Евгений Шалашов

Господин следователь. Дворянская честь

© Евгений Шалашов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Глава первая. Когда тебя принимают за другого

Какой русский не любит быстрой езды?

Разумеется, все ее любят, только где она, быстрая езда? Почтовая карета, поставленная на полозья, мчится со скоростью километров двадцать в час. Сколько это в верстах? Семнадцать? Разве это быстро? Хотя бы пятьдесят.

Еду в отпуск. Вроде бы в отчий дом, но домом стал дом моей квартирной хозяйки. Он, кстати, поручен соседям – присмотрят. Еще нанял для уборки снега Силантия – мужика, жившего через три дома от Натальи, даже выдал ему два рубля авансом.

Мне Николай Викентьевич дал отпуск на три недели. Мол, ничего в окружном суде за время вашего отсутствия не случится, если убьют кого – полиция расследование проведет, бумаги вас подождут, а вам, уважаемый Иван Александрович, обязательно следует отдохнуть, родителей навестить, вместе с ними Рождество встретить. Да, да, отдохните. Уж слишком вы много трудитесь в последнее время. И не в последнее тоже.

Николай Викентьевич не сказал, что и ему бы хотелось от меня отдохнуть, но я его понял. Я, чтобы не мельтешить перед глазами у шефа, согласился на отпуск. Да и самому скучно. Дел нет, Леночка в Белозерске, Наталья Никифоровна где-то в Устюженском уезде, язык древних римлян можно учить не только в Череповце, но и в ином месте.

Почтовые кареты у нас делятся на разные классы. Есть огромные, вроде дилижансов, на двенадцать пассажиров. Есть кареты поменьше – на шестерых. Там скорость не выше, зато попутчиков меньше.

Я же решил кутить. Купил билет от Череповца до Чудова в четырехместную, считающуюся едва ли не люксом, заплатив двенадцать рублей. В шестиместной, кстати, проезд обошелся бы в восемь, а в большой так и вообще в пятерку. Зато обещали, что до Чудова меня домчат за два дня. А там можно либо нанять извозчика, либо пересесть на поезд узкоколейной дороги Чудово-Новгород. Прогресс, однако.

В Чудове выскочил из кареты, едва не забыв захватить свой саквояж. Сунув кучеру рубль, постарался быстренько убежать прочь. Еще в Череповце смотрел расписание, и до отхода поезда оставалось всего ничего. А следующий только завтра. Не хотелось опаздывать и добираться до Новгорода на извозчике. На лошадках часа четыре, а то и пять, на поезде доберусь часа за два. Надо обежать почтовую станцию, а там вокзал.

– Господин титулярный советник, остановитесь! – услышал я.

Оглянувшись, увидел совсем еще юного полицейского, с погонами коллежского регистратора. Слева и справа – двое скучавших городовых.

Интересно, а разве в селе – а Чудово село – имеются чиновники и городовые? Кажется, положено быть унтеру с конной стражей. Население-то, как в нашем Луковце. Но тут неподалеку губернский центр, а Чудово – если не пригород Новгорода, то форпост точно.

– Па-трудитесь следовать за нами, – приказал мне коллежский регистратор, растягивая слоги.

– На каком основании? – осведомился я.

– Па-трудитесь следовать за нами, – повторил полицейский.

– Нет, господин коллежский регистратор, так дело не пойдет, – покачал я головой. – Согласно Циркуляра министра внутренних дел от 15 августа 1879 года, чины полиции, при задержании подданного Российской империи обязаны вначале представиться, затем объяснить, на каком основании производят задержание. Тем более, если вы заметили, я старше вас чином и отношусь к ведомству министерства юстиции.

Есть ли такое предписание, не знаю, да и про циркуляр я только что выдумал.

Коллежский регистратор беспомощно посмотрел на свое сопровождение.

– Так точно, ваше благородие, есть такой циркуляр, – кивнул один из городовых.

Скорее всего, парень тоже не знал, но я произнес фразу с таким уверенным видом, что лучше соглашаться. Главное, что все правдоподобно. Тем более что городовые косятся на своего начальника с недоумением. Видимо, молодой и ретивый.

– Коллежский регистратор Мокрополов, – соизволил представиться чиновник. – Исправляю обязанности помощника пристава села Чудова. Вы, господин титулярный советник, подозреваетесь в том, что вы государственный преступник, сбежавший из ссылки.

– Вот как? – слегка удивился я. Потом развеселился. – А если окажется, что я не сбежавший преступник? Вы меня доставите в Новгород?

Коллежский регистратор только захлопал глазами, городовые усмехнулись в усы. Понимают, что их дело сторона. Если что – не им отправлять чиновника.

Я посмотрел на часы. До отхода поезда остается десять минут, а мне еще билет брать. Нет, не успеваю. Не стану же драться с полицией, верно?

– Пойдемте, господин коллежский регистратор, – кивнул я исправляющему должность помощника пристава. – Где вы собираетесь устанавливать мою личность? Или прямо здесь?

– Па-прашу следовать за нами, – снова завел свою шарманку коллежский регистратор.

Нет, парень определенно упивается своей маленькой властью. Впрочем, не такой уж и маленькой.

– Тычинин, возьми у господина титулярного советника его багаж, – распорядился коллежский регистратор.

Могу и сам донести, не тяжело, но коли предлагают помощь, почему бы не отдать?

Село Чудово, как я уже говорил, небольшое, но не маленькое. Пока шагали до полицейского участка, прошло минут десять, а свисток паровоза подсказал, что сегодня я опоздал.

– Па-прашу за мной, – указал коллежский на распахнутую дверь.

– Как вам угодно, – кивнул я, проходя внутрь.

Внутри все так, как у нас. Шкафы, пара столов, за которыми восседают городовые, в углу, справа по коридору, – клетка для задержанных, а слева кабинет господина пристава, куда меня провели.

– Где саквояж? – спросил я у коллежского регистратора.

– Па-прашу пройти, – только и сказал помощник пристава, не возвращая багаж.

В кабинете сидел пристав – тучный мужчина, в том же чине, что и я – титулярный советник, только постарше – лет так тридцати пяти.

– Мокрополов, что у тебя? – посмотрел пристав на своего помощника. Заметно, что начальник коллежского регистратора не слишком жалует и не очень уважает, а иначе бы не обращался к коллеге, словно к нижнему чину.

– Ваше благородие, па-прашу проверить личность задержанного. Похож на сбежавшего из ссылки государственного преступника, – гордо сообщил Мокрополов. – Запрос на поиск был подан третьего дня, в вашей папке.

Мокрополов вышел, а пристав, кивнув мне на стул, придвинул к себе папку.

– Похож, значит, на сбежавшего преступника? – раздумчиво проговорил пристав, перебирая розыскные листы. – А на кого вы похожи, господин титулярный советник?

– Так вам виднее, – дипломатично отозвался я. – С утра считал, что похож на самого себя. А еще – на родителей.

– Это да, все мы похожи на папеньку с маменькой, – кивнул пристав, продолжая копаться в бумажках. Спохватившись, сказал: – Прошу прощения, не представился. Алексеев Ефим Григорьевич.

– Очень приятно, – отозвался я. – Чернавский Иван Александрович.

– Ага, – кивнул пристав, извлекая-таки одну из бумаг. – Вот, кажется, эта... – Алексеев перевел взгляд с бумажки на меня, потом в его глазах появилось какое-то сомнение. – Простите, не расслышал вашу фамилию? Мне показалось, вы сказали – Чернавский?

– Так точно, – сказал я. – Фамилия моя Чернавский.

– Следователь по особо важным делам Череповецкого окружного суда, – досказал Алексеев. – В двадцать лет ставший кавалером ордена Святого Владимира, за спасение нижнего чина полиции.

– И это известно? – удивился я.

– Еще бы да неизвестно, – хмыкнул пристав. – Исправник по этому поводу специальное совещание проводил – вот, мол, как надо работать, чтобы кресты получать.

– Ефим Григорьевич, а на какого преступника я похож?

– А мы сейчас помощничка моего спросим, – сказал Алексеев.

Встав, открыл дверь и крикнул:

– Мокрополов, зайди-ка сюда.

Коллежский регистратор явился с моим саквояжем – раскрытым – вон, рукав нижней рубашки торчит. Мне это очень не понравилось, но пока промолчал.

– Мокрополов, а на кого похож господин титулярный советник? – ласково спросил пристав, помахивая розыскным листом.

– Так вот, на того, на Дзержинского...

– На Дзержинского? – малость ошалел я. – На Феликса?

Не должно быть Феликса Эдмундовича в здешних местах. Да и рано ему становиться политическим.

– Нет, на какого Феликса? На Вацлава, – отозвался помощник пристава.

Уже хорошо. Но про Вацлава Дзержинского никогда не слышал.

– Ага, читаю, – хмыкнул Алексеев и принялся зачитывать: – Вацлав Вацлавович Дзержинский, мещанин города Сувалки, бывший студент Варшавского университета, высланный под административный надзор в город Весьегонск за неповиновение властям, двадцати пяти лет...

– Вот, двадцати пяти лет, – радостно заявил Мокрополов.

– А я неполного двадцати одного года, – поправил я.

– Ну и что? Мог и постарше выглядеть.

– Рост – два аршина и семь вершков, – хмыкнул пристав. Посмотрев на меня, безошибочно определил: – А тут два аршина десять вершков. У Дзержинского щеки впалые, борода. Где ты видишь впалые щеки? А рост?

Но Мокрополов мог потягаться в упрямстве не только с ослом, но и со стадом баранов.

– Бороду и сбрить можно. А рост? Мог и подрасти, молодой еще. А щеки так – были впалыми, отъелся на русских харчах. Но главное, что Дзержинский может передвигаться по стране в мундире чиновников. А тут в мундире, и все приметы схожи.

Пристав тоскливо посмотрел на меня и спросил:

– Видите, Иван Александрович, кого присылают? А господин исправник хочет, чтобы полицейские подвиги совершали. Хорошо, если дурости не делают, так нет, такое творят, что диву даешься.

– Так что делать? – развел я руками. Переведя взгляд на Мокрополова, спросил: – Мой саквояж вы уже проверили? Что-то интересное в нем нашли?

– Ничего противозаконного нет, – вынужден был признать помощник пристава, пытаясь отдать мне саквояж.

Его я пока в руки брать не стал. Улыбнувшись Мокрополову, спросил:

– Надеюсь, деньги вернули на место?

– Какие деньги?

– Как какие? – сделал я удивленные глаза. – В моем саквояже лежало пять тысяч рублей, двумя пачками. Если их нет, значит, вы их украли.

Кажется, до дурака начало что-то доходить. Сбледнув с лица, помощник пристава обреченно сказал:

– Не было там никаких денег! Городовые могут подтвердить.

– А при чем здесь городовые? – включился в игру пристав. – Городовой понятым не может являться, он заинтересованное лицо, да еще и ваш подчиненный. Где акт обыска, господин коллежский регистратор, с подписями понятых? Я же вам сто раз объяснял, что обыск можно проводить либо с согласия задержанного, либо по постановлению прокурора или прямому указанию судебного следователя. Понятые должны присутствовать. Уж самый крайний случай, если вы твердо уверены – в доме бомба хранится, труп лежит. Вот тут можете сами инициативу проявить, никто претензий вам не предъявит. А вы мало того, что важного чиновника за преступника приняли, так и дров наломали.

– Виноват, забыл.

– Ефим Григорьевич, не обессудьте, но я собираюсь подавать в суд на вашего помощника, – сообщил я. – Пропало пять тысяч. Я брал деньги в Череповецком банке, вложил их в портфель. У меня имеется банковское извещение, – похлопал себя по сердцу, показывая, что бумажка лежит во внутреннем кармане. – Мои попутчики подтвердят, что деньги в саквояже были. Последний, кто брал саквояж в руки, кроме хозяина, – Мокрополов. Правильно, господин Алексеев?

– Так точно, господин Чернавский, – согласился пристав. – А я стану свидетелем на процессе. Подтвержу, что мой помощник провел незаконный обыск и в этом признался. Получу взыскание, что недоглядел, но это лучше, чем срок и лишение мундира. Мне, Мокрополов, не улыбается вашим соучастником становиться.

Неожиданно Мокрополов зарыдал. Упав на колени, стал размазывать по щекам слезы.

– Господа, господа, да не брал я никаких денег! Я и на самом деле решил, что преступника узнал. Ведь похож, а?

– Мокрополов, иди отсюда, – скривился пристав. – Ведь из-за таких, как ты, нас держимордами и считают. Имеется и всего-то один дурак, а посчитают, что все дураки.

Глава вторая. Разговор за семейным столом

Чем хорош мундир, так тем, что в нем можно и в пир, и в мир. Семейство Чернавских вернулось со службы, которую мы с отцом стояли в мундирах. Батюшка, нужно сказать, смотрелся импозантно при регалиях действительного статского советника и орденах. В прошлый раз не слишком-то разглядывал его награды, но за месяцы, проведенные в Череповце, я «очиновнился», теперь рассматриваю мундиры с позиций – удачно или нет складывается карьера. У Чернавского-старшего все в ажуре. Анна на шее, Владимир 3-й, а вот звезды Святого Станислава в прошлый раз точно не было. Теперь имеется, путь освещает. Растет, стало быть. А в письмах батюшка не хвастался. Видимо, предполагалось, что сынок сам прочитает в «Новгородских губернских ведомостях». Но отчего-то не прочитал, и сослуживцы до моего сведения не довели.

Ночью, когда меня кормили поздним ужином – очень поздним – батюшка вещал, что орден Святого Владимира 4-й степени лишил меня множества радостей. Дескать, получил бы своего Станислава 3-го – первая радость, прошло время – «Аннушка» свалилась на грудь, опять повод считать себя счастливым. А теперь сынок на долгие годы лишен простых человеческих радостей. Забавно, но то же самое говорил Лентовский.

– Иван, ты уже решил, в какой университет станешь поступать? – спросил Чернавский-старший, позвякивая ножичком, которым он взрезал верх у яичка всмятку. – В свой перепоступишь или в Москву?

– Саша, мальчик устал, – вступилась за меня матушка. – Что ты сразу о делах? Дай ему спокойно поесть. Разве не видишь, как он исхудал в этом Череповце? И приехал ночью, а ты его поднял ни свет ни заря. Мог бы дать мальчику еще поспать. Не пришел бы на заутреню – ничего страшного.

Приехал я не особо поздно, в час ночи, хотя родители ожидали моего приезда еще в семь часов вечера, по прибытию поезда. Хорошо, что исправник из Чудова сообразил, что следует отбить телеграмму, уведомляющую о задержке, а потом организовал и отправку в губернию незаконно задержанного чиновника.

Пожалуй, если бы не телеграмма, отец бы успел провести допрос машиниста, кондукторов, да еще и отправить их под арест. Шучу, разумеется. Под арест бы сразу отправлять не стал, но задержать вполне мог.

Причину задержки объяснять пришлось. Как мог, расхвалил титулярного советника Алексеева, пристава, но Мокрополова щадить не стал. Отец мне ничего не сказал, но головой покачал. Думаю, ретивого коллежского регистратора со службы не уволят, потому что дурость – не повод для увольнения, но вот «задвинут» куда-то туда, откуда ему хода не будет. Есть ведь такие должности, где приходится целыми днями бумажки перебирать, переписывать, но чтобы дураку работать с людьми – боже упаси.

Вчера в Чудове со мной случился всего-навсего досадный инцидент, и все, к счастью, разрешилось, но отчего-то при воспоминаниях становилось неприятно, а во рту появлялся противный вкус. Как говорил один мой знакомый – «словно говна наелся». Нижнее белье и прочие вещи из дорожного саквояжа, после того как их трогали чужие руки, хотелось выбросить.

Подумалось – а как же скверно приходится людям, попавшим в полицию по надуманному поводу или вообще по нелепой случайности? И нет у них за спиной ни чина, ни грозного папочки...

Так что сыночку вице-губернатора полезно почувствовать на своей шкуре – каково оно, быть простым смертным в руках мелкого человечка, вообразившего себя всемогущим начальником.

– Ничего страшного, потом отосплюсь, – улыбнулся я, пытаясь, по примеру отца, «зарезать» яйцо, стоявшее передо мной. (Чуть не написал – мое собственное, но согласитесь, получится двусмысленно.) Почему-то так ловко не получилось, отвык, наверное. Или – а это ближе к истине – попросту не умел. Яйца, варенные всмятку, в прежние времена я попросту колотил ложечкой, выбирал скорлупу руками, а уже потом ел.

Завтрак, единственная возможность собраться в узком семейном кругу (слуги не в счет), поговорить о жизненно необходимом. В обед родители куда-то уедут, кто-то их пригласил, а на ужин к нам в дом должны зайти некие люди. Не то подчиненные батюшки, не то важные или влиятельные лица.

– Не заметил, что Иван исхудал, – хохотнул отец. – Вон, у него пузо скоро, как у меня, будет и шея в воротничок не влезает.

Пожалуй, отчасти Чернавский-старший прав. Наталья Никифоровна кормила меня на убой, с ее кухней трудно быть худощавым. Пузо, разумеется, пока никуда не лезет, но пора подумывать о физкультуре.

– Оленька, я почему из-за университета переживаю, так потому, что пора решать – с кем мне списаться, продумать – где у меня знакомые есть? И на заутреню я Ивана не просто так поднял. Сегодня губернатор на службе был, посмотрел, каков у его помощника сын.

– А то он не знает? – с иронией спросила матушка.

– Конечно, знает, – хмыкнул папаша, отодвинув скорлупу и переходя к ветчине. – Но когда Александр Николаевич Ивана в последний раз видел? Лет пять назад, когда тот в гимназию ходил. Но кто наш сын тогда был? Ванька! А что с Ваньки взять? Теперь его высокопревосходительство на Ивана Александровича поглядел, своими глазами увидел, за кого ему в Московском университете хлопотать придется.

– Батюшка, а ты уже все за меня решил? – удивленно спросил я. – А чего тогда спрашивал, какой университет выбрал?

– Не то чтобы решил, но мы с господином губернатором как-то сели, поговорили. Разумеется – и о тебе речь зашла, чисто случайно, а тут он вспомнил, что у него в Московском университете хороший приятель имеется – господин Легонин Виктор Алексеевич. Тебе фамилия о чем-нибудь говорит?

– Легонин? – пожал я плечами. – Ни о чем.

– А должна бы говорить, – укоризненно покачал головой отец. – Легонин – он, вообще-то, медик, доктор медицины. В Крымскую войну, как из университета выпустился, в Севастополе лекарем был.

В Крымскую войну студентов-медиков выпускали по ускоренной программе, без экзаменов, и отправляли в действующую армию.

Чернавский-старший вздохнул. Видимо, вспомнил, как хотел бежать воевать после смерти отца.

– Саша, но Ваня не на врача собирается поступать, а на юриста, – возмутилась матушка.

– Оленька, ты дослушай вначале, потом ворчи, – невозмутимо сказал отец. – Господин Легонин – профессор кафедры судебной медицины Московского университета, но самое главное – декан юридического факультета, член правления университета. Что-то там еще у него есть, не упомню. Смекаешь?

– О, тогда да, человек нужный, – согласилась матушка. – Но он же нашему Ванечке диплом не выпишет, верно?

– Диплом, разумеется, за красивые глазки он не выпишет. Его даже государь-император не вправе выписать. А вот присмотреть, чтобы к Ивану отнеслись благосклонно, чтобы его какой-нибудь профессор по дурости не завалил – это он может.

Ну да, это я тоже знаю. С деканами факультетов ни доцент, ни профессор стараются не ссориться. Попадаются, разумеется, особо упертые преподы, но им быстро рога обламывают.

– Саша, а не лучше ли Ване в Санкт-Петербурге перепоступить? Ему все-таки там все знакомое, все родное.

Я сделал скромный вид. Ага, все знакомое и родное. Санкт-Петербургский университет только со стороны видел, да и то в далеком-далеком будущем. Бывал, правда, в студенческом общежитии, но это мне вряд ли поможет.

– Можно и в Петербург, но лучше не стоит. Кто знает, как руководство университета отнесется к тому, что Иван поступал на физмат, проучился целых три года, а теперь решил на гуманитарное отделение перейти? Казань с Харьковом далековато, поближе у нас в Ярославле Демидовский лицей, но у меня там никого из хороших знакомых нет. И выходов на лицей нет. Поискать можно, но стоит ли?

– Ваня, что скажешь? – спросила матушка. – Поедешь в Москву в университет поступать?

– Почему бы нет? – хмыкнул я. – Тем более, если у батюшки имеется человек, способный составить протекцию.

– Иван, а ты определенно умнеешь, – хмыкнул Чернавский-старший. – Если бы я с тобой в прежнее время заговорил о протекции, ты бы уже верещать принялся – дескать, я сам! Определенно, служба в уездных городках идет молодежи на пользу.

Посмотрел на себя со стороны, подумал – в том, моем мире, такой разговор с отцом был бы немыслим. Какая протекция? Мой батюшка, который полковник, без проблем мог бы поговорить с военкомом, чтобы меня оставили служить – нет, про его часть даже не заикаюсь! – в родном городе, но посчитал, что это неприлично. Что ж, понимаю, решение отца уважаю.

Но и здесь, если посмотреть на мою службу глазами стороннего человека, Чернавский-старший тоже не стал выискивать для сына тепленькое местечко где-нибудь в столице (а мог бы!), а захреначил того в провинцию.

Разумеется, пользоваться протекцией неприлично. Но если это касается диплома – воспользуюсь без зазрения совести! В той жизни у меня есть диплом, даже три, так что будем считать, что мне попросту восстановили документ о получении высшего образования.

– Можно за первый-второй курс и экзамены сдать, – сказал отец. Подумав, добавил: – Но лучше, если ты сразу за четыре года все сдашь.

– Все сразу? – слегка ошалел я.

– Так там и всего-то двадцать экзаменов. Может, двадцать один. Был бы ты медиком, пришлось бы шестьдесят сдавать. Правда, медику дипломы экстерном не дают. Возьмешь отпуск на три месяца. Поднатужишься. Пока в Москве будешь, репетиторов наймешь.

Двадцать экзаменов за три месяца?

– Вон, у меня даже бумажечка есть, – сказал отец. Отложив вилку, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо листок. Вытянул руку (ого, а у отца-то уже дальнозоркость!), но матушка остановила:

– Подожди, сейчас очки принесут, – повернувшись влево, где в буфетной замерла прислуга, скомандовала: – Лидочка, принеси очки для Александра Ивановича. Он их либо в библиотеке оставил, либо в спальне.

Из буфетной донеслось шевеление, и неизвестная мне Лидочка отправилась искать очки.

Но отсутствовала она долго, поэтому Чернавский-старший, не дождавшись, начал-таки читать:

– Богословие, всеобщая история, государственное право, гражданское право, гражданское судопроизводство, история важнейших иностранных законодательств древних и новых, история римского права, история русского законодательства...

Чтение длилось долго, у меня уже и уши завяли – сколько всего сдавать-то придется? Очки за это время так и не были найдены. Но вот наконец-таки явилась Лидочка. Как я понимаю – новая горничная.

Симпатичная девушка лет восемнадцати-девятнадцати, в черном платье, в кружевном фартучке и наколке.

– Лида, тебя за смертью посылать, – строго сказала матушка.

– Ольга Николаевна, – с грустью сообщила служанка, – прощения прошу – не отыскала. Я и в библиотеке искала, и в спальне. Даже в прихожую спускалась. Может, они в кабинете? Но кабинет на ключ заперт.

– Ступай, – поморщилась матушка. С грустью сказала: – Мои-то горничные уже не справляются, пришлось молодую девочку брать. Но бестолковая она пока, ничего не знает, ничего не отыщет.

Девушка грустно отправилась на прежнее место, а я невольно проводил ее взглядом. А кто бы не проводил? Хм... Стройненькая. И на личико симпатичная. Показалось мне или нет, что родители обменялись взглядами?

– Оленька, а ведь очки-то у меня здесь, – радостно сообщил батюшка, хлопая себя по боковому карману.

– Ну вот, а я из-за тебя едва на девчонку не накричала, – хмыкнула матушка.

Батюшка только развел руками – дескать, бывает.

– А может, Ване пока в отставку подать? – внесла предложение матушка. – Побудет в отставке, поучится в университете. И всего-то четыре года! Потом можно и на службу вернуться.

– Оленька, а ты у меня умница. Действительно, выход, – оживился отец. – Возраст для студента у Ивана еще подходящий, что такое двадцать один год? Вон, вечные студенты и в тридцать лет бывают, а то и старше. Подожди-ка, а зачем в отставку-то подавать? – повернулся вице-губернатор ко мне. – Возьмешь отпуск на год, потом продлишь. Даже ехать в Череповец не нужно, отправишь по почте. Университет закончишь, на службу вернешься, тебе по срокам как раз чин коллежского асессора подойдет. Я в Череповец на твое место кого-нибудь из канцелярии подберу. С губернским прокурором кандидатуру согласую и – вперед. Вон, молодежь у нас, про твои подвиги прознав, копытом бьет, в провинцию рвется, за орденами!

Я внимательно посмотрел на батюшку, перевел взгляд на матушку. Что-то тут не так. Есть какая-то заковыка. Определенно мои родители сговорились заранее. Нет, не в деталях, но уверен – обсуждали вариант возвращения сына в университет, но не как экстернатчика, а в качестве студента.

А еще – ни тот, ни другой ни разу не упомянули мою невесту. Если я пойду в университет, то Леночку-то куда? В мое время мало кого смущает студенческий брак, но здесь это еще редкость. Все-таки женатый мужчина должен содержать семью, а, будучи студентом, делать это проблематично. Стоп. А ведь студентам можно жениться только на выпускном курсе. Ну родители, ну интриганы!

И новая горничная, вдруг появившаяся в доме, тоже наводит на размышление. Определенно, что-то тут не так. Не есть ли это отвлекающий фактор?

– Скажите-ка мне, дорогой и любимый мой батюшка, – поинтересовался я. – А не переводят ли вас часом на повышение? И не решили ли вы, вместе с матушкой, составить заговор против своего единственного и, смею надеяться, любимого сыночка?

Батюшка в раздумьях начал чесать бороду, а матушка с преувеличенным интересом принялась гонять кусочек лимона по чашке.

– Ваня, ну что за глупости ты несешь? – с деланым возмущением сказал отец. – Или, раз ты теперь следователь по особо важным делам, всюду заговоры мерещатся?

– Ладно, заговора нет, – улыбнулся я. – Но вице-губернатора куда-то переводят? И там сынок на должности судебного следователя станет мешать?

– Иван, и опять ты глупости мелешь, – вмешалась матушка. – Как может сынок кому-то мешать.

Молодцы у меня здешние мама и папа. Действуют синхронно. И раскалываться не хотят.

– Не иначе Александру Ивановичу предложили должность... товарища министра внутренних дел? – предположил я.

Не знаю, отчего я упомянул именно эту должность? Может, потому что не вспомнил из своей истории ни одного министра с фамилией Чернавский? Да и куда могли назначить вице-губернатора? Вряд ли в министерство финансов или просвещения, не говоря уж про МИД или военное ведомство.

– Не просто предложили, но уже и указ государем подписан, – с гордостью сказал отец. – Даже не исправляющим делами, а сразу товарищем министра. Но в должность вступаю в марте, указ еще не обнародовали, так что тебе лучше о том не болтать.

– И что не так с сыном товарища министра внутренних дел, если тот состоит на должности следователя? – поинтересовался я.

– Здесь дело-то не в должности, а в тебе. Сидел бы себе спокойно, писал бы свои бумажки, так нет – везде-то тебе влезть нужно. Вон, по убийству статского советника Борноволкова. Ну, молодцы, личность установили, так и отдали бы все столичной полиции. Ты, Иван Александрович, шустер не по возрасту. Конечно, как отец я тобой горжусь, только постоянно переживаю. Еще думается – да что там, так все оно и есть! – ты, Ванечка, моей карьере поспособствовал. Государь, говорят, так сказал: «У хорошего сына и отец должен дельным человеком быть». Вон, – пощелкал отец по звезде, – Станислава-то я тоже пока не ждал, рановато.

Нет, что-то отец не договаривает. Ну шума от меня много, чем это плохо? Кажется, что дело все-таки в Леночке Бравлиной. Родители и говорили, и писали, что не станут мешать личному счастью, но в то же время отец недвусмысленно намекал, что для меня могут подобрать партию и получше. Статский советник Бравлин из уездного городка, пусть и потомственный дворянин, карьере не поспособствует, а вот какой-нибудь министр или денежный мешок – вполне себе может.

А юная невеста – это блажь. Отвлечь ребенка на время – хоть молодой горняшкой, потом отправить Ваньку в университет, так он и вообще о девчонке из Череповца забудет. Мудрые у меня родители.

Глава третья. О пользе печных труб

На самом-то деле трубы здесь ни при чем. Вспомнилось, как Атос в «Старой голубятне» подслушивал важный разговор между миледи и кардиналом. Кажется, неприлично подслушивать чужие разговоры, но поклонники мушкетеров за это великого романиста не упрекали. Авось, и меня не станут упрекать за то, что нечаянно подслушал разговор родителей. Перегородки в «отчем» доме не капитальные, иной раз и не захочешь, а подслушаешь.

Я сидел в библиотеке, рассматривая альбом с коронации государя-императора, запоминая сановников в лицо. Вдруг пригодится? А через стенку, в матушкином будуаре, беседовали родители. Сначала хотел уйти, но потом передумал. Я ведь до сих пор в какой-то мере шпион и «оперативная» информация не помешает. А разговор шел обо мне. Я слушал, укоряя себя за неприличное поведение – подслушивать нехорошо, но ничего не мог с собой поделать. Интересно же, о чем говорят родители за моей спиной.

– Ваня наш очень изменился, – сказала матушка.

– Оленька, а ты как хотела? – хмыкнул отец. – Раньше он и жизни-то не видел. Рос, словно цветок в оранжерее. Все вокруг скакали, причитали – ох, у Ванечки сопельки, нужно вытереть. Ах, у мальчика голова болит – врача срочно! Считай – дома при маме с папой, до гимназии и обратно, в университете – там занятия да теткина квартира. Удивляюсь, как он с теми революционерами-то снюхался? Теперь повзрослел, мужчиной стал. Самостоятельно решения принимает, молодец.

– Да я не про это. Манеры у него изменились. Раньше, бывало, он ко мне сзади подходил, обнимал, в макушку чмокал, а теперь только в щечку, да и то очень редко. Еще иной раз вместо «маменька» – «мама» проскальзывает. Раньше горбился, иной раз руки в карманах держал.

Конечно, редко. Вообще удивляюсь, что чмокаю. В той жизни не упомню, чтобы целовал свою маму. А руки совать в карманы... Попробовал бы совать, отец бы мне их зашил. Мои манеры и манеры того Чернавского и на самом деле могли отличаться. Да что там – разумеется, отличаются. Вон недавно вместо ножичка для мяса взял нож для масла.

– И вот еще странно. Иван, вместо того чтобы камердинеру приказать или горничным, сам все пытается делать. Вчера в лавку пошел за тетрадью, хотя у нас три служанки. И Степан еще твой, тоже мог бы сходить.

И тут согласен. Непривычно приказывать другим людям, если сам могу сделать какую-то ерунду. А уж отправлять старика в лавку просто неудобно. Вот гладить этими жуткими утюгами так и не научился, но и просить не приходится. Прихожу – а у меня уже все отстирано и отглажено. Наверное, в доме Чернавских обитают добрые гномы, которые все делают.

– Отвык Ванька от слуг, вот и все. В Череповце на чужой квартире живет, у него ни камердинера нет, ни истопника, ни кухарки, – заступился за меня отец. – Так ведь и снова привыкнуть – дело нехитрое. У нас-то он, считай, в гостях. Ничего, прошелся, воздухом подышал. А не горбится, руки в карманах не держит – так это и хорошо. Чиновнику горбиться и руки в карманах держать неприлично.

Но матушка продолжала перечислять «странности» сына.

– Вкусы у Вани изменились. Раньше он пироги с капустой обожал, один мог целый пирог умять, а теперь? Поставили пирог, чуть-чуть поковырял, вот и все. Я, конечно, кухарке нагоняй устроила – мол, Матрена, что с пирогом? Почему молодой барин пирог не стал есть? А та ревет – мол, барыня, так все по-прежнему. И яйца Ваня раньше терпеть не мог, теперь ест, яичницу приказал жарить. И кофе пьет, как не в себя.

– Ну, Оленька, сказанула! – захохотал отец. – Если бы парень водку пил, как не в себя, тогда бы другое дело. А про кофе Ванька ведь говорил – в Череповце только в одном месте кофий приличный.

– Надо ему кофейную мельницу отправить, да спиртовку, чтобы сам себе кофе варил, – забеспокоилась матушка. – И кофе в зернах послать. Как думаешь, приказать их обжарить или зелеными сойдет, а хозяйка у него все изладит? Хозяйка, говоришь, у Вани толковая?

– Кофе лучше обжарить, чтобы возни поменьше было, но посылать понемногу, фунт-два, не больше. А хозяйка у Ваньки хорошая. Я ведь тебе уже говорил – вдова, из Подшиваловых. Род старый, но потомков много, особенно девок – приданое уходило, вот и обнищали. С деньгами у нее туго, на половинную пенсию мужа живет – даже прислугу содержать не на что, квартирантов берет. Для Ваньки нашего словно мамка родная. И кормит его хорошо, баню топит. Вон даже, когда орден получил, вечеринку устраивала, а могла бы и отказаться. Жаркое ей удалось и холодец. Значит, готовить умеет.

Так-так-так... Определенно, у батюшки имеется осведомитель, который входит в мой «ближний» круг, а иначе откуда мог знать про жаркое и холодец? А яства и на самом деле удались. Но у Натальи все вкусно.

– Саша, а как ты думаешь – между Ваней и хозяйкой ничего нет? – осторожно поинтересовалась матушка. – Н-ну, этого самого, что между мужчиной и женщиной может быть.

– Ну, Оленька, не смеши. Ваньке нашему двадцать, ну, двадцать один скоро, а хозяйке... Точно не помню, не то тридцать восемь, не то все сорок. Она же твоя ровесница.

– Положим, я все-таки постарше буду, сорок четыре мне, – слегка кокетливо ответила матушка. – А тридцать восемь или сорок лет – не преграда. Для молодого мужчины без жены или любовницы – самый сок.

Ох, Ольга Николаевна, чуйка у вас! И на самом деле, возраст – не преграда.

– Тут уж тебе виднее, – хмыкнул батюшка. – Как по мне, если на свой возраст примерить, то коли женщина старше на двадцать лет, пусть ей даже не семьдесят, а всего шестьдесят семь, так уже и старуха.

– Ну ты сравнил! Сорок лет или семьдесят – разница огромная, – засмеялась матушка. – Старичкам, вроде тебя, молодых женщин подавай, а таким, как Ванюшка, опытная женщина нужна.

– Чего это я старичок? – возмутился отец.

– Глупый, я ведь это любя... Просто беспокоилась – не попал бы сынок в чьи-то лапы. Охомутали бы Ваню в Череповце, под венец привели.

– Так, вишь, его и так там охомутали, – с досадой ответил отец. – Рановато парень жениться решил, рановато. Писали мне, что барышня славная, миленькая, скромненькая, из хорошего рода, но сама понимаешь – не пара она Ивану. Отец, конечно, статский советник, но приданое хорошее вряд ли даст. Да и для карьеры Ванькиной ничего не сможет сделать.

– Сердцу-то не прикажешь. Вон, на Лидочку никакого внимания не обратил. Зря девушку нанимали.

– Обратить-то, положим, он обратил, – проворчал батюшка, – только в руках себя научился держать. Не то что в прежнее время.

Так, любопытно... И что там в прежнее время я, то есть Иван Чернавский, вытворял? Ну же, досказывайте, не томите.

– Сам же говорил, что Ваниной вины нет, что Надька, мол, сама к нему в постель залезла, – сказала матушка со смешком. – А парень дурак бы был, ежели бы отказался.

– Я и сейчас это скажу. Надька и ко мне бы залезла, если бы тебя рядом не было.

– Что?!

– Оленька, так я же тебе говорил, – принялся оправдываться отец. – У той горничной одно на уме и было – забеременеть от хозяина, отступные хорошие получить, приданое, чтобы потом как сыр в масле кататься. Я сразу сказал – гнать ее надо в три шеи. И рекомендации не стоило давать, пусть бы помаялась. А с рекомендациями, да еще от жены вице-губернатора, работу найти не трудно.

Ни хрена себе! Получается, что ко мне в постель залезала какая-то горничная, чтобы забеременеть? А я, как дурак, ничего не знаю. А если где-то растет сынок или дочка? Пусть даже и не моя, а того Ивана Чернавского, но спросят с меня. Фраза матушки успокоила.

– Слава богу, что вовремя мы ее раскусили и рассчитали. Иначе пришлось бы незаконнорожденного внука нянчить.

– Мы-то вовремя, а Берестовым не повезло, – хмыкнул отец. – Мало того, что Андрей Семенович отступные дал и приданое, теперь еще и мужа Надькиного пришлось пристраивать. Я ему сразу предлагал – давай отправим их куда-нибудь в Тихвин или в Белозерск, место канцеляриста дадим, пусть живут. От Новгорода далеко, лишний раз не явится денег просить.

Каким это Берестовым не повезло? И фамилию слышал. Так, сейчас вспомню. Ага, в самом начале моего попадания, когда Чернавский, то есть я, прибыл домой, Александр Иванович говорил, мол, у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил, пришлось ей приданое хорошее дать да замуж выдать. Но отец тогда причитал, мол, уж лучше бы и его сынок сделал какой-нибудь девушке ребенка, нежели стал государственным преступником. Но здесь спорить сложно.

– Если у Ваньки с хозяйкой что-то и было, то он вдвойне молодец. Никто ничего не знает, все шито-крыто. Теперь вот уже ничего не будет. Хозяйка замуж собралась выходить. Тоже за судейского, за Литтенбранта. Кажется, из тех Литтенбрантов, что в Старой Руссе живут.

Нет, осведомитель отца очень осведомленный. Так кто же это? Действуем методом исключения. Кто был на той вечеринке? Пристава отметаю сразу – не тот уровень, чтобы переписываться с вице-губернатором, исправник наверняка тоже. Теоретически в переписке мог быть Лентовский, но Николай Викентьевич постельные темы затрагивать бы не стал, ограничившись общим рассказом. Поведал бы о моей службе, об успехах. Возможно, коснулся бы каких-то огрехов, не без того.

Остается лишь один человек – окружной прокурор Книснец. Мы с ним не то чтобы слишком дружны, но отношения неплохие. И, если не ошибаюсь, в окружной суд он переведен из канцелярии губернатора. А прокурор, он всегда в курсе служебных дел, да и домашние я от него не очень скрываю. Разумеется, за исключением того, о чем знать никому не следует. Что стоило батюшке черкнуть ему пару строк – дескать, милейший Эмиль Эмильевич, не откажите в любезности, поделитесь имеющейся у вас информацией о моем сыне. А добрейший окружной прокурор в перерывах между службой и бытом все подробно излагает батюшке.

Кстати, я ведь прокурору тоже свинью подложил. Куда он теперь жену Карандышева водить станет, если «Англетер» закрыт?

Я даже сердиться на прокурора не стану. Сердиться на Эмиля Эмильевича – все равно что злиться на приложение для отслеживания ребенка, установленное родителями на телефон.

– Еще Иван прежних знакомых не узнает. Вон горничная сказала, мол, была в лавке, встретила там бывшего преподавателя географии Ивана Александровича, тот попенял – прошел, мол, Чернавский-младший мимо, нос отвернул. Обидно, говорит, что выпускники своих учителей забывают.

– Оленька, а что тут поделать? – вздохнул отец. – Понимаю, со стороны некрасиво, но Иван теперь в своем мире живет. Не забывай – он за полгода четыре убийства расследовал. Да каких! Писали, что про убийство мещанина – как там его? Долгушинова? Нет, Двойнишникова! – министр специальное совещание проводил, полицию наставлял, как работать нужно. Ведь это не наш Ванька должен был сделать, а сыскная полиция.

– Так пусть бы сыскная и искала.

– Так сыскная только в Петербурге. А пока в Череповце кумекали – звать или не звать на помощь, – наш сынок уже все и раскрыл.

– Зря, Саша, ты его в судебные следователи определил, – посетовала матушка. – Боюсь я, как бы что с мальчиком не случилось. Преступления раскрывает, там грязь, кровь...

– Кто ж его знал? – с досадой отвечал батюшка. – Я ведь статистику от исправников и судов регулярно смотрю. Думал – ну что там в Череповце? Город небольшой, но приличный, от Петербурга не слишком далеко. Городской голова человек дельный, окружным судом Лентовский заправляет – мы с ним давно знакомы. За год – одно убийство, так и то пьяный сосед другого соседа убил, расследовать ничего не нужно. Судебный следователь бумажки собрал и прокурору отправил. Что там случиться-то может? Куру украли, корова с дороги сбилась, а ее цыгане на мясо забили? Так хрен с ней, с курой, а корова сама дура, если с дороги сбилась. Было опасение, что Ванька от скуки пить начнет, так ведь сама знаешь – от дурости спиться можно везде, хоть в провинции, хоть в столице. Посидел бы Ванька с годик, а там я бы его на хорошее место поставил. Оля, ты же помнить должна.

– Помню я твои планы, помню, – хмыкнула матушка. – Поговорил бы с Гирсом, он бы Ванюшке место посланника отыскал. Где-нибудь в Барселоне или в Стокгольме. И служба почетная, и ответственности никакой.

– Ну кто бы его сразу в посланники поставил? – хмыкнул отец. – Вначале бы в младших секретарях походил, глядишь, лет через десять и в первые секретари вышел. А там уже потихонечку, авось, и до помощника посланника бы дорос. А уж кого посланником ставить, это только император решает.

– Если сейчас похлопотать? – спросила матушка. – Мы же брата министра у себя принимали, возможно, он и Ваню маленького помнит. Ты же с Федором Карловичем в Киргизской комиссии вместе был^[1]?

– А толку-то? – вздохнул батюшка. – Не возьмут Ивана ни в одну миссию.

– Почему? – возмутилась матушка. – Ваня у нас уже титулярный советник, кавалер ордена.

– Потому, матушка, и не возьмут, – засмеялся отец. – Если бы он коллежским регистратором был, взяли бы. А титулярный советник, да кавалер – иное дело. Мелкую должность, вроде младшего секретаря, ему не дашь, не по заслугам, а в атташе ставить или в помощники посланника – опыта нет. Да и опаска у начальства будет – не подсидит ли такой, молодой да ранний? Сейчас бы самое лучшее ему опять в студенты вернуться. Четыре года в отпуске, пусть и без жалованья, подзабыли бы о его геройствах.

– Так ведь не хочет, – вздохнула матушка. – Говорит, после службы следователем несерьезно опять школяром становиться.

Я и на самом деле твердо сказал родителям, что на сдачу экзаменов экстерном согласен, но на учебу нет. И так в прошлой жизни за партой почти двадцать лет провел. Еще четыре года? Нет, не желаю! Может, если бы меня отправили в университет сразу после попадания, то учился бы и не вякал. Но тогда-то меня отец из университета и изымал. Молодец, между прочим, батюшка. До сих пор не понимаю, как люди математику могут любить?

– Тогда ему, дураку, придется двадцать экзаменов сразу сдавать, – сказал отец.

– Так уж и сразу?

– Не за день, конечно, месяца за три, а то и за четыре, – ответил Чернавский-старший. – Уточню, когда лучше в Москву ехать, когда Ваньке прошение подавать. Надо еще уточнить – нужно ли плату за обучение вносить? Опять расходы...

Я слегка возмутился. С чего это отец должен вносить плату за обучение, которого не было? А если и должен, так я ее сам внесу. Сколько стоит год обучения? Рублей сто или сто пятьдесят в год? За четыре выйдет шестьсот. Хм... Получается, ничего я внести не смогу. Осталось у меня рублей... триста, плюс двести, которые одолжил Литтенбранту.

– Невелики расходы – шестьсот рублей в год, – засмеялась матушка. – Хочешь, я из своих денег Ванино обучение оплачу? У меня там, на счете, тысячи четыре лежит, все равно не трачу.

– Да ну, Оленька, чего это ты? – испугался отец. – Что такое шестьсот рублей? Плюнуть да растереть. Знаешь ведь, что за Ваньку я все отдам, что у нас есть? Тем более что парень у нас хороший растет.

– А чего же тогда ворчишь?

– Так положено, – засмеялся в ответ отец. – Вот скажи-ка лучше, что с его невестой-то станем делать? Ванька о ней разговор даже и не заводит, может, передумал?

– Нет, Саша, если Ванюшка разговор не заводит, с нами не спорит, это значит, что мальчик всерьез решил. И мы сами ему много раз говорили, что возражать не станем, верно?

– Верно, конечно. Но делать-то теперь что?

– Сашка, а мы с тобой много думали – как там с карьерой выйдет, хорошо или плохо? Увиделись, познакомились, поженились. Вот и мальчик наш – решил по любви жениться, пусть женится. А там уж как бог даст.

Глава четвертая. Праздник Рождества

Череповец, как я успел выяснить за полгода, большая деревня. Но Новгород, где в эту пору обитало около двадцати четырех тысяч человек, тоже деревня.

Новость о том, что к вице-губернатору в отпуск приехал сын, распространилась по городу со скоростью поросячьего визга. Интересно, а в бытность Ивана Чернавского студентом Императорского университета его пребывание на каникулах тоже сопровождалось нашествием родителей, имевших дочерей на выданье? Или тогда он не вызывал интереса как потенциальный жених? Скорее всего, что именно так и было. Студент – явление несерьезное и непонятное, будь он даже сыночком самого губернатора. А здесь – зрелый юноша, с неплохим чином для его возраста, с перспективами и папиными связями.

Еще и праздники не наступили, а в родительский дом зачастили визитеры. Появились какие-то дела к вице-губернатору, а если его превосходительства нет, то им достаточно и госпожи вице-губернаторши, с которой тоже можно потолковать – дескать, неплохо бы сыночка вывести в свет, чего это он, молодой и красивый, а еще неженатый, дома сидит?

Ага, взяла мамаша за ручку великовозрастного сыночка и привела на какой-нибудь праздник. А тот бы вместе с дочкой вокруг елочки хоровод поводил, а там – честным пирком да за свадебку.

Нет, разумеется, все было более чинно и благородно, но с некоторыми намеками. Дескать – Рождество скоро, а потом еще и Новый год, приходите, всегда вам рады. Там и молодежь будет, и дочка с подружками, скучать Ивану Александровичу не придется.

– И на кой мне все это? – тоскливо спросил я у матушки, тоже изрядно окосевшей не то от пятого, не то от шестого визита.

– Отнесись с должным терпением, сын мой! – с некоторым пафосом ответила матушка. Потом вздохнула: – Как знать, может, у тебя у самого будет дочь, которую ты захочешь выдать замуж?

Забавно, а мы с Леночкой как-то размышляли, кто у нас будет – сын или дочь? Лена была за сына, я отчего-то за дочь. Даже имя придумал – Александра. Чуть не поссорились, но вовремя явилась тетушка Анна, изумленная, что племянница с женихом не целуются (она для этого и вышла), а о чем-то спорят. Узнав, о чем спор, ругать нас не стала, лишь грустно вымолвила, что все в руках Божьих.

После этого тетушка ушла плакать, а Леночка, вместо того чтобы воспользоваться случаем и быстренько меня поцеловать, сообщила, что у тетушки было трое детей, но двое умерли, не дожив и до пяти лет, а третий – Семушка, учившийся в кавалерийском училище, два года назад во время выездки выпал из седла, ударился головой и умер, не приходя в сознание.

На Рождество нашу семью оставили в покое. Как-никак семейный праздник, и каждый православный, отстояв службу в храме, спешит домой, чтобы полюбоваться елочкой, посидеть за столом в семейном кругу.

Отец еще накануне Рождества дал выходной и своему кучеру, и секретарю, а матушка отпустила даже горничных, решив, что день-другой управится и без слуг, а те пусть отправляются к родственникам. Все разбежались, унося с собой господские подарки и денежку.

Последней ушла молоденькая горничная Лидочка, на которую у родителей имелись некие планы. Девушка накрыла на стол в малой столовой, потом и она, получив от хозяйки рубль мелочью и цветной платок, а от хозяина – еще один серебряный рубль, кулек с конфетами и вызолоченными орехами, радостно убежала. Правильно. Пусть встретит сочельник и Рождество не с чужими людьми, а дома.

Никуда не ушли только старый Степан, отцовский камердинер, да кухарка, потому что им некуда было идти – жили во флигеле да в придачу еще являлись мужем и женой. Кухарка к тому же занималась приготовлением блюд, что должны были подаваться уже в само Рождество, наотрез отказалась покинуть пост, пока все не закончит. Но все-таки и они отправились к себе, чтобы и нас не смущать да и вместе побыть.

Я человек дикий, традиции предков забывший, поэтому с любопытством посматривал – чем же станут кормить? Читал, что в сочельник положено есть скромно, и хозяйка поставит на стол кутью, узвар да блины. Возможен еще винегрет и постный борщ. К стыду своему, что такое кутья и узвар, не знал. Вот узнаю, а заодно и продегустирую.

Уже и есть хочется – а до первой звезды нельзя!

Кутья оказалась рисовой кашей, заправленной орехами и медом. Вкусно, кстати. Узвар, в сущности, обычный компот, только несладкий. С винегретом – тут все и так ясно. Но вместо блинов матушка (сама!) подала на стол вареники с картошкой и черносливом. Борща не было, но можно обойтись и без него.

Поспали совсем чуть-чуть, а там уже и на раннюю обедню идти. Именно так – пешком. Я впереди, матушка с батюшкой следом, а за ними камердинер с кухаркой. И в храм сегодня идем не в кафедральный, а в наш, неподалеку от дома. И там отец не вице-губернатор, а прихожанин. Уважаемый, разумеется, и место у него впереди, но не из-за должности, а потому что все наши предки, проживавшие хоть в Новгороде, хоть за его пределами, в поместьях Новгородской земли, жертвовали на этот храм. И я, пусть даже в какой-то мере и самозванец, невольно испытал гордость за своих предков, за отца.

После заутрени можно разговеться. Если следовать народным поверьям, на столе должно присутствовать 12 блюд: блины, рыба, заливное, студень, молочный поросенок, жареная курица, свиная голова с хреном, домашняя колбаса, жаркое, колядки, медовые пряники, хлебцы с маком и медом.

Но двенадцать блюд – это уже перебор. Втроем нам столько не съесть. Поэтому наличествовал гусь с капустой (сегодня не съедим, завтра прикончим), свиная грудинка (эта тоже дня два или три хранится) и холодец. Пряники к чаю будут, но для меня это не отдельное блюдо, а дополнение к напиткам.

Из напитков, окромя чая, был еще и коньяк, который мы с батюшкой не спеша пили, и что-то французское для матушки. Я бы и сам с большим удовольствием выпил вина, но пришлось соответствовать.

Матушка и отец хозяйничали, радовались возможности побыть вместе, всей семьей. А я...

С одной стороны, радовался. Все-таки и заутреня, и небольшая доза коньяка способствуют эйфории.

А вот с другой... Опять, что называется, накатило. Чувствовал себя не то самозванцем, не то безбилетным пассажиром, занявшим чужое место в вагоне, а тот, чье место я занял, остался на перроне, под дождем и под снегом.

Есть сказки про «подменышей», когда злобные твари, вроде троллей, подменяли человеческого ребенка своим отродьем, а родители так и оставались в неведении. Или напротив, смогли как-то опознать подмену, но все равно продолжали любить чужого ребенка.

Эти люди, считающие меня своим сыном, меня очень любят, заботятся. Думаю, что они не только последние деньги за меня отдадут, но и жизнь.

А я чувствовал себя сволочью, хотя не считал себя виноватым. В чем я виновен? Я в это время не просился. Даже сейчас с удовольствием бы вернулся в свое прошлобудущее, к цивилизации, к тем людям, что мне по-настоящему дороги. Но что мне делать-то? Вскочить, закричать: «Дорогие мои родители, я не ваш сын?! Я кукушонок, вытолкавший из гнезда вашего мальчика, занявший его место!»

Наверное, решат, что у Ванечки с головой что-то случилось, врача надо вызвать или еще проще – выпил мальчишка лишнего, вот и понесло.

Поэтому я загнал свои мысли куда подальше, просто сидел, улыбался, поддакивал, ел с аппетитом и даже в общей сложности выпил две рюмки коньяка.

После трапезы мы все дружно отнесли на кухню грязную посуду и остатки еды.

– Потом помою, – сообщила матушка, с сомнением посматривая на свои изящные ногти и на парадное платье.

Ну да, прислугу-то мы отпустили. А кухарка тоже неизвестно – придет или нет. Ей тоже дали отпуск до завтра.

– Могу я помыть, – вызвался я. – Мне бы только лоханку какую.

Зря я, что ли, титулярный советник и кавалер? Авось, с тарелками-вилками управлюсь. Посуду я в этом мире уже мыл – стаканы из-под чая. Вроде еще тарелку из-под бутербродов. Или не мыл, а собирался? Здесь посуды побольше, но ничего, справлюсь. Горячая вода в самоваре есть. Правда, не знаю, как мыть без «Фейри»? Может, с мылом попробовать?

– Ваня, ты ерунду не говори, – фыркнул батюшка. – Посуду он станет мыть! Не барское это дело грязные тарелки мыть. И ты, Оленька, руки не вздумай марать. Полежит до завтра, ничего с ней не сделается, а на чем ужинать, мы отыщем. Завтра девки придут – все вымоют.

Не стал спорить. Как можно спорить с вице-губернатором, да еще и с отцом? Тем более что если есть для мытья специальные люди, то ну ее нафиг, грязную работу.

– Я бы прилегла ненадолго, – сказала матушка. – Голова болит, вздремну пару часиков. Потом нам еще в гости ехать, на благотворительный праздник.

– Конечно-конечно, – согласился отец. – А я посижу, ко мне из канцелярии должны прийти. Иван, ты не хочешь поспать? Или посидим, поговорим, кофе попьем?

Рождество праздник, но не для всех. Пока шли от храма домой, видел городовых, мерзнувших на своих постах, отец говорил, что в канцелярии сидит дежурный. Вице-губернатор на службу не выходит, но к нему на дом приносят все сообщения и донесения о случившихся событиях в губернии.

– Я бы тоже кофе попил, – сообщил я. – Еще – о полицейских делах бы поговорили. Есть у меня кое-какие соображения.

– О делах, говоришь? – призадумался батюшка. – Если о делах, тогда придется еще бутылку коньяка доставать. И под деловые разговоры лучше пить чай, а не кофе.

– Только всю не пей, – строго сказала матушка. – И мальчику много не наливай. Споишь ребенка.

– Так он и так пьет, словно муха, – возмутился батюшка. – Пока его спаиваешь – сам сопьешься. Эх, Степана нет, придется самовар самому кипятить.

Кажется, я остался без кофе. Ну что поделать. Кабинетный самовар стоял там, где ему и положено – в кабинете у батюшки, хотя вроде, к чему бы ему там стоять? Все равно чаем занимается камердинер.

Отправили матушку спать, сами занялись самоваром. Поначалу хотели отнести в кабинет воду и угли, но решили, что проще притащить сам самовар. В нем и всего-то литра полтора, нам хватит.

Смешно, наверное, со стороны наблюдать, как двое солидных мужчин в мундирах (у одного генеральский!), при орденах, наливают воду в самовар, засыпают угли. А вице-губернатор, оказывается, вообще позабыл, как ставят самовары. В трубу, правда, воду он не пытался залить, как немецкий шпион со старой картинки, но смотрел растерянно. Хорошо, что сын – молодец, управился. Все-таки у меня опыт.

Но вот самовар вскипел. Дальше мы принялись искать – где заварочный чайник, где заварка? Опять-таки – повезло вице-губернатору с сыном. Он и чай отыскал – в буфете, на верхней полке. И чайник. Не зря я судебный следователь!

Ладно, на самом-то деле я просто вспомнил, где хранит все это дело моя хозяйка. Зато коньяк и рюмки отец отыскал без труда.

Потом мы с отцом потащили все наверх. Подумаешь, расколотили чашку, рассыпали по полу конфеты. Посуда бьется к счастью, а с конфетами ничего не сделается, я их аккуратненько соберу, они в фантиках.

Никто ничего не видел, а мы с господином вице-губернатором не признаемся.

Я не решился поставить самовар на сукно, потянул к себе какую-то папку, но отец зашипел – дескать, тут депеши секретные, которые он домой для работы брал, подставь лучше что-то попроще, вроде министерских циркуляров. Их все равно присылают в губернию сотни по две, а то и по три, непонятно, куда и девать.

Установили самовар, расставили чашки, насыпали конфет прямо на стол. Батюшка пошел готовить закуску – то есть резать сыр и лимон, – а я сбегал в свою комнату за тетрадкой. Той самой, за которой в лавку ходил. Только она уже не чистая, а записана наполовину.

Я же, умник такой, в Череповце потратил несколько вечеров, чтобы освежить в памяти и бертильонаж, и дактилоскопию, записал все, что удалось вспомнить. И, разумеется, оставил записи в своем кабинете, в здании окружного суда. Собирался ведь заскочить, забрать, а потом из головы вылетело.

Мы пили чай, батюшка время от времени отхлебывал по половинке рюмочки, а я, листая тетрадь, вещал об антропологической системе регистрации преступников, предлагая организовать при Санкт-Петербургской сыскной полиции специальный кабинет, в котором задержанных станут измерять по самым различным параметрам: рост, высота сидя, ширина вытянутых горизонтально рук, длина и ширина головы, правого уха, левой ступни. У меня вышло семь параметров, но в реальности их должно быть больше^[2].

Вице-губернатор внимательно слушал, время от времени задавая вопросы:

– А как станем женщин измерять? Волосы, они мешать станут. Да и как полицейский мужчина будет бабу, пусть и преступницу, обмерять? А что с детьми делать? У нас сегодня немало малолетних воров, с ними-то что? Они, чай, расти станут?

Вопросы, нужно сказать, достаточно дельные. И отец еще не спросил – возможно ли такое, что параметры измерений совпадут? Но Чернавский-старший, хотя и не был полицейским как таковым, был прекрасно осведомлен о необходимости регистрации преступников.

– Имеются, Ваня, в твоих предложениях и недочеты, и сыровато у тебя, но общую суть уловил, – сказал отец. – Если все оформить как следует, до ума довести, а еще неплохо, чтобы таблицы или картинки нарисовать – как и чем измерять, – то не стыдно уже к министру идти. Скажи-ка, что ты собираешься с предложением делать?

– Думал тебе отдать, – сказал я. – Я ведь тут никаких открытий не сделал, прочитал где-то, что в Европе уже такое используют. Вроде в Париже. Фамилию даже слышал – Бертильон. Не то жандарм, не то просто чиновник. Так что бери, дорогой батюшка, тетрадь, до ума доводи – все тут твое.

– Получается, что я у сына славу краду?

– Эх, батюшка, какая слава? Я ведь тоже могу сказать – батюшка, ты мне карьеру устроил, сколько денег в меня вложил? Ищешь, как бы Ваньке экзамены сдать, диплом получить.

– Так-то я, – проворчал отец.

– Батюшка, не обижайся, но ты сейчас ерунду говоришь. Я ведь не подарок отцу делаю, а просто полезную штуку хочу внедрить. Сам понимаешь, что антропометрия – штука нужная. Череповец уж на что маленький городок, но и в нем Иваны, родства не помнящие, встречаются. А в Петербурге? В Москве? А как внедрять? Одно дело судебный следователь Чернавский, мальчишка, совсем другое – товарищ министра. У действительного статского советника больше возможностей, чтобы новинку внедрить. Мы с тобой пользу принесем. К тому же, если чисто меркантильные интересы взять, я тоже в накладе не останусь. Если отец вверх пойдет, то и меня потащит. Чем плохо?

– Эх, Ванька, ну и сукин же ты сын. Понимаю, вроде и красть у сына неудобно, но тут ты прав. Да, а ты просчитывал, во сколько это нововведение обойдется?

– А что там считать? – удивился я. – И что там может чего-то стоить? Линейку какую-нибудь приладить, вот и сойдет.

– Эх, Ваня, вроде ты и умен, а простых вещей не понимаешь, – вздохнул отец. – Все наши реформы – пусть даже маленькие – упираются в деньги. Или в отсутствие оных! Для начала потребуется человек, который преступников измерять станет. А человек – это штаты, это жалованье. Пусть даже канцелярист без чина, все равно – тридцать рублей в месяц. А в год сколько набежит? Где измерения проводить? Значит, понадобится помещение. Чем измерять станем? Допустим, ростовая линейка, которой новобранцев меряют, найдется, так ведь и ее понадобится купить. Аршинные линейки, чтобы руки-ноги мерить, бесплатно никто не даст. А череп с ушами чем лучше мерить? Штангенциркулем, наверное. Померили, записали, куда листы складывать? Вот, на шкафы деньги нужно закладывать... Еще закладываем на непредвиденность. К министру с одними картинками и предложениями не пойдешь, нужны точные выкладки.

– Батюшка, ты у меня гений! – с восхищением сказал я. – Я ведь даже и не подумал, что за всем этим деньги стоят.

– Ишь, не подумал он, – проворчал отец. Но, похоже, мой искренний возглас ему пришелся по душе. – Все вы такие, умники. Напридумываете черт-те что, а додумывать нам, простым грешным.

– А ты еще спрашивал – не жалко ли? Шут с ним, пусть это моя идея, но воплощать придется тебе.

– Придется, Ваня. Ты прав, идея хорошая. Расходы будут, но, на мой взгляд, тысячи в две уложиться можно. С Сыскной полицией поговорю, с градоначальником обмозгуем. Я на первых порах сам готов вложиться, а там министерство выделит. Ну, по рюмашке?

Вот за такое можно и по рюмашке.

Батюшка выпил, занюхал лимоном, потом спросил:

– Может, что-то еще сидючи в Череповце придумал?

– Не то чтобы сам придумал, но вспоминал. Тоже система, она и при регистрации пригодится, да и в раскрытии преступлений тоже.

– И что?

– Дактилоскопию, – гордо заявил я и пояснил: – Дактиль – палец. У каждого человека свои отпечатки пальцев, индивидуальные. Нет таких двух людей, чтобы у них совпали отпечатки. Вот мы тобой родственники, но отпечатки разные.

– Ты это серьезно?

– Серьезней некуда. Можем проверить – намажем пальчики краской, потом посмотрим под лупой – так или нет.

– Давай. У меня штемпельная подушечка есть, лупа тоже найдется.

Глава пятая. После Рождества

Устал я от праздников. Думал, что как пройдет Рождество, все стихнет. Так нет. Как раз все и началось. Пришлось принимать гостей (слава богу, не мне лично, а родителям), отвечать на идиотские вопросы, сидеть за столом и произносить тосты. Вместе с матушкой ездили на какие-то дурацкие благотворительные спектакли. Ладно, когда детки разыгрывают рождественское действо в лицах, это умиляет, но если за дело берутся взрослые дядьки и тетки – беда. Как говорит мой знакомый – «густопсовая самодеятельность».

Таков был спектакль у управляющего губернским казначейством. Я бы вообще не поехал, но это непосредственный начальник статского советника Бравлина, отца Леночки. Нельзя игнорировать!

Приехали, посмотрели. Боже ты мой! Зачем артисты принимают нелепые позы, ломают руки? Почему волхвы, прибывшие поклониться младенцу Иисусу, истошно вопят?

Единственный персонаж, что мне понравился – девушка-гимназистка, изображавшая ослика. Стояла себе тихонечко в хлеву, перебирала картонными ушками. Но, кроме меня, молчаливую артистку никто не оценил. Напротив, говорили, что осла можно было заменить картинкой или игрушкой. Не знаю, не знаю. Ушки хороши, жаль, хвостика не видно. А вообще, как я полагаю, ослик – ноу-хау.

Вице-губернатору легче. Он сообщил, что занят делами, уединился в своем кабинете. Но я-то знал, чем занимается батюшка. Он человек обстоятельный и отнесся к делу серьезно. Александр Иванович снял отпечатки пальцев с матушки (сопротивлялась!), со своего камердинера (снес безропотно), а позже, когда стали возвращаться слуги, со всех остальных. Единственный человек, кто воспротивился – кухарка. Заявила – мол, ей стряпать надо, а барин руки пачкает. Нет, хоть режьте, не стану! И что с ней будешь делать? Кухарки, долго прослужившие в семье, – особый случай. Их из-за таких пустяков не рассчитывают.

Александр Иванович внимательно изучал «следы пальцев рук» под лупой, отыскивая некие закономерности. Нужно сказать – успешно. Он уже совершенно самостоятельно отыскал три типа папиллярных узоров: дуговой, петлевой и завитковый.

Теперь я уверен, что система антропометрии и дактилоскопия в надежных руках. Со временем сыщики (потом будут криминалисты) научатся изымать «пальчики» с места происшествия, что позволит вычислить преступника. Наверное, надо подсказать батюшке? Или пусть сам догадается? Подожду немного. И с лентой, с помощью которой снимают потожировые следы, пока не знаю, что делать. Надо бы изобрести, но как?

Чернавский-старший так увлекся, что отказался спускаться вниз, чтобы принимать поздравления соседей, а кроме них еще каких-то людей разного пола, возраста, звания и обличья. Может, и хорошо, потому что иначе матушке пришлось бы прятать штемпельную подушечку. Но за вице-губернатора пришлось отдуваться нам – принимать поздравления, произносить ответные речи, раздавать подарки – кому вкусняшки, кому бумажные рубли, а кому серебряные монетки.

Батюшка отвлекался лишь пару раз, на дежурного чиновника, доставлявшего рапорта о происшествиях в губернии.

Разумеется, с разрешения вице-губернатора, я тоже сунул нос в бумаги.

Первое сообщение о преступлении. Мало того, что оно совершено в Рождество, так еще и в храме!

Из Валдая исправник докладывал, что в ночь с 8 на 9 января, за два часа до заутрени, в храм Преподобного Николая Угодника ворвались трое неизвестных. Дверь в церковь была открыта, но, кроме сторожа, никого не было. Связав сторожа, грабители выбили дверь в алтарь и похитили священные сосуды: дароносницу золотую, весом в два фунта; дарохранительницу золотую – два фунта; дискос серебряный – три фунта; звездицу серебряную же – два фунта; копие и лжицу – серебряные, по четверти фунта каждый. Еще потир – золотой с каменьями, около двух фунтов.

Кроме того, похищены золотые и серебряные пожертвования прихожан, висевшие перед чудотворным образом пр. Николая. Вес неизвестен.

– Мерзавцы! – гневно сказал батюшка. – Мало того, что украли, так еще и храм осквернили, и людям праздник испортили.

– Интересно, а что там на месте преступления делается? – задумчиво высказался я вслух.

– А что там делается? Исправник приехал, показания записал, вот и все. Преступники, скорее всего, на санях были. Сторожа повязали, быстро все самое ценное взяли и умчались, – фыркнул батюшка. – А к чему тебе это?

– Просто думаю: если преступники в санях были – кто-то что-то да видел. Масть лошади, цвет саней. Сколько грабителей? Приметы?

– Сынок, ты никак собираешься в Валдай ехать, грабеж раскрывать? – усмехнулся Чернавский-старший. – Ты, словно охотничья собака, стойку сделал. Нет, Ванюшка, это преступление должна валдайская полиция раскрывать. И отпечатки пальцев мы пока снимать там не станем. Сам понимаешь – толку не будет.

Я с уважением посмотрел на батюшку. Он безо всякой подсказки догадался, что отпечатки можно изымать на месте происшествия, но делать это следует сразу, пока их не заляпали.

– Вон, посмотри, – передал мне батюшка еще одну бумагу. – Приятель твой пишет, Абрютин. В вашем уезде курьез случился.

Ну вот, стоило мне в отпуск уйти, оставить уезд без догляда! Что за курьез-то?

«Его высокопревосходительству

господину Новгородскому губернатору

Александру Николаевичу Мосолову.

Довожу до Вашего сведения, что 28 декабря 1883 года в селе Гоша произошел следующий досадный инцидент.

Помещик Череповецкого уезда, отставной коллежский регистратор Сергей Николаевич Веселов, на белой кобыле, в новодельном мундире французского подполковника времен империи Наполеона, со старой шпагой в руке, во главе отряда потешных солдат, обшитых в мундиры французской пехоты, с ружьями, похожими на настоящие, с развернутым знаменем неизвестной нам иностранной воинской части, вошел в село Гоша Даргунской волости, где был неожиданно атакован тамошними крестьянами, использовавшими против „неприятеля“ камни и поленья. Господин Веселов был сбит с кобылы, а его воины, подвергнувшиеся нападению со стороны жителей Даргунской волости, начали разбегаться, а те, кто пытался оказать сопротивление, оказались избиты жесточайшим способом.

Сергей Николаевич Веселов и те его „потешные“, кто остался в селе и не успел убежать, в количестве восьми человек, были связаны и препровождены в сарай, после чего староста села Гоша отправился за конной стражей.

Один из потешных – Федор Якушев, которому была проломлена голова, был отнесен крестьянами в земскую больницу, где ему сделали перевязку, но помещать на лечение отказались, ввиду того, что у Якушева не оказалось денег.

Урядник Даргунской волости, прибывший на следующий день, опознав в задержанном помещика, а в потешных – крестьян разных деревень, отпустил всех на волю и выразил недовольство крестьянами села, применившими физическую силу.

Помещику Веселову возращена принадлежавшая ему кобыла, эфес шпаги и сломанное лезвие, а также шесть стволов. Остальные, со слов крестьян, были отданы кузнецам на перековку.

Господин Веселов обратился с жалобой на жителей села Гоша, требуя возместить ему материальный ущерб, выразившийся в уничтожении знамени 23-го полка линейной пехоты. Со слов помещика, оное знамя было выписано из Франции за двести рублей. Также помещик считает, что крестьяне должны компенсировать ему утрату 14 стволов, что были выкованы им за свои деньги.

Жалоба г-на Веселова и рапорт урядника конной стражи переданы в мировой суд.

Исправник Череповецкого уезда

надворный советник Абрютин».

Про местного помещика – Сергея Николаевича Веселова – я слышал. Еще бы не слышать, потому что его мать в девичестве носила фамилию Десятова и, стало быть, приходилась родственницей покойного супруга Анны Николаевны, тетушки моей Леночки. Впрочем, все дворянство Новгородской губернии друг другу кем-нибудь да приходилось. Подозреваю, если мы с Леночкой начнем копаться в хитросплетениях наших генеалогических деревьев, обнаружим, что и мы состоим в родстве.

Сергей Николаевич Веселов испытывал невероятную любовь к императору Наполеону Бонапарту, преклонялся перед его гением. А дед Веселова – полковник Дмитрий Десятов, во время войны 1812 года командовал Череповецким ополчением, дошел до Парижа, был награжден орденом Святой Анны 2-й степени и Золотым Георгиевским оружием.

Дома у господина Веселова не было портрета деда, зато на самом почетном месте красовался портрет императора Наполеона I. Картины и гравюры с батальными сценами, прославлявшими французскую армию, украшали стены, а пространство между ними было заполнено французским оружием, кирасами, касками и киверами. В застекленных шкафах хранились вазы и вазочки, чашечки и тарелки либо с самим императором, либо с его маршалами. В шкафу хранились книги, некогда принадлежавшие Бонапарту, а перед камином (специально приказал сложить!) стойка с чубуками, из которых якобы курил Наполеон. Не упомню, чтобы кто-то писал, что Бонапарт курил, но все может быть.

Веселов тратил половину доходов со своего немаленького имения на пополнение коллекции «наполеоники», частенько наезжал за новыми экспонатами в Москву и в Санкт-Петербург, что-то выписывал из Франции.

Даже мебель в доме Сергея Николаевича была в стиле «ампир», а жена отказывалась выходить в свет, потому что супруг заставлял носить платья, вышедшие из моды семьдесят лет назад.

Сергей Николаевич не ограничился коллекционированием, а пошел дальше. Пошив мундиры наполеоновской армии, изготовив с помощью деревенского кузнеца ружья, нанял парней и мужиков помоложе, обрядил их во французскую форму и в ноябре – феврале, пока нет полевых работ, принялся воспроизводить великие сражения – и те, которые Наполеон выиграл, и те, что тот проиграл. Впрочем, из-за отсутствия армий других государств, господину Веселову удалось разгромить своего противника и под Лейпцигом, и даже под Ватерлоо. Пейзане из его деревень и из соседних с удовольствием нанимались на службу и облачались в чужие мундиры. Чего бы не «повоевать», если дурной барин готов платить по полтиннику в день? За такие деньги в Пошехонье или Рыбинске целый день бревна возить.

Видимо, на этот раз помещик Веселов решил не ограничиться своей волостью, а выдвинулся вперед, чтобы показать себя во всей красе перед соседями и перед пейзанами. А крестьяне, судя по рапорту Василия Яковлевича Абрютина, военных реконструкторов не оценили.

Когда я прочитал рапорт, отец спросил:

– Ну, что скажешь?

– А что сказать? Веселову надо было соседей предупредить, что не вражеское войско вторглось в пределы России, а собственные придурки, то есть любители наполеоновской эпохи идут^[3]. Считаю, что мужики из Гоши – молодцы. Если бы Веселов русскую пехоту 1812 года создал, а крестьяне на нее напали, я бы самолично уголовное дело открыл. Не знаю, по какой статье Уложения, придумал бы. А так – честь им и хвала.

– Что еще заметил?

Что там еще? Да, кое-что насторожило.

– Земская больница в Даргуне отказалась оказать помощь крестьянину. Вернее – первичную помощь оказала, но на стационарное лечение не положила.

– Стационарное? – не понял отец.

– На лечение в больнице. То есть – в стационаре, – быстренько пояснил я.

– А, понятно. Молодец, что заметил. Это, между прочим, не первый случай, когда земская больница Череповецкого уезда отказывает в помощи. Хорошо, что Якушев жив остался, а вот другой крестьянин, которому отказали, умер. Из канцелярии мы в ваше земство отписали, выразили недоумение, так господин Румянцев ответил, дескать, лечение одного больного в земской больнице обходится в 9 рублей в месяц. Если губернское правление так печется о здоровье череповецких крестьян, то пусть оно выделяет на неимущих дополнительные средства. Не хамство ли это?

Я только пожал плечами. С одной стороны, так писать губернатору – явное хамство, с другой, девять рублей для крестьянина – огромные деньги. Где брать деньги? Но как быть с клятвой Гиппократа, которую дают врачи?

Отец вздохнул и продолжил:

– Странное в Череповце земство. Кажется, оно считает, что законы империи ему не писаны, а приказы губернатора не указ. Ты про туерные цепи Милютина слышал?

– Краем уха, – ответил я. – Знаю, что по дну Шексны проложены цепи, по которым корабли ходят, вроде парома. Еще слышал, что у Милютина тяжба с земством. Румянцев и иже с ним заставляют Ивана Андреевича налоги платить, а тот не хочет.

– И правильно делает, что не хочет, – сказал отец. – Мы Румянцеву написали, что земство не имеет права взимать налог за цепи, как за недвижимое имущество, потому что по закону к недвижимому имуществу относится земля, жилые дома, фабричные, заводские и торговые помещения – различные здания, а цепь к этому разряду не относится. Так нет же – председатель Череповецкой Земской управы распоряжение губернатора проигнорировал, налоги на Милютина начисляет, теперь дело Правительствующий Сенат рассматривает. Еще Череповецкая управа приказала казенные лавки на выходные закрывать, чтобы водку крестьянам не продавать. Похвально, что земцы беспокоятся о трезвости, только казенные лавки находятся в ведении государства, земства не имеют права ими распоряжаться.

В душе я согласен с земством, но закон есть закон.

– Много к Череповецкому земству претензий, – продолжил отец. – Директор губернских народных училищ докладывал, что земская управа в Череповце сама назначает земских учителей, минуя Училищный совет губернии. И на самих учителей нареканий достаточно. Церковь не посещают, учеников отговаривают от посещения. Приходят на уроки по Закону Божиему и начинают при учениках над законоучителями потешаться. Вместе с учениками водку пьют. А еще подбивают крестьян подати не платить – мол, государство богатое, само заплатит.

– Учителя пьют водку с учениками? Гнать таких в шею. Но вначале нужно проверить – правда или нет?

– Обязательно все проверим. На следующий год большая ревизия в Череповецкий уезд намечается. Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что болтать об этом не след?

– Не нужно, – кивнул я.

– Я и не сомневался. Губернатор меня собирался назначить главой комиссии, но сам понимаешь, нельзя. Во-первых, мой сын в Череповце служит, а во-вторых, не успею ревизию провести, в Петербург уеду. Поэтому Александр Николаевич сам собирается к вам приехать. И школы станет проверять, и все прочее.

Коль скоро заговорили об учебе, вспомнилась одна барышня.

– Батюшка, а губернское правление не выделяет деньги малоимущим студентам? – поинтересовался я.

– Две стипендии в год, на большее средств нет, – ответил отец. – А кто у тебя из неимущих имеется?

– Барышня знакомая – гимназистка, подруга Леночки, мечтает стать курсисткой, а у ее отца с деньгами туговато.

– Барышня? – хмыкнул отец. – Боюсь, долго придется правление уговаривать, чтобы барышне стипендию выделили. У нас, чай, парней хватает. И на врачей желают пойти учиться, и на инженеров. Но попробовать можно. Все-таки у меня в правлении вес имеется. Это даже забавно – барышне стипендию выплачивать. Пожалуй, что и пройдет. Много не выделим, но рублей триста отыщем. Выплачивать по частям станут, по сто рублей в год. Понадобится прошение от директора гимназии, и прошение от отца. Что хоть за барышня-то?

– Татьяна Виноградова, – сказал я.

Только собирался рассказать, какая она умница, но отец прервал:

– Виноградова? – вытаращился на меня отец. – Уж не дочь ли помощника прокурора?

– Она самая, – подтвердил я.

– Ваня, а ты, часом, не охренел? (Вице-губернатор произнес другое слово, которое генералам выговаривать не положено.) Знаешь, что Виноградов на тебя кляузы пишет? В Судебную палату две штуки накатал.

Кляузы? Не знал. Но следовало бы догадаться.

– О чем хоть пишет-то? – полюбопытствовал я.

– О том, что как следователь ты слаб, в законодательных актах некомпетентен, что вместо службы пьешь беспробудно, за женщинами волочишься.

– Ничего себе! – с удивлением вытаращился я на отца. – Ладно, пусть с некомпетентностью и слабостью я согласен, знаний мне и на самом деле не хватает, но когда мне водку-то пьянствовать? И где в Череповце женщин найти, чтобы за ними волочиться?

– А вот Николай Викентьевич Лентовский считает, что ты очень компетентный и грамотный следователь, прекрасно знающий законы Российской империи, – усмехнулся Чернавский-старший. – Само собой и про пьянство с женщинами не подтверждает.

– Николай Викентьевич тебя информирует? – удивился я.

– Ему меня и информировать не надо. Судебная палата жалобы по месту службы посылает, для проверки, а копии ответов губернскому прокурору шлет. Все-таки Череповецкий окружной суд подчиняется не только палате, но и губернатору. И судебного следователя губернский прокурор назначает.

– Эх, сколько бумагомарания из-за одного мерзавца, – вздохнул я. Решил, что про кражи, что совершал Виноградов, отцу говорить не стану. – Знаешь, батюшка, иной раз яблоко от яблони далеко катится. Жалко девчонку – вдруг из нее что-то выйдет?

– Как знаешь, – хмыкнул отец. – Все, что я сказал, все в силе. Хочешь в благородство поиграть? Играй. Но смотри, Ваня, не оценят.

Глава шестая. Половецкие пляски

Хорошо иметь богатых родителей. Меня бы жаба задушила, коли пришлось откупить целиком четырехместную почтовую карету. Но матушка сказала, а батюшка полез в портмоне.

Ямщикам не разрешалось брать пассажиров вне станции и доставлять их полагалось только на конечную, но не по домашнему адресу.

Все это так, и правила выполнялись строго, если это не касалось имущего или правящего класса вообще и вице-губернатора в частности. А он, вице-губернатор, был одновременно имущим и правящим представителем этого класса. И на сыночка действительного статского советника перепадали кое-какие выгоды положения батюшки.

А оный сынок, хотя и считает, что это нехорошо, что надо бы жить как все и отправляться на почтовую станцию, словно рядовой пассажир, не стал возмущаться из-за того, что почтовая карета въехала на наш двор, а ямщик принялся помогать прислуге укладывать мои вещи. Водитель кобылы (двух!) понимал, что станционный смотритель (должность теперь называется по-другому) журить за уклонение от маршрута не станет, а «бескорыстная» помощь принесет не меньше двух рублей. И это дополнительно к той пятерке, которую уже получил за то, что доставит меня до самого дома.

Но иначе нельзя. Если в Новгород я отправился с одним саквояжем, то обратно все пространство – и багажное, и то, что внутри, забито барахлом под завязку. Матушка решила, что мальчику просто необходима еще одна шуба (у батюшки три, зачем ему столько?), полдюжины рубашек, воротнички, три пары нательного белья, еще один мундир – дескать, тот, где штаны драные, нужно выбросить, жилеты, парочка галстуков, носки.

Еще она отправила в подарок моей квартирной хозяйке короб почти неношеных платьев и старую шубу. Старую в том смысле, что матушка шила ее два года назад. Сама Ольга Николаевна ее надевала всего один раз, но шуба ей отчего-то «не покатила». Наверняка батюшка поворчал, но дал денег на новую. Не знаю, обрадуется ли Наталья Никифоровна подарку с барского плеча или обидится? В крайнем случае передарит кому-нибудь или продаст. А шуба, судя по соболям, недешевая. Минимум рублей двести стоит.

Но для Натальи Никифоровны матушка приготовила еще один подарок – набор фарфоровой столовой посуды на шесть персон.

Раньше подумал бы, что это будет шесть глубоких тарелок под первое и шесть мелких под второе. Ну еще какая-нибудь супница. Ага, как же. Оказывается, в сервиз входит здоровенная супница, литра на четыре, тарелки для первого и тарелки под второе. Еще два комплекта тарелок поменьше и комплект совсем маленьких, вроде кукольных. Эти-то для чего? Салаты накладывать? Или десерты? Еще два огромных блюда – овальное и продолговатое, три салатника (или салатницы?). Еще четыре соусника. На кой Наталье четыре соусника? Огромные блюда – ладно, сойдут, на них Литтенбрант жареных зайцев станет складывать.

Когда фарфор был упакован, матушка строго сказала:

– Скажешь, что это твой подарок на свадьбу.

Я с сомнением посмотрел на ящики, которые пытались пристроить сзади почтовой кареты. Довезу или нет?

– Не поверит, – покачал я головой. – Моя хозяйка – женщина умная, соображает, что мне на такой сервиз полгода придется работать.

– Нет, Ванечка, пусть у тебя жалованье и неплохое, но на такой сервиз тебе год пришлось бы трудиться.

– Ничего себе?! Он что, больше тысячи стоит? – слегка обалдел я. Прикинув, сказал: – В Череповце за такие деньги три дома можно купить. А добавить еще тысячу – так и усадьбу верстах в ста от города. Правда, без земли.

– Для хорошего человека не стоит скупиться, – улыбнулась матушка. – Шуба и платья, что я послала, – они не новые, но от души. Но посуду нужно новую дарить, чтобы в доме достаток не пропадал. А Наталья Никифоровна, хозяйка твоя, человек душевный, дай бог ей счастья.

Душевный? Что да, то да. Я вроде о хозяйке особо-то и не распространялся? Или это и без слов понятно?

Для Леночки Бравлиной у Ольги Николаевны тоже нашелся подарок – золотой браслет из витой проволоки. Кольца и дорогие сережки гимназистке носить не положено, но что-то драгоценное, блестящее девчонке наверняка хочется. А браслетик почти незаметен. Если явится классная дама, подарок будущей свекрови можно спрятать под обшлагом рукава. Жалко, что сам не додумался. Не удержавшись, зашел в ювелирный магазин и купил Леночке серьги – не слишком большие, но и не маленькие. Не знаю, можно ли дарить такие подарки барышне, не имеющей покамест статуса невесты, но подарю. Разрешит ей классная носить – ладно, а нет, пусть моя кареглазка положит серьги в шкатулку.

Еще матушка вручила мне колечко с бриллиантом. Зачем – говорить не стала, но я догадался сам. Надеюсь, подойдет для пальчика гимназистки, когда свататься стану?

В обратный путь мне упаковали кое-какие нужные в хозяйстве вещи. Например, кофемолку, к ней два фунта кофейных зерен и полфунта уже смолотого. Еще кастрюльку, в которой стану кофе варить, а самое главное – спиртовку! Не такую, что дают на уроках химии в школе, а побольше, медную.

Матушка озаботилась, чтобы имелся запас спирта, приказав упаковать полуторалитровую бутыль и уложить ее в ящик со стружкой. Не знаю, где в Череповце можно купить спирт, но, по моему разумению, сойдет и водка. Или попробовать керосин?

Я прикинул, что использовать спиртовку можно не только для варки кофе. На нее реально поставить и сковородку, поджарить яичницу. Теоретически мог бы и кашу сварить, если бы умел. Впрочем, вареная картошка – тоже неплохо.

Так что, если Наталья не сразу продаст свой дом, с передачей меня новым хозяевам (с кухаркой!), не пропаду. Не обязательно ходить по трактирам, тратить деньги и время. Яичница и вареная картошка – спасение для холостого мужчины. Жаль, до замороженных пельменей в пачках еще не додумались.

Половину скарба составляли книги. Пытался сосчитать их количество, потом плюнул. Я не библиотекарь, каталог вести не собираюсь.

Везу в Череповец и те, что хранились в домашней библиотеке Чернавских, и те, что пылились на полках книжных шкафов канцелярии губернатора, валялись по кабинетам столоначальников, и те, что пожертвовали батюшкины подчиненные.

В домашней библиотеке я провел основательную ревизию, обнаружив немало дублей. Зачем, спрашивается, родителям три издания «Евгения Онегина», два «Медных всадника» и две «Маленькие трагедии»? А «Бедная Лиза» Карамзина аж в шести вариантах? Еще были лишние книги и Гоголя с Тургеневым, и двух графов Толстых.

Оставил батюшке с матушкой по одному экземпляру, все остальные изъял в пользу будущей школьной библиотеки села Нелазское. Вице-губернатор распорядился отдать селу по одному экземпляру «Адрес-календарей Новгородской губернии» за десять лет, статистические справочники, которых всегда в избытке, с десяток альбомов Августейшего семейства за разные годы, еще какие-то официозные издания. Беру. Если что-то сейчас не понадобится, пригодится лет через сто историкам и краеведам.

Господа чиновники тащили книги, руководствуясь принципом – «Дай им боже, что нам негоже». А еще те, про которые сами не могли толком сказать – откуда они у них взялись? Коллежский регистратор Сидоров принес с десяток тонюсеньких брошюр – партитуры симфоний Бородина, Листа, Кюи. Что ж, берем и это. Берем «Исторический очерк арабской музыки», составленный неким господином Христиановичем, и «Гипнотизм и его краткую историю» Лихонина. Я вообще ни от чего не отказывался. Кто знает, может, роман немецкого автора, отпечатанный готическим шрифтом, который я не сумел разобрать, отыщет своего читателя?

И Вальтера Скотта возьму. Скотта у нас любят, но сомневаюсь, что кто-то осилит двадцать томов, отпечатанных в Эдинбурге на аглицком языке. Зато на полке кожаные корешки с позолотой будут смотреться красиво, послужат украшением сельской библиотеки. И сразу целую полку займут. Потом, когда книг станет больше, можно отправить всю хрень в книгохранилище – какой-нибудь чулан или кладовку.

Но чиновники приносили и вполне приличные книги. И Ломоносова с Державиным, и Крылова с Жуковским. Кто-то не пожалел отдать исторические романы Михаила Загоскина и Ивана Лажечникова.

Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» я читал, понравилось. «Рославлев, или Русские в 1812 году» тоже читал, понравилось меньше, а про «Аскольдову могилу» лишь слышал, но на глаза не попадалась. Прочитать, что ли?

Лажечникова тоже читал. Не все, разумеется. «Ледяной дом» неплох, а вот «Последний новик» не особо. Кстати, на «Новика» в мягком переплете постоянно наталкиваюсь в разных буккроссингах – в кафешках и красных телефонных будках, ставших очень модными в последнее время.

До Череповца домчались за двое суток. Я почти не выходил из кареты, даже в придорожных трактирах почти не ел – обходился тем, что дала на дорогу матушка. Разве что горячий чай перехватывал.

Мечтал, что в окнах горит свет, в доме хозяйничает Наталья Никифоровна. Ан нет. От дома веяло холодом, а двор едва не по пояс занесен снегом. Кажется, за время моего отсутствия его ни разу не убирали. Спрашивается, на хрена платил аванс?

– Барин, вещи куда выгружать? – озабоченно спросил ямщик, поглядывая на двор. – К дому нести или в сам дом?

Вещи ему выгружать. Даже ключ, что по согласованию с Натальей хранится в условленном месте – под углом крыльца, еще откапывать надо.

– Лопата есть? – спросил я.

Вопрос риторический, потому что даже на главных трактах империи лопата не просто нужна, а жизненно необходима. И колесо, бывает, в колдобину попадет, лошади застрянут, дорогу размоет.

– Так маленькая она у меня, – почесал затылок ямщик.

– Приступай, – распорядился я. – Для начала прокапывай дорожку к дому, а там посмотрим. Рубль за работу, полтина за разгрузку. Сейчас помощника приведу.

К дому Силантия подошел не в лучшем настроении. Постучал в дверь, оттуда донеслось что-то невнятное. Я постучал громче.

– Кто там... ломится? Щас выйду и... тебе...! – раздалось изнутри.

Дверь все-таки открылась, высунулся Силантий. Кажется, не то слегка под хмельком, не то наоборот – с похмелья.

– О, барин! – радостно сказал он. – С приездом вас!

– Снег почему не убран?

– Так кто ж его знал, что вы сегодня приедете? Вот завтра приду и все уберу.

– А кто аванс взял и обещал, что убирать будет каждый день? – миролюбиво поинтересовался я.

– Так чего его каждый день убирать? – осклабился во всю пасть Силантий. – Уберу – новый нападает. И праздники были, а чего в праздники-то работать? Завтра приходи, барин, завтра и потолкуем.

Вот это уже наглость!

Силантий собрался закрыть дверь, но я ухватил мужика за шиворот и толкнул его так, что тот растянулся и стукнулся обо что-то головой.

– Сейчас морду бить стану, – пообещал я.

– А чё сразу морду-то бить? Так бы сразу и сказали, что снег надо сегодня убрать, – заголосил Силантий, осознав, что барин не такой добрячок, как ему показалось.

– Схватил лопату, быстро рванул ко мне, – сквозь зубы сказал я. – Бегом!

– Так мне бы хоть одеться... и босый я.

– Шесть секунд на обувание и одевание. Промедлишь, буду на тебе половецкие пляски плясать. Время пошло!

Когда мы пришли на двор, ямщик уже прокопал дорожку к крыльцу. Я, сделав вид, что просто нагнулся, вытащил ключ (скажу Наталье, что место надо менять). Открыв дверь, кивнул:

– Сейчас все стаскаем, потом я тебя отпущу.

Перетащили в дом связки с книгами, короба, ящики и узлы, мешки и мешочки пристроили в столовой, которая сразу же стала раза в два меньше. Удивительно, как мы это все увезли в одной карете? Кажется, фарфор довезли, и бутыль со спиртом благополучно доехала.

Рассчитавшись с ямщиком, дав тому не полтора, а два рубля, глянул – что там с Силантием? Порадовался, что трудотерапия снова творит чудеса. Вон, ни намека на лень или усталость. Уже половину двора очистил.

Стало даже немного совестно, что приложил человека обо что-то твердое. Вот как всегда – распустишь руки, потом переживаешь. Рефлексируешь, блин.

– Как закончишь, получишь гривенник, – пообещал я.

В избе Северный полюс. Думаю, даже Нансену сейчас бы не понравилось. Поэтому первым делом принялся топить печь.

Дрова у меня заготовлены, все открыл – и заслонку, и вьюшку.

Печь топится, можно и самовар поставить. А в мешочке у меня еще домашняя снедь. Пирожки, правда, все уплел, но хлеб с колбасой и вареные яйца остались. Надеюсь, за два дня пути не испортились?

Заварил чай, как в дверь робко постучали.

– Барин, я все закончил, – подобострастно доложил Силантий.

Что ж, на слово я теперь не верю, пойду принимать работу. Ишь, все очистил, даже за забор выкинул.

– Если бы двор к моему приезду таким был, я бы тебе не гривенник, а полтинник дал, – хмыкнул я, вручая мужику монетку.

– Благодарствую, – поклонился мужик. Убирая гривенник, робко спросил: – Иван Александрович, а что такое половецкие пляски?

Ишь какой любознательный!

– А то же самое, что и цыганочка с выходом из-за печки, только еще больнее, – пояснил я. – Еще раз проштрафишься, сразу узнаешь.

Кажется, объяснил толково. По крайней мере, больше не спрашивал.

Выпроводив мужика, приступил к чаепитию.

Печь топится, по дому разливается тепло, на душе тоже становится теплее. Уже можно переодеться в домашнее. Когда напился чаю и перекусил, понял, что жизнь вообще замечательная штука.

Но только я это понял, как раздался скрип двери и легкий топот шагов в сенях. Тьфу ты, выпроводил Силантия, а дверь не закрыл! А теперь уже открылась дверь в избу, а на пороге появилась Татьяна Виноградова.

Вообще-то вечер уже, а барышне приходить одной к молодому мужчине не полагается. Впрочем, Танечка это и без меня знает.

– Таня, что-то случилось? – забеспокоился я.

– Нет, не случилось, – нервно ответила девушка, расстегивая пальто.

Если девушка принимается расстегивать пуговицы, пусть и на верхней одежде, это наводит на определенные мысли. Но у дочки Александра Ивановича были иные планы.

Расстегнув пальто, Танечка вытащила из рукава... пистолет, прицелилась мне в лицо.

– Чернавский, вы – негодяй. Вы постоянно третируете и унижаете моего отца, а мой папенька – самый лучший человек в мире. Сейчас вы умрете!

Танечка держала пистолет ровно, рука у девушки не дрожала, а дуло смотрело мне прямо в глаз. Сильная девочка. Пистолет – прямо-таки пищаль. И наверняка тяжеленный. «Макарова» держишь, а там и всего-то восемьсот граммов, все равно чувствуешь вес. А в этой дуре килограмма полтора, если не два.

Наверное, стоило испугаться, но мне почему-то стало смешно. Нелепая ситуация – дурная дочь вороватого отца и убить может, но я не воспринял происходящее всерьез. Где-то на задворках сознания все, что творилось со мной в последние полгода, казалось сном. Кто знает, не впал ли я после реанимации в кому? Очнусь в чистенькой палате и выяснится, что все приключения только плод моего воображения.

– Неправильно, Танечка, ты пистолет держишь, – сказал я с интонациями кота Матроскина, подойдя ближе. – Не в лоб нужно целить, а прямо в грудь. Рука дернется, пуля скользнет по черепу и вверх уйдет. Череп у человека твердый, его так просто не пробьешь. В сердце стрелять нужно. Давай покажу.

Я подошел еще ближе, ухватил оружие двумя пальцами левой руки и, вроде бы направляя к сердцу, слегка развернулся, пропуская ствол пистолета вдоль груди, выхватил «пищаль» у девчонки и бросил на пол. Возможно, что сейчас я и на самом деле пребываю в коме, но проверять – больно ли умирать – не хотелось.

И что мне с этой дурочкой делать? По законам жанра, герой, которого попыталась убить женщина, обязан ее изнасиловать. Но я не герой. Наверное, стоило перекинуть Таньку через колено, задрать ей подол, взять ремень и так выдрать, чтобы неделю не смогла сесть за парту.

Но вместо этого открыл дверь и сказал:

– Убирайся.

Татьяна молчала, недоуменно пялясь на меня. Пришлось ухватить ее за рукав, вытащить в сени и выпроводить на улицу.

Закрыв дверь на засов, вернулся в дом. Поднял с пола пистолет, осмотрел. Тяжелый, но не слишком. Судя по внешнему виду – из музея или из семейного арсенала. Антиквариат, блин. Но ежели нажать на спусковой крючок, кремень ударит о стальную пластину, высечет искру. И – бах! Ухайдакать человека из кремневого пистолета так же просто, как из «Воблея», что лежит у меня в столе, или из ПМ, из которого мне дозволяли стрелять подчиненные отца (но так, чтобы отец не видел!).

Литтенбрант говорил, что у многих охотников до сих пор в ходу кремневые ружья. Дескать, армия переходила на капсюльные, от старого оружия избавлялись. Продавали за бесценок купцам, те потом перепродавали.

А что у меня за «трофей», не возьмусь определить. Может, армейский, может, дуэльный. Но из этого пистолета точно никого не убить. Не заряжен, а если бы и был заряжен, то искру высекать нечем – кремня нет. И как Танька собиралась меня убивать? Не ведала таких тонкостей или хотела напугать? Нет, зря я ее просто так отпустил. Нужно было жопу надрать!

Отчего-то захотелось выпить.

Кажется, в буфете Натальи стояла бутылка водки? Ну да, стояла до тех пор, пока Литтенбрант в гости не заглянул. Петр Генрихович, будучи в растрепанных чувствах из-за анонимного письма, выкушал всю бутылку. Вон – пустая в углу.

Может, у Натальи еще одна есть? Открыв буфет, пошарил и наткнулся на «пузырек». Обрадовался, вытащил на свет божий. Фи, ликер. Тот самый, что покупал Наталье на вечеринку. Тягучий, сладкий. Не тот напиток, что требуется для успокоения нервов. Может, кофе сварить? Спать все равно неохота, кофе попью, какой-нибудь короб разберу. Можно шубу вытащить, чтобы не слежалась.

В дверь застучали. Может, Наталья Никифоровна вернулась с молодым мужем? Нет, стук не похож на хозяйский. Наталья стучит не по двери, а по косяку, звук немного другой.

Вышел в сени, спросил:

– И кого нелегкая принесла? У нас все дома.

Из-за двери послышался голос Таньки:

– Иван Александрович, впустите, пожалуйста.

– А зачем? – поинтересовался я, слегка удивленный такой назойливостью. Может, сама решила, что заслуживает порку, и пришла сдаться? Не открою.

– Пистолет верните.

– А харю тебе вареньем не намазать? – поинтересовался я.

– Харю мазать не надо, но пистолет верните. Ну, пожалуйста. Откройте дверь!

– Пистолет теперь вещественное доказательство. Завтра напишу на тебя жалобу, привлеку к ответственности за покушение на убийство. Еще и дело твоему папеньке передам! И пусть попробует под сукно положить! А сейчас спать иди.

– Пока не вернете, буду под вашей дверью стоять. Если замерзну – вы будете виноваты.

Упертая девушка. И угроза привлечь к ответственности не действует. Но дверь открывать не стану. Хочет замерзнуть – пусть мерзнет.

– Мне папенька всегда говорил, что брать чужое нехорошо. Пистолет я у Анны Николаевны одолжила, надо вернуть. Я вас только напугать хотела.

Чуть смехом не подавился, услышав про папеньку. А пистолет, значит, одолжила у тетушки моей Леночки? И где, интересно, пистолеты валяются? Я почему-то не видел. Интересно, а не с этим ли пистолетом полковник Десятов в Париж входил?

– Ты меня напугала, поэтому дверь не открою, – отозвался я. – Вдруг у тебя топор при себе, как у Раскольникова? Или ты пушку в сугробе прячешь?

– Откройте дверь, трус несчастный!

Татьяна принялась бить в дверь руками и ногами. Будь это мужчина, вышел бы и попросту дал в лоб. А что с этой-то дурой делать? Плевать, пусть орет. И холодно в сенях стоять. Решил вернуться в тепло, но услышал второй голос, принадлежавший если не старухе, то пожилой женщине.

– Ай-ай-ай, девонька, как же тебе не стыдно? Такая молодая, а к холостому мужчине лезешь! Совесть-то у тебя есть?

Кто это явился на подмогу? Жаль, оконца нет, а если бы и было, то в сумерках не видно. Но голос знакомый. А, так это соседка, Марья Ивановна, которая меня как-то будила в четыре утра, предлагая протопить печь. Она же собиралась оттяпать у Натальи аршин земли на огороде. Давай, бабулька, спасай. Уговорю Наташку, чтобы та не аршин тебе уступила, а два. Нет, целых три!

– Молодая, одета прилично, а уже прости господи! – продолжала стыдить соседка. – Небось, родители-то не знают, чем доченька занимается? Ладно, если бы мужчина согласен был, а он же тебя не хочет! Ай-ай-ай, стыдобушка-то какая!

– А вы не лезьте не в свое дело! – огрызнулась Танька. – Ступайте домой, на печь забирайтесь.

– Молода еще старших учить! Иван Александрович – человек приличный, со шлюхами дел не имеет. Если ты проститутка, то ступай в гостиницу, купцов заманивай, а приличных людей не трогай.

– Я кому говорю – не лезьте!

– Ираида, иди-ка сюда, посмотри, какая шлюха к постояльцу Натальи Никифоровны лезет! Молоденькая совсем, а бесстыжая.

В разговор вступил еще один голос. На этот раз точно старушечий.

– Не шлюха это, Марья, а гимназистка, – авторитетно сказала неведомая мне Ираида. – Она к Ивану Александровичу, пока тот болел, вместе со своей подружкой шастала, а тут одна заявилась. Я эту девку видела – две недели вокруг Натальиного дома кружилась. Вначале думала – воровка, городового позвала, так Фрол сказал, что не воровка, а прокурорская дочь – подруга невесты Ивана Александровича. Квартиранта Натальиного дожидалась.

Ну, соседки, все-то они знают! Глазастые. И Егорушкина, а другого Фрола у нас нет, в известность поставили.

– Так барышня у подружки жениха собралась увести? – заахала Марья Ивановна. – Верно, в постелю забраться хочет? А он, вишь, не дается. Ой, нехорошо-то как!

Что именно нехорошо? Жениха через постель уводить или то, что тот не дается?

– Не собиралась я в постель лезть! Что вы выдумываете? – заголосила Танька. – Я просто в гости зашла.

– Вон, Марья, в гости, видите ли, она пришла, – радостно закричала Ираида. – Две недели кружилась, весь забор у меня опруденила, до дома не могла дотерпеть.

Мне стало смешно, хотя чему тут смеяться? Общественных туалетов в городе нет, на холоде писать хочется, пришлось девушке присесть за забор или – под забор. Видимо, решила, что никто не видит, но наши старушки все видят.

Татьяна, похоже, не выдержала. Послышался громкий плач, хлопнула калитка.

– Вона, хвост трубой, словно телка несется! – с удовлетворением сказала Марья Ивановна.

– Не, телки не так бегают, – не согласилась с подругой Ираида. – Телки жопу подкидывают. А эта словно коза.

Что ж, отбой воздушной тревоги. Можно вылезти из укрытия, сказать бабулькам большое спасибо. Как обращаться-то к ним? Гражданочки? Сударыни? Нет, не пойдет. Надо что-то другое подобрать.

– Соседушки, милые вы мои! – открыв дверь, сказал я. – Даже не знаю, как вас и благодарить. А может, в честь праздника по рюмочке ликера?

По правде сказать, был уверен, что бабки откажутся. Наверняка у них дома дедушки есть или дети ждут. Но они – Мария Ивановна, которой под шестьдесят, Ираида – постарше, переглянулись.

– А что, Марья, может, и впрямь в честь праздничка-то? – задумчиво спросила Ираида. – Ликера давно не пивала.

– Если только по рюмочке, – зажеманилась Марья.

– Только не обессудьте, закуски у меня маловато, – вспомнил вдруг я, что еды-то у меня почти не осталось. – Конфеты есть, под ликер сойдет.

– Конфеты – не закуска, – хмыкнула Ираида. – Так вы и сами-то, небось, голодные, раз с дороги. У меня судак жареный. Сына с внуками сегодня ждала, целый противень натушила, а он письмо прислал – дескать, не сможет. Сейчас домой сбегаю, принесу.

– А у меня картошка нажарена, с луком, еще горячая, огурчики соленые есть, – поддержала ее Марья Ивановна.

Наверное, будь на моем месте настоящий сынок вице-губернатора, то он не стал бы предлагать престарелым череповецким мещанкам выпить ликера. Но мне можно. Тем более что опять захотелось есть, а на колбасу и черствый хлеб уже и глаза не глядели.

Пока бабульки бегали, попытался слегка прибрать в столовой и на кухне – собрал грязные миски и чашки в одну кучу. Решил, что завтра все точно помою, а еще и полы бы неплохо протереть. Но это потом, завтра. Надо пока пистолет прибрать, чтобы бабки не испугались. Возвращать Татьяне оружие я не собирался. Да и у Анны Николаевны его оставлять чревато. Ишь, валяется у вдовы пистолет, если кремень поставить да зарядить, то вполне пригодный к использованию. Непорядок.

Посуды у Натальи достаточно, отыскались и чистые тарелки, и вилки, и рюмки. К приходу соседок успел накрыть в столовой, которая, вообще-то, считается моей гостиной. Но это я так, к слову. На всякий случай поставил самовар. Не тот, маленький, а большой. Да, завтра нужно еще на колодец сбегать, воды принести.

Вытащил из «новгородских» запасов бумажный пакет с конфетами, выложил треть, а остальное припрятал до лучших времен – до встречи с Натальей Никифоровной и Леночкой.

Явились бабульки. Одна с корзинкой, в которую были засунуты закутанная в платок кастрюля с картошкой и миска с солеными огурцами, а вторая – с узелком.

Отстранив меня, они принялись хозяйничать в столовой, но на кухню ни одна, ни вторая не прошла.

Ираида Алексеевна, помимо судака, притащила еще и хлеб. Похвасталась:

– Свежий, сегодня пекла!

– Ох ты, как вкусно пахнет, – похвалил я старушку.

Моя хозяйка, хотя и мастерица печь пироги, ржаной хлеб предпочитала покупать в лавке при пекарне Багрушина. Говорила, что ей так вкусно не удается.

Бабульки цедили ликер глоточками, да и я не сильно на него налегал, предпочитая есть. Картошка оказалась вкусной, судачки – вообще объедение. Показалось даже, что не хуже, нежели готовила Наталья. Нет, показалось.

Для начала узнал – с кем сижу за одним столом. Не впрямую, разумеется, а намеками.

Мария Ивановна оказалась даже не из мещан, а из дворян, оставшихся после реформы почти без средств. Муж умер, детей бог не дал, концы с концами помогает сводить брат. Тот самый, у которого муж Натальи Никифоровны когда-то и купил дом с огородом. Дом, что теперь принадлежит Наталье Никифоровне, он и был родовым, а тот, где живет Марья Ивановна, – покойного мужа. Так уж вышло, что с детства были знакомы.

Брат служит управляющим поместий у князя Голицына в Самарской губернии и посылает ежемесячно сестре двадцать пять рублей. Деньги небольшие, но ей хватает.

Ираида Алексеевна из потомственных граждан. Муж тоже умер, зато есть сын Федор, что живет с семьей в Рыбинске. Федор выучился на механика, десять лет ходил на пароходах, а теперь трудится на Рыбинском судостроительном заводе. И не в простых механиках ходит, а в помощниках начальника цеха. Не бедствует, матери тоже денежки шлет, только времени у него мало. Даже в праздники пришлось работать, потому что заказов много, а нужно поспеть к весне. Есть еще дочь, но та живет в уезде, у матери бывает редко.

Марья Ивановна и Ираида Алексеевна поначалу стеснялись, что сидят за одним столом с сыном вице-губернатора, но рюмка ликера и женское любопытство свое дело сделали.

Для начала их интересовало – а чего девка-то ломилась? Этот вопрос я постарался обойти – мол, сам не знаю, чего ей надо.

– Эх, а может, Иван Александрович, надо было ее впустить? – лукаво посмотрела на меня Марья Ивановна.

Но ее старшая и более мудрая подруга сказала:

– Правильно сделал, что не впустил. Радости на часок, а расхлебывать бы потом всю жизнь пришлось.

Права бабулька, тут и сказать нечего. Еще подумалось, что правильно поступил, что не стал лупить Татьяну. Унизил бы женщину и неизвестно, во что бы это потом вылилось?

Я ждал каких-нибудь каверзных вопросов, вроде – а почему сын вице-губернатора служит в Череповце? Или – что за невеста и когда свадьба? Но бабушек интересовало совсем другое.

– Вот вы, Иван Александрович, молодой да ранний, – издалека закинула удочку Марья Ивановна. – И чин высокий для ваших лет, и орден имеете. Только, говорят, и вы промашки даете.

– А что за промашки? – весело поинтересовался я.

К тому времени я уже успел доесть судачка, умять жареную картошку и теперь прислушивался к звукам из кухни – не бурлит ли вода в самоваре? Почему никто не догадался присобачить к самовару свисток? Теперь вот – карауль.

– Так ведь клад-то вы не нашли, – сообщила Марья Ивановна.

– Клад? – озадаченно переспросил я. Потом все-таки решил, что надо вначале сходить на кухню, проведать самовар, а уж потом разговоры вести. Встав, сказал: – Я сейчас чайку заварю, договорим.

Конечно же, самовар закипел и теперь бойко выплевывал воду из-под крышки. Не смертельно, не больше чашки, лужу потом затру.

Заварив чай, я, чтобы не возиться с каждой чашечкой, как это делает Наталья, попросту перетащил самовар в столовую, потом и чайник, и все прочее, необходимое для чаепития.

Пока я трудился, бабульки успели пошушукаться, а теперь сидели и смотрели на меня хитрющими глазками.

– Так что за клад-то? Не помню, чтобы я когда-то клады искал.

– А мужиков для работы у Ивана Андреевича вы зачем брали? – поинтересовалась Ираида Алексеевна.

– В смысле зачем? – удивился я. – Мертвецов искать, которых убили и закопали.

– А к чему мертвецов искать? – хмыкнула Марья Ивановна. – Земля их уже приняла, зачем прах тревожить? Бог даст – отыщут, в освященной земле похоронят.

– Клады-то тут при чем? – по-прежнему не понимал я.

– А награбленное-то Кошелевы куда девали? – цокнула языком Ираида. – Ведь сокровищ-то при обыске не нашли, верно?

Сокровищ мы и в самом деле не нашли. Отыскали деньги – немного, рублей пятьсот, пару золотых колец, сережки. Еще какую-то золотую и серебряную лабуду, уже и не помню. Деньги, как положено, сдал в казначейство, а золотишко упаковал в пакет и передал прокурору. Украшения, а также и кистень с чемоданами Борноволкова будут предъявлены присяжным как вещественные доказательства. Как уж там суд распорядится имуществом Кошелевых, не знаю. Может и в казну отписать, может – и нет.

Со слов подозреваемых, всю добычу, которую они получили, включая деньги от продажи вещей, вкладывали в гостиницу – конюшню отремонтировали, новый сарай поставили. Вполне возможно, что и не врут. В банк запрос делал, ответили, что счетов у супругов Кошелевых не имеется.

– Все, что нашли, все в казну сдали, – ответил я. – Да и откуда сокровищам быть?

Ираида Алексеевна, посмотрев на меня слегка снисходительно, сказала:

– Люди-то говорят, что хозяйка с мужем да с работником по ночам на большую дорогу выходили. А люди зря говорить не станут. Сколько они ограбили – один господь ведает. Все награбленное – и деньги, и сокровища – в землю прятали. А вас они за нос водили, нарочно не те места указывали. Кто же станет клад далеко от дома прятать?

– И где они спрятали?

– О, господин следователь, так я вам и скажу! – засмеялась Ираида. – Ищут уже, братья Суздалевы весь огород у гостиницы перекопали.

– Так зима же? – удивился я. – Хотя бы весны дождались, как земля прогреется, тогда бы и копали.

– По весне-то все копать пойдут, чего ждать? – хмыкнула Марья Ивановна.

– Уже нашли чего-нибудь?

– Пока нет, но ищут.

– А почему в огороде? – хмыкнул я. – Не под амбарами, не под конюшней?

– Там тоже ищут. Под амбаром Федотов копает, под конюшней – Щеголевы. Они поначалу-то все подрались, потом жребий бросили – разыграли, кому где копать.

– В гостинице городовой поставлен, чтобы охранять. Он-то куда смотрит? – недоумевал я.

Ну да, там же Смирнов стоит. Его территория.

– Городовой-то тоже клад ищет. Но он самый хитрый – в самой гостинице ищет, никого не пускает.

Ё-моё! Череповецкий городовой!

Глава седьмая. Разные женщины

Проснулся, напился чаю с остатками матушкиных яств. Заутреню, разумеется, проспал. Понятно, понадеялся на будильник, а часы завести забыл. Заболтался вчера с бабульками.

Решил, что начну сейчас мыть посуду, делать уборку, а вместо этого отправился на службу. Праздники закончились, у меня еще пара отпускных дней, но что дома-то делать?

Пошел докладывать председателю суда о своем прибытии, поздравил Николая Викентьевича со всеми минувшими праздниками. Думал, что на этом официальная часть закончена, сейчас отправлюсь в полицию, потом загляну в гимназию. Занятия, как успел выяснить, начались, значит, Леночка с началом большой перемены наверняка станет посматривать из оконца. Надеюсь, за две с небольшим недели не успела меня разлюбить?

– Иван Александрович, есть одно дело, – сказал Лентовский. – Я бы сказал – очень странное и деликатное.

Украдкой кинув взгляд на часы – все пока успеваю, – изобразил полное внимание.

– Ко мне за помощью обратилась Любовь Кирилловна Зуева. Не слышали?

Пожал плечами. Мне это имя ни о чем не говорило.

– Да, разумеется, вы ее не знаете, да и я познакомился только позавчера. Любовь Кирилловна была гувернанткой у Ильи Николаевича Сомова – младшего сына нашего предводителя дворянства. С ее слов – три года служила верой и правдой, учила мальчика арифметике, русскому языку, готовила его к гимназии, а на Рождество ее обвинили в краже и выгнали из дома. Разумеется, никаких рекомендаций не дали. Мадемуазель Зуева требует, чтобы окружной суд доказал ее невиновность. И она подала официальную жалобу.

Лентовский достал из бювара бумагу, уже с печатью канцелярии и номером регистрации, протянул мне.

Да, официальная жалоба. Зуева Любовь Кирилловна, двадцати семи лет, дворянка, православного вероисповедания, просит разобраться в том, что ее облыжно обвинили в совершении кражи золотого кольца. Это кольцо было найдено под ее постелью. Но она ничего не крала, уверена, что кольцо ей подкинули. Если г-н Сомов считает, что она виновна – пусть привлечет к суду. Но так как она невиновна, то Сомов обязан принести ей свои извинения, выдать жалованье за последние два месяца и дать положительные рекомендации, потому что за три года нареканий на нее не было.

– А разве Зуева не должна попросту обратиться в гражданский суд, написать иск о защите своей чести и достоинства? – беспомощно спросил я, не слишком-то уверенный, а есть ли такая статья в Уголовном уложении империи. Если и есть, то как она сформулирована? Я же не присяжный поверенный, чтобы такие тонкости знать. И у самого пока руки не доходили изучить. Но отчего-то казалось, что в моем мире таким делом не стали бы заниматься ни полиция, ни прокуратура. В лучшем случае написали бы отказной материал.

– Да какой иск? – хмыкнул Лентовский. – Сомов не обращался в полицию, не подавал официальной жалобы на свою гувернантку. То есть – он ее ни в чем не обвинял. Чисто формально придраться не к чему. За клевету можно привлечь к ответственности, если клевета высказана публично или напечатана в газете. Но даже в этом случае доказать бывает очень сложно. А Николай Сергеевич публично никого не оскорблял, все решил по-домашнему. Если он и сказал что-то неприятное, то без свидетелей. Выгнал Любовь Кирилловну, вот и все. Очень обидно, а кроме того, без рекомендаций с прежнего места службы гувернантку больше никто не возьмет.

В гувернантки дворянки идут от большой нужды. Жить в чужом доме, учить уму-разуму хозяйского ребенка – это хуже, чем работать земской учительницей. Хотя кто его знает? Бывают такие гувернантки, что всем довольны, семьи разбивают, за хозяев замуж выходят.

– М-да, любопытный случай, – протянул я. – Но пока понять не могу – является ли это делом судебного следователя.

– Вот это вам и решать, – хмыкнул председатель суда. – Вы лицо процессуально независимое, я вам приказать не имею права, задумаете дело открыть – открывайте, проводите следствие. Нет – никто вам и слова поперек не скажет. В данном случае я только посредник. Не хотел, чтобы жалоба лежала в канцелярии.

– А ваше личное мнение?

– Я юрист, а не психолог и не священник. Верю лишь фактам. Но что-то мне подсказывает, что барышня невиновна. На моей памяти, я в судах уже больше сорока лет обретаюсь, много чего было. Частенько хозяева прислугу в кражах обвиняли – и деньги воровали, и украшения. И несправедливо обвиняли, но чаще всего – справедливо. Одна экономка у своего барина всю мебель вывезла, а доказать ничего не смогли. В паре случаев обвинения подтверждались – свидетели находились или вещи украденные, прислуга сознавалась, но чаще всего доказать факт совершения преступления невозможно. Вещей ворованных нет, свидетелей нет, прислуга, если она виновна, ни за что в преступлении не сознается. Как вы изволите выражаться – глухарь. Но чтобы гувернантка, которую хозяева обвинили в краже, явилась в суд и потребовала расследовать преступление, в котором ее обвиняют, – такого не упомню.

Лентовский с сочувствием посмотрел на меня и продолжил:

– Дело, как я уже сказал, деликатное. Все-таки господин Сомов, несмотря на его... э-э-э... некоторые недостатки, особа влиятельная не только здесь, но и в губернии. Зачем ему облыжно гувернантку обвинять? Не исключено, что это какая-то ошибка. Все мы ошибаемся. Но и барышню жалко. Дворяночка, у нее свои представления о чести. Возьмет да руки на себя наложит? Поработайте, Иван Александрович. Если нужна какая-то помощь – только скажите.

Покинул кабинет председателя в легком недоумении. Зачем Николай Викентьевич поручил мне это дело?

Адрес, где живет Любовь Кирилловна, в жалобе есть, нужно сходить, побеседовать. Только не прямо сейчас, а попозже. Как там моя кареглазка? Соскучился... На каникулах написал два письма в Белозерск, ответа не получил. Отец сказал, что Рождество – оно и для почтарей праздник. Вполне возможно, что письма от Леночки добрались до Новгорода, а теперь едут в Череповец.

В Мариинской гимназии сейчас урок, потом второй, а перерыв между ними всего пять минут. Большая перемена не скоро. Значит, есть время заглянуть к исправнику.

Василий Яковлевич как раз пил чай. Увидев меня, радостно махнул рукой и, не спрашивая согласия, приказал новому канцеляристу, взятому на место Тихоновича, ожидавшего суда:

– Митрич, еще стакан.

Поручкавшись с Абрютиным, скинул шинель и уселся за стол в ожидании чая. Порасспросить, что ли, Василия Яковлевича – что тот думает о деле гувернантки? Но тот, скорее всего, ничего не знает. Спешить не стану, позже наведу справки – нет ли у нашей полиции компромата на госпожу Зуеву? Конечно, в данной ситуации я заранее на стороне оболганной женщины, но все может быть.

– Как батюшка и матушка? – задал Абрютин дежурный вопрос.

– Все хорошо, все здоровы.

– Не скучают по вам?

– Как не скучают? Скучают. Предлагали в Новгород перебраться, но я отказался.

Предложение перебраться в Новгород – чистейшая правда. Отцу после переезда на новое место службы положена казенная квартира. А как быть с домом, с усадьбой? Дом этот прадед строил. Понятно, что слуги станут поддерживать порядок и сами родители будут время от времени наезжать, но все равно это не то. Вот если бы любимый сынок после свадьбы переселился сюда с молодой женой – было бы прекрасно! Перевестись в Новгород с моей репутацией и орденом на должность судебного следователя – без проблем. Когда (это слово батюшки, я бы сказал – «если») получу диплом юриста – то из следователей по важным делам сразу перемещусь на пост помощника прокурора. Это и посолиднее, да и «потолок» у этой должности выше. В помощниках дорасту до коллежского советника, а в прокуроры – так уже и статский.

Но это дела семейные. И не стану говорить, что теперь я не сынок вице-губернатора, а сынок товарища министра.

Вкратце пересказал эпизод, случившийся со мной по милости коллежского регистратора из полиции села Чудово. Сейчас-то вспомнить смешно, как меня арестовывали, но тогда было не до смеха.

Василия Яковлевич смеяться не стал, только крякнул.

– Есть же дураки на белом свете.

– Лучше расскажите, как у вас дела? Как там ваши архаровцы?

– Что может случиться за три недели? – хмыкнул Абрютин. Потом поморщился: – Жалею, что Егорушкина в помощники пристава выдвинул. Нельзя его в приставы ставить.

– Опять женщина? – догадался я.

– Ага, – вздохнул надворный советник. – Закрутил у нас Фрол очередной роман с бабой замужней, вроде – все тишком да ладком. Если муж в отъезде – он к ней шастал, а коли муж дома, в лавке, так она к нему. А позавчера муж с дружками Фрола поймал. Егорушкин парень здоровый, но тех трое было. Лежит сейчас, стонет, два ребра сломаны, морда разбита. Федышинский его смотрел – говорит, серьезных повреждений нет, все срастется. Отлежится недельку-другую, можно и на службу.

Спрашивать не стану – станет ли Фрол подавать жалобу, понятно, что не станет. И все друзья Егорушкина, включая меня (ну да, друг, а как иначе?), разбираться с купчиной не пойдут. Живым оставили – уже хорошо. Если бы убили, я бы дело открыл, всех бы в окружную тюрьму определил. Но в суде бы рассматривали дело не об убийстве помощника пристава при исполнении служебных обязанностей, а убийство из ревности. И купцу отвалили бы год, не больше, а то и вообще признали невиновным. Это уж как адвокат сумеет настроить присяжных. А присяжные, в подавляющем большинстве, сами мужья.

И ситуация сейчас аховая. Две недели Фрол на службу не выйдет, это прогулы. Будь на месте Абрютина кто другой, уволил бы Егорушкина.

– Дурак Фрол, но парень хороший, – вздохнул я. – А дураков всегда жальчее, чем умных. Может, его в урядники перевести? Все-таки будет в деревне, там баб поменьше.

– Всё то же самое и будет, – отмахнулся исправник. – Фрол, как та свинья – всегда грязи найдет. А мужики такого урядника и пришибить могут. Еще бы ладно – на одной бабе остановился, у которой муж стерпит. А он... Думал – похлопотать, чтобы в тюремный замок перевели. А там женское отделение. Не удержится. А за связь с арестанткой можно загреметь далеко и надолго...

Сообщений о преступлениях и происшествиях было немного. Всего два.

«26 декабря 1883 года крестьянин деревни Спас-Мякса Ольховской волости Власов Филипп, 45 лет, ушел за покупками в село Ольхово. Взял с собой 55 копеек. По дороге обратно напился и утонул».

Рождество, что ли, праздновал? И где он утонуть-то умудрился? Бабы в праздники белье не полощут, все проруби прихватило льдом.

Абрютин пододвинул мне другой лист бумаги – рапорт урядника Нелазской волости. О, это к Литтенбранту, если что.

«Крестьянка из деревни Каменка Акулина Фофанова заявила, что 28 декабря прошлого года шла из Череповца от сватьи с покупками, ее догнали розвальни, в которых сидело два мужика. Акулина попросилась довезти, но возница сказал, что не возьмет, но может довести ее узел до деревни и там оставить. Она согласилась. Возница взял узел и уехал. Дойдя до деревни, узла не обнаружила.

Примет мужчин не помнит. Конь – жеребец гнедой масти. На розвальнях одна оглобля измазана красной краской.

В узле было: 5 кофточек (4 белые ситцевые и одна цветная), 6 юбок шерстяных; сахара 20 фунтов, чая – десять фунтов, сапоги женские яловые. Всего украдено на 23 рубля 30 копеек».

Не бедная крестьянка! И перла на себя двадцать килограмм почти тридцать верст? Есть женщины в русских селеньях.

Леночки в окне нет, значит, идет урок.

– Учится ваша, еще десять минут подождите, – сообщил служитель. Посмотрев на меня, улыбнулся: – Барышня вас уже третий день караулит, все глаза проглядела, а вас все нет и нет.

Я только виновато повел плечами. Нет у нас единого расписания занятий. В Новгороде еще праздники, а в Череповецкой Мариинской гимназии уже учатся. Возможно, сократили зимние каникулы из-за того, что ушли на них раньше из-за карантина. Любопытно, а как оповестили гимназисток? Нет ведь ни телефонов, ни групп вконтакте.

– О, господин Чернавский, где же вы пропадаете? Елена уже вся извелась. Учителя жалуются на ее рассеянность, а преподаватель арифметики собирался двойку поставить.

А вот и классная наставница. Откуда ты вынырнула?

– Виктория Львовна, мое почтение, – приподнял я фуражку. Потом, словно оправдываясь, сказал: – Только вчера вернулся, но как вернулся...

– Чуть свет – уж на ногах! И я у ваших ног, – хмыкнула наставница гимназисток, процитировав Грибоедова. Потом строго сказала: – И не вздумайте прилюдно целовать Елену.

– Когда это я ее целовал? – возмутился я.

– Потому и говорю – не вздумайте. Не подавайте дурного примера гимназисткам, особенно младшим.

– Виктория Львовна, а что тут дурного? – подал голос служитель.

Наставница так глянула на старика, что тот мгновенно притих и сделал вид, что это не он сказал, а незримый дух.

– Виктория Львовна, – вспомнил вдруг я. – У меня в Новгороде был разговор с... одним из начальников нашей губернии об ученице вашей гимназии Татьяне Виноградовой.

– Вот как? – с удивлением воззрилась классная дама. Наверное, знает о размолвке прежних подруг.

– Господин вице-губернатор сказал, что если директор гимназии или попечительский совет – не знаю, в чьей это компетенции – подадут прошение на имя губернатора о стипендии для гимназистки, то его рассмотрят в самое ближайшее время. Еще прошение должен подать отец Татьяны.

Виктория Львовна от неожиданности чуть не потеряла пенсне. Потом отвела меня в сторону и вполголоса спросила:

– Вы хлопотали о Татьяне Виноградовой?

– Не то чтобы хлопотал, – честно ответил я. – Если сын задает вопрос отцу – разве это хлопоты? Я спросил – батюшка мне ответил, вот и все.

– Елена вам не говорила, что Татьяна распускает о вас гнусные сплетни? Говорит, что вы неуч, что в окружном суде держитесь лишь благодаря влиятельному отцу, а все ваши победы и достижения, о которых говорят в городе, результат усилий полиции. Что судебный следователь Чернавский пожинает плоды деятельности простых городовых. Дескать – городовые раскрывают преступления, а следователь только бумажки пишет.

– Пусть болтает, – махнул я рукой. – Кое-что, о чем она говорит, – сущая правда. Юридического образования у меня нет, бумажки пишу в огромном количестве. Сплетня, она на вороту не виснет. Леночка правду знает, а что до остальных... Все, кому положено правду знать, – они знают.

– Согласна, – улыбнулась Виктория Львовна и пояснила: – Василий Яковлевич Абрютин – муж моей сестры. Он о вас высокого мнения.

И снова город Череповец показался мне меньше, чем он есть. Исправник не говорил, что его свойственница служит в Мариинке.

Классная дама, стерев улыбку с лица, сообщила:

– Я уже приватно побеседовала с Татьяной, предупредила, что если она не прекратит сплетничать, то ее ждет неприятный разговор с директором. А разговор в кабинете директора означает, что на нее не то что прошение не станут писать, но и встанет вопрос о выдаче ей свидетельства об образовании.

То, что услышал, было неприятно. Понимаю, что Татьяна, наслушавшись жалоб своего отца, смертельно обижена и на меня, а заодно и на Леночку. Но разносить сплетни среди гимназисток? Чего ради?

– Не передумали хлопотать за Татьяну? – спросила Виктория Львовна. – Я, разумеется, передам господину директору ваше предложение. Но скажу откровенно: я буду против и свое мнение выскажу на заседании Попечительского совета. Предполагается, что выпускница курсов станет педагогом. А что это за педагог, если он занимается сплетнями? Если уж и писать прошение, то на более нуждающуюся гимназистку. У Виноградовой, по крайней мере, имеется отец. Но среди учениц выпускного класса есть и другая кандидатура. Не стану называть фамилии, но она тоже мечтает о Бестужевских курсах, только о физико-математическом отделении. Девочка сирота, учится за казенный счет, а воспитывает ее тетка.

– Виктория Львовна, вы лучше знаете своих учениц. Если есть талантливая девочка, да еще и сирота – подавайте прошение на нее.

– Иван Александрович, слышите – звонок. Вон Елена к вам мчится. Я отойду на несколько минут.

Представители аристократии должны проявлять сдержанность в своих чувствах! Но мы с Леночкой Бравлиной, хотя и дворяне, к аристократам себя не относим. Поэтому, когда девчонка повисла у меня на шее, не стал ее отстранять, шептать, дескать, люди смотрят, а попросту поцеловал кареглазку прямо в губы^[4]. Но силы воли хватило не увлечься. Спросил:

– Лена, выйдешь за меня замуж?

– Выйду.

Колечко, подаренное мамушкой, так и лежит в кармане. И чего ему там лежать?

Леночка посмотрела на пальчик, где появилось колечко с брильянтом, с гордостью показала его гимназисткам.

– У-у! – завопили и зааплодировали девчонки.

– Бравлина – немедленно в класс! Господин Чернавский – вон отсюда! И чтобы я вас больше не видела!

Придется уносить ноги. Рассерженная классная дама – страшный зверь. Леночку не съест, а меня может.

Глава восьмая. Песня для белых медведей

Трусливо сбежал, бросив любимую девушку на растерзание злобным педагогам. А что делать? Не станешь же драться с классной дамой? А станешь, то неизвестно, кто выйдет победителем. Поэтому мое поспешное бегство – это проявление мудрости.

Вообще-то в женских гимназиях посторонним мужчинам нельзя находиться. Мне и так слишком многое прощалось.

Что ж, на любовном фронте перерыв, придется заняться служебными делами.

Отправился искать Любовь Кирилловну, чтобы получить еще какие-нибудь сведения, не указанные в жалобе, но гувернантки не оказалось дома. Хозяйка дома – милейшая старушенция, сообщила, что Любочка, вместе с ее собственной дочкой, уехали в Йоргу. О том, что случилось в доме предводителя дворянства, бабушка ничего не знает. Мол, плакала Любочка, да и сейчас плачет, но не говорит ничего. А в Йорге у Наденьки, ее дочки, есть знакомая купчиха, и той вроде бы требуется бонна для двух ее дочек. Бонна – это, конечно, не гувернантка, но денежки Любочке нужны. У нее мать – вдова землемера, в Кириллове, девочка старушку содержит.

Жаль. А без разговора с Зуевой встреча с Сомовым теряет смысл.

Пообедал в ресторане, но пить кофе отправился домой. А там, под дверью, меня ожидало письмо.

Как я и думал – от Натальи Никифоровны. Давно бы пора весточку подать. Но как давно, если я вернулся только вчера? Судя по штемпелю – письмо из села Нелазское. Значит, доставила земская почта. А еще – Наталья теперь у своего жениха, а может, уже и мужа. Слышал, что в Рождество не венчают, но кто знает?

Открыл конверт, из него выпал лист бумаги, исписанный с двух сторон, а еще – пять красненьких десяток.

Наталья Никифоровна писала:

«Уважаемый Иван Александрович.

Прошу меня простить за то, что не давала о себе знать. Но в Устюжне и в Устюжском уезде у меня много родственников, в постоянных разъездах, а отправлять письма не было возможности. К тому же, как я слышала, Вы взяли отпуск, а писать в Новгород не видела смысла. Надеюсь, что вы получите мое письмо к своему возвращению.

Сейчас я в селе Нелазском, снимаю квартиру у вдовы священника Успенской церкви, занимаюсь приготовлениями к свадьбе, а заодно обустраиваю свой будущий дом. Дом г-на Литтенбранта выше всяческих похвал – двухэтажный, очень просторный. После Череповца привыкать к таким хоромам будет сложно, но, надеюсь, привыкну.

Село мне понравилось. Здесь имеются две лавки, раз в месяц приезжают купцы из Устюжны, Череповца, устраивают маленькую ярмарку.

Рада Вам сообщить, что наше венчание с г. Литтенбрантом назначено на 2 февраля.

Петр Генрихович очень хотел, чтобы именно Вы засвидетельствовали наш брак со стороны невесты. С огромным трудом удалось его убедить, что если я выберу Вас, то обидятся мои родственники. Двое моих кузенов уже изъявили желание стать свидетелями.

Кроме того, мой будущий муж желал, чтобы Вы присутствовали и на нашей свадьбе.

Петр Генрихович считает, что своим счастьем он обязан именно Вам. Про счастье я пока ничего не могу сказать. Счастье ли, или напротив – горе, покажет время.

Опять-таки с огромным трудом удалось его убедить, что Вы не любите шумных сборищ. Помните, у нас как-то был разговор о предстоящей свадьбе, и Вы сказали, что приехать для Вас было бы затруднительно.

Вас, наверное, интересует судьба дома, где вы живете? Его продажей я займусь не раньше лета. Знакомый Петра Генриховича из села Шулма хотел бы приобрести недвижимость в Череповце, готов уплатить сумму, которую я запрошу, но свободные деньги у него появятся не раньше июня.

В ближайшее время Петр Генрихович приедет к вам, возьмет некоторые вещи по моему списку. Обнаружила, что кое-что из того, что мне нужно, я оставила дома. А ведь я так старалась, когда собиралась! Разумеется, родственники помогли, но все равно – лучше взять свое. Надеюсь, Вас не отправят в командировку? Если отправят, оставьте ключ на условленном месте. Петр Генрихович напишет записку, чтобы Вы не волновались, что в доме побывал кто-то чужой.

После свадьбы мы с Петром Генриховичем приедем в Череповец уже более основательно, потому что в доме остается еще много одежды, посуды и пр. Но самое главное – мебель, которую следует перевезти на новое место. Петр Генрихович, как многие мужчины, любит простор, но я предпочитаю иметь мебель. Одними санями не обойтись, понадобится хотя бы трое-четверо. Мы рассчитываем, что управимся в две или три ходки.

Иван Александрович, понимаю, что поставила Вас в неудобное положение своим отъездом и тем, что не сдержала своих обязанностей как хозяйка дома, принявшего жильца на полный пансион. Надеюсь, Вы все поймете и простите. Не сомневаюсь, что Вы уже все поняли.

Если надумаете нанять другую квартиру – сообщите, пожалуйста. Не хотелось бы, чтобы дом пустовал. Если съедете, я сразу же начну его продавать за любые деньги.

Если Вы решите остаться в моем доме – убедительная просьба не присылать мне денег за съем квартиры. До тех пор, пока дом не продан, Вы вправе проживать в нем совершенно бесплатно. Я знаю, что Вы человек очень щепетильный, но это моя просьба. Не стесняйтесь пользоваться картошкой и морковкой, хранящейся в подполе. Есть еще кадка соленых огурцов. В Нелазское я все это не повезу – у Петра Генриховича имеются запасы на зиму.

Если Вы останетесь в доме, пожалуйста, наймите прислугу. До меня уже дошли слухи о том, как Вы топили печь. Не сомневаюсь, что Вы, с Вашим упорством, сумеете справиться с печкой и даже научитесь в ней готовить. Но вы служите судебным следователем, и отвлекаться на ведение хозяйства не стоит. Все-таки упорство следует проявлять там, где Вам интереснее.

И мне будет очень жаль, если дом сгорит. Он застрахован, но сумма страховки составляет всего пятьдесят рублей. Знаю, что Вы компенсируете утраты, но во время пожара можете пострадать и Вы.

Мы с Вами как-то вели разговор о прислуге. Знаете, как я к ней отношусь, но Петр Генрихович настаивает, чтобы в его доме осталась прежняя, и очень старая, кухарка и истопник – он же сторож, дворник и пр. По кухарке я не уверена – готовит ужасно, но мой будущий муж жалеет старуху.

Я бы порекомендовала Вам нанять молодую девку – лет тринадцати-четырнадцати. Можно взять и мещанку, но лучше, если это будет крестьянка. В этом возрасте девки уже умеют топить печь и готовить – сварить щи и кашу, испечь пироги и блины. Вы далеко не гурман, поэтому для Вас этого вполне достаточно. Не сомневаюсь, что кухарка сумеет поджарить и Вашу любимую яичницу.

Просьба – не увлекаться яичницей, а иначе, чего доброго, начнете кукарекать!

В обязанности кухарки должна входить не только готовка – для вас и готовить-то нечего, – но и уборка дома и все прочее. Топить баню – это тоже ее обязанность. Ни в коем случае сами не носите дрова и воду, не выносите помойное ведро! Если Вы это сделаете один раз, то прислуга сядет вам на шею.

Если Вы наймете прислугу до нашего приезда в Череповец, то я могу научить ее кое-каким блюдам – тушеному судаку, холодцу и жаркому. Знаю, что Вам они тоже нравятся. Еще научу ее гладить. Вы сами вряд ли успели научиться, но и это входит в обязанности домашней прислуги.

Взять молоденькую кухарку имеет еще и иной резон. Скоро Вы тоже поженитесь, вам с молодой женой понадобится и кухарка, и горничная. Хорошую кухарку найти не просто, у Вас будет время проверить прислугу. Или – воспитать ее для себя. В крайнем случае – крестьянская девчонка станет няней для Вашего ребеночка. Бог даст – Вы с Леночкой им обзаведетесь, а со временем – даже и не одним.

Знаю Вашу щедрость, но не платите кухарке больше семи рублей в месяц. Даже со всеми иными обязанностями, кроме стряпанья, этого вполне достаточно. Семь рублей получает прислуга в доме, где живет целая семья и у нее огромное количество обязанностей. Лучше Вы потом подарите ей полтинник или рубль на какой-нибудь праздник. Прислугу не стоит баловать!

Еще такая просьба. Когда я уехала, то, естественно, не стала запирать свою половину дома – ни маленькую гостиную (как я называю комнату для рукоделия и чтения), ни спальню. Зная Вас, уверена, что Вам и в голову не придет туда войти. Но дверь, как Вы знаете, там имеется, а в нее врезан замок. (Пришлось врезать из-за моих юных постояльцев.) Ключ от замка лежит в буфете, в пивной кружке с отбитой ручкой. В этой же чашке хранятся ключи от сараев во дворе.

Если Вы наймете прислугу, то очень Вас прошу запирать дверь на мою половину, пока мы не приедем и не вывезем вещи. Кто знает, не станет ли она лазить по комодам и шкафам?

Во дворе, в сарайчике, сложены раскладные кровати. Возьмете одну для кухарки. Она вполне может ночевать на кухне. Матрас, одеяло и подушка в чулане. Но их обязательно следует просушить. Положите сверху на печку, потом перевернете.

Кухарке полагается являться к хозяевам со своим постельным бельем, но, скорее всего, у девки его нет. Поэтому возьмите постельное белье в мой спальне, в нижнем ящике комода. Именно в нижнем, потому что там лежит чистое постельное белье для квартирантов.

Огромное спасибо Вам за совет касательно библиотеки и занятий по «внеклассному чтению». Похвастаюсь, что, пребывая у своих родственников, я уже начала комплектовать библиотеку школы. Получилось не так и много, но и не мало. Сорок книг! Если добавлю книги, хранящиеся в моем доме, получится почти сотня.

Засим – с огромным уважением Наталья Никифоровна, пока еще Селиванова.

P.S.

Возможно, прозвучит глупо и пафосно, но хочу сказать, что в моем лице Вы всегда найдете надежного друга, на которого сможете положиться в трудную минуту.

Н.»

Что ж, все по делу. Переживает за меня, чтобы дом не спалил. Пожалуй, письмо нужно оставить как пособие по домоводству. Вернее – инструкция для начинающего «слуговладельца». Что ж, Наташа, то есть Наталья Никифоровна, дай бог тебе счастья. Не хотелось бы, чтобы потребовалась твоя помощь.

Снизу приписка, написанная, судя по корявому почерку, мужчиной. Кем же еще, как не будущим счастливым мужем?

«Дорогой Иван Александрович.

Жаль, что мы не пили с Вами на брудершафт, а иначе обратился бы к Вам на ты.

Еще раз огромное спасибо за все, что Вы для меня сделали. Все мои обязательства остаются в силе. Более того, с этим письмом я высылаю вам пятьдесят рублей – четверть моего долга. Оказалось, мне полагаются кое-какие выплаты по наследству. Я бы с удовольствием вернул Вам весь долг, но предстоят некоторые перестановки в доме. Кроме того, опять пришлось потратить собственные деньги на школу. Наталья Никифоровна сказала, что это вы подали ей прекрасную идею – завести в школе библиотеку и ей самой стать библиотекарем.

Мы нашли место под библиотеку, переоборудовав один из классов. Но ставить переборки, заказывать книжные шкафы – опять траты.

Я с удовольствием пригласил бы Вас на свадьбу, сделал шафером, но Наталья Никифоровна уверяет, что Вы этого не желаете.

Не обращайте внимания на ее слова о пожаре, о кукареканье. Моя невеста так шутит. Я сам, некогда, когда впервые топил печь, едва не устроил пожар.

Ваш преданный друг – Петр Литтенбрант».

Понятно, откуда деньги. Не бог весть какая сумма, но денежки припрячу.

Ребята молодцы, заняты делом. Вон, я еще книг привез, пополню фонды. И подарки на свадьбу отдам, когда приедут. Побегу на службу, а вечером нужно к Леночке.

Горничная, открывшая дверь, посмотрела на меня, потом хихикнула.

– И? – поинтересовался я, показывая, что надо бы отойти в сторону и меня пропустить.

– Пускать вас не велено, – еще раз хихикнула горничная.

– Кем не велено? – озадаченно хмыкнул я.

– Барыня не велела, Анна Николаевна, – сообщила служанка и, сдвинувшись в сторону, сказала: – А барышня велела впустить. Но я должна барыню слушать. – Вздохнув, сказала: – Может, меня из-за вас и уволят... Ну ладно, проходите, пусть увольняют. Вы – молодец, Иван Александрович! Как же нашей барышне повезло! Снимайте шинель, калоши. Только предупреждаю – барыня сильно барышню ругает. Второй час ругает. Нет, третий, но с перерывами. Уже два раза капли пила, потом чай.

Так и не поняв, почему я молодец и отчего горничная решила рискнуть местом, разделся и, как разведчик в тылу врага, осторожно подошел к дверям гостиной, припал к косяку и посмотрел – что же там происходит?

Анна Николаевна, сестрица статского советника Бравлина, бегала по гостиной, ругалась (не матерно, но довольно-таки выразительно), разводила руками и ахала. Дескать – как это так? Не в родительском доме? Без папеньки с маменькой? В гимназии?

Моя невеста сидела на диване смирненько, но вроде бы не сильно пугалась нотациям тетушки. Кивала и время от времени выставляла пальчик, любуясь колечком.

Воспользовавшись моментом, пока тетушка отвернется, я прошел в гостиную и уселся рядом с Леночкой. А та, словно этого и ждала, сразу же обняла меня.

Мы с Леночкой сидели на диванчике, аки два голубка. Невеста (теперь уже совершенно официальная!) прижималась ко мне, украдкой чмокала в щечку.

Наконец тетушка бегать устала и плюхнулась рядом с племянницей.

– Так что я твоему отцу-то скажу? – устало спросила она. – Глазом моргнуть не успели, а девчонка уже сосватана. Ладно, пусть без родителей предложение сделали, при тетке. Но ведь до чего додумались? В гимназии, у всех на виду!

Как по мне – неплохо получилось. Только гимназисток жалко. Обзавидуются, каждая станет мечтать о своем принце.

– Ну вот, а вы откуда взялись? – вытаращилась на меня тетушка. – Велела же не впускать.

Потом только безнадежно махнула рукой.

– Валите все на меня, – предложил я. – Родителям Леночки скажете, дескать, явился Чернавский прямо в гимназию, с колечком, предложение сделал. А что взять с Леночки? Молоденькая, не устояла, колечко взяла.

– Ну не отказываться же от предложения из-за такой ерунды, как гимназия? – хихикнула Леночка, уткнувшись носиком мне в плечо. – Тем более что папенька Ване свататься разрешил.

– Да-да, разрешил, – поддакнул и я.

– Разрешил, не спорю, – буркнула тетушка. – Но он когда вам официально разрешил прийти? В июне, правильно? А ты, Иван? – перешла тетушка на ты. – Январь у нас, да еще и в гимназию пришел. Где это видано, чтобы гимназисткам предложение делали прямо в гимназии?

Леночка обняла тетушку за плечи, потерлась подбородком о ее плечо.

– Так, теть Аня, – сказала кареглазка. – Чего уж теперь ругаться-то? Напиши папеньке, как оно есть. А я маменьке напишу. Попрошу прощения. И Ваня пусть им напишет.

Тетушка, прижав племянницу к себе, вздохнула:

– Хитрюга ты... Понятно, что теперь ничего другого не остается. А если родители прикажут помолвку расторгнуть? Скажут, мол, раз не благословили, то обручение не считается?

– Придется мне Ленку украсть, – сообщил я. – Ленусь, если я стану тебя воровать, украдешься? Ускачем куда-нибудь.

– Украдусь, – твердо заявила Леночка. – С тобой – куда угодно поскачем.

– Ну и куда вы поскачете? – насмешливо поинтересовалась тетушка.

– В тундру умчу, – заявил я.

– Куда? – слегка обалдела Анна Николаевна.

– В тундру, к белым медведям, – хмыкнул я. Правда, в тундре белые медведи не водятся, но какая разница? – Лен, в тундру со мной поедешь?

– Поеду! – храбро ответила кареглазка. – Построим там дом из снега, научимся пироги из ягеля печь. Оленей наловим, станем их доить. Ваня, ты доить умеешь? Нет? Жаль. Ладно, сама научусь. Всех подою. И оленей, и медведиц.

Тетушка переводила взгляд с племянницы на ее жениха. Видимо, размышляла – который спятил?

И тут на меня накатило. Вспомнив песню, которую очень любил напевать мой отец, запел:

Спел хуже, чем «Самоцветы», да и без музыки, но тетушка была убита наповал.

– Н-ну, господин следователь... Не в суд бы тебе, то есть вам, на службу идти, а в артисты. Может, в Большой театр бы приняли.

– Если со службы выгонят, подамся в артисты. А Леночка станет аккомпаниатором. Поставим в тундре рояль, Леночка станет играть, а я петь. Придумаем концертную программу для оленей и для белых медведей.

– Будем, – подтвердила кареглазка. – Концерты для белых медведей еще никто не давал. Мы станем первыми! Входная плата – две рыбины. А бурым медведям скидка.

– Почему это бурым скидка? – возмутился я. – Пусть малиной рассчитываются.

– Так их все равно в тундре нет. Они в лесах живут.

– А разве белые медведи в тундре водятся? – призадумалась тетушка. – Им же море нужно, а где в тундре море? – Спохватившись, что пошла на поводу у молодого поколения, тетушка рассмеялась: – Эх, артисты!

Покачав головой, Анна Николаевна обняла племянницу и засмеялась:

– Георгий с Ксенией поругаются, но куда им теперь деваться? Что сделано, то сделано. Дураки вы. И ты, господин следователь, и ты, гимназистка... Но здорово. Не будь я старухой – завидовала бы тебе, Леночка, черной завистью!

Мы с Леночкой переглянулись и дружно вздохнули. Сами знаем, что дураки. Зато мы теперь счастливые дураки.

Теперь нужно выяснить – что там произошло после моего бегства?

– Лен, я же тебя сегодня бросил на поле боя. Сбежал наитрусливейшим образом.

– Где это вы Леночку бросили? На каком поле боя? – сразу же нахмурилась тетушка.

– В гимназии я ее бросил, – с грустью пояснил я. – Оставил невесту на растерзание классной дамы, а сам сбежал.

– Ваня, ты не сбежал! Ты отступил под натиском превосходящих сил противника, – рассмеялась Леночка. – Тягаться с Викторией Львовной не стоит. Тем более что примчались еще две дамы, а следом за ними и сам директор. Ты бы молчать не стал, а ругаться с нашими грымзами себе дороже. А тебе, оказывается, вообще в гимназию приходить не полагается.

– Елена, что ты такое говоришь?! – сразу же возмутилась тетушка. – Как ты назвала Викторию Львовну?

Мне Виктория Львовна грымзой не показалась, но, если Леночка сказала грымза, значит – грымза.

– Так все-таки – что было потом? – в нетерпении спросил я. – Что там с гимназией?

– Да ничего страшного не случилось, – отмахнулась Леночка.

– Ругали?

– Не-а, просто исключили.

– Что? – в один голос спросили мы с тетушкой.

Я не понял – разве за такую ерунду исключают? Подумаешь, девочка поцеловалась на перемене. И не с кем-то, а с собственным женихом. Выговор там объявить. В карцер гимназисток не запирают, а телесные наказания отменены двадцать лет назад. Да и были ли они у девчонок?

Тетушка вначале схватилась за сердце, потом изумленно спросила:

– Лена, а разве директор имеет право исключать из гимназии? Исключением занимается попечительский совет. Я сейчас же дам телеграмму Георгию, пусть он пишет жалобу в губернскую дирекцию. Или я сама напишу.

– Так меня не совсем исключили, а на неделю, – сообщила Леночка. – Неделя – ерунда. Но кольцо на пальце запретили носить – дескать, невеста, все понимаем, но нельзя-с. Мол, пришла на первый урок – сняла. После уроков – пожалуйста.

– Лена, ну разве можно так пугать? – перевела дух тетушка. – Вон Ваня... то есть Иван Александрович аж с лица спал. Коза ты...

Я с лица спал? Из-за такой ерунды? Ленке все равно замуж за меня выходить, а будет ли у жены аттестат, нет ли – какая разница? Но если для родителей имеет значение... Пусть документ будет.

– Наоборот, обрадовался, – сообщил я. – Мне же в Москву ехать придется, в университет. Вместе бы и поехали. Леночка бы в какой-нибудь московской гимназии доучилась, а я тем временем экзамены бы сдавал.

– Еще чего не хватало! – возмутилась Анна Николаевна. – Пусть у нас доучивается. Иначе я такой скандал устрою.

Исключить на неделю? Фигня. Но понятно, что руководству гимназии нужно проявить воспитательную работу. А как иначе?

– Господин Белинский^[5] хотел на три недели исключить, но Виктория Львовна вступилась – мол, нельзя вторую по успеваемости ученицу на три недели исключать.

– А почему не первую? – хмыкнул я. – Ты же у нас лучшая по знанию иностранных языков?

– По иностранным – да, но первая у нас Влада Иванаева. Она у нас и по математике, и по физике самая лучшая.

Видимо, об этой девочке и говорила мне классная дама.

– Ваня, а ты обратил внимание, что тетя Аня тебя обругала? – заявила вдруг Леночка.

Мы с Анной Николаевной недоуменно переглянулись. Вроде обо мне слова не сказано.

– Так если я коза, то кто у козы жених?

Глава девятая. Яшка Кукольник

Подозреваю, что соседи считают меня ненормальным человеком. Печку топлю не спозаранку, а вечером. Впрочем, сам себя накручиваю. У некоторых горожан тоже по вечерам дым валит, потому-то кроме русской в домах имеются и печи поменьше, именуемые либо плитой, либо подтопком, либо голландкой. Как раз для того, чтобы согреть дом на ночь.

С утра мне возиться лень, зато, заявившись со службы в холодную избу, сразу же топлю печь и весь вечер и ночь наслаждаюсь теплом. Могу себе это позволить, потому что не готовлю.

Но надо бы отыскать прислугу. Не хочу. Представляю, как в моей квартире появится посторонний человек, который станет рыться в моих вещах, валяться на моей постели. Пока был в Новгороде, слегка шокировало, что в мою комнату входят, переправляют мою постель, убирают.

Были бы здесь водопровод, газовая плита, горя бы не знал. А воду с дровами носить – не барское дело. Но где ее отыскать, прислугу? Спрашивал сослуживцев – пожимают плечами, обещают подумать, поспрашивать. У наших судейских тоже прислуга не у всех. По деревням проехаться, что ли? Или по базару пройтись? Точно, поброжу-ка я по базару, поспрашиваю. Авось, понаехавшие пейзане, вернувшись в деревню, и забросят удочку. Но это в воскресенье, раньше не получится.

Спиртовка шипит, скоро водичка закипит, можно кофе засыпать.

Стук в дверь. От неожиданности едва не просыпал коричневый порошок мимо кастрюльки.

И кто там стучит? Времени-то еще и восьми нет. Не иначе что-то случилось. Подождут две минуты. Сначала кофе, потом открою.

Опять стучат. Как был – в халате поверх жилета, так и пошел.

– Доброго утречка вам.

Около дверей стоит незнакомый мужик. Не понять – крестьянского обличья или городского. Полушубок, круглая шапка, вроде кубанки, валенки, обшитые кожей. Если крестьянин, то не из бедных. Или мелкий лавочник.

– Приветствую, – хмуро отозвался я. – Чего хотел?

– А хотели мы барин вещички у вас забрать, – с улыбкой сказал мужик.

– Вещички? Что-то я не припомню, чтобы ты мне свои вещи на сохранение оставлял, – хмыкнул я, раздумывая, как там мой кофе?

Мужик улыбнулся еще шире.

– Так не свои, а хозяйки вашей, которая нонеча замуж выходит, – сообщил он. – Одежку там всякую, посуду. Петр Генрихович сказал, мол, езжай в Череповец, отыщешь дом вдовы Селивановой, у ее жильца все возьмешь.

А, все ясно. Литтенбрант послал мужика, чтобы привезти вещи Натальи Никифоровны. Видимо, сам забегался, весь в хлопотах. Как-никак и свадьба у человека на носу.

– Ну тогда в дом проходи, – посторонился я, запуская мужика в сени.

Так, а какие вещи-то надо отправить? Хоть бы записку черкнули. Наталья Никифоровна, видимо, тоже заработалась. Откуда я знаю, что нужно?

Мы вошли в избу. Дядька, узрев соболью шубу, лежавшую поверх моих сундуков и чемоданов, ткнул в нее пальцем.

– Вот шубейку эту велено захватить, да из одежды – бельишко там, платья с юбками. Все, что в доме лежит.

Шубейку забрать? Хм... Что-то я нюх потерял. Ладненько, будут тебе хозяйкины вещи.

– Раз велено – значит, захватишь, – не стал я возражать. – Слушай, ты один приехал или с напарником? Вещей-то много, таскать замучаешься. Комодов только восемь штук, буфет, две кровати.

– С напарником, – сообщил мужик, уже потянувший руки к шубейке. – Сосед мой, в санях сидит. Если надобно – позову. Только в сани-то все не войдет. Лучше такое взять, что места много не занимает, да поценнее.

– Значит, мебель ты вывозить не станешь? – поинтересовался я, скрывая улыбку.

– Не-а, куда нам мебель? Разве что пару сундуков могу взять. Три в крайнем случае.

– Прости, сундуков нет, все барахло в узлах. Там только постельного белья на два приданых хватит.

– В узлах так оно и лучше, – обрадовался мужик. – И таскать легче, и места меньше займет. Да жеребцу легче.

– Тогда иди за напарником, я сейчас во двор выйду. Вот только ключ от сарая возьму.

– А чего узлы в сарае лежат? – насторожился мужик. – Отсырели, небось?

– За одну ночь ничего не сделается, – отмахнулся я. – Вот шубу дома оставил – дорогая она.

– А сколь дорогая? Рублей сто?

– Хм... Такая шуба все двести стоит, если не триста.

– У! – не удержался мужик от возгласа.

– Вот-вот... – хмыкнул я. Потом пояснил: – Я письмо от хозяйки получил, та попросила вещи собрать и в Нелазское все отправить. Еще вчера все собрал, в узлы связал и в сарай отнес – чтобы по дому не бегать, а под рукой было, если грузить. Собирался сам сегодня отправить или Петра Генриховича дождаться, но, вишь, ты приехал. В общем, либо забирай, либо проваливай. Некогда мне с тобой лясы точить, на службу пора. А барахло я с кем-нибудь отправлю.

– Не, сейчас все изладим, мигом все вынесем, – замотал мужик башкой, а загребущая лапа опять потянулась к шубейке.

Перехватив руку, укоризненно сказал:

– Куда ты ее потащил? Тут же соболь, дурачина! Узел на шубу поставишь – мех попортишь. Вот как узлы вынесете, то шубу сверху положишь. Понял?

– Понял. Только бы укрыть ее чем-нибудь. За такую шубу и ограбить могут, – озадаченно сказал мужик.

– Это уж сам думай, – сказал я, выпроваживая гостя из дома.

Скинув халат, в котором встречал «посланника» Литтенбранта, оделся, накинул шинель. Где там ключи-то? Ага, в буфете, в пивной кружке без ручки. Вот этот – от двери в хозяйскую половину, а эти два? Который-то от навесного замка. Разберусь.

Во дворе уже подпрыгивали двое мужиков. Не то от холода, не то от нетерпения. Второй – точно крестьянин. Вместо полушубка армяк, треух на голове. На ногах старые валенки в заплатах.

Ключ этот? Ага, этот.

Открыв дверь, кивнул:

– Там барахло всякое, пройдете подальше, узлы возьмете.

Тот, что крестьянин, вошел в сарай сразу, начал разглядывать кровати, скамейки и еще что-то, прибранное хозяйственной Натальей Никифоровной, а первый засомневался. Остановившись в дверях, спросил:

– Барин, а где узлы-то?

– Все там, получше посмотри. Там справа выключатель, нажми на кнопочку, светло станет.

– А...

Вот тебе и «а». Ежели как следует треснуть по почкам, то акать не станешь. Но дураку повезло – полушубок здорово смягчает удар.

Пока один изумленно открывал рот, а второй корчился на полу, закрыл дверь, продел дужку в скобы и повернул ключ.

На всякий случай подергал замок. Все окей. Дверь в сарае надежная, хрен высадишь. При желании можно снять внутренние петли, но на это время уйдет. А мне до полицейского участка десять минут хода. А если на лошади, всего три.

Проживая в городе Череповце, научился управлять гужевым транспортом – и коляской, и телегой. Сани, в общем-то, тоже без проблем. У лошади, как известно, два рычага, две скорости: «Тпр-р», «Н-ну» и зажигание вдоль хребта.

Ха, а в сани-то запряжен гнедой жеребец. И оглобля измазана красной краской. Помню-помню, где эти приметы описаны.

Жеребец хотел поартачиться, не желая везти чужого человека, пришлось прикрикнуть и щелкнуть вожжами. Пойдешь, куда же ты денешься!

В участке Антон Евлампиевич давал четкие наставления городовым. Завидев меня, старый служака прекратил речь. Не иначе распекал подчиненных. Не знаю, за что именно, но городовых всегда есть за что распечь. Я сам собирался поговорить со Смирновым, с кладоискателем хреновым, но его не видно. Видимо, «Англетер» стережет. Не забыть бы присмотреть, а не то развалит гостиницу.

– Антон Евлампиевич, мое почтение, – поздоровался с приставом. – У меня в сарае пара мужиков сидят, выделите людей – надо их в участок доставить.

Ухтомский, не задавая вопросов, скомандовал:

– Савушкин, Яскунов – с господином следователем. – Подумав, кивнул: – Я тоже с вами пойду.

– Антон Евлампиевич, транспорт надо на штрафстоянку поставить.

– Куда поставить? – не понял пристав.

Я махнул рукой и перевел на нормальный язык:

– Жеребца с санями пристроить. Но мы вначале на них за злодеями съездим. Чего саням простаивать?

Туда-сюда, а в сарае уже раздавался грохот. Похоже, злодеи пытаются выломать дверь. Хрен вам. Замучаетесь. Наталья Никифоровна женщина основательная, это вам не дачная сарайка, а сарай, рассчитанный и на вора, и на землетрясение.

Отомкнув замок, отворил створку, скомандовал:

– Руки за голову. Выходим по одному.

– О, старый знакомый! – радостно воскликнул Антон Евлампиевич, увидев «посланца» от Литтенбранта. Повернувшись ко мне, сказал: – Яшка Кукольник. Вор, а еще мошенник. Сам из Нелазского, по всему уезду паскудит, иной раз и к нам наведывается. Пару лет назад сказали, что перебрался куда-то. Не то в Пошехонье, не то в Ярославль. Значит, домой вернулся?

– А Кукольник – кличка или фамилия? – поинтересовался я.

– Кличка, – сообщил пристав. – Фамилия у него есть, но Яшку больше по кличке знают. А Кукольник, потому что мальцом у гончара учился, кукол наделал со всякими финтифлюшками...

Антон Евлампиевич смутился, не желая рассказывать, что за «финтифлюшки». Но я догадался.

– Гончар его выгнал, батька побил, батюшка на две недели от храма отлучил, но Яшка этих кукол купцам продал столичным. Вот с тех пор и пошло – Кукольник.

Вон как. Он еще и изготовитель порнографии. Нет, скорее, секс-игрушек.

– Теперь он еще и грабитель, – сообщил я.

– Кого это я ограбил? – возмутился Яшка. – Я и взаправду хотел вещи жене господина Литтенбранта отвезти. Услышал, как Петр Генрихович с соседом разговаривает – дескать, надо в Череповец ехать, за приданым, а некогда. Как лучше хотел! Не знаю, за что меня избили, да еще и в сарай заперли...

Вот ведь хитрая скотина! Хрен я чего докажу, если Яшка упрется. А он упрется. Будет уверять, что действовал с наилучшими намерениями. За женские вещи радел и за молодую семью печалился. Ну подумаешь, ни Литтенбрант, ни его жена об этом не знали, так сюрприз хотел сделать.

Самое смешное, что у Кукольника могло бы и прокатить. Вывез бы Яшка и шубу, и прочее приданое Натальи. А ведь в письме было четко сказано – приедет Петр Генрихович со списком! И чего это я?

Впрочем, не лопухнулся, уже хорошо. Спасибо собольей шубе! Так и то не сразу сообразил, что про эту шубу Наталья Никифоровна и знать не знает, ведать не ведает.

– Ты недавно у бабы узел из рук вырвал, – напомнил я. – Шла себе тетка по дороге, а ты нагнал. Она и жеребца твоего описала, и красную краску на оглобле. И тебя опознает вместе с подельником.

– Не вырывал я никакого узла! Она сама его в сани положила. Вон, Трифон свидетель. А увезли... Ну, забыли. Не кинешь ведь посередине дороги, украдут. Я эти тряпки неделю держал, потом выкинул.

– Вот молодец, Яша, – похвалил я мужика. – Ты нам сейчас явку с повинной сделал. Верно, Антон Евлампиевич?

– Подумаешь, юбки да кофточки, – фыркнул Яшка, нисколько не смутившийся своим «проколом». – Там и добра-то всего рублей на двадцать. Мировой судья больше месяца за это не даст.

– Ничего, Яша, тут месяц, да там два – глядишь, уже не мировой судья дело станет рассматривать, а окружной суд, – рассудительно сказал пристав. Кивнул мне: – Есть на него еще кое-что. Все сразу не вспомню, но запомнилось, как он в Шулме мельничиху обманул.

– А как обманул? – заинтересовался я.

– Сказал бабе, что ее муж ногу сломал, дескать – в Череповец отвезли, в больницу положили. Срочно нужно за лечение деньги отдать, иначе выгонят, хромым останется. Она сдуру все деньги, что в доме были, и вынесла – сорок рублей. Он деньги взял, еще два мешка муки прихватил – дескать, подарок доктору – да и был таков. А Васька-мельник как раз домой шел. Приходит, а баба спрашивает, мол, тебя уже вылечили? Он сначала бить бабу хотел, но не стал. Подумал, а за что бить-то? Понятно, что дура, зато мужа любит.

Артист, однако, Яков Кукольник. А мельничиха, она не дура. В моем мире на «разводки» попадают и профессора, и академики.

– Бумаги подниму, так на Яшку еще много чего отыщется, – пообещал пристав. – Ловили его паразита, так он ушел. Авось, по совокупности художеств годика на два и набежит. Пока пойдешь вместе с приятелем в каталажку. Иван Александрович, дело-то кто открывать станет? За кем Яшку закреплять?

– Если Нелазское и Шулма – вотчина Литтенбранта, его подведомственная территория, – усмехнулся я.

Не скажу, что кинул подлянку коллеге. По закону, как следователь по важным делам, мог бы взять дело и себе, но нельзя. Я лицо заинтересованное. Жалобу на имя исправника напишу, рапорт председателю тоже придется писать. И нужно со старшими товарищами посоветоваться. Как квалифицировать деяние? Покушение на мошенничество?

А Петр Генрихович жениться собрался, школу строит, охота у него, времени нет, а тут еще и работать надо! Чувствую, сильно осерчает мой сельский коллега. А уж когда узнает, что Яшка у его жены хотел шубу за двести рублей увести, так еще больше рассердится.

– Иной раз кажется, что без судебного следователя по важным делам Чернавского жизнь была бы спокойнее, – вздохнул господин Лентовский, выслушав мой доклад.

– Николай Викентьевич, в чем здесь моя вина? – возмутился я. – Два мелких мошенника пытались обманом завладеть чужим имуществом. Следователь это дело пресек, преступников задержал, теперь пусть Литтенбрант до ума доводит.

– Да я не про то, – отмахнулся Лентовский.

– А, вы про мое сватовство? – догадался я.

– А про что же еще? – хмыкнул председатель суда. – Ко мне поздним вечером прибежал директор гимназии, прямо с порога заголосил, мол, Николай Викентьевич, что теперь делать? Скандал! Не было никогда такого, чтобы гимназисткам прямо в учебном заведении предложение делали.

– И что вы? – полюбопытствовал я.

– А что я? Супруга рядом стояла, сказала – так благословить нужно молодых, порадоваться, да и дело с концом.

– Ваша супруга – очень мудрая женщина, – похвалил я Марию Ивановну.

– Мудрая... – фыркнул Лентовский. – Когда я рассказал, что был вынужден вас отругать за случай в трактире – про разгром-то весь город знает, – она со мной два дня не разговаривала. Дескать, молодой человек вступился за честь женщины, пусть и крестьянки, а ты его отругал? Как же так можно? Я два дня кругами ходил, уговаривал – дескать, пришлось.

Николай Викентьевич посмотрел на меня, вздохнул и спросил:

– Иван Александрович, вам сложно было немного подождать? Пришли бы вечером к своей Леночке, сделали предложение. Понятно, что без родителей – это плохо, но все-таки не прилюдно.

– Так получилось, Николай Викентьевич, – сообщил я чистую правду. – Увидел Леночку, обрадовался, а еще испугался – вдруг это сон? Решил, что если ей колечко на палец надену, то к себе прикую.

– Эх, романтик вы! – улыбнулся Лентовский. – Мария... Мария Ивановна, моя супруга, сказала как-то, что живи вы в Европе – во Франции, например, – за вами бы по пятам ходили журналисты, а газеты наперебой печатали статьи о ваших приключениях.

– Сам потом напишу воспоминания, – пообещал я. – Что-нибудь вроде «Житие Ивана Чернавского, им самим написанное». Навру там с три короба, как полагается мемуаристу.

– Вы только меня слишком плохим персонажем не делайте, – попросил Николай Викентьевич. – Напишите, что генерал Лентовский велел вас в Шексну кинуть и, ругав много, столкал с судна.

Это откуда? А, из «Жития протопопа Аввакума». Образованный у нас генерал, ничего не скажешь.

– Нет, про вас напишу, что господин Лентовский на площади скоморохов разогнал, да еще и медведя зашиб, – отозвался я.

– Вы тоже читали? – удивился Николай Викентьевич. – Странно для бывшего студента-математика. Мы-то в лицее изучали «Житие протопопа» как источник по применению древнерусского права.

– А я просто из любопытства.

Не станешь же рассказывать, что мы «Житие» изучали в курсе древнерусской литературы, а потом еще и на семинарах по истории разбирали? А тут, ишь, древнерусское право.

Глава десятая. Русская болезнь

– Вам назначено? – строго спросил у меня дворецкий, словно вышедший из фильма про британскую аристократию, – длинный, сухопарый, да еще и во фраке. Штаны, правда, вносили диссонанс – полосатые, словно у кучера.

Еще чопорный дворецкий (если не смотреть на штаны) не сочетался с чучелом медведя, стоявшего в углу на задних лапах. В передних, как и положено, мишка держал серебряный поднос для визитных карточек.

Всегда считал, что пыльное чучело – дурновкусица, удел купеческих прихожих, а здесь как-никак дом предводителя дворянства, пусть тот и носит скромный чин коллежского регистратора в отставке. Но низший чин Табели о рангах еще ни о чем не говорит. Без чина – военного ли, гражданского, на должность не выберут. Сомовы – один из самых богатых и влиятельных дворянских родов уезда, а предводитель, пусть сейчас и прочно ассоциируется с образом Кисы Воробьянинова, на самом-то деле очень хлопотная должность, без оплаты, зато предполагающая собственные расходы. Но расходы, на мой взгляд, полбеды. Предводитель дворянства является либо председателем, либо непременным членом всех многочисленных уездных комитетов, заседает в каких-то судах, да еще и ездит в Новгород. Вон, я пока лишь в один комитет вхожу, по тюремной благотворительности, так уже надоело. Кстати – предводитель дворянства де-юре возглавляет и наш комитет, но так как он всегда приходит навеселе, всю работу ведут казначей и Иван Андреевич Милютин.

– Мы договаривались о встрече с Николаем Сергеевичем на четыре часа по полудню, – сообщил я. – А сейчас у нас...

Хотел вытащить собственные часы, но здесь настенные показывали без пятнадцати четыре.

– Позвольте... – сказал дворецкий, протягивая обе руки за моей шинелью и фуражкой. Утвердив верхнюю одежду на вешалке, лакей во фраке указал на лестницу, ведущую наверх. – Прошу вас.

Поднявшись на второй этаж, оказался в малой гостиной.

– Прошу присесть, – указал мне лакей на диванчик, похожий на два соединенных кресла, поставленный рядом со столиком, типа журнального. – Простите, ваше благородие, как о вас доложить?

– Чернавский, судебный следователь, – сообщил я. – Напомните вашему барину, что мы с ним договаривались.

На самом-то деле мы лично не договаривались. Я к Сомову посылал курьера с запиской, тот принес ответ – мол, в четыре часа дня господин Сомов будет ждать.

С экс-гувернанткой – мадемуазель Зуевой – так и не удалось увидеться. Видимо, решила с подругой весь уезд объехать. Пришлось начинать с Сомова. Дело деликатное, повесткой его не вызовешь.

Дворецкий отправился к хозяину, а я от нечего делать принялся листать французский журнал, лежавший на столике. Видимо, специально положили, чтобы гостям было чем заняться. Французский более-менее освоил, но не настолько, чтобы получать удовольствие от чтения иноземных журналов. Возьму-ка «Московские биржевые ведомости». Первые страницы, где содержится официальная информация, пропускаем, а вот на третьей, там, где анекдоты, рассказики и театральная критика, можно остановиться.

Вон, звучный заголовок – «Победа русского патриота над поляками!». А что, разве поляки опять бунтуют? А, вот в чем дело! Репортер пишет, что в Большом театре во время представления оперы господина Глинки «Жизнь за царя» произошел забавный инцидент. В конце четвертого акта, когда интервенты набрасываются на Ивана Сусанина, намереваясь его убить, публика закричала: «Поляки – вон!», а артист, исполнявший роль великого патриота, поддавшись на крики, оказал решительное сопротивление и сам принялся бить хористов, изображавших польских воинов. Так как певец оказался физически очень сильным, то скоро ближние к нему «поляки» оказались повержены, а остальные хористы, не желая вступать в драку, улеглись на сцену, изобразив убитых. В конце оперы Иван Сусанин под аплодисменты публики торжественно ушел со сцены.

Публика на «бис» потребовала не повторения арии, а сцену, где Сусанин избивает захватчиков.

Зачитавшись, не заметил, что дворецкий уже стоит в дверях и терпеливо ждет.

– Что там с барином?

– Барин сказали, что они вас сегодня не примут-с, очень заняты. Завтра приходите.

Ничего себе заявочки! Он, видите ли, очень занят. Понимаю, если бы я явился без предупреждения, а он в это время решал дела государственной важности. Ладно, пусть не государственной, а проводил совещание очередного комитета.

– Голубчик, передай барину еще разок – в приемной у него судебный следователь, с которым имелась предварительная договоренность. И следователь может очень расстроиться. А еще плюнуть, что барин целый предводитель дворянства, и доставить его на допрос силой. У меня в санях городовой сидит, вмиг доставит.

Городовой и на самом деле сидит, только он в качестве кучера. И доставлять силой предводителя дворянства – не моветон, а моветонище. Понимаю, если бы Сомов был подозреваемым, а он пока пребывает в неясном статусе. Даже я, при всем моем незнании здешних нравов и традиций, понимаю, что наносить оскорбление «главному дворянину» уезда – чревато.

– Ваше благородие, простите великодушно, но не может вас барин принять. Болен он... Он, понимаете ли, все праздники болел-с.

Дворецкий на секунду потерял английскую флегматичность, а во взгляде читалось, чем барин болен. Что ж, «русская болезнь» – причина, по нашим меркам, вполне уважительная.

– Ладненько, – хмыкнул я. Вытащив из папки бланк, принялся выписывать повестку. – Это передашь барину. Чтобы он завтра, как штык, в десять часов был в окружном суде. Иначе большой скандал будет. Неуважение к законам империи.

– Ваше высокоблагородие, – взмолился дворецкий, повысив меня в чине. – Не сможет Николай Сергеевич завтра приехать. Завтра он еще болеть станет. Вот послезавтра в баньке попарится, тогда и прибудет.

И на кой ляд Сомов согласился баллотироваться в предводители дворянства? Или, кроме него, желающих не нашлось? Вполне возможно. Не так много дураков, желающих взвалить на себя лишние хлопоты.

Исправил число.

Спустившись вниз в сопровождении дворецкого, взял того за рукав.

– Скажи-ка, дружище, что ты о кольце знаешь?

– Каком кольце? – изобразил лакей полное непонимание. Врет, слуги всегда все знают.

– Которое под постелью гувернантки обнаружили.

– Ваше благородие, ничего не знаю, – пошел дворецкий в отказ, но при этом посмотрел на лестницу – не слышит ли кто? – Барин нам не докладывает, а Любовь Кирилловна просто вещи собрала и ушла.

Ишь, решил изобразить верного слугу? Допускаю, что такие бывают. Вот сейчас и проверим.

– Ну-кось глянь, вот это поможет?

Двугривенный, мгновенно перекочевавший в карман дворецкого, развязал тому память.

– Слышал я, как Николай Сергеевич барышню воровкой обзывал, полицией стращал. Мол – кольцо золотое с камнем украла.

– А она?

– Кричала, что ничего не знает. Что ее дома целый день не было, с Ильей Николаевичем на Шексну гулять ездила. И обыск в ее комнате должны были при ней чинить, полицию должны звать, если в краже обвиняют. А барин ей – мол, я в своем доме полный хозяин, что хочу, то и обыскиваю.

Вопрос, связанный с законностью обыска в комнате гувернантки, оставлю для юристов поопытнее, чем я. Но если бы кто спросил, ответил, что обыск проведен незаконно. Спросил другое.

– А она ездила на Шексну?

– Ездили-с. Велели саночки запрячь, полдня, а может и больше, с молодым барином прокатались.

– Кольцо где обнаружили? Под постелью или в другом месте?

Под постелью кольцо могло пролежать долго. А если под одеялом?

Слуга еще раз оглянулся, прошептал:

– Кольцо под подушкой было. Барину о нем молодой барин сказал, мол – видел, как прятала.

– Что за молодой барин? – удивился я. О младшем сыне Сомова слышал, а откуда еще один взялся?

– Так сынок Николая Сергеевича от прежней жены, Сергей Николаевич Сомов, поручик, в Петербурге служит. Молодой барин в отпуске был, нынче уехамши.

Молодой офицер в чине поручика, в отпуске в родительском доме? Сколько лет поручику? Обычно – двадцать пять – двадцать семь. И гувернантка двадцати семи лет. Поручик домогался, та отказала. Житейская ситуация. И он решил сделать подлость – подкинул колечко. Вполне возможно, но не слишком ли просто?

– А неизвестно, почему молодой барин в комнату к гувернантке вошел? Откуда он про кольцо под подушкой узнал?

– Вот тут, ваше благородие, сказать ничего не могу.

– Точно не можешь?

– Слышал только, как молодой барин самому барину говорил – мол, идите, батюшка, сами смотрите.

– Может, у гувернантки с молодым барином роман был? Или молодой барин чего-то хотел от нее? Ну, ты меня понял?

Для убедительности вытащил из кармана все серебро – полтинник и три двугривенника. Сомкнув монетки в ладонях, тряхнул. Звук серебра мне самому понравился, а уж дворецкому тем более.

– Нет, ваше благородие, ничего не было. Если бы молодой барин приставал или еще что – мы бы знали. Сергей Николаевич на Любовь Кирилловну никакого внимания не обращал. Она, хоть и дворянка, пусть образованная, но все равно – для него ровно прислуга, а с прислугой он никогда не разговаривал. Мальчонкой помню – нос от нас воротил, если приказывал, так сквозь зубы.

– А у Сомова-младшего – который Илья, – какие отношения с гувернанткой?

– Так как какие? Иной раз обижался, если гувернантка учиться заставляла, нотацию ему читала, радовался, если хвалила.

– А он не мог за что-то на барышню обидеться?

– Вы в том смысле, что мог ли он колечко подсунуть? – догадался лакей. Покачав головой, твердо сказал: – Нет, не стал бы. Плакал он сильно, узнав, что барышню выгнали. Она же с ним три года провела, срок. Любовь Кирилловна с барчуком больше, чем родная матушка, времени проводила.

Что ж, версия, что барчук решил за что-то насолить гувернантке, отпадает. Или оставим ее как запасной вариант? Пока оставим.

Передавая дворецкому честно заработанные деньги, спросил:

– Сам как считаешь – могла гувернантка кольцо украсть?

– Тут, ваше благородие, дело темное, – пожал плечами лакей. – Могла, не могла. Кто ж этих баб с девками, то есть женщин с барышнями знает? Три года служила, ни в чем не замечена. Но ведь где тонко, говорят, там и рвется. Пусть образованная, пусть и дворянка, но баба – она и есть баба. Бабы, а хоть и женщины с барышнями, все блестящее любят, словно сороки. Могло ей колечко приглянуться, стащила, а спрятать получше не догадалась. Решила – полежит пока под подушкой, кто в ее комнате искать станет? А молодой барин мог увидеть, да отцу и сказать.

– Поехали, – кивнул я младшему городовому Яскунову, которого «припахал» нынче в качестве возницы. Но усадьба Сомова была на другом берегу Шексны. Не пешком же идти? Тем более что имею моральное право. В санки запряжен гнедой жеребец, на котором разъезжал Яшка Кукольник. Хозяин в тюрьме, к чему гнедому в полицейской конюшне стоять, казенное сено с овсом задарма есть? Пусть отрабатывает пропитание. А у полиции вечно лошадей не хватает.

Пока возвращались, взгрустнул о напрасно потерянном времени, но потом прикинул, что поездка оказалась не совсем провальной. Во-первых, на горизонте появился молодой офицер. Значит, следует расспросить мадемуазель Зуеву об их взаимоотношениях. Слуги, разумеется, все видят, но иной раз и они что-то упускают. Во-вторых, версию о «мести» барчука пока отставляем в сторону. Именно – не выбрасываем, а отставляем. Примем за основу, что Илья Сомов гувернантке не вредил.

Возможно, дворецкий и прав. Понравилось колечко бедной дворяночке, она его и присвоила. Ну на кой леший кому-то подставлять гувернантку? А с другой стороны – если она воровка, зачем пошла правду искать?

– Иван Александрович, куда вас везти? – повернулся ко мне младший городовой. – На службу? Или домой?

Теоретически до конца рабочего дня еще пара часов. Но я был уверен, что беседа с Сомовым займет все время до вечера, и сообщил, что меня сегодня уже не будет. Так что в окружном суде меня не ждут и возвращаться на службу не стану.

Идти в гости к Леночке сегодня не велено. Из Белозерска приехала разгневанная Ксения Глебовна, и мне передали, что меня ждут на суд и расправу завтра. Завтра и явлюсь, заодно и «пушку» верну, которую стащила Татьяна Виноградова. Дочь помощника прокурора, кстати, явилась к Елене, просила прощения, а та, чистая душа, подруге простила все сплетни и гадости. Виноградов-отец, завидев меня, старается сразу же скрыться с глаз. Не то стыдно, не то опять пакость какую готовит. Я бы решил, что пакость, только Александр Иванович не придумал – что бы ему такое сотворить.

Поэтому отправлюсь-ка я домой, чайку попью, подумаю – самому ли какой-нибудь ужин состряпать, типа картошечки на спиртовке сварить, или в трактир сходить.

Конец января, вечер наступает рано. А в моих окнах отчего-то горит огонь. Не такой, как если бы электрическая лампочка, но все равно – заметный. Войти в дом, зажечь свечи мог лишь один человек.

Так и есть – Наталья Никифоровна. Обрадовался ли я? Н-ну как сказать. Лучше бы не приезжала.

В доме тепло, пахнет чем-то вкусным. Словно старые добрые времена вернулись.

– Иван Александрович, замучилась грязь убирать! – заявила хозяйка вместо приветствия. – Посуда грязная! Я же писала, чтобы прислугу наняли. Неужели трудно девку найти, чтобы полы мыла да еду готовила?

– Так вроде чисто, я все сам мыл, – хмыкнул я, снимая шинель и стаскивая сапоги. – А прислугу найти – так это, вы сами понимаете, сложно.

Попытался чмокнуть хозяйку в щечку, но та отстранилась. Настаивать не стал.

– Писала, что жениха за вещами пришлешь? Чего вдруг сама?

– Глупости это, – отмахнулась хозяйка. – Честно скажу – боялась я ехать.

Вот в это верю охотно. Пока вдалеке – так вроде и ничего. А вместе-то черт его знает, что будет? Но, кажется, пока держимся. Но хочется взять хозяйку на руки и утащить... Нет, нельзя.

– На Петра Генриховича работы много свалилось. Курьер из Череповца приехал, бумаги привез. Ездит по всей волости, народ допрашивает. – Посмотрев на меня, усмехнулась. – И вас недобрым словом поминает. Мол, не было печали, так Чернавский жулика поймал.

Я тоже усмехнулся. Ничего, пусть и господин Литтенбрант поработает. Нечасто сельскому следователю из Нелазского работать приходится. Этак квалификацию потеряет. Эпизодов по Яшке Кукольнику с десяток, как раз Петр Генрихович навыки восстановит. Зато, если все изладит как надо, может на наградные рассчитывать. Молодому мужу деньги нужны, а зрелому – тем паче.

– Наталья Никифоровна, как приедешь, мужу скажи, чтобы он либо ко мне заглянул, либо к Лентовскому, тот кое-какие советы может дать.

Николай Викентьевич – человек опытный^[6]. Сказал, что Яшка обязательно попытается с крючка соскользнуть. Скажет – не было у него умысла совершать кражу, так получилось. А то, что следователю и приставу брякнул, – сдуру. Поэтому бабу-раззяву нужно еще разок допросить, уточнить: а спрашивал ли мужик в санях, куда узел везти? Если нет, значит, у Кукольника точно имелся умысел. К Яшке можно применить термин – «вор на доверии».

– Жених в разъездах, я и подумала: ну список составлю, а вы станете рубашки мои искать, нижние юбки? Лучше самой ехать, надежнее. Сама и посуду отберу – у Петра Генриховича все разношерстное. Ему-то все равно, с чего есть, но непорядок. Из мебели кое-что возьму. Хочу свою кровать сразу забрать, столик для рукоделия, кресло. Книги, понятное дело. Я пару мужиков с санями в Нелазском наняла, завтра приедут. Глянула – а вещей-то у меня куда больше, чем думала. Придется еще и в Череповце нанимать. И грузчики нужны. Думала – за день управлюсь, не выйдет.

– Я тоже книг для библиотеки привез, – похвалился я.

– Да я уже видела, – улыбнулась Наталья. – Библиотека как настоящая, станет.

– Еще подарки привез. Шубу видела? Это госпожа вице-губернаторша вам кланяется.

– Неужели мне? А я посмотрела, подумала – Иван Александрович для Леночки расстарался, какой молодец! – Хозяйка бережно погладила мех, осторожно взяла шубу в руки. – Красота!

– Так вы померяйте, – предложил я. – Сразу скажу, что шуба не новая, матушка ее надевала. Правда, всего один раз.

Наталья Никифоровна надела шубу, прошлась по комнате. В плечах и прочих местах оказалась впору, но длинновата. Батюшка мне не зря говорил, что я в матушку удался – словно верста коломенская. Хозяйка пониже.

Ростового зеркала в доме не было, поэтому хозяйка смотрелась в окно, любуясь отражением в стекле.

– Даже не верится, что моя!

– Подол подшивать придется, пол подметает, рукава, – сказал я тоном знатока.

– Подол – ерунда, рукава подвернуть можно, – отмахнулась хозяйка. – Главное, тепло и красиво! Никогда в жизни такой шубы не носила, даже не примеряла.

– Еще платьев привез целый короб. Тоже – чуть ношенные. Не побрезгуете?

– Ох, Иван Александрович, тут все просто, – усмехнулась хозяйка. – Ежели платье подойдет, понравится – не побрезгую. Не понравится, так и носить не стану. У нас в семье младшие после старших носили и ничего. Вот если бальные ваша матушка прислала, то не знаю, как с ними быть. Я на балу последний раз была лет двадцать назад, до замужества.

Я лишь растерянно развел руками. Не смотрел, что матушка в короб сложила. Может, и бальные платья сунула, кто знает?

– Но ничего, сестрам отправлю в Устюжну. У них дочки взрослые – износят. Подгонят, перешьют.

– Еще от матушки с батюшкой на свадьбу столовый сервиз, – сказал я, радуясь, что хозяйка не отвергла подарки. – Все от чистого сердца. Ящики у стены стоят. Но их лучше пока не открывать, все стружкой переложено, заколочено. Потревожишь – замучаешься опять запаковывать. Будет у вас с мужем «одношерстная» посуда.

Главное, чтобы Наталья не знала, сколько эта посуда стоит. Узнает, может и заартачиться.

– Ох, Иван Александрович, и брать неловко, и отказываться нельзя, – вздохнула Наталья Никифоровна. – Ничего, если я Ольге Николаевне письмо напишу, поблагодарю?

– Матушка рада будет, – хмыкнул я.

Наталья Никифоровна, видимо, расчувствовалась, потому что подошла ко мне, взъерошила волосы.

– Пойдемте-ка ужинать, – сказала она. – Я из Нелазского кое-что привезла, как чувствовала, что в доме ничего нет.

На ужин была подана жареная курочка, а еще картошка, тушенная с луком и морковкой. Я ел, аж за ушами трещало. Почему сам такую картошку не могу приготовить? Вроде все просто. Попросить, что ли, Наталью дать мне парочку мастер-классов по поварскому искусству? И на фиг мне тогда прислуга!

После ужина Наталья Никифоровна снова отправилась мерить шубу. Долго выбирала окно, где отражение получалось получше.

– Хороша! – с удовлетворением сказала она.

– А в талии не широко? – озабоченно поинтересовался я.

– В талии? – похлопала себя хозяйка по бокам. – Ничего тут не широко. А если слегка широко – не страшно. Это ведь шуба.

Эх, хороша!

Подойти, обнять? Но нет, нельзя.

Глава одиннадцатая. Финансовый ликбез

Глянул на часы – почти двенадцать. Я уже вовсю зевал, а Наталья Никифоровна не унималась. Нет, это не то, о чем кто-то может подумать. Гораздо хуже. На ночь глядя хозяйка решила перемерить все платья, лежавшие в коробе. А их там... В общем, до лешего. Я-то думал, штук пять. Они же такие пышные, с этими, как их там? Да, с турнюрами. И как упихали?

Наверное, я бы на месте хозяйки принялся разбирать книги. А она, вишь, за тряпки схватилась.

Терпеть не мог, когда в прошлой жизни Ленка таскала меня по магазинам – дескать, хочу себе новенькие джинсы купить, а ты должен смотреть – хорошо ли сидят, не морщат ли на попе? А что попа? Главное, чтобы мешком не висели. Ленкина попа в любых джинсах хороша.

И со всеми остальными обновками то же самое. Я-то привык – если что-то взял, оно подошло, значит – беру. А здесь? На фига примерять десять пар джинсов, если ничего не возьмешь? И зачем брать с собой мужа – типа для советов, если женщина пропустит мимо ушей все его слова и сама решит – брать или не брать? Хорошо, что в некоторых магазинах догадались ставить для измученных мужчин кресла, а то стоишь, как дурак, перетаптываешься с ноги на ногу и чувствуешь себя неловко – отдел-то женский, кажется, что покупатели, идущие мимо, посматривают на тебя с подозрением.

Поэтому на вопрос «как оно?» – я только мычал. Как по мне – все хорошо, даже если оно и не очень.

Потихоньку зверел, но помалкивал. Нет, ну не могла до Нелазского подождать? Приехала бы в свое село, позвала бы Литтенбранта, да и мерила перед ним свои платья, сколько влезет. Пусть бы жених страдал. Мне-то за что? Так нет, приспичило.

Счастье, что платьев в берестяном коробе поменьше, нежели в магазине. Наталья Никифоровна провела первичную сортировку: вот это точно возьмет – подошьет, отгладит, с этим – надо подумать, а это – отправит в Устюжну. Бальное платье всего одно, зато, к моему удивлению, хозяйке подошло идеально. Но, к еще большему удивлению, Наталья Никифоровна решила не посылать какой-нибудь племяннице, а оставить его себе. А кто говорил, что в селе нет балов? Женщины! Кто их поймет?

– Ваня, а ты на исповеди был? – неожиданно спросила Наталья.

Я скривился. Вот о чем не хотел вспоминать, так это об исповеди. В Новгороде родители настояли, чтобы сынок сходил. И пошел, куда денешься? Молодой, чуть постарше меня, попик (простите, священником такого дурака язык не повернется назвать), помощник настоятеля нашего храма – не знаю, как эта должность правильно называется, довольно умело «раскрутил» меня на признание в прелюбодеянии. С другой стороны – а чего крутить? Видит, что перед ним человек молодой и явно не евнух. Спросил – а не вступал ли ты, сын мой, в незаконную телесную связь с женщиной? А я, по простоте души, брякнул, мол, да, батюшка, было такое. Не стал говорить, что со вдовицей, но это неважно.

Думал, священник вздохнет, скажет: «Нехорошо», отпустит грехи, наложит какую-нибудь епитимью, типа десять раз читать «Отче наш» перед сном, да и отпустит.

Но из попика такое полезло! Вытаращив глаза, минут пять вещал о том, что за такие грехи я прямым ходом отправлюсь в геенну огненную! И за прелюбодеяние станут меня черти за причинное место подвешивать! Хотел спросить – а откуда у батюшки такое знание загробной жизни, но промолчал. Слушал о том, что Евины дочки – сосуды греха, радости плоти – великий грех, что в телесную связь с женщиной, пусть и с законной супругой, нужно вступать лишь для зачатия детей, по строго установленным дням. Не надо получать удовольствия от соития! Плоть человеческая слаба, нужно усмирять ее позывы молитвами. Из-за таких, как я, и весь человеческий род идет к своей гибели, потому что главный грех – грех совокупления ради удовольствия.

Хотел спросить – а не стоит ли тогда вообще всех мужчин кастрировать поголовно? Отрезать причинное место – позывов плоти не будет, греха не будет.

Интересно, что ему жена говорит? Если он и дома себя так ведет, то следует матушку пожалеть. Хорошо, если супруга разделяет его взгляды, а если нет? Жены священников – тоже женщины, и ничто человеческое им не чуждо.

Грехи-то батюшка мне отпустил, но назначил такую епитимью, что я охренел: в течение месяца во время заутрени и вечерни стоять на коленях впереди всех молящихся и отбивать земные поклоны! Как это будет со стороны выглядеть? Нет уж, пусть возьму еще один грех, но спектакль для прихожан Воскресенского собора устраивать не стану.

– А я сходила на исповедь, – сообщила Наталья. Глубоко вздохнув, добавила: – Только про нас с тобой не стала ничего говорить. Не знаю, может, и зря?

– Бог простит, – предположил я, хотя и не был в этом уверен. И не мне такое решать.

Наталья ничего не ответила, принялась убирать в короб платья. Не сомневаюсь, что она еще раз все померяет, еще раз прикинет – что брать, а что нет.

– А ты невесте-то что-нибудь подарил? – поинтересовалась хозяйка.

Елки-палки. У меня же золотой браслетик лежит, который матушка послала, и сережки. И почему из головы вылетело? Ну ничего страшного, завтра и подарю.

– Ты от кого о невесте узнала? – спросил я, хотя и знал, что мое сватовство для города уже не тайна. Просто интересен источник информации.

– От тех же, кому ты мой ликер выпоил, – усмехнулась хозяйка.

Информаторы – бабульки-соседки. А вот за выпитый ликер стало неловко. Вдруг Наталья Никифоровна приехала, увидела весь бардак (ну, на ее взгляд) и решила выпить рюмашку, нервы поправить? А пустая бутылка стоит в сенях, рядом с такой же пустой из-под водки. Надеюсь, про нее не станет спрашивать?

– Прости, но ликер бабульки честно заслужили, – сказал я. – Они меня от бешеной барышни спасли.

– Наслышана, – усмехнулась Наталья. – Только прости, Ванюша, не верю, что Татьяна до тебя домогалась. Если бы домогалась, ты бы ее во дворе не держал, домой впустил. Потом, конечно, за голову бы схватился, но уже поздно.

– А во что бы ты поверила? – спросил я.

– Хм... – призадумалась хозяйка. – Поверила бы, если бы Татьяна пришла гадость тебе какую-то сказать. Я же не слепая – видела, что барышня в тебя влюблена, но подруге своей мешать не хотела.

Про гадость – здесь Наталья Никифоровна угадала. А влюблена – я в этом очень сомневаюсь. Разве влюбленная девушка будет прибегать с пистолетом к человеку, в которого влюблена?

– Давай не будем о грустном, – предложил я. – Расскажи-ка лучше – как там Тишка?

Услышав про Тишку, женщина оживилась.

– Тишка сейчас у Петра Генриховича живет, вместе с собаками. У него их две – Зинка и Динка. Я поначалу не понимала – как это собаки в доме? Шерсть от них, вонь. Но эти очень чистоплотные, все дела бегают на улицу делать, истопник выводит. Петр Генрихович говорит – давай котеночка с легавыми познакомим. Все равно, если переедешь, котенка придется с собой брать. Боялась я поначалу – собаки охотничьи, не придавили бы, а господин Литтенбрант – нет, маленького не обидят. Принесла я Тишку, поставила на пол, он зашипел, шерсть дыбом. А собаки подошли да и давай его вылизывать с двух сторон! Теперь он и спит вместе с ними, боюсь, чего доброго, на охоту с легавыми ходить начнет.

– А как Нелазское? Все-таки село – это не город.

– Невелика разница, – усмехнулась Наталья. – Череповец такое же село, только побольше. Сколько в Череповце народа живет?

– С приезжими, с учащимися, если считать, так тысячи четыре. Без них – три или три с половиной, – отозвался я. Переписи населения не было, примерную численность я знал.

– В Нелазском – почти семьсот человек. Это я у Петра Генриховича спрашивала. Немногим и меньше. Зато жить дешевле.

– И мясом семью супруг обеспечит! – воскликнул я, припомнив зайцев и уток.

– Далось тебе это мясо, – усмехнулась Наталья. – Но самое главное – дом мне нравится. У нас под Устюжной, у родителей, точно такой же. Но наш-то старый уже, а этому лет пять всего.

А ведь писала, что непривычно, коли дом большой. Но к хорошему быстро привыкаешь.

– А еще, Ваня, я там хозяйкой буду. И с мужем. Знаешь, как надоело одной жить? И вот еще что...

– Что?

– Вспомнилось вдруг, что я все-таки дворянка. Раньше-то себя утешала – мол, так и должно быть, что сама печь топлю, воду таскаю, овощи на огороде выращиваю. Дескать, по бедности-то и так сойдет. А здесь, если с кухаркой, с истопником, барыней стану! Девку еще молоденькую наймем, чтобы полы мыла и пыль протирала. А пироги испечь, редисочку посадить, траву на огороде пополоть – все это сделаю, но для собственного удовольствия.

Я ж говорю – к хорошему быстро привыкаешь. Наталья еще и замуж не вышла, в дом мужа не переехала, а уже рассуждает, как лучше. Что ж, все правильно. Не осуждаю.

– Наташ... Наталья Никифоровна... Дело, разумеется, не мое. Петр Генрихович тебя содержать сможет? Прислуга, пусть и дешевая, но платить надо. У него жалованье шестьсот рублей в год, не разорится? Одному-то ему хватало, а вместе с тобой?

– У господина Литтенбранта в Старой Руссе от отца маслозавод остался. Раньше-то он про это не говорил, а как я в Нелазское приехала, сказал. У старшего брата две трети завода, у жениха моего одна. Он сам-то управлять не очень желает, старший брат всем заправляет. У них уговор – каждое полугодие брат посылает треть прибыли. Раз на раз не приходится, но триста-четыреста рублей в год выходит.

А, вон про какие выплаты Литтенбрант писал. Понятно. Значит, с жалованьем тысяча рублей в год. Очень недурно.

Наталья Никифоровна продолжала рассуждать:

– А я думаю – а не вложить ли мне и свой капитал? Помнишь, я тебе говорила, что у меня двести рублей есть? Если дом продам, так будет пятьсот. Чего деньгам просто так лежать?

– Куда вложить? В банк? Или в ценные бумаги?

– Можно и в банк, можно в облигации. Но там процент маленький – четыре рубля с сотни. А вот у матушки Серафимы, у которой я квартиру снимаю, племянник Сережа в Петербурге живет. Служит в частной конторе, которая деньги принимает, а на них проценты выплачивает. У матушки-то с деньгами неважно, велика ли пенсия за мужа? Племянник долго ее уговаривал сто рублей в контору вложить. Матушка, конечно, посомневалась, сто рублей для нее деньги большие, но тут племянник, обманывать не станет. Дала ему сто рублей, а он ей бумажку красивую оставил, а через месяц привез сто двадцать рублей! Говорит – тетя Сима, если бы ты свою сотню на год вложила, получила бы тысячу! В Нелазском уже многие – и дворяне, и купцы, у кого деньги свободные имелись, – их Сереже принесли. Некоторые даже в долг взяли! Я теперь думаю – а не вложить ли и мне свои две сотни? Глядишь, через год две тысячи получу. А если две тысячи да еще на год вложить, сколько получится?

Нифигасе! Вложил сотню, получил тыщу? Я тоже хочу. Беда только, что чудес не бывает. Нет, они вообще-то случаются – мое сознание, переместившееся в параллельную вселенную, тому подтверждение. Но заработать на сотне девятьсот рублей, просто вложив в некую контору?! Здесь не просто мошенничеством попахивает, а воняет. Финансовые пирамиды – это не изобретение господина Мавроди, они постарше.

– Наталья Никифоровна, хочешь я тебе совет дам? Можешь к нему прислушаться, можешь – нет, ты барышня взрослая.

– Что за совет? – заинтересовалась Наталья.

– Если у тебя лишние деньги имеются, отдай мужу. Пусть Петр Генрихович из них пыжи понаделает.

– Пыжи?

– Ага. Вишь, если из бумажных денег пыжи понаделать, не так обидно. Муж тебе зайца подстрелит, утку какую-нибудь. Хоть какая-то польза. А если в эту контору отдашь, то кроме бумажки красивой ничего не останется.

– Подожди-ка, Иван Александрович, как ничего? Сережа матушке сто двадцать рублей привез? Они что, с неба свалились?

– Тогда спроси у Сережи – куда его контора деньги вкладывает? В акции? В облигации? Или она их частным лицам в рост дает? Но ни один ростовщик таких процентов не имеет. Двадцать процентов прибыли в месяц! Но ведь и та контора должна себе денежку поиметь, верно? Нет, не верю. Ты спроси, перед тем как деньги отдать, куда конкретно они идут? Если племянник матушки Серафимы ответит – дескать, секрет, точно обман. Так не бывает, что засунули деньги в печь, дрожжей добавили, и они, словно тесто, взошли. Люди деньги в банк вкладывают, банки взаймы дают – и купцам всяким, и простым людям. А займы, сама знаешь, с процентами возвращают. Вот из этих процентов прибыль вкладчику и идет. То же самое с облигациями. Ты облигацию у государства купила, эти деньги на что-то важное пошли – казенный завод построили, железную дорогу. А уж потом, как прибыль пойдет, с тобой рассчитаются^[7]. Четыре процента маловато, зато надежно. Говоришь – Сережа тетке деньги привез, они не с неба свалились? Шулер, он тоже поначалу дает человеку выиграть, а когда тот втягивается в игру, без штанов оставляет. Здесь то же самое. Для привлечения внимания, для рекламы, можно у тетки сто рублей взять, потом ей сто двадцать вернуть. А вот когда она тысячу даст, да соседи еще принесут, то можно с этими деньгами и скрыться.

– Нет, все равно не верится, – покачала Наталья головой.

– Наташенька, твое дело, – не стал я спорить. – Хочешь деньги на ветер спустить – да ради бога. Кто я такой, чтобы тебя отговаривать? Но все-таки ты пока подожди этому Сереже деньги нести. Лежат две сотни, кушать не просят. А как начнут соседи матушки Серафимы свои деньги назад требовать, то поймешь. Они еще и вдовую попадью виноватой сделают. Я же, когда студентом был, насмотрелся. Открывают какие-то фирмы, а то и банками назовут, деньги с людей собирают, проценты сулят баснословные. Кому-то, кто первым деньги вложил, выплачивают. Потом, как денег побольше наберут, удирают куда-нибудь за границу.

Наталья призадумалась.

– Смутил ты меня, Иван Александрович. Наверное, подожду я деньги вкладывать, посмотрю.

– Вот и умница, – похвалил я хозяйку. – Надеюсь, знакомый Петра Генриховича, что дом собирается покупать, – не Сереже свою денежку отдал?

– Нет, это купец из Тихвина. В Череповец собирается перебраться. Но ему вначале свою недвижимость продать, а потом здесь купить.

Резонно. А дом у Натальи Никифоровны хороший, да и привык я к нему. Если мы поженимся, свой дом понадобится.

– Я думаю, если ваш знакомец твой дом не купит, может, мне самому его купить? – высказал я вслух свое желание.

Наталья присела на край кровати.

– Иван Александрович, не стоит тебе этот дом покупать. Если бы один был – тогда да. Спальня отдельная будет – мою займешь, кабинет, столовая. И кухарке место отыщется. А как поженитесь? Молодой жене и гардеробная нужна, и собственный кабинет, а то и туалетная. И прислугу негде размещать. Мы-то с супругом покойным без прислуги жили, но у нас дело другое. А у вас? Леночка – это не я, что с детства себя обихаживала. Вам ведь не только кухарка понадобится, но и горничная. А потом, бог даст, няньку наймете. Не станет же твоя жена сама по ночам к ребеночку бегать, колыбель качать?

М-да, вот об этом-то я всегда забываю. Может, сам-то я бы и вставал по ночам, чтобы успокоить ребенка, а как с Леночкой быть? Менталитет иной.

– Как поженитесь, первое время у Анны Николаевны поживете, у нее дом большой, прислуги хватает, а потом и собственный отстроишь. Двухэтажный, чтобы и с детской, и с комнатами для прислуги.

Кажется, Наталья Никифоровна угомонилась, можно и спать. Или не совсем спать? Кажется, больших возражений нет.

Но тут в дверь застучали.

– Я схожу, – сообщила Наталья, накидывая домашний халат.

И кого несет? Надеюсь, там не Татьяна Виноградова с аркебузой? Но хозяйка, вернувшись из сеней, сообщила с тревогой:

– Иван Александрович, городовой там, за вами пришел. Говорит – убийство, велено за судебным следователем бежать.

Глава двенадцатая. Макиавелли на русской почве

Федышинский приехал на место преступления позже, чем я. Мне-то полегче – я еще бодрствовал, когда за мной пришли, а Михаил Терентьевич уже спал. Впрочем, господину доктору делать нечего – только констатировать факт смерти. Причина и так ясна – предводитель Череповецкого дворянства господин Сомов убит выстрелом в голову. Во лбу сравнительно небольшая дыра – с копеечную монету, зато затылок разворочен основательно, а ошметки крови и мозгов разбрызганы по стене, испортив картину, на которой изображен какой-то пейзаж и ветряная мельница.

Николай Сергеевич сидел в кресле с открытыми, словно бы изумленными, глазами. Удивительно, но кроме багрового круга, лицо чистое, кровью не испачкано. А, ну да. Стреляли с близкого расстояния, заряд пороха убойный, мозги высадило сразу, они вылетели, не успев ничего испачкать, кроме стенки.

Пока доктор осматривал мертвеца, я принялся составлять судебно-медицинский акт. Подумал – стоит ли вписывать, что под столом стоит одна пустая бутылка, а на столе еще одна, наполовину полная, и пустой стакан. Никаких объедков или грязной посуды Он что, пил не закусывая? Или слуги все прибрали до прихода полиции? Дворецкий обещал, что послезавтра барин «вылечится» и сможет явиться ко мне на допрос. Сомнительно. Но бутылки упомяну. Тоже, между прочим, симптом. Приличным людям положено переливать водку в графин.

– Иван Александрович, посоветуйте – к кому можно обратиться, чтобы похлопотать о вашем переводе? – хмыкнул доктор.

– И куда вы меня хотите перевести? – полюбопытствовал я.

– Куда-нибудь, где людей поменьше, – вздохнул отставной армейский лекарь. – Лучше бы на Аляску, но мы ее уже продали.

– И за что вы меня так не любите?

– А за что мне вас любить? От вас мне одно беспокойство. Я в Череповце семь лет, за все это время полиция вызывала меня четыре раза – либо самоубийство, либо естественная причина смерти. А с вашим приездом случился... Какой уже труп по счету? – озабоченно спросил доктор.

– Надо бы посчитать, но у меня с математикой плохо.

Делать мне нечего, как трупы считать. Тем более что двух покойников, из числа убитых Кошелевым, мы так и не нашли. Весной, как снег сойдет, земля оттает, опять поедем искать.

– Эх, господин Чернавский, как же хорошо было без вас, – продолжал ахать и вздыхать армейский лекарь. – И меня по ночам не будили, и убивали меньше.

– Михаил Терентьевич, а вы, часом, об этом уже не говорили? – полюбопытствовал я.

– Я? – изумился доктор. Пожав плечами, наморщил лоб, вспоминая, но вспомнить не мог. – Право слово, не помню. Может, и говорил, а может – нет. Но думал – это точно. Как только начинаю о вас думать, сразу лезут мысли – черт бы побрал этого Чернавского!

– Наверное, слишком громко думали, я и услышал. А вообще – закон жанра. Там, где появляется сыщик, обязательно происходит убийство, – сказал я. – Я сегодня у Сомова был, вот, пожалуйста – убили.

– Заключение когда прислать? – спросил Федышинский.

– Когда напишете, так и пришлете, не горит.

Странно. Когда нужно, доктор ворчит, тянет время, а тут сам спрашивает. А нынче мне судебное заключение не к спеху. Личность устанавливать не нужно, причину смерти тоже. И то, что стреляли с близкого расстояния, знаю. И время смерти известно – восемь часов вечера. Вот разве что... – Доктор, вы мне пулю не поможете вытащить? Скальпелем? Или зондом каким?

Доктор подошел к стене, присмотрелся к углублению, оставленному пулей, потыкал в нее чем-то острым и блестящим, покачал головой:

– Не вытащу. Дерево мягкое, пуля глубоко ушла. Если только высверливать или вырубать. Да и на кой она вам?

Тоже верно. Это я руководствуюсь правилами будущего, когда обязательно следует извлечь пулю и отправить ее криминалистам. А здесь эскулап прав – на кой она мне? Тем более орудие убийства не просто известно, а лежит в полицейском участке. И там же, только в камере, сидит подозреваемый. Вернее – подозреваемая. Любовь Кирилловна Зуева, сдавшаяся правосудию по доброй воле и сдавшая гладкоствольный пистолет армейского образца 1848 года. Сам не видел – городовой сказал, а исправник, примчавшийся на место убийства, подтвердил. На моей памяти Василий Яковлевич впервые лично приехал на место преступления. А как иначе? Все-таки убит не кто-то, а предводитель дворянства.

Надеюсь, городской голова и председатель земской управы сюда не явятся? Не исключено, что приедут. Они, разумеется, здесь не нужны, но так положено. Большой начальник лично выехал туда, а на кой – непонятно.

В каком-нибудь романе, чтобы вызвать читательский интерес, наверняка выяснилось бы, что пуля, поразившая жертву, не соответствует тому оружию, что было у подозреваемой. Но мы не «ро́маны тискаем», а работаем. И мы знаем, что из деформированного кусочка свинца мы дополнительной информации не получим. Ну и фиг с ней. Лучше не мудрствовать, а исходить из того, что пистолет, сданный экс-гувернанткой, и есть орудие убийства.

Ну что за фигня такая? По городу бегают барышни с пистолетами. Изымать, на хрен, все оружие, имеющееся у горожан, пусть они трижды музейные экспонаты. Понимаю, что Россия только и делает, что воюет, и участники боевых действий возвращаются домой с оружием на руках. Но ведь сумели же изъять оружие и после Гражданской, и после Великой Отечественной, а стволов у населения в сотни, если не в тысячу, раз больше было.

Дело вроде бы очень простое, но работы навалом. Надо допросить подозреваемую, вдову, чад и домочадцев. Еще подругу Любовь Кирилловны, с которой она по уезду каталась.

Но это уже не сегодня. Времени три часа ночи, у меня попросту не хватит здоровья. Да и семье убитого сейчас не до свидетельских показаний.

– Михаил Терентьевич, станете господина Сомова в морг забирать? – поинтересовался я.

– А к чему это? Причина смерти ясна. Могу, разумеется, сделать вскрытие, установить, что у покойного цирроз печени.

– У него был цирроз? – удивился я. Как это Федышинский умудрился определить?

– При его образе жизни вполне мог и быть, но мог и не быть. Но покойному уже все равно.

– Шутник вы, господин доктор, – заметил я.

– А в нашем деле без шуток нельзя – либо свихнешься, либо сопьешься. А господина Сомова оставим на попечение родственников. Пусть обмывают, гроб заказывают.

Любовь Кирилловна Зуева была далеко не красавицей. Крупный нос, близко посаженные глаза, одно плечо выше другого. Вот что действительно было красивым, так это каштановая коса толщиной в руку и длиной почти до пояса. И как она с волосами-то управляется? Мыть замучаешься.

– Любовь Кирилловна, вы не голодны? – поинтересовался я. – Если хотите – распоряжусь, чтобы принесли что-нибудь из кухмистерской. Или, на худой конец, булку с колбасой.

– Заботитесь? – усмехнулась бывшая гувернантка, а ныне подозреваемая в убийстве. – Чего ради?

– А вы во всем ждете какой-то подвох? – удивился я. Пожав плечами, сказал: – Извольте. Если моя подследственная умрет от голода, меня потом станут обвинять в том, что я в этом виноват. Дескать – пытался добиться нужных показаний, морил барышню голодом.

– Смешно.

– Вы спросили, я вам ответил, – хмыкнул я. Посмотрев на подследственную, сказал: – Если уж совсем откровенно, то надеялся, что на сытый желудок вы станете чуть-чуть откровеннее. Но коли вы не хотите есть, приступим к допросу.

– Подождите, господин следователь... Я правильно расслышала – Иван Александрович? Иван Александрович, если вам так нужна моя откровенность, то распорядитесь о чашке чая. Прошу прощения – не спала всю ночь.

Не спала она, видите ли, всю ночь. Сегодня ночью не спало много людей. Мы-то ладно, служивые люди, а каково сегодня было бодрствовать жене покойного и его сыну?

Я, худо-бедно, часа два вздремнул, потом, напившись чаю с горячими оладьями (Наталья Никифоровна – святая женщина!), отправился допрашивать подозреваемую.

Морализаторством – мол, как вы могли, теперь мальчишка, которого вы учили и воспитывали целых три года, стал сиротой, – заниматься не стану. Моя первая задача – наладить контакт с преступницей. Да, помню, что преступником можно назвать лишь после приговора суда, но так удобнее. С женщинами всегда сложнее налаживать контакт, чем с мужчинами.

Что ж, раз Зуева хочет чая – изладим.

– Еще – ужасно хочу помыться. Неделю с подругой мотались по уезду, за все это время ни разу не была в бане.

Я встал, открыл дверь допросной и подозвал дежурившего городового Яскунова.

– Дружище, будь добр, попроси у Антона Евлампиевича чашку чая для барышни. Видел, что у него самовар закипал. Еще, если у него есть, какой-нибудь калачик или сухарик.

– Слушаюсь, ваше благородие, – кивнул Яскунов и отправился к приставу.

Я же вернулся к столу. Усевшись, сказал:

– Чай я для вас заказал, но с мытьем придется подождать. В полицейском участке ни бани, ни ванной комнаты нет. После допроса я отправлю вас в окружную тюрьму, там и помоетесь.

– В тюрьме? – фыркнула экс-гувернантка.

– А что не так? Подследственных, поступающих в тюрьму, вначале ведут в баню. Вы женщина, да еще и дворянка, вам положена отдельная камера. А там чистое белье на постелях.

– А сменное белье? Полотенце?

– Вот насчет сменного белья и полотенца ничем не могу помочь. Белье и прочее выдают осужденным, а вы пока подследственная. Подследственные получают все необходимое от друзей или родственников. Ваша подруга – Надежда, правильно? Она в курсе, что, совершив убийство Сомова, вы сразу пойдете в полицейский участок?

– Не в курсе, – покачала головой Любовь Кирилловна. – Надя отговаривала меня от убийства, потом сказала, что если уж убью – то лучше сразу бежать. И не в Кириллов, а в Санкт-Петербург. Она мне даже денег дала.

М-да... Вот теперь у меня еще один подследственный вырисовался. Точнее – подследственная. Трудно было сказать, что все делала тайком от подруги? Так нет же, святая простота. И мне надо было вопрос по-другому сформулировать.

– Но хоть матушка-то подруги не знала? – с надеждой спросил я.

– Нет, Инна Матвеевна ни о чем не знала, – помотала головой экс-гувернантка.

– Слава богу. Иначе бы пришлось и старушку к суду привлекать.

Скрипнула дверь, и в допросной появился младший городовой с кружкой в руках и бумажным кульком.

– Антон Евлампиевич просил прощеньица попросить – ни чашек, ни стаканов нет, все разбито, только кружки. – Поставив на стол чай, положил кулек и предупредил: – Чай горячий, пусть госпожа Зуева пьет осторожно. А тутотка, в картузе – сушка. Она, правда, твердая, но если в чай бросить – размокнет.

Стаканов в полицейском участке нет. А из чего они водку пьют? Из кружек?

Бывшая гувернантка взяла кружку, прильнула губами к краю и едва не разлила чай.

– Горячо! – пожаловалась она. – Губы себе обожгла.

– А вы осторожно, – посоветовал я. – Сушки пока в чай макайте, грызите, авось кипяток и остынет.

Ложечку городовой не принес, макать сушки в чай пришлось прямо руками. Ничего, придется барышне привыкать.

Но кое-как, глоточками, Любовь Кирилловна стала пить чай. Отпив немного, спросила:

– Вы сказали, что Инну Матвеевну привлекать к суду не станете. Получается, что Наденьку вы к суду привлечете?

– Если рассуждать чисто формально, привлекать вашу подругу к суду буду не я, а прокурор, – принялся я рассуждать, поглядывая на подследственную и прикидывая – успею ли закрыть лицо руками, если она, скажем, кинет в меня кружку с кипятком. – Моя обязанность открыть в отношении вашей подруги уголовное дело за недонесение о готовящемся тяжком преступлении. Возможно, сообщи Надежда в полицию о ваших намерениях, это спасло бы жизнь вашему бывшему нанимателю.

Гувернантка кружкой в меня не бросила, обхватила ее ладонями и с горечью произнесла:

– Странная вещь – закон. Людей честных и благородных он наказывает, а на невинных, которые обращаются к нему за помощью, не обращает внимания.

– И тогда невинные – то есть невиновные – берут исполнение наказания в свои руки? Но не слишком ли суровое наказание? И не слишком ли быстро?

– Нет, господин следователь, не слишком, – твердо заявила Зуева. – Не знаю, знакома ли вам книга одного выдающегося политика, но там четко сказано – наказание должно осуществляться сразу.

Кого она мне цитирует? Политик, написавший книгу? Пуффендорф? Нет, Макиавелли.

– А еще он сказал: «С врагом можно бороться двумя способами: законом и силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю», – процитировал я. Потом попросил: – Тогда, будьте так любезны, поясните ваши мотивы. Пока просто расскажите, без записи в протокол допроса. И без цитат выдающихся людей. Своими словами. Почему вы решили убить господина Сомова?

– Иван Александрович, посмотрите на меня, – предложила Зуева.

– Посмотрел. И что?

– Меня можно назвать красавицей?

Признаться, я слегка стушевался. То, что Любовь Кирилловна не красавица, это понятно. С другой стороны – а что такое красота? Кому-то могла и понравиться.

– Писаной красавицей я вас не назову, но красота – понятие относительное.

– Не нужно витийствовать, – отмахнулась бывшая гувернантка. – Я некрасива, денег у меня нет, поэтому выйти замуж мне нереально. Все, что у меня есть, – это мое доброе имя и умение преподавать детям математику, русский язык. Еще французский. Ну, всего понемножку, чтобы ребенок смог поступить в гимназию. Я вынуждена работать, чтобы прокормить и себя, и свою мать. И что? Господин Сомов одним махом лишил меня и моего имени, и возможности зарабатывать деньги. Кому нужна гувернантка, которую выкинули из дома, словно нашкодившую кошку? Будь я виновна, это было бы оправданно. Но я ничего не крала! И что мне теперь делать? Идти к кому-нибудь в содержанки или на панель? Пошла бы, но не с моей рожей. Идти в прачки или в швеи? Нет, это не по мне.

– Любовь Кирилловна, допускаю – вы невиновны. Но все-таки – почему вы так поспешили? Ну, смотрите сами. Если судить по вашей жалобе, Сомов обвинил вас в краже второго января, четвертого вы обратились в окружной суд. Я получил задание шестого. Дважды пытался вас застать, но вы отсутствовали. Со слов матушки вашей подруги, вы искали работу.

– Да, искала. Но кто возьмет без рекомендаций? К тому же я изложила суть своей жалобы, что еще от меня требуется? Вам следовало допросить Николая Сергеевича Сомова, его прислугу. Что же еще?

– Любовь Кирилловна, – сказал я, стараясь не психануть. – Да, вы изложили суть свой жалобы, но у меня, как у следователя, сразу возникло очень много вопросов. Чтобы допрашивать Сомова, всех прочих, мне нужно было вначале разобраться с массой деталей.

– Какие детали вам нужны? Я все написала. А вы не приняли никаких мер.

Боже, дай мне терпения. Но если сейчас я начну нервничать, как моя подозреваемая, ничего хорошего не выйдет.

– Допустим, к Сомову я съездил, но поговорить мне с ним не удалось, – сказал я. – Со слов дворецкого – барин болен. Что за болезнь – тут и без доктора понятно. Как я мог о чем-то допрашивать невменяемого человека? Опять-таки – мне много неясно. Вы указали, что кольцо нашли в вашей постели. В постели – где именно?

– Я не знаю. Я вернулась с прогулки вместе с Ильей, отправила мальчика в детскую, сама пошла в свою комнату, а в коридоре ко мне подбежал Николай Сергеевич, начал кричать – мол, вы воровка, в вашей постели нашли кольцо. Я тоже стала на него кричать.

– То есть самого кольца вы даже не видели? Сомов вам его не показал?

– Нет. Он мне приказал собрать свои вещи и убираться. Мол – вызову полицию. Я ответила – хорошо, вызывайте. А он затолкал меня в мою комнату, вытащил мой чемодан и начал скидывать в него мои вещи. Их не так и много. Я не выдержала, оттолкнула Николая Сергеевича и стала сама собираться. Потребовала, чтобы он заплатил мне жалованье за два месяца, а так как ничего не воровала, должен дать мне рекомендации, а иначе я пойду жаловаться. Хозяин только захохотал. Мол – воровкам рекомендации? И жалованье? И кому, дескать, вы отправитесь жаловаться? Я забрала чемодан и ушла. А что мне было делать?

– Вы правильно поступили, что ушли, – кивнул я. – Жаль, что мы с вами не встретились до того, как вы решили взять на себя роль палача... Ладно, пусть экзекутора. Но если бы мы встретились, я задал бы вам такой вопрос: в каких отношениях вы с Сергеем Сомовым?

– Ни в каких, – пожала плечами барышня. – Как женщина я его не интересую. Для Сомова-младшего я только служанка, пусть мой статус выше, нежели у горничной его мачехи.

– А он вас как мужчина интересует?

– Тоже нет, – усмехнулась Зуева. – Сергей Николаевич – смазливый молодой мужчина, ему очень идет военная форма. Но судя по репликам, которые он отпускал за столом, – я, как гувернантка, допущена к барскому столу, – не очень умный человек. Мне нравятся не красивые мужчины, а умные. Отец Сергея Николаевича, хотя и был, как вы сказали, привержен болезни, но он гораздо умнее своего сына.

– Но все-таки постарайтесь вспомнить – не могли ли вы чем-то досадить Сомову-младшему?

– Тогда уж Сомову-второму, – уточнила Любовь Кирилловна. – Младший – это Илья Николаевич. Но не понимаю, при чем тут Сергей Сомов? Мы с ним не перемолвились ни единым словечком... Вот разве что...

Любовь Кирилловна словно о чем-то вспомнила, но сразу же покачала головой, будто отгоняя некое видение.

– И что же? – спросил я, едва не подпрыгнув от нетерпения.

Но Зуева ничего не добавила.

– Нет, это я так. Мы с ним не ссорились, даже не разговаривали. Когда Сомов-старший меня выгонял, его рядом не было. Почему вы о нем спрашиваете?

– Видите ли, если принять за основу, что вы невиновны, но ваш хозяин нашел в вашей постели некое кольцо, возникает вопрос – кто его туда сунул? Я поначалу грешил на вашего воспитанника – решил отомстить за какую-то обиду. Но если это не мальчик, то кто? Слуги? Допускаю. Вы кого-то обидели. Но опять вопрос – почему о кольце Сомову-старшему сообщил именно Сергей Николаевич? Предположим, поручик сам его и подкинул, чтобы скомпрометировать вас. Зачем ему это делать? А если вы что-то увидели, но не обратили внимания?

Вопрос повис в воздухе. Мадемуазель Зуева лишь пожала плечами – дескать, ей неизвестно. Или, если она о чем-то и знает, не поделится.

Теперь уже пора и настоящий допрос чинить. Под запись. Записываем – Зуева Любовь Кирилловна, двадцати семи лет от роду и так далее.

– Любовь Кирилловна, где вы взяли пистолет? – поинтересовался я.

– В доме, где живет моя матушка. Когда мы с Надеждой ездили по уезду, заезжали в гости, я взяла с собой оружейный ящик. Он небольшой, чуть больше шкатулки.

– А откуда у вашей матушки пистолет?

– Из него когда-то застрелился мой отец.

Я с удивлением воззрился на барышню, Любовь Кирилловна посмотрела вверх, в потолок допросной, потом принялась объяснять:

– Моим отцом был полковник Кирилл Иванович Зуев. Потомственный дворянин, кавалер ордена Святой Анны. Разумеется, имения у него не было, жил, как и большинство офицеров, со своего жалованья. Но жалованье достойное, отец смог оплачивать и гимназию в Ярославле, и пансионат, где я жила. Должность занимал неплохую – воинский начальник Пошехонского уезда. Разумеется, у отца был доступ к казенным деньгам. Но полковник Зуев был наичестнейшим человеком, ему и в голову бы не пришло запускать руку в казенные деньги. Отец никогда не шел на сделки с совестью, хотя ему нередко предлагали взятки: и детишек освободить от воинской повинности, пристроить кого-то на теплое местечко. Однажды из Петербурга приехал его лучший друг – воевал вместе с отцом, – попросил взаймы десять тысяч рублей. Зачем они ему, отец ни мне, ни матери не сказал. Если бы деньги нужны были кому-то другому – да хоть бы и мне, – отец бы на такое ни за что не пошел, но другу следовало помочь, тем более что тот обещал вернуть через два месяца, но не успел. Какие уж у него возникли сложности, мне неизвестно, я как раз сдавала выпускные экзамены, а тут, как на грех, нагрянула ревизия. Возможно, кто-то из недоброжелателей отца проведал о его поступке и сообщил вышестоящим властям. Естественно, недостача была обнаружена, отцу дали срок в две недели, чтобы ее покрыть. Такую сумму за две недели не собрать, а дать взаймы полковнику, который никогда не шел на сделку с совестью, никто не хотел. Напротив – все злорадствовали. Далее аудитор объявил, что передает материалы ревизии в суд, полковника Зуева скоро арестуют. А там приговор, лишение мундира и прочее. Такого позора отец снести не смог. Поэтому мой отец, полковник Зуев Кирилл Иванович, заперся у себя в комнате и застрелился. А дальше... Пенсию, разумеется, матушке не назначили, из дома нас выгнали – он казенный. После похорон переехали в Кириллов – там у нас родственники, приютили на первых порах. Сбережения имелись, но небольшие. Продали все, что можно было продать. Слава богу, что удалось купить дом, нанять кухарку. Мать всего за один год из красивой женщины превратилась в старуху. Я нашла место гувернантки в Кирилловском уезде, служила у двух хозяев пять лет, рекомендации были отличными. Потом переехала в Череповец, к Сомову. Господин Сомов платил хорошие деньги – двадцать пять рублей в месяц, а еще крыша и стол. Я могла отправлять пятнадцать рублей матери, чтобы та содержала дом и прислугу.

Забавно. Дочка трудится гувернанткой, чтобы у матушки была кухарка. Но кухарка в провинции не только стряпает, но и делает все хозяйственные дела по дому.

Безобразие. Вон, у меня, целого титулярного советника, прислуги нет, а у вдовы полковника, живущей без пенсии, есть.

– А друг отца не объявлялся? – поинтересовался я в полной уверенности, что друг куда-то скрылся. На десять тысяч рублей можно неплохо прожить хоть у нас, а хоть за границей лет пять. А если скромно, то дольше. Десять тысяч рублей – почти тридцать тысяч франков. Читал как-то, что во Франции ферму можно купить за двадцать тысяч.

К своему удивлению, услышал.

– Как не объявлялся? Приехал спустя полгода после смерти отца, отыскал нас, пытался вернуть деньги. Стоял на коленях, вымаливал прощение. Говорил, что ничего не знал, был за границей, а когда вернулся, то было уже поздно. Матушка наотрез отказалась от этих денег, заявив, что принять не может, и потребовала, чтобы десять тысяч были возвращены в военное ведомство. Матушке хотелось вернуть доброе имя отца.

– И что дальше? – полюбопытствовал я.

– Уехал, но что сделал он с деньгами, – не знаю.

Конечно, она не знает. Я тоже не представляю себе – как можно было вернуть деньги, некогда украденные Зуевым? Дескать – возвращаю, полковник из Пошехонья ни в чем не виновен? Принести в кабинет военного министра? Прислать по почте? Десять лет прошло, те деньги давным-давно списаны. Разумеется, с тех пор в военном министерстве украдено гораздо больше, нежели десять тысяч, но что это меняет?

Полковник Зуев чем-то напомнил мне собственного отца. Тоже – честный до жути. Но не думаю, чтобы мой отец истратил казенные деньги ради лучшего друга. Вот взять кредит в банке на свое имя, чтобы помочь, это он мог. Но здесь эпоха другая.

А Любовь Кирилловна Зуева... Понимаю, почему она до сих пор не замужем. Дело здесь не во внешности – не такая она и страшная. И не в ее бедности. Кто свяжется с женщиной, у которой такие требования?

Еще очень странно – хранить, как реликвию, оружие, из которого застрелился родной человек... Ну и ну...

– А как вы управились с пистолетом?

– В оружейном ящичке имеется все необходимое. Пороховница, пули, даже пулелейка. Но если понадобится – сумею отлить пулю и без нее, с помощью хлебного мякиша, – фыркнула Любовь Кирилловна.

Дальше можно не спрашивать – офицерская дочь. Если пулю отольет с помощью хлебного мякиша, так и пистолет зарядит. Я тоже в классе пятом-шестом умел произвести полную разборку-сборку ПМ.

– Значит, мотивом для совершения убийства стала оскорбленная честь? – решил уточнить я.

– Совершенно верно, – подтвердила барышня. – Если госпожа Засулич вступилась за честь незнакомого ей человека, отчего же мне не постоять за свою собственную честь?

Вот те раз. Уж лучше бы она Засулич не поминала. Череповецкие присяжные могут и не понять, если влезет политика. А вот дворянская честь – это может и прокатить. Но давать барышне рекомендации – о чем говорить, о чем нет, – не моя задача. Денег на дорогого адвоката у барышни нет, но даже тот, кого даст окружной суд, вполне компетентен, чтобы посоветовать – о чем говорить, а о чем не стоит.

– Значит, заношу в протокол – оскорбленная честь, – невозмутимо отозвался я.

Записал, что к Сомову она приехала на извозчике, прошла через кухню, поднялась на второй этаж, объявила бывшему нанимателю, что тот подлец и заслуживает смерти. Выстрелила в лоб, как советовал когда-то отец. Вначале хотела остаться на месте, потом решила, что лучше ехать в полицию.

– Пожалуй, на сегодня все, – решил я. – Вижу, что вы устали. – Пододвинув протокол допроса к подследственной, попросил: – Прочтите и распишитесь. Если вы с чем-то не согласны – скажите. Или запишите своей рукой.

Барышня подписала не глядя. Зря. Но ее право.

– Сейчас распоряжусь, чтобы вас перевели в тюрьму. Сходите в баню, выспитесь. Думаю, подруга передаст все необходимое. Городовой отнесет ей записку. Но нам с вами еще предстоит встретиться.

Предстоит. Возможно, что не один раз. У меня еще много вопросов к госпоже Зуевой. И к подруге, и ко всем прочим. А еще – к Сомову-младшему. Надо узнать – приедет ли поручик на похороны отца? Думаю, телеграмму он уже получил. Сколько понадобится времени, чтобы получить отпуск от командира, доехать. Дня два или три? Возможно, что и успеет.

– Иван Александрович, а зачем вам меня снова допрашивать? – спросила мадемуазель Зуева. – Признание вы получили, пистолет у вас, что вам еще? Я не слишком-то сведуща в судейских делах, но вам остаются только формальности. Чем быстрее все кончится, тем лучше. Пусть побыстрее вынесут приговор.

– А вы куда-то спешите? – удивился я. – По собственному опыту знаю (вру, не по своему, по рассказам), подследственные предпочитают ждать суда подольше. В нашей окружной тюрьме, худо-бедно, комфортабельные условия для арестантов. Имеется баня, у вас будет своя постель, чистое белье, однообразная, но свежая пища. Даже церковь есть и библиотека.

– Странно, что вы не пугаете меня ни этапом, ни Сахалином, – хмыкнула барышня. – Я отчего-то ждала, что вы приметесь меня осуждать. Мол – по твоему преступлению будет тебе соответствующее наказание! Порок должен быть наказан! Барышня – как вам не стыдно?! Сделали сиротой ребенка – вашего же воспитанника! И несчастная женщина, ставшая по вашей милости вдовой. Еще о моей старенькой матушке напомните.

Истерику бы она мне тут не устроила.

– А зачем? Я не священник, не ваш брат, чтобы читать мораль. Что изменится, если я скажу, что вы совершили дурной поступок? Сомова этим не воскресишь, вас от вашей участи не избавить. Оценку своему поступку сами дадите. Осудите – так какой смысл сыпать соль вам на раны? А нет – тем более нет никакого смысла. Я, Любовь Кирилловна, только винтик в государственной машине. Пугать вас этапом... Сам по этапам не ходил, все знания почерпнуты из книг, как и у вас. На Сахалине не бывал (вру, целую неделю жил в Южно-Сахалинске, город понравился!), но отправят ли вас туда – зависит не от меня.

Хотел сказать – если отправят, то и там люди живут. У барышни закончена гимназия, так что, вполне возможно, станет она в школе преподавать. Но скорее всего, если уж суд решит отправить барышню на каторжные работы, то дочка полковника разделит участь остальных арестанток. И если ее определят в прислуги (и наложницы!) к какому-нибудь мелкому начальнику, вроде урядника, это покажется счастьем^[8].

Только никто ее на каторжные работы не упечет. Думаю, прокурор станет просить наказание за «убийство с заранее обдуманными намерениями», лет восемь, присяжный поверенный попросит оправдать, присяжные заседатели решат – «виновна, но заслуживает снисхождения», и в результате барышня получит лет пять.

– Иван Александрович, вы и на самом деле такой бесчувственный или пытаетесь им казаться? – спросила мадемуазель Зуева.

Отвечать не стал. Чувства для судебного следователя непозволительная роскошь. Тем более что...

А что именно? Нет, пока я об этом вслух говорить не стану. Открыв дверь, приказал городовому:

– Отведите барышню в камеру.

Отправился в кабинет к Ухтомскому, принялся писать записку – то есть постановление о водворении госпожи Зуевой в тюрьму на время проведения следствия.

– Антон Евлампиевич, отправьте кого-нибудь к подруге Зуевой за вещами, – попросил я. – Это угол Покровской и Загородной.

– Уже отправил, – кивнул пристав. – Вам ведь не к спеху барышню в тюрьму отправлять?

– В общем-то нет, не к спеху. Можете ее хоть завтра отправить. А что такое?

– Подружку дождемся. Пусть она вещички для барышни соберет – бельишко там, мыло с гребешком. Иначе только завтра передачку в тюрьму послать сможет.

Эх, Антон Евлампиевич. Никак он не соответствует образу пристава-держиморды. Арестантку, обвиняемую в убийстве, жалеет. Возможно, Любовь Кирилловна чем-то похожа на дочку Ухтомского, проживающую с мужем под Таганрогом, или пристав автоматически переносит свои симпатии на всех женщин, подходящих по возрасту.

У меня нынче в планах заскочить домой, пообедать, потом в окружной суд, а по окончании рабочего дня отправиться на встречу с тещей.

Подойдя к своему дому, увидел несколько крестьянских розвальней, перегородивших всю улицу. Извозчик, что вез в саночках какого-то бородатого дядьку купеческого обличья, не мог проехать и теперь на пару с седоком громко материл мужиков, вытаскивавших мебель. А те, не отвечая на брань, продолжали трудиться.

– И чего орем? – миролюбиво поинтересовался я, подходя к извозчику.

– Дык, ваше благородие, – смутился тот. – Расщеперились тут, ни пройти ни проехать. Вон, господина купца везу.

Купец, тоже притихший, на всякий случай приподнял шапку. Я, как воспитанный человек, приложил руку к фуражке и философски заметил:

– Ну, господа, что поделаешь, если вся жизнь – это ожидание?

– Давай-ка, братец, сворачивай, по другой улице поедем, быстрее будет, – пихнул купец извозчика, и тот послушно принялся поворачивать сани.

Я отошел в сторонку, чтобы не мешать, и еле-еле протиснулся во двор между розвальнями и каким-то шкафом. А шкаф – шикарный, резной. Не иначе антиквариат! И где он стоял-то? В доме не видел. Или попросту не обращал внимания?

Наталья Никифоровна, руководившая погрузкой, огорченно сказала:

– Иван Александрович, с обедом нынче замешкалась. Вон, – кивнула она на мужиков, – думала, позже прибудут, всё не спеша подготовлю, а они явились, говорят – срочно ехать надо, потому что им до вечера обернуться, подрядились зерно везти. Пришлось все бросать, к перевозке готовить. Мебель сейчас уложат, но еще одежда всякая, ящики. Час, не меньше. Да еще и складывают неправильно. Говорю, растрясет все, вылетит – только руками машут.

Нет, если целый час ждать, лучше куда-нибудь в трактир забегу. Загляну только в свою спальню-кабинет, прихвачу подарки для Леночки.

Прежде чем уйти, важно прошелся вокруг саней, чтобы возчики прониклись, оценили человека в форменной шинели. Не станут слушаться хозяйку, накосячат – будет им суд и расправа!

Кажется, оценили. И кровать начали перекладывать, чтобы она не вылетела, и уже столики с креслицами привязывают.

Постоял, покашлял для солидности, кивнул хозяйке:

– Если что не так – я в суде буду. Городового прислать, чтобы присмотрел? Или не надо?

Вот теперь за багаж можно не волноваться. Оставив Наталью Никифоровну с возчиками, пошел обедать. Решил попробовать супчика с потрошками, что нахваливала умненькая девочка Нюша, она же Анна Игнатьевна.

В трактире мне не обрадовались, но дверь перед носом не закрыли. Усевшись, заказал потрошки, гречневую кашу и кофе.

– А кофия нет-с, – сообщил половой. Добавил с укоризной: – Жаровню-с, на которую песок сыпали, в тот раз сломали-с. А новую еще нескоро сделают-с.

– Как умудрились?

– Гуртовщика на ее уронили-с. Она сама-то крепкая, ножки хлипкими оказались.

– Тогда чай.

И чего на меня зверем смотреть? Можно подумать, я виноват. Не надо гуртовщиками бросаться.

Суп с потрошками и на самом деле оказался вкусным. Так что Анна Игнатьевна плохого не посоветует.

Добравшись до кабинета, принялся составлять планы будущих допросов. Помимо вдовы господина Сомова и его старшего сына, нужно допросить прислугу в количестве семи человек, подругу подозреваемой. Наверное, придется еще и маму подруги допрашивать. Кого-то придется к себе вызывать, к кому-то лучше самому съездить. Или сходить.

К дому госпожи Десятовой подходил с некоторой опаской. Кто знает – может, Ксения Глебовна не жаждет становиться моей тещей? На Леночку надавили. А она девчонка послушная. Постучу, горничная откроет дверь, вернет колечко.

Но вроде бы ничего. Горничная, открыв дверь, хихикнула, но тотчас же запустила жениха.

– Барышню сильно ругали? – поинтересовался я.

Та, оглянувшись на всякий случай, кивнула. Потом прошептала:

– Ругать-то ругали, но так, для порядка.

Меня провели в гостиную, там и оставили. Уже и не гость, можно сказать, сам отыщет, куда присесть.

Хотел было по привычке устроиться на диван, где мы с Леночкой усаживаемся рядком. Но что-то сегодня потянуло в кресло, стоявшее у печки. Оно такое мягкое, уютное. И от печки тепло.

И глаза сами собой слипаются. Но спать не буду... Ладно, чуть-чуть подремлю.

В общем, заснул. И приснилось мне... Приснился мне гроб, в котором лежит не то собака, не то вообще волк. Но он отчего-то в чепце, словно в сказке про Красную шапочку. А вокруг гроба стоят... не то волки, не то собаки, тоже в чепцах и в белых нарядах.

Сквозь дрему услышал голос Леночки:

– Маменька, да не буди ты Ваню, пусть спит.

Правильная у меня жена будет. Сон дурацкий, но интересно же – чем все закончится?

– Как это спит? – удивленно спросил женский голос. – Я уже образ принесла. Поднимай своего жениха. И на колени оба становитесь.

– Я коврик кину, чтобы Ване коленки не пачкать.

Похоже, нас благословлять собираются? Нет, уже не сплю! Надеюсь, я не храпел?

Глава тринадцатая. Приданое невесты

Свадьбу назначили на осень. Разумно. Летом Леночка получит аттестат, а моя задача – сдать экзамены и получить диплом юриста. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Осень – понятие растяжимое, длится три месяца, но точные сроки венчания, а самое главное – места свадьбы, придется согласовывать. И здесь, увы, я ничего не могу поделать. В своем мире подали бы заявление в загс, заказали ресторан, вот и все. В этом все немножко сложнее.

Жених после свадьбы должен вести невесту в свой дом, но дома-то у меня пока нет. Отстроим, разумеется. Такой, что нам нужен. А нужен, как я прикинул, двухэтажный – первый этаж из кирпича, второй деревянный. Влетит он мне в тысячу рублей, если не в полторы. Своего кирпичного завода в Череповце нет, стройматериалы приходится возить откуда-то издалека. Соответственно – это изрядно влияет на цены. Спрашивал как-то сведущих людей, говорят, мол, смысла нет заводить завод. Спрос на кирпич маленький, средний класс предпочитает дерево, а те, у кого есть возможность отстроить кирпичный, – они и так купят.

Но собственный дом – не самое главное. На первых порах можно пожить и на съемной квартире, а то и у тетушки.

Пришлось расколоться и сообщить, что родителя моего переводят в Санкт-Петербург (то, что на повышение, говорить не стал, обе дамы – жены чиновников, понимают и так), а мне отец предложил переехать в Новгород. Я вроде бы отказался, но ежели будущая супруга пожелает жить в губернском центре, не поздно и передумать. Так что свадьбу можно назначить в Новгороде. И с домом вопрос решается сам собой.

Когда Ксения Глебовна услышала о Новгороде, ее лицо омрачилось. Понимаю. Дочка и так живет далеко от Белозерска, но губернский центр еще дальше.

Но это, что называется, один момент.

Момент второй.

Батюшка при моем отъезде намекнул, что, если сын товарища министра станет играть свадьбу в каком-то Череповце, получится несолидно. Не для меня – для него. Новгород – это куда ни шло, а еще лучше – Санкт-Петербург. Расходы, разумеется, будут больше, но и профит повыше. Если он займет должность товарища министра в марте, то месяца два станет входить в курс дел, а уже потом примется за работу. А свадьба – прекрасный повод пригласить важных (и нужных!) людей, поближе с ними познакомиться, завязать связи. В общем, я его понял.

Услышав пожелания батюшки, Ксения Глебовна помрачнела еще больше. И это тоже понятно.

Расходы на свадьбу берет на себя семья жениха. Не пополам с семьей невесты, как в моем мире, а полностью. Свадьба в Санкт-Петербурге выльется Чернавскому-старшему в изрядную копеечку.

Но и для семьи невесты свадьба – удар по кошельку. Приданое – это само собой, оно отложено, списано из семейного бюджета в расходы, но будут и иные траты. Платье невесты, фата, туфли. Еще что-нибудь понадобится.

Свадебное платье девушка надевает всего один раз, а стоит оно изрядно. Ленка, которая из моей прошлой жизни, говорила, что если надумает-таки выходить замуж, то платье возьмет напрокат. Мне, кстати, такая идея казалась нормальной. Но здесь предложить такое и в голову не придет. И не уверен, что в девятнадцатом веке существует прокат свадебных платьев. Читал, что фраки с цилиндрами брали в аренду, а вот платья? Наверняка Ксения Глебовна с Анной Николаевной обновят и собственный гардероб, а будущему тестю придется «строить» новый мундир.

Но тесть-то ладно, мундир он потом износит, но вряд ли Ксения Глебовна и Анна Николаевна станут еще раз надевать платья, что шили на свадьбу Леночки.

Да, а мне-то на свадьбу в мундире идти или в партикулярном платье? Нет, наверняка в мундире. Матушка о новом озаботилась, пусть лежит до осени, у меня еще два имеются.

Но оказалось, есть и другие подводные камни. В Белозерске живут и родственники семьи Бравлиных, и друзья. Назначить свадьбу в Череповце – это одно, а в Новгороде или Санкт-Петербурге – совсем другое. Не все смогут поехать. И в силу каких-то обстоятельств, да и по финансовым соображениям. Обид будет море.

– Пусть Георгий спишется с Александром Ивановичем, сами решат, – сделала вывод из разговора Анна Николаевна, с чем я был абсолютно согласен. Я вообще занял страусиную позицию – как старшее поколение решит, так и сделаю. Мне-то, в общем-то, все равно. Решат в Череповце или Новгороде – сойдет, в Петербурге – так будет повод столицу осмотреть. К тому же смутно себе представляю, как должна выглядеть свадьба. Наверное, имеются какие-то традиции. Впрочем, к чему волноваться? Найдутся сведущие люди, все скажут, все объяснят.

Потом Леночку выгнали, отправив помочь горничной заварить чай, а Ксения Глебовна довела до будущего зятя те сведения, о которых пока не должна знать невеста, хотя, безусловно, она уже все знает.

– Иван Александрович, о приданом должен с женихом говорить муж, но коли его здесь нет, придется мне. Хочу сказать, что за Леночкой вы получите немного – всего пять тысяч, – сообщила теща.

Только хотел сказать, что пять тысяч – хорошие деньги, как Ксения Глебовна добавила со значением:

– Деньги, понимаю, для вас не очень большие, но это не все. Самое главное в Леночкином приданом – сосновый лес.

– Лес? – озадаченно переспросил я.

А лес-то нам на кой нужен? Я не охотник. За грибами ходить? Мысль. В соснах лисички хорошо растут, станем туда с Леночкой ходить. Я даже умею мариновать. Хм... А ведь это я в той жизни умел. Здесь не смогу. Ни возможностей нет, ни стеклянных банок с герметичными крышками. Ладно, станем их просто жарить.

– Лес мне самой в приданое достался, – пояснила теща. – Не так и много, но и немало – четыреста десятин. Сто десятин мы с супругом продали, когда каменный дом решили поставить, а триста осталось. Само собой я его поделю поровну между детьми. Сто пятьдесят десятин Коленьке, столько же Леночке.

Тут до меня дошло, что сосновый лес можно прекрасно продать. Ну да, по мере развития российской фабрично-заводской промышленности стоимость древесины растет. В Череповецком уезде, как слышал, за десятину леса предлагают около трехсот рублей. И это, если лес смешанный. Сосновый должен стоить дороже. Навскидку – рублей пятьсот десятина, не меньше. С математикой у меня неважно, но деньги считать научился. Получается – семьдесят пять тысяч. И еще пять «живыми» деньгами. Ничего себе приданое! За такие деньги можно отстроить дом в Санкт-Петербурге, да еще и останется. Нет, Леночку я бы и без приданого взял, но с приданым – даже и лучше.

Но нужно учитывать – можно ли к этому лесу подобраться? Без дорог смысла нет. Разумеется, покупатель найдется, только пятьсот рублей за десятину не даст. В лучшем случае – четыреста. Да, а на кой леший лес продавать? Самому вложиться в дорогу, нанять лесорубов, мужиков-возчиков, вывозить самому. Даже если в Череповце продавать, то, с вычетом расходов, бревно стоит дороже, нежели дерево. Сосновое бревно у нас сколько стоит? Крестьянину изба обходится в тридцать рублей, без стоимости работы плотника. Но там ель. А бревен в доме около шестидесяти штук (плюс-минус). Грубо – полтинник за бревно. Сосна подороже – рубль, а то и два. В Питере – еще дороже. Не приценивался, но выяснить не сложно. А с десятины бревен получится... На тысячу, не меньше.

Так, а если лесопилку изладить? Продавать обрезную доску, брус. Даже горбыль в дело пойдет. Горбыль, кстати, лучше не продавать, а делать из него поддоны.

А если собственное мебельное производство наладить? Вначале самую простую мебель делать, для крестьян – столы, табуреты, а там и пойдет.

Стоп-стоп, не туда меня занесло. Этак я из приличного судебного следователя по важным делам превращусь в предпринимателя. Конечно, под это дело можно специального человека подрядить, назвать его управляющим, но все равно уже не то. Если сам не станешь вникать в сущность дел, ослабишь контроль, управляющий тебя быстренько по миру пустит. Вон, папенькин начальник – господин Мослов, месяца два в году тратит на поездки по собственным заводам. И государь о том знает, но позволяет, потому что на предприятиях Мосолова плавят чугун, а еще медь.

Другое дело, что я пока не вижу надобности ничего продавать. Жалованье у меня приличное, надеюсь, батюшка на свадьбу что-то подкинет, проживем. Да и не стоит распоряжаться чужими деньгами. Приданое, насколько помню, это вообще собственность женщины, вступающей в брак, и муж имеет право им распоряжаться только с ее письменного согласия.

Значит, пусть пока лес стоит. Будем считать, что сосны – это вложение денег. Ксения Глебовна мудро сделала, что оставила приданое для детей. Может, если бог даст, так и Леночка сохранит приданое для наших детей...

Но все-таки следует потом уточнить: где этот лес, имеются ли подъездные дороги, нужно ли нанимать лесника? Если поблизости деревни, то мужики без догляда деревья вырубают. Конечно, они и с доглядом вырубают, но с лесником хоть какая-то надежда. При этом ни одна зараза не считает, что тащить бревна из барского или казенного леса – это кража. У нас, в статистике преступлений по губернии, незаконная рубка леса первой стоит^[9]. Не сберегу – ничего детям не оставим.

Когда пришло время пить чай, я спросил:

– Ксения Глебовна, теперь жених имеет право невесте подарки дарить?

– А вы уже и подарки собрались дарить? – слегка удивилась будущая теща, но милостиво кивнула. Дескать, теперь можно.

Леночка, заполучив браслетик и сережки, ужасно обрадовалась. Наверное, только присутствие матушки останавливало мою кареглазку. Иначе повисла бы у меня на шее.

Браслетик сразу же был пристроен на ручку, а вот с сережками вышла промашка.

– Маменька, а мне теперь уши надо прокалывать, – сообщила моя гимназистка.

Упс. А что, у кареглазки до сих пор ушки не проколоты? Точно! Я же Леночку целовал в ушко, должен бы помнить. И помнил ведь, но отчего-то забыл. Или сработал штамп? Всегда считал, что если у девушки имеются уши, то в ушах обязательно сережки.

– Ну вот, дочка выросла, скоро замуж выйдет, – пригорюнилась будущая теща. Вздохнув, горестно сказала: – Внуки пойдут, превращусь в старую бабку.

– Ксения, радоваться надо, что дети растут, а не страдать, словно последняя дура, – довольно резко сказала Анна Николаевна.

Не исключено, что тетушка сейчас отправится плакать. Леночка, чтобы спасти ситуацию, сказала:

– Тетя Аня, а я к песенке, которую Иван пел, музыку подобрала. Ваня, споешь?

Я вроде и не в голосе нынче, но если невеста желает – спою. Да и ситуацию следует разрядить. А Леночка – молодец. Никак не думал, что она запомнила мотив, на который я пел, да еще и музыку подобрать умудрилась!

Кареглазка села к роялю, а я запел. После первого исполнения пришлось исполнять песню на «бис». А потом уже не только Леночка, но и ее тетушка вместе с матушкой дружно подхватили припев:

Пели бы и дольше, но чай остывает. А так, глядишь, в случае нужды мы с Леночкой станем песни советские петь. Исполним дуэтом «Песенку первоклассника» или «Песенку крокодила Гены». На жизнь заработаем. И, как знать – может, еще и прославимся? Вот разве что кое-какие слова придется заменить.

Хорошо сидеть, но пора и честь знать. На улице холодно и Леночка, на правах невесты, принялась собирать меня в путь-дорогу. Шарф накрутила так, чтобы укрыть уши и прикрыть нос. Если кто увидит, решат, что грабитель.

Домой возвращался, когда луна уже светила вовсю. Людей по дороге не попадалось, только откуда-то вынырнул младший городовой Яскунов. Увидев, что свои, приложил ладошку к башлыку, закрывавшему фуражку.

– Ты чего вдруг? – удивился я.

– Опять Манькины повздорили, – с досадой ответил городовой.

Супруги Манькины были притчей во языцех. Годиков обоим за сорок. Дом неплохой, вроде все есть. Муж – Тимофей, работал плотником, говорят, едва ли не лучший плотник в городе. Работяга, тихоня. Жена – Глафира, рукодельница, добросовестная хозяйка. Детей четверо, старшую дочь уже замуж выдали.

Обычно Манькины жили душа в душу. Но иной раз, когда Тимофей получал деньги за выполненную работу, они устраивали маленький праздник – покупали косушку водки, детям – пряники и конфеты. А дальше, если формулировать суконным языком моего времени, «в процессе совместного распития спиртных напитков возникала ссора». Ссору мог начать и сам Тимофей, припомнив, что двадцать лет назад, незадолго до свадьбы, будущая жена путалась с каким-то Петькой, с которым уединялась в сарае, да и девственности он у невесты в первую ночь не обнаружил. Глашка принималась возражать, причем очень бурно, с применением скалки или сковородки.

Тимофей, хоть и тихоня, но просто так себя бить не позволял – давал сдачи.

Или напротив – Глафира вдруг вспоминала какие-то старые мужнины грешки, вроде того, что когда ездил рубить сруб в Шухободь, ночевал у какой-то вдовы.

Супруги принимались лупить друг дружку смертным боем. Дети вначале пытались сами разнять родителей, если не получалось – бежали к соседям, а те в участок, благо все у нас в городе рядышком. Кто-нибудь из городовых отправлялся к Манькиным, начинал увещевание. Обычно при появлении представителя власти супруги прекращали драку и принимались мириться.

Мирились, тихо-мирно жили месяца два, иной раз с полгода, а потом опять скандалили.

Ухтомский, порядка ради, их несколько раз арестовывал, держал в участке, назначал штраф, потом попросту плюнул. Даже приказал подчиненным больше на вызовы не ходить – убьют друг дружку, так и хрен с ними. Проще похоронить, чем разнимать.

– Вроде Антон Евлампиевич не велел к ним ходить? – спросил я.

– Пришлось, – вздохнул младший городовой. – Младший сынишка прибежал – мол, батька решил повеситься, в сарай ушел. Дескать – плачет, что мамка ему перед свадьбой неверна была!

– Так и хрен-то бы с ним, пусть вешается, – хмыкнул я. – Похоронили бы, тебе хлопот меньше.

– Так-то оно так, только мальчонка сказал, что батька грозился еще и сарай поджечь. Пришлось Тимофея за шкирку брать, в участок вести. Тут уж, простите, пришлось разок в морду дать.

– Это за дело, – одобрил я. – На этот раз ругаться не буду. Сарай он, видите ли, подожжет. Можно было два раза в морду дать.

Покачал головой, пошел дальше. Опасно одному ходить на семейные скандалы. Слышал, что в моем мире участковым, которым полагается разбираться с такими делами, строго-настрого запрещено идти на разборки в одиночку, да еще приказано облачаться в бронежилет. Чем опасен семейный скандал, так это тем, что побитая жена, вызвавшая полицию, при появлении наряда начинает вдруг возмущаться, мол, за что забираете любимого? И ладно, если все ограничивается словами, но так бывает, что женщина бросается в драку^[11].

Подойдя к дому, услышал какие-то звуки, доносившиеся из нашего двора. Остановился у ворот, прислушался – звуки напоминали стук поленьев. Может, Наталья Никифоровна решила на завтра дров заготовить? Не поздновато ли?

Глава четырнадцатая. Следователь как машина

Осторожно открыв калитку, пригляделся. Нет, не хозяйка. Около дровяного сарая неспешно трудилась какая-то старушка, перекладывая поленья на веревку. Ишь, приличную вязанку бабушка собирается утащить. Между прочим, я за эти дрова платил!

Ба, так это же соседка!

– Бог в помощь, Мария Ивановна! – вежливо поздоровался я.

– Ох, – схватилась старушка за сердце и осела на поленья.

Не померла бы от страха. Помрет, меня потом совесть замучает. Но с совестью-то договорюсь, а вот возиться с покойницей по морозу желания нет. Бежать в участок, потом звать доктора. И труп придется в дом затаскивать. Бабка говорила, что родных у нее здесь нет.

Нет, живехонька. И никакое сердце у нее не прихватило. Вижу, что прикидывается. Вот коза старая!

– Не маловато ли набрала, соседушка? – поинтересовался я, перекрывая бабке путь к отступлению. – Чего сразу всю поленницу не стащила?

– Ишь, напугал-то меня, Иван Александрович! Шарфом замотан, не сразу узнала. Я уж думала – грабитель какой или насильник.

– Воруем, значит? – спросил я. – Или мимо проходила?

– Так это, мимо шла, дай, думаю, зайду, посмотрю, а вдруг опять какая деваха караулит? Зашла, а как удержаться? Я ж бабка старая, на дрова денег нет, от вас не убудет. И всего-то пару полешков взяла.

Бабулька старательно сморщилась, пытаясь пустить слезу, но не вышло.

Пару?! Да мне самому такую вязанку не утащить. Пожалеть, что ли, старуху? Дескать – бери вязанку и катись? Нет, шиш. Один раз пожалею, завтра все стащит.

– Эх, Марь Иванна, Марь Иванна, – покачал я головой. – Мы ж с тобой ликер пили, думал, что мы друзья. А ты у нас дрова коммуниздишь.

Удивительно, но это слово соседка поняла без переводчика. Или оно показалось ей схожим с иным?

– Так уж простите великодушно. Я сейчас все обратно покладу.

– Поклади, милая, поклади, – миролюбиво согласился я. – А как поленья складешь, дуй отсюда. На будущее имей в виду – жених Натальи Никифоровны мне кобелька обещал прислать.

– Кого прислать?

– Кобелька. Злого, чтобы девок чужих со двора отгонял, а заодно и соседей. Ну, Марь Иванна, ты поняла.

Посматривая, как бабулька складывает дрова обратно в поленницу, грустно подумал: если у меня прямо со двора дрова крадут, так что же в лесу творится? Может, у Леночки и приданого уже нет? А я-то губенку раскатал.

Сунув расческу в щель, поднял запор, вошел в сени. Слегка удивился. Обычно, услышав шум, Наталья Никифоровна уже открывала дверь в избу, подсвечивала мне либо лампой, либо свечой, потому что в сенях темно, можно и брякнуться. А тут – тишина. Вряд ли уехала, иначе бы дверь была заперта на замок. Не иначе спит.

В некотором удивлении вошел в избу.

В прихожей горит свеча, шуба соболья висит, в мою половину дверь закрыта. Разделся, разулся, прошел на кухню.

Наталья Никифоровна лежала возле печи на сдвинутых стульях, укрывшись с головой какими-то старыми покрывалами. Дышит тяжело, но не спит. Подошел, присел и спросил:

– Наталья Никифоровна! Наташа, ты чего? Заболела?

Спросил негромко, но голос разнесся, словно эхо. А, ну да. Дверь на половину хозяйки открыта, без мебели, а пустое пространство резонирует.

– Простудилась немного, – виновато отозвалась хозяйка, потом закашлялась.

Ну, разумеется. Вещи собирала, скакала из теплой избы на улицу, потом обратно. Вот и продуло.

– А ты чего тут?

Глупый вопрос. Свою кровать Наталья отправила к будущему мужу, а на мою лечь постеснялась.

Отправился разбирать постель. Вернулся, принялся тормошить хозяйку.

– Давай-ка, подруга, вставай. На мою койку ляжешь.

– Иван Александрович, не надо. Я тут полежу. К утру отойдет.

Ага, к утру отойдет. Приложив ладонь к Натальиному лбу, определил, что температура. Сколько градусов не знаю, но выше нормальной. Простуда – дело житейское. Я ведь и сам недавно болел, теперь ее очередь.

– Ты бы еще на пол устроилась. Лежишь тут, как бедный родственник.

Наталья Никифоровна побухтела, но встать ей пришлось. Опасался, что придется вести под руку, но ничего, дошла и сама. Надеюсь, просто простуда. Если пневмония, тогда худо.

Перед тем как уложить женщину, пришлось помочь ей раздеться. Опять-таки – зачем-то принялась сопротивляться. Можно подумать, в первый раз ее раздеваю? Научился и крючочки расстегивать, и юбки снимать.

Укрыв хозяйку, как следует подоткнул одеяло, задумался – и что дальше? Может, к доктору сбегать? Но единственный врач, адрес которого я знал, был господин Федышинский. Наверняка армейский лекарь не только пули выковыривал или ноги-руки отрезал, но и простуды лечил. Вот только Михаил Терентьевич у меня прочно ассоциировался либо с покойницкой, либо с трупами, поэтому к нему как к врачу большого доверия не испытывал. Значит, буду лечить сам. Но чем? Только народными средствами. Значит, нужно, чтобы женщина пропотела. Может, на печку ее определить? Нет, на печку не стоит. Мало ли – спуститься захочет за некой надобностью, еще упадет. И греть лучше изнутри.

Поставил сразу два самовара – и «эгоиста», и большой.

Пока «эгоист» закипал, провел ревизию в буфете. Посуды поубыло – верно, отправила в Нелазское, но припасы на месте. В наличии имеется малина двух типов – в виде варенья и сушеная. Что лучше? А кто нам мешает испробовать оба варианта сразу?

Для начала заварил сушеную малину. Добавив для вкуса немножко сахара, отправился поить Наталью. Настой малины горячий, а разбавить как на грех нечем.

– Давай, радость моя, лечиться будем, – предложил я.

– Давай, – шмыгнув носом, сказала моя хозяйка.

Для начала выдал Наталье свой носовой платок, благо их запас был почти бесконечным, помог приподнять подушку, придержал чашку.

– Ничего, я сама.

Сама так сама. Чашку держит – уже хорошо.

– Наталья, у тебя горчичники есть?

– Горчичники?

Ясно, горчичников у нее нет. Похоже, Наталья Никифоровна даже не знает, зачем они нужны. А я-то думал, что они появились в XIX веке.

– А просто горчица?

– Банка в буфете, на той полке, где приправы, – ответила Наталья.

Открыл банку, понюхал – ух ты, ядрено! Жаль, холодца нет.

Ухватив банку и ложку, пошел к больной.

– Пятки давай, – потребовал я.

– Пятки? – не поняла хозяйка. – Зачем?

– Вопросы не задавай. Сначала левую высовывай, потом правую.

Наталья высунула из-под одеяла левую пятку. А я, в традициях народной медицины, принялся мазать ее горчицей.

– Ваня, а что ты делаешь? Щекотно же! – хихикнула Наталья.

– Помалкивай, – сурово ответил я, натягивая поверх пятки, смазанной горчицей, свой носок. Если что – абсолютно чистый, еще неношеный.

– Вторую лапу давай! – потребовал я.

– У меня не лапы! – возмутилась Наталья.

– А мне без разницы. Что есть, то и давай.

Смазав вторую пятку, тоже натянул на нее носок. Подумав, взял еще свои шерстяные носки и натянул поверх тонких.

– Ваня, а зачем пятки горчицей мазать?

– Не бойся, есть их не стану. Лежи и потей.

Вот ведь глупая женщина, не понимает, что ей добра желают.

Пока занимался лечением, едва не пропустил закипание самовара. Но все-таки вовремя успел его «выключить». Можно заварить чай – лучше копорский, потом после черного долго не засну. Да и больной надо спать. Сон – тоже лекарство.

Но хозяйке захотелось не чая, а совсем другого. Теперь мне пришлось ее уговаривать – дескать, бадейку с крышкой из сеней притащу, куда тебе идти? Но, как в случае со мной, Наталья отмахнулась – дескать, неудобно, – накинула домашнюю кацавейку и вышла.

Сделав дела, пулей влетела обратно, по дороге скинула кацавейку, юркнула в постель, укрылась одеялом.

– В-ваня, з-за-мерз-зла, ук-крой еще чем-нибудь, – попросила Наталья, стуча зубами.

Чем бы ее укрыть? А, соболья шуба как раз подойдет.

– Н-не вздумай! – заверещала Наталья Никифоровна, увидев, как я собираюсь распорядиться ее богатством. – Там пальто висит, его возьми.

Укрыв, проверил пятки – не сбились ли носки с горчицей? Убедившись, что все в порядке, ушел наливать чай. Бухнул в чашку малины, снова отправился поить хозяйку.

– Ох, хорошо, – выдохнула Наталья Никифоровна. – Даже жарко стало.

Конечно, жарко. Тут и малина, и горчица. Вон, уже и сорочка мокрая. Надо менять.

– Наташа, где у тебя нижние сорочки? – поинтересовался я.

– Вань, а ведь я все отправила, – вздохнула хозяйка.

Ага, точно, мог бы и сам догадаться. Кто же мог знать, что приболеет? Досадно, но не смертельно.

– Кажется, прачка сегодня должна была чистое белье принести. Я тебе свою нижнюю рубаху дам.

– Ваня... – нервно засмеялась хозяйка. – А ведь я, кажется, и твое белье тоже в Нелазское отправила. Прачка чистое принесла – и постельное, и нательное, – узел в прихожей поставила, а за грязным я велела завтра прийти. Так я, впопыхах, узел с твоим бельем в сани стащила.

Что называется – и смех и грех. Забегалась хозяюшка. Но тоже – не смертельно. В каком-то из моих чемоданов имеется запасной комплект белья. И не один. Правда, матушка сказала, что все новое и лучше сначала постирать, чтобы стало помягче, но в критической ситуации сойдет.

Перевернул сундуки, чемоданы, но отыскал. Матушка в первый раз два запасных комплекта засунула, и сейчас позаботилась. Молодец. Нам с Натальей на двоих хватит.

– Во! – радостно потряс я подштанниками и рубахой. – Сейчас будем из тебя Жанну д’Арк делать.

– Почему Жанну д’Арк? – удивилась Наталья.

– Потому что она в мужской одежде ходила. А коли одежда мужская, значит, белье мужское носила.

Не уверен, имелись ли во французской одежде эпохи Столетней войны подштанники, но кальсоны Наталья надевать отказалась категорически.

В моей нательной рубахе Наталья Никифоровна выглядела... В общем, выглядела... оч-чень классно! Эх, ну что же ее угораздило заболеть! Может, как выздоровеет, уговорить ее поносить мою рубашку? Наверняка откажется, но вдруг? Ненадолго, минут на пять.

От греха подальше укрыл Наталью одеялом.

Посидел, подождал. Вроде заснула? Ага, спит. Нос, правда, дышит тяжеловато, но при насморке это нормально. Значит, теперь можно и мне поспать. Будь кровать пошире – пристроился бы к хозяйке, плюнув на вирусы. Если поймал – так уже поймал. Но лучше пусть Наташка спит. Поэтому, прихватив с собой шинель, отправился спать на то ложе из стульев.

Утром проснулся без звонка. Испугался – не позабыл ли часы завести? Нет, идут, времени шесть утра, а будильник у меня выставлен на семь. И чего я проснулся?

Но коли проснулся, придется вставать.

Первым делом отправился посмотреть – как там Наталья? А ведь не спит.

– Спала бы себе да спала, – покачал я головой.

– Нос не дышит, потом на горшок захотелось, – улыбнулась хозяйка. – Ты мне попить не принесешь?

Как это я не принесу? Принесу. В самоваре вода чуть теплая, нормально. Надо, кстати, воду из самовара во что-то отлить. Я вчера зачем-то целый поставил.

– Я сейчас встану, печку протоплю, – пообещала Наталья между глотками.

– Печь я и сам истоплю, – хмыкнул я. – В восемь часов кухмистерская откроется, сбегаю, каши куплю и домой принесу. Но я вначале тебя чаем с малиной напою.

Сам я в кухмистерскую еще ни разу не бегал, несолидно титулярному советнику с кастрюльками в очереди стоять, но ради Натальи придется.

Нет, срочно ищу прислугу! Нафиг такие приключения. Пусть не кухарка, а какой-нибудь парень из деревни. Полы помоет, печь истопит, в кухмистерскую сбегает. Да, еще грязное белье прачке отдаст и чистое заберет.

Однако Наталья Никифоровна была категорически против кухмистерской.

– Не надо бегать. Топи печку, потом будем с тобой суп куриный варить – у меня еще половина куры осталась – и кашу пшенную.

И супчик, и пшенную кашу я сварил. Конечно, под мудрым руководством хозяйки. В результате сделал два вывода. Нет, даже три.

Во-первых, готовят в русской печи не тогда, когда полыхает пламя, а когда печка протопилась.

Во-вторых – припрет, сумею себе приготовить обед. Пироги, не говоря уже о блинах, испечь не смогу, но это дело времени и опыта.

А в-третьих – ну ее на фиг, готовку в русской печи! Кухарку срочно нанимаю.

Оставил Наталью в надежде, что хуже ей не станет, и ушел на службу. Но все равно, как только зашел в кабинет, задумался – а не найти ли какую-нибудь вескую причину, чтобы свинтить? Нехорошо, понимаю, но служба без меня никуда не денется, а вот хозяйка...

Что у меня на сегодня?

Семейство Сомовых и прислугу трогать пока не стал. У людей похороны. Каким бы ни был Николай Сергеевич при жизни, для вдовы и ребенка он родной человек. И у прислуги хлопот хватает. Все-таки убили не рядового обывателя, а предводителя дворянства.

Нет, не свинтить со службы. Сейчас должна явиться подруга Любовь Кирилловны, которую сам же на допрос и вызвал.

Надежда Викторовна Алексеева, постарше Зуевой – двадцать девять лет, из мещан, проживает в собственном доме с матерью. Домашняя учительница. Считай – такая же гувернантка, только обучает не дворянских детишек, а купеческих.

Мадемуазель Алексеева рассказала, что в день увольнения Любочка пришла к ней в слезах, поведала о несправедливости, о лицемерии Николая Сергеевича Сомова. Проплакала целый вечер и день, а потом решила подать жалобу в окружной суд. Она отговаривала подругу – мол, толку не будет, но та все-таки отнесла жалобу. Потом они отправились странствовать по уезду, искали Любе работу. Увы, ничего не нашли. Когда именно Зуева решила убить предводителя дворянства, не знает. Пыталась отговорить, но подруга не слушалась. А доносить – неприлично.

– Госпожа Зуева не поделилась с вами предположением, почему Сомов так поступил? – спросил я. – Если Любовь Кирилловна действительно не брала кольцо, какой смысл ее обвинять в краже? Да и зачем Сомову увольнять гувернантку таким образом? Он – хозяин, мог бы вообще ничего не объяснять, а попросту рассчитать.

– Не знаю, Люба не говорила, – пожала плечами Алексеева. – Я думаю, что господину предводителю Сомову попросту примерещилось с пьяных глаз. Служила в одном доме, купеческом. Так у главы семьи, как он напьется, по всему дому здоровенная крыса бегала, сапоги у него пыталась украсть. А Сомову примерещилось, что Люба кольцо украла.

Я промолчал, не опровергая, но и не соглашаясь с этой версией. Могло быть и так, если бы не слова дворецкого о сыне-офицере, поведавшем отцу о краже колечка.

– Вы верите, что Люба не воровала кольцо? – строго спросила Алексеева.

– Мне вообще не положено никому верить на слово, – ответил я. – Следователь обязан верить лишь фактам. Единственный установленный факт – это то, что господин Сомов убит, а обвиняемая – мадемуазель Зуева. Я по большому-то счету даже мотив убийства не должен устанавливать, потому что это задача суда. Моя задача провести допросы, вот и все.

– Да, Люба мне говорила, что вы абсолютно бесчувственный человек, – усмехнулась Надежда Викторовна. – Теперь я сама в этом убедилась. Правильно говорят: чтобы понять, что за человек перед вами, нужно дать ему власть!

Значит, Алексеева не только передачку принесла, но и поговорила с подругой?

Либеральные времена, блин. Если нет особого указания, то для свидания подружки или родственников с подследственным разрешение следователя не требуется. Сам виноват. Должен был оставить директору окружной тюрьмы предписание о запрещении свиданий с Зуевой. Но смысла не видел.

– Спорить не стану, – кивнул я. Посмотрев на Алексееву, спросил: – Надежда Викторовна, вы понимаете, что я обязан открыть в отношении вас дело?

– Понимаю. Но я с самого детства ябедничать не приучена.

– Даже если это спасло бы жизнь человеку? – спросил я и тут же себя выругал. Ведь не хотел же заниматься нравоучениями. И выводы делать нельзя. Гувернантки, блин. Педагоги хреновы.

Надежда Викторовна потупилась, потом сказала:

– Если бы я была твердо уверена, что Люба отправится стрелять, наверно, пошла бы в полицию. Но если уж совсем откровенно – я в это не верила. Поддакивала, деньги предлагала для побега. Но думала, возьмет пистолет, поиграет, потом успокоится. В крайнем случае мы бы с ней в рощу сходили, нашли пенек, назвали его господином Сомовым, да душу бы отвели.

– Да, это было бы гораздо разумнее, – согласился я.

Придвинув Алексеевой протокол допроса для подписи, все-таки не удержался:

– Не забудьте об этом сказать на суде.

– О чем, об этом? – спросила Надежда Викторовна, внимательно читая свои показания.

Она дура или прикидывается?

– О том, о чем вы мне только что сказали, – вздохнул я.

Подписав показания, Алексеева встала и сказала с презрением:

– Вы не бесчувственный человек. Вы и не человек вовсе, а машина. Таких, как вы, нельзя допускать к работе с людьми.

Настроение мадемуазель Алексеева мне испортила. Впрочем, со стороны виднее. Как-нибудь да переживу.

До обеденного перерыва еще полтора часа. Решил, что пора на выход. Нужно к исправнику заскочить, посмотреть, что случилось за праздники, навести справки об убиенном Сомове. Вдруг у полиции имеется какой-нибудь компромат на бывшего предводителя?

Или сначала забежать на минутку домой, проведать Наталью? Пожалуй, так и сделаю.

Глава пятнадцатая. Чаепитие с исправником

– Чай будете пить? – задал исправник традиционный вопрос.

Почему не попить чайку с хорошим человеком, да еще с холода? И чай у исправника неплох. Крепкий, ароматный. Не то сорт какой-то особый, без добавлений сена, не то новый канцелярист заваривать умеет.

В ожидании занялись бумагами. Абрютин читал что-то свое – верно, донесения подчиненных, а я просматривал сводку о происшествиях и преступлениях. Сначала губернские новости. Что там в пределах Новгородчины? Ну вот, опять «клюквенники» засветились.

В городе Боровичи из храма Рождества Иоанна Предтечи неизвестные похитили священные сосуды – золотые на 10 фунтов, серебряные на 25; из храма Покрова на Мологе в Русском Пестове Устюженского уезда^[12] улов был скромнее – золото на 3 фунта, серебра на 6.

Оба раза злоумышленники подгадали, чтобы в храме никого не было. Примет нет, установлено только, что подъехали на санях. Ну это и устанавливать не нужно.

Про город Боровичи только слышал (реклама мебели!), а в Пестове был недавно – там почтовая станция. Выходил, ноги размял. Достопримечательности особо не рассматривал. Кажется, была какая-то церковь. Кстати, если имеется храм, то почему Пестово деревня, а не село?

Вместе с Валдаем уже третий случай. Боюсь, «клюквенники» на этом не успокоятся. Так дело пойдет, то и до нас доберутся.

У нас из происшествий только смерть господина Сомова, но она, по сути, раскрыта. Еще пожар – в деревне сгорел дом какой-то вдовы, но все живы. Краж, грабежей и изнасилований нет, так и слава богу.

Наконец-то принесли чай. Можно оторваться от бумаг и просто поговорить.

– Слышал, ваша хозяйка насовсем съезжает? – спросил Абрютин.

– Ага, – кивнул я. – До весны остаюсь в ее доме, потом стану новую квартиру искать, побольше. Кстати, у вас нет на примете кухарки? Она бы мне и сейчас нужна, да и потом пригодится.

Абрютин только руками развел. Знаю, что у него супруга сама готовит и убирает, а на тяжелые работы, вроде колки дров, нанимают кого-нибудь из мещан.

– Надо молоденькую брать, – посоветовал исправник, потом хмыкнул. – Но коли совсем молоденькую – так не умеет ничего, а в возраст войдет, стряпать научится – так через год-два замуж выскочит, детей примется рожать.

Наталья Никифоровна в письме тоже советовала брать молоденькую. Ну да, щи да кашу сварит, а что еще? Еще бы и пироги неплохо, да я бы и от блинов не отказался. Но где взять-то?

Спрашивается, откуда брались кухарки в художественных произведениях? Но там действие происходило в крупных городах. Все-таки в Москве или Санкт-Петербурге предложений рабочей силы больше, чем у нас. И наши девки и бабы едут за лучшей долей, и чухонок хватает.

А у нас? Крестьянскую девчонку лет десяти-двенадцати в няньки нанять – без проблем, но мне кухарка нужна.

– Забыл вас поздравить, – усмехнулся Василий Яковлевич. – От всей, так сказать, души и от всего сердца. Жених!

– Заранее приглашаю вас с супругой на свадьбу. Официальное извещение будет позже, когда с датой и местом определимся.

– И я, и жена сочтем за честь, – слегка поклонился Абрютин. – Если в Череповце – всенепременно будем, но если в Новгороде...

Василий Яковлевич не договорил, но и так понятно. Новгород у всех под большим вопросом, а Петербург – тем более. Хотя мое дело пригласить, а уж как там отреагируют друзья и родственники – их дело. Как говорил мой друг-грузин, приглашая на свадьбу в Грузию: «Я приглашаю, а уж как ты приедешь – твои проблемы». Впрочем, Абрютин как раз в Санкт-Петербург может поехать. Будет повод побывать в столице, наверняка каких-нибудь однополчан встретит. Он, кажется, в Гатчине служил.

– Про помолвку вам Виктория Львовна сообщила?

– Эх, кто об этом только ни сообщал?! – махнул рукой исправник. – Такое событие! О нем в городе еще лет десять помнить будут, а то и дольше. Если бы не смерть предводителя дворянства, о вашей помолвке судачили бы на каждом углу. А так из-за гибели Николая Сергеевича ваше... скажем так, не совсем обычное предложение руки и сердца любимой перестало быть самой важной новостью. Но, уверен, про смерть господина Сомова забудут, а вот ваше необычное предложение помнить станут еще лет десять.

Что ж, город я в очередной раз повеселил. Но самое забавное, что никто не зудел о погубленной репутации Леночки. Какая, к лешему, погубленная репутация, если барышня поцеловалась со своим женихом, да еще и колечко обручальное получила? Вот если помолвка расстроится, тогда да. Но все бывает. Бывало, что из-под венца невеста к другому сбегала.

– Надеюсь, вы не сердитесь на мою свояченицу? – озабоченно поинтересовался Абрютин. – Виктория рассказала, что ей пришлось вас выгонять.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Напротив, огромное ей спасибо, что заступилась за Леночку. Если бы не сестра вашей супруги, мою невесту отстранили бы от занятий на три недели, а потом пришлось бы нагонять. Кстати, Виктория Львовна никакого наказания не понесет?

– Наверное, лишат половины наградных, – вздохнул Абрютин. – Все-таки случай неординарный. Воспитаннице сделали предложение прямо в стенах гимназии, но отвечать за нее должна классная дама.

– А сколь велики наградные? – встревожился я. – Я вообще не знаю – сколько жалованья получают преподаватели.

– Те, у кого классный чин, как у нас с вами, то неплохое. У надворного советника тысяча двести в год, у коллежского советника еще выше. У кого чина нет, те меньше. Жалованье Виктории – триста шестьдесят рублей в год. С наградными – четыреста.

Сделав мысленное усилие, поделил годовое жалованье на двенадцать, получил двадцать пять. Не так чтобы совсем плохо, но негусто. Если собственный дом или казенная квартира – так еще ничего, а коли снимать, то хуже. Половину наградных я найду. Да что там – и сорок рублей отдам, тем более что Литтенбрант вернул часть долга.

– Если я компенсирую Виктории Львовне лишение премии, она обидится?

– Как вы сказала? Лишение премии? Забавно звучит...

Ага, опять неологизм ввернул. Или анахронизм?

– Это я так... Наградные – вроде как премия.

– Если желаете – спрошу. Но думаю, что не стоит ничего предлагать. Откажется. Виктория – женщина гордая, к тому же искренне считает, что это ее вина. Мол, если бы она провела воспитательную работу с Еленой Бравлиной, то барышня проявила бы бо́льшую твердость, да и Чернавского нужно было сразу гнать в шею.

– Н-ну теперь-то чего переживать? – протянул я.

– А на будущее? Думаете, кроме вас женихов в гимназии не появится? Дурной пример заразителен, – усмехнулся Абрютин. – Гимназистки словно ошалели. Каждая мечтает, чтобы жених прямо в гимназии предложение сделал. Мол – так романтично!

Мы еще немного повздыхали, потом перешли к делам. Все-таки вдруг у полиции имеется какая-то зацепка? Сомов и гувернантка? Зачем Сомову и его сыну так подставлять какую-то гувернантку? В чем смысл?

Василий Яковлевич ничем порадовать не смог. Он даже канцеляриста не стал вызывать, чтобы тот покопался в бумагах, а сразу сообщил, что экс-гувернантка ни в чем подозрительном не была замечена. По крайней мере, полиция об этом не знает.

– А что с самим Сомовым? – поинтересовался я. – Не было ли какого-нибудь скандала? С ним, с его близкими?

– Совсем ничего, – покачал головой Абрютин. – Я ведь уже приказал проверить. Знаю, что вы любите копаться в прошлом. Увы. Ни с ним, ни с его родственниками никаких происшествий или курьезов. Насколько он был хорош как предводитель дворянства, тут уж не мне судить. О том, что у покойного Николая Сергеевича имелась слабость, – про это все знали. Но кто без слабостей? Если только вы, так и то... То трактир разнесете, то гимназистке на уроке предложение сделаете. Но вы романтик. Что с романтика взять?

Я слегка возмутился.

– Василий Яковлевич, напраслину на меня не возводите. Трактир стоит, а предложение я на перемене делал, уроков не срывал. А вы сами-то не романтик?

– Какой из меня романтик, – усмехнулся Абрютин. – Я человек земной, даже приземленный. Правда... – сделал Василий Яковлевич паузу, – жену свою украл.

– Вот это да! – восхитился я. – Расскажите. Жуть как интересно!

– Я еще подпоручиком был, когда с Верочкой встретился. Но ее родители дочку за меня замуж выдавать не хотели. Не то чтобы вообще не хотели, предлагали попозже, когда я на ноги встану. И жалованье скудное, война на носу – это как раз в то время было, когда сербы и черногорцы против турок воевать начали. Понятно, что и мы в стороне не останемся. Вот пришлось невесту воровать, тайком венчаться. Скандал, разумеется, да и родители наши очень обиделись. Я едва из полка не вылетел. Мне даже звание поручика почти на год задержали. Потом я с турками воевать ушел, Верочка с ребенком в Череповец переехала, к Виктории. Свояченица моя как раз в гимназии место получила, квартиру казенную. Родители посердились да перестали. На людях-то не выказывали, но дочке втихую деньгами помогали. Война закончилась, Виктория написала, что в Череповце вакансия в полиции открылась – помощник исправника. А меня в одной... э-э... переделке крепенько приложило, спина болеть стала, с ногами тоже беда. Понятно, военной карьере конец. Подумал-подумал да и в отставку подал. Титулярного советника при переводе на гражданскую службу получил, через год на исправника поставили. Я теперь надворный советник, а в армии хорошо, если бы капитаном был. Но и то...

– Однако, Василий Яковлевич! – покрутил я головой. – О вашей жизни можно роман написать!

– Иван Александрович, а почему только обо мне? – хмыкнул исправник. – У нас кого ни возьми – о любом можно роман написать.

Вот здесь он прав. Разве о жизни Натальи Никифоровны нельзя роман написать? А помощник пристава Егорушкин?

Я-то думал, что череповецкий исправник правильный человек, а он, оказывается, жену украл! Молодец.

Еще немного призадумался о возрасте исправника. Раньше считал, что Василию Яковлевичу уже за сорок. А ему, выходит, тридцать – тридцать два? Получается, мой ровесник? В том смысле, что ровесник не этого меня, а того, из «прошлобудущего». Можно как-нибудь выпить на брудершафт, на ты перейти. Но лучше – просто на ты, без поцелуев.

– Иван Александрович, есть тут одно дело, – сказал Абрютин. – Но прежде чем ход давать, с вами хотел посоветоваться.

– Заинтригован.

И на самом деле, о чем желает посоветоваться со мной исправник? Как ни крути, Василий Яковлевич в нашем городе второе лицо после предводителя дворянства. Понимаю, что реально первым является городской голова, но это по уровню влияния и богатства. Но в официальных адрес-календарях исправник упоминается сразу после предводителя. С учетом того, что место «главного дворянина» нынче вакантно, так и первое.

– Под Рождество, уже после того, как вы в Новгород уехали, жалоба к нам поступила, – сообщил Василий Яковлевич. – Никита Томилин – приказчик московского купца Смолина – заявил, что у него во время ярмарки тридцать перочинных ножей украли. Стоимость ножичка от одного рубля до двух с половиной.

Перочинный нож за два с половиной рубля? Не дороговато ли? Кто-то из городовых говорил, что новая шашка ему обошлась в два рубля.

– А что за ножи? – заинтересовался я.

Абрютин вытащил из-под стола нечто вроде небольшого комода с четырьмя отделениями.

– Вот, полюбуйтесь красота какая!

Я принялся выдвигать ящики, рассматривая разнообразные перочинные ножи. Ишь ты! Тут тебе и с одним лезвием, и с двумя, и такие, что имели лезвие с вилкой. А внизу – «раскладухи», в которых по два лезвия, штопор, вилка.

Лезвия из стали, рукоять из натуральной кости (ну да, разве уже есть «ненатуральная»?) с инкрустацией янтарем или перламутром.

За такой ножичек любой реалист не то что деньги, но и фуражку отдаст вместе с учебниками.

Да я бы и сам такой приобрел. В той жизни у меня имелся швейцарский нож, произведенный в Китае: два лезвия, пилочка, две отвертки (плоская и крестовая), открывалка, штопор и ножницы. В дороге иной раз такая штука бывает крайне необходима – хоть колбаски порезать, хоть произвести мелкий ремонт.

Василий Яковлевич продолжал:

– Смолин – купец начинающий, только-только магазин на Москве открыл, но хочет свой товар и в провинции продавать. Про наши ярмарки знает – про них во всех газетах пишут, а для начала Томилина к нам отправил, чтобы тот товар лицом показал. Дескать, кому понравится, можно оптом в его магазине заказывать. Сундучок с образцами дал, чтобы покупатели товар посмотрели. У приказчика с собой восемь штук было.

– Презентационные экземпляры, – ляпнул я и тут же постарался исправиться. – Презентация – представление товара.

– Вот-вот, – кивнул Абрютин. – Томилин из одного ящика все ножи раздал забесплатно, чтобы мелких торговцев – и наших, и прочих – заинтересовать. Шесть ящичков целиком отдал – два под реализацию, потому что торговцы попались недоверчивые, вначале хотят посмотреть, как товар расходиться станет, а уже потом решать – закупать или нет; еще четыре сразу купили, целиком, сказали, мол, закажут еще – купцы толковые, поняли, что товар ходовой и прибыль можно получить, особенно если оптом взять. А вот куда восьмой делся – он не знает. У него своего ларька или киоска на ярмарке не было, ящички в гостинице оставлял, а потом брал по одному и ходил, товар предлагал.

– Я так думаю, что наши купцы прикинут, что к чему, да и пошлют московского купца подальше. Узнают, на каком заводе ножички делают, напрямую брать станут, дешевле, – усмехнулся я. Спохватившись, принялся извиняться: – Василий Яковлевич, прошу прощения, перебил. Это я так, вслух думаю...

– Скорее всего, так и будет, – кивнул Абрютин. – Столичные купцы, особенно молодые, думают, что в провинции дураки живут.

– Зато вы кражу раскрыли, – кивнул я на сундучок.

– Никакой мы кражи не раскрывали, – усмехнулся Абрютин. – Разумеется, жалобу приняли, но сами понимаете...

Конечно, понимаю. Кто знает, что с презентационным сундучком случилось? Может, приказчик его сам забыл или продал, а теперь ищет «отмазку» перед хозяином? Найдутся ножички – ладно, а нет, то никто и искать не станет.

– В общем, жалобу приняли, под сукно положили, – продолжил исправник. – А сегодня с самого утра купец Тугулуков прибежал. Он лавку держит, где всякие товары для охотников и рыболовов. И не к городовому или приставу явился, а ко мне. Я бы его, разумеется, не принял, но он передо мной сундучком трясет. Думаю – дай-ка поговорю с человеком, не убудет.

Василий Яковлевич сделал паузу, посмотрел на меня и опять улыбнулся. Эх, как я не люблю этих театральных пауз. Другое дело, что сам иной раз изображаю «мхатовца», поэтому придется терпеть.

– Поведал мне Тугулуков, что сундучок предложил ему некий чиновник, запросил сто пятьдесят рублей. Купец подумал да и заплатил. Вещица красивая – можно даже в витрине выставить, покупателей привлекать. Знаете, как фамилия чиновника, который перочинные ножи продал?

Я только плечами пожал. Кандидат у меня лишь один. Но Виноградов не такой дурак, чтобы опять использовать фамилию Фиников. Наверное, назвался каким-нибудь Гераклитовым или Амфитеатровым.

– Так вот, Иван Александрович, фамилия чиновника – Чернавский. Такая в приходной книге обозначена.

– ?!

– Вот-вот... Впору вас арестовывать да в кутузку определять. Правда, описание Чернавского, который сундучок сдал, с вашим не совпадает.

– Я там невысокого роста, полноватый, а возраст – за сорок, – догадался я.

– Именно так. Еще на вас шинель старая, фуражка потертая. Знаете, кто купцу подсказал, что это не вы? Нет? Его собственная дочка. У Тугулукова дочь в гимназии учится, только не в седьмом классе, как ваша невеста, а в шестом. Папаша, после того как сундучок купил, домой пришел, смеялся, мол, с чего это семиклассница за старого хрыча замуж выходить собралась? Чернавский – он же невзрачный, бедный, шинель старая. Неужели молодая красавица, да еще дочь статского советника, кого получше не могла найти? А дочка ему: «Папенька, да ты что? Иван Чернавский – молодой и красивый. Ростом высокий, да и шинель новенькая. Стал бы сын вице-губернатора сундучки продавать? Он Ленке Бравлиной не только колечко подарил, но браслетик золотой, сережки. Браслетик не меньше двухсот рублей стоит, сережки за пятьдесят. А колечко вообще триста! Вот тут купец, с его слов, за...л. Он вас в лицо не знает, и про то, что Чернавский – сын вице-губернатора, тоже не знал. Ему это и ни к чему. У него лавки по всему краю, дома наездами бывает. Даже на последней ярмарке не был. Но зачем же ему сундучок продали, да еще сыном вице-губернатора назвались? Говорит, всю ночь не спал, а утром в лавку, сундучок схватил – и ко мне.

– Шестиклассница молодец, – похвалил я дочь Тугулукова. – Золотишко четко оценила. Я только у сережек цену знаю, потому что сам покупал.

– Так купеческие дочери сызмальства в лавках, при товаре, – хохотнул Абрютин. Потом, став серьезным, спросил: – И что станем с господином Виноградовым делать? Или вы его опять пожалеете?

– Один раз человека пожалеть можно, второй раз нельзя. Сундучок потерпевший в сто рублей оценил, значит, дело для мирового судьи. Тут вам и следователь не нужен.

Глава шестнадцатая. Покровское кладбище

В детективных фильмах или сериалах частенько показывают (то есть еще станут показывать), как частный детектив или сыщик присутствует на похоронах босса мафии или невинной жертвы. На мой взгляд, смысла в этом нет. Все подручные главарей преступного мира и так известны, а убийца, если и явится на кладбище полюбоваться на дело своих рук, все равно не признается в содеянном. Посмотреть, как члены семьи усопшего реагируют на смерть близкого человека? Так каждый по-своему реагирует.

Нет, детективу появляться на похоронах – только время тратить.

Подозреваю, что таким способом создатели фильма при минимальных затратах просто увеличивают количество экранного времени, а зритель, он же умный, все понимает и знает, что режиссер намекает на бренность бытия. Дескать – все смертны!

Будь моя воля, не пошел бы на похороны господина Сомова. Не настолько мы с ним близкие друзья, виделись всего несколько раз, но мне намекнули (не кто иной как Лентовский), что некий Иван Александрович Чернавский, помимо должности судебного следователя по важным делам, исполняет и иные социальные роли. Например – член Благотворительного тюремного комитета (название длинное, забываю), который возглавлял покойный. Но самое главное, что он еще и сын вице-губернатора Новгородской губернии господина Чернавского. Из самого Новгорода на похороны предводителя череповецкого дворянства никто не прибыл (не то не успели, не то попросту не захотели), но если на панихиде и на кладбище наличествует член семьи губернского начальства, то вроде бы и Новгород выказал уважение нашему городу. А то, что вышеназванный член семьи живет и служит в Череповце, – это не важно.

М-да... Не знаю, для чего все это нужно, но выпендриваться не стану, тем более что я и на самом деле сын своего отца.

И панихиду отстоял, и на Покровское кладбище^[13] прибыл вместе с траурной процессией. Хорошо, что сегодня не слишком холодно. Фуражка с наушниками, но на кладбище головные уборы положено снимать.

Погребальную речь заранее составлять не стал, решил, что скажу экспромтом. Разумеется, попялился и на вдову господина Сомова – Марию Ильиничну, невысокую дамочку лет тридцати пяти – сорока, и на старшего сына – высокомерного поручика, от избытка благородства выпячивающего нижнюю губу. Судя по всему, отношения у мачехи с пасынком ровные, но далеко не дружеские. А у меня была некая версия...

В ожидании, пока дойдет очередь до «представителя» семьи вице-губернатора, изучал надгробные памятники. Лежат здесь не только дворяне, но и купцы, мещане. На одной плите взгляд зацепился.

Демидовъ Николай Петровичъ, мѣщанинъ,

† 13 декабря 1882

Отъ друзей Романова и Мохова.

Стой могильщикъ! Брось лопату!

Дай сказать прощальный стихъ

Другу нашему и брату,

Чей правдивый голосъ стихъ.

Соблюдая должное почтение и скорбь на лице, сказал, что нелепая смерть вырвала из наших рядов замечательного человека, тратившего свои силы и душевную энергию на то, чтобы наша жизнь изменилась к лучшему. Подчеркнул, что невосполнимую утрату понес не только Череповец, но и вся Новгородская губерния, потому что Череповецкий тюремный благотворительный комитет под чутким руководством господина Сомова был образцом для подражания со стороны всех остальных комитетов не только губернии, но и России в целом. Вдовы и сироты, оставшиеся без пропитания, всегда могли рассчитывать на небольшую, но надежную помощь. Сказал, что покойный был хорошим семьянином, верным другом и достойным представителем русского дворянства. Жизнь Николая Сергеевича Сомова была похожа на ярко горящий факел, которым он освещал путь всем остальным.

Мое выступление было самым коротким, но, судя по благожелательным кивкам мужчин, платочкам, что подносили дамы к глазам, сказал хорошо.

К счастью, на поминки мне можно не ходить. Более того – в силу своего служебного положения, идти нельзя. Пусть поминовение усопшего и не подразумевает пьянство (хотя нередко такое бывает), но судебному следователю нельзя сидеть за одним столом с теми людьми, которых он станет допрашивать. А мне нужно взять показания и с безутешной вдовы, и со старшего сына.

Зато под это дело можно в здание окружного суда не ходить. Лучше зайти домой, попить чайку. Заодно посмотрю – как там моя хозяйка. Ей уже гораздо лучше, но болезнь пока не отступает.

От Покровского кладбища до Покровской улицы, где я квартирую, рукой подать. Только пройти на Загородную, свернуть на Крестовскую.

– Иван Александрович, здравствуйте, – услышал знакомый голосок.

Ба, Нюшка Сизнева!

– Анна Игнатьевна, мое почтение.

Девчонка нынче одета не по-праздничному – платок темный, на ногах валенки. В руках какой-то узелок.

– Опять вы надо мной смеетесь? – набычилась девчонка.

– И в мыслях не было, – честно ответил я. На самом деле и не смеюсь, просто подшучиваю. – Корову купила?

– Какая уж там корова, – вздохнула девчонка. – У тети Гали дом сгорел – сажа в трубе занялась, огонь на крышу перекинулся. В чем была, в том и выскочила. Ладно, что Петьку вытащила. Петька, балда конечно, но все равно жалко. Можно сказать – младший братишка, пусть неродной. Дома, конечно, тоже жалко, но главное, что все живы. А живы – так и деньги будут, и дом тоже.

Про пожар я знаю – читал в сводке, но не думал, что он имеет какое-то отношение к моим знакомым.

– И где тетя Галя с Петькой обитают?

– У нас, где же еще? Плохо, конечно, что до венчания с батькой жить стали, а что делать? К родне идти, так у тех места мало. Батюшка сказал, мол, глаза закрою, после поста повенчаю, потом отмолите.

– А дом не застрахован? – поинтересовался я. Помню, что Череповецкое земство занималось страхованием крестьянских домов.

– Так на взносы тоже деньги нужны, а у тети Гали одни долги были. Муж покойный задолжал, погиб в лесу, а отдуваться ей пришлось.

Точно, помню, у будущей мачехи корову свели за долги.

– А ты не одежду ли родственникам покупаешь? – кивнул я на узелок.

– Так не ходить же голыми? Для тети Гали кое-что из мамкиного подошло, а Петьке и штаны нужны, и рубаха. Валенки батькины пока поносит, а к весне ему сапоги справлю.

Нюшка наверняка пробежалась по лавкам, нашла, где подешевле. Или какой-нибудь «бартер» провернула. А вообще, молодец девчонка. Кстати, а ведь Наталья Никифоровна советовала нанять крестьянскую девчонку лет четырнадцати. Или не стоит?

Но язык оказался быстрее мысли.

– Скажи-ка, Анна Игнатьевна, у тебя какие планы на будущее?

– Планы? – слегка удивилась Нюшка. Пожав плечами, сказала: – Вначале надо тетю Галю с Петькой обуть и одеть. Но это, почитай, уже сделано. С коровой опять-таки нужно думать. Деньги у батьки есть, но с покупкой лучше подождать. Маленький, если и будет, то не завтра, я с соседями договорюсь – молоко найдем, но корову лучше свою иметь. Но тетя Галя хочет: мол, коровы нет, так вроде и не хозяйка.

Изложив мне программу-минимум, девчонка перешла к программе-максимум.

– Еще собираюсь Петьку грамоте обучить, хочу, чтобы он не в школу грамоты пошел, а в земскую школу. А там, если не совсем дурак, можно его в Александровское училище определить.

– Молодец-то какая! – похвалил я.

– Чего молодец-то? Рано хвалить, – хмыкнула Нюшка. – Петька лентяй, учиться не хочет, а я ума не приложу, как дураку объяснить, что нынче грамотным надо быть? Даже если в деревне крестьянствовать, без грамоты тебя любой приказчик вокруг пальца обведет. Вон, недавно дед Савелий прибежал – мол, из города приехали, шкуры у него торгуют. Намерили эти выжиги, хотели старику три рубля дать. Ага, три рубля! У них аршин хитрый, трех вершков не хватает. Я своим перемерила – там шкур на семь рублей, не меньше!

– Сторговались?

– Шесть рублей заплатили, но дед доволен, – усмехнулась Нюшка. – Он от великой радости хотел мне полтинник дать, но это лишка. Двадцать копеек взяла.

Ай да девчонка! И деда не позволила обмануть, и комиссию за посредничество взяла божескую. Стоять на улице холодно, но я готов померзнуть ради того, чтобы послушать девчонку. Интересная барышня.

– А Петька учиться жаждет? – полюбопытствовал я.

– Лентяй он. Слов добрых не понимает, а подзатыльник дашь, так к мамке ябедничать бежит, а тетя Галя заступается – маленький, мол, рано. А какой же он маленький? Шесть лет уже! Но ничего, – многообещающе хмыкнула Нюшка, – научу я Петьку. Он и писать-читать станет, а еще складывать и делить, и в Александровское училище учиться пойдет. Но там по трое парней на одно место, стараться надо. А если тетя Галя станет ругаться – я ее саму учиться заставлю. Умной ей быть не обязательно, но читать и писать в жизни пригодится.

Мне стало жалко и Петьку, и тетю Галю. А ведь выучит!

– И на кого ты Петьку собираешься выучить?

Деревенская умница призадумалась, потом сказала:

– Конечно, лучше бы на мастера-машиниста. После училища этих сразу на пароходы берут – в учениках годика два походят, потом помощником судового механика лет пять. Но на реке даже ученик четыреста рублей за навигацию получает. Еще слышала, что паровозы появились – вроде парохода, только поменьше, вроде кареты с трубой. И не по воде плавают, а по железной дороге бегают, туда тоже машинисты нужны. Но можно и просто мастером – хоть токарного дела, хоть и слесарного, жалованье хорошее. У мастеров, что на нашем судостроительном заводе, по восемьсот рублей в год бывает.

– У мастеров жалованье восемьсот рублей в год? – слегка обалдел я. Это что, мастер на заводе Милютиных получает почти столько же, сколько я?

– Понятно, что сразу такое жалованье не дадут, – хмыкнула Нюшка. – И опыт нужен, и навыки. Я как-то справлялась – мастер, если понадобится, может любого токаря заменить. Но самое главное – он должен работу организовать. Конечно, будь я сама парнем, в училище бы на чертежника учиться пошла или на счетовода.

– На счетовода – оно понятно. А почему чертежник?

– Господин Милютин новую пристань собирается строить, значит, на судостроительном заводе новые баржи станут закладывать. Кто чертежи станет чертить? Или со старых новые перечерчивать? Работа всегда будет, и жалованье неплохое. А если в управление землемеров возьмут, так можно со временем классный чин выслужить. А коллежский регистратор – это, считай, будущее обеспечено. Думаю – как бы мне на счетовода выучиться? Но девок не берут... Ну ничего, сама выучусь, лишь бы время найти.

– А ты, оказывается, занятой человек, – уважительно покачал я головой. – А я себе кухарку ищу, думал, ты согласишься? Но у тебя и так дел по горло.

– Кухарку? – заинтересовалась Нюшка. – А я бы и согласилась. Петька пусть до школы без грамоты посидит, не помрет. А вы приставать не станете?

Хотел в сердцах сказать – дура ты, но не стал, но просто обошел девчонку и пошел дальше. Впрочем – почему дура? Вполне резонный вопрос. Только кто же признается? Нет, надо кого постарше. Не старуху, из которой песок сыплется, а пожилую тетку – лет сорока пяти – пятидесяти. Но опять-таки – где взять?

– Иван Александрович, Иван Александрович, – затараторила девчонка, хватая меня за руку. – Не сердитесь, я знаю, что вы не такой. Просто спросить надо было.

Я остановился. Сошел с тропинки, чтобы идущий люд не натыкался. Поинтересовался:

– О чем надо было спросить?

– О том, станете приставать или нет, – деловито пояснила девчонка. – Я уже и сама думала – а не пойти ли в прислуги? По дому теперь станет тетя Галя работать, а мне что делать? Летом хоть огород есть, а зимой? Скучно же. Но кто меня в кухарки возьмет? В няньки возьмут, так в няньки самой не хочется. По ночам зыбку качать, а днем хозяйка все остальное заставит делать. Я бы в горничные пошла, если в семью. А к одинокому барину наниматься опасно. Но к вам пойду. Чего бы не пойти? За скотиной ходить не надо, младенца у вас нет.

– Аня, здесь ты права, – заюлил я. – Я глупость сморозил, когда тебя в кухарки позвал. Что люди скажут?

Я уже сам пожалел, что позвал девчонку в прислуги. Дело-то не только в том, кто чего скажет или подумает. На хрена мне прислуга, у которой в голове компьютер? Будет у меня кухарка с компьютером да еще с замашками кардинала Ришелье. Язык мой – враг мой.

– О вас никто плохого слова не скажет, – твердо заявила девчонка. – А скажут – так и плевать с большой колокольни. А про приставание сдуру спросила.

Как бы мне отмазаться? Но так, чтобы девчонка сама отказалась.

– Но мне не только стряпуха нужна. Надо еще и полы мыть, воду с дровами носить, в лавку бегать, баню топить. Дрова закупать придется, насчет пиления договариваться. Да, еще придется мой мундир гладить. Так, чтобы на штанах стрелки! И жалованье большое не дам.

– Так это понятно, – отмахнулась девчонка и деловито спросила: – А харч чей?

– В смысле? – не понял я, потом дошло. – Что для меня станешь варить, то и сама будешь есть. Хочешь себе наособицу варить, если у тебя диета – на здоровье. Да, тебе же у отца разрешение спрашивать нужно. Вот давай-ка вначале с отцом посоветуйся...

Я уже обрадовался, что Нюшка откажется, но та только махнула свободной рукой.

– Если с такими условиями, так и неплохо... Отец разрешение даст, куда он денется? Но меньше, чем за пять рублей в месяц, не соглашусь.

Нет, не откажется. Но пять просит – уже хорошо. Я-то хотел сразу семь предлагать.

– Годится, – обреченно кивнул я.

– А жить где? У вас в доме или приходящей?

– Хочешь приходящей кухаркой быть – отлично. Утром придешь, вечером уйдешь.

Кажется, девчонка собирается задать еще кучу вопросов. Но ей хорошо – у нее уши платком укрыты и валенки на ногах.

– Знаешь, где я живу? На Покровской...

– Да знаю где вы живете. В доме Натальи Никифоровны, которая раньше квартиру реалистам сдавала, а теперь замуж выходит.

Ну все-то она знает!

– Но она пока дома, – предупредил я. – И приболела малость, простудилась.

– У бабки Дуни – моей двоюродной – травки хорошие есть. Заварю – враз вашу хозяйку на ноги поставим. Я тогда одежду Петьке занесу, потом к вам приду, дом смотреть.

Нюшка кивнула, развернулась и побежала. А я, вместо того чтобы пойти в тепло, с грустью посмотрел ей вслед и подумал, что я, похоже, свалял дурака! Ну ничему-то меня жизнь не учит. Чует мое сердце, что Нюшка меня застроит!

Дело, открытое по факту смерти Сомова Николая Сергеевича, у меня принимал нынче не прокурор, а сам председатель окружного суда. Николай Викентьевич читал очень быстро, но внимательно. Закрыв дело, посмотрел на меня, сказал:

– Вы свою работу выполнили добросовестно. Можно передавать дело прокурору.

– Так-то оно так... – промямлил я.

– И отчего вы так опечалены?

– Тем, что так и не сумел установить – было ли кольцо украдено Зуевой или его и на самом деле кто-то подложил под подушку Любовь Кирилловны?

– А ваша личная версия? – полюбопытствовал Лентовский, а потом предложил: – Представим себе, что вы не судебный следователь, а защитник госпожи Зуевой. Что бы вы стали делать?

Я сделал вид, что задумался, хотя уже и составил в голове версию, которой мог бы придерживаться присяжный поверенный.

– Итак, будь я адвокатом госпожи Зуевой, исходил бы из того, что следует убедить присяжных оправдать бывшую гувернантку. Доказать ее невиновность не удастся – у нас имеется ее признание в полицейском участке, есть протокол допроса, в котором она подтверждает факт убийства, есть свидетели, имеется орудие убийства. Значит, нам нужен убедительный мотив в том, что эта женщина имела право убить Сомова. Странная фраза – имела право убить... Но я же сейчас защитник, верно?

– Согласен, – кивнул Лентовский.

– Вот здесь защитнику поможет судьба отца госпожи Зуевой. Честный и благородный полковник, решивший помочь лучшему другу. Да, полковник Зуев украл деньги, но он их украл не у человека, а из казны. А кража казенных денег для большинства обывателей – это не кража. Полковник, для которого честь – не пустое слово, застрелился, не вынеся позора. Семья осталась без средств, дочка, урожденная дворянка, добывает пропитание для себя и для старушки-матери. Она живет в нищете, но она – благородная барышня! Для нее немыслимо, чтобы кто-то усомнился в ее честности! Ее оскорбили, унизили! Барышня попыталась апеллировать к правосудию, но судебная машина забуксовала, а следователь-сухарь не пожелал ускорить дело по рассмотрению жалобы. Мог бы, между прочим, помчаться в уезд, отыскать следы двух подружек, взять у них показания. И Сомова он мог бы допросить, пусть даже тот и пребывал... в болезненном состоянии. И Любовь Кирилловна Зуева, дочь боевого офицера, не нашла иной возможности защитить свою честь, иначе как застрелить обидчика. Заметим – она не стала скрываться, а сдалась правосудию.

– Будь я присяжным заседателем, я бы уже плакал, – хмыкнул Лентовский.

– Этого мало, – заметил я. – Нужен оправдательный приговор. Нужен мерзавец, который решил скомпрометировать Любовь Кирилловну.

– И кто же он?

– Здесь очевидно – поручик Сомов. Есть свидетель, слышавший, как Сомов-младший повел отца в комнату гувернантки, сам присутствовал при обыске.

В стиле Остапа Бендера (или Сергея Юрского в его роли) сделал красивый жест (или мне так показалось, что он красивый) рукой в сторону Лентовского:

– Да, господа присяжные, сделаю маленькое отступление – а законен ли был обыск? Имел ли право домовладелец произвести обыск, если он предоставил комнату в распоряжение своей гувернантки? Мы не сомневаемся в честности усопшего предводителя дворянства, но у нас имеется Уложение Российской империи! Производить обыски могут только лица, облеченные на то полномочиями! И в присутствии понятых. Поручик Сомов отрицает, заявляет, что он вообще ничего не знает об увольнении Зуевой, и не дело офицера вникать в дела вороватых гувернанток. Никакого обыска он не видел, ни в чем не участвовал. Если покойный отец посчитал, что Зуева виновна, что она воровка – так оно и есть. А дворецкий либо соврал, либо не расслышал. И дворецкий же на допросе заявил, что о кольце он ничего не знает, что в предварительной беседе со следователем соврал, не подумав. Но мы понимаем, что дворецкого попросту запугали.

Его превосходительство пару секунд обдумывал услышанное, затем спросил:

– Иван Александрович, а зачем Сомову-младшему подкидывать кольцо под подушку какой-то гувернантки? В чем его цель? Вот здесь я ума не приложу.

– Его цель – уволить Зуеву. И у меня, когда я еще занимался жалобой Зуевой, а не расследованием убийства, возникло несколько версий. Первая – поручик Сомов добивался расположения гувернантки, та ему отказала. Вторая – у пасынка и мачехи был роман, Зуева об этом узнала. Возникла опасность, что узнает отец и муж, поэтому гувернантку потребовалось срочно выгнать. Третья версия – Сомов-младший украл у отца некую сумму денег, а для прикрытия своего преступления бросил тень на гувернантку. Понятно, что если барышня украла кольцо, то она же украла и деньги.

– Версии неплохие, но, как я понимаю, ни одну из них нельзя теперь ни доказать, ни опровергнуть, – усмехнулся Лентовский.

– Именно так, Николай Викентьевич, – кивнул я.

Что тут говорить? Ну да, гувернантка далеко не красавица, чтобы на нее запал молодой офицер, но все в жизни бывает. Пока наблюдал на похоронах за мачехой и пасынком – тоже ничего крамольного не узрел. Да и мачеха старше пасынка на пятнадцать лет. Но опять-таки это не факт. Связь могла быть, могло и не быть. Свечку никто не держал, а сами не признаются. Кража денег? Может, она и случилась, а может, и нет. Мария Ильинична ничего не поведала, не знает, а Сомова-старшего уже не спросишь.

И что остается?

– Единственная версия, которую мог бы предложить адвокат присяжным заседателям – так это то, что поручик Сомов возненавидел гувернантку из-за ее манер. – Предупреждая очередной вопрос Лентовского, сказал: – Сомов-младший очень высокомерный человек. Дескать – он благороден, он выше всех остальных. Но, как правило, под высокомерием прячут либо свою неуверенность, либо комплекс неполноценности. А в доме живет гувернантка. Нищая девушка, но, тем не менее, она-то по-настоящему благородна. И это ужасно бесит молодого офицера, что мнит себя истинным дворянином. Он подсовывает колечко под подушку гувернантки, чтобы унизить ее в глазах отца. А Сомов-старший, будучи в расстроенных чувствах да еще и подогретый спиртным, принял все за правду и выгнал барышню.

– А вот это, Иван Александрович, чистой воды фантазия, – покачал головой председатель суда.

– Разумеется, фантазия, – согласился я. – Но я рассуждаю не как следователь, а как защитник. Присяжные могут поверить в такое объяснение?

– Присяжные поверят, – согласился Лентовский. Потом заметил: – Будь вы защитником Зуевой, присяжные заседатели вынесли бы вердикт – невиновна. И председательствующий – я, или кто-то другой, освободил бы Любовь Кирилловну из-под стражи прямо в зале суда. Другое дело, что у наших присяжных поверенных нет вашего таланта убеждения. К тому же – убит предводитель дворянства уезда. И отпустить на свободу убийцу? Нет, не выйдет. Адвокат станет защищать гувернантку, но так, для приличия. И он не станет подвергать допросу поручика Сомова, выбивая из него признание.

– Виновна, но заслуживает снисхождения, – вздохнул я, приведя еще один вердикт присяжных. – А это год или два тюремного заключения?

– Скорее три, – заметил Лентовский. Сделав паузу, его превосходительство вдруг сказал: – Но ведь присяжные поверенные имеются не только в Череповце, но и в других городах. И они не связаны с Череповецким уездом. Уверен, как только в Петербурге узнают, что есть такой случай, то защищать Зуеву пожелают несколько адвокатов. Дело интересное, громкое, а оправдательный приговор – мечта любого защитника. И здесь он вполне реален. Полагаю, адвокаты даже денег не возьмут с нашей гувернантки.

Председатель суда придвинул мне дело, давая понять, что я свободен.

– Николай Викентьевич, позвольте полюбопытствовать, а что там с Виноградовым?

– Александр Иванович подал прошение об отставке, я его сразу же подписал, но, сами понимаете, прошение должен утвердить заместитель министра. На это уйдет недели две.

– А материалы по краже ящичка?

– Уже у мирового судьи. Но у него, как вы сами знаете, дел очень много... Месяц, а то и два. К тому же необходимо заявление самого купца, а не его приказчика. В общем, вы поняли.

Я кивнул. Конечно, я все понял. Виноградов вор, его следует наказать, но... Когда мировой судья станет рассматривать дело по краже, то перед ним предстанет не помощник прокурора Череповецкого окружного суда, а частное лицо, пусть и в статусе личного почетного гражданина Виноградов. И не исключено, что дело вообще «затихарят». Потерпевший в Москве, ножички ему отправят с почтой, а что еще? Или не отправят. Как пелось в старом-престаром мультике: «Пойди-найди тот ножичек». Станет ли московский купец настаивать на привлечении виновника к суду? Сомневаюсь. Ехать из Москвы, время терять и деньги. Да кому это надо?

Глава семнадцатая. Маленькая шоколадница

– Иван Александрович, ты кого в кухарки нанял? – спросила Наталья Никифоровна, когда я явился со службы. – Это не девка, это... даже не знаю, как и назвать. Демон в юбке.

Похоже, Наталья Никифоровна нынче всплакнула. Вон – веки красные. Неужели Нюшка довела? Эта может. Эх, и смех, и грех. Забавно, что девчонка смогла довести до слез взрослую женщину, но непорядок, если хозяйку обижает. Придется провести воспитательную работу.

У нас с Нюшкой Сизневой заключено устное соглашение – она примется за работу, когда моя хозяйка окончательно переедет в Нелазское. За один раз, пусть даже на нескольких санях, все нажитое за много лет добро не перевезти. Немало всякого разного барахла в чуланах и кладовках, что-то из сараев нужно взять. Вон, те же складные кровати и матрасы. Их можно учителям выдавать, которые в школу придут работать. Я как-то спросил: откуда она кровати взяла? Наталья отмахнулась, пробурчала, что ей сестра прислала, а у той какой-то знакомый мужа имел приятеля, родственник которого служил на должности интенданта. Подозреваю, что эти кровати умыкнули с каких-то складов.

А пока будущая кухарка являлась к нам по утрам, «принимала хозяйство», заодно училась у Натальи Никифоровны кое-каким кулинарным премудростям, о которых крестьянские девушки не знают. Но кое-чем Нюшка нас удивила. Например – обалденно вкусным омлетом. Я даже не знаю, можно ли назвать это произведение искусства простым словом омлет? И где деревенская барышня этому научилась?

Забавно, но моя многомудрая и опытная хозяйка попросила девчонку научить ее такому изыску. Наверняка собирается побаловать молодого мужа. Да и я посматривал краешком глаза. Вдруг пригодится? Так что, рискну записать рецепт^[14].

Мне-то казалось, что хозяйка и Нюшка спелись. Не подружились – какая дружба между дворянкой и прислугой? – но нашли общий язык. Вон, девчонка и на самом деле поставила хозяйку на ноги за два дня, напоив ее каким-то пахучим отваром. Правда, после приема «лекарства» хозяйка всю ночь бегала в туалет и материла Нюшку. Конечно, Наталья женщина воспитанная, ругала доморощенную знахарку беззвучно, но догадаться не сложно. Будущая госпожа Литтенбрант вообще смелая женщина. Доведись мне, не рискнул бы пить кипяток, настоянный на каком-то сене.

Еще моя хозяйка решила немного приодеть маленькую кухарку. Вытащила из какого-то сундука старую, но приличную темно-синюю юбку, блузку (я бы сказал – оранжевую, но это терракотовый цвет), белый фартук и чепчик. Против чепчика девчонка немного повозражала – мол, не носят такие, но, посмотревшись в стекло (зеркала, если вы помните, у нас нет), смирилась. Я, как пришел со службы и глянул, что получилось, то просто ахнул – Анька походила на девушку с картины «Шоколадница»^[15]. Конечно, ростиком девчонка пока не вышла, да и статью, но все равно – впечатляет. Хоть картину пиши – «Маленькая шоколадница».

Не исключено, что так Натальей Никифоровной и было задумано, потому что репродукция с картины Лиотара висит в кондитерской, что на углу Воскресенского проспекта и Благовещенской улицы. Правда, горячего шоколада там не бывает, из напитков имеется только чай и почему-то портер. Зато там продают очень вкусные пирожные. Когда отправляюсь в гости к Леночке, покупаю штук десять, но прошу, чтобы сложили в два пакета. Почему в два? Потому что один пакет я приношу для невесты и ее тети, а второй потихоньку отдаю горничной, чтобы она поделилась с прочими слугами. Понимаю, что нельзя, что пирожными прислугу кормить не следует, это ее разбалует, но поделать ничего не могу. Слишком уж глубоко сидит во мне человек двадцать первого века. Если уж пошел в гости с вкусняшками, то, будь добр, сделай так, чтобы вкусняшек хватило на всех.

Возможно, со временем и научусь смотреть на прислугу, как на приложение к мебели, но пока не могу.

Репродукция «Прекрасной шоколадницы» из кондитерской исполнена на очень высоком уровне, пусть до оригинала и недотягивает^[16]. Хозяин хвастался, что копию писал великий и выдающийся Верещагин – уроженец Череповца и его гордость. Сомневаюсь, конечно, что великий баталист снизошел бы до уездной кондитерской, да и тематика не его, но зачем мешать врать хорошему человеку?

Забегая вперед, скажу, что в шоколадницу Нюшка преображалась редко, потому что в таком прикиде (то есть наряде) заниматься хозяйством неудобно.

Наталья Никифоровна, когда ей стало получше, провела ревизию чуланов и сараев, с упоением отбирая вещи, которые нужно перевезти, и те, с которыми не жалко расстаться. Естественно, что главным помощником ей стала Нюшка. Кажется, деревенскую барышню интересовало всё. Вытащила старые мундиры покойного коллежского асессора, его шинель, какие-то древние платья моей хозяйки (вслух я такого не говорил!), драную обувь. Вдова асессора хотела все выкинуть, но не тут-то было. По мнению Нюшки, все следует пустить в дело. Штаны и мундиры постирать, высушить, а потом перешить – Петька износит, когда учиться время настанет, из шинели, если ее укоротить, да почистить, получится отличная куртка для отца. Ему на складе приходится и по ночам работать, и на холод выходить, а в такой куртке будет и тепло, и удобно. А старые платья, если совсем ни на что не годятся – не ушить и не перешить, то можно пустить на лоскутные одеяла или, на крайний случай, надрать на тонкие полоски и сплести коврики. Обувь отдаст знакомому сапожнику. Понятно, тот за такую дрянь денег не даст, но на заплатки сгодится. А потом этот сапожник сделает что-то полезное. Допустим, дырку на сапоге залатает или подметку прибьет. Бесплатно.

Мы с Натальей сразу же отказались от любой прибыли, благородно переуступив ее в пользу девчонки. Вернее – отказалась хозяйка, а я уж так, покивал. Вещи, пусть и старые, но не мои.

Неугомонная Нюшка облазила весь дом, обшарила сараи и обнаружила множество интересных и полезных вещей, о которых сама хозяйка не имела представления, откуда они тут взялись? Возможно, от прежнего хозяина – брата Марьи Ивановны. Например, почему в сарае лежат какие-то старые ржавые цепи, чугунные сковородки, шкворни и еще какие-то железяки? Зачем им лежать без пользы, если можно железо сдать какому-то купцу, имеющему кузницы? Конечно, заплатят немного, по три копейки за пуд (если поискать, то другой купец и четыре даст), но тут пудов десять, а то и больше. А три-четыре рубля на дороге не валяются. Разумеется, нужно еще подводу и грузчика нанять, но для этого имеется дядька Антип, который давно мечтает Нюшке чем-то помочь, да не знает чем.

Еще Анна Игнатьевна обнаружила на чердаке старые стеклянные бутылки – восемь ящиков. Пыль с вершок, некоторые с отбитым горлышком. Понимаю, что старое железо годится на переплавку, а вот кому нужно битое стекло? Оказывается – очень даже нужно. Опять-таки – много не выручишь, но рубля полтора-два заработать можно.

В общем, барышня из деревни развернула бурную деятельность. Надеюсь, что если не на корову, то хотя бы на сапоги для новоявленного братца заработает.

Но самую главную ценность моя будущая кухарка отыскала на чердаке – кипу старых журналов. Собиралась их либо для растопки печки приспособить, либо еще куда – типа, лавочнику по дешевке продать, чтобы картузы для крупы крутил или на патроны пустил, но я, когда увидел – чуть не ошалел! Нарычал и на Нюшку, а за компанию на хозяйку. Мол – варвары вы, умеющие только разрушать. Собирались пустить на растопку «Труды Императорского Вольного Экономического Общества»! А здесь подборка с 1766 по 1776 год. И состояние приличное. Жаль, что сверху голуби посидели, кое-какие экземпляры испортили основательно, но что взять с глупых птиц? Птица, она и есть птица, на нее даже обижаться нелепо.

Сам читать стану, потом отдам в переплетную мастерскую и завещаю Череповецкой городской библиотеке.

– Так что там с девчонкой? – поинтересовался я.

– Эта козлуха сегодня в подпол лазала, картошку она, видите ли, проверяла – не сгнила ли, не дала ли ростки? А еще свеклу и морковку. Вылезла, говорит, мол, Наталья Никифоровна, если не возражаете, я бы у вас половину купила. Ивану Александровичу до весны все не съесть, а раз вы забирать ничего не станете, то пропадет. А у нее, мол, в Борках, лишние рты появились, кормить надо. Но вначале она картошку переберет – много гнилой и мыши погрызли. Я говорю – все равно пропадет, забирай так, бесплатно, а она только головенкой крутит – если вам угодно, по дешевке возьму, но за просто так – нельзя. Одно дело старое железо да стекляшки с тряпками, совсем другое – овощи. В них труд вложен.

Ишь ты, какая интересная девица. Хотя она права. Согласен с Анной Игнатьевной, что ничего нельзя брать даром. Но если настаивают – то можно.

– А ты что? – заинтересовался я.

– А я рассердилась, полотенце взяла – мокрое, сушилось у печки – да и огрела вашу Анну Игнатьевну пониже спины. Говорю – сказано даром бери, значит, даром! А эта цаца посмотрела на меня свысока и говорит, мол, в наш просвещенный девятнадцатый век бить прислугу, которая не может ответить, неприлично. Хотела я ее еще разок полотенцем огреть, но смотрю – хорохорится девка, а в уголках глаз у нее слезинки. И тут мне словно по сердцу резануло. Ты ж говорил, что она без матери выросла, а ведь и у меня такая же девчонка могла быть... Схватила Нюшку в охапку, обняла, сама принялась плакать. И она меня обхватила, прижалась. И вот сидим мы, как две дурочки – большая и маленькая, и плачем.

Кажется, Наталья Никифоровна опять собралась плакать. Усадив хозяйку, уселся рядом, обнял ее и сказал:

– Ты молодец, все правильно сделала. Девчонка – та еще штучка, но мне ее тоже жалко. Ей ласки материнской не хватает.

– Знаешь, я тут подумала... – нерешительно сказала хозяйка. – Может, мне ее с собой в Нелазское взять?

– А зачем? – удивился я. – Ты же говорила, кухарка там у тебя есть, пусть и старая, истопник тоже.

– Я бы ее не в прислугу, а в воспитанницы взяла, – решительно заявила Наталья. – А то и вообще бы удочерила, если Петр Генрихович не против.

Вот тут я удивился еще больше.

– Удочерила бы? При живом-то отце? Да и в воспитанницы... Даже если отец согласится, в чем, по правде сказать, я очень сомневаюсь. Нет, Наталья Никифоровна, не выйдет. Не забывай, что у Аньки уже характер сформировался. Она привыкла о ком-то заботиться, вести хозяйство, считать копеечки. Думаешь, захочет она свою жизнь менять? Она, считай, в своей деревне авторитет. К ней старики бегают советоваться. Сложно ей снова маленькой становиться.

Наталья Никифоровна помолчала некоторое время, потом кивнула:

– Знаешь, Ваня... Иван Александрович, а ведь ты прав. Поздно такую девчонку воспитанницей брать. И я чего-то расчувствовалась.

– Бывает, – хмыкнул я.

Хозяйка, передумав плакать, осторожно высвободилась от моих объятий, а я ей мешать не стал. Чревато нам в обнимку сидеть. Если «резьбу сорвет», то ничего хорошего не будет. Статус у нас иной, нежели раньше. И я официальный жених, а Наталья, можно считать, что тоже невеста.

Но с другой стороны подумалось, что уже ничего не сорвет. И я обнимаю не любовницу, а просто хорошего, родного мне человека. Может, сестру? А разве так может быть, чтобы бывшая любовница вдруг показалась сестрой? Сестры у меня нет (и в той жизни не было), сравнивать не с чем. Пусть будет друг женского пола. Говорят, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями. Раньше не верил, а вдруг?

Моя бывшая любовница, погладив меня по плечу, неуверенно сказала:

– Еще кое о чем подумалось... Глупое такое. Женское. Даже не знаю, говорить или нет?

Интересно, о чем это хозяйке подумалось? Заинтриговала.

– Наталья Никифоровна, как говорят – сказала «а», говори и «бэ», – хмыкнул я.

Наталья немножко помялась, но потом все-таки сказала:

– Девчонка чрез два, может, и через три года в возраст войдет. Некоторые в ее возрасте уже вошли, а эта припозднилась. Но ничего страшного, нагонит. И грудь у нее появится, и все прочее. Возьму к себе, но я-то не молодею... Вот у тебя, Иван Александрович, жена будет молодая, любимая, ты точно на кухарку не позаришься... Но мне-то уже за сорок перевалит. И что тогда?

Дальше хозяйка говорить не стала, но и так все понятно. Наталья заранее переживает, что ее муж «западет» на юную воспитанницу. Мне кажется, что Литтенбрант не из таких. Хотя можно ли за кого-то ручаться? Все бывает в этой жизни. Согласиться с хозяйкой? Или начать защищать коллегу? Но не стану. Сделаю глубокомысленный вид. Самое лучшее, что можно сделать, – промолчать.

Наталья Никифоровна пошла к печке, похлопотать насчет ужина для меня. Остановившись на полпути, усмехнулась:

– А знаете, Иван Александрович, что ваша Анна Игнатьевна мне сказала, когда отревелась?

– Дескать – за картошку со свеклой я все равно денежку отдам? – предположил я.

– Это-то ладно, раз так хочет – пусть платит. Но эта козлушка сказала, мол, неправильно вы, Наталья Никифоровна картошку храните. Хорошо, что вы осоты сухой положили, мыши ее не любят, колется, но надо было еще лапника елового взять. Вначале в голбце^[17] лапник следует настелить, а уж потом и осот. Вот тогда бы точно мыши не забрались.

Мне стало смешно. Определенно, Нюшку уже не исправить. Может, и рановато девчонка повзрослела, но теперь поздно что-то менять. Даже если предположить, что девчонка станет воспитанницей, большой вопрос – кто кого станет воспитывать?

Наталья еще не все знает. Мне эта мартышка заявила, отчего бы хрюшку не завести? Дескать, место в сарае есть, отходов тоже хватает. А не хватит, так можно по соседям пройтись. А по весне, когда молодая крапива пойдет, так совсем просто – нарвать крапивы, нарезать и кипятком ошпарить. Свинка к осени вырастет, забьем (есть у нее дядька, придет и все сделает за половину печени и за легкие), будет свое мясо. А что лишнее – так и продать можно. И ничего страшного, что судебный следователь при доме свинарник устроит.

Нет уж, милая девушка! Никаких хрюшек. И кроликов мы тоже разводить не станем, пусть одуванчик пойдет и клевер возле дороги растет. Скорее всего, мы тут до июня жить будем. А что потом? Куда я со свиньей пойду?

Анна Игнатьевна уверенно заявила, что квартиру можно не в городе снять, а в деревне – обойдется рубля в два, а со столом четыре, и свинье тоже место найдется. А одну-две версты утром и вечером пробежать – ерунда. А хрюшка потом пригодится, когда я свадьбу играть стану.

Жаль, что у меня на тот момент мокрой тряпки под рукой не было. Так бы и вытянул бы мартышку вдоль хребта!

Хотя... Нет, не смог бы. Но можно же помечтать?

– Я бы на вашем месте, Наталья Никифоровна, ее еще разок мокрой тряпкой огрел.

– Нет уж, Иван Александрович, вы этого... демона в прислуги наняли, вам и страдать. Чувствую – попьет она вашей кровушки. Зато я теперь не переживаю. Могу уезжать, вы тут не пропадете.

Глава восемнадцатая. Дела давно минувших дней

Наталья Никифоровна отбыла-таки в Нелазское выходить замуж, а на службе у меня случилось некоторое затишье. Я никому не нужен, а уж мне-то тем более нафиг никто не нужен. Если судебный следователь не при делах – это здорово. Значит, преступность затаилась, а то и вообще исчезла. Шучу. Преступность, как и прочие беды человечества, будет существовать вечно.

Леночка училась, в свободное время готовилась к свадьбе. Странно, а чего к ней готовиться? До свадьбы еще долго, сшить подвенечное платье с фатой можно за пару дней. Или не сшить за пару? В доме Десятовых прочно обосновалась Ксения Глебовна, развернувшая бурную деятельность. Бравлина-старшая теперь кочевала из Белозерска в Череповец, потом обратно. Меня вообще старались лишний раз не пускать. Напрасно я твердил – дескать, жених, но мне вежливо говорили – дескать, благодарите судьбу, Иван Александрович, что мы в России живем, а не в Германии. Вот там жениху до свадьбы вообще не положено пересекать порог дома, где живет невеста.

Моя будущая теща, испросив у директора гимназии неделю каникул для дочери, отправилась вместе с Леночкой и Анной Николаевной в Санкт-Петербург, чтобы выбрать ткань для платья. И что, в Череповце этого нельзя сделать? Женщинам в радость побродить по Невскому, а Леночке потом наверстывать?

Юная кухарка пока нареканий не вызывала. Анна Игнатьевна даже сподобилась обогатить будущую невесту (это я про Наталью Никифоровну) некой суммой. И овощи у нее купила, еще отыскала покупателей и на старые складные кровати, и на матрасы. Не интересовался, сколько там моя хозяйка заработала – не то двадцать, не то тридцать рублей, – но тоже деньги. Думаю, девчонка тоже поимела какую-то копеечку, но это ее дело. Как говорится – любой труд должен быть оплачен.

Правда, приходилось вставать в шесть утра, чтобы впустить Нюшку, которая приходила и сразу же принималась топить печь, готовить завтрак, а потом обед-ужин. Вечером, после моего возвращения со службы, девчонка убегала домой, в деревню Борок. Я предлагал ей уходить раньше – вытащить из печки картошку или рыбу и сам смогу, – но девчонка только качала головой. Дескать – уговор дороже денег. Думаю, выкраивала время проведать родственников еще и днем, потому что видел как-то новенькие тетради по математике и чистописанию. Верно, принялась-таки учить бедного Петьку. Надеюсь, что мачеху оставит в покое...

Но учиться нужно не только Петьке, но и титулярному советнику Чернавскому, чтобы не было стыдно перед молодой женой. Иначе – Леночка будет с аттестатом, а я без диплома. Неудобно-с.

Эх, мать моя юстиция! Я столько в той жизни экзаменов сдал, а теперь еще и в этой придется поднатужиться. Вся жизнь сплошной экзамен.

Окружной прокурор Книсниц, недавно ставший надворным советником, единственный из нашей братии имевший профессиональное образование, закончивший Императорское училище правоведения, давал мне уроки по государственному и гражданскому праву, а еще гражданскому судопроизводству. Он же натаскивал меня по истории важнейших иностранных законодательств, древних и новых, истории русского законодательства. Удивлялся, кстати, что бывший студент-математик знает и о «Русской правде», и о Судебниках обоих Иванов, и о Соборном уложении. По его мнению, если я малость подтяну знания о законодательстве времен Петра Великого, то за историю русского права могу быть спокоен. Ага, петровское законодательство! Сколько там новых законов Петр Великий навводил? И мне их все нужно знать?

Эмиль Эмильевич сделал вид, что готов обучать меня бесплатно, но сопротивлялся не очень долго. Понимаю, что жалованье у него больше моего, но и траты большие. Нет, ни на что не намекаю, но мне городовые уже докладывали, что прокурор снял номер в гостинице «Лондон» аж на полгода! Надо бы хоть глянуть, как выглядит титулярная советница Карандышева, которую мне настойчиво предлагал ее муж. А ведь не исключено, что муженек свел супругу с нашим прокурором. Впрочем, меня это не касается.

Судебной медициной со мной занимался Федышинский. Занятия свелись к тому, что я пару раз заходил к нему в морг, рассматривал трупные пятна, пытался со слов бывшего военного медика понять – как определить возраст лежалого (не мое слово, а доктора!) трупа и как отличить скелет мужчины от скелета женщины.

Танатология! Гистология! Токсикология! Слова-то какие мудреные. Куда уж лезть в дебри. Достаточно, что я эти слова знаю, еще знаю, что они означают. Хочу надеяться, что судебную медицину у меня будет принимать сам декан юридического факультета, светило судебной медицины господин Легонин, который не станет заваливать сына своего приятеля. Или он приятель не моего отца, а кого-то из его друзей? Не помню, но это почти одно и то же. Главное, чтобы поставил «удовлетворительно».

А вот репетиторов, которые бы могли меня натаскать по финансовому праву и статистике, найти не мог. Видимо, придется искать их в Москве, когда придет пора сдавать экзамены.

На богословие я поначалу вообще решил забить – уж на троечку как-нибудь сдам, а мне больше и не нужно, но умные люди сказали, что этого делать не следует. Дескать – этот экзамен бывает первым и, исходя из его оценки, преподаватели будут смотреть – что за фрукт такой явился сдавать юридические науки экстерном?

Опять-таки умные люди посоветовали взять в качестве репетитора молодого преподавателя Учительской семинарии – Леонида Васильевича Афетова. Он не священник, но из семьи священнослужителя, Закон Божий знает прекрасно, иной раз даже батюшку подменяет, а еще может «поднатаскать» меня по латыни и географии.

С латынью, надо сказать, в последнее время получалось не очень. Конечно, Леночка очень старалась, но нас постоянно отвлекали. То тетушка придет и усядется, посматривая – как там дела, а теперь еще и матушка. Какая уж тут учеба? Так что еще один преподаватель языка древних римлян не повредит. И по географии тоже следует подтянуться. Кажется, знаю ее неплохо, но проблемы могут возникнуть в другом. Знания, полученные в моем мире, должны как-то сочетаться с нынешними знаниями. У нас худо-бедно Кольский полуостров освоен, а на нынешних картах он почти одно сплошное белое пятно. То же самое с Сибирью и Дальним Востоком. Начну вещать о Магнитогорске или о том же Череповце, где отстроен металлургический комбинат, профессора могут и не понять. И с названиями тоже проблема. Вот совсем недавно ломал голову – чем Ставрополь Кавказский отличается от Ставрополя Самарского? Понятно, что раз Кавказский, то на Кавказе. Это тот, что у нас является центром Ставропольского края. А где Ставрополь близ Самары? Неподалеку от Самары есть Новокуйбышевск. Может, это он и есть^[18]?

Так что, пока судебный следователь по особо важным делам готовится к экзаменам, пусть преступный мир Череповецкого уезда подождет. А заодно пусть ждут все семейно-бытовые разборки, дающие нам девяносто процентов смертоубийств.

Леонид Васильевич Афетов оказался очень интересным человеком. Помимо преподавательской деятельности, он изучает историю Череповецкого Воскресенского монастыря, давшего начало нашему городу^[19]. Любопытно, что о краеведческих увлечениях преподавателя семинарии я узнал от Василия Яковлевича Абрютина.

– В позапрошлом году, – поведал исправник, – ремонтировали стену Воскресенского собора, углубились немного в землю, мать твою, а там три скелета! Причем волосы длинные, у двух даже косы сохранились, да и доктор осмотрел, сказал – женские. Я в ужас – а ежели убили трех баб, да там и спрятали? Странно, конечно, возле храма закапывать, а вдруг? Скелеты, конечно, старые, но расследование проводить надо. Спасибо Афетову, объяснил – мол, раньше, пока каменного здания не было, на этом месте кладбище монастырское было, здесь монахов и хоронили. Каменную церковь на месте кладбища и возвели. А когда котлован копали, фундамент ставили – скелеты вытащили и на городском кладбище закопали, в одной могиле. Он мне даже выписку из документов дал. Так что никакого убийства не было, все спокойно.

– А женские скелеты откуда взялись? – удивился я. – Вроде монастырь у нас мужским был?

– Вот здесь тоже интересно, – хмыкнул Абрютин. – Оказывается, первоначально не делили наш монастырь на мужской или женский. И монахи жили, и монахини. Обычно пожилые семейные пары в монастырь уходили. Дети и внуки выросли, хозяевами хотят быть, старики мешают, так родители отдавали им землю, кроме той, что во вклад монастырю шла, а сами постриг принимали. Уже потом, после Никона, запретили женщинам в мужских монастырях жить.

Любопытная информация. Про то, что монастыри являлись тюрьмами, это я знал, а вот про то, что обители были еще и домами престарелых, нет.

С географией, как оказалось, у меня проблем нет. Афетов, задав мне с десяток вопросов, сообщил, что знания у меня на очень высоком уровне, более того – я знаю такие вещи, о которых он не имеет понятия. Например, что достигнуть Северного полюса можно с помощью судна, корпус которого будет округлым, как яйцо. Лед станет сдавливать корабль по бокам, выдавливая его наверх. Не стал говорить, что видел корабль в музее^[20].

Леонид Васильевич, проверив мои знания географии, слегка расстроился. Учить тому, что я и так знаю, честность не позволяла, но пятьдесят копеек за урок, предложенные мной при обычных двадцати копейках, – очень щедро. (Не стал говорить, что Книсницу я плачу по рублю за урок.) Латынь и богословие – конечно же хорошо, но если бы еще один урок – то совсем прекрасно.

Узнав о моем затруднении, касающемся финансового права и статистики, тут же пришел на помощь. Заявил, что сам изучит эти предметы (хотя бы азы) и меня подтянет.

Так что лозунг «Учиться, учиться и учиться» я начал повторять еще до того, как Владимир Ильич его выдвинул.

Но самое интересное, что я все успевал. И на службу ходить, и учиться. По утрам, когда приходила маленькая кухарка, у меня имелось два с половиной часа для занятий. И после ужина еще умудрялся заниматься. Каюсь – использовал еще и служебное время, если Книсниц не был занят. Эмиль Эмильевич и сам предпочитал проводить уроки днем. Двойная польза. Он денежку заработает, я знания получу. Но мы – люди честные, предупредили Лентовского, что станем задействовать служебное время для личных дел, на что наш мудрый председатель сказал: «Подготовка юриста это не личное дело, а государственное». Значит – можно.

Не поленился познакомиться и с выписками по истории, сделанными Афетовым из старых рукописей и книг. Конечно же, для себя отметил те, что имеют отношение к криминалу.

В начале восемнадцатого века в лесах, на берегу реки Суды обосновались разбойничьи шайки, которые делали набеги на окрестные села и деревни. В 1701 году игумен Воскресенского монастыря Адриан доносил в Монастырский приказ о том, что пойманы воры Ивашка Украйна, Емелька Шитиков и Ермошка Кореляк, из коих Шитиков отправлен в Москву в Монастырский приказ, а два других разбойника отосланы в Белозерск к воеводе.

Да и на Череповеси, где стоял монастырь, было неспокойно. Даже игумены долго не задерживались, сбегали. Вон, сменивший игумена Адриана Макарий, прожив в Воскресенском монастыре всего месяц, просит перевести его куда подальше, потому что: «При том монастыре вблизости воровские люди и разбойники, хотя многолюдство не токмо ночных времен, но и в день, села и деревни огнем жгут и в них обывателей грабежом до остатку разоряют, а иных и до смерти убивают... В прошлых годах... они разбойники, в монастырь прихаживали и разорение чинили немалое, и при том монастыре несколько человек побив до смерти, монастырское село Федосьево, дворов с пятьдесят сожгли».

У Афетова имелись материалы и по более поздней истории. Например – о Череповце во время войны 1812 года. Про череповецкое ополчение я слышал от Анны Николаевны Десятовой, рассказывавшей, что предок ее мужа, полковник Десятов, командир ополченцев, был награжден золотым оружием. Но среди ополченцев был и предок самих Бравлиных – отставной бригадир Афанасий Георгиевич Бравлин, несмотря на возраст не усидевший дома. Старый воин, возглавлявший сотню ратников, никаких наград получить не успел – даже бронзовой медалью не был отмечен, потому что погиб под Лейпцигом.

Интересно, сколько лет было во время войны 1812 года бригадиру Бравлину? Чин бригадира, промежуточный между полковником и генерал-майором, был отменен при императоре Павле. И вряд ли Афанасий Георгиевич ушел в отставку в юном возрасте. Получается, в ополчение он записался, когда ему было далеко за шестьдесят? Но во время войны все офицеры-отставники уезда (а много ли их здесь было?), кто был в состоянии держать оружие в руках, ушли воевать. А как иначе?

Как водится, война обнажает не только лучшие стороны народа, но и худшие. Пока патриоты сражались с завоевателями, на дорогах Череповецкого края появились разбойники, благо появилась добыча.

Летом 1812 года жители Санкт-Петербурга, в основном купцы и дворяне, опасаясь захвата города французами, старались покинуть столицу. Череповец не считался приличным местом, бежали в Вологду. Естественно, уезжали не с пустыми руками. Этим пользовались «лихие люди», устраивавшие на дорогах засады. Немало беглецов рассталось с имуществом, а то и с жизнью. В числе пострадавших оказался даже вологодский вице-губернатор Н. Ф. Остолопов. Разбойники выстрелили ему в голову картечью из пистолета и отобрали около 7 тысяч рублей серебром. Сумма, надо сказать, огромная. По странному стечению обстоятельств, вице-губернатор был ранен 26 августа 1812 года – в день, когда произошло Бородинское сражение^[21].

Охранять порядок в уезде было некому, потому что Череповецкая штатная воинская команда, насчитывающая 26 человек, тоже ушла в ополченцы, заняв в нем должности унтер-офицеров.

Поэтому мародеры действовали безнаказанно. Время от времени на поимку разбойников направлялись небольшие армейские подразделения, но бандиты уходили на болота, где обустроили свой лагерь. Туда солдаты предпочитали не соваться. Да и подразделения прибывали только на короткое время.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

В 1813 году в деревне Гришкино Коротовской волости взбунтовались крестьяне. Замечу, что никакого отношения к Наполеону восстание не имело. Все более прозаично – владелец металлургического предприятия на Урале господин Собакин купил деревню у прежнего хозяина князя Дашкова (сына знаменитой Екатерины Воронцовой-Дашковой^[22]). Новый владелец пожелал переселить мужиков на Урал, потому что Коротовская волость даже на общем фоне череповецких железоделов славилась своими кузнецами.

Бросать родные края никто не хотел, поэтому, когда явился управляющий с подручными и попытался воздействовать силой, его попросту убили, остальных избили до полусмерти.

Может, в другое время крестьян бы попытались увещевать и стыдить (но это вряд ли!), но шла война, и капитан-исправнику пришлось обращаться за помощью к армейским властям, а те, не мудрствуя лукаво, прислали на подавление восстания отряд башкир из состава иррегулярных войск. В Европу башкир не отправили, они все равно болтались без дела.

Мужицкий бунт подавили быстро и жестоко. Убийц управляющего повесили, остальных перепороли. Но самое худшее, что башкиры встали в деревне на постой и оставались там целый год! Правда, Собакин отказался от мысли перевезти жителей деревни на Урал.

Капитан-исправник Череповецкого уезда Григорий Кудрявый решил воспользоваться ситуацией в свою пользу.

Разумеется, лезть в трясину башкирам не хотелось, да и спешиваться джигитам не пристало. Но капитан-исправник сообщил, что у разбойников на болотах имеется лагерь, где они хранят несметные сокровища.

Услышав о несметных богатствах, джигиты решили, что ради такого дела можно воевать и пешими, да и трясина перестала пугать.

Башкиры разбились на несколько отрядов, а Григорий Андреевич Кудрявый предоставил им опытных проводников из местных жителей. В результате с разбойниками было покончено за несколько дней. А вот отыскались ли сокровища – неизвестно.

Со слов краеведа Леонида Васильевича Афетова, капитан-исправник Григорий Кудрявый был вообще интереснейшей личностью, заслуживающий того, чтобы о нем написали книгу.

Может, мне и написать? Что-нибудь вроде «Записок капитана-исправника Кудрявого, им самим написанных»? Не первый случай псевдомемуаров.

Глава девятнадцатая. Полено с сюрпризом

Врать не стану, Натальи Никифоровны не хватает. И ее заботы обо мне, и вообще... Ну, вы все поняли. Но один несомненный плюс в отсутствии хозяйки имеется. Не отвлекаюсь на «посторонние» дела, служу и занимаюсь подготовкой к экзаменам. Я вообще герой. Но... я бы поотвлекался...

Зато теперь высыпаюсь, просыпаюсь даже не в шесть утра, а раньше, успевая до прихода Нюшки сделать все утренние дела и одеться, а не встречать девчонку, накинув халат поверх нательного белья. Не страшно, но неприлично. Это при Наталье я мог себе позволить расслабиться и распуститься, а при девчонке-подростке нельзя.

Сегодня даже успел сварить себе на спиртовке кофе. Подумал – а не стоит ли печку самому затопить, но не стал. Все-таки теперь у меня есть прислуга, пусть и топит, а я лучше с утра немного померзну, так оно полезнее. А вот засов можно открыть, чтобы не бегать потом.

Ушел с чашкой кофе к себе и принялся выполнять домашнее задание, заданное Леонидом Васильевичем: перевести с латыни две страницы записок Цезаря о гражданской войне. Афетов сказал, что если сумею перевести Цезаря и Вергилия, то можно считать, что латинским я овладел. С Цезарем кое-как получается, а вот поэзия пока не особо.

Зато, переводя записки Юлия Цезаря, еще раз понял, что мемуарам верить нельзя. Цезарь взваливает ответственность за развязывание гражданской войны в Риме на Помпея Великого и на сенат. А он сам вроде и ни при чем. Жаль, Помпей не оставил воспоминаний, было бы любопытно сравнить.

Мысли от древности переместились в реальность. Отчего-то перестала здороваться соседка Марья Иванна, та самая, которую застиг на «месте преступления», за кражей дров. Ладно бы, если она перестала здороваться после того случая, когда я заставил ее сложить мое имущество обратно в поленницу, так нет, здоровалась как ни в чем не бывало. А вчера, когда мы встретились на проспекте, морду воротит, делает вид, что мы незнакомы.

– Иван Александрович, а чего вы дверь нараспашку открыли? – услышал я голос моей кухарки. Деревенская барышня сразу же принялась бурчать: – Снегу же в сени наметет. Он растает, сыро будет.

– О, домовенок Кузя пожаловал! – откликнулся я. – И вместо того, чтобы поздороваться с хозяином, ворчать принялся.

Домовенком Кузей Нюшку стал называть недавно. Нет, не из-за внешнего сходства, Кузю она не напоминала – аккуратная, с косой, выбивающийся из-под платочка (чепчик, что выдала Наталья, был позабыт, позаброшен), а из-за ее постоянной ворчливости и бережливости. Купила толстую тетрадь (стребовав с меня десять копеек), начала вести приходо-расходную книгу. Укоряла – мол, надо расходы на месяц вперед планировать, а не так – бери, Анна, деньги и покупай. Пришлось объяснять, что допрежь мне ничего планировать было не нужно. Платил себе денежку Наталье Никифоровне за кров и за стол, вот и все, а она уже сама и кормила меня, и поила. Откуда знаю, сколько мне придется потратить на муку, скажем, или на мясо?

Теперь Анна Игнатьевна поставила задачу: с точностью до копейки определить, чего и сколько мне требуется на месяц, и нельзя ли где-нибудь сэкономить.

Доканывает она меня сетованиями, что много трачу, что надобно экономить. Вот зачем Иван Александрович заплатил три рубля за воз колотых дров? Сказал бы ей, она бы договорилась со своими мужиками из деревни, а те бы дрова привезли за рубль, а еще за рубль распилили бы и раскололи. Целый рубль выкинул понапрасну!

Нюшка не была жадной, просто она не любила переплачивать там, где можно купить дешевле. С чем-то согласен, с чем-то нет. На все сто согласился с тем, что хлеб лучше не покупать в лавке, а печь самим. Но это согласие дал, попробовав кусок хлеба, испеченный тетей Галей, – то есть Нюшкиной мачехой. Тот, что покупала Наталья в лавке, был неплох, но этот гораздо вкуснее. Договорились, что оплачиваю стоимость ржаной муки, а тетя Галя за это снабжает меня свежим хлебом. И на самом деле получилось гораздо выгоднее. Печеный хлеб стоил полкопейки фунт, а я заплатил за мешок ржаной муки двадцать копеек, тем самым обеспечив себя хлебом на три месяца вперед. Сэкономил, по Нюшкиным подсчетам, аж десять копеек! С ума бы не сойти от такой экономии. Не стал бы, конечно, заморачиваться, но, повторюсь, хлеб, испеченный в деревне Борок, был гораздо вкуснее.

Но где-то в глубине души я был согласен с кухаркой. Экономить нужно! В последнее время траты сильно увеличились. Подсчитал – треть жалованья уходит на оплату уроков! Скоро придется в «заначку» лезть или просить у родителей. Но просить у папы с мамой неудобно. Они и так на меня потратились. Правда, недавно опять наградных подкинули – сто рублей, причем денежки пришли аж из Санкт-Петербурга, да еще из Управления по заготовлению государственных бумаг (видимо, за расследование дела Борноволкова), но если тратить такими темпами, хватит ненадолго.

Так что придется слушаться домовенка в юбке.

Когда я впервые назвал ее Кузей, она обиделась. Пришлось объяснять, что Кузя – домовенок из сказки, который явился к девочке и принялся учить ее жить. Образ домовенка, хозяйственного и домовитого, Нюшке понравился. Пришлось даже вкратце пересказать содержание мультика, выпуская, понятное дело, технические подробности, вроде духового шкафа или холодильника, в который пытался заселиться домовенок. Еще оказалось сложно объяснить – на какую работу уходит мама девочки? А если мама служит в гимназии, отчего в доме нет прислуги? А если нет прислуги, так отчего девочка, которой целых 7 лет, ничего не умеет?

В общем, беда с детками из девятнадцатого века, ничего-то они не понимают.

– Иван Александрович, а вас кто-то сглазить пытается, – заявила Нюшка.

– Сглазить? – удивился я. – Как это – сглазить?

– А вот, гляньте, что у крылечка нашла.

Нюшка протянула кусок бересты, на котором лежал какой-то волосяной шарик, размером не то с большой грецкий орех, не то с небольшое яблоко.

– И что это за хрень?

– Это не хрень, а штука такая, через которую порчу наводят, – авторитетно заявила маленькая кухарка. – Наступили бы на такой шарик, сразу бы заболели, а потом и вовсе померли. Я его даже в руки брать побоялась, щепочкой на кору замела.

Волосяной шарик и на самом деле выглядел очень мерзко. Не то чтобы я его испугался, но в руки бы не взял. Противно.

– И что с ней теперь, с порчей?

– Надобно ее в проточной воде утопить, с молитвой. Вода на себя всю порчу примет. Но лед на речке. Еще можно в землю закопать, чтобы земля взяла. Земле ничего не страшно.

– Плюнь, – посоветовал я. – Во двор выбрось или в печку кинь.

– В печку нельзя – всю порчу по ветру разнесет.

Я с удивлением посмотрел на Нюшку. Вроде бы умная девчонка, а в какую-то фигню верит? Стоп. А сам-то чем лучше? Кто недавно к бабке ходил, чтобы та больной зуб заговорила? И ведь помогло. Скорее всего – эффект плацебо, самовнушение, отчего зуб перестал болеть.

Только подумал о плацебо, как зуб, словно услышав крамольные мысли, дернулся, заныл, а я мысленно возопил: «Нет, не плацебо, не плацебо, наговор бабушкин помог!»

Фух, отлегло. Нет уж, если помогло, не стоит сомневаться.

Потом очень осторожно (чтобы больной зуб меня не подслушал!) пообещал себе, что, как приеду в Москву, обязательно отправлюсь к настоящему зубному врачу.

– А ты этот шарик в печку брось с молитвой, – посоветовал я. – Если с молитвой, то никакая зараза не возьмет, не то что порча. Мы с тобой люди крещеные, чего нам бояться?

– А ведь и верно, если с молитвой, так в печку, – повеселела Нюшка и пошла жечь эту гадость.

Кстати, если это и впрямь попытка навести на меня порчу или сглаз (даже в мое время хватает дураков, что в это верят, что уж говорить про девятнадцатый век?), так кто постарался? Явно, что не мужчина, а из женщин? Неужели Татьяна Виноградова? Батюшка у нее, насколько знаю, пусть и отстранен от службы, но болтается в городе, а дочка в гимназии учится. Про то, что отец совершил кражу, там не знают (даже если Абрютин и сообщил родственнице, та не проболтается), а если бы и узнали, то вряд ли устроят обструкцию барышне. Нет, не верю, что Татьяна решится на подобную дичь. Хм... А если соседка?

– Аня? – позвал я кухарку. Та гремит на кухне дровами, посудой и ухватом, значит, не услышала, пришлось пойти самому. – Ань, – повторил я. – Ты не обратила внимания – в шарике волосы старушечьи? Седые или нет?

– Да я и не рассматривала, – пожала плечами девчонка, отвлекаясь от дела. – А что?

– Если старушечьи, так, может, соседка наша быкует? – предположил я.

– Быкует? – не поняла Анька.

– Быкует – значит, козлится, – пояснил я. – Марья Ивановна ни с того ни с сего здороваться перестала, отворачивается, словно я перед ней виноват, хотя сама у нас как-то дрова воровала.

– А, так это она ворует? – оживилась Нюшка. – А я-то думала – какая зараза дрова крадет? Заметила, что убывают. Поймать бы, да это ночью надо сидеть.

– Ага, она самая, – кивнул я. – Я ее как-то во дворе застал, бабка уже вязанку приготовила. Мол, у вас дров много, а у нее мало.

– И что вы сделали? – заинтересовалась девчонка.

– Что тут сделаешь? – пожал я плечами. – Вязанка небольшая, под суд за такое не отдашь. Дрова отобрал да и отправил с богом.

– Надо было поленом по хребту дать, – уверенно заявила кухарка. – Чтобы знала в следующий раз, что чужое брать нехорошо. Ну, впредь красть не станет.

– Ань, да ты что? Бить старуху из-за охапки дров?

– Не бить, а уму-разуму поучить, – менторским тоном сказала Нюшка. – Сегодня охапка, завтра охапка, так, глядишь, всю поленницу утащит. Но дело-то не только – сколько украла, а в том, что нельзя брать чужого. А поленом можно не до смерти бить, а так, чтобы почувствовала! Если до старости дожила, не понимает, можно и поучить. Первый раз по хребту, а на второй раз, если поймают, можно и по башке! У нас в деревне всегда так делают. Если кто-то ворует, поначалу не больно бьют, для внушения. Во второй раз попался – тут можно и от души. А в третий...

Что в третий, девчонка недоговорила, но и так ясно. Нравы, однако. Во мне немедленно проснулся судебный следователь. Что это за самосуды проходят в деревне, где и всего-то пятнадцать мужиков? Надо у исправника поднять рапорта за прошлые годы.

– Анна, кого еще в вашей деревне убили? – строго спросил я. – Про конокрада знаю, а еще кого ухайдакали?

– Да никого не убили, не ухайдакали, – фыркнула Нюшка. – Я ж говорю – можно убить, если чужое берут. Обычно умному человеку одного вразумления хватает. Но в нашей деревне не помню, чтобы воровали. Если раньше, при царе Горохе? А вообще, Иван Александрович, идите-ка вы к себе, латынь учите, у меня в печи горшок с гречкой, а пламя большое – не услежу, убежит, останемся оба без завтрака.

Дожил, что называется, до светлых дней. Собственная прислуга выставляет с кухни. Но на кухне она в своем праве. Даже мой батюшка, уж на что он покруче меня и в должности, и в чине, да и в опыте общения с прислугой, с кухаркой не решается спорить.

Нюшка принесла тарелку с дымящейся гречневой кашей и ломоть хлеба. Вот ей, в отличие от хозяйки, не предлагал составить мне компанию. Простите, есть разница между дворянкой, пусть и сдававшей жилье с пансионом, и крестьянской девкой. Социальное неравенство никто не отменял. Хотя, по правде-то, слегка смущало, что сам завтракаю здесь, а прислуга на кухне.

Каша вкусная, простил девчонке все, даже неуважение к хозяину.

– Спасибо, очень вкусно, – поблагодарил Нюшку.

– Ой, скажете тоже, – зарделась маленькая кухарка. – Вы чай будете пить или кофия натрескались?

– Не кофия, а кофе, – поправил я Нюшку. – И не натрескался, а налопался.

– Лопают телята, а вы трескаете, как не в себя. Небось, натрескаетесь своего кофи... кофе, а потом весь день в уборную бегаете.

Выпороть бы ее, так нечем, подходящего ремня нет. На Нюшку нужно что-то такое... сверхпрочное. Ремень бы из крокодиловой кожи. К тому же сам виноват, что поставил прислугу вровень с собой. А ведь мог бы предвидеть, что с подростками нельзя допускать панибратских отношений. Как-никак некоторый педагогический опыт имеется.

– Ладно, тащи чай, – распорядился я.

Нюшка ушла, а я призадумался – что же такое меня смущает? Было ведь что-то такое, этакое, когда мы разговаривали о краже дров... Девчонка сказала, но я отвлекся, и мы принялись беседовать о кражах и наказаниях.

Так, попытаюсь «отмотать» разговор назад. Стоп. Дошло.

– Аня, а почему ты сказала, что Марья Ивановна больше не станет красть?

Маленькая кухарка, выставив на стол чашку и вазочку с сушками, посмотрела на меня честным взглядом. Примерно так смотрит в глаза хозяина нашкодивший кот. Но коту-то поверить можно, ему бы поверил, а вот девчонке – нет.

– Анна?!

– Н-ну, я в полешко пороха засыпала.

– Пороха?! – офигел я.

– Иван Александрович, вы чай-то пейте, а не то остынет, – заботливо посоветовала девчонка. – Может, вам еще свежего хлебца принести с вареньем? Наталья Никифоровна говорит, что вы так любите.

– Анна, ты мне зубы не заговаривай, – сурово сказал я. – А если бы у Марьи Ивановны печь разнесло? Этак бы и ее убило, пожар мог бы быть!

– Иван Александрович, нешто я совсем дура? Я же не бомбу делала, – возмутилась Нюшка. – Зима на дворе, печь разворотит, даже если пожара не будет – возни много. Не каждый печник согласится зимой печку класть, а если и сложит, так она сохнуть долго будет – дня три, а то и дольше. Сразу-то печку топить нельзя. Это, почитай, неделю бабке дома не жить. Я и всего-то еловое полено взяла – маленькое, чтобы само в руки просилось, и кора у него легко отстает. Потом пороха сыпанула, кору на место поставила, ниточкой примотала. Я-то это полешко запомнила, не возьму, а воровка, если не сейчас, так завтра утащит. А там, в печке, ниточка прогорит, а потом порох вспыхнет. Страшного ничего не произойдет, печка на месте останется, но полыхнет здорово! Воровка в следующий раз подумает – а нужно ли наши поленья красть?

– А порох ты где взяла? – обреченно поинтересовался я.

– Фи, порох, – махнула ручонкой Нюшка. – Да у нас через деревню каждую весну и осень охотники бродят. Попросишь – мол, дяденька, дайте горсточку, – нечто откажут? Правда, говорю им, что порохом огород поливать хорошо, особенно капусту. Верят.

Интересно, а нынче нет ли каких-нибудь курсов юных террористов? Пособий нет, это точно, я бы знал. Неужели сама додумалась? Хорошо, что тол пока не изобрели. Иначе взорвала бы на фиг бабку.

– Ну ни хрена себе... – в задумчивости протянул я. Спохватившись, спросил: – Аня, так ты еще и бомбы умеешь делать?

– Н-ну какие бомбы, – зажеманилась барышня. – Это я так, оговорилась.

Ишь, оговорилась она. Сделав вид, что мне ни капли не интересно, хмыкнул:

– Да ну, откуда ты про бомбы-то можешь знать? Врешь, небось...

– Чего вру-то? – фыркнула девчонка. – А про бомбы нам учитель рассказывал. Правда, он про бочонки с порохом говорил, но какая разница? Берешь полешко или чурочку, раскалываешь пополам, корытце в половинках выдалбливаешь, пороха сыплешь, плотненько соединяешь. Можно и клеем, но лучше тоненькими гвоздиками сколотить. Да, еще желобочек надо прорезать, в который фитиль вставляешь. Полешко в печку кидаешь, фитиль займется, а там – бабах! Половина печки разворотит, стекла повышибает.

Кого же я в дом-то привел? Служитель закона хренов!

– Аня, а ты на ком-нибудь экспериментировала? В том смысле – бомбы свои применяла?

Девчонка нахмурилась, но я настаивал:

– Я ведь все равно узнаю, если захочу. Думаешь – сложно проверить, у кого в ближних деревнях печь разнесло? Городовых озадачу, узнают. Так что выкладывай.

Нюшка вздохнула, по-прежнему поглядывая исподлобья. Но было заметно, что рассказать ей хочется.

– Если сама расскажешь – никому не скажу. Слово даю.

– Ладно, так и быть, – вздохнула девчонка. – Лавочник у нас есть. Не в Борках, в Лазутках – там, где тетя Галя жила. Тетя Галя, как без мужика осталась да вся в долгах, к лавочнику ходила, чтобы муку в долг попросить. А тот ей – в долг я тебе дам, если ты... Ну, понимаете, если что. Добро, если бы он ей за муку да за масло подол предложил задрать, а он ведь – в долг дам...

– А ты чего?

– А чего я? Дело-то еще в прошлую зиму было, я как раз батьке жену стала присматривать. А тетя Галя – и добрая, и работящая. Ну и как баба она еще хоть куда. И сын у нее всего один, а не семеро по лавкам. Сразу-то замуж нельзя выходить, надобно хотя бы полгода выждать. Да и батьку еще нужно было с ней познакомить. Вдруг бы не понравилась? Но присматривать за ней надо, чтобы не увели. Я тете Гале два рубля принесла, сказала, мол, встретила в городе незнакомого мужика, тот и велел ей отдать. Дескать – Степану, мужу ее покойному, задолжал, но оказии не было.

– И что с лавочником?

– Так что с ним случится? Но когда в лавке печь взорвалась, все стекла вышибло, товар попортился, не до тети Гали ему стало.

Ну вот. Начинают такие девочки с печки злодея-лавочника, а заканчивают терроризмом. И кто же Нюрка после этого? Придумал – террорист-домовенок.

Глава двадцатая. Дымковская игрушка

Позавтракав, прикинул, что можно уже отправляться на службу. Но тут из кухни вышла Нюшка.

– Иван Александрович, гляньте, какую я игрушку забавную нашла, – сказала девчонка, протягивая мне расписную игрушку.

Взяв в руки, полюбовался находкой: барыня, в красном платье, золотой шляпке и в белом переднике, расписанном оранжевыми кругами. А на руках эта барыня, словно младенца, держала золотого же, под цвет шляпки, поросенка.

– Забавно, – согласился я, возвращая игрушку девчонке.

– Я-то ее хотела Петьке отдать, пусть играет. Но вы как-то говорили, что если человек нашел что-то ценное, то следует либо отдать хозяину, либо отнести в полицию. Я вас и хочу спросить – где мне хозяина искать?

Ну, Нюшка, ну, зараза! Но я такое действительно говорил. Правда, подразумевал ценную вещь – бумажник с деньгами, бриллиантовое кольцо или, не к ночи будь помянут, золотой портсигар с драгоценными камнями. Игрушку, в принципе, тоже следовало бы отдать хозяину или хозяйке. Может, плачет сейчас какая-нибудь девчушка, переживает из-за своей дымковской игрушки?

А почему решил, что это дымковская? Так где еще раскрашивают игрушки в такие яркие цвета, кроме Дымкова?

Где это Дымково? Вроде под Вяткой? Ну да, там еще сражение было – войско устюжан пошло на помощь вятичам против татар, но ночью приняли своих за врага, произошел бой.

У нас, в Череповецком уезде, делают либо красно-коричневые (правильно, если скажу терракотовые?) игрушки, а в Ёрге – чернолощеные. В основном свистульки, изображающие либо коней, либо птиц. Видел вообще интересную штуку – утку с головой лошади. Говорят, символ Солнца, которое днем скачет по небу в виде коня, а ночью превращается в утку и куда-то плывет до утра. Еще есть каргопольская игрушка – раскрашенная, но там краски не такие яркие и цветов поменьше. Наверняка еще в каких-нибудь регионах имеются собственные виды глиняных игрушек, но у меня отчего-то ассоциации именно с дымковской.

Но из-за такой ерунды, как игрушка, не стоит заморачиваться. Где уж тут хозяина отыскивать? И в полицейский участок нести смешно.

Да, новая идея для батюшки. Почему бы не создать специальные комнаты для забытых вещей? Этакие бюро находок. Или их уже создали? Не помню. Глядишь, Чернавский-старший получит тайного советника, а там и я в коллежские асессоры прорвусь! Нет, не дадут батюшке тайного. Товарищ министра – действительный статский советник, а тайный – уже ранг министра.

– Нюша, а где ты ее нашла? – поинтересовался я для очистки совести. Если где-то рядом с базаром, так и шут с ней, с игрушкой. Обронил какой-нибудь приезжий торговец, не разорится. А если не рядом, так тоже ладно. Пусть Петьке несет.

– Около тюремного замка, – сообщила девчонка. – У меня же дорога через Ягорбу, а потом закоулками и до вашего дома. Но вчера снега много выпало, закоулками не пошла, а пошла через замок, там снег чистят. Ну, понятно, что не через сам замок, а вдоль забора, за которым дом, где арестанты живут. Иду, а у задней калитки сани стоят, а в них арестанты какие-то корзины грузят. Что в них – рассмотреть не смогла, прикрыты были.

– Арестанты грузят? – удивился я. Чего это с утра пораньше арестанты корзины грузят?

– Арестанты, а кто еще? На них и бушлаты арестантские, а рядом надзиратель стоит. Без ружья, правда, но в шинели. Я идти забоялась, подождала, пока сани отъедут, да надзиратель арестантов уведет. Дождалась, а потом пошла, а на дороге игрушку и увидела. Думаю – дай-ка возьму, чего красивой барыне в сугробе валяться?

– Как считаешь, сколько такая барыня стоит? – поинтересовался я.

Нюшка взяла игрушку, поставила ее на ладонь, подняла к свету, прищурилась, осмотрела, словно заправский торговец антиквариатом или консультант аукционного дома, хмыкнула:

– Точную цену трудно назвать, с другими сравнивать нужно. Опять-таки – много их или мало? Наши, ерговские, десять-пятнадцать копеек стоят. Но если в базарный день – так и по пять можно взять. А эта красивая, да и редкая. Думаю, где-то они и дешево стоят – там, где их много. У нас не всякий хозяин такую купит, а кто купит, так чтобы похвастаться – вот, мол, какой я хваткий! Сама бы я за нее больше тридцати копеек не дала, да мне она и не нужна, но кое-кто и пятьдесят даст.

Пятьдесят копеек? На эти деньги у нас можно в ресторане неплохо перекусить, если без выпивки. А если скромно, без мяса и пирогов, да на постных щах и на каше – два дня прожить. Если уж совсем скромно, на хлебе с квасом – то неделю. Вон та же Нюшка получает у меня пять рублей в месяц. Правда, харч мой.

– Аня, давай я тебе за эту игрушку пятьдесят копеек дам, – предложил я.

– А вы ее невесте собираетесь подарить? – улыбнулась Нюшка, а потом, посмотрев на меня, стала серьезной. – Нет, у вас что-то другое на уме. У вас сейчас такое лицо, как в прошлый раз, когда вы меня допрашивали. С этой игрушкой что-то не так?

– Врать не стану – пока и сам не знаю, – покачал я головой. – Может, пустышка, а может что-то серьезное. Ну если не серьезное, то неприятное.

Я полез в карман, зазвенел серебром и медью, но Нюшка воспротивилась.

– Не, не надо. Игрушка не моя, я ее только нашла.

– Ты мне сказала, что Петьке собиралась отдать. Получится, что я у мальчишки игрушку забрал.

– Можно подумать, что Петька у нас без игрушек сидит! – фыркнула Нюшка. – Я ему недавно свистульку купила, а батька лошадку на колесиках притащил. Так Петька, паршивец, сразу же колесико поломал! Ревел потом, едва починила.

Сошлись на гривеннике. Пусть Петьке леденцов купит, да и себе заодно.

Посетители в мой кабинет приходят чрезвычайно редко. Тех, с кого следует снять показания, я обычно допрашиваю либо в участке, либо прямо на дому. Разве что свидетелей приходится приглашать. Но вот чтобы кто-то явился по доброй воле, не упомню.

– Господин Чернавский, но вы же следователь, да не простой, а по особо важным делам. В уезде за вами укрепилась весьма положительная репутация. Говорят, что если вы чего-то захотите, то все отыщете.

Вот она, оборотная сторона славы в провинциальном городе. Ладно, что каждой собаке знаком, так еще и люди отчего-то начинают преувеличивать могущество.

Вараксин Сидор Пантелеймонович, житель Череповца, дворянин, губернский секретарь в отставке, отчего-то решил, что окружной суд должен отыскать злодея, который похищает кур из его курятника. Кур не так и много, но и немало – двадцать штук, один петух. Правда, месяц назад птиц было двадцать пять.

Курятник, а это еженедельно сотня, а то и полторы сотни яиц, которые у него охотно брали лавочники, у старика был главным источником существования, потому что пенсию он получает маленькую. На его самого и на супругу пенсии хватает, но Вараксин ежемесячно отправляет десять рублей сыну, живущему в Тихвине, и столько же дочери, проживающей в Вологде. Сын, как я понял, служит чиновником, не бедствует, но деньги от старого отца принимать не стесняется. И дочка – давным-давно замужем, и муж у нее офицер. Впрочем, не мое это собачье дело вникать, кто кому помогает.

Сидор Пантелеймонович был благообразным старичком, лет под семьдесят. Я поначалу подумал, что у дедушки в связи с его возрастом старческое слабоумие. Но маразматиком Вараксин не выглядел. Одет бедно, штаны с заплатами, сапоги не раз отдавались в ремонт, но все чистенькое. И речь отличалась здравым смыслом. Полагаю, если бы он вел себя по-иному, наш служитель его бы попросту не впустил.

Ух, как же я поначалу обрадовался. Ну, наконец-то появилось дело, о котором мечтал, – кража курей! Когда ехал в Череповец, надеялся, что, кроме похищения домашней птицы, вроде курей да уток, ничего и не будет. В крайнем случае – прихватизируют индюка или гуся, если в Череповце их разводят. Уже прикидывал, как составлю отчет по краже уток: личным наблюдением установлено, что с места преступления следы птиц ведут по направлению реки, из чего можно сделать вывод, что утки покончили жизнь самоубийством. Слышал некогда этот полицейский анекдот.

Но в реальности дела навалились совсем другие. Грабежи, убийства. Такое впечатление, что живу в период девяностых годов двадцатого века в каком-то промышленном городе, где бандиты активно делят собственность, а не в эпоху царизма.

А с курами... Бывало, что куренка утаскивала ворона или соседская собака, но в полицию никто не обращался. Верно, разбирались сами. И с воронами, и с собаками.

Услышав жалобу о пропажах, я поначалу решил, что это соседи крадут у старика его птицу (соседи, эти могут!), хотел послать губернского секретаря... Нет, не подальше, всего-то в полицейский участок, осчастливить, так сказать, городовых поиском домашней птицы. Может, для кого-то кража курицы и звучит забавно, но розыск украденного никто не отменял. Но дальше, со слов господина Вараксина, кто-то из соседей отправляет хорька в его курятник, чтобы причинить ущерб пернатой живности.

Глупо, разумеется, тратить свое драгоценное время на ерунду, но Книсниц пока занят, а мне одному изучать прецедентное право Британии влом. Да и выставлять за дверь пожилого человека казалось неприличным. Авось уболтаю и отправлю восвояси.

Для начала попытался воззвать к его голосу рассудка.

– Сидор Пантелеймонович, хорек, как известно, зверь дикий. Допускаю, что он приходит из леса и, несмотря на то что в городе полно собак, пробирается в ваш курятник и утаскивает кур. Но чтобы его могли использовать люди?.. Никогда не слышал, чтобы хорька можно было приручить.

Варакин посмотрел на меня слегка снисходительно, потом сказал:

– В Индии, как вы должны знать, даже слонов приручают. Слон – он покрупнее хорька будет.

– Согласен, – не стал я спорить. – Но слона, по крайней мере, есть смысл приручать. А какой смысл приручать хорька?

– Э, не скажите, – хмыкнул Сидор Пантелеймонович. – Если приручить хорька, он прекрасно сможет заменить кошку. Станет ловить крыс, мышей. Но в отличие от кошки, его шкурку можно использовать для изготовления шуб. Если в доме вы станете держать с десяток хорьков, то никакие мыши вам не страшны. А еще у вас будет отличная шуба! Кошка, если из нее сделать шубу, быстро линяет.

Когда старик говорил, что кто-то из соседей держит ручного хорька и запускает его в курятник, я едва не поверил в такое чудо. Чего только в жизни не бывает! Кто знает, может, кому-то и хорька удалось приручить? Но когда отставной губернский секретарь заговорил о массовом приручении хорьков, я понял, что все-таки возраст дает о себе знать. А уж поменять красавцев котиков на вонючих хорьков? Это святотатство! А уж про шубу из кошки старый хрыч лучше бы ничего не говорил.

Но оставлю свои мысли при себе, спорить не стану. Есть, знаете ли, определенная категория людей, с которыми лучше не спорить.

– У вас есть подозреваемые? – поинтересовался я, положив рядом с собой лист бумаги. Но вести записи пока не спешил. – У кого из ваших соседей имеется ручной хорек, что забирается в ваш курятник?

Нерешительный стук в кабинет прервал мой вопрос, дверь открылась, и в дверной проем сунул голову наш служитель Петр Прокофьевич. Оглядев меня, узрев спину посетителя, вошел целиком.

– Иван Александрович, прощения просим, не доглядел, – повинился служитель. Бережно ухватив под руку Вараксина, сказал: – Сидор Пантелеймонович, вам пора, внизу ваша супруга переживает. Говорит – третий час вас ищет. Уже и к господину исправнику сбегала, и к приставу, и в городскую управу, и даже в больницу. Все обыскала.

– А как же моя жалоба? – растерянно спросил старик. – Курочки-то мои, которых хорек унес?

– А вы не сомневайтесь, господин следователь все примет и все отыщет, – заверил его служитель. Повернувшись ко мне, слегка подмигнул, мол, соглашайтесь.

Я тоже включился в игру. Но постарался дать обещание расплывчато. Так, чтобы это меня ни к чему не обязывало.

– Сидор Пантелеймонович, все, что от меня зависит, все сделаю, обещаю.

Служитель вежливо, но твердо вывел из кабинета старика.

А я отчего-то расстроился. Очень больно бывает видеть беспомощных стариков, когда не знаешь, чем им помочь...

Вспомнилась сцена из прежней жизни: около районной поликлиники стояла парочка – высокий худой старик и маленькая худенькая старушка. Бабулька уткнулась в грудь старика, плакала, а тот, растерянно глядя куда-то вдаль, одной рукой прижимал ее к себе, а другой неловко поглаживал по спине.

Понимаешь, что и твоя молодость не вечна. С одной стороны – чувствовал некое раздражение. Ну, напридумывал старик каких-то хорьков, таскающих кур. Но что если и на самом деле его кур кто-то ворует? Пожалуй, зайду к приставу, попрошу Антона Евлампиевича, чтобы тот послал кого-нибудь из парней, – пусть посмотрят, что там с курятником, пусть с соседями осторожно поговорят. А если и на самом деле старика обидели?

Может, служитель наш что-нибудь знает? Спустился вниз.

– Петр Прокофьевич, – обратился я к ветерану, – не упомню, отдавал ли я на этой неделе гривенник за чай?

– Иван Александрович, вы же мне вчера двугривенник дали, – удивился служитель. – Дескать – и вам на чай и мне – вроде на чаевые. Но вы деньги даете, а чай редко пьете. Слышал, что вы у господина исправника предпочитаете пить.

– Старый стал, склероз, – невесело улыбнулся я, пропустив мимо ушей упрек о чаепитиях с исправником. Раз в неделю, разве это часто? – Оглянуться не успеешь, и станешь, как этот старичок. Петр Прокофьевич, как вы считаете, у дедульки и на самом деле кур крадут или выдумывает?

– Иван Александрович, каких кур? – удивился служитель. – У Сидора Пантелеймоновича и курятника-то никакого нет.

– Да? А он мне так убедительно рассказывал. Про петуха, про несушек. Если бы не завел разговор о хорьке, которого соседи отправляют кур воровать, поверил бы.

– А господину исправнику, как я слышал, – хмыкнул служитель, – Вараксин про кроликов рассказывал и про то, что соседи на них лису натравливают. Сидор Пантелеймонович – он спокойный, просто слегка не в себе. Вы уж меня простите, что пропустил. Отлучился на минутку, а он раз – и прошел.

– Да ничего страшного, все бывает, – успокоил я ветерана. – Жалко мне старика. Говорит, детки у него в других городах, скучает, небось.

– Так и деток-то у него нет.

– Ну вот, фантазер какой, – хмыкнул я. – И про деток придумал.

– Нет, про деток он не придумал. Были у него детки. А вы разве его историю не знаете?

– Откуда? – удивился я. – Я же в Череповце полгода всего. Ну, чуть больше.

– Точно, – озадаченно махнул рукой служитель. – Вы же у нас недавно. А мне все время кажется, что вы у нас уже давно. Разве такое может быть, чтобы окружной суд да без господина Чернавского стоял?

– И что там, с детками-то? – напомнил я.

– Дело-то это давно было – не то тридцать лет назад, не то сорок. В общем, еще до Крымской войны. Меня и самого здесь не было – служил, поэтому все с чужих слов знаю. Вараксин в ту пору помощником почтмейстера был. Свой дом, двое детей – мальчик и девочка. Переправлялись они на лодке в Матурино^[23], родня там какая-то живет, а лодка возьми да перевернись. И мальчик, и девочка утонули, а сам Сидор Пантелеймонович спасся. Как уж так вышло – никто не знает, но с тех пор он умом малость тронулся. Думает – детки у него живы, только уехали куда-то далеко. Со службы, понятное дело, уволили, пенсию назначили. Слышал, что двести рублей в год. Как по мне – хорошая пенсия, у меня меньше. Лечить его даже и не пытались, да и где лечить? И к чему это? Он не буйный, жене помогает по дому. А то, что верит, что дети живы, – кому от этого худо? Вначале говорил, что оба учатся где-то. У нас-то реальное училище и женская гимназия недавно появились, поэтому говорил – мол, мальчик в Петербурге, дочка не то в Ярославле, не то в смоленском институте. Время шло, стал Вараксин говорить, что мальчик вырос, на службу пошел, а дочке уже замуж пора. Но, дескать, все равно, обязаны родители своим деткам помогать. Придумывает разное – то курятник, то крольчатник. Как-то сюда пришел, начал мне про маслозавод рассказывать. Тоже жаловался, что плохие люди по ночам в молоко машинное масло добавляют, поэтому купцы его масло и не берут. Но он редко в город выходит. Все больше в доме, либо во дворе.

– Выходит редко, но обо мне слышал, – усмехнулся я.

– Так Вараксин не в затворе сидит. Да и помешан-то совсем чуть-чуть. Он же и на базар ходит, и в лавку. Раньше, говорят, его даже на почтамт приглашали, если там работы много скапливалось. И когда земскую почту создавали, Сидора Пантелеймоновича для консультации приглашали. Если о детях не вспомнит, так совсем обычный человек.

– Жену жалко, – заметил я.

– А как не жалко? Нина Николаевна – святая женщина. И деток схоронила, а тут еще и с мужем нелады. Вараксин даже на кладбище с ней не ходит, говорит – какая глупость? Зачем мне чужие могилы навещать? Дескать, мои детки в порядке, что же еще?

Глава двадцать первая. Сапожники без сапог

С момента приезда в Череповец (да и вообще от попадания в этот мир) в сапожной мастерской был только один раз. Зацепился за что-то – бац, отлетел каблук. Зашел в первую попавшуюся подворотню, на которой висела вывеска, изображавшая корявый сапог. В роли мастерской выступала прихожая обычного дома, с маленьким окном, из которого еле-еле пробивался свет. В мастерской воняло затхлостью, старой кожей, дегтем, из жилых комнат доносились плач детей, крики и ругань. Выясняли отношения две женщины – старая и молодая. Если перевести диалог на обычный язык, то старая называла молодую – женщиной с пониженной социальной ответственностью, требовала, чтобы та сама следила за своими незаконнорожденными детьми, а молодая не оставалась в долгу, именуя собеседницу немолодой собакой женского пола, обожающей спиртные напитки.

Посередине, на низенькой скамейке, сидел сгорбленный мастер со слезящимися глазами, зажимая между ног «лапу» с насаженным на нее дряхлым башмаком, в который он забивал маленькие гвоздики без шляпок. А я думал, что сапожники используют только деревянные шпильки. Разумеется, сапожник босой, а отросшие ногти на ногах впору не стричь, обрубать зубилом.

Вперемежку лежала обувь – нуждающаяся в ремонте и отремонтированная. На старом сапожнике фартук с карманами для инструментов, но он забывал вставлять их обратно – клал рядом, а потом терял, погребая под ворохом обуви. Матерясь, принимался искать то шило с крючком, то клещи с длинными искривленными губками (такими можно зубы драть!), то молоток.

Время от времени сапожник поднимал голову и настоятельно просил своих милых женщин кричать не слишком громко, иначе ему придется принять к обеим меры... э-э-э... нетрадиционного сексуального характера. Женщины, прекратив взаимные упреки, тут же откликались и убедительно просили его не вмешиваться, а иначе тот сам будет наказан – нетрадиционно и сексуально, да еще и предметом, предназначенным для иных целей.

Пока сапожник приколачивал мой каблук, пришлось стоять, опираясь на косяк, потому что табурета для посетителей или лавочки предусмотрено не было.

Каблук сапожник приколотил качественно, за работу взял немного – один алтын, но еще раз являться в эту мастерскую – боже упаси! Если хозяин дома и его женщины перейдут к делу, в разборки вступать не стану, разнимать – тем паче, сразу сбегу. Но удирать в одном сапоге по снегу не слишком удобно.

Сейчас я стоял перед входом в иную сапожную мастерскую – двухэтажное здание, где второй, деревянный, этаж, жилой, а первый как раз и был отведен под продажу, ремонт и изготовление обуви. На Воскресенском проспекте именно так – на первом этаже мастерская или лавка, а на втором апартаменты хозяина и его семьи. Я бы назвал это заведение ателье, но в Череповце такое слово пока применялась лишь для фотосалона господина Новикова. Так что пусть будет «Сапожная мастерская Пятибратова».

Леонтий Васильевич Пятибратов, казначей тюремного благотворительного общества, продолжил дело предков – сапожников, проживавших здесь с тех времен, когда Подмонастырскую слободу, села Никольское и Федосьево обратили в город. Возможно, что жили они тут и раньше, но Пятибратов не очень интересовался собственной родословной, равно как и тем, чтобы влиться в ряды купечества. Его вполне устраивал статус череповецкого мещанина. Что ж, у каждого своя гордость. Вон, Иван Андреевич Милютин не хочет становиться потомственным дворянином, хотя у него имеются такие возможности. Еще кто-то был, покруче нашего Милютина, гордившийся тем, что он принадлежит к купеческому сословию. Да, московский городской голова Николай Алексеев – инициатор создания в Москве водопровода и канализации, а еще основатель знаменитой психиатрической больницы, прославленной в песне Владимира Семеновича. Но масштабы Москвы и Череповца, как мы понимаем, несопоставимы.

Пятибратов начинал подмастерьем у отца, а теперь вон, имеет мастерскую да еще и магазин.

Толкнув дверь, с удивлением прислушался к звону колокольчика. А что, здесь их тоже цепляют?

Только вошел, как ко мне подскочил старший приказчик, одетый в европейский костюм, с неизменным – чего изволите?

Вот этого, надо сказать, я и в своем мире не очень любил. Вошел, надо бы осмотреться, а тебе сразу в нос – вам помочь? Другой вариант – если тебе понадобился продавец-консультант, а его отчего-то нет.

Не отвечая на вопрос, огляделся. Прямо – широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, в жилую часть дома. Слева – обувной магазин с полками, заполненными товаром. Справа, судя по звукам, доносившимся из-за закрытых дверей, – мастерская. А вон там имеется закуточек, прикрытый бархатной шторой, где с клиента мерку снимают.

Теперь, оценив обстановку, сказал:

– А изволю я, братец, твоего хозяина увидеть.

– Прошу прощения, сударь, невозможно-с, – поклонился приказчик. – Господин Пятибратов очень занят. Думаю, мы и без хозяина сможем помочь. Вам что – готовую обувь подобрать? Или на заказ станете делать?

– Голубчик, я не за обувью, мне ваш хозяин нужен... – принялся я объяснять, но приказчик меня тут же перебил:

– Сударь, еще раз прошу прощения, но Леонтий Васильевич занят. Он не любит, если его в этот момент отвлекают...

Не выдержав, я рявкнул:

– Ты мне сказать-то дашь или нет?!

От моего рыканья приказчик остолбенел и втянул голову в плечи. Заметил краешком глаза, что слегка обалдел и второй приказчик, стоявший около полок с мужской обувью, а еще в позе оловянного солдатика замерла девушка в темно-коричневом платье, расположившаяся у женского отдела.

А Пятибратов-то молодец. Ни у кого из прочих торговцев пока не видел женщину в качестве продавщицы. Обувь женщинам подбирают мужчины, что они смыслят?

– Передай хозяину, что пришел титулярный советник Чернавский – его коллега из Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах.

Ишь, оказывается, в экстренной ситуации я даже полное название благотворительного общества могу вспомнить.

– Виноват, ваше благородие, так бы сразу и сказали, что вы судебный следователь... – забормотал приказчик, но теперь уже я его перебил:

– А ты мне дал возможность сказать? Затараторил – хозяин занят, хозяин занят. Ты вначале выслушай, потом говори. – Слегка смягчившись, сказал: – Леонтию Васильевичу передай, что я надолго его от дел не оторву. Займу минут пять, от силы пятнадцать его драгоценного времени. Мне только спросить... Если не сможет, пусть скажет, когда в окружной суд подойдет, я его там подожду. Скажем, завтра, часиков в девять ему должно быть удобно. Подожди, – остановил я приказчика, уже принявшего низкий старт. – Чем таким важным хозяин занят?

Подумалось – может, хозяин обувного ателье вымачивает сейчас шкуры в каком-нибудь химическом растворе и время у него строго регламентировано? Типа – в растворе дубовой коры двадцать минут, а в настое формальдегида натрия – ровно семь. Недодержать нельзя и передержать плохо. Мне-то откуда знать – сапожники сами кожу выделывают или готовую получают?

– Леонтий Васильевич самолично выкройки делает, сам кожи режет, – заговорщически сообщил приказчик.

– Тогда ладно, беги за хозяином, – успокоился я. Технологический процесс не нарушу, а небольшой перерыв сделать полезно.

– Семен, ты за старшего, – крикнул старший приказчик продавцу. – Зойка, ты почему господину Чернавскому стульчик не принесла?

Старший приказчик отчего-то не пошел направо, а выскочил вон из магазина.

– Куда это он? – удивился я.

Девушка-продавщица, подошедшая с плетеным стульчиком, пояснила:

– Леонтий Васильевич в большой мастерской, где сапоги тачают. – Поставив стул в уголке, чтобы я не мешал потенциальным покупателям, любезно предложила: – Присаживайтесь, господин Чернавский.

– Благодарю, – поблагодарил я продавщицу. Усевшись, хмыкнул: – Я и не знал, что у Леонтия Васильевича две мастерские.

– У него их четыре, – сообщила Зоя. – Здесь у нас маленькая, для клиентов, которые обувь заказывают, а остальные – для оптовой продажи.

Вот оно как. А я и не знал. Вон, человек выпускает обувь в промышленном масштабе, а до сих пор предпочитает лично раскраивать кожу. Или у него попросту хобби такое?

– Господин Чернавский, не желаете чаю? – поинтересовалась вдруг Зоя. Увидев мой удивленный взгляд, пояснила: – У нас так принято – если муж приведет жену обувь выбирать или мерку снимать, мы ему стульчик предлагаем и чай, чтобы он не скучал.

– Однако, – покачал я головой, потом спросил: – И что, часто мужья на чай соглашаются?

– Пока ни разу, – лукаво посмотрела на меня Зоя. – Понимают, что, пока самовар закипает, их жены или дочери все померить успеют.

Разумно. Здесь важно даже не чаю напиться, а услышать предложение. Как говорится – мелочь, а приятно. Авось такой клиент и сам еще раз придет, и другим порекомендует.

Я хотел позадавать еще каких-нибудь вопросов, но нашу содержательную беседу прервал продавец:

– Ваше благородие, прощения просим... Зойка, к нам покупательницы идут. Будь наготове.

Пока не раздался противный звон колокольчика на двери, успел посоветовать:

– Ребята, как клиент вам могу сказать – не подбегайте к покупателю сразу. Подождите, дайте немножко времени, чтобы он обвыкся, приценился. Поверьте – чрезмерная навязчивость пугает. И вашему старшему скажите, чтобы сразу на пороге на клиента не налетал.

В магазин явились сразу две дамы. Кажется, я их даже где-то и видел – не то в церкви, не то еще где-то. На всякий случай оторвал задницу от стула, снял фуражку, обозначил поклон.

Они тоже изобразили что-то вроде книксена, но коли женщины собираются купить что-то – им не до пустяков вроде встречи с малознакомыми людьми.

Но тут как раз появился слегка замерзший приказчик, а вместе с ним и хозяин.

Господин Пятибратов был одет не в обычный свой костюм-тройку, как я привык его видеть, а в рабочую блузу, перехваченную поясом, и широкие штаны. И что характерно – он тоже был без сапог, а в валенках, подшитых кожей.

– Леонтий Васильевич, здравствуйте, – приветливо улыбнулся я, протягивая руку.

Пятибратов, хотя и старше меня по возрасту, но опять-таки имеется тонкость. Я, по своему происхождению и положению государственного служащего немаленького (для этих мест) ранга, должен первым протянуть руку обыкновенному мещанину, пусть он и владелец магазина и четырех обувных мастерских.

– Иван Александрович, а рука-то у меня грязная! – весело сообщил мне Пятибратов, демонстрируя ладони. И впрямь, они у него в чем-то жирном, да еще и грязном. Еще обратил внимание на то, на что раньше не обращал: ладони у казначея Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах были в шрамах, кое-где эти шрамы напоминали татуировку – видимо, от дратвы и красителей.

– Стало быть, вместе и пойдем мыть, – решил я. Не убирать же руку, если я ее уже протянул?

– Нет-нет, – отшатнулся Пятибратов. – Пойдемте наверх, – кивнул он на лестницу, – я там и руки помою, и переоденусь.

Руку пришлось опустить, а потом, ступая по лестнице вслед за стремительным шагом хозяина, я сказал:

– Леонтий Васильевич, я к вам совсем ненадолго. Отвлеку вас ненадолечко, тогда зачем переодеваться и руки мыть?

– Нет уж, Иван Александрович, если уж в гости явился судебный следователь, то его обязательно нужно накормить обедом. Время-то почти обеденное. А вдруг вы на меня за что-то сердитесь? А так, глядишь, пообедаете да подобреете.

Обеденное время – понятие относительное. По моему расписанию обед должен начаться через два часа. Но если Пятибратов встает, как моя юная кухарка, в четыре утра, то и обедать он садится пораньше.

Пятибратов мне нравился все больше и больше. На заседаниях нашего Тюремного благотворительного комитета он был сух и весьма деловит. А здесь, в домашних условиях, и шутки шутит, да еще и кормить меня собирается.

– Нет, от обеда я откажусь. У меня нынче кухарка новая, очень строгая, если на обед не явлюсь, будет беда.

– Строгая кухарка – это прекрасно! С такими лучше не ссориться. Но есть выход – пообедаете два раза.

И как после такого отказываться?

Леонтий Васильевич умылся, переоделся, и в ожидании обеда мы с ним расположились в кабинете. Перед тем как приступить к разговору, я вздохнул:

– Завидую людям, которые что-то умеют делать руками.

– Привычка, – хмыкнул Пятибратов. – Можно сказать, что я родился с колодкой в руках.

– И с шилом... – невинно дополнил я, ни на что не намекая.

– И с шилом, – согласился Пятибратов. Усмехнувшись, сказал: – Вам-то зачем сапоги шить?

– Необязательно сапоги, – хмыкнул я. – Можно еще и башмаки, туфельки женские. Если, предположим, меня из следователей выгонят – стал бы заплатки ставить, а в крайнем случае – валенки бы подшивал. А так только грядки умею вскапывать – картошку сумею посадить, лук да кабачки какие-нибудь.

Пятибратов смотрел на меня недоверчиво – дескать, какие грядки, господин вице-губернаторский сынок?

– Леонтий Васильевич, я к вам вообще-то по делу. Не подскажете, имеются ли в графе доходы Череповецкой окружной тюрьмы какие-нибудь изделия народных промыслов?

– Изделия народных промыслов? – удивленно вскинул взгляд казначей.

Я вытащил из внутреннего кармана глиняную игрушку, завернутую в бумагу, развернул и передал Пятибратову.

– Вот, вроде этого.

– Нет, среди графы доходов ничего подобного не значится, – покачал головой Пятибратов. – Если хотите, я достану бумаги, они у меня здесь. Там прописаны и расходы, и доходы.

– Нет, не нужно.

Я и сам помню, что, согласно штатному расписанию, в Череповецкой окружной тюрьме может содержаться 200 мужчин и 20 женщин. Казна отпускает на содержание 9 тысяч с небольшим, расходы же составляют 11–12 тысяч, а дефицит объяснялся дополнительными расходами на дрова и керосин и ликвидировался за счет дополнительных средств продажей овощей со своего огорода – около 300 рублей, а все остальное за счет добровольных пожертвований.

Взяв из рук Пятибратова игрушку, сказал:

– Прежде чем начать расследование, я должен был убедиться – не пропустил ли чего-нибудь? А вдруг в окружной тюрьме появилась своя мастерская по производству глиняных игрушек, посуды? Умный человек (не стану говорить, кто именно!) оценил такую игрушку в пятьдесят копеек.

– Не меньше, – кивнул Пятибратов. – У меня сын маленький, я бы и рубль отдал, не пожалел.

– Значит, если мои подозрения подтвердятся, и в тюрьме имеется мастерская, встанет вопрос: а почему члены благотворительного комитета, в состав которого входит и предводитель дворянства, и городской голова, – об этом не знают? Допустим, в месяц в тюрьме изготавливают сто игрушек. Доход составит, по самым скромным подсчетам, пятьдесят рублей. Сколько останется в прибыль? Не знаю, сколько там расходы?

– Расходы, скорее всего, небольшие, – заметил Пятибратов. – Глина, вода. Что еще нужно? Жалованье арестантам платить не нужно. Печь и дрова. Печь тоже сложат арестанты, а вот с дровами сложнее.

– Так дрова-то казенные, – хмыкнул я. – Вот он откуда, перерасход дров. Да и керосин нужен, чтобы такую роспись делать. Со ста штук, получается, сорок рублей прибыль. А если не сто, а больше? Надо с гончарами посоветоваться – сколько игрушек можно в день сделать. Думаю, штук десять. А если еще гончарный круг поставить? Конечно, купцам по пятьдесят копеек не отдать, возьмут за тридцать...

– Возьмут и за сорок, если в Питер везти, – хмыкнул Леонтий Васильевич.

– Все равно – при минимальных вложениях неплохой навар.

– Ух ты, мне бы так! – вздохнул хозяин сапожной мастерской. – А то и за кожу плати, и за дратву, и за красители, да еще и жалованье мастерам с подмастерьями вынь да положь, и налоги нужно отдать. Так и инструменты ломаются, а чинить, новые покупать – тоже траты. Недавно машину купил, чтобы подошвы для сапог не вручную нарезать, а штамповать, – две тысячи рублей отдал. Если на вложенный рубль заработаю рубль и тридцать копеек – счастье!

– Но это мне еще доказывать нужно. Пока не знаю, с какой стороны зацепиться. Может так статься, что я вообще ерундой занимаюсь, и в реальности никакой мастерской в тюрьме нет. Если честно – буду доволен, если мои подозрения пустыми окажутся. Но пока, кроме вас, об этом никто не знает.

– Не беспокойтесь, Иван Александрович, молчать умею, – усмехнулся наш казначей. – Но я бы посоветовал с Иваном Андреевичем поговорить. Городской голова здесь тоже заинтересованное лицо – как-никак он почти весь дефицит тюремной казны покрывает, ежегодно по две тысячи рублей вносит. Но это, я вас попрошу, тоже в тайне держите. У меня в ведомости эти взносы как анонимные значатся.

Интересно. А ведь Милютин, помимо этих средств, жертвует еще и на образование, и на библиотеку.

– Думал об этом, – кивнул я. – Но рано. Я даже пока к исправнику не рискну обратиться. Василий Яковлевич – человек честный и директора тюрьмы – или чья там затея? – покрывать не станет. Мне нужно убедиться, что в тюрьме имеется мастерская. И с обыском нет оснований идти. Можно, конечно, приехать, принюхаться – не пахнет ли обожженной глиной, не греется ли печь... А самое лучшее – если бы не я проявил инициативу, а кто-то из членов нашего благотворительного комитета с докладом на заседании выступил или жалобу подал.

– А вот здесь, Иван Александрович, попробую вам помочь. Только давайте-ка к столу, вон – супруга уже зовет.

Глава двадцать вторая. Куфические дирхемы

Пока обедали и обсуждали с Пятибратовым дальнейшую стратегию действий, прошло часа два, так что уже не было смысла идти домой. Да и не осилю я два обеда. Не уверен, что после того изобилия на столе у природного мещанина стану ужинать.

Подходя к зданию суда, увидел у входа Нюшку, стоявшую с узелком.

– Аня, ты чего? – удивился я.

– Я вам поесть принесла, – сообщила девчонка, указывая на узелок. – Вы ж не явились ко времени, а я переживаю. Мы ж договаривались, что не только завтраки, но и обеды с ужинами за мной. Щи бы не донесла, прольются, а вот кашу с мясом принесла. Я внутрь войти хотела, но меня не пускают. Дядька этот, на входе, говорит, мол, девкам сюда нельзя! Жди, дескать, пока твой барин придет. А еще лучше – ступай домой и там господина Чернавского жди, задницу не морозь.

М-да... С одной стороны, вроде и неудобно, что не предупредил маленькую кухарку, что не приду на обед, с другой – я же и сам не знал, что меня пригласят разделить трапезу в чужой семье. Но уж никак не подумал, что она сюда припрется. Нет, все понимаю, но чрезмерная опека – тоже плохо. Слегка раздражает. Со стороны напоминает чересчур заботливую бабушку. Этак увидит кто из сослуживцев, решит, что судебного следователя по особо важным делам, словно неумеху, опекает деревенская кухарка.

Наверное, стоило отругать девчонку... Но, если честно, ее забота меня тронула.

– Анечка, ты молодец, что заботишься обо мне, но давай мы с тобой так договоримся: если я не пришел обедать, не стоит бегать и меня искать. И вечером, если я на ужин не пришел или опаздываю, – не высиживай, меня не жди, а как стукнуло семь часов – дуй домой.

– И куда мне теперь? – хмуро поинтересовалась Нюшка. – Я же вам предлагала завести хрюшку, ей бы и скормили.

Нет, только не хрюшка!

– Оставишь до вечера, подогреешь, за ужином все и съем.

– На ужин у меня картошка будет, а еще телятина. Я уже мясо замариновала, как Наталья Никифоровна учила. Или вы опять не придете?

Нет, если телятина по рецепту Натальи, так уж приду. И обед у Пятибратова не помешает. Погорячился я, что ужинать не стану.

– Тогда в деревню к себе отнеси. А еще лучше – батьке, чтобы далеко не ходить.

– Батька уже кормленый. Ему теперь тетя Галя готовит и обед с собой отдает. Принесу ему кашу, так он кому-то из приказчиков холостых скормит. Или того хуже – решит, что это закуска, и в казенку кого-нибудь пошлет. Да и не полагается чужую еду на сторону носить. Если прислуга хозяйскую еду утаскивать станет, это все равно что кража. Может, вы возьмете?

Нет, я эту девчонку точно когда-нибудь убью! Упрямая, как сто ослов. Но ее позицию уважаю.

– Аня, ты умница, ты все правильно понимаешь. Но я тебе разрешил мой обед к себе домой утащить, верно? Так что никакой кражи нет. Угости Петьку. У него организм юный, дикорастущий.

– Точно, растет, – кивнула Нюшка. – Солощий, все время есть хочет.

– Вот-вот, – поддакнул я, вспоминая, что означает слово «солощий»^[24]?

Выпроводив кухарку, едва не столкнулся в дверях с господином Виноградовым. А этот-то что тут делает? От службы его отстранили, личные вещи – чернильный прибор и пару справочников – бывший помощник прокурора уже вынес.

Бывший помощник прокурора был одет в ту же форменную одежду – шинель с петлицами, фуражку. Ну да, имеет право. Чина его никто не лишал и, скорее всего, не лишит. Вполне возможно, что, пока министерство рассматривает его прошение об отставке, ему еще и жалованье идет. Хотя нет, не идет. Такие вопросы имеет право решать сам председатель суда.

Решив, что здороваться с Виноградовым не стану, отошел в сторону.

– Зря радуетесь, – прошипел сквозь зубы мой недоброжелатель. – Вы еще пожалеете!

Ответить, что ли, что я не радуюсь? И что вы, Александр Иванович – просто дурак. Был бы умнее, понимал бы, что с отпрысками вице-губернаторов лучше дружить, а не писать на них кляузы. Вот если бы помог мне с той же дореформенной грамматикой, чисто по-человечески, а не вставал в позу, так, глядишь, и дочка бы была со стипендией, да и ему бы что-то да обломилось.

Жаль, что девчонка уже убежала, отдал бы свою несъеденную кашу Александру Ивановичу. Или это неприлично? Но я от чистого сердца.

Кивнув служителю – виделись утром, но все равно, нужно оказать внимание ветерану, – спросил:

– Петр Прокофьевич, не знаете, чего это Виноградов приходил?

Служители, они как слуги в доме, всегда все знают. Это мы сидим в кабинетах, а младший персонал уши по ветру держит, улавливает малейшие «дуновения». И слухи и сплетни, что вылетают из кабинетов, летят по коридорам и залетают к служителям. Проверено.

Петр Прокофьевич, оглядевшись по сторонам, снизил голос почти до шепота и сообщил:

– Его благородие за протекцией к его превосходительству приходил.

– За протекцией? – слегка удивился я.

Служитель еще раз оглянулся.

– Слышал, что господин Виноградов на Мариинскую водную систему устраивается, смотрителем шлюзов. Просит, чтобы его превосходительство по увольнению ему положительные характеристики дали.

– Смотрителем шлюзов?

Я обалдело похлопал глазами, но Петр Прокофьевич только развел руками – дескать, слышал, а подробности неизвестны.

Что такое шлюз, представляю себе смутно. Но если эти шлюзы строят на каналах и на реках, стало быть, это зачем-то нужно. Подозреваю, что это что-то вроде лифта. Течет себе вода в реке, плывет кораблик, а потом нужно кораблику попасть туда, где уровень воды либо выше, либо ниже. А шлюзы – что-то вроде ящика с дверками. Я правильно рассуждаю? А смотритель – это тот, кто заливает воду в шлюзы? Или тот, кто присматривает за тем, чтобы воды было вдоволь? Плохо быть технически неподкованным. У нас тут верстах в пяти есть Череповецкий шлюз. Съездить, что ли, посмотреть? А, сейчас же зима, какой шлюз? И наша часть Мариинской водной системы, что прикидывается рекой Шексной, тоже подо льдом.

Но шлюз – это я знаю, сложное инженерное сооружение, а Виноградов закончил даже не духовную семинарию, каковые являлись у нас кузницами кадров, а духовное приходское училище. Из него только в дьячки или пономари. И что, в Департаменте шоссейных и водяных сообщений МПС ситуация с инженерами хуже, чем в нашем министерстве с юристами? Но невежда-юрист все-таки представляет меньшую опасность, нежели невежда-инженер или врач, купивший себе диплом. Да, а со шлюза можно что-то украсть? В окружном суде с этим плохо – нам только бумагу казенную выдают, чернила да канцелярские принадлежности, не развернешься. А там Виноградов сопрет какую-нибудь штуку вроде ворот или цепей, устроит потоп.

Определенно, заинтриговал меня Петр Прокофьевич этой новостью. Поинтересуюсь потом у Николая Викентьевича – куда это Виноградов намыливается? Слабо верю, что в смотрители шлюзов.

А сейчас отправлюсь в свой кабинет, напишу письмо батюшке. Если вице-губернатор Новгородской губернии, будущий товарищ министра, узнает, что руководство Череповецкой окружной тюрьмы подозревается в махинациях не от собственного сыночка, а от кого-то другого, это будет свинством с моей стороны. Я ведь и так подкладываю отцу большую свинью. Тюрьмы у нас находятся в структуре МВД, директор тюрьмы, господин Фаворский, утвержден в своей должности губернатором (любопытно бы глянуть – не сам ли отец документы подписывал?), а сынок вице-губернатора по собственной инициативе начинает делать то, что его делать никто не просил, – проводить оперативно-следственные мероприятия в отношении руководства Череповецкой окружной тюрьмы. Что скажут товарищу министра внутренних дел и сам министр, да и государь-император? Мол – в своем ведомстве гадину пригрел?

Может, стоит соврать Чернавскому-старшему? Дескать – я здесь ни при чем, подозрения высказывает один из членов благотворительного комитета... Нет, не стану. Напишу, как оно есть. Тем более что пока это всего лишь мои подозрения. Не подтвердятся – и ладно. Но с другой стороны, мой батюшка – человек очень умный. А данная ситуация может не навредить его будущей карьере, а, напротив, очень даже помочь. Вице-губернатор, не потерпевший, чтобы в пределах губернии процветало мздоимство, заслуживает всяческого поощрения со стороны вышестоящего руководства.

Теперь самое главное – все правильно сформулировать. Так, чтобы и лишнего отцу не сказать, но и чтобы он был в курсе событий.

Только собрался думать, как отвлекли. В дверь постучались.

– Да? – отозвался я, недовольный, что оторвали от важного дела.

– Заняты?

В кабинет заглянул пристав Ухтомский.

– Антон Евлампиевич, день добрый, – поднялся я со своего места. Если пришел пристав, значит, по делу. Поручкавшись, кивнул тому на стул для посетителей. – Присаживайтесь. Каким ветром?

Старый служака, осторожно усаживаясь, сказал:

– Посоветоваться с вами хотел. Касательно старшего городового нашего.

– Уж не кладоискателя ли? – усмехнулся я.

Ухтомский смущенно закашлялся. Эпидемия кладоискательства, охватившая Череповец, быстро сошла на нет. Не то народ образумился, не то зима помешала. Долбить ломом мерзлую землю? На фиг такое счастье! И кладов не надо. Старший городовой Смирнов, поставленный присматривать за гостиницей «Англетер» и ее постройками, тоже пытался что-то искать, но, «вразумленный» начальством, оставил это глупое дело. Тем более что в гостинице появилась хозяйка, выпущенная из тюрьмы. Муж и работник отправились на бессрочную каторгу, канцелярист получил два года тюрьмы, а саму Анну Тихоновну присяжные заседатели признали невинной жертвой обстоятельств. Дескать – боялась мужа, который грозился физической расправой, а то, что стирала окровавленные вещи, – бывает. Если бы на процессе всплыли все обстоятельства, касающиеся ящика с акциями, хозяйке пришлось бы туго. Но, увы. Не все можно поведать миру.

Анна Тихоновна лошадей уже продала, сейчас продает гостиницу, покупатели уже есть, но она дорожится, желая получить две тысячи, а ей дают только полторы.

Городовой Смирнов, получивший плюху, взялся за ум и теперь честно отрабатывает жалованье. Вспомнилось, что недавно исправник показывал его рапорт.

Его Высокоблагородию

господину надворному советнику Абрютину.

Покорнейше довожу до сведения Вашего Высокоблагородия, что вчера была совершена кража со взломом замка из амбара с подворья череповецкого мещанина Смирнова Ивана, украден сундук и похищено домашних вещей на сумму 68 рублей 12 копеек. Подозреваемых нет.

В течение дня негласным путем удалось узнать, что кражу совершил крестьянин Василий Смирнов, проживающий постоянно в деревне Починок Воскресенской волости и находящийся на заработках в Череповце, снимающий угол у мещанской вдовы Авдотьи Смирновой. Удалось также установить, что извозчик Степан Смирнов видел, куда Василий Смирнов увез сундук.

Василий Смирнов задержан, похищенные вещи обнаружены, опознаны мещанином Смирновым Иваном.

Старший городовой Федор Смирнов.

Дело я открывать не стал – пусть сразу к мировому судье отправляются, а рапорт мне понравился. Не врет статистика моего мира, уверявшая, что самая распространенная фамилия в России не Иванов, а Смирнов. Интересно, а информатор, сообщивший городовому «негласным путем» о воре, не Смирнов ли?

Антон Евлампиевич покашлял и перестал, потом вытащил из кармана узелок. Развернув его, высыпал на мой стол с десяток грязно-серебряных кругляков. Это у нас что такое? А, старинные монеты. Видел я такие в музеях.

– Неужели Смирнов нашел? – поинтересовался я, осторожно взяв в руки тоненькую серебряную пластинку с едва заметной арабской вязью.

– Так точно.

– Как же он умудрился? Земля мороженая.

– Говорит, возле бани. Там, где грязная вода из-под пола стекает, земля помягче. Копнул – а тут тебе и монетки. Он поначалу не понял, что это такое, думал – сбрую конскую украшали, серебра-то здесь с гулькин хрен. Потом подсказал кто-то – либо турецкие, либо персидские, но старые. Вначале, говорит, купцам хотел продать, потом совесть замучила – мне принес. Дескать – виноват.

– И что Смирнов хочет?

– Так он ничего не хочет. Это я не знаю, что с этими монетками делать. Не то господину исправнику отдать, чтобы он серебрушки в Новгород переслал, в канцелярию губернатора. Инструкция есть, чтобы все, что древнее отыскивают, отправляли туда, а канцелярия пересылает в Новгородский музей древностей. Так что в раздумьях я. Отправить или выбросить? Вот, скажите-ка, Иван Александрович... Вы – человек грамотный, в университете учились. Эти монетки много денег стоят? Чисто из любопытства спрашиваю. Старые ведь монетки, лет двести, а то и больше.

Взяв в руки монетку, с умным видом сказал:

– Лет им побольше, не двести, а тысяча, если и поменьше, то девятьсот. Их арабы чеканили, когда наше государство возникло и Русь крестили. Был такой Арабский халифат, свои монеты чеканил.

Рассматривал монету и задумался. Я ведь уже и не помню все тонкости образования арабского халифата, его распада, а ведь когда-то уроки вел. Рассказывал, как арабов не принимали всерьез, а они взяли и сделали козью морду и персам и византийцам и чуть было всю Европу не захватили. Надо будет что-то почитать. Иначе – попадется на экзамене по всеобщей истории.

Так, отвлекся. И сколько стоит куфический дирхем? В моем мире такой стоил бы... Ну рублей пятьсот, может – тысячу или две.

А вот в моем нынешнем времени сколько стоят?

– На таких монетках уж точно не разбогатеешь, потому что никому они особо-то не нужны. Да и много их начеканено. Если кто даст пятачок – уже хорошо.

– А у нас они откуда взялись? – полюбопытствовал Ухтомский. – Ладно, если в Крыму или в Таганроге, а здесь-то?

– Так купцы и привезли. Слышал ведь, Антон Евлампиевич, о пути из варяг во греки? Варяги – теперешние шведы с норвежцами, они на Балтике, а греками у нас византийцев именовали. Купцы туда-сюда ездили, товары возили. Со Скандинавского полуострова железо везли, из Византии – соль.

– А зачем чужое везти, если своего полно? – удивился Ухтомский.

– Так это сейчас все есть, – пояснил я. – А раньше ничего своего не было. А как без железа? Или без соли? Без соли, Антон Евлампиевич, сам понимаешь, ни запасов на зиму не сделать, ни щи не посолить. Греки свою соль на наше зерно меняли – иной раз мешок соли на мешок ржи меняли. А куда деваться? Брали. А у болотной руды, что в наших краях, качество плохое. Еще ладно, что в Вологодской губернии соль научились добывать. Главная торговля в Новгороде была, но и к нам на Шексну заезжали, на Белое озеро. Белозерск когда-то богатым городом был. Рыбу в наших краях покупали, шкуры всякие, воск. А на Соборной горке, где монастырь был, люди давно живут. Кто-то из купцов свой кошелек у нас потерял. По прежним временам пять монет – очень много. У нас ведь долго своего серебра не было, все привозное было. Наверное, за эти монетки можно было дом купить или коня.

– Вот те на! – захохотал Антон Евлампиевич. – Купец кошелек тысячу лет назад потерял, а Федька Смирнов нашел! Купец-то переживал, небось... А как кошелек теперь вернуть? Так что с монетками-то делать?

– В Новгород их отправлять смысла нет. Там и своих хватает, счет не на единицы идет, а на сотни. Для них эти пять дирхемов – ерунда, а для нас важно. Будет доказательство, что Череповец не при матушке Екатерине появился, а гораздо раньше. А в губернию пошлем – потеряют^[25]. Лучше эти дирхемы в городскую управу отдать. Мне недавно Афетов, преподаватель Учительской семинарии, говорил: Иван Андреевич Милютин музей истории собирается делать^[26]. Серебро умелые люди почистят, точный год определят. Но рапорт написать надо – не для канцелярии, а для музейных хранителей. Еще неплохо бы план составить. Для потомков.

Глава двадцать третья. Старообрядцы Череповецкого края

Сегодня не собирался заходить к исправнику, но Василий Яковлевич сам отправил курьера, чтобы зазвать к себе. Не думаю, что Абрютину не с кем чая попить, поэтому пошел. А Василий Яковлевич, вместо того чтобы меня чаем напоить, бумажку сует. Дескать – ознакомьтесь.

Вот, знакомлюсь.

Его Высокоблагородию

господину Абрютину

От урядника Пачевской волости

1-го стана Череповецкого уезда

Микешина.

Довожу до вашего сведения, что 4 февраля с. г. насмерть убился крестьянин деревни Замошье Пачевской волости Паисий Ларионов, 53 лет.

Причина – напился пьяным, упал с моста в собственном доме, скатился по лестнице и сломал себе шею.

К сему – урядник 1 стана

унтер-офицер Микешин

– И что вас смущает? – поинтересовался я, прочитав доклад урядника.

Я бы этот рапорт проигнорировал, положив в папку с общими бумагами. Канцелярист их потом сведет в один документ и отправит в Новгород, в канцелярию губернатора. Смерть Паисия Ларионова пополнит статистику погибших по причине пьянства.

Ну принял человек лишнего, бывает. А с какого моста он упал и скатился по лестнице? А, понял. Не с того, что перекидывают через ручей или реку, а с перехода, соединяющего жилую часть дома с нежилой. Жилая – это изба, нежилая – скотный двор, а сверху поветь, куда складывают сено. На повети можно кладовки настроить, а еще, пардон, нужно́й чулан. С моста идет лестница вниз, к выходу. Сам я живу в городском доме, где из нежилой части только сени.

Падение с лестницы – штука неприятная. Наверное, нет такого человека, который бы хоть раз в жизни с нее не падал. Иной раз и не один. Я однажды со стремянки навернулся – на даче у тещи ветки березы пилил. Ушибся тогда здорово, кисть подвихнул, а Оксана Борисовна ходила и ныла, что стремянка сломалась. И ныла до тех пор, пока Ленка новую не купила. Я бы из принципа не стал покупать, но жена сказала, что дешевле купить, чем слушать стоны.

Вспомнилось, что незадолго до «попаданства» читал о том, что в Британии какое-то министерство вело специальный учет: сколько человек ежегодно падает с лестниц, получает травмы различной степени тяжести или гибнет. Если не ошибаюсь – триста тысяч в год^[27]! Но если по сериалам судить, так в аглицком доме обязательно имеется два этажа и очень крутая лестница, с которой кто-нибудь да сваливается. Либо самостоятельно, либо ему помогают.

– Будь это иная деревня или иная волость – не смущало бы, – хмыкнул Абрютин. – Народ у нас пьет. Но народ у нас разный...

Василий Яковлевич сделал значительное лицо, а я принялся лихорадочно соображать, кто же у нас в России не пьет? Ну, разумеется, кроме меня. Дошло.

– Старообрядцы? – выпалил я.

Кажется, исправник был слегка раздосадован, что судебный следователь раскрыл этот маленький секрет. Не дал, понимаете ли, раскрыть великую тайну. Слышал, что в Череповецком уезде имеются старообрядцы, но сам я с ними не сталкивался. Или если и сталкивался, то не мог опознать. На лбу не написано – старообрядец или никонианин.

– И что, староверы совсем не пьют? – поинтересовался я.

– Почему же, могут позволить. Одну рюмку для здоровья, вторую – для веселья, – сказал Абрютин. Посмотрев на меня, усмехнулся: – Если бы я вас в нашем храме не видел, заподозрил бы, что и вы старообрядец. Две рюмки, не больше. И курить – ни-ни.

Василий Яковлевич уже не первый раз намекает на мою странность, хотя мы с ним как-то и выпивали. На моей «проставе» в честь ордена. Но я вроде бы выпил не две, а целых три рюмки.

– Ничего, будет оказия, накундехаемся мы с вами до поросячьего визга, – пообещал я.

– Накундехаемся? Да еще и до поросячьего визга? – хмыкнул Абрютин. – Надо запомнить.

Запоминайте, господин исправник. Я вам как-нибудь еще что-нибудь этакое выдам.

– В нашем уезде старообрядцев много? – поинтересовался я.

– Вы их лучше раскольниками именуйте, – посоветовал Абрютин. – Иначе получится, что мы с вами по какому-то новому обряду живем, а они по-старому? Наших предков в один год крестили.

Вот здесь можно было бы поспорить. Хотя официально крещение Руси и состоялось в 988 году, но реально оно растянулось лет на сто, если не больше.

– Переписи им не делали, но, по подсчетам батюшек, тысячи две или три. В Пачевской волости их хватает, в Чаромской немало. Есть еще в Ильинской. Вон, у нас даже в приходе Воскресенского собора один раскольник числится.

– Василий Яковлевич, я ведь толком и не знаю, чем староверы, раскольники то есть, от нас отличаются. Ну крестятся двумя перстами, икон наших не признают, в богослужении только рукописные книги используют. А что еще?

– У них там черт ногу сломит, вторую вывернет, – поморщился Абрютин. – В тех волостях, где у нас раскольники живут, можно сказать, чересполосица. В деревнях и раскольники живут, и православные, как мы с вами. В той же Пачевской волости – есть раскольники, которые в наш храм ходят, но крестятся двумя перстами. Есть те, кто сами себе попов избирают, иной раз священниками по очереди служат. У этих тайные церкви есть. Есть еще беспоповцы – эти попросту дома молятся на образа, а то и на камни какие-нибудь. Есть еще филипповцы, бегуны.

– Бегуны, как я понимаю, от всех бегают? А филипповцы это кто?

– Бегуны, допустим, они не бегают, – пояснил Абрютин. – Убегают они от мирских соблазнов. Чтобы никаких связей с обществом, с государством. Им странствовать можно по святым местам, вот и все. Мне бы не жалко – пусть себе странствуют, только там ведь и молодые парни есть, кому на службу военную надо идти. Они-то по святым местам бродят, а у меня голова болит – как их на медицинскую комиссию отправить?

– Удается? – полюбопытствовал я.

– Не очень, – признался исправник. – Хорошо, что их не так и много. Два-три человека, не больше. Вот если скиты создают, это хуже.

Скит – это только для писателей хорошо. Для государства не очень. Народ, который там живет, поставил себя вне государства. Стало быть, налоги не платит, на военную службу не желает идти. Непорядок. Да и мало ли кто может укрываться в скитах?

– А есть и скиты?

– Сложно сказать, – вздохнул исправник. – Знал бы, что где-то скит имеется, отправил бы полицию на задержание, а понадобилось – так и солдат бы привлек. В прошлом году в лесах женский скит отыскали. Жили там девять баб, вроде как странницы старые да увечные. Задержали, доставили в Череповец. Выяснилось, что среди обитателей две беглые каторжницы да три воровки, что в розыске. Еще четыре бабы – эти и на самом деле бывшие странницы. Преступниц по этапу отправили, а старух, которые странницы, в женскую обитель. Пусть там свой век доживают. А сбегут – так их дело.

– А кто такие филипповцы?

– Тоже раскольники-беспоповцы. Молятся дома, общиной, но за государя отказываются молиться, не желают вступать в законный брак^[28], – пояснил исправник.

Спрашивать – как это власть мирится со всем этим, глупо. В моем двадцать первом веке тоже всего хватает. Старообрядцев, правда, почти повывели, но в этом двадцатый век виноват и всякие исторические катаклизмы.

– А в деревни Замошье, где крестьянин с лестницы упал? Там раскольники какого толка?

– А вот там-то как раз раскольники чистой воды. И попы свои, и храмы тайные. То есть поп-то у них один, выборный, да и храм один. Народ богатый живет. У них ведь барина не было – государственные крестьяне, не бедствовали, а после реформы еще лучше зажили. Почти у каждого мужика – по две лошади, а коров – не то по три, не то по пять. Община крепкая, друг за друга горой. Свой маслозаводик – масло и к нам посылают, и в Вологде продают. Своя мельница имеется. Могли бы, кстати, на ней зарабатывать, но она только для своих. Тех, кто щепотью крестится, не пускают.

– И в дома, наверное, чужих не пускают?

– В дома-то пускают, я же был в тех деревнях, даже хлеб и воду дадут, но откровенничать – боже упаси! В Замошье своих рабочих рук не хватает – в батраки нанимают тех, кто щепотники. И кое-кто из молодежи к раскольникам переметнулся. Были бы доказательства, что среди раскольников проповедники есть, я бы таких мигом из уезда выслал, но доказательств-то нет!

– Стало быть, ваше высокоблагородие, придется нам в эту, как ее там... Затишье? А нет, Замошье ехать? – поинтересовался я. – А коли труп придется эксгумировать, надо нам с собой и доктора брать.

– Вообще-то, вам со мной необязательно ехать, – пожал плечами Абрютин. – Я все равно собирался в Пачу ехать – мне два раза в год полагается объезды делать по всему уезду, как раз время пришло. Дознание мы и сами провести можем, арестуем, если понадобится, а труп и в Череповец привезти можно. А вы уж тут и допросы чинить станете, и все прочее.

– Василий Яковлевич, а чего же вы меня пригласили? – хмыкнул я. – Я, хоть и следователь по особо важным делам, но для вас не начальник.

– Так чаю с вами хотел попить, – улыбнулся Абрютин. – Опять-таки вы про это дело все равно узнаете, ворчать начнете – отчего с собой не взяли? У вас же там, в одном месте, шильце сидит...

– Опять прикалываетесь... – вздохнул я, ни капельки не обижаясь. Напротив, Василий Яковлевич прав. Если там действительно убийство, а не смерть по неосторожности, надо ехать.

Господин надворный советник только довольно крякнул, потом пошел отдавать приказ о том, чтобы принесли чай.

В ожидании чая я спросил:

– У вас ведь наверняка еще какие-то претензии к уряднику есть? Думается мне, что если бы кто другой подобный рапорт прислал, то могли бы и поверить.

– Совершенно верно, – кивнул Абрютин. – С урядниками вообще беда. Они же работать начинают через год, а то и через два. Пока народ узнают, пока местность изучат. Но за год или за два они уже в селе своими становятся, кое-кто жен себе находит, а потом дети пойдут.

– Врастают в обстановку.

– Вот-вот. Врастают в обстановку, начинают делить всех на своих и чужих. Своим могут и послабление дать, а с чужих шкуру спустят. Как вы иной раз говорите – это не есть хорошо. Менять нужно урядников хотя бы один раз в пять лет. Но на кого менять? Что там на самом-то деле случилось с Ларионовым? Не исключено, что покрывает кого-то Микешин. Боятся лишний раз сор из избы вынести.

– Так все мы так, – усмехнулся я. – Вон, с тем же Виноградовым нашим. Его бы под суд отдать, так мы и его жалеем, и не хотим, чтобы о нашем суде плохая слава шла.

– Ну, Виноградова господин Лентовский жалеет. А вы тоже хороши – все дочку его жалеете, которая к вам из-за папеньки ругаться прибегала. Мне ведь Виктория говорила, что вы ей стипендию собирались испросить. Ладно, что передумали.

– Все-то вы знаете, – усмехнулся я.

Ну, тут понятно. Сестра супруги рассказала о губернаторской стипендии. А соседки уже давно обо всем поведали городовым, а те, естественно, доложили начальству. Сарафанное радио у нас хорошо работает. Правда, про угрозу пистолетом государственному чиновнику оно не прознало.

О, надо бы пистолет вернуть госпоже Десятовой. Все время забываю.

Канцелярист принес чай, мы зазвенели ложками, отвлекаясь от насущных дел. Абрютин, сделав глоток, кивнул, оценив вкус и крепость напитка, и продолжил:

– А к Микешину, уряднику тамошнему, у меня еще вопросы имеются. Мне недавно доложили, что в Пачевской волости этим летом четыре скирды сена сгорели. Вроде бы – сено и сено, бывает, что и горит. Но, как оказалось, его тамошние мужики сожгли.

– Раскольники с никонианцами покосы не поделили? – предположил я.

– Почти угадали. Там, в Пачевской волости, имеется и помещичья земля. Тоже чересполосица – тут государственные крестьяне были, там уже частновладельческие. После реформы, когда мужикам землю намеряли, что-то не так намерили. Если бы помещик на месте жил, тогда бы и межевание позже правильное провели и все прочее. Но помещик в Петербурге, носа сюда не кажет, деньги за него управляющий собирает. А управляющий – он ведь и сам из здешних мест. Вот, под шумок, мужики покосы косить принялись, а потом и вовсе своими стали считать. У нас ведь как? Если я на земле работаю – земля моя. Не в Европе, где каждый кусок земли своего владельца имеет. Будет сорняком зарастать, а никто не тронет – чужое.

А в прошлом году приехала барынька – супруга помещика – вместе с сыном. Кажется, она с мужем отдельно живет, тот ей паспорт выписал, разрешающий свободное передвижение, часть своего поместья переуступил. Я всех подробностей не знаю, но знаю только, что решила она от земли прибыль иметь побольше, нежели супруг ей платил. Дом себе барынька поставила – скромный, не барский, зато свой, вместо управляющего стала платежи за землю получать. Думаю – очень удивлена была, когда узнала, что денег больше, чем раньше получала. Нет ведь таких управляющих, чтобы не крали у барина. А так как покосы по ее документам в собственности супруга, косцов наняла, сено скосила, продать решила.

Мужики с косцами подрались, а потом вообще – спалили все сено и пригрозили, что и ее дом спалят. Так что убежала барыня вместе с сыном в столицу.

– А что Микешин? – полюбопытствовал я.

– А что Микешин? – вздохнул Василий Яковлевич. – Да ничего. Мог бы в самом начале все безобразия пресечь, не допустить никакого поджога. Всего и нужно-то было на мужиков рявкнуть, власть применить. Потом со старостой поговорить. Если община межеванием недовольна – пусть жалобу подают. Есть у нас уездное по крестьянским делам присутствие, оно межевые споры решает. Не первый же такой спор. А тут и сено спалили, и женщину с ребенком испугали. А если бы и на самом деле барыньку убили? Это что, из-за какого-то урядника в моем уезде крестьянский бунт? А Микешин мне даже не доложил. У торговцев узнал, свое расследование провел. Наверняка кто-то из его новых родственников тоже чужое сено жег. Вот он своих и покрывает.

– Василий Яковлевич, а если бы и на самом деле бунт случился? Что станет делать полиция?

– Бунт... – призадумался на секунду Абрютин. – Ежели мужички собрались да орут – это еще не бунт. Я бы им даже орать не мешал – пусть себе проорутся. Но коли бы крестьяне за топоры схватились, за вилы, я бы своих городовых на них не повел. Даже если одна деревня поднимется – это мужиков двадцать, не меньше, а я, при надобности, больше десяти человек не соберу. А даже и соберу – что толку? В любой деревне отставные солдаты есть, которые в воинском деле понимают. Мятежники в чистое поле не пойдут, в деревне засядут, в первую очередь подходы и подъезды к ней перекрывают. Можно баррикаду поставить, завал из бревен. Ну да много чего можно придумать! У нас с моим помощником да с Ухтомским по револьверу имеется, у полицейских однозарядные пистолеты, да палаши – колбасу резать. Я со своими городовыми и с конной стражей завалы штурмовать не стану, а сразу телеграмму в Новгород отобью. Пришлют роту солдат да пару орудий. Два или три залпа – завалы расчистят, потом солдаты войдут. Кто оружие сразу не выкинет – тех постреляют. А потом уже и мы с полицией войдем. Зачинщиков заберем, в уезд привезем. А дальше уже ваша работа – станете доискиваться, из-за чего бунт поднялся, кто виноват.

– Когда поедем? – спросил я.

– Сколько на сборы нужно?

– Так одного дня хватит, – ответил я. – Мне надо Лентовского в известность поставить, а что с собой брать – подумаю. Думаю, если в чужие места поедем, запас еды взять невредно.

– Тут вы правы. Провизию лучше с собой брать, – согласился Абрютин. – Вы еще полушубок возьмите, шапку. Если валенки есть – тоже берите. Если нет – можно у кого-нибудь взять.

– Есть у меня валенки, – повеселел я. – Спасибо матушке – и валенки, и все прочее.

– Нужно еще Федышинского взять, а господин доктор любит во фрондера поиграть, придется поуговаривать малость, – усмехнулся Абрютин.

Дипломат у нас господин исправник. И доктору приятно будет, что уговаривают. А ведь все равно бы поехал, куда он денется?

– Револьвер брать? – деловито поинтересовался я.

– А зачем он вам? – удивился исправник.

– Ну как же зачем? Сами меня напугали – черт-те что творится в Пачевской волости, раскольники дикие бегают, мужики барское сено жгут!

– Если хотите – возьмите. Но думаю, он вам не понадобится. Ваше дело следствие проводить, а наше – вас охранять. Но лучше мы через неделю выедем. Масленичная неделя начнется, нельзя Череповец без исправника да без городовых оставлять. Вот отгуляем, блинов поедим, а в Великий пост и поедем.

Глава двадцать четвертая. Проводы русской зимы

Суббота. На службу завтра не нужно.

– Иван Александрович, ну, пожалуйста, еще чуток расскажите, – канючила Нюшка.

Я сидел, разморенный блинами, которых слопал неимоверное количество. И со сметаной, и с медом, и со сливочным маслом. И просто так, без ничего. А блины маленькая кухарка пекла классные. Не хуже, чем Наталья Никифоровна, а может, даже вкуснее.

Масленичная неделя расписана по дням, но одно общее – лопаем блины! Скоро на эти блины глаза не станут смотреть, но все равно – продолжаем лопать. А в суде вроде бы официально никто неприсутственных дней не объявлял, но вся работа сама собой свелась на нет. Какая работа, если в понедельник в окружную тюрьму идут родственники с блинами? И во вторник идут. И в среду. И во все остальные дни. Мировые судьи уже просителей-посетителей не принимают, куда-то пропали. В том смысле – что пропали все судьи, все три штуки. И у нас как-то все заседания перенесли на Великий пост. Правильно – в пост положено не только поститься, но и страдать.

По улицам уже Масленицу катают, да не одну, а штуки три. Одну возят в санях, а две таскают мальчишки. Можно только посочувствовать преподавателям учебных заведений. Детишки – оно понятно, но даже и серьезные гимназистки пытались сбежать с уроков, чтобы покачаться на огромных качелях, установленных на двух площадях – Торговой и Соборной. В реальном училище прошло состязание – кто больше съест блинов? Победил Вася Злобин, умудрившийся слопать аж тридцать штук! И как не лопнул?

Холостякам, вроде меня, жить полегче. В гости к родственникам ходить не надо и к себе никого не ждем. В среду на блины к теще не идти (будущая теща в Санкт-Петербурге), зато и в пятницу ее не нужно кормить блинами.

Масленичная неделя – череда сплошных безобразий. Правда, городовые нынче добрые, из-за ерунды никого в участок не тягают.

В среду одной из моих соседок – Марии Ивановне – кто-то вымазал окна сажей. И зачем было так шутить над старухой? Или она не только у меня дрова воровала? Я поначалу испугался – не подумала бы на меня. Но узнал, что в прошлую Масленицу над старушкой подшутили еще более жестоко – поставили ей на крышу сани. Тоже – постараться ведь нужно! А как их потом снимать? Веселуха!

Бабуля пыталась отмыть окна горячей водой. Хотя бы посоветовалась вначале с кем-то, а не плескала кипяток со всей дури! Два стекла в раме разлетелись вдребезги, зато остальные у бабки хватило ума не мыть. Несмотря ни на что, жалко старушку. Пока заткнула окно подушками, а что дальше станет делать – видно будет. Может, скинемся с соседями по гривеннику, купим бабке новые стекла? Или я бы и сам заплатил стекольщику. Гложет до сих пор чувство вины за поленце, что подкинула ей юная «диверсантка».

Вечером в четверг ко мне приходили ряженые. Судя по миленьким девичьим мордочкам, которые не смогли испортить ни сажа, ни фальшивые бороды из пакли, – одноклассницы моей Леночки. Пели, плясали, били в бубны, потом требовали угостить их вином. Ишь, обнаглели! Вина у меня нет, да и вредно гимназисткам пить, зато я заранее (по совету Нюшки) запасся конфетами, поэтому каждой из девчонок выдал по целой горсти. Надеюсь, остались довольны, а иначе бы вымазали и мне окна сажей. Рассерженные девчонки народ опасный.

С четверга и по воскресенье на реке Шексне можно было полюбоваться конскими бегами. Мужики из уезда соревновались – чей жеребец круче? В конце концов, выбрали трех победителей. В качестве награды всем выдали по самовару. Раздали призы за второе место – по паре сапог. «Бронзовую» тройку одарили скромнее – серебряными рублями. Но рубль – неплохие деньги.

Спрашивается, где справедливость? Старался жеребец, а награду получал хозяин. Кони и чай из самовара не пьют, и сапоги им без надобности. Тем более что, помимо награды, владельцы лучших жеребцов имели еще и другой бонус – к ним теперь выстроится очередь из желающих заполучить жеребенка. Тьфу... Не от мужика, конечно, а от его жеребца. Так что жеребцы в накладе не останутся.

Сам я на бега не ходил, но задумку организаторов оценил – тут вам и зрелище, и польза – улучшение лошадиного поголовья в уезде.

Не зря Масленицу считают языческим праздником, где принято наедаться впрок. А я после Нюшкиных блинов того и гляди лопну.

– Ань, а тебе домой не пора? – озабоченно поинтересовался я. – Глянь в окно – потемки уже.

А чего в окошко глядеть? И так известно, что зимой смеркается рано, часов с пяти, а теперь уже восемь. Природе-то все едино – праздники ли нет. И маленькая кухарка сегодня задержалась. Ей, видите ли, захотелось накормить хозяина блинами «с пылу с жару».

Отчего у хозяина должна болеть голова о прислуге, которой нужно в потемках возвращаться домой? А вот поди ж ты, каждый вечер сердце не на месте. Что тут поделать, если мозги-то из других времен. Поэтому каждый вечер накатывает желание проводить девчонку до ее деревни, сдать отцу с рук на руки.

Видимо, до сих пор у меня срабатывает синдром педагога – если повел ученика (ученицу) на мероприятие, будь добр, доставь обратно.

Понимаю, что от Череповца до Борока и шагать-то всего с версту, а волков в здешних местах не водится, плохих людей, способных обидеть девчонку, тоже нет. Все верно. Но как же отпускать на ночь глядя? Иной раз Нюшка говорит, мол, на работу к батьке пойдет, вместе с ним и вернется, тогда на душе полегче.

А что сегодня? Кухарка говорила, что у отца хозяин на два дня велел склад закрыть – только сторож остался. Значит, одной придется в потемках, да еще по снегу брести?

– Иван Александрович, ну, пожалуйста, расскажите сказку...

Если кто-то узнает, что хозяин рассказывает прислуге сказки – придется уезжать из Череповца, а еще лучше – подать в отставку и переквалифицироваться в управдомы. Или в приказчики в магазин готового платья.

А началось все с домовенка Кузи. Ей мой рассказик понравился, запросила еще.

И я пошел у нее на поводу. Да что уж там – мне и самому нравится.

Про Кузю рассказал, приступил к «Приключениям Буратино». В результате получилась некая смесь из сказки, прочитанной в детские годы, и фильма. Что-то подправил – Дуремар оказался симпатичнее, а вот Мальвину я безжалостно выкинул. Сказка обойдется и без нее, а мне девочка с голубыми волосами никогда не нравилась. Самодовольная, капризная, а если кто-то пришелся ей не по нраву – оставит без обеда, затравит собаками. Ладно, пусть не затравит, а отдаст приказ верному пуделю Артемону запереть мальчишку в темный чулан. Но все равно – непедагогично!

Забавно – Анна Игнатьевна, барышня солидная и практичная, слушает сказки открыв рот, просит, чтобы рассказывали дальше. Но нечего хозяина эксплуатировать, пусть сама читает!

Отыскал в книжном шкафу покойного коллежского асессора Селиванова «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о мертвой царевне и о семи богатырях», еще что-то из великого классика. Мы их с Натальей проглядели, не отправили в библиотеку Нелазской школы. Зато теперь Нюшке есть что читать.

А эта пигалица Пушкина осилила за один день. Теперь выясняет – можно ли ей записаться в городскую библиотеку. Но девчонок туда не пустят. Пришлось идти самому, записаться, заплатив за месячный абонемент аж три рубля. Нашел для Нюшки «Конька-горбунка» Ершова. Книжка нетолстая, хватит ей ненадолго. Надо бы еще что-нибудь захватить. «Остров сокровищ» Стивенсона или что-то из Жюля Верна. Увы и ах. Не то еще не перевели, не то до нас переводы пока не добрались. Взять, что ли, что-нибудь из русской классики? Не хочется. Я это и в своем мире читал. Вздохнув, ухватил бессмертный роман «Три мушкетера» господина Дюма-отца. Лучше бы на французском, но в городской библиотеке только перевод. Ладно, почитаю, сравню.

Нюшка «Конька-горбунка» прочитала влет. Как прочитала, то попросила у меня «Мушкетеров». Читает, нравится, но приходится давать пояснения – кто такой кардинал Ришелье и кто такие мушкетеры. И почему католики сражались с гугенотами? Зачем они сражались? И почему Англия помогала гугенотам? А почему Атос, когда был графом, повесил свою жену? А разве он имел на то право?

В общем, вопросов было так много, что разъяснять, что художественное произведение отличается от реальной действительности, не было смысла. Но все-таки пришлось рассказать, что кардинал – это должность, вроде нашего митрополита, а Ришелье, помимо духовного сана, был еще и первым министром у короля. По уровню власти – некто вроде нашего министра внутренних дел. Не удержавшись, рассказал, что Ришелье сделал очень много полезного для Франции – и города строил, и «вольных» феодалов прижимал, и торговлю поддерживал. А еще привел такой факт – кардинал, чтобы победить голод в своей стране, закупал зерно в России.

И вот тут-то уже пришлось рассказывать о значении города Архангельска в прежние времена, о торговле, которую вела Россия через Белое море.

Эх, Нюшке бы родиться в иных условиях, да в другой семье, далеко бы пошла. А так – может застрять в кухарках. А в царской России кухарка управлять государством не сможет, как ни крути^[29]. Хотя кто знает?

– Аня, если начну рассказывать, опять мы с тобой часов до десяти проболтаем. Во сколько домой вернешься?

Анна, вместо того чтобы прислушаться к голосу разума, опять заныла:

– Иван Александрович, ну хоть немножечко...

Добрый я очень. Веревки вить можно. Или же мне не хватает того, что было когда-то – возможности учить? А здесь еще и очень благодарная ученица попалась. Были бы все ученики такими, как моя маленькая кухарка, в школы бы очередь стояла из учителей^[30].

Чего бы ей такое рассказать? Чтобы и вышло складно. Русские народные не пойдут, она их и так знает. Братья Гримм для деток поменьше. Что-нибудь сказочно-фантастическое? «Приключения Электроника» не подойдут – замучаюсь объяснять, кто такой робот. Про голову профессора Доуэля рассказывать рано. Может, пересказать «Аэлиту»? Про лихого кавалериста Гусева и революцию на Красной планете? Нет, уж лучше пересказать...

– Тогда придется еще один самоварчик ставить, – решил я. – Маленький, мне на чашку.

– А у меня уже все готово, – сообщила Нюшка. – И чай свежий заварен, как вы любите.

Вернувшись с чашкой, девчонка наставительно сказала:

– Такой крепкий чай на ночь не стоит пить. Не заснете.

По мордахе вижу, что удерживается, чтобы не добавить, мол, еще на горшок станете всю ночь бегать!

Нет, выпороть бы эту мартышку! А ведь права. Не стоит пить на ночь крепкий чай или кофе, только я все равно пью.

Я обреченно вздохнул, принялся пить чай и пересказывать «Обыкновенное чудо». Не то, что читал у Евгения Шварца, а в интерпретации Марка Захарова. Заколдованного медведя называл Александром, а принцессу – то титулом, а то просто Женечкой.

Заболтался, а посмотрел на часы и ахнул – времени-то уже одиннадцать! Мне хорошо – завтра воскресенье, а Нюшке? А девчонка, как бы ей ни хотелось послушать, уже почти спит. И куда ее теперь? Либо идти провожать, либо тут оставлять. Но мне вылезать из теплого дома не хочется.

– Ань, если ты домой не придешь, не хватятся?

– А чего хвататься-то? Дома сегодня никого нет. Все в гости ушли, в Ирдоматку, к сестре тети Гали. А если в гости – вернутся завтра, потому что козу нужно доить.

– Тогда, зачем тебе ночью идти? Давай-ка ты нынче здесь заночуешь, – предложил я. – Стулья составим, что-нибудь постелим.

– Так зачем стулья? – обрадовалась Нюшка. – Печка же есть. Я там все вычистила, подмела, половичок постелила.

Про печку как про спальное место я всегда забываю. И Наталья Никифоровна на ней не спала, а уж я и подавно туда не полезу. Жарко, кирпичи жесткие, да и места мало – ноги не вытянуть, будешь лежать, как на вагонной полке.

– Может, вы все-таки сегодня доскажете? Принцесса будет целовать Александра и тот превратится в медведя?

Утром нам с Нюшкой можно было вместе идти в храм. Нет, не за ручку. Я впереди – кухарка сзади.

Забавно, что дворянка Наталья Никифоровна ходила в Благовещенский собор, а маленькая кухарка – в Воскресенский. Но что поделать, если крестьяне ее деревни, как и жители Матурина, прихожане главного храма? Тем, кто в Матурине, сейчас хорошо – по льду в церковь ходят, а как лед сойдет, приходится с утра пораньше на лодках переплывать^[31].

Кухарка, перед тем как отправиться на службу, затопила печку и принялась чем-то греметь. Видимо, надеялась поднять хозяина. Все-таки у девчонки пока не хватает наглости, чтобы меня будить, как это делала Наталья. Но Наталья Никифоровна имела на это право, а крестьяночка пока носом не вышла. Но опасаюсь, что со временем Нюшка тоже начнет борзеть.

Аньку я в церковь отправил, а сам решил остаться досыпать. Вполне возможно, что настоятель, не увидев меня на службе, сделает выводы и пожурит на исповеди. А может, и нет. Зато у меня будет в чем покаяться, если не явлюсь в храм. Но коли пойду, то придется самому у всех знакомых просить прощения, да и других прощать. Прощеное воскресенье, блин. А самое жуткое, что придется целоваться! Троекратно облобызаться с женой Лентовского абсолютно не возражаю – она молодая и симпатичная. Но целоваться с самим начальником? А еще с остальными, знакомыми и незнакомыми. Нафиг. Я всех прощаю, а если меня кто-нибудь не простит, – переживу.

И вообще, я сегодня занят. Вот как проснусь, начну в путь-дорогу собираться. Но сборы – это просто отмазка. Чего там собираться-то? Минут за двадцать все покидаю.

Конечно же, как только Нюшка ушла, спать расхотелось. Стало быть, пошел варить себе кофе – оно, кстати, уже заканчивается, а думал, что мне до весны хватит.

Напившись, начал вытаскивать из сундуков теплую одежду, потому что шуба и теплая шапка так там и лежали. И валенки еще.

На всякий случай стоит взять с собой пару белья, запасную рубашку. Мыльно-рыльные принадлежности само собой. Из продуктов что-то прихватить. Но это попрошу Нюшку, сам не знаю – что бы мне с собой взять? Сухарей у нас нет. Крупы какой-нибудь, что ли? А что с посудой делать? Ежели, как исправник сказал, едем к раскольникам, то лучше с собой взять. Миску с кружкой, ложку не забыть. И папку с бумагами, походный пенал с канцелярскими принадлежностями. Ах да, револьвер не забыть и патроны.

Все-таки неудобно таскать оружие в кармане. К шорнику, что ли, сходить, кобуру заказать? И чего я об этом до сих пор не подумал? Вот как только вернусь из командировки, так и закажу. Жаль, что у меня не пистолет. Был бы какой-нибудь браунинг, можно бы кобуру скрытого ношения изладить.

Пока растрясал слежавшуюся шубу, явилась Нюшка.

– Что в мире новенького? – поинтересовался я. Авось девчонка выяснила последние новости.

– А ничего особенного, – отмахнулась девчонка. – Вчера грузчики с гавани с кузнецами судостроительного завода на кулачках решили подраться, как в старые времена, но дядя Антон пришел с городовыми. Тех, кто потрезвее, по домам разогнали, а пьяным по зубам съездили да в каталажку определили.

Ну да, Антон Евлампиевич – хороший приятель Нюшкиного отца. А то, что разогнали, – правильно сделали. Это только не слишком умные люди пишут, мол, бой на кулачках проходил честно и благородно. Типа – лежачего не бить, ничего тяжелого не использовать. Как же! С пьяных глаз любой «честный и благородный» бой превращается в драку, где и ногами пинают, а противника не только кастетами бьют, но и кольями. Они бы тут на кулачках друг дружку помутузили, а нам потом разбираться – кто кого бил и почему убили?

Маленькая кухарка, определив в печку горшок с какой-то будущей едой, вышла ко мне.

– Иван Александрович, а вы куда-то собираетесь? – спросила Нюшка.

– Ага, – кивнул я. – Хотел тебе сказать, что я в командировку уеду. Дней так...

Да, не выяснил у исправника – на сколько дней мы уедем. Но, скорее всего, Василий Яковлевич вряд ли дал бы ответ. День туда, день обратно. И в Паче мы вряд ли за день уложимся. Дня два, а то и все три.

– Неделя, не меньше, – решил я. – Так что, считай, неделю ты будешь в отпуске. Сюда можешь не приходить. – Подумав, добавил: – Отпуск оплачиваемый, потому что он произошел не по твоей просьбе, а по техническим причинам.

– А далеко едете?

– Верст тридцать, не больше.

– Тридцать верст? – ужаснулась Нюшка. – Это же далеко! Вам тогда надо что-то теплое с собой взять.

– Уже, – кивнул я на шубу и валенки.

Девчонка потрогала шубу, потрясла валенки и решительно заявила:

– И куда вы в новой шубе поедете? Испачкаете, порвете. В дорогу лучше такое взять, что не жалко. И поедете по делам, а не в гости. Иван Александрович, лучше шубу и новые валенки здесь оставьте, я до деревни сбегаю, у батьки старые валенки – они подшитые, да полушубок возьму. Овчинный, теплый. Старый, правда, но для дороги сойдет. А коли испачкаете – не жалко.

Ох уж эта крестьянская практичность! Но она кое в чем права. Не станешь надевать на себя праздничную одежду, чтобы отправиться в лес. Но отправляться по делам в старом крестьянском полушубке – не комильфо.

– Анечка, одежда человеку не для красы нужна, а для удобства. Эта шуба новая, теплая. К тому же, если я овчинный полушубок надену, стану похож на ссыльного, а не на следователя.

С этим моя кухарка спорить не стала. Зато она задумалась о припасах в дорогу без моей подсказки.

– Иван Александрович, вы кашу из печки достать сумеете? Она минуток через пять будет готова.

– Сумею, – озадачился я. – А ты куда?

– А я до деревни быстренько сбегаю, – сообщила девчонка, принимаясь собираться. – У тети Гали хлеб вчерашний есть. Ей все равно новый печь, а этот я на куски порежу, сухарей насушу. И сала шматок возьму.

– Сало? Так ведь пост?

Кухарка, накидывая пальтишко, посмотрела на меня с некоторым удивлением:

– Иван Александрович, что вы как маленький? Если человек в дороге, то пост можно не соблюдать.

Глава двадцать пятая. На Пачу еду плача...

Дурная голова ногам покоя не дает. И оттого, что ноги задействованы не мои, а лошадиные, не легче. Ехать тридцать верст до деревни Пача – скучно, муторно да еще и холодно. И на кой я поехал? Приеду, а никакого убийства нет. Раз уж поехал, то чего теперь ныть? Но поною, для очистки совести. Или лучше спеть? Меняем одну букву в названии и поем.

Главное, чтобы петь не вслух. И про золото не упоминать. Нет в этих краях ни золота, ни прочих полезных ископаемых. Торф имеется да болотная железная руда, не годящаяся для серьезной работы.

Хорошо, что прислушался к советам бывалых людей и надел шубу с валенками. Мороз, по моим ощущениям, градусов пятнадцать, а с ветром, так и на все двадцать потянет. Но в морозе есть и хорошая сторона. Снег не падает, дорога чистая.

Форму одежды нарушаю, ну так и фиг с ней. Зато тепло, а начальство далеко, не увидит. А самое главное начальство уезда, оно само сидит и в валенках, и в шубе.

Из Череповца выехали на трех санях-розвальнях. В хозяйстве исправника имелись и конные санки – красивые, легкие, но розвальни надежнее, да и вместительнее. А еще, как я понял по собственному опыту, мужицкие гораздо удобнее. Можешь переворачиваться хоть так, хоть эдак, свешивать ноги, а в санках станешь сидеть, словно приклеенный. Так что, если надобно соблюдать форс и приличия, а еще скорость – берите санки, а ехать куда-то всерьез и надолго – то лучше по старинке.

На первых розвальнях мы с Абрютиным, за возчика у нас канцелярист по имени Илья. Кроме того, что парень умеет хорошо заваривать чай, ничего о нем пока не знаю. Если только то, что почерк у парня хороший. В середине сани с двумя нашими «штрафниками» – неисправимым бабником Егорушкиным и кладоискателем Смирновым. Фрол уже залечил «боевые» травмы, полученные от ревнивого мужа (желтизна с левой стороны лица еще осталась, но это ерунда), а Федор почти полностью себя реабилитировал в пренебрежении к обязанностям – и клад сдал, и кражу раскрыл. Замыкающим едет Спиридон Савушкин – человек толковый и обстоятельный. В его розвальнях лежит наш провиант, кое-какое барахло, необходимое для дальней дороги и проживания в незнакомых домах, а еще бренное тело нашего «дохтура». Господин Федышинский Масленицу вчера проводил, имеет право на отдых. Не сомневаюсь, что, когда понадобится работать, бывший армейский лекарь проснется и все исполнит – хоть труп осмотрит, хоть нам окажет первую помощь (тьфу-тьфу). Главное, чтобы не перепутал.

Как говорил наш ротный старшина, кивая на изрядно поддатого майора – замначштаба батальона, зачем-то припершегося в часть на ночь глядя: «Вы, бойцы, не смотрите, что он такой... В строй его поставь – пойдет, никто не догадается, что выпил».

В былые времена твердо знал, что село отличается от деревни тем, что оно является центром волости и прихода. Село – это и храм, и низовое административное управление. Запомнил со времен учебы о «кустовом» размещении русских сел и деревень. Село – центр, вокруг которого располагаются деревни.

А тут я убедился, что населенный пункт, именуемый селом, может иметь домов десять и быть захудалым, а деревня насчитывать штук сто изб, гордиться церковью, да еще и школу построить. И храм может располагаться в деревне, а не в селе. Как говорится – все течет и все меняется.

Так и Пача, хотя и считалась деревней, имеет и собственный храм, и земскую школу, и домов в ней около двухсот. Где-то еще и фельдшер прием ведет. Цивилизация. Но никто официального статуса села не присваивает. А мужикам без разницы. И деревня, оно привычнее звучит.

В Пачу мы приехали часа в четыре. Очень даже вовремя, потому что уже смеркалось. Могли бы и побыстрее приехать, но надо было и самим перекусить, и лошадям дать отдых. Поэтому пришлось сделать остановку на постоялом дворе.

А там, согласно традиции, на обед подавали только постное. Постные щи, постную кашу на постном масле. Но если присовокупить к щам по кусочку сала (не я один умный, остальной народ тоже его с собой захватил), так вроде и ничего.

Как только первые сани из нашего небольшого каравана подъехали к зданию волостного правления, к нам тут же подбежали два мужика. Первый – невысокий, со знаком волостного старшины на груди, второй без опознавательных знаков, но отчего-то угадывался в нем волостной писарь. Не то ветер прислал весточку, не то просто знали, что из уезда начальство прибудет.

За спинами деревенского начальства толпились мужики и бабы. Любопытно же. Хлеба и соли не видно. А ведь могли бы дорогих гостей поприветствовать. Пообедали мы дорогой наспех, я уже и проголодаться успел. Так что от кусочка свежего хлеба не отказался бы.

– Здравия желаем, ваше благородие, – поклонился старшина, но писарь его тотчас же поправил: – Не благородие, а высокоблагородие.

– Виноват, – стушевался старшина.

– Ничего страшного, – миролюбиво отозвался исправник, вставая с розвальней. Спросил: – Тузов, в правлении печи давно топлены?

– Большая с утра топлена, а маленькую не топили, без надобности, – отозвался писарь вместо старшины.

– Знали ведь, что приедем, так отчего без надобности? – сурово нахмурился исправник.

– Так уж вечер скоро, чего топить-то? – засуетился старшина. – Так я ведь как думал – вашему благородию... высокоблагородию в своей избе место отведу. Я уже жене и перину приказал взбить, и все прочее, а господам полицейским в других избах постой отведен. И ужином всех накормят, согласно чинам и званиям. А завтра в правлении протопим, чтобы тепло было.

– Нет уж, голубчик, в твоей избе ночевать нынче не стану. Видишь – я не один, – ответил исправник, показывая на меня. – Господин титулярный советник со мной, а в тех санях целый статский советник, хоть и в отставке. А где урядник-то?

– Господин урядник завтра с утра будет, – сообщил писарь.

– Ишь ты, с утра он будет, – недовольно покачал головой исправник.

Понятно, что Василий Яковлевич недоволен. Уряднику первому полагалось встречать начальство, а он, видите ли, уехал. Неуважение проявил, однако.

– У господина урядника теща заболела, живет одна, так он к ней жену повез, – заступился за местную полицейскую власть старшина. – А ехать почти двадцать верст, не ближний свет.

Ишь, у здешнего урядника тоже теща имеется. А почему бы и нет? Если есть жена, значит, и теща есть, коли не умерла. Черный у меня юмор. Наверное, потому что есть хочется.

Абрютин только рукой махнул – что уж теперь поделать? И принялся распоряжаться:

– Значит, Тузов, сделаешь так. Лошадей прикажи распрячь, в конюшню поставить при правлении, напоить-накормить. Печи протопить, нам на ужин горячей картошки – только чищеной, не в мундирах – пару чугунков да хлеба пришли. Еще про самовар не забудь. А все остальное у нас для ужина есть. А уж завтра с утра расстарайся насчет завтрака и обеда. Ну, ты понял. И вещи наши пусть в дом несут.

– Слушаюсь, – поклонился старшина и убежал отдавать распоряжения.

К нам подошел господин Федышинский, проспавший весь день. Он даже обедать не ходил, а дрых бессовестным образом.

Статский советник в отставке был бодр и свеж. Если бы еще сбрить недельную щетину – можно на сцену выпускать, играть какого-нибудь помещика.

– А чего бы не в избах-то? – поинтересовался доктор, догадавшийся по каким-то признакам, что на постой мы встанем в общественном здании, а не в частных домах. – В избах-то и тепло, а если на лавки перинки кинуть – так и хорошо. И еду носить ближе, остыть не успеет.

– Не надо нам здешних перинок, – усмехнулся Абрютин, потом пояснил: – Был я здесь с полгода назад, у старшины в избе ночевал. Мода у здешних мужичков не так давно появилась – стены обоями клеить. А если обои, так под ними клопы сразу же заводятся. Этакие с палец. Уж лучше на жесткой лавке ночевать, чем клопов кормить.

Согласен, лучше обойтись без клопов. К тому же – к чему смущать православный народ салом или копченым мясом в Великий пост? Мы-то в дороге, нам позволительно, а крестьяне-то могут нехорошо подумать.

Здание волостной управы, оно многофункциональное. Там и волостная власть заседает – старшина с писарем, и коллегиальное управление – собрание старост. И здесь решаются важные вопросы, касающиеся перераспределения наделов, выдачи отпускных документов. И в волостной управе устраивают на временное жительство ссыльных, пока тем не подыщут постоянное место жительства.

Абрютин сидел за столом, где обычно восседал волостной писарь, а посередине комнаты переминался с ноги на ногу здоровенный бородатый дядька. Если бы на нем не было форменной шинели, решил бы, что это либо купец невысокого полета, либо крестьянин, а уж никак не полицейский.

На момент беседы (или допроса) из волостного правления выгнали всех лишних. Не годится, чтобы городовые или старшина с писарем слушали разговор исправника с урядником. Мало ли – вдруг придется Микешину морду бить? Нельзя прилюдно, умаление авторитета.

А вот судебного следователя оставить при допросе можно, даже нужно. Следователь человек посторонний, в полицейские дела касательства не имеет, но послушать должен.

Поэтому я скромно устроился у стенки и теперь просто сидел и слушал. Вмешиваться в беседу начальника и подчиненного нельзя, да и смысла не вижу. Все, что нужно, Василий Яковлевич и сам спросит.

– Садись, Микешин, – хмуро приказал исправник.

– Покорно благодарю, – обреченно отозвался урядник, усаживаясь на табурет, на который обычно садились просители.

– Бородища-то у тебя, унтер, отросла, словно у раскольника какого, – хохотнул Абрютин. – Или ты теперь к староверам подался?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – возмущенно подскочил урядник. – Веру православную блюду, и никакие раскольники меня с панталыку не собьют. А борода у меня оттого, что на образ Спасителя нашего стремлюсь походить.

Абрютин – офицерская косточка – только поморщился. Не армия, чай, нет у начальника уездной полиции таких прав, чтобы приказывать урядникам сбривать бороды. Нет, теоретически-то можно, но шум может подняться. К тому же деревня – это не город. Да и сам государь-император бороду носит, как запретить?

– Ладно, Микешин, не скачи, словно блоха на сковородке, – вздохнул исправник. – Расскажи-ка лучше, как дело было? С чего ты взял, что Ларионов сам упал и убился?

Я бы на месте Василия Яковлевича не удержался и спросил, типа, как ты дошел до жизни такой? И ладно, что не стал спрашивать. Это выражение «как ты дошел?» уже не просто штамп, а в зубах застряло, почти так же, как «а вас попрошу остаться». Я уже и так внес свою лепту в загрязнение русского языка, не стоит усугублять. Лучше сидеть и слушать.

– Так, ваше высокоблагородие, а чего тут думать-то? – пожал плечами Микешин. – Пьяным Паисий был, с лестницы на мосту навернулся, вот и все.

– Микешин, ты меня за дурака держишь? – хмыкнул Абрютин. – Думаешь, я не помню, что в Замошье сплошные раскольники живут?

– Ваше высокоблагородие, все бывает, – хмыкнул урядник. – Раскольники тоже люди, могут напиться.

– Допустим, – не стал спорить исправник. Посмотрев в глаза Микешина, повторил: – Допустим... Предположим, Ларионов сам упал с лестницы. Давай-ка с самого начала рассказывай – что и как.

– А как рассказывать-то? – слегка растерялся урядник.

– Я ж говорю – с самого начала, – терпеливо подсказал Абрютин. – Допустим, сидишь ты дома, за самоваром, а к тебе прибежали... Кстати, кто прибежал, что сказали? Пошел ты к Паисию Ларионову домой. Что обнаружил? С чего ты взял, что мужик шею сломал? Может, он головой ударился. Может, он жив еще был. Ты доктор, чтобы смерть определить? Что фельдшер сказал? У вас же в деревне фельдшерско-акушерский пункт есть. За фельдшером посылал?

– Так раскольники они, – вытаращился Микешин. – Если болеют, то сами лечатся – настойками всякими да молитвой. Не посылали за фельдшером. А то, что шею сломал, тут и фельдшер не нужен, так понятно.

– Не посылали... – протянул Абрютин. – А ты сам-то в дом Ларионова ходил?

– Ходил, – твердо отозвался Микешин. Слишком твердо.

– Ну раз ходил, рассказывай – где ты покойника обнаружил? Как он лежал? На лестнице лежал или внизу? Ногами вверх или ногами вниз? Кто рядом был?

– Н-ну... на лестнице это... головой вниз. А кто рядом был... – захлопал глазами урядник.

– Или его уже подняли и куда-то положили? На лавку в сенях? Как ты определил, что шея сломана?

– Да-да, уже подняли, на лавку положили, – радостно подхватил Микешин. – Сын с невесткой положили отца на лавку, меня позвали. Я и пришел. Не дышит уже, окоченел весь.

– И сразу, говоришь, ты пришел? – уточнил исправник.

– Так сразу и пришел, как позвали. Может, с полчаса шел, может с час. Голову потрогал – она трясется, значит, шея сломана.

– А ты взял Ларионова за голову и потряс?

– Зачем за голову? Я его за плечи взял, потряс, а голова из стороны в сторону болтается.

Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:

– Вишь, господин следователь, как бывает... Покойник за полчаса или час окоченел. Безо всякого доктора определил, только потряс. Шею сломал, голова болтается. – Переведя взгляд на урядника, сказал: – А теперь будет тебе врать, рассказывай. Не ходил ты на покойника смотреть.

Неожиданно Василий Яковлевич так стукнул кулаком по столу, что не только урядник на табурете подскочил, но и я.

– Встать! Говори, как дело было! – рявкнул Абрютин. – Иначе я тебе в соучастники запишу, а господин следователь бумагу напишет, в Сибирь закатаем.

Урядник, вскочив с табурета, вытянул руки по швам и отрапортовал:

– Так точно, ваше высокоблагородие, не ходил я. Со слов Тимохи Ларионова, сына покойного, рапорт составил.

– Сядь, – снова кивнул исправник на табурет. – В общем, господин урядник, совершил ты нынче должностное преступление. На труп не вышел, рапорт мне подал с чужих слов. А если Тимоха Ларионов убийца и есть? Получается, что ты убийцу покрыл?

Урядник порывался что-то сказать, но Абрютин пресек эту попытку очередным ударом кулака по столу:

– Молчать, когда я говорю! Сиди и слушай, пока тебя не повязали да по этапу не отправили.

В комнате настала тишина. Было слышно, как на улице Федышинский орет на кого-то из городовых. И чего это доктор кричит?

Наконец, Василий Яковлевич успокоился и сказал:

– Подумаем мы с господином следователем, что тебе в вину ставить. – Обернувшись ко мне, спросил: – Что моему унтеру грозит, а?

Осознавая, что настал мой час поиграть в начальника, я строго сказал:

– Либо должностное преступление, либо укрывательство. С должностным, ваше высокоблагородие, вы сами можете разобраться, до суда дело не доводить, а своей властью наказать. Если укрывательство – это хуже. Вот тут уже до двух лет тюремного заключения. Но хуже всего, если ваш урядник как соучастник преступления пойдет. Здесь уже пожизненные каторжные работы.

– Вот-вот... – хмыкнул Абрютин. – Пожизненные каторжные работы... А теперь скажи: ты, как бывший полицейский, на этапе докуда дойдешь? Может, до Вологды и дойдешь, а вот до Вятки уже вряд ли. Не любят кандальники полицейских. А уж убийц – тем более. Ну, чего сказать-то хочешь?

– Ваше высокоблагородие, так отчего убийство-то? – вскочил с табурета Микешин. – Так если упал мужик с лестницы, я при чем? Да, виноват, не проверил. – Покосившись на меня, добавил: – Думал – зачем мне здесь дознание, зачем судебный следователь? Упал и упал Паисий, помер да закопали.

– Все, хорош болтать, – пресек словоизвержение урядника уездный начальник. – Отправляйся на кладбище и проводи эксгумацию.

– Что проводить? – не понял урядник.

– Могилу раскапывай, гроб доставай. Как достанешь, нас позовешь.

– Ваше высокоблагородие, да как это – могилу раскапывать? – опешил Микешин.

– А как хочешь, так и раскапывай. Бери ломик с лопатой, ступай на кладбище. Сам не хочешь копать, так волостному старшине прикажи – пусть мужиков пошлет. Ты здесь власть или хрен собачий? Я за тебя твою работу делать не стану. И молись, чтобы смерть от несчастного случая была.

Глава двадцать шестая. Почти по Гоголю

Даже если урядник Микешин... как там его по имени? Демьян, кажется? Так вот... Даже если урядника Демьяна Микешина не отправят в тюрьму (подозреваю, что все-таки не отправят), должности он своей лишится. Куда же это годится, если волостной старшина, не подчинившись приказу урядника, бежит к самому исправнику?

– Ваше высокоблагородие, не стану я отправлять мужиков на кладбище, – заявил волостной старшина Тузов, заявляясь пред светлые очи Абрютина.

Фрол Егорушкин и Федор Смирнов, взявшие на себя наше немудреное хозяйство, почти одновременно вышли из закутка, куда выходило устье русской печи, и с надеждой посмотрели на исправника – дескать, позвольте, ваше высокоблагородие, поучить уму-разуму? Кулак чешется, аж сил нет.

Да и я удивился нахальству старшины. Не знаю, с чем бы это сравнить? Если перевести масштабы уезда в масштаб страны, получается следующее: командир дивизии, не желая исполнять приказ командующего армией, бежит к самому императору. Предположим, император комдива примет, но какие выводы сделает? Вот-вот... Сделает государь выводы, от которых ни комдиву, ни командарму мало не покажется.

Но Василий Яковлевич, когда требовалось, был либералом. Мог и не сразу дать в морду, а для начала поговорить. Потом, разумеется, накажет по справедливости.

– Вот как? – с интересом посмотрел исправник на мужика. Потом уточнил: – Значит, ты отказываешься исполнять приказ господина урядника? И требуешь, чтобы сам начальник полиции тебе приказывал? Ты обязанности-то свои хорошо помнишь?

– Обязанности я помню, – насупился Тузов. – И про то, что обязан доводить до сведения крестьян царские указы, и про то, чтобы вредных указов не было. И про охрану лиц и безопасность имущества тоже помню. Но где указано, что я должен мужиков посылать могилы раскапывать? Что мне народ-то потом скажет?

– Что тебе народ скажет – не моя печаль. Сам виноват, если до такого допустил, что могилу разрывать придется.

– А что я-то? – вытаращился старшина. – Господин урядник есть, чтобы преступления раскрывать, да преступников в уезд вести. А коли урядник посчитал, что преступления нет, так я-то чего могу сделать?

– А про то, что ты сам обязан принимать полицейские меры к раскрытию преступлений, позабыл? – напомнил исправник. – И на урядника не кивай, стрелку на него не переводи.

– К-какую стрелку? – икнул от страха старшина.

Раньше у Абрютина такого выражения не было. Спрашивается, откуда такой сленг у надворного советника? Воспитанный же человек. Неужели у меня нахватался?

Василий Яковлевич встал, подошел к мужику. Посмотрел на него так пристально, что волостной старшина сжался, ожидая удара. Но исправник только положил ему руку на плечо и почти ласково сказал:

– Ежели через полчаса могилу раскапывать не начнете, то через час здесь будет другой староста. И не говори, что тебя волостной сход на должность поставил. Сход поставил, а я возьму и отставлю. Ты себе землицы-то много успел отхватить, старшина хренов? Или только чужим покосом обошелся?

– Да я, ваше высокоблагородие... это самое, – попытался что-то объяснить старшина, но Абрютин уже не желал слушать никаких объяснений.

– Тузов, ты чего-то не понял? Тебе урядник приказ уже отдал, что еще? Выполнить и доложить.

Волостной старшина еще хлопал глазами, но Смирнов уже сграбастал мужика за рукав, развернул его по направлению к двери и прорычал:

– Тебе какая команда была? Могилу копай. Или мужика выкопаешь, или сам заберешься. Бегом пошел выполнять!

Старообрядческое кладбище располагалось метров за двести от главного погоста Пачевской волости. Чуть было не написал – от православного, но староверы ведь тоже не католики и не лютеране!

А между двумя кладбищами – храм Покрова Пресвятой Богородицы. Напрашивалось что-то умное и философское, но эти мысли оставлю при себе.

Старообрядческое кладбище мало чем отличалось от наших, канонических. Разве что кресты под крышей. Если не ошибаюсь, подобные кресты именуются голубцами. Вживую я таких не видел, только на фотографиях.

Крестьянского бунта, связанного с самодурством городского начальства, потребовавшего откопать покойника, не произошло. Наверное, если бы мы посягнули на поля или покосы, могли бы и за топоры взяться, а тут нечто иное. Слухи об убийстве наверняка распространились, а убийства нормальные люди не жалуют.

Но я, как последний дурак, время от времени засовывал руку в карман и нащупывал рукоять револьвера, раздумывая – не замерзла ли на морозе смазка.

Народ, разумеется, толпился – как же без этого? Но городовые, а также мы с Абрютиным, изображали оцепление, чтобы не подпускать к могиле ни безутешную вдову, ни сирот. Но я, хотя и озирался, не усмотрел никого, кто напоминал бы вдову или сироту. Если это на самом деле убийство, скорее всего, его совершили домашние. И они могли и не прийти. Не подались бы в бега. Далеко-то не убегут, но лови их потом.

Холм был свежим, земля, насыпанная над гробом, достаточно рыхлая, не промерзла, поэтому копари, озадаченные старшиной, управились быстро. Хуже было, когда гроб начали извлекать из земли. Но с присказками и «малой механизацией» дело пошло.

Когда мужики вытащили гроб, все дружно сняли шапки.

– Здесь крышку открывать будем? – повернулся исправник к Федышинскому, околачивавшемуся рядом с могилой. – Может, посмотрите его прямо здесь, а потом снова закопаем?

– Еще чего не хватало, – фыркнул доктор. – Какой дурак на морозе покойника осматривать станет? А просто посмотреть мало – нужно как следует. Может, еще и вскрытие придется делать. Господин следователь с меня акт вскрытия затребует.

Конечно, затребую, если потребуется. Ишь, почти в рифму. Но если причину смерти удастся установить без вскрытия, так и ладно. И мне, и суду присяжных достаточно просто акта осмотра тела.

– Так что, в Череповец повезем? – озабоченно спросил Абрютин. – Иван Александрович, ваше мнение?

Я покачал головой:

– В город везти – долго, да и смысла нет. Зря мы, что ли, с собой господина Федышинского брали?

– Я что – предмет неодушевленный, чтобы меня с собой брать? Сундук какой или чемодан? – сразу же оскорбился доктор, усмотрев в моей фразе некий намек.

Чего это он крысится? Не говорил я про него, как про неодушевленный предмет. В санях он лежал вполне себе одушевленный, даже храпел.

– Михаил Терентьевич, что же вы, словно неродной? Это я так, образно, безо всякой задней или передней мысли, – принялся я юлить, стараясь быстренько подольститься к нашему эскулапу и унять его праведный гнев. Ишь, нашел время обижаться. А ведь обидится, придется мне акта месяц дожидаться. Но сама бумажка ладно, подождет, а вот причины смерти?

– Господин исправник и меня взял с собой, и вас. А мертвеца в сарай какой-нибудь нужно везти. Доктор, сарай вас устроит? В вашей покойницкой если и потеплее, то не намного.

Федышинский только махнул рукой и что-то пробурчал себе под нос. Кажется, опять выражал надежду, что меня либо переведут куда-то подальше, либо уволят. А еще лучше, чтобы молокососы, из-за которых ему не дают заниматься любимым делом (каким, интересно?), проваливались сквозь землю. Можно подумать, что я нарочно трупы подбрасываю? Они сами собой появляются.

Но хорошо, что на свете имеются мудрые и сдержанные люди. Такие, как наш исправник. Пока я думал, куда бы пристроить труп, Абрютин уже принялся отдавать приказы.

– Тузов, – повернулся исправник к старшине. – Скажи мужикам, чтобы домовину в конюшню везли. Там половина пустая, сено уберете, так места хватит. И покойник не попортится, и господину доктору работать теплее.

– И стол пусть какой-нибудь там изладят, – поспешно сказал доктор. – Или хотя бы гроб на козлы поставят, чтобы повыше. И лампу керосиновую, а лучше две, чтобы света побольше.

Мужики закряхтели, поставили гроб на рукоятки лопат и вчетвером потащили на телегу. Установили, перевели дух.

Молодцы, с натугой, но дотащили. Я ведь неправильно говорю, именуя последнее пристанище покойного Паисия Ларионова гробом. Правильнее все-таки домовина, потому что не из досок сколочено, а выдолблено из целого дерева. Не знаю породу. Может, дуб? Но, насколько помню, еще Петр Великий запретил хоронить в дубовых колодах, чтобы не переводить попусту лес, нужный для кораблей. Впрочем, может, этот указ уже отменили или он позабыт. Да и какая разница? Не мне этот гроб таскать.

Пока возились (как здесь говорят – шебурошились), уже стемнело, но доктор решил не откладывать осмотр покойника на потом. Да и крестьянам ужас как не хотелось, чтобы мертвец, которого уже один раз хоронили, оставался на ночь.

Фрол Егорушкин, приглядывавший за мужиками и покуривавший самокрутку, сообщил:

– Боится народец, что коли до ночи Паисий долежит, так оживет и кровь пойдет сосать.

– А он может ожить? – поинтересовался я.

– Да кто их знает, этих покойников-то? – глубокомысленно изрек фельдфебель, поглядывая куда-то за спины крестьян.

И куда это он уставился? А, конечно, как же я сам не догадался, куда может уставиться наш Дон Жуан? Разумеется, на девок. Как раз за спинами мужиков и стояло несколько деревенских Дульсиней. Близко подходить боязно, но ведь интересно ж. Эх, Егорушкин, ничему тебя жизнь не учит.

– Фрол, я тебя искренне уважаю, – сказал я. – Но ежели мужики тебя бить придут, заступаться не стану. Разве что – присмотрю, чтобы до смерти не убили.

Егорушкин сделал изумленные глаза – дескать, с чего это меня мужики придут бить? Нет, горбатого даже могила не исправит.

В конюшне поставили козлы, отыскалось и несколько досок. Ну вот, стол готов. Мужики сняли крышку с гроба и осторожно переложили мертвое тело на стол. Закрестились, но ничего, в обморок никто не упал.

Керосиновая лампа в деревне нашлась только одна, ее прицепили сверху, на балке, пришлось устанавливать свечи.

– Осторожнее, сено кругом! – ворчал доктор. Убедившись, что все готово, приказал: – Господин следователь может остаться, остальные – вон.

Приказ был лишний. Никто не горел желанием оставаться в конюшне с мертвецом, даже я. Может, он и на самом деле встанет и примется кровь сосать? Доктора-то не тронет, у того в крови слишком много спирта, любой вурдалак отравится, а мне-то за что?

Принял бы слова доктора о причинах смерти на веру. Но пришлось оставаться, любоваться промерзшим покойником. Запаха нет, так уже хорошо.

– Красавчик какой, лежит, словно живой, – похвалил доктор покойника, снимая с его лица покров. Вздохнул: – Правильно говорят, что лучшим бальзамировщиком является холод. Кстати, а вы читали «Старинное искусство бальзамирования трупов» профессора Херсла? Вышла, правда, давненько, лет двести назад, но очень поучительная книга.

– Михаил Терентьевич, господь с вами, – хмыкнул я. – Я о такой книге даже не слышал.

– Ну да, где же нынешней молодежи читать книги на староанглийском языке?! – ядовито заметил Федышинский.

– Ох, даже не говорите, где нам на староаглицком шпрехать? Я и на современном-то английском книг не читаю, а вы мне про старый, – усмехнулся я, хотя и был донельзя удивлен новым открытием. Вишь, доктор читает староанглийских ученых. Не знал. Но меня сейчас интересуют не способы бальзамирования трупов, а нечто более нужное. Я вообще не понимаю практического смысла бальзамирования тел. Ладно, египтяне верили в возвращение души в тело, а нам-то это на кой?

Федышинский, словно услышав мои мысли, сказал:

– Профессор Херсл считал, что главная задача бальзамировщика, как и задача декоратора или гримера, – скрыть неприглядные следы смерти на лице человека. Чтобы, так сказать, живые могли видеть красоту! Вот здесь, например, гример неплохой, но явно, что доморощенный.

К чему это он? Лицо покойного вполне себе ничего. Правда, половину лица занимает борода. Пятаки на глазах, нос, уже сморщившийся и начавший сохнуть. Нос, кстати, выделялся на загорелой и задубелой крестьянской коже своей белизной.

А Михаил Терентьевич ухватил покойного за нос, легко отделил его от тела.

– Вот, господин следователь, извольте видеть.

В том месте, где у покойного был нос, зияла вмятина, покрытая запекшейся кровью.

– Держите, – хохотнул доктор. – Это, скажем так, ваш трофей. Улика для окружного суда.

С некоторой неприязнью взял в руки нос. Из чего это он? Из воска, что ли? Нет, вылеплен из обычного теста. И мука смешанная – пшеничная с ржаной. Затейники убийцы. Гоголя не читали, но там нос жил собственной жизнью.

С мукой – очень мудро. Если лепить из воска – слишком заметно. Неотбеленный воск – он темно-желтый, почти коричневый. А мука как раз подойдет. Если не слишком присматриваться, то во время похорон не заметят, что нос накладной, а кто станет пристально вглядываться в такой момент? К тому же – похороны были во время Масленицы, не до покойников.

Надо какую-нибудь тряпочку найти, упаковать вещдок.

– Пока могу сказать, что собственный нос покойному сломали еще при жизни, – заметил Федышинский. – Гляньте сами.

И в самом деле – нос у мертвеца не просто разбит, а вмят, словно бы провалился между медными пятаками, прикрывавшими глаза. Понял. Если бы нос сломали после смерти, крови бы не было.

– Но, как я полагаю, причиной смерти стало что-то другое? – осторожно заметил я. Но кто знает – может, осколки кости проникли в мозг.

– Пятачки, покамест, придется снять, – сказал доктор, снимая монеты. Кивнул мне. – Помогите перевернуть.

– Вот как всегда – с доктором свяжешься, приходится покойников тягать, – проворчал я, принимаясь за дело.

– Ну хоть какая-то от вас польза, – парировал Михаил Терентьевич, ощупывая шею у трупа. – А шейные позвонки сломаны.

Хоть здесь урядник не соврал. Шея и на самом деле сломана.

– Давайте его назад перевернем, – сказал доктор.

Когда мы переложили Ларионова на спину, спросил:

– Ну-с, временный помощник лекаря, высказывайте свое мнение.

– Ларионова ударили по носу чем-то тяжелым. Либо обухом топора, либо кувалдой, – предположил я. – От удара он упал, скатился с лестницы и при падении сломал себе шею.

– Скорее всего, удар был нанесен гирей, возможно – кастетом, – уточнил доктор. – Если бы кистенем или кувалдой – вмятина на лице была бы гораздо глубже. И с лестницы покойный не скатился, а рухнул взад себя. Если бы упал лишь с высоты собственного роста, то вряд ли сломал бы позвонки.

– Значит, все-таки умышленное убийство, – вздохнул я.

– А вы догадливы, если учесть ваш возраст и необразованность, – усмехнулся доктор. Ишь, до сих пор мстит мне за неосторожную реплику.

Пропустив шпильку Федышинского мимо ушей, резюмировал:

– Умница наш исправник. Не зря заподозрил, что урядник скрывает убийство.

– Вот видите, нашлась вам работенка, – повеселел доктор.

Хотел ответить, мол, это не то, что у некоторых эскулапов, которые сделают свое дело за пять минут, а потом отдыхают. Сказал другое:

– Михаил Терентьевич, вам, наверное, можно в Череповец возвращаться. Думаю, я здесь дня на три задержусь, не меньше. А официальный акт позже пришлете, не горит.

– Нет, я лучше здесь побуду, – хмыкнул доктор. – А не то, не дай бог, с вашим появлением новые трупы появятся, чего мне туда-сюда мотаться?

– Типун вам на язык, ваше высокородие, – помотал я головой. – Нет бы сказали – останусь, чтобы судебную медицину вам преподать, а вы всякие гадости говорите.

– А не надо было старика обижать – ишь, тело недвижное и бездыханное.

Врет, господин медикус. Я такое не говорил, а мысли Федышинский читать не умеет. Но хочет остаться – нехай остается. Вдруг и на самом деле патологоанатом еще понадобится? А командировочные ему Абрютин платит, а не окружной суд.

Значит, труп отправить обратно на кладбище, а всех чад и домочадцев покойного – немедленно под арест. Задержим, там и станем разбираться.

Глава двадцать седьмая. Чистосердечное признание

Решив, что надо немедленно задержать всех чад и домочадцев, малость погорячился. Во-первых, родственников у Ларионова много и всех, как говорится, не пересажаешь. А во-вторых, что самое главное – если я всех арестую, куда их дену? Той самой «холодной», куда в книгах и фильмах определяют крестьян, здесь нет. В подвал посадить или в сарай запереть? Так зима на дворе, в сарае замерзнут, умрут и тогда уже в отношении меня откроют уголовное дело. А себя мне отчего-то жалко. Так что аресты станем производить постепенно, по мере поступления подозреваемых. А вот куда их определить – пусть волостной старшина с господином исправником думают. Или сразу в город отправим, в участок или в тюрьму.

Еще летом, когда я только-только собирался отправляться в Череповец, меня консультировал следователь Новгородской судебной палаты, наставляя, что следователь, приступая к работе над «темным» делом, должен в первую очередь очертить круг лиц, которых необходимо допросить, а во-вторых – отыскать мотивы возможного преступления. Классика жанра – ищи, кому выгодно.

Правда, когда новгородский следователь давал мне наставления, он подчеркивал, что, исходя из опыта (не его личного, а опыта расследования), близкие родственники или хорошие знакомые, убивая своего друга или родственника, очень любят скрывать его труп (топят, закапывают), а то и вовсе расчленяют. Расчленив, мужчины предпочитают вывозить куски тела в безлюдные места и там прятать, а женщины предпочитают эти куски сжигать.

Можно ли считать, что похороны являются способом сокрытия тела? Теоретически да. Как ни крути, а тело предано земле, которая надежно похоронит (ух ты, опять в тему!) следы преступления. А накладной нос, вылепленный из теста и отвалившийся в процессе осмотра, следует ли считать частью расчленения?

В общем, это все глупости, потому что с вероятностью до 99.9 % убийство Паисия Ларионова совершили близкие родственники – либо жена, либо кто-то из детей. Детей у него четверо – старший сын Фирс проживает отдельно, дочери замужем – тоже живут у мужей. В наличии остаются близкие покойного, проживающие с ним в одном доме. Супруга – Дарья Ларионова, пятидесяти трех лет, младший сын Тимофей – двадцати трех лет и его жена Агафья, двадцати одного года. Вот эта троица и станет первыми моими подозреваемыми. Ну и остальные члены семейства, проживающие отдельно, тоже замешаны. Допускаю, что они не принимали непосредственного участия в убийстве своего отца, свекра и тестя, но точно знали, что старик убит. Впрочем, какой же Паисий Ларионов старик в пятьдесят три года? Даже в девятнадцатом веке таких стариками не считают, а по меркам моего времени – почти молодой человек.

Так что – детки замешаны. Можно допустить, что соседи не заметили накладного носа, но уж сын и дочери, а также снохи и зятья, точно все рассмотрели. Они же почти трое суток рядом с покойником были.

Ну а какие версии? Откровенно-то говоря, версий у меня мало, да и те возникли благодаря прочитанным книгам. Снохачество, а что же еще? Если судить по некоторым писателям, у старообрядцев это было чуть ли не в порядке вещей. Тем более что деток женили рано – лет в четырнадцать. Но мальчики в эту пору еще не слишком-то хотят женщин, зато девочки взрослеют быстрее. А отец, желающий заменить сына на брачном ложе, тут как тут. Вот и у Ларионовых: отец отобрал у сына его жену, живет с ней, а сынуля и его мать, которая законная супруга, обиделись да и убили отца.

Тогда вопрос – почему убили сейчас, а не раньше? Наводил справки, узнал, что Тимофей женат на Агафье четыре года, женился в самую гормональную пору. Кстати, детей у Ларионовых-младших было двое, но оба не дожили и до годика. Вопросы есть, но как версия снохачество имеет право на существование.

Еще одна версия... Хм... А ведь нет у меня больше версий. Деньги или земля? Да не смешите меня. Какие деньги? А земля, по сути, хотя и поделена между едоками, принадлежит всему обществу и мужики на ней не хозяева.

Что ж, если версий нет, так и не надо. Будем докапываться до сути.

Избрав в качестве допросной комнатку писаря, отделенную от остальной избы перегородкой, уселся за стол, разложил бумаги. Можно работать. Да, еще предупредить народ, чтобы не болтали и не мешали.

Первым на допрос мне доставили Тимофея Ларионова. Здоровенный малый, ростом почти с меня, усевшись на табурет, ответил на все установочные данные – фамилия и имя, возраст, сословие и вероисповедание, а потом угрюмо заявил:

– Ваше благородие, пишите: батю я убил.

За деревянной перегородкой, где квартировали остальные члены нашей выездной оперативно-следственной бригады, наступила тишина. Даже доктор, увлеченно читавший какую-то книгу (может, наставления по бальзамированию или историю отравлений), притих и перестал шелестеть страницами. Слушают, интересно им.

– Отрадно, что вы решили сделать признание, – похвалил я подозреваемого. Надо же мне расположить к себе человека, правильно? – Жаль, что сразу не явились к властям с повинной, но об этом чуть позже... Итак, почему вы убили своего отца?

– Я отделиться хотел, – сообщил Тимофей с таким видом, словно я должен знать, что такое «отделиться». Откуда мне такие тонкости знать? А, вспомнил. Картина же есть про дележ имущества. Правда, там два брата добро делят, но смысл все тот же.

– Отделиться, отселиться от отца и матери, так?

– И пай земли свой хотел. Вон, Фирс-то отделился, а я чем хуже? Я что, бате своему неродной?

– Значит, Тимофей Паисиевич, вы утверждаете, что убили отца из-за его отказа дать вам земельный пай?

– За то и убил, – горько вздохнул Тимофей. – Вот этими вот руками.

Положив обе руки на стол, словно приглашая надеть еще несуществующие здесь наручники, сказал:

– Вяжите меня. Грех я великий совершил, ибо заповедал Господь: «Почитай отца и мать; и злословящий отца или мать смертью да умрет». – Закатив глаза, Тимофей выдал еще одну цитату: – Кто ударит отца своего или свою мать, того должно предать смерти.

Эх, ну только что передо мной сидел вполне нормальный человек. А теперь его на Писание пробило.

Чистосердечное признание – это славно. Это просто замечательно. Вяжем мужика и везем в город, а свидетелей потом вызовем. И к вечеру, ну, пусть завтра, ближе к утру, окажусь дома, а там Нюшка приготовит что-нибудь вкусненькое. И спать улягусь на мягкую постель, а не на жесткую лавку.

Вот только засмотрелся я на кулаки парня. Крепкие, конечно, здоровые, но что-то меня в них смущало. Неправильные кулаки для убийцы. А вообще, зачем он начал цитировать? Такое впечатление, что человек сам себя начал накручивать.

– Кулаком, стало быть, вы его и убили? – решил уточнить я.

– Не хотел я его убивать, случайно вышло. Поссорились мы. Он меня вдарил в грудь, а я ему в ответ. Сам не понял, как вышло. Ударил раз, а батя упал, с лестницы брякнулся, шею сломал.

– Так били-то вы его кулаком? Которым? Правым или левым?

– Кулаком, а чем же еще? – удивился крестьянин. Согнув правую руку, сжал ладонь в кулак и продемонстрировал: – Вот этим вот.

Слегка повысив голос, я позвал:

– Михаил Терентьевич, вы на месте? Если не сложно – зайдите ко мне.

Федышинский тотчас же появился в комнатке. Слышал ведь все, ему самому любопытно, но медикусу нужно проявить свой характер.

– Ну-с, господин следователь, зачем звали? Что вам угодно-с?

Ухватив руку Тимофея, показал ее доктору и попросил:

– Ваше высокородие, гляньте на орудие преступления. Подследственный уверяет, что отца он убил кулаком. А мне в это почему-то не верится.

Федышинский бесцеремонно ухватил кулак крестьянина, словно это была рука очередного трупа. Посмотрев, фыркнул и отпустил конечность мужика.

– И правильно, что не верится, – заявил доктор. – Даже если допустить, что удар был нанесен кулаком, – в чем я сомневаюсь, – то на кулаке от такого удара остались бы повреждения – ссадины или хотя бы царапины. Времени прошло совсем мало, механические повреждения кожи не успели бы затянуться. А здесь кулак чистенький, безо всяких следов. Если бы в кулаке был кастет зажат, тогда еще можно поверить, а так – нет.

– Нехорошо, Тимофей Паисиевич врать, очень нехорошо, – покачал я головой. – Понимаю, что ты стараешься кого-то спасти, но не получается у тебя. Врать не умеешь. А ты теперь и сам срок заработал – за недоносительство, за укрывательство, а теперь еще и за попытку помешать следствию. Так кого от каторги-то спасаешь?

– Никого не спасаю, это я батю убил, – упрямился Тимофей. Подумав, радостно брякнул: – Была у меня свинчатка, запамятовал я. Точно, свинчаткой бил. Пишите, ваше благородие, свинчатка была зажата, ей и убил.

Я подпер подбородок собственными кулаками, посмотрел на мужика, стараясь, чтобы взгляд был как можно жалостливее, вздохнул:

– И опять ты врешь. Я же тебя спрошу – где свинчатка? Ответишь, что выкинул?

– Выкинул, правильно, – радостно закивал Тимофей, довольный подсказкой.

– Так кто отца-то убил? Мать или жена?

От моего вопроса парень словно бы отшатнулся.

– Нет, Ганька не убивала, – торопливо заявил он, а потом добавил: – И маманя не убивала. Говорю – это я батю убил. Вяжите, в тюрьму везите. Я на том стоять буду – я убил, свинчаткой.

Ганька – это уменьшительно-ласкательное от Агафьи? Любит Тимофей жену. И мать тоже любит. Что ж, вроде бы здесь все ясно. Парень, в сущности, уже все рассказал.

– А кто нос из теста догадался слепить? – поинтересовался я, как бы между прочим. Но, на всякий случай, пообещал: – Говори, не стесняйся. За слепленный нос ничего никому не будет.

За нос, с помощью которого ввели в заблуждение соседей на похоронах, и на самом деле ничего не будет. Сокрытие преступления? Нет, не потянет. Тем более, если речь пойдет о сокрытии преступления, совершенного родственником.

– Так Ганька и догадалась, – сообщил парень, потом добавил с гордостью за жену: – Ганька моя – баба умная. Сама нос слепила, да так, что со стороны незаметно.

Верю. Мужик бы до такого точно не догадался. А бабы – они народ очень умный.

– Семейно, значит, решали? – поинтересовался я. – Уряднику не сообщать, отца потихонечку схоронить? А старший брат что сказал? Сестры?

– А что они скажут? – повел плечами Тимофей. – Батю-то уже не вернуть, а нам дальше жить. А зачем уряднику сообщать? Он в наши дела нос не кажет, а когда кажет – так рубликом можно поклониться, а то и лобанчиком.

После упоминания о рублике и лобанчике я шкурой почувствовал, как в соседних «апартаментах» вскипает Василий Яковлевич. Сажать в тюрьму урядника у меня в планах не было, но если Абрютин станет настаивать, придется открывать дело еще и по взяточничеству Микешина. А доказывать факт дачи взятки – умаешься. Меченых купюр у нас нет, а крестьяне, привыкшие «кланяться» уряднику денежкой, не признаются.

Но если провести служебное расследование да выкинуть Микешина со службы без пенсии и мундира – тоже неплохо. В назидание, так сказать, остальным полицейским уезда.

Чего-чего, а взяточничества исправник на дух не переваривал. Расхлябанность, ротозейство Абрютин бы мог простить, но не это. А кто другой на его месте как сыр бы в масле катался, а не жил бы с женой в тесном домишке, без прислуги. И не чесал бы затылок, услышав, что свадьба его друга (у меня больше-то друзей и нет) состоится в Новгороде или в Санкт-Петербурге, а чтобы туда съездить – деньги нужны.

Интересно, а новому товарищу министра внутренних дел, который мой папенька, не понадобятся ли в столице честные люди? Василий Яковлевич – вполне достойный кандидат. Только захочет ли исправник – всесильный правитель уезда – уезжать в Санкт-Петербург и становиться рядовым чиновником?

Что-то я отвлекся. Об «оборотне» в мундире потом станем думать. Это ерунда на фоне убийства.

– Значит, уряднику рубликом поклонились... – начал я, но Тимофей перебил:

– Ничем не кланялись. Сказали, что батька по пьянке с лестницы упал, вот и все. Фирс прошлым летом уряднику бревна бесплатно возил для нового дома, поэтому господин урядник только рукой махнул – мол, упал и упал, бывает.

– Так что семья-то тебе сказала? Вот приехали все, отец в гробу, а ты говоришь, дескать, я отца убил. Старший брат тебя по головке погладил?

Тимофей засопел. С усилием сказал:

– Грех это великий. Решили, что по святым местам пойдет...

– Так кто по святым местам пойдет? – усмехнулся я. – Мать?

– Оговорился я, – опять заторопился Тимофей. – Хотел сказать, что отцеубийство – великий грех, а я по святым местам пойду – за Камень, к тамошним старцам. Грехи стану замаливать.

Ишь, Урал тутошние раскольники до сих пор именуют Камнем. А я-то считал, что после эпохи петровских реформ только Уралом именовали. Любопытно. Ну зла не хватает! И отчего меня здесь в следователи определили, а не в историки или в этнографы? Столько всего интересного узнал, а что толку? Ни опубликовать, ни диссертацию защитить.

А будь Тимофей и на самом деле убийцей, отправился бы подальше Урала. Кажется, на Сахалине старцев нет?

– Сколько у брата детей? – неожиданно поинтересовался я.

– Детей? А почто это, про детей-то? – нахмурился Тимофей. – Фирс, когда я отца убил, дома был.

– Так сколько детей-то? – настаивал я. – Трое или четверо? Я же все равно узнаю, невелика тайна.

– Четверо, – сообщил Тимофей.

– Ну что ж, давай твои показания запишем, – сказал я. – Пишу – по существу заданных мне вопросов могу заявить следующее...

Я записал в протокол версию Тимофея, уже дополненную подозреваемым и свинчаткой, и тем, что вылепить нос придумала Агафья, и тем, что урядник не стал заниматься своими прямыми обязанностями.

Ларионов оказался мужиком грамотным, свои показания прочитал сам, расписался и встал, ожидая своей участи. Стоял, опустив голову. Только что руки за спину не завел. Он что, всерьез решил, что я ему поверю? Мол – всё записали и всё? Он еще раза два будет мне показания давать.

Появился Федор Смирнов, отряженный в конвоиры.

– Куда мужика определить решили? – поинтересовался я.

– В чулан, к волостному старшине, – ответил старший городовой, подталкивая крестьянина к выходу.

Чулан у Тузова большой, теплый, да еще и под замком. Этого туда, а с остальными посмотрим. Фрол пошел по домам чуланы глядеть. Если какие подойдут, туда арестантов и определим. Если ненадолго, так и в холодных посидят. И мужики за ними присмотрят. В Паче к раскольникам не шибко расположены. Уж слишком они богатые. Не любят таких.

А кто богатых любит? Я сам не люблю. А Егорушкин, значит, пошел чуланы глядеть? Может, и так, но, бьюсь об заклад, что этот, который Бляо-Дун, что значит Дон-Жуан по-китайски, не только чуланы смотрит. И как это люди все успевают? И по девкам ходить, и службу справлять? Талант, наверное, а я попросту завидую.

Как только подследственного увели, появился Абрютин.

– По уряднику придется дело открывать, – грустно сказал господин исправник. – Только ума не приложу – как доказывать станем?

Я глубокомысленно пожал плечами, потому что сам о том только что думал.

– Как я понял, убийца – это жена Паисия? – спросил исправник. – Вопросы вы хитрые задавали, и мужик врать не умеет.

– Я тоже думаю, что это жена убила мужа, – кивнул я. – Если бы кто-то другой, так выгораживать бы не стали. А мать – это мать. Может, сидели и рядили всей семьей – кому на каторгу из сыновей идти?

– У старшего детишек четверо, ему никак нельзя ни в тюрьму, ни на каторгу, – хмыкнул Абрютин. – У Тимофея детей нет, да он и младший. Младшие всегда за старших отдуваются, по себе знаю. Я третий сын в семье, до сих пор маленьким считают.

– Ничего, всех родственников допросим. Если сын или дочки не скажут правды, то либо невестки расколются, либо зятья, – оптимистически заметил я.

В проходе появился Федышинский.

– А вы заметили, господа, что наметилась некая тенденция? – поинтересовался доктор. Посмотрев на наш с исправником озадаченный вид, пояснил: – По милости нашего господина судебного следователя, год начинается с двух убийств. И в обоих случаях убийцей является женщина!

Глава двадцать восьмая. Раскольница

Перед тем как отправить городовых за Дарьей Ларионовой, решили сделать обеденный перерыв. Начальство – мы с Абрютиным и доктор – ели в «допросной», а остальной народ – в общей комнате, превращенной в спальню и столовую. Обедом занимался канцелярист Илья, а в помощь ему отрядили младшего городового Спиридона Савушкина. Правда, их забота заключалась лишь в том, чтобы притащить чугунки и горшки с едой в волостное правление. Старшина Тузов успел подсуетиться и «нарезать задачу» своим мужикам, чтобы те готовили пищу для господ. Очередь там какую-то установил или еще что – не знаю, не выяснял. Щи, разумеется, постные и каша такая, которую можно есть лишь с большой голодухи, но мы ели. К тому же, по молчаливому уговору, мы до сих пор считали, что находимся в дороге, поэтому без зазрения совести доедали сало и копченое мясо из домашних запасов.

Фрол изволил отсутствовать. Скорее всего, любвеобильный помощник пристава (с должности его не сняли) отобедает у кого-нибудь из деревенских баб. Может, у какой вдовушки (хорошо бы), а то и мужней жены (это хуже).

Только мы закончили брякать ложками, принялись за чай, как появился Фрол.

– Долго гуляешь, – с недовольством бросил Абрютин. Но потом сжалился над бывшим ефрейтором русской армии: – Иди обедать. Мы тебе щей и каши оставили, хотя ты и не заслуживаешь.

Василий Яковлевич строгий человек, но со времен военной службы твердо установил правило: подчиненных надо кормить! Это, кстати, любил повторять и мой отец. Дескать, командир может сам оставаться голодным, но бойцы обязаны быть сытыми.

– А я уже перекусил, ваше высокоблагородие, – сообщил Егорушкин.

– Опять бабы? – хмыкнул Абрютин. – Эх, Фрол...

– Так отчего сразу бабы-то? – обиделся фельдфебель. – Если Фрол – так сразу и бабы. Савелий, волостной писарь, меня обедом кормил. Я ж вместе с ним чуланы глядел, как велено было.

– Небось, у писаря жена красивая? – хмыкнул доктор, вызвав общий хохот и у нижних чинов, и у начальства.

– Ну, жена-то у него есть, Марьей зовут, только косая она на один глаз, да и старая, – не смутившись, ответил Фрол. – Савелий на ней женился, потому что приданое хорошее дали, а он в семье младший и за душой ни земли, ничего нет. Зато она интересную штуку мне рассказала про Паисия Ларионова. Не знаю, если Марья врет, так и я вру, но болтают в Паче, что у Паисия в Череповце зазноба завелась.

Вот это уже интересно. Пожалуй, если у Паисия завелась зазноба, то мы получим мотив для убийства. А я тут сижу, чаем давлюсь, вкуса почти не чувствую и голову ломаю – отчего это жена, прожив с мужем тридцать лет, решила его убить?

– А что за зазноба, не говорят? – заинтересовался я.

– Говорить-то говорят, только не знают – что за зазноба. Паисий в город масло несколько раз отвозил на продажу, вроде видели его с кем-то. Но ведь и ошибиться могут, да и соврать.

Тоже верно. Будь эта зазноба в Паче, рассмотрели бы и всё бы прознали. А в Череповце – кто-то что-то видел, кому-то рассказал, там преувеличили, и – пошла гулять сплетня. Но даже такая зацепка лучше, чем ничего.

– Еще что-нибудь болтают? – спросил я.

– Удивляются. Как это никто не заметил, что у Паисия, когда тот в гробу лежал, нос ненастоящий? Но кое-кто уверяет, что сразу понял, что дело нечистое. Только врут они все. Из Пачи на похороны раскольников никто не ходит, да и сами раскольники на православные похороны не показываются.

Ну да. А ведь живут совсем рядышком, а у каждого словно бы своя жизнь. Но опять-таки – волость-то у них одна, как они необходимые вопросы решают? Да хоть с тем же межеванием и с покосами. Там же всегда какие-то споры, проблемы. И школа в Паче имеется. Неужели дети старообрядцев занятия не посещают? Возможно, что и не ходят. Там же Закон Божий ведется. Но детей кто-то грамоте учит. Вон, Тимофей Ларионов грамотный, и протокол допроса прочитал очень внимательно, и подпись поставил.

– Василий Яковлевич, а у староверов в деревнях свои старосты есть? – поинтересовался я.

– Нет у раскольников никаких старост, – покачал головой исправник. – Говорят, вся власть от бога, а мирского начальства им не надобно. Может, у них своя власть и есть – поп, какой-нибудь избранный старец, но нам не расскажут. Пугали их в свое время, поэтому боятся лишнее рассказать и показать. Подати платят, новобранцев в армию отправляют, а большего от них никто и не требует. Власть, то есть мы с вами, даже глаза закрывает на то, что они государю-императору Александру Александровичу присягу не приносили. Да и как они ее приносить-то станут, если храмов нет? Живут – ну и пусть живут. Они нам не мешают, так и мы их не трогаем. И неприятностей от раскольников не бывает. Живут честно, своим трудом, по совести. Убийство, что нынче случилось, – исключение, а не правило.

– А как же они так живут, в отрыве от мира? – хмыкнул я.

– Ну не совсем в отрыве, – ответил Абрютин. – И со старшиной здешним общаются, и масло, как вы знаете, в город возят, и торговцев принимают. В Череповце среди купцов двоих раскольников знаю. Но в школу там или к врачам – ни-ни.

– А как же прививки? Оспопрививание?

Абрютин с доктором переглянулись и рассмеялись. Василий Яковлевич кивнул лекарю – дескать, рассказывайте вы, и Федышинский начал рассказ:

– Оспопрививание для них отметка дьявола! Года четыре назад к нам в уезд целую команду врачей напустили прививки раскольникам делать. И нас всех задействовали, и учеников из фельдшерских школ прислали, и студентов. Кое-где удавалось привить, а кое-где полиции пришлось вмешиваться – едва ли не силой заставлять. Два месяца прошло, кампания закончилась, выяснилось, что самые лучшие показатели у учеников фельдшерской школы, которые в Мусорской волости прививки делали. А там у нас и Мусора, и Аксеново, и Романово – край, так сказать, самый дикий, где сплошные деревни староверов идут. А тут какие-то фельдшерята умудрились всех поголовно привить?! Год минул, не меньше, выяснилось, что тамошние раскольники с учениками школы договорились: станут платить по пятьдесят копеек с руки, ежели им прививки делать не станут, но в учетных журналах отметочку сделают – мол, все выполнено. А нам за каждую прививку из казны по тридцать копеек платили. Неплохо заработали фельдшерята. Так что беда с прививанием^[33].

Спрашивать, понесли ли наказание «оспопрививальщики» за свою «деятельность», смысла не было. Поди докажи. Это ведь придется у раскольников руки осматривать, проверять – остались или нет следы. Полиция не справится, придется солдат вызвать на подмогу. Проще плюнуть.

Нет, сколько интересного узнаёшь, попав в свое прошлое! Может, стоит потом книгу написать? Вот как с убийством разберусь, так и засяду.

– Фрол, ты молодец, что нужную информацию отыскал, – похвалил я фельдфебеля. – А тебя зачем посылали, помнишь?

– Зачем посылали? – нахмурился Егорушкин, пытаясь вспомнить задание. Вспомнив, радостно закивал: – Так точно. У писаря чулан есть, только холодный, в сенях. У остальных мужиков тоже.

Я только вздохнул. Ну где же теплые чуланы найти, если их нет? Не городские квартиры с центральным отоплением. У Тузова нашелся, так и то хорошо. А если нашей «оперативно-следственной» группе съехать из волостного правления, устроиться на квартиры к крестьянам, а сюда помещать арестантов – тоже не вариант. Нельзя фигурантов по одному делу вместе сажать. Ладно, поглядим. Если в теплой одежде, то можно и в холодный чулан посадить. Правда, надолго запирать нельзя. Придется главных подозреваемых сразу в Череповец везти, в камеру помещать. Там, по крайней мере, тепло. А самый главный подозреваемый у нас жена покойного Ларионова, у которой, как выяснилось, имелся мотив для убийства. Но это проверять нужно. Что ж, сейчас и проверим.

За подозреваемой отрядили старшего городового Смирнова. Неожиданно вместе с ним решил пойти сам Абрютин.

– Надоело в четырех стенах сидеть, – сообщил исправник. – Заодно и на мужиков гляну.

Вот ведь неугомонный. А мне отчего-то гулять по деревне не хотелось. Но на место, где совершено преступление, все равно придется идти. Но пока влом. Впрочем, если глава полиции собрался отправиться за старушкой, надо его задействовать.

– Василий Яковлевич, не окажете ли мне услугу? – с деланно небрежным видом поинтересовался я. – Оч-чень буду признателен!

– А что такое? – слегка насторожился исправник.

– Вы наверняка умеете схемы чертить?

– Учили когда-то, – пожал плечами господин исправник. – У нас ведь и топографическое дело изучалось, и картография. Положено офицерам уметь кроки́ составлять.

Значит, примерный чертеж местности правильно называть кроки́, с ударением на последний слог, а я всю жизнь считал, что кро́ки. Теперь буду знать.

– А не будет ли так любезен господин полковник составить для моего уголовного дела план лестницы, с которой навернулся наш... э-э... усопший? – попросил я исправника, специально переводя его чин в армейское звание. – У меня хоть с рисунками, хоть с чертежами – не очень... Вот здесь нужна рука профессионала.

Врал, разумеется. Схему места происшествия я бы нарисовал – не экзамен в академию художеств, это ж рабочая схема. Другое дело, что отставной офицер выполнит эту работу гораздо качественнее, чем гуманитарий. А главное – красивше. Наглядность – наше всё! А припахать ближнего своего, считающегося другом, – святое дело.

– Так я могу не схему, а настоящий чертеж сделать, – хмыкнул исправник. Деловито уточнил: – Вам точные размеры нужны или просто на глазок прикинуть?

– Хватит и на глазок, – замахал я руками. – Чай, не машину строить станем. Мне надо, чтобы суд и присяжные поняли, откуда Ларионов падал и далеко ли летел.

– Так не вопрос, – хмыкнул исправник. – Чего не сделать ради уголовного дела да для хорошего человека? Тем более что почти все сени и лестницы похожи. Схожу, прикину, потом начертаю. Мне все равно делать нечего.

– Вот и отлично, – обрадовался я. Оказывается, я еще и доброе дело сделал – господину исправнику занятие для души нашел.

Потом, для очистки совести, нужно будет сходить в дом Ларионова, лично выяснить – откуда и куда падал человек, отметить эти места на схеме. А еще бы неплохо орудие убийства поискать, хотя вроде бы это уже и поздно. Если бы я отправился на труп сразу, тогда учинил бы обыск, а теперь? Стукнуть в нос Паисия можно было чем угодно – утюгом, камнем, каким-нибудь сельскохозяйственным инструментом. Орудие преступления за десять минувших дней можно было и выкинуть, и не один раз помыть.

Но что я теряю, если попробую?

Я ждал, что ко мне приведут этакую «боярыню Морозову». Не ту, из реальной истории – молодую красавицу, а с картины Сурикова – пожилую и властную фанатичку, благословляющую народ двумя перстами, а тут... Разве что черный наряд похож.

– Вот, ваше благородие, доставил, – доложил городовой Смирнов, пропуская вперед маленькую ссохшуюся старушку. – Дарья Ларионова, жена, вдова то есть, покойного Паисия.

Кивнув Смирнову, указал подследственной на табурет.

– Садитесь, гражданочка, – сказал я, тут же прикусывая язык. Откуда это у меня вырвалось? Не иначе из какого-нибудь советского фильма про милицию. Чтобы затушевать впечатление, поспешно повторил: – Садитесь.

Кажется, никто не заметил странного слова. Ни коллеги, ни подозреваемая.

А Ларионова, прежде чем сесть, посмотрела поверх моей головы и осенила себя двуперстным крестным знамением. Куда это она смотрит? Я даже голову повернул, пытаясь понять – что же там в углу? Но там, кроме старой паутины, ничего нет. Но старушка отчего-то не торопилась садиться.

– Мне вас долго ждать? – слегка повысил я голос, придавая ему начальственный оттенок.

Ларионова продолжала стоять и креститься на пустой угол. Верно, раскольнице было плевать на недовольство начальника. А потом до меня дошло – так ведь она молится. Беззвучно, даже не шевеля губами. Придется подождать. Но все-таки дождался.

Усевшись на табурет, старуха посмотрела на меня пронизывающим взглядом. Хм... А ведь, пожалуй, что-то в ней есть от боярыни Морозовой. Именно взгляд. Кажется, имел в прошлой жизни некоторый опыт «гляделок» – и с наглыми ученицами, а особенно с их мамашами – еще более наглыми, но даже мне стало не по себе. А ведь придется сыграть. Пристально посмотрев в глаза женщине, улыбнулся. Дальше у нас состоялся поединок взглядов. Скажу откровенно – я бы его наверняка проиграл, уж очень пристальным и тяжелым оказался взгляд женщины, поэтому пришлось применить запрещенный прием – взять со стола, а потом, будто случайно, уронить ручку.

Звук был глухой, почти неслышный, но Дарья чуточку вздрогнула, моргнула. Будем считать, что ноль-ноль. Но лучше приступить к допросу. Представившись, я принялся спрашивать.

– Итак, прошу назвать себя – фамилия, имя.

– Дария дочь Осипова.

– По мужу Ларионова?

– Азм есмь, – перекрестилась женщина.

Дарья Осиповна четко ответила, что полных лет ей пятьдесят один, крестьянка деревни Замошье, а вот на вопрос о вероисповедании заявила, что не раскольница, а древлеправославной веры, и иной веры не знает. Что ж, запишу как ей угодно.

– Дарья Осиповна, что вы можете рассказать о смерти вашего мужа? – задал я первый вопрос по сути дела.

– А что говорить-то? Пошел Паисий ночью по малой нужде, споткнулся, упал с лесенки, да и убился. Мы это уже господину уряднику сказывали, чего зря прошлое ворошить? И тело из земли доставать грех великий!

– А врать, что муж погиб в результате несчастного случая, – разве не грех? – усмехнулся я, посмотрев раскольнице прямо в глаза. – Супруг ваш законный не сам по себе упал, а из-за того, что его кто-то в нос ударил.

На сей раз женщина сама отвела взгляд. Однако признаваться не спешила.

– Нос мой супруг сломал, когда падал.

– Нет, уважаемая Дарья Осиповна, нос он не сам сломал, а ему сломали. Доктор наш – человек очень ученый – определил, что его вначале ударили чем-то тяжелым, а уж потом он упал. Не хотите сказать, чем вы его ударили?

– Про ученых людей я слыхом не слышала, а мое слово такое – супруг сам упал, оттого и убился.

Крепкий орешек бабулька. Ушла в полную несознанку. И как мне к ней ключик отыскать? То есть подобрать.

– Вы, Дарья Осиповна, по святым-то местам отчего собираетесь пойти? Грех замолить?

– Потому как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. И я грешна, и хочу на старости лет грехи свои отмолить. И грехи супруга моего покойного, и деток.

Не просто крепкий орешек, а железный. Железобетонный! Ничто-то ее не берет. А если зайти с другого конца?

– Зачем же тогда ваш сын решил признаться в убийстве?

– Либо по дурости великой признался, либо от страха.

– От страха перед кем? – слегка удивился я. – Никто его в колодки не сажал, не истязал. Я ему даже никаких вопросов задать не успел, а он мне прямо в лоб – дескать, я батю убил. А по дурости, на моей памяти, никто в убийстве не признавался.

– Так много ли у тебя, господин следователь, памяти-то? – улыбнулась Дарья Осиповна. – Может, следователь ты и хороший, но молод еще. Поживешь подольше, тогда и поймешь, что все грехи наши делаются либо от слабости, либо от глупости.

Да... И кто писал, что в прежние времена русские бабы, то есть женщины, были забитыми, бессловесными существами? И мужа боялись, не говоря уже про начальство? Покажите мне этого автора, я ему в глаза посмотрю.

Глава двадцать девятая. Орудие убийства

И как же мне до тебя добраться-то, Дарья Осиповна? В том смысле, что достучаться до глубин души, пробудить совесть.

Нет, не стану лгать. Пробуждать совесть, достукиваться до глубины души – это не ко мне, даже не к батюшке. Это бабульке к себе. Моя задача скромнее – «расколоть» старую раскольницу, убедить ее, что нужно дать признательные показания. И не для того, чтобы она схватилась за сердце и принялась громко стенать, а только для того, чтобы раскрыть дело и с чистой совестью (опять я о совести!) передать его в суд.

– Я, Дарья Осиповна, не стану говорить, что Тимофей признался не просто в убийстве, а в отцеубийстве. Я не священник, а следователь. Но за умышленное убийство по законам Российской империи положена бессрочная каторга. Я знаю, что мужа убили вы, а на каторгу отправится ваш сын. Где справедливость?

– Паисий ночью с лесенки упал, убился, – стояла на своем раскольница. – А коли Тимошке признаться вздумалось – судьба у него такая. За грехи родителей дети страдать должны.

– Простите, а в чем же его грех? – сделал я недоуменное лицо. – С ваших слов, супруг ваш и батюшка вашего сына погиб случайно. Сами вы невинны, аки агнец, за что же Тимофею страдать? Добро, если бы вы были убийцей... Что-то не стыкуются ваши слова. Или вы покойного супруга в чем-то обвиняете? Паисий в чем-то согрешил?

– Не мне судить – согрешил ли он, нет ли, – сурово ответила Дарья Осиповна. – Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Не мое дело мужа покойного осуждать.

Я эти цитаты из Библии сам знаю, в моем мире их любят цитировать и там, где надо, и там, где не надо. При желании в Библии можно что угодно отыскать.

А как бы мне не взорваться и не начать орать на бедную женщину? Еще чуть-чуть, сам начну сомневаться в том, что она убийца.

Ладно, попытаюсь поразмышлять вслух.

– Дарья Осиповна, очень похвально, что вы человек верующий и знающий. Но вы мне сказали, что жизненного опыта у меня мало. Не в этих словах, разумеется, но близко. Но кое в чем моего опыта даже на вас хватит. Верите? Вот и ладно. А теперь давайте рассуждать. Готовы?

Раскольница посмотрела на меня и кивнула. Уже хорошо.

– Что мы имеем в настоящий момент? – начал я рассуждения. – А мы имеем труп вашего супруга. Вы можете сколь угодно говорить, что Паисий упал и убился, но доктор сказал иное. Он еще и бумагу составит, с печатями. – (И чего это я про бумагу с печатями?) – Как вы считаете, кому поверят судьи? Женщине, которую подозревают в совершении преступления, или ученому человеку? И бумаге с печатью? Только, ради бога, не цитируйте Священное Писание.

Вдова молчала. Я опасался, что она, чисто из упрямства, опять заладит: муж сам упал и убился, но женщина рассудительно сказала:

– Ученому человеку, конечно же, больше поверят, чем мне, бабе неграмотной, да еще и древлеправославной веры.

– Вы бы лишку-то на себя не наговаривали, – улыбнулся я. – Вон, как вы в Писании разбираетесь. Другое дело, что ваше упрямство никого до добра не доведет. Я знаю, что мужа убили вы. Не признаетесь – так и ладно, бог с вами. Тимофей признался в убийстве, но мы уже установили, что преступления он не совершал. А вам за убийство мужа лет восемь дадут, да еще за упорство добавят. А сынок года два получит за то, что попытался следствие ввести в заблуждение. Скажите правду. Ведь ее, как известно, говорить куда полезнее, чем лгать. За правду-то вы не восемь, а лет пять получите, а Тимка – тот вообще ничего не получит. Парень мать пытался спасти – святое дело.

– Я свое слово сказала, больше ничего не скажу.

– Что ж, тогда сделаем перерыв, – решил я. – Посидите немного, подумаете. – Повысив голос, позвал: – Ваше высокоблагородие! Будьте добры – отрядите кого-нибудь в конвоиры.

В дверях появились Абрютин и Фрол.

– Куда ее? – поинтересовался исправник. Предложил: – Может, Тимофея в холодный чулан отвести, а бабу – в теплый?

– А пусть они вместе сидят, – решил я. – Сговориться они уже сговорились, раздельно сажать смысла нет. Пусть посидят и подумают над своим поведением.

Знаю, что неправильно поступаю, но вдруг мать с сыном посидят да и надумают-таки сделать признание?

Утром, позавтракав опостылевшей кашей, я отправился в дом покойного Ларионова. Исправник остался чертить план сеней, да он мне не слишком-то и нужен. Взял с собой пару городовых – Егорушкина (чтобы опять по девкам не убежал, а дело делал) и Смирнова. Еще в качестве представителя местной власти и понятого прихватил старшину Тузова.

От Пачи до Замошья идти не очень и далеко – версты две, но лучше ехать на санях. Несолидно, чтобы власть по сугробам шлепала. И снега как раз намело.

Надеюсь, мы не слишком рано? Кажется, у Ларионовых три коровы? Успела хозяйка их выдоить или нет?

Замошье – деревушка небольшая, домов семь, зато дома высоченные. Я бы их даже назвал двухэтажными, но то, что мне кажется первым этажом, это подклеть. И в окнах стекла вставлены. Не бедствуют староверы!

– Агафья, открывай! – заголосил староста, принимаясь стучать в небольшую дверь.

– И кого там несет? – откликнулся из-за двери приятный женский голос.

– Не узнала, что ли? – окрысился старшина.

– Узнать-то узнала, а с чего я тебе открывать должна? Муж у меня под арестом в твоем доме сидит, свекровь тоже.

Я решил, что и мне следует присоединиться к уговорам:

– Госпожа Ларионова, будьте добры, пустите к себе добрых людей! А если не впустите, то они выломают дверь.

За дверью наступила тишина. Видимо, супруга арестованного Тимофея осмысливала услышанное. Не знаю, что на нее больше подействовало, но дверь нам открыли. Правда, внутрь впускать не пожелали. Агафья – молодая миловидная женщина, которую портили черный платок и черная же кофта, стояла в дверях.

– Приветствую вас, – прикоснулся я к меховой шапке. – Рад вам сообщить, что моя фамилия Чернавский. Я судебный следователь и мне нужно вас допросить. А теперь скажите: вы нас впустите, и мы станем разговаривать внутри дома или мне вас сразу арестовать и отвезти в каталажку?

Надеюсь, рядом с полицейскими в форменных шинелях моя меховая шуба выглядела представительно? А я еще ее и распахнул, чтобы были заметны позолоченные пуговицы мундира.

– Куда? – растерялась женщина.

– В тюрьму, дура, – подсказал волостной старшина.

– В какую такую тюрьму? – растерялась женщина.

Воспользовавшись растерянностью женщины, я слегка отстранил хозяйку и шагнул внутрь. Ухватив под локоть Агафью, начал подниматься наверх, популярно объясняя:

– Тюрьма, уважаемая Агафья, это такое специальное заведение, в котором содержатся люди, нарушившие закон. Убийцы там всякие и разные, а еще воры. Бывает, что и такие люди попадают, которые следователю врут. Но вы же не из таких, верно?

Пока поднимались на мост, деливший дом на две части, отметил, что лестница и на самом деле крутая. Если сверху упасть по пьяни, то можно и шею свернуть. Но Паисий не падал, его столкнули.

В сенях благодаря окну – тоже, надо сказать, застекленному – довольно светло. Слева дверь, ведущая в избу, справа – еще одна лестница, на три ступеньки, за ней дверца, ведущая на поветь. А еще лежат какие-то хозяйственные инструменты, да ступа, из которой торчит рукоять пестика. Нет, это не пестик, а целый пест. Что со ступой-то делают? Баба-яга на ней (или все-таки в ней?) летает, но чаще всего что-то толкут.

Видимо, пока мы поднимались, Агафья созрела для ответа.

– А я ничего не нарушала. Не украла и не убила. Да и как в тюрьму? А как же коровы мои? Кто же их доить-то станет?

Стараясь оставаться серьезным, важно изрек:

– Коров, уважаемая Агафья, в тюрьму не примут. А кто их доить станет – не моя забота. – Заведя руку за спину, на всякий случай, показал городовым кулак, чтобы не вздумали ржать. – А вот с вами вопрос неясен. Может, в тюрьму пойдете, а может, и нет. Кстати, ваша свекровь велела нам эту штуку отдать...

– Какую штуку?

– Вон ту, которой она вашего свекра убила, – кивнул я в сторону окна, под которым и лежала всякая всячина.

Брякнул-то совершенно наугад и чуть не ошалел, когда женщина недовольно отозвалась:

– Так чего отдавать-то? Сами берите.

– Нет уж, – покачал я головой, стараясь сдержать улыбку, – вы ее должны мне передать из рук, так сказать, в руки. Свекровь так велела... А мужа-то на свободе хотите увидеть?

Агафья подошла к ступе, вытащила из нее пест и подала мне:

– Раз из рук в руки – тогда берите.

Ну, елки-палки! Оказывается, все так просто! Орудие убийства – тяжелый и длинный пест, которым толкут какую-то крупу. Или зерно? А кто толчет? Толчет женщина, значит, и сила у нее имеется, и глазомер неплохой. Вишь, как старая раскольница мужу между глаз засветила, словно опытный солдат. Я даже вспомнил, как треснул поленом кузнеца. Нет, у меня так ловко не получилось!

Стараясь выглядеть совершенно спокойным, взял пест, осмотрел его. Вроде на той части, которой стучат, что-то похожее на запекшуюся кровь? Но не рассмотреть толком. Деловито спросил:

– Помыли его?

– Нет, – покачала головой женщина. – Чего его мыть-то? Сжечь его надо, да Тимоше сказать, чтобы новый вырубил, а лучше – и ступу поменять, но замешкались, а потом забыли.

– Тогда ладно, – хмыкнул я, передавая пест Смирнову. – Держи, унтер, орудие преступления, головой отвечаешь.

– Так точно, ваше благородие, – слегка ошалело отозвался тот, принимая деревяшку.

Ошалеешь тут. Да мы все ошалели.

– Пойдем, Агафья... – не знаю, как вас по отчеству, – в избу, бумаги станем писать, – кивнул я на левую дверь. Приказал полицейским и старшине: – А вы в сенях посидите, покурите пока. Свечка-то в избе есть?

– Токмо лучина, – отозвалась Агафья.

Ладно, посмотрим, какое количество ватт дает лучина. Не за свечками же парней посылать?

В избе отчего-то чувствовался запах дыма. Ух ты, оказывается, в большом и богатом доме печка по-черному. Хорошо, что хозяйка ее уже протопила, иначе клубы дыма стелились бы по всей избе. А ведь я впервые увидел такую печь, хотя бывал в деревнях, захаживал в разные дома – и бедные, и богатые. Может, особенность раскольников?

В красном углу образ Иисуса Христа, на который я не задумываясь перекрестился. И то, что здесь нужно именовать Спасителя Исусом, а благословляет он двумя перстами, меня не смутило.

Устроившись на лавке за столом, я разложил свою походную «канцелярию».

– Хозяюшка, ты мне лучинку зажечь обещала, – попросил я, переходя на ты. Подумалось, что на ты будет легче устанавливать доверительные отношения.

Агафья вытащила из угла небольшую скамейку, у которой вместо сиденья было корыто, а еще в нее какая-то железяка была вбита, вроде вилки, нащепала лучины, быстренько зажгла одну и укрепила между зубьями. Ну да, это и есть светец. В музее видел, но здесь пока не доводилось. Неужели старообрядцам вера не позволяет пользоваться свечами? Не слышал про такое. Ну да ладно, более-менее светло.

– Значит, хозяюшка, будут у меня к тебе вопросы, – сказал я, готовясь делать записи. Подняв голову, обнаружил, что Агафья до сих пор стоит на ногах, кивнул. – Садись, в ногах правды нет.

Записав, что зовут ее Агафья Алексеева, по мужу Ларионова, двадцати одного года и прочее, спросил:

– Зачем же супруг твой чужую вину решил на себя взять?

– Брат приказал. Фирс теперь старший в семье, его слушать надо. Да и куда годится, если старуху на каторгу отправят?

Тоже правильно. Старую мать, да на каторгу? Сына понять можно. Хотя сильно сомневаюсь, что старую раскольницу суд приговорит к каторжным работам.

– А что с тобой будет, если Тимофей на каторгу пойдет?

– Бог даст – не пропаду. А как малыша рожу, подрастет малость – я вслед за Тимошей пойду.

Ух ты, да она же беременная! Как это я сразу не заметил? Видимо, из-за широкой юбки и кофты.

– Так вот что хочу вам сказать, – опять перешел я на вы. – Супруг ваш решил вину матери на себя взять. Похвально, конечно, что у Дарьи Осиповны такой любящий сын растет, но правду-то мы все равно узнали.

Правда-то окончательно выяснилась здесь и сейчас, когда невестка мне пест вручила. Невестка, при всей ее любви к свекрови, не родная кровь. Все равно в данном случае она «слабое звено». Уверен на сто процентов – не Агафья, так кто-то другой из членов семьи, которые не кровные родственники, рассказали бы мне правду.

Но зачем Агафье об этом знать? Еще, не дай бог, переживать начнет, а беременным это вредно.

– Тимошу... Тимофея, в тюрьму посадят? – осторожно поинтересовалась Агафья.

– Врать не стану – я бы его посадил, – ответил я честно. – Ненадолго, недельки на две. Но еще лучше – выпорол бы, как сидорову козу. Чтобы он следствие в заблуждение не вводил и собой, как последний дурак, не рисковал. У него жена беременная, а он в тюрьму собрался...

От возмущения я потерял дар речи. Муж на каторгу, жена с ребеночком вслед – красота!

– Вы о ребенке подумали? А свекровь твоя, которая мужа убила да на сына свое преступление решила повесить?

– Повесить? – не поняла женщина.

– Сыну приписать то, чего он не совершал, – попытался объяснить я.

– Матушка здесь ни при чем, – принялась защищать свою свекровь Агафья. – Мужики так решили – Фирс да Тимофей. Нельзя старухе на каторгу идти, помрет она по дороге. А Тимофей молодой еще, сильный.

И дурак еще, хотел я добавить. Жене за убийство мужа дадут гораздо меньше, нежели сыну за убийство отца. А Тимофей еще сам себе копал яму, говоря о своем желании отделиться. Убийство из корыстных побуждений! Лет пятнадцать, не меньше!

Впрочем, так это или нет, не столь и важно, а мне надо «дожимать» свидетеля.

– Агафья Алексеевна, что вы можете рассказать о ссоре? Вы видели, как ваша свекровь ударила вашего свекра?

– Не видела, – покачала головой Агафья. – Ругались они сильно, потом батя матушку ударил, она упала. Он в сени выскочил, она вскочила да следом побежала. А из сеней опять крики, брань, а потом тишина. Мы в сени выскочили, а там матушка с пестом в руках, а батюшка уже внизу. Потрогали, а он мертвый.

– А вы или ваш муж пытались вмешаться, разнять?

– Когда старшие ссорятся, негоже молодым вмешиваться.

Странно, разумеется, если сын попросту стоит и смотрит, как отец бьет мать, но правдоподобно.

– Он, значит, мертвый, а вы решили, что начальству скажете, что сам убился? Да еще и по пьянке?

– Про то, что по пьянке, мы волостному старшине не говорили. Сказали только, что поскользнулся и упал. Если все сойдет, так и слава богу. Матушка по святым местам пойдет, грех отмаливать. А потом в скит уйдет, на покаяние вечное. А дознаются власти, придется Тимофею вину матери на себя взять. Я с малышом – если бог ребеночка даст – вслед за Тимошей пойду, а матушка опять-таки в скит. Не руки же на себя накладывать? А за землей да за домом Фирс присмотрит. Как вернемся с каторги – не вечно же мы там будем? – он все Тимоше возвернет.

Ну да, не вечно. Но с каторги-то еще вернуться нужно. А вот вернет ли брат землю – большой вопрос. Хотя староверы вроде бы не обманывают.

Эх, урядник Микешин, ну кто же тебя просил сочинять? Понятно, что очень правдоподобно – упал пьяный да шею сломал. Но ты сам себя перемудрил.

– И нос вы ему из теста слепили, чтобы соседи да родственники не догадались? Или все-таки догадались?

– Правду только Фирс знал, ему матушка сама рассказала. А кто еще знал ли, догадался ли – не ведаю. Ни золовки мои ничего не спрашивали, ни соседи, которые на похороны пришли. Если и догадались, то смолчали. Нос-то я батюшке хороший слепила, клейстером приклеила. Я, когда маленькая была, из глины любила лепить. А из теста – так даже и лучше. Если пристально не смотреть – ничего не заметно. Да и борода у него густая, я ее со щек на нос припустила.

Так, с этим все более-менее ясно. А теперь главное.

– А из-за чего ругались свекор со свекровью? – спросил я.

Агафья понурилась, поглядывая на меня исподлобья. Чувствуется, что стесняется объяснить причину. А ведь хочет все рассказать. Пришлось задать наводящий вопрос:

– Знаем мы, что Паисий себе кралю нашел. Верно, из-за того и ссорились? Заревновала свекровь мужа? Или из-за чего-то другого? Ну, Агафьюшка, не тяни мочало... Говори уж. Чем быстрее расскажешь, быстрее допрос закончу. И ты поскорее своего мужа увидишь.

Крестьянка совсем не по-крестьянски закусила губу, потом решилась:

– Уйти он хотел.

Глава тридцатая. Убийство не из ревности

Агафья собрала для свекрови и мужа корзину, куда запихала разные горшочки, сверточки и не успокоилась, пока сама не отнесла все это дело в дом волостного старшины. Встречаться с «арестантами» я женщине пока не разрешил, но против передачки возражать не стал. Тузов – мужик не бедный, но заключенные, появившиеся в его чулане, – это не только бремя ответственности, но и лишних расходов. Просто держать нельзя – кормить нужно.

Вообще, свалившаяся в деревню команда полицейских и следователя – тоже расходы для деревни. Я спросил у Абрютина, не стоит ли выписать мужикам из Пачи какую-нибудь премию или денежную компенсацию за наш постой, но тот только рукой махнул.

– Как ссыльных пришлют, я их в Пачу отправлю, вот мужикам и компенсация.

– В смысле компенсация? – не понял я. – А разве это не лишняя морока для мужиков? И расходы еще?

– Морока морокой, но каждому ссыльному от казны на день восемь копеек положены, – усмехнулся Абрютин. – А хозяину, который ссыльных на квартиру берет, волостное правление по два рубля в месяц выплачивает. Кстати, из моей канцелярии в волости деньги на ссыльных и идут – и квартирные, и на содержание. Правда, – стер с лица улыбку исправник, – доходили до меня слухи, что правление не два рубля выплачивает, а полтора, полтину себе зажимает, но все равно – даже и полтора рубля в месяц хорошая прибыль. А за стол ссыльному тоже нужно платить, пусть и немного.

– А сколько платят? – полюбопытствовал я.

– Копейки три, может, четыре на день, – ответил исправник. – Цены-то в деревне не те, что в городе. И все свое – с огорода да с поля. Если только сахар да чай, но это они особо оговаривают. Стирка еще, баня, так это вместе со всеми, незаметно даже. А места в доме хватит. Что стоит еще одну лавку поставить? Посчитайте, ссыльного очень выгодно держать – рубля три, а то и четыре в месяц прибыли. В волостях, когда ссыльных присылают, едва до драки не доходит – к кому на квартиру поставят? Если своего брата-мужика прислали – это, считай, лишняя пара рабочих рук. Мужики, даже если за политику сослали, без дела не сидят. Еще так бывает, что мастеровые умелые попадутся – сапожники, а то и кузнецы, так они у хозяина свою мастерскую откроют – и ссыльному денежка, и хозяину перепадает. Был у нас среди ссыльных доктор один, так хозяин его к больным по всей округе возил, а потом за его счет дом новый выстроил.

Что-то я в таком аспекте не думал о ситуации со ссыльными. Ишь, и здесь имеется свой маленький бизнес. Да, а эта маленькая мартышка, кухарка то есть, говорила, что сможет подыскать мне квартиру в деревне, что обойдется вместе со столом рубля в четыре. Получается, Анька меня вровень со ссыльными поставила? Вот засранка! Нет, не вровень. Чуть-чуть повыше. Она же меня вместе с поросенком хотела на постой определить. Значит – я бы вместе с поросенком в четыре рубля обошелся?

А Василий Яковлевич продолжил рассказ:

– Жаль, что мастеровые да иные умельцы редко в ссылку попадают, все больше студенты. А от них в деревне проку мало.

– А эти чем занимаются?

– Сначала пытаются умные идеи народу втолковать, потом принимаются книжки читать. Кто поумнее – учится сено косить, дрова колоть. В крайнем случае – на охоту ходить, рыбу ловить. В деревне, если без дела сидеть, можно с ума сойти. Но большая часть спиваться начинает.

– А много нынче ссыльных в уезде?

– Нынче, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, – немного, человек пять. И все присланы под надзор родителей, так что мороки немного.

Интересная практика. За крамольные высказывания или еще что-то такое, не связанное с применением силы или оружия, следовало наказание – выслать под надзор родителей! А ссылка иной раз способствовала тому, чтобы человек пересмотрел свои политические убеждения и занялся делом. Взять, например, Александра Грина или Алексея Ремизова. Если бы не побывали в ссылке, так возможно, что и писать бы не стали. А талантливый студент медицинского факультета Петр Кащенко? Не посидел бы в ссылке, так и не стал бы светилом психиатрии.

Но разговоры разговорами, а пора продолжить работу. Может, есть смысл допросить пока Фирса Ларионова и прочих родственников? Но, пожалуй, подожду. Пусть мне приведут старуху. Будем раскольницу колоть...

– Дарья Осиповна, вы на медведя с рогатиной не ходили? – поинтересовался я у Ларионовой-старшей.

– На медведя? На какого медведя? – не поняла вопроса бабуля.

– На бурого, не на белого же, – пожал я плечами, вытаскивая из-под стола орудие преступления: пест для толчения зерна. Узнал у Агафьи, что в ступе они с матушкой толкли овес, который перед этим целую ночь должен простоять в печи.

Наверняка в двадцать первом веке я бы этот пест отправил на криминалистическую экспертизу, задал бы эксперту вопросы – являются ли следы, оставленные на плоской рабочей поверхности песта, человеческой кровью и совпадают ли микрочастицы, оставшиеся на деревянной поверхности, с кровью убитого? Или вообще анализ ДНК бы пришлось делать. Без микробиологии – никуда. А тут все проще – пристало к песту что-то бурого цвета, похожее на запекшуюся кровь, – значит, кровь и есть. И доктор наш не сомневается, что это кровь. И присяжные поверят, что так и есть.

– Ганька отдала? – хмыкнула старуха. – Вот дура...

Так, лед тронулся. Не иначе, посидели ночку сын с матерью в одной камере, то есть чулане, поговорили да и решили, что пора правду рассказывать. Но не станем забегать вперед.

– Обманул я ее, – честно признался я. – Сказал, что свекровь сама мне велела пест отдать. А ваша невестка женщина послушная. Разве она могла бы матушку ослушаться?

Про то, что я упомянул именно пест, соврал. Но к чему мне так сильно подставлять беременную женщину? Кто знает, как дальше дело пойдет? Спохватится, опять упрется рогом.

– А про пест-то как догадался? – сурово спросила женщина.

От сердца отлегло. Похоже, что колется-таки.

– Так чего тут гадать? – хмыкнул я. – Я поначалу думал – камень был, утюг. Но от их удара рана будет и шире, и глубже. А там, на лице у вашего покойного мужа, все аккуратно, словно швея иголкой ткнула. Понятно, что иголка большая... Подумал-подумал, да и понял, что больше и нечем. Вот, посмотрите, – взял я пест в обе руки, демонстрируя. – Чтобы ударить между глаз – да еще чтобы так точно, именно в нос, не промахнуться, тут и глазомер должен хорошим быть, и движение отточенное. Не всякий солдат сумеет. Поэтому я и спрашиваю – не ходили ли вы на медведя? Чтобы бурого одним ударом завалить, не только сила нужна, но и расчет.

– Я в девках когда была, возле самой Шексны жила, – усмехнулась раскольница. – Семья большая, едоков много. Мы с отцом по ночам щуку гарпуном били.

– Однако, – с уважением покачал я головой. С трудом себе представляю, как можно в воде поразить рыбу гарпуном? Я бы не смог. Даже если щука стоит неподвижно, не попаду. А уж если она плывет!

– Ганька тебе много еще рассказала?

Много, не много, это пока тайна следствия. Меня задело другое. В принципе, я уже привык, что крестьяне ко мне обращаются на ты. Раньше на ты и к царям обращались. Когда у нас обращение на вы появилось? Где-то во второй половине восемнадцатого века? Но раскольница общается со мной так, словно я ее непутевый сын или внук. Нет, так нельзя.

– Дарья Осиповна, я к вам по имени и отчеству обращаюсь, а вы ко мне – словно к пустому месту. Я вам представился. Если вы позабыли, так я повторю, что меня зовут Иваном Александровичем.

– Молод ты еще, да соплив, чтобы тебя с вичем именовать, – хмыкнула старуха. – По возрасту ты моему Тимошке ровня, а то и младше.

– Сына своего как угодно зовите – хоть Тимошкой, хоть Тимкой, а ко мне извольте обращаться, как положено. Не желаете по имени и отчеству звать, обращайтесь – господин следователь, либо ваше благородие. Я вам не сын, не сосед, а чиновник государев.

– А что мне будет, если я тебя Ванькой стану звать? Пращуры мои перед начальниками не дрожали, на костер шли со святой молитвой. И тебя я не испугаюсь. А что чиновник, так чин еще никому ни ума, ни возраста не добавлял.

Упрямая бабка. И что с такой поделать? Требовать от нее уважения к моему чину глупо. Но главное сейчас самому не сорваться.

Осторожно подбирая слова, ответил:

– Ванькой, конечно, вы меня назвать можете, не выпорют за это и язык не отрежут. Времена у нас другие. И где это видано, чтобы старуху пороли? Но ваше упрямство какое-то детское. Знаете, кого вы мне сейчас напоминаете?

– Кого? – настороженно спросила старуха.

– Не зрелую женщину пятидесяти с лишним лет, не мать семейства, а девку. Лет так... двенадцати или тринадцати. К четырнадцати девки, если их пороть иногда, умнее становятся.

Мне стало немного смешно. Я отчего-то смотрел на старую раскольницу – ну да, пятьдесят с небольшим, а видел упрямую девчонку-подростка, которая упорствует не от надобности, а из упрямства или из вредности.

– И заявление ваше – мол, пращуры перед начальством не дрожали, – тоже странное. Если бы вашего пращура на костер отправили, вас бы на свете не было. Разве не так? И вот еще что... Я очень уважаю и Морозову, и Урусову. И Аввакума Петрова. Есть их за что уважать! Феодосия Прокофьевна, боярыня Морозова, на смерть пошла из-за того, что с самим царем не боялась спорить. И протопоп Аввакум на костер пошел за старую веру. Они же у вас к лику святых причислены, верно? А вы, Дарья Осиповна, обычная уголовница, убийца мужа, которая зачем-то себя со святыми людьми сравнивает, да еще и выкобенивается. Хотите меня Ванькой звать? Да на здоровье. От меня не убудет, а вы своим хамством со святыми людьми не сравнитесь.

От моей гневной тирады старая раскольница побледнела.

– Кто выкобенивается?

– Так не Агата же Кристи, а Дарья Осиповна выкобенивается. И выкобенивается без надобности и без нужды, а по дурости своей. Разве я не прав? Убила мужа из-за какой-то бабы, а теперь из себя ревнителя благочестия строит. С каких это пор уголовницы ревнителями заделались?

– Да я... – выдохнула Дарья. Тяжело задышав, сказала: – Мужа я убила, потому что он веру дедов и прадедов хотел отринуть...

– Стоп-стоп, Дарья Осиповна, пожалуйста, помедленнее, я записываю.

– Записывай, – фыркнула раскольница. Потом добавила ядовито: – Не торопись, Иван Александрыч, нам уже спешить некуда...

– Вот теперь вижу, что вы и на самом деле зрелая женщина, – похвалил я бабулю.

Ну коли прорвало запруду, теперь вода хлынет. В том смысле – что раскольница начнет-таки говорить правду, а не упрямиться, как осел. Или ослица. Наверняка ослицы не менее упрямы, чем ослы.

История, которую я услышал, была банальна для моего времени, но очень необычна для этого. Паисий Ларионов – человек уважаемый и даже немолодой, возивший по поручению всей общины масло в город (а молодому бы такое дело и не доверили), сдававший его оптом череповецкому торговцу Платону Демину, увидел как-то его вдовую сестрицу, что помогала брату, и втрескался в нее по уши. И так втрескался, что готов был бросить все – не только старую жену, детей, дом, хозяйство, но даже и веру предков. Да что там – он хотел венчаться с вдовой. Сколько лет вдовушке, как звать – Дарья не знала. Понимала, что та ее гораздо моложе и красивее. Но это неважно. Измену мужа она бы могла простить, даже его уход, если бы ушел к вдовой соседке, единоверке. И даже – пусть бы он привел в дом молодуху, стал бы с ней жить при ней, при живой жене. Бывало, что старики и со снохами жили, если жена совсем старая, свой долг не могла исполнять. Но вот предательство веры, за которую страдали предки, прощать никому нельзя, даже отцу своих детей.

– А как он мог обвенчаться при живой жене? – поинтересовался я.

– Паисий сказал – мол, мы с тобой невенчанными живем, значит, коли я в никонианство уйду, то женой ты мне считаться не будешь. И не женатым я был, а жил во грехе, в блуде. Дети наши все незаконные. А стану никонианцем, пусть и щепотником, тогда за свой блуд я к попу на исповедь схожу, он грехи отпустит. А уж потом повенчает, как и положено – в храме, при свидетелях.

– А вы разве не венчались?

– Старец святой нас на законный брак благословил, чин венчания над нами провел, потому перед лицом Господа мы муж и жена, – сурово сказала Дарья. – А власти тутошние нас и не спрашивали. Считали, что я Дарья Ларионова, по мужу. И дети по мужу законные. А нынче Паисий сказал, что благословление старца незаконно, потому как он не поп, во священники правящим архиереем не рукоположен и благодати святой не имеет. Дескать – любой дурак так может чин венчания провести, но из-за этого таинства брака не будет. И он вправе вернуться в никонианскую церковь.

То, что раскольник – то есть древлеправославный христианин – может вернуться в лоно нашей Русской Православной – или Синодальной церкви, я знал. И католик может, и лютеранин. Вроде даже и перекрещиваться не нужно, а только покаяние и миропомазание. Стало быть, Паисий Ларионов вполне себе мог войти в число прихожан либо Воскресенского собора, либо Благовещенской церкви.

А как с его венчанием-то быть? Нет, бывали случаи, когда человека венчали при живой жене, без развода. Читал, что философ Василий Розанов, будучи женатым на бывшей любовнице Достоевского, некой Сусловой (кажется, женщина была значительно старше, а после свадьбы молодого мужа к своему телу не допускала), тайно обвенчался со второй женой. А мадам Суслова, хотя и имела любовников, но развода мужу не желала давать. Детей Розанов нарожал, только все они считались незаконными, пока не умерла первая жена.

Но философ Розанов – человек эпатажный, любил скандалы. И его брак – скорее исключение, а не правило. И батюшка, что его венчал, тоже странный. Сомневаюсь, что у нас отыщется какой-нибудь священник, что обвенчает бывшего старообрядца, у которого имеется законная жена. Не станет у нас батюшка ломать голову – законен или нет брак, учиненный неким святым старцем. Да он, если не дурак, не взвалит на себя такую ответственность. Просто на всякий случай.

Еще имеются вопросы. Ушел, допустим, раскольник из старой веры, дети теперь признаны незаконными. И как теперь быть с наделом земли? Дети законно землей владеют или нет? Вон, тот же Фирс, который отделился от отца.

Надо будет узнать у отца Кузьмы – то есть у отца Космы – считается ли законным брак, заключенный по канонам старообрядцев? Что-то мне подсказывает чуйка, что да. Берут же детей раскольников на военную службу.

И обязательно следует отыскать пассию Ларионова – это не сложно, раз нам известна фамилия торговца, ее брата, – расспросить, что за дела такие? Это она сама склонила немолодого и женатого старообрядца к венчанию, растолковала ему теологические тонкости или прежде проконсультировалась у кого-то из знающих людей?

Главная работа у меня сделана – признание от убийцы получено, есть свидетель, отыскалось орудие преступления. Допрашивать еще придется уйму народа – и Фирса, и прочих родственников, и соседей, но это уже рутина. Кого-то прямо здесь допрошу, кого-то позже вытащу в город.

Стоит ли подсказывать старой раскольнице, что на суде ей лучше говорить, что убила мужа из ревности? Убийство из ревности – для господ присяжных понятно, скажем, даже обыденно. А вот убийство собственного мужа на религиозной почве? Эх, опять в наш город нагрянут журналисты, примутся делать нам дурную рекламу. Оно нам надо?

Но советы подследственным давать не имею права. Желает Дарья пострадать за убеждения – флаг ей в руки.

Глава тридцать первая. Наша служба и опасна и трудна

Петь на морозе не рекомендуют ни доктора, ни здравомыслящие люди. Но что делать, если захотелось? И песня, которая мне вдруг зашла на ум, очень понравилась и господину исправнику, и господину доктору. Я ее пропел пару раз, а они ее быстренько усвоили, подхватили, а потом мы распевали уже в три глотки.

Исправник пообещал, что скоро заставит всех городовых выучить эту песню, да еще и прогонит их строевым шагом через Череповец. Куда годится человек в мундире без строевой подготовки? А они, сукины дети, совсем распоясались. Как говорится – отставной поручик научит всех чистить сапоги с вечера, а утром надевать их на свежую голову.

Представил, как городовые идут строевым шагом, исполняя гимн советской милиции. А что, со стороны бы неплохо смотрелось. Заодно и уважение к полиции сформирует.

Надеюсь, голоса разносились не слишком далеко, а иначе что решат крестьяне, проживающие в придорожных деревнях? Начальство из города распевает непонятные песни в Великий пост? Ай-ай-ай. Впрочем, в тот момент нам всем было по барабану – кто и что подумает.

Думаю, кое-кто догадался, почему господина судебного следователя потянуло на песни, да еще на морозе? Если да, то снимаю шляпу перед вашей проницательностью, а нет, то придется разъяснить.

Наверное, все-таки придется все рассказать. На обратном пути мы с господами Абрютиным и Федышинским, отстав от остальных, слегка «зависли» в трактире, что располагался на половине пути между Пачей и Череповцом. Надо же и лошадок покормить, дать им отдохнуть, да и самим поесть. Ну и попить немножко. Нет, не в смысле выпить, а именно что чайку попить.

А Пача меня уже достала. Устал я и от деревни, и от сидения в четырех стенах. За две недели, что мы тут пробыли, опостылела и общинная изба, жесткая лавка, но всего больше – народ, который мне пришлось допрашивать. Нет, худого слова про раскольников не скажу, но надоели они мне. Вообще, домой хочу, в Череповец. Может, Леночка уже приехала? И все свои запасы сала с мясом подъели, а питаться постной пищей, хотя и вполне возможно, но грустно. И почитать нечего. А дома у меня французский роман лежит.

Из развлечений, которые мы могли себе позволить, стали только походы в местную церковь. Как же без этого? И для меня молебны теперь в порядке вещей, не говоря уже о моих спутниках.

В Череповце я посещал только воскресные службы, а здесь мы присутствовали на вечерних. В иное время попросту не могли.

Допросил всех родственников и соседей убитого. Добился-таки, чтобы Тимофей рассказал все, как оно есть. К тому, что уже знал, ничего не добавилось, зато я мог с чистой совестью отпустить мужика к беременной жене. Временно, разумеется. Не мне его судьбу решать, это к суду присяжных. Станет ли он привлекать к ответственности Тимофея за дачу ложных показаний, не знаю. Скорее всего, что нет. Хотел сын мать родную спасти от каторги – весьма похвально. К тому же – я вел допрос без приведения мужика к присяге.

Подумалось еще – а как на суде свидетелей станут приводить к присяге? Ладно, что часть крестьян нашей православной веры, а как с раскольниками? Присягу-то нужно приносить на Библии, а в зале суда лежит печатный – «никонианский» экземпляр, изданный в Синодальной типографии. Впрочем, как мне кажется, это не первый случай, когда в зале Череповецкого суда рассматриваются дела о раскольниках, и, скорее всего, не последний. Вот если бы я сам был председательствующим на суде, тогда бы и ломал голову, а раз нет (и не надо!), то пусть ее ломает Лентовский или его помощник Остолопов. Кто там из них будет в председательствующих?

Я даже снял показания с урядника, постаравшись, задавать вопросы в наиболее мягкой форме, чтобы во время суда ни у кого из присутствующих не возникло лишних вопросов. С Микешиным и так все ясно. Как только Абрютин подыщет кого на должность урядника, то больше отставному унтеру в полиции не служить. Земли своей у него нет, от землепашества не прокормится. А уж куда он потом пойдет – не наша забота.

Но думаю, что лишних вопросов не возникнет. Суду и так придется тяжко. Ему же придется заслушивать человек пятнадцать. Не исключено, что я допросил бы и больше, но пришел знак свыше – закончилась бумага! И та, что в виде отпечатанных бланков для протоколов, и та, что просто формата А3. (Мы на ней пишем, сгибая пополам, а потом разрезаем.) Такой в деревне не бывает, она без надобности. Наверное, если бы озадачил волостного старшину, тот бы нашел мне какие-нибудь листы из ученических тетрадей, но для титулярного советника побираться – уронить лицо. Тем более что и чернила у меня тоже подошли к концу. И вставочки в перьевые ручки поисписались, и даже песочек, который у нас вместо промокашки, закончился. Так что мы уезжаем, и пусть деревня вздохнет с облегчением. Пусть и объели мы местное население, зато всем иным и прочим наука – не желаете кормить постояльцев, ведите себя прилично, законы империи не нарушайте. Поэтому наше присутствие в Паче следует записать в перечень профилактических мероприятий. Жаль, в отчетной графе этого пункта нет, а то бы мы написали.

При возвращении ехали в несколько ином порядке. Впереди сани с Фролом Егорушкиным и канцеляристом Ильей.

Последние три дня Фрол был непривычно серьезен и грустен из-за утраты: прицепил обе свои награды на шинель (а ведь клятвенно обещал по бабам не бегать!), из-за чего снова остался с одной только серебряной медалью за русско-турецкую войну. Копия «аннинской» медали за беспорочную службу, которую он по моему совету заказал у какого-то череповецкого «ювелира», развалилась на мелкие кусочки. Не то сплав мороза не выдержал (хотя не такой уж и сильный, не больше минус двадцати), не то изначально он был некачественным, хрен его знает.

Но в день отъезда Егорушкин повеселел. Понятно – скоро домой, к красоткам своим, заждавшимся. Заодно и мужья нашего Дон Жуана поджидают, поленья готовят. А с медалью он разберется. Сходит к ювелиру, попеняет тому (надеюсь, не чрезмерно?) за плохое качество дубликата медали, закажет новую.

Фрол в день отъезда вообще развернул бурную деятельность. Он даже сена в дорогу запас с избытком – копну поставил и половину розвальней завалил. Дескать, может и пригодится, если не здесь, так в Череповце лошадки схрумкают.

По центру маленького обоза ехали розвальни, на которых Федор Смирнов и младший городовой Савушкин везут раскольницу. Савушкин за возчика, а Смирнов за конвоира. Дарью Ларионову я решил отвезти в окружную тюрьму. А что еще с ней делать? Оставлять убийцу под домашним арестом или подпиской о невыезде? Нет уж, пусть сидит в тюрьме.

На последних санях ехало начальство, а вожжи держал в руках отставной статский советник.

Бедный Михаил Терентьевич поначалу скучал больше всех. У нас хоть какое-то дело нашлось – мне допросы чинить, городовым за подследственными бегать, исправнику руководить, а доктору-то каково? И в Череповец в одиночестве эскулап не хотел возвращаться, хотя предлагали. Бедолага с тоски отправился в местный фельдшерско-акушерский пункт и начал вести прием больных. Чем уж он там лечил, если лекарств никаких нет, даже карболки^[35], не знаю, но народ, услышав, что в Паче объявился городской «дохтур», да еще и бесплатный, поперся на прием сразу. Возможно, все лечение заключалось в добрых советах или рецепте на самое ходовое лекарство, типа, «три капли зубровки на стакан перцовки», но кому-то и помогло.

Зато старый армейский лекарь сумел спасти жизнь мальчишке, напоровшемуся животом на зубья деревянной бороны: что-то обрезал, где-то почистил, а потом сшил и распоротые кишки, и живот. И самое главное – сделал все очень быстро и безо всякой анестезии.

– В нашем деле так, – посмеиваясь, объяснял доктор. – Чем быстрее отрежешь да зашьешь, тем меньше раненый мучается. Бывало, что руки и ноги за минуту-две отрезать приходилось. Если дольше – так помрет не от раны, а от скальпеля.

Когда уезжали, мальчишка был еще жив. Федышинский заявил, что если не помер в первые два дня, да ничего не загноилось, так и выживет. Ну, дай-то бог!

В придорожном трактире было решено сделать небольшой привал. Лошадей распрягать не стали, но водички им попить, овса пожевать задали.

Когда мы вошли внутрь, первое, что я уловил – вкуснющий запах горохового супа. И с мясом! Принюхавшись, определил, что это свинина. Гороховый суп со свининой – это же мечта, песня, сказка.

– А ведь когда в Пачу ехали, только постное было, – озадаченно сказал я.

– Так оно всегда так и бывает – в первые два дня пост строго блюдут, потом начинается... – хмыкнул исправник, осторожно подталкивая меня в сторону «господской» половины, куда убежал доктор.

Ну это да, так оно всегда и бывает. С постами, как с диетой. Первые пару дней бдим, соблюдаем, потом уже потихонечку ищем оправданий для послабления. А трактир здесь придорожный, народа много, а ямщикам, извозчикам и тому люду, что они возят, кушать хочется. А в дороге, как уже говорилось, послабления дозволительны. А хочешь пост соблюдать – так, пожалуйста, имеется и постная пища.

– А арестантка наша?

– Иван Александрович, есть кому о ней позаботиться, – успокоил меня Абрютин.

Ну да, я всегда забываю, что имеются такие полезные люди, как подчиненные. И коли Савушкину со Смирновым поручено присматривать, а еще кормить-поить арестантку в пути, то можно не беспокоиться – и присмотрят, и накормят. Не станет бабуся есть скоро́мное и чай пить – так просто кипяточка попьет, сухарики, что невестка дала, погрызет. А то и просто погреется, уже хорошо.

Когда мы прошли в отдельный «кабинет», то не успели скинуть верхнюю одежду, как сразу же появился половой с неизменным: «Чего изволите-с?». В придорожных трактирах меню не настолько разнообразно, чтобы было из чего выбирать. Гороховый суп с мясом да каша.

– Полицейским, что в зале, – по порции супа, по каше с мясом, хлеба корзинку и чай, а счет за них мне отдашь, – распорядился Абрютин. – Нам то же самое. Ступай пока, покорми людей, потом к нам придешь. Да, – остановил он приготовившегося метнуться в зал полового. – Можно городовым по чарке водки налить, но не больше. Понял?

Половой кивнул.

– Скажи-ка, дружище, а яичница у вас есть? – поинтересовался я. Увидев кивок, радостно сказал: – Тогда мне еще яичницу из трех яиц.

Раз уж пошла такая пьянка, то нарушать так уж нарушать. Сто лет яичницы не ел, соскучился.

Половой снова кивнул и умчался исполнять приказ.

– А что, господа, а не заказать ли нам водочки? Один графинчик? – поинтересовался господин доктор, уже успевший пошелестеть рукописной бумажкой, громко именуемой «Винной картой».

Пост, а на столе этакое непотребство, пусть и в бумажном виде? А ведь мы, как представители власти, это безобразие обязаны пресекать.

Исправник вдумчиво почесал не слишком чисто выбритую щеку (одичали мы в последнее время) и посмотрел на меня с огромным интересом. Хм... А почему бы и нет? Имеем право. Устали. Немножко можно. И, хочу заметить, – не я это предложил!

– В принципе, мы в дороге, да я еще и больной... – пожал я плечами.

Федышинский глянул на меня профессионально-недоверчивым взглядом, а исправник спросил:

– А что это с вами?

Пришлось пояснять.

– Так я после всех допросов очень даже больной. Особенно на голову скорбный.

– Бывает, – согласился исправник. Посмотрев на Федышинского, спросил: – Доктор, как военный медик, беретесь вылечить его благородие? Он, вишь, на голову жалуется.

– Как военный медик скажу – вылечим, – хмыкнул эскулап. – Правда, для этого придется взять два графинчика.

– А графинчики здесь какие? – забеспокоился я. – Большие или маленькие?

– Наверное, как и везде – графинистые, – пожал плечами доктор. – Как принесут, так и увидим. Тем более что водочку мы только в лечебных целях употреблять станем. Но я вам так скажу: если вы жалуетесь на голову, стало быть, она у вас до сих пор на месте. По опыту знаю, что без головы жаловаться гораздо сложнее, чем с головой. А водочка – это такая нужная жидкость, которая в вас втекает и все ненужное, включая скорбные мысли, вытесняет.

Ну, господин Парацельс Череповецкий! Пора твои афоризмы записывать. Жалко, если затеряются во тьме веков. Или в потемках похмелья.

Графинчики были не слишком большими – грамм на триста. Если два, так это полная ерунда – по двести грамм на рыло, да под закуску.

Профессор Преображенский бы возмутился, что водку закусывают гороховым супчиком. Но я скажу – самое то, если еще с морозца.

Но доктор не дал как следует закусить после первой. По его мнению, закуска только портит напиток. Поэтому пришлось спешно выпить и по второй рюмке.

– Только уговор, господа, – третий графинчик берем, когда мои служивые пообедают и отправятся дальше, – решительно заявил исправник.

Подождите, мы же только на два уговаривались? Или я что-то прослушал?

После четвертого графинчика мы запели. Точнее – начал петь господин исправник, а господин доктор подхватил:

Я этот романс помнил только в исполнении героя Анатолия Папанова, а Василий Яковлевич и Михаил Терентьевич пели гораздо лучше. Так, словно все вечера проводили в караоке.

А после пятого графинчика запел и я. Почему-то вспомнился «Случайный вальс».

Возникла идея взять пятый (или уже шестой?) графинчик, но, по здравом размышлении, ее дружно отмели. Мы люди служивые, свой долг перед государем осознаем полностью. А вдруг по дороге раскольница сбежит или по приезде в Череповец нашего Егорушкина караулит обманутый муж? Нет, без нас нельзя. Пора возвращаться. Но кто мешает взять с собой не графинчик, а полновесную бутылку?

Кто расплачивался за обед, так и не понял. Кажется, и сам лез в карман, тряс бумажками, пытаясь оплатить и наш банкет, и еду с выпивкой для нижних чинов, но Абрютин остановил – мол, уже все оплачено. Когда это он успел?

Рюмок, разумеется, с собой не взяли, да на ходу из них пить неудобно, расплещутся. Из горлышка ни разу в жизни не пил, но все бывает впервые. Но если исправник с доктором – люди бывалые, офицеры в прошлом, из горлышка пьют, не считая это зазорным, так и мне это прилично. Не отрываться же от дружного коллектива?

И так нам всем было хорошо – и водка легко на морозе пьется, и песня льется. И лошадки умные – править ими не надо, дорогу в родную конюшню сами знают.

Глава тридцать вторая. День именинника

Бух! Бух! Бух!

И какая сволочь ломится?

Нет, вроде никто не ломится. А что такое стучит? А, это в башке у меня стучит. А что там может стучать? Башка – это же кость.

С трудом повернулся и осознал, что злодеев поблизости нет, а в дверь – не во входную, а в ту, что закрывает мою спальню-кабинет, кто-то стучит. Не слишком и громко, но настойчиво. Из-за этого у меня в голове и бьют в барабан.

– Иван Александрович, баню я уже истопила, – послышался голос Нюшки. – Сразу попаритесь или позавтракаете вначале?

При мысли о еде к горлу подступила тошнота. Голова гудит. С огромным трудом встал, сел на постели и осмотрелся. Водички бы минеральной. Или кефирчика.

Что за бардак? Вот тут валяется мундир, там валенки. Шуба отчего-то закинута на книжный шкаф. А где штаны? А, я прямо в них и заснул. Заснул в штанах – это плохо, зато их сейчас не нужно на себя натягивать.

Так, а что было вчера? Про то, как мы пили и пели дорогой, – это помню, а дальше? Отчего-то болит правая рука. Неужели с кем-то подрался по пьянке? Вроде за мной такого никогда не водилось. Посмотрел на ладонь, присвистнул – на пальцах ссадины, ноготь, отросший за время командировки, сломан. А, вспомнил! Я же вчера ключ от входной двери искал. Ключ один, мы его засовываем под крылечко в условленном месте. Так еще во времена, когда Наталья здесь жила, повелось, а потом и с Нюшкой. Ключ оказался дальше, чем я полагал, да сверху еще и снежку намело. Значит, снег руками разгребал?

Вспомнив, как искал ключ, припомнилось и другое. Мы вчера допели, потом меня довезли до дома, и я сошел с саней. Кажется, сначала попал в сугроб, откуда меня пытался вытащить доктор. Ага... Потом и доктора и меня из снега доставал Абрютин. Точно, было такое. Исправник, хотя и ржал над нами – мол, слабаки, – но тоже упал.

Во дворе долго прощались с исправником и доктором. Кажется, откуда-то взялась еще одна бутылка. Откуда, интересно? Кажется, дорогой все выпили. Да, а сколько мы выпили? Нет, теперь не вспомню. Много. Для китайца это точно смертельная доза.

Как говорил сослуживец моего отца: «Если утром хотите узнать, что было вчера, нужно либо напрячь свою память, либо ждать известий со стороны».

Кажется, во дворе пару раз навернулся. Точно, спина болит, а еще задница. Постучал в дверь, позвал вначале свою хозяйку, а потом кухарку. Потом вспомнил, что Наталья теперь вообще живет в другом месте, а Нюшка на время моего отсутствия должна только приходить и топить печку, а в остальное время у нее законный отпуск. Ай да я, вспомнил же!

– Иван Александрович, вы проснулись?

– Почти... – отозвался я.

Вернее – попытался отозваться. Отчего-то мой голос был не то охрипшим, не то осипшим. Кстати, а в чем разница? Типа, при охрипшем хрипишь, а при осипшем – сипишь? Кажется, я одновременно и хрипел, и сипел.

– Иван Александрович, а чё у вас с голосом? Заболели или с похмелья? Молочка теплого надо попить.

Мне пока было не до ответа. Сунув ноги в валенки (мотало изрядно!), выскочил в сени и побежал в то самое место, куда и царь своими ногами ходит.

Вернувшись, подошел к рукомойнику. Глянул в зеркало – ну и рожа! Глаза красные, мутные, а щетина такая, что скоро превратится в бороду. В Паче мы пару раз в баню ходили, даже время от времени брились. Но все равно – одичали.

– Рассольчику не хотите?

Рассольчика? Где? Хочу-хочу!

Выпив единым махом кружку рассола (огуречного или капустного, не разобрал), посмотрел на кухарку уже осмысленным взглядом. А эта пигалица что тут делает? Ночь же еще? И вроде должно быть воскресенье.

А Нюшка уже протягивает вторую кружку, где рассола поменьше. Выдул и эту. Ух ты, хорошо-то как! Жить буду.

– А ты откуда взялась?

– Как откуда? – вытаращилась Нюшка. – Сами же велели приходить по утрам и топить печку. Я пришла – дверь в дом открыта. Сначала думала, что воры забрались, хотела в участок бежать, потом вашу шапку на крыше увидела, а в сенях сундучок стоит.

Сундучок? А кто его в сени притащил? Я даже не помню, что он у меня с собой был. Нет, был, иначе куда бы я свое барахло складывал? Подождите-ка...

– Где ты шапку увидела?

– Так на крыше, – хихикнула Нюшка.

– Высоко? – хмуро спросил я, задумавшись, кто это мою шапку на крышу закинул? Точно не я. Зачем мне это надо?

– Сняла я ее. Эх, знать бы заранее, что вы пьяным домой вернетесь, я бы вам кислых щичек сварила. Ладно, что у Натальи Никифоровны огурчики есть, вот я рассола и приготовила.

И тут на меня накатило чувство вины. И перед собственной юной кухаркой, перед соседями (наверняка видели!) и перед всем миром. Захотелось совершить подвиг – спасти государя императора, прикрыв его своим телом от пуль террористов. Но лучше, если я вдруг неожиданно оживу.

Вспомнил стихи поэта, который станет моим земляком лет через сто. Как раз описывает состояние человека с похмелья.

Как говорят психологи, чувство вины – обычная вещь, возникающая с похмелья. Теперь ее нужно преодолеть, потому что могут быть нехорошие последствия. Но для этого нужно немножко времени.

– Ань, как ты догадалась и про рассол, и про баню?

– Нешто я дура совсем? – хмыкнула девчонка. – Я, как вошла, сразу решила, что что-то не то. Вы же человек аккуратный, вещи на свои места кладете, а тут все раскидано. И запах от вас такой шел, как от батьки бывает, если он вечером с мужиками выпьет. Рассол с похмелья – первое дело. А потом банька. К тому же, коли вы долго в поездке были, так баня нужна. Но похмеляться я вам не дам, не просите. Можете увольнять.

Ишь, коза! Похмеляться она мне не даст. Вот сейчас возьму да и уволю нафиг. Но нет, это я так. Повезло мне с кухарками, что с Натальей Никифоровной, что с Нюшкой.

Но я и сам не стану опохмеляться. Известно, что опохмелка – верный путь к алкоголизму. Поэтому, прихватив чистое белье, собранное Нюшкой, отправился в баню.

Баня – лучшее средство от многих бед, включая усталость, накопленную за две недели, и похмелье. Кажется, даже осипшее горло приходит в норму.

Париться одному скучновато. Банщика бы сюда. А еще лучше – банщицу. Вспомнилась Наталья Никифоровна, охаживавшая меня веничком. А сейчас, небось, напаривает в баньке нового мужа.

Эх. И за что Литтенбранту такое счастье? А если у него с Натальей ничего не выйдет? Или начнет обижать? Наташка все-таки не чужой человек.

Тьфу ты. Прекращать надо. Что это на меня ревность-то накатила? Вон, пока в Паче сидел, дело делал, никаких посторонних мыслей не было. Даже о Леночке вспоминал редко. Работа, работа. Бумаги.

Вспомнив о бумагах, я едва не подскочил. А где моя папка с протоколами допросов? Куда я ее задевал? В бане ее точно искать бесполезно.

Нет, не вовремя вспомнил. Наспех помыв голову, сполоснувшись, начал собираться. Второпях чуть было не порвал кальсоны и рубаху, но кое-как справился.

Папка обнаружилась там, куда я ее и положил, – на дне походного сундучка. И там же мой револьвер, который так и не понадобился. Забыл спросить у Абрютина – зачем он меня пугал накануне поездки? Впрочем, возможно, что не пугал. Кто знает, как могло обернуться дело?

И про шапку вспомнил. Я же вчера хвастал, что попаду в летящую мишень. Но сначала подкинул свой головной убор, потом принялся искать револьвер. Не нашел. Ну как чувствовал, что стоило убрать оружие подальше.

Фух, от сердца отлегло, когда обнаружил свои записи. Конечно, если бы я их потерял, – не смертельно. Протоколы можно было бы восстановить, но это двойная работа. К тому же – а если бы кто-то все обнаружил?

Но несомненный плюс во всем деле есть. С перепугу из башки вылетели остатки похмелья.

Нюшка, успевшая застелить кровать – вон, даже белье поменяла, хлопотала на кухне.

– Иван Александрович, завтрак пока не готов, чайку попейте. Еще вам письма пришли и посылочки передали. И не с обычной почтой, а с курьером. Курьер важничал, отдавать не хотел. Мол – лично в руки его благородию положено. Но когда я сказала, что вы в командировке, в дальних деревнях, тогда отдал. Я за все расписалась. Пыталась на чай дать, так не взял, обиделся. Наверное, мало дала.

Пытаясь подавить смех, спросил:

– И сколько, если не секрет?

– Полтинник. Курьерам больше гривенника не положено, но раз из Новгорода явился – так можно побольше.

– Анька, он тебе по заднице не дал? – поинтересовался я.

– По заднице не дал, но дурой обозвал, – отозвалась кухарка. Пожав плечами, сказала: – И чего это я дура? Сам он дурак. Был бы умный, полтинник бы заработал.

– Ань, курьер был коллежским регистратором, если не выше, а ты ему словно лакею.

– Да? В следующий раз рубль серебряный дам.

Вот и поговори с такой! Какая-то соплюшка предложила курьеру – чиновнику по особым поручениям – полтинник на чай. Обид теперь море. Ну, пусть с его обидами батюшка разбирается.

Ухватив чашку с чаем и опять дав зарок обзавестись стаканом с подстаканником, пошел к себе.

Письма и посылочки, маленькие, аккуратненькие, были из Новгорода, от родителей. А кто же еще курьера отправит, если не вице-губернатор?

Для начала открыл конверт от отца.

Дорогой мой сын. В первых строках своего письма поздравляю тебя с именинами. Пожелаю тебе...

.................................................................................

Не знаю, чего тебе пожелать, придумай сам и допиши за меня. Специально оставил пустую строчку для пожеланий.

Посылаю тебе небольшой подарок – орден Святого Владимира. Ты уж меня прости, Ваня, но в твой приезд не стал ничего говорить, чтобы не расстраивать ни тебя, ни матушку. Тем более что все равно не успели бы сотворить тебе орден, приличествующий твоему (и моему) положению.

Но на будущее имей в виду, что казенные кресты носят только коллежские регистраторы или те, кто получают кресты за выслугу лет. Титулярный советник, в двадцать лет награжденный орденом Св. Владимира, не должен жалеть денег, чтобы иметь настоящий крест, а не тот, что у тебя. Если бы ты подольше пообтирал задницей стулья в канцеляриях, а не взлетел ввысь, словно пробка, так знал бы, что «казенные» кресты именуют еще «сиротскими».

Открыв посылочку, вытащил крестик. Потом отцепил с мундира свой собственный орден, положил рядышком.

И что не так? Ленточка на моем уже пообтерлась, так это мелочи.

Нет, что же батюшке не нравится в «казенном» ордене? В том самом, что мне прислали из канцелярии? Придется звать эксперта.

– Анна Игнатьевна, можно вас на минутку? Консультация ваша требуется.

– Опять вы шутить изволите? – привычно проворчала девчонка, появляясь в моем кабинете.

– Нет, Анна Игнатьевна, не шучу. Нужно ваше непредвзятое мнение. Извольте глянуть. Вот крестик, что я ношу, а этот мне в подарок прислали. Есть разница?

– Так, Иван Александрович, видно же, – хмыкнула девчонка. Ткнув пальчиком в крестик, что прислал отец, сказала: – Вот тут и краска – эмаль, то есть поярче, и лик святого почетче. Заметно же, что дороже. – Ухватив вначале «казенный» крестик, взвесила его на ладошке, потом взяла отцовский. Взвесив и тот, опять хмыкнула: – Вот этот вот немножко, а тяжелее. Верно, что золота побольше. Вы, Иван Александрович, крест попроще по будням носите, если и потеряете – не так жалко. А второй – по праздникам надевайте.

– Эх, Анна Игнатьевна, что бы я без тебя делал! – вздохнул я. – Придется тебе премию дать.

– Не, не придется. Вы же, почитай, две недели не пили и не ели, а жалованье мне заплатили. Я посчитала – три рубля вам должна.

Анна Игнатьевна гордо удалилась.

Я опять посмотрел на оба ордена. И отчего сразу не заметил? И впрямь, тот, что прислал отец, был и красивее, и богаче, а я принялся дочитывать письмо.

Теперь о более важном. Очень рад, что у тебя хватило ума сообщить мне о своем подозрении, касающемся директора тюрьмы г-на Фаворского. Теперь я предупрежден, это превосходно. Но я тебя настоятельно прошу – не торопись. Свой лавровый венок ты получить успеешь, даже успеешь сдобрить им не один супчик. А я отправил твоему приятелю исправнику поручение – пусть проверит полученную информацию. Не обессудь, но эта информация поступила в канцелярию губернатора якобы анонимно. Ты у меня умный мальчик и все поймешь правильно. Заодно проконтролируешь, не засунет ли твой друг мое поручение под сукно. Иной раз такое бывает и с исполнительными исправниками, особенно если дело касается своих человечков в уезде.

Твоя матушка тоже посылает тебе подарок. Я кое-что добавил от себя. Надеюсь, это станет тебе некоторой компенсацией за неполученную лаврушку.

Еще. Наверняка тебе будет интересно. Я подобрал парочку толковых людей из своих чиновников, которых собираюсь взять с собой. Они уже изучают наши – то есть твои – методы: антропометрию и дактилоскопию. Сделал расчеты, похоже, если присовокупить к дактилоскопии фотографирование преступников, то в антропометрии не будет смысла. Сейчас самым главным является подобрать подходящие примеры из европейской практики, а на это нужно время. Сам знаешь, что в нашем отечестве очень любят все иноземное.

Твой отец, А. И. Чернавский

Что ж, отец доволен, что знает новость о злоупотреблениях в тюрьме, а от кого информация исходит, для меня не столь важно. Медаль мне за это не дадут, а вот недовольства со стороны коллег получу сполна. Так что пусть инициатива придет извне, плюс – расследование господина Пятибратова.

Потом до меня дошло, что батюшка поздравил меня с именинами. А когда хоть они были? В феврале, как помню по календарю, Иванов несколько штук. Который из них мой святой патрон? Выходит, что мне исполнилось двадцать один год? Ух ты, теперь хотя бы месяц знаю. А день как-нибудь потом вычислю.

К собственному дню рождения всегда относился равнодушно. Такой же, как и любой другой день, чего его отмечать?

Значит, исполнилось не тридцать, а двадцать один. И что я теперь могу? Могу управлять собственным движимым и недвижимым имуществом, которого у меня все равно нет. Зато, если в РФ я имел бы право стать депутатом Государственной думы (кто бы еще меня туда выбрал!), то в Российской империи меня пока не допустят даже к городским выборам, не говоря уже о том, чтобы занять какой-то пост в волостном управлении.

От матушки было не письмо, а записочка, в которой она поздравляла меня с именинами, желала крепкого здоровья и хорошего настроения. Напомнила, что не за горами мои экзамены в университете, поэтому мне следует уделять особое внимание наукам.

Матушка прислала аж два подарка – бумажник, пахнувший свежей кожей, и серебряную визитницу, заполненную визитными карточками. Вытащив одну из них, полюбовался надписью.

Иванъ Александровичъ Чернавскій

судебный слѣдователь по особо важнымъ дѣламъ

титулярный совѣтникъ

Ух ты, а матушка-то у меня молодец! Я ж так и не собрался заказать себе визитные карточки, а они нужны. В принципе, слово «судебный» можно было и не писать, иных следователей у нас нет, а следовало указать, что числюсь я в Череповецком окружном суде. Но, опять-таки, в наших краях других судов тоже нет, так что всем все понятно.

А что там в бумажнике? О, неплохо. Не рубль, что кладут в дареный бумажник «на разживу», а побольше. Десять бумажек по десять рублей, восемь по двадцать пять. Триста рубликов. Красота!

Ай да матушка. Хотя, наверное, и батюшка что-то вложил. Вот до чего у меня родители умные. Прямо-таки мысли угадывают. Подумал недавно, что много денег трачу на репетиторов, а теперь вот они, денежки. Жить можно.

Глава тридцать третья. Дворянская честь

Позавтракал, разобрал барахло, набросал целый ворох одежды, предназначенной в стирку, – не только белье, но и штаны, в которых ездил в Пачу. Кажется, нигде специально не пачкался, но штаны отчего-то грязные. Прачка придет, заберет. Еще странно – откуда столько одежды взялось? Когда уезжал, казалось, что немного.

Озадачил Нюшку глаженьем нового мундира, в котором я собирался жениться. Но до осени успею новый построить. Тем более что нужно подарочный орден «выгулять». Не цеплять же его к старому кителю?

Сам принялся за бритье. Хорошо, что в двадцать один год волосы на щеках и на подбородке относительно нежные, и щетина не так заметна, но все равно следует содержать себя в порядке. Еще нужно к парикмахеру зайти, постричься. А то оброс, аки сволочь, волосы скоро на уши полезут. Но на службу я сегодня не выйду, пусть считают, что я до сих пор в командировке. А чего я опять волнуюсь? Воскресенье же.

Полная идиллия и все при деле. Анна Игнатьевна сосредоточенно наглаживает стрелки, я бреюсь, поглядывая в старое зеркало. Уже думал, чтобы новое завести, но смысла нет.

– Иван Александрович, забыла сказать – от госпожи Десятовой позавчера горничная прибегала, сказала, что Елена Георгиевна и прочие дамы приехали. Мол, в гости не приглашают, но будут рады видеть...

Нюшка, твою дивизию! Да чтобы тебя муха цеце укусила. За язык.

– Ой, Иван Александрович, как вы сильно порезались, давайте я бумажкой залеплю.

Лепи, деточка, что уж теперь делать? Авось не так и глубоко, а Леночке не привыкать видеть будущего мужа с поцарапанной мордой. Она уже пообещала, что после свадьбы сама станет меня брить или наймет приходящего брадобрея.

– А батька, как порежется, порошок из чертова пальца берет – тетя Дуня ему отсыпала, – да прямо на порез сыплет. Еще слышала, в аптеке квасцовый карандаш продают. Им можно прямо по порезу поводить, кровь останавливается.

Что такое чертов палец знаю – окаменелость какая-то, в детстве собирали, а про квасцовый карандаш никогда не слышал. Но перед девчонкой признаваться неудобно. А если кровь останавливает – надо купить. Можно и Нюшку послать, могу и сам купить – аптека рядом с нашим судом, на углу. А кухарку лучше иным озадачить. Что там у нее паленым пахнет? Никак шерстью?

– Ань, что у тебя горит?

– Ой, Иван Александрович, простите! Я же утюг на ваши штаны поставила и отвлеклась.

На моих новых брюках в самых худших традициях советских кинокомедий ржавым треугольником выделялось подпаленное пятно. Ладно бы на заднице, где не видно, а тут сбоку. Теоретически носить эти брюки еще можно, но некрасиво. Не везет мне со штанами.

– Эх, Нюшка-Нюшка, – вздохнул я.

Надо бы поругать, а то и отлупить юную служанку, но куда там. Вон, уже и слезы текут. И язык не повернется дурное слово сказать, не говоря уж о том, чтобы поднять руку на девчонку.

– Иван Александрович, я нечаянно, – зашмыгала носом Нюшка. – Я вам деньги за штаны отдам.

Я только махнул рукой, поднял утюг. Ну, ни хрена себе! Такой штукой мышцы качать в тренажерке, а не штаны гладить. И я заставлял ребенка ворочать эту несусветную тяжесть? Я из-за Натальи переживал, когда та глажкой занималась, но хозяйка-то – взрослая женщина, привычная к утюгам, а здесь девчонка. Можно сказать – прислуга-стажер. К стажерам нужно относиться с пониманием и сочувствием.

– Аня, а утюги полегче бывают? – поинтересовался я.

Нюшка, слегка удивившись вопросу, ответила:

– Бывают и полегче, только ими гладить хуже. В большой угольков горячих подкинешь, он долго не остывает, а маленькие утюжки часто греть приходится. И греть негде – плиты-то здесь нет.

Чувствую, придется мне самому учиться гладить. А в гости к невесте пойду в партикулярном платье. Ха... А ведь его тоже нужно отпаривать и стрелки навести. Это вам не костюм из двадцать первого века, который повесил на плечики, так и висит он себе, а когда понадобился – схватил, надел, и гладить не надо. Кто бы догадался в здешние натуральные ткани чуток полиэстера или еще чего-то искусственного добавить.

Отпаривать брюки и пиджаки мне давно не приходилось. Но вспомню, ничего сложного нет.

Впрочем, костюм мне гладить Нюшка не позволила. Дескать, не барское это дело, к тому же утюг, он вовсе и не тяжелый, а глажка – это ее прямая обязанность. И деньги за испорченные штаны она отдаст. А если эти хозяин собирается выбросить, так она их домой отнесет, а тетя Галя для Петьки перешьет. Спорить не стал. Хочет – пусть деньги возвращает, только в рассрочку, по пять копеек в месяц. Как раз к совершеннолетию и вернет. А за это время придумаю, как избавить девчонку от долга.

Все погладили, побрились, порезы на морде хозяина заклеили. Кухарка уже приступила к нарезке овощей для обеда. А вот теперь у меня точно пост, и отмазки никакой нет. Подождав, пока девчонка не закончит, спросил:

– Аня, а ты Платона Демина знаешь?

– Не-ка, – помотала головой юная прислуга.

Действительно, откуда ей знать всех торговцев?

– Торговец, масло у мужиков скупает. У него еще сестра вдовая имеется, – начал объяснять я.

– А, так это Никодимыч, коли сестра у него вдовая, – сразу же вспомнила Нюшка. – Его по имени-то никто не зовет. Масло мы ему раза два сдавали, но он из-за каждой копейки торгуется, а его сестрица – та удавиться готова за грош. Сестру Варварой зовут. Ну, тетка Варвара. Она немолодая уже – лет тридцать, но еще ничего, мужа похоронила два года назад – он запил сильно, с причала упал и потонул. Тетка Варвара в своем доме живет, Никодимычу торговать помогает.

– Ты про эту Варвару что-нибудь знаешь? – осторожно поинтересовался я.

– А вам зачем? – сразу же насторожилась Нюшка.

– Анна, если начнешь мне дурацкие вопросы задавать, я на тебя точно рассержусь.

Нюшка хмыкнула. Она уже усвоила, что если ее называют Анной, но без отчества, значит, хозяин и на самом деле собирается рассердиться.

– Я про тетку Варвару только всего и знаю, что вдовая она и брату помогает, вот и все. Вроде свой дом у нее. Могу поузнавать, – пообещала девчонка.

Оказывается, хоть что-то в этом городе есть, о чем не знает юная кухарка. Значит, будет возможность расширить знания.

– Вот и поузнавай. Мне о ней информация нужна. Что она за человек, как себя ведет. Если какая-то сплетня есть – тоже неплохо. Слухи какие-нибудь... Надыбаешь что-то интересное – считай, половину штанов отработала. Ну ты поняла.

– Поняла. А что такое надыбать? Что-то узнать?

– Именно так, – кивнул я, хотя в моем мире слово «надыбать» означало приобрести. Эх, испохабил я русский язык неологизмами, да еще и не самыми лучшими. Но ничего, наш язык сильный, он только богаче станет.

– Я щи в печку поставлю, а потом дыбать пойду, – сообщила Нюшка.

– Куда пойдешь? – не понял я.

– Так дыбать и пойду, – невинно объяснила девчонка.

Ох, спрашивается, кто учит ребенка плохому?

Анна Игнатьевна умчалась «дыбать» информацию, касающуюся пассии убитого раскольника, а я тем временем окончательно разобрался с вещами и всем прочим. Руки чесались привести в порядок бумаги, касающиеся смерти Ларионова, но мужественно запретил себе это делать – а чем я завтра на службе стану заниматься? Правда, нужно отчет о поездке написать, в канцелярию его сдать, но это недолго. Так что о делах – завтра.

Зато почистил револьвер, убрал его в стол, а потом решил сходить к парикмахеру, чтобы иметь при встрече с невестой приличный вид.

И тут раздался стук в дверь. Пришлось идти открывать.

К моему удивлению, за дверями обнаружил господина Сомова-младшего. Вернее – уже не младшего, а просто Сомова. Поручик нынче глава семьи.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал поручик Сомов вместо приветствия, глядя куда-то поверх моей головы.

– Говорите, – разрешил я.

Поручик сделал шаг, пытаясь войти в дом, но наткнулся на меня.

– Говорите, – повторил я.

– Невежливо разговаривать во дворе. Не хотите впустить меня внутрь?

– Нет, – покачал я головой.

– Я желаю поговорить с вами, – настаивал поручик.

Он, видите ли, желает. А кто сказал, что я с ним желаю говорить? Все, что он мог сказать, мог бы сказать во время допроса. Но вслух спросил:

– Вы хотите мне рассказать что-то новое? Нечто, касающееся смерти вашего отца?

– Да, это касается убийства моего отца.

– А какой смысл? – удивился я. – Расследование по факту убийства вашего батюшки я провел, дело передано в суд. Теперь я уже ничего не могу сделать. Или вы хотите сделать заявление о том, что убийца не госпожа Зуева?

Нет, такое заявление из области фантастики. Но если это и так, то лучше с этим к прокурору. Тот остановит начавшийся процесс судопроизводства, я получу открытое дело обратно.

– Я желаю поговорить с вами о тех показаниях, которые вы дадите суду.

Вот оно как. Любопытно. Что ж, придется впустить. Да и стоять в сенях в одном халате холодновато. Или послать Сомова куда подальше? Ладно, поговорю. Что я теряю? И законом это не запрещено.

Я пока еще и сам не знаю – станут ли меня привлекать в качестве свидетеля или ограничатся моим рапортом? Это уже решать прокурору или адвокату. Прокурору я не особо нужен, а вот для защиты мои показания покажутся важными и полезными. Придется давать пояснения и по жалобе самой Зуевой – какие меры принял, что сделал и что не сделал, – да и по самому расследованию убийства вопросы ко мне возникнут. Теоретически словам дворецкого, не задокументированным как полагается, а переданным мной, могут и не поверить. На официальном допросе старый хрен все отрицал. А как уж сопоставить его первичные показания с протокольными, присяжные решат. Думаю, присяжный поверенный убедит заседателей в том, что правду слуга сказал изначально, а уж потом соврал.

Мы прошли в дом. Не стал предлагать Сомову раздеться – я его в гости не приглашал, просто кивнул на стул. Дождавшись, когда поручик сядет, сказал:

– Слушаю вас внимательно.

В той своей жизни, если меня встречали такой фразой – мелкий ли чиновник, секретарша ли, – ужасно хотелось чем-нибудь кинуть в говорившего, а потом уйти. Увы, не всегда это удавалось. И Сомов пусть терпит.

– Господин Чернавский, если вы станете давать показания, то вы не должны упоминать того, что услышали от моего дворецкого.

Ого, он уже называет дворецкого своим? Не иначе поручик собрался подавать в отставку. А он наглец, однако. Ишь, я не должен.

– Напомните, Сомов (обращение соответствует моменту), – о чем я не должен упоминать?

– Вы не должны упоминать о том, что дворецкий слышал, как я сказал отцу о кольце под подушкой.

– Вот как? – усмехнулся я. – Как вы себе это представляете?

– Да как угодно. Скажете, что ошиблись, неправильно истолковали, вот и все.

Забавно. На суде я должен опровергать самого себя? С каких таких рыжиков?

– Назовите мне хотя бы одну причину, почему я не должен об этом упоминать?

– Потому что это ложь, – заявил поручик. – Дворецкий не говорил вам, что он слышал наш с отцом разговор. Это ваш домысел.

– Если это мой домысел, что вас смущает? – пожал я плечами. – Я на суде скажу, что слышал от дворецкого, он даст показания, что ничего не было. А вы, как честный человек, на голубом глазу заявите, что никакого кольца под подушку гувернантки вы не подкладывали, вот и все, а слова следователя – гнусность и инсинуация.

– В любом случае на мою репутацию будет брошена тень. А я не из тех людей, которые не дорожат своей честью. Я не судейский чиновник, а офицер. Моя честь и мои погоны – не пустой звук.

Опять хамит. Будь передо мной кто-то другой, возможно, и поверил бы. А еще бы поверил в то, что мне действительно примерещилось, что дворецкий и на самом деле что-то сказал. А этот мне про дворянскую честь говорит. Чего не люблю, так это высокопарных слов. Нет уж, я верю словам Зуевой. Несмотря на то, что она убийца и бедная гувернантка, она мне гораздо симпатичнее, нежели офицерик, позорящий свои погоны не очень красивой историей. Другое дело, что вслух о своих симпатиях и антипатиях я говорить не имею права. Как сказала обо мне подруга Зуевой – я только машина.

– Честь, Сомов, дело наживное, – утешил я поручика. – Год-два подождете, и все уляжется само собой. В полк вам никто сообщать не станет, а если узнают из газет – уйдете в отставку. Из Череповца, кстати, тоже можно уехать. Вы теперь богатый человек, продадите усадьбу, имение да купите квартирку где-нибудь в Петербурге, а то и в Париже. В Париже, кстати, дешевле. А умные люди все поймут правильно. Впрочем... Желаете защитить свою честь? Тогда посоветую вам нанять адвоката – пусть он от вашего имени подаст на меня в суд за клевету.

Если Сомов соберется судиться со мной, то адвоката ему лучше нанять московского либо столичного. Здешние не захотят с этим делом связываться. И сынок вице-губернатора им пока не по зубам, да и дело плохое. А столичные хотя бы денег заработают.

– А вы, господин следователь, неприятностей не боитесь?

– Каких, интересно?

– Допустим, я вас на дуэль вызову? – спросил поручик. Скривился в презрительной усмешке. – Скажете, небось, дуэли запрещены? Да, Чернавский, вы так и скажете. Мы – офицеры, мы свою кровь проливаем за государя нашего и за отчизну нашу, пока вы в кабинетах сидите и на порядочных людей поклепы возводите. Если вы не согласитесь изменить свои показания – я вас вызову. А еще дам вам прилюдно пощечину и назову трусом.

Он это всерьез? Конечно, официально дуэли запрещены, но все равно нет-нет да и случаются. Офицер не имеет права вызывать на дуэль штатского – слишком неравны силы. Штатский же может послать секундантов к военному, а уж принимать или не принимать вызов – это на усмотрение самого офицера. Обычно не принимают. Убить или ранить на дуэли штатского чести офицеру не сделает. С ним после этого попросту перестанут иметь дело все сослуживцы. А уж угрожать дуэлью судебному следователю, так за одно это можно остаться без мундира, а то и куда подальше отправиться.

Я посмотрел на поручика. В голосе пафос, а в глаза мне не желает смотреть. Ишь ты, дуэлью пугает!

– Подождите минутку, – попросил я.

Без лишних объяснений пошел на кухню. Надеюсь, у Нюшки не все поленья отправлены в печку? К счастью, одно осталось. То, что надо. Вернувшись в комнату, поставил полено на стол, прямо перед носом Сомова, и спросил:

– Нравится?

– Чернавский, что за глупые шутки?

Сомов попытался вскочить со своего места, но я оказался сильнее поручика. Надавив ему на плечи, заставил остаться на месте.

– Поручик, вы классику знаете? – поинтересовался я.

– Какую классику? – обомлел поручик, уставившись на полено.

– Я вам сейчас процитирую. Островский, если не ошибаюсь, – любезно пояснил я. – В его пьесе главный герой говорит: «На дуэль я тебя не вызову, а вот ноги-то я тебе переломаю»^[39]. Правда, он об этом говорит любовнику своей жены, но для вас это несущественно. Так вот, господин Сомов, если вы попытаетесь вызвать меня на дуэль, то вызова я не приму. А если пощечину мне дадите, так знайте – секундантов к вам не пришлю, да и нет у меня таких друзей, которые бы могли стать секундантами. Повторяю еще раз – стреляться я с вами не пойду, а вот ноги вам переломаю.

Вот это точно. Из друзей у меня только Абрютин соответствует требованиям, что предъявляются к секундантам. Но просить череповецкого исправника стать секундантом я не рискну. Не знаю, каковы будут последствия, лучше не рисковать.

– Еще я вам скажу, что вы сделали большую глупость, явившись ко мне. Вот теперь я точно уверен, что именно вы подкинули гувернантке злополучное колечко. И вот еще что – я обязан доложить о вашем визите своему непосредственному начальнику – председателю окружного суда. И на суде заявлю, что вы мне угрожали дуэлью, если не поменяю свои показания.

Глава тридцать четвертая. Женская доля

Поручик Сомов выскочил из моего дома, аки гордая птица ёж, получившая пинок. Пожалуй, следовало дать. Но не по-благородному это, если гостя, пусть и незваного, пнуть пониже спины.

Настроение, скотина, напрочь испортил. Я даже малость себя поднакрутил, фантазируя, какую пакость может мне сделать сын покойного предводителя дворянства. Наймет каких-нибудь костоломов или сам подкараулит в темном переулке? Сомнительно. Нет в Череповце дураков, чтобы связываться с судейским чиновником, а заодно и с управлением полиции. Что-то другое поручику придется придумывать. Теоретически можно создать ситуацию, когда у меня не будет другого выбора, кроме как принять вызов на дуэль. Или самому вызвать. Полено, что я показал поручику, скорее психологическое воздействие. Не стану я Сомова им бить, нельзя. Но, предположим, меня оскорбят в присутствии Леночки, что тогда? Вот-вот.

Стало быть, придется быть морально готовым ко всему. И что? Поднять лапы вверх и проблеять, что я гражданский чиновник? Фига с маслом. То, что мой противник человек военный, еще ни о чем не говорит. Не думаю, что в юнкерском училище (или что там заканчивал Сомов?) учат снайперов. Скорее всего, юнкера стреляют для галочки, раз в месяц, а то и реже. Ну, как мы в учебке. Пять выстрелов одиночными, пять – очередью, но главное, чтобы гильзы собрали!

Сам я стрелять более-менее научился, но следует еще потренироваться. Надо только патронов прикупить.

Пока предавался пустым фантазиям, явилась Нюшка. Сразу же, едва скинув кожушок, кинулась к печке, отодвинула заслонку и запричитала – все выкипело! Суп выкипел? Или там щи были?

Определенно, день у нас нынче не задался. А всё почему? Да потому, что некоторые молодые люди две недели пост не блюли. Вот так оно всегда и бывает.

– Плохая я кухарка, – угрюмо сказала девчонка. – За щами не доглядела.

– А при чем здесь ты? – удивился я. – Мой прокол. Ведь это я тебя отправил информацию добывать. Щи выкипели – кашей пообедаем.

– А каша... Про кашу-то я забыла.

Эх, нелегка участь прислуги. Стажироваться нужно. Плохо, что стажироваться Нюшке приходится на мне.

Я уже начал надеяться, что кухарка предложит сварганить яичницу. Куда там! Дитя своей эпохи. Какие яичницы в пост?

– Придется тебе в кухмистерскую идти, – сказал я. – Денег сколько нужно? Давай какую-нибудь баночку заведем, куда я денежку на хозяйство стану складывать?

– Так вы мне на хозяйство уже давали, – напомнила Нюшка.

Уже давал? Не помню. Видимо, и на самом деле придется завести учетную книгу. Вон, как Нюшкина приходо-расходная.

– А ты уже все истратила? Если истратила, то скажи – сколько надо?

– Куда бы я их потратила? Вы мне перед отъездом три рубля дали, я только рубль и истратила – чай купила и сахар. А все остальное у нас и так есть.

– Болтаешь ты много, – с напускной строгостью сказал я. – Хватит болтать, дуй в кухмистерскую, обед купишь. На двоих.

Нюшка опять завздыхала – мол, что за кухарка такая, если за обедами в кухмистерскую пойдет? Однако отправилась мыть горшки. Кухмистерская, при всех ее достоинствах, имела один серьезный недостаток – туда нужно приходить со своей посудой. А ведь могли бы придумать какие-нибудь одноразовые контейнеры.

– Аня, ты мне самое главное не сказала – узнала что-нибудь про Варвару? – напомнил я своей юной кухарке, что стало причиной выкипевшего обеда.

– Ничего интересного, – шмыгнула носом Нюшка.

– Деточка, ты не простудилась ли часом? – забеспокоился я. Вот только соплей мне тут не хватало.

Отправился в свою столовую-гардеробную, вспомнил, в котором из чемоданов лежат мои носовые платки, взял один. Кажется, появился еще один потребитель матушкиных платков. Раньше на Наталью изводил, теперь на Нюшку.

– Иван Александрович, куда мне такой? – принялась отнекиваться девчонка.

– А что, не нравится? – удивился я.

– Платок дорогущий, гарнитурный. Увидит кто, скажут – украла девка.

Гарнитурный? А я думал, что шелковый. Тьфу ты, опять забыл, что гарнитурой здесь именуют плотный и дорогой шелк. Но мне больше нравятся платки попроще.

– Посылай всех... лесом.

– Ага, так и сделаю, – буркнула довольная Нюшка, прочищая нос.

– И лапы передние не забывай мыть, – наставительно сказал я. – Желательно с мылом!

– Да я и не забываю, – огрызнулась кухарка. – Что вы мне все время талдычите-то?

Про необходимость мыть руки я девчонке уже несколько раз говорил, но можно и повторить. Подросток, что с него взять? То есть с нее.

– Будешь вякать – уши надеру, – пообещал я, хотя мы с кухаркой уже знали, что уши ей драть не станут. А надо бы иногда. – Так что там выяснила?

– Так я же и говорю – ничего интересного. Ну, хитрожопая она... Ой, простите, Иван Александрович, вырвалось.

– Ничего страшного, – усмехнулся я. – Приходилось мне и похуже слова слышать. А почему хитрожопая?

– А она мужикам, которые масло оптом сдают, глазки строит, хвостом перед ними крутит, хихикает. А мужики сразу и рты разевают, похихикивают да за бока ее пытаются ухватить, а не замечают, что масло она взвешивает неправильно – тут полфунтика недовешает, там фунтик. Вроде и немножко совсем, но за месяц уже изрядно прибыли набегает.

Значит, хвостом крутит перед мужиками? А что, интересно даже. И не исключено, что она перед Паисием Ларионовым «хвостом крутила» лишь для того, чтобы тот потерял бдительность, а она и его надула. Вот так всегда. Раскатал старый дурак губу на молодую бабу, а ей и всего-то чуток поживиться нужно.

Сколько раскольник из Пачевской волости мог масла привезти? Пуд, может, два в неделю, не больше. Но это надо знать количество коров и их надой.

– Ань, а сколько сливочное масло стоит?

– Так по-разному, – откликнулась девчонка. – У Самылова – сорок копеек фунт, а у Гришина с Ивановым – по сорок две.

– А по сколько мужики сдают?

– Тоже по-разному. Купец лишнее масло не возьмет, куда его продавать-то? Пролежит, прогоркнет, растапливать придется. А если и возьмет, то с уценкой. Бывает, когда тридцать копеек за фунт, бывает по тридцать пять. Купцу же наварить нужно.

– Получается, не так и много Варвара у мужиков отщипнет?

– Иван Александрович, так и курочка понемножку клюет. А больше-то и нельзя, заметно будет, – рассудительно отозвалась Нюшка. – Но Демин масло на перепродажу скупает. У него купцы гильдейские оптом берут, в Петербург отвозят. Там-то масло уже по пятьдесят копеек за фунт идет, а то и дороже – по шестьдесят. Но тоже от спроса зависит. Дядя Платон, он все больше сам по деревням ездит, а тетка Варя в лавке – и покупает, и продает.

– В общем, ты молодец, – похвалил я девчонку.

– Почему молодец? – удивилась юная «разведчица». – Я же ничего не узнала. То, что тетка Варя перед сбытчиками хвостом крутит, так это обычное дело. Хочешь прибыль заполучить – улыбайся, как дура, мужики это любят. Если баба не дура, то что и за баба?

– А бабы этим и пользуются?

– Конечно, – фыркнула девчонка. – Мужики должны думать, что они самые умные. А нам что, жалко, что ли? Пусть думают.

Ай да Нюшка. С ней оба уха нужно востро держать. И не расслабляться.

– Вот видишь, сколько я интересного узнал, – усмехнулся я. – Если что-то еще нароешь – так хорошо. А нет, так и этого хватит.

Вечером отправился в гости к невесте. Но вначале заглянул к городскому парикмахеру. Решил, что если клиентов нет, подстригусь, а коли много – так ну его нафиг, схожу к невесте нестриженым. К счастью, мастер скучал. Увидев меня, расцвел в улыбке.

– Господин Чернавский!

– Bonjour, monsieur Jean, – поприветствовал я.

На самом-то деле дядьку зовут Иван, а французом он стал с моей легкой руки. Иванов в Череповце много, а Жанов нет. Теперь появился. А парикмахеру так понравилось быть Жаном, что он себе новую вывеску заказал.

Мастер Жан – он все умеет:

Двадцать лет стрижет и бреет.

Думаю, все догадались, что текст на вывеске тоже мой. Правда, в соавторстве с Сергеем Михалковым. Первый случай, когда я заработал на плагиате, потому что Жан мне делает скидку в десять процентов. Правда, я ею не пользуюсь, плачу полностью, но скидка вроде как чаевые.

Я еще предлагал Жану называть себя куафёром, но от куафёра он отказался. Слово не понравилось.

– Вам как всегда?

– Совершенно верно, – кивнул я, усаживаясь на стул.

«Как всегда» – это «канадка», которая была на моей голове в том мире, а теперь перекочевала и в этот. А какую еще стрижку мог позволить себе сын офицера? Да мне «канадка» и самому нравится. Просто и удобно. Правда, пришлось растолковывать мастеру, что тут оставить побольше, а там покороче. Зато теперь стрижка вошла в моду. Вон, «реалисты» уже так подстригаются.

Став похожим на жениха, отправился дальше. Зашел в бакалейную лавку, загрустил, глядя на закрытые полки и витрины, где прежде лежали сладости. Что же в подарок-то покупать в Великий пост?

– А вы, ваше благородие, грецкие орехи в меду возьмите, – подсказал приказчик. – Французские! Баночка красивая.

Ишь, французы орехи в меду делают. Наверняка орехи турецкие, мед наш, зато упаковка импортная. Если в сахаре – так засахаренные. А в меду? Омедовевшие? Или замедовевшие? Купив сразу четыре баночки, рассовал по карманам. Две подарю Леночке и ее родственникам, одна – прислуге мадам Десятовой, а еще одну припас для своей кухарки.

Горничная Дуняша, встретившая меня на входе, наотрез отказалась брать баночку.

– Иван Александрович, не дарите нам ничего больше, – полушепотом попросила девушка.

– А что такое? – удивился я.

– Да Машка, дура набитая, – с досадой сказала горничная. – Конфеты, что вы в прошлый раз принесли, съела, а бумажки не прибрала. Захотела, видите ли, в деревне похвастаться, мол, господские конфекты она ест, а барыня углядела. Решила, что Машка конфеты барские крадет.

– А Машка – это кто?

– Так это новая горничная, ее для барышни взяли, – пояснила Дуняша.

А что, у Леночки теперь имеется персональная горничная? Вполне возможно, что появилась. Раньше моя кареглазка была только гимназисткой, а нынче невеста.

Хотел еще кое-что спросить, но ко мне выскочила Леночка. Верно, услышала голос.

– Соскучилась... – пробормотала моя любимая, прижимаясь ко мне.

Целоваться в Великий пост можно или нельзя? Но пока взрослые родственницы не видят, то можно.

А сзади послышались возмущенные голоса. Нет, увидели. Ну как же вас не вовремя принесло, дорогие дамы. Зато теперь знаю, что целоваться в Великий пост тоже не полагается.

– Елена! Да как же не стыдно? И вы, молодой человек, хороши. Целоваться до свадьбы? Да еще и в Великий пост?

Ну, дорогая теща, ты сама-то молодой не была? Да и сейчас еще не слишком старая. Сколько моей будущей теще лет? Сорок? Какие это годы! Неужели с супругом перестала целоваться?

– Елена, иди к себе. И не цепляйся за жениха, он пока тебе не муж. Как хорошо, что ваш батюшка не видит этого безобразия. Георгий Николаевич разорвал бы помолвку.

Ксения Глебовна увела упирающуюся Леночку, а на меня набросилась тетушка:

– Иван Александрович, о чем вы вообще думаете? Что люди скажут?

– Так нет же никого, рассказывать некому, – удивился я. – И Дуняша, – подмигнул я служанке, – никому не скажет.

– Дуняша, подай Ивану Александровичу шубу и шапку и ступай.

Влезая в рукава шубы, понял, что сейчас тетушка Лены составит со мной предметный разговор. Станет воспитывать. И не ошибся. Дождавшись, пока служанка уйдет, Анна Николаевна завела шарманку:

– Иван Александрович, в Великий пост даже думать о поцелуях грех!

– Верю, – терпеливо кивнул я. – Думать грех, но разочек-то поцеловаться можно. Больше трех недель не виделись!

Тетушка зашипела, как простуженный чайник, ухватила меня за рукав и грозным шепотом сказала:

– Напрасно вы думаете, что прислуга смолчит! Она-то как раз и станет болтать. Дескать – ни стыда, ни совести у жениха с невестой, и греха не боятся. О вас с Леночкой уже и так болтают на каждом шагу. Чуть ли не спите вы вместе.

– Так пусть болтают, – усмехнулся я. – Собаки тоже брешут, да кто их слушает? Мы по осени поженимся, кому какое дело? Зря вы, что ли, за свадебным платьем в столицу ездили? Но мы-то знаем, что упрекнуть нас не в чем.

Анна Николаевна оглянулась. Убедившись, что никто не подслушивает, зашептала:

– Иван Александрович... Вы с Леночкой – два сопляка против меня. А я жизнь прожила. Но до осени многое может случиться. А если свадьба расстроится? Поссоритесь вы? Да мало ли что может случиться. Батюшка ваш, как в должность войдет – возьмет да и передумает. А кто потом Леночку замуж возьмет?

Я слегка обалдел. Если так рассуждать, то и жить не надо. Но спорить с тетушкой не стал. У нее свое видение жизни. Вместо ответа, нашарив в кармане шубы жестянки с орехами, вытащил три штуки и вручил тетушке.

– Подарок небольшой к чаю. Мед и орехи – вполне кошерные.

– Что?

Опять я что-то не то сморозил.

– Я к тому, что они в пост дозволены, – пояснил я, передавая жестянки Анне Николаевне.

От орехов тетушка отказываться не стала. Но дополнила выволочку еще и выговором:

– Еще вас очень попрошу – не балуйте нашу прислугу. Если вы дарите своей невесте конфеты, то неприлично точно такие же дарить горничным.

Вот здесь и крыть нечем. И отмалчиваться нельзя.

– Анна Николаевна, виноват, – вздохнул я. – Я как-то не задумывался... Конфеты – это не тот подарок, чтобы кого-то баловать. Так, конфеты и конфеты, никаких мыслей. А прислуге дарил – так жалко. Девушки молодые, им, небось, тоже конфет хочется.

– Не знаю, как в вашем доме заведено, – строго сказала Анна Николаевна. – Но очень советую не ставить себя на одну доску с прислугой. Они должны знать свое место. Распустите – потом очень жалеть станете. А если девушкам из числа горничных или кухарок хочется сладенького – пусть сами купят или ждут, чтобы им собственные кавалеры дарили. Я, вон, недавно из-за вас чуть горничную новую не уволила.

Ох уж эти социальные барьеры. Девять месяцев я в этом мире, но до сих пор не могу привыкнуть к неравенству. Предполагаю, что и конфеты у нас должны делиться на те, которые положено кушать господствующему классу, и те, что могут себе позволить низшие слои общества. Повезло мне, что не попал в шкуру мастерового или крестьянина, а иначе пошел бы барский дом жечь или бомбами бросаться.

Что бы сказала тетушка, кабы узнала, что ее будущий родственник рассказывает своей прислуге сказки? Нюшку нужно предупредить, чтобы не болтала.

А тетушка продолжала наставлять:

– Вы лучше прислуге гривенник дайте. И ей покажете, что вы не ровня, да и пользы больше.

Я слушал, топтался, надеясь, что родственники Леночки все-таки смилостивятся, дозволят нам встретиться, – но нет, непоколебимы. Пришлось уходить. Правда, на прощание Анна Николаевна посоветовала завтра прийти на службу. Мол – постоите рядышком с Леной, это можно.

Домой вернулся в самых расстроенных чувствах. День прошел зря. Или почти зря. Все-таки с Леночкой повидался, пусть так, впопыхах.

А дома поджидала новость. Только снял шубу, переобулся, как из-за печки с таинственным видом вышла Нюшка.

– Иван Александрович, а с вашим городовым скандал вышел, – сообщила кухарка.

– С каким городовым? – не понял я. – И почему с моим?

– Так с тем, с которым вы в Пачу ездили. Про которого говорят, что он в Череповце всех баб огулял.

– Анна! Что за слова такие?! – возмутился я. Потом дошло, что Егорушкин снова отличился.

– А я не виновата, что так говорят!

– Ладно, говорят и говорят, – отмахнулся я. – И что там с городовым? Побили?

Спросил, а сам озирался по сторонам – где мой мундир? Неужто с Фролом что-то стряслось. Бежать ведь надо. Если побили, так заступаться уже поздно, а если что-то похуже? И когда ж он успел-то, зараза? Мы ведь вчера приехали. Он, правда, нас изрядно опередил, но ведь не до такой же степени, чтобы успеть попасться какому-то ревнивцу.

– Побить не успели. Дядя Антон пришел и еще троих городовых привел. И наши, мужики местные, заступились.

– А что, вообще, стряслось?

– Так вы не знаете, что ли? Вы же вместе ездили.

– И что?

– Так этот городовой девку из Пачи привез.

Наверное, у меня был такой растерянный вид, что Нюшка отправилась за чашкой чая. Не понял? Когда он успел девку украсть? Ехал в санях один. Никаких девок не было. Допускаю, если бы мы были пьяными еще с самой Пачи, то увези Фрол целый гарем – мы бы не заметили. Но выезжали вместе и были трезвыми.

Так... А сено на розвальнях? Мы же удивлялись – мол, зачем тебе столько? А Фрол отмахивался – дескать, по дороге не уйдет, так в городе лошадка доест. Выходит, он сеном девку прикрыл?

Ну, господин фельдфебель. Пока мы в поте лица староверов допрашивали, преступление раскрывали, он девок воровал. Вот ведь, собака. Я тут с невестой повидаться не могу, а этот... Прохвост.

Нет, я просто в восхищении.

Когда Нюшка принесла чай, спросил:

– Так что там было-то?

– Я пошла информацию про тетку Варвару дыбать, – принялась рассказывать Нюшка. – Как раз к дому знакомого вышла, который с Деминым масло скупает. А напротив ваш знакомый городовой живет, который фельдфебель. А к нему уже мужики на санях нагрянули, в дверь стучат, а тут дядя Антон пришел с городовыми. Потом дядя Антон в дом зашел, побыл там недолго, вышел и говорит, мол, мужики, домой возвращайтесь, венчание будет. И девка ваша станет законной женой Фрола Савушкина.

Я кивнул, а девчонка продолжила:

– Дескать, можете прямо сейчас забирать, чтобы она в деревне жила до свадьбы, либо пусть в доме у будущего мужа останется. Еще дядя Антон сказал, что приедет молодой муж у родителей жены прощенья просить. А как пост кончится, так свадьбу сыграют. Мужики постояли, поматерились да уехали. Чего зря стоять-то?

Ну вот, а говорят, что я отличился, сделав предложение в гимназии. Куда уж мне до фельдфебеля Егорушкина!

Вдову, в которую втюрился старый раскольник, я представлял иначе – молодая красавица, этакая смесь Кармен и Манон Леско, которые влюбляют в себя мужчин, а добившись своего, их бросают.

Но в кабинет вошла низенькая толстушка, выглядевшая лет на сорок. Невзрачная, закутанная в черный платок. Тусклый взгляд. Ну ничего особенного. И чего мне Нюшка втюхивала, что вдовушка хитрожопая, мужики от нее млеют и забывают посмотреть на весы и пересчитать деньги, полученные за масло?

Паисий Ларионов, которого я видел лишь мертвым, при жизни был высоким и статным мужчиной. Правда, довольно немолодым, но все равно странно, что позарился на такую особу.

– Садитесь, – кивнул я на стул. Прежде чем приступить к заполнению протокола, спросил: – Варвара, как вас по батюшке?

– Попросту зовите, Варвара, – отозвалась вдова. – Непривыкши мы к господскому обращению.

– Как скажете, могу и попросту, – не стал я возражать. Сообщив, что ко мне нужно обращаться господин следователь, спросил: – Догадываетесь, зачем вас вызвали?

– А чего там догадываться-то, господин следователь? Из-за Паисия вы меня позвали. Помер Паисий-то. Сказывали, что сам убился, а теперь знаю, что убили его.

– Вот и хорошо, что знаете. А теперь ответьте на вопросы. Запишем – фамилия...

Заполнив анкетные данные, узнал, что зовут женщину Варвара Петрова, по бывшему мужу Кутейникова, в девичестве Демина, мещанка, тридцати лет от роду. Понятное дело, что православного вероисповедания. Живет в собственном доме, доставшемся от мужа. Имеет двоих детей. Живет огородом да тем, что помогает брату в лавке.

Еще разок оценивающе посмотрел на женщину. Нет, выглядит гораздо старше своих лет.

– Варвара, какие отношения вас связывали с покойным Паисием Ларионовым? – задал я первый вопрос.

– Отношения? – удивленно посмотрела на меня женщина, почему-то покраснев. – Никаких отношений у нас не было. Какие у нас могли быть отношения, да и где бы они могли быть? Мы же с Паисием только в лавке и виделись, а где там отношения затевать? Да и не венчаны мы, грех. И вам, господин следователь, грешно так говорить. Я, хоть и простая баба, но с мужиками только улыбаюсь, а себя чту.

Боже ты мой, да она еще и полная дура! Ладно, не полная, а иначе как бы мужикам мозги крутила? Но где-то близко.

– Варвара Петровна, – я постарался подавить улыбку. – Я сейчас немножечко о другом спрашиваю. Отношения, они не только сексуальные – ну, вы меня поняли... – но и иные. Отношения возникают при общении. Вот мы с вами сейчас общаемся. Но у нас с вами чисто деловые отношения. Я следователь, вы свидетельница. Уйдете вы от меня, да и забудете. К детям своим у вас родственные отношения. Любите вы их. Поругались с кем-то – неприязненные. Понятно? Тогда вопрос – как вы относились к Паисию? Он вам нравился? Или он для вас был таким же, как и прочие продавцы масла?

– А... – протянула женщина. – Тогда понятно. А я уже на худое подумала. Но коли так, то отношения у нас простые были. Любила я его. И он меня. Вот и все наши отношения.

Неожиданно женщина посмотрела на меня и улыбнулась. Елки-палки! Теперь передо мной сидела не простушка-толстушка, а настоящая красавица. Куда подевалась ее невзрачность? Вот, оказывается, что может сотворить с женщиной улыбка. Уж если на меня подействовало, то что говорить о мужиках, которые привозят на продажу масло? Они от такой улыбки не то что на весы или в кошелек забудут посмотреть, а жену забудут. Но все-таки под обаяние я не попал. Видел я такие улыбки. Все равно улыбка моей невесты лучше.

– Вы знали, что Паисий хотел уйти от жены?

– Как же не знать? – пожала плечами Варвара. – Я ему сама и сказала – хочешь со мной жить, чтобы все, как у людей было, уходи от жены.

– А про то, что раз он раскольник, то прежний брак незаконен, – вы ему рассказали?

– Зачем мне ему рассказывать? – пожала плечами женщина. – Паисий – он же не только красивым, но и умным мужиком был. Сам все знает, безо всяких подсказчиков. Еще он как-то батюшку бродячего слушал. Не помню, как этих батюшек называют, которые по деревням ходят да в православную веру язычников и раскольников обращают. Если из раскола уйти – надо ему крещение принимать, тогда все прежние грехи снимутся сами собой. И с бабой своей старой он не по закону жил, а в блуде.

Самое главное я узнал. Варвара Кутейникова подтвердила, что Паисий и на самом деле хотел уйти не только из семьи, но и отказаться от старой веры. Можно бы заканчивать допрос, но мне было интересно узнать и еще кое-что, не относящееся к делу.

– Варвара, а как вы с Паисием свою дальнейшую жизнь представляли? – поинтересовался я.

– А что ее представлять? – удивленно посмотрела на меня женщина. – Жили бы с ним, какие тут представления? Приехал бы он в Череповец, крещение принял, обвенчались бы мы. Дом у меня свой, а у Паисия руки золотые. И лошадь у него есть. Землю да свой дом, что в деревне, он бы, понятное дело, бабе своей оставил да сыну, но лошадь бы забрал. Жил бы у меня, потом, глядишь, свой дом поставили бы. Стал бы по деревням ездить, масло да молоко скупать. Демьяну приказчики нужны, а народа нет. А думно – так мог бы на заработки куда наняться, дрова возить или хлеб. С лошадью ни в деревне, ни в городе не пропадешь. А Господь бы дал, так и детишек бы я ему нарожала. Видно же, что мужик крепкий, хоть и в годах. Так что уж теперь говорить... Из могилы Паисия не поднимешь.

Неожиданно Варвара зарыдала. Я уж дернулся было, чтобы дать женщине водички или платок (опять платок тратить!), но она отрыдалась так же резко, как и начала.

– Вы бы меня отпустили, а? – спросила Варвара. – Не обессудьте, господин следователь, но у меня лавка закрыта, идти надо да масло солить.

– Масло солить? – удивился я. – А его разве солят?

– А как же. Пост нынче, но масло-то все равно сбивают да нам везут. Что-то и полежит, а что-то и нет. Так я его либо солю, либо перетапливаю, чтобы не портилось.

Быстренько записав показания Варвары, протянул ей протокол.

– Прочитайте. Если нет замечаний – распишитесь.

– Так я грамоты-то не знаю, – сообщила Варвара. – Скажите, где расписываются, – я крест поставлю.

Неграмотная? А как она товар принимает, деньги считает? Ну, не мое это дело. Ткнув пальцем в протокол, сказал:

– Вам ваши показания вслух зачитать? Не надо? Тогда вот здесь крестик ставьте. Но предупреждаю – могут вас на суд вызвать.

– А судить-то за что? – испугалась Варвара Петровна. – Я ничего против закона не сделала. И мужа чужого не уводила. Не-а, не стану я крестик ставить.

Ну вот же, морока какая. Крестик она ставить не будет.

– За увод мужа не судят, – успокоил я женщину. – И вызовут вас как свидетеля. Скажете, как оно было. Мол, Паисий вас полюбил, и вы его тоже, решили пожениться. Скажете, и домой пойдете.

– Все так и скажу, но крестик ставить не стану, – уперлась женщина.

Ну, понеслось! Наорать, что ли? Кулаком по столу стукнуть – мол, ставь крестик, дура, а иначе тебя в тюрьме сгною. В каком-нибудь художественном фильме так бы и показали работу царского следователя с простой мещанкой.

Я вздохнул и сказал:

– Тогда придется вас пока задержать. Не бойтесь, в тюрьму не повезу. Посидите в коридорчике, подождете. Я двух свидетелей отыщу, зачитаю ваши показания вслух, они подпишут и подтвердят: дескать, записано в вашем присутствии, от подписи Варвара отказалась.

Услышав, что придется ждать, Варвара нервно ухватила ручку и нарисовала крест.

– Все.

– Если все, так и ступайте с богом, – выдохнул я, понимая, что с этим крестиком у меня закончено еще одно дело.

Как бы его писатели назвали? Дело о несчастной любви? Или – жертва веры?

Будет время – обязательно напишу роман о том, как старый раскольник полюбил молодую и прекрасную женщину, решил порвать с расколом, за что был убит своими односельчанами, как вероотступник. И смерть ему какую-нибудь придумать – сожгли живьем или в землю живым закопали.

Но все-таки, почему Дарья убила своего мужа? За то, что тот решил оставить старую веру, или из ревности? Наверное, ответа на этот вопрос я не найду.

Отпустив вдову, решил, что бумаги приведу в порядок завтра, а еще лучше, растяну процесс денька на три-четыре – не горит. Напротив, суд мне еще и спасибо скажет, если немножко помешкаю. У них и без меня дел хватает. Нынче отправлюсь к исправнику. Надо же узнать, не появилось ли что-то интересное в наше отсутствие? А самое главное – что там с похитителем крестьянских девок? Жив он или крестьяне ему вендетту объявили, и Фрол теперь боится нос высунуть?

Шучу, конечно. Сразу не убили, так теперь точно простят. Проставится Егорушкин тестю, угостит родственников и односельчан невесты, его и простят.

Василий Яковлевич был хмур, но чисто выбрит и сосредоточен. Пожав мне руку, сразу же распорядился о чае и поинтересовался:

– О Фроле, небось, полюбопытствовать пришел?

Чего это Абрютин ко мне на ты? А, точно... Мы же в дороге с ним на брудершафт выпили, прямо из горлышка. Бр-рр. Чтобы я еще раз водку из горлышка пил! И вообще о водке ни полслова в моем присутствии.

– Само собой, – усмехнулся я. – Егорушкин, разумеется, сукин сын, но... – сделал я паузу, – но это наш сукин сын.

– Хорошо сказано, – с одобрением кивнул исправник.

– Услышал где-то, мне понравилось, – не стал я претендовать на авторство крылатого выражения^[40]. – Шею Егорушкину намылить надо, но гнобить парня не стоит. Фрол-то что говорит? Чего бы ему по-человечески не посвататься?

– Так он девку выбрал просватанную, – ответил исправник. – У ее родителей да родителей жениха все уже и сговорено – и о приданом, и о наделе. После Великого поста свадьбу играть хотели. Отец жениха даже водку купил. А Фрол... Увидел девку... Да что я говорю, сам знаешь...

– Он вроде по девкам не бегал, – хмыкнул я. – Все больше замужних баб выбирал.

– Не бегал, – подтвердил исправник. – По девкам бегать, так отцы поймают, жениться придется, а бабы мужние и так дают. Нашел себе девку, венчаться хочет.

Неожиданно мне стало смешно.

– Подумалось, – пояснил я изумленному Абрютину, – вот Фрол у нас нынче женатым стал, авось да остепенится. А если какой-нибудь ухарь отыщется, фельдфебелю рога наставит? Как говорят – отольются коту мышкины слезы.

Исправник только улыбнулся, а потом вздохнул:

– Хотел же я еще в прошлый раз Егорушкина уволить, так чего пожалел?

Ну, пожалел, так и пожалел. Зато Фрол лишился надежды стать приставом, заполучить классный чин и перспективы на личное дворянство.

– А зачем увольнять? – хмыкнул я. – Как городовой Фрол человек толковый, а то, что случилось, – его личное дело. Пачевская волость войной на Череповец не пойдет, в чем проблемы? Зато, коли Фрол женился, мужья спокойно вздохнут.

– Увы, Иван Александрович, увы, – покачал головой исправник. – Сам знаешь, что городовой, да еще и в чине фельдфебеля, – фигура значимая, государственная, своим поведением в быту и на службе должен обывателям и крестьянам пример показывать. Мне уже доложили, что Шорин, гласный Думы, моралист хренов, на заседании хочет вопрос поставить. Дескать, отчего исправник попустительствует разврату?

– Поставит, так и хрен с ним, – хмыкнул я. – С какого бодуна Городская дума в полицейские дела вникать станет? А Фрол – плохо, конечно, сделал, но не из-под венца невесту увел, не мужнюю жену. Чего пыль поднимать?

– Шорин на меня зуб имеет, – пояснил исправник. – Ухтомский как-то его младшего сына в кутузку запер за драку, так купец ко мне прибежал, мол, выручайте, Василий Яковлевич, а я его куда подальше послал. Толку-то от Шорина не будет, но вонь поднимется. Он ведь еще с земством дружбу водит, а с теми у нас постоянные конфликты. Им только повод дай. И губернатору отпишут, и в газеты.

Смелый купчина. Супротив исправника не боится выступать. Не иначе силу за спиной чует. А, он на земство уповает? Подозреваю, наше фрондерское земство и закрыть могут^[41].

Абрютин встал, нервно прошелся по кабинету.

– Не знаю, что и делать теперь. Уволить надо, а у меня морального права уволить нет. Сами знаете, что у меня самого рыльце в пушку.

У Василия Яковлевича, насколько помню, очень схожая ситуация была. Родители будущей жены не хотели отдавать дочь за подпоручика – бедный, да и война скоро. Убьют, останется дочь молодой вдовой. Абрютин тогда вместе с любимой девушкой плюнул на все запреты и обвенчался. Поначалу, конечно, неприятности были, но все улеглось. И супруга – замечательная женщина, сын учится в гимназии в Вологде. А что еще нужно? А тут какой-то купец Шорин волну поднимает. Да, Шорин. А где-то я эту фамилию слышал. Но не в контексте современности, а в историко-краеведческом. Вспомнил!

– Вы сказали, фамилия гласного Шорин? Вот только бы не Шорину об украденных девках толковать. Чья бы телушка мычала, а его бы молчала.

– А что такое? – заинтересовался Абрютин. Потом встрепенулся: – Да, мы же на ты уговаривались? Или примерещилось?

– Нет, не примерещилось, – улыбнулся я. – Было такое. Не помню, правда, после которой бутылки это было...

Если все время обращались на вы, то перейти на ты сложно. Из опыта прошлой жизни знаю.

Абрютин, потерев виски, смущенно сказал:

– Вчера полдня с постели не мог встать. Рюмочку попросил у супруги, но та говорит – пост. Походила вокруг меня, повздыхала, но принесла. Сказала – грешник, мол, ты, да еще и пьяница, но все равно жалко. Придется за тебя, дурака этакого, грех на душу взять.

– Вера Львовна – она святая, – улыбнулся я. – Пусть и поругает супруга, но все простит. И грех возьмет за него. Такова участь русских женщин.

Исправник, довольный за супругу, заулыбался, а я вспомнил про Федышинского.

– Кстати, а что с нашим эскулапом? Жив хоть?

– А что с ним станется? – засмеялся Абрютин. – После того как мы вас домой проводили...

– Выгрузили, – уточнил я для порядка. – И на ты уговаривались.

– Ну, пусть так, – не стал спорить исправник. – Так вот, после твоего дома доктор предложил в трактир зайти. Я ему говорю – ночь, закрыто все, а он – трактирщик откроет. Тем более – как это исправнику не открыть? Но я проявил упорство, да и лошадь надо было в конюшню ставить. Лошадь не виновата, если хозяева дураки... Как ты в прошлый раз выразился? Накундехаемся до поросячьего визга? Вот мы с тобой и накундехались.

Если бы другое слово сказал, так исправник и не запомнил бы. А вот такие словечки отчего-то в памяти застревают.

– Так что подъехал я к участку – а если по правде, то лошадь сама довезла, – а там Егорушкин стоит, с ноги на ногу переминается. Я ему приказал нас по домам развезти, а лошадь в стойло поставить. Может, фельдфебель мне сразу хотел про девку рассказать, но не до него было, – закончил свой рассказ Абрютин и спохватился: – Иван Александрович, ты что-то про Шорина стал рассказывать, а я тебя перебил. Прости.

– Ничего, – махнул я рукой. – Только не про самого Шорина, а про его батюшку. Ты же, Василий Яковлевич, знаешь, что я историей города интересуюсь?

– Н-ну...

– Мне городской архивариус Михаил Артемович как-то забавную переписку показывал. Дело это давненько было, лет сорок назад. Помещик Самосадов жалуется капитан-исправнику, что купец третьей гильдии Шорин у него Зинку увез, дворовую девку, а сам отпирается – дескать, нет у него никакой девки, ничего не знаю.

– Шорин? – повеселел исправник.

– Именно так, – подтвердил я. – Степан Тимофеевич Шорин, родной батюшка нашего купца второй гильдии Михаила Степановича, украл у помещика его собственность – дворовую девку Зинку. А мамку, как я справлялся, у Михаила Степановича Зинаидой зовут. Жива еще да и бодра. Не знаю, как папаша с помещиком рассчитывался, выкупал ли жену или помещик так вольную отписал. Но если бы батюшка нашего гласного не украл его матушку, так не было бы на свете купца Шорина. Если что – ты о том Шорину намекни. Если в газетенке хотя бы намек появится – то сразу сделаем подборку о предках купца. Я архивариусу два рубля выдам на свечи, он такого понакопает! А дадим пять – отыщет такое, чего и не было.

Исправник хохотнул, потом задумчиво почесал щеку.

– Но рапорт-то губернатору все равно писать придется. Дело-то такое, что канцелярию губернатора уведомить нужно. Я-то, допустим, Егорушкина увольнять не стану, отправлю его куда-нибудь вместе с молодой женой.

– В Пачевскую волость, вместо Микешина, – подсказал я.

– В Пачу отправлю – мужики обидятся. Решат, что над ними издеваются. Привыкнут потом, куда денутся, но зачем сразу против урядника народ настраивать? Я его в Ольховскую волость определю, там тоже вакансия. Но ежели губернатор прикажет нашего балбеса уволить?

– Тогда лучше так сделать, – решил я. – Ты рапорт напиши, зарегистрируй, но отправим его не с обычной почтой, а с частной, с моей – чтобы бумага на глаза его высокопревосходительству не попалась. А с вице-губернатором договоримся. Я батюшку попрошу, чтобы он какую-нибудь резолюцию наложил – типа, поставить на вид, а его высокоблагородию господину исправнику лично проследить, чтобы Егорушкин венчаться пошел.

Потом мне в голову пришла еще одна идея.

– О, Василий Яковлевич, а ты ведь не взыскание, а благодарность можешь получить!

– Благодарность?

– Ну да. Егорушкина поженишь, считай, что этим ты спасешь честь добропорядочных обывательских жен.

Глава тридцать пятая. И не забудь про меня...

Мы с Леночкой вели себя выше всяких похвал. Целую неделю не целовались и не обнимались, даже за руки боялись взяться. Только на заутрене, словно случайно, я успевал ухватить нежную ладошку своей невесты и быстренько ее пожать. Еще разрешалось идти рядышком от храма до дома Десятовых. Но обращались друг к другу исключительно на вы да еще и по имени-отчеству.

А тут старшие родственницы словно взбесились. Или озверели. Леночке даже запретили выбегать из гимназии, чтобы повидаться с женихом. Дай им волю – все наше общение свели бы к письмам. Век-то эпистолярный, блин. Но, слава богу, до такого они не дошли. Но все равно контроль был надежным. Если отворачивалась матушка, на нас глазела тетушка. Вообще-то совсем недавно Анна Николаевна вела себя как нормальный человек. Пусть и ругалась, и меня выставляла, но была гораздо мягче. Да и Ксения Глебовна выглядела несколько иной. Скажем так – более гуманной. Неужели и на самом деле кто-то пустил нехорошие слухи? Мне-то, с менталитетом двадцать первого века, по барабану, если кто-то начнет трепать, что сплю со своей невестой. Не с чужой же мне спать, верно?

Но на самом-то деле я зря хорохорюсь. Девятнадцатый век на дворе, пусть уже его последняя четверть, но предрассудков еще много. Так что и я волей-неволей поддаюсь под влияние всех этих веяний. Начинаю думать – как бы чего не вышло, и как бы кто плохо не подумал.

А ведь поверьте, что-то в этом есть... В том смысле, что жених с невестой до свадьбы не позволяют себе ничего лишнего. Даже касание руки, не говоря уж о поцелуе, уже счастье.

И мне обидно, что есть какая-то сволочь, пытающаяся таким способом очернить и меня, и Леночку.

Узнать бы кто, поговорил бы с этим сплетником... Есть у меня пара кандидатов на эту роль, связанных родственными узами, но, как говорится, не пойман – не вор. Одно лишь знаю, что клеветник (или клеветница) рано или поздно себя выдадут.

Но все-таки, раз время этого требует, значит, и мы с Леночкой ведем себя чинно и благородно. Поэтому мне дозволено-таки явиться вечером в дом невесты, чтобы тихонечко посидеть, попить чайку (без сахара и без пирожных), поговорить о погоде, порассуждать о будущей семейной жизни.

Так вот и уселись – Анна Николаевна во главе стола, рядом Лена, а будущая теща рядышком. Ишь, сидит да еще и заглядывает под стол. Что она там хочет увидеть? Или контролирует – не касаемся ли мы с дочкой ногами друг друга? Киндер гартен какой-то.

Так что сижу как дурак, пью слабенький чай (крепкий, говорят, цвет лица портит) из стакана с подстаканником, закусываю ржаным бубликом (без варенья!) и не знаю, что бы такого этакого сказать для поддержания разговора. По крайней мере, о расследовании убийства в деревне Замошье говорить не хочется, равно как и об умыкании фельдфебелем Егорушкиным крестьянской девки.

Впрочем, Череповец нынче волнует более важная новость – следствие по делу господина Иннокентия Андреевича Фаворского, директора Череповецкой окружной тюрьмы. И вот об этом деле мне нынче говорить можно, потому что это дело не мое!

– Иван Александрович, отчего расследование о злоупотреблениях в тюрьме ведете не вы? – поинтересовалась будущая теща.

– Потому что я некоторым образом заинтересованное лицо, – пояснил я. – Расследование инициировал губернатор, его поддержало... – я напрягся, но сумел вспомнить полное название, – Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах, членом которого я являюсь. Любой адвокат, защищая директора тюрьмы, скажет, мол, Чернавский – заинтересованное лицо, он мог и сфальсифицировать дело. У нас нужно учитывать не только дух, но и букву закона.

Тут я душой не кривил. Решение принимал окружной прокурор господин Книсниц. Тоже, кстати, из числа членов благотворительного комитета, но для него имеется «отмазка» – Эмиль Эмильевич не участвовал в заседании, на котором выносился вопрос о проведении следствия. И основанием для проведения проверки стало не только поручение из канцелярии губернатора, но и доклад мещанина Пятибратова – казначея Череповецкого тюремного общества и нашего некоронованного «сапожного короля». Среди его работников – а Леонтий Васильевич не боялся брать к себе бывших заключенных – по чистой случайности оказался бывший «сиделец» окружной тюрьмы, поведавший хозяину о специальной камере с печкой для обжига керамических игрушек.

И судебный следователь Чернавский, с подачи которого все пошло, совершенно не при делах. А уж крестьянская девчонка, случайно нашедшая дымковскую игрушку, даже нигде не упоминалась. К чему мне лишнее? Да и батюшка посчитал, что мне для будущей карьеры не стоит проводить следствие, если по делу проходит чиновник, состоящий в структуре МВД.

А я, по правде-то говоря, был очень рад, что имелись законные причины отмазаться от этого дела. Представил, сколько людей придется допрашивать! Есть директор – господин Фаворский, есть смотритель тюрьмы – коллежский асессор Афанасий Петрович Бухвостов, имеются офицеры тюремной стражи – четыре человека, есть и сама стража: внешняя – двенадцать человек и внутренняя – надзиратели, еще двенадцать. Я уже помалкиваю про арестантов, которых задействовали для изготовления игрушек.

Будущая теща поджала губы и сказала:

– Встретила сегодня господина Полозкова. Жалуется, что очень устал. И что ему пришлось снимать номер в гостинице на две недели, а это дорого. Гостиницу ему оплатят потом, а пока приходится тратить деньги из собственного кармана.

А кто виноват? Виноват ее собственный муж, мой будущий тесть, говоривший и мне, и Лентовскому, что судебный следователь по Белозерскому уезду титулярный советник Полозков предпочитает сидеть в своем кабинете, а выезжать на место преступления не считает нужным. Тестюшка еще предлагал мне отправиться в Белозерск, поучиться у умного человека. Я слова статского советника Бравлина запомнил. Конечно, Георгий Николаевич потом извинился, говорил, что неправ. И коллега из города на Белом озере ни в чем не виноват. Но когда начинал думать, что кто-то просиживает штаны, пока я бегаю, как Полкан, за такое же жалованье, у меня начиналась амфибральная асфиксия. Проще говоря – жаба душит.

Вот пусть Полозков поработает.

Книсниц поначалу хотел поручить дело Литтенбранту – этот поближе, сумеет приезжать если не каждый день, так через день, но я отговорил. Напомнил, что Полозков тоже не простой следователь, а следователь-важняк, как и я, значит, имеет право вести работу по всему судебному округу, а Петр Генрихович лишь по своему участку.

Титулярный советник Полозков получил эту должность давно, еще тогда, когда окружной суд располагался в Белозерске, а не в Череповце. А тут, вишь, суд переместили, а должность не отобрали.

Разумеется, можно бы задействовать и Литтенбранта, если бы Лентовский дал распоряжение о его прикомандировании в Череповец, но прокурор, выслушав мой довод о том, что Петр Генрихович недавно женился и негуманно разлучать его с молодой женой, согласился на Полозкова.

Свой минус, разумеется, во всем этом был. Пока приказ из Череповца дошел до Белозерска, пока титулярный советник приехал, пришел в окружную тюрьму с обыском, директор уже успел замести кое-какие следы. И камеру, служившую мастерской, приказал привести в надлежащий вид, и печь для обжига игрушек сломать. Да и саму «Дымковскую игрушку» успели спрятать, или попросту выбросить. Жалко.

Когда мы беседовали с Книсницем о вызове следователя из Белозерска, нечто подобное и предполагали. Но прокурор согласился, что принципиально это ничего не изменит. Камера все равно носит следы перестройки, от печки остался фундамент. Так что от суда и лишения мундира Фаворскому не отвертеться.

Но у меня имелся и свой резон, личный, в чем-то и шкурный, сделать доброе дело коллеге, ставшему мужем моей бывшей любовницы. Вряд ли мой Литтенбрант сумеет каждый вечер возвращаться в Нелазское. А где он будет останавливаться в это время? На гостиницу, после расходов на свадьбу, денег у него нет. И что, станет ночевать у меня? В том смысле, что у себя, коли это дом его супруги. Зачем он мне нужен? Это и кровать искать, и Нюшке лишнее беспокойство – коллегу и кормить надо.

И еще есть один момент, из-за чего я не хотел бы лишний раз встречаться с Петром Генриховичем. Как ни крути, но у меня есть некое чувство вины перед ним. Хотя, если подумать, так я ни в чем и не виноват.

Только подумал о Нюшке, как Анна Николаевна, словно бы подслушав мои мысли, спросила:

– Иван Александрович, вы довольны своей прислугой? Мне мои девушки сказали, что она молоденькая совсем, едва ли не девчонка.

– Девчонка, – согласился я. – Искал постарше и поопытнее, но где ее взять? Некоторые огрехи допускает, но очень толковая.

Нюшку пока надо хвалить, а испорченные штаны оставим за скобками. В принципе, штаны, пусть и с ржавым пятном, носить можно.

– Готовит выше всяких похвал, – продолжил я, – дом в чистоте содержит. Опыта маловато, но это искупается старательностью. Думаю, когда у нас с Леночкой... виноват, с Еленой Георгиевной, будет свой дом, то Анну можно смело поставить не в горничные или кухарки, а управляющей. Ну, применительно к ее полу – экономкой. Все траты очень тщательно проверяет, приходо-расходную книгу завела. Грамотная девчонка, а арифметику лучше меня знает.

Дамы заулыбались. Правильно, как это крестьянская девка может знать арифметику лучше студента физико-математического факультета? И невдомек моим будущим родственницам, что я говорил чистую правду.

– А сколько ей лет? – поинтересовалась тетушка. – Двенадцать или тринадцать? Не рановато ей в экономки?

– Четырнадцать, – ответил я. – Но Анна Игнатьевна, пусть и малолетняя, всех слуг застроит... В том смысле, – заторопился я разъяснить непривычный термин, – что заставит себя слушаться и соблюдать порядок.

Нюшка-экономка не только слуг застроит, но и хозяев, если понадобится. Но об этом я не стал говорить вслух. Неудобно же, если признаюсь, что кухарка мной управляет. С другой стороны – надо же ей на ком-то тренироваться перед тем, как управлять государством?

– Вчера моя юная кухарка заявила, что из денег, выделенных ей на хозяйство, за неделю смогла сэкономить два рубля, – усмехнулся я.

На самом-то деле Нюшка говорила о полутора рублях, но округлил.

Думал, что женщины меня поддержат, посмеются – ну два рубля, не велики деньги, но обе старшие родственницы одобрительно закивали. Ну да, это я до сих пор не научился тратить деньги. И жалованье приличное, и родители подкидывают денежку. А посидел бы месячишко рублях на пятнадцати, сразу бы понял, почем трудовая копейка. А два рубля, это сколько на наши деньги? Пытался прикинуть, получилось не меньше десяти тысяч. Если не больше. За месяц Нюшка сколько мне сэкономит? Червонец? Того и гляди, сам считать научусь. А червонец-то – это приличные деньги.

– Иван Александрович, а зачем вам с Еленой управляющий, не говоря уже об экономке? – нахмурилась будущая теща. – Мне кажется, моя дочь сама прекрасно справится с прислугой.

В принципе, Ксения Глебовна права. Пусть в женских гимназиях и нет такого предмета, как «управление персоналом» или «теоретические основы клининговой службы», но дворянская девушка уже в семье получает необходимые навыки. Кстати, недавно выяснил, что в гимназиях девушки учатся рукоделию. И белье штопают, и крючком вяжут, и даже сумеют себе платье сшить. И на машинке вышивать умеют. Прямо-таки не барышни на выданье, а коты Матроскины. Нет, кот на машинке вышивать умел, а здесь даже «Зингеры» еще не появились, хотя они уже есть^[42].

– А зачем хозяйке дома себя утруждать? – парировал я. – К чему отдавать приказы кухарке, горничным или истопникам. Кто там у нас еще должен быть? Няньки, даст бог, потом бонны какие-нибудь, гувернантки. Зачем иметь дело с толпой слуг? Проще с одной экономкой. Поставили экономке задачу – пусть исполняет. И проследит, и проконтролирует.

– Простите, Иван Александрович, а чем же станет заниматься ваша жена? – недоуменно вытаращила глаза теща. – Муж добывает средства к существованию, жена в это время блюдет дом. Елена сама присмотрит за прислугой. В крайнем случае – я приеду, помогу.

Вот уж кого мне не хватало, так это тещи! Мне в прошлой жизни одной хватило.

– А моя жена станет меня любить, – посмотрел я на Леночку. Та зарделась, но вроде бы не возражала.

– Любить – это понятно. Но что она делать-то станет? – не унималась теща.

– Саморазвиваться станет, – брякнул я первое, что мне пришло в голову.

Все три женщины, сидевшие за столом, запереглядывались. Этого слова, так любимого женщинами будущего, в здешнем обиходе нет, еще решат, что считаю свою невесту недостаточно развитой. Надо срочно сказать нечто умное, чтобы сгладить ситуацию.

– Мужья, как известно, во время службы дичают, – пустился я в пояснения. – Вот недавно в командировке был, аж две недели. За это время не то что книг не читал, даже газеты в глаза не видел. А у Лены, как я уже понял, настоящий талант педагога. Так что, очень надеюсь, что супруга в мое отсутствие займется собственным образованием – образование ведь гимназией не заканчивается, верно? Книги станет читать, музыкой заниматься. Заодно и меня подтянет до собственного уровня.

– Ваня, если ты так думаешь... – начала Леночка, но тут же была прервана родственницами.

– Елена, мы же тебя просили! Обращайся к своему жениху лишь по имени и отчеству! – гневно потребовала матушка.

– Маменька, а, может, хватит уже? – сдержанно попросила Лена.

У Леночки железная выдержка. Иная бы психанула. Но девушка из другой эпохи.

А я ее поддержал:

– Ксения Глебовна, действительно, может, и на самом деле хватит? Понимаю, что целоваться в Великий пост неприлично, да и грешно, но с именами и отчествами уже перебор. Как-то ненатурально звучит, если жених с невестой обращаются друг к другу – Иван Александрович... Елена Георгиевна.

Ксения Глебовна посмотрела на золовку, пытаясь найти в ней поддержку, но Анна Николаевна вдруг встала на нашу сторону.

– Ксения, вот здесь я с молодежью согласна. Пусть Иван Александрович и Лена обращаются друг к другу как хотят. Можно подумать, что вы с Георгием именовали друг друга с вичем до самой свадьбы!

– Мы – нет, но мы-то совсем другое дело, – вспыхнула матушка Леночки. – Но мы с ним перед свадьбой виделись всего несколько раз. Какие там поцелуйчики! Мы рядом друг с другом стеснялись постоять. Зато и слухи о нас не распускали.

– Маменька, я тебе уже говорила, – ответила Леночка с недовольным видом. – Те сплетники, которые болтают, они несчастные люди. А мы с Ваней ничего не боимся! Правда?

– Ленусь, так кто бы сомневался! – развел я руками, едва не опрокинув пустой стакан. – Мы с тобой знаем правду, а до остальных нам нет дела. И пусть все сплетники и завистники сдохнут от зависти!

– Вот и славно!

Лена соскочила со своего места, подбежала ко мне, звонко чмокнула в щеку. Предупреждая гневные вопли матери и тетки, сказала:

– А ведь никто вспомнил, что у Ивана недавно был день ангела!

– Почему это не вспомнил? – возмутилась Ксения Глебовна. – Мы с Анной хотели поздравить после поста. Сейчас такой подарок нельзя вручать.

Что за подарок? Интересно.

– Давайте сейчас. Что за подарок, если его дарят позже? Зря мы его из столицы везли?

Матушка и тетушка только руками развели. Теперь уж точно придется подарок дарить.

Леночка убежала в свою комнату, а я с удивлением спросил:

– А как вы узнали, что у меня был день ангела?

– Георгий Николаевич, – хмыкнула Ксения Глебовна и зачем-то уточнила: – Ваш будущий тесть два месяца как переписывается с вашим батюшкой. А я, соответственно, с вашей матушкой. Они и сообщили, что единственный и неповторимый сынок отмечает день ангела на Иоанна Златоуста. Между прочим, вам полагалось бы самому сообщить об этом, если не нам, то невесте.

Если бы я знал, так и сообщил бы. Мне что, жалко, что ли? Только почему именины Иоанна Златоуста? Разве они не в сентябре? Запомнил почему-то как Ванька – один из моих учеников, страшный болтун – говорил, что родился он в сентябре и наречен в честь Златоуста.

Между тем моя кареглазая гимназистка вернулась, держа на вытянутых руках... гитару.

– Ваня, это тебе! С днем ангела! Поздравляем! От всей нашей семьи!

И как же не удержаться, чтобы не поцеловать Леночку? Да в щечку, в щечку! Все вполне прилично. Вон, даже будущая теща не бросается.

Осторожно взял в руки гитару. Но почему гитара? Неужели я похож на приказчика?

– Ваня, ты же как-то сказал, что, будь у тебя гитара, то мы бы с тобой организовали музыкальный ансамбль.

– И выступали для белых медведей, – хмыкнула тетушка.

Про белых медведей – это я помню, а когда про гитару сказал? Наверное, обмолвился. Гитара, в моем представлении, музыкальный инструмент, на котором здесь играют сельские акушеры и писари. В крайнем случае – пьяные гусары.

И зачем я такое сказал? Никогда не был гитаристом. Немножко умею тренькать, так потому, что мама учила. Не эта, что жена вице-губернатора, а та, оставшаяся в прошлой жизни. А мама когда-то заканчивала консерваторию, готовилась к музыкальной карьере, но угораздило ее выйти замуж за лейтенанта. И вся карьера свелась к преподаванию в школе да к организации кружков самодеятельности. Конечно, она предпочитала иные музыкальные инструменты, но гитара – штука демократичная и ее можно отыскать везде.

Гитара красивая, наверняка вышла из рук какого-нибудь знаменитого мастера. Знать бы еще этих мастеров. Но все на свете не узнаешь.

– А что спеть?

– Иван Александрович, позже споете, когда Великий пост закончится, – нервно заявила Ксения Георгиевна.

– Ну, коли пост, то можно спеть что-нибудь соответствующее, – сообщил я, проверяя, настроена ли гитара? Все в порядке. – Поэтому я вам исполню молитву. Правда, написана она французским поэтом, а на русский язык кем-то переведена:

Глава тридцать шестая. Господа офицеры

Присяжный поверенный Антон Степанович Топильский – молодой и амбициозный адвокат, прибывший из Петербурга отстаивать интересы бывшей гувернантки, рассчитывал на легкую победу. На первом судебном заседании в его взоре прямо-таки читалось – провинция, край непуганых медведей и недалеких присяжных заседателей с длинными ушами. Оправдание подзащитной – это как за папиросами сбегать, а там шум в газетах и, как следствие – укрепление своего положения в когорте российской адвокатуры. Разумеется, любому присяжному поверенному лестно, если его фамилию станут упоминать рядом с именами Плевако, Урусова, Александрова и Холева. Кто-то еще был, не упомню, но фамилии Топильского твердо помню, что не встречал. Вполне возможно, что у Антона Степановича имелся такой шанс, но он его не использовал.

Не учел господин Топильский некоторых особенностей русской глубинки и менталитета населения.

В принципе, присяжный поверенный действовал верно. Для начала он потребовал отвода прокурора, должного вести обвинение во время процесса. Чисто формально Топильский был абсолютно прав. Эмиль Эмильевич Книсниц, подписавший обвинительное заключение в отношении госпожи Зубовой, не должен был одновременно выступать на суде как обвинитель. Прямого запрета на этот счет нет, все зависит от решения председательствующего суда. У нас же все по-патриархальному. Коронный суд – это председательствующий и два непременных члена. Только людей в Череповецком окружном суде не хватает, каждому приходится бывать в разных ипостасях. Бывали случаи, когда и прокуроры, в отсутствие судей (кто-то вдруг заболел или срочно отъехал), в суде заседали. Говорят, что и моего предшественника, покончившего с собой, припахивали, и Литтенбранта из Нелазского вытаскивали. Меня пока бог миловал, но все возможно.

Лентовский пошел навстречу пожеланиям защиты, объявив перерыв на три дня, чтобы новый обвинитель – товарищ прокурора Лазаревский – сумел ознакомиться с делом.

Топильский отбыл в гостиницу, а присяжные заседатели, деятельность которых никто не оплачивал, с полчаса материли столичную штучку. И я их прекрасно понимаю. Это в столице присяжные живут в городе, а коли перерыв случился, так взял извозчика и поехал домой, а у нас? Им же теперь придется либо возвращаться домой, тратить время и деньги на дорогу туда и обратно, либо искать место для проживания. Ладно, если родственники в городе есть, а если нет? Конечно, никто не рассчитывал, что процесс продлится один день, но теперь понятно, что он не уложится и в неделю. А кто виноват?

Возможно, в больших городах народ спорит и дерется, отстаивая свое право посидеть в суде, послушать речи прокуроров и адвокатов, принять судьбоносное решение, но только не здесь, не у нас. Где в Череповецком уезде отыскать достаточное количество людей, имеющих в собственности не меньше 100 десятин или доход в размере свыше 200 рублей в год? Имелись, разумеется, и такие, вот только почетная обязанность быть присяжным – гражданского энтузиазма у населения не вызывала.

Списки составлялись, метался жребий. А что потом? А вот потом некоторые из несознательных подданных империи – и не только крестьяне или купцы с мещанами, но даже дворяне – старались отмазаться. Вон, недавно Лентовский показал прошение от потомственного дворянина Чихачева, просившего избавить его от исполнения обязанностей присяжного вследствие неизлечимости его болезни – старости, из-за которой ему «запрещено докторами находиться продолжительное время в помещениях, где вследствие накопления большого числа людей легко портится воздух», а также «необходимо соблюдать самый аккуратный образ жизни» и запрещено «предпринимать далекие поездки при тряской и плохой дороге».

Купец второй гильдии Высоцкий предъявил справку от врача, что у него «воспалился 3-й и 4-й пальцы на ноге», поэтому присутствовать он не может.

Так что присяжных следовало холить и лелеять. А защитник с первого дня настроил против себя тех, кому он должен был понравиться.

Замена обвинителя, помимо недовольства присяжных, повлекла за собой еще один фактор, сыгравший против подсудимой. Товарищ прокурора коллежский асессор Лазаревский Сергей Иванович, назначенный обвинителем, в Череповец приехал недавно, сменив уволенного Виноградова. До этого Лазаревский служил в Вологодской губернии и, соответственно, наших раскладов, а также симпатий и антипатий, не знал. Это Книсниц покойного Сомова не слишком-то уважал, да и я, когда передавал дело Эмилю Эмильевичу, выразил восхищение Зуевой – вот, мол, конечно, женщина совершила убийство, но заслуживает уважения! Не сомневаюсь, что «заразил» своим мнением и прокурора. У Книсница не было причины симпатизировать Зуевой. Но в то же время у него не было причины относиться плохо к Любови Кирилловне. В обвинительной речи он, разумеется, все бы сказал по делу, но именно что по делу – без пафоса и без апеллирования к чувствам.

Безусловно, судебный следователь и прокурор должны быть бездушными и безучастными. Но мы тоже люди. Поэтому с точки зрения объективности правосудия на дело об убийстве Сомова нужно посмотреть свежим взглядом, не замутненным симпатиями-антипатиями.

А что увидел «свежий взгляд» нового обвинителя, ознакомившись с делом? Разумеется, умышленное убийство, совершенное с заранее обдуманными намерениями. Вон, даже за пистолетом съездила. А то, что барышня решила защитить свою честь, это уже дело десятое. Если каждая несправедливо уволенная гувернантка начнет стрелять в бывшего работодателя, что же тогда начнется? К тому же убили не простого помещика и дворянина, а предводителя уездного дворянства! Пусть и не политическое, а уголовное преступление, но все равно в уездных масштабах предводитель – фигура!

Вполне возможно, что там, где раньше служил Лазаревский, предводитель дворянства и был уважаемым человеком, но не у нас. И еще – у покойного остался малолетний ребенок, молодая жена. Так что адвокат, отстранив прокурора, совершил не тактическую, а стратегическую ошибку.

Лазаревский дело изучил, процесс возобновили. И первым, кого вызвали в качестве свидетеля, был ваш покорный слуга. Почему меня? Тут все просто. Ведь изначально я занимался жалобой Зуевой, в которой она требовала извинений со стороны Сомова, а также выплату ей жалованья.

Изложив обстоятельства дела, я ждал какого-нибудь важного вопроса со стороны защиты. Но отчего-то защитник не стал акцентировать внимание на моем разговоре с дворецким. Он даже не потребовал провести очной ставки в зале суда. А имел полное право. Будь я на месте Топильского, то заранее заронил бы среди присяжных заседателей червь сомнения – а не сынок ли покойного предводителя подкинул под подушку гувернантки кольцо?

Но адвоката больше интересовало, что сделал следователь для проверки жалобы. Почему не сумел защитить безвинную женщину?

Спрашивается, зачем говорить об этом сейчас? Обличить судебного следователя, укорять его в черствости и бездушии, из-за чего женщина пошла на преступление, – очень правильная идея. Только не следовало вылезать с этой идеей прямо сейчас, а поберечь ее для своей речи, когда в заключение судебного заседания адвокату дадут слово для защиты. Вот там бы Топильский и говорил, и обличал меня сколько влезет, а я бы слушал, вздыхал и помалкивал. Сейчас же вопрос адвоката напоминал преждевременный выстрел из засады. И засаду выдал, и стрелял зря.

Нет, так нельзя. Свои действия я перечислил, обозначил время, посетовал, что из-за болезни господина Сомова не сумел встретиться с ним при жизни, не смог повидаться с самой Зуевой, а строить версии без разговора с жалобщицей (ну, пусть истцом) и объектом жалобы – нелепо. Зато присяжные заседатели укрепились в мысли, что гувернантка могла бы немножко и подождать, пока следователь занимается ее жалобой. А Чернавский, известный своей дотошностью (не я придумал, пересказал потом один из присяжных), правду бы отыскал. И чего она сразу за пистолет-то схватилась?

К слову, когда упомянул о «болезни» Сомова, по залу прошел легкий смешок, а адвокат удивился – с чего это вдруг? А я сделал вывод, что столичный защитник, готовясь к процессу, ограничился тем, что ознакомился лишь с бумагами. Почему-то не попытался навести справки о личности жертвы, а ведь мог бы. Сидел несколько дней в гостинице, непонятно чем он там занимался, а мог бы погулять, поговорить с людьми. Да хоть бы у своей подзащитной справился – что за человек был покойный Николай Сергеевич Сомов?

Сегодня шел восьмой день процесса. Всем осточертела и госпожа Зуева, и адвокат. Думаю, присяжные уже подумывали о том, чтобы самим прикончить обвиняемую. А заодно и присяжного поверенного.

Дворецкий Павлов наотрез отказался признаваться, что он сказал судебному следователю о разговоре отца с сыном касательно кольца. А что вы хотели? Топильскому следовало устроить между нами очную ставку, вот тогда присяжные убедились бы, что правда на стороне следователя. А что теперь? Еще один выстрел пропал вхолостую.

Возвращался почти в сумерках. Хорошо, что луна светила в полную мощь, а улица очищена от снега, продираться сквозь сугробы не пришлось, поэтому дошел быстро. Что там Нюшка приготовила на ужин? Она говорила, но я забыл. Или попросту прослушал. Ладно, разберемся.

Подошел к собственному дому, собрался открыть калитку и услышал, что во дворе раздаются чьи-то голоса. Один показался знакомым. Невольно остановился, прислушался.

– Так здесь подождем, зачем в дом вламываться...

Точно, знакомый голос. Я его сегодня слышал во время процесса. Но второй голос – грубый, был незнакомым. И обладатель этого голоса не желал торчать во дворе.

– Поручик, мы здесь неизвестно сколько простоим. Я не хочу из-за вашего судейского жопу морозить. – Стукнув кулаком в дверь, прорычал: – Открывай дверь, сучка! Кому сказано?!

В ответ прозвучало что-то «бур-бур», потому что отвечали из-за двери. И что Нюшка домой не ушла? Ей же велено было – как только стукнет семь часов вечера, шлепать в Борок.

– Тебе сколько можно говорить...?

В конце фразы прозвучало нецензурное слово, которое не стоит произносить в присутствии детей, особенно девочек.

Кто это там такой борзый? И кому он приказывает?

Осторожно открыв калитку (она у нас смазана, не скрипит), вошел во двор, оценил диспозицию. Около двери стояли трое мужчин. Лунный свет не слишком-то яркий, но рассмотреть можно. Все трое в офицерских шинелях, только без сабель. Постоял, присматриваясь. Ба, то-то мне голос показался знакомым. Поручик Сомов собственной персоной. А с ним «группа поддержки». В полутьме погоны не могу рассмотреть, но явно, что обер-офицеры. Один – коренастый – опять стукнул кулаком в дверь.

– Открывай! – проорал он.

– Головой постучите, надежнее будет, – посоветовал я, подойдя поближе.

Услышав мой голос, вся троица повернулась ко мне. Вот теперь сумел рассмотреть, что приятели Сомова – оба поручики. Впрочем, какая разница?

– О, вот и сам господин Чернавский, – издевательски воскликнул Сомов.

– То, что я Чернавский, я и сам знаю, – довольно вежливо отозвался я. – А вот кто ко мне на ночь глядя пришел, понять не могу. А главное – зачем? Вот лично вас, Сомов, я не звал. Если что-то нужно – пожалуйста, в окружной суд. И вас, господа, это тоже касается.

Коренастый поручик, улыбнувшись во всю пасть, демонстративно ударил кулаком в собственную ладонь.

– Мы, господин следователь, решили вас немного поучить, – сообщил коренастый. Добавил со значением: – Всякая судейская братия, которая на российских офицеров гнусность возводит, должна быть наказана! А коли по закону дуэли запрещены, так мы по старинке, кулачками.

– Вздуем мы вас, – гордо сообщил третий – длинный и какой-то нескладный, стоявший дальше всех.

Если честно, я немножечко обалдел. Нет, я все понимаю. И то, что среди господ офицеров, вполне возможно, бывали не только благородные распри, заканчивающиеся поединками, но и банальное мордобитие. Но чтобы сразу три офицера явились к гражданскому чиновнику с намерением ему накостылять? Трое на одного? Как-то не слишком благородно. Но с другой стороны, это я сам виноват. Ведь это я сам очень неблагородно пригрозил Сомову поленом. А поручик, стало быть, решил вести себя в соответствии с моими правилами? Прихватил с собой друзей и отправился на разборки. Похвально, конечно, но драться мне не хотелось.

– Говорите, вздуть меня собираетесь? – задумчиво переспросил я. – А где же медведь?

– Какой медведь? – слегка опешил коренастый.

– А вы, голубчик, роман графа Толстого не читали? – хмыкнул я и, как можно любезнее, пояснил: – Роман называется «Война и мир». Том не то первый, не то второй. И там повествуется, как пьяные офицеры привязали к квартальному надзирателю медведя и пустили их по Мойке, на льдине.

– Вы нам зубы не заговаривайте, – презрительно усмехнулся Сомов.

– Да я вам зубы не заговариваю, – вздохнул я. – Я к тому, что времена были другие. Все с рук сходило. Привязали офицеры квартального надзирателя – кстати, представителя правоохранительных органов – к медведю, отделались легким испугом. Кого-то в рядовые разжаловали, кого-то выслали. А вот вы, господа, изволили сказать, что собираетесь меня вздуть... И вздуть за то, что я свои обязанности выполнял. А это уже подпадает под действие указа государя императора от 9 августа 1878 года. Нападение на должностное лицо, исполнявшее свои обязанности...

– А вы нас указами не стращайте, – перебил меня Сомов. – Вы имеете дело с офицерами. Это вам не вашу гимназисточку дрюкать...

Эх, Сомов, лучше бы ты этого не говорил.

Известно, что драка только в кино длится долго, а в реальной жизни счет идет на секунды. Прямой удар в переносицу откинул кряжистого штабс-капитана назад. Он бы вообще упал, если бы сзади не стоял Сомов, послуживший буфером. Но и сынок покойного предводителя дворянства, получив в челюсть, ухнул на утоптанный снег.

Между мной и долговязым оказалось два тела, а оставшийся на ногах офицерик нервно сунул руку в карман и вытащил револьвер. Ах ты, сволочь такая!

И ведь не успеваю! Но тут раздался визг Нюшки, какой-то шум, а вслед за этим – истошный крик долговязого, потом выстрел.

Не думая, чего это он верещит, наступил на кого-то из поверженных, сблизился с долговязым и нанес апперкот в подбородок.

Нокаут. Можно и счет не вести – не встанет.

Откинув ногой револьвер, подскочил к девчонке. Взяв за плечи, посмотрел на лицо, на грудь. Кажется, крови не видно. Спросил:

– Ань, ты в порядке? Не ранило?

– Не-а, – ошалело ответила маленькая кухарка. – Испугалась и руку немного ошпарила.

Руку ошпарила? Неужели пулей задело?

– Показывай, где зацепило? – обеспокоенно спросил я, хватая девчонку за обе руки. Темно, ни черта не видно. – Где кровь?

– Да я говорю – ошпарила!

Только сейчас заметил, что около ног кухарки валяется самовар. Тот, что именуется «эгоистом». А я-то не понял, с чего это долговязый заверещал...

Прижав девчонку к себе, вздохнул:

– Анька, подруга ты моя боевая, хоть и маленькая. Ты что, офицера кипятком окатила?

– Ага. Я воду-то для вас вскипятила, думала, горяченького попьете. Жаль, маленький самовар, но мне большой-то не утащить.

Ну, Нюшка... Она же мне жизнь спасла.

– Давай-ка я холодненького приложу, – сказал я, собирая в горсть снег.

Ничего, не так все и страшно. Теперь нужно полицию звать.

Но не понадобилось. Полиция сама явилась.

Калитка с грохотом отворилась, во двор влетел младший городовой Савушкин. Следом фельдфебель Егорушкин.

– Мы тут рядышком шли. Слышим, стреляют, – выдохнул Фрол.

– Мать честная! – почесал затылок младший городовой. – В покойницкую везти али как?

Чего сразу в покойницкую-то? Еще сказали бы – в прорубь. Может, живы еще. Присмотревшись, узрел, что вся троица подает признаки жизни.

– Идите за санями, доктора поднимайте. И за исправником кого-нибудь отправьте.

Глава тридцать седьмая. Соломоново решение

После неприятного инцидента прошла неделя. За это время я успел два раза поцеловаться с Леночкой (матушка и тетушка отвлеклись), спел будущим родственницам еще одну песню из моего времени – на сей раз «Улетели листья с тополей» на стихи Николая Рубцова. Пока Ксения Глебовна и Анна Николаевна вытирали слезы, мы успели еще раз поцеловаться. Кажется, родственницы даже и углядели, но меня на сей раз не выгнали. Но это из важных дел...

А из рутинных – ничего интересного. Довел до ума бумаги в деле по обвинению в преднамеренном убийстве крестьянской вдовы Дарьи Ларионовой. Еще поругался с Нюшкой. Леночка, по моей просьбе, нашла «маленькой шоколаднице» репетитора по арифметике и русскому языку (договорилась с одной из гимназисток шестого класса), а моя «мелкая шоколадница» уперлась – мол, у ней самой лишних денег нет, а тратить чужие не стоит. Обозвал ее Масяней, так обиделась... Или сделала вид, что обиделась. Потом долго приставала – кто такая Масяня?

А мне, дураку, ничего в голову не пришло, кроме как пересказать ей сказку Валентина Катаева про цветик-семицветик. Заменил девочку Женю Масяней...

Теперь Нюшка исправно занимается главными науками, а еще ходит и бубнит:

Но самое главное, что закончился процесс по делу Зуевой. Подсудимую в зале суда не освободили, но...

Старшина присяжных сообщил, что на все три вопроса, поставленные судом: «Совершилось ли преступление? Виновна ли в нем подсудимая? С предумышлением ли она действовала?», двенадцать присяжных единодушно посчитали: «Да, совершилось. Да, виновна. Да, с предумышлением». А вот на четвертый вопрос – «Заслуживает ли снисхождения?» – голоса разделились. Ровно шестеро присяжных решили, что гувернантка заслуживает снисхождения, а шестеро, что нет. Но по закону, если половина заседателей дала утвердительный ответ, то коронный суд обязан принять решение в пользу обвиняемой. Стало быть, Любовь Кирилловна Зуева заслуживает снисхождения.

Судьи совещались часа два, и наконец Лентовский огласил приговор, сообщив, что, с учетом решения присяжных, а также всех смягчающих обстоятельств – явки с повинной, добровольного признания Любови Кирилловны, наличия у нее на иждивении старушки-матери и состояния аффекта (спорный момент, но сойдет), – она приговаривается к шести месяцам лишения свободы. С учетом трех месяцев отбывания предварительного заключения в окружной тюрьме – это ерунда.

А ведь если бы не дурость Сомова-младшего, ринувшегося «наказывать» судебного следователя, приговор мог быть куда суровее. Лет восемь. Ладно, пусть пять. Но не случилось. Присяжные отнюдь не дураки. Доказать, что Сомов-младший подложил гувернантке под подушку колечко на суде не смогли, но коли поручик отправился расправляться со следователем, прихватив дружков, что остается думать?

Итак, спустя неделю, проконсультировавшись с доктором, мы с начальником уездной полиции отправились в особняк Сомовых, превращенный во временный госпиталь.

Дворецкий (не прежний, а новый) пытался объяснить, мол, барыня отсутствует, а господа офицеры не принимают никого, но его попросту отстранили с дороги и поднялись на второй этаж, в малую гостиную.

Дождавшись, пока наши шинели и фуражки утвердят на вешалке, исправник сказал слуге:

– Пойди-ка, братец, скажи молодому барину и его друзьям, чтобы они были готовы нас принять через... – Посмотрев на настенные часы, Абрютин на секунду задумался, потом решил: – Пожалуй, трех минут им хватит. И пусть в одной комнате соберутся.

– Хотя бы пять, – вступился я за Сомова-младшего и его приятелей. – Может, отдыхают они? Как-никак раненые.

– Ладно, пусть пять минут, – смилостивился Абрютин. Укоризненно посмотрев на меня, Василий Яковлевич сказал: – Не раненые они, а изувеченные. Вот если бы вы им огнестрельные ранения нанесли, я бы так и сказал...

– Ну, как сумел, – сделал я обиженный вид, а исправник усмехнулся.

Над «ранеными» офицерами всю ночь колдовали доктора местной больницы. В принципе, ничего смертельного – один сломанный нос и две челюсти. Правда, у Сомова-младшего челюсть оказалась сломана в двух местах.

(Нюшка, узнав о травмах, предложила им передачку принести – мешочек сухариков. Она у меня добрая девочка.)

У всех троих эскулапы диагностировали сотрясения мозга. Но насколько серьезные, сказать не могу. Томографию-то никто не делал, все на глазок. Жаль, Федышинский в земской больнице не служит, он бы точнее сказал. Но мы с исправником пока не тревожили господ офицеров, давая им возможность отлежаться и встать на ноги.

Проводив взглядом дворецкого, Василий Яковлевич озабоченно сказал:

– Главное, чтобы они с горя не застрелились. Отписывайся потом.

– Что уж за горе-то такое, – хмыкнул я, вспоминая свое спортивное прошлое из того мира. У кого из боксеров не бывал ломан нос? Иные даже к врачу не обращались. Челюсти, разумеется, хуже. Увечья болезненные, придется питаться одними кашами.

– Позорище! Мало того, что втроем пошли бить одного гражданского чиновника, так еще сами и схлопотали, – покачал головой Абрютин. – У нас в полку за такое сразу бы на суд чести угодили... Нет, за такое даже на суд никто бы не позвал – слишком благородно, а только вызвали бы к командиру полка, а там бы сказали – собирайте манатки и проваливайте.

Не думаю, что в полку, в котором служил когда-то исправник (надо бы хоть спросить в каком именно?), так просто выгнать со службы офицера. Скорее всего, Василию Яковлевичу, офицеру-фронтовику, обидно за нынешнее поколение.

– Ладно, время прошло, – решил исправник. Посмотрев на меня, еще раз спросил: – Иван Александрович, ты точно жалобу подавать не станешь?

Я только рукой махнул. Главное, чтобы господа офицеры на меня жалобу не написали. Дескать, зашли они ко мне во двор с наилучшими намерениями, собирались чайку попить, анекдотец свежий рассказать, а тут явился злобный хозяин и сразу на них напал. Заметьте – на всех троих. А в моей реальности я бы сам рисковал заполучить срок.

Все трое оказались в сборе, в одной комнате. Той самой, где когда-то застрелили предводителя дворянства. Господа офицеры одеты не по форме, а в халаты, наброшенные поверх нательного белья. Но мы с исправником не комиссия, явившаяся из штаба дивизии, поэтому сойдет.

Все трое «увечных» выглядели невеселыми. А уж рожи такие, что без слез не взглянешь – обмотанные бинтами, из-под которых торчит что-то распухшее и расцвеченное в разные цвета. Скрепки на сломанные челюсти еще не научились накладывать? Ну и так все срастется.

– Здравствуйте, господа, – приветливо поздоровался Абрютин со всей троицей. Не услышав вразумительного ответа, исправник сказал: – У меня для вас имеется плохая новость. Изложить?

– Сделайте одолжение, – пробурчал коренастый, чья физиономия была украшена синяками под обоими глазами, а на носу сидела нашлепка. Зато этот, в отличие от остальных, имел возможность нормально отвечать на вопросы. Но коренастый сразу же заявил: – От имени своих товарищей хочу заявить, что мы отказываемся отвечать на ваши вопросы. Мы – офицеры и, соответственно, гражданский суд не имеет права вести расследование.

– Поручик, не стоит сотрясать воздух, – усмехнулся исправник. – О том, что господа офицеры подсудны военно-окружным судам, я знал еще тогда, когда вы даже кадетом не были.

Василий Яковлевич сделал движение, случайно тренькнув наградами, украшавшими грудь. Орден Святого Станислава у него был простым, без мечей, зато медали за участие в русско-турецкой войне знающему человеку могли сказать многое. Да и мой «Владимир» привлек внимание.

– Я, господа, должен поставить вас в известность о том, что о вашем проступке я обязан доложить не только губернатору, но и в Военное министерство, – строго сказал исправник. Презрительно обведя взглядом господ офицеров, Абрютин уточнил: – Военному министру будет доложено, что трое офицеров энского – не стану называть номер вашего полка из уважения к вашим сослуживцам, поздним вечером решили лишить жизни судебного следователя по особо важным делам, титулярного советника и кавалера господина Чернавского.

– Мы не собирались лишать жизни судебного следователя... – запротестовал коренастый поручик, но Абрютин рявкнул:

– Молчать, когда я говорю! Я, поручик, хотя и пребываю в чине надворного советника, но старше вас чином и летами.

Успокоившись, исправник усмехнулся:

– Если не собирались лишать жизни судебного следователя, зачем вы пришли к нему? Да еще с револьвером?

И офицеры, и мы перевели взгляды на третьего, долговязого. Тот набычился, но попытался ответить:

– Веволфер окасался ф картмане флучайтно.

– А следователь военно-окружного суда в это поверит? – почти ласково поинтересовался исправник. – Допускаю, что вы таскаете в кармане револьвер. Но зачем было стрелять? Вас и так было трое против одного! А то, кем вас посчитают в полку, – просто трусами и подлецами или каким-нибудь иным словом – мне без разницы.

– Что скажут в полку, мы не знаем. Но мы будем отвечать только на вопросы военного следователя, – угрюмо отозвался коренастый.

– Молодой человек, я сейчас вам не говорю о расследовании, – хмыкнул Абрютин. – Я вам говорю о своей обязанности исправника – доложить министерству о вашем деянии. Следствие и суд – это отдельный вопрос.

Что ж, теперь настал мой черед выйти на сцену.

– Ваше высокоблагородие, – обратился я к надворному советнику. – Господа офицеры знают основы правовых знаний, но знают их не очень-то хорошо, а уж толкуют вообще безобразно. Думаю, они полагают, что гражданское ведомство не имеет права арестовывать господ военных.

Теперь все трое битых офицериков уставились на меня. Похоже, они и на самом деле были уверены, что их судьбу решает лишь военный суд. В принципе, они правы. Почти.

И я со значением произнес:

– Господа офицеры знают, что уголовный суд не имеет полномочий вести расследование их правонарушений, пока на них погоны. Но они не знают, что окружной суд может арестовать господина офицера, если тот учинил что-то противозаконное по отношению к гражданскому лицу, если деяние подпадает под статью Уложения о наказаниях. Мы обязаны их арестовать, а потом передать военному ведомству. Так что, господа, если я подам жалобу господину исправнику, то он своей властью имеет право вас задержать. Попросту говоря – отправить в участок. Потом прокурор выпишет ордер на ваш арест, вас проводят в тюрьму. Но это, если бы я был обычным чиновником. Допустим, принадлежал бы к ведомству путей сообщения, министерству просвещения. Но я чиновник министерства юстиции, следователь, который вел дело по убийству отца вашего сослуживца. Вы, кстати, напрасно меня не послушались, когда я говорил вам об указе государя императора о борьбе с террористами и революционерами. Разошлись бы...

– Более того, господа, – вмешался Абрютин. – Возможно, вам неизвестно, что отец господина Чернавского занимает важный пост в нашей губернии. Уверен, что копия моего рапорта ляжет на стол самого государя. И что он решит? Покушение не просто на судебного следователя, а на жизнь сына вице-губернатора?

А вот тут мой друг Василий Яковлевич заблуждается. Я уже не сын вице-губернатора. Сегодня мой батюшка занял должность товарища министра внутренних дел. Скорее всего, исправник не читал свежий «Правительственный вестник». Или его еще к нам не привезли.

На господ офицеров было жалко смотреть. Они и так осознавали всю тяжесть своего деяния – собственной глупости, скажем так, а тут на их битые головы обрушили прочие новости. Возможно, за минувшую неделю они смирились с тем, что с мундиром расстаться придется, а тут им еще обвинение в политическом преступлении шьют. Вряд ли до них дойдет, что никакой политики нет.

Мне стало немного жаль этих глупых гавриков. Мало того, что морды набили, так теперь и под статью подводят. Может, они бы меня не до смерти убили, а только попинали?

– Наверное, следует сказать господам офицерам, что политические преступления расследует Судебная палата, а уже потом она передает дело в военно-окружной суд, – подсказал Абрютин.

– Именно так, – кивнул я. – Мое начальство сообщит в Судебную палату, оттуда пришлют чиновника для расследования преступления. Не волнуйтесь, сообщение отправим быстро, завтра или послезавтра. Через неделю – максимум две, прибудет специальный следователь.

– Господин следователь, вы получше меня знаете Уложение о наказаниях. Сколько светит этим... – Абрютин пренебрежительно кивнул в сторону офицеров.

А я, пожав плечами, сказал:

– Намерений они своих осуществить не успели, но угрожали... Произвели выстрел из револьвера. В сущности, свой преступный замысел не довели до конца по независящим обстоятельствам. С хорошим адвокатом-краснобаем могут отделаться двумя годами. Правда, кроме мундира их лишат еще и дворянства. Но какие они дворяне, если идут втроем бить одного безоружного?

– Нас ввели в заблуждение, – угрюмо сказал коренастый. Посмотрев на своего товарища Сомова, который не мог сказать даже полслова, сообщил: – Мы считали, что против Сергея Сомова выступает злопыхатель-канцелярист, не имеющий чина. Решили, что его следует проучить. Но мы собирались дать парочку затрещин, не больше.

– Ну-ну... – усмехнулся я. – Петлиц моих вы не разглядели, не поинтересовались – кого это пришли бить? Про то, что вы размахивали кулаками, я промолчу.

Я подошел к Сомову-младшему, буравящему меня взглядом:

– Я, поручик, вам многое мог бы простить, даже нападение. Но вот вашу клевету на мою невесту – нет. Ведь я-то грешил на совсем других людей. Впрочем, на дуэль подлеца вызывать не стану. Думаю, что же мне с вами сделать?

– Иван Александрович, мы с вами так и не решили, – обратился ко мне исправник. – Жалобу вы подавать сегодня станете? Если да, я сейчас пришлю городовых, чтобы отвезли господ офицеров в участок. Или подождете денек-другой?

– А я, ваше высокоблагородие, могу вообще жалобу не подавать, – сообщил я. – Разумеется, вы об инциденте обязаны сообщить начальству, министерство спустит все в полк, а там решат. Но если я не стану подавать официальной жалобы, то и уголовного дела не будет. С мундирами вы расстанетесь, зато останетесь на свободе. Но у меня условие... – Я помедлил, потом посмотрел на Сомова. – Господин поручик, торжественно вам клянусь, что не стану чинить вам никаких утеснений. Не использую ничего во вред. Но вы должны сказать мне правду о гувернантке. Тем более что вы должны знать: процесс закончен, госпожа Зуева получила срок. Но вы должны мне сказать, что же было с кольцом? И только правду. Я пойму, если вы солжете. Ваша правда против лишения дворянства... Немного.

– Я подлажил колцо и сказл отцу, – понурил голову поручик.

– Зачем?

Сомов-младший собрался с силами и абсолютно чисто и членораздельно сказал:

– Отец постоянно ставил в пример эту стерву. Как мой родной отец мог считать, что дочь казнокрада может оставаться благородной барышней?

– Ясно, – кивнул я. Что ж, все-таки я оказался прав. Хорош бы я был, если бы Сомов сейчас опять принялся отпираться? Что-то у него еще осталось от совести.

– Жалобу подавать не станете? – еще раз уточнил Абрютин. Дождавшись моего покачивания головой, исправник деловито сказал: – Что ж, господа... Вот все и решилось. Но я пока не отправил своего сообщения ни губернатору, ни в военное ведомство.

Василий Яковлевич полез в карман и вытащил из него револьвер.

– Вот этот револьвер мне передал господин следователь, – сообщил исправник. – Чей он?

– Поручика Хмелевского, – отозвался коренастый.

– Вот и ладно, – кивнул Абрютин, положив револьвер рядом с хозяином – долговязым поручиком. – И вот еще... – Василий Яковлевич выложил рядом с оружием четыре патрона. – Господа, еще раз повторю, что доклад о вашем поступке я никуда не отправлял.

Мы не стали откланиваться, просто вышли из комнаты и отправились за верхней одеждой.

– А кто-то опасался, что отписываться придется. Уж не господин ли надворный советник о том переживал? – хмыкнул я.

– А я подумал – писать все равно придется, уж лучше так.

Мы с Абрютиным уже сидели в санях, когда со стороны дома послышалась стрельба. Дождавшись, пока прозвучит третий выстрел, вздохнули.

– Не думал, что они так быстро все изладят, – хмыкнул я.

– А чего тянуть? – философски изрек Абрютин. – Я вообще поначалу считал, что у них духа не хватит. Нет, еще не все потеряно...

– Сами сходим или городового пошлем? – поинтересовался я.

– Придется самим идти, – вздохнул исправник. – Городового лучше за доктором отправим. Пусть зафиксирует.

– Федышинский меня точно четвертует, – грустно заметил я. – Может, удрать по-быстрому?

– Ничего, мы потом все вместе графинчик уговорим, он все и простит, – бодро заметил Абрютин. – Дознание по самоубийству господ офицеров я проводить не стану, пусть военный суд этим занимается или полковой командир озаботится. Рапорт напишу, а ты распишешься, как свидетель. Еще твой прежний рапорт придется переписать и городовых озадачить.

Ну да, револьвера в моем дворе не было. А рапорт я перепишу, бумага стерпит. И шума никто поднимать не станет. Нам с Абрютиным это не нужно, а уж военному министерству – тем более. Разумеется, государю доложат о тройном самоубийстве офицеров, но уж лучше так, чем суд над тремя дураками.

А кто довел поручиков до самоубийства, никто не дознается. Будем считать, что офицерская честь.