отпустил поводья, предоставив лошади самой искать дорогу. «Как же Анна?» – бубнил он себе под нос, будто от бесчисленных вопрошений ответ мог прийти сам собой.

В кадетском корпусе старшие воспитанники крутили романы в городе, в Геттингене студенты тайком бегали в дома терпимости. Флавий же не заглядывался ни на одну женщину, храня верность Анне, и вот теперь переспал с первой встречной. Он чувствовал в себе пугающую перемену. Образ Анны поблек и отодвинулся в сторону, а его место заняла рыжеволосая девушка с горячим дыханием и юркими пальцами. Голова кружилась, словно с похмелья. Флавий чертыхнулся, чувствуя, как от воспоминаний о цыганке в нем закипает и поднимается сладкая волна возбуждения.

– Проклятое место! – Он хлестнул коня и понесся во весь опор.

* * *

Построение в управе началось после обедни, едва стих перезвон колоколов Успенского собора. Казаки и приставы неровной шеренгой растянулись посреди двора. Служивые зевали, переминались с ноги на ногу, ежились от порывов осеннего ветра. Флавий вскочил в строй последним. Городничий на него хищно зыркнул. Выбритый, в новом мундире и начищенных до блеска сапогах, капитан медленно шел вдоль строя, поигрывая желваками на бледных щеках. Останавливался, рассматривал очередного подопечного, хмурился и двигался дальше. Ночная облава провалилась. Табор разгромили, а казенного мерина не нашли. Под конец разъяренные казаки принялись лупить и хватать всех подряд. Десяток избитых цыган сидел в загоне управской конюшни.

– Бесполезный сброд! – наконец прорычал городничий, сплюнул и зашагал в канцелярию.

Настроение его не предвещало ничего хорошего. Того и гляди прикажет допросить инородцев с пристрастием и не мытьем так катаньем выбить, где они прячут краденое.

Только капитан скрылся за дверью, у ворот раздался стук копыт. Во двор въехала двуколка городского головы. Растрепанный седой старик в шароварах и длинном зипуне спрыгнул с подножки и, хмурясь, поднялся на крыльцо канцелярии. Ступал он крепко, рука его сжимала короткую плеть. Видно, в молодости старик обладал недюжинной силой, и она еще не вся ушла. Он зашел в дом, от души хлопнув хлипкой дощатой дверью. Изнутри донеслась громкая брань.

Через пару минут дверь распахнулась. На крыльцо вышел раскрасневшийся городничий, за ним – голова. Капитан обвел взглядом замерших в строю подчиненных.

– Вольна-а! – гаркнул он и вяло махнул рукой. – Отпускайте цыган!

Управские разбрелись по двору. Два казака во главе с городским головой направились в конюшню.

Флавий тоже засобирался. Дел хватало. Кто-то повадился каждую ночь по дворам резать кур, да не каких-нибудь, а исключительно рябых несушек. Мещане начали роптать, как бы до бунта не дошло. Флавий намеревался до обеда обойти всех пострадавших и уже отвязывал коня, когда услышал зычный окрик:

– Ушаков! – Городничий ждал на ступенях крыльца. Пришлось вернуться. – Читал я ваш рапорт, Флавий Александрович, – пробасил, нахмурившись, капитан. – Выходит, вы герой. Шайку душегубов извели и самого Черного Касьяна уморили.

– Рад стараться, – без энтузиазма ответил Флавий. – Это казаков в основном заслуга...

– Ну-ну, не скромничайте! – Городничий полез в карман, вытащил кисет, открыл его и сунул в каждую ноздрю по щепотке табака. – Хлопцев жалко. Знавал я их...

– Не щадили себя, – кивнул Флавий и внутренне содрогнулся, вспомнив предсмертные крики казаков.

– Но вот что странно... – Городничий покрутил ус. – В городе снова идет шепоток про безликого всадника, Касьяна этого. Балакают, видели его третьего дня возле Солошино, что на берегу Днепра.

Сердце Флавия екнуло. «Коготок увяз – всей птичке пропасть», – промелькнуло в голове, но вслух он выпалил:

– Напридумывали сказок и друг друга пугают!

– Может, и так. – Капитан посмотрел в упор. – А может, сказки нарочно придумывает кто-то другой.

Щеки Флавия вспыхнули, в висках застучало.

– Вы считаете, что я... – начал было он.

– На рынке уже как неделю, – перебил его городничий, – из Солошино нет ни одного возка.

Флавий поджал губы. Кровь отхлынула от лица, по груди растекся склизкий холод. «Неужели все повторяется? – заметались мысли. – Сам себя хотел перехитрить, да лишь больше запутался».

– Отправьте меня туда! – Он шагнул к капитану.

– Выбора особого нет, – пожал плечами тот. – В городе сами видите, что творится. Каждый на счету. А вам сам Бог велел с Касьяном разобраться, раз уж отписались о его смерти. Не править же бумагу.

– Сейчас же еду! – Флавий вытянулся в струнку.

– Ступайте! – отмахнулся от него городничий и отвернулся к распахнутым дверям конюшни, откуда вслед за головой выходили избитые цыгане.

Флавий поспешил к лошади.

* * *

Солнце скатилось за лес, дорога погрузилась в синие сумерки. Вечерний заморозок пробрался под мундир, и Флавий поежился, ругая себя за поспешность отъезда. Стоило подождать до утра и уже после завтрака выдвигаться. До села еще не меньше двух часов, и, по словам Гузя, никакого жилья на пути не предвидится.

Свистнула ночная птица. Флавий повернул коня на ближайший пригорок. Куда ни глянь, повсюду тянулись плешивые поля с торчащими клоками низкорослого, еще не опавшего леса, в извилистых оврагах блестела в лунном свете вода. За кривым холмом Флавий разглядел белесую струйку дыма, дал шенкеля коню и припустил к спасительному очагу.

За холмом, походившим в темноте на застывшую волну, начался лес. Необъятные дубы и клены сплелись кронами, а корни их напоминали окаменелых гадов. Ветви терлись друг о друга, и скрип их походил то на шепот тысяч голосов, то на предсмертный стон гигантского зверя. Конь запрял ушами и попятился. Флавий спешился и, спотыкаясь, повел его под уздцы.

Наконец деревья поредели, и глазу открылась широкая убранная нива. Кое-где на ней виднелись пузатые скирды. На дальнем краю поля темнели очертания хутора – несколько хат, окруженных садом и высокими тополями, торчащими, словно пальцы великана. В одном из домов желтым глазом светилось окошко, над трубой тянулся в небо белый язык дыма.

Флавий подъехал к высокому, в рост, плетню и отыскал сквозные дощатые ворота. Забрехали, перекликаясь, собаки.

– Хозяева! – крикнул Флавий, приложив ко рту ладонь.

Послышался скрип двери.

– Хтось там? – заглушая лай, донесся зычный бас. – Кого на ночь глядя черти несут?

– Уездный следователь! – прокричал Флавий, напрягая связки. – Еду в Солошино по поручению кобелякского городничего!

К воротам подбежал невысокий крепкий мужик, остриженный под горшок. Шаровары заправлены в сапоги, из-под распахнутой свитки торчит белоснежная сорочка. Месяц осветил простоватое лицо крепыша с небольшим носом и пухлыми гладкими щеками, казавшееся почти детским. Крестьянин замер, удивленно уставившись на Флавия, но тут же спохватился и принялся отворять.

– Милости просим! – кланяясь, пробасил он. – Никого, пан, не встретили на дороге?

– Нет, – пожал плечами Флавий.

За воротами оказался двор с двумя крытыми соломой мазанками и несколькими хозяйственными постройками, разбросанными между темнеющих слив и яблонь.

Дверь жилой хаты распахнулась, из нее выскочил босоногий парубок в сорочке навыпуск и взял коня под уздцы. Флавий спешился и только сейчас заметил морщинистого старика, скорчившегося у овина. Дед дрожащими руками навалился на клюку. Флавий кивнул ему и хотел пожелать доброго вечера, но его отвлек крепыш.

– Просим в хату! – протянул он руку в сторону распахнутой двери.

Псы замолкли, как только Флавий вступил в сени. Он на ощупь обошел кадку с водой, задел плечом висящую на стене упряжь и толкнул дверь в горницу. Пахнуло печным теплом, ароматом свежего хлеба и вареного мяса. Комната оказалась не меньше четырех аршин в длину. Широкие лавки вдоль стен, стол, накрытый белой скатертью, над ним – завешенный иконами кут с рушниками и гирляндами бумажных цветов. Печь, измалеванная сине-красным орнаментом. За ней – настил с подушками и одеялами, залатанными разноцветными лоскутами.

У печи подбоченилась чернобровая баба лет сорока. Ее смоляные волосы были перехвачены платком, полные груди распирали вышитую цветами сорочку, клетчатая юбка с темно-синим фартуком перетягивала гибкую талию. На гостя женщина смотрела в упор, высоко подняв подбородок. Флавий знал этот местный бабий типаж. Такие и мужей выбирают из принципа: «Пошли, Боже, патлатого, чтобы было за что тягать!»

– Вечер добрый, хозяюшка! – Флавий смущенно откашлялся. – Дадите ночлег казенному человеку?

– Чего ж не дать? – пожала плечами баба. – Мы гостям рады. И накормим, и на свежее уложим. – Иван, – кивнула она вошедшему в горницу парубку, – иди печь растопи во второй хате. Сидайте на лаву! – Баба указала на место у стола. – Небось, притомились с дороги.

Флавий послушно снял плащ, сел и привалился спиной к стене. Тело ныло после скачки, домашнее тепло расслабляло, хотелось прикрыть глаза и вздремнуть, но в животе колючим червяком шевелился голод, разбуженный съестными ароматами.

Будто подслушав его мысли, хозяйка ухватом вынула из печи дымящийся горшок с жирными маслянистыми галушками. Следом на столе появилась крынка сметаны, расписные деревянные тарелки и ложки. Дверь отворилась, и вошли крепыш и парубок. За ними, кряхтя и шаркая, переступил порог скрюченный дед. Мужики помогли ему устроиться на лавке, обложили подушками и сели рядом по обе стороны.

Баба вытащила из печи миску с варениками, принесла из коморы свиной окорок на полпуда, несколько копченых куриц, шмат сала, яйца и колбасу. Последними встали на стол бутыль с горилкой и кувшин пива. Мужики ерзали и глотали слюну, Флавий мучился от голода, но терпел.

Хозяйка закончила подавать и уселась во главе стола.

– Чем богаты, панове! – кивнула она Флавию и осенила себя широким крестным знамением.

Мужики быстро перекрестились и набросились на еду. Флавий чинно заправил за воротник белый платок и вытащил из несессера серебряные вилку и нож. Едоки, глядя на него, замерли с набитыми ртами.

– Стынет! – наконец проскрипел старик, прерывая оцепенение, и дрожащей ложкой потянулся к галушкам.

Хуторяне бодро зачавкали, одобрительно мыча и причмокивая.

– Добрэ! Добрэ! – то и дело неслось над столом.

Крестьяне жевали, украдкой поглядывая, как Флавий вилкой накладывает мясо в тарелку, режет ножом и по кусочку отправляет в рот. После нескольких чарок горилки хозяева заметно повеселели, и даже баба заулыбалась и уже не казалась грозной.

Наевшись, Флавий присмотрелся к соседям по столу. Родство мужиков бросалось в глаза: одинаковые носы и уши, русые волосы и светлая кожа – типаж совсем не местный. В уезде сплошь загорелые да темноволосые. Стало быть, за столом собрались три колена: дед, сын и внук. «Баба – жена коренастого, а парубок – их отпрыск», – подытожил Флавий. Он перевел взгляд на смоляные локоны хозяйки и злорадно подумал: «Может, оттого она и злющая такая, что сын не в нее уродился?» – но тут же одернул себя: «Люди не виновны в причудах природы».

Одно казалось странным: Флавий мог поклясться, что, когда садился за стол, парубок был безусый, теперь же у него под носом блестела обильная светлая поросль, измазанная жиром.

– Отведайте, пан, кваса, – баба прервала мысли Флавия.

Она поставила перед ним глиняную кружку с рыжим напитком.

– Недурно! – отхлебнув, покачал головой Флавий.

Квас действительно оказался отменным: крепкий, на пахучих травах. Флавий приложился к кружке и осушил ее за несколько глотков. В Кобеляках он полюбил квас. В каждом доме его готовили на свой манер, но этот казался лучше всех.

Мужики тем временем приканчивали бутыль с горилкой – крякая, опрокидывали кружку за кружкой. Лицо крепыша раскраснелось, он вылез из-за стола и проворно скакнул в центр хаты.

– Подсоби! – крикнул он и пустился в пляс, ухая и размахивая руками.

Парубок колотил ладонями по столу, дед отрывисто свистел, засунув два пальца в рот. Во все стороны летела пыль и расстеленная на полу солома.

Флавия, несмотря на шумное веселье, тянуло в сон. Веки отяжелели, будто на них навесили гири.

– Спасибо за угощение! – зевнул он и поднялся. – Завтра рано в дорогу.

Его никто не услышал. Крепыш продолжал плясать, подпрыгивая, будто петух на раскаленной сковороде. Парубок и старик держали аккомпанемент. Только баба хмуро убирала со стола. «Что ж я не узнал их имен? – с досадой подумал Флавий. – Младшего, верно, Иваном, а остальных?»

– Как величать вас, хозяюшка? – спросил он, поравнявшись с бабой.

– Хивря. – Женщина отвела глаза. – Идемте, пан, покажу, где лечь. – Она поставила миски и поманила его из хаты.

От ночной прохлады Флавий немного взбодрился. Во дворе воняло прелой травой и навозом. Луна померкла, уступив небо звездам, щедро рассыпанным по черноте. В тишине лениво затявкали псы, но, почуяв хозяйку, замолкли.

Окошко второй мазанки слабо светилось, над трубой поднимался дымок. В крохотной горнице, не больше пяти шагов в длину, тускло горел сальник, выхватывая из темноты печь и лежак с толстым тюфяком.

– Чем богаты, пан, – сухо сказала Хивря. – Хай вам спытся спокийно!

– И вам добрых снов, – кивнул ей Флавий.

Как только баба ушла, Флавий скинул одежду, придавил фитиль сальника и плюхнулся на тюфяк, вдохнув пыльный запах соломы. Голова отяжелела, веки слиплись, убаюканные мерным треском отогревшегося за печкой сверчка. В жаркой темноте чудилось, что настил с тюфяком покачивается, будто плывет по тихой реке. Течение то ускоряется, то застывает, кружит, унося все дальше в неведомую непроглядную темень. Вода плещется и бьется о доски, в ее черной глубине лежат вповалку тела убитых солдат. В призрачном свете блестят на мундирах пуговицы и бляхи, мерцают штыки. Глаза мертвецов открыты, они провожают проплывающий плот долгими тоскливыми взглядами. Флавий всмотрелся, силясь отыскать тело отца, но вместо него разглядел сидящего на дне деревянного голема. Голова куклы дернулась, вода вокруг забурлила и пошла пузырями.

– Очнись! – прогремело у самого уха.

Перед Флавием возникло окошко хаты. Он заглянул в него и увидел себя за столом с мужиками-хуторянами. Хивря повернулась к ним спиной и с хищной улыбкой крошила в кружку с квасом желтые шишки хмеля.

Флавий открыл глаза и слепо уставился в полумрак крестьянской хаты. Сердце неслось галопом, пот тек по вискам. Через окошко пробивался бледный лунный свет. На земляном полу вытянулась крестообразная тень рамы. Флавий хотел было повернуться на бок и уснуть, но со двора донесся протяжный надрывный крик.

По спине Флавия пробежали мурашки. Он вскочил, двумя прыжками пересек горницу и в чем был – босиком, в сорочке и подштанниках – шагнул на крыльцо. Звук доносился из хлева. Время от времени там кто-то хрипло кричал, прерываясь на стон и невнятное бормотание. Ему вторили дворовые псы, куры испуганно кудахтали, выла скотина. Окно хозяйской хаты оставалось темным, будто там не слышали переполоха.

Флавий поежился от холода. Босые ноги окоченели, но он не стал возвращаться за одеждой. Подскочил к дверям хлева и, нащупав внушительных размеров навесной замок, рысцой побежал вдоль стены постройки. На углу обнаружился свежий подкоп, вырытый свиньей или собакой. Черные земляные комья обрамляли дыру локтя два в ширину. Поколебавшись мгновение, Флавий полез под стену.

В теплом хлеву в нос бил резкий запах воловьего пота, вонь мочи и навоза. В полутьме слышалось хриплое дыхание животных, фырканье и тихое похрюкивание. Флавий подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и прокрался вдоль стойла. В одном из загонов на полу тускло горела свеча. На куче грязной соломы лежал на боку дед. За прошедшее после ужина время он разительно изменился: похудел, будто высох, кожа потемнела и сморщилась, как скисшая слива, щеки впали в беззубый рот. Старик шевельнулся, судорога свела его тело, и он издал тот самый холодящий спину стон. Животные в загонах испуганно задергались, замычали волы, жалобно заблеяли овцы.

– Боже, подсоби! – застонал дед. – Избавь от мучений!

Он вяло перекрестился дрожащей рукой и снова забился в припадке. По хлеву растекся тошнотворный смрад. Старик на глазах иссыхал, клоки волос спадали с его головы, кожа чернела, покрываясь волдырями и язвами. Он вздрогнул всем телом, выгнулся и с тихим хлопком обратился в облако серой пыли. На соломе остались лишь смятые портки и сорочка.

Флавий замер, не в силах сдвинуться с места. Рука его в который уже раз потянулась к отсутствующему медальону и безвольно упала. «Опять это! Опять!» – металась в голове испуганная мысль. Флавий сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Его разозлила собственная робость. Что бы ни случилось, наука все может изучить и исследовать. «Отец бы точно не растерялся», – упрекнул себя Флавий.

Сжав кулаки, он шагнул к загону, но тут же отпрыгнул и притаился за изгородью. На другом конце хлева скрипнула невидимая дверь, из темноты выплыл дрожащий огонек, осветив стоящих волов и несущую свечу Хиврю с распущенными волосами и в длинной сорочке до пят. Глаза бабы блестели, и все лицо ее, вытянутое, со сведенными бровями, походило на морду хищного зверя.

Хивря зашла в загон, где недавно лежал старик, поставила свечу на пол, положила рядом нож и принялась шарить в разбросанной по сену одежде. Наконец нашла что-то в складках сорочки и поднесла к свету. Между ее пальцев виднелось нечто маленькое и круглое, похожее на горошину.

Хозяйка хутора выпрямилась, быстрым движением засунула горошину глубоко в рот, громко сглотнула и замерла. Живот ее начал разбухать. Сорочка натянулась и затрещала. Флавию почудилось, будто под белой материей обозначилось два ряда грудей. Хивря заохала, по-куриному переминаясь с ноги на ногу. Лицо ее побагровело. Она задрала подол, присела на корточки, скривилась и низко, по-звериному зарычала. В унисон ей замычали волы, заблеяли овцы, завизжали свиньи, со двора донеслось неистовое кудахтанье и петушиные вопли, будто в курятник забралась лиса. Между ног у бабы полилось, следом показалась крохотная головка, и на сено вывалился скукоженный, измазанный в крови младенец.

Крики враз смолкли, как по велению невидимого дирижера, и хлев огласил тоненький детский писк. Флавий на ослабевших ногах опустился на землю. Хивря подхватила ребенка, дотянулась до ножа и резким взмахом перерезала пуповину. Из бабы с чавканьем извергся на пол кровавый мешок, она завернула новорожденного в стариковскую сорочку и, пошатываясь, побрела в темноту. Хлопнула дверь. В объявшей хлев тишине одиноко потрескивал огонек забытого огарка свечи, отражаясь в растекшейся по полу луже крови.

Флавий жадно вдохнул. Казалось, с момента появления бабы он вообще не дышал. Привалился к доскам загона и долго сидел в оцепенении, не в силах о чем-либо думать. Наконец встряхнулся, нашарил в темноте свиной лаз и нырнул обратно под стену. Пробравшись в хату, рухнул на тюфяк и тут же уснул, словно ушел с головой в бездонный омут. Перед самыми петухами ему снова приснился утопленный в болоте Егор, будто тот выбрался из топи и бродит вокруг хаты, оставляя мокрые следы.

* * *

Проснулся Флавий с тяжелым похмельем. Ночные события казались далекими и нереальными. «Может, и вправду баба хмеля подсыпала, да и наснилось всякого?» – подумал он с надеждой, но испачканное исподнее и саднящие царапины на руках и коленях говорили сами за себя. «Кого я обманываю?» – вздохнул Флавий. Ему вспомнился отцовский кабинет в Кунсткамере. За окном по серому небу ветер гонит плотные свинцовые тучи. На стекле дрожат дождевые капли. «Наблюдение, измерение, эксперимент», – качает головой отец, облокотившись на стол. «Знаю! – Флавий зажмурился, прогоняя видение. – И правда, хватит бегать и прятаться. Завела сюда судьба, так разбирайся». Он сжал кулаки и поморщился, вспомнив городничего и обещание справиться с поручением в Солошино за два дня.

Флавий умылся, достал из дорожной сумки свежее белье, почистил мундир. Пока он одевался, в памяти то и дело всплывал предсмертный хрип старика и писк новорожденного младенца. Флавий натягивал сапоги, когда в дверь постучали.

– Кто? – крикнул он.

– Доброго утречка, пан! – донесся бодрый голос Хиври. – Я вам в дорогу галушки принесла!

В памяти Флавия возникли события минувшей ночи: исчезновение старика, раздувшийся живот бабы и отражение огня свечи в луже крови на полу. «К черту городничего!» – махнул он рукой, пинком распахнул дверь, чудом не сбив бабу, и зашагал через двор в хозяйскую хату.

В горнице привычно пахло стряпней. От жара растопленной печи у Флавия на лбу выступил пот. Он осмотрелся, ища люльку или детскую кроватку, но ничего похожего не заметил. Зато за столом сидели трое незнакомцев: белобрысый малец лет семи, широкоплечий здоровяк с бугрящимися под сорочкой мышцами и поседевший крестьянин в сером жупане. Перед ними дымились миски с борщом, в плетенках лежал нарезанный хлеб, в тарелках – вареные куры, на отдельном блюде – свиной окорок. Все трое молча смотрели на Флавия.

Он прошелся вдоль лавок, поворошил одеяла на лежаке, заглянул за печь, прислушался, не слышно ли детского писка. В горнице стояла тишина, лишь во дворе кудахтали куры и мычали в хлеву волы, ожидая выпаса.

Стукнула дверь, на пороге показалась Хивря с кувшином сметаны в руках.

– Где дитя? – Флавий шагнул к бабе.

– Яке? – подняла она брови. – Привиделось вам, пан, со сна что? Сидайте, покушайте.

«В прятки играть вздумала? – зло усмехнулся про себя Флавий. – Что ж, поиграем!» – Он как ни в чем не бывало уселся на лавке рядом с мальцом.

– Угощайтесь, пан, – проскрипел крестьянин в жупане и улыбнулся щербатым ртом.

Несессер остался во второй хате, так что Флавий взял поданную Хиврей деревянную ложку. Потянулся к горшку с борщом, не выпуская из поля зрения мужиков. Они казались знакомыми и, как болванчики из матрешки, походили на сидевших здесь накануне парубка, крепыша и старика: та же бледная кожа, светлые волосы, носы, разрез глаз и уши. Только выглядели лет на двадцать моложе.

– А где, Хивря, супруг твой? – Флавий повернулся к бабе.

– Так вот же он, – после секундной паузы кивнула она на мускулистого здоровяка. – Не признали?

– Мы же вчора с вами горилку пили, – осклабился новоявленный муженек и засобирался. – Скотину пора выпускать! – пробасил он, вставая. – Иван, иди запряги пану коня, – кивнул он мальцу.

– Если теперь выехать, до Солошино к обеду доберетесь, – елейным голосом подхватила Хивря.

Крестьяне поднялись из-за стола. У Флавия засосало под ложечкой: «Час от часу не легче, но я так это не оставлю!»

– А примете меня еще на ночь? – небрежно бросил он. – Хочу окрестности осмотреть. Может, и поохотиться.

Хозяева замерли, переглядываясь.

– Воля ваша, пан, – вяло ответила баба.

– Вот и славно! – во весь рот улыбнулся Флавий.

* * *

Флавий накинул на коня седло, затянул подпруги. Животное фыркало и беспокойно топталось на месте, косясь на распахнутые двери хлева. Из них с мычанием выходили волы и коровы. Младший из хуторян гнал скотину на выпас, благо, травы на полях еще хватало. Сорочка на мальце сидела в обтяжку, короткие штаны едва закрывали щиколотки. Оба старших крестьянина на другом конце двора снаряжали телегу под сено. В курятнике оживленно кудахтали куры. Там прибиралась Хивря.

Скотина наконец вышла из хлева. Флавий надел на коня узду, проверил и перезарядил пистоли. Он решил изобразить выезд на охоту, а на деле – издали понаблюдать за хутором.

– Пан! – К нему подбежал мальчонка. – Далече не ходите.

– А что? – Флавий снисходительно улыбнулся. – Волки тут вроде не водятся.

– Волков нет... – малец замялся. – Норка-зверь шастает.

– Норка, говоришь... – Флавий поморщился. – Ты его сам видел?

– Не-ет, – с досадой протянул малой.

– Понятно, – кивнул Флавий.

Малец развернулся и припустил во двор. Там уже в телеге ждали остальные мужики. Как только мальчонка забрался, подвода тут же тронулась со двора следом за стадом. Флавий подождал, пока они скроются из виду, вскочил в седло и направил коня к чернеющей вдали полоске леса с кривым холмом посередине.

В утреннем свете лес не казался таким угрюмым, как в вечерних сумерках. На деревьях шелестела пожелтевшая, но еще не опавшая листва. По веткам с веселым щебетом порхали птицы. Воздух пропитался запахами прелости и земляной влаги. Конь шел спокойно, лишь изредка косился на темные кусты и буреломы. Вскоре показалась широкая наезженная тропа. Флавий свернул на нее и через четверть часа въехал на холм.

Внизу разноцветными кляксами растеклись кроны деревьев. За ними тянулись поля. Посреди них сгрудились белые мазанки хутора, окруженные тополями. Едва Флавий спешился, облака разошлись, выглянуло солнце, и осень обернулась бархатным летом. Он разгрузил походную сумку, разнуздал коня и отправил его пастись, сам же расстелил на траве плащ и сел, подставив лицо теплым лучам. Для пущего удовольствия вынул из сумки сверток с припасами и, обозревая окрестности, принялся жевать солоноватые дольки сала с ржаным хлебом.

Заполненная сеном телега стояла у края скошенного поля. Рядом с ней трое крестьян работали граблями – ладно, без передышки, словно заведенные. На хуторе Хивря сыпала зерно курам и гусям – пастораль, достойная кисти живописца. Будто и не случилось странной смерти старика, чудесного рождения ребенка и перемены среди хуторян. «В сущности, что есть чудо?» – Флавий осмотрелся и, заметив ползущего в траве жука, взял его и перенес на два локтя в сторону. «Вот я этой твари сотворил чудо», – продолжил он свою мысль и прикинул, что для него самого сейчас все выглядит так, будто вчерашние мужики ушли с хутора и унесли с собой чудесно рожденного младенца, а им на смену явились трое других. «Нелепица, – скривился Флавий. – Я, как тот жук, не вижу полной картины».

Солнце поднялось еще выше и начало припекать. Флавий расстегнул мундир и лег на спину, подложив под голову сумку. Наслаждаясь теплом, он позволил дреме смежить ему веки. Солнечный свет поблек. В серой мгле кружились быстрые тени. Слышались тяжелые шаги, ржала и хрипела лошадь. Флавий метался, силясь разорвать невидимую паутину, и не мог сдвинуться с места.

Проснулся он от озноба. Погода переменилась. По низкому небу ветер гнал темные облака, то и дело срывался мелкий дождь. Холодные капли падали на лицо. Флавий встал и огляделся. Конь с пригорка исчез.

Флавий надел плащ, закинул на спину сумку и спустился к лесным зарослям. Он зашагал вокруг холма, выискивая следы пропавшей лошади. Ветер качал верхушки деревьев, листва беспокойно шелестела, словно перешептывались сотни голосов. Флавий описал почти полный круг, прежде чем заметил смятый куст боярышника. Сквозь него тащили нечто крупное и тяжелое, сломав и прижав к земле ветки. Флавий наклонился и поднял рыжий клочок лошадиной шерсти. Он вынул из сумки пистоль, взвел курок и шагнул под темные кроны.

Лес погрузился в безмолвные сумерки. Казалось, воздух отяжелел. Ни щебета птиц, ни шелеста листьев, лишь хруст валежника под сапогами. Флавий прошел с полверсты, когда заметил на стволе столетнего дуба несколько глубоких порезов. Зверь, оставивший их, имел на лапе пять длинных и острых когтей, способных вспороть кору в палец толщиной. Такую отметину мог оставить крупный медведь, но в местных краях косолапые не водились.

Из порезов сочился сок, оголенная древесная мякоть еще не успела почернеть. Разумней было вернуться, но на Флавия накатила злость. Не пасовать же перед очередным «чудом»? Он сжал вспотевшей ладонью рукоять пистоля и двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише.

Толстые дубы сменились стройными осинами. Флавий вышел на небольшую прогалину и замер. В двух саженях от него на плоском камне аккуратной стопкой лежали седло, стремена и подпруги. Флавий крадучись обошел находку, присел на корточки и осмотрел землю вокруг. Рядом с камнем в жирной грязи виднелся заполненный водой отпечаток звериной лапы – трехпалый след, раза в два больше человеческой ступни.

Сердце Флавия похолодело и сжалось. Он поднялся и, озираясь, вскинул пистоль. «Как он его называл? – пронеслось в голове. – Норкой-зверем, кажется...» Сбоку затрещал бурелом. Флавий резко повернулся на звук и, не целясь, нажал на спуск. Грохнул выстрел, отдачей больно дернуло плечо, оружие выпало из руки. Флавий развернулся и побежал.

Ветки хлестали по лицу. Флавий несся в сторону холма. Если уж столкнуться со зверем, то на свету и на открытом месте. Через полверсты лес не закончился. Вокруг, сколько хватало глаз, чернели толстые стволы дубов, небо закрывали массивные кроны. Флавий остановился, выхватил второй пистоль и взвел курок, ожидая нападения трехпалой твари. Но вокруг царили спокойствие и безмолвие. Слышалось только хриплое дыхание самого Флавия.

Он постоял, вглядываясь в лесную темень. Наконец, не заметив ничего подозрительного, поспешил в сторону, где просветы между деревьями казались больше.

Но выйти из леса не удалось. Сумрак сгустился и напитался холодом. Флавий двигался быстрым шагом, все еще надеясь найти дорогу к холму. Один раз ему показалось, что саженях в пяти от него за стволами мелькает бесформенная тень, но как только он обернулся, мгла рассеялась. Через десяток саженей на краю зрения снова возникло черное пятно. Флавий резко повернулся и выстрелил. Из темноты, молотя крыльями воздух, выпорхнул тетерев. Пролетел над кустами и снова сгинул в сумраке.

Сплюнув от досады, Флавий зашагал наугад, лишь бы не стоять на месте. Похолодало так, что изо рта пошел пар. Через четверть часа дубы сменились березовым сухостоем. Далее дорогу преграждал овраг с вонючей стоялой водой, за ним начались ровные стволы осин. Под сапогом что-то звякнуло. Флавий наклонился, пошарил в листве и поднял пистоль. Одного взгляда хватило, чтобы узнать свое собственное оружие, оброненное после первого выстрела. Через десяток саженей показалась освещенная солнцем прогалина. В центре нее на плоском камне лежала стопкой сбруя. Трехпалый след тоже остался на месте, только вода в нем затянулась белесой коркой льда.

Флавий, озираясь, перезарядил пистоли и заткнул их за пояс. Осмотрел мох на окрестных деревьях и, как учил его в детстве отец, определил направление на север. Охотничьим ножом вырезал на стволе дуба подобие карты – отметил, в какую сторону шел, откуда вернулся и где находится кривой холм.

– Меня не проведешь! – громко произнес Флавий для храбрости.

Он поправил на плече сумку и зашагал в выбранном направлении.

Холод не отступал. Листья и стволы побелели от инея. Чтобы согреться, Флавий побежал. Снова замелькали вереницы дубов и осин, захрустел валежник под ногами. Флавий перепрыгивал через корни деревьев, пробирался сквозь заросли. Желудок свело от голода, пришлось на бегу доедать остатки сала и хлеба. По расчетам, лесу надлежало уже закончиться, но прошло не меньше часа, а холм так и не появился. Флавий продолжал двигаться, лишь бы не стоять на месте. Спустя еще час он перебрался через вонючий овраг и, собрав последние силы, вышел на прогалину со сложенной на плоском камне сбруей.

Сумрак сменился промозглой теменью. Флавий на ощупь собрал валежник и сложил костер. Достал из несессера огниво, зажег серник и поднес огонь к куску коры под сушняком. Смола вспыхнула, едкий дым ударил в ноздри. Оранжевые языки пламени с гулом рванулись вверх, объяв кучу хвороста. Флавий поднес к огню окоченевшие руки. «Леший крутит», – так бы сказали местные крестьяне, узнав о его злоключениях. Насоветовали бы вывернуть одежду и пятиться задом, дабы обмануть лесного хозяина.

«Смех смехом, а надо как-то выбираться», – размышлял Флавий, подкидывая в огонь ветки. Не замерзнешь, так с голоду умрешь или попадешь в лапы трехпалого, кем бы тот ни был. Флавий вдруг вспомнил, как его наполняла сила отцовского медальона и как он припечатал им колоба. С таким оружием никакой монстр не страшен. Флавий вздохнул. Змеевика на груди нет, и нужно рассчитывать только на себя.

Он скрючился, пытаясь согреться, устало прикрыл глаза, но тьма под веками внезапно просветлела. Лицо его обдало влажным морским ветром, над головой пронзительно крикнула чайка, повеяло запахом водорослей и вяленой рыбы. Флавий огляделся. Он стоял на берегу небольшого полукруглого острова: песок, камни, скудная трава, едва заметная дорожка, петляющая на пригорок. На его вершине врос в землю приземистый сруб с подклетом из серых, покрытых мхом валунов. Вокруг острова, сколько хватало глаз, тянулось море. Быстрыми барашками пенились волны. Лишь на горизонте чернела тонкая полоска земли. Может, материк, а может, еще один остров, только побольше. Над водой простиралось тяжелое свинцовое небо. Табунами неслись чернильные тучи, лишь на западе сквозь рваные проплешины пробивались солнечные лучи. Гигантские столбы света опускались в воду, заставляя ее сиять и искриться.

Метаморфоза приключилась и с самим Флавием. Он стал выше и шире в плечах. На нем были высокие ботфорты, кожаные штаны и мундир военного кроя с двумя рядами блестящих медных пуговиц, с пояса, оттягивая широкий ремень, свисала сабля. Он привычным движением потянулся к лицу, пригладил невесть откуда взявшиеся усы и бороду и зашагал к срубу.

Саженях в пяти от крыльца тянулась плоская поляна с выложенными на ней белыми камнями с пол-локтя высотой. Приставленные друг с другом, они образовывали правильную спираль, похожую на пружину часового механизма. Каменный серпантин кругами сходился в центр фигуры. Флавий невольно залюбовался рисунком, словно уловив в нем неведомый доселе смысл, но тут же спохватился – не за этим он сюда приехал – и направился напрямик к дому, перешагивая через камни.

– Елена! – позвал он, потянув за ручку крепко сколоченной двери.

В полумраке сеней пахло травяной пылью. Флавий толкнул вторую дверь и переступил высокий порог горницы. Свет проникал в нее через три небольших оконца в бревенчатых стенах. Косые голубоватые лучи пересекали комнату и соединялись в центре, высвечивая на земляном полу блеклые квадраты. По правую руку от двери стояла беленая печь, расписанная угловатым орнаментом: вокруг объятого пламенем камня гарцевали красные кони. От печи, как водится, тянулись широкие полати. У дальнего окна примостился стол на толстых ножках, рядом с ним – пара табуретов и единственный добротный стул с высокой спинкой. Красный угол украшали свежие цветы, с потемневшей иконы смотрела семистрельная Богородица. Поперек горницы в несколько рядов тянулась конопляная пенька. С нее гроздьями свисали пучки засушенных трав. Флавий узнал только мать-и-мачеху, зверобой, полынь и пижму – редкое сочетание для берегов Белого моря. Ему пришлось нагнуться, чтобы пройти к дальней стене.

– Елена! – Он осторожно отворил дверь во вторую комнату.

Она оказалась небольшой, шагов пять в длину. Под единственным окном за прялкой сидела девушка лет восемнадцати в красном сарафане, расшитом золотыми цветами. Шею ее обвивали несколько рядов бус из крупного жемчуга, волосы скрывал кокошник, украшенный вышивкой и бисером. С висков к щекам свисали рясны из медных фигурок в виде птиц и животных.

У Флавия защемило в груди. Среди всех женщин эту он узнал бы в любой одежде и в любом возрасте. Юная мать выглядела нежнее и тоньше той, которую он запомнил при расставании. Флавий хотел броситься к ней и обнять, но чужое тело не дало ему сдвинуться с места. Он словно смотрел спектакль глазами одного из актеров.

– Елена! – шепотом повторил Флавий, шагнул к матери и опустился на колени. Дыхание сбилось, тот, кому принадлежало тело, мучительно подбирал слова. – Я не могу без тебя! – наконец произнес он хрипло.

Мать отложила пряжу, и ее тонкие пальцы взъерошили волосы Флавия. Он потянулся к ней. Рука его провалилась в пустоту, он дернулся, ища равновесие, и открыл глаза.

Костер почти догорел, едва тлеющие угли не давали тепла. Флавий поднялся и зябко поежился. Холод не думал отступать. Пальцы снова начали замерзать, при выдохе изо рта вырывалось белесое облачко пара. Флавий, хмурясь, вывернул плащ наизнанку и натянул на себя. Расправил плечи и шагнул спиной назад, потом еще раз и еще. На десятом шаге он споткнулся и чуть не упал. «Глупость какая!» – Выпрямился и снова осторожно попятился.

Через полчаса рачьего шага воздух заметно потеплел и добавилось света. Флавий отшвырнул головешку. Руки его больше не мерзли, иней исчез со стволов деревьев, из листвы доносился птичий свист. Флавий задвигался быстрее и в очередной раз споткнулся. Взмахнув руками, он перекатился через куст боярышника и выпал на край вспаханного поля.

* * *

Солнце красным яблоком висело над лесом. Дул теплый ветерок. На другом конце пахоты пальцами великана тянулись в небо тополя. Под ними желтыми огоньками светились окна хутора, словно глаза гигантского зверя. Флавий, шатаясь, добрел до плетня, вцепился в ивовые прутья и перелез во двор. Собаки подняли крикливый гвалт. Дверь хозяйской хаты скрипнула, на пороге появилась Хивря в платке с узлом на лбу и с руками по локоть в муке. Лицо ее удивленно вытянулось.

– Нагулялися? – Хозяйка наконец изобразила улыбку. – Скоро хлопцы вернутся, будем ужинать. – Она завертела головой. – Ой! А где же, пан, ваша коняка?

Флавий молча нырнул в дверь своей хаты. Не зажигая сальника, скинул на пол плащ и, не разуваясь, плюхнулся ничком на тюфяк. Застонал, наслаждаясь домашним теплом и нехитрым уютом. Тело болело, будто он попал в жернова. Голод не давал закрыть глаза и уснуть, не думая о случившемся и о том, что делать дальше. Флавий уже понимал: с хутора он не уедет, пока во всем не разберется. Не хотелось чувствовать себя жуком, носимым неведомой силой. Даже у чуда есть причины, а если так, то его можно изучить и понять. Флавию представился отец за рабочим столом. Старший Ушаков одобрительно кивал, мол, «Я в тебя верю».

Со двора донеслось многоголосое мычание, глухое позвякивание ботала, крики, смех и звонкие щелчки кнута. Хуторяне гнали скотину домой. Когда шум стих, Флавий рывком поднялся, стряхнул с мундира налипшую солому и зашагал в хозяйскую хату.

Хивря, как обычно, стояла у печи, за столом сидели трое, но вовсе не те, кого Флавий ожидал увидеть. Место мальца занимал безусый парубок. С другого угла подбоченился стриженный под горшок сорокалетний крепыш, а между ними – дряхлый старик с трясущимися руками. Казалось, Флавий перенесся в прошлый вечер, когда только приехал на хутор. То, что дед жив, больше всего сбивало с толку.

– Пожалуйте, пан, к столу, – знакомо пробасил крепыш.

Флавий сбросил оцепенение и сел на свое обычное место, будто ничего не случилось. Хивря принялась накрывать на стол. Вынула из печи миски с варениками и галушками, принесла из подклети вареных кур и свиной окорок.

События прошлого вечера повторялись, словно в заезженной пьесе. Флавий жадно принялся за еду. Хозяева не отставали: рвали руками свиные шматки и куриные ноги, чавкали и крякали от удовольствия, как если бы ели в последний раз. Хивря принесла пива и горилки. Поставила перед Флавием кружку с квасом.

Когда крепыш выскочил из-за стола и пустился в пляс, Флавий тоже поднялся, демонстративно зевнул во весь рот, сонно кивнул хозяйке и, пошатываясь, вывалился из хаты.

Во дворе совсем стемнело. Солнце провалилось за деревья, оставив слабый розовый отблеск. На темно-синем небе одна за другой загорались звезды. Флавию вспомнились питерские ночи с их влажным запахом Невы. Отец привез домой телескоп, и они смотрели в него. Дух захватывало от осознания, что каждая звезда – шар в тысячи верст в обхвате и весом в миллионы пудов. Флавий усмехнулся. Местные за горилкой балакают, под Рождество черт стащил с неба Луну. Знали бы, какого размера Луна на самом деле. Что с крестьян взять, кланяются Коляде... Касьяна вот придумали. Хотя в том, что последний – плод фантазии крестьян, Флавий уже сомневался.

Он свернул за угол своей хаты, засунул пальцы в рот и выблевал ужин с хмельным квасом. Зашел в дом и в темноте сел на лавку возле окна. Сквозь мутные стекла виднелись дворовые постройки. Дверь хозяйской хаты распахнулась, из нее вышли парубок и крепыш. Они вели под руки старика. Тот сгорбился и еле волочил ноги. Его помощникам приходилось то и дело останавливаться, чтобы дед мог перевести дух. Наконец они добрались до хлева и скрылись в темном дверном проеме. Через пару минут провожатые вышли. Крепыш хлопнул дверью и повесил на нее амбарный замок.

Ближе к полуночи над хутором разнесся знакомый тягучий стон. Флавий выскользнул из хаты, пробежал в темноте вдоль стены хлева и нашел вырытую свиньями дыру. Он расширил подкоп охотничьим ножом и пробрался в хлев.

В одном из загонов тускло горела свеча. Дед сидел на куче соломы, привалившись спиной к стене, и шарил помутневшим взглядом, будто чего-то искал. Голова его мелко тряслась, на растрескавшихся губах выступила пена.

Флавий приблизился. Старик заметил его.

– Освободи! – прохрипел он беззубым ртом. Потянулся дрожащей рукой к Флавию, но тут же скривился, выгнулся и протяжно застонал. Вторя ему, беспокойно замычали волы и заблеяли овцы. Раздался хлопок. Старик исчез, оставив после себя облако серой пыли.

Флавий закашлялся, слепо пошарил по земле. Нашел стариковскую сорочку, сунул в нее руку, и пальцы нащупали упругий шарик. Горошина обожгла, словно нагретая на сковороде. Шипя от боли, Флавий сжал находку в кулаке и успел прыгнуть за перегородку соседнего загона, прежде чем скрипнула потайная дверь.

Из темноты появилась Хивря – как в прошлую ночь: в сорочке, со свечой и ножом в руках. Она вошла в стойло и долго шарила в лежащей на сене одежде, бормоча что-то себе под нос. Внезапно ее голос стих, и по хлеву разнесся дикий, полный отчаяния вопль. Баба начала лихорадочно рыть сено в загоне. Выскочила в проход между стойлами и подняла над головой свечу, вглядываясь в темноту. Лицо Хиври перекосилось, выпученные глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Она по-звериному водила носом из стороны в сторону, с шумом втягивая воздух.

Флавий забился в угол и следил за хозяйкой хутора сквозь щель между досками. Он едва дышал, с трудом сдерживая боль в обожженной ладони. Горошина остыла и мерно пульсировала, будто миниатюрное сердце.

Хивря снова взвыла и разом обмякла, словно из нее выпустили воздух. Сгорбившись, побрела к выходу, невнятно бормоча и причитая. Свеча в ее руке погасла. Из темноты донесся скрип и стук двери.

Флавий немного выждал, отыскал лаз и выбрался наружу. Выйдя на освещенное место, он с нетерпением поднес горошину к глазам. Она, словно крупный светляк, пульсировала слабым зеленоватым светом и на ощупь походила на незатвердевшую глину.

Спрятав добычу во внутренний карман сюртука, Флавий осторожно пробрался к хате. Двор погрузился в гнетущую тишину – ни мычания коров, ни лая собак, ни свиста птиц. У дверей Флавий оглянулся. Ему почудилось, что в сумраке за плетнем мелькнула огромная мохнатая тень, задела ветви старой яблони и исчезла.

Флавий поспешил в хату. Засунул обожженную руку в кадку с водой и облегченно выдохнул, когда боль отступила. Он промыл рану, разрезал хозяйский рушник и забинтовал ладонь. Устало плюхнулся на лавку и привалился спиной к стене. Веки его отяжелели, в накатившей дреме ему привиделся отцовский медальон, поблескивающий среди ила на дне болота. Флавий тянулся к змеевику сквозь зеленую муть, напрягая изо всех сил невидимые руки, но так и не смог дотянуться: рядом хрипло заголосил петух.

* * *

Флавий разлепил веки. Горницу наполнял бледный утренний свет. Петух сидел на жердине за окном и самозабвенно прочищал горло. Пришлось встать и стукнуть по запотевшему стеклу, чтобы крикун убрался восвояси.

Прогнав птицу, Флавий оправил помятый мундир и сполоснул лицо. Обожженная ладонь ныла, но уже не так сильно. «Надо хоть подорожник приложить», – подумал он, сменяя повязку, но вместо этого полез в карман. За ночь горошина затвердела. С ноготь величиной, идеально круглой формы, она весила как свинцовая пуля. Свет внутри нее погас, поверхность окрасилась в темно-зеленый цвет. Флавий спрятал добычу обратно в карман, с трудом уложил растрепанные волосы и вышел из хаты.

В натопленной горнице Хивря, как повелось, стряпала у печи. Баба будто увяла: щеки впали, темные тени растеклись под покрасневшими глазами. Она зло зыркнула на перевязанную руку Флавия. Он кивнул и повернулся к столу. За ним расположились широкоплечий здоровяк с мощными, как у кузнеца, руками и седой крестьянин в сером жупане. Для полноты картины не хватало семилетнего мальца.

Флавий довольно крякнул от осенившей его догадки. Осталось только дождаться вечера и доподлинно убедиться. Он уселся на свое привычное место и принялся за еду. Стол, как обычно, ломился от блюд. Мужики жадно уплетали завтрак, будто не ели неделю.

Хивря тоже подсела к столу, но к еде не притронулась. Исподлобья смотрела на Флавия, теребя край плахты. Флавий сделал вид, будто не замечает ее взгляда.

– Пора скотину выводить, – наконец пробасил здоровяк, вытирая ладонью рот.

– Я еще денек у вас погощу, – как ни в чем не бывало произнес Флавий, вытащил из кармана бумажник и положил на стол пять рублей ассигнацией. – Это за постой и харчи. И нужна лошадь. – Он накинул еще десятку.

Побледневшая Хивря молча смахнула деньги со стола и принялась убирать посуду, всем видом показывая: завтрак закончен. Флавий не возражал, у него и самого имелись дела. Он вернулся в свою хату, достал из кармана горошину и положил ее на край стола. Следом вынув из несессера лупу, пинцет и скальпель. Под увеличительным стеклом на горошине просматривался мелкий ворс. Тонкие волоски непрерывно двигались, словно водоросли в подводном течении.

Флавий осторожно провел острием скальпеля по зеленой поверхности. Лезвие прошло сквозь горошину и разделило ее пополам. Обе половинки, подобно мокрицам, свернулись в упругие шарики, покатились друг к другу и с тихим чпоком слились вместе, вернув горошине первоначальный вид.

Флавий продолжил экспериментировать. Резал горошину на кусочки и разносил их по краям стола. Зеленые частицы оживали и с завидным упорством двигались друг к другу, восстанавливаясь в единое целое.

Через два часа Флавий поднялся из-за стола и прошелся по горнице, разминая затекшую спину. В голове царила сумятица. Никакими законами физики увиденное не объяснить, но и в «чудо» не хотелось верить, памятуя о перенесенном по воздуху жуке. «Просто есть законы, еще не известные науке, – успокоил себя Флавий. – Может, именно мне суждено их открыть». Тем более кое в чем он уже разобрался.

Флавий накинул сюртук и вышел на свежий воздух. День выдался ясный. Слепящий солнечный еж медленно взбирался по синему небосклону. Лишь у горизонта растеклась серая дымка, предвещая смену погоды. По пустому двору, гогоча, прохаживалась стайка гусей. Из трубы хозяйской хаты валил едкий угольный дым. Не иначе как Хивря снова стряпала гору вареников и галушек, варила и жарила мясо.

– Чтобы дети быстро росли, они должны хорошо питаться, – едва слышно процедил Флавий.

Словно подслушав его, из дверей курятника вынырнула хозяйка хутора с парой обезглавленных птичьих тушек в руках. Флавий кивнул ей, но Хивря даже не посмотрела в его сторону.

Он сунул руку в карман и нащупал горошину. Казалось, она снова едва уловимо пульсирует. Флавий неторопливо пересек двор и вышел за ворота. Прошел вдоль тына, постоял у небольшого ставка с грязной водой. Ноги сами несли дальше: вокруг хутора, мимо тополей и зарослей одичавшей смородины. Показалась поляна со старой разлапистой яблоней посредине. Флавий поморщился. Намедни ему тут привиделась мохнатая тень. Он обошел поляну по кругу. Трава на ней пожухла и местами сошла на нет. У одной из проплешин Флавий замер. На жирной земле виднелся знакомый трехпалый след. При дневном освещении хорошо просматривались отпечатки мощных перепончатых пальцев, покрытых чешуйчатой кожей, с длинными когтями на концах.

В висках у Флавия зашумело. Он порывисто огляделся и припустил обратно к воротам хутора. Гулять расхотелось.

В хате Флавия ждала еще одна неожиданность. Кто-то копался в его вещах. Неискушенный глаз не заметил бы, но Флавий помнил, где оставил каждый предмет. Вмятины на тюфяке выглядели по-другому. Лавка слегка сдвинулась. Дорожный мешок на полу сместился на дюжину вершков. Флавий вытряхнул его содержимое на пол, перебрал каждую вещь. Ничего не пропало, даже кошель с деньгами не тронули.

В несессере тоже копались. Из него на пол выпал жестяной футляр с оловянным солдатиком. Флавий вытащил игрушку, положил на ладонь. Тут же накатили воспоминания: хлещет дождь, он несется по мостовым в дедовом экипаже, мысленно прощаясь с городом, матерью, Анной... с детством... Флавий зажмурился – не хотелось об этом думать. Поспешно завернул оловянного гвардейца в платок и спрятал в мешок. Футляр оставил: пригодится для дела.

Проверив остальные вещи, Флавий устало опустился на лавку. Ночные похождения не прошли даром. Сон накатил мутной волной. Флавий прислонился к стене и увидел чурбанного голема. Деревянная кукла замерла в углу комнаты, сверля Флавия мертвыми глазами.

Он мотнул головой, прогоняя видение, и с трудом разлепил отяжелевшие веки. За окном уже завечерело. Горница погрузилась в сумрак, со двора донеслось мерное позвякивание ботала и многоголосое мычание скотины. Загавкали наперебой собаки, встречая идущее с выпаса стадо. Флавий с трудом поднялся, разминая затекшее тело, и вышел на крыльцо. Вереница коров и мулов медленно тянулась через двор в открытые двери хлева. Животных направлял крепыш верхом на кобыле.

– Идыть! Идыть! – покрикивал он на скотину.

За день крестьянин заметно изменился. Бугрящиеся мышцы сдулись, тело будто высохло и уплотнилось, только выражение лица оставалось по-детски простецким. Точно таким Флавий встретил крепыша в первый вечер, въезжая в ворота хутора.

Последней во двор въехала пегая кляча, запряженная в телегу. На сене сидел дряхлый дед с трясущимися руками. Крепыш помог ему слезть и дал в руки клюку, стоявшую у дверей хозяйской хаты.

Флавий удовлетворенно качнул головой. «Стало быть, час за год у них идет, – прикинул он. – В первый день длится молодость, во второй – зрелость, в третий – старость».

– Пожалуйте, пан, на ужин, – прервала его размышления проходившая мимо Хивря.

Флавий не заставил себя ждать – умылся, пристегнул к поясу несессер и пошел к столу. Крепыш налегал на мясо, дед жевал мягкие галушки. Флавию кусок в горло не лез, но чтобы усыпить бдительность Хиври, он грыз куриные ноги. Под конец опрокинул в себя кружку хмельного кваса, услужливо поданную хозяйкой.

Крепыш, как по сценарию, напился горилки и пустился в пляс. Флавий поднялся, вышел, покачиваясь, из хаты и, засунув пальцы в рот, избавился от хмельного ужина. Побежал налегке к себе и затаился в засаде у окна.

Солнце скрылось за тополями, дверь в хозяйскую хату распахнулась, и на пороге показался крепыш, ведущий под руку деда. Они медленно добрели до хлева и скрылись в дверях. Спустя минуту крепыш навесил на них замок.

Флавий выскользнул из дома и через лаз пробрался в хлев. Старика он нашел на привычном месте. Тот лежал на спине, хватая ртом воздух. Грудь его вздымалась и опадала, как у загнанной лошади, лицо лоснилось от пота.

Флавий приблизился.

– Освободи! – завидев его, захрипел дед.

– Как звать тебя? – Флавий склонился над ним.

– Иван... Иван я... – Старик пожевал беззубым ртом. – Мы все Иваны... горошкины дети...

– И всего три дня живете... – кивнул Флавий.

– Три дня растем, зреем, увядаем и в горох возвращаемся... – Дед поморщился. – Устали мы от такой жизни. Баба совсем замучила. Властвует над нами, продыху не дает. Не отдавай нас Хивре.

– Не беспокойся. – Флавий тронул тонкую кисть старика. – Она вас не получит.

Дед закатил глаза и притих. Дыхание его выровнялось. Казалось, он заснул. Флавий нагреб соломы и сел рядом. В дрожащем свете свечи кожа на лице старика начала темнеть, на лбу и щеках проступили извилистые морщины, волосы седыми клочьями опали на пол. Он дернулся, захрипел, выгнулся колесом, и из его груди вырвался дикий нечеловеческий крик. Вторя ему, в хлеву завыла скотина.

Флавий вскочил на ноги и тут же увидел Хиврю. Баба стояла в двух саженях от загона, как прежде – в одной сорочке, с распущенными волосами, ножом и горящей свечой в руках.

– Мое! – глухо зарычала она, завидев Флавия.

Старик продолжал кричать, по потолку хлева метались беспокойные тени. Флавий, не спуская глаз с бабы, потянулся к ножу в голенище сапога. Раздался хлопок, воздух наполнился пылью, и Флавий пропустил момент, когда Хивря прыгнула. Ее перекошенное лицо возникло в двух локтях от него, и тут же в грудь ему будто кузнечный молот ударил. Флавия перебросило через кучу соломы, и он со всего маха врезался в столб в углу загона.

Хивря по-кошачьи метнулась к одежде старика, схватила сорочку и, рыча, разорвала надвое. Скрюченные пальцы ее тряслись, глаза выпучились. Флавий поднялся, кривясь от боли в ушибленной груди, разбежался и прыгнул. Он сбил Хиврю с ног, они вцепились друг в друга и покатились по залитому навозом полу. Хивря зажала Флавия бедрами, словно стальными тисками, и потянулась к его шее. Он извернулся, прижал ноги к груди и с силой оттолкнул ими бабу. Та отлетела, с треском врезалась в стену загона и обмякла, уронив голову на грудь. Флавий подполз к разорванной стариковской сорочке, запустил в нее руку и тут же нащупал горошину.

Хивря пошевелилась и застонала. Флавий сунул раскаленный шарик в припасенный жестяной футляр, сдернул со стены пеньковую веревку, и примотал бабу к столбу. Закончив, устало опустился на солому. Руки тряслись, грудь и ребра болели.

Через минуту Хивря очнулась и задергалась, вырываясь из пут.

– Касьяново решил забрать? – зашипела она на Флавия. – Он свое не отдаст!

– Пусть попробует! – Флавий покрутил в руках нагретый горошиной футляр. – Я его буду ждать.

Флавий выбрался из хлева. Постоял, вдыхая прохладный воздух. В тишине звонко стрекотал сверчок. По ночному небу тянулась звездная россыпь, будто просыпанная по черному бархату соль. Флавий потер ушибленную грудь и побрел в хозяйскую хату.

* * *

В горнице за накрытым столом одиноко сидел крепыш.

– Хиврю повязал? – пробасил он, едва Флавий переступил порог.

– Повязал. – Флавий плюхнулся рядом на лавку.

Ноги его ослабли, руки подрагивали. Он взял из миски куриную грудку и откусил шмат.

– Раз ты бабу одолел, теперь я служу тебе. – Крепыш улыбнулся, показав белоснежные зубы. – Нет больше у Хиври власти над горошкиными детьми! – Он широко потянулся, будто проснулся от крепкого сна. – Мы у тебя в долгу, пан...

– Тебя Иваном звать? – Флавий проглотил жирный кусок.

– Так, пан, – кивнул крепыш. – Все трое мы – Иваны, горошкины дети.

– Иван... – Флавий на миг задумался. – Хивря балакала, Касьян за своим добром придет...

– Вот оно что... – Крепыш нахмурился, покачал головой. – Касьян самолично не придет. Пришлет слугу своего – норку-зверя.

– Хм... – Флавий перестал жевать, бросил кости обратно в миску и обтер ладони рушником. – Похоже, эта тварь моего коня сожрала, – процедил он. – Следы трехпалые по округе.

– Все так, пан, – пробасил крестьянин. – Не выпустит норка тебя с хутора.

– И как с ним справиться? – Флавий скосил глаза на окно.

Ему почудилось, будто что-то большое и темное шевельнулось за мутными стеклами.

– Ты лишил себя силы. – Иван указал на грудь Флавия, где раньше висел отцовский медальон. – С ней бы одолел норку.

Флавий коснулся груди и ясно ощутил, что и вправду потерял нечто важное, будто кусок отрезали от целого пирога.

– Не горюй, пан. – Иван, видно, почувствовал смятение Флавия. – Есть другой способ. – Он придвинулся ближе. – Заправь горошину в пистоль. Если поранишь ею зверя, то он издохнет.

– А как же?..

– Горошине ничего не сделается, – осклабился Иван. – Ты ж сам ее кромсал и резал.

– Так вы, Иваны, настоящей смерти не ведаете? – смутился Флавий.

– Отчего ж... – Крепыш хлопнул себя по колену. – Умри я, покуда горошиной не обернулся, и конец мне. – Он поднялся с лавки. – Пойдем, построим силки. Сам я супротив Касьянова слуги не пойду, но ты, пан, справишься.

Они вышли во двор. В небе луна наливалась розовым цветом, звезды тревожно мерцали. Иван нырнул в темноту и вернулся с киркой и лопатой в руках. На плече он тащил скрученную рыбацкую сеть.

– Копать будем здесь. – Он прочертил в центре двора неровный круг сажени три в поперечнике. – Как солнце встанет, выйдешь, пан, с горошиной за ворота. Норка на запах придет. Завидишь зверя, беги обратно.

– Куда? – Флавий оглядел двор.

– Через яму. – Иван указал на прочерченный круг. – Норка в силках запутается и покуда рвать их будет, ты из пистоля стреляй.

– Хороший план... – протянул Флавий. – Значит, всего один шанс представится.

Он взял из рук крепыша кирку и с размаху всадил ее в центр круга.

* * *

Работали они до самого рассвета, сменяя друг друга. Мягкая и податливая земля источала кислую вонь перегноя, смешанную с резким запахом сока разрубленных корневищ. Садовые деревья сплелись под хутором в подземную паутину. То и дело приходилось браться за топор.

Флавий сбросил наземь сюртук и сорочку, по вискам стекал пот. Руки и спина болели, голову заполнил вязкий туман. Когда небо на востоке осветилось, в центре двора чернела яма в десять локтей глубиной. Иван перекинул поперек нее несколько жердей, натянул поверх сеть и присыпал землей.

– Вот тут, пан, беги. – Он прокинул через яму доску шириной в локоть. – Дальше прыгай в хату. Пистоль у окна приладь.

Флавий кивнул. До хозяйского дома было сажени три. Он вполне успеет добежать и пальнуть из нацеленного на яму пистоля.

Они наспех позавтракали холодным мясом, хлебом и сыром. Солнце осветило двор, и Флавий отметил, как изменился за ночь Иван. Волосы его поседели, спина ссутулилась. Мускулистый крепыш превратился в седого крестьянина. Будто уловив его мысли, горошкин сын надел серый жупан и соломенную шляпу с широкими полями.

– Погодь еще... – просипел он.

Флавий кивнул, устало опустился на лавку под окном хозяйской хаты, привалился спиной к стене и тут же забылся тяжелым тревожным сном. Снилось, будто он пришел в старый особняк Анны на Васильевском острове, но дверь ему открыла рыжая цыганка. Она, смеясь, манила за собой. Он погнался за ней и внезапно оказался на заснеженной улице небольшого городка. Над покатыми крышами ползла, извиваясь, фиолетовая туча, а наперерез ей поднимался исполинский богатырь. Копье в его руке сияло ярче солнца. Дорогу Флавию преградила пестрая толпа. Люди широко открывали рты, но вместо слов из глоток вырывались громкие блеяние и мычание. Во главе процессии шагал толстый мужик в воловьей шубе. На шее у него колыхалось медное ботало. Язык его стучал в самое ухо. Все громче и громче...

Флавий открыл глаза. Мимо него к воротам хутора тянулась вереница волов, меж ними семенили овцы и бараны. В нос бил терпкий мускусный дух, смешанный с запахом пота животных.

– Идыть! Идыть! – Иван лупил прутом по воловьим бокам, следя, чтобы скотина не свалилась в присыпанную землей яму. – Отгоню в поле! – крикнул он, поравнявшись с Флавием. – Целее будут.

Как только Иван скрылся за воротами, Флавий поднялся и зашагал в опустевший хлев. Хивря сидела бледная, щеки на некогда румяном лице впали, глаза опухли, кожа покрылась морщинами. Баба постарела, будто ей накинули лет двадцать.

Пока Флавий поил Хиврю с руки, она не проронила ни звука. Воду приняла, а от еды отказалась. Лишь когда он уходил, за спиной послышался всхлип и тонкое щенячье поскуливание.

В хозяйской хате Флавий засыпал в пистоль порох и затолкал горошину. Закрепил оружие на рогатине так, чтобы дуло целилось в центр ловушки.

– Готов, пан? – В дверях появился Иван.

– Угу, – вздохнул Флавий, вытирая вспотевшие ладони.

Он вышел из хаты, перебрался по доске через яму, прошел по двору и, немного помедлив, шагнул за калитку. Солнце ползло к зениту, лицо обдувал теплый ветерок, в кустах наперебой щебетали птицы. За взбороненным полем темной массой высился лес. Флавий вытащил футляр со второй горошиной и вытряхнул ее на раскрытую ладонь. «Видел бы меня сейчас отец, – промелькнуло у него в мыслях. – Он бы оценил эксперимент».

С минуту все оставалось как прежде, только птичий гомон притих и воздух потяжелел. Над лесом с карканьем вспорхнула стая ворон. Черные птицы закружились у верхушек сосен. Кусты в подлеске с треском раздались, и на кромку поля выскочил зверь. Не меньше полутора саженей ростом, он двигался на двух огромных куриных лапах. Еще две лапы, похожие на медвежьи, молотили когтями воздух. Черный мех зверя лоснился на солнце, из хищной пасти торчали два белых клыка.

Норка приближался рывками. Не прыгал, не бежал, но с каждым мигом оказывался все ближе. У Флавия скрутило живот. Рука его дрогнула, он чуть не выронил горошину и суетливо запихнул ее обратно в футляр.

Налетел ветер, поднимая коричневую земляную пыль. Зверь, потеряв след, остановился, заводя носом из стороны в сторону. Наконец, снова учуяв добычу, протяжно завыл и двинулся к хутору.

Флавий оцепенел, сорочка прилипла к спине, в висках зашумело. Казалось, ноги его вросли в землю и он не сможет сделать ни шагу. Когда до зверя оставалось саженей двадцать, в голове Флавия прояснилось, будто с окна сдернули занавесь. Он крутанулся на месте и припустил обратно во двор. Пронесся по доске над ямой, заскочил в хату и бросился к пистолю.

Зверь приближался к хутору. Вблизи норка выглядел устрашающе. Под шерстью вздымались толстые, как канаты, жилы. Маленькие глазки светились углями, из открытой клыкастой пасти извергался утробный раскатистый рык.

Флавий дрожащими пальцами вздернул курок, положил палец на спусковой крючок. Норка ворвался во двор, без заминки перепрыгнул ловушку и ринулся к хате. Флавий бросил пистоль и, не раздумывая, сиганул в окно, выходящее в сад. Кубарем пролетел пару саженей, больно ударившись коленом, вскочил и побежал. За спиной ревел зверь, с хрустом крошились стены хаты.

Флавий петлял между кустов и деревьев. Ветки лупили по рукам и лицу, но он не чувствовал боли. Сердце металось в груди, воздуха не хватало. Сам того не заметив, Флавий обогнул сад по дуге и снова заскочил во двор. Зверь гнался, утробно рыча и ломая хуторские постройки. Силы иссякали. У развалин хозяйской хаты Флавий споткнулся и распластался в пыли, снова ушибив пострадавшую ногу. Не в силах подняться от боли, он перевернулся на спину, схватил с земли острый обломок доски и выставил перед собой, словно пику. Зверь медленно приближался. Из его распахнутой пасти вырвался победный рык, и Флавия окатило дождем вонючей слюны. «Прости, отец, не оправдал надежд, – пронеслось у него в голове, – И ты, Анна...» От мысли, что он никогда не увидит Анну, к горлу подступил горький ком, а перед глазами предательски возникло лицо рыжеволосой цыганки. Флавий вдруг понял: он хочет еще раз прикоснуться к ее белой коже, покрытой веснушками, и почувствовать дурманящий поцелуй.

На краю зрения мелькнуло светлое пятно. Флавий скосил взгляд. Из-за развалин хаты выскочил Иван с вилами в руках и бросился с отчаянным криком на норку. Зверь, даже не посмотрев на него, отбросил ударом куриной лапы, словно тряпичную куклу, но шагнул в сторону, чтобы удержать равновесие, и наступил на край ловушки. Сеть ушла вниз, увлекая за собой зверя. Норка взмахнул лапами и рухнул в яму. Оттуда донесся визг, переходящий в хрипы, и раздраженный рев.

Затрещала и лопнула сеть. Флавий отбросил импровизированную пику и начал отползать к развалинам хозяйской хаты. Рев оборвался. Из ямы показались две когтистые лапы, а следом – голова зверя. Норка, пялясь на Флавия красными глазками, вытянул шею и клацнул зубами.

Флавий рывком сдвинулся назад, слепо зашарил вокруг себя, и его пальцы нащупали гладкую рукоять пистоля. Норка по грудь выбрался из ловушки. Он мощными ударами вгонял когти передних лап в землю и подтягивал туловище. Флавий схватил оружие и направил на зверя. Задержал дыхание, унимая дрожь, прицелился и потянул за крючок. Раздался выстрел. Между глаз норки вспыхнуло алое пятно. Зверь дернулся, задрал лапы и с громким всхлипом рухнул в яму.

Прошло несколько минут. Из силков не доносилось ни звука. Флавий подполз к краю ямы и осторожно заглянул. Зверь лежал на дне, завалившись на спину. Бока его вздымались и опадали, лапы подергивались, шерсть посерела и на глазах продолжала светлеть. По туше побежали языки синего пламени, и она начала истлевать, превращаясь в белесый пепел. Из ямы пахнуло жаром. Флавий отпрянул, а когда снова посмотрел вниз, от зверя не осталось и следа.

Вдалеке замычала корова, ей ответили несколько басистых голосов. Флавий, кряхтя, поднялся. Его окружали разрушенные хаты, смятые кусты, сломанные деревья. Передняя часть хлева обвалилась, обнажив ряды пустых стойл. В развалинах замерла привязанная к столбу Хивря. Глядела выпученными глазами на превратившийся в руины хутор.

Флавий заковылял к Ивану. Горошкин сын лежал на спине, широко раскинув руки, будто хотел обнять весь мир. Вокруг него растеклась бордовая лужа. Кровь сочилась из рваной раны на груди крестьянина. Из-под разорванной плоти белели сломанные ребра. Иван хрипло дышал, открытые глаза его неподвижно смотрели в небо.

– Мне жаль... – Флавий упал на колени возле распростертого тела.

Иван моргнул, перевел взгляд на Флавия и неожиданно улыбнулся.

– Ты, пан, репу любишь? – прохрипел он.

В горле его забулькало, с уголка губ по подбородку потекла струйка крови.

– При чем тут репа? – Флавий сглотнул, сдерживая подступающий слезный ком. – С детства ее не ем.

– Добрэ... – протянул Иван едва слышно, – Вот и не ешь... Лучше мышке отдай... От горошины рожают бабы... Остальные... Растут... – Взгляд его помутнел, он всхлипнул и затих.

* * *

Солнце выкатилось в зенит, но его тепло уже не прогревало землю. В воздухе витал влажный запах осени. Пожелтевшие листья срывались с веток и обреченно парили над хутором. Флавий нашел две доски и скрепил их гвоздями. Выкопал под старой вишней яму и перетащил в нее тело Ивана. Перед тем как засыпать могилу, Флавий прочитал, как мог, по памяти заупокойный чин. Закидал яму землей и воткнул в земляной горб самодельный крест.

«Обязательно вернусь и поставлю гранитный памятник», – пообещал он себе. Спустился в силки и под истлевшей рыбацкой сетью отыскал убившую зверя горошину. Спрятал ее в жестяной футляр.

В разрушенном хлеву взвыла Хивря. Флавий поморщился и побрел к ней. Баба всхлипывала, слезы обильно текли по ее щекам.

– Чего мне не жилося? – запричитала она. – Зачем Касьяну клялася?

– Теперь ты свободна от клятвы. – Флавий не нашел для Хиври других слов утешения.

Он развязал ее и предоставил самой себе, сам же вышел за ворота и привел с выпаса пегую кобылу. Пока впрягал ее в телегу, она вздрагивала и испуганно косилась на развалины хутора. Флавий кинул на солому походный мешок и кое-что из найденной одежды, оставшейся от горошкиных сынов. Мундир его совсем изорвался.

– Но-о! – выкрикнул Флавий, забравшись на облучок.

Лошадь фыркнула и побрела к воротам. Хивря понуро сидела на бревне у разбитой хаты. Если бы Флавий случайно встретил эту старуху, то ни за что бы не узнал в ней некогда властную хозяйку хутора. «За все надо платить, – подумалось ему. – Пора убираться отсюда... Давит это место».

И вправду, чем дальше он отъезжал, тем легче дышалось, будто в груди таяла ледяная пробка. Флавий подгонял лошадь, покуда усталость не взяла свое и он не начал клевать носом. Пришлось свернуть в небольшую рощицу возле покрытого ряской пруда и сделать привал. Флавий забрался в телегу, положил мешок с вещами под голову и мгновенно уснул.

* * *

Ледяные брызги летели в лицо. Парус раздуло пузырем, карбас на саженных волнах бросало из стороны в сторону. Флавий уперся ногами в шпангоут, руками вцепился в тросы. Борода и усы его и покрылись льдом, но от дикого холода спасал поморский совик из тюленьей кожи, меховые перчатки и шапка с длинными, в локоть, ушами из шкуры молодого оленя.

Флавий будто раздвоился. Он знал, что спит в телеге на берегу пруда, и одновременно в чужом теле, более взрослом и крепком, несся по волнам в карбасе. Человек, которым он стал, неотрывно смотрел на нос судна. Там, держась за ванты, стояла мать в таком же, как у него, тюленьем совике. Казалось, качка и холод ее не волнуют. Шапка сброшена, с непокрытой головы к поясу спускаются две тугие русые косы. Волосы схвачены обручем, на ветру развеваются медные рясны.

Мать, вытянув шею, пела. Из-за дикого рева ветра до Флавия долетали лишь отдельные фразы: «...укажи дорогу...», «...расступись океан...». Волны накатывали одна за другой. Пенные брызги водопадом летели во вцепившихся в такелаж матросов-поморов. Рулевой правил на север – к закрывшей горизонт стене из тумана. Такого густого и плотного, что казалось, небо опустилось к воде вместе с облаками.

Голос матери стал настойчивым и призывным. В руке ее что-то блеснуло. Флавий сощурил глаза и рассмотрел медную рыбину с зубастой пастью. Мать подняла ее на бечевке над головой, та заметалась и вдруг замерла, будто схваченная чьей-то невидимой крепкой рукой. Ветер завыл с новой силой. Через стену тумана, куда указывала хищная морда рыбы, прошла вертикальная темная полоса – туман там редел и таял, образуя широкий проход. В конце него горело синевой чистое, без облачка, небо. Под ним волны бились о крутой берег острова. Граненые каменные плиты громоздились одна на другую, будто сваленные в кучу неловкой рукой великана...

Флавия разбудили громкие лягушачьи трели. Квакши облюбовали берег пруда и закатили концерт. Солнце зависло над горизонтом. Тени деревьев кривыми колбасами растянулись по земле. Флавий с силой растер лицо, прогоняя остатки сна. Он разделся догола и залез в воду. От холода свело судорогой пальцы, но он все же вымылся. Пучками сухой травы растер докрасна тело. Чистая Иванова сорочка пришлась впору. Флавий заправил в сапоги шаровары, подпоясался кушаком, поверх надел ремень с несессером, натянул жупан, нахлобучил на голову каракулевый клобук. Истрепанный мундир вместе с дорожным плащом кинул в телегу.

На березе не ко времени ухнул сыч. Флавий цокнул языком и хлестнул вожжами по крупу лошади. Если повезет, к середине ночи доберется до места. Через пару часов дневной свет померк, уступив власть луне и звездам. Теплая ночь пахла сыростью и пряным поздним цветением. Кобыла бодро трусила вперед, позвякивая упряжью. Скрип колес разносился над окрестными полями, телега тряслась и подпрыгивала на ухабах.

Мысли текли, неторопливо сменяя друг друга. Минула всего пара месяцев с приезда Флавия в Кобеляки, а кажется – пролетели годы. В призрачном прошлом он хотел стать настоящим ученым, разить суеверия линейкой и циркулем, хранил верность Анне. Теперь же орудует волшебным горохом против сказочных тварей и жаждет встречи с цыганкой из табора. Что бы на это сказал отец? Флавий представил родителя, сидящего за столом в кабинете: слегка наклоненная голова, с укором сощуренные глаза. «Тебя рядом не было!» – Флавий заерзал на облучке и тут же устыдился своей мысли. Отец не виноват в их разлуке. Нахлынувшая злость сменилась горечью.

– Пошла! – выкрикнул он, торопя перешедшую на шаг кобылу.

К рассвету горизонт на востоке окрасился розовым. Воздух просветлел. Придорожная трава блестела от росы, в небе свистел жаворонок. Флавий дернул вожжи и поднялся на облучке. Впереди тянулась покрытая ряской равнина, рассеченная надвое блеклой полоской дороги. Знакомая кривая сосна торчала в четверти версты от телеги. Флавий спешился и зашагал вдоль кромки болота.

У сосны он сбавил шаг. Зеленая жижа едва заметно колыхалась, то и дело вспучиваясь мутными пузырями. Они раздувались и лопались с глухим чпоком, наполняя воздух смрадной вонью.

– Выходи! – крикнул Флавий, приложив ладони ко рту.

Звук получился негромким, будто прошедшим сквозь ватное одеяло. Над болотом пополз туман. Флавий беспокойно вглядывался в серую муть.

– Прости меня! – выкрикнул он, напрягая связки. – Ты мне нужен!

Трясина в трех саженях от берега забурлила. Над ряской показался покрытый тиной березовый чурбан, следом – коромысло-плечи и деревянное туловище. Голем выбрался на берег и шагнул к Флавию, обдав его болотной вонью.

– Егор! – Флавий облизнул пересохшие губы и робко улыбнулся.

Голем вытянул руку. На березовом обрубке блеснул серебряный кругляш. Флавий взял медальон, стер тину краем сорочки. Показалось, будто фигурка воина вспыхнула синим пламенем и тут же погасла. Флавий спрятал змеевик под одежду. Теплая волна растеклась по груди. Флавий вздохнул и расправил плечи.

– Пойдем! – кивнул он Егору.

Глава 3. Репа

Телега скрипела нещадно. На полпути переднее колесо провалилось в заполненную водой яму. Уцелело, но появился противный звук. «Как бы ось не треснула», – досадовал Флавий и на всякий случай приказал Егору спешиться. Голема быстрая ходьба не смущала. Он шагал впереди телеги рядом с кобылой, бодро переставляя деревянные ноги.

«Не ест, не пьет, – размышлял Флавий. – Откуда силы берутся?» Ответ не находился. И вообще... Если чурбаны можно еще как-то скрепить металлом, то ходьба и, главное, разумность голема не поддавались объяснению.

По дороге Флавий наблюдал и экспериментировал. Оказалось, что части деревянной куклы не касаются друг друга. Между чурбанами обнаружились зазоры, но такие тонкие, что пройдет лишь шелковый платок. Если чурбаны разнести в разные стороны и приказать голему собраться, то части его покатятся и поползут друг к дружке, подобно тому, как ползут и катятся отрезанные куски давешней горошины. Флавий несколько раз оторопело смотрел, как срастаются голова, плечи и грудь Егора и к ним сами по себе шагают соединившиеся ноги.

Также Флавий внимательно изучил отцовский медальон и с удивлением обнаружил, что сделан тот вовсе не из серебра. Раньше Флавию не приходило в голову это проверять, но как он ни старался, не смог поцарапать кругляш – ни камнем, ни скальпелем, ни гвоздем. После событий в Озерцах металл змеевика то без видимой причины тускнел, то обновлялся и сиял, как новый. Медальон сам по себе грелся, словно от печи, или остывал, будто его окунули в студеную воду. Флавий пробовал вызвать из кругляша колючую силу. Сжимал его в кулаке, стучал по нему, шептал молитву Феодору Стратилату, но все без толку. Наконец сдался, решив отложить эксперименты до лучших времен, тем более что до Солошино, по расчетам, оставалось не больше часа пути.

Время приближалось к полудню, на небе – ни облачка. Флавий взбодрил вожжами кобылу, та обиженно заржала, но пошла быстрее. «За день разделаюсь с поручением городничего и вернусь в Кобеляки», – надеялся он. Слишком многое произошло за последнее время. Хотелось помыться, переодеться в чистое, отдохнуть и спокойно все обдумать. Флавий почесал грудь. Висевший на шее змеевик который раз нагрелся, напоминая о себе. Кожа под ним зудела, как от ожога крапивой.

Лошадь с трудом затащила телегу на пригорок. Флавий остановил кобылу и спрыгнул на землю – размять затекшие ноги и осмотреться. В небе свистели зяблики. Пахло прелой травой. Дорога змейкой спускалась к салатовому пятну леса. За ним блестела широкая полоска реки. Идеальный пейзаж, только на нем не хватало домов и улиц Солошино.

Флавий всмотрелся в лесную чащу и не смог разглядеть деревьев. Лежащая внизу плотная зеленая масса больше походила на кущи гигантских лопухов или пальм, что росли в столице на Аптекарском острове. Из земли торчали пучки длинных желто-зеленых стволов с насаженными на них широкими плоскими листьями. Ни дать, ни взять тропический лес. Полной схожести с джунглями мешала только полоска пахоты, тянувшаяся перед самыми зарослями.

За спиной хрустнула ветка. Флавий обернулся. Голем стоял в двух шагах позади, слегка склонив набок голову, и, казалось, тоже рассматривал необычный лес.

– Егор, иди в телегу, – кивнул ему Флавий. – Поедем разбираться, что там такое.

Голем медленно, будто нехотя, развернулся и полез на солому. Его деревянное тело с тихим шелестом распалось на отдельные чурбаны. Флавий понаблюдал за процессом и снова повернулся к лесу. Между лопухами промелькнуло светлое пятно. Через полминуты из зарослей выбрался человек с корзиной в руках – по виду девочка лет десяти с длинными растрепанными волосами, одетая в бесформенную сорочку до пят.

Яркое солнце слепило глаза. Флавий приложил ко лбу ладонь. Девочка пошла, спотыкаясь, по пахоте. Время от времени она запускала руку в корзину, доставала пригоршню семян и сноровисто, размашисто бросала их в землю. Устав стоять, кобыла Флавия громко заржала. Девочка обернулась на звук. Флавий помахал ей. Ребенок выронил из рук корзину и бросился наутек. Светлая сорочка замелькала между салатовыми стволами и пропала.

Вздохнув, Флавий взял кобылу под уздцы и начал спускаться. Вскоре телега поравнялась с пашней. Жирная черная земля казалась просеянной через сито – ни одного комочка. Из брошенной плетенки веером высыпались округлые коричневые семена. Флавий поднял корзину и внимательно рассмотрел ее содержимое. Перевел взгляд на салатовые заросли и крякнул, поняв, что это вовсе не лопухи и не пальмы, а ботва репы. В подтверждение его догадки кое-где под салатовыми побегами из земли выглядывали желтые выпуклые бока гигантских корнеплодов.

Заросли зашевелились, из них вышли люди. Сначала появились два здоровенных пузатых детины в одних замызганных портках. За мужскими спинами прятались две дородные полуголые бабы. Они кутались в обрывки грязной ткани, едва закрывающей тяжелые, как коровье вымя, груди. Выглядела компания словно карикатура на австралийских аборигенов с картинок в энциклопедии. Одного из мужиков за руку вела та самая растрепанная девочка. Вблизи сорочка на ней уже не казалась светлой. Ткань потемнела от грязи, на груди расплылись желтые разводы.

Аборигены молча надвигались. Мужики, побагровев и выпучив глаза, тяжело ступали толстыми босыми ногами, сзади напирали бабы. На боках их трясся жир. Флавий попятился, свободной рукой шаря на поясе в поисках ножа. Лошадь за его спиной испуганно захрипела. В этот миг на пашню между Флавием и крестьянами выскочила черная собака. Она уперлась лапами в землю, оскалилась на аборигенов и зарычала. Те, глядя на пса с испугом, замерли.

Следом за псом прибежал запыхавшийся дед. Маленький, сморщенный, ростом по грудь вылезшим из репного леса мужикам. В отличие от них, старик носил добротную белую свитку с расшитым воротом, овчинный жупан, на ногах – широкие шаровары и лапти. На затылке болталась барашковая кучма.

– Стойте! Стойте! – старик замахал на аборигенов. – Это хороший человек. Он вам пло-хо-го не сде-ла-ет, – пропел он по слогам.

Крестьяне остановились. Вперед шагнул плечистый мордоворот с пузом локтя в четыре в обхвате, ведомый девочкой, словно поводырем.

– А-а-о-о! – загудел детина, указывая толстым пальцем на корзину.

Старик подбежал к Флавию.

– Дай сюды! – протянул он руку. – Они боятся, что ты семена у них умыкнуть хочешь.

Флавий отдал плетенку. Старик побежал обратно к аборигенам и всучил корзинку девочке. Та схватила ее и прижала к себе, как драгоценность. Люди, будто по команде, развернулись и двинулись в лес. Через полминуты перед зарослями остался стоять только дед. У его ног, навострив уши, сидел черный пес.

– Не обессудь, они як диты. – Старик обернулся и оглядел Флавия. – А ты как здесь? Заплутал?

– Я, собственно, в Солошино ехал. – Флавий выпрямил спину и откашлялся. – Ушаков, управский следователь, по поручению кобелякского городничего, – отчеканил он.

Старик поднял брови и еще раз недоверчиво осмотрел его с ног до головы.

– Одежду пришлось сменить, – поспешил оправдаться Флавий. – Казенная в дороге испачкалась.

– О-о! – Старик на глазах побледнел: видно, встречи с управским следователем он не ждал.

– Солошинские на ярмарку перестали ездить, – продолжил Флавий, – вот меня и отправили посмотреть, что да как. А ты кто таков? – нагнал он строгости.

– Здешний я, – старик суетливо стащил с головы шапку и поклонился. – Тарасом звать.

– Так где село-то?

– Вот оно, пан, – махнул Тарас на заросли репы. – Заросло все, только одна моя хата целой осталась.

– М-да... – процедил Флавий, разглядывая толстые стебли ботвы. Вопреки очевидному, он надеялся, что за салатовым частоколом найдутся целыми дома и улицы.

– Зря вы приехали, пан. – Старик переминался с ноги на ногу, он явно боялся. – Большой урожай, чай, не засуха, мы тут сами справимся. – Он изобразил подобие улыбки.

– Раз приехал, буду разбираться, – строго ответил Флавий и взял лошадь под уздцы. – Пойдем к тебе в дом. Расскажешь, что к чему.

Едва заметная колея вела вдоль репного леса. Впереди бежала собака. За ней семенил старик. Следом вел лошадь Флавий, размышляя о том, что управиться быстро уже теперь вряд ли получится. Понятно, почему солошинские не показываются на ярмарке. Снова пахнет чертовщиной. Опять, небось, придется слушать россказни про Касьяна Черного и его колдовские дары. «Прям дьявол какой-то! – зло усмехнулся про себя Флавий. – Испытывает людей разными игрушками, а человек слаб, не может устоять».

Процессия обогнула заросли и вышла к реке. В десяти саженях от воды, на свободной от репы излучине, стояла беленая хата с хозяйственными постройками. Крыши из желтой лежалой соломы, двор обнесен добротным плетнем. За домом – поле с темно-зелеными побегами. «Картошка», – отметил про себя Флавий.

Он завел лошадь в открытые ворота. Собака, радостно лая, припустила в амбар рядом с домом. Из-за дверей выглянула девушка лет восемнадцати. Смуглая, с двумя черными косами с вплетенными в них синими лентами. В длинной, ниже колен, сорочке, подпоясанной некогда красным, а теперь почти выцветшим широким кушаком.

– Жучка! – Крестьянка наклонилась, подзывая собаку.

Та подбежала, виляя хвостом, и у босых девичьих ног упала на спину, открыв на обозрение ряд полных сосков. Видно, недавно ощенилась. Девушка потянулась почесать подставленное брюхо, но, увидев гостя, замерла.

– Доброго дня! – она потупила взгляд и убрала за ухо выбившуюся прядь волос.

– Доброго! – улыбнулся Флавий, отметив, что смуглянка недурна собой: карие глаза, белые зубы, ямочки на щеках. Красота иная, нежели у рыжей цыганки или у Анны – не такая броская, но естественная и притягательная.

Девушка повернулась и побежала в хату. Флавий устыдился своих мыслей, по языку растеклась противная горечь. Зря ему вспомнились Анна и цыганка. В сердцах чертыхнувшись, он принялся распрягать лошадь. Кобыла нетерпеливо фыркала, переступая с ноги на ногу. Флавий сходил к колодцу, принес ей воды и кинул охапку сена. Похлопал по лежащим в телеге березовым чурбанам и неторопливо направился в хату.

В горнице вдоль стен тянулись широкие лавки, угол у двери занимала беленая печь. Пузатый закопченный горшок выпускал из-под крышки клубы пара. У противоположной стены под окном стоял грубо сколоченный стол. Над ним склонились две женщины: сухая старуха в глухом, завязанном на лбу платке и уже знакомая молодая смуглянка, успевшая подвязать волосы. Хозяйки раскатывали тонкий блин теста и чашками вырезали круглые основы для вареников. Проворные руки стряпух порхали над столешницей. Закончив с нарезкой, они принялись раскладывать по формам толченую картошку и скручивать тесто. От вида вареников Флавия замутило.

– Доброго дня вам! – произнес он, сглотнув.

Женщины замерли, повернув к нему раскрасневшиеся лица.

– Ну чого встали? – послышался сзади натужный голос Тараса. – Встречайте гостя. Казенный человек. Направили нам на помощь из Кобеляк.

Старик вышел из-за спины Флавия с мешком угля в руках, сбросил его у печи и зашагал к столу.

– Будьте знакомы, пан, – кивнул на женщин, – бабка моя Васса и внучка Олеся. Сынка нашего, Григория, дочка.

– Очень приятно, – кивнул Флавий. – Меня Флавием величать.

Смуглянка потупилась. Бабка бросила стряпню и вытерла о рушник испачканные в муке руки.

– Проходьте, пан. – Она поклонилась и указала на лавку у другого окна. Взяла ухват, вынула из печки горшок и сдвинула крышку, выпустив в горницу клубы горячего пара. Половником выбрала в макальник готовые вареники и залила шкварками. Следом засыпала в кипяток новую порцию. – От, как знала, що гости будут, – покачала она головой, вытирая со стола. – Наготовила впрок.

От печного жара вспотела спина. Флавий стащил с себя жупан и бросил его на лавку. Украдкой потер грудь под змеевиком, унимая зуд. На столе тем временем, кроме вареников, появились сметана и хлеб. Олеся расставила тарелки. В животе у Флавия засосало: в дороге он перебивался лишь куском копченого сала, найденным среди завалов горошкиного хутора.

– К столу, бабоньки! – скомандовал Тарас.

Как только все расселись, по рукаву Олеси проворно взбежала мышь, примостилась на плече и как ни в чем не бывало принялась умывать лапками мордочку. Девушка улыбнулась и пальцем погладила грызуна по спине.

– Ну куда ты ее за стол... – проворчал Тарас.

– Да ладно тебе, старый! – махнула на него бабка. – Никому тварь эта не мешает.

– Не взыщите, пан. – Тарас повернулся к Флавию, – к Олеське всякая живность липнет. Всех в дом тащит. Мышь и та пригрелась – что тебе подружка.

В подтверждение его слов с печи спрыгнула рыжая кошка. Вальяжно обогнула стол, с мяуканьем подошла к ноге Флавия и принялась тереться о его сапоги. Он нагнулся и погладил животное за ухом, получив в благодарность раскатистое: «Мр-р-р!» Но общение быстро прервалось. Олеся поставила на пол возле себя блюдце с парой вареников, и кошка переметнулась к хозяйке.

Перекрестившись, крестьяне принялись за еду. Флавий тоже вытащил из несессера ложку. Хозяева если и удивились, то не подали вида. Стряпня оказалась отменной: сладкая картошка, тонкое тесто, жирные шкварки. Даже кошка под столом урчала от удовольствия. У Флавия на лбу выступил пот, тепло истомой расползалось по телу. Подумалось, что вот так бы и жил простой крестьянской жизнью. Днем – нехитрая работа в поле, сытная еда и никаких забот, что надеть, как предстать в обществе. Детей опять же полная горница, жена красавица... Флавий посмотрел на Олесю и, смутившись, отвел взгляд. Мысленно второй раз за день чертыхнулся: не о том он думает. Целое село в джунгли превратилось, а он все о своем мечтает.

– Так, что у вас тут стряслось? – Флавий отложил ложку.

Сельчане перестали жевать.

– Так репа, пан, – заерзав, просипел Тарас.

– Да. Хорошая репа, большая. – Флавий облизнул губы. – Откуда она такая взялась?

– Весною засеяли. – Старик отвел взгляд. – Вот и уродилась...

– Сама она не могла такой вырасти. – Флавия начала раздражать упертость хозяина.

– Все по Божьей воле, – ответил тот. Голос его заметно дрожал.

– По Божьей? – Флавий нахмурился. – А может, кто другой вмешался? – Тарас заморгал. – Может, всадник черный тут побывал? – Флавий поднялся и навис над столом.

Крестьяне перекрестились.

– Який всадник? – Старик громко икнул. Лицо его побелело, руки затряслись, зрачки расширились, будто он воочию увидел черного всадника. Того и гляди забьется в припадке.

– Поди, напугал он вас? – смягчился Флавий.

– Вы бы его видели! – Тарас чуть не плакал. – Сущий дьявол!

Еще неделю назад Флавий бы не церемонился. Допросил бы старика с пристрастием, вытряс бы всю правду. Но теперь рвение улетучилось, его место заняла усталость человека, внезапно ставшего гостем в собственном доме. Что ни тронь, все оборачивается не тем, чем казалось раньше.

Олеся и Васса сидели, потупившись. Тарас всхлипывал и вытирал скупые стариковские слезы. Флавий молча поднялся из-за стола и вышел во двор.

День клонился к закату. За околицей темнел лес из репной ботвы. Местами гладкие стволы придвинулись вплотную к плетню, словно репа пыталась оттеснить и столкнуть дом в реку. Флавий опустился на скамью возле хаты, вдыхая свежий воздух, пропитанный речными ароматами. «В гигантской репе нет ничего нового, – думал Флавий. – Горошкины дети тоже росли как на дрожжах». Больше беспокоили жители села. С ними явно случилось плохое. Жирные нагие телеса, раздутые животы, немота и странные пустые выражения лиц. С такими людьми не хотелось еще раз повстречаться.

Послышались легкие шаги. К лавке подошла Олеся. Из амбара тенью метнулась Жучка и легла на землю неподалеку.

– Не серчайте на деда, – едва слышно проговорила девушка. – Мы все боимся.

– Понимаю, – Флавий поднялся с лавки.

Олеся оказалась ниже его на голову. Он в который раз отметил приятные черты ее лица, гибкое тело. Одеть ее в платье с кружевами, выучить манерам – и будет блистать в светском обществе. Жаль, образование местные позволить себе не могут, да и некогда им: заняты с утра до ночи в поле или по дому. Выдадут Олесю замуж, дети и тяжелая работа испортят ее кожу, огрубят тело. Не так уж она проста и идеальна, деревенская жизнь. Он-то точно с местными не сможет тягаться в их распорядке. Свалится без сил в первый же день.

– Ты сама этого Касьяна Черного видела? – Флавий посмотрел на Олесю.

– В селе он ко всем являлся, – вздохнула девушка.

– Как это?

– Во сне приходил, обещал одарить. – Олеся взяла в руки кончик косы. – Наутро у каждого порога горсточка семян нашлась.

В низ живота Флавия пробрался холод. Скрутил до боли кишки так, что не продохнуть.

– Какой он из себя, этот Касьян? – сглотнув, спросил Флавий.

– Так черный же. – Олеся нервно теребила косу. – Будто в темноте человек стоит, лица не разобрать, только шаги и голос.

– Шаги?

– Будто по камню кованые набойки стучат.

Флавий озадаченно потер подбородок, вспоминая свои кошмары. «Не может быть!» – вертелось у него в голове.

С реки подул влажный прохладный ветер. Листы репной ботвы за плетнем закачались, издавая странный звук, похожий на шипение. Над хатой, мелькая крыльями, пронеслась летучая мышь.

– Что же случилось дальше? – собравшись с мыслями, спросил Флавий.

– Посадили мы те семена. На следующий день репа из земли полезла, только успевай тягать. Завалили все амбары ею. Сытная оказалась, сладкая. Один раз поешь, и на весь день хватает.

Олеся замолчала. На ее плече снова появилась мышь. Грызун, принюхиваясь, смешно морщил нос. Жучка подползла к ногам хозяйки и перевернулась на спину, но девушка не обратила на нее внимания.

– Стало быть, репа сельчанам понравилась? – прервал паузу Флавий.

– Все веселились, мол, теперь ни работать, ни пропитание искать не надо, – опять вздохнула Олеся. – Хозяйство забросили... Только вот, если попробовал, отказаться уже невозможно. Жизнь не мила, если не съешь кусочек. Привязала к себе людей репа.

– М-да... – только и смог промычать Флавий.

Снова ожил змеевик. Кругляш потяжелел и нагрелся. Кожа под ним горела. Жучка, видно что-то учуяв, вскочила на лапы и навострила уши.

– А ваша хата почему к репе не пристрастилась? – Флавий через сорочку зажал медальон в кулаке, и жар ослаб.

– Дед сызмальства репу не ест, – натужно улыбнулась Олеся. – Живот у него от нее болит, а бабка заодно с ним. Они семена Касьяновы сажать не стали. Спрятали от греха подальше. Вот теперь трясутся, что Касьян к ним явится и накажет.

– Будет иметь дело со мной, – нахмурился Флавий. – Я давно с этим иродом встречи ищу... Репа эта и вправду такая вкусная? – сменил он тему.

– Да. Сладкая, не оторваться, – кивнула девушка. – Я тоже ее наелась, и батько мой, и мать. Дед хотел нас к себе забрать, но только меня смог силком уволочь. К лавке привязал, чтобы не убежала. Неделю мучилась, чуть не померла, но бабка меня выходила, – голос Олеси дрогнул, на глазах выступили слезы. – А батько с мамкой так у репы и остались в полоне.

– Ну-ну... – Флавий потянулся достать платок, но спохватился, что тот остался в мундире.

– Солошинские наши... – Олеся всхлипнула, слезы потекли по щекам. – Они все будто в рай попали. Не пашут и не жнут. Не печалятся ни о чем.

– Рай... – задумчиво повторил Флавий.

Он вгляделся в заросли, и ему почудилось, что меж стволами мелькнуло светлое пятно.

– А что за девочки в сорочках там хороводят?

– Дочка мельника, еще старосты, пятеро из крестьян... – Олеся поджала губы. – Репа их главными над взрослыми сделала. Они ей служат и всем заправляют.

– Непорочные девы, значит... – грустно усмехнулся Флавий. – Как жрицы Артемиды...

Скрипнула дверь. На пороге хаты, подбоченясь, стояла бабка Васса и с прищуром смотрела на Флавия с Олесей. Не иначе заподозрила неладное.

– Мне пора, – прошептала девушка и скользнула в дом.

Как только дверь за хозяевами закрылась, зажатый в ладони Флавия змеевик мелко задрожал. Из кругляша в руку потек уже знакомый колючий жар. Пальцы прикипели к медальону. Горячая волна обволокла локоть и захлестнула плечо. Ноги понесли Флавия к реке. Дыхание сперло. Жар наполнил грудь, закрутился водоворотом под ребрами и объял пожаром все тело.

Флавий вбежал в реку, оттолкнулся и нырнул в темную муть. Вода вокруг него закипела, он поплыл в холодную глубину, отчаянно загребая руками и толкаясь ногами. Пальцы коснулись илистого дна, нашарили покрытый тиной валун и вцепились в него. Студеная вода, окружив плотной стеной, сбила невидимый огонь. Тело Флавия сияло призрачным белым светом, разгоняя тьму. Он не дышал, но не чувствовал удушья. Из сумрака выплыл огромный сом, не меньше сажени в длину. Плавники его едва заметно шевелились, усы двигались вразнобой, будто жили собственной жизнью. Рыбина проскользила вокруг Флавия и скрылась в темноте. Он отпустил камень, развел руки в стороны и безмятежно парил в толще воды, как птица в небе. Насладившись покоем, Флавий оттолкнулся от камня и всплыл.

На берегу сидел Тарас. Рядом с ним, высунув язык, примостилась Жучка.

– Я думал, рыба какая плещется, – усмехнулся старик.

– Да вот решил освежиться.

Флавий выбрался из воды, собираясь раздеться и высушить шаровары и сорочку. Но одежда неожиданно оказалась сухой. Даже сапоги не промокли, и сам он не чувствовал холода. От кожи на руках поднимался легкий пар.

Осмотрев себя, Флавий сел в траву рядом с собакой. Почесал у нее за ухом. Жучка положила морду ему на колени.

– Олеся-то уже на выданье, – повернулся он к Тарасу и кивнул на заросли репы: – Жених ее, стало быть, там?

– Мыкола, да, – проскрипел старик. – Така гарна пара была. Олеся свитку ему к свадьбе цветами вышила... – Тарас помолчал, нервно сглатывая. – Мыкола попервой приходил к плетню. Стоял там столбом. Потом и вовсе пропал. Видать, репу больше Олеси полюбил.

– Завтра разыщем родичей Олеси и жениха ее найдем. – Флавий поднялся, перемотал и затянул потуже разболтавшийся кушак. – Посмотрим, что там в лесу. Одному тебе несподручно пришлось, а вместе сладим.

– Боязно мне туда идти, пан, – замялся Тарас. – Кто знает, что там под листами...

– У меня пистоли при себе, – пожал плечами Флавий. – Я видел, солошинские Жучку боятся. Возьмем ее с собой.

Услышав свою кличку, собака радостно завиляла хвостом.

– Похоже, она согласна, – осклабился Флавий.

– Ей щенят кормить надо. Долго с нами не погуляет, – покачал головой Тарас. – Идите в хату, пан. Васса постелила вам у печи.

– Я в телеге переночую, – сладко зевнул Флавий. – Мне там привычней.

Они неспешно вернулись во двор. Флавий пожелал старику доброй ночи, забрался в телегу, нагреб сена и лег, завернувшись в дорожный плащ. Взамен подушки положил под голову мешок с вещами. Чурбаны рядом с ним зашевелились, освобождая место.

– Спасибо, Егор, – промычал Флавий, погружаясь в дрему.

Вокруг него заклубилась чернота. Свет погас, нечто огромное шевельнулось в кромешной темноте. Зашуршала невидимая бумага. Флавий вытаращил глаза, силясь рассмотреть источник звука. Шелест перешел в шепот, в неразличимое бормотание, потом послышалось тихое: «Тук-тук!» Рука Флавия сама собой потянулась к груди и нащупала змеевик. От прикосновения тот мелко завибрировал, передавая в пальцы колючую силу. Флавий напряг руку, мысленно толкнул горячий поток обратно в медальон, сорвал его с шеи и поднял над головой. Кругляш вспыхнул ярким серебряным светом.

Темень вокруг рассеялась. Флавий стоял в огромной пустой зале. На полу – гранитные плиты, потолок и стены теряются во тьме, далеко впереди из сумрака проступает каменная кладка с закрытой дверью посредине. Несмотря на расстояние, отчетливо виднелся рисунок, покрывающий дверное полотно. Сотни сплетенных друг с другом многоугольников закручивались спиралью вокруг огромного глаза в центре двери. Похожий узор Флавий видел в Озерцах на стене дома старухи, наворожившей колоба, только здесь рисунок выглядел намного сложнее.

Сердце бешено застучало. Флавий рванул к двери. Топот его ног заметался по залу гулким ритмичным эхом. Флавий бежал изо всех сил, от скорости в ушах свистел воздух, но дверь не приближалась. Казалось, пол крутится под ногами, а сам Флавий – зверек в игрушечном колесе – сучит лапками на одном месте, мчится за подвешенным сахарком, не в силах остановиться. От отчаяния Флавий дернулся, ухнул куда-то вниз, так что дух захватило, и проснулся.

С реки веяло прохладой, пахло тиной. На небе сверкали звезды – тысячи ярких точек. Казалось, протяни руку и зачерпнешь горсть серебра. Флавий вгляделся и нашел на черном бархате Большую медведицу и в ее хвосте – Полярное светило. Еще ниже – Пояс Ориона. Как различать созвездия, объяснял отец, потом Флавий и сам изучал звездные атласы в университете и рассчитывал движения небесных тел. Скорость и траектория – ничего сложного, в сущности. Местных спроси, так скажут, что по небу рассыпана соль. Млечный путь они зовут Чумацким шляхом – по названию пути торговцев, идущих караваном в Херсон. Отец же рассказывал о звездных спиралях и кольцах. Возможно, оттуда, из невообразимой дали, в незапамятные времена прилетел камень и упал на острова в Русском море, в Студенец, как говорят поморы. Отец полжизни отдал, чтобы найти его, мать по пути встретил. Мысли Флавия текли вяло и путались. Он опустил отяжелевшие веки и тут же провалился в глубокий сон без сновидений.

Утро выдалось ясным. По двору, кудахча, гуляли куры, в свинарнике возились, хрюкая, свиньи. Из трубы хозяйской хаты валил дым. Несло жженым кизяком. Флавий слез с телеги, стряхнул с одежды солому и отправился к реке. Подбежала Жучка и засеменила рядом. Флавий погладил собаку. Пока умывался, над ним с курлыканьем пролетела стая гусей. Он проводил их долгим взглядом, вздохнул и отправился в хату.

Хозяева, видно, встали давно. Олеся и бабка Васса возились у печи. Тарас сидел за столом. На белом рушнике громоздились тарелки, горшки и миски.

– Ну что, готов? – с порога спросил старика Флавий.

– Давай, пан, только поедим сперва, – кивнул Тарас на стол. – На голодный живот ноги не ходят.

– Куда вы собрались? – обернулась Олеся.

– Да мы пройдемся до репы и обратно, – смутился Тарас.

– Я с вами! – Олеся вытерла о рушник испачканные в муке руки.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Флавий. – Может, родителей твоих отыщем и жениха.

Тарас только крякнул, но перечить не стал, а бабка схватила внучку за руку:

– Батько с мамкой сгинули, и ты туда же!

– Пойду! – Олеся вырвалась и состроила грозную мину.

Васса ударилась в слезы.

– Одно у нас дитятко осталось! – заголосила она, упав в ноги Флавию. – Не губите!

– Репа скоро вас всех погубит. – Флавий поднял бабку с пола. – Нужно в этом деле разобраться, а Олесю я в обиду не дам.

Он сходил к телеге за пистолями, сел за стол и неторопливо, дабы внушить хозяевам спокойствие, смазал механизм, засыпал свежий порох и затолкал пули.

Бабка вытащила из печи горшок и разлила по мискам уху. За еду принялись без охоты. Олеся и вовсе не притронулась к ложке. Флавию тоже есть не хотелось. Общее волнение передалось и ему. Он посербал наваристой юшки и отставил тарелку.

Все тут же встали из-за стола и засобирались. Флавий засунул заряженные пистоли за пояс и вместе с Олесей и Тарасом вышел во двор. Васса не пошла провожать, бухнулась на колени в красном углу, истово молясь на потемневшую икону Богоматери.

– Где пойдем? – Флавий вгляделся в заросли за плетнем.

Гигантская ботва высилась плотной стеной. Ни просек тебе, ни тропинок.

– Сейчас! – Олеся побежала обратно в хату и через минуту вернулась с барашковой кучмой в руках. «Осталась от Мыколы», – догадался Флавий.

Девушка свистом позвала Жучку, поводила шапкой у ее носа и звонко крикнула:

– Шукай!

Собака тявкнула, сорвалась с места и стремглав помчалась в репные кущи. Флавий с Олесей и Тарасом поспешили следом.

* * *

В лесу стоял жаркий влажный полумрак. Пучки гладких зеленых стволов поднимись на высоту трех-четырех саженей и сплетались вверху плоскими листами. Флавий с трудом дышал душным воздухом, пропитанным кислой вонью. Лицо покрылось испариной, спина взмокла. Его спутники страдали не меньше. Сорочка на Олесе вымокла и прилипла к телу, очертив полные груди с крупными розовыми сосками. Флавий пошел вперед и старался не смотреть на девушку. Отцовский медальон нагрелся, и от его жара духота стала невыносимой.

Жучка бежала впереди, то скрываясь между стволами, то возвращаясь и поджидая хозяев. Репа становилась все крупнее. Желтые корнеплоды выпирали из земли необъятными круглыми боками, достигая десяти, а то и двадцати аршин в обхвате.

Гигантские корнеплоды поглотили крестьянские дворы, раздавив дома и пристройки. Местами в зеленом сумраке еще виднелись остатки беленых стен, пучки соломы с крыш и разбросанные по земле прутья сломанных плетней. Но бывшие сельчане, похоже, не унывали. В репной мякоти зияли глубокие норы. Из них торчали грязные босые ноги новоявленных постояльцев.

Чем дальше отряд углублялся в лес, тем чаще встречались аборигены. Потные голые тела то и дело мелькали за стволами. Несколько раз Флавий замечал репных жриц – девочек в сорочках, они держались на расстоянии, следуя за непрошеными гостями.

Возле одной норы они наткнулись на голого крестьянина с копной черных растрепанных волос. Он потерянно бродил вокруг своего жилища, с трудом передвигая жирное тело на толстых слоновьих ногах. В руке абориген сжимал кусок репной мякоти, то и дело откусывал от него и жадно жевал, невнятно бормоча. Желтый густой сок тек по необъятному животу.

Завидев Жучку, крестьянин остановился, выпучил глаза и попятился. Репной шмат выскользнул у него из руки и шлепнулся на землю.

– Петро! Петро! – Олеся подбежала к толстяку.

Абориген перевел на нее взгляд. На миг показалось, что в его пустых глазах промелькнуло нечто осмысленное, но он неуклюже развернулся и, мыча по-воловьи, засеменил прочь.

– Это кузнец наш, Петро. – Тарас тронул Флавия за локоть. – Красивый был хлопец...

Старик принялся нахваливать солошинского кузнеца, вспоминая, какие подковы тот делал и какая модница у него жена. Флавий кивал и украдкой посматривал по сторонам. С боков, подминая траву, надвигались аборигены. Грузные голые мужские и женские тела медленно приближались, заполняя пространство между репами. Загонщиков вели за руки все те же девочки в замызганных сорочках.

Жучка ощетинилась.

– Ищи Мыколу! – крикнул ей Флавий.

Собака, по обычаю, звонко тявкнула и ринулась вглубь леса. Флавий кивнул Тарасу, схватил за рукав застывшую Олесю и потащил ее за псом. Через десяток саженей они уткнулись в шеренгу аборигенов.

– Ы-а-а! – жирные мужики шли на них, раскрыв рты и растопырив руки.

Пот тек по их багровым от напряжения лицам. Глаза выпучились, того и гляди вывалятся из орбит. Флавий толкнул Олесю в щель между смыкающимися телами, направил туда же Тараса и сам едва успел проскочить, задев потное пузо одного из загонщиков.

Жучка, почуяв след, припустила. Флавию и Олесе пришлось взять Тараса под руки. Старик хоть и хорохорился, но явно выдохся. Поспешить же стоило: загонщики развернулись и шли следом. Каждый раз, когда Флавий оборачивался, в просветах между стволами виднелись голые телеса. Двигались они медленно, но дорогу назад отрезали. И кто знает, какие сюрпризы ждут впереди?

По пути начали встречаться другие солошинцы, такие же толстые, с необъятными животами, только эти стояли неподвижно и непрерывно жевали репу, молча провожая путников отрешенным движением глаз. Испражнялись они тут же, не сходя с места, как вьючные животные. Под их толстыми ногами, покрытыми коростой, скопились зловонные кучи кала.

Пару раз Флавий замечал, как к застывшим аборигенам подбегают девочки-жрицы и подносят к их ртам куски желтой мякоти. Он тщетно утешал Олесю, узнающую в уродливых телах бывших односельчан. Она кидалась то к одной, то к другой застывшей фигуре, но аборигены оставались безучастными и равнодушно пялились на девушку пустыми глазами.

Лес пошел под уклон и заметно поредел. Стало светлее, дышалось легче. Только змеевик продолжал греться, не давая расслабиться.

Отряд спустился в широкую ложбину, заполненную особенно большими репами. Желтые корнеплоды выпирали из земли на высоту в три-четыре человеческих роста. Сверху из них торчали толстые, с два пальца толщиной, темно-зеленые листы ботвы. Жучка скрылась из виду, но Флавий и так уже знал, куда идти. Между репными побегами открылась круглая проплешина, усыпанная древесной корой. В центре круга торчал кривой обрубок дерева с двумя разведенными в стороны ветками. Вокруг него, поскуливая, металась Жучка.

– Мыкола! – Олеся выскочила на поляну.

Девушка подбежала к дереву и замерла, спрятав лицо в ладони. Плечи ее затряслись от рыданий. Флавий пригляделся. То, что он принял за древесный ствол, когда-то было человеком. Кожа его потемнела и покрылась коричневыми струпьями, словно корой. Он замер в нелепой позе, выпятив огромный живот и разведя в стороны руки с растопыренными пальцами, будто хотел обнять кого-то. На его перекошенном лице застыл оскал, широко распахнутые глаза заволокло белесой пленкой. Сквозь нее темными пятнами проглядывали огромные, во всю радужку, зрачки.

– Э-эх! – горестно вздохнул Тарас за спиной Флавия.

Старик засеменил к Олесе и обнял ее.

– Ничего-ничего, – ласково утешал он внучку. – Вернемся домой, соберемся и поедем в Кобеляки. Братца моего там разыщем, лудильщика Андрейку. Чай, не выгонит. Парней в городе полно. Найдется тебе жених...

«Ну и что, помог? – обругал себя Флавий. – Думал прогуляться налегке и вернуться победителем?» От досады он закусил губу и тут же вскрикнул от боли: змеевик обжег грудь и запульсировал, словно второе сердце. От медальона в солнечное сплетение волнами потек колючий жар. Флавий напрягся: до реки не добежать, и в округе он не приметил воды. Ему вспомнился сон, где он заставил медальон светиться. Флавий представил, что толкает жар обратно в змеевик. Горячий ток замедлился, остановился и начал всасываться обратно в кругляш. В голове Флавия прояснилось, будто разбросанные вещи разложились по полочкам, и он понял, что хочет от него сила, заключенная в змеевике.

Флавий оторвал от земли затекшие ноги и подошел к Мыколе. Мысленно сжал медальон и приказал жару снова течь в руки. Горячие волны хлынули из груди к плечам, потекли вниз в пальцы. Флавий потянулся к голове Мыколы, коснулся его висков и заставил колючую силу перетекать в тело жениха Олеси.

Через секунду тот дернулся, раскрыл рот и шумно вдохнул полной грудью. Одеревеневшее лицо парня ожило. Кожа посветлела, щеки налились краской. Мыкола часто заморгал. Глаза его прояснились и оказались ярко-голубыми.

– Ну вот! – улыбнулся Флавий, отступив на два шага.

Парень осмотрелся, щурясь, словно спросонья. Уперся взглядом в Олесю. Губы Мыколы дернулись. Казалось, он пытается заговорить, но по лицу его прошла судорога, и вместо слов изо рта вырвался протяжный натужный хрип.

Жучка заскулила и, поджав хвост, спряталась за ноги Флавия. Мыкола затрясся, осыпая землю ворохом коричневых струпьев, и резко выгнулся. Безразмерный живот его вздулся, кожа на нем натянулась и с чавканьем лопнула. Из рваной дыры на землю хлынул поток круглых коричневых семян. Спутники Флавия с испугом отпрянули. Мыкола еще раз дернулся, до хруста разинул рот и замер. Глаза парня остекленели. Только семена продолжали с шуршанием сыпаться под ноги.

– О-о! – застонал Тарас.

Олеся, зажав рот, опустилась на землю. К ней, скуля, подбежала Жучка и уткнулась мордой в колени. Флавий тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Подошел к Олесе и опустился рядом.

– Прости, – он обнял девушку за плечи. – Мыколе нельзя было помочь.

Олеся уткнулась Флавию в грудь и зарыдала. Не найдя слов утешения, он крепче прижал девушку к себе.

– Вот он какой – здешний рай, – глухо сказала она, отстранившись. – Выходит, со всеми такое случится?

Флавий сглотнул. Змеевик на его груди пульсировал, готовый снова выплеснуть жар. Усилием Флавий заставил кругляш уняться.

– Не случится. – Флавий поднялся на ноги. – Я этого не допущу.

У края поляны качнулась репная ботва. Из-за зеленых стволов показались загонщики. Раскрасневшиеся, потные, зубы оскалены, из глоток с хрипом вырывается воздух. Видно, погоня далась им тяжело. Аборигены заполняли свободное пространство между репами, отрезая пути к отступлению. Тарас ойкнул. Жучка зарычала.

– Сюда! – Флавий потащил Олесю и Тараса к дальнему краю поляны, где еще оставался свободный проход.

Как только они отошли, из-за спин аборигенов выскочили две репные жрицы с корзинами в руках. Девочки принялись сгребать неровную горку семян из-под ног Мыколы. Работали они молча и деловито, кропотливо собирая каждое зернышко. Подбежала их третья подруга, проворно залезла рукой в развороченный живот жениха Олеси и ловко выгребла остатки семян. Выпотрошенный труп зашатался и опрокинулся, подняв облако рыжей пыли. Он развалился на куски, превратившись в труху, подобную той, что толстым слоем покрывала поляну.

Олеся снова зарыдала.

– Пошли! – Флавий потянул ее прочь.

Он решил возвращаться. Искать родителей Тарасовой внучки смысла не имело. Аборигенов становилось все больше. Несколько бочкообразных тел вывалились на поляну и медленно шагали к ее центру, громко сопя и пуская воздух. Такие же звуки слышались за ближайшими корневищами. Жучка зашлась лаем.

– Ну ладно, – зло протянул Флавий и выхватил из-за пояса пистоль. – Идем! – кивнул он Тарасу и потащил Олесю в проход между репами.

Через дюжину шагов дорогу им преградили три крестьянки, ведомые девочкой в сорочке. Аборигенки хоть и боялись Жучки, но упорно шли вперед, понукаемые малолетним поводырем. Глаза девочки хищно блестели, на губах выступила пена, изо рта вырывалось злобное шипение.

Флавий поднял над головой пистоль и нажал на крючок. Под репным покровом выстрел прогремел глухим раскатом грома, сверху посыпалась труха. Девочка-поводырь бросилась наутек. Одна из женщин дернулась, оступилась и завалилась на спину. Не в силах подняться, она неожиданно громко завизжала, суча руками и ногами, словно опрокинутый жук-навозник. На лицах двух ее подруг злоба сменилась страхом. Они попятились, рискуя тоже упасть. Олеся скомандовала Жучке:

– Домой!

Собака рванула мимо упавшей крестьянки. Флавий, Олеся и Тарас поспешили следом. Завидев впереди очередной аборигенский заслон, Флавий выхватил второй пистоль и, не раздумывая, пальнул в воздух. Как и в первый раз, звук выстрела ошеломил лесных обитателей. Если бы они могли бежать, то бросились бы со всех ног, но им оставалось только по-рачьи пятиться, спотыкаясь и падая.

Флавий взвалил Тараса на спину, чтобы не отстать от Жучки. Собака явно нервничала из-за нерасторопности хозяев – видно, уже скучала по щенкам.

* * *

Они еще час блуждали по репной чаще. Тарас совсем ослабел, приходилось останавливаться и отдыхать. Духота усилилась. Пот тек по лбу, капал с ресниц, заливая глаза. Из-за одышки двигались шагом.

Сквозь щели между листами ботвы пробивались яркие лучи солнца, время шло к полудню. Флавий пожалел, что не взял съестного. Некстати проснулся голод и червем сосал в желудке, постоянно напоминая о себе. И еда, как назло, была рядом. Казалось, чего проще: протяни руку, оторви сладкую репную мякоть и засунь в рот. Голод пройдет, исчезнут тревоги, боль и терзания. Незачем спешить, можно остаться здесь, под крышей из зеленых листов, рядом со вкусной едой... Флавий с трудом отгонял навязчивый морок и поглядывал за Олесей, не кинется ли она жевать корнеплоды, но девушка не обращала внимания на репу. Лицо ее побледнело и осунулось, глаза покраснели от слез.

К счастью, репные кущи закончились. Жучка с лаем рванулась в показавшийся впереди просвет. Все поспешили за ней и выбрались из леса рядом с воротами дома. Мокрые, грязные и едва живые от усталости, они свалились на землю, глотая свежий воздух, словно выброшенные на берег рыбы. К ним, охая, подбежала бабка Васса. Похоже, все время, пока они бродили по лесу, она караулила у ворот. Заплакала, запричитала, словно курочка над цыплятами.

– Будет тебе, старая! – прохрипел Тарас. Он оперся на руку старухи, кряхтя, поднялся, и они поковыляли в хату. Флавий помог Олесе встать на ноги. Она оглядела себя и, смутившись из-за мокрой сорочки, поспешила в дом. Из амбара выскочила Жучка и побежала рядом с хозяйкой. Видно, успела уже покормить щенков.

Флавий забрался в телегу. Березовые чурбаны сами собой сдвинулись, чтобы ему было удобно сидеть. Все тело ныло, будто по нему пробежал табун лошадей. Флавий порылся в вещах Ивана и нашел свежую сорочку и шаровары. Переоделся, лег, наслаждаясь долгожданной передышкой, и закрыл глаза.

Он снова оказался в кромешной темноте. Шуршала змеиная кожа, перешептывались невидимые голоса, стучали стальные набойки. Как и в прошлый раз, Флавий сдернул с шеи медальон, и тот вспыхнул ярким белым светом. Тьма отпрянула. В стене на прежнем месте виднелась резная дверь. Флавий, не раздумывая, побежал, но как ни старался, не приблизился к ней ни на пядь. Он со всей силы сжал в кулаке змеевик, колючий жар потек вниз по руке через плечи и грудь в ноги, наполняя их силой и легкостью. Флавий оторвался от пола и полетел. Дверь начала приближаться. Узор на ней становился все четче. Линии, квадраты и ромбы двигались, дробясь и множась. Глаз в центре рисунка ожил и, словно ища кого-то, шарил пустым зрачком по сторонам. Флавий вытянул из змеевика еще колючей силы и полетел быстрее. Белое пламя охватило его целиком, он закричал от боли и очнулся на сене в телеге.

На дворе смеркалось. Над рекою свистела ночная птица, в свинарнике возились, хрюкая, свиньи. Запах тины мешался с навозной вонью. Флавий поправил под головой мешок с вещами. Многое хотелось обдумать. Не давала покоя незавидная судьба солошинцев, превращенных Касьяновой ворожбой в луковицы с семенами. Флавий читал о подобном. Паразит размножается в теле жертвы, питая ее веществом с опиатом. Правда, наездник обычно не убивает лошадь. Что случится, когда все солошинцы переведутся? Захватит репа другое село, потом переберется в следующее, и так, пока всю Малую Русь не заполонит? Флавий крякнул, представив берега Днепра, покрытые зарослями гигантской ботвы. Давало надежду хотя бы временное, но оживление Мыколы силой змеевика. От нее же засох и рассыпался колоб. Есть, значит, управа на ворожбу Касьяна.

Одно плохо – медальон подчинялся собственной воле и оживал по своему разумению. Рядом с ворожбой или когда Флавию грозила опасность. Возле Егора, правда, змеевик вел себя спокойно. Флавий сжал кругляш в кулаке, мысленно потянул колючую нитку жара и не получил ответа. Медальон лежал в кулаке холодным куском металла.

– Идите, пан, к столу! – позвала бабка Васса с порога хаты.

Несмотря на ломоту в теле, Флавий заставил себя подняться. Подкрепиться не мешало. Голод давно уже сменился тупой болью в животе.

В хате топилась печь и пахло съестным. На столе выстроились миски с галушками, мясом и рыбой. В красном углу, перед иконой Богородицы, потрескивала восковая свеча. Бабка с заплаканными глазами сидела с краю стола, возле нее, сгорбившись, примостился Тарас. Перед ним возвышалась пузатая бутыль с мутной брагой. Олеся в белой сорочке и клетчатой юбке возилась у печи. Косы она расплела, как делали все местные девушки в трауре. На плече ее сидел грызун. Видать, соскучился по хозяйке.

«...Лучше мышке отдай, – вспомнились предсмертные наставления Ивана Горошка. – Он ведь еще что-то про репу говорил?» – напрягся Флавий.

– Садитесь, пан, – прервала его мысли Олеся.

Он послушался. Перед ним поставили миску с вареной картошкой и мясом. С печки спрыгнула знакомая рыжая кошка и благодарно заурчала, получив от хозяйки порцию еды.

Все дружно перекрестились.

– Помянем Мыколу и всех, кого репа пожрала. – Тарас потянулся к бутыли с брагой. Плеснул в чашку Флавию, потом себе, бабке и Олесе.

По хате расползлась противная сивушная вонь. Флавий не стал отнекиваться. Не хотел обидеть хозяев в их горе.

– Земля им пухом! – поднял он чашку и вместе со всеми залпом выпил.

Язык обожгло. Горячий ком скатился по горлу и упал в желудок. Флавий украдкой смахнул слезы и поспешил закусить картошкой.

– Еще по одной, – услышал он над ухом.

Тут же в его кружку снова плеснули браги.

– Ладно! – сдался Флавий и, задержав дыхание, снова выпил.

Внутри головы ударил колокол, стены горницы пошатнулись. Флавий схватился за лавку и, как только головокружение немного унялось, жадно принялся за еду. Приятное тепло расползалось по телу, ноги отяжелели. Пол слегка раскачивался, будто хата сползла в реку и медленно плыла по течению. Флавий ел и украдкой смотрел на Олесю. С распущенными волосами и утончившимися от горя чертами лица она выглядела милее прежнего. Хоть тотчас под кисть живописца и портрет на стену императорского дворца. Мышь на плече девушки смотрелась пикантной деталью, добавляя своеобразного шарма. Флавию сделалось хорошо и спокойно, тревоги улетучились, как утренний туман под первыми лучами солнца. Репной лес с оскотинившимися солошинцами казался нереальным. Колоб, норка-зверь, волшебный горох, стук стальных набоек в темноте – все стало далеким и неважным. Флавий с трудом отвел взгляд от девушки, но тут же скривился от зуда под лопаткой. Вспотевшая немытая кожа на спине нестерпимо чесалась.

– А что, Тарас, – повернулся он к старику, – есть тут у тебя банька?

* * *

Низкий глиняный сарайчик прятался за амбаром у самой воды. Топилась баня по-черному: от печи угольный дым поднимался к закопченному потолку и выходил в круглое оконце в стене. Пришлось ждать, пока угар выветрится. На низких полатях громоздилась куча березовых и дубовых веников, но Флавий слишком устал для парилки. Он попросил Тараса поливать из ведра, а сам тер себя лыком и мыльным корнем. Вымывшись до красноты, Флавий ухнул с мостков в реку. Дыхание перехватило, но хмель ушел без остатка.

Тарас отправился кормить скотину. Флавий накинул на плечи висевший у двери овчинный тулуп, вышел из баньки и сел на лавку у берега реки. Совсем стемнело, небо отражалось в темной воде, словно в зеркале. Казалось, звезды бриллиантовыми россыпями лежат под ногами, а может, это из худого мешка просыпалась соль. Встать бы и пройти по сияющей дороге на другой берег в тридевятое царство. Флавий прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и покоем. Послышался всплеск. Флавий приоткрыл веки. Олеся медленно заходила в воду. На траве белела небрежно брошенная сорочка. Голое девичье тело будто светилось.

В груди Флавия защемило, тоска комом поднялась к горлу. В который раз захотелось забыть прошлую жизнь, городскую суету и остаться здесь – в излучине тихой реки. Каждый день смотреть на звезды, вдыхать запахи тины и прелых трав. И чтобы Олеся жила рядом. Флавий словно воочию увидел двухэтажный сруб с резными наличниками и коньком под крышей. На широкой террасе резвятся дети-близняшки – мальчик и девочка лет десяти. И сам он, Флавий, дымя трубкой, сидит в кресле-качалке, рядом за шитьем примостилась Олеся. Он протянул руку, тронул девушку за плечо. Она подняла голову и улыбнулась...

Флавий встрепенулся и протер глаза. Перед ним тянулся пустынный берег. Из воды показался плавник гигантского сома. Рыбина проплыла пару саженей и с всплеском ушла на глубину. Неровные круги расползлись по речному зеркалу, всколыхнув звездное небо. Флавий покосился на лавку. Рядом с ним сидела мышь и спокойно умывала мордочку. Осторожно потянувшись к зверьку, Флавий взял его двумя пальцами и посадил на ладонь. «Репу не ешь... лучше мышке отдай, – второй раз за вечер вспомнил он слова Горошка. – От горошины рожают бабы... Остальные... Растут».

«А ведь верно! – Флавий поднялся и зашагал в предбанник за одеждой, – в сказочной стране надо жить по сказочным законам». Он переоделся в свежее, подпоясался ремнем с прикрепленным к нему несессером и вернулся во двор, неся мышь на плече на манер ее хозяйки. Заглянул в хату:

– Выходите! Дадим бой Касьяновой репе.

Флавий встал у телеги. Через минуту к нему подтянулись встревоженные Олеся с дедом и бабкой.

– Что ж мы впотьмах стоим! – Тарас сбегал в хлев и принес два факела.

Чиркнуло огниво, пахнуло дымом. Огонь жадно охватил промасленную паклю и заиграл на лицах оранжевыми отсветами.

– Ничего не бойтесь, что бы вы ни узрели. – Флавий постучал по березовым чурбанам в телеге: – Егор, вставай!

Чурбаны зашевелились и принялись собираться в тело голема. К коромыслу приклеилось полено с вырезанными на нем ртом и глазами. Ниже подтянулись чурбаны, составляющие грудь и живот, и еще одно коромысло для крепления ног. Последними прилепились березовые руки. Егор дернулся и рывком сел.

– Господи, помилуй! – вскрикнула бабка Васса и засеменила в хату.

Тарас и Олеся замерли как вкопанные, осеняя себя крестными знамениями. Егор перемахнул через борт телеги и замер рядом с Флавием, глядя на крестьян пустыми глазницами.

– Это Егор, мой помощник, – попытался успокоить Флавий.

Он расстегнул несессер и нашел там жестяной футляр. Осторожно открыл его. Две горошины лежали в целости и сохранности, отражая отблески пламени зелеными глянцевыми боками. Змеевик под сорочкой тут же завибрировал, его дрожь передалась в руки.

– Ничего... Должно сработать, – пробурчал себе под нос Флавий, стараясь унять тремор. – Что бы ни случилось, не пугайтесь, – объявил он громко, словно фокусник на представлении.

Флавий вынул из футляра одну из горошин. Спустил мышь с плеча на землю, положил зеленый шарик перед зверьком и отошел в сторону. Грызун оживился, розовый носик задергался. Мышь обнюхала горошину, обхватила ее лапками и впилась зубами. Добыча не поддалась. Не ослабляя хватки, зверек уперся задними лапами, напрягся и все-таки отгрыз от горошины крошку величиной со спичечную головку. Засунул ее в рот, разжевал и проглотил.

В воздухе запахло электричеством, как во время грозы. Мышь затряслась, пискнула и рывком увеличилась до крысиных размеров. Флавий с Олесей и Тарасом попятились. Шерсть на холке у Жучки встала дыбом. Собака глухо зарычала. Мышь высунула язык в пол-локтя длиной и слизнула остаток горошины. Снова затряслась и вмиг выросла до размеров хорошего теленка. Флавий увидел свое отражение в ее огромных вишневых зрачках и отступил еще на пару шагов, прикинув, что, если зверь кинется, спастись не удастся.

Снова запахло грозой. Грызун клацнул похожими на бивни зубами и начал расти, будто его накачивали воздухом. За пять минут он увеличился до слоновьих размеров. Шерсть – как канаты, когти – костяные клинки.

Флавий и крестьяне отбежали на другой край двора. Жучка замерла у ног хозяев. Мышь встала на задние лапы и принюхалась, поведя носом из стороны в сторону. Флавий поежился, слыша, как воздух, словно в дымовой трубе, ходит в зверином горле. Учуяв репу, грызун развернулся к лесу, присел на задние лапы и прыгнул, подмяв под себя плетень. Земля вздрогнула, когда зверь приземлился возле самых зарослей. Он вцепился когтями в ближайшую репу и потянул. В земле что-то лопнуло с глухим стоном. На поверхность выскочил желтый шар корнеплода. Под ним червяком извивался длинный волосатый отросток. Зверь сунул добычу в пасть вместе с ботвой. Репа, брызнув соком, захрустела у него на зубах. Мышь зарычала от удовольствия и потянулась к следующему корнеплоду.

Змеевик перестал вибрировать и нагрелся. Флавий чувствовал, как внутри него плещется жар, готовый вылиться наружу.

– Пошли! – Флавий махнул Егору и двинулся к лесу, слыша за собой тяжелую поступь деревянной куклы.

– Я с вами! – крикнула Олеся. Вторя ей, тявкнула Жучка.

* * *

Они отошли подальше от поедающего репу зверя и углубились в заросли. Тусклые факелы почти не давали света. От духоты и влаги огонь быстро погас. Вокруг разлилась непроглядная вязкая тьма. Казалось, воздух застыл и едва попадает в легкие. В тишине слышался только мерный хруст, доносившийся из пасти мыши, сопение и утробное рычание. Флавий достал из-за пазухи змеевик, и тот вспыхнул резким серебристым светом, как в давешнем сне. Горячая волна потекла вниз по руке, заполнила грудь, устремилась в ноги. Флавия захлестнула мощная, казалось, безграничная сила, требующая немедленного выхода.

– Жучка! – Он поднял над головой змеевик. – Ищи местных!

Собака завиляла хвостом и потрусила в заросли. Флавий двинулся за ней. Егор и Олеся поспешили следом.

Аборигены нашлись в самой глубине леса, возле круглой проплешины. Голые тела замерли в проходах между репными боками. Флавий подкрался к ближайшей неподвижной фигуре, оказавшейся бочкообразным мужиком с заплывшим жиром лицом. Тот положил пухлые руки на необъятный живот, будто пытался на ощупь определить его границы. Глаза аборигена закрывала уже знакомая белесая поволока.

– Это дядько Борис, – подошла к нему Олеся. – Шинкарь.

Флавий тронул крестьянина за шею. Сквозь твердую, одеревеневшую кожу пульс не прощупывался.

– Ладно, – Флавий повесил змеевик на грудь, освободив обе руки, и заставил жар течь в пальцы. Зашел к аборигену со спины и приложил ладони к его вискам. Колючие струи ударили крестьянину в голову. Тот дернулся, обмяк и упал на колени, издав длинное: «О-о-х!» Выпучив глаза и ошалело озираясь, шинкарь встал на четвереньки, и его стошнило желтой кашей, обильно сдобренной коричневыми шариками семян. Тело крестьянина снова и снова содрогалось от рвоты. Из разинутого рта на землю с шелестом сыпались семена. Наконец поток иссяк, шинкарь упал на бок и громко захрапел.

К аборигену шагнул Егор, наклонился и легко поднял на руки, словно невесомого.

– Тащи его к реке! – приказал Флавий.

Голем развернулся и понес дядьку Бориса прочь.

Следующей подвернулась женщина, на голову ниже Флавия. С толстым отвисшим задом, слоновьими ногами и таким огромным животом, словно она носила под сердцем тройню. Флавий приложил ладони к ее голове, и чудо оживления случилось снова. Олеся помогла крестьянке избавить желудок от семян и заснуть, дожидаясь Егора.

Дальше пошло по накатанной. Флавий бегал от одного крестьянина к другому и возвращал их к жизни. Олеся помогала им мирно уснуть и не захлебнуться в семенной рвоте. Егор таскал обмякшие тела к реке. Жучка с лаем носилась за големом туда и обратно.

Минуло часа три, прежде чем Флавий добрался до самой поляны. Пот тек по лицу, спина взмокла, но змеевик наполнял колючим жаром, не давая обессилеть. Времени на отдых не оставалось. Совсем рядом без остановки пожирала репу гигантская мышь. Из темноты доносился лязг ее зубов и хруст сминаемых корнеплодов.

В центре поляны, плечо к плечу, замерли семь девочек в грязных сорочках. У ног каждой стояла корзина, доверху наполненная семенами. В отличие от остальных солошинцев их поводыри не впали в ступор и намеревались защищать свою хозяйку-репу. Щурясь от резкого света змеевика, репные жрицы с шипением скалились, выставив перед собой руки со скрюченными пальцами.

– Разберись! – бросил Флавий подошедшему Егору.

Голем, не мешкая, зашагал к девочкам, сгреб первую попавшуюся и засунул под мышку. Репная жрица дергалась, плевалась и рычала, словно одержимая, царапала березовые чурбаны, но вырваться из хватки шагающего Егора не могла. Флавий приложил ладонь к ее темечку, и она забилась в конвульсиях. Глаза девочки закатились, на губах выступила желтая пена. Флавий продолжал вливать колючий жар в ее тело, пока она не обмякла. Бывшая жрица сползла с рук Егора на землю и, закрыв лицо ладонями, зарыдала. Флавий погладил ее по голове, даруя спасительный сон.

С остальными жрицами справились таким же манером. Потом еще долго искали по лесу заблудших аборигенов. Закончили к рассвету. Последней к реке Егор отнес Олесю. Она вымоталась до бессилия и вряд ли сумела бы сама добраться до дома. У ворот их встретили дед с бабкой. Васса уже не боялась Егора и приняла из его рук внучку. Как потом узнал Флавий, старики всю ночь ухаживали за односельчанами. Отпаивали их спящих, следили, чтобы те сами себя не покалечили.

Ветер отогнал утреннюю дымку. Флавий присел на лавку у хаты. Егор истуканом замер рядом. У его ног улеглась Жучка. За плетнем, где раньше плотно росла репа, теперь тянулось голое поле, изрытое ямами. Лишь в дальнем его конце еще торчала репная ботва. Возле нее горой возвышалась мышиная туша. Зверь продолжал пожирать репу. Над полем разносились чавканье, хруст и утробное рычание. Время от времени мышь переставала жевать. Из ее пасти вываливался гигантский язык и слизывал рассыпанные по земле семена.

В другой стороне, на речном берегу, вповалку лежали солошинцы, словно павшие в бою воины. Флавий прислушался к себе. Жар ушел, змеевик перестал греться, будто почувствовав, что работа сделана. Волнами накатывала усталость, руки подрагивали, голова кружилась. Флавий собрался с силами, поднялся и добрел до колодца. Егор ожил и бодро потопал следом. Словно прочитав мысли хозяина, голем набрал ведро воды. Флавий стащил с себя свитку, умылся и попросил полить на шею и голову.

Холодная колодезная вода взбодрила. Флавий оделся, махнул Егору, и они вместе вышли за ворота. Мышь уже сжевала последнюю репу и зло озиралась в поисках еды. Гигантский хвост грызуна подрагивал и нервно бил по земле.

Завидев гостей, зверь зарычал и двинулся им навстречу. Флавий на ходу сдернул с шеи змеевик, и когда мышь разинула пасть, с размаху швырнул в нее кругляш, надеясь, что тот разрушит колдовские чары. Пахнуло холодом, зверь с шипением окутался клубами пара. Земля на десяток саженей вокруг покрылась белым налетом. Флавий коснулся его рукой, и пальцы заскользили по инею. «Видно, при обратном превращении поглощается окружающее тепло», – выдвинул Флавий гипотезу, как учил отец и университетские профессора.

Спустя минуты две шипение стихло, порыв ветра развеял клубы пара. На месте зверя блестела на солнце льдина сажень в обхвате. На ней лежал медальон. Рядом, дрожа, сидела мышь прежних размеров. В лапках она сжимала целую горошину.

Флавий спрятал зеленый шарик в футляр, надел на шею змеевик. Зверька отогрел в ладонях и посадил на плечо, как это делала Олеся.

Тарасова внучка ждала у ворот. Девушка переоделась, подвязала волосы лентой, но бледность лица и тени под глазами выдавали усталость. Флавий протянул ей мышь, и та по руке забралась хозяйке на плечо.

Сил почти не осталось, сапоги казались отлитыми из свинца. Флавий кое-как добрался до телеги. Закутавшись в плащ, он рухнул на сено, но вдруг оказался стоящим на краю круглого покатого поля. Тело сделалось более взрослым, жилистым и крепким. Мороз обжигал нос и щеки. Благо согревал тюлений совик, меховая шапка и унты на ногах. Под ними сквозь морозный иней поблескивало стекло. Когда-то здесь бушевало пламя такой силы, что расплавился камень, превратившись в подобие кварца. Трудно представить, что могло стать тому причиной. Может, и правда помахала крыльями огненная птица Гагана из поморских сказок. Флавий погладил заледеневшие усы и бороду. Стеклянное поле походило на гигантскую чашу, в центре нее на плоском донышке покоилась черная и круглая глыба, сажень в диаметре. Было в ней что-то пугающе неправильное. Хотелось отвернуться, но Флавий через силу напускал на себя беспечный вид и смотрел на мать. Закрыв глаза, она двигалась вокруг глыбы в медленном танце, тихо напевая. Распущенные волосы ее покрылись инеем, изо рта выпархивали струйки белесого пара.

Мужики-поморы из команды карбаса сбились в плотную кучку шагах в десяти. Некоторые, сняв шапки, молились, осеняя себя широкими крестными знамениями. Остальные молча смотрели на танец матери. В руках моряки сжимали веревки и деревянные колья.

– До берега камень дотащим, спускать придется на лебедках, – вслух подумал Флавий, но не успел закончить мысль.

Мать остановилась и шагнула к камню. Зашептала что-то скороговоркой, поглаживая черную поверхность, будто уговаривая. Потом замерла и кивнула, мол, теперь можно.

– Давай! – против воли хрипло крикнул Флавий, энергично махнув рукой.

Поморы ожили и нехотя двинулись к центру чаши. Голова Флавия закружилась, он снова оказался в телеге на соломе. Оранжевый диск висел над лесом на другой стороне реки. Солнечные лучи бликовали в воде и яркими полосами тянулись по постройкам двора, скрытым фиолетовыми тенями. Цвета казались нереальными, как на картинках доморощенных богомазов. Александр Ушаков, одетый в поморский совик, сидел на облучке и с прищуром глядел на развороченное поле на месте репных кущей, поглаживая усы и бороду.

– Пап, я был тобой, видел маму и... черный камень. – Флавий приподнялся на локте. Телега под ним скрипнула.

– Разве это важно? – усмехнулся в усы отец.

– Я спас людей от репы. – Флавий сел. – Правда, это не совсем наука...

– Вот это действительно важно. – Ушаков-старший повернулся и посмотрел на Флавия в упор. Отцовские голубые глаза светились. – Наука лишь инструмент, сынок.

– А почему же... – хотел возразить Флавий, но отец жестом прервал его.

– Ты не думал, на что будет походить наука через двести-триста лет? – Ушаков-старший улыбнулся одними губами.

– Я думал о жуке и чудесах, – хмыкнул Флавий в ответ и, холодея, вспомнил, что отец-то пропал двенадцать лет назад.

Будто пелена спала с глаз. Дыхание сперло. Флавий заметил ржавые пятна на отцовском совике. Белые склизкие черви шевелились в рваных дырах. Лицо отца потемнело, глаза ввалились в глазницы, на скулах из-под лопнувшей кожи виднелась белая кость.

Флавий дернулся и ударился темечком о скамью телеги. Сел, потирая ушибленное место. Солнце бельмом проглядывало сквозь серую вуаль облаков. По пустому двору ветер гнал земляную пыль.

* * *

Над двором снова с криками пролетели гуси – не иначе собрались в Тавриду или еще южнее – к османам. Флавий откинулся на солому и прикрыл глаза. Если бы отец был рядом, они бы вместе распутали клубок местных загадок. Изловили бы Касьяна, разобрались в истоке его ворожбы. Если бы... Первые месяцы после пропажи отца Флавий еще верил в его возвращение. Бросался в парадную при каждом дребезжании дверного колокольчика. В имении у деда часами сидел у окна, глядя на дорогу. Надеялся, вот-вот появится вдали знакомая фигура, а может, и вести о смерти матери окажутся неправдой. Хуже всего приходилось ночами. В детских снах отец как ни в чем не бывало возвращался со службы домой. Мать встречала его в дверях, и вдвоем они под руку шли в отцовский кабинет. Сидели там за столом, перебирая книги, шептались, будто боялись разбудить Флавия. А он как бы и не спал, подглядывал в щель между створками двери. Ему начинало казаться, что за дверью вовсе не кабинет, а огромное необъятное пространство. Шепот родителей шелестом крыльев, эхом разносился под невидимыми сводами. Потом Флавий просыпался, с горечью понимая, что действительно видел лишь сон.

На лицо Флавия легла тень. Он приподнял веки. Егор наклонился над телегой, закрыв солнечный свет. На лице голема появились глиняные глазные яблоки с серыми камушками вместо зрачков, нарисованные углем брови, рельефный нос, вымазанные красным губы застыли в улыбке. На голове куклы красовалась соломенная шляпа с широкими полями, чурбанное тело прикрывала праздничная вышиванка, на ногах болтались бордовые шелковые шаровары.

– Смотрю, ты принарядился. – Флавий зевнул и потянулся.

Он сел, сбросив с себя плащ. Мышцы немилосердно ныли, напоминая о прошедшей ночи. Тарас сидел на пороге хаты, у его ног лежала Жучка, на коленях пригрелась кошка. В поле за околицей крестьяне рылись в земле, выискивая пожитки на месте разрушенных хат. Кое-кому удалось найти остатки одежды, и они натянули на себя рваное тряпье. Некоторым искать было уже нечего. Полуголые фигуры сгрудились вокруг небольших костерков и сидели неподвижно. Другие же, как сомнамбулы, бродили между земляными ямами. С поля несло смрадным дымом. У реки дюжина крестьян растягивала сеть. Слышались окрики и матерки.

Флавий порылся в дорожном мешке, слез с телеги и поковылял к старику.

– Вот, людям на пропитание. – Он протянул Тарасу несколько ассигнаций. – Как приеду в город, буду требовать, чтобы к вам направили помощь.

– Не тревожьтесь, пан, – старик взял деньги, – картопли и рыбы всем хватит. – Кивнул на Егора: – Гарный у пана помощник. Нам бы такого.

– Достаточно на вас чудес, – грустно усмехнулся Флавий. – Кто его так разукрасил?

– Внучка, – протянул старик и вздохнул. – Батьки ее так и не нашлись. Сгинул сынок мой, Григорий. – Он еще раз вздохнул. – Отдала Егору одежду, что жениху на свадьбу шила.

Флавий оглядел двор, но Олеси не увидел.

– Я вам, пан, телегу сладил, – улыбнулся Тарас щербатым ртом. – Теперь не скрипит.

Флавий не успел поблагодарить старика: в дверях хаты показалась бабка Васса.

– Еда готова, пан, – кивнула она.

– Возьму с собой, – нахмурился Флавий. – В Кобеляках меня уже заждались.

Он представил себе гневное лицо городничего и усмехнулся: «Ну и черт с ним! Тут дела поважнее...» Правда, про поимку Касьяна доложить нечего и о местных чудесах лучше помалкивать. Слишком многое придется объяснять, притом что самому ничего не понятно.

За спиной звякнула упряжь. Флавий обернулся. Егор вывел кобылу из хлева и принялся впрягать ее в телегу. Со спины голем вполне походил на здоровяка-крестьянина, но если приглядеться, несуразность фигуры становилась слишком заметной.

Вернулась бабка с объемным узелком в руках. Под холщовой тканью звякнула посуда. Видно, Васса собрала все, что стояло на столе.

Флавий оттащил провизию в телегу.

– Господи, помилуй! – перекрестил его подошедший следом Тарас.

Голос старика дрожал, нижняя губа тряслась. Флавий обнял его, помахал застывшей в дверях Вассе. Та концом платка вытерла покрасневшие глаза.

Егор закончил с упряжью, проворно влез на козлы и замер, зажав вожжи в березовых обрубках.

Флавий снова оглядел двор. Так и не увидев Тарасовой внучки, забрался в телегу.

– Трогай! – скомандовал он.

Голем шлепнул клячу по крупу. Кобыла нехотя пошла. Подвода медленно выехала со двора. Мужики на берегу бросили сеть и замерли. В поле за плетнем крестьяне повскакивали со своих мест. Солошинцы молча провожали странных гостей. В тишине бряцала упряжь и фыркала лошадь.

Егор неспешно правил вдоль реки. Налетел холодный ветер с мелким дождем. Флавий натянул жупан, нахлобучил на голову ермолку. Он досадовал, что не попрощался с Олесей. Еще раз увидеть девушку казалось важным. Вспомнилась их первая встреча, вылазки в репной лес и грезы о счастливой семейной жизни. В воспоминания о смуглой крестьянке незаметно пробрались мысли об Анне, а потом и о кобелякской цыганке.

Телега дернулась и остановилась. Флавий отвлекся от раздумий и растерянно огляделся. Сердце его екнуло. У переправы возле самой воды стояла Олеся. Девушка распустила волосы, надела под легкий кожух белую сорочку. На плече у нее сидела мышь. Грызун встал на задние лапки и старательно принюхивался. В руках Тарасова внучка держала корзинку, прикрытую расшитым цветами рушником.

Олеся улыбнулась, подошла к телеге и протянула плетенку:

– Вот... Это подарок.

Флавий приподнял рушник. В корзине среди скомканных тряпок свернулся клубком черный лохматый щенок. Он поднял мордочку, посмотрел на свет подслеповатыми глазами и весело застучал хвостиком по плетеному дну.

– Как его звать? – Флавий погладил пса и заметил за его правым ухом крохотное белое пятнышко.

– Жучок, – пожала плечами Олеся. – Жучкин сынок. Там еще молоко для него.

В корзине рядом со щенком стоял глиняный горшочек, замотанный матерчатой крышкой.

– Спасибо! – Флавий аккуратно поставил плетенку в телегу на солому. – Теперь будет кому напоминать мне о здешних местах и людях. – Он посмотрел на Олесю.

Девушка отвела взгляд и промолчала. Флавий тоже не знал, как продолжить разговор.

– Прощай! – Он запрыгнул на козлы рядом с Егором.

Тот поддал кобыле вожжами, и телега двинулась через реку по мелководью.

На другом берегу Флавий обернулся. Олеся стояла на прежнем месте и смотрела им вслед. Он помахал, девушка ответила. «Ты не должен...» – обругал себя Флавий и больше не оглядывался. Впереди до горизонта тянулась рыжая степь.

Глава 4. Яйцо

– Вы, Флавий Александрович, сегодня отдыхайте. – Городничий развалился в кресле за рабочим письменным столом, покрытым папками и листами бумаги. В руке отставной капитан держал написанный Флавием рапорт. Сам Флавий сидел на табурете напротив.

– А как же... – Он привстал со своего места.

– Не волнуйтесь, – перебил его городничий, – я распорядился отправить в Солошино четыре подводы с провизией. Не хватит – отправлю еще. – Он потер гладко выбритый подбородок. – Везет же вам, Флавий Александрович, на приключения. Надо же, буря в наших краях, да еще такая! Целое село срезала под корень.

– Ничего удивительного, – невозмутимо ответил Флавий. – Холодный и теплый воздух смешиваются и производят вращение, то есть вихрь. Так нас учили в университете.

– Стало быть, – нахмурился капитан, – про Касьяна Черного все досужие выдумки?

– Воображение у нашего мужика будь здоров, – хмыкнул Флавий. – Романы не сподручно крестьянину сочинять, но придумывать байки он горазд. Нашелся бы какой писатель все выдумки в книге запечатлеть – прославился бы. Вот я намедни слышал историю про мертвую панночку, что по ночам из гроба вставала...

– Ступайте, Флавий Александрович! – раздраженно отмахнулся городничий. – Но завтра извольте с утра на службу. В ваше отсутствие сапожник из мастерской возле рынка пропал. Заказ мой бросил. Прямо напасть какая-то!

Флавий встал и откланялся. В Кобеляки он вернулся поздно ночью, толком не поспал, на рассвете надел новый мундир, запряг лошадь и поскакал в управу строчить рапорт. Глаза слипались, в голове шумело, хотелось наконец прилечь и отдохнуть. Но сразу уйти домой ему не дали. Гузь и двое казаков поджидали у входа в конюшню. Флавий узнал приятелей пристава. Первого, коренастого и лысого, звали Данило, второго, пожилого с длинными обвисшими усами, – Василем. Оба под стать Гузю – горазды выпить и погулять.

– Ты куда, брат, собрался? – Пристав, как всегда, ухмылялся во весь рот, обнажив желтые прокуренные зубы. – А как же обмыть твое возвращение?

– Вам не надо отправляться на службу? – Флавий шагнул в сторону, чтобы обойти компанию. – Говорят, мастеровой пропал.

– Работа не волк. – Гузь преградил дорогу. – Отдохнуть в хорошей компании никогда не помешает. Приходи вечером в шинок, уважь побратимов.

Двое его сотоварищей осклабились и согласно закивали.

– Ладно, – сдался Флавий, лишь бы отделаться от навязчивых сослуживцев. – Вечером будет видно.

– Заедем за тобой, Флавий Александрович. – Гузь посторонился.

– Прилипчивый ты, что пиявка. – Флавий подошел к своей кобыле и принялся отвязывать поводья.

– У каждого свои достоинства, – гоготнул пристав.

Флавий забрался на лошадь и направил ее на выход.

– Будь готов! – услышал он вдогонку и, не оборачиваясь, махнул рукой.

Небо хмурилось темными облаками. В прохладном воздухе пахло скорым дождем. Флавий выехал из ворот управы и повернул в сторону рынка. Несмотря на раннее утро, город уже проснулся. По улицам громыхали подводы, пешие горожане торопились по мастерским и лавкам, во дворах за заборами суетились по хозяйству бабы, лаяли собаки, визжали свиньи, голосили дети. По переписи – без малого десять тысяч душ. Крестьяне, мещане, мастеровые и служилые сошлись на пятачке между Кобелячкой и Ворсклой.

Флавий выехал на Троицкую улицу и остановился у суконной мастерской. Долго торговался с тощим хозяином в выцветшем зипуне. В итоге взял безразмерный штопаный дорожный плащ, некогда принадлежавший громиле-гренадеру, ермолку размером на телячью голову, длинный вязаный шарф в пять локтей и плотные кузнечные рукавицы.

Из мастерской он пешим порядком отправился к рынку. У входа купил у дородной розовощекой тетки горшок еще теплого коровьего молока и неспешно повел лошадь в обход лавок в конюшенный закут. По выходным рынок превращался в шумную ярмарку, теперь же казался по-сиротски опустевшим. Между рядами слонялись праздные зеваки. Ветер гонял пыль и палые листья. Но продавцы, как актеры перед представлением, уже заняли свои места, ожидая хоть вшивого покупателя.

В конюшнях царило такое же уныние. Торговцы, завидев Флавия, оживились, принялись наперебой предлагать товар. Выбор оказался небогатым: с десяток упряжных кляч и тройка рабочих тяжеловозов. Из верховых – пара донских: гнедой мерин и серый жеребец. Флавий хотел было взять мерина, норова явно спокойного, но остановился на жеребце. Больно уж окрас понравился, и выглядел тот покрепче. Представилась лихая скачка по полям, сигание через овраги. Всколыхнулись детские мечты – в гусарских рядах вместе с отцом гнать к Неману гвардию Бонапарта.

Коня звали Сивым, под стать окрасу. Его хозяин, приземистый чернявый здоровяк явно татарских кровей, заломил цену в двести рублей, но Флавий не стал торговаться. Отдал свою кобылу, купленную еще в Озерцах, за тридцатник, остальное доплатил ассигнациями. Вдобавок взял еще с доставкой пять мешков овса.

На деле Сивый оказался покладистым. Спокойно позволил себя оседлать, принял на спину нового хозяина и, почувствовав свободу от стойла, бодро пошел рысью. Проскакав мимо лавок, Флавий выехал к реке. Вдоль берега тянулись усадьбы местного дворянства – в основном двухэтажные деревянные дома, но среди них выделялось несколько каменных. Особняк кобелякского головы, украшенный классическим портиком в четыре колонны с фасада, будто перенесся с набережной Невы. К зданию вела широкая аллея, окруженная подстриженными декоративными кустами и клумбами на английский манер. Деньги у головы явно водились.

Флавий проехал вдоль кованых оград, миновал земляные валы старой казацкой крепости. Выехав на пустынную Екатеринославскую дорогу, он дал коню шенкеля. Сивый как ждал этого – фыркнул и понесся бешеным карьером. От восторга у Флавия перехватило дыхание. Он прильнул к лошадиной шее и будто летел над землей. Сердце его колотилось, губы растянулись в улыбке, из горла вырвался радостный крик.

Вскоре пришлось Сивку осадить. Дорога снова пошла вдоль реки, впереди показалось поле лопухов, а за ним – домишко Флавия. Он завел коня в стойло, распряг, протер насухо, кинул сена и отправился в дом.

Как только Флавий открыл входную дверь, к нему с радостным лаем бросился Жучок. Блестя черными пуговками глаз, он прыгал на еще не окрепших лапах. Оказавшись на руках у хозяина, принялся лизать ему пальцы.

– Я тебе завтрак принес. – Флавий вынул из дорожной сумки кувшин с молоком, наполнил глиняную плошку и поставил на пол.

Жучок принялся лакать.

– Ешь, тебе расти надо, – Флавий почесал щенка за ухом.

В комнате было натоплено. На раскаленной печи грелся чан с водой. Флавий начал раздеваться.

– Егор! – крикнул он, вспомнив о покупках.

Половицы в спальне за стенкой скрипнули, послышались тяжелые шаги. В дверях гостиной появилась нескладная фигура голема в сапогах, бордовых шароварах и белой свитке.

– Вот, примерь. – Флавий протянул Егору одежду, купленную в городе.

Голем надел ермолку, несколько раз обернул вокруг головы шарф, скрыв нижнюю часть лица. Натянул плащ и накинул капюшон. Вид получился зловещим, но вполне человеческим. Так можно и по двору пройти, и в город в крайнем случае выехать.

Довольный проделанной работой, Флавий приказал Егору готовить баню и стирку. Сам вытряхнул из дорожного мешка грязные вещи. В куче белья заметил скрученный платок, раскрыл его и положил на ладонь раскрашенного оловянного гвардейца.

– Будешь стоять в карауле. – Флавий водрузил солдатика на дверной наличник.

Егор притащил из коморы здоровенную деревянную бадью высотой в человеческий рост, налил в нее из чана кипяток и разбавил ледяной водой из колодца. Флавий разделся донага, залез в емкость и застонал от удовольствия, наслаждаясь окутывающим теплом. Наконец-то можно отпустить тревожные мысли и сбросить накопившуюся усталость.

Он поджал ноги и с головой погрузился в воду. Выдохнул воздух и сжал зубы, дожидаясь удушливого спазма. Как только по телу прошла первая судорога, змеевик на груди вспыхнул колючим жаром. Флавий направил горячий поток в легкие и через секунду почувствовал, что больше не нужно дышать. Он улыбнулся. Хоть так получалось управлять медальоном.

Как недавно в Днепре, Флавий завис под водой, наслаждаясь подобием полета. Вокруг россыпями драгоценных камней горели звезды – белые, голубые, красные, желтые. Разной яркости и размеров, они медленно вращались, широкими рукавами закручиваясь в спирали. Флавий потянулся к сияющей бриллиантовой нитке, она придвинулась к ногам, превратившись в дорогу из рассыпанной соли. Он шагнул на нее, белые кристаллы зашуршали под ступнями и вздрогнули, словно от удара. Потом еще раз и еще. Звездная гладь заволновалась и, как стекло, покрылась трещинами, грозя осыпаться тысячью осколков. Флавий схватился за края бадьи и рывком вынырнул, жадно глотая воздух.

Во входную дверь настойчиво колотили. Жучок выбрался на середину комнаты, отчаянно рычал и лаял звонким фальцетом.

– Флавий Александрович! – послышался из-за двери голос Гузя. – Пора!

– Сейчас! – Флавий вылез из бадьи, смахнул со спинки стула полотенце и, оставляя мокрые следы, прошлепал за одеждой в спальню, проклиная Гузя и данное ему обещание.

* * *

В шинке, как обычно перед закатом, народу набилось под завязку. Казенные крестьяне, казаки, мелкие чиновники сгрудились за длинными дощатыми столами. Галдели, пили из стеклянной и глиняной посуды черное пиво и мутную белесую брагу, хлебали борщ, ели поджаренное на вертеле мясо, вареники и галушки, сало и колбасу. Под потолком клубилось чадное облако – смесь табака с дымом жаровни.

От тяжелого спертого воздуха у Флавия заслезились глаза. Он пробрался вслед за Гузем, Василем и Данилой к раскрытому окну в дальнем конце зала. Они согнали трех уже порядком захмелевших крестьян и плюхнулись на дубовые лавки. Пышногрудая улыбчивая девица в нарядной вышиванке принесла пиво и вяленое мясо. Гузь не преминул ущипнуть ее за толстый округлый зад и получил смачную, но незлобную оплеуху.

Есть не хотелось. Флавий забился в угол и вяло цедил ненавистное пиво. Гузь с сотоварищами болтали о службе, переругивались и травили байки. То и дело над столом разносился веселый гогот, и дубовые доски сотрясались от стука тяжелых глиняных кружек. Тепло и духота размаривали, Флавий слушал вполуха, но насторожился, как охотничий пес, уловив знакомую тему.

– Рыбаки давеча свет в омуте видели, – говорил вполголоса Данило, – будто кто с факелами под водой кружит.

– Как же факелы под водой горят? – хохотнул Василь, отставив кружку.

– Известное дело – бесовский огонь, – Данило перекрестился. – Им черти в аду печи топят. От самой нави и поднимается свет.

– Придумают от скуки всякое, – махнул рукой Василь.

– Не скажи... – Данило придвинулся к столу. – Бесовское семя, оно повсюду. Вот лет пять назад случилась засуха у кума в селе за Днепром. Хоть бы капля за все лето, невмоготу. Хлопцы от досады принялись топить баб, о коих слышали, что они ведьмы. Три бабы не потонули. Стали их пытать, не ведьмы ли? Все три признались.

– Да-а... – протянул скучающий Гузь. – А что, Флавий Александрович, – он панибратски толкнул Флавия в плечо, – рассказал бы нам, что в губернии деется. Сидим в городе безвылазно, а балакают, на окраинах настоящая-то чертовщина прет, Черный Касьян балуется.

– Про чертовщину тебе здесь любой лучше меня расскажет, – Флавий с притворной усмешкой кивнул на завсегдатаев шинка, беззаботность рассказа об утопленных бабах его потрясла. Хотя, чему удивляться, даже в Москве верят, что в городе сорок нет, оттого что святой Алексий приметил ведьму в сорочьих перьях и заклял сих птиц в престольную не летать. А под Рязанью балакают, что когда с убитой медведицы шкуру сдирают, то случается, вместо мяса под кожею находят бабу в сарафане. Россказней подобных не счесть, хотя местные, конечно, всех переплюнут. – Я могу лишь по науке сказать, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Огни в омуте могут от газа гореть или от природного электричества. – Сам же подумал, что надо наконец съездить к излучине реки и посмотреть, что к чему.

– Скукота твоя наука, – процедил Данило, – хотя, поговаривают, жалованье можно добыть приличное и хоромы каменные в самой столице.

– За наукой будущее и залог процветания государства. – Флавий выпрямил спину и тут же стушевался, поняв, что повторяет слова отца, его тон и позу.

– Будущее и без науки можно узнать, – осклабился Василь. – Я вот вчера к гадалке захаживал.

– Да ну! – оживился Гузь. – Это к рыжей, в таборе?

– Всю мошну на нее истратил! – крякнул Василь. – Та еще штучка. Нагадала, аж голова кругом пошла. – Он отхлебнул пива. – Недотрога... Два бугая у ее шатра стоят. Если прикажет, вмиг выставят. Видел, как одного болезного в реку спустили.

При упоминании о цыганке в памяти Флавия живо возникли сцены облавы, погоня и ночь, проведенная в стогу. Вспомнилось горячее дыхание у своего лица, дурманящий запах и сладость поцелуев. Тут же всколыхнулась обида, что кто-то еще ходит к девушке с огненными волосами, разговаривает наедине, домогается близости. Внизу живота заныло. Подумалось, увидеть бы ее еще разок.

Мечтания увлекли Флавия, и он сперва не почувствовал, как под сорочкой запульсировал змеевик. Голоса вокруг зазвучали глухо, как из колодца, по спине пробежал озноб. Флавий сглотнул, дернул ворот мундира и осмотрелся. За соседним столом, запрокинув голову, громко смеялся захмелевший тощий мужик в богатой свитке. Ему вторили три собутыльника из мастеровых. Перед ними лежал на блюде почти конченый поросенок, обложенный печеными яблоками. Стояли миски с рыбой и грибами, макальник с галушками, лежали колбасы. Пили соседи из цветных склянок дорогущую привозную перцовку. Да и сам предводитель компании выглядел богатеем. Кроме свитки из тонкого сукна, носил он нанковые шаровары, заправленные в блестящие красные сапоги, рядом с ним на скамье лежал парчовый кафтан. Смущали только впалые щеки богатея, обтягивающая кости смуглая кожа и лихорадочный блеск в глазах, причем отдаленно знакомых.

– Неси еще мяса! – махнул худощавый разносчице. – Я угощаю!

Тотчас к его столу заспешил тучный хозяин шинка. Раскрасневшийся и потный, он тащил блюдо со свиным окороком, подобострастно улыбался и кланялся тощему гостю.

Как только шинкарь вернулся на кухню, Флавий выбрался из-за стола, сославшись на бурление в животе, и пошел следом за толстяком. Отыскал его в чулане и прижал к стене.

– Что за мужик у тебя деньгами сорит?

– Мужик? – Шинкарь заерзал. – А, этот... Это лудильщик Андрейка с рынка. Два дня уже тут сидит.

– Андрейка? – память Флавия всколыхнулась. Вспомнился дед Тарас, говоривший про брата Андрея, живущего в Кобеляках. Не случайно, значит, лицо богатея показалось знакомым. – Чем расплачивается? – Флавий черпнул колючей силы из вибрирующего медальона и направил ее в руку, держащую толстяка. Тот дернулся, но не смог вырваться, придавленный, как муха, пинцетом энтомолога. – Ну? – Флавий сильнее надавил на грудь шинкаря.

– Золотом, – прохрипел побагровевший толстяк.

– Показывай! – отпустил его Флавий.

Хозяин заведения обмяк и осел на пол, как куль с картошкой. Всхлипывая, вытащил из-за пазухи две небольшие, с пол-ладони, желтые пластинки. Флавий вынес их из чулана на свет. Увесистые, неправильной формы и слегка выпуклые, они действительно выглядели золотыми. Казалось, от их острых углов исходит слабое свечение. Пальцы покалывало. От змеевика к ладоням побежали жаркие волны.

Флавий сунул золото в карман, вернулся в зал и начал пробираться к столу худощавого Андрейки-лудильщика. Тот, будто почуяв угрозу, поднялся, пьяно махнул своим собутыльникам и, пошатываясь, побрел к выходу из шинка. Кафтан его остался лежать на лавке. Флавий подождал, пока за Андрейкой закроется дверь, и протиснулся следом.

– Флавий Александрович! – сквозь шум окликнул его Гузь, но Флавий лишь отмахнулся.

Лудильщик плелся в сумраке улицы, освещенной светом взошедшей луны. Его белая свитка мелькала в темноте. Он то и дело останавливался, размахивая руками, грозил кому-то, выкрикивал бессвязные фразы. Флавий шел саженях в десяти позади мастерового, стараясь не упустить его из виду. Змеевик пульсировал, кровь гулко стучала в висках, ладони зудели от колючего жара.

В тишине по темному небу носились летучие мыши. Андрейка прошел мимо закрытых лавок. Ухоженные беленые дома сменились грязными покосившимися лачугами. Впереди показались ворота опустевшего рынка. Ветер гонял мусор между пустыми прилавками. Несло горелым кизяком.

Флавий отвлекся и пропустил момент, когда появились казаки. Три чубатых амбала обступили лудильщика, возвышаясь над ним неприступными скалами, готовыми потопить утлое суденышко. Флавий ускорил шаг, но не успел. Один из громил взмахнул рукой, голова Андрейки дернулась, и тощее тело опрокинулось на землю. Казаки принялись пинать его.

– Стоять! – Флавий рванул вперед.

Громилы оглянулись. Двое схватили лудильщика под руки и потащили в темноту ближайшего проулка. Третий встал посреди улицы. В руке у него блеснуло лезвие ножа.

Зуд в ладонях сделался нестерпимым. Флавий тряхнул руками, чтобы избавиться от него. С пальцев слетел сияющий шар и ринулся к казаку. Тот и охнуть не успел, как огненный снаряд ударил его в грудь и рассыпался белыми искрами. Бандит отлетел сажени на три и рухнул навзничь. За окрестными заборами взвыли собаки. Перескочив через распростертое тело казака, Флавий забежал в проулок, но там никого не увидел. Только глухие стены, редкие окна с плотно закрытыми ставнями и сточная канава по краю дороги с тухлой водой на дне.

Под собачий аккомпанемент Флавий поспешил обратно к месту драки. От поверженного бандита тоже след простыл. Остались только разводы от грузного тела в дорожной пыли. Сплюнув от досады, Флавий набрал в легкие воздуха и шумно выдохнул, унимая дрожь. Он осмотрел ладони, прислушался к себе. Новое проявление силы змеевика скорее пугало, нежели радовало. Жар исчез, но медальон продолжал греться.

Собаки, отработав концерт, унялись. По соседней улице со скрипом проехала телега, за ближним забором беспокойно захрюкала свинья. Флавий побрел было к управе, доложить о случившемся и забрать коня, когда запнулся о что-то мягкое. Под подошвой лежал увесистый холщовый кошель, перетянутый кожаным шнурком. Распустив узел, Флавий невольно отпрянул, вдохнув сильный пряный запах. Аккуратно перевернул находку. Из тряпичного нутра на ладонь посыпался искрящийся зеленый порошок. Следом выпало несколько уже знакомых золотых пластинок.

* * *

На обратном пути Флавий столкнулся с Гузем. Пристав шел по краю дороги, озабоченно крутя головой по сторонам. Рука его лежала на рукояти сабли.

– О, наконец-то! – ухмыльнулся он, увидев Флавия. – Ну, брат, прокатил ты нас. Благо шинкарь покладистый сегодня, даже денег не взял.

– Не взыщи, – развел руками Флавий. – Срочное дело появилось. Ты не слышал, у кого-нибудь золотишко в городе не пропадало?

– Не-е... – Гузь почесал затылок. – Нашел чего?

– Возможно, – уклонился Флавий от прямого ответа. – Посмотрим.

– Темнишь, брат, – прищурился Гузь, но Флавий лишь махнул рукой.

Они вместе зашагали к управе, но не успели миновать и пары дворов, как послышались крики и топот. Из ближайшего проулка выскочил на гнедой кобыле сотник, смотрящий за рынком. Молодой казак тяжело дышал, смахивая пот со лба. Лошадь его беспокойно топталась на месте. Оказалось, управские ловили по округе базарного вора. Пришлый крестьянин обокрал купца из Полтавы и теперь бегал по дворам вокруг рынка.

Ноги у Флавия ныли, хотелось быстрее добраться домой, но долг обязывал – пришлось помогать коллегам. Облава быстро превратилась в бестолковую беготню. Казаки, вздымая пыль, с криками скакалки по улицам, Флавий с Гузем гоняли вора дворами. Заходились лаем собаки, голосила скотина, орали дети. Вор прятался, с отменной прытью сигал через заборы и сдаваться не собирался. Ближе к полуночи уставшие и злые загонщики несолоно хлебавши разбрелись кто куда.

Гузь по дороге в управу свернул в шинок запить неудачу, и Флавию пришлось в одиночестве плестись до управы. От усталости он с трудом забрался в седло. Тело ныло, руки подрагивали. Флавий мысленно потянулся к змеевику, надеясь взять из него немного колючей силы, но тот мертво висел на груди. Пришлось рассчитывать на себя. На полпути Флавий задремал и чуть не свалился с откоса в реку. Чтобы освежиться, спустился к песчаному берегу и сполоснул лицо. Ледяная вода приятно бодрила.

«Не мытьем, так катаньем, – усмехнулся про себя Флавий, – заставлю тебя работать». Он разделся и, ежась, зашел в реку. Пальцы на ногах тут же свело, дыхание перехватило, но он упрямо шел вперед. Когда вода добралась до груди, оттолкнулся от дна и поплыл, широко загребая руками. На глубине нырнул. Холод сковал тело, течение подхватило и закрутило. Спазмом свело горло. Флавий сдерживался из последних сил, чтобы не глотнуть воду, но тут, наконец, ожил змеевик. Горячая волна прокатилась по телу, жар наполнил легкие, разгоняя удушье. Флавий тянул из медальона колючую силу, наполнял ею мышцы и скользил под водой, подгоняя себя мощными толчками рук и ног. Он то петлял между водорослей, похожих на щупальца диковинных тварей, то подплывал к поверхности, ловя лицом лунные отблески. Насытившись игрой, Флавий вынырнул и поплыл к берегу. На мелководье растер себя травой и песком, смывая пыль и грязь, въевшиеся в кожу за день. Тело горело, словно после парилки, усталость как рукой сняло. Флавий оделся и забрался в седло. Понукать коня не пришлось. Сивый сам рысцой поспешил по знакомой дороге к дому.

Ярко светила луна, призрачная дорожка растянулась по темным водам Ворсклы. В тишине изредка ухал филин да звякало коровье ботало на далеком выпасе. Запах речного ила смешивался с дымом пастушьих костров. На повороте к дому Флавий зажал бока коня и натянул вожжи – в распахнутом окне гостиной горел свет.

Флавий наскоро привязал Сивого к березе у дороги, а сам, пригибаясь, побежал к дому. В лопухах вынул из-за голенища нож и подкрался к окну. Из гостиной доносился звонкий женский смех и тявканье собаки. Втыкая лезвие ножа между бревнами, Флавий поднялся к подоконнику и заглянул внутрь. В груди сладко заныло.

У стены на стуле сидела, поджав ноги, рыжая цыганка с распущенными волосами и все в том же шелковом халате, расписанном синими и красными цветами. Егор расположился напротив нее на табурете. Он перекидывался с гостьей тряпичным чижом, а Жучок прыгал между ними, пытаясь поймать игрушку.

– Так... – протянул Флавий, забравшись на подоконник. – Хорошо же вы тут устроились.

Девушка и голем повернули головы на голос. Жучок весело тявкнул и, виляя хвостом, подбежал к Флавию.

– Ах ты, предатель, – Флавий взял щенка на руки. – Стоило мне на день уйти, а ты уже с незнакомкой сдружился.

– А я его покормила. – Цыганка улыбнулась и спустила ноги на пол. – Спасла от голодной смерти, а вместо благодарности меня тут... – Она кивнула на голема. – Страшила в плену держит.

Незваная гостья попыталась встать, но Егор положил руку ей на плечо и усадил обратно.

– Ай! – пискнула девушка. – Я уже два часа сижу в компании этой деревяшки.

– Отставить, Егор. – Флавий подошел к девушке. – Флавий Ушаков, – представился он. Взял руку цыганки и поцеловал, почувствовав знакомый дурманящий аромат. – А это Егор и Жучок, – кивнул на голема и щенка. – Можно сказать, моя нынешняя семья.

– Злата. – Цыганка кокетливо склонила голову набок. – Вот и познакомились. – Она вскочила со стула. – Ух, как же я перепугалась, когда появился этот... Егор. – Девушка потянулась и осторожно коснулась деревянного плеча голема. – Это какое-то колдовство?

– Можно и так сказать, – пожал плечами Флавий. – Неизвестный науке феномен... Зачем же без спросу забираться в чужой дом? – поспешил он сменить тему.

– А может, я соскучилась? – тихо ответила девушка. – Я тебя искала, а ты все в отъездах...

Флавий шагнул к ней вплотную. Зеленые глаза Златы оказались совсем близко. Как и тогда, в стогу, зрачки ее влекли оттолкнуться от земли и, забыв самого себя, ухнуть в черную бездну. От змеевика по телу Флавия растекся жар. В одежде стало тесно. «Прости меня, Анна», – мелькнуло в голове. Дрожащей рукой Флавий обхватил цыганку за талию, поднял на руки и понес в спальню.

* * *

За окном ухал неугомонный сыч. Флавий всмотрелся в темноту спальни, пытаясь понять, что его разбудило. Во сне он снова бежал в темноте к закрытой двери, но так и не смог добраться до нее. В постели он лежал один, Злата, как и в первую встречу, исчезла. Флавий провел ладонью по шершавому сукну подушки и поддел ногтем длинный волос. Накрутил его на палец и улыбнулся. «Если есть счастье, то вот оно». – Он откинулся на простыню. Поиски смыслов, попытки объять непознанное блекнут перед сладостью женских губ, плавными изгибами бедер и зелеными глазами, полными тайн и загадок. Если их разгадать, то получишь ответы на все вопросы.

Флавий потянулся, чувствуя, как накатывает возбуждение. Встал и подошел к окну. За мутным стеклом, поверх блеклого круга луны, неслись эскадроны темных облаков. Звезды мерцали, словно огни на ветру. Флавий охнул, вспомнив, что бросил Сивого на дороге. Распахнул створки окна, перебрался через подоконник и, как был, в исподнем спрыгнул вниз. Холодная трава обожгла босые ступни. Флавий поежился, но не стал возвращаться. Конь стоял там, где его оставили, и смиренно щипал осоку.

– Извини. – Флавий ласково погладил коня по шее и, вскочив в седло, направил Сивого к воротам.

Вернувшись в дом, Флавий скинул на пол снятую с седла дорожную сумку, чиркнул огнивом и зажег прогоревший сальник. Егор деревянным истуканом замер у двери спальни, рядом черным комком свернулся Жучок.

– Ах вы, бедняжки, – прошептал Флавий. – Не бойтесь, не променяю я вас ни на кого.

Он подошел к голему и коснулся деревянного плеча:

– Спасибо, что охранял меня.

От прикосновения деревянная кукла вздрогнула, развернулась и зашагала в угол комнаты. У стены она с грохотом осыпалась на пол грудой поленьев. Флавий набросил на чурбаны холстину, мало ли еще какие гости пожалуют, и потрепал по холке проснувшегося от шума щенка.

Жучок ластился и просился на руки. Флавий дал ему сушеного мяса. Покопался в сумке и нашел холщовый кошель. Взял его, снова ощутив необычную тяжесть, ослабил тесемки и, постелив на стол полотенце, высыпал на него содержимое кошеля. Пряный запах растекся по комнате. Змеевик завибрировал.

Золотистых пластинок оказалось две дюжины. Флавий очистил их от зеленого порошка и выложил в ряд. Каждая по-своему изогнутая, неправильной формы с острыми рваными краями, все вместе они казались частями одного целого. Для полноты картины в порошке нашлось округлое золотое навершие. Флавий довольно хмыкнул от озарившей его догадки.

В детстве, лет в шесть, он разбил дорогую фарфоровую вазу. Безуспешно попытался склеить осколки, завернул их в тряпку и пришел к матери с повинной. Она не бранила его. Вдвоем они весь вечер составляли тонкие белые чешуйки. У него ничего путного не вышло, а мать справилась за несколько минут. На следующий день она привезла из города несколько больших коробок заграничных «пузелей», и месяц пролетел за собиранием замысловатых картинок. После Флавий время от времени просил родителей привезти цветные мозаики и за неполный вечер расправлялся с самыми сложными сюжетами.

Сопоставить золотые скорлупки из кошеля лудильщика оказалось проще простого. Флавий быстро выбрал два подходящих осколка и точно состыковал их краями. Жар потек от змеевика к пальцам и невидимым потоком излился на пластинки. Изломанный стык между ними заискрился и на глазах затянулся. Скорлупки слиплись друг с другом, словно и не разделялись.

Флавий принялся совмещать остальные осколки. Через час он встал, разминая затекшую спину. В центре стола, отсвечивая гладкими желтыми боками, лежало яйцо в пол-локтя размером. Такое мог родить австралийский страус или американский аллигатор. Подобные экспонаты хранились в Кунсткамере. Хотя речь скорее шла об искусной подделке или, как бы ни отнекивался Флавий, о ворожбе.

На боках артефакта оставались четыре небольшие рваные дырки. Флавий спохватился и пошел в спальню, забрать из кармана сюртука скорлупки, реквизированные у шинкаря. Но стоило взять их в руки, как из гостиной донесся грохот. Флавий метнулся к двери. На полу посреди комнаты блестели осколки разбитого яйца. Жучок стоял на столе и слизывал с досок зеленый порошок.

– Фу! – Флавий замахал на щенка, удивляясь, как он вообще смог забраться на такую высоту.

Жучок оскалился, схватил в зубы кошель и сиганул на пол. Флавий хотел поймать пса, но тот носился по горнице словно заведенный, проскальзывая между руками и разбрасывая попадавшиеся на пути вещи. Остатки порошка высыпались на пол, и воздух вокруг заиграл зелеными искрами. Флавий закашлялся, вытирая слезящиеся глаза.

Наконец он изловчился, схватил Жучка за задние лапы и поднял его над головой.

– Что с тобой такое?

Щенок дергался и рычал, тряся зажатым в зубах кошелем. Шерсть на щенячьей морде лоснилась, словно смазанная жиром, и отливала зеленью. Собачьи челюсти намертво вцепились в кошель, пришлось разжимать их ножом. Флавий оттащил Жучка к рукомойнику, долго отмывал, а после запеленал в банный рушник. Собрал, разбросанную по комнате золотую скорлупу и оттер пол от остатков зеленого порошка. До рассвета оставался еще час. Тело ломило. Флавий, шатаясь, побрел в спальню и рухнул на кровать.

* * *

Флавий стоял по колено в снегу, одетый в поморский совик из тюленьей кожи, меховую шапку и унты. Мороз жег щеки, усы и борода заледенели, ресницы отяжелели от инея. Вокруг распростерся лес. Снежные шапки покрывали лапы вековых сосен. Вдоль узкой просеки вытянулась вереница саней. Флавий стоял рядом с деревянным настилом из плохо обтесанных бревен. На них лежала круглая черная глыба, сажень в обхвате. Снег припорошил ее щербатые бока в белых потеках.

Груз силилась сдвинуть четверка лошадей, укутанных в меховые попоны. Животные вязли в глубоком снегу, упирались и хрипели, извергая изо ртов облака морозного пара.

– Двигай! – закричал Флавий сиплым простуженным голосом.

– Пошла! Пошла! – подхватили сидящие на настиле возницы в таких же, как у Флавия, совиках.

Засвистели и защелкали плети. Лошади заржали и дернули. Снег заскрипел, настил сдвинулся с места, оставляя за собой широкую колею. Глыба поползла вперед.

Флавий побежал к стоящей поодаль лошади. Ноги его проваливались в сугробы, на унтах, казалось, висели гири. Он с трудом влез в седло и приподнялся в стременах, высматривая, все ли в порядке с обозом. Взгляд его остановился на крытых шкурами санях. Полог окна отдернулся, из темного проема выглянула мать. Флавий махнул ей, и мать улыбнулась в ответ.

– Александр Матвеевич! – К Флавию подъехал бородатый помор. – До тракта меньше версты осталось. К вечеру, даст Бог, выберемся.

Флавий кивнул, не сводя глаз с плывущей по снегу глыбы. Казалось, над ней колышется темная дымка. Конь под Флавием дернулся, заржал и встал на дыбы. Флавий вылетел из седла, но вместо снега ушел с головой под воду.

Река качала и баюкала, растекалась сотнями рукавов и отростков, тянулась к каждому уголку земли, жаждущему влаги. Темная вода, словно кровь, питала покрытую белым ковылем бескрайнюю малоросскую степь. На ней умещались города, деревни, поля, холмы и курганы со спящими в них древними богатырями. Река принесла Флавия к родительскому дому. Набережная ушла под воду, волны лизали ступени парадного входа. Особняк обветшал: штукатурка осыпалась, обнажив неприглядный серый камень, колонны покрылись паутиной трещин. Флавий выбрался на покрытые илом скользкие гранитные плиты. Вцепился в позеленевшую от патины дверную ручку и потянул.

Внутри все осталось по-старому. Мраморные ступени вели на первый этаж. Здесь, у перил, мать на прощание поцеловала Флавия. Если бы он тогда знал наперед, что случится, то ни за что бы не уехал в дедово поместье. Устроил бы истерику, сказался больным, убежал на время из дома. Все что угодно, лишь бы не оставлять мать одну. Елену Премудрую – так в шутку звал ее отец... Флавий прошел до конца коридора и толкнул дверь в детскую. Ушаков-старший стоял у окна спиной к двери. Зеленый артиллерийский мундир, с пояса к голенищу сапога свисает черный чехол сабли. «Вернулся!» – екнуло сердце Флавия.

– Па... – крик застыл на его губах.

Он кинулся вперед. Воздух сделался вязким, как кисель, – не сдвинуться с места. Фигура отца начала рассыпаться. Неровные куски откалывались от его тела и с тихим шелестом падали на пол, обнажая рыхлую зеленоватую плоть. Когда Флавий добежал до окна, под ним лежала лишь куча изумрудного песка. Зеленая пыль ровным слоем покрывала пол и мебель, стены и потолок. По ней тянулись ряды геометрических фигур. Шестигранники, пентаграммы, треугольники... Среди них горел красным светом продолговатый глаз египетского Гора.

В нос ударил резкий пряный запах. Флавий попятился и по колено провалился в изумрудную зыбь. Трясина тянула его вниз, колючий песок попал под одежду, щипал глаза, забился в рот и нос, не давая дышать. Из последних сил Флавий дернулся вверх и вынырнул из сонного бреда.

Пальцы до боли сжимали смятое покрывало. Флавий силился открыть глаза, но не мог. Пришлось напрячься, прежде чем налитые свинцом веки поддались и приоткрылись щелками. Из окна ярким потоком сочился солнечный свет, в желтых лучах танцевали, искрясь, пылинки. Руки и ноги отяжелели, словно к ним привязали чугунные гири. В голове гудело, как внутри колокола. Кряхтя и гримасничая, Флавий сел на кровати. Кое-как поднялся на опухшие ноги и, опираясь о стены, выбрался из спальни.

Посреди гостиной на белом банном рушнике сидел огромный черный мастиф. В холке выше стола, морда – в две человеческие головы. Шерсть его лоснилась на свету. Монстр поднялся и, тяжело ступая, двинулся к Флавию. Два черных глаза светились изнутри вишневым цветом. Слюна с клыков пса струйками стекала на пол. Флавий попятился, шаря на поясе, но не нашел ни сабли, ни ножа. Сердце замерло, в груди похолодело. Пес утробно рыкнул, Флавий не успел отшатнуться, как две пудовые лапы легли ему на плечи и припечатали к стене. Клыкастая пасть придвинулась к самому лицу. Флавий зажмурился и почувствовал на своей щеке скользкий собачий язык.

Мастиф продолжал лизаться и ластиться. Флавий схватил пса за морду и, собрав последние силы, сбросил с себя. Сдвинулся в сторону и увидел за правым ухом собаки круглое белое пятно.

– Жучок!

Мастиф весело замахал хвостом и снова попытался дотянуться до лица Флавия.

– Как... – Ноги Флавия ослабели, и он сполз вниз по стенке.

Его мутило, пол качался, будто палуба баркаса. Над самым ухом пищал невидимый комар. Писк нарастал, становясь невыносимым. Флавий зажал уши и закричал. На самой высокой ноте раздался хлопок, и воздух в комнате вспыхнул золотом. Мебель, одежда, пол и стены засветились изнутри.

Посреди горницы горел сусалью собачий силуэт. Флавий потянулся к нему, но тут же отдернул руку – пальцы его тоже сияли золотом. Руки, ноги, все тело окрасилось в желтый цвет. Лишь на груди, где висел змеевик, разгорался серебряный огонь.

Качка нарастала, стены кружились в быстром вальсе. В голове Флавия стучали барабаны. Он оперся рукой о стену и заметил оставшийся на побелке желтый отпечаток его ладони. Упав на колени, Флавий пополз к кровати. На полпути его замутило и вытошнило светящейся желчью. Змеевик на груди взорвался серебряными струями. Они ударили во все стороны, смывая с тела позолоту. Флавия опрокинуло и закружило. Последнее, что он увидел, – мастиф лижет разлитую по полу золотую лужу.

– Жучок, нет! – Флавий потянулся к собаке, но его все дальше и дальше уносило серебряным потоком.

* * *

Флавий рассматривал потолочные балки. Почерневшие растрескавшиеся бревна тянулись от стены до стены, вгрызаясь в верхний венец дома. В мерцающем свете сальника продолговатые тени дрожали на потолке, будто змеи в брачном танце. Сознание медленно прояснилось. Флавий ощупал голову и снял с макушки мокрую тряпку. Он лежал в спальне на своей кровати, у ее изголовья замер Егор. В деревянных пальцах голем сжимал чашку с водой. Флавий жадно напился, до хруста потянулся и, тряхнув головой, спрыгнул с постели. Дышалось легко и свободно. Мышцы налились упругой силой, хотелось прыгать и ходить на руках. Странная хворь исчезла без следа.

– Спасибо за заботу! – Флавий похлопал голема по острому плечу. – Я в порядке.

Егор наклонил голову, будто всматривался в лицо хозяина, действительно ли все хорошо. Потом, тяжело ступая, вышел из спальни. В гостиной загрохотали падающие на пол чурбаны.

За окном вечерело. Флавий облокотился на подоконник и недовольно хмыкнул. Похоже, весь день провалялся. Что же с ним приключилось? Выходило, что виной всему зеленый порошок, если бы не змеевик, неизвестно, чем бы все закончилось. И еще Жучок...

Нахмурившись, Флавий зашагал в гостиную. На пороге у него закружилась голова, и он схватился за дверной косяк. Зажмурился, и комната снова наполнилась знакомым золотистым сиянием. Теперь предметы не просто светились, они будто сделались стеклянными. В клети сквозь стенки дубовых кадок просматривались ягоды и мука, за кованым обкладом сундуков виднелись книги и одежда. Под досками пола резвились мыши. За бревнами стен, в поле, колыхались лопухи. В их зарослях гонялся за зайцем огромный, сияющий сусалью пес.

Флавий осмотрел себя. С него самого позолота сошла, руки и тело светились серебром, на груди звездой горел отцовский медальон. Стоило открыть глаза, и видение исчезло. Флавий расслабленно опустил веки – ничего, с силой зажмурился – сияние вернулось.

– Жучок! – позвал он пса и длинно пронзительно свистнул.

Собака высунула морду из кустов, развернулась и саженными скачками понеслась к дому. Перемахнула через подоконник и, виляя хвостом, подбежала к хозяину.

Флавий осмотрел пса. Жучок действительно за день вымахал в мастифа. Не хуже туркменского алабая, коих в столицу завозили знатные дворяне для охраны усадеб. Вспомнилась гигантская мышь, по всему выходило, что касьянова ворожба животных превращала в гигантов. С людьми, видимо, сложнее. Флавий убрал пульсирующий змеевик от Жучка, решив, что его новое обличье сейчас придется кстати.

– Сторожи дом. – Флавий потрепал пса по холке. – Придется кормить тебя за троих. Съезжу в город за свежим мясом, а то все зайцы в округе переведутся.

При мысли о еде Флавий почувствовал боль в желудке, словно несколько дней не ел. Наспех одевшись, вывел Сивого из стойла и спустя четверть часа въехал на погруженную в сумрак Троицкую улицу.

Из-за плетней и заборов пустыми глазницами глядели темные окна мазанок, за стеклами добротных домов блестели тусклые огоньки жирников и лучин. Но Флавию темнота не мешала. Он зажмуривал глаза и видел улицу словно в свете фонарей. От невидимых лучей стены домов делались прозрачными, как речная вода солнечным днем. В хатах народ уже отходил ко сну, чтобы подняться с первыми лучами солнца. Лишь в некоторых горницах еще сидели у столов за едой и по лавкам за пряжей.

Флавий хмыкнул. Расскажи он кому-нибудь из местных о том, что видит, ему непременно бы начали толковать про «изнанку» – обратную сторону мира. Осеняли бы себя крестными знамениями, но Флавия больше интересовал практический вопрос. Кое-где на дверях и порогах светились желтые отпечатки подошв и ладоней. Видать, не он один трогал золотые яичные скорлупки.

Во двор шинка Флавий въехал уже в сумерках. Заведение оказалось почти пустым. За столами сидело не больше десятка заядлых пьяниц. Пили брагу и наливки, заедая скудной снедью. Некоторые спали, положив голову на руки. По залу разносился залихватский храп. Флавий устроился на ближайшей свободной лавке и велел позвать шинкаря. Через минуту толстяк прибежал к столу и принялся подобострастно раскланиваться.

– Не бойся, – успокоил его Флавий. – Я поесть и мяса купить для собаки.

– Все что угодно, – пролепетал шинкарь.

– Андрейка не объявлялся?

Толстяк отрицательно затряс головой.

– Что-то народу у тебя мало. – Флавий еще раз оглядел зал.

– Так у цыган праздник сегодня в таборе, – вздохнул шинкарь. – Покрова отмечают. Все там.

Через полчаса Флавий вышел на порог шинка, держа в руках телячью вырезку, завернутую в капустные листы. На улице совсем стемнело, но стоило зажмуриться, как город наполнялся светом. На дорожках, стенах, дверях и окнах проступали золотые отпечатки. Флавий взял коня под уздцы и неторопливо спустился к реке. По дороге он время от времени опускал веки и осматривал местность. Золотых следов становилось все больше. Двери домов зажиточных горожан сплошь покрывали желтые пятна. Натоптанная золотая полоса вела к особняку городского головы.

Ворота оказались запертыми. Флавий направил Сивого в проулок между особняками. Заехал в самую темень, приподнялся в стременах и, ухватившись за прутья ограды, перелез на другую сторону. Мягкий газон спружинил под его ногами. Флавий пригнулся и, прячась за кустами, подобрался ближе к зданию. Уселся на землю и зажмурился, вызывая свет изнанки. Сквозь ставшую прозрачной стену виднелись внутренности дома, будто его разрезали, как слоеный пирог. Гости расхаживали по коридорам и залам. На кухне суетились слуги. Хозяин дома сидел в одной из комнат в кресле перед камином. Лицо и руки старика сияли золотом.

Рядом залаяли псы, учуяв непрошеного гостя. Флавий вскочил и стремглав бросился к ограде. Ему наперерез скакала огромная псина. Он поднажал, схватился за прутья, подтянулся и едва успел отдернуть ноги, как у его пяток лязгнули челюсти волкодава. Упустив добычу, собака зашлась лаем. Из-за кустов возле дома послышались крики, заметались огни факелов. Флавий перемахнул через ограду и спрыгнул в седло Сивого. Конь рванул с места и помчался галопом.

* * *

На краю березовой рощи Флавий осадил коня. Табор стоял в излучине реки на прежнем месте. Горели костры, звонко играла бандура, звякала посуда. Звуки праздника то и дело прерывались взрывами громкого смеха. У шатров Флавий спешился, привязал Сивого в общем стойле и влился в толпу веселящихся горожан. На праздник собралось не меньше полусотни мужиков. Казаки, служилые, зажиточные крестьяне. Может, и правда отмечали Покрова или просто нашли повод повеселиться. Между шатрами тянулись накрытые столы, у многих на головах болтались пшеничные венки. Пили пиво, брагу, наливки и горилку. Плясали цыгане в ярких пышных нарядах. Гудели дрымбы, пронзительно верещали пищалки. Ветер носил над табором запахи пролитого алкоголя и жареной баранины.

Манил к себе ритмичный стук бубна. Флавий пробрался к широкой поляне, окруженной толпой цыган и городских. В центре круга танцевал на задних лапах медведь. Ростом со среднего человека, с облезлой коричневой шерстью, он, задрав голову, крутился на одном месте. Звякали бубенцы на задней лапе, бородатый цыган подначивал зверя нагайкой. Мужики улюлюкали и хлопали себя по бокам. Флавий поспешил мимо. Ему стало жаль бедного медведя, подумалось, что, по сути, люди на него похожи – приплясывают под ударами судьбы.

В толпе мелькнули знакомые лица управских приставов и казаков, участвовавших в налете на табор. Тут же сбоку вынырнул Гузь.

– Хо-хо! Вот и Флавий Александрович пожаловали. – Пристав уже крепко набрался. От него несло брагой, лицо раскраснелось, на расстегнутом сюртуке виднелись темные грязные пятна от пролитой выпивки. – Не думал тебя, брат, здесь увидеть.

Флавий сам не ожидал встретить в таборе управских, но Гузь попался кстати.

– Ты говорил, здесь где-то гадалка сидит? – небрежно бросил Флавий.

Пристав поморщился.

– А, ну да... Там, на краю табора ее шатер с красной лентой, – он махнул в сторону реки. – Норов у нее еще тот. Меня вот к ней не пустили даже глазком посмотреть. – Гузь потряс кулаком, потом подмигнул Флавию: – Ну а ты попытайся. Столичного пана она точно примет. Выпьем?

Флавий кивнул, пошел было за Гузем, но на полдороге юркнул за попавшуюся по пути телегу. Пристав не заметил пропажи собутыльника и, не оборачиваясь, потопал себе дальше к накрытым столам. Флавий направился к реке. Большой шатер из добротного белого канифаса прижимался к плетню табора. Навершие шатра украшала длинная красная лента, развевающаяся на ветру, как знамя. Перед входом стояли два здоровенных казака. Их лица показались Флавию знакомыми, но он с ходу не вспомнил, где видел их раньше.

– Тебя сюда не звали, – пробасил издалека старший из охранников, как только Флавий повернул в их сторону. Рука казака сжала рукоять висевшей на поясе сабли.

– Ну-ну, тише. – Флавий примирительно поднял ладони, прикидывая, как преодолеть неожиданную преграду. – Я из полицейской управы.

На амбалов этот аргумент не подействовал. Шанса победить их в драке не было. Флавий с криком рванул вперед, рассчитывая проскочить в щель между ними, но с размаху врезался в сомкнувшиеся мускулистые плечи.

– Иди проспись! – крикнул тот, что помоложе, и толкнул Флавия в грудь.

Флавий уперся и сжал кулаки. Амбалы набычились, готовясь к драке.

– Пропустите его! – раздался за их спинами знакомый звонкий голос.

Казаки тут же расслабились и расступились. Злата стояла на пороге шатра: пышная рыжая юбка до пят и ярко-синий расшитый бисером жакет. Поверх него блестели тяжелые бусы из серебряных и медных монет. На голове у цыганки красовался пышный пшеничный венок.

Когда Флавий подошел, она взяла его за руку и повела в шатер. Полог за ними бесшумно закрылся. Внутри цыганских покоев горели несколько сальных свечей. В полумраке вдоль стен тянулись низкие широкие диваны, устланные расписными турецкими коврами. На них островами валялись подушки разнообразных размеров. В углу шатра раскалилась от жара переносная чугунная печь. За решетчатой заслонкой играли оранжевые языки пламени, потрескивали дрова. У другой стены стояла резная деревянная ширма. В жарком воздухе, смешиваясь с запахом сального прогара, струился нежный аромат благовоний.

– Что же ты так долго? – прошептала Злата, увлекая Флавия за собой. Она сбросила на пол венок, и огненно-рыжие кудри рассыпались по ее плечам. Флавий схватил ее за талию, развернул к себе лицом и поцеловал. Злата поддалась и жадно ответила.

Словно в лихорадке, они стащили друг с друга одежду и, нагие, провалились на дно ближайшего подушечного омута. Флавий, сам того не желая, зажмурился, и мир вокруг привычно наполнился светом изнанки. Стены шатра и подушки вокруг пожелтели, впитывая струящиеся потоки золотых лучей. Источником света была Злата. Тело девушки превратилось в сияющий сусалью силуэт.

Флавий отпрянул.

– Что? – будто издалека услышал он тревожный голос Златы.

– Ты... ты вся из золота. – Флавий сел. – Ты горишь!

На груди его запульсировал, наливаясь жаром, змеевик. Колючая волна прокатилась по телу, и от пальцев к цыганке потянулись серебряные нити.

Девушка вскочила и бросилась за ширму в углу шатра. Золотое сияние тут же померкло.

– Злата, постой! – Флавий прыгнул следом.

Он опрокинул перегородку. За ней на стене болтался отогнутый край канифаса. Флавий поднырнул под него и выскочил наружу. Табор продолжал веселиться. Между шатрами мелькали огни факелов, гремел бубен, тренькала бандура. Злата исчезла. Внезапно в темноте мелькнули круп коня, белая кожа и пятно рыжих волос. Нагая всадница с ходу перескочила через плетень и поскакала в степь.

* * *

Флавий вспомнил, где видел казаков, охранявших шатер Златы. Это они пинали, а потом уволокли несчастного Андрейку-лудильщика. Вернувшись еще до рассвета домой, Флавий долго шарил в гостиной, пока не разыскал закинутый на притолоку холщовый кошель. Повертел тряпицу в руках и пошел будить Жучка.

Пес, наевшись привезенной телятины, темной грудой дремал в коморе. В сумраке слышалось ритмичное собачье сопение. Флавий сунул серое сукно кошеля под влажный черный нос.

– Ищи! – зашептал он на ухо псу. – Ищи след!

Мастиф во сне дернулся, шерсть на его холке встала дыбом. Глухо зарычав, он открыл глаза и вскочил на лапы.

Небо за рекой просветлело. До рассвета оставалось не более часа. Флавий гнал во весь опор, но Сивый едва поспевал за гигантскими скачками пса. Не сбавляя скорости, они влетели в Кобеляки и, поднимая пыль, промчались по Троицкой улице в сторону рынка. У проулка, где пропал лудильщик, Жучок остановился, завертелся на месте, обнюхивая придорожную траву, потом снова рванул вперед.

Спустя четверть часа пес привел Флавия на берег Ворсклы на окраине города. Вдоль реки тянулись неказистые почерневшие халупы. Возможно, раньше в них кто-то и жил, но сейчас лишь изредка в непогоду ночевали рыбаки. Ветер качал натянутые между шестами рваные сети, разнося по округе вонь тухлой рыбы. На песке чернело несколько перевернутых дырявых лодок, похожих на выброшенных на берег рыбин.

Жучок замер у входа в одну из лачуг и зарычал. Змеевик завибрировал, привычный жар серебром потек по венам. Флавий приказал псу сторожить Сивого, а сам открыл сколоченную из гнилых досок дверь и, пригнувшись, вошел в низкий темный проход. В маленькой, не больше пяти шагов в длину, каморке царил серый полумрак. Окон не было, утренний свет пробивался сквозь дыру в обветшалой крыше. В нос бил резкий дух нечистот. У стены на земляном полу вытянулся человек, одетый в грязную вышиванку и рваные шаровары; одна его нога была босая, другая – в сапоге. Высохшее тело, обтягивающая череп кожа, провалившиеся глаза и впалые щеки... Прошедшие несколько дней сильно изменили Андрейку, но все же Флавий узнал его.

Едва Флавий приблизился, лудильщик зашевелился.

– Пить... – прохрипел он.

Флавий взял стоящий на полу горшок с отколотой горловиной и сбегал за водой к реке. Вернувшись, помог Андрейке сесть. Тот пил жадно, захлебываясь, дергаясь от кашля тщедушным телом.

– Спасибо, – едва слышно прошептал он, напившись и снова оседая на землю. – Виноват...

Флавий зажмурился и тут же открыл глаза. В изнанке тело лудильщика покрывали сусальные язвы. Сочились сияющим желтым гноем, будто жидкое золото вытекало из вскрывшихся ран. Змеевик вскипел. Флавий положил на грудь Андрейке ладонь, и из нее хлынул колючий серебряный жар. Лудильщик глубоко вдохнул, щеки его порозовели.

– Твоя вещица? – Флавий свободной рукой вытащил из кармана кошель.

– Нет-нет! Убери его! – Андрейка отпрянул, скривившись, словно от боли. – Не мое... Не мое... – зашептал он, словно в бреду. – Это все рябая курица. Посулила богатство...

Флавий откинул кошель в сторону, схватил лудильщика за плечо и тряхнул так, что у того клацнули зубы.

– Кто дал тебе яйцо?

Взгляд Андрейки прояснился.

– Она и дала. Мол, соскабливай с него по утрам золотую стружку, а скорлупа за день снова нарастет... – Он открыл беззубый рот, и из него вырвался смех, похожий на воронье карканье. – Не жилец я уже. Батька мой из казаков, да подался в крестьяне. А я вот в мастера выбился. Чего не жилось-то? Все невтерпеж. Хочется, чтобы враз и богатство, и почет. Нет в мире правды: у одного все от рождения, а другому горбатиться всю жизнь за похлебку...

– Расскажи про яйцо... – Флавий продолжал вливать в тело Андрейки серебро. Светящийся поток смывал позолоту, но сусаль проступала вновь.

– Да-да... Поначалу я делал, как она сказала. Собирал золотую стружку. Разбогател, купил в Полтаве коня и сбрую. Думал, женюсь на казацкой дочке и сам казаком сделаюсь. – Он снова закашлялся и никак не мог остановиться.

Флавий влил ему в рот воду и снова попытался сбить сусаль серебряным жаром. Лудильщик пришел в себя.

– Интерес меня взял, – продолжил он едва слышно, – золотое оно внутри или нет? Дай, думаю, тюкну молотком и узнаю. Оказалось, зеленым песком набито.

Андрейка обмяк, разговор отнял у него последние силы. Казалось, он уснул, но через минуту дернулся и захрипел. Сочившееся из сусальных язв золото полилось потоком. Как ни старался, Флавий не мог его остановить. Тело лудильщика вспыхнуло холодным желтым огнем. Жадные языки пламени взметнулись к потолку и через миг схлынули, оставив после себя белую полоску пепла на грязном полу.

Флавий устало сел рядом. Спина его взмокла, руки подрагивали. Жаркое серебро впиталось в змеевик, но он продолжал греться. Немного передохнув, Флавий вылил из битого горшка воду и собрал в него пепел. Решил закопать в каком-нибудь живописном месте, потом Тарасу весточку передать о непутевом брате. Флавий уже выбирался из лачуги, когда услышал рычание Жучка. На берегу саженях в пяти выше по течению стояли два знакомых мордоворота, похитивших Андрейку и охранявших шатер Златы. Оба держали в руках по пистолю. Младший громила направил оружие на скалящегося Жучка.

– Эй, ты! Отдай, что взял! – хрипло крикнул старший, указывая на горшок в руках Флавия.

– А то что? – Флавий почувствовал, как усиливается жар змеевика, в ладонях появился знакомый зуд.

– Худо тебе будет. – Старший взвел курок пистоля и, растянув губы, громко отрывисто свистнул.

Послышалось ржание и конский топот. Из-за сараев на берег выехала пятерка всадников в черных жупанах, перетянутых широкими кожаными поясами с пристегнутыми к ним саблями, – явно наемники. Каждый сжимал в руке пистоль. Флавий зачерпнул из змеевика колючей силы и шагнул к Сивому. Жучок прыгнул на бугаев. Пистоль в руке старшего дернулся, взметнулось пороховое облако, из дула медленно, как под водой, вылетела пуля. До слуха далеким громом долетел звук выстрела. Жучок черной молнией завис в воздухе. Флавий выбросил в сторону выстрела руку, по ней прошла горячая волна, и с пальцев слетел сияющий шар. Он ринулся к пуле и поглотил ее, рассыпавшись снопом белых искр. Движения снова ускорились. Жучок долетел до младшего бугая и толкнул его передними лапами в грудь. От удара тот отлетел на несколько саженей и, раскинув руки, рухнул на спину. Флавий вскочил на коня, сунул горшок с пеплом в сумку на луке седла. Сивый с места помчал галопом. Рядом тенью заскользил Жучок.

Сзади раздался длинный, протяжный свист, захлопали выстрелы. Флавий оглянулся. Пятеро казаков, пришпорив коней, неслись за ним следом. Отпускать его они не собирались.

– Домой! – крикнул Флавий Жучку.

Пес тявкнул, свернул в сторону и за пару гигантских прыжков скрылся за сараями.

Флавий дал шенкеля, прижался к шее Сивого, и тот перешел на карьер. Они скакали вдоль кромки воды. Слева тянулись лачуги, после них берег пошел вверх и превратился в отвесную стену, не давая свернуть к городу. Флавий надеялся, что преследователи выдохнутся. Минут через пять казаки действительно начали отставать. Двое из них и вовсе остановились. Флавий уже хотел было осадить Сивого, когда впереди из-за уступа неторопливо выехали пять конных фигур. В тех же черных жупанах, наемники вскинули пистоли. Один за другим забухали выстрелы, возле уха Флавия просвистела пуля. Медальон на его груди завибрировал, качая жар. Флавий крепче обхватил шею Сивого. Сила змеевика потекла в коня.

Сивый заржал и припустил еще быстрее. Прибрежная полоса расширилась. Сивый описал по песку полукруг, оттолкнулся и прыгнул. В ушах засвистел ветер. Флавий только успел заметить, как под копытами коня мелькает вода. Резко надвинулся противоположный берег Ворсклы. Копыта коня мягко коснулись земли, и он как ни в чем не бывало поскакал дальше. Флавий натянул поводья, и когда бег замедлился, мешком свалился с седла.

Голова кружилась, в желудке мутило. На другом берегу у кромки воды потерянно топтались десять конных фигурок.

* * *

– Да, брат, случаются в наших краях странности. – Гузь сидел на стуле у Флавия в гостиной, с опаской поглядывая на Жучка. Пес вальяжно вытянулся у дверей. – Бывает, и пропадают люди с концами. Вот сапожник недавно исчез.

– А теперь еще и лудильщик. – Флавий перестал ходить по комнате и подсел к столу. – И сколько таких случаев?

Пристав заехал к нему весьма кстати. После погони Флавий окружным путем добрался до переправы и только к утру, вконец измученный, приехал домой. По дороге послал в управу записку – сказался больным. Весь день и ночь бездумно провалялся в постели, а на вторые сутки принялся обдумывать произошедшее. К вечеру обсудить с кем-нибудь случившееся было просто необходимо.

– Кто ж его знает! – Гузь ковырял щепкой в зубах. Вид у него был бледный, под глазами мешки. «Не иначе как с настойками перебрал», – мельком подумал Флавий. – Среди панов один раз приключилось такое, пропал отставной капитан, – продолжил пристав. – Шум поднялся знатный, но человека так и не нашли. За мещанами и вовсе не уследишь. Сгинул человек – и все. Может, утонул, а может, в Сибирь подался – на Байкал-море. Из-под Полтавы, балакают, целая деревня туда перебралась.

– А много народу приросло богатством за этот год?

– Хе-хе... Известное дело, городская верхушка богатеет, но кто их деньги считает? – Гузь почесал затылок и кивнул на Жучка: – Откуда ты такого пса взял? У тебя же щенок был.

– Места знать надо, – отмахнулся Флавий и непроизвольно скосил глаза на полку, где стоял горшок с пеплом, оставшимся от Андрейки. – Послушай, вот если бы у тебя в птичнике рябая курица снесла золотое яйцо?

– Из цельного золота? – Пристав поднял брови.

– Многие хотят это знать, – вздохнул Флавий. – Не узнаешь, пока яйцо не разобьешь. А разобьешь – жизнь потеряешь...

– Ну ты, брат, байку загнул! – рассмеялся Гузь. – В каждом дворе с десяток хоть рябых, хоть рыжих куриц на выбор. Но яйца все несут простые.

– Рыжих... – эхом повторил Флавий. – В городе ведь не так уж много рыжих людей? – Он вздохнул, задумчиво потер подбородок. – История реальная. Вопрос в том, кто всем этим заправляет. Ведет, так сказать, партию в танце.

– Кстати, про танцы, – оживился пристав. – Городской голова завтра бал для местного дворянства дает. Грех тебе не пойти.

– Прекрасно! – кивнул Флавий. – Пора мне наведаться в этот дом.

* * *

На дворянский бал в усадьбу городского головы съехались и купцы, и мещане. В толпе прибывающих мелькали даже младшие управские чины. На удивление, все гости вырядились почти безупречно, на столичный манер. Из заляпанных грязью бричек выпархивали дамы в пышных ярких платьях с кружевами, рядом степенно шли кавалеры, облаченные в парадные мундиры и черные фраки. Поток гостей поднимался по каменным ступеням и затекал в распахнутые двери зала приемов. Оттуда доносился оживленный гул голосов и звуки вполне сносного оркестра. Лишь одна визгливая скрипка иногда выбивалась из общего лада. В такие моменты Флавий невольно морщился, но заставлял себя не замечать бузотера.

Вечер выдался теплым. Флавий спрятался на улице за беленой колонной и старался рассмотреть каждого гостя. Мимо проходили лучшие представители кобелякского общества. Шляхтичей в городе жило всего два семейства. Они прибыли одними из первых. На груди у дам сверкали драгоценности, кавалеры топырили пальцы с золотыми перстнями. Остальное дворянство, родом из казаков, смотрелось скромнее, хотя кое-кто мог и потягаться со шляхтой. Флавий отметил престарелого поветового судью в желтом фраке с золотой вышивкой. Последним в дом прошел городничий в начищенных до зеркального блеска сапогах, сверкающих эполетах и с плотным рядом орденов на груди.

Змеевик грелся, чувствуя ворожбу. Ладони Флавия зудели. Он то и дело зажмуривался и наблюдал за местной элитой с изнанки. Гости шли по утоптанной золотыми следами дорожке. У многих зажиточных горожан руки светились сусалью: золотая яичная скорлупа была у местной знати в ходу.

Флавий пытался запомнить каждого помеченного золотыми пятнами, но рядом крутились слуги, ряженые на английский манер во фраки с ливреями, – зазывали гостей внутрь.

Когда двор опустел, Флавий прошел в зал. Народу набралось – не протолкнуться. Гости теснились ближе к стенам, освобождая в центре место для танцев. Флавий поискал знакомые лица и заметил в толпе Гузя. В казенном мундире он потерял обычный залихватский вид, став серьезней и строже. Казалось, он похудел с их вчерашней встречи, смуглая кожа обтягивала острые скулы. Вместо сабли на поясе пристава висела маленькая изящная наградная шпага. Флавий с удивлением заметил на ее эфесе красный крест знака ордена Св. Анны, выдаваемый за ратные подвиги. Он пошел было к приставу, но тот приветственно махнул кому-то, шагнул в сторону и быстро затерялся среди гостей. Флавию ничего не осталось, как самому искать место. Он прошел боковой галереей вдоль зала и, взяв для проформы бокал сухого вина с подноса у лакея, пристроился в углу на диванах.

Грянул праздник. Начали с польки, затем перешли на кадриль. Флавию скоро наскучило сидеть, и он постепенно втянулся в общее веселье. Местные дамы танцевали вполне сносно. Флавий даже сделал несколько кругов гавота с милой молодой супругой одного из купцов второй гильдии, пробившихся на торжество. Дамочка строила глазки, а ее муженек, не обученный танцам, мрачнел с каждой минутой.

От греха подальше Флавий поспешил вернуть жену сердитому супругу и уже повернулся, чтобы ретироваться в свой угол, когда у столов городской знати промелькнуло нечто знакомое, отчего сердце екнуло и затрепетало. Вместе с ним завибрировал змеевик, посылая к рукам колючие волны. Флавий подошел ближе. В плотном окружении кавалеров стояла Злата.

Напудренная, в шелковом французском платье с высоким воротом и перчатках выше локтя, она выглядела чужой и незнакомой, но Флавий без труда узнал ее.

– Кто это? – он обернулся к стоявшему рядом управскому писарю.

– Это, пан, хозяйка дома – дочка городского головы, – зашептал тот, придвинувшись. – Год назад мать померла, так батько ее из самой Еуропы вернул. – Писарь осклабился. – Мучается теперича с нами, дикарями.

Оркестр взял паузу. От неожиданной тишины заложило в ушах.

– Как ее зовут? – Флавий сглотнул.

– Галиной величают, – продолжал ухмыляться писарь. – Всех местных женихов разогнала, теперь и полтавских обижает. А они летят к ней, словно мухи на мед.

Оркестр грянул мазурочный ритурнель. Флавий сбросил оцепенение, пробрался сквозь толпу и встал у Златы за спиной.

– Разрешите?

Девушка резко обернулась. Глаза ее были те же – зеленые с желтыми искорками. До одури манящие в такие глубины, где можно запросто и навсегда потеряться.

– Почему бы нет? – Она присела в реверансе, не отводя взгляда, и подала Флавию руку.

Встав в общий круг, они присоединились к остальным парам, готовящимся к мазурке. После кивка старика-ведущего Флавий заложил левую руку за спину и повел партнершу по периметру зала, приноравливаясь к ритму танца.

– Так Злата или Галина? – Флавий встал на колено, и девушка пошла вокруг него.

– А тебе какое имя любо? – Она кокетливо наклонила голову.

– С цыганкой Златой я знаком, а дворянку Галину совсем не знаю.

– Так узнай! – засмеялась девушка.

Как только музыка стихла, Злата увлекла Флавия в дальнюю галерею и потянула за собой на второй этаж. Преодолев последнюю ступень широкой мраморной лестницы, они попали в царство аляповатой роскоши. Наборный паркет с вычурным цветочным орнаментом, позолоченная лепнина, античные статуи в нишах, на стенах – галерея портретов. Флавий успел мельком заметить, что женщины на них неуловимо похожи на хозяйку – юную, молодую, постаревшую лет на двадцать и совсем пожилую.

Девушка завела его в просторный кабинет. В канделябрах горели свечи, вдоль стен тянулись диваны с парчовой обивкой, у окна, закрытого бордовой гардиной, стоял массивный письменный стол. Злата развернулась и порывисто обняла Флавия. Он задержал дыхание, пытаясь унять накатывающее возбуждение, и с силой зажмурился. Воздух вокруг засверкал золотом, а Злата превратилась в сияющий силуэт.

– Нет, – Флавий открыл глаза и отвел от себя руки девушки. – Нам нужно объясниться.

– Ты обиделся? – Злата кокетливо улыбнулась. – Ну, полно дуться. Тебе никогда не хотелось переодеться в чужое платье и ненадолго стать свободным?

– Может, и хотелось, но дело в том, что одна рыжая курица дарит людям золотые яйца.

Хозяйка особняка изменилась в лице: взгляд ее стал жестким, губы сжались в тонкую нитку.

– Ах, вот оно что... Ты за этим здесь. – Она подошла к письменному столу и сняла с шеи цепочку, блеснув висящим на ней маленьким, в полпальца, золотистым ключом. – Знаю, это ты украл золотую скорлупу и пепел, оставшийся после лудильщика... Я не сержусь, золото мне не важно, но пепел верни. – Она открыла ключом ящик стола, опустила в него обе руки и вытащила золотое яйцо. Пламя свечей заиграло на его матовых боках.

Флавий поморщился и приложил руку к груди. Змеевик будто раскалился, расплескивая по телу серебряный жар.

– За пепел я отдам тебе это, – девушка протянула яйцо Флавию. – Каждое утро, пока встает солнце, счищай со скорлупы золотую стружку, а за день она снова нарастет.

– Потом я не выдержу, разобью яйцо и умру, как тот лудильщик или до этого – сапожник, – грустно усмехнулся Флавий.

Хозяйка дома побледнела, лоб ее покрылся морщинами, нижняя губа задрожала. Флавий уже не узнавал в ней пылкую цыганку по имени Злата. Она стала старше и грубее. Черты лица потеряли девичий шарм. Даже голос из легкого птичьего щебета превратился в хриплый крик галки. Злата исчезла, осталась только властная Галина.

– Все имеет свою цену! – прошипела она. – За алчность жадные людишки платят жизнями.

– А чем заплатила ты? – Флавий шагнул вперед. – Ведь это подарок Касьяна, так? – кивнул он на яйцо. – Я повидал тех, кто принимал Касьяновы дары. Эти люди если и остались живы, но потеряли нечто более важное.

– Что же? – нахмурилась Галина.

– Душу, – пожал плечами Флавий. – Доброту и милосердие.

– Милосердие... – протянула Галина, – для слабых и мягкотелых. Такие мрут под забором, а не во дворцах званые приемы дают. – Она хищно осклабилась. – Не ты, так кто-нибудь другой принесет мне пепел.

– Тебя еще можно спасти, – покачал головой Флавий.

Он зажмурился. Перед ним в золотом сиянии высветился женский силуэт. От змеевика по телу прошла горячая волна. Флавий вытянул руку, и из его ладони ударил серебряный луч. Он коснулся гардины, и покрывающая ее позолота потемнела, превращаясь в окалину. Запахло паленым. Черная шелуха с шелестом посыпалась на пол.

– Нет! – отчаянно завопила Галина.

Флавий открыл глаза. Лицо хозяйки особняка застыло бледной маской ужаса. Плечи женщины дрожали.

– Уйди! – прохрипела она.

Флавий опустил руку. Жар змеевика тут же ослаб.

Галина схватила со стола колокольчик и нервно затрясла им. В ответ на громкое треньканье за стеной послышался топот.

– Мы не закончили. – Флавий повернулся к выходу. – Ты ответишь за все, что сделала.

Он выскочил за дверь, промчался по коридору и прошмыгнул в нишу за скульптурой обнаженной Венеры, склонившейся над цветком. В сторону кабинета прогромыхали сапогами несколько казаков, хлопнула дверь. Флавий выскочил из укрытия, домчался до лестницы и, перескакивая через ступеньки, сбежал вниз.

В бальном зале гудели голоса, разливался смех, звенели бокалы. Флавий пробрался вдоль затемненной галереи к открытому окну и перемахнул через подоконник. В воротах его никто не окликнул.

* * *

Ночью небо заволокло тучами, скрывшими луну и звезды, но воздух оставался теплым, будто и не осень вовсе. Флавию вспомнился Петербург. Там-то уже холод и дожди, без плаща с овчинной подбойкой на улицу не выйдешь, но все же тянуло пройтись по мокрым гранитным плитам набережной Невы, постоять у парапета, вглядываясь в свинцовые воды Финского залива, вдохнуть холодный влажный воздух Балтики и северных морей, смахнуть соленые капли с лица. Флавий отпустил поводья и отдался воле коня. Сивый припустил рысцой в сторону дома, предчувствуя теплое стойло и свежее сено, а то и овес. Они миновали центр и выехали на окраину. Змеевик на груди Флавия в который раз за день нагрелся и завибрировал.

Флавий сжал бока коня. Впереди тянулась кривая пустынная улица, по левую руку чернел узкий проулок, похожий на распахнутое чрево гигантского гада. В плотной тишине ухнул и прошуршал крыльями филин. Вторя ему, на церковной колокольне ударил и заглох колокол. Сивый нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Флавий дал шенкеля и направил его в проулок, но, не проехав и трех саженей, остановился.

Поперек дороги лежал человек. Виднелись сапоги и задранная штанина, оголившая белую кожу ноги. Остальное скрывала жирная черная тень. «Пьяный, что ли?» – подумал Флавий. Он спешился и подошел ближе. В дыру между тучами выплыла полная луна. Бледные лучи осветили парадный мундир на пьянице. На его поясе блеснула короткая шпага с красным крестом на эфесе.

Флавий наклонился над лежащим человеком и с трудом узнал Гузя. Изможденное худое лицо – щеки впали, глаза ввалились, на лбу сквозь прозрачную кожу проступила вязь синих прожилок. Перепачканный мундир был в нескольких местах изорван, будто пристав дрался с одичавшими собаками или напролом пробирался через лесную чащу.

– Эй! – Флавий тронул Гузя за плечо. Тот застонал, пошевелился и медленно открыл глаза, слепо таращясь перед собой. Флавий дернул его за руку. Гузь повернул голову. Взгляд его прояснился, дрожащие губы растянулись в улыбку.

– Что с тобой? – Флавий осмотрел приятеля, не видно ли пятен крови, но ничего не нашел.

Гузь приподнялся, опершись руками о землю. От натуги лицо его покраснело, брови сошлись, вены на шее вздулись. Через пару секунд отчаянной борьбы пристав бессильно упал на спину.

– Я разбил яйцо... – прохрипел он.

Рука его залезла за разорванный отворот мундира и вытащила объемный кожаный кисет.

– Что?! – Флавий схватил кисет и дернул за тесемки. Пахнуло знакомым пряным амбре. Внутри из зеленого песка, словно скалы, торчали осколки золотой скорлупы. – Зачем?

– Как ты и говорил, хотел узнать, что внутри. – Гузь снова попытался улыбнуться, но скривился и застонал сквозь стиснутые зубы.

Флавий зажмурился, воздух вокруг него осветился, а тело Гузя превратилось в изъеденный сусальными язвами кокон. Знакомо вспыхнул серебром змеевик, в руки потек жар. Флавий приложил ладонь ко лбу пристава, и жидкое серебро начало наполнять его тело. Сусаль потемнела и осыпалась темной коркой. Под ней открылось белое свечение здоровой плоти, но она тут же начала желтеть. Гузь оперся на руки и сел.

– Ты еще и лекарь? – В голосе приятеля появилась знакомая издевка.

– Нам нужно уходить. – Флавий открыл глаза и встряхнул ладонями.

Он подвел Сивого ближе, взял Гузя под мышки и помог встать. Пристав уже прилично потерял в весе, но пудов пять в нем осталось. Флавию пришлось попотеть, чтобы помочь приятелю забраться в седло, и он не сразу заметил, как из темноты проулка вышли несколько человек.

Хватило беглого взгляда, чтобы узнать их – двух здоровенных прихвостней Галины и наемных казаков в черных жупанах. Флавий насчитал пятерых, остальные пятеро, скорее всего, заходили с другого конца улицы. Каждый держал в руках пистоль. Наемники выстроились полукругом и направили оружие на Флавия.

– Он наш! – пробасил старший громила, тыча пальцем в Гузя.

Тот лежал в седле, обхватив шею Сивого.

– Передайте своей хозяйке – сегодня она ничего не получит. – Флавий встал между конем и наемниками.

Змеевик на его груди пульсировал, обгоняя быстрые удары сердца. Ладони зудели, переполняясь колючей силой.

– Зря ты, москаль, упрямишься, – оскалился старший громила. – Тебе бы еще жить да жить, с расфуфыренными девками на балах плясать. – Он шагнул в сторону, уходя с линии огня.

Щелкнули взведенные курки на пистолях его подельников.

– Я и сейчас готов потанцевать. – Флавий отступил и уперся лопатками в Сивого. – Ты будешь моей барышней или каждый попеременно?

Загрохотали выстрелы. За миг до спуска затворов Флавий вскинул руки. Из его ладоней с ревом вырвались два белых шипастых шара и растянулись в двух саженях впереди прозрачным светящимся щитом. Пули ударили в него и завязли, как мухи в киселе. Щит вспыхнул и исчез вместе с пулями.

– Бесовское семя! – взревел старший громила и ринулся на Флавия.

Остальные казаки выхватили сабли и бросились следом за главарем. Флавий зачерпнул из змеевика еще силы, и два новых шара полетели им навстречу. Казаки на бегу врезались в новый сияющий щит, словно в каменную стену. Отлетели назад, хватаясь за ушибленные лбы, но тут же вскочили на ноги и снова бросились в атаку. Флавий вливал колючий жар в щит. Наемники принялись рубить его саблями, постепенно ослабляя сияние.

Флавий напрягся. Слуги Галины оказались не робкого десятка, не спасовали, столкнувшись с силой медальона. К тому же где-то крались еще пятеро. Флавий краем глаза заметил движение за крупом Сивого. Сам не понимая, что делает, потянул жар из змеевика и вскинул над головой руки. Две серебряные струи фонтаном ударили вверх и светящимся куполом накрыли с Флавия вместе с Сивым и Гузем.

Сзади забухали выстрелы. Флавий почувствовал, как истончается созданная им защита, и тянул жар, не давая спасительному куполу ослабнуть. Казаки окружили его, пытаясь пробить остриями ножей и сабель. Флавий без остановки черпал из змеевика силу, не давая атакующим проникнуть внутрь, но понимал – долго так не протянет.

За спинами казаков мелькнула черная тень. Один из них взмыл над землей и отлетел в сторону, за ним – следующий. Наемники, выставив перед собой оружие, развернулись к новому врагу. Из тени выступила высокая угловатая фигура в глухом плаще с накинутым на голову капюшоном.

– Егор! – радостно выдохнул Флавий.

Голем схватил за руку прыгнувшего на него казака, поднял над головой и швырнул в темноту. Наемник истошно закричал. Под упавшим телом хрустнул плетень. Воспользовавшись моментом, старший из громил сделал выпад и воткнул саблю под лопатку Егора. Клинок пробил плащ и застрял в одном из чурбанов. Голем развернулся, и оружие вылетело из руки казака, так и оставшись торчать в спине Егора. Капюшон слетел с его головы, открыв на обозрение замотанный в шарф березовый чурбан с нарисованным на нем лицом. Оставшиеся на ногах наемники в панике бросились наутек.

Флавий обернулся. Огромная черная тень одним махом смела крадущегося за спиной душегуба. Из темноты донеслись звуки возни, крики и собачий рык. Флавий обессиленно опустил руки. Сияющий купол тут же исчез, но времени на отдых не оставалось.

– Быстрей! – кивнул Флавий Егору и взял Сивого под уздцы.

Гузь лежал на шее коня, закрыв глаза и плетьми свесив руки. «Так он не доедет», – с тревогой прикинул Флавий. Он приказал Егору взять пристава на руки, сам же забрался в седло и дал шенкеля. На выезде из проулка коротко свистнул. Из темноты показалась черная собачья морда. Жучок бежал, виляя хвостом. Из пасти его свисала штанина от синих казачьих шаровар.

У горизонта небо начало розоветь, над головой со свистом пролетела ранняя птица. Флавий подгонял Сивого. Время от времени зажмуривал глаза и с тревогой наблюдал, как свисающее с рук голема тело Гузя наливается сияющей желтизной, будто разбитое яйцо сделало его источником сусального яда.

Они уже проехали управу и приближались к последним домам. На развилке дороги слабо светилось окно шинка. Флавий повернул к воротам заведения. Их маленькая процессия пересекла двор. Спешившись у крыльца, Флавий двинулся к двери. Дернул – закрыто: видать, хозяева устроили уборку. Он что было силы заколотил по двери кулаком, производя неимоверный грохот. В соседних дворах завыли и забрехали разбуженные собаки.

За дверью что-то тяжелое упало на пол и гулко покатилось. Послышалась приглушенная ругань.

– Кого несет?! – закричал изнутри шинкарь. – Закрытые мы!

– Открывай! – рыкнул Флавий.

То ли хозяин узнал его, то ли голос показался ему убедительным, но через секунду засов заскрежетал. В темной щели показался глаз. Флавий дернул дверь на себя, она распахнулась, и толстяк вывалился наружу. Перешагнув через него, Флавий зашагал по темному предбаннику в питейный зал, скудно освещенный парой сальников. Сзади загрохотал Егор с Гузем на руках. За ним, причитая, семенил шинкарь. Пристава положили на стол в центре зала. Гузь вытянулся на всю столешницу и как будто уже не дышал.

– Воды! – хрипло крикнул Флавий.

Шинкарь, замерший у дверей, засеменил в угол к кованой кадке и вернулся с полным черпаком, но пристав пить не мог. Он затрясся, вода выплеснулась из его рта и расползлась темным пятном по мундиру.

– Че-ерт! – зарычал от досады Флавий.

Он зажмурился. Предметы приобрели уже привычную прозрачность, Гузь превратился в сияющий золотом силуэт. Внутри змеевика закипела колючая сила. Флавий вцепился в невидимые клапаны и натужно потянул. Жар рекой потек от груди по рукам, Флавий вытянул их над лежащим на столе телом. Из растопыренных пальцев заструился жидкий серебряный свет, обволакивая Гузя светящимся коконом. Пристав перестал трястись, взгляд его прояснился, он беспокойно зашарил вокруг себя глазами.

– Хоть к концу жизни подивился на чудеса, – прохрипел он, остановившись взглядом на Флавии. Потрескавшиеся губы его расплылись в кривой улыбке.

– Все можно объяснить, – заученно ответил Флавий.

– Хотел бы я послушать. – Гузь закашлялся, внутри него забулькало и заклокотало. Он скривился, превозмогая боль.

– Непременно. – Флавий усилил поток серебра. – Только сперва я должен тебя спасти.

– Слишком поздно... – Пристав опустил веки. – За все надо платить.

– Нет, – замотал головой Флавий.

Он напрягся, черпая из змеевика все, что можно. Серебро полилось из его пальцев потоком. Навстречу ему, бурля и пузырясь, перло золото.

– Останови... – пристав приподнял голову. Жилы на его шее вздулись, – рыжую курицу, – прохрипел он и обмяк.

Жизнь уходила из Гузя, будто огонь из тлеющего костра. Сусаль душила пристава, превращая в золотого истукана. Поток серебра из рук Флавия ослабел, будто отцовский медальон не хотел больше бороться.

– Нет-нет! – Флавий с силой ударил ладонью по змеевику.

Тело пристава вспыхнуло, ослепляя. Флавий отшатнулся, заслонив ладонью глаза, а когда убрал руку, то вместо Гузя вдоль столешницы тянулась белая полоска пепла.

Флавий распрямил затекшую спину. Ноги ослабли, и он покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Егор поймал его за плечи и усадил на лавку.

В тишине всхлипывал и причитал шинкарь. Толстяк забился в угол зала и торопливо осенял себя крестными знамениями.

– Ты ничего не видел, – устало бросил ему Флавий.

Он поднялся, вытряхнул из мошны деньги и ладонями собрал в нее оставшийся от Гузя пепел.

* * *

Рассвело. Розовые лучи били из-за черной полоски леса, предваряя появление светила. На другой стороне неба сгрудились тучи. В их темном нутре то и дело вспыхивали и гасли грозовые зарницы. Флавию захотелось дождя – умыться прохладными струями, очиститься и обновиться. Если бы он воевал с французами, как отец, смерть для него, наверное, стала бы привычным делом. Но судьба сложилась иначе. Нужно ли об этом жалеть? Сколько смертей прошло перед ним за последнее время – об этом хотелось забыть.

Возле шинка высился старый разлапистый тополь. Цепляясь за его скользкие ветви, Флавий забрался саженей на пять над землей. Крыши кобелякских мазанок тянулись вдаль, над ними высились купола Петропавловского собора, кресты Троицкой и Успенской церквей, поодаль вздымались земляные валы старой крепости, их обрамляли извилистые ленты Кобелячки и Ворсклы. Флавий зажмурился. Стены домов сделались прозрачными, воздух наполнился золотистыми бликами. В мире, где каждая вещь горит своим внутренним светом, привычное солнце померкло. Его затмило ослепительное золотое сияние в излучине реки за березовой рощей на другом конце города.

С обочины взлетела стая воронов. Черные птицы, подняв крикливый гвалт, закружили над домами. Флавий пустил Сивого шагом. Сил на спешку не осталось. Рядом, высунув розовый язык, семенил Жучок. Егора пришлось отправить домой, покуда не проснулся любопытный народ: все же при дневном свете голем бросался в глаза своей громоздкой угловатой фигурой.

По улицам Кобеляк рваными шматками стелился туман. Крестьяне стайками тянулись в поля собирать остаток урожая. Бабы тащили завернутые в холстину серпы, горшки и корзины с едой, у мужиков на плечах лежали заточенные косы, деревянные вилы и грабли. Народ шел босой или в лаптях, сапоги на глаза попадались редко. Горожане пялились на Жучка, останавливались и осеняли себя крестным знамением. Пес гордо смотрел вперед, не отвлекаясь на испуганных людей. Из распахнутых ворот богатых куреней выезжали телеги, запряженные волами. Флавий пристроился за одной из таких. В коробе сидели трое малолеток – два пацаненка лет пяти-шести и девочка постарше, и с ними их мать – худая иссушенная малоросска с угольно-черными волосами и плотным загаром на вытянутом усталом лице. Говорят, казаки-запорожцы любили брать в жены полоненных турчанок, оттого здесь прижился такой женский типаж. Муж ее, крупный и тучный, в свином жупане и с бараньей кучмой на голове, развалился на облучке и правил парой гнедых.

Один из пацанят, в белой расшитой сорочке, посмотрев на Флавия, растянул пальцами уголки рта и высунул язык. И тут же получил увесистый подзатыльник от матери. Из глаз мальчугана брызнули слезы, и он уткнулся в худые коленки, но через минуту слегка повернул голову и начал исподтишка подсматривать, сверкая любопытным глазом. Флавий подмигнул пацаненку и улыбнулся. Ребенок тут же снова уткнул лицо в колени.

Возле Петропавловского собора мать растолкала детей; они принялись молиться на голубые купола и золоченые кресты. Над колокольней с карканьем кружили вездесущие вороны – возможно, те самые, которых Флавий согнал с дороги. Он снял шапку и тоже перекрестился. Неизвестно, что ждет впереди.

Ждал его все тот же цыганский табор в излучине реки. Флавий спешился у знакомого высокого плетня, аккуратно заштопанного после погрома. Жучок тут же рванул вперед и скрылся между шатрами. Плотная тишина до боли давила на уши: ни голосов, ни смеха, ни звяканья бандуры. Пусто. Все будто вымерли.

Шатер с красной лентой на штыре нашелся на другом конце табора – прятался за цыганскими кибитками. У входа сидел Жучок, весело стуча хвостом по земле. Медальон под сорочкой Флавия нагрелся так сильно, что казалось – раскалился. Кожа под ним горела, как от ожога. Колючее серебро толчками расходилось по телу. Текло вдоль позвоночника, наполняло руки, скапливалось в ладонях.

Флавий отогнул полог и шагнул внутрь шатра. Там все осталось как прежде: ковры, острова из подушек, деревянная ширма в углу. Возле печи, открыв чугунную заслонку, грелась дряхлая старуха. Оранжевые отблески играли на ее белом от пудры, одутловатом морщинистом лице с торчащим скрюченным носом, отражались в маленьких блеклых глазках, словно затянутых белой поволокой.

Заметив гостя, старуха зашевелилась. Из-под цветастого балахона показалась сморщенная рука с вытянутым указательным пальцем. Карга зачмокала беззубым ртом.

– Фла-авий! – протяжно проскрипела она, словно дверь на старых петлях.

Флавий присмотрелся: щуплое, почти детское тело, остатки рыжих волос, паклей свисающих с лысого черепа и знакомая дорогая ткань балахона, расшитая алыми и голубыми цветами...

– Галина? – Флавий шагнул к старухе.

– Не ожидал меня такой увидеть? – снова проскрипела она.

То ли по изгибу губ и бровей, то ли по вязи морщинок под глазами, но Флавий доподлинно узнал ее – страстную цыганку, королеву бала и властную собственницу богатой усадьбы.

– Это все из-за пепла? – Он осторожно приблизился к старухе и сел рядом на подушку.

– В нем моя жизнь... – скривилась хозяйка шатра. – Я не дочь городскому голове, а жена. – Она закатила глаза, выставив напоказ бельма в красных прожилках, и разразилась смехом, похожим на кудахтанье кочета. – Развлекался ты с семидесятилетней старухой.

Флавий нахмурился. Всего он ожидал, но не такого. «Мог догадаться...» – мелькнула беспомощная мысль. Внизу живота заныло, будто холодные пальцы сдавили кишки, к горлу подступил кислый ком. «Анна, Анна...» – застучало в голове. А ведь он предал ее, растоптал свой идеал. И ради кого? Флавий жадно втянул носом воздух, пытаясь дышать ровно и унять дрожь в руках. Как бы там ни было, сделанного не воротишь, а колдовской клубок сам собой не распутается.

В печи потрескивали дрова, по стенам ползли кривые тени. Флавий собрался с мыслями.

– И что с того, – бросил он небрежно. – Мне от этого какой ущерб?

– Нет, я не хотела тебе вредить, – с грустью проскрипела старуха. – Просто на миг почудилось, что может былое счастье вернуться. – Она поежилась и натянула на плечи пуховую шаль. – Закончилась сказка про рыжую курицу и золотое яйцо. Хочешь ее услышать?

Флавий пожал плечами:

– Что же, излагай свою правду.

От печного жара у него взмокла спина. Он встал и прошелся по шатру.

– Наберись тогда терпения... – Старуха цепким взглядом следила за его перемещениями. – Жила-была старая женщина, звали ее Мария. Время ее подходило к концу, а счастья не случилось. Дети умерли, и сама она мучилась от немощей и болезней. Муж, городской голова, растратил казну и влез в долги, того и гляди по миру пойдет. Одна радость осталась – Николка, внук двенадцати лет от роду, но что ему могли дать старики? Позор да нищету... – Хозяйка шатра помолчала. – Истомилась женщина от судьбы своей и решила просить помощи у нечистой силы. Села на лошадь и поскакала на окраину города, на поле ковыльное. В конце поля того – круча высокая, внизу Ворскла течет, а под самым обрывом – омут бездонный. Говаривают, что омут тот до самого ада, нави подземной доходит. Приехала Мария на поле седое, и встретился ей черный всадник.

– Каков он из себя? – Флавий снова подсел к старухе.

– Не спеши, – усмехнулась она, плотнее кутаясь в шаль. – Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Вместо лица у Касьяна черное зеркало. Смотришь в него и всю суть свою сокровенную видишь, желания тайные. Испугалась женщина и стремглав помчалась домой. А ночью приснился ей сон. В темноте Касьян говорил с ней и спросил: «Чего ты хочешь, Мария?» Женщина не растерялась и ответила: «Молодость свою вернуть хочу». Наутро у порога ее спальни стоял сундучок: ни большой, ни маленький, гладкие бока серебром сверкают. Крышка его откинулась, а внутри на красном бархате золотом горит яйцо.

– Одно? – Флавий беспокойно заерзал.

– Одно-единственное, – качнула головой старуха. – На следующую ночь женщине снова приснился Касьян. Говорил, если на рассвете счищать с подаренного яйца золото, то за день оно снова нарастет. Внутри яйца – изумрудный порошок, кто вдохнет его, превратится в пепел. Высыпь тот пепел в молоко, говорит, и умойся им, увидишь, что будет.

Ветер ударил в крышу шатра. В печи загудело и завыло. Флавий с шумом выдохнул.

– Значит, тебя Марией зовут? – Он набрал подушек, подложил себе под спину и прикрыл веки: печь и хозяйка шатра расплылись в радужной дымке, превратившись в мутное пятно.

– Мария, Галина, Злата... Какая разница? – Старуха продолжала кутаться в шаль.

– Хорошо, – кивнул Флавий, не открывая глаз. – И что же сделала Мария?

– Не посмела она слова Касьяна про пепел проверить, – снова заскрипел старушечий голос. – Каждый день счищала с яйца позолоту. Приросла богатством, вернула долги. Но однажды внук ее малолетний нашел тот сундучок, начал с яйцом играть и уронил его. Разлетелись золотые осколки, просыпался на пол изумрудный порошок. На следующий день в кроватке от внучка осталась лишь полоска пепла.

Голос старухи задрожал и затих. Флавий молча ждал, слушая, как в печи шипит, закипая, смола на древесной коре.

– Рвала Мария на себе космы, – продолжила старуха через минуту. – Плакала, места себе не находила. А потом поняла, что нет теперь ей дороги назад. Высыпала пепел в чан с молоком. Окунулась в него, помылась, потерлась и вышла юной рябой девицей.

– А как же яйцо? – У Флавия от напряжения заныла спина.

– Открыла Мария сундучок, а в нем новое яйцо лежит, целехонькое.

– Давай-ка я сам продолжу. – Флавий приподнялся на локте. – Минуло время, глянула девица в зеркало, а кожа одрябла, по лицу поползли морщины. Нужно снова яйцо разбивать, в воде с человеческим пеплом купаться. Переоделась Мария гадальщицей, и потянулись к ней несчастные, судьбой обделенные. Золотой подарок доставался самым беспокойным, кому невтерпеж позолоту каждый день скоблить. – Флавий сел и посмотрел на старуху в упор. – Только девица сама не справилась бы.

– Твоя правда, – кивнула старуха. – Пепла хватает всего на месяц – покуда растет и стареет луна. Женщина с мужем своим сговорилась. Придумал старик байку, будто жена его умерла, а он дочку, Галину, из Европы вернул. Закопали на погосте пустой гроб, поминки неделю правили по Марии. В остальном найти помощников не сложно, коли золото в руках есть.

Старуху трясло будто от холода.

– Какой же конец у этой сказки? – Флавий подкинул в жаркую печную пасть свежих березовых щеп.

– Как и надобно, все получили по заслугам. – Мария скривила белые бескровные губы. – Женщина радовалась молодости и купалась в молоке каждое полнолуние. Покуда не встал ей поперек дороги молодой столичный хлопец. Повадился пепел воровать. Хотела она погубить того молодца, да вот беда: полюбила его...

Флавий посмотрел на старуху. В ее глазах стояли слезы.

– Нельзя, Мария, нажить счастье на чужом горе.

– Можно, Флавий. Оглянись вокруг. Хищники правят миром. Кто-то все имеет с рождения, а кто-то рождается в нищете. Одни страдают, чтобы другие веселились. Только любовь ломает звериный уклад. Я бы могла отобрать у тебя пепел силой. Дюжина казаков не смогла с тобой справиться, сотня бы справилась...

Полог шатра оттопырился, впустив внутрь яркую полоску дневного света. В щель протиснулся Жучок и лег подле хозяина. Флавий почесал пса за ухом.

– Но я не хочу тебе вреда, Флавий Ушаков. Слишком много зла я сделала, пора остановиться. Одна радость: встречусь скоро с внучком своим, Николкой.

Флавий поднялся и заходил по шатру, пытаясь унять невесть откуда взявшуюся дрожь.

– А где яйцо? – повернулся он к Марии.

Старуха пошарила под лежащими на полу тряпками, раздался звонкий щелчок. Печь плавно отъехала в сторону, открыв неглубокую яму, обшитую темным деревом. В центре на досках стоял плоский короб из серебристого металла, похожий на английский чемодан с ручками сверху и по бокам.

Флавий ухватился за ручку на крышке, ладонь обожгло ледяным холодом, словно короб только что принесли с мороза. Колючее серебро хлынуло в пальцы. Флавий напрягся, дернул ручку вверх, чуть не ободрав кожу. Крышка откинулась. Внутри короба среди складок красного бархата золотом поблескивало яйцо.

– Я избавлю мир от подарков Касьяна, – Флавий наклонился и взял яйцо.

Колючий жар потек из пальцев, обволакивая яйцо серебристым коконом.

– Покуда жив Касьян, не переведутся и подарки, – покачала головой Мария. – Он сильный ведьмак. Тебе с ним не совладать.

– Придется, – пожал плечами Флавий. – На любого колдуна найдется управа. Есть у меня, чем ему ответить.

– Скажу тебе, а ты услышь. – Старуха наклонилась к Флавию и прошептала: – Я есмь путь, и яйцо – ключ к истине.

– Кощунишь?

– За новый грех – новое покаяние. – Мария закряхтела, пытаясь подняться. – Хочу в последний раз увидеть солнце.

Флавий помог старухе встать. Веса в ней почти не осталось, кажется, дунешь и улетит, как пушинка. Мария вцепилась в руку Флавия и повисла на ней, едва перебирая ногами, но как только они вышли наружу, приободрилась. Ослабила хватку, а потом и сама добрела до круглой поляны в центре табора.

Утренний туман рассеялся, но на траве все еще лежала роса. Флавий вдохнул полной грудью, стараясь поскорее вытравить из легких душный воздух шатра. Постелил на жухлую траву прихваченное из покоев Марии нарядное шелковое покрывало, усадил на него старуху и примостился рядом.

Солнце выглянуло из-за облаков. Мария подставила лицо под теплые лучи. Губы ее тряслись, кожа на глазах чернела, будто покрываясь слоем сажи.

– Если бы я могла все вернуть назад... – прошептала Мария, коснувшись руки Флавия.

По ее щекам текли слезы. Флавий протянул руку над головой старухи и окропил ее жидким серебром. Сияющие капли померкли, впитываясь в темную кожу. Тело Марии окружило серебряное марево. Оно быстро развеялось. Вместо старухи рядом с Флавием сидела юная Злата. Огромные зеленые глаза с желтыми искорками, копна рыжих волос. Девушка улыбнулась, тело ее вспыхнуло холодным огнем и осыпалось на покрывало белым пеплом.

* * *

Отъехав на версту от речной излучины, Флавий направил Сивого к холму на въезде в город. С его вершины Кобеляки просматривались от края до края. Окрепший ветер теребил волосы. С полей несло прелой травой. Флавий зажмурился, подождал, пока окружающий мир наполнится светом, и вгляделся в мерцающую даль. На месте табора, там, где раньше сусалью сияло второе солнце, разлилась серая безликая клякса. Воздух над крышами города потерял золотой оттенок, но кое-где еще виднелись желтые проплешины – места, где хранилась яичная скорлупа.

В округе же единственным сусальным пятном оставался ковыляющий по склону холма Жучок. Флавий не заметил, как пес отстал от Сивого. Сияющий силуэт собаки потерял прежнюю четкость, края его размазались, будто их трепало на бешеном ветру. Сусаль на шерсти пса потемнела, словно от плесени. Тонкие золотые струйки стекали по лапам, превращаясь на земле в белую пыль.

– Жучок! – Флавий спрыгнул с коня и побежал к собаке.

Пес завилял хвостом и кинулся было навстречу, но споткнулся, завалился на бок и остался лежать на пожухлой траве.

– Ну что же ты... – Флавий плюхнулся на колени рядом с распростертым собачьим телом. – Что же я наделал!

Ребра пса дрожали, из глотки при каждом выдохе вырывался хриплый свист. «За все надо платить», – будто наяву, услышал Флавий предсмертный стон Гузя.

– Нет уж, тебя я не потеряю! – Флавий с силой ударил себя в грудь, туда, где пульсировал змеевик. – Держись! – Он мысленно коснулся змеевика и потянул из него силу. В груди будто шрапнель взорвалась, горячий поток хлынул по рукам и сияющими струями ударил из кончиков пальцев. Серебряный туман накрыл Жучка, с каждой минутой становясь все плотнее. Сквозь него, как гной сквозь бинты, то и дело проступала желтизна. Приходилось тут же гасить ее серебром.

Обливаясь потом, Флавий продолжал тянуть из медальона жар, покрывая им тело пса. Когда силы иссякали, Флавий снова бил себя по груди, перезапуская медальон. Тот начинал вибрировать сильнее, и сердце Флавия стучало ему в такт. Но это не помогало. Каждый раз, когда казалось, победа близка, ненасытный сусальный гной появлялся снова.

От отчаяния Флавий застонал. «В нем моя жизнь... – в его голове, как наяву, зазвучал голос Марии. – Жизнь, жизнь, жизнь...» – отозвалось эхом. Сам не понимая, что творит, он сорвал с пояса мошну и дернул тесемки. Оставшийся от Гузя пепел струйкой потек на Жучка. Золото забурлило, пошло пузырями и начало испаряться.

Флавий распростер руки, вливая в пса серебряный жар. Серебро заполнило тело собаки, вытеснив желтую ржавчину. Флавий напрягся, отдавая силу змеевика без остатка. Перед его глазами поплыли, расширяясь, темные круги, и волной накатила чернота.

* * *

Повеяло морозным холодом. В двух шагах от Флавия осветилась резная дверь. Как прежде – огромная и неприступная. Почуяв чужое присутствие, узор на двери ожил. Послышался шелест, будто заработали крылья сотен мотыльков. Шестигранники и пентаграммы поплыли друг к другу, сцепляясь и закручиваясь спиралью вокруг глаза посреди двери. Зрачок его сдвинулся, уставившись на незваного гостя. «Яйцо – это ключ», – будто наяву, услышал Флавий голос Марии. Он протянул руку, и пальцы его коснулись гладкой поверхности пустого зрачка...

Холодные брызги упали на лицо, совсем как в детстве на набережной Невы. Еще бы услышать крики чаек, голоса прохожих, стук копыт по мостовой, но на уши давила непроницаемая тишина. Рядом зашуршало. Флавий поднял веки. Он лежал в своей кровати. Рядом, как водится, стоял Егор. В одной руке голем держал глиняную макитру, с пальцев второй на простыню капала вода.

Флавий сел, собираясь с мыслями. Последнее, что он помнил, – склон холма и сияющий силуэт пса рядом. Выходит, Егор нашел и принес его в дом. Одного? Словно в ответ на незаданный вопрос, распахнулась дверь, и в спальню ворвался Жучок. Он с радостным лаем прыгнул к кровати. Флавий не успел увернуться, пес навалился на него, и гладкий собачий язык заскользил по щекам.

– Фу-у! Хватит! – Флавий сбросил с себя Жучка и возликовал: «Получилось!» Пес выглядел веселым и бодрым, будто смерть и не стояла только что рядом. И в размерах остался прежним. Не нужно глядеть в изнанку, чтобы понять – собака здорова.

Жучок ринулся обратно в гостиную. Флавий поднялся с кровати и пошел за ним. Он замер, увидев на середине стола серебристый короб. Змеевик привычно запульсировал, по телу пробежала дрожь. Флавий шагнул к коробу, взялся за холодную металлическую ручку. Крышка под ней с трудом поддалась. Показался красный бархат. В его складках золотом сияло яйцо. Флавий заметил свое отражение на его выпуклом боку, нахмурился и с силой опустил крышку на место.

Рядом тявкнул Жучок. Флавий потрепал его по холке. Пес одним прыжком перемахнул через подоконник открытого окна. Его черная спина замелькала в лопухах. Зычный лай раскатился по округе.

– Похоже, у зайцев плохой день, – хмыкнул Флавий и почувствовал тяжелую руку на своем плече.

Егор стоял рядом, склонив голову, будто спрашивал, что будет дальше.

– Я знаю, что делать, – кивнул ему Флавий.

Глава 5. Железное царство

«Исаие ликуй! Дева име во чреве, и роди Сына Еммануила, Бога же и человека, Восток имя Ему...» – слышалось приглушенное женское пение. Флавий вгляделся в окружающую его темноту. Впереди него осветилось квадратное окошко размером не больше локтя в поперечнике. Сквозь мутное стекло виднелся тесный церковный притвор. До потолка возвышался иконостас, со стен смотрели лики святых. Возле открытых царских врат стоял тучный румяный священник, облаченный в сияющую золотом фелонь. Перед ним, сжимая в руках горящие свечи, замерли отец и мать – оба еще молодые, но Флавий узнал их сразу, и сердце его застучало быстрее. Офицер в парадном мундире держал над головами родителей венцы, украшенные драгоценными камнями. Флавий присмотрелся и узнал в военном молодого графа Оленева без бакенбард и еще заметил в углу притвора деда Матвея с хмурым недовольным лицом.

Картинка размылась, будто по стеклу полилась дождевая вода. В следующий миг за окошком показался интерьер отцовского кабинета. На письменном столе поблескивал стальными ручками микроскоп. Мать склонилась над окуляром, светлые волосы упали с ее лба, пряча лицо. Отец что-то говорил ей, облокотившись на стол. Стекло не пропускало звук его голоса, но мать едва заметно кивала. Снова за окном пошел дождь. Показалась и пропала гостиная в родительском доме, мать в сорочке до пят шла к двери, придерживая выпирающий живот. Обзор закрыли белые простыни. За ними двигались тени нескольких человек. Послышался тоненький писк... Мизансцены замелькали одна за другой, со скоростью крыльев мотылька перед лампой. Лица отца, матери, деда Матвея, графа Оленева, знакомых и незнакомых людей сменяли друг друга. Флавий едва успевал замечать, что происходит. Его замутило, во рту появился кислый привкус.

– Довольно! – выкрикнул он, схватившись за голову.

Окошко исчезло. Вокруг разлилась кромешная темнота. Флавий лежал на чем-то мягком и теплом, вроде пухового одеяла.

– Наречем его Флавием... – донесся сверху шепот матери.

– Как полководца? – послышался голос отца.

– Как воина Севастийского, победившего смерть.

Впереди показалась яркая вертикальная полоска света. Она быстро расширилась и превратилась в щель между дверными створками. Звякнуло кадило, запахло ладаном. Флавия внесли в освещенное помещение. Сам он стал таким маленьким, что вместе с одеялом умещался на руке отца. Отцовская борода щекотала кожу. Рядом шла мать, ее профиль едва заметно поднимался и опускался на фоне икон и горящих свечей.

В поле зрения появился престарелый дьякон с жидкой седой бородкой. В руках он сжимал медный крест и потрепанный томик Евангелия. Последним Флавий заметил графа Оленева, держащего раскрытое крестильное полотенце.

– Господу помолимся... – неожиданно глубоким басом затянул дьякон.

Голос его поплыл и затих, будто скрытый под слоями ваты.

* * *

– Остаешься за старшего. – Флавий почесал Жучка за ухом и начал одеваться. – Егор! – позвал он, натянув мундир и прицепив на пояс несессер.

На пороге спальни показался голем, уже привычно одетый в сапоги, шаровары, плащ и рукавицы. Из-под капюшона виднелась замотанная шарфом чурбанная голова. В руках он держал, словно люльку с ребенком, прикрытый холстиной короб. Флавий кивком приказал Егору следовать за собой.

На дворе пахло близким дождем. Ветер гнал по серому небу стаи темных облаков, верхушки тополей гнулись, беспокойно шелестели пожелтевшие кроны. Опавшая листва неприкаянно металась по земле. Флавий оседлал Сивого, вывел из стойла и забрался в седло. Егор, прижав короб к груди, зашагал следом. Как только они миновали ворота, из Кобеляк донесся колокольный перезвон, возвещающий об окончании обедни. Флавий повернул коня в сторону от города, к излучине Ворсклы.

Через час впереди показалось поросшее ковылем поле. Оно белым покрывалом тянулось вдаль и заканчивалось крутым обрывом. Под ним текла Ворскла. Ветер нес запахи влаги и тины. Ковыль колыхался волнами, словно седая шерсть исполинского зверя. Флавий спешился и, пригладив пятерней растрепавшиеся волосы, подошел к самому краю обрыва. Зеленоватая вода разлилась широким рукавом, крутясь то здесь, то там малыми водоворотами. Белые буруны вспенивались, но тут же спадали, приглаженные нежной рукой матери-реки. Под самым обрывом, темнел омут, похожий на мутный глаз спящего гиганта.

Налетел ветер, Флавий покачнулся и отпрянул от края. Расстегнул плащ, полез за пазуху и вытащил скомканное шелковое покрывало, на котором сидела старуха Мария.

– Открой мне путь! – шепнул он, встряхивая цветастую ткань.

Белесое облачко пепла выпорхнуло из нее и зависло в воздухе. Флавий швырнул бесполезное покрывало за край обрыва. Оно расправилось во всю ширину, воздушный поток подхватил его и понес на середину реки, словно птицу. Птаха рвалась в небесный простор, к свободе, но ветер сломал ее крылья и швырнул вниз. Ткань беспомощно распласталась на зеленой ряби, почернела, напитавшись влагой, и ушла под воду.

Пепельное облако тем временем растянулось в круг. Сквозь него омут выглядел бесконечной черной дырой. Казалось, тьма распахнула пасть в надежде пожрать весь солнечный свет.

Флавий кивнул Егору, замершему с коробом в руках возле Сивого. Голем ожил и зашагал к краю обрыва.

– Ну что, – процедил Флавий, – заглянем в царство Касьяна?

Егор поставил короб на землю, сбросил рукавицы, расстегнул и скинул плащ. Следом в ковыль полетели шарф, шаровары и сапоги. Оставшись в чурбанном исподнем, голем снова поднял короб, прижав его к груди, будто драгоценность.

– Готов? – Флавий похлопал Егора по деревянному плечу. – Не волнуйся, справимся, – подбодрил он больше себя, нежели голема, и еще раз заглянул вниз.

Черная пасть омута притягивала взгляд. Флавию показалось, что в нем нечто шевелится. Он коснулся груди и до боли сжал змеевик. Медальон ответил учащенной пульсацией. В такт ей застучало сердце, по телу жаркими волнами потекло жидкое серебро.

– Давай! – Флавий отошел на десяток шагов, рванулся вперед, у края обрыва оттолкнулся и прыгнул в центр пепельного круга.

Дыхание сбилось, ветер завыл в ушах, пасть омута стремительно надвигалась. Флавий выпрямил ноги, вода кувалдой ударила в пятки и объяла влажным холодом. Мощное течение потянуло Флавия вниз, словно на тело навесили пудовые гири. Он закрутил головой. В двух саженях от него, окутанный роем пузырей, погружался Егор.

Сердце бешено стучало. Флавий с минуту боролся с удушьем, потом расслабился, почувствовав, что может уже не дышать. Невидимая сила отталкивала воду вокруг него, не давая ей коснуться одежды.

Он погружался все глубже, свет с поверхности померк, уступив место непроглядной тьме, такой, что невозможно понять, где верх, а где низ, погружаешься ли ты или всплываешь. Флавий зажмурился, вызывая свет изнанки. Темнота просветлела. Вместо воды вокруг колыхались тени. Черные щупальца тянулись к нему, норовя схватить за руки и ноги. Жар усилился, серебряный свет полился из змеевика, окутав Флавия, словно одеялом. Касаясь его, тени шарахались, как от огня.

Открыв глаза, Флавий сдернул с шеи медальон и мысленно закольцевал в нем поток сияющего серебра. Кругляш вспыхнул, осветив темную речную воду. Егор висел рядом. Вокруг него гроздьями поднимались пузыри, указывая на то, что погружение еще не окончено.

Наконец внизу потемнело. Подошвы сапог Флавия ударились о твердую поверхность. В сажени от него на дно опустился Егор. Луч змеевика осветил безразмерный зал, разделенный колоннадами. Флавий узнал место, куда много раз попадал во снах. Пол также покрывали гранитные плиты, округлый потолок терялся в темноте. Флавий сделал пару шагов, ему ответило гулкое эхо, какого не бывает под водой. Пошарил руками, убеждаясь, что вокруг воздух, и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Легкие расправились, отозвавшись резкой болью под ребрами.

– Пойдем! – кивнул он Егору.

Они зашагали по граниту, туда, где вдалеке высветилась стена с резной дверью посередине.

* * *

Дорога оказалась неблизкой. Флавий с Егором шли и шли, но дверь оставалась такой же далекой, как и в начале пути. Маячила вдалеке светлым пятном. Змеевик непрерывно грелся. Флавий направлял его силу в ноги и шагал без устали, словно заведенный. Время от времени он сжимал веки, но видел впереди все тот же зал и стену с дверью.

Дело сдвинулось с мертвой точки лишь к концу третьего часа. Флавий, казалось, переступил невидимую черту. Только что стена виднелась вдалеке, а в следующий миг она резко увеличилась в размерах. От неожиданности Флавий замер, потом рванул вперед и меньше чем за минуту преодолел оставшийся путь.

Вблизи дверь оказалась такой же, как и во снах, сажень в ширину и два человеческих роста в высоту. Поверхность ее покрывала вязь из сотен треугольников, ромбов, пентаграмм и множества других геометрических фигур. Они едва заметно пульсировали, и из-за этого казалось, что дверь дышит. Учуяв гостей, узор задвигался. Фигуры потянулись друг к другу, сцепляясь и закручиваясь спиралью вокруг глаза в центре двери. Его пустой зрачок таращился по сторонам, будто выискивал добычу.

От этого взгляда Флавию сделалось неуютно. Он повернулся к Егору, сбросил ткань с короба и схватился за металлическую ручку на крышке. Ладонь, как и прежде, обожгло холодом. Мышцы заныли от напряжения, наполняясь серебристой силой. Крышка с трудом поддалась, обнажив матерчатое нутро короба. Среди складок бархата золотом блестело яйцо. На его выпуклом боку ярким пятном отразился свет змеевика.

Флавий повесил кругляш на грудь поверх одежды и взял яйцо. Оно казалось необычно тяжелым, будто отлитым из чугуна. Чтобы удержать его, пришлось снова призвать на помощь медальон.

– Яйцо – это ключ... – Флавий повторил вслух слова Марии.

Он повернулся к двери и быстрым движением вложил яйцо в пустой зрачок глаза. Оно пришлось точно по размеру и встало как влитое. Обретя новую деталь, глаз замер. Флавий увидел в глянцевой желтизне свое отражение, и не одно, а сразу несколько десятков. Миниатюрные Флавии стояли по периметру яйца головами к его центру, образуя подобие глазной радужки. Она колыхалась, как живая, сжималась и разжималась. Потом мелко задрожала, и Флавий не сразу сообразил, что это вибрирует гранитный пол под ногами. Дверь дернулась и с тихим шипением начала открываться внутрь. Повеяло прохладой. Через полминуты образовалась щель локтя два шириной, освещенная изнутри мягким белым светом.

Решив не дожидаться, пока дверь отворится полностью, Флавий проскользнул в узкий проход и махнул Егору, приглашая следовать за собой. Они очутились внутри каменного коридора, такого широкого, что в нем легко могла уместиться подвода с парой лошадей. Каменная кишка тянулась на сотни саженей вперед, теряясь в мутной дымке. В прохладном воздухе не ощущалось ни запахов, ни даже пыли.

Флавий осмотрелся, но не увидел ни люстр, ни светильников. Казалось, белый свет испускают сами стены. Провел пальцами по их шершавой поверхности, но не заметил ничего особенного. Обычный камень, даже не мрамор, а скорее – пемза, пористый известняк или ракушечник.

Заглушив бесполезный свет медальона, Флавий вместе с Егором прошел вперед пару десятков шагов. Сзади раздался тихий щелчок. Дверь захлопнулась и исчезла, будто растворилась в воздухе. Вместо нее протянулся тот же каменный коридор. В конце него вспыхнула яркая звездочка, по потолку, стенам и полу прокатилось сияющая волна, оставляя за собой серебристый налет. Через мгновение путников со всех сторон окружали зеркала, словно в циклопической шкатулке алхимика. Стены и потолок с полом отражались друг в друге. Флавий с Егором бесчисленное количество раз размножились в зазеркалье. Каждое их движение многократно повторялось, так что казалось, за стеклом перебирает лапками бесконечная многоножка.

От этого мельтешения у Флавия кружилась голова, хотелось закрыть глаза и не двигаться. Он пошел дальше и только через несколько минут заметил, что Егора нет рядом. Зеркала вокруг затянулись белесой дымкой, осталось лишь одно отражение Флавия на стене справа. Оно вело себя странно: когда Флавий поднимал ногу или руку, зеркальный двойник повторял за ним движение с секундной задержкой, будто не отражал, а неумело копировал оригинал.

Флавий остановился, отражение тоже замерло, снова с запозданием. Белизна позади двойника прояснилась. Из нее проступила неуловимо знакомая дверь из светлого орешника. Далекое воспоминание колыхнулось в голове Флавия, но тут двойник сам потянулся и дернул дверную ручку. Стены сдвинулись, как в кукольном домике. Флавий оказался в центре небольшой комнаты. Взгляд его выхватил детскую кровать, деревянную лошадку-качалку, шкаф с игрушками. Дождь барабанил по откосам окна. Капли неровными дорожками скатывались по стеклу. На подоконнике сидел мальчик лет десяти в бархатных бриджах до колен и сорочке с широким кружевным воротником. В открытой ладошке ребенка лежал оловянный солдатик – гвардеец в зелено-красном мундире, с саблей на поясе и с ружьем в руке.

У Флавия перехватило дыхание, голова закружилась: воспоминания хлынули потоком. Это он сам в тот роковой день двенадцать лет назад сидит у окна своей комнаты. Снова маленький и беспомощный с жаром и дрожью в детском теле. Вот-вот промелькнет под окном экипаж деда, раздастся тревожное дребезжание дверного колокольчика и судьба изменится безвозвратно.

Сердце затрепетало, в висках запульсировала кровь, и стук ее слился с ударами железных набоек по зеркальному полу: «Тук-тук! Тук-тук!» Краем глаза Флавий заметил движение у двери и обернулся. Через порог комнаты переступила высокая человеческая фигура – сплошь черная, будто вылитая из смолы. Двигался незнакомец странно, колени его гнулись назад, как у кузнечика, ноги заканчивались круглыми бочонками наподобие копыт. Лицо пряталось под выпуклым черным зеркалом. Флавий увидел в нем свой перевернутый силуэт на фоне светлого окна комнаты.

Он открыл рот, но крик комом застыл в горле. Черная фигура двинулась через комнату, перебирая в воздухе длинными, как лапки паука, пальцами. При каждом шаге существа раздавалось знакомое: «Тук!» Флавий съежился, закрыл лицо детскими ладошками и будто окоченел, ожидая кошмарной развязки. Сильная рука сжала его плечо, встряхнула и дернула в сторону. Комната закружилась бешеным водоворотом, и Флавий снова оказался в зеркальном коридоре в своем взрослом теле. На плече его лежала деревянная ладонь Егора.

– Спасибо! – Флавий мотнул головой, прогоняя остатки морока.

В зеркале по правую руку двигалось черное существо. Монстр выбрался из открытой двери детской комнаты и приближался к прозрачной преграде, отделяющей его от коридора.

Змеевик мгновенно раскалился. В груди Флавия, казалось, возникла чаша с кипящим серебром. Он мысленно зачерпнул из нее колючий жар и вскинул руку. Из ладони вырвался серебряный луч и ударил в зеркало. Оно заколыхалось, пошло разводами и кругами, как поверхность воды от упавшего камня. Черная фигура исчезла за мутной рябью, но тут же возникла на противоположной стене. Флавий крутанулся на месте, и луч метнулся следом за монстром. Тот прыгнул на потолок, оттуда тенью скользнул в подпол и исчез. В зеркалах вокруг снова размножились отражения Флавия и Егора.

– Ты многому научился... – услышал Флавий у самого уха. Он обернулся, но увидел лишь пустой коридор и многочисленные отражения своего озадаченного лица. – Я ждал тебя... – вкрадчиво продолжил голос.

– И я не меньше, – напряг связки Флавий. – Касьян Черный, волею Его Императорского Величества Александра Первого ты арестован!

По коридору прокатился смех, похожий на кряканье утки.

– Думаешь, поймал меня? – Голос Касьяна теперь доносился с потолка. – Ты сам угодил в ловушку, как мышь, влезшая в клетку за сыром. – И вновь послышалось утиное кряканье. – Это я тебя сюда привел. Разыграл партию. Пожертвовал парой фигур ради такого дела.

Зеркала снова затуманились, будто с обратной стороны покрылись манной кашей. Белая взвесь колыхалась, скрывая нечто огромное и бесформенное. Из нее появлялись и исчезали гигантские щупальца и клешни, по стеклу скрежетали чешуйчатые плавники. Их сменили звериные рыла со слюнявым клыкастым оскалом и единственным глазом во лбу. Они заполнили собой стены, потолок, пол и неотрывно пялились на Флавия.

– Ты повинен в смерти крестьян, казаков и священника в Озерцах, в гибели жителей Солошино! Ты убил людей в Кобеляках! – выкрикнул он, стараясь не замечать творящееся вокруг. – Тебя будут судить Кобелякским поветовым судом, а с ворожбой твоей разберутся в Императорской академии!

Чудища в зазеркалье исчезли. В нем снова колыхался туман.

– Глупый... – зашипело возле уха Флавия, – я даю людям выбор, остальное они делают сами. Мои дары изменят мир к лучшему, если правильно ими пользоваться... – Голос Касьяна стих, оставив вместо себя еле слышный шорох. – Ты веришь, что академики способны в них разобраться? – наконец донеслось с потолка. – Бонгард, Ленц, Бэр, Эйхвальд... Кто там еще?

По коридору пробежала серебристая волна. Флавий очутился в небольшом зале. Пол устилал паркет, по выкрашенным в голубой цвет стенам вился гипсовый виноград, с полукруглого потолка свисала массивная, как паникадило, бронзовая люстра. В центре зала ломился от снеди стол. В крышках серебряных блюд отражались горящие свечи. Дымилось запеченное мясо, в хрустальных бокалах плескалось вино. Вокруг стола в кожаных креслах развалились четыре человека в париках и мундирах из дорогого атласного сукна – видно, те самые академики. В торце на стуле с высокой резной спинкой, словно на троне, восседал Касьян. Черная кожа его лоснилась, будто смазанная жиром, в зеркальном лице отражался интерьер зала. Едоки, увлеченные хмельным разговором, не обращали на Касьяна внимания. Флавий прислушался, но не смог разобрать ни слова. До него доносилось только монотонное: «бу-бу-бу».

– Ты единственный мог принести сюда нужную мне вещь. – загрохотал голос Касьяна, заглушая пьяный бубнеж. Монстр подался вперед, и Флавий снова увидел свое перевернутое отражение в зеркале на его лице. – Отдашь ее добровольно – отпущу живым. В придачу получишь подарок и будешь счастлив всю жизнь.

Флавий зачерпнул жар из кипящей чаши и направил в руку. Из ладони вытекла сияющая серебром нить, Флавий зажал ее в кулаке и дернул. Нить изогнулась, как пастуший бич, и звонко щелкнула по паркету. Брызнули искры. Стены задрожали, словно от боли. Запахло паленым. Со всех сторон нахлынул туман, Флавий снова очутился среди зеркал.

– Не нравится? – ухмыльнулся он. – Знаю, тебе нужен отцовский медальон. – Флавий провел сияющим хлыстом по полу, вызывая на нем дрожащую рябь. – Боишься его?

– Он мне мешает и должен остаться здесь под моим присмотром, – раздалось шипение с потолка. – Злато тебя не прельщает, но у меня есть что предложить.

Туман в зеркалах рассеялся, уступив место просторной комнате, заставленной по периметру книжными стеллажами. За высоким окном в синем небе висели ватные облака, сверкал на солнце шпиль Петропавловской крепости. У окна, опершись на подоконник, стояла дама в кружевном атласном платье. В руке она держала раскрытую книгу. Смоляные волосы волнами ниспадали к плечам, со лба спускалась черная витая прядь. У Флавия защемило в груди. Анна выросла, стала женщиной, но все равно в ней легко узнавалась девочка, которую он обожал с самого детства.

– Отдай мне медальон, – донесся за спиной голос Касьяна. – Завтра же тебя отзовут из Кобеляк в столицу, и Анна будет твоей.

В стене между стеллажами едва слышно скрипнула дверь. В комнату вошел статный мужчина в парадном мундире. Флавий всмотрелся и узнал в офицере самого себя, повзрослевшего лет на десять. Двойник выглядел крепче оригинала и носил пышные усы. Не сбавляя шага, он подошел к Анне и наклонился к ней. Анна улыбнулась, глаза ее засияли, она обхватила самозванца за шею и, привстав на цыпочки, поцеловала в губы.

– В столице ты получишь должность в Первой Канцелярии, – продолжил Касьян. – Будешь ходить на доклад к самому государю, твоя Конституция пойдет в дело. Лет через тридцать крестьяне получат волю, и страна преобразится, как ты того желал.

Комната с Анной исчезла, Флавий стоял на ступенях столичного Казанского собора. Мокрый осенний ветер трепал его волосы. Вокруг звенело, скрипело и грохотало. Мимо по гладкой, словно скатерть, мостовой потоком катились брички. Двигались они сами по себе, без лошадей, издавая рев и урчание. За каждой тянулся шлейф сизого дыма. В бричках сидели мужчины и женщины, одетые в плащи и накидки самых разнообразных расцветок. От яркости красок рябило в глазах. Ездоки оживленно болтали и смеялись. Звучала музыка. Флавий замотал головой, но не увидел поблизости оркестра. Зато обратил внимание на здания на другой стороне проспекта. Сплошь из стекла, в форме шаров и бочонков, они походили на гигантские новогодние игрушки. Внутри них горел свет ярче любых сальников и свечей.

– Все зависит от тебя, – прошептал Касьян на ухо.

– Это твое царство? – Флавий завороженно смотрел на летящий над крышами воздушный шар.

Вытянутый, как сигара, он быстро двигался против ветра. Под днищем его висела гондола, похожая на длинную кабину дилижанса. На стеклах яркими зайчиками бликовало солнце.

– Это будущее. – Черная фигура Касьяна медленно проявилась в воздухе в двух саженях от Флавия. Монстр запрокинул голову и, казалось, тоже наблюдает за летящим аппаратом. – От тебя зависит, как быстро оно наступит. Я лишь подтолкну и проконтролирую. В этом мире не будет войн, голода, нищеты. Человечество продвинется далеко вперед...

– Я не дам тебе власти! – Флавий повернулся к Касьяну. – Люди справятся без твоих подачек, и я со своею судьбой сам разберусь. – Он мотнул головой.

– Люди изничтожат себя без опеки. Их кровь будет на твоих руках. – Касьян исчез, остался только его голос. – Придется забрать медальон силой.

Звуки стихли, ветер понес клочки тумана, скрывая дорогу и летящие по ней повозки. Когда белая пелена рассеялась, вокруг снова тянулся зеркальный коридор. Егор снова исчез.

Чтобы не стоять на месте, Флавий осторожно двинулся вперед. Он еще зачерпнул из кипящей чаши и направил колючую силу змеевика в серебряный хлыст. Тот вытянулся локтей на десять, стал толще и засиял ярким светом. Пол под ногами задрожал. Зеркала начали скручиваться, отражение Флавия в них перекосилось и выгнулось.

– Егор! – крикнул он, едва устояв на ногах.

Флавий принялся лупить бичом по полу и стенам. Звуки хлестких щелчков понеслись по коридору. На месте ударов зеркальная поверхность вскипала и пенилась. Хлыст оставлял глубокие борозды, похожие на раны.

Впереди на потолке коровьим выменем вздулся пузырь, разбух и с треском лопнул. Из рваной дыры вывалился Егор. Голем вскочил на ноги и принялся бить чурбанами по оставленным хлыстом следам. От мощных размеренных ударов по зеркалам пошли веером трещины. Пол резко выгнулся. Не удержавшись, Флавий заскользил вниз, Егор бросился за ним. Стена под ними исчезла, и они полетели в черную пустоту.

* * *

Падение длилось недолго – не прошло и полминуты, как подошвы гулко ударились о камень. Флавий вызвал свет змеевика. Под ногами снова тянулись гранитные плиты, теряясь в темноте за границей светового круга. Бодрил холодный, лишенный запахов воздух. Не хватало только колоннады и стены с дверью.

Не успел Флавий осмотреться, как впереди вспыхнули огни – четыре больших и три поменьше. Идеально круглые, они походили на светящиеся в ночи глаза диких животных. Огни начали едва заметно раскачиваться из стороны в сторону. Послышался металлический лязг и мерные удары по камню. Флавий скрутил светящуюся плеть в клубок и передал ее Егору. Голем с широким замахом метнул сияющий шар. Тот, словно китайский фейерверк, полетел по высокой дуге в сторону огней, вспыхнул яркой лампой и завис, выхватив из темноты сотню саженей под собой.

Флавий невольно попятился. К ним шагали два огромных паука. Восемь длинных лап отсвечивали металлом. На хищных мордах с мощными жвалами блестели треугольные плиты, явно стальные, уложенные внахлест друг на друга, как рыбья чешуя. Глаза пауков пылали, словно фонари. Твари надвигались, поочередно переставляя одну из восьми лап. При каждом их шаге раздавался грохот и лязг, гранитные плиты под мощными ступнями прогибались и трескались, в воздух взметалась каменная пыль.

Рядом с пауками шагали три закованные в латы фигуры, как рыцари времен крестовых походов. С виду они походили на людей: две ноги и руки, только в центре громоздких шлемов горела красным огнем единственная круглая прорезь. На плечах стальные циклопы тащили нечто похожее на мортиры – пузатые короткие трубы из серебристого металла. Ноша явно не из легких, рыцари медленно переставляли ноги, поддерживая пушки обеими руками за округлые бока.

Пауки заметили Флавия и Егора – заклацали жвалами и зашагали быстрее. Удары их лап слились в монотонный нарастающий гул. Циклопы перешли на бег. Мортиры на их плечах дернулись. Из стволов полыхнуло пламя. Флавий зачерпнул из чаши кипящее серебро и по наитию направил ладони вниз. Из них вырвались светящиеся струи, свет отразился от пола и взметнулся вверх сияющим щитом. В тот же миг в него врезались выпущенные из мортир снаряды. Вспыхнуло и погасло оранжевое пламя. Грохнули взрывы, разметав по сторонам шрапнель. Флавий упал на колено, чувствуя, как от удара враз убыли силы. Он напрягся и потянул жар из медальона.

Циклопы продолжали стрелять. Снаряды врезались в щит один за другим. Сквозь грохот взрывов прорывался натужный крик. Флавий не сразу понял, что кричит он сам. Кипящая чаша внутри змеевика будто взорвалась, фонтанируя колючим жаром. Раскаленный свет растекся по телу. Флавий мысленно собрал весь жар в ком и, вскинув руки, вытолкнул его из себя. Сияющая волна с ревом покатилась на атакующих, опрокинула циклопов и врезалась в пауков. Металл заскрежетал о гранит. Пытаясь удержаться, стальные чудовища цеплялись за плиты, каменная крошка летела из-под их лап.

Егор сорвался с места и, сверкая деревянными пятками, побежал к ближайшему пауку. Флавий щелкнул замком висящего на поясе несессера, выхватил оттуда продолговатый футляр и откинул крышку. Две горошины поблескивали зелеными круглыми боками.

– Есть для вас работа! – Он вытряхнул одну на ладонь и закинул в рот.

Язык защипало, щеки онемели. Флавий запрокинул голову и сглотнул. Раздирая гортань, горошина скатилась вниз, набухла и раскрылась в желудке бутоном боли. Жгучая молния прошила позвоночник снизу вверх, ударила в голову. Боль проникла в руки и ноги, охватила каждый дюйм тела. Флавий выгнулся, ребра его затрещали, грудная клетка разбухла. С треском лопнул мундир, штаны и сапоги расползлись по швам. Кости Флавия начали утолщаться, вытягивались жилы, нарастали мясом мышцы. За десяток секунд он стал вдвое выше и шире Егора.

Боль исчезла, но нестерпимо зудели лопатки. Флавий повел ими, и на его боках шевельнулась еще одна пара рук. Новые конечности располагались на локоть ниже обычных. Флавий подвигал ими, будто всегда имел четыре руки, как какой-нибудь индийский божок.

Не оставалось времени проверять, что случилось с глазами, но Флавий одновременно видел происходящее и спереди, и сзади, и с боков. Он направил в одну из рук силу змеевика и, зажав в ладони новую сверкающую плеть, ринулся следом за Егором. Тот уже подбежал к пауку. Стальной хищник оказался раза в три выше голема. Он перестал скользить и, приходя в себя после удара, хаотично перебирал лапами. Второй паук готовился к атаке, циклопы поднимались на ноги. Флавий хотел ударить по ним еще одной световой волной, но сил хватило лишь на крохотный сгусток света. В полете тот растянулся в сеть и накрыл паука и циклопов.

Егор ухватился за лапу первой стальной твари, подтянулся и запрыгнул на панцирь. Засунул пальцы под стальную чешую и дернул. Сталь поддалась, но голем не смог развить успех. Паук выгнул вверх лапы и вцепился ими в Егора. Раздался щелчок, и разорванное пополам тело голема разлетелось в разные стороны. Флавий крутанул бичом, удлиняя его, насколько можно, замахнулся и ударил. Световой жгут просвистел над пауком и обмотался вокруг его тела. Флавий дернул бич на себя, тот размотался, увлекая за собой жертву. Тварь с лязгом опрокинулась на спину. Второй удар пришелся по брюху хищника. Стальная чешуя лопнула, из пореза брызнула салатовая жидкость, похожая на травяной сок. Зеленая жижа потекла по телу паука на гранитные плиты.

Флавий занес руку для нового удара, но вовремя заметил вспышки из стволов мортир: циклопы избавились от сети. Он едва успел вскинуть новый световой щит. Вспыхнуло оранжевое пламя, воздух наполнился грохотом. Сдерживая натиск, Флавий с трудом устоял на ногах, мельком заметив, как по гранитным плитам ползут друг к другу разорванные части Егора.

Собрав все силы, Флавий метнул щит в циклопов. Световая волна сбила их с ног. Флавий взмахнул бичом, чтобы добить опрокинутого паука, но в этот момент вторая тварь прорвалась сквозь сеть. Словно копье, метнулась стальная лапа. Жгучая боль резанула Флавия слева по ребрам, на гранит хлынула кровь. Он выгнулся, направляя в рану жар змеевика, и пропустил укол в плечо. В глазах потемнело, Флавий еле увернулся от нового удара, дернул бичом, и отрубленная паучья лапа грохнулась на пол.

На спину паука вскочил невредимый Егор. Голем рывком вырвал стальную пластину на морде хищника и по плечо засунул руку в открывшуюся дыру. Паук дернулся, один его глаз моргнул и погас. Флавий отбил очередной удар и лупанул кнутом по второму паучьему глазу. Ослепленная тварь закрутилась на месте. Егор отогнул еще одну пластину. Хищник зашарил лапами по спине, пытаясь схватить голема, но тот увернулся. Паук издал оглушительный визг, встал на дыбы, опрокинулся на спину и, придавив тушей Егора, замер.

Он будто передал свою жизнь неподвижно лежащему в зеленой луже собрату. Тот задергался, выгнул лапы и уперся ими в гранит. Паук перевернулся на брюхо и ринулся в атаку. Стальная лапа резанула Флавия по спине. Зашипев от боли, он с разворота ударил хищника бичом. Сияющая нить отрезала твари передние лапы, паучья туша по инерции двинулась на Флавия, и он чудом успел отскочить: стальные жвала клацнули у самого его лица.

Паук продолжал напирать. Из его брюха сочилась зеленая жижа, глаза-фонари загорелись красным огнем, будто пытались прожечь противника насквозь. Флавий уперся в хищную морду свободными руками, зачерпнул из змеевика силы и взмахнул бичом. Сияющая нить вошла пауку в глаз, проскользнула внутри брюха и вылетела из второй глазницы. Флавий напрягся и со всех сил дернул. Паук замер, половина массивной туши с чваканьем поползла вниз и шлепнулась на гранит. Из обнажившегося нутра посыпались искры, пошел вонючий дым, во все стороны струями хлынул зеленый сок.

Перепрыгнув через паучью тушу, Флавий ринулся к циклопам. Те снова поднялись на ноги и готовились к стрельбе. Он с ходу обрушил на них бич. Двое выдержали удар, пылающий глаз третьего замигал и погас. Циклоп грудой металла обвалился на пол, будто под его латами была пустота.

Два спасшихся противника успели дать залп прежде, чем Флавий подскочил к ним вплотную. Боль резанула бедро. Охнув, Флавий припал на колено. Он обрушил бич на голову одного из циклопов, другому врезал кулаками. Стальные куклы осели на гранит, глаза-фонари на их лбах вспыхнули и погасли.

Звуки стихли. В тишине капал на пол сок из рассеченного туловища стального паука. Воняло гарью, от натекшей зеленой лужи несло чем-то кисло-сладким. Флавий устало выдохнул, направляя серебряный жар к саднящим ранам. Он побрел было помочь придавленному паучьей тушей Егору, когда воздух рядом заколыхался, загустел, натянулся, словно пленка на парном молоке, и с тугим причмоком лопнул. Из разрыва показалась огромная, под стать Флавию, фигура, закованная в черные латы. Мощные мышцы, круглые ступни, похожие на копыта, выгнутые назад колени, на лице вместо забрала – темное зеркало. В руке Касьян сжимал меч в сажень длиной.

Флавий развернулся к новой угрозе. Ноги его подрагивали. Бок и нога болели, из ран густыми ручейками сочилась кровь. Несмотря на мощь змеевика, напряжение боя давало о себе знать.

– Я предупреждал! – послышалось знакомое Касьяново шипение. – Еще не поздно отступить и получить заслуженную награду. Отдай медальон!

Рядом с Флавием появился серебристый короб, похожий на тот, в котором хранилось золотое яйцо. Крышка на нем сама по себе откинулась. Внутри лежала бархатная подушка с круглой выемкой посредине – как раз под размер медальона.

– А тебе еще не поздно сдаться, – пробурчал Флавий. Зачерпнул из змеевика, сколько мог, серебра и распрямил спину, чувствуя, как тело накрывает новая волна силы. – Сломал я твои игрушки и тебя поломаю! – сказал он твердо.

– Попробуй!

Короб исчез. Касьян извлек из ножен второй меч и наклонил набок голову, будто присматривался к Флавию. Бока монстра раздулись. Из них появилась еще одна пара рук. Он потянулся ими за спину и каждой вытащил по клинку.

Не раздумывая, Флавий дернул бичом. Черная фигура не шелохнулась, только клинки в ее руках замелькали, кромсая светящуюся нить. Отрубленные куски вспыхнули и исчезли, не долетев до земли. Касьян снова склонил набок голову, как бы приглашая попробовать снова.

Флавий тоже остановился, размышляя, что предпринять. Бурлящее серебро потекло во все его четыре руки. В каждой ладони вырос обоюдоострый меч, налился светом и затвердел. «Что ж, пригодится дедова наука, да и в кадетах не зря фехтовать учили», – мелькнуло в мыслях Флавия. Он прыжком сократил дистанцию и обрушил на противника град ударов. Засвистел рассекаемый воздух, звякнула сталь. Касьян, видно, предвидевший атаку, откатился назад, парировал выпады и сам пошел вперед. Настала очередь защищаться Флавию. Он отбил пару мечей, остальные блокировал и снова атаковал, целясь противнику в грудь и ноги.

Флавий и Касьян закружились друг напротив друга в бешеном танце, нанося и отбивая удары, ускоряя и замедляя темп. Воздух гудел и вибрировал. Флавий перестал дышать, только ритмично, словно помпой, качал силу из змеевика, наполняя ей тело. Касьян предугадывал движения Флавия, но и он понимал противника. Силы и умения оказались равны. Оставалось ждать, кто первым даст слабину. Чаша весов склонялась не в пользу Флавия: давали о себе знать усталость, боль в боку и ноге.

Он начал отступать, когда заметил движение позади Касьяна. Перевернутый паук качнулся, брюхо его вздулось горбатым нарывом. Стальная чешуя с треском лопнула. Из разрыва появилась перепачканная в зеленом соке голова Егора, потом его руки и плечи. Голем вылез из нутра паука и, скользнув по неподвижной туше, спрыгнул на гранит.

Флавий собрал остатки сил, черпанул колючего жара из змеевика и ринулся в атаку. Он двигался вдвое быстрее, чем раньше, мечи в его руках превратились в сияющее марево. Маневр удался. Не ожидая такого напора, Касьян начал отступать. Егор незамеченным приближался к месту боя. Двигался он длинными прыжками, при каждом касании гранита тело голема увеличивалось в размерах, и, когда он подскочил сзади к Касьяну, оказался выше того на целую голову.

Касьян отбил атаку и перешел в наступление. На Флавия обрушился каскад ударов в грудь, живот, ноги. Не выдержав напора, он оступился и полетел спиной на гранитные плиты. Мечи выпали из ослабевших рук. Касьян нацелил клинки для финальной атаки, шагнул было вперед и повис в объятиях Егора. Голем обвил монстра длинными, как змеи, руками, не давая ему сдвинуться с места.

Касьян задергался, силясь вырваться, но не смог. Затрясся, как в лихорадке. Очертания его тела размылись, латы раскалились до пунцового цвета. Егор задымился и вспыхнул, словно зажженная спичка. Языки пламени окутали голема с головы до ног. Флавий вскочил, забыв о боли. Сорвав с шеи медальон, он размахнулся и со всей силы впечатал кругляш в грудь Касьяна. Тот остолбенел, зеркало на его шлеме помутнело и покрылось паутиной трещин, на глянце выступил белый пепельный налет.

Флавий потянулся к Егору, но тут же отдернул руку и скрючился от боли. Кости его затрещали, сжимаясь, плоть начала усыхать и скукоживаться. Он упал на пол, трясясь от холода. Гранитные плиты вокруг побелели от изморози. Флавий мысленно потянулся к змеевику на груди, но не нашел его. Сквозь слезную дымку он видел, как пламя схлынуло с Егора. Обгоревшие чурбаны с глухим стуком посыпались на пол.

Из-под лат замершего монстра пошел дым. Длинные смоляные языки, закручиваясь спиралью, тянулись в темноту за спину Касьяна. Тот натужно закряхтел, попятился следом за дымом, споткнулся о лежащие под ногами чурбаны и полетел на спину. Воздух за ним заколыхался, пошел рябью. Монстр упал в него, словно в воду. Черные волны накатили со всех сторон и скрыли закованную в латы фигуру.

Глава 6. Исток

Колени и ладони заледенели. Каждое движение отдавалось болью в раненых ноге и боку. Тянуло гарью. Казалось, дым разъел пересохшее горло, горечь наполнила легкие. Флавий полз на четвереньках по ледяной изморози. Похожие на соль кристаллики льда искрились на призрачном свету, собираясь в белый узор. Впереди валялись обгоревшие чурбаны – все, что осталось от Егора, будто великан поиграл в исполинские городки.

Ближе всего лежала голова голема. Огонь сжег нарисованное лицо, чурбан покрывала черная потрескавшаяся корка.

– Егор! Ну что же ты... – Флавий подобрал коромысло, служившее деревянной кукле плечами, и, пачкаясь в саже, пристыковал к нему голову.

Чуда не случилось, деревяшки не соединились, как прежде. Флавий привычным движением коснулся груди, но с досадой отдернул руку, вспомнив, что медальона у него нет.

Шипя от боли, Флавий поднялся и заковылял к месту, где исчез Касьян. Через пару саженей уперся в невидимую стену. Под ладонями преграда пружинила и прогибалась, будто сложенная из прозрачного желе.

Флавий отошел на десяток шагов, разбежался и прыгнул, выставив вперед плечо. Раздался звонкий хлопок, Флавия перевернуло вверх ногами и обволокло водой. Едва успев сделать вдох, он зашарил вокруг руками, но не нашел опоры. Ни верха, ни низа – повсюду серая муть. Быстрое течение подхватило его, закружило и понесло. Воздух быстро закончился, горло свело спазмом, легкие раздирала боль. Флавий снова зашарил по груди и, не найдя медальона, задергался. Он зажал ладонями рот и нос, но тело свело судорогой, и челюсти разжались в безмолвном крике. Флавия швырнуло на что-то упругое. Оно натянулось и с чваком лопнуло. Свет резанул по глазам. Флавий упал на спину и ударился лопатками о что-то твердое, но не обратил на боль внимания. Выгнувшись, он жадно вдыхал воздух и не мог надышаться. Легкие горели.

Через пару минут Флавий пришел в себя. Он распластался на полу знакомого коридора. Вокруг тянулись зеркала, теряясь в бесконечной дали. В них сотни раз отражалось голое, испачканное в крови и саже тело, покрытое ссадинами и синяками. Лицо Флавия опухло, через лоб тянулся глубокий порез, на скуле краснела ссадина. Хуже всего выглядела рваная рана в левом боку. Под бурой запекшейся кровью белело оголившееся ребро. Вернулись озноб и усталость. Хотелось опуститься на пол, свернуться в клубок и уснуть, забыв обо всем на свете. Флавий чувствовал, что если ляжет, то больше не встанет. Он побрел наугад, опираясь на зеркальную стену, но через десяток шагов рука его провалилась в пустоту.

В обе стороны под прямым углом тянулся новый коридор. Те же уходящие в даль отражения в зеркалах. Флавий свернул налево. Через дюжину шагов встретился еще проход, за ним еще один и еще. Зеркальные стены тянулись, сворачивали и снова тянулись, и сворачивали. Флавий потерял счет ответвлениям и поворотам. Брел, будто во сне, и пропустил момент, когда зеркала помутнели и вокруг разлился густой туман. Мелкие холодные капли покрыли кожу. Флавий потянулся рукой, надеясь нащупать стену, но она исчезла. Влажный воздух щекотал ноздри, ступни касались мокрой травы. Флавий хотел уже повернуть обратно, когда краем глаза заметил мелькнувшую тень. Он резко повернулся. Саженях в трех от него в тумане брел человек. Размытый силуэт то появлялся, то пропадал в похожей на кашу белой взвеси. Незнакомец сутулился и тяжело переставлял ноги, словно шел по колено в воде.

– Э-эй! – Флавий махнул ему рукой, но тот даже не оглянулся.

Туман еще больше сгустился, силуэт бредущего человека превратился в серое размытое пятно. Ныл бок, в ноге поселилась тупая боль, Флавий сосредоточился на маячившей впереди тени и поспешил за ней. Прошла четверть часа напряженной ходьбы, когда впереди глухо хлопнула дверь.

Флавий побежал на звук. Вскоре его босые ноги зашлепали по паркету. Повеяло пряным запахом камфары. За рваными белыми хлопьями показался вытянутый зал с каменным полукруглым потолком. Вдоль стен выстроились шкафы высотой в полтора человеческих роста. Сквозь стеклянные дверцы виднелись полки с плотными рядами книг и прозрачные колбы разных размеров. Внутри них в желтом формалине плавали змеи, ящерицы, жабы и лягушки. В стене, в глубокой нише, блестела емкость локтя в три высотой. В ней, как муха в янтаре, зависла лысая человеческая голова. Округлость стекла искажала пропорции. Веки закрытых глаз мертвеца казались опухшими, щеки округлились, словно тот хотел дунуть, нос торчал безобразной картофелиной. На затылке у головы имелось второе лицо: распахнутые маленькие глазки, сморщенный носик, рот, раскрытый в безмолвным крике.

Флавий узнал это место. В детстве он десятки раз бегал по залам Кунсткамеры в отцовский кабинет. Впереди показалась еще одна дверь. Послышались голоса, звонкие удары по металлу. Флавий поспешил на стук. По периметру следующего зала также тянулись шкафы с книгами, банками и колбами. В центре на постаменте покоился черный камень. Очищенный от наростов и грязи, он походил на гигантский грецкий орех, покрытый вязью из бугорков и прожилок. Стоящие рядом родители едва доставали головами до его середины. Отец опирался на небольшой верстак с молотками и зубилами. Мать, закрыв глаза, водила ладонью по бугристой поверхности камня. Казалось, она вслушивается в то, что творится под черной скорлупой.

Флавий который раз хотел с криком броситься в объятия к родным, но ноги его словно приросли к полу, а горло сдавило так, что он не мог выдавить ни звука.

– Здесь! – Мать открыла глаза и указала пальцем в углубление на бугристой поверхности.

Отец поспешно взял с верстака зубило и молоток, вставил стальной коготь в указанное место и ударил. Звякнул металл, камень глухо заурчал. По его поверхности сверху вниз прошла трещина, похожая на застывшую черную молнию. Послышалось тихое шипение. Трещина начала расти, раскалывая камень пополам. Из его нутра заструился легкий черный дымок.

Ушаков-старший отступил на шаг, а мать, напротив, приблизилась вплотную к камню. Через минуту трещина раскрылась локтя на три. Внутри виднелась похожая на уголь «мякоть». В центре черноты сияла серебром миниатюрная круглая жемчужина.

– Это чудо! – В голосе матери звенел восторг.

Она протиснулась между угольных створок, потянулась, и в ее руке засияла серебряная сердцевина камня. Зал озарился белым мерцанием. Огонь нисколько не вредил матери. Она выбежала на свободное место, подняла сияющую жемчужину над головой и закружилась по паркету в радостном танце. Отец, улыбаясь, подошел к ней.

Серебряные всполохи наполнили зал. Мать повела рукой, и в воздухе остался сияющий след. Он задвигался, вытягиваясь в серебристую нить. Мать схватила ее конец и принялась делать стежки, словно вышивала по ткани. Нить тянулась и тянулась и вскоре сложилась в сияющий восьмиконечный цветок с острыми треугольными лепестками. Отец обошел вокруг него и осторожно дотронулся до стебля. От прикосновения тот рассыпался на рой огоньков. Они, словно светляки, закружились между отцовскими пальцами и снова собрались в нитку.

– Мы нашли исток волшебства! – Мать бросилась к отцу, он прижал ее к себе и поцеловал. Она вырвалась из его объятий, обернулась к цветку и дернула за кончик листа. За ее пальцами потянулась мерцающая нить, «вышивка» начала стежок за стежком распускаться. Мать намотала нитку на запястье и снова провела по воздуху сердцевиной камня.

Отец отступил на пару шагов, зачарованно наблюдая за действом. Оба родителя так увлеклись, что не заметили происходящего за их спинами. На внутренней стороне камня замерцали красные всполохи, загорелись миниатюрные пентаграммы, ромбы и шестиугольники. Камень заколыхался, обращаясь в густой угольный дым. Черное марево заклубилось и собиралось в два отростка, похожих на бычьи рога.

Флавий напряг связки и хотел было крикнуть родителям, чтобы они побереглись, но, как ни старался, не смог победить немоту. Камень исчез, превратившись в черные щупальца. Они ринулись сзади к отцу, ударили в спину и проткнули насквозь. Ушаков-старший выгнулся, как в припадке падучей болезни. Его оторвало от земли и подняло на полсажени в воздух. Дым втянулся в отца, словно деготь в паклю, покрыв кожу смоляными разводами, а лицо – зеркальной пленкой.

Почуяв неладное, мать резко обернулась.

– Нет! – Она подскочила к отцу.

Сияющая сердцевина камня в ее руке коснулась отцовской груди. Брызнули, ослепляя, искры. Когда Флавий снова смог видеть, чернота почти исчезла с тела отца. Остатки ее на глазах впитались в его кожу. Он обмяк и со стоном упал на пол. Стены зала закружились, сливаясь в мутную пелену. Флавий растопырил руки, чтобы не упасть. Его замутило, и он едва сдержал рвоту.

– Пусть Феодор Стратилат стережет зверя, – послышался приглушенный голос матери. – Он хранит сына, будет хранить и тебя.

Кружение остановилось. Пахнуло жаром. Шумно работал кузнечный мех – вдох-выдох, словно сопит великан. В печи мерцали раскаленные угли, оранжевое пламя лизало днище почерневшего от копоти тигля. Внутри емкости кипел серебристый металл, похожий на ртуть. Александр Ушаков схватил тигель щипцами, поднял и понес к гипсовой форме. Рядом с гипсом лежал образец – древний медальон-змеевик из отцовской коллекции: на лицевой стороне Феодор Стратилат держит копье, на обороте вьются змеи вокруг головы Горгоны.

Струйка серебристого металла полилась в горлышко формы.

– Камень должен был остаться на острове, – тихо сказала мать. – Я забыла, что волшебство имеет две стороны.

– За знание надо платить, – возразил отец.

Он ударил молотком по гипсу: тот рассыпался, среди осколков лежал серебристый кругляш. В руках святого блеснуло копье. Отец поддел змеевик щипцами и окунул в чан. Вода забурлила, в воздух с шипением поднялись клубы пара.

– Цена слишком велика, – в голосе матери послышалась горечь. – Нельзя было трогать исток.

Кузница исчезла. Флавий увидел вблизи материнские руки.

– На море, на окияне, на острове Буяне лежит горюч-камень Алабор, – послышался ее шепот, – сидит на нем пресвятая Богородица, держит иглу золотую, нитку шелковую, нитку в иголку вдевает, рану кровавую зашивает.

Ловкие тонкие пальцы продели цепочку в ушко серебристого медальона.

– Никогда не снимай его, – продолжила шептать мать, когда застежка защелкнулась на шее отца. – На сажень уберешь от себя змеевик, и зверь вырвется на свободу. – Мать открыла шкатулку наподобие табакерки, отмотала с запястья сияющую нитку и положила ее внутрь. – На черный день...

* * *

Флавий завис в пустоте. Он, будто невесомый, парил в безбрежном молочном небе – легко и свободно. Грудь распирало от восторга, хотелось кричать и смеяться. Подумалось, что хорошо бы здесь задержаться подольше. Как назло, в ноги вернулась тяжесть. Потянуло вниз, дыхание перехватило, и Флавий начал падать. В ушах загудел воздух, желудок свело спазмом. Полет резко замедлился, и ступни коснулись земли.

Белизна вокруг ожила, заворочалась, заклубилась. Глаза заслезились от дыма, в нос ударил запах гари. Со всех сторон хлынули звуки: крики, хрипы, конское ржание. Рядом грохнул взрыв. В ушах зазвенело, на голову посыпались комья земли. Флавий упал на колени, стараясь понять, где очутился. Впереди тянулось покатое поле, зажатое между рекой и лесом. В ржавой траве валялись в беспорядке человеческие тела: гренадеры, одетые в зеленые мундиры, и гусары в синих доломанах. У реки дымилась разрушенная батарея – в беспорядке валялись двенадцатифутовые пушки. В шаге от Флавия, раскинув руки, лежал молодой офицер. Открытые остекленевшие глаза неподвижно смотрели в небо, светлые курчавые волосы пропитались кровью. Чуть поодаль подмяла траву его лошадь с рваной дырой в боку. Под ней растекалась коричневая лужа.

Со стороны леса синей массой надвигались французы. Солдаты шли не спеша, вытянувшись в несколько неровных шеренг, стреляли, останавливались, перезаряжали ружья. Дружные хлопки выстрелов разносились над полем. Мерную дробь отбивал барабан. Из подлеска то и дело бахали орудия, со свистом летели снаряды, рассыпаясь у земли картечью. Похоже, русский отряд попал здесь в засаду. Флавий насчитал всего десяток уцелевших гренадеров и гусар. Отстреливаясь, они отступали к реке.

В обратную сторону через поле шагал человек. Флавий вгляделся и узнал отца, одетого в зеленую форму штаб-офицера артиллерии. Перепачканный в грязи и саже, в левой руке он сжимал оголенную саблю, правая рука висела плетью, по плечу расползлось бордовое пятно. Приблизившись, отец отбросил клинок и дернул за высокий воротник мундира. Лопнули нитки, отлетели пуговицы. Отцовская ладонь скользнула за пазуху и вытащила сияющий серебром медальон. Ушаков-старший резким движением сорвал с шеи цепочку, размахнулся и швырнул змеевик в сторону. Тот, сверкая, полетел в посеченные взрывами кусты терновника.

Раздался свист, саженях в двух от отца в землю с грохотом врезалась шрапнель. В воздух взметнулись камни и комья глины, с визгом разлетелась картечь. Но отец даже не шелохнулся. Замер, словно прислушиваясь к чему-то. Он вздрогнул и, закатив глаза, выгнулся. На его покрасневшей шее вздулись вены, из раскрытого рта вырвался хриплый рык. Кожа покрылась похожей на смолу черной слизью, грудь расширилась, разрывая одежду. Оголившийся торс вздулся буграми мышц, само тело выросло на полсажени. Суставы на мощных ногах вывернулись назад, как у кузнечика, лицо скрылось под черным матовым зеркалом.

Монстр утробно зарычал и, растопырив когтистые лапы, ринулся на французов. Те, завидев его, бросились врассыпную. Несколько солдат опустились на колено и дали залп из ружей. Пули если и попали в монстра, то не причинили ему вреда. Сделав пару гигантских прыжков, он оказался рядом со стрелками. Мелькнули когти, и двое французов отлетели в стороны. Их искалеченные тела заскользили по траве, оставляя за собой бордовые полосы. Беспорядочно забухали выстрелы. Пришедшие в себя командиры пытались организовать оборону, но тщетно. Касьян извернулся, мускулистой лапой поймал на лету ядро, развернулся и швырнул снаряд обратно. Шрапнель полетела по дуге и разорвалась над французскими редутами. Касьян обрушился на бегущих солдат. Послышались отчаянные вопли, взвизгнула и заглохла труба...

Яркая вспышка ослепила Флавия, уши сдавило, будто на глубине под водой. Он часто заморгал, пытаясь избавиться от плывущих перед зрачками пятен. Вокруг тянулось все то же покатое поле. Солнце поднималось над лесом, разгоняя утренний холод. Бой, видно, давно закончился, но в воздухе еще витал запах гари. Сквозь белесую дымку виднелись зеленые и синие мундиры лежащих в траве мертвецов. Меж ними бродили солдаты из похоронной команды. Собирали амуницию, грузили на телеги трупы гренадеров. Тела французов сваливали в кучи. Работали неторопливо и молча, словно боясь потревожить сон усопших. Только звенела упряжь и тревожно ржали лошади, испуганные близким запахом смерти.

Среди похоронщиков Флавий разглядел графа Оленева. В изодранном доломане и с окровавленной повязкой на лбу, тот потерянно бродил среди лежащих в траве тел. Время от времени наклонялся, переворачивал очередного мертвеца, качал головой и шел дальше. Возле куста терновника граф присел и что-то поднял с земли. В ладони его сверкнул серебром медальон...

* * *

Поле накрыли клубы то ли дыма, то ли тумана. С неба посыпался пепел, будто саваном покрывая поле брани. Меж белыми хлопьями устало брел человек.

– Постой! – в который раз окликнул его Флавий.

Незнакомец зашел в подлесок и углубился в чащу. Флавий побежал следом, ветки деревьев сомкнулись над ним, накрыв густой тенью. Чем дальше он шел, тем темнее становилось. Он вытянул руки, двинулся на ощупь и уперся в стеклянную стену. Ударил по ней кулаком и скривился от боли. Твердая, она казалась отлитой из хрусталя. По ту сторону в темном сумраке стоял человек. Флавий прильнул к стеклу, но не смог разглядеть лица незнакомца.

Вдалеке за стеклянной преградой вспыхнул белый огонек. Еле заметный, он медленно разрастался, становясь все ярче, будто по невидимой реке плыла звезда, раскачиваясь на волнах. Прошла минута, показались озаренные сиянием длинные волосы и платье до пят. Женщина несла огонь на вытянутых руках, яркий свет слепил, не давая ее рассмотреть. Она подошла к хрустальной стене. Огонь в ее ладонях сжался до размеров восковой свечи, и Флавий перестал дышать.

За стеной стояла мать в расписанном золотыми цветами красном сарафане: волосы схвачены вышитой бисером лентой, с висков спускаются медные рясны, составленные из фигурок птиц и животных. В открытой ладони матери горел белым огнем медальон-змеевик.

Резкий белый свет выхватывал из темноты стоящего рядом с матерью отца в парадном мундире с позолоченными шнурами и саблей на поясе. Ушаков-старший пристально смотрел на Флавия, голубые глаза его улыбались. За отцовской спиной бушевало черное пламя – смоляные языки в сажень высотой плясали в безумном танце.

Мать положила медальон на землю и отступила на пару шагов. Черные отростки метнулись к сиянию, окутывая его плотным комом. Взмах руки, и воздухе засияли десятки миниатюрных огней, похожих на порхающих светляков. Свет их рассеял воцарившийся было сумрак. Между матерью и отцом в воздухе висел черный круглый камень сажень в обхвате. Поверхность его еще колыхалась, но не прошло и десятка секунд, как она затвердела, покрывшись вязью из бугорков и прожилок.

– Папа! – Флавий с силой ударил кулаком по стеклу. – Мама!

Боль снова обожгла руку, но хрустальная стена не шелохнулась. Крик застрял у Флавия в горле. Мать и отец, живые, совсем рядом. Он снова маленький и беззащитный. Десятилетний мальчик в штанишках до колен и в белоснежной сорочке с кружевным воротником. Нет и не может быть меж ними преград. Флавий шагнул сквозь хрустальную стену и со всех ног помчался к родителям. Кинулся в объятия матери, и на его плечо легла теплая отцовская ладонь.

– Я скучал! – По щекам Флавия потекли слезы.

– Мы тоже, – ответила мать.

Он посмотрел в ее глаза, голубые, как безбрежное летнее небо, наполненное солнечным светом. Сделалось тепло и спокойно. Хотелось просто держать мать за руку и никогда не отпускать ее тонкие пальцы.

– Ты всех спас. – Она погладила Флавия по голове. – Мы гордимся тобой.

Он всхлипнул.

– Я не стал ученым, – Флавий посмотрел на отца. – Кадетский корпус, университет... Все оказалось напрасным.

– Ты поборол себя, – улыбнулся отец, – и узнал, что в жизни еще остались тайны.

– Как в них разобраться? – нахмурился Флавий. – Наука все объясняет, дает опору...

– Наука лишь говорит о том, что все можно познать. Наблюдение...

– Измерение, эксперимент, – продолжил Флавий.

– Верно, – кивнул Ушаков-старший. – Когда-то и микроскоп казался чудом. Представь, сколько всего наука будет знать и уметь через сто или двести лет. Нам это показалось бы волшебством.

– Понимаю. – Флавий вытер ладонями щеки и снова крепко прижался к матери. – Останьтесь со мной!

– Ты же знаешь, это невозможно. – Мать поцеловала Флавия в лоб. – Наша забота теперь – хранить камень. – Она мягко отстранила от себя сына. – Битва еще не закончена. Много семян посеял Касьян по миру. Они еще дадут всходы.

Мать достала из рукава небольшую шкатулку вроде табакерки. Крышка откинулась, и воздух вокруг наполнился мерцающим светом. Внутри на черном бархате лежала скрученная в несколько раз нитка, испускающая серебристое сияние. Мать вынула ее двумя пальцами и повязала вокруг запястья Флавия.

– Это тебе в помощь.

От руки по телу потек знакомый колючий жар, Флавий начал расти, детская одежда исчезла, через мгновение он снова стал взрослым. Меж ним и родителями возникла прежняя хрустальная стена.

– Мне трудно одному. – Флавий коснулся стекла.

– Мы будем рядом, – глухо отозвался отец, – и мать ведь дала тебе друга.

Флавий, будто наяву, увидел, как пальцы матери держат знакомую табакерку, разматывают сияющую нить и резким движением рвут пополам. Одна из половинок струится змейкой над землей. Внизу мелькают холмы с сочной зеленой травой, блестит река, тянутся, засеянные рожью поля. Проносится мимо плетень крестьянского двора с утлыми покосившимися постройками. Нитка поворачивает к дровянику, входит в лежащее на земле березовое полено и выскакивает из него с противоположной стороны. Летит к другим чурбанам, нанизывая их на себя, словно бусины. Деревяшки шевелятся, цепляясь друг за друга. Одна из них прилепляется к старому коромыслу, остальные складываются в подобие туловища, рук и ног. Собранные ниткой чурбаны разом дергаются, и на землю садится неказистая кукла.

За спиной зашуршало, и видение исчезло. Флавий обернулся. В двух шагах от него стоял Егор. Гарь сошла с его тела, обнажив белую древесину, и сам он изменился, будто над чурбанами поработал искусный резчик. Даже лицо голема обрело объем и форму.

– Я наградила его за верность, – послышался голос матери.

Флавий снова повернулся к родителям. Свет порхающих светляков бликовал на стекле – казалось, в воздухе рассыпались звезды.

– Нам пора. – Мать подошла к отцу, и он взял ее за руку.

Губы отца шевельнулись. «Прости», – прочитал безмолвное послание Флавий.

Он стиснул зубы, чувствуя дрожь во всем теле. Ноги его подкосились, свет погас, и мир поглотила беспросветная темень.

Глава 7. Солдат

От дыма и гари щипало глаза. Камень бил о камень, трескался и крошился гранит. В сумрачном зале с грохотом одна за другой рушились гранитные колонны. Узорчатая дверь с пустым глазом посередине шаталась и хлопала, словно под натиском дикого ветра. Лопались зеркала в бесконечном лабиринте, осколки разлетались и гасли в темноте. Из трещин и щелей сочилась ледяная вода, бурлила и пузырилась, поглощая царство Касьяна.

Флавий очнулся в постели у себя в Кобеляках. Мокрое полотенце холодило лоб. Рядом с кроватью, по обыкновению, вытянулся Егор с миской воды в руках. Спину грел Жучок, развалившись на второй половине кровати.

Болели бок и нога, ныли ушибы и порезы. Хотелось закрыть глаза, снова уснуть и не просыпаться. Пальцы Флавия зашарили по груди и замерли, не найдя искомого. Воспоминания о случившемся в нави нахлынули, будто в реке рухнула мельничная запруда. Флавий сглотнул, прогоняя сводящий горло спазм. Мать и отец – он нашел их лишь затем, чтобы потерять уже навсегда. Придется теперь жить с этой правдой, носить ее в себе и более не надеяться на чудо.

– Даже исток волшебства не в силах этого изменить, – с грустной усмешкой произнес Флавий вслух, садясь в постели.

Одеяло сползло на пол, и, к своему удивлению, он не увидел на теле ни ран, ни ссадин. Боль тоже исчезла, мышцы наполнились упругой силой. Лежать в постели расхотелось, грусть сменилась бодрой радостью, как после хорошей бани с валянием в снегу. Флавий спрыгнул с кровати на холодный пол и прошелся по спальне, подпрыгивая и размахивая руками. За окном брезжил рассвет, на светлеющем небе гасли звезды.

К Флавию бросился проснувшийся Жучок. Вскочил на задние лапы, пытаясь дотянуться языком до лица.

– Ну-ну! – Флавий потрепал пса по холке, похлопал по бокам. – Хороший мальчик. Я тоже соскучился. – Повернулся к Егору: – А ведь у нас все получилось! Ты показал себя молодцом! – хлопнул он голема по деревянному плечу.

Натянув штаны и сорочку, Флавий обошел вокруг Егора, внимательно осматривая его новое тело. Теперь тот больше походил на человека: вырезанный из дерева торс с покатыми буграми мышц на груди, плоский живот, выпирающие лопатки на спине, продолговатая выемка позвоночника, крепкие ноги, на руках – до мелочей проработаные пальцы с ногтями, складками и прожилками. Каждая деталь идеально подогнана к другой. Ушные раковины с пухлыми мочками на безволосом черепе, лицо с широкими скулами и сомкнутыми губами и небольшая горбинка на прямом носу. Егор походил на ожившую деревянную скульптуру, какие ставят в итальянских церквях и соборах на Новгородчине.

Новое тело голема невольно напомнило о матери. Флавий будто снова очутился у хрустальной стены. Радоваться бы победе, но по языку растекалась горечь. Спохватившись, он осмотрел запястье и не нашел на нем и следа от сияющей нитки. Не приснилась же она? Зажмурился, но свет изнанки не появился. Мысленно потянулся к груди черпнуть колючего жара и почувствовал лишь холодную пустоту. В отчаянии он засунул голову в кадку с водой и стоял так, пока тело не начал трясти удушливый спазм. Никто и что не пришло на помощь.

Сбитый с толку, Флавий опустился на пол. Вода стекала с волос на одежду, но он не обратил на это внимания. Он так привык к силе змеевика, что теперь казался себе инвалидом.

– Сходи, посмотри, как там Сивый, – Флавий отослал Егора, сам переоделся в сухое и принялся бродить по дому, собираясь мыслями.

После мира нави домашняя обстановка казалась ненастоящей и зыбкой, как видение из далекого сна. Флавий обошел гостиную, провел пальцами по шершавым поверхностям стен и мебели, будто на ощупь хотел ощутить их бытие. В центре обеденного стола лежала горошина, такая же, как и прежде – плотный зеленый шарик с едва заметным ворсом на оболочке. Видно, Егор подобрал ее, когда они возвращались из Касьянова царства. Кожа на руках Флавия зачесалась, кончики пальцев начали неприятно зудеть – казалось, быстрые мураши бегают под кожей. Он достал несессер, извлек жестяной футляр и вернул горошину к ее паре. Зуд исчез, как только захлопнулась крышка футляра. Флавий озадаченно хмыкнул. Он снова вытащил горошину – зуд вернулся.

Чтобы проверить догадку, Флавий прошелся по комнате, вытянув вперед руки с открытыми ладонями. Чесотка появилась возле сундука, где хранился кошель со скорлупками от золотого яйца, и возле полки, на которой стоял горшок с пеплом лудильщика. «Вот куда делась нитка!» – догадался Флавий и следом подумал, что надо бы найти место Андрейке и заодно избавиться от проклятого золота.

Недолго поразмыслив, он решил похоронить лудильщика под березой на дороге к дому. Хотел пойти за лопатой, но заметил оловянного солдатика на раме входной двери. Флавий взял его и сжал в кулаке. Игрушка напомнила о последнем дне в родительском доме – лил дождь, копыта гулко стучали по мостовой, увозя Флавия из столицы. Еще он вспомнил об Анне. Сможет ли он при встрече рассказать ей обо всем, что с ним приключилось? Да и захочет ли? Он уже не тот восторженный мальчик, вернувшийся из Европы в Россию.

Жучок навострил уши и глухо зарычал на окно. Сунув солдатика в карман, Флавий подошел к окну и толкнул створки. В комнату ворвался свежий воздух, наполненный запахом влаги и прелой травы. В рассветных сумерках над дорогой поднималось облако пыли. К дому приближалась колонна всадников. Сверкали сабли и наконечники пик. На седлах у незваных гостей лежали пистоли и ружья.

Во главе отряда на гнедом коне рысью скакал городской голова. Жупан распахнут, седые волосы развеваются на ветру. Следом ехал и местный казацкий сотник, за ними – двое знакомых мордоворотов и три дюжины наемников в черных жупанах. В конец процессии набился всякий сброд: пьяницы да воры, каких Флавий привык гонять за разбой и кражи. На некотором расстоянии от них ехало с десяток дорогих бричек городской знати, и замыкал процессию дилижанс поветового судьи.

У Флавия снова начали зудеть пальцы. Не нужно глядеть в изнанку, чтобы понять – за каждым незваным гостем тянется сусальный шлейф. К тому же наверняка многие из них везут в кошелях золотую скорлупу.

Жучок зарычал и шагнул к входной двери. По крыльцу загромыхали торопливые шаги, в дверь забарабанили.

– Флавий Александрович! – послышался знакомый голос.

Флавий пошел отворять. На пороге стоял городничий в запыленных сапогах и в распахнутом мундире с оторванной пуговицей на воротнике.

– Здравствуйте, Флавий Александрович! – прогудел он, отдуваясь.

Лицо его раскраснелось, по щекам стекали капли пота, рука нервно сжимала рукоять свисающей с пояса сабли.

– Проходите... – посторонился Флавий. – Воды налить?

Отставной капитан не ответил. Он стремительно пересек гостиную, отмахнувшись между делом от Жучка, вставшего у него на пути.

– Они уже здесь... – процедил он, выглянув в окно.

– Похоже, вся элита собралась, – усмехнулся Флавий.

– Мне нравится ваш настрой, – повернулся к нему городничий, – но дело серьезное. Местные совсем одурели. У городского головы дочь пропала, думают, вы виноваты. – Он замялся. – Чушь, конечно, но самое время убраться восвояси и отсидеться где-нибудь, пока все не уладится.

– Я не побегу, – твердо сказал Флавий. – Семья городского головы спуталась с Касьяном Черным. Они тут все в его золоте перепачканы.

– У вас есть доказательства?

– Есть.

– Я подозревал нечто подобное, – вздохнул городничий. – Хотел старикана прищучить, но у него все схвачено. Рука руку моет. И сами знаете, чертовщина всякая творится. – Он вынул саблю из ножен. – Вам пригодится моя помощь.

– Спасибо, – кивнул Флавий. – Не беспокойтесь, главного черта уже нет.

Городничий посмотрел на Флавия.

– В этот раз я действительно поборол Касьяна. – Флавий подвинул стул в угол комнаты. – Доверьтесь мне. Садитесь и, пока я не скажу, не сходите с этого места. Что бы ни случилось.

– Добро... – помедлив, протянул городничий.

Он плюхнулся на стул, но саблю в ножны не убрал. Воткнул ее острием в пол и оперся руками, нервно перебирая пальцами. У его ног улегся Жучок.

Флавий забрался на подоконник и сел, свесив ноги наружу. Отряд городского головы тем временем подъехал к лопухам, отделяющим дорогу от дома. Старик заметил Флавия, натянул поводья и поднял руку. Колонна остановилась. В воцарившейся тишине нервно хрипели и ржали лошади. Голова пришпорил коня и направил в лопухи. Темно-зеленая масса заколыхалась вокруг него, словно болотная вода. Он выбрался на свободную поляну перед домом и подъехал под окно.

– Здорово, хлопец! – голос у головы оказался сухим и бесцветным. – Гарный вечерок.

На дряблых щеках старика торчала редкая седая щетина, под блеклыми глазами набухли мешки.

– И вам не хворать, – пожал плечами Флавий.

– Не хворать... – эхом повторил голова, словно пробуя слова на вкус. – Люди брешут, ты дочурку мою уморил.

– Мы же знаем, что она вам не дочь, – вздохнул Флавий. – Марию подарок Касьяна сгубил.

Старик закрыл глаза, подбородок его затрясся.

– Значит, правда... – Он сглотнул и поднял опухшие веки. – Ты, хлопец, кого-нибудь любил больше жизни?

Флавий промолчал.

– Сытый голодного не поймет... – Старик криво усмехнулся.

– Любовь нельзя растить на костях.

– Ты мало еще пожил, чтобы об этом судить. – Голова нахмурился, похлопал коня по шее. – А насчет Касьянова дара... – голос его окреп, – отдай мне яйцо, и разойдемся подобру-поздорову.

– Значит, дело все же в золоте, а не в любви, – поджал губы Флавий.

– Отпишу благодарственный рапорт генерал-губернатору в Киев. – Старик смотрел исподлобья, глаза спрятались за густыми седыми бровями. – Кто знает, может, и позволят тебе вернуться в столицу.

– Мне недавно и не такое сулили, – повел плечом Флавий. – Яйца у меня нет. Вернул владельцу. Золото Касьяново погубит и вас, и любого, кто к нему прикоснется.

– Это уже не твое дело...

– Еще можете спастись. – Флавий привстал, опершись ногами на бревенчатый венец стены. – Я попробую помочь.

– Ты гарный хлопец, – городской голова причмокнул и развернул коня, – жаль, придется разобраться с тобой по-другому.

Старик поплыл обратно сквозь лопухи. Выехав на дорогу, он едва заметно кивнул одному из мордоворотов, а сам скрылся за широкими спинами казаков. Послышались отрывистые гортанные команды, свист кнутов, лошадиное ржание и крики возниц. Брички кобелякской знати вереницей отъехали на четверть версты обратно по дороге.

Наемники разделились: одни двинулись вокруг дома, чтобы зайти со двора, остальные растянулись вдоль лопухов. Те, что везли ружья, спешились, неторопливо засыпали порох, затолкали в стволы пули и встали на изготовку.

– Может, все же помочь? – подал голос городничий со своего стула.

– Один умный человек сказал, что если история и повторяется, то в виде фарса, – усмехнулся Флавий. – У меня есть план.

Он взял с полки горшок с пеплом, вылез из окна и, цепляясь за бревна, забрался на крышу. Небо уже просветлело, звезды исчезли. С реки несло холодной влагой.

Завидев Флавия, наемники засуетились, видно, ожидая команды, но Флавий их опередил. Он вынул из кармана оловянного солдатика, зачерпнул горсть пепла и прошептал:

– Сослужи службу, Андрейка!

Серебряная струйка полилась на игрушку. Очертания гренадера размылись, и рядом возникла его точная копия. Через миг от него отпочковался еще один гренадер и потом – еще один. Каждая появившаяся на свет игрушка порождала новую. Не прошло и полуминуты, как крыша заполнилась игрушечными солдатами. Они волной посыпались вниз, и каждый в полете вырастал до человеческих размеров. Спрыгнув на землю, солдаты строились в шеренгу вдоль стен дома.

В стане атакующих началась паника. Послышались испуганные крики, заржали лошади. Знать окончательно развернула брички и, поднимая пыль, помчалась в Кобеляки. Следом за ней устремились городские душегубы. Не дрогнули только наемники, видимо, решив идти до конца. Щелкнули курки, нестройно загромыхали выстрелы, в воздух поднялись сизые облачка порохового дыма. Пули пролетали сквозь гренадеров и шлепали по бревнам дома, выбивая деревянную щепь. Звякнуло разбитое окно, осколки стекла посыпались на землю.

Дав несколько залпов, наемники сообразили, что стоящие перед ними солдаты – всего лишь морок. Казаки бросили ружья и вынули из ножен сабли, готовясь к атаке, но в их рядах началось новое смятение. Вдоль вражеских шеренг мчался Егор верхом на Сивом. Белый и на белом коне, с неподвижным кукольным лицом, он походил на всадника Апокалипсиса с популярных библейских иллюстраций. В каждой руке голем сжимал по здоровенной оглобле и крутил ими, словно китаец палочками для еды. Импровизированные дубины обрушились на головы наемников, сшибая с ног пеших и выбивая конников из седел. Крики ужаса, конское ржание, беспорядочная пальба и звуки ударов слились в безумную какофонию.

Егор проскакал вокруг дома, круша ряды казаков. Некоторые пытались отбиваться, но сопротивление голему походило на попытку в ураган сражаться с лопастями ветряной мельницы. Самые сметливые почуяли, куда идет дело, и бросились врассыпную.

Флавий присел на мокрую от росы крышу и наблюдал за разгромом. Гренадеры, израсходовав силу змеевика, исчезли. Вместо них колыхалось лишь мутное марево, словно горячий воздух над углями. Егор спешился и принялся вязать поверженных наемников. Работал быстро и деловито, скручивая руки за спинами и заматывая бечевкой лодыжки.

Флавий озяб и спустился в дом. Городничий исчез со стула. Посреди горницы мирно дремал Жучок.

– Ах ты, лежебока! – укорил его Флавий. – Иди помоги Егору.

Пес поднялся, недовольно тявкнул и с места сиганул в окно. С улицы донесся зычный лай.

Флавий подошел к бадье с водой и напился. Потом заглянул в комору, рассчитывая найти что-нибудь из еды. Последний час забрал у него изрядно сил, и живот ныл от голода. Флавий вытащил вяленое мясо и кувшин с квасом. Смахнув со стола грязь и битое стекло, уселся завтракать. Уже совсем рассвело, край неба за дальним лесом порозовел. Нужно было решать, что делать дальше. Вести схваченных разбойников в город явно не стоило: мало ли какую пакость выкинет городской голова.

Закончив с едой, Флавий выглянул в окно. Перед домом под присмотром Жучка рядами лежали три десятка стреноженных казаков. Егор исчез – видно, повел Сивого в стойло.

Как только над лесом показался оранжевый край солнца, со стороны города донесся набат. Колокол на Успенской колокольне мощно ударил с десяток раз, задребезжал, неблагозвучно звякнул и затих. Флавий снова залез на крышу. Со стороны Кобеляк над дорогой поднималось облако пыли. Вскоре показались всадники. Казаки, пару часов назад сбежавшие с поля боя, теперь галопом неслись обратно, только не к дому, а мимо – на Екатеринославский тракт. Вместе с ними мчалось несколько кибиток кобелякской знати и экипаж поветного судьи.

Поднятый ими шлейф пыли, не успев улечься, снова разрастался под копытами драгунов. Два десятка всадников в синих мундирах преследовали кобелякских с саблями наголо.

Не успели беглецы поравняться с домом Флавия, как послышалась далекая барабанная дробь. Из-за поворота со стороны Екатеринославского тракта показалась колонна солдат в зеленых гвардейских мундирах. У каждого за плечом висело ружье, на стволах блестели штыки.

Издалека армейский отряд походил на гусеницу. Двигаясь, она повторяла изгибы дороги, но через минуту рассыпалась на отдельные точки. Гвардейцы растянулись цепью, отрезая убегающим казакам путь по полям. Для острастки солдаты дали залп в воздух. Взмыли облачка порохового дыма, звук выстрелов сухим кашлем разлетелся по округе, подняв с полей крикливые вороньи стаи. С новой силой дробью застучал барабан. Гвардейцы, выставив штыки, двинулись наперерез беглецам.

Оказавшись меж двух огней, казаки свернули к Ворскле. Подоспевшие драгуны поскакали следом. Река текла в низине, и Флавий не видел происходящее на берегу. Оттуда донеслись звонкие удары клинков, бахнуло несколько выстрелов. Вскоре на дорогу начали выбираться хмурые беглецы под присмотром драгун. Арестанты бросали на землю пистоли и сабли и строились в шеренгу. Последними вывели управского писаря и под руки – судью в разорванном кафтане.

Тем временем гвардейцы подошли к дому. Растянувшись строем вдоль лопухов, они окружили лежащих на земле наемников. Флавий спустился вниз, загнал в дом мечущегося вокруг солдат Жучка и отрекомендовал себя усатому капралу. На удивление, обошлось без расспросов. Капрал приказал поднять казаков на ноги.

– Всех под конвоем в Полтаву! – гаркнул он, пройдясь вдоль строя арестантов.

Следом за гвардейцами подъехал обоз из десятка подвод с вещами и провизией. Телеги обогнала крытая кибитка, запряженная парой гнедых. Она свернула к дому и поехала в объезд в сторону двора. Ее кинулись сопровождать пятеро гвардейцев. Флавий влез в окно, пересек гостиную и вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда экипаж миновал ворота. Возница натянул вожжи, дверь кибитки распахнулась, и из нее выбрался рослый офицер в синем атласном мундире, в треуголке и с позолоченной шпагой на поясе.

Флавий улыбнулся: графа Оленева трудно было с кем-то спутать. Высокий, статный, с широкой грудью и прямой спиной, с поднятым подбородком и неизменными бакенбардами, тронутыми легкой сединой, – с него бы картины писать.

Граф снял перчатки и, зажав под мышкой дорожный бювар, зашагал к крыльцу. Флавий поспешил навстречу. На середине двора они встретились.

– Ну, здравствуй, крестник! – Граф притянул к себе Флавия, обдав ароматом цветочной туалетной воды, смешанным с терпким запахом дорогого табака.

– Здравствуйте, Олег Дмитриевич. – Флавий еле высвободился из объятий. – Какими судьбами?

– Ты не рад? – улыбнулся граф. – По-моему, я вовремя. – Он взял Флавия под руку, и они пошли вдоль двора. – Наслышан о твоих подвигах. Впечатляет.

– Как вы узнали? – Флавий посмотрел на крестного.

– Просил одного человека приглядывать за тобой, – вздохнул граф. – Андрея Гузя. Знал его? Ну и местный городничий мне докладывал.

– Вот оно что... – кивнул Флавий.

– Забираю тебя в столицу, – сменил тему граф. – Распоряжение государя. – Он вытащил бювар и извлек из него листок. – Держи.

Флавий осторожно за края взял бумагу. Написанный каллиграфическим почерком текст заканчивался размашистой подписью с четким «Александр» и едва различимым среди округлых вензелей: «Первый».

– Особый отдел Императорской канцелярии? – Флавий облизнул губы.

– Неплохое назначение. – Крестный похлопал его по плечу. – Ты же тут продвинулся по следственным делам. В столице такие умения нужны. В последнее время там много чего творится странного. – Лицо графа помрачнело, но тут же снова приняло благостный вид.

«Вот и сбылись мечты! – подумалось Флавию. – И Касьян не понадобился». В мыслях забрезжили мощеные мостовые, влажный воздух Невы, сияющий золотом шпиль Петропавловки, мелькнул образ Анны...

– Не знаю, как вас, Олег Дмитриевич, благодарить... – произнес он вслух, и голос его дрогнул.

Пока он подбирал слова благодарности, за их спинами послышался топот и фырканье лошадей. Во двор въехали два всадника, оба в разорванной и перепачканной в грязи одежде. Флавий не сразу узнал городничего и городского голову. Предводитель дворянства вцепился в поводья связанными руками, глаз и нижняя губа его распухли, в растрепанных седых волосах запеклась кровь. Городничего тоже потрепало. Он шмыгал разбитым носом, на скуле багровел кровоподтек, но на губах сияла горделивая улыбка.

Всадников обступили гвардейцы, помогли им спешиться. У городского головы подкосились ноги, и он, охнув, плюхнулся на землю.

– Та-ак... – протянул подошедший к ним граф. – Стало быть, господин городничий? – Он посмотрел на капитана, невесть каким чутьем признав в нем начальника полицейских.

– Так точно! – отчеканил тот, выпрямив спину.

– Ну и развели вы тут порядки! – поморщился крестный. – Бардак-с...

– Главный виновник задержан! – Отставной капитан побагровел.

– Что ж, – кивнул граф, – вам зачтется...

Гвардейцы подняли на ноги городского голову. Пока старику перевязывали за спину руки, он неотрывно смотрел на Флавия.

* * *

Небо с утра затянуло тучами. Холодный ветер срывал с деревьев остатки пожелтевшей листвы. Осень наконец вступила в свои права. Флавий погонял Сивого, кутаясь в плотный дорожный плащ. Остальные в обозе тоже недовольно поглядывали на небо. Дождь сейчас был бы некстати. Только Жучок радовался смене погоды, то и дело сигал в окрестные овраги и заливистым лаем пугал там зайцев и барсуков.

Флавий погнал Сивого мимо растянувшейся колонны гвардейцев, но осадил на полдороге, заметив телегу со своими вещами, застрявшую в луже. Они лишь на две версты отъехали от Кобеляк. Что же будет дальше?

Пожилой солдат с козел взбадривал вожжами лошадь, двое помоложе толкали телегу с боков. Животное упиралось и храпело, не в силах сдвинуть груз. Сапоги и штаны гвардейцев покрылись слоем грязи.

– На кой черт он деревяшки с собой тащит?! – сплюнул один из солдат, заметив березовые обрубки, выглядывающие из-под холстины.

– Толкай, толкай! – усмехнулся старший. – Начальство велело все прихоти мальца исполнять.

Заметив Флавия, гвардейцы притихли. Он подъехал к кобыле и спешился, плюхнувшись по щиколотку в черную жижу.

– Давай, поднажми! – потянул животное за узду.

Солдаты уперлись, лица их побагровели от натуги, колеса провернулись, и телега рывком выскочила из лужи.

Дальше поехали ровно. Дорога пошла вдоль реки, и через четверть часа показалась знакомая излучина. Табор исчез. На месте шатров осталась смятая трава, пустыми глазницами чернели круги от кострищ. Флавию мельком подумалось, что это у него внутри выжженная пустота. Он сжал бока Сивого и рысью поскакал в начало колонны.

Тракт взял вправо к самой воде. Обоз вошел в поворот и остановился. Флавий обогнал головной отряд гвардейцев. Поперек дороги дюжина крестьян тянула из реки невод. Работа двигалась медленно: сети разбухли от обильного улова, рыба билась, вываливаясь наружу. Флавий спешился. Из сети выпрыгнул лещ, локтя три в длину, и шлепнулся у ног. На солнце чешуя рыбы отливала золотом.

Подбежал кривой морщинистый старик в мокрой сорочке и портках, закатанных до колен.

– Не взыщите, пан! – Он снял кушак и поклонился. – Нынче чудо сделалось, омут-то наш исчез, с того места рыба прет, хоть руками бери. Всем гуртом не дюжим.

– Надо бы помочь. – Флавий повернулся к подъехавшему капралу; усы того недовольно топорщились.

Он нехотя отдал приказ солдатам. Гвардейцы обступили сеть. Флавий встал между крестьянами и обеими руками вцепился в скользкие узлы.

Над дорогой покатилось зычное:

– И-и-раз – взяли!