Name: Галактические происшествия (сборник)
Author: Полина Липкина
ISBN: 978-5-386-10565-5

Полина Липкина
Галактические происшествия

Повести и рассказы, составляющие сборник Полины Липкиной «Галактические происшествия», весьма разноплановы, хотя некоторые из них и перекликаются по сюжету или стилистике: перед читателем разворачиваются то космические приключения в рамках канонов классической Science fiction («Галактические происшествия», «Смерть, где твое жало?»), то мистические истории в духе студенческого и городского фольклора («Черная-черная комната», «Партийное собрание», «Старый мост»), то абсурдистские или даже постмодернистские зарисовки («Всадник на коне»). Тем не менее, во всех без исключения новеллах, составляющих сборник, автору удается сохранить весьма узнаваемый стиль. (Наталья Филимонова, редактор издательского холдинга «Т8»)

***

Галактические происшествия
(маленькая трехчастная повесть)

Происшествие первое
Перестрелка в космосе

Космический корабль взяли на абордаж. Он очень долго уходил от погони, так долго, что казалось, крейсер класса «Ахиллес» оторвется от преследователя, от звездного крейсера класса «Прометей». Оторвется, хотя любой, хоть немного знакомый с техническими характеристиками обоих судов, разумеется, скажет, – это невозможно. Невозможно, если не случится чудо... и оно не случилось. Абордаж. Обычное дело. Такое случается – и с теми судами, что ходят по глубоким морям бесчисленных спутников звезд (если на них есть моря, конечно), и с теми, что пересекают беспредельный космос. Вот и «Ахиллес» притянули гравитационным лучом, взяли на абордаж, и перестрелка развернулась на его палубах.

Космический крейсер изнутри – явление странное. На взгляд закоренелого планетника, по крайней мере. Непонятное громоздкое оборудование, прозрачные стены длинных анфилад палуб и покоев, которые как будто бы с трудом вмещают в себя неисчислимый рой звезд, а также оранжереи и парники со странными растениями, то и дело чередующиеся, а иной раз и сочетающиеся с этими анфиладами. Но сейчас все это лежало вверх тормашками.

Команда «Ахиллеса» собралась на кормовой самой дальней палубе и отстреливалась. Отстреливалась отчаянно, мужественно и отнюдь не безнадежно. Да, корабль они уже потеряли. Почти весь. Но отсюда победители их выкурить не могли.

Точнее – как раз могли. Достаточно было лишь спустить внутренние служебные щиты, закрывающие проход с кормовых палуб; служебные, но сверхпрочные, не хуже чем те, что стояли при выходе из ангара.

И все. Команде «Ахиллеса» оставалось бы только молить о пощаде по транскоммуникаторам или же медленно умирать от голода и жажды. А может быть все-таки от технического взрыва, который, скорее всего, рано или поздно случился бы в этом случае на кормовой палубе.

Но люди, пришедшие сюда со звездного крейсера «Прометей» не пытались устроить ничего подобного. И вроде как команду «Ахиллеса» это не удивляло.

Абордажная команда разделилась. Часть ее бойцов беспорядочно передвигались там и сям по отобранной уже у неприятеля территории, лихорадочно копались в учиненном разгроме и что-то ожесточенно искали. Ожесточенно, но безуспешно.

Вторая часть абордажной команды ожесточенно перестреливалась с командой «Ахиллеса».

– Убирайтесь отсюда! – время от времени доносилось до абордажной команды от кормовой палубы. – Убирайтесь, оно не ваше! Это не ваше сокровище!

– Отдайте его нам! – кричали в ответ осаждающие. – Нам, ибо оно не ваше! Не ваше сокровище, не ваша радость, не ваша прелесть! – Убирайтесь! – вновь отзывались с кормовой палубы. – Оно не ваше, вы недостойны его славы!

Высокий темноволосый и темнобородый мужчина, смахивающий со стороны на командира военных сил нападающих, поднял голову и возгласил:

– Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных. Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе.

– И Дьявол может цитировать Священное писание! – долетело на это от осажденных. Темнобородому явно не понравился такой ответ. Он поднял бластер и выстрелил. Вспышка, грохот и короткий крик. Лидер абордажной команды был хорошим стрелком.

Темнобородый удовлетворенно хмыкнул и произнес, вновь цитируя, по-видимому, Священное писание:

– А в большом доме есть сосуды не только золотые и серебряные, но и деревянные и глиняные; и одни в почетном, а другие в низком употреблении.

На эти слова осажденные ответили сплошным огнем. Они и ранее не прекращали обстрел, а сейчас, очевидно, решили сосредоточиться на стрельбе, не встревая более в словопрения.

Некоторое время обе стороны молча и ожесточенно палили друг в друга.

У темнобородого закончился заряд бластера. Он раздраженно отложил его в сторону, выхватил бластер у соседа, прицелился и выстрелил.

Оружие произвело грохот и вспышку. Более никакого результата от него не было. Разумеется.

– Мастер, вы же не пристрелялись, – робко произнес владелец бластера. – Знаете, мой «лучевик» под меня так хорошо пристрелян... Именно под меня, конечно же, вот... Э... из чужого оружия целить очень уж несподручно. Может, вы лучше свой перезарядите, а мой мне отдадите? Так быстрее будет... Темнобородый, по-видимому, осознал, что дал волю чувствам, и молча передал оружие его владельцу. Немного подумав, он передал ему также и свой бластер, буркнув что-то невразумительное, очевидно, обозначавшее просьбу, точнее, приказ перезарядить его.

Перестрелка продолжалась. Темнобородый вновь взял в руки свой уже перезаряженный бластер, сделал несколько выстрелов, но затем почти отложил его в сторону, погрузившись в размышления. Подумать действительно было о чем. Команда «Ахиллеса» выбрала удачное место для обороны. Хотя защитников кормовой палубы и оставалось совсем мало, но, однако же, покамест еще ни одна из сторон ни на йоту не приближалась к победе, и все говорило о том, что так оно и дальше будет продолжаться. Как раз самое время для военачальника принять какое-то решение. Видимо, темнобородый это понял. Хотя трудно сказать, можно ли было назвать его военачальником. Никакого другого командующего поблизости видно не было, вооруженные люди слушались его беспрекословно, смотрели с большим почтением, но в их словах и взглядах чувствовалось некое отсутствие привычки. Словно бы они, хотя и имели обыкновение слушаться его, но немного в другой обстановке.

В любом случае, здесь и сейчас решения принимал темнобородый. Это было ясно.

И темнобородый решил.

– Питер, – командующий абордажным отрядом обратился к тому самому стрелку, у которого он совсем недавно чуть не отобрал бластер, – не видел ты случаем на этой космической посудине оборотной сети?

Питер, казалось, не очень хорошо понял своего командира.

– Оборотной сети, мастер? – переспросил стрелок. – Вы, может быть, хотели сказать – эльфийской сети?

– Да, да, конечно же, – с некоторым раздражением подтвердил темнобородый. – Эльфийская сеть, сеть подмененного дитяти, сеть хамелеона, – Командир абордажной команды, по-видимому, по ошибке употребив правильное название, счел затем нужным продемонстрировать хорошее знание космического сленга. – Так видел ты ее?

– Нет, сэр! – уверенно ответил Питер.

– Ладно, не видел так не видел, – сказал темнобородый. – Все равно она должна где-то здесь быть. Ступай и разыщи ее.

Питер, казалось, хотел что-то сказать.

– Ну что там у тебя? – обратился к нему командир. – Давай, выкладывай.

– Мастер, они не купятся на это, – сказал Питер. – Они ж всех своих помнят, и живых, и мертвых. И если увидят кого-то нового, то...

– Ступай и делай что тебе сказано! – оборвал Питера темнобородый. – Не твоего ума это дело.

Питер повернулся и без дальнейших рассуждений ушел. Отправился искать эльфийскую сеть, или, как ее еще называли, сеть подмененного дитяти, сеть хамелеона, сеть эльфов. В общем, что ему было велено искать, то он искать и пошел.

В кормовой части звездолета продолжали стрелять. Все так же ожесточенно. Преимущества по-прежнему не было ни у той, ни у другой стороны.

Питер вернулся. Вместе с сетью.

Темнобородый коротко отругал Питера за то, что искал эльфийскую сеть тот слишком долго и вернулся слишком поздно, забрал у него эту сеть, минуту подумал и начал действовать.

Для начала он отобрал у семерых стрелков их бластеры. Затем вытащил откуда-то из кармана странного вида оборудование, все опутанное шнурами и не превышающее в размере собачье ухо, немного над ним поколдовал, подтащил к отобранным бластерам, еще немного поколдовал и отложил в сторону. После этого темнобородый поднял свой собственный бластер и выстрелил. Один разряд, другой, третий... и так не менее семи раз. Вместо криков боли до осаждающих донеслось чертыхание. Прислушавшись, можно было понять, что выстрелы темнобородого никого не задели, но только разбили несколько бластеров защитников кормовой палубы... вернее, как выяснилось, не разбили, а только выбили из рук. Командир абордажной команды каким-то образом умудрился все семь раз не попасть ни в человека, ни в активную зону оружия, а попасть только лишь в зону защитную, так что даже и оружие у противника не пострадало. Видимо, на этот раз темнобородому не повезло. Бывает.

– В атаку!!! – скомандовал темнобородый, и сам тут же встал и выпрямился во весь рост, выдвигаясь из укрытия.

Защитники кормовой палубы ответили на это, естественно, градом бластерных разрядов, но все они пролетели мимо. Почему-то.

Происходящее смахивало на страшный сон, когда все заряды и корпускулы летят мимо; вот только в таком сне мимо летят заряды и корпускулы, выгнанные из оружия твоего или же твоих союзников.

Можно было заметить – стрельба осажденных очень напоминала стрельбу из непристрелянного оружия. Как будто бы в руках у стрелков оказались чужие бластеры или же бластеры совсем новые, которые они еще не успели пристрелять. Но и то, и другое было совершенно невозможно. Совсем. Однако оно происходило.

За темнобородым поднялась в атаку и абордажная команда. Секунд через десять все было окончено.

Команда захваченного крейсера была мертва. Вся. Защитники кормовой палубы лежали перед глазами команды абордажа, и похоже, раненых среди них не было. Можно было оглядеться, подсчитать собственных убитых, заняться собственными ранеными и... и привыкнуть к неожиданной победе. Впрочем, к победе всегда привыкают быстро. Это не поражение.

– Мастер, что произошло? – обратился к темнобородому длинный сухопарый и до сей поры не произнесший ни слова стрелок. – Что вы сделали?

– Я воспользовался «эльфийской сетью», – ответил темнобородый. – Подбросил противникам наши бластеры, замаскированные под их собственные, и они, конечно, стреляли лишь мимо. А пристреляться мы им времени не дали.

– Но как вы подбросили им наши бластеры? – продолжил свои недоуменные вопросы сухопарый. – И как получилось, что бластер был не один... ведь «эльфийская сеть» маскирует лишь только один предмет или одного человека. Неужели... неужели у вас был синтезатор Миноса? Он же такой дорогой...

– Нет, у меня был обычный полуфабрикат – синтезатор Пасифаи, – ответил темнобородый. – Но над ним в свое время поработал Сэм Паркер. По моему указанию. Я не знал, зачем может потребоваться усовершенствованный синтезатор Пасифаи и потребуется ли он вообще, просто мне показалось, что у Сэма образовалось слишком много свободного времени. А ведь незанятое время – это то, через что нас улавливает в свои сети Сатана. Одним словом, Паркер немного потрудился, и у него получилось вот это, – темнобородый указал на опутанное шнурами оборудование. – Ты же знаешь, какой способный парень этот Паркер.

Темнобородый сделал паузу. Сухопарый стрелок молча стоял, ожидая продолжения. Очевидно, он не привык особенно разбрасываться словами. И темнобородый действительно продолжил сам.

– Усовершенствованный синтезатор Пасифаи умножает действие «эльфийской сети». То есть, как ты понимаешь, одна сеть действовала так же, как несколько, она изменила внешность сразу нескольких предметов. И кроме того, этот синтезатор может еще и перетягивать объекты с места на место. Что он и сделал. Удобная штука. – Темнобородый самодовольно усмехнулся. – Но, однако же, достаточно разговоров. В Писании сказано – «Разумный воздержан в словах своих». Пора лететь!

Темнобородый собрался было отойти, но сухопарый стрелок его задержал.

– Мастер, – сказал он, – куда мы полетим? Нас же будут искать. Они скоро узнают, если уже не узнали.

– Мы полетим на Терру, – ответил темнобородый. – На Землю. Немедля. Это зет-переход, на нем они нас не выследят. По крайней мере, до времени. Мы спрячем сокровище где-нибудь поближе к полюсу Терры, уж там они его точно не найдут, повернем обратно, а потом – пускай шмейнают нас сколько захотят.

Темнобородый употребил жаргонное космолетное слово, явно красуясь его знанием.

– Готовь корабль, – командир абордажной команды обратился к своему собеседнику. – Чем скорее мы тронемся, тем лучше. Мы должны еще похоронить мертвых, предав их космосу, и своих и чужих, без этого не обойтись, но более мы медлить не станем. Поторопись.

– Да, мастер, – сухопарый стрелок поклонился и отошел. Огромный космический корабль, крейсер класса «Прометей» завис над зет-переходом. Он уже наполовину вошел в него. Еще полминуты – и он пройдет сквозь спонтанно образованный туннель и будет на месте назначения. Крейсер сияет зеленым и желтым светом. Это признак медленно формируемого зета-луча. Этот кусочек космоса – не самое подходящее место для образования зет-перехода. Но и не самое неподходящее. Бывает и хуже. Впрочем, главное, что такой переход вообще можно создать. Для «Прометея» не столь уж важны помехи, лишь бы пространство позволяло создать зет-луч. Еще немного желто-зеленого сияния, и это сияние начинает мигать, гаснуть – и в поле зрения возможного наблюдателя нет ничего. Только пустынное космическое пространство. А крейсер уже зависает над какой-то голубой планетой. Поближе к ее северному полюсу. Зависает менее чем на минуту, потом внедряется в ее атмосферу и плывет вниз, чем-то напоминая, несмотря на свои размеры, известные на этой планете «летающие тарелочки». Вроде по форме и непохоже, но способ движения и общая траектория полета вызывают такое впечатление. В любом случае – очень удобный способ передвижения. Преимущество зет-перехода.

«Прометей» зависает над самой землей и плавно приземляется. Вокруг – одни только лишь холмы, все в камнях и маленьких кустах и деревьях. Здесь эти холмы называются – сопки. Казалось бы, место для приземления совсем неподходящее, но крейсер надежно угнездился на местной почве, и повреждений на нем не видно. Преимущество зет-перехода.

Из крейсера выходят люди. Роют яму под ближайшим увесистым валуном. Кладут в нее нечто напоминающее небольшой сундук и, немного повозившись, железной цепью прикрепляют это нечто к камню. Засыпают яму.

– Поставьте инсипилярные метки, – распоряжается подошедший к работникам темнобородый человек. – Найти их нам будет не так и сложно, но кроме нас их уж точно никто не обнаружит.

Люди начали двигаться быстрее, выполняя инструкции темнобородого.

Дует холодный ветер, пригибая еще ниже к почве кусты и маленькие, почти что стелющиеся по земле карликовые березы.

Люди работают.

И люди не знают, что за ними наблюдают. Наблюдает кое-кто. Не человек. Зверь.

Высоко, на самой верхушке дерева сидит росомаха и смотрит на людей. Дерево не очень большое, но тут оно самое высокое. Росомоха сидит и смотрит. Люди ее не замечают. Странно, но это так. Не замечают. Впрочем, вероятно, росомаха просто-напросто умеет очень хорошо маскироваться. Кто ее разберет? Про этих зверей ученые знают очень мало.

Они знают, что росомахи охотятся на совсем больных или старых оленей или же питаются падалью. Знают, что росомахи ходят за оленьими стадами по пятам, словно бы пастухи, и подстерегают слабых. Знают они также, что росомахи могут забредать по сопкам очень далеко, и туда и сюда, как ни один из других четвероногих в этих краях.

Но только охотникам известно, что этот зверь любит подстерегать добычу, сидя на вершине дерева, чтобы спрыгнуть оттуда вниз, прямо на свою жертву. Лишь охотники знают, что загнанная в угол росомоха может справиться с любым другим зверем, и даже медведь в страхе и трепете ее обходит. Откуда может быть ведомо лесному хозяину, что на сей раз в ее голове? Лучше уж поостеречься. Так говорят охотники. Вот только кто их слушает...

Но эту росомаху явно никто не загонял в угол, и ей не с чего было приходить в отчаяние. Видимо, поэтому она просто сидела на дереве и смотрела на людей.

Люди закончили свою работу. Вернулись на космический корабль. Корабль поднялся в воздух и покинул атмосферу этой планеты точно таким же образом, каким и вошел.

Росомаха спускается с дерева и поднимает хвост. Плавно им машет. Оседает на брюхо и превращается в молодую женщину. В девушку.

Девушка одета в плотные штаны, непромокаемые резиновые сапоги и легкую куртку. За плечами рюкзак. В общем, вполне обычный костюм для подобного места и этого времени года в Заполярье. Неясно только, как зверь, оборотившись в человека, мог оказаться одетым. Странный оборотень.

Девушка-оборотень вытягивает из рюкзака лопату и раскапывает засыпанную совсем недавно яму. Находит там сундук. Выкладывает из рюкзака молоток и сбивает им с сундука замок. Аккуратно кладет и лопату и молоток обратно. И только после этого – заглядывает в сундук.

Девушка-росомаха довольно урчит. Маленький металлический продолговатый предмет. Гарда^[1] японского меча. Старинного японского меча. Цуба. Росомаха-оборотень, конечно же, хорошо знает, что это за цуба, изготовленная прославленным мечником Миямото Мусаси, и какое отношение имеет она к библейской истории. А главное – росомаха-оборотень хорошо знает, как обернуть эту цубу себе на пользу.

Девушка-росомаха вновь издает довольное урчание. Отныне ее ждет только счастье, удача и процветание. Та самая цуба – сокровище в ее руках.

Росомаха-оборотень бережно заворачивает цубу, кладет ее в рюкзак, закидывает рюкзак на плечи и, не торопясь, но и не медля, направляется на север.

Вокруг – небольшие деревья и большие валуны. Камень громоздится на камне, деревья клонятся к камням, дует холодный ветер. Светит солнце, которое в это время года никогда не заходит за горизонт. Девушка-росомаха идет по родным сопкам. По ее мнению – красивее их ничего не было и быть не может.

До ее укрывища оставалось еще километров двадцать. Через четыре часа она будет там. Можно было бы и быстрее – но зачем? Девушка-росомаха шла по сопкам, не торопясь, но и не медля.

Происшествие второе
На Земле, за Полярным кругом, на Кольском полуострове

Я тебя уже целый день ищу, Вася! Куда ты провалился? Дело есть. Что значит, «откуда мог знать, что прямо так понадобился»? Я же говорю – дело есть. Выгодный бизнес. Партнеры – Великая Галактическая Империя, которая... Это ты сам напился! Или накурился.

Вася, ну ты же меня знаешь. Я что, в первый раз тебе выгодный бизнес подсовываю? Я что, ненадежный партнер? Что значит – «сказка»?

Ладно, не хочешь, как хочешь, иди давай, я и других партнеров найду.

Доказательства? Да, конечно есть, я что, дурак, что ли? Не понимаю я разве, что ты, дело ясное, сначала удивишься? И они тоже не дураки – так что и посмотреть на летающую тарелочку разрешат, и потрогать, и даже внутрь зайти. Чего? Да кому ты на фиг нужен, чтобы тебя с собой увозить.

Короче, время – деньги, решай давай. В смысле, я хотел тебе, как обычно, суть изложить, чтобы ты решил, как обычно, нравится тебе дело или нет. Если нравится – ввиду специфики данного бизнеса – я тебе сначала летающую тарелочку покажу, а потом и начнем.

Что значит, хорош трепаться? Ладно, проехали.

Короче говоря, во-первых, надо зверей наловить для тамошнего зоопарка. За это тоже оплата полагается. Но это не самое в деле интересное.

* * *

Глубокопочтенному второму наместнику Великой Империи докладная и рассуждательная бумага.

Мир звезд велик и велика Империя. Велика также и ее мощь, и далеко распространяется эта мощь как явно, так и неявно. И сие вышеизреченное проявляется в каждом деле, поскольку таков порядок вещей. Все это – суть мой поэтический и вещественный постулат, необходимый здесь, ибо к отчету я осмелился добавить свое предложение. С него и начну.

Прошло уже много времени с тех пор, как наши звездные корабли, оснащенные механизмом-пилотом класса «летающий диск», освоили планету по имени Терра или, как ее называют пребывающие на ней разумные существа, – Земля.

Освоили, разумеется, втайне от местных гуманоидов.

Однако же, хотя тень нашей Империи благодаря «летающим дискам» простерлась по всей Терре тайно, это, представляется мне, значительно для нас лучше, чем если бы она каким-либо образом простерлась там явно. Так что польза от этих «летающих дисков», полагаю я, видна каждому, кто не слеп. Но это не все. Тень Империи на Земле и вечный круговорот звезд добыли нам также и еще одну выгоду. Я разумею, конечно, наших новоявленных Людей Книг. Да, само появление Книг, которым они поклоняются, а значит, и их самих связанно с Террой, но Терра же и поможет нам справится с содеянными Людьми Книг неполадками и разладицами. Всеблагому космосу ведомо, сколь много сокровищ и сил утратили мы из-за их стычек и разногласий. Но Терра – это удачная возможность направить их взаимные неурядицы в иное русло. Ведь именно сия планета – кто бы мог подумать! – и породила все их священные Книги, с которыми они так носятся. И Книгу Иисуса Христа, и Книгу Моисея, и Книгу Мертвых^[2]. Неудивительно, что теперь Земля-Терра воистину притягивает к себе их думы и деяния, подобно тому, как звезда притягивает свои планеты, так что их орбиты, какова бы ни была их форма, проходят лишь вокруг нее.

Итак, как уже и сказано, взаимные неурядицы Людей Книг можно сейчас направить в иное русло. Вернее – тут с очевидностью нужно поправить меня! – мы это уже сделали, мы уже изменили направление бурливого потока их междоусобиц, мы уже оправили в гранит законов сию бурнотекущую реку их распрей. Изменили русло и оправили в гранит. Это так. Но этого мало. Следует исправить самое течение этой реки. Преобразовать прыгающий по камням поток в неспешно текущую вдоль своих берегов водяную волну.

Превратить рыкающего льва в мурлыкающую кошку. Кошки, разумеется, все-таки весьма склонны к разного рода пакостям и дракам, они также весьма склонны пускать в ход свои клыки и когти, когда им что-либо не нравится, но все-таки кошка – это кошка. Не лев. Я думаю, что такое превращение вполне возможно. Но для этого мы должны вновь оборотиться к Терре. Мы должны сами хорошенько исследовать ее, не дожидаясь, пока это сделают Люди Книг. Чем более мы найдем там всякого разного, потребного сиим поклонникам Священных Книг, тем менее у них будет поводов для разногласий ради этих их сокровищ. Чем более этих сокровищ найдем именно мы, а не они сами, – тем больше они будут от нас зависеть и нам покоряться. Итак, нам надлежит как следует исследовать Терру.

Но при этом нам надо иметь в виду следующее.

Первое.

Мы не должны сами добывать так называемые «артефакты» (как называют подобные вещи люди, знакомые близко с Людьми Книг). Этот путь ведет нас в никуда. Так мы их все равно никогда не найдем. Мы должны заняться собственно исследованием Терры.

Второе.

Мы должны исследовать животный мир Терры. С этого следует начать. Прежде всего потому, что этот мир обнаруживает как странное сходство с нашим, так и большое различие. Сходство многообразно и распространяется даже и на лингвистику – упомянутые мною слова «лев» и «кошка» в одном из самых употребляемых на Терре наречий звучат точно так же. Но, однако же, кто хотя бы на одной из наших планет слышал о животном по имени «заяц»? Все это весьма удивительно.

Третье.

Мы должны активно использовать местных разумных обитателей Терры. Вот пускай они нам для начала зверей и наловят.

Дополнительная докладная записка, глубокопочтенному второму наместнику Великой Империи.

По причине обнаружения новых сведений долгом своим считаю предложить еще кое-что. Надо дать соответствующей группе аборигенов Терры еще одно задание. Пускай кроме ловли зверей подберут так же и обсуждавшийся ранее «артефакт». Он должен быть как раз из той же местности. Расположенные с ним рядом металлы следует разрешить аборигенам взять себе.

* * *

А теперь, Вася, слушай меня внимательно и не перебивай. Видишь карту?

Мы идем через перевал Рамзая к реке Малая Белая. Потом спускаемся вниз по течению вот досюда, видишь? Да, карта старая, но без существенных пробелов... впрочем, если чего в ней и нет, я сам все помню. Мы выходим к реке, спускаемся вниз по течению. Километров на десять. Находим большой валун, который снизу густо оброс красным мхом... Я сказал – не перебивать, ты что, не понял? Да, они там все такие. В этом проблема. Сам знаю. Тем не менее – мы его находим. Находим большой валун, снизу очень густо обросший красным мхом. Подносим к нему эвдиалит – «саамскую кровь». Кстати, ты вообще-то в курсе того, что такое «саамская кровь»? «Саамская кровь» – название эвдиалита? Ну, я так и знал, ты не знаешь. «Саамская кровь» – так называется не всякий камень эвдиалит. Обычный эвдиалит розоватый, иногда сероватый. А «саамская кровь» – темно-красный. Он, этот камень, весь в темно-красных пятнах. Это потому, что в нем, по преданию, запеклась кровь саами^[3], пролитая в битве против... Что? Вася, да откуда ты знаешь, что относится к делу, а что не относится? Кроме того, я же сказал, чтобы ты меня не перебивал! Что? Эх, Вася, да какие шуточки... Я говорил тебе раньше, что ты со своим неумением вникать в детали когда-нибудь плохо кончишь? Нет? Так вот сейчас говорю.

Зачем нам нужна именно «саамская кровь», а не просто эвдиалит, и в самом деле не очень понятно, однако же это важно, и надо было бы тебе, Вася, попробовать вникнуть в вопрос. Ну да что говорить... Придется мне, конечно, думать за всех.

Так вот, Вася, нам нужен не только эвдиалит – «саамская кровь». Нам нужны еще и настоящие саамские пимы, одна пара. Настоящие пимы. То есть кустарной работы, из койба^[4] и оленьими жилами шитые, а не так, как это делает колхоз, который шьет их нитками швейными, самыми обычными.

За кустарными пимами мы поедем в Ловозеро, в ловозерский поселок. Зачем нам вообще понадобились пимы, кустарные или колхозные? Вася, говорил я тебе, чтобы ты меня не перебивал! В пимах, обязательно в пимах хорошей саамской работы, мы будем хранить нужный нам эвдиалит, который «саамская кровь». Это важно. Теперь слушай внимательно. Мы едем в Ловозеро, покупаем в Ловозере пимы хорошей работы у саами. Затем нам требуется раздобыть эвдиалит, такой, какой нам нужен. Можно в Ловозере его и поискать. Если бы мы его там нашли – было бы проще. В этом случае мы возвращаемся в Мурманск, едем в Кировск, и оттуда – идем на Рамзай. На Рамзай – пешком, разумеется. Если там не найдем – тогда сложнее. Если не найдем, – а я думаю, что нет, думаю, в Ловозере мы подходящий эвдиалит не найдем, так вот, если нет, тогда от Ловозера мы идем пешком до Сейдозера. Это два дня пути. Там, у озера, у скалы с изображением Куйвы «саамская кровь» совершенно точно найдется. Но возвращаться нам оттуда смысла уже не будет. Значит, от Сейдозера опять идем пешком до перевала Рамзая, это еще дня два. А дальше, как я уже говорил, через перевал, к реке, и вниз по Малой Белой.

Да, еще, с собой захватим складную клетку; если на обратном пути из зверей что-нибудь некрупное попадется, неплохо бы отловить. Хотя звери – это в основном во вторую ходку. Про звероловство, впрочем, я тебе уже довольно подробно рассказывал.

Ладно, это все потом. Главное – найти нужный валун. Впрочем, мы найдем, куда мы денемся. Находим валун, подносим к нему эвдиалит. Эвдиалит после этого засветится красным светом и станет совсем красным. Не пятнами, а совсем, полностью. Тогда станет ясно, что мы нашли то, что надо.

А дальше, – валун придется отвалить, а он тяжеленный. И даже еще более тяжелый, чем кажется с виду. Поэтому нас будет трое. Я тебе это уже говорил? Нет? Ну, не важно, третий завтра будет, увидишь его.

В общем, отваливаем мы валун, находим там одну штуку. Артефакт, так это, помнится, называется. Короче, какую-то мистико-магическую хрень. И золото. Вот что важно, Вася, золото! Чистое золото! Золото берем себе, хрень отдаем инопланетянам. И без фокусов, Вася! Я не знаю толком, что это за хрень, и на что ее можно приладить, но с инопланетянами надо без фокусов! Поэтому золото забираем, а хрень – инопланетянам, и никак иначе, и не думай ее присвоить!

И еще, – зверей отловить и им отдать обязательно надо. Конечно, по сравнению с золотом плата за зверей – копейки, но с инопланетянами лучше не ссориться...

Так, ладно, я ничего не забыл? А ты – все понял?

Автобус завтра в десять, через три часа будем в Ловозере, покупаем у саамов пимы... Что? Почему это я так выражаюсь, – то «у саамов», то «у саами»? Да потому, что правильно и так, и так, и потому, что их называют и так и этак, а у меня жизнь длинная, вот я и привык и этак и так. Да какая разница! Вася, ты все уловил? Что значит, хорош прикалываться? Что значит, Дмитрий Сергеевич? Думаешь, я не помню, что я Дмитрий Сергеевич? Думаешь, я свое имя забыл? У меня было время запомнить, что я Дмитрий Сергеевич, Дмитрий Сергеевич Малиновский, у меня жизнь длинная, в два раза дольше твоего на свете живу... Не в два раза? Меньше? Ну, тебе лучше знать.

* * *

На следующий день они были в поселке Ловозеро точно в то время, в какое и предполагали. Пимы хорошей саамской работы они, конечно, купили. Эвдиалит они, конечно, не нашли. Дмитрия Сергеевича это нисколько не удивило. По его мнению, все шло по плану. Теперь следовало действовать дальше.

Они добрались от поселка Ловозеро до собственно озера Ловозерского. Наняли лодку и переправились на другой его берег. Отправились в путь.

Шли быстро, но и без особенной спешки. Погода, по счастью, им благоприятствовала. Дождя не было. Заморозков и снега тоже не было. Стояли нормальные заполярные дни второй половины июня.

Все листья на деревьях уже проклюнулись и распустились зеленью, хотя зелень их казалась еще чересчур светловатой.

Полярный день был в разгаре. Солнце светило во всю свою силу весь день и точно так же – всю ночь. Вечером за горизонт оно не заходило. Как это здесь и полагалось в это время года.

А под неугасающим этим светом расстилались смятой скатертью зелено-буроватые сопки – холмы. Снега уже почти нигде не осталось. Там и сям лежали валуны, обросшие мхом и лишайником. Белым лишайником – ягелем, который называли здесь оленьим мхом, мхами буро-красными, мхами красно-бурыми, мхами иных оттенков; все это покрывало камни и сползало с них вниз, на бедную почву, к негустой траве. Кустарники и по-северному не слишком высокие деревья пытались тянуться вверх.

Одним словом, с погодой путешественникам повезло. И вечером первого дня похода у маленького костра в хорошем расположении духа были все трое. И Дмитрий Сергеевич Малиновский (или, как чаще называли его спутники, – просто Сергеич), и Вася, и новый член этой компании – Андрей.

Надо сказать, что Вася и Андрей вполне себе поладили. Андрей оказался нормальным и адекватным, хотя и немного молчаливым. Впрочем, вполне возможно, он был молчаливым не сам по себе, а только в присутствии Малиновского. В его присутствии Вася тоже обычно становился молчаливым.

Сергеич, хотя и не всегда, но довольно часто, любил поболтать. Вот и сейчас, на этом привале, Дмитрий Сергеевич болтал за всех троих. Он рассказывал о двух разводах своей старшей дочери – текущем и предыдущем, о предстоящей свадьбе дочери младшей, о впечатлении, которое произвел первый день в хорошем лицее на его внучку, и о чем-то еще.

Андрей молчал. Вася изредка вставлял замечания или вопросы.

Сергеич закончил рассказ о безответственном поведении своего уже почти бывшего зятя, ненадолго замолчал, немного, видимо, подумал, и вдруг сообщил, что сейчас он может рассказать о том, откуда взялось их странное задание, откуда взялись инопланетяне и все такое прочее. В общем, обо всем о том, о чем он старательно под разными предлогами в последние дни умалчивал. Если, конечно, присутствующим интересно и они готовы сейчас выслушать довольно длинный рассказ.

Присутствующим было интересно. Весьма интересно. В этом смысле они высказались довольно твердо. – Но имейте в виду, – сказал Малиновский, – сначала вам покажется, что история не имеет никакого отношения ни к нашему заданию, ни к инопланетянам. То есть вам довольно долго будет так казаться. Для начала я вам расскажу... вроде как сказку. Саамское предание, точнее говоря. И только потом, очень не сразу, вам станет ясно, какая тут связь с нашим делом. Подойдет?

Вася и Андрей вразнобой уверили его, что это им подойдет. Дмитрий Сергеевич кивнул головой, и начал рассказ.

Он изменил интонации, – теперь они у него были спокойные, размеренные, вроде бы даже чуть-чуть певучие, как у сказителя какого-то. В общем, интонации у него были соответствующие рассказыванию старинной легенды.

А рассказывал Малиновский сейчас именно такую старинную историю – легенду о битве в ущелье Юмъекорр – ущелье Мертвых, о происхождении камня «саамская кровь» и о старом колдуне Куйва. Куйва по-саамски и означало – старик.

– Эту землю с незапамятных времен населяли саами, – начал Сергеич. – Они жили здесь еще тогда, когда люди не знали ни железа, ни других металлов. В общем, когда был каменный век. И никаких других народов на этой земле не было довольно долгое время. Но вечно так продолжаться не могло. Здесь появились русские. Здесь появились датчане. Саами стали платить дань Москве. Стали платить дань и Дании. А после этого тут появились еще и шведы, и стали требовать, чтобы саамские люди платили дань и им тоже. Но это уже, конечно, было чересчур. Если всем троим отдать подати, то для себя что останется? Чем жить самим, чем кормить детей? Поэтому началась война.

На войну пришли все саами, даже с самых далеких погостов пришли. Пришел также и один очень старый и очень опытный колдун. Надо сказать, он действительно был весьма стар, поэтому его и называли обычно просто – Куйва, то есть «старик». Но дело было не в его возрасте. Дело было в том, что Куйва был колдуном очень-очень опытным и очень-очень умелым. Другого такого среди саамских людей не было, другого такого не помнили даже.

Он не только толковал сны, лечил болезни травами и заговорами, не только способен был отыскать благодаря своему подкожному зрению почти что любую потерянную вещь или пропавшего человека, и не только умел разговаривать с растениями. И даже умение спускаться в мир мертвых и умение обменяться с кем-то из мертвых несколькими словами – даже это не исчерпывало полностью его мастерства. В конце концов, все это могут делать и другие хорошие колдуны. Куйва же был способен вести с мертвыми длинные-предлинные беседы, такие длинные, какие у другого живого человека с иным живым не получается. Вот какой он был колдун.

– Ну да, разумеется, – сказал Вася. – Живые люди – они ж разные, с некоторыми особенно длинно не поговоришь. И, кстати, здешние, Кольские, в смысле, саамские колдуны называются – нойды. А не «колдуны», так сами саамы не говорят.

– Без тебя знаю, – отмахнулся Малиновский. – Я, если ты не заметил, говорю по-русски, а не на каком-то другом языке. Можно подумать, ты меня поймешь, если я буду говорить по-саамски. И вообще – не перебивай меня.

На это Вася ничего не ответил, решив и в самом деле не перебивать его, и Малиновский продолжил.

– Итак, как я уже сказал, Куйва был сильный и умелый колдун. И он мог не только помогать людям, он мог, если хотел, причинять им также и вред, поэтому его участие в войне, должно было, казалось, быть весьма полезным для саамов. Но это только так казалось. Загвоздка здесь в том, что одно дело навредить человеку в мирные дни, другое дело – на войне, во время сражений, когда люди убивают друг друга. В такие времена нанести особенный вред кому-либо посредством колдовства не под силу, наверное, даже и самому сильному колдуну. Во всяком случае, у Куйвы это получалось плохо. И, хотя он очень старался, пользы от него саамам и вреда их врагам происходило мало.

А между тем ход войны был для саами неблагоприятен. Шведы были намного лучше вооружены, и их было более в числе.

Саами сражались, лили кровь, реки крови, и все напрасно. Напрасно, без какого-либо толка. Однако они не прекращали сражаться, и хотя, как казалось порой, они никак не могли победить, но полного поражения пока тоже не было. Кровь же их, то ли тогда сразу, то ли немного погодя, превратилась в пятнисто-красный камень, который назвали – саамская кровь. Вероятно, так получилось из-за бесполезно растраченных заклятий Куйвы. Но, может быть, дело было не в них, может быть, так вышло потому, что крови той было много. В любом случае, война продолжалась некоторое время, и через какой-то срок произошло сражение в ущелье, в том самом ущелье, которое позже стало называться ущельем Мертвых. Ущелье Юмъекорр. Слышали же, конечно?

– Я не только слышал, – ответил Вася. – Я там был.

– И я там был, – сказал Андрей. – Красивое место. Горы – как стены замка.

– Для стен замка горы там низковаты, – откликнулся Вася, – Если они и высокие, то только для здешних мест.

Андрей хотел было что-то ответить, но передумал, и Дмитрий Сергеевич продолжил рассказ.

– В том ущелье шла битва, – сказал он. – И нойд Куйва воззвал к духам умерших предков. Куйва хорошо знал, что даже и в мирное время с мертвыми возможно лишь поговорить, но невозможно через мир умерших переместить что-либо или ударить кого-либо. И это в мирное время, а сейчас шла война, летели дротики и летели пули, колдовство не действовало, простейшие заклинания не получались.

Дротики и пули закрыли солнце, запах пороха мешался с запахом крови. Грохотало оружие. Неслись крики... хотя нет, крики уже умолкли, причем с обеих сторон. Обе стороны сражались сейчас молча. Только без устали бил колдовской барабан, барабан саамского нойда, снова оказавшийся бесполезным.

Он сам не понимал толком, почему он поступил так, как поступил. Но, как бы там ни было, Куйва обратил зов к духам мертвых предков.

Шведы попали в это ущелье не случайно. Ущелье было ловушкой, приготовленной для пришельцев. Но даже ловушка казалась бесполезной. Даже родные горы не помогали саамам. С огненными палками, с ружьями спорить не выходило, а их у шведов было намного больше.

Казалось, для коренных обитателей этой земли все было кончено. Но тут духи мертвых услышали призыв Куйвы, и не только услышали, но и ответили.

Очевидно, дело было в том, что призыв исходил не от одного Куйвы, он исходил от всех его единоплеменников, которые сейчас так отчаянно пытались выстоять в сражении с врагами. А может быть, так получилось потому, что духи предков не могли не помочь своим детям, и в своем желании прийти к ним на помощь смогли преодолеть даже и правила мира мертвых?

В любом случае причина крылась не только в колдовских умениях Куйвы. Хотя, возможно, и в них тоже. Но в тот момент все это вряд ли интересовало кого-либо. Потоки камней со склонов гор обрушились на шведов. Никто не уцелел. Сами саамы еле успели отступить по известной им тропе.

Так война окончилась. Саами разошлись.

Дел было невпроворот, начался олений гон, хирвас ревел, как говорили саамы, иными словами – олень-самец громким ревом подзывал к себе олениц-важенок. Пора было и пастухам собирать стадо, отбирать нужных для работы быков. В общем, все были очень заняты. Но, тем ни менее, все громко славили великого колдуна Куйву. Люди, конечно, понимали, что духи предков пришли им на помощь не только из-за мастерства Куйвы, но ведь и из-за него тоже! Одним словом, Куйву оценили по заслугам. Куйва был этим очень доволен, но еще более он был доволен тем, что и сам он осознавал – доля его мастерства в случившимся присутствует. Конечно, только доля, только часть, может быть, и не очень большая, но все же – именно его. Отчет о своих заслугах Куйва самому себе отдавал хорошо. Пожалуй – даже слишком хорошо.

Однако никак нельзя было сказать, что Куйва зазнался и возгордился. Нет, ничего такого не было. Куйва просто захотел повторить то, что он однажды сделал. Хотя бы частично повторить, а еще лучше, – в большей еще степени. И на этот раз – самолично. Эта мысль крепко засела в голове у Куйвы.

Связанный с его планом риск Куйва, конечно, сознавал, но все же размышлял Куйва недолго. Вскоре после окончания войны со шведами он собрался в дорогу, к Сейдозеру, к северо-западному его берегу, к возвышающейся над водным полотном скале. В то время, впрочем, Сейдозеро еще не называлось Сейдозером. Но его уже тогда знали все саами.

Перед тем как выйти в путь, Куйва побеседовал с некоторыми духами воды и с некоторыми духами леса. Но беседы оказались неутешительными для Куйвы. Все эти духи, и малые духи, и равным образом большие духи, к которым Куйва потом тоже осмелился обратиться, сообщили ему лишь то, что он и так знал – задуманное им дело неосуществимо. И только самый большой из духов воды в конце концов посоветовал Куйве поговорить с Нинч Аккой. Акка была одна из духов, или, как называли их саами, одна из Живущих, и обитала она на небольшой возвышенности, которая располагалась как раз по дороге к берегам Сейдозера. Она смотрела за домашними оленями, оберегала их сохранность и не принимала за это никаких жертвоприношений. Для Акки достаточно было молитв. Возможно, Куйва сам бы не догадался спросить совета также и у нее, но, поскольку ему так было сказано, то он отправился к ней. Тем более, что, как я уже говорил, это было ему по дороге.

Итак, Куйва пришел к Нинч Акке.

– Ты сам знаешь, что задумал то, что не делал еще никто, и что ни у кого еще не получалась, – сказала она ему. – Вряд ли выйдет и у тебя. Но если ты все-таки стоишь на своем, то подумай вот о чем – есть ли среди мертвых кто-нибудь, кто вспоминал о тебе перед своей смертью? Если есть, то тогда – ведь ты же великий нойд – разыщи этого духа и поговори с ним о своем деле. Насколько сможешь подробно – настолько и поговори. А если и после этого не передумаешь, – то как подойдешь к Сейдозеру, к северо-западной его оконечности, попробуй опять найти того духа и вновь обсудить с ним задуманное дело. А затем – делай то, что задумал. Или не делай. И помни – важно не только то, вспомнил ли тебя кто – либо перед смертью, но и как вспомнил. Насколько настойчиво? А кроме этого – хорошо или плохо? Вот о чем подумай ты, старый колдун.

– Зачем кому бы то ни было думать о мне плохо перед смертью? – сказал Куйва. – Если кто-то и вспомнил обо мне в смертный час, то вспомнил хорошо. Это ясно. Спасибо тебе, Нинч Акка, за добрый совет. Так я и поступлю.

И, простившись с Нинч Аккой, он достал свой колдовской бубен и взялся за свою привычную для нойда работу.

Сначала все пошло быстрее, чем обычно – словно холодные скорые течения воды протянули его по Миру Мертвых. Затем поиск замедлился, и с каждым движением Куйвы поиск замедлялся все больше. Но Куйва не унывал, да и причин для того особых не было, – хотя и очень медленно, но искание Куйвы шло. А затем старый нойд встретил первого умершего духа, который вспомнил о нем перед смертью. Вспомнил добром, но очень уж мимолетно, наряду со многим прочим. Куйва, немного подумав, продолжил поиски.

Течения воды колыхнулись – и Куйва почти сразу же встретил второго умершего духа, который также вспоминал о нем перед смертью. И тоже совсем мимолетно. Хотя и добром, конечно. Куйва опять немного подумал и поиски вновь продолжил. С каждым его движением ледяные топи Мертвого Мира втягивали его в себя все сильнее, и если бы на его месте был бы другой колдун – давно уже затянули бы. Но Куйва знал, что сейчас он еще может вернуться. Риск был рассчитан. В противном случае Куйва повернул бы назад и попробовал бы вновь в другой раз, немного погодя.

Куйва двигался вперед. И очень скоро произошла новая встреча. Теперь уже третий найденный старым колдуном умерший дух думал о нем, о Куйве перед смертью, и думал упорно. Вот только как именно и в связи с чем – было не разобрать.

Куйва решился. Двигаться далее становилось уже опасно, и потому Куйва остановился и попытался как можно более обстоятельно поговорить с этим духом. Но беседа не получалась. Третий из духов оказался неразговорчивым даже по меркам духов. И все-таки Куйва счел за лучшее не углубляться еще больше в Мир Мертвых. После совсем краткого размышления он бросил духу колдовскую теневую блесну. Она, в отличие от тех блесен, на которые ловят рыбу, не должна была причинить духу никакого вреда, но в нужный момент должна была притянуть духа к колдуну. Такие блесны всегда были у Куйвы в запасе во время подобных путешествий, и на сей раз на всякий случай он выбрал блесну самую крупную. Все получилось как надо. Дух набросился на блесну и заглотил сверкающий металлическим светом наконечник, насаженный на теневую длинную бечевку. Теперь в нужный момент Куйве надо будет потянуть за бечевку, и дух вынужден будет прийти прямо к колдуну. А после этого с духом опять придется хотя бы немножко поговорить. Но это будет уже проще. Куйва повернулся и начал выбираться из Страны Мертвых.

И вскоре он выбрался из нее. Выбрался и очнулся на снегу, рядом со своим бубном. Куйва был одет в совик, заправленный в сапоги-липты, так что он нисколько не замерз. В этой одежде саамские охотники зачастую ночуют в лесу, просто-напросто лежа на снегу или зарывшись в снег. Но Куйва спать сейчас не собирался.

Нимало не медля, он поднялся и направился в дорогу к Сейдозеру, к северо-западному его берегу, как он и предполагал ранее.

Через два дня Куйва уже был там.

Солнце стояло над Сейдозером, примерно как сейчас оно над нами стоит. Полярный день в то время уже закончился, но и полярная ночь еще не началась. Так что Куйве все кругом было отлично видно.

Старый колдун подошел к каменной гряде, что возвышалась над озером. Посмотрел вверх. Конечно, время от времени какой-нибудь камень мог бы сорваться вниз и просто сам по себе. Но такое падение Куйва никогда бы не перепутал со своими собственными действиями. С тем, чего он хотел.

Куйва еще раз посмотрел вверх, а потом широко расставил ноги и потянул за бечеву.

Неразговорчивый дух появился даже быстрее, чем Куйва предполагал.

Дух выглядел мрачно. Неудивительно, какому же духу из Мира Мертвых понравится, когда его тянут на бечевке? Куйва решил не вступать в разговоры с духом. Да, Нинч Акка советовала другое, но даже самых лучших советчиков нельзя слушаться просто так, и всегда и во всем.

Куйва поднял слегка голову и воззвал. Воззвал одновременно ко всем духам из Страны Мертвых, из тех, кто мог его услышать, и к тому духу, которого он притащил сюда на теневой блесне.

Это был и обычный зов, обычная просьба, обращенная к духам мертвых так же, как ее обращают к живым людям, как делал он это в ущелье Юмъекорр; и в добавление к этому еще и призыв колдуна к умершим, предложение оказать ему услугу в обмен на услугу, услугу в обмен на теплую человеческую кровь, которая так редко им достается. Кровь самого колдуна. В небольшом количестве, конечно. И только после исполнения мертвыми их части договора.

Подобные вещи Куйве уже случалось учинять, но, разумеется, договор в тех случаях происходил лишь с одним или, в самом крайней случае, с двумя духами. И договор тогда заключался в отношении дел намного более возможных...

В Стране Мертвых поднялся ураган. Ее тихие воды пришли в разлад и смущение. Духи словно бы пытались подняться из небытия, но и к жизни приблизиться не могли.

Куйва ждал. Куйва терпеливо ждал, Куйва всегда был терпелив. Сейчас дело должен был разрешить молчаливый дух, которого он притащил сюда на бечевке. Как Куйва ранее и предполагал, этот дух покамест был спокойнее всех.

Между тем буря в Мире Мертвых продолжалась. Безмятежные струи его волн рвало на части. Мертвые любят кровь, и мертвых будоражит кровь, в особенности кровь колдуна-нойда, – она словно бы заставляет их забывать, в каком из двух миров они находятся; но главное, – Куйве удалось быть услышанным многими и многими мертвыми духами сразу. Пожалуй, ни у одного другого колдуна такое бы не вышло. Но и хотел Куйва еще невиданного.

А молчаливый дух, который вспоминал Куйву перед смертью, и которого Куйва притащил сюда на бечевке, между тем не шевелился.

Куйва ждал. Ураган в Мире Мертвых достиг апогея и более уже не усиливался, хотя и не слабел.

Молчаливый дух поднял голову и в упор посмотрел на Куйву. Куйва чуть было не покачнулся, но все-таки удержался на ногах твердо. Ему показалось, что он узнал духа. И ему показалось, что он сильно ошибся, когда притащил на бечевке сюда этого духа. Хотя вреда он, Куйва, ему никогда никакого не причинял. Собственно, наоборот. Но вряд ли этот дух захочет ему помочь. Или...

Молчаливый дух как будто бы колебался. А буря и ураган мертвых вод, которые, как казалось Куйве, достигли уже своего предела, взметнулись еще выше. Духи Страны Мертвых приняли решение. Они собирались помочь Куйве. По крайней мере, собирались. Несмотря на всю неслыханность его просьбы. Неслыханность и, по правде говоря, бессмысленность. Зачем перемещать каменные глыбы со скал? Зачем? Только ради людской славы? Только ради того, чтобы сделать не сделанное еще никем? Как бы там ни было, похоже, что у Куйвы получалось задуманное. Если бы только еще и дух рядом с ним принял то же решение, что и духи другие.

В мире живых как будто бы сверкнула молния, хотя это была не молния, а нечто иное. Вершина скалы покачнулась. Сильно покачнулась. Она качнулась раз, два... и... перестала качаться. Скала опять стояла, как раньше. Вышло совсем не так, как хотел Куйва. Он не смог нарушить незыблемые законы. Каменные глыбы остались на месте. Но сам Куйва стал частью скалы.

Малиновский немного помолчал.

– Если вы были на Сейдозере, – продолжил он, – то вы знаете, что, как бы там ни было, но на его берегу на скале и в самом деле видно изображение человека.

– Точно, – подтвердил Вася. – Изображение человека на скале видно хорошо. Стоит, ноги широко расставил, а на левой ноге у него башмак...

– Особенно хорошо изображение человека заметно вечером, – вставил и Андрей. – Кажется, будто он не только над лесом возвышается, но и немного наклоняется вперед...

– Ну, так это Куйва и есть, – подытожил Дмитрий Сергеевич. – Таким образом, как я рассказал, он и превратился в изображение на скале. Можно сказать, сам себя превратил в камень.

Снова случилась маленькая пауза.

– Да, грустно, – произнес Вася, немного подумав.

– Конечно, не весело, – согласился Дмитрий Сергеевич. – Хотя, впрочем, он не только стал камнем, он еще и превратился в Живущего. Но все-таки в этаком виде существовать не особенно хорошо. По крайней мере, саамы его жалеют. То есть раньше жалели – те, кто еще верил в такие сказки. А как сейчас – не знаю.

– Сергеевич, – вступил в разговор Андрей, – а почему «молчаливый дух» разозлился на Куйву? Куйва что, все же чем-то ему досадил?

– Можно сказать и так, – ответил Дмитрий Сергеевич. – Куйва вылечил этого будущего духа от какой-то болезни (не помню, какой). Если бы не Куйва, тот бы непременно умер. Он, впрочем, за это Куйве был бы только благодарен, раньше времени духом он становиться не хотел. Но все дело в том, что Куйва вылечил от той же болезни и его соседа, на которого будущий молчаливый дух был за что-то очень зол. Вот он и расстроился.

Малиновский мельком глянул на небо. В это время года, в полярный день, солнце не заходило и не переставало светить всю ночь, но к горизонту по ночам уже начинало приближаться. Вот как сейчас. Очевидно, они уже засиделись.

– Не знаю, как теперь, а не так давно ему и жертвы приносили, – похоже, что Дмитрий Сергеевич разговорился. – Оленя в озеро бросали... говорят, охота потом намного лучше шла, Куйва за подарки благодарил. Ему, впрочем, даже и оленя необязательно было жертвовать, достаточно было лишь табака немного или водки. Куйва и то, и другое любил... то есть, наверное, и сейчас любит. И опять-таки – плеснешь в озеро немного водки – сразу удача на охоте и в рыбалке. Чем плохо?

– Ничем не плохо, конечно, – подтвердил Вася. – Кажется, с этим Куйвой можно ладить.

– Ну, в общем, так и есть, – ответил Дмитрий Сергеевич. – На берегу озера можно и стрелять, и кричать. Нельзя только стрелять и кричать на самом озере, это да. Рыбачить не очень желательно, но многие саами рыбачат, и ничего, все нормально^[5]. Короче говоря, надо вести себя в границах разумного. Не забывать, что Куйва – как-никак Живущий. Скажем, был один идиот, показал Куйве, в смысле его изображению, голую задницу. Через неделю идиот погиб – несчастный случай на охоте. Так что вы оба, – Дмитрий Сергеевич повернулся к Васе и Андрею, – имейте в виду, ни в коем случае ничего подобного себе не позволяйте.

– Спасибо, что предупредил, – хмыкнул Андрей. – А то бы я непременно показал Куйве голую задницу. Зато теперь, после твоего предупреждения – точно не буду.

– И в самом деле, Сергеич, спасибо за предупреждение, – поддержал Андрея Вася. – А то бы я ему обязательно показал голую задницу, как же без этого... я бы практически наверняка...

– Дмитрий Сергеевич, – внезапно перебил Васю Андрей, – подожди, ты же хотел про инопланетян что-то объяснить! Про инопланетян и наше задание. А это тут при чем?

– Я хотел объяснить про задание? – растерянно протянул Малиновский. – И в самом деле. Да, я, кажется, разговорился... Но сейчас уже поздно... чтобы дойти до нашего задания, надо рассказать еще столько же... или нет, два раза по столько же... Как-нибудь в другой раз.

– Но... – начал было Андрей.

– Да ладно, брось его, – вмешался Вася. – Он такой. Ничего с ним не сделаешь. Захочет – расскажет сейчас или потом, не захочет – нет. Или, может быть, расскажет лет через десять. Но потрепаться он любит. Ну и что, плохо, что ли? Прикольно.

– Ну, нет, значит, нет, – сказал Андрей. – Тогда, по-моему, нам уже спать пора.

– И в самом деле, пора, – поддержал его Вася и зевнул. – А Куйву, в смысле его изображение, я хорошо помню. Там еще невдалеке есть маленькая скала, очень похожая на росомаху. У нее нет своей истории? Может быть, она тоже сама себя превратила в камень?

– Ни себя, ни кого-то еще она в камень не превращала, – ответил Дмитрий Сергеевич. – И вообще она не из Живущих. Это совсем другая история... может быть, в другой раз.

На том и закончили.

Быстро поставили палатку, спрятали в ней на всякий случай продовольствие. И улеглись спать.

В это время года палатка защищает не только от холода, палатка защищает от солнца, от беспрестанного света никогда не заходящего солнца. Солнце спустилось пониже к горизонту, но в целом – все как днем. Только небольшие тучи время от времени умеряют свечение светила. А в палатке хорошо – темно.

И Андрей, и Вася, и Дмитрий Сергеевич – все спят.

А в это время в нескольких шагах от них, совсем рядом с палаткой появился какой-то зверь. Зверь быстро мелькнул легкой тенью и скользнул вверх по березе, растущей тут же. Забрался на самый верх. С удобством там уселся. Теперь его можно рассмотреть хорошо. Это росомаха. Самая обычная росомаха, такие тут встречаются. В это время года отсюда она была бы хорошо видна любому, кто находился бы рядом с палаткой. Но, разумеется, рядом, а не внутри нее. Поэтому ее никто не видит.

А росомаха между тем сидит и смотрит прямо на палатку, на палатку и на весь маленький лагерь. Сидит и смотрит. И более ничего.

Так она просидела всю ночь и исчезла лишь утром, перед появлением на открытом пространстве Андрея, Васи и Дмитрия Сергеевича.

А вечером они были уже на Сейдозере.

Вечер был еще не очень поздний, но луна уже появилась и стояла на небе рядом с солнцем. Диск луны, впрочем, быстро закрыла тучка, которая, казалось, села на одну из расположенных неподалеку гор. Гора как будто потемнела, и словно бы обзавелась шапкой. Впрочем, таких гор здесь было много, все озеро было обнесено горной грядой, высокой для этих мест. Горы более светлые и горы более темные, они тянулись вокруг всего берега, как чешуйки шишки. Нагромождения камней – больших, совсем больших и не очень больших – стояли на озерном прибрежье и кое-где спускались в воду. Водная гладь была тиха.

Где-то неподалеку должен был быть окаменевший Куйва, не всегда его можно увидеть, часто бывает, что его изображение прикрыто дымкой, но как раз в такую погоду можно было рассчитывать его разглядеть. Однако путешественникам некогда было его искать и некогда было на него смотреть. Сейчас их интересовал только эвдиалит, точнее, особая его форма – «саамская кровь».

Ни Куйва, ни тем более ярко-странное очарование полярного дня не привлекало их внимания. Что им до всего этого? Андрей, Вася и Дмитрий Сергеевич занялись поисками «саамской крови». Полярный день, незаходящее его солнце, помогало им в их поисках. А солнце светило без устали – и на горы, и на водяную гладь, и на путешественников. В его лучах все выглядело точно таким же, как днем, и в тоже время – более чародейским и жестоким. Полярный день непохож на знаменитые белые ночи Санкт Петербурга, полярный день – не полумрак, он не смягчает очертания, не наводит на мысль о чудесном. На первый взгляд кажется, что в нем и вовсе нет магии, но второй взгляд заставляет вспомнить о ясной и злой волшбе. Впрочем, что зло для одного, то добро для другого, и очень многим полярный день весьма по душе.

И, в любом случае, этот северный то ли вечер – то ли ночь – то ли день оказался добр к путешественникам. «Саамскую кровь» они нашли.

И даже не один, а несколько камней. Первый эвдиалит Вася отыскал примерно через час, спустившись с очередной горы и заглянув под обросший белым и буро-красным мхом пень. Второй эвдиалит обнаружился совсем рядом с Куйвой. Камень нашел Андрей. Вскоре Андрей же заметил и третий камень. «Надо было с этого места и начинать!» – сказал Дмитрий Сергеевич и попытался мотивировать Андрея и Васю к новым исследованиям окрестности. Но несмотря на все его усилия, оба дружно заявили, что на сегодня с них уже хватит.

– Ладно, сойдет, – чуть-чуть подумав, произнес тогда Дмитрий Сергеевич. – Собственно, трех камней должно хватить за глаза. Это я так, на всякий случай, думал... Короче говоря, сейчас ложимся спать, а завтра с утра идем дальше, к перевалу Рамзая.

На том и порешили.

Поставили палатку. Легли спать. На Куйву в этот вечер глянул один лишь Андрей, да и то мельком. Куйва был виден, но было не до него.

Ночью, разумеется, тоже никто не смотрел ни на изображение Куйвы, ни на что-либо еще в окрестности. Ночью все трое спокойно спали. А если бы кому-либо из них пришло в голову понаблюдать за тем, что происходит снаружи от палатки, то этот кто-то увидел бы, как к ним опять приблизилась росомаха. Росомаха сначала мелькнула совсем рядом с Куйвой, а затем подошла к близстоящей к палатке сосне. Забралась на нее. Некоторое время посидела, глядя на палатку. А после – спустилась вниз и исчезла. Но ничего этого путники, конечно же, не знали.

Утром Андрей, Вася и Дмитрий Сергеевич Малиновский отправились в путь. Шли без спешки, но и не медля. На вечернем привале они почти не разговаривали – как оказалось, из-за поисков эвдиалита все трое толком не выспались, так что всем троим не терпелось поскорее лечь спать и отдохнуть.

И эту ночь они спокойно проспали в палатке. И в эту ночь к их походному пристанищу подходила росомаха. На этот раз она ушла почти сразу, даже и на дерево не забралась.

Утром, как обычно, все трое вышли в дорогу. Прошел еще один день похода. И как-то так вышло, что вечером, на привале рядом с костром и рядом с готовящимся на нем походно-непонятного вида варевом путники опять разговорились.

То есть сначала, как обычно, разговорился один Малиновский. Злое солнце, которое, разумеется, и не думало уходить за горизонт, било в глаза, темнели громоздкие валуны, трещал костер, а Дмитрий Сергеевич Малиновский описывал для Андрея и Васи некоторые еще не упомянутые им подробности развода своей дочери и безответственности ее почти бывшего мужа. Варево между тем закипело, и его сочли приготовленным. Поели. Дмитрий Сергеевич ненадолго замолк, немного подумал и перешел к иным предметам.

– Говорят, в долине реки Малая Белая водятся медведи, – произнес Дмитрий Сергеевич. В его голосе почему-то послышались интонации, сходные с теми, которые были у него тогда, когда он рассказывал про Куйву и его приключения. Ну, не совсем такие, конечно, но в чем-то похожие. Немножечко этакие певучие. Хотя, к добру или к худу, сейчас он не собирался разъяснять про что – то связанное с инопланетянами.

– Водятся там медведи, точно. И не только там. Кое-кто говорит – они добредают до Ловозера и Сейдозера. И на перевале Рамзая они есть. Одним словом, как раз в тех местах, где мы были и где сейчас находимся, можно встретить Топтыгина.

Косолапые, они вообще-то обычно мирные, но это как повезет. И главное – никогда не знаешь, что у медведя в голове.

Хотя про несчастные случаи я пока не слышал. Слышал зато такой вот рассказ... Есть у меня знакомая, а у той другая знакомая, – так вот, знакомой моей знакомой повезло на медвежат наткнуться. Медвежатам она понравилась, они ее за ноги хватали, заигрывали. А потом, естественно, пришла медвежатова мама. Хорошо, мама поняла, что знакомая моей знакомой плохого ее детям не делала. И получилось вот что – идет тетка по сопкам, за ней медвежата бегут, за ноги хватают, а за ними за всеми мама-медведица следует, ситуацию контролирует. Так тетка и шла, пока до ближайшего населенного пункта не дошла.

– Вранье, – сказал Вася. – Какие медведи на перевале Рамзая? Что они там жрать будут? Да и вообще – где они теперь остались, эти медведи... Еще и умудриться на медвежат наткнуться... – Вася хмыкнул.

– Может, и вранье, – покладисто согласился Дмитрий Сергеевич. – Но вообще-то моя знакомая ко вранью не склонна, она вообще-то врать совсем не умеет. А порванную медвежьми когтями одежду она видела сама, да и про медвежат этих она не только от той тетки слышала, но и от тех мужиков, что навстречу медведям с топорами выскочили.

– Так они как, топоры в ход пустили? – заинтересовался Вася.

– Раз с ними, с живыми потом разговаривали, значит – не пустили, – ответил за Дмитрия Сергеевича Андрей.

– Нет, топоры они в ход не пустили, – сказал Дмитрий Сергеевич. – Медведи сами ушли. Мужики их матом послали, они и ушли. Медведи мата не любят. Хотя вообще-то тут думать нужно, прежде чем по медведеной матери проходиться. Зверь может и разозлиться. В этом-то случае рядом человечье жилье было, зверь его чуял... А так... Если медведь далеко – надо на него матом орать, авось убежит. Если медведь близко – надо с ним вежливо поговорить, авось не тронет.

Собравшиеся у костра замолчали. Котелок с уже остывающим напоминающим суп варевом поблескивал в лучах солнца.

– Я возьму еще добавки, никто не против? – сказал Андрей и, сочтя молчание знаком согласия, потянулся к супу в котелке. Варева в нем оставалось немного, так что Андрей полностью опустошил его. Теперь он опустошал свою тарелку, активно работая не совсем обычной ложкой – на одном ее конце была собственно ложка, на другой – отвертка.

– Сам сделал? – спросил Вася Андрея, кивая головой на ложку. – Давно к ней присматриваюсь. Прикольная штука.

– Не только прикольная, но и удобная, – ответил Андрей.

– Может, и удобная, – произнес Дмитрий Сергеевич, – но я лучше вместо того, чтобы такую удобную штуку мастерить, лишнее время перед телевизором поваляюсь. Ну или починкой чьей-нибудь машины займусь. Ко мне до сих пор обращаются по старой памяти.

– Ты чинишь машины? – слегка удивился Андрей.

– Иногда, – кивнул Дмитрий Сергеевич. – Я по первой профессии сварщик, сварщик-аргонщик... конечно, давно это было, что-то я, может, и забыл, но все же глушитель отремонтирую лучше, чем кто-либо из современной молодежи. Я этим сейчас почти не занимаюсь, так, помогаю кое-кому; деньги некоторые небольшие беру, но фактически это лишь помощь, услугу приятелям хочу оказать. Вот когда я работал агрономом в совхозе под Воронежем...

– Сергеич, – перебил его Вася, – по-моему, в палатку уже пора.

Дмитрий Сергеевич сперва недовольно поморщился, но потом признался, что и сам хочет спать. Андрей покладисто присоединился к товарищам. На том и порешили. Малый промежуток времени – и все трое лежат в палатке. Лежат и спят.

Люди спали.

Но звери – нет.

И один зверь подобрался уже совсем близко к человеческому ночному пристанищу. Он сидит рядом, на ближайшем дереве, самом высоком из всех, что выросло неподалеку. Сидит – и смотрит на людей. Если приглядеться, то легко заметить, что зверь – росомаха.

Время идет. Люди спят. Ветер дует. Росомаха сидит на дереве.

Часы уже шли к середине ночи, когда росомаха спустилась с дерева, с высокой рябины. Спустилась и сразу же отправилась к маленькому лагерю, что располагался вокруг палатки. Там она прошлась туда и сюда и повсюду положила большие кучи экскрементов. Затем уверенно направилась к ближайшему из рюкзаков, разорвала его когтями, разбросала его содержимое и тщательно опорожнилась на все разбросанное, ничего не пропустив. После этого росомаха подошла ко второму рюкзаку и проделала тоже самое. Закончив и с ним, росомаха приблизилась к рюкзаку уже третьему и разделалась с ним точно так же. Вернее, почти точно так же. На этот раз у росомахи, по-видимому, вышла какая-то заминка. Несколько завязанных в тюк вещей упорно не хотели из него выпадать. Даже длинные росомахины когти не помогали. Росомаха потыкалась в тюк, а затем... как-то истончилась. На несколько секунд превратилась то ли в тень, то ли в молодую женщину, одетую в плотные штаны и непромокаемые резиновые сапоги. Еще несколько секунд – и видение исчезло. Посередине лагеря вновь можно было бы увидеть росомаху, а рядом с ней – в беспорядке разбросанные человечьи пожитки и росомашьи экскременты. Росомаха с удовлетворением огляделась, подошла к выходу из палатки, отложила там самую большую из своих кучек и, видимо, вполне довольная, ушла прочь.

Солнце, хотя и опустившееся к горизонту, необыкновенно ясно освещало все действия странного зверя, а теперь – последствия его действий. Но путешественники мирно спали в палатке. Мирно спали до самого утра.

Но вот наступило утро.

Проснувшись и чуть-чуть оглядевшись все трое, разумеется, очень расстроились. Передать тут их речи, к сожалению, невозможно, так как это шло бы вразрез с правилами приличия, но, в общем, относительно виновника происшедшего сказано было много резкого. Обсуждение события длилось долго.

Надо сказать, росомаха умудрилась особенно изгадить все самое нужное и ценное.

И хорошо еще, что провизию с вечера не забыли положить в палатку, так что хоть провизия не пострадала. Но в остальном...

Бумаги Малиновского, спрятанные в особом кармане на самом дне рюкзака и касающиеся каких-то важных дел, которыми Малиновский занимался в Государственном комитете экологии России, были изгажены, были изгажены полностью, были изгажены, по всей видимости, методично и старательно.

Также изгаженной была и вся сменная одежда всех троих, вся их обувь, а сверх того – зубные щетки Васи и Дмитрия Сергеевича (Андрей оказался более предусмотрительным и держал свою в палатке).

Кроме этого, разобранная клетка, которую они предназначали для наловленных на обратном пути зверей, тоже была вся покрыта звериными экскрементами. И капканы, невзведенные еще капканы, – и они были изгажены!

В общем, прошедшей ночью неведомый зверь изгалялся над путниками на славу.

Но этого уже изменить было нельзя. Следовало думать о другом. Следовало думать о том, что сейчас можно сделать. Неизвестный зверь все равно не слышал ни одного слова из тех ругательств, которыми его награждали.

Поэтому они приступили к работе.

На то, чтобы хоть немного отчистить испорченное, ушло полдня. В итоге все оказалось не настолько плохо, как они думали. Но с запахом они ничего сделать не могли, и вонь пришлось терпеть всю дорогу до самого привала, причем и на привале, разумеется, запах никуда не исчез. Видимо, поэтому вечером на привале у всех троих было весьма дурное расположение духа. Говорили, разумеется, о недавнем событии. Сошлись, что неизвестный зверь был, совершенно очевидно, никем иным, как росомахой. Порешили, что следует взвести и поставить вокруг палатки капканы. Хотя не особенно вероятно, чтобы росомаха наведалась к ним еще раз, но мало ли... Поговорили даже о том, что делать, если росомаха попадет в капкан, – пристрелить ее или тащить с собой, для инопланетного зверинца. С одной стороны, удобнее было бы нести на себе клетку со зверем лишь на обратном пути, с другой – зверя все равно поймать надо. Но это можно было бы решить и потом...

Одним словом, они поели, поставили палатку, зарядили и поставили капканы и улеглись спать.

И когда люди уже не первый час спали под пологом палатки крепким сном, к лагерю вновь подошел зверь.

Росомаха.

Росомаха обошла капканы и неслышно вошла в круг человечьего жилья. Она по-хозяйски подтащила поближе рюкзаки с пожитками, не вместившиеся в палатку, а после этого, – насколько это было возможно тщательно изодрала их своими когтями и клыками.

Затем росомаха присела и отложила несколько больших кучек, старательно разбросав их над остатками людского багажа. Убедившись, что она все сделала как надо, росомаха подошла ко входу в палатку и положила там довольно вместительную кучку, далее немного подумала и слегка разбросала и ее тоже, так, чтобы полностью перекрыть отходами своей жизнедеятельности выход наружу. Теперь дела этого странного зверя в человеческом лагере были, казалось, закончены. Но зверь почему-то еще не уходил и как будто бы раздумывал о чем-то.

Эти раздумья длятся недолго. Не истекло и полминуты, – и росомаха приходит к некоему решению.

Росомаха поднимает хвост.

Опускается на брюхо. Плавно машет хвостом и странным образом истончается. То ли наполовину исчезает, то ли окутывается туманом. Но это зрелище – лишь на несколько секунд. Может, оно и вовсе всего лишь померещилось? Пара мгновений – и рядом с палаткой опять видна росомаха, припавшая брюхом к земле и помахивающая хвостом. Еще миг – и на ее месте стоит молодая женщина. Она одета в плотные штаны, резиновые сапоги и легкую зеленоватую куртку. На ней рюкзак. Одним словом, вполне обычный наряд для этого места и этого времени года.

Молодая женщина снимает рюкзак и, немного покопавшись, достает оттуда нож – хороший удобный походный нож, с удлиненной режущей кромкой.

Удовлетворенно хмыкает. Тихонько урчит. Подходит вплотную к палатке и режет ее ножом. Палатка падает.

Девушка-оборотень быстро удаляется.

Удаляется и оставляет за собой лагерь, полный росомашьего помета. Оставляет невыспавшихся и еще более злых, чем в прошлый раз, людей. Оставляет загадку.

Впрочем, точнее говоря, загадка появилась чуть позже. Она появилась тогда, когда кто-то из них заметил рядом с уходящими в лес следами росомахи еще и следы человека.

Кажется, первым их увидел Дмитрий Сергеевич. По крайней мере, он первый произнес эти слова вслух.

– Человеческий след.

Слова были произнесены и повисли в воздухе.

– Не может такого быть, – растерянно сказал Вася. Ему никто не ответил.

– Наверное, кто – то из нас натоптал, – продолжил Вася. Снова молчание.

– Да что тут странного? Кто-то из нас... может быть, ты, Сергеич...

– Следы женские, – произнес Андрей. – Они меньше, чем у любого из нас. Они меньше, чем должны быть у мужчины.

– Но, может быть... – начал было Вася.

– Вася, заткнись, – сказал ему Дмитрий Сергеевич. Вася заткнулся.

Дмитрий Сергеевич продолжал смотреть на следы, человеческие и росомашьи.

– Идти назад все равно поздно, – сказал он. – Значит, идем вперед. Все вещи прячем в палатку... втиснем... должны втиснуть. В крайнем случае оставим снаружи самое ненужное. Потом отмоем, что делать... Главное, самим бы уцелеть. Но если она нас раньше не убила и не ранила, хотя и могла...

Дмитрий Сергеевич ненадолго замолчал.

– Человек, с одной стороны, намного опаснее зверя, – продолжил он. – Но у человека в голове обычно есть цель. Хоть какая-то. Хотя бы поллитра перехватить.

– Ну, это явно не тот случай, – пробормотал Андрей. Дмитрий Сергеевич пропустил его бормотание мимо ушей.

– Хотя, конечно, это, получается, не совсем человек. Это... это...

– Росомаха-оборотень, – сказал Андрей. И эти слова тоже были сказаны.

Наступила тишина.

На серых и коричнево-красных мхах, мокрых от недавно растаявшего снега, и следы росомахи, и следы человека были хорошо заметны.

И Вася, и Дмитрий Сергеевич, и Андрей уже давно видели – человечий след заканчивался точно там, где начинался след росомахи.

Между высоким небом и поросшими карликовыми березами, невысокими рябинами, лишайником, мхами, а кое-где и морошкой, сопками прошло нечто. Тайна. Волшебство. Морок. И сопки и небо словно бы засветились жестоким светом. Очень жестоким. Какая опасность сравнится с Неведомым? Что может быть чудовищнее чуда?

В мире, оказывается, возможно почти все. И медведи на перевале Рамзая, и росомаха-оборотень неподалеку.

Все трое безмолвствовали. Никто не знал, что сказать.

– Э... это... может, поймать ее? – растерянно проговорил Вася, видимо, для того, чтобы проговорить хоть что-то. – Поймать... как-нибудь. Найти способ...

– Оборотня? – уточнил Дмитрий Сергеевич.

– Ну, это... я не знаю... может быть...

– Поймать ее можно, – неожиданно для всех сказал Андрей.

Вася и Дмитрий Сергеевич молча смотрели на него.

– Продолжай, – резко приказал Дмитрий Сергеевич.

– Поймать ее можно, – продолжил Андрей. – Я так думаю. Смотрите, – он указал на следы росомахи. – Вот тут она обошла капкан. И тут тоже. И тут. Видите? Везде она обходит капкан в самый притык. Она видит его в самый последний момент, понимаете?

– Продолжай, – повторил Дмитрий Сергеевич.

– А вот тут она подходит к рюкзаку, – произнес Андрей. – Видите? Рюкзак был здесь, она повернула здесь. И вон в том месте тоже самое. Наши вещи она видит совсем не в последний момент. В отличие от капканов.

– Так и есть, – хмуро сказал Дмитрий Сергеевич. – Ну и что из того?

– Надо положить капкан под вещи, – сказал Андрей. – И тогда...

– И тогда она попадет прямо в капкан? Так ты думаешь? – Дмитрий Сергеевич на секунду замолчал. – Логично. Было бы логично, если бы... если бы это была не росомаха-оборотень... С ней не разберешь... Ладно, допустим, поймали ее. Дальше что?

– Дальше... – Андрей замялся. – Убивать... пытаться ее убить не очень разумно... мало ли что... Я думаю, поместим ее в клетку и отдадим инопланетянам. На обратном пути, в смысле. Нам же все равно зверя поймать надо. Ну вот...

– Замечательная идея, – произнес Дмитрий Сергеевич столь же хмуро, что и раньше. – Просто замечательная. Убивать, значит, не стоит, – «мало ли что», а в клетку посадить и инопланетянам везти, это ничего, это нормально.

Дмитрий Сергеевич, кажется, хотел высказать еще что-то, но удержался. Вместо этого он опустил взгляд вниз, на след росомахи и на след человека рядом и задержал там взгляд, словно бы пытаясь рассмотреть еще не рассмотренное. Но, конечно, ничего не рассмотрел.

– Тебе бы Бэтменом работать, Андрей, – сказал наконец Дмитрий Сергеевич. – А ты мне можешь рассказать, что у нее в голове? И на что она способна?

– Так в том-то и дело, что я не могу сказать тебе, что у нее в голове, – ответил Андрей. – И что будет, если мы оставим все как есть. Лучше уж поймать ее... попробовать поймать.

– Андрей, напомни мне, пожалуйста, за что тебя выгнали из того питерского охотничьего-туристического клуба, где ты такие бабки заколачивал? За чрезмерные авантюризм и смелость? – спросил Малиновский.

– Конечно, нет, – сказал Андрей. – Меня оттуда выгнали за излишнюю осторожность. Слишком часто напоминал богатеньким охотникам о технике безопасности.

Вновь наступило недолгое молчание.

– Э... это... Сергеич... – неуверенно сказал Вася, – может быть, правда, сделать, как он говорит... э... поймать... э... эту росомаху... С одной стороны, я не знаю, но с другой стороны... хотя, может быть...

– Вася, заткнись, – рявкнул Дмитрий Сергеевич. Вася заткнулся. Дмитрий Сергеевич задумался.

И Вася, и Андрей молчали и смотрели на него. Вот теперь было ясно, кто был главным в этой маленькой компании. Ни Андрей, ни Вася, ни сам Дмитрий Сергеевич не сомневались в том, кто сейчас станет принимать решение.

Молчание затягивалось.

Дмитрий Сергеевич не говорил ни слова. Он думал.

– Сделаем, как сказал Андрей, – произнес наконец он. – Надеюсь, потом не пожалеем.

В эту ночь они уже не стали ложиться спать. Они вновь отчистили все, что можно было отчистить, и тронулись в путь. Благо, сейчас, в июне, солнце и не думало садиться, так что в любое время суток все было хорошо видно.

Они шли всю ночь и все утро (то время, которое здесь называлось ночью и утром), потом перевалили через перевал Рамзая, на котором еще лежал прошлогодний снег, и вышли к реке Малая Белая. И остановились. Был еще самый ранний вечер, но они не выспались и измотались из-за этой чертовой росомахи, оборотень она там или не оборотень. Наскоро поужинав, путники поставили палатку, втиснули в нее побольше вещей, поставили рядом с невместившимся рюкзаком капкан и улеглись спать. Они все надеялись, что, как бы там ни было, но раньше начала ночи росомаха не придет и даст им отдохнуть. А потом попадется в капкан.

И это был тот редкий случай, когда в жизни все выходит так же, как и в надеждах. Они проспали больше половины ночи. Они проспали почти до самого утра. И часа в три ночи их разбудил оглашенный рев плененной росомахи. Уловка Андрея сработала. Росомаха-оборотень застряла в приготовленном для нее капкане.

Дальше они действовали как при обычной ловле зверя. На росомаху набросили сеть, сгрузили в собранную тут же клетку, стянули сеть, взялись за притороченные к клетке шесты и потащили. Тащили вдвоем, время от времени менялись. Росомаха ревела, не переставая. Вначале это было ничего, потом начало закладывать уши. Кроме того, каждый раз, когда путники, меняясь, проходили мимо росомахи, росомаха бросалась пометом, часто довольно метко.

Как это у нее получалось, было непонятно, однако получалось. Пришлось надеть длинные плащи с капюшоном.

Так и вышло, что до места, которое, по всем признакам, было пунктом их назначения, они добрались лишь к вечеру. Расставили палатку. Разожгли костер. Набросили на клетку с росомахой покрывало – вроде бы при таком раскладе она орала меньше. Они все здорово вымотались, поэтому по здравому размышлению было решено искать нужный камень и делать все необходимое прочее лишь завтра. А сейчас – выспаться и отдохнуть. Но хотя, казалось бы, все трое только и мечтали о том, чтобы добраться до палатки и улечься, никто из них все никак не отходил от костра. Что-то мешало. Может быть, чрезмерная усталость, а может быть – близость цели. Еще чуть-чуть – и золото будет их. Обязательно будет. Непременно.

Так или иначе, но время шло, а путники сидели у костра и разговаривали.

Солнце светило ярко. Струящиеся по камням воды Малой Белой казались холодными даже на вид. Там и тут лежали поросшие мхом здоровенные валуны, как будто бы огромные застывшие капли только что окончившегося дождя.

И они сидели и смотрели на все это, и что-то обсуждали, и все никак не уходили от потухшего костра. И разговор у них все перескакивал с одного на другое, и вообще был какой-то бестолковый.

Наконец Дмитрий Сергеевич сообщил, что сейчас он расскажет про артефакт, или, как он выразился, про «непонятную магическую хрень», ту самую, которую они должны найти и доставить инопланетянам.

Откуда она, хрень, взялась, что она вообще такое и прочее. Андрей и Вася вежливо приготовились слушать, но ни Андрей, ни Вася почему-то не заинтересовались рассказом.

Дмитрий Сергеевич сделал вид, что этого не заметил.

Вася, впрочем, который знал Дмитрия Сергеевича уже довольно давно и относительно хорошо, скоро насторожился, – ему показалось, что тот на сей раз и впрямь хочет сообщить нечто конкретное. Хотя с Сергеевичем в таких случаях всегда трудно было сказать что-то наверняка.

Но, как бы там ни было, рассказывал он обычно интересно.

Интонации у Дмитрия Сергеевича сделались размеренно-певучими, и на сей раз так же, как и тогда, когда он повествовал о Куйве.

Только теперь действие его повествования унеслось куда-то в Японию.

Невдалеке шумела камневодная река, тлели угли погасшего костра, время от времени ревела росомаха, а два путешественника слушали рассказ третьего.

– Давным-давно жил в Японии самурай – Миямото Мусаси. В бою ему не было равных. Он очень многих вызывал на поединок, и всех побеждал. Миямото Мусаси долго бродил по Японии в поисках достойного противника. Нашел или нет – неизвестно. Но если даже и нашел – одного или нескольких – он, Миямото Мусаси, оказался сильнее и их. И вот, уверившись в своей непобедимости, Миямото Мусаси осел наконец на постоянном месте. Основал школу фехтования. Написал книгу о боевом искусстве.

И так все продолжалось некоторое время к полному счастию и удовлетворению Миямото, однако в конце концов Миямото Мусаси надоела такая жизнь. Но что делать? Достойных соперников больше не было. Миямото Мусаси был сильнее всех в Японии – никто в этом более не сомневался, и он сам – тоже.

И тогда Миямото Мусаси решил сделать так, чтобы оружие могло сражаться само по себе. Убивать, поражать противника – само. Пускай и не вовсе без помощи человека сражений, но с помощью совсем невеликой. Другой достойной себя цели Миямото Мусаси придумать не смог.

Надо сказать, что мысль Миямото была вполне логична. Ведь давно известно, что у оружия есть душа, и хороший меч сам своею волею помогает самураю. Миямото Мусаси решил лишь продолжить и умножить это всем известное свойство оружия.

Миямото поступил просто. Он купил храмовую бумагу, предназначенную для обетов, ту, которая продается в святилищах Кумано. Известно, что каждый раз, когда на этой бумаге пишут обет, в провинции Кумано умирают три ворона. Менее известно, что чуть позже эти птицы вновь возвращаются на землю – их хозяин, бог смерти и войны, отпускает их обратно. Но Миямото это знал.

Миямото Мусаси записал на храмовой бумаге из Кумано свою клятву. Он поклялся разыскать трех птиц, которые погибнут во время написания его клятвы, погибнут и вернутся на землю. И тогда Миямото их найдет. Найдет и убьет. Вернее, убьет он их в том случае, если они не исполнят его просьбы.

Через три дня на пороге у Миямото сидели три ворона. Искать их не пришлось.

Миямото Мусаси попросил воронов переделать один его меч. Переменить. Заколдовать. Так, чтобы меч мог сражаться сам по себе. Вороны сначала отказались, утверждая, что Миямото просит невозможного, но потом согласились. А что им оставалось?

Вороны сказали Миямото, что для выполнения его просьбы им должно отнести его меч в царство мертвых. Отнести и принести обратно, конечно же. Но для того, чтобы нечто сделанное руками человека попало на тот свет, следует, чтобы об этом нечто кто-то думал в свой самый последний час. Вернее – в самый последний миг. «А как этого добиться, мы не знаем», – сказали вороны. «Зато я знаю», – ответил Миямото и пошел к князю Тададзанэ. У Тададзанэ служил приемный сын Миямото; да впрочем, и будь это не так, князь все равно хорошо бы знал прославленного Миямото Мусаси, основавшего школу боевого искусства как раз в его провинции.

С разрешения князя Миямото поговорил с преступником, которого как раз в это время осудили на казнь. Миямото заключил с ним сделку. Преступник должен был перед самой смертью подумать о самурайском мече Миямото (отличном мече работы мастера Амакуни с обоюдоострой верхней частью, изогнутой в виде клюва ворона). А Миямото в награду за это обязался до конца своих дней обеспечивать семью преступника (к счастью, она была невелика). Правда, этот преступник не сдержал своего слова. Меч не исчез, как должен был, по словам воронов. Со вторым преступником вышло тоже самое. Миямото Мусаси уже начал сомневаться – не обманули ли его вороны? И не должен ли он во исполнение данного слова обеспечивать теперь уже две семьи?

Но третий преступник договор выполнил.

Сразу после казни меч исчез, как только ворон положил его себе на хвост. А через несколько дней вороны вернули меч Миямото Мусаси. Теперь этому оружию не нужна была рука самурая для того чтобы разить врага. Нужно было лишь не очень дальнее присутствие самурая.

Рассказчик замолчал. Андрей и Вася молчали тоже.

– Так что, этот меч мы и ищем? – нарушил молчание Вася. – А зачем он инопланетянам? А почему он в золоте? И вообще, откуда ты это все узнал? Хотя, впрочем, – Вася махнул рукой, – ты же все равно ничего не скажешь. Ладно, неважно, хорошо, если ты не выдумал это...

– Вася, – вздохнул Дмитрий Сергеевич, – учу я тебя уму-разуму, и все без толку. Да, конечно, я все выдумал... Ищем мы не меч, только его верхушку – изогнутую в виде клюва ворона. Золото – что-то вроде подарка мечу, когда он был еще целый, так у самураев принято было. Да, кажется, и не только у самураев^[6]. А зачем его инопланетники ищут... Я толком не понял. Кажется, не потому что им самим надо, а для того, чтобы каким-то другим личностям не досталось. Странным личностям.

– Еще веселее, – сказал Андрей. – Что за странные личности?

– Я же говорю, не понял толком, – ответил Дмитрий Сергеевич. – Ну, если в общих чертах... Инопланетники не первый год присматривают за Землей. Изучают. Забирают к себе наши книги, читают. Как цивилизацию изучать без ее книг? И доизучались. Появились у инопланетников странные личности, которые начали фанатеть от некоторых наших книг. То есть от тех книг, которые у нас называют священными, вроде Библии. В смысле, – Малиновский немного подумал, – они стали верующими. В некотором роде. Даже не знаю, как сказать правильно.

Не совсем такие верующие, как у нас, но... В общем, от этого у инопланетян возникли определенные неприятности.

Фанаты священных книг вечно что-то делят между собой. Кроме того, они все время находят на нашей Земле, на Терре, как они ее называют, различные предметы, которые они очень ценят, а потом пытаются их как-то поделить друг с другом. До стычек у них между собой доходит, причем все чаще и чаще. Представляете?

– Представляем, – сказал Андрей. – То есть мы имеем дело с представителями властей, которые борются с какими-то оппозиционерами. Ну, бывает. Ладно, а инопланетным властям зачем эти предметы понадобились?

– Насколько я понял, – сказал Дмитрий Сергеевич, – они не хотят, чтобы те предметы попали в руки, как ты говоришь, «оппозиционеров». Потому что они, в смысле предметы, и в самом деле обладают Силой, и во многом могут тебе помочь, во всяком случае, если попадут к тем, кто умеет ими пользоваться. И «представители власти»... да, кажется, они и впрямь представители власти, – этого не хотят. По той причине, что от фанатов священных книг неприятности уже теперь есть. Между собой у них нелады, и большие нелады, и окружающим они этим уже и сейчас мешают, а что будет дальше – неведомо. Это, по крайней мере, то, что я знаю.

– В общем, политика, – сказал Андрей. – Не очень хорошо, что мы влезли в политику, да еще и инопланетную, ну да ладно.

– Про меч интересно, – задумчиво сказал Вася. – Это, значит, все дело в том, что он побывал на том свете?

– Ну, в целом, верно, – кивнул Дмитрий Сергеевич. – Хотя есть и еще кое-что.

Этим мечом Миямото убивал восставших христиан в Симабаре. Было в 17 веке в Японии такое восстание. Восстали крестьяне-христиане. В то время христианство в Японии было запрещено, вот они и восстали.

Дмитрий Сергеевич вновь изменил интонации. Они вновь сделались у него повествовательно-певучими. Такими, какими бывали они у него, когда он рассказывал о Куйве, когда он рассказывал историю о Миямото Мусаси, когда он вообще рассказывал какую-нибудь интересную и эпическую историю.

– То есть они, восставшие, были христиане, и требования у них были только религиозные, но вообще-то это были простые крестьяне, и сражаться их никто не учил. И несмотря на это, война вышла нешуточная.

Простые крестьяне одно сражение за другим одерживали верх над самураями, которых было раз в десять больше. И если бы не предательство...

– Сергеич, – вдруг перебил рассказчика Андрей, – а откуда такая смесь мифологий? Самурайский меч... эвдиалит «саамская кровь»...

– Не знаю я этого, – ответил Сергеич. – Впрочем, может, дело в том, что и там и там – кровь?

Они замолчали.

Росомаха, которая уже примерно как с полчаса вроде бы затихла, опять заревела.

– Это она так, напоследок, – не совсем уверенно сказал Дмитрий Сергеевич. – Сейчас заснет и умолкнет. Я надеюсь... Все-таки неприятно спать, если шумно... Хотя можно, в принципе. Помню, когда я...

– Сергеич, – перебил Дмитрия Сергеевича Вася. – Слушай, чего мы тут сидим? Чего ждем? Золото искать надо.

– Так ведь решили же, – ответил Дмитрий Сергеевич. – Отдохнем, а завтра, со свежими силами...

– Но мы ведь все равно не отдыхаем, – сказал Андрей. – И отдыхать не хочется.

– Вот-вот, – поддержал Вася.

– Эх, – Малиновский посмотрел на незаходящее солнце. – И в самом деле. Давайте, что ли, золото искать.

И они принялись искать золото.

Искать тот валун, рядом с которым эвдиалит «саамская кровь» вспыхнет красным огнем.

Это оказалось нелегкой задачей.

Андрей, Малиновский, и Вася исчертили носом вершок за вершком, кажется, с целый километр во все четыре стороны, но без толку. Все три эвдиалита оставались прежними, такими же, что и раньше, – красно-темными, и они были такими, сколько бы на них ни смотрели. Камни не становились краснее или темнее, и порядок пятен у них не менялся. С ними все было, как раньше.

Обросшие красным мхом серые валуны, само собой разумеется, не менялись тоже. Они лежали там и тут, словно зубы, выбитые из челюсти злого дракона. Они молчали. Можно было бы хоть биться об них головой, но если кто-то из них и хранил под собой золото, то он не раскрыл бы секрета.

Был миг, когда путникам показалось, что тайна вышла наконец из тумана, и невиданное богатство уже в их руках. Камень, тот, который держал Андрей, зажегся красным. Зажегся, совершенно точно зажегся, тут не было ошибки. Но это было лишь пятно. Одно ярко святящееся красное пятно, безумно хорошо заметное на красном эвдиалите. Дмитрий Сергеевич покачал головой.

– Даже и проверять нечего, – сказал Малиновский. – Это не он. Не тот валун. Тот, что нам нужен, скорее всего, где-то совсем рядом... хотя и не факт. Место здесь такое, могло и на дальнем расстоянии повлиять.

И они принялись искать дальше.

Светлая ночь полярного дня перевалила за середину, чуть спустившееся к горизонту солнце приподнялось вверх.

Они уже собирались плюнуть на все и идти отдыхать в палатку, когда Вася поднял высоко над головой свой эвдиалит и истошно заорал. Эвдиалит «саамская кровь» светился красным светом. Весь, полностью. И без того красный, он словно бы стал намного-намного краснее. Может быть, даже краснее, чем кровь.

Оставалось лишь отвалить в сторону нужный камень. И они сделали это, хотя валун оказался даже еще тяжелее, чем казался с виду. Втроем они еле справились с работой. Однако справились. Убрали валун. Раскопали неглубокую яму. Вытащили маленький ящичек или, говоря более правильно, маленький сундук. Сбили замок и подняли крышку.

Золото. Золото. Слитки и золотой песок. Сундучок был до краев набит золотом. И лишь сверху на всем этом золоте лежало еще кое-что. Это было окончание меча, изогнутое в виде клюва ворона.

Неподалеку громко взревела бессонная росомаха. Несколько часов она, впрочем, судя по всему, проспала, но совсем недавно опять проснулась.

* * *

Дорога домой получилась тяжелой. Мало того, что им надо было тащить с собой золото, им пришлось тащить также и росомаху. Поведение росомахи не стало лучше. Она по-прежнему орала и бросалась экскрементами, иногда метко. С течением времени ее меткость повышалась.

В конце концов Вася предложил ее пристрелить, но Андрей напомнил, что эта росомаха не просто росомаха, но оборотень. Покушение на ее убийство может быть чревато непредвиденными последствиями и, к тому же, вполне возможно, не увенчается успехом.

Оставалось одно – нести ее дальше. От мысли отпустить росомаху они отказались, а больше уже ничего было не придумать.

Так они и шли.

Тащили золото, тащили припасы, тащили росомаху.

Хотя никто не сомневался, что росомаха разумна (об этом говорили многие трудноописуемые детали), найти с ней общий язык было, казалось, совершенно невозможно.

Вася попытался пообщаться с росомахой, чтобы хоть как-то добиться у нее отказа от ее вредоносной деятельности, но ничего не добился, а только лишь вернулся весь грязный и злой.

– Никакого толка от нее нет и не будет! – крайне раздраженно сказал Вася. – Баба она и есть баба!.

И действительно, пойманная путешественниками росомаха была женского пола. Они это уже давно обнаружили. Возможно, этим и объяснялась ее вредноносность.

Но все когда-нибудь заканчивается, заканчивалась уже и их дорога. Они приближались к городу Кола^[7]. Из-за чертовой росомахи нельзя было туда заглянуть, и поэтому они отправили в Колу Васю – затариться всем необходимым и, в особенности, спиртным.

Сами же они развели костер и начали вечерять – в ожидании Васи и в ожидании водки. К счастью, Вася отсутствовал не очень долго. Не прошло и пары часов, когда Вася был тут – со съестными припасами и, разумеется, с водкой. Солнце чуть-чуть спустилось к горизонту, но, как ему и полагалось, и не думало за него заходить, так что все было отлично видно – и сопки, и Васю, и водку. И вообще все. Когда на севере царит полярный день, там нет все скрывающей и все смягчающей тьмы – ничего этого там нет, там все кругом светло и ясно. Полярный день – время хорошее. Может быть, поэтому их странное предприятие тоже закончилось хорошо. Они, кажется, и сами этого не ожидали, но золото было найдено и даже уже поделено. Оставалось вернуться домой, отдать инопланетянам верхушку меча, а с ним и росомаху, потом заняться легализацией слитков золота и золотого песка... впрочем, это уже детали. А сейчас они обмывали золото.

Росомаха ревела, но реже, чем обычно, и вообще сегодня она уже, кажется, никого не раздражала. В конце-то концов, ну хочется кому-то реветь на все сопки, так пускай ревет.

Но, перестав возбуждать раздражение, росомаха стала возбуждать интерес. Она и возможные попытки ее умиротворить. Каких только теорий не выдвигали на сей счет и Андрей, и Вася, собственно, они только и говорили, что об этом. Похоже, утратив практическое значение, попытки утихомирить росомаху неизмеримо выросли в значении интеллектуальном. Споры не утихали. Андрей и Вася спорили, а Дмитрий Сергеевич почему-то начал мрачнеть.

С течением времени он мрачнел все более, и в конце концов, ни слова не говоря, он встал и куда-то ушел. На это, разумеется, никто не обратил никакого внимания. И на то, что он приблизился к клетке с ревущей росомахой, – тоже. Понадобилось зачем-то человеку подойти к пленной росомахе, ну и понадобилось, дело хозяйское. Может быть, ему интересно?

Андрей и Вася продолжали оживленно общаться, и все о той же росомахе.

А Дмитрий Сергеевич Малиновский стоял и смотрел на зверя. На безопасном расстоянии стоял, так, чтобы не долетели фекалии. На нем был тот специальный плащ, который они использовали, приближаясь к росомахе, длинный плащ с капюшоном, но капюшон был откинут.

Росомаха, завидев одного из своих пленителен, взревела сильнее. Она ревела, царапала клетку и кидалась кусочками экскрементов. Малиновский поднял голову и посмотрел на нее в упор.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он. Росомаха бросила в него кусочек экскрементов, но не попала. Малиновский стоял далеко. Он, казалось, не заботился о том, чтобы росомаха расслышала его слова. Человеку услышать и понять его было бы трудно. Зверю несложно было бы услышать, но зверь неспособен понять человеческую членораздельную речь. Кем считал Дмитрий Сергеевич Малиновский эту росомаху? Человеком? Зверем? Очевидно, тем, кем она и была, – оборотнем.

Малиновский вздохнул и почесал голову.

– Даже и не знаю, как говорить, – произнес он. – Обидеть тебя не хочу, вот честно. Поверь мне. Я бы не стал беседовать, не стал бы беспокоить тебя, но...

Росомаха вновь запустила в него кусочком экскрементов и вновь не попала.

Малиновский опять вздохнул.

– Зачем ты это делаешь? – вновь повторил он. – Я не это имею в виду, – Малиновский кивнул на разбросанные рядом с клеткой экскременты, – Это уж ладно, дело твое. Но...

Малиновский помолчал.

– Но что ты делаешь сейчас, – сказал, наконец, он, кивнув в сторону Васи и Андрея. – Зачем ты это делаешь, да и как у тебя выходит? Ведь ты же оборотень, а не трансформ. Ты можешь обернуться лишь росомахой, и никаким иным зверем... и, тем более, ты не можешь влезть в шкуру человека, если такое вообще возможно, если только это не злая придумка. Ты не можешь, точно... Но ты ж пытаешься сделать что-то очень похожее! Я не могу ошибиться. Не очень-то я разбираюсь в такого рода вещах, но тут я не ошибаюсь.

Малиновский замолк. Росомаха вновь заревела, но как-то без энтузиазма, вроде как для порядку.

Малиновский глянул на нее и, кажется, спохватился. А может быть, он был просто сбит с толку, уже давно и прочно сбит с толку, по правде говоря.

– Я не хочу тебя обидеть, – опять повторил Малиновский как можно более убедительным тоном. – Я не хочу тебя обидеть, я хочу только... – тут он заговорил быстро, – я только хотел попросить, если можно, конечно... не впутывай меня в эти дела, пожалуйста... Малиновский перевел дух. – Я не знаю, в чем тут испытание, пройду ли я испытание или нет, что я получу, если пройду, что будет, если, наоборот, не пройду. И знать не хочу. Давай договоримся по-честному – я не справился, я не участвовал, ладно?

Малиновский замолчал.

Росомаха ревела, но, как опять казалось со стороны, только лишь по инерции.

Малиновский посмотрел на росомаху, посмотрел в сторону Васи и Андрея, и, судя по всему, сбитый с толку еще более, произнес то, что секунду назад не собирался произносить.

– Так зачем это тебе нужно? – сказал он. – Что, так сильно боишься, что слишком сильно изменишься? Боишься, что перестанешь быть человеком? Боишься, что будешь не женщиной, а скорее самкой росомахи? А может, даже и не женщиной, и не росомахой, а непонятно кем? Это тебя пугает? Настолько пугает, что ты пытаешься влезть нам в шкуры и провести над нами какой-то тест? Так зря боишься... Зря боишься, оборотень-росомаха. Даже местные саамские боги... даже они не столь уж сильно отличаются от людей. Духи воды... духи леса... и ведь они-то никогда людьми и не были...

Росомаха в упор посмотрела на Малиновского.

В упор посмотрела, и смотрела, кажется, целую минуту.

А потом, вдруг, резко, без переходов, превратилась в молодую женщину. Молодая женщина была одета по-походному, но вполне прилично. Никак не было похоже, чтобы она была способна разбрасываться собственными экскрементами.

Впрочем, она наверняка и в самом деле была неспособна на это. Все дело в том, что, когда оборотень оборачивается в сидящего в нем зверя, тогда оборотень очень часто, а может, и всегда, обретает на время новые, несвойственные ему черты характера. В человеческой форме не свойственные.

Девушка-оборотень вновь в упор посмотрела на собеседника, но тут же вполне вежливо слегка отвела взгляд в сторону.

– Вы уж меня простите, – сказала она, – но какое же вам дело до всего этого? Вроде бы это мое личное дело.

– Э... а как насчет моей просьбы? – сказал Малиновский.

– Ладно, – коротко сказала девушка-оборотень. А после этого вновь превратилась в росомаху. И почти без перехода, тут же, по-старому, по-росомашьи, скандально заорала.

Дмитрий Сергеевич Малиновский поспешно удалился.

И Вася, и Андрей совершенно не скучали в отсутствие Дмитрия Сергеевича. Они весьма и весьма бодро вечеряли в компании друг друга и в компании водки. Совершенно обычное действо, ничего особенного. Вот только говорили они все время только о росомахе-оборотне, и ни о чем и ни о ком другом. Кто она такая, откуда взялась, как ее можно было бы утихомирить, и прочее. Да за все то время, пока они тащили ее по сопкам, они не наговорили о ней и о ее утихомиривании столько, сколько сейчас. И ни Андрею, ни Васе все никак не надоедала эта тема.

Так продолжалось и час, и два.

Наконец разговор стал сползать и на темы смежные. Росомаха была женского пола, так что заговорили о женщинах.

– Знаете, что говорил о женщинах Карл Маркс? – сказал Вася. – Карл Маркс сейчас, конечно, вроде как не котируется, но он, что ни говори, был умный мужик. Так вот, Карл Маркс говорил – если идешь к женщине – не забудь плетку!

– Это не Карл Маркс, это говорил Ницше, философ, – заметил Дмитрий Сергеевич.

– А, да какая разница! – отмахнулся Вася. – И вообще, если подумать хорошенько... – Вася допил очередную порцию водки, – если подумать хорошенько – сколько от баб хлопот...

– Это точно, – подтвердил Дмитрий Сергеевич и налил себе еще водки.

– Вот-вот, – обрадовался Вася. – Все разумные люди со мной соглашаются! И Карл Маркс, и Сергеич, и вообще все. Потому что я прав. Либо на бабу деньги уходят, если у нее один характер, либо с ней жить нельзя, если у нее характер другой, вредный, одно из двух. И при этом на свадьбе полагается играть веселую музыку! Вот зачем это? Все равно как если бы я скреплял союз вон с ней – он кивнул в сторону росомахи – и при этом играл бы марш Мендельсона!

– Да сам марш Мендельсона не такой уж и веселый, – сказал Дмитрий Сергеевич.

– Да неважно, какой там этот марш, – отмахнулся Вася. – Важно то, что, к примеру, я и вон та росомаха – сущности несовместимые. И объединять нас нельзя, и общий язык мы с ней не найдем. Вот как бы я мог к ней подойти, чтобы мы нашли общий язык? А?

– По-моему, Вася, ты тогда как-то неправильно к ней подошел, – произнес Андрей. – Я росомаху имею в виду, естественно. Подход к делу у тебя неверный. Бережно с ней надо было, бережно. Ты хоть погладил ее?

– Я бы посмотрел, как бы ты стал ее гладить, – огрызнулся Вася.

– А почему нет? – сказал Андрей.

Дмитрий Сергеевич молчал и хмуро смотрел и на Андрея, и на Васю.

– Я сейчас пойду и поглажу ее, – снова сказал Андрей и начал подниматься.

– Врешь, – ответил Вася, хотя Андрей почти уже встал.

– Зачем мне врать? – удивился Андрей. – И не думаю. А с тебя – коньяк. Но хороший коньяк, молодой, французский, непохожий на то пойло, что ты сегодня притащил.

– О кей, – отозвался Вася, и они отправились к росомаховой клетке. Завидев своих пленителей, росомаха взревела, кажется, еще громче.

Она ревела, царапала клетку и кидалась кусочками фекалий.

– Андрей, – сказал протрезвевший Вася, – По-моему, это была неудачная идея. Как ты до нее додумался, ты же вроде бы выпил меньше, чем мы все.

– Я знаю, что делаю, – отмахнулся Андрей. – Да чего ты боишься, ты посмотри на нее. Неужели не ясно, что смелость и ласка ей понравятся?

И Вася, и Дмитрий Сергеевич во все глаза смотрели на росомаху. Перед ними был дикий зверь, и перед ними был человек. Женщина.

Ни Дмитрий Сергеевич, ни Вася не смогли бы объяснить, какие именно ее черты дозволяли распознать в лесной росомахе разумного человека, но сомнений у них не было.

Андрей между тем открыл клетку, наклонился к росомахе и ласково погладил ее за шею. Росомаха перестала реветь, перестала бросаться фекалиями и едва ли не замурлыкала.

– Точно, тетка, – присвистнул Вася. – А уж вредная до чего... Росомаха громко рявкнула в его сторону, и хотела, кажется, бросить кусочек помета, но передумала, не желая, видимо, отодвигаться от Андрея.

* * *

– Поэтому я и говорю, что с бабами всегда сложно, – немного позднее пространно развивал свою мысль Вася, когда они втроем вновь уже сидели за водкой и обмывали золото. – Если у бабы характер мягкий – денег на нее не напасешься. Если не мягкий – с ума сойдешь, вот как с этой. – Вася кивнул на росомаху.

– Да ладно тебе, – сказал Андрей. – А мне нравится, когда у тетки есть характер. Иначе скучно. А что с другой делать? Только член об нее тупить.

– Между прочим, ребята, она все слышит, – заметил Дмитрий Сергеевич, кивая в сторону росомахи. – Так что давайте, завязываем.

Разговор, хотя и на иную тему, все же продолжился, но ненадолго. Все устали. Скоро Вася, Дмитрий Сергеевич и Андрей уже были в палатке.

А когда миновало еще два часа, сидящая в клетке росомаха подняла голову. Опустила хвост. Выгнула спину. И снова превратилась в молодую женщину. Тихонечко подобралась к прутьям клетки, потерлась об них и на секунду истончилась. В следующую секунду она была уже на свободе.

Девушка-росомаха подходит к палатке. Осторожно заглядывает туда. Вытаскивает рюкзак. Один, второй, третий. Снимает с плеч рюкзак свой собственный, вытягивает из него, покопавшись, здоровенные ножницы, вспарывает ими чужой багаж, и без особых хлопот добирается до золота. Вытягивает из своего рюкзака несколько объемных мешков, раскладывает в них золото, укрепляет мешки у себя на плечах, издавая при этом тихие звуки.

После всего этого, подумав секунду, она зачем-то вновь на миг заглядывает в палатку и потом удаляется в глубь сопок. Теперь – навсегда.

Во всяком случае – навсегда для трех путешественников, которые, проснувшись утром, обнаружили, что золота у них более нет. Острия меча Миямото Мусаси, которое они должны были отдать инопланетянам, у них с этого утра не было тоже.

* * *

Кто знает, кто ведает, каков был изначальный план росомахи-оборотня? Позволила ли она себя поймать? Могла ли она освободиться раньше? Действовали ли она по обстановке или же все было ею обдумано заранее? Нет ответа.

Об этой истории мне известно еще только одно – когда один из путешественников, Андрей, вернулся домой, то он обнаружил у себя в рюкзаке, в самом его низу слиток золота.

Это было не то, конечно, на что он надеялся после первого разговора с Дмитрием Сергеевичем Малиновским и после встречи с инопланетянами. Но все-таки золото – самое настоящее золото, самой высшей пробы. Без всякого обмана.

* * *

Глубокопочтенному второму наместнику Великой Империи докладная и рассуждательная бумага.

Мир звезд велик, и велика Империя. И велика сила звезд, и велика сила Империи, и первая сила неотделима от силы второй. И эта совокупная сила распространяется всюду, и явно и неявно, – но неявно так же как явно, и явно также как неявно. Но сие вышеизреченное проявляется неравно в том или ином деле, иной раз более, а иной раз менее, ибо порядок вещей в мире звезд имеет свойство нарушаться, хотя и не сильно. Все это – суть мой поэтический и вещественный постулат, необходимый здесь. Сейчас же за сим вышенаписанным я дерзаю начать.

Ибо к постулату этому я осмеливаюсь добавить короткий отчет и свое предложение.

Сокровище Людей Книг, обнаруженное нами на Терре и добытое для нас несколькими местными разумными обитателями Терры, было этими местными разумными обитателями почти сразу же утеряно. Однако для нас важно другое, для нас важно то, что это сокровище Людей Книг не попало в руки Людей Книг. Мы знаем, что упомянутое выше сокровище оказалось во власти местного оборотного разумного существа. И мы, полагаю я, можем уверенно утверждать, что «сокровище» или «артефакт» в руках этого существа не принесет нам существенного вреда, да и, вообще говоря, хоть какого-либо вреда. Оборотное местное разумное существо будет использовать артефакт лишь во имя сугубо личных, сугубо эгоистических целей. Нам это неопасно. Операция на Терре прошла к нашему благу. Однако операция на Терре могла пройти и не к нашему благу. Артефактом могли бы завладеть не местное оборотное разумное существо, но галактические Люди Книг. Поэтому, осмелюсь заметить я, эту операцию не следовало проводить. Нам вообще не следует искать вышеупомянутые «сокровища», иначе «артефакты» на Терре, но если даже и исходить из того, что нам необходимо их обнаружить, в любом случае Галактической Империи не следует для их вывоза использовать местных разумных существ. Я осмелюсь заметить, что те, кто посоветовал действовать тем способом, каким Галактическая Империя действовала в реальности, заслуживают наименования галактических негодяев. Они были отстранены от Служения совершенно правомерно. Мой же вывод, который я осмеливаюсь сделать, таков:

Первое.

Нам не следует вмешиваться в происходящее на Терре каким-либо способом. Даже и зверей, которых наловили и передали нам местные разумные существа, следует опять высадить на Терру. Исследовать Терру необходимо лишь таким способом, при котором никакие предметы с Терры не будут вступать в контакт с пространством Галактической Империи.

Второе.

Нам следует всячески препятствовать тому, чтобы «артефакты», они же «сокровища» попали в руки Людей Книг.

Третье.

Исследование Терры вышеописанным способом, то есть без вступления в контакт, следует продолжить.

Что же касается вышеупомянутых космических негодяев, то их, полагаю я, следует использовать следующим способом, а именно – доверить им поиски, наблюдение, а так же, по возможности, и контроль над артефактом, похищенным оборотным существом с Терры.

Происшествие третье
На Планете-Океане. Млечный путь, Гамма-33, четвертая от звезды планета

На планете-океане был шторм. Волны вздымались почти до стратосферы, а окаймлявшая их белая пена разлеталась во все стороны и, кажется, достигала и мезосферы. На гребнях белопенных волн танцевали странные золотисто-серебряные рыбы здешней планеты, – вообще-то они были глубоководные, но при такой буре они любили подниматься со дна на самую высь и любоваться верхним миром. Это у них было такое развлечение. Вроде и ничего особенного кругом, в верхнем мире, но им нравилось. По крайней мере, на дне такого не увидишь.

Белые молнии, фиолетово-темное небо, и кое-где маленькие островки суши.

Совсем маленькие островки. Суши здесь немного.

Сейчас там было пусто – крабы уползли в воду. Панцири крабов были снабжены небольшими громоотводами, но крабы были осторожны. Возможно, даже более осторожны, чем надо, но такие уж они были, эти крабы.

На этой планете, впрочем, все живые существа казались или более осторожными, или более любопытными, чем похожие на них живые существа планеты нашей. И неудивительно, ведь тут, в глубине океанских вод планеты-океана, жизнь не возникала, не зарождалась сама по себе, но была занесена космической пылью из дальних уголков Галактики. Из дальних уголков этой Галактики, а быть может, и из дальних уголков галактик иных, которые, кто знает, возможно находятся даже и в других, параллельных Мирах.

Как бы там ни было, но по причине космического происхождения живые существа планеты-океана были гораздо разумнее, чем схожие с ними живые существа планеты Земля. Некоторые из них даже почти уже достигли уровня разума Человека Разумного. И все из-за воздействия космического излучения, которому они в зародышевом состоянии подвергались в космосе.

Но, разумеется, это было давным-давно.

А сейчас на планете, на всей планете была буря, и молнии разрезали небеса, и волны поднимались к фиолетовому небу.

И по этому грозовому небу летел дракон.

Он то поднимался к самому поднебесью, источнику громов и молний, то опускался вниз и, кажется, касался крылом впадины между волнами.

Молнии, их огонь, не могли причинить ему вреда, потому что он, огнедышащий дракон, был огнем сам, и временами он как будто бы ловил хвостом горящие молнии, успевая поймать их за ту секунду, пока они не погасли.

Дракон был частью бури, и дракон был счастлив.

Но вот буря прекратилась, шторм закончился, волны улеглись.

По водяной глади заскользили осьминоги-аргонавты в легоньких ракушках-скорлупках, ловя в лопасти-паруса ветер и лавируя под ветром, избирая путь.

Дракон снизился, опустился к самой воде и снова поднялся. Он по-прежнему был доволен.

Теперь, при ясном свете дня, легко было заметить, что в когтях, в одной своей лапе дракон несет маленький сундук. Сундук был обит чеканным железом и инкрустирован изумрудами. Сундук был почти не виден из-под когтей дракона, но иногда словно бы вспыхивал сине-зеленым, сверкая на солнце, и становился тогда очень приметен.

Дракон нес его бережно, сразу тремя когтями, сцепив все три когтя в сверхпрочный блок. Дракон мог бы удерживать сундучок и одним когтем, и это было бы вполне надежно, но дракон счел за лучшее совсем уж перестраховаться. Очевидно, этот огнедышащий дракон очень и очень дорожил этим сундучком.

Дракон летел. Время от времени он, исполненный торжества, исторгал из пасти пламя, и еще прочнее, хотя, казалось, это было невозможно, сцеплял когти в захват, удерживающий сундук. Прочно, но бережно сцеплял.

Уже было заметно, что целью своей дракон избрал один из немногих островков суши, уцелевших на планете-океане. Очевидно, что там дракон намеревался спрятать драгоценный сундучок. Недавно им добытый сундучок. Свой сундучок. Свое сокровище.

Островок суши был уже совсем близок.

Между тем солнце начинало уже садиться в этой части планеты-океана. Восток неба изукрасился алыми и оранжевыми полосами.

Обыкновенно в это время суток дракон устраивался на отдых. Если поблизости была суша, то он, так же как и сейчас, приближался к суше, и – около нее, но и не на мелководье, опускался на воду. Затем складывал крылья, поудобнее укладывал голову и спал. Спал до самого утра.

Но этой ночью, видно, все будет по-другому. Спать придется на суше. Этого дракон не любил, но что же делать...

Заходящее солнце отбрасывало на море длинную тень.

Высокий утес поднимался над морем.

Дракон вновь взмахнул крыльями.

И почувствовал, что его с силой тянут к воде. Он был пойман, пойман кем-то столь же сильным, что и он... а может быть, и более сильным. Дракон рванулся. Наверное, ему бы удалось освободиться, но его застали врасплох. Секунда, и дракон был в водах, в чужих враждебных объятьях. Это были объятья гигантского осьминога – кракена.

Кракен – чудовищное порождение воды, так же как дракон – чудовищное порождение воды, огня и воздуха. Кракен – чудовище, и дракон – чудовище. Но для того, чтобы поверить в существование дракона, достаточно услышать рассказ о нем. Для того, чтобы поверить в существование кракена, надо его увидеть.

Кракен – это восемь огромных щупальцев, воронка и клюв, и кракен – это слизь, обладающая волей. Кракен – это невообразимая сила, и кракен – это ничто. Вернее, он ничто, и потому – невообразимо силен.

Когда хищный зверь впивается когтями в добычу, мускулы зверя напрягаются. Когда кракен обхватывает добычу присосками, то его мускулы расслабляются. Мускулы расслабляются, и вот восемь присосок, подобно восьми гигантским банкам, впиваются в вас, и уйти от них уже невозможно.

Кракен ничто, и он – все.

На вас нападает воздушный насос, и мало того, что он удерживает вас, часто бывает так, что он перекачивает в себя вашу кровь. Хотя, разумеется, кровь человека гигантскому спруту на один глоток. Но дракон – иное дело.

Вероятно, поэтому гигантский осьминог не только удерживал дракона своими восьмью руками-щупальцами, но и перекачивал его кровь из него в себя.

Как кракену удалось добраться до столь редкой и опасной добычи? Чтобы обхватить щупальцами дракона, кракен вынужден был испустить поток воды из воронки и взлететь в воздух, как ракета. Осьминоги, в том числе и гигантские, способны на подобные действия, хотя они даются им не без труда. Зачем кракен так поступил? Почему он напал на дракона? Вряд ли дракона интересовал сейчас этот вопрос.

Дракон и кракен сплелись в смертельном объятии, но дракон был захвачен врасплох, и вода тушила драконье пламя, и все это мешало дракону одерживать победу. Он проигрывал. Крови в нем оставалось все меньше, и он все более и более погружался в воды планеты-океана.

Но вот дракон сомкнул свои похожие на кинжалы зубы на щупальце кракена. Сомкнул и не разомкнул. Чтобы ни происходило, он держал и держал зубы сомкнутыми.

И щупальце кракена отделилось от кракена. Отделилось само, потому что иначе оно было бы разорвано. Отделилось так, как это происходит в подобных случаях со всеми осьминогами, в том числе и гигантскими.

Щупальце, извиваясь подобно змее, поплыло в сторону, фыркая и огрызаясь, как покоренный зверь. Оно еще будет жить некоторое время, но дракону оно уже не сможет причинить вреда.

Дракон мертвою хваткой вцепился в следующее уже щупальце. И оно, чрез некоторый срок, тоже отделилось.

Отделенное щупальце закружилось в злом танце, качнулось к своему обидчику, но передумало и ушло в глубину.

Дракон рванулся из объятий кракена.

Шесть щупальцев – это не восемь. Кракен не понес серьезной потери, через два месяца два новых щупальца снова вырастут из него, но сейчас их было лишь шесть.

Дракон рванулся еще раз. И еще раз. Получилось! Объявшее его смертельное кольцо разомкнулось. Он вырвался, он идет наверх, он проталкивается через толщу воды, он выталкивается на воздух, он летит! Он свободен, он победил!

Но, как оказалось, еще нет.

Неподалеку от того квадрата воды, где сцепились дракон и кракен, был утес.

Во время прилива волны полностью скрывали этот утес под собой, во время же отлива он возвышался над ними. Иной раз камни скатывались с вершины утеса, и с годами он становился все меньше и меньше.

А сейчас на одном из его уступов лежал еще не упавший вниз камень. Большой камень.

Гигантский осьминог схватил этот камень. Он схватил его одним из своих уцелевших щупальцев, – их у него оставалось еще много, – схватил, размахнулся и бросил вверх – в дракона.

Дракон шатнулся в полете.

Кракен, быстро пошарив щупальцами, нашел на утесе еще один камень и снова швырнул его в дракона.

Дракон трепыхнулся и пошел вниз. Если бы из него не вывели столько крови...

Он пошел вниз и почти уже выравнялся, и почти уже начал было опять забирать вверх, когда кракен вновь вцепился в него щупальцами.

Дракон пахнул огненным дыханием.

Тут он не под водой, тут пламя будет жечь. Даже кракена... Дракон пахнул еще раз. Кракен не отпускал его. Кракен держал его шестью щупальцами, да к тому же кусал изогнутым клювом. Кракены редко кусаются, видимо, этот был сейчас в безумной ярости. Дракон пахнул огнем вновь, и, кажется, хорошо ошпарил три щупальца из шести. Кракен захрипел от боли, но не отпустил дракона. Вместо этого он как-то странно развернулся, что-то дернул и... разомкнул свои безжалостные объятия. Выпустил дымовую завесу и – исчез. Надо полагать, ушел в свои родные глубины.

И тут только дракон понял, что у него в когтях теперь уже нет обитого железом и инкрустированного изумрудами сундучка. Гигантский осьминог только что вырвал его у него. Именно этот сундучок, сундучок, найденный драконом, сундучок, похищенный драконом у врага, его, дракона, сундучок, его, дракона, сокровище, – именно он был целью гигантского осьминога! Ради него он вступил в бой, а все остальное случилось из-за того, что гигантский осьминог увлекся.

Но сейчас – кракен добился того, чего хотел. Что до дракона, то он лишен своего сокровища.

Лучше бы он погиб. Лучше бы он погиб в объятиях кракена.

Дракон взревел и устремился вниз – в глубины океанских вод.

И синие воды океана окружили его. Как будто бы совсем рядом, но на самом деле далеко мелькали рыбы – большие и маленькие, мелькали светящиеся огоньки, мелькали и водоросли – сначала зеленые, а потом – красные, как кровь самого дракона. Дракон плыл. Вперед и вперед, и глубже и глубже. Он достиг дна, которое под уклон спускалось еще ниже. Ниже, ниже. Мимо проковылял небольшой – сажени две – осьминог, который тащил за собой камень – в два раза больший самого осьминога. Строительный материал для постройки осьминожьего жилища, очевидно. Дракон одним ударом отрубил этому осьминогу четыре щупальца, и они, извиваясь в безумном танце, отлетели прочь. Их бывший владелец, осьминог, поспешил убраться тоже.

Вообще-то дракон хотел разрубить его пополам, но сгоряча промахнулся. Однако догонять осьминога он не стал. Жаль, что не удалось сорвать ярость на повстречавшемся ему существе, но времени нет.

Времени нет. Слабый, исчезающий запах кракена все еще вел дракона, но с каждым мгновением он чуял этот запах все меньше. И все-таки что-то внутри дракона говорило ему, что он найдет кракена и похищенное сокровище. Найдет. Возможно, путь укажет ему само сокровище.

И дракон упорно стремился дальше вниз.

Между тем кракен находился уже в своем постоянном обиталище. Те места на его голове, от которых ранее исходили отсутствующие теперь щупальца, еще не кровоточили, но только слегка синели сгустками его крови. Голубая кровь осьминога начнет выходить из его тела лишь через шесть часов, однако, как-никак, он был покамест лишен двух щупальцев из восьми. Неприятная потеря. Но она не расстроила гигантского осьминога. Совсем не расстроила. Не существовало никаких неприятностей теперь, когда у него было оно, его Сокровище. Его сокровище. Осьминог любовно погладил верхней парой щупальцев отвоеванный в бою сундучок. Нижней парой он сундучок слегка придерживал – так, на всякий случай, – а оставшимися щупальцами плавно водил по воде туда и сюда. Гигантский осьминог был счастлив. У него было его сокровище, как не быть ему счастливым?

Гигантский осьминог сидел в пещере, которую создали ответвления кораллового рифа, что окружали остров. Там ему было бы тесновато, но пещера была лишь одной, меньшей комнатой его жилища. Вправо и влево от входа в пещеру располагались построенные из камней туннели. Они были достаточно велики. Осьминог-кракен собственноручно, вернее, собственнощупальцевно построил оба туннеля, и к тому же украсил их разломанными ракушками. По мнению осьминога-кракена, получилось удобно и весьма изящно. Сейчас он обдумывал улучшения этого своего жилища, которое он может произвести при помощи своего сокровища.

Возможно, будет неплохо, если его дом станет, так же как и сам осьминог, время от времени менять цвет в зависимости от его, осьминога, настроения?

А может быть, стоит перебраться поглубже и построить пять... нет, десять этажей? Осьминог еще не решил. Но возможности перед ним открывались блистательные. И не только в отношении жилища. Можно еще... впрочем, это он успеет придумать. Осьминог медленно провел парой щупальцев по кругу. Он наслаждался жизнью.

И тут перед ним появился дракон. Осьминог-кракен совсем не ждал его, но, тем не менее, сейчас он был здесь. Разъяренный, полный безумной жажды вернуть утраченное дракон, который в пылу своей ярости позабыл про все свои только что полученные раны. Что ж, придется ему напомнить о них. Кракен спрятал инкрустированный изумрудами сундучок в разрез своей мантии, поднялся на оставшиеся щупальца и приготовился к битве.

Дракон с высоты утеса кораллового рифа упал на кракена. Теперь он не пытался дотянуться до одного из его щупальцев, теперь он метил в сердце. В одно из трех сердец гигантского осьминога. Изрыгать пламя под водой дракон не мог, но все десять кинжаловидных его когтей были при нем. Дракон хотел одного – разрывать и убивать.

Но поразить кракена ему не удалось. В последний, кажется, момент, осьминог качнулся мимо него. Качнулся мимо него, а потом протянул шесть своих щупальцев прямо к нему и обхватил ими его. Дракон был опять в смертоносных объятиях кракена. И щупальца кракена опять качали из него его кровь. И на сей раз он уже не мог дотянуться ни до одного из этих щупальцев, потому что ослабел и потому что кракен был настороже. И дракон рвался и рвался, и бился и бился, и казалось – все в пустую. Да, все впустую, на этот раз все заканчивалось.

Но этот клубок из двух монстров отличался от подобного же клубка из тех же самых монстров, который они сплели незадолго до сего момента. В первый миг это было еще непонятно, но это было так.

Кракен ослабел.

Кракен ослабел более, чем ему казалось.

Его объятия ослабели, а из его тела – ранее, чем это бывает обычно, – уже текла кровь, голубая кровь существа, порожденного стихией воды.

Дракон рванулся из щупальцев кракена. Рванулся раз, другой. А на третий раз – вырвался.

И не успел кракен понять, что дракон свободен, когда дракон ринулся на него.

И дракон вонзил в кракена свои когти. И добрался до его сердца, до одного из трех его сердец, и вцепился в это сердце, и ухватился за него, и потащил кракена на мелководье.

Дракон мог бы попробовать тут же, сразу отобрать у кракена сокровище, но дракон боялся, что в это время израненный, но еще живой кракен сможет вырваться, а то и одержать над ним верх. Кроме того, драконья ярость давала о себе знать, и дракон не хотел всего лишь навсего отобрать свое сокровище у врага и ничего более с ним не делать, не разрывать его тело, не подбрасывать в воздух его сердца, не чувствовать всей кожей потоки его крови. Поэтому дракон собирался дотащить кракена до суши, до чуждой кракену стихии, и там уже отобрать у кракена свое и разделаться с ним.

По дороге кракен чуть было не высвободился из когтей дракона и укусил его своим изогнутым клювом. Но он не высвободился. У него не получилось. У кракена не было больше сил, дракону удалось с ним покончить.

Короткое время – и дракон вытащил кракена на берег.

Солнце уже село. Лишь редкие звезды и ущербная луна освещали пространство. Кракен шевелился, но слабо. Дракон перевернул его и осмотрел.

В первую очередь, разумеется, дракон стремился вернуть свое сокровище. Это ему и удалось, и достаточно быстро. Совсем немного возни, и дракон извлек маленький сундук из щели мантии кракена. Дракон довольно заворчал, как кошка – маленькое животное, что водится на Терре. Его сокровище! Его Сокровище! Оно вернулось к нему. Дракон мягко обхватил сундучок всеми четырьмя лапами, вытащил длинный раздвоенный язык и ласково лизнул его. Казалось, блаженству дракона не было предела.

Но скоро его мысли обернулись в иную сторону. Дракон посмотрел на кракена. Посмотрел и ощутил в себе голод.

Нет, это не был, конечно, обычный голод. Никак нельзя было сказать, что дракон проголодался. Он не был голоден в обыкновенном смысле этого слова. Но дракон ощутил в себе беспредельное желание пожрать своего врага. Поглотить его и переварить. Ощутить вкус его мяса. Это желание было непреодолимым, и, кроме того, дракон чувствовал, что без осуществления этого его желания его победа не будет полной.

И дракон разинул свою пасть и принялся пожирать гигантского осьминога.

Но длилось это недолго.

Сладкий вкус вражеского мяса почти сразу перебила сначала тошнота, а затем – резь в желудке. Дракон зарычал от боли, но и боль продлилась недолго. Очень быстро ее сменило легкое, почти приятное пощипывание сперва в кишечнике, а вскоре и по всему телу. Затем что-то закрутилось в голове – приятно, но странно. Да, странные ощущения были приятны... Однако уже меркнущим своим сознанием дракон понял, что с ним происходит, и взревел – от ужаса и бессилия. Укус кракена. Укус кракена. Как же он про него забыл. И мало одних лишь укусов, он еще и попробовал мясо гигантского осьминога. Неудивительно, что яд кракена подействовал на него так быстро. И так сильно.

Сейчас его сознание угаснет, и он будет видеть сны, дивные, дивные сны, из которых не хочется уходить и которые хочется увидеть снова. Скорее всего, от них он не умрет. Но его Сокровище! Его Сокровище! Если кракен еще не погиб и если он еще придет в себя, и если он придет в себя раньше, чем дракон, – в этом случае кракен, без сомнения, вновь ограбит его, вновь унесет его Сокровище! И не столь важно, прикончит ли он при этом дракона, или, может быть, сохранит ему жизнь. Его Сокровище! Последним усилием дракон положил сундучок под правую свою лапу и погрузился в сон.

Теперь невдалеке от линии прибоя лежали тела уже двух монстров – кракена и дракона.

На ущербную луну набежала тучка, а затем отошла в сторону, вновь раскрыв ночное светило. После этого, как казалось, оно засияло ярче, освещая и берег, и небо. А рядом с ночным светилом, рядом с ущербной луной теперь неторопливо покачивалось средних размеров – примерно с ущербную луну – белое яйцо. Снизу – ближе к земле и к морю – у яйца располагалась острая сторона, а сверху – тупая. Яйцо еще пару раз качнулось и направилось к островку суши – на снижение.

А внутри этого яйца, точнее, на борту субкосмической лодки класса «Эпсилон» как раз в это время шел серьезный разговор. Хотя серьезный или нет – это зависит от точки зрения. Как-никак, командир космического судна уже принял решение, субкосмическая лодка уже шла на посадку. Впрочем, с другой стороны, одно из преимуществ субкосмической лодки, субмарины, как ее иногда называют астронавты, заключается в ее исключительной маневренности. Посадку можно было прекратить в любой момент. Этого у субмарины, у субкосмины (иногда ее называют даже так, хотя это уж совсем разухабистый жаргон) никак не отнять.

У субкосмической лодки множество недостатков. С этим никто не поспорит.

Она весьма и весьма медлительна. По космическим гиперканалам она ползет со скоростью черепахи средних размеров, да и в сам гиперканал входит так медленно, что за это время, кажется, можно родить ребенка.

Она не всегда удачно осуществляет первичный подход к планете... но, с другой стороны, для этого первичного подхода ей не нужен ни гамма-проход, ни зет-переход. Субмарина единственная из космических судов может использовать бета-переход. И что за беда, если она не проскользит по бета-переходу с первого раза? Всегда можно сделать вторую попытку. На самый худой случай – третью. Зато дальше все очень просто. Сделав первичный вход и преобразовавшись из конусовидный формы в яйцевидную, субкосмическая лодка легко проходит по бета-переходу до самой поверхности планеты. Легче только ложку до рта донести.

И поэтому командир субкосмической лодки, несмотря на уже начавшуюся посадку, обсуждал сейчас ее целесообразность с одним из своих подчиненных.

Командиром лодки-субмарины был высокий темнобородый человек. В нем без труда можно было опознать командира абордажной команды крейсера класса «Прометей». Того самого командира, который так неудачно для себя уступил свою добычу росомахе-оборотню.

Темнобородый сидел в судовой рубке недалеко от панели управления судна и смотрел в увеличительный экран на тот кусок побережья, где субкосмическая лодка должна была приземлиться. Рядом с ним стоял невысокий светловолосый астронавт, очевидно, его подчиненный.

– Итак, Питер, – обратился темнобородый к своему подчиненному, – я понял, что я был неправ. Я не дал тебе возможности изложить все твои аргументы, направленные против моего решения. Соответственно, я хочу поправить дело. Излагай все, что ты хотел сказать, по порядку и со всеми доказательствами. В крайнем случае, если ты закончишь говорить после посадки, то мы можем и опять взлететь, не так ли? Поэтому говори все четко и толком.

Темнобородый вздохнул, и опять на секунду обернулся к увеличительному экрану.

– Я, разумеется, все продумал и вряд ли изменю решение, потому что вряд ли ошибаюсь, – сказал он. – Положение тел этих двух монстров кажется мне подозрительным, а интуиция – это важно. Что же касается риска... в конце концов, у меня есть грубовик...

Светловолосый астронавт с удивлением посмотрел на командира.

– Я хотел сказать, гробовик, – поправился тот. Светловолосый астронавт продолжал с удивлением смотреть на командира.

На самом деле темнобородый имел в виду визуальный определитель вероятностей на грубом уровне – не всегда надежный, но дешевый и простой в обращении прибор, известный во всей звездолетной Галактике. Вероятности он определяет лишь в самых простых ситуациях, но в данном случае темнобородый надеялся, и вполне основательно, понять при помощи этого прибора то, когда именно придут в себя оба монстра, и главное – не случится ли это сразу после того, как он к ним приблизится.

Надежда, как сказано, была вполне основательной, и главное затруднение при этом заключалось в том, что, вполне возможно, для эффективной работы прибора приблизиться к монстрам пришлось бы ближе, чем этого хотелось бы.

Что же касается светловолосого астронавта, то он не понял своего командира только потому, что тот, по своему обыкновению, назвал прибор его жаргонными наименованиями, причем, как это у него получилось, настолько жаргонными, что его астронавт их не знал. – Ладно, оставим это, – сказал темнобородый раздраженно. – Говори то, что хотел. Говори, Питер. Я более не буду перебивать тебя.

Похоже, что Питер после первой неудачной попытки не имел уже желания что-либо говорить, но на этом судне было не принято не выполнять распоряжения командира.

– Мастер, это дело не выгорит, – сказал Питер. – Мы обшарили всю планету. Мы заглянули в каждый уголок. Если бы сокровище тут было, мы бы его нашли. Но мы его не нашли. Куда денешься... Надо уже убираться отсюда, раз так. Да и чудовища эти... рискованно с ними связываться, что ни говори. Темнобородый оторвал взгляд от Питера и посмотрел в увеличительный экран на место предполагаемой посадки. Затем снова взглянул на Питера и вздохнул, решив, по-видимому, закончить сперва с одним делом, а потом уже браться за другое.

– Знаешь ли ты Священное писание, Питер? – спросил он своего астронавта.

– Хуже чем вы, мастер, – дипломатично ответил тот.

К счастью, темнобородый удовлетворился таким ответом.

– В таком случае, – сказал он, – ты, конечно же, помнишь тринадцатую главу из четвертой Книги Царств. Те ее строки, где говорится про Иоаса, царя Израильского, который пришел к пророку Елисею со своими бедствиями, бедствиями, что терпел он от воинственных сириян.

Темнобородый внимательно посмотрел на Питера и на всякий случай процитировал соответствующие строки:

– И пришел к Елисею Иоас, царь Израильский, и плакал, и говорил: отец мой! отец мой! колесница Израиля и конница его! И сказал ему Елисей: возьми лук и стрелы. И взял он лук и стрелы. И сказал царю Израильскому: положи руку твою на лук. И положил он руку свою. И наложил Елисей руки свои на руки царя, и сказал: отвори окно на восток. И он отворил. И сказал Елисей: выстрели. И он выстрелил. И сказал: эта стрела избавления от Господа и стрела избавления против Сирии, и ты поразишь Сириян в Афеке вконец. И сказал Елисей: возьми стрелы.

И он взял. И сказал царю Израильскому: бей по земле. И ударил он три раза, и остановился. И разгневался на него человек Божий, и сказал: надобно было бы бить пять или шесть раз, тогда ты побил бы Сириян совершенно, а теперь только три раза поразишь Сириян.

Темнобородый остановился, и опять внимательно посмотрел на Питера.

– Вникни же в эти слова, Питер, и не впадай в ересь! – сказал темнобородый.

Питер облегченно перевел дух. По крайней мере, ему не сказали, что в ересь он уже впал.

– Не впадай в ересь! – снова повторил темнобородый. – Сейчас мы совершим новую посадку на этой планете, и ты должен хорошенько понимать, зачем такая посадка нужна.

Темнобородый снова посмотрел в увеличительный экран, а затем повернулся к панели управления и сдвинул какой-то рычаг.

Субкосмическая лодка слегка дернулась и почти тут же, медленно и плавно приземлилась. Как раз рядом с двумя монстрами, как и хотел темнобородый.

Ну, почти рядом. Конечно, до них надо было еще дойти.

Темнобородый встал. Шлюзы скрипнули и открылись.

Короткое время, и темнобородый был на земле, на маленьком клочке суши на планете-океане. Океан шумел, казалось, в самые его уши.

Монстры были хорошо заметны.

Темнобородый нажал на кнопку на панели визуального определителя вероятностей и, разумеется, увидел только слово «ошибка». Слишком далеко. Слишком далеко для визуального определителя вероятностей на грубом уровне. Темнобородый это знал и попробовал только уж совсем на всякий случай.

Надо приблизиться.

Темнобородый двинулся вперед. Океан зашумел еще сильнее, а потом как-то разом затих. Почти совсем затих... странно как-то стали слышать уши. А вот луна невообразимо возросла в сиянии и нестерпимо била в глаза.

Темнобородый шел, шел быстро, шел упрямо, без остановки, но временами невольно замедлялся, так что получалось, что двигался он рывками.

Когда до монстров осталось десять шагов, темнобородый остановился и нажал на кнопку грубовика.

Ничего. Точнее – слово «ошибка» на дисплее.

Темнобородый резко перевел дух и вновь двинулся вперед.

Пять шагов до двух чудовищ.

Темнобородый снова остановился. Остановился и нажал на кнопку на правой стороне визуального определителя вероятностей. Визуальный определитель три раза мигнул, немного подумал и вновь выбросил слово «ошибка».

Темнобородый все еще стоял там, где остановился. Он не сводил глаз с обоих монстров. Он и не мог бы отвернуться. Его взгляд прилип к ним. Монстры были недвижимы.

Темнобородый дважды перевел дух, что-то пробормотал про себя и сделал три шага вперед. Остановился. И почти сразу же, не сверяясь с визуальным определителем, сделал еще один шаг. Теперь его отделяло от монстров расстояние не большее длины вытянутой руки.

Темнобородый очередной раз нажал на кнопку на визуальном определителе. Визуальный определитель мигнул, его дисплей засветился, и на дисплее высветился текст. Визуальный определитель сообщал, что два монстрообразных существа придут в себя примерно через двое суток. А может быть, через сутки, но не раньше. И, скорее всего, оба выживут. Это связано со случайным фактором, включившимся в самый последний момент перед впадением обоих в бессознательное состояние, и фактор этот мог быть связан... Дальше темнобородый читать не стал. Он опять что-то пробормотал почти про себя. Кажется, благодарственную молитву.

Монстры по-прежнему оставались недвижимы. Ну разумеется. Иначе и не могло быть. Темнобородый шагнул к тому из них, который напоминал дракона, обошел его правое чешуйчатое крыло и приподнял его правую лапу.

И вытащил из-под нее обитый чеканным железом и инкрустированный изумрудами сундучок. Сбил замок привычно-резким движением руки. Открыл крышку.

В сундучке лежала шкатулка для письменных принадлежностей с планеты Земля, из старой Японии. Начало 17 века. Работа прославленного мечника Миямото Мусаси, по замыслу Хоньами Коэцу, – почти столь же знаменитого мастера по шлифовке мечей и книжника. Та самая шкатулка, где находилось когда-то то самое писчее перо.

Темнобородый слегка улыбается, и его лицо кажется словно бы озаренным изнутри лунным светом.

То самое писчее перо, которым был подписан приговор к смерти для сорока семи ронинов (а потом и помилование для одного из них). То самое, которым был подписан смертный приговор для пятидесяти трех христиан, не отказавшихся от своей веры.

У шкатулки для письменных принадлежностей и у писчего пера внутри ее была примечательная биография. Они служили знатным людям. Но эти замечательные приговоры и подписи все же не сделали бы, вероятно, шкатулку сокровищем, но только реликвией.

Однако именно этим пером Миямото Мусаси подписал документ, предназначенный для воронов из Кумано, прислужников бога смерти и войны. И вот это событие и сделало перо, а потом и шкатулку сокровищем. Дальнейшая судьба шкатулки сделала ее Сокровищем еще большим. Сокровищем совсем настоящим. Сокровище. Сокровище. Способное влиять на жизненные течения, способное менять реальность. Его Сокровище теперь у него.

Темнобородый опять улыбнулся освещенной изнутри улыбкой, а затем повернулся и пошел назад. Он шел к своей субкосмической лодке не торопясь, но и не медля.

Дошел. Дождался, пока открылись шлюзы. Вошел в свою субкосмину и дошел до судовой рубки. И, прежде чем передать команде приказ о взлете, провозгласил по внутрисудовому транскоммуникатору слова, взятые им из Священного писания.

– И Я скажу вам: просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам.

Слова Божественного Завета, озвученные низким красивым голосом командира субкосмической лодки, торжественно прокатились по всему судну.

А темнобородый, сказав эти слова, немного помедлил и произнес тоном уже не возвышенным:

– Сокровище у нас! Судну – взлет!

В небе планеты-океана несколько раз качнулось белое яйцо. Замерло острым концом вниз, к планете. Качнулось еще раз. Медленно повернулось вокруг своей вертикальной оси. Раскрыло нижний острый конец наподобие воронки и вновь закрыло, втянуло в себя эту воронку. И исчезло.

А на планете-океане, на маленьком клочке суши недалеко от линии прибоя остались лежать два неподвижных тела – дракона и кракена. Через сутки или через двое им предстояло очнуться, – очнуться, и обнаружить, что Сокровища нет – ни у одного, ни у другого, и нигде вообще поблизости.

Ущербная луна продолжала освещать побережье.

Партийное собрание

Я нашел эти бумажки в курилке нашего техникума. Они валялись на ящике для пожарного инвентаря (так этот ящик назывался, хотя пожарного инвентаря там никогда не было); и я решил, что это чей-то забытый конспект. Я унес его домой, заглянул в него и выяснил, что никакой это не конспект. Не знаю уж, что это. Вампир какой-то, техникум (между прочим, очень на наш похожий, тот, где я и учусь), времена старые, давно прошедшие, – действие в Советском Союзе происходит. Откуда бумажки взялись – непонятно, кто хозяин, кому отдавать – тоже непонятно. Я прочитал и отдал своей девушке. Она такими вещами интересуется. А дальше уже она решала, что с ними делать. Я к ним больше никакого касательства не имел.

Антон Иванов.

(Приложение к рукописи, написано по просьбе публикатора).

* * *

Веничка смотрел на маску, а маска смотрела на Веничку. Небольшая такая, коричневая и вроде бы даже светящаяся теплым светом. Хотя, конечно, Веничка понимал, что менее поэтическая натура, нежели он, Веничка, никакого свечения бы не заметила – ни теплого, ни холодного; но ему оно прямо-таки бросалось в глаза. Маска производила не особенно приятное и, пожалуй, даже отталкивающее впечатление, но в тоже время и притягивала. Но откуда она у него взялась? Веничка принялся вспоминать вчерашний день. Или более правильно сказать – сегодняшний) ночь? Или это был все же день, уже сегодняшний, как и было сказано? Впрочем, неважно.

Важно другое. Важно то, что, как Веничка хорошо помнил, вчера (ну или все-таки сегодня, какая разница) Веничка пил только и исключительно «Дух Женевы». Именно «Дух Женевы» он пил, а не что-то еще, и не какую-нибудь подделку. Известно, что настоящий, правильный «Дух Женевы» готовится только с флаконом одеколона «Белая сирень», а вовсе не с флаконом «Ландыша серебристого». Да, существуют необразованные люди, которые в средство от потливости ног добавляют «Ландыш» и думают, будто пьют истинный «Дух Женевы». Но они совершают глубочайшую ошибку. «Ландыш» – будоражит ум, тревожит совесть, укрепляет правосознание и заставляет человека проливать слезы. «Сирень» же, напротив, успокаивает совесть и примиряет с язвами жизни. Поэтому к жигулевскому пиву, средству от потливости ног и спиртовому лаку следует добавлять непременно именно «Белую сирень», а не что-либо другое.

И вчера (то есть все-таки сегодня) Веничка пил именно такой правильно приготовленный «Дух Женевы» и более ничего. Это он хорошо помнил. То есть, получается, ни здравого ума, ни твердой памяти Веничка не терял. Но почему же он забыл, откуда взялась эта маска? Веничка снова посмотрел на маску и вновь почувствовал беспокойство. Все-таки что ни говори, а с ней что-то не так. Иначе как могло бы случиться такое, что Веничка даже и отдаленно не помнил, откуда она взялась? Для того чтобы успокоиться, пришлось выхлебать не менее половины бутылки с «Духом Женевы».

Веничка вздохнул и задумался. Может быть, пойти проведать кого-нибудь? Но кого? Немного поразмышляв, Веничка вспомнил, что как раз сегодня в БДТ дают спектакль «Амадеус». Режиссер – Товстоногов. Спектакль Веничка, разумеется, смотрел, и не один раз, так что идти на него еще раз ему не хотелось, но вот директора театра он не видел уже давно. Так что не мешает его проведать. Как, кстати, его зовут? Петр Николаевич, вроде бы? Или все-таки не Петр Николаевич? Впрочем, неважно. Все в этой жизни неважно. Хотя, кто знает, быть может, в тихих театральных кулуарах ему повстречается какая-нибудь интеллигентная и красивая девушка, и он привезет ее к себе и обучит поцелуетерапии. Непременно красивая и непременно интеллигентная. Веничке нравились интеллигентные девушки.

Веничка глотнул еще немного «Духа Женевы», положил необходимый запас в сумку и вышел на улицу. Маску он тоже взял с собой. Почему – Веничка не имел ни малейшего представления.

* * *

Своей новой работой в техникуме советской торговли Клепа была довольна. Преподавать ей нравилось, свободного времени тут было больше, да и платили здесь тоже немного больше. Нет, что ни говори, а преподаватель торгового оборудования – это лучше, чем инженер по охране труда.

А сейчас Клепу отправили в Ленинград, на курсы повышения квалификации, и этой поездкой Клепа была тоже весьма довольна. Наконец-то она смогла отоварить кое-какие сертификаты – те самые, что ее отец получил еще в 70-е годы в Сомали, где проработал несколько лет на строительстве рыбокомбината. Комбинат возводил Советский Союз, совершенно безвозмездно, в помощь сомалийскому народу; местные этот комбинат уже разрушили, так как сомалийский народ устроил очередную революцию и решил, что помощь от СССР ему не нужна. Так что завода уже не было, но сертификаты остались, жаль только, что в Мурманске нет магазина «Березка», где их можно было бы отоварить.

Но такой магазин есть в Ленинграде, и Клепа, само собой разумеется, на полную катушку воспользовалась случаем.

Клепа купила дочери замечательное теплое пальто, как раз на шестилетнего ребенка, наверное, даже перешивать не придется; себе – вельветовые брюки, югославскую дубленку, английские сапоги и хороший лак для ногтей.

Далее Клепа отправилась в Гостиный двор, поднялась на второй этаж, внимательно присмотрелась к средних размеров очереди часа на два, вычислила ее слабое место, без лишнего шума протиснулась вперед и непринужденно купила детские теплые сапожки, финские, на натуральном меху. При этом Клепа успела еще раз внимательно осмотреться и заметила нестандартную куклу, задвинутую куда-то в угол. Это была необычная кукла. Не кукла-ребенок, как все остальные девочкины игрушки, а кукла-девушка, с яркими светлыми волосами, которые опускались ниже плеч, с зеленым платьем и зелеными туфлями; она напоминала принцессу или Золушку на балу. Кукла скромно и тихо стояла в тени, так что пока еще ни одна из озабоченных детскими сапожками теток не обратила на нее своего внимания. Кроме, разумеется, Клепы.

Клепа тут же решила, что ее дочке Ярославне очень понравится эта игрушка, и быстро купила и ее тоже.

Это оказалось уже чересчур. Не заметившая куклы-принцессы очередь заметила, наконец, Клепу и начала громко возмущаться ее поведением. Некоторые особенно возмущенные женщины принялись даже дергать Клепу за волосы, которые у нее были почти столь же светлыми и длинными, как и у куклы-принцессы. Но Клепе это настроения не испортило.

Крутиться надо и по сторонам смотреть, а не чужие волосы дергать.

Вдохновленная успехом Клепа заглянула в несколько парикмахерских, пока, наконец, почти без очереди не попала к мастеру. Длинные светлые волосы надо было уже подкрасить.

В общем, прокрутив таким образом за один день сразу множество дел, Клепа вышла из парикмахерской, посмотрела на часы и решила, что она как раз успевает в БДТ. В этот вечер шел спектакль «Амадеус» в постановке Товстоногова, и достать билет именно на него было совершенно невозможно. В смысле, невозможно любому другому человеческому существу, кроме Клепы. Клепа всегда славилась своей способностью доставать билеты, и она сочла, что у нее и сейчас есть хорошие шансы. Как раз тут подошел автобус. Клепа, несмотря на высоченные шпильки, мгновенно к нему подбежала, ловко протиснулась вовнутрь и вместе с автобусом двинулась в нужном ей направлении.

Начал накрапывать мелкий ленинградский дождик.

Известный уже нам Веничка грустно тянулся в ту же сторону, что и Клепа. То есть к БДТ. Но, кажется, он не успевал. Не совсем успевал.

В отличие от Клепы.

В должное время Клепа оказалась рядом с театром имени Горького. Рядом с театром и в толпе таких же, как и она, любителей постановок Товстоногова. Никаких лишних билетов в окрестностях не наблюдалось. Удача, похоже, отвернулась от Клепы. Но Клепа не сдавалась. Она упорно не отходила от БДТ и внимательно осматривалась по сторонам.

Дождь моросил. Ветер налетал порывами и трепал Клепины только что уложенные парикмахером волосы. Клепа стояла.

И тут к Клепе подошел странного вида мужчина. Точнее, сам по себе он, вероятно, не был столь уж необычен, но именно в этом месте его появление выглядело странным. Плечи незнакомца были сильно усыпаны перхотью. Куртка незнакомца выглядела так, как будто ее долго жевали, а потом немного поваляли в близлежащей луже. Ботинки незнакомца выглядели таким образом, как будто он их выловил в не очень дальнем загородном болоте. Причем, видимо, выловил относительно давно – ведь стояла поздняя осень, и ленинградские болота, наверное, уже замерзли.

Но, как бы там ни было, незнакомец приблизился к Клепе и вежливо предложил провести ее на спектакль. Клепа, разумеется, согласилась.

Незнакомец вместе с Клепой подошел к зданию театра, продемонстрировал какую-то бумажку, вошел вовнутрь и приблизился к гардеробу. Там он разделся сам и со всею приличной моменту вежливостью помог раздеться Клепе. Оба номерка он спрятал у себя.

– Нет, – сказала Клепа. – Отдайте мне мой номерок.

– Нет, нет, – вежливо отозвался незнакомец. – Пускай он побудет у меня.

Клепа решила, что пока с этим придется смириться.

Незнакомец и Клепа поднялись в верхнее фойе.

Фойе было заполнено респектабельными мужчинами и еще более респектабельными дамами. Видимо, здесь собрался весь ленинградский высший свет. Дамы были одеты с большим вкусом, но при этом роскошно. Бархатные платья, замысловатые прически. Аромат дорогих французских духов клубился в воздухе. Все дамы сверкали брильянтами, как правило, довольно большими и явно не поддельными.

Завидев спутника Клепы, дамы пришли в восторг. В щенячий восторг. Одна за другой респектабельные дамы бросались к новому знакомому Клепы. Именно бросались – другого слова Клепа не могла подобрать. Они заглядывали ему в глаза – как собака в глаза хозяина, они робко пытались привлечь его внимание, как подданые – внимание своего короля.

– Венедикт Васильевич, здравствуйте!

– Венедикт Васильевич, как ваше здоровье?

– Вы решили посмотреть спектакль, Венедикт Васильевич? Не правда ли, очень интересная постановка?

Венедикт Васильевич реагировал на дам вполне вежливо, но сдержано и даже несколько рассеянно, как король на своих подданых. по-видимому, они ему все уже здорово надоели.

Клепу он представил как свою жену. Клепа промолчала. Она сочла, что в этой ситуации было бы весьма глупым сказать что-то вроде: «Нет! Это не мой муж! Это совсем посторонний мужчина!»

Между тем Венедикт Васильевич на пару с Клепой проследовал далее и прямо к директору БДТ. Тот выказал несколько менее восторженности, нежели респектабельные дамы, но он, по-видимому, тоже был рад видеть Венедикта Васильевича. Поздоровавшись с ним за руку, директор лично проводил Клепиного спутника и Клепу в «царскую ложу».

Свет погас. Спектакль начался.

Клепа, не отрываясь, смотрела на сцену. Спектакль оказался даже более хорош, чем она думала, так что Клепа наблюдала за происходящим почти с таким же восторгом, с каким только что виденные ею дамы пялились на ее спутника. Что же касается самого Клепиного спутника, то Клепа о нем уже позабыла. Но спутник не позабыл про Клепу.

– Поедемте сейчас ко мне домой, – сразу же взял быка за рога спутник.

– Оставьте меня в покое, пожалуйста, – ответила Клепа.

– Поедемте, – настаивал спутник Клепы. – Вам необходимо расслабиться.

– Оставьте меня в покое, – резко ответила Клепа. – Я хочу посмотреть спектакль.

– В таком случае, поедемте после спектакля, – продолжал настаивать Клепин спутник. – Давайте же, вам это совершенно необходимо. Я обучу вас поцелуетерапии.

– Я не нуждаюсь ни в какой терапии, – ответила Клепа еще более резко. – И я замужем, – добавила она, немного подумав. На самом деле Клепа была не замужем, а в разводе, и, как она понимала, это ее заявление вряд ли могло остановить ее спутника. Но ей очень хотелось посмотреть спектакль, и она решила все же попытаться.

– Ваш муж тут ни при чем, смотрите на вещи шире. А поцелуетерапия вам понравится, поверьте мне, – с жаром заверил Клепу ее спутник и попытался залезть ей под юбку. Клепа отбросила его руку и резко встала.

– Отдайте мне мой номерок, – резко потребовала она. – Отдайте мне номерок, я уйду.

– Но вам действительно понравится поцелуетерапия, – настойчиво повторил Венедикт Васильевич или как там его звали. – Вы не пожалеете, – добавил он и вновь попытался залезть Клепе под юбку. Клепа вновь отбросила его руку и еще более возмущенно (если это только было возможно) потребовала свой номерок.

Так они препирались еще некоторое время, пока, очевидно, Венедикт Васильевич не осознал окончательно, что намерения у Клепы серьезны.

– Вам не нужно уходить, – сказал наконец он. – Вы оставайтесь, уйду я. Номерок... сейчас я отдам вам номерок.

С номерком вышла заминка, пришлось спуститься вниз, подойти к гардеробу и выяснить – какой номерок кому принадлежит. Разобравшись с вещами, недолгий Клепин спутник протянул Клепе ее номер, повернулся и ушел. В этот момент ни он, ни она не заметили, что вместе с номерком странный мужчина передал Клепе и небольшую маску, совсем небольшую, с едва намеченными глазами-прорезями, желтовато-коричневатого теплого цвета.

А тогда – Клепа вернулась назад, в «царскую ложу» и с огромным удовольствием досмотрела спектакль.

Так что, если в дальнейшем она и вспоминала Веничку, то только с благодарностью, ведь если бы не он, то никогда бы она в тот день не попала в театр. Правда, вспоминала она его редко. Пожалуй, даже и вообще не вспоминала. Поэтому история эта мало кому известна. Ведь не будешь же ты рассказывать кому-либо о том, о чем и не вспоминаешь?

Кажется, за всю свою жизнь Клепа говорила с кем-то о Веничке лишь два раза. Первый раз – в тот самый день, когда Клепа с таким удовольствием смотрела спектакль в театре имени Горького. И, разумеется, она не удивилась, когда в антракте ее обступили те самые респектабельные дамы и вежливо поинтересовались – а где Венедикт Васильевич?

– Венедикт Васильевич ушел, – ответила Клепа и в свою очередь спросила, – А кто он такой?

– Как, выходит, вы не его жена? – удивились респектабельные дамы.

– Нет.

– Но как же вы с ним встретились, если вы даже не знаете, кто он такой?

– Я стояла, спрашивала лишний билет, – пояснила Клепа. – Венедикт Васильевич подошел и провел меня на спектакль.

– Ах вот как! – засмеялись респектабельные дамы.

– Так кто же он такой? – вновь спросила Клепа.

– Это Венедикт Васильевич Ерофеев, – пояснили дамы.

– А кто этот Ерофеев? – опять поинтересовалась Клепа.

– Что?? Вы не знаете, кто такой Ерофеев? – респектабельные дамы чуть не упали в обморок.

– Нет, не знаю, – ответила Клепа спокойно.

– Венедикт Ерофеев – замечательный, просто замечательный писатель, – с восторгом и придыханием пояснили дамы. – Он автор чудесной книги – «Москва-Петушки», это шедевр, настоящий шедевр. Она, правда, не напечатана и, вероятно, напечатана быть не может, но какое это имеет значение?

– Понятно, – сказала Клепа. – Спасибо.

Она повернулась и пошла смотреть спектакль, выбросив из головы Веничку вместе с его шедевром.

Второй раз Клепа услышала про Веничку Ерофеева много-много лет спустя, от своей уже взрослой дочери.

Та как раз прочла подсунутую ей кем-то книжку «Москва-Петушки» и по случайному совпадению поделилась впечатлениями с матерью.

– Довольно странная книжка... Интересная, но странная. Едет-едет себе автор на электричке «Москва-Петушки», едет и водку пьет, и не только водку, но и кое-что покрепче... то есть покрепче – это мягко сказано, пьет он всякие смеси из одеколона, средств от потливости ног и средств от насекомых. Но главное – это интересно читать, про эти смеси, как их делают, из чего они состоят и как они действуют. А автор – Веничкой он себя называет – едет себе и едет, пьет себе и пьет, и с ангелами разговаривает – главное, понимаешь, с ангелами, а не с чертями, как все остальные алкоголики. Прямо настоящая психоделика, точнее, в данном случае все-таки не психоделика, а сюрреализм. Но как такой человек мог так здорово написать книжку? Ведь он же явно про себя пишет...

Вот тут Клепа вспомнила старую-старую историю и рассказала ее дочери.

К этому времени Веничка Ерофеев был уже мертв и, возможно, еще более тесно общался с ангелами.

К этому времени повесть «Москва-Петушки» Венички Ерофеева входила в программу российских филфаков.

К этому времени в России писатель Веничка Ерофеев был хорошо известен, хотя и в узких кругах.

К этому времени Веничку Ерофеева уже перевели на иностранные языки.

К этому времени в Кировске, родном городе Венички Ерофеева, расположенном неподалеку от Мурманска, был устроен музей, посвященный жизни и творчеству Венички Ерофеева.

К этому времени некоторые особенно страстные поклонники Венички Ерофеева из Германии уже приезжали в Москву специально для того, чтобы прокатиться на электричке по Веничкиному маршруту – Москва-Петушки. Я только не знаю, пили ли они при этом водку и разговаривали ли с ангелами.

Но все это случилось еще очень-очень нескоро.

А сейчас – Клепа с огромной радостью досмотрела спектакль и уже через несколько дней уехала домой, в Мурманск.

Она привезла дочери в подарок белокурую куклу-принцессу и желтовато-коричневую маленькую маску.

Кукла привела дочь в восторг. Она не расставалась с ней ни на минуту. Она укладывала ее с собой спать. Она подолгу внимательно смотрела на куклу, на ее длинные светлые волосы, зеленое платье и зеленые туфли. Не решаясь сама расчесывать куклины волосы, она просила это делать Клепу. Одним словом, Клепа осталась вполне довольна сама собой и своим подарком.

А вот на маленькую маску дочь отреагировала совершенно по-другому. Едва ее только увидев, непонятно почему она бурно разрыдалась. Клепа не понимала, в чем дело. На ее дочь это было совершенно непохоже. Но, как бы там ни было, дочка рыдала и рыдала, и никак не прекращала, чтобы ей ни говорили. Не помогло и обещание немедленно выбросить маску – продолжая рыдать, дочка твердила, что и мусорное ведро, и мусорная свалка находятся слишком близко. Наконец Клепа клятвенно пообещала, что она отнесет маску «далеко-далеко», и лишь тогда дочь, все еще всхлипывая, начала немного успокаиваться.

Клепа отнесла маску на работу, в техникум советской торговли. Правда, уже подъезжая к техникуму, Клепа подумала, что могла бы сдержать обещание, выбросив маску прямо сейчас. Магазин «Океан», Долина Уюта – это, пожалуй, достаточно «далеко-далеко». Так что можно и не стоять на морозе на этом пятачке, ожидая нового автобуса, чтобы проехать еще остановку. Или не взбираться вверх и не опускаться вниз по неровным мурманским улицам, громоздящимся на сопках-холмах.

Но, немного поразмышляв, Клепа отказалась от такой мысли. Вещь неплохая, красивая, можно кому-нибудь подарить, на Новый год, скажем.

Клепа вынула маску и принялась ее рассматривать.

Клепа смотрела на маску, а маска смотрела на Клепу.

И тут Клепе привиделся скелет. Абсолютно белый человеческий скелет, скалящийся на Клепу всеми своими зубами. На скелете была фата, белая, длинная, роскошная фата, сверху и по краям расшитая жемчугом. Скелет скалился и скалился на Клепу, а потом начал приплясывать и напевать:

Ни капельки солнца, ни лучика солнца,

Ни капельки солнца, ни лучика солнца.

Клепа вздрогнула и поспешно спрятала маску. Спрятала и огляделась по сторонам. Все было нормально. Все было обычно. Светились фонари, двигались пешеходы.

Вероятно, другой, менее здравомыслящий и рациональный человек, нежели Клепа, немедленно выкинул бы непонятно откуда взявшуюся желтовато-коричневатую маску. Другой, но не Клепа.

Клепа решила, что все дело в полярной ночи. Это полярная ночь действует ей на нервы. Глухая полярная ночь, которая как раз сейчас началась в Мурманске.

В середине дня на небе не было и следов Солнца. Была лишь темнота. Обычная, ночная темнота; не страшная и беспроглядная, когда «хоть глаз выколи», а обычная, какая бывает обычной средней темной ночью. Но сейчас был день.

Шли пешеходы. Ехали машины. Светили фонари – некоторые ярко, некоторые не очень. Мигали светофоры. Суетливый дневной город при свете фонарей и светофоров выглядел странно и завораживающе-красиво, но эту красоту и необычность мог заметить только приезжий или же человек куда более романтический и поэтический, чем Клепа.

А Клепа видела только полярную ночь. И она знала, что до самой середины января, когда солнышко появится сперва совсем-совсем ненадолго, всего лишь на пару минут, нигде, совсем нигде не будет ни капельки солнца, ни лучика солнца.

Ни капельки солнца, ни лучика солнца.

* * *

В этот день Клепа собиралась пробежаться по магазинами во время «окна» – так назывался промежуток между двумя сдвоенными уроками – «парами». Но, как нарочно, ей все время что-то мешало уйти из техникума.

Сначала к ней подобрался некий активный студент из группы технологов и поинтересовался, когда же станут известны результаты проверки самостоятельных работ.

– Завтра на уроке, – ответила Клепа и хотела идти дальше, но активный студент вновь перегородил ей путь.

– Клеопатра Робертовна, – задал новый вопрос активный студент, – а что, если я останусь недоволен оценкой за самостоятельную?

– Вы останетесь ею недовольны, – вежливо ответила Клепа, внимательно выслушав активного студента до конца. – На всю жизнь.

Более у студента вопросов не возникло, и Клепа уже почти достигла выхода, когда ее опять остановили. На этот раз ее настигла Ирина Федоровна Руснак, секретарь парторганизации техникума. Неторопливая и невозмутимая Руснак, несмотря на свои высоченные каблуки и солидную комплекцию, в случае необходимости умела двигаться быстро.

– Клеопатра Робертовна, – вежливо обратилась Руснак к Клепе, – вам известно, что на сегодняшнем партсобрании будет разбираться студент из вашей группы?

– Нет, мне об этом ничего неизвестно, – ответила Клепа, которая и в самом деле ничего не знала ни про партсобрание, ни про проштрафившегося студента.

– Сегодня на партсобрании мы будем обсуждать Нескоромного, – сказала Руснак. – Нескоромного и его ужасную скандальную историю.

На лице у Руснак изобразились ужас и отвращение, и Клепа еле-еле удержалась от вопроса. Выдавать свою неосведомленность не стоило, но Клепе было очень интересно, в какую такую ужасную и скандальную историю влип этот Нескоромный. Ирина Федоровна не была ханжой. Она носила благообразные английские костюмы и при каждом удобном случае демонстрировала свою респектабельность и даже некоторый аристократизм, но ханжой она не была.

– Вы его куратор, – продолжала между тем Руснак. – Конечно, вы беспартийная, но было бы очень хорошо, если бы вы тоже пришли на партсобрание.

– Ирина Федоровна, я никак не могу. – быстро и не задумываясь соврала Клепа. – У меня очень болит зуб.

– Жаль, очень жаль, – покачала головой Руснак. – То есть в первую очередь, конечно же, очень жаль, что у вас болит зуб, я вам очень сочувствую, Клеопатра Робертовна; но жаль также, что вы не можете присутствовать на обсуждении Нескоромного. Партсобрание закрытое, только для членов партии, но вам как куратору его группы тоже надо бы все услышать...

– Ирина Федоровна, я никак не могу, – жалобно сказала Клепа. – Очень зуб болит. Я потом, если вы не возражаете, подойду к вам и обо всем подробно расспрошу. Случай действительно вопиющий...

– И не говорите, Клеопатра Робертовна, – вздохнула Руснак, затем развернулась и пошла прочь.

Клепа посмотрела ей вслед, дождалась ее исчезновения и, вместо того чтобы идти по своим делам, побежала на второй этаж, к секретарше Ниночке. Ниночка всегда все знала, знала она наверняка и про повестку этого партсобрания. Клепе было все-таки интересно, в какую такую кошмарную историю попал Нескоромный.

История оказалась пикантной. Суть ее заключалась в том, что некоторое время назад Нескоромный сошелся с Татьяной Михайловной Лепешинской, лаборанткой из кабинета химии. Сойтись он сошелся, но жениться, очевидно, и не думал. Видимо, такое положение вещей первоначально устраивало Лепешинскую – иначе с чего бы она стала жить с Нескоромным? – но в конце концов она, надо полагать, твердо решила, что Нескоромный непременно должен жениться на ней. И не придумала ничего лучшего, кроме как подать заявление в парторганизацию техникума. Поскольку Нескоромный член партии, то ему теперь ничего другого не останется. Придется ему жениться на Татьяне Лепешинской. И она, надо полагать, будет очень этому довольна.

Что же до Нескоромного, хм... Клепа, разумеется, помнила этого студента, как и всех остальных студентов своей группы. Нескоромный был уже взрослым парнем лет тридцати, но учился на дневном отделении, по направлению от ресторана «Арктика». Он давно работал в этом ресторане, работал поваром и, как говорят, был очень хорошим поваром. Впрочем, других в той «Арктике» не держали. Еще бы, лучший ресторан в городе, туда не попасть. Но как такой человек мог влипнуть в такую историю? Он что, не понимал, когда вступал в партию, что с тетками ему теперь придется быть осторожнее? Что, не мог сразу присмотреться повнимательнее и разглядеть, какой фрукт эта Татьяна? Хотя, с другой стороны, действительно сложно понять, что может выкинуть женщина...

Клепа почти не сталкивалась с Татьяной Лепешинской, но немного ее все же знала. Это была довольно эффектная и весьма элегантная девица. Она одевалась со вкусом, а свои шмотки явно либо покупала за валюту, либо доставала от спекулянтов. Так что, разумеется, все работающие в техникуме тетки время от времени поглядывали на нее весьма недоброжелательно; как, впрочем, и на саму Клепу. Это понятно, каждой женщине хочется надеть что-то красивое, а вот может не каждая...

И еще – Татьяна все время таскала за собой бутылку с водой. Фиг ее знает зачем. Таскала и таскала. Она даже больше таскала с собою свою бутылку, нежели Клепа таскала с собою свою сумочку; и это несмотря на то, что сумочки Клепа просто обожала.

Кто-то даже предположил, будто бы Татьяна запивает водой свое похмелье, но совершенно очевидно, что никакого похмелья у нее никогда не было. И вообще – за исключением этой странной привычки, Татьяна выглядела вполне разумной и нормальной женщиной. Ну посмотрим, что там у нее с Нескоромным получится.

Придя к такой мысли, Клепа хотела уже идти, но тут она почувствовала, что ее любопытство еще не удовлетворено. Может быть, она зря отказалась пойти на партсобрание? Может быть, подойти к Ирине Федоровне и сказать, что зуб болит уже меньше? Да, но тогда придется отсидеть все собрание до конца, а Клепе все-таки хотелось пробежаться по магазинам.

Клепа посмотрела на вывешенное объявление и пошла к себе в лаборантскую. Партсобрание проводилось как раз в соседнем кабинете, так что она услышит все, что ей интересно. Уже у самых дверей Клепа успела разминуться с той самой Татьяной Лепешинской и подивиться ее виду. Ну кто же идет на партийное собрание в брюках? Брюки, разумеется, красивые, фирменные, конечно, хочется всем продемонстрировать, что они у тебя есть, ну так пойди в них на работу, в ресторан, в общем, куда ты хочешь, но не на партсобрание же все-таки... Нет, она считала Лепешинскую умнее.

Клепа проскользнула в лаборантскую, закрыла дверь и притаилась. Пережидать обычную суетливо-деловитую неразбериху, предшествующую любому заседанию, пришлось недолго. Не прошло и пары минут до того мгновения, когда Руснак предложила начать партийное собрание. Все, разумеется, проголосовали за то, чтобы начать, после чего та же Руснак объявила повестку дня. Первый вопрос – персональное дело Нескоромного. Второй вопрос – разное.

– Товарищи, я предлагаю сразу остановиться на вопросе «разное», – неожиданно сказала Руснак. – А потом уже поговорим о персональном деле товарища Нескоромного.

Слушатели удивленно, хотя и не очень громко, зашумели, как потревоженные воробьи. Руснак переждала шум.

– Сейчас мы перейдем к вопросу о внешнем виде товарища Лепешинской, – проговорила она.

Зал вновь зашумел, уже громче. Очевидно, те, кто еще не видел Лепешинскую, пытались рассмотреть, что у нее там со внешностью, а те, кто уже видел – старались разглядеть ее внешность еще раз, с большей внимательностью. Теперь зал шумел дольше и громче, но наконец замолчал и собрание пошло своим чередом.

Руснак произнесла несколько слов по поводу внешности Лепешинской. Затем члены парткома один за другим стали подниматься и с большим или меньшим пылом либо, наоборот, безразличием осуждать внешний вид товарища Лепешинской. В общем, все было предсказуемо.

Но вдруг что-то резко изменилось. Изменилось непонятно где, как будто бы просто в воздухе. Как будто бы прямо по потолку проскользила змея, хотя змеям совсем не положено ходить по потолку. Это все ясно почувствовала Клепа и, хотя она этого и не знала, почувствовал весь зал. И не успела Клепа подобрать для себя какое-то объяснение этому своему ощущению, как случилось странное. С осуждением Лепешинской успели выступить примерно половина присутствующих, но следующие ораторы неожиданно начали оправдывать ее поведение. «Ну что тут такого, ну в брюках, ну подумаешь». Аргументы подбирали разные, в меру своего разумения; похоже, что многие с трудом придумывали доводы в защиту Лепешинской, но так или иначе защищали и оправдывали ее все. Все, кто выступил после шуршания по потолку незримой змеи. Не менее странным было также и то, что уже осудившие Лепешинскую члены парткома, по-видимому, нисколько не удивлялись и не возмущались столь снисходительному к ней отношению. Время шло. Люди говорили. И, когда последний выступающий закончил свою речь, вновь прошелестела незримая змея, затем наступило короткое молчание, и Руснак предложила перейти к персональному делу Нескоромного.

Клепа вздрогнула, как будто бы только сейчас приходя в себя. Как будто бы просыпаясь. Да что это с ней такое?

А собрание между тем шло своим чередом.

Дали слово Нескоромному, который промямлил нечто невразумительное. Началось обсуждение. Присутствующие в зале коммунисты один за другим вставали и более или менее активно осуждали поведение Нескоромного. Слово опять дали Нескромному.

Тот встал, улыбнулся и сообщил, что готов накормить присутствующих пирогами своего собственного изготовления, от чего те, несомненно, тут же подобреют. Присутствующие шутку Нескоромного не оценили, и он вновь начал бормотать что-то невразумительное. И тогда опять прошелестела змея.

Клепе показалось, что у нее тяжелеет и гудит голова, как это бывает, когда ты впадаешь в крепкий и нездоровый сон после таблетки снотворного. Что чувствовали члены парткома, она не знала. Но, однако же, на этот раз не произошло ничего странного. Наоборот, все было предсказуемо и ожидаемо. Нескоромный как раз перешел к обязательной части своей речи.

– Я, да, должен оформить свои отношения с Лепешинской, – сказал Нескоромный. – Должен и... э... оформлю... То есть... – тут Нескоромный запнулся и закончил совсем по-другому и неожиданно. – Нет, нет, я не могу! Ну поймите, я никак не могу на ней жениться! Она э... она не такая! Не такая, как другие. Она вообще не такая. Она не женщина, она вроде как змея. Но она не такая змея, каким полагается быть змеям, она другая, она совсем... – тут Нескоромный запнулся, видимо подбирая нужные слова, но, так их и не найдя, решительно закончил, – В общем, я на ней не женюсь. Я не могу, нет, я не могу.

Зал молчал. И тут, после короткой паузы, вновь прозвучал змеиный шелест. Собравшиеся заговорили, обсуждая услышанное, как будто они только сейчас проснулись. Дело было ясное, хотя и возмутительное. Резолюция была принята единогласно.

«Предоставить товарищу Нескоромному месяц на оформление отношений», – гласила эта резолюция. Что ж, сказано четко и понятно. Ничего необычного, вполне предсказуемый результат. Члены парткома уже разошлись, а Клепа все еще сидела в лаборантской. Вопреки обыкновению – вообще-то она всегда шевелилась быстро. Но у нее зверски разболелась голова, а пройтись по магазинам она вроде бы уже не успевала. Да, кажется, так. И что это с ней такое? Почему на нее так действует полярная ночь? Конечно, она никогда не любила это время года, но нельзя сказать, чтобы оно было ей так уж неприятно. В конце концов, она родилась и выросла в Мурманске. И прожила здесь почти всю свою жизнь, если не считать учебы в институте и нескольких лет работы в Барнауле в пору своего неудачного замужества. К полярной ночи она привыкла. Полярная ночь – это как поздний вечер в комнате или на кухне, вполне себе уютно, только в сон временами клонит. Что же с ней такое сейчас? Может быть, она простудилась?

И тут ящик стола как будто бы задвигался, чуть ли даже не заколотился. Видимо, она туда что-то не так положила. Клепа встала, заглянула вовнутрь и увидела ту самую давешнюю маску, о которой она уже совсем позабыла. Странно, вполне себе красивая вещь, а смотреть на нее не хочется. Клепа вновь спрятала маску, уложив ее получше. Но как же она могла сдвинуться с места, интересно?

* * *

А дни между тем бежали, время шло. Зима на сей раз действительно выдалась какая-то неприятная. Студенты в Клепиной группе болели один за другим. Причем непонятно, чем они болели. Врачи отказывались выдавать справки о заболевании, не найдя такового, но родители постоянно звонили Клепе и говорили, что их сын (дочь) никак не может прийти на занятия. И при этом уроки пропускали хорошие дисциплинированные студенты, совершенно не склонные к прогулам. Клепа не могла понять причины столь странной эпидемии, но исправно бегала по классам и объясняла преподавателям ситуацию.

«Наталья Петровна, Николаева пропускает занятия, но она болеет. Нет, справки у нее нет. Но вы же ее знаете, она хорошая дисциплинированная девочка. Просто ей действительно сейчас плохо. Откуда я знаю, почему ей не дали справку? Но вы же знаете нашу медицину... Да, увы... А помните, как Надежду Александровну выписали на работу через семь дней, а потом оказалось, что у нее пневмония и с ней она провалялась в больнице месяц? Ну что тут скажешь...»

Между тем и к самой Клепе начали подходить кураторы групп с похожими объяснениями. Клепе оставалось лишь пожимать плечами. То, что советская медицина вовсе не так хороша, как об этом говорят по телевизору, она, разумеется, давно знала, но чтобы такое? Оставалось надеяться, что болезнь эта, по крайней мере, не очень заразна.

Но, как бы там ни было, на сегодня ее уроки уже закончены, можно идти домой, оставалось только забежать к военруку и выяснить кое-что насчет двух (уже настоящих) прогульщиков. Клепа спустилась вниз на несколько ступенек, подошла к двери кабинета, расположеного рядом со спортзалом, и заглянула внутрь.

В общем, все оказалось примерно так, как она и думала.

– Смирнов и Алексеев действительно прогуляли два урока, – сказал Вадим Максимович (так звали военрука). – Но сегодня я их уже видел, немного с ними поговорил, так что завтра на уроке они будут. И больше они прогуливать не станут, не беспокойтесь, я приму меры. Они у меня поотжимаются немного... – Отжиматься – это правильно, – одобрила Клепа. – Отжиматься – это хорошо.

Клепа задержалась еще немного.

– Вадим Максимович, – сказала она виновато, – вы не могли бы мне дать сигарету? Как-то вышло, что пачку я дома забыла...

– Конечно, конечно, – сразу же отозвался Вадим Максимович, протягивая Клепе пачку сигарет. – У меня тоже бывает – хотя вроде и привык таскать с собой, но нет-нет, и забуду.

Клепа вытащила одну сигарету, еще раз поблагодарила и распрощалась с Вадимом Максимовичем. На сегодня рабочий день закончен. Она шла домой.

А вот Вадим Максимович почему-то не торопился. Он без спешки набросил на себя дубленку, взял сигареты, спички и вышел на улицу. Курить он всегда предпочитал на свежем воздухе, а сейчас к тому же он поджидал приятеля. Несмотря на два часа пополудни, на улице, разумеется, было темно. Светили фонари. Мигали светофоры. Редко-редко вспыхивали прожектора, расположенные на отдаленных столбах. Неторопливо мигали окна близлижащих домов – одни время от времени зажигались, а другие, наоборот, гасли.

Вадим Максимович запахнулся поплотнее. Федор опаздывал. Впрочем, он вообще не страдал привычкой являться вовремя, это уж точно. Так что придется ждать. Вадим выкурил две сигареты и достал третью. В окрестностях, естественно, ничего не менялось. Мигали окна. Изредка проходили пешеходы. Низкорослые обледенелые рябины и березы выделялись белым на темном и стояли недвижимы, совсем без колыхания.

Вадим закончил третью сигарету и, немного подумав, достал четвертую.

На небе вдруг зажглись и замерцали белые полосы. Северное сияние. Нечастое зрелище даже и в этих местах. Ну хоть какое – то развлечение. Вадим слегка развернулся и стал смотреть на мерцание белых полос. Они то вспыхивали совсем ярко, то бледнели, то начинали пульсировать.

Подлетела птица кайра с остатками растерзанного голубя в клюве. Точнее, уже только с парой голубиных перьев. Повезло сегодня кайре, ничего не скажешь. Голубь – это тебе не то, что по помойкам ползать.

Кайра немного покружила в отдалении, потом выпустила наконец остатки голубиных перьев, очевидно, за полной их ненадобностью; подскочила к Вадиму и принялась громко и довольно надоедливо кричать. А Федор бы, кстати, про эту жирную кайру обязательно бы сказал, что она хочет его о чем-то предупредить. Вадим усмехнулся и выпустил прямо на кайру кольцо дыма. Кайра продолжала возмущенно кричать, не отставая от Вадима. Жирная, неуклюжая, похожая на раскормленного голубя, она никак не страдала избытком грации. Не то что та же самая кайра в полете – вот там она – дело совсем другое, там она – орел. А на земле... недаром их прозвали глупышами. А правда, чего это она так раскричалась? Вадим отвернулся от кайры и тут же про нее забыл.

И неудивительно, что забыл. Люди почти никогда не обращают внимания на птичьи крики, не понимая языков птиц и не различая их предупреждений. Почти никто и никогда не понимает и не различает. За исключением лишь детей и поэтов. И, кстати говоря, за исключением людей военных. Гуси, как известно, спасли Рим, а случилось это только лишь потому, что Марк Манлий обратил внимание на еле слышное гоготание нескольких потревоженных вражьими солдатами птиц и вместе со своим отрядом вовремя отразил атаку неприятелей. Но военные могут различать лишь самые простые, я бы даже сказала, примитивные фразы на языке пернатых, и потому Вадим Максимович Иванов, бывший «афганец», бывший командир 4-го батальона 345-го полка, расквартированного в далекой стране Афганистан, не понял ничего из сказанного подлетевшей к нему кайрой.

Кайра покричала еще некоторое время и улетела. Тут как раз появился и Федор. Вадим обрадовался – во-первых, ему уже надоело курить, да и стоять на морозе тоже, а во-вторых – он уже предвкушал совместную обстоятельную пьянку и не менее обстоятельную беседу.

И баню, разумеется, он тоже предвкушал. Федор, между прочим, в его бане еще и не был, хотя больше всех остальных помогал ее строить. А что, ему должно понравиться, хорошая получилась баня (или, как ее чаще всего называл Вадим, – сауна). Сауну Вадим разместил в старой кладовке и заброшенной студенческой душевой. Сделал отвод от центральной вентиляции. Разместил под полом поддувало. Поставил каменку так, что она же обеспечила и «тягу», а отработанный воздух удаляла ее же труба. Вышло совсем неплохо, можно даже сказать – совсем хорошо. Ладно, поглядим, что скажет по такому случаю Федор.

Федору все понравилось. И собственно сауна, и помывочная, и поддув, и водка, и закуска. Короче говоря, Федор остался вполне доволен.

– Ну давай, рассказывай, – сказал Вадим Федору после того, как они откупорили первую бутылку «пшеничной» и начали уничтожать ее содержимое. – Каким ветром тебя занесло в Мурманск? Ты же, как я понимаю, через год после армии в литинституте учился, второе высшее получал?

– Учился, – ответил Федор, вроде бы довольный случаю порассказать про все свои дела, но в тоже время стараясь не слишком, как говорится, гнать коней. – Я учился, но я уже бросил.

– А чего так? – спросил Вадим, подливая водки и себе, и другу. – И почему ты устроился в эту свою котельную? Ты же переводчик. Тебе здесь что, мало иностранцев?

– Но я же тебе говорил в прошлый раз, что я разрабатываю новую форму поэзии, а также, вероятно, и прозы, – ответствовал Федор. – И поэтому я...

– Да я понял, понял, – поспешно сказал Вадим. – Я все понял еще в прошлый раз. Ты тогда все очень понятно объяснил. И про японские стихи, и про русские. Но почему же ты бросил литинститут?

– Ты ничего не понял, – немного обиделся Федор. – Японские хайку и танка, а также другие японские формы поэзии неправильно называть стихами. Это поэзия, но не стихи. Что же касается русского оригинального эквивалента японских поэтических форм, то, хотя русский и японский язык сильно отличаются друг от друга и потому какого-либо даже приблизительного соответствия тут быть не может, но, однако же...

– Да-да, точно, – Вадим вновь перебил Федора. – Я все понял еще в прошлый раз. Я просто плохо выразился. Так почему ты бросил литинститут?

– Ну, во-первых, – сказал Федор, – Я завалил научный коммунизм.

– Это как же ты умудрился? – удивился Вадим.

– Да я ей Энгельса процитировал, – объяснил Федор. – А потом еще Маркса. В результате она сказала, что я не понимаю предмет. Хотя на самом-то деле это она не понимает, потому что...

– Точно, – кивнул Вадим. – Ясное дело, не понимает. Я тоже научный коммунизм никогда не понимал и понимать не хотел, поэтому у меня с ним никогда никаких проблем не было. И никакие вредные бабы мне не мешали.

– Да фиг с ней, – сказал Федор. – Дело, собственно, не в этом, предмет я мог бы и пересдать. Просто я понял, что литинститут мне не нужен. Литература – это не иностранные языки сами по себе, и не артиллерия какая-нибудь. Здесь внешне формализированный подход только мешает, потому что...

– Это точно, – сказал Вадим, подливая в стаканы еще водки. – Это правильно. Ежу понятно, что мешает.

Вадим поставил на стол бутылку и вновь обратился к Федору.

– А в Мурманске ты как оказался? Ты же вроде бы до своего литинститута в Ленинграде работал?

– Да так вышло, – отмахнулся Федор. – Подружка меня сюда затащила. Говорила, что у нее тут квартира трехкомнатная и живет она одна. А на самом деле – квартира у нее двухкомнатная и живет она с матерью. Но дело не в этом – с Натальей Петровной я ладил, очень приятная женщина. Мы с Сашкой не из-за этого разбежались. Да я все равно доволен, мне тут нравится. Город небольшой, к концентрации мыслей раполагает. И полярная ночь – это же настоящий концептуализм и романтика в одном флаконе.

Федор немного подумал.

– Максимыч, – сказал он несколько просительно. – А хочешь, я тебе одну свою хайку скажу?

Федор сделал крохотную паузу, обозначавшую, видимо, ожидание ответа и, сочтя, надо полагать, молчание согласием, продекламировал: Скоро Хэллоуин.

Валькирии пролетают над Мурманском,

Протяжно крича.

– Это относительно старое, правда, – пояснил Федор. – Хеллоуин-то уже прошел. В последнее время хайку и танка ко мне не приходили. А вот еще одно, тоже осеннее, хочешь? Осенняя ночь.

Совсем темно за окном. Так грустно на сердце.

– Здорово, – восхитился Вадим.

Федор смотрел на него недоверчиво, вроде бы не понимая, то ли его приятель действительно столь высоко оценил его творчество, то ли он брякнул нечто ему приятное, даже не вслушаваясь особенно в текст. Здравый смысл подсказывал ему второе, поэтическое самолюбие – первое.

– Ну, это... – нерешительно начал Федор, – Возможно, ты не совсем...

– Я все совсем, – твердо прервал его Вадим. – Я всегда знал, что ты гениален. Кто бы еще мне все перевел там, в том кишлаке, когда...

– Да уж, – на этот раз Федор перебил Вадима. по-видимому, воспоминания его не обрадовали. – Я помню. Это когда ты меня расстрелять обещал... Я же говорил тебе тогда, что перевести это нереально. Я правильно говорил... Это просто случайность, потому что...

– Ты говорил, что нереально, а я тебе сказал, что реально, – спокойно возразил Вадим Федору. – Я же, наверное, лучше знаю, чем ты. Сразу бы и пошел, как сказали, а ты с командиром пререкаться полез.

– Да пойми ты, Максимыч, – взорвался Федор, – дари – это не классический персидский. Совсем. Я понимал меньше половины. И если бы не тот мужик из соседнего кишлака...

– Ну ты же перевел? – вновь резонно возразил Вадим. – Перевел. Я тебе сказал, что ты переведешь, так оно и вышло.

– Но это же только потому, что в соседнем кишлаке говорили на диалекте, более близком к классическому фарси, – пояснил Федор. – Но я же никак не думал, что так выйдет. Я думал, что...

– А тебе не надо было думать, – сказал Вадим. – Это тебе не твой институт иностранных языков, а армия. Здесь надо не думать, а делать то, что скажу я.

– Да уж, – сказал Федор, видимо, не особенно вдохновленный. – Между прочим, Максимыч, водка уже закончилась. Ты бы лучше новую бутылку открыл.

– Это и впрямь непорядок, – добродушно согласился Вадим, открывая новую бутылку «пшеничной» и разливая водку по стаканам. – Что же, у меня тоже бывают упущения.

– Это точно, – согласился с ним Федор. – Ты лучше расскажи, сам-то ты как в Мурманске очутился?

– Да долго рассказывать. – Вадим чуть-чуть подумал и подлил себе еще водки. – Меня тогда как раз комиссовали, и я все соображал, куда мне теперь податься. И тут кое-кто мне рассказал, что здесь, в Мурманске открывают новую секцию по дзюдо. И нужен инструктор. Вроде меня. И платят тут, на севере, хорошо, лучше, чем в Ленинграде. Вадим отпил немного водки и закусил хлебом.

– В результате – приезжаю я сюда – а тут тебе никакой секции. Пришлось в техникум устраиваться.

Вадим выпил еще немного и еще немного закусил.

– Более того, здесь вообще никаких секций по дзюдо нет, представляешь себе? Вроде портовый город, а дыра дырой. Думаю год доработать и опять в Ленинград вернуться. Платят здесь копейки.

– Ну, это кому копейки, а кому нет, – не очень довольно вставил Федор.

– Мне, по крайней мере, мало, – ответствовал Вадим. – А «педнагрузку» повышать не собираются. Хотя и не только в этом дело. Ты знаешь, что я в военное училище в основном из-за дзюдо пошел?

– Не-а, не знал, – отозвался Федор.

– Не только из-за него, конечно, – пояснил Вадим. – Но сама мысль именно так и появилась.

Вадим вновь подлил водки в стаканы.

– Мальчишкой я занимался в секции дзюдо. Мне нравилось и меня хвалили. Потом секция закрылась. Пошел в другую – не понравилось. Тут мне и подсказал кое-кто, что в военном училище как раз секция по дзюдо и есть. Хорошая. Как раз рядом с домом оно и было. Я подумал – а почему бы и нет? Батя тоже эту идею одобрил.

Вадим вновь выпил и закусил.

– В армии я был инструктором рукопашного боя. До того, правда, как попал в Афган. – Понял, – сказал Федор. – Хочешь, значит, перебираться в Ленинград и заниматься этим своим дзюдо?

– Типа того, – ответил Вадим. – К тому же там сейчас мужик один появился, большой мастер рукопашки. Правда, не дзюдо, а айкидо.

– Айкидо? – с некоторым удивлением переспросил Федор. – Это что-то вроде карате? Но его же запретили вроде бы?

– Запретили. – Вадим недовольно передвинул стакан и произнес несколько слов, тут невоспроизводимых. – Идиоты. Они бы лучше яйца себе запретили. И отрезали. А то применят где не надо, и баба потом в милицию побежит с заявлением.

Вадим пару секунд помолчал.

– Нет, айкидо – это не карате. Айкидо эти идиоты запретить не додумались. Хотя с них бы сталось. – Вадим пояснил свою мысль еще несколькими, также не воспроизводимыми здесь словами.

– Айкидо – это вообще-то мир, дружба и бхай-бхай. Силу следует применять лишь в самом крайнем случае, чтобы защитить себя и других, да и то, если ты мастер, надо сделать так, чтобы не причинить вреда противнику. Постараться, по крайней мере. Сплошной мир, одним словом.

– А ты, значит, таким мирным решил заделаться? – вроде бы невинно поинтересовался Федор.

– А почему бы и нет? – невозмутимо сказал Вадим. – Я уже, кажется, навоевался.

Вадим помолчал еще пару секунд, достал новую бутылку и вновь обратился к Федору.

– Федор, ты к «столичной» как относишься? «Пшеничная» кончилась.

– Да один хрен, – ответил Федор, отобрал у Вадима бутылку и сам разлил водку по стаканам.

– Максимыч, – сказал Федор, прикончив половину стакана, – между прочим, я все время забываю одну вещь. Я тебе, между прочим, подарок хочу сделать.

Федор порылся в своих вещах и вытащил средних размеров нож с утолщенным обухом и суженным к концу острием.

– Здорово, – восхитился Вадим. – Вот спасибо. Удружил. – Похож на афганский, – добавил Вадим, рассматривая подарок.

– Он похож, – согласился Федор. – Но на самом деле это наш фамильный нож, он передавался из поколения в поколения от отца к сыну. – Федор выпил еще водки. – Я из кадровых военных, – пояснил он. – У нас в роду все были офицерами, я первый выбрал иную дорогу. Отец был недоволен, но... – Федор опять вернулся к стакану и окончательно прикончил его содержимое.

На самом деле этот нож Федор нашел в Афганистане, в покинутом и заброшенном кишлаке. Отец Федора и впрямь был кадровым офицером, но все остальное Федор выдумал. Точнее, выдумал – это неправильное слово. Он нафантазировал. Творчески сгенерировал. В словах Федора была художественная правда, которая не всегда совпадает с правдой факта. Не совпадает, но не становится от этого менее правдивой. Более того, художественная правда даже выше правды факта. Так что ни в чем Федор против истины не погрешил.

– И до революции мы, Семибратовы, тоже офицерами были, – продолжил свой рассказ Федор. – Семибратовы – это дворянская фамилия.

– Ничего себе, – присвистнул Вадим. – То есть, выходит, твой дед-прадед в гражданскую за белых сражался?

– Нет, что ты! – горячо возразил Федор, на самом деле не имевший никакого понятия, на чьей стороне сражались его родичи в гражданскую войну и сражались ли они там вообще. – Мой дед – дворянин, но он сражался за красных. За рабочих и крестьян.

Федор налил себе еще водки и тут же выпил полстакана.

– Еще я тебе должен сказать, Максимыч, что этот нож – не простой нож. Совсем. Этим ножом против нечисти работать можно. Самой разнообразной нечисти.

Федор вновь выпил.

– Против вампиров, зомби всяких разных, вервольфов, в общем, против чего хочешь. Профиль работы широкий. Но особенно хорошо – против вампиров и зомби. У нас в роду его против зомби и вампиров не один раз применяли. А теперь я тебе его дарю. Потому что, Максимыч, я очень тебя уважаю.

Федор опять выпил.

– Ну просто очень тебя уважаю, Максимыч.

* * *

Миновало недели две. Семестр клонился к завершению, год приближался к концу. Скоро будет уже совсем недалеко до Нового года, а там и Солнце появится, не пройдет и месяца. Но пока на дворе стояла глухая полярная ночь. Зарядили снегопады и ураганные ветра. Опоздавшие и прогульщики начали оправдывать свое поведение «этим сумасшедшим ветром». Но, разумеется, называемая ими причина для опозданий и прогулов была неуважительной. «Вы, наверное, думаете, – говорила им в таких случаях Клепа, – что меня доставили в техникум на вертолете?».

Вертолета у Клепы не было. К сожалению. Каждый раз по дороге на работу и обратно она опасалась, что ветер ее попросту сдует и унесет куда-нибудь в Арктику, к белым медведям. Но пока этого не случилось. В целом все шло совсем неплохо: дочка – тьфу-тьфу – была здорова, на работе к Клепе нареканий не было. Студенты, как обычно, хватали двойки или получали пятерки, время от времени прогуливали занятия и, отвечая у доски, несли какой-то бред, заверяя, что «все это точно так написано в учебнике». Вот только привезенная из Ленинграда маска почему-то постоянно давала о себе знать. Честно говоря, наверное, Клепа о ней уже бы давно забыла. Но маска этого сделать не позволяла. Она постоянно сваливалась Клепе на ногу каждый раз, когда Клепа пыталась что-то достать из письменного стола. Она регулярно начинала весьма странно колотиться в ящике, так что Клепе приходилось перекладывать ее по-новому. Непонятно, почему именно ее никак не получалось нормально уложить в стол или на полку? Клепа уже подумывала о том, чтобы выкинуть злосчастную маску, но что-то ее останавливало. Маска, судя по всему, представляла из себя ценность. Ее можно, например, поднести кому-нибудь в подарок.

Странно, почему Клепе не хотелось, кажется, даже и смотреть на эту вещицу? Красивая ведь. Маленькая такая, коричневато-желтенькая, как будто бы золотисто-посверкивающая. А вот глянуть на нее лишний раз не хочется.

Однажды Клепа все-таки решила выбросить маску. И почему-то вместо того чтобы просто кинуть ее в мусорное ведро, стоящее в углу лаборантской, она потащила надоевшую безделушку в коридор, к служебному туалету. Клепа зачем-то решила выкинуть маску именно туда. Спустить ее в унитаз – это, пожалуй, самое лучшее.

Уже у самой цели Клепа немного задержалась. Хотя, конечно, ничего особо примечательного тут не происходило, но Клепа не смогла победить праздное любопытство. Надо же. Директриса в полный голос распекала провинившуюся лаборантку (ту самую Лепешинскую, кстати), а Лепешинская в полный голос отвякивалась. Обе вели себя совершенно неразумно. Не дело директора отчитывать лаборанток, не тот уровень. Но если уж директор тебя ругает, то лучше помолчать. Или, по крайней мере, не отвечать таким тоном, почти срываясь на крик. Или уже сорвавшись? Клепа подошла поближе, делая вид, что разбирательство директрисы с Лепешинской ее совершенно не интересует.

Да, конечно, любопытство Клепы было вполне праздным. Но зачем бороться со своими эмоциями? Особенно если они никому не мешают...

– Вы не подготовили раздаточный материал! – между тем визгливо возмущалась директриса. – Вы ничего не подготовили! Вы понимаете, что это значит?

– Мне никто ничего не говорил о раздаточном материале! – не менее скандальным, но более приятным голосом отвечала Лепешинская. – Никто ничего не говорил!

– Вы слишком много занимаетесь личной жизнью, с этим вашим Нескоромным! У вас совсем не остается времени ни на что другое! – тем же тоном и так же визгливо продолжала директор.

– Не ваше дело! – теперь Лепешинская уже совершенно точно сорвалась на крик.

– Мое дело – то, что вы совсем не занимаетесь работой! Мое дело – то, что вас ничто не интересует, кроме вашего Нескоромного! – директор уже совсем завелась, и разговор, который предположительно должен был быть деловой беседой, окончательно превратился в обычную бабью склоку. Как в троллейбусе.

Клепа вздрогнула. Что с ней такое? Обычная бабья ругань. Обычная бабская истерика. Лепешинскую еще хоть можно понять, а директор чего так заводится? Но почему ей, Клепе, вдруг сделалось так не по себе? Почему ей страшно смотреть на Лепешинскую? Почему за обычными бабьими скандальными и истеричными репликами ей чудится... безумие? Да, вроде бы оно. И еще что-то, кажется. Но почему? Лепешинская, конечно, не страдает особой выдержкой (как и директор, впрочем), но что тут такого необычного?

Лепешинская между тем окончательно сорвалась на визгливый крик.

– Вы постоянно ставите мне палки в колеса! Вы просто завидуете мне! Вы жить не можете, вы спать не можете от того, что мне хорошо с Нескоромным! Вы все, все делаете для того, чтобы мне во всем помешать!

Клепе захотелось бежать отсюда без оглядки, но пока она все-таки оставалась на месте. Видимо, ее удержало любопытство. И здравый смысл – ведь не происходило ровно ничего опасного, а по большому счету – и необычного.

– Но имейте в виду, – продолжала Лепешинская. – Это вам только пока нравится надо мной издеваться. Вам всем! Вы не даете мне жить, не даете мне любить, не даете мне дышать, не даете мне пить человеческую кровь. Вы хотите, чтобы я все это делала исподтишка, только лишь когда вы отвернетесь. Вам это нравится, нравится, я знаю, вы довольны! Вы хотите, чтобы я вернулась обратно, в царство мертвых. Но у вас ничего не выйдет. Я не вернусь обратно. И я даже не буду потихоньку от вас всех есть и дышать, я буду делать это открыто! – Лепешинская, только что говорившая почти спокойно, вновь сорвалась на крик. – Я уничтожу вас всех, я уничтожу! Уничтожу – у-у-у!

Это выглядело бы как обычная бабская истерика. Если бы... если бы... нет, дело было даже не в ее словах.

– И ты тоже, – Лепешинская неожиданно обернулась к Клепе. – Хватит, ты больше не будешь хранить Ее. Хва-а-ати-ит! Отдай! Оно не твое-е-е! – и с этими словами Лепешинская вырвала из рук опешившей Клепы маску. Ту самую пресловутую маску, которую Клепа как раз собиралась выбросить.

Словно сон. Бредовый сон. Совсем бредовый. Надо же...

Клепа стояла и смотрела на Лепешинскую. Лепешинскую? Хорошо знакомая Клепе лаборантка как будто бы выросла в размерах, на ее руках появились здоровенные когти, а изо рта высовывались не менее здоровенные клыки. Здоровенные, но аккуратные какие-то. Женские. А во всем остальном Лепешинская не изменилась – все тот же модный брючный костюм, очень подходящий к ее фигуре.

Надо же, и о чем я только думаю – подумала Клепа и почувствовала, что она вот-вот упадет в обморок. Обыкновенный такой обморок, вроде того, который как-то раз уже случился с ней во время беременности Ярославной.

Нет, это совершенно недопустимо – строго сказала себе Клепа, опустилась на пол и принялась смотреть на происходящее. На Лепешинскую, в основном.

Но и не только на Лепешинскую. Люди, окружавшие Клепу и Лепешинскую, бросились куда-то бежать. Ну и скорость. Бегут, натыкаются друг на друга, бегут, натыкаются на неводимую преграду, пытаются ее ломать, бегут в другую сторону, сбивают друг друга с ног. И зачем? Ясно же, стенку-невидимку не поломаешь.

Широко раскрытые рты, как у рыб, вытянутых на сушу. Только рыбы молчат, а эти – громко орут. Да, точно орут. А она и не заметила сразу. Но зачем они орут и зачем мечутся?

Лепешинская подняла руки и из них вырвался свет. Синий, зеленый, красный. Красный, зеленый, синий. И еще фиолетовый вроде бы. И коричневый. Лучи света поднялись вверх, покружились в небольшом водовороте и образовали купол, закрывающий всю площадку, на которой собрались директор, Лепешинская, Клепа и другие наблюдатели. А наблюдателей, оказывается, было немало. Даже парочка студентов поблизости околачивалась.

– Можете не кричать, – сказала Лепешинская. – Или, если хотите, можете кричать, как вам больше нравится. Все равно вас никто не услышит. Я об этом позаботилась.

Лепешинская вновь подняла руки и вновь преобразилась. На этот раз она превратилась в скелет. Обычный человеческий скелет, и только через несколько секунд Клепа вспомнила, что этот скелет уже являлся ей в странном видении. Которому она, конечно, не придала значения. Ну разумеется.

Скелет между тем встал в третью позицию, сделал несколько балетных па и закончил их плавным арабеском.

Скелет танцует. Да, и это тоже знакомо.

Скелет сделал еще несколько танцевальных движений. А это уже не балет, просто какой-то танец. Непонятно только, какой. Надо же, и о чем только она, Клепа, сейчас думает?

Скелет остановился, посмотрел на зрителей своими пустыми глазницами и сказал:

– Я вас всех уничтожу.

А потом скелет, то есть Лепешинская, снова преобразовался. Теперь это было опять нечто более похожее на Татьяну Лепешинскую. Собственно, Лепешинская и Лепешинская, только с когтями, клыками и вроде бы собою побольше.

– Я вас всех уничтожу, и я могу объяснить, почему, – вновь на новый лад повторила Лепешинская.

Несмотря на когти, клыки и размеры она как две капли воды походила на обычную вздорную бабенку, закатившую бурную сцену пополам с истерикой мужу. Или подруге, если мужа не оказалась рядом. Или кому угодно еще, кто только подвернулся под руку.

– Этого не может быть, – лихорадочно подумала Клепа. – Она просто болтает. Сейчас она расскажет нам всем о своей тяжелой жизни, а потом вновь примет свой нормальный вид, и мы будем отпаивать ее горячим чаем с валерьянкой. У меня в лаборантской, наверное.

– Я вас всех уничтожу, – третий раз повторила Лепешинская и вновь выпустила из своих рук струи света. На этот раз явно пополам с огнем. Короткий вскрик. Падение чего-то тяжелого. К ногам Клепы подкатилась человеческая голова и замигала глазами. Клепа узнала голову. Ее владелец был студентом Клепиной группы; законченный двоечник, но двоечник добродушный и веселый. Голова вновь мигнула, откатилась и после еще одного направленного в ее сторону луча света приросла к своему собственному телу. Значит, он живой? Лепешинская все-таки не хочет никого убивать, только пугает? Глаза закрыты, но это и неудивительно после такого стресса. Клепа услышала свой собственный крик, длинный и пронзительный.

Он звучал долго. Но в конце концов Клепин (или не только Клепин?) вопль закончился. Наступила тишина. Снова заговорила Лепешинская.

– Я уничтожила одного и скоро я уничтожу вас всех. Однако сначала я вам объясню, почему я вас уничтожу, – произнесла Лепешинская уже более спокойным тоном. Теперь она вроде бы немного успокоилась.

– Хотя история эта длинная, – продолжила Лепешинская. – Впрочем, наверное, можно и в двух словах рассказать. Нет, а вы как думали? Вы будете все время ставить мне палки в колеса, а я буду молчать? – Лепешинская с возмущением посмотрела на директрису. – Я устроилась в этот техникум специально, ради Нескоромного. До этого я работала в больнице медсестрой, и это было удобно, у меня всегда была под рукой свежая кровь. Свежая, самого лучшего качества, на любой вкус и настроение, пей – не хочу. И я увольняюсь, устраиваюсь на работу сюда и что же? Вам мало того, что мне и крови тут попить практически нельзя – я уже думала, что я тут, видимо, опять умру... вам этого мало, вы мне еще и ставите палки в колеса и мешаете выйти замуж за Нескоромного, который уже на мне почти совсем женился! Это ж надо! – Лепешинская, очевидно, вновь начала заводиться. – И после этого вы удивляетесь тому, что я хочу вас всех убить? – задала риторический вопрос Лепешинская. Лепешинская вздохнула и немного помолчала.

– Ладно, расскажу я все с самого начала, Значит, так.

Как я уже говорила, я уже умерла, – Лепешинская начала свой рассказ. – Умерла я давно – лет 10 назад. Родилась я тоже давно – еще до войны. И молодость моя пришлась на время послевоенное. Вы понимаете, что это значит? – Лепешинская, которая говорила уже почти спокойно, снова заорала. Почти истошно. – Вы понимаете, что это значит? Вы не понимаете! Мужчин кругом не было! Совсем! – Лепешинская сделала крохотную паузу и продолжила чуть спокойнее. – То есть совсем – совсем мало их было. На войне их поубивали, почти всех. Так что в той моей жизни мужчин у меня не было, совсем не было, так я ни с кем и не переспала, даже и один раз. А ведь я красивая...

«Как это так, – ошеломленно думала Клепа. – Как это мужчин не было? Голод был, инвалиды были, это да. Но мужчины-то были... Иначе откуда бы появилась сама Клепа? Ее мама вышла замуж за ее отца как раз после войны, и все мамины подружки – ровесницы ее мамы были замужние, не специально же она таких выбирала? Или специально?»

– Я красивая, – продолжала между тем Лепешинская. – Что, скажете нет, что ли? Я знаю, что я красивая. Сейчас я такая, какой была в той жизни лет в 30, пожалуй. Но я долго красивой оставалась. И вкус у меня есть, одеваюсь я хорошо. Я и тогда хорошо одевалась, несмотря ни на что. Я шить умею, я просто замечательно умею шить, между прочим.

Лепешинская сделала короткую паузу и вызывающе посмотрела на слушателей. Она говорила правду. Она действительно была красива. По крайней мере, в этой своей жизни.

– Когда мне было уже за тридцать, – продолжала между тем Лепешинская, – я решила отделаться от девственности. Хоть как-то. Хоть с кем-то. Но это оказалось не так просто. Сама не знаю, почему. Желающие были, я точно знаю. Но не вышло. Видно, что-то со мной не так.

Лепешинская сделала еще одну короткую паузу.

– А лет через пять ко мне посватались, – продолжила она свой рассказ. – Посватался ко мне один человек. Замуж звал. Я согласилась.

А немного погодя он мне предложил еще до свадьбы... попробовать. Вы это время теперь плохо понимаете, наверное. На таких женщин тогда смотрели косо. А если ребенок вдруг случится... Но главное – как он посмел мне ставить условия? Как посмел? Он что, думал, я за его штаны уцепилась, и ни туда, ни сюда?

Лепешинская вновь помолчала.

– Я отказалась, и он на мне не женился. Лепешинская сделала очередную паузу.

– А еще через пять лет один иностранец подарил мне вот эту маску, – она немного потрясла отобранной у Клепы маской и с возмущением посмотрела на Клепу.

– Мы с ним и не говорили почти... Он, наверное, со мной бы еще заговорил, но его окликнули. Я уже тогда поняла, что маска не простая. Я ее постоянно с собой носила, часто на нее смотрела, а порою – подолгу ее разглядывала. Не простая эта маска, не простая... Интересно, знал ли об этом тот человек, тот иностранец от которого я ее получила? По-моему, нет. По-моему, я просто ему понравилась.

Лепешинская сделала уже традиционную паузу.

– И... и все. Так я и жила. Жила и жила. А потом под машину попала. И умерла. И меня похоронили, – последние слова Лепешинская почему-то произнесла с каким – то обреченным возмущением. – И если бы не маска...

Лепешинская тихонько вздохнула и добавила уже традиционное:

– А теперь я вас всех убью.

Сказала и, видимо, решив подтвердить слова действиями, подняла руки и выбросила из них красные струи света. Струи покрутились немного в водовороте и ударили вниз, прямо в столпившихся под невидимым куполом людей. Вновь раздались крики. Отделилась ли чья-то голова от туловища или нет, Клепа не видела.

«Надо что-то делать. – подумала Клепа. – Так дальше не может продолжаться. Она нас сейчас всех поранит... нет, не поранит, поубивает. А мне нельзя умирать. У меня дочь маленькая. Но что делать? Она сказала – никто нас не услышит. И это, видно, правда, иначе бы уже давно кто-нибудь прибежал. Вадим Максимович бы прибежал – он собирался задержаться у себя в спортзале, а это совсем рядом. Кстати, Вадим Максимович – это как раз то, что сейчас нужно. Офицер. Афганец. Он должен справиться с этой чокнутой Лепешинской. Но как дать ему о себе знать? Купол. Непроницаемый купол. Непроницаемый и... а он вовсе не невидимый, как вначале показалось Клепе. Он почти прозрачный, но немного все-таки цветной. Красный, зеленый и... да, фиолетовый. Раньше эти цвета были куда ярче, они начали блекнуть. Начали и продолжают. Наверное, и звукоизоляция тоже падает. Наверное. Проверить? А если это не так? А кроме того, проверить сейчас или подождать? Купол все бледнеет и бледнеет. Но что, если потом будет поздно?»

– А сейчас я покажу вам кое-что! – неожиданно заорала Лепешинская. – Смотрите! – Она высоко подняла бутылку с водой, которую, как все помнили, она постоянно повсюду таскала за собою и про которую все уже, разумеется, совсем позабыли. Подняла и выплеснула содержимое. Вместе с водой из бутылки выплеснулся головастик. Выплеснулся, поднялся вверх и принялся летать туда и сюда, нарезая круги один за другим. Время от времени Лепешинская подавала ему какие-то знаки, и он послушно менял траекторию. Послушно – как совсем маленький ребенок, но и неохотно – опять-таки, как ребенок.

«Он похож на зародыша», – остолбенело подумала Клепа. Да, точно, на зародыша. В голове у Клепы медленно, но ясно всплыл рисунок из школьного учебника биологии.

– Это мой ребенок! – торжественно провозгласила Лепешинская. – Мой незачатый и нерожденный ребенок. Незачатый и Нерожденный. Незачатый и Нерожденный. Незачатый и Нерожденн-ннн-ый!

«Пора», – подумала Клепа. Незачатый и Нерожденный словно бы выбил из ее головы нерешительность. И она закричала. Закричала так громко, как только могла. То есть так, как совокупно десять других женщин.

В этот день Вадим задержался в спортзале. Волейбольная сетка на следующем уроке была не нужна, так что сегодня ее надо было снять. Он и снял. Заодно еще и разложил хула-хупы, передвинул «козла» и осмотрелся, соображая, чем бы еще заняться, чтобы уже сразу все закончить. И услышал крик. Не очень громкий, как будто бы придавленный. Но отчаянный. В этом Вадим ошибиться не мог.

Старая привычка воскресла мгновенно – Вадим тут же, без размышлений, прошел в подсобку, выбрал две самые крупные гантели и вышел из спортзала.

Вышел и сделал несколько шагов. И понял, что дело куда серьезнее, чем только он мог вообразить. Гораздо серьезнее.

Несколько лежащих на полу бесчувственных тел – это само собой. Насмерть перепуганные люди, думающие только о том, убьют их или не убьют – тоже. Важнее – то, что их напугало.

Прямо перед Вадимом стояла очень высокая странного вида женщина, похожая, как он заметил, на Татьяну Лепешинскую. Похожая и непохожая. Высокая грудь, стройные ноги и черные волосы – это все было при ней, но кроме того – она была вооруженна здоровенными клыками и чуть меньшими, но тоже, судя по всему, весьма опасными когтями. Кроме того, сверху, неподалеку от женщины, крутился еще какой-то непонятный зеленовато-коричневый головастик. Непонятный, но, как показалось Вадиму, по крайней мере, мирно настроенный. Вроде бы.

И словно всего этого было мало, вокруг нее колыхались и развевались красно-огненные струи. Они были опаснее всего – Вадим это понял. Он сам не знал как, но понял. И еще он понял, что со странной Лепешинской (или не Лепешинской?) бессмысленно вступать в переговоры. По крайней мере, сейчас. Она опасна и она не хочет ничего обсуждать.

А в следующий миг Вадим, не думая, быстро уклонился в сторону. Сделал шаг направо и развернулся на правой ноге. Спасли старые привычки. Он уклонился – еще до того, как высокая женщина бросила в его сторону охапку красных струй, смятых и скрученных в комок. И даже, кажется, до того, как она повернула голову. Успел.

И сразу же, еще не закончив движения, Вадим запустил прямо в голову демонице обе гантели. Обе сразу. Хотя до высокой женщины было еще далековато. Но Вадим не хотел рисковать. И он не ошибся. И та, и другая гантели на скорости врезались в мишень.

Хорошо врезались. Как надо. Любая другая голова треснула бы, как перезревший арбуз. Но это была не обычная голова, а голова какая-то чертово-демоническая. Это Вадим, разумеется, понимал, так что не стоило ни удивляться, ни огорчаться тому, что она оказалась покрепче арбуза. Напрасно он даже надеялся на иное. Хорошо еще, что гантели ее хоть немножко задержали.

А они ее задержали. Демоница слегка пошатнулась, окружающие ее волны красного цвета исчезли, а сама она начала меняться. Сначала – непонятно как. Потом – вполне понятно. Перед Вадимом стоял скелет. Обычный человеческий скелет, череп, кости рук и ног, костяное туловище – все как полагается. Скелет вновь слегка покачнулся, посмотрел на Вадима и сказал:

– Я тебя уничтожу.

Вадим не знал, что подобную фразу Лепешинская произносила в этот вечер несколько раз подряд, так что она уже стала традиционной, но если бы и знал, его бы это вряд ли заинтересовало.

Его волновало другое. Что делать? Что? Секунды утекали, утекали... неужели все, конец? Как глупо-то... Как глупо... Именно сейчас, после Афгана... нет, надо что-то придумать. И быстро.

Неожиданно Вадим вспомнил про подаренный ему еще не так давно нож. По счастию, этот нож был как раз при нем. Федор нес тогда какую-то чушь, однако... Однако несуществующие демоны (или кто там она такая?) на самом деле существуют. А раз так, то, быть может, и придуманная сказка окажется правдой?

В этой мысли не было никакой логики. Но Вадим решил ее проверить. Ранее интуиция и способность просчитать правильное решение его не подводили. Не должны подвести и сейчас. Не должны.

Вадим метнул нож.

Демоница упала.

Упала сразу же, там где и стояла, прямо на лету превращаясь из скелета в обычную женщину. Совсем обычную. Черные волосы, длинные ноги, высокая грудь. И прямо в ней, в этой груди – его нож. Точно по-серединке, хорошо видно. Также как и сама женщина, она тоже хорошо видна. Да, это именно Лепешинская. Надо же...

Женщина лежала, не поднимаясь и не шевелясь. Он что, покончил с ней? Все в порядке?

Но Вадим знал, что в таких делах никогда нельзя быть уверенным хоть в чем-то. Надо бы эвакуировать население. Но куда?

И только он успел об этом подумать, как женщина зашевелилась. Зашевелилась, застонала и даже попробовала встать. Правда, неудачно. Пока неудачно.

Вадим оглянулся кругом.

Если люди бросятся сейчас врассыпную, то демоница поймает и убьет от силы двух или трех из них. Может и больше, но вряд ли. По крайней мере, если они поторопятся. Не исключено, что она сможет поймать даже и меньшее число людей, скажем, только одного. Но кто-нибудь погибнет почти наверняка. А вот если... Вадим вспомнил точно – Лепешинская ни разу не заходила в спортивный зал. Ни разу. Это, конечно, могло быть и случайностью – в конце концов, что ей там делать? А могло и не быть. Тем более, что на дверях спортзала висела подкова. Заговоренная подкова – как утверждал тот студент, который ее там повесил. Вадим уже не помнил, как его звали, и, разумеется, не обратил особого внимания на его болтовню. Но и подкову снимать не стал – она ему не мешала. Если... С ножом Вадим оказался прав. Может, и тут? Да, но если он ошибается, то спортивный зал превратится в ловушку для всех. Не приказать ли все-таки людям бежать? В конце концов, с чего он вообще взял, что демоница станет за ними гнаться?

Демоница вновь застонала и вновь приподнялась. Встать она не могла, но из обычной женщины она уже опять начала превращаться в выползший из ада оживший труп. Зомби – вспомнил Вадим слышанное от Федора слово. Сейчас она походила наполовину на скелет, наполовину на женщину.

– Я вас всех уничтожу, – сказала зомби.

Вадим решился.

Он отдал приказ следовать в спортзал.

Самое сложное в таких случаях – избежать паники. Кто-то всего за несколько секунд уже попытался дать деру – таких пришлось останавливать, быстренько разъяснять им суть дела и успокаивать. Кто-то – и когда только успели? – начал потихоньку впадать в истерику – таких тоже надо было как-то приводить в чувство. Собственно, в подобной ситуации и солдаты могли бы запаниковать, чего тут говорить о гражданских. Но кое-как Вадим справился.

Время еще было – демоница все никак не могла даже как следует привстать. Вадим поручил тащить двух тяжелораненых (или убитых?) парочке студентов покрепче, сам подхватил третьего, самого здоровенного и тяжелого, и вместе со всеми последовал в спортивный зал.

Пара минут – и население было эвакуировано. Можно было бы действовать и побыстрее, но главное – они успели. Вадим на всякий случай закрыл дверь и стал ждать. Если он ошибся – они все погибнут. Сейчас он узнает, правильное решение он принял или нет.

Ждать пришлось недолго.

Через пару секунд в закрытую дверь ударил нож – видимо, тот самый, которым Вадим достал демоницу. А еще через пару секунд дверь рухнула, и на пороге появился разгневанный скелет, внешность которого плавно перетекала в женщину, похожую на Лепешинскую, и обратно в скелет. Появился и... остановился. Перейти порог скелет (то есть уже не скелет, он опять перетек в Лепешинскую – тупо отметил про себя Вадим) никак не мог. Значит, он все же не ошибся. Интересно, что было бы – как-то безразлично подумал Вадим, – если бы он не догадался закрыть дверь? Или если бы демоница догадалась сначала сломать дверь, а потом уже бросить нож? Кого-то бы точно убило... Вадим прислонился к стене и задумчиво посмотрел на зомби. А вот она опять превратилась в скелет. А вот она уже как две капли воды похожа на Лепешинскую, только клыки у нее здоровенные. Надо же... Интересно.

Зомби стояла напротив выбитой двери и кричала что-то возмущенное. Потом отошла к окну. Постояла. Окончательно перетекла в Лепешинскую – такую, какую ее сегодня в первый раз увидел Вадим – с клыками и прочим. Потом положила на подоконник маленькую безделушку (маску – разглядел Вадим) и вроде как задумалась. От ее головы в разные стороны уходили волны красного света. Неподалеку туда и сюда летал головастик. Интересно, а он-то откуда здесь взялся?

За спиной Вадима раздался шум, зазвучали громкие голоса. То есть они и раньше звучали, но он не обращал внимания. Ничего особенного, просто люди взволнованы. Они и должны быть взволнованными вообще-то. Кажется, кто-то назвал его имя. Да. Вроде бы требуется его участие в чем-то. Или его мнение. И на фига? Нет, правда, и на фига он кому-то понадобился? Шум не умолкал. Похоже, кто-то опять назвал его имя. Странные люди, и чего они к нему пристали? Или оно так и должно быть?

Вадим обернулся, заново вникая в происходящее.

Были еще раненые, помнится. Где они? Один есть; вон там, в углу. Почему, интересно, он не мог сам дойти до спортзала? Вадим посмотрел повнимательнее и понял, что нерадивый гражданский был ранен в ногу. И поэтому решил, видимо, что его должны тащить. Ясно. А вот еще один раненый, уже в руку. Вокруг обоих уже собралась небольшая толпа. Вадим решил, что к ним можно не подходить.

Он еще раз оглянулся и нашел двух других раненых. Они лежали в противоположном углу. Эти были ранены тяжело. Наверное. Наверное, просто ранены. Вадим подошел поближе. Проверил пульс. Выслушал сердце. Еще раз. Оба были мертвы. Сомневаться не приходилось. Давно он этого добра не видел, ничего не скажешь. Вадим матюгнулся и поднялся, оглядываясь по сторонам и соображая, кому лучше поручить отнести трупы в подсобку. До дизентерии и прочего дело вряд ли дойдет, но лучше, если они не будут валяться тут, у всех на виду. И гигиена, и психология – только паники ему здесь не хватало.

Однако поручить что-либо кому-либо Вадим не успел. Не успел, потому что именно в этот момент к нему подскочила директриса. Бросив на нее только один взгляд, Вадим подумал, что паника ближе и опаснее, чем он предполагал.

– Что это такое?! – визгливым голосом кричала директриса. – Вы понимаете, что происходит?! Почему вы не принимаете мер?! Это недопустимо, это надо непременно прекратить! Это ужасно! Это совершенно ужасно! Вы видели, какие у нее зубы?! Нет, вы видели, какие у нее зубы?! У нее же огромные зубы! Огромные!

– Лариса Петровна, – благодушно проговорил Вадим, – ну какие такие у нее особенные зубы? Зубы как зубы. Великоваты, конечно, но, в общем, ничего. Вон у тещи моего двоюродного брата тоже большие зубы. Почти такие, как эти. Даже, пожалуй, точно такие же. И ничего. Живут. Бывает, конечно, всякое, но в целом – теща как теща. Вполне сносная женщина.

– Что вы мне такое говорите! – взвизгнула директриса. – Как могут у какой-то тещи быть такие же зубы, как у этой... этой... Вы просто не знаете, что говорите!

– То есть как это я не знаю? Я что, не знаю тещу своего собственного брательника? – возмутился Вадим. – А кроме того, – добавил он уверенно, – каковы бы ни были зубы, меня ими так просто не разгрызть. Я орешек твердый.

Вадим оглянулся кругом и решил, что паника пока им не грозит.

Он велел перетащить трупы в подсобку какому-то крепкому студенту и директрисе (Вадим решил, что ее следует чем-то занять), а сам отошел к двери понаблюдать за зомби. Отсюда надо было как-то выбираться. Но как? Вадим подошел к самому порогу, оглянулся, увидел, что директор почему-то все еще не взялась за порученное ей дело, повторил приказ еще раз, на сей раз – с употреблением нескольких соответствующих случаю крепких выражений, убедился, что теперь приказ уже выполняется, и принялся смотреть на зомби.

Зомби не делала ничего особенного. Она постояла у окна, потом немного походила туда-сюда. Потом опять стала у окна. Неподалеку от нее туда и сюда летал головастик. Зомби смотрела на него. Вроде бы как-то ласково смотрела.

– Надо, чтобы кто-нибудь по порядку и толково пересказал с самого начала, что, собственно, случилось, – подумал Вадим.

Он посмотрел по сторонам и подозвал к себе Ростовскую. Ростовская Клеопатра Робертовна вроде бы производила более-менее толковое впечатление.

Выслушав рассказ, Вадим задумался.

– А вон та маска? – спросил наконец он. – Ее ты не видела?

Ростовская вновь принялась рассказывать. Оказывается, маска была у нее, у Ростовской, уже давно и временами создавала странные эффекты. Первое, что сделала зомби, – отобрала у Ростовской маску. Отобрала и произнесла при этом странные слова.

– Почему сразу не сказала? – недовольно выговорил Ростовской Вадим. – Я же говорил – с самого начала и подробно.

Вадим вновь задумался. Он задумался надолго – наверное, полчаса он только стоял и смотрел на демоницу, ни на что не отвлекаясь и ни с кем не разговаривая. Только Ростовской велел задержаться подле себя на всякий случай (она почему-то без всякого приказа собралась было отойти).

– У тебя ребенок есть? – обратился он наконец к Ростовской.

– Что? – та чуть не свалилась.

– Да нет, с ним все в порядке, – Вадим сообразил, что он сказал что-то не то. – Просто нужна твоя консультация. Так значит, есть?

– Д-да... – ответила Ростовская.

– Головастик, как я понимаю, ребенок этой демоницы... Его можно как-то отвлечь? А через него и мать?

Вадим решил разъяснить суть дела, чтобы точнее поставить задачу.

– Я думаю, что с помощью маски можно уничтожить зомби. Но до маски нужно добраться. Как – то добраться. Сможешь отвлечь зародыша-головастика? Так, чтобы она отвлеклась тоже?

Ростовская задумалась. Потом полезла в сумочку (надо же, она все еще при ней) вытащила сигарету и зажигалку. Начала зажигать сигарету.

– Эй, чем это ты занимаешься? – подозрительно спросил Вадим.

– Подожди, Вадим Максимыч, я знаю, что делаю, – ответила Ростовская.

Клепа не любила, когда ей мешали.

Сигарета разгорелась. Ростовская подняла ее повыше, даже привстав на цыпочки. Ничего не произошло. Сначала. Немного погодя зародыш-головастик, нарезающий свои круги рядом с демоницей, вроде бы заметил дым и небольшой огонек. Заметил и заинтересовался.

Заинтересовался и подлетел поближе, хотя и держась на некотором расстоянии от Клепиной сигареты. Принялся нарезать круги уже на этом месте. От Клепиной сигареты и от самой Клепы зародыш по-прежнему держался в некотором удалении, но и отлетать от них он тоже не торопился. Кажется, понемногу он даже приближался к ним.

Демоница забеспокоилась. Она дала знак зародышу вернуться на место, но тот, начав было неохотно выполнять ее требование, все-таки передумал и вернулся к зажженной сигарете. На дальнейшие знаки демоницы он более не реагировал. К сигарете он начал медленно приближаться.

Демоница забеспокоилась еще больше. Она приблизилась к двери и стала подавать зародышу еще более резкие и повелительные знаки, при этом, по-видимому, высказывая еще и сильное недовольство его поведением.

Зародыш по-прежнему не реагировал.

Демоница смотрела только на зародыша. За ее спиной сейчас можно было пройти к маске. И вернуться. Наверное.

Вадим подумал, что он вообще-то велел Ростовской только лишь высказаться. А там бы он уже решал, что делать. Осуществлять ли этот только что придуманный им в общих чертах план или же думать дальше.

Он же еще не решил.

Может быть, он сможет выдумать еще что-то, получше. Может быть.

Демоница стояла совсем рядом. Очень хорошо были видны ее когти. И клыки. Да, клыки у нее здоровенные, директор права. Она от него, пожалуй, вообще ничего не оставит. Хоронить нечего будет. Тела тех двух бедолаг, верно, уцелели лишь случайно.

Демоница по-прежнему смотрела на зародыша. Это случай. Другого может и не представиться.

Вадим сделал шаг. Второй. Идти надо было не только быстро, но и бесшумно. Лучше более бесшумно, чем более быстро. Наверное. Третий шаг. Четвертый. Пятый. Вот и маска. Теперь обратно. Все сначала – первый, второй шаг, третий. Четвертый. Пятый. Все, что ли? Он уже тут, за порогом? Надо же...

Вадим отдышался, пару раз выматюгался и посмотрел на маску внимательнее. Ничего особенного, маска как маска. Ладно, и что с ней теперь делать? Видимо, ее надо как-то разломать. Или хоть как-то ей повредить. Как?

Вадим положил маску на пол, забрал у Ростовской зажигалку. Приложил горящую зажигалку к маске. Посмотрел на зомби. Ничего. Ровным счетом никакого эффекта. Что же, получается, зря он чуть не подох? Стоп. По крайней мере, он живой, хуже тоже никому не стало. Надо подумать, что еще можно сделать с этой чертовой маской. Булавкой ее, что ли, уколоть? По крайней мере, вроде бы, в сказке именно так уничтожали кощеево яйцо. Вместе с Кощеем. Вадим забрал у Ростовской булавку (к счастью, она у нее нашлась) и нацелился ткнуть ею прямо в лежащую на полу демоническую хреновину. Куда-то между глазниц. Случайно он глянул на демоницу. Та стояла и смотрела прямо на Вадима. Просто стояла и смотрела. То ли он не мог причинить ни ей, ни маске никакого вреда, и демоница о том знала, то ли... Вадим с силой ткнул булавкой в маску. С силой и с наговором. Что-то вроде – «пускай она уберется туда, откуда пришла, и жарится там дальше». Вадим подумал, что со словами будет вернее. Хотя, конечно, нужных слов он не знал и знать не мог, однако и повредить они тоже не могли.

Демоница осталась стоять, как стояла, только стала она теперь вроде бы более прозрачной. Через пару секунд она превратилась в скелет. На этот раз – в скелет, слегка прикрытый прозрачной белой фатой, по краям расшитой крупными жемчугами. Потом опять перетекла в женщину – уже без клыков и когтей. Потом опять в скелет. Потом опять в женщину. И наконец на этой женщине словно бы растаяли одежды, и она предстала перед Вадимом совсем, абсолютно голая, постояла так пару секунд и растаяла вся. Полностью. Более о ней не напоминало ничто и ничего. Только маска.

* * *

Клепа выскочила из ошалевшего от растерянности спортзала первая. Заскочила к себе, схватила одежду. Выбежала на улицу. Бросилась чуть ли не грудью на проезжавшее мимо такси. Поехала домой. Ей надо было убедиться, что там все в порядке. Что все живы-здоровы. Все. И дочь, и мама, и отец, и бабушка. Скорее, скорее. Да что же он так плетется, черт побери?

Когда Клепа вбежала наконец к себе в квартиру, и мать, и отец были еще на работе. Разумеется. Где они еще могли быть в это время дня?

Дома сейчас находились лишь дочь и бабушка – ее, Клепина, бабушка, а ее дочке – прабабушка, значит. Бабушка как раз в этот день затеяла печь пирог с корицей, а Ярославна ей в этом активно помогала. Можно даже сказать, как выразилась бабушка, Ярославна сама испекла пирог. Но дочь была с ней не согласна. Не согласна и недовольна. Воспользовавшись появлением мамы, она принялась возмущенно жаловаться ей на поведение бабушки. Как это так – ей, Ярославне, не позволили поставить пирог в духовку! И вытащить его оттуда тоже не позволили! Ну почему! Она же хочет сама испечь пирог, на этот раз по правде испечь, она же давно говорила... Тут Ярославна прервалась. Прервалась потому, что Клепа порывисто подхватила ее и с силой стала сжимать в объятьях. Ярославна громко заплакала. Неудивительно – Клепиного порыва испугался бы и взрослый. Клепа продолжала сжимать в объятьях дочь. Ей не хотелось ее отпускать. Ей хотелось держать ее, держать... и рыдать вместе с ней, может, еще громче, чем она, в голос. Подбежавшая бабушка еле-еле забрала у Клепы Ярославну.

– Бабушка, ни в коем случае не позволяй ей вынимать хоть что-то из духовки! – крикнула Клепа.

– Я что, дура, что ли? – обиделась бабушка.

Но Клепа ее не слушала. Клепа выбежала за дверь, вновь поймала такси и поехала на работу. Никакого другого, лучшего места она для своей поездки не придумала, а ехать куда-то ей хотелось. Она и ехала. Она ехала, и перед ее внутренним взором разворачивались странные образы и картины, совсем как тогда, в начале полярной ночи. Только теперь Клепа знала – они не плод дурного самочувствия и северного климата. Ее руки прикасались к таинственной маске, так что ничего странного нет в том, что порою ей позволение знать нечто, неведомое другим. И сейчас она знала – знала, что над Мурманском, высоко, вне предела человеческого взгляда, кружит и будет кружить головастик-зародыш – Незачатый и Нерожденный. И он будет так кружить год за годом, каждую полярную ночь, лишь только после праздника Солнца улетая далеко на юг, в жаркие страны. В Египет, а может быть, еще далее, на юг Африки. Вот так будет. И так есть.

А сама Клепа ехала все дальше и дальше, и плакала, плакала, плакала...

* * *

Вот, собственно, и все. После поспешного ухода Клепы из спортивного зала там не произошло ничего особенного – обычные в таких случаях крики, слезы, истерики и столбняки.

Только Вадим отобрал пресловутую маску у директора техникума Ларисы Петровны Казаковой – она попыталась под шумок спрятать ее в карман.

– Что вы себе позволяете? – тут же, как ни в чем не бывало, расшумелась директор. – Как вы себя ведете? Вы разве не понимаете, что это очень важная вещь, имеющая серьезное значение? Разве вам непонятно, что предмет, изъятый у вампира, крайне важен для общества? Вы разве не понимаете, что этот предмет надо как следует спрятать? Разве вам непонятно, что спрятать его как следует может только серьезный руководящий работник?! Может и должен как следует спрятать! Это моя обязанность как директора, я директор!

– Лариса Петровна, конечно же, эту вещь надо спрятать, – миролюбиво ответил ей Вадим. – Вот я и спрячу. В лучшем виде спрячу. Я ее в Баренцево море брошу, в Кольский залив. В Баренцевом море даже радоактивные отходы хоронят, так уж тем более и маску там навеки спрятать можно. Самое ей и место.

А вот теперь уже совсем все. Эта история закончена. Осталось только сказать, что, как мне совершенно точно известно, Вадим действительно выбросил маску в Баренцовое море.

Кроме того – насколько знаю я, хотя знаю не совсем точно – никто из участников этой истории никогда никому о ней не рассказывал. Иначе как объяснить тот факт, что она так и осталась неизвестна? За одним исключением – Клепа, точнее – Ростовская Клеопатра Робертовна рассказала обо всем случившемся своей уже выросшей дочери, а также своему второму мужу – Веселову Николаю Петровичу. Николай Петрович, в свою очередь, во время очередного запоя растрепал эту историю всему Мурманскому траловому флоту. Но Николаю Петровичу никто не поверил. Все знали, что Николай Петрович Веселов хороший моряк и отличный механик, но законченный алкоголик. Впрочем, правду сказать, подобная повесть из чьих угодно уст вряд ли пользовалась бы особенным доверием. Так что совсем не исключено, что о своих приключениях распространялся и кто-то еще, но, к добру или к худу, его правдивое повествование было встречено неоправданным скепсисом. Одним словом, я думаю, что и моему рассказу, который я передаю тут точно так, как слышала его от матери, тоже никто не поверит. И поэтому я рассказываю эту повесть просто так, только лишь для того, чтобы развлечь моих возможных читателей. И более ни для чего другого. Благодарю за внимание.

Дух воздуха и морская бутылка

У меня не так уж часто бывают управляемые астральные сны, так что даже и нашу Солнечную систему я почти не знаю. А уж в эту часть Вселенной, под небо этой планеты я и вовсе попала совсем случайно.

Я всего лишь спала, как обычно, и мое астральное тело, соответственно, висело над моим физическим телом, и тут я проснулась во сне и полетела, мое астральное тело полетело, и я подлетела к Плутону, и завернула влево, и мои астральные глаза обнаружили там непонятной длины светящийся алый туннель, такой, какого я еще не видела, и я не справилась с любопытством, полетела в него. И вот я здесь.

Не знаю, где это. Вижу лишь, что планета – совсем как наша Земля. Только трава – скорее синяя, чем зеленая, насколько я могу разглядеть из поднебесья. А луна – точно как у нас. Большая, круглая, холодным светом полнеба заливает. И по этому небу, по этой лунности я и лечу. Опускаюсь пониже. Подымаюсь повыше. Делаю круг и приближаюсь к луне.

Опасно, конечно, приближаться к чужой луне.

Но я тогда была моложе, чем сейчас, и потому – куда бесстрашнее. Вернее, сейчас-то я, пожалуй, совсем утратила это качество, но в те времена – дело другое. Итак – я приближаюсь к луне, и тут происходит то, чего и следовало опасаться. Я запутываюсь в лунных нитях. Запутываюсь в лунных нитях и запутываюсь в своих мыслях в тщетной попытке найти выход из ловушки. А ведь ранее я всегда считала, что мой разум достаточно изощрен для того, чтобы выбраться из беды на любой из извилистых дорог Космоса, даже если я вдруг в нее и попаду.

И тогда я увидела Ариэля.

Луна как раз в это время стала, кажется, еще больше, хотя это вроде бы было и невозможно. Небо залито луной, но при том оно совсем темное, как и полагается небу полуночи. И по этому небу, по этой луночи летел Ариэль. Его прозрачные крылья как будто бы зачерпывали лунный свет, а затем вновь выливали его в небо, расплескивая во все стороны.

Я думала, что он пролетит мимо, но Ариэль услышал мой оклик и повернул в мою сторону. Приближаясь, он приоткрыл свою ауру и представился, дав мне возможность обнаружить его имя. Одно из его имен. Так я узнала, что передо мной Ариэль, великий дух воздуха, бывший пленник Сикораксы, а потом Просперо, сейчас же – вновь свободный, как и сам воздух, его стихия.

– Твое положение незавидно, – произнес Ариэль. – Если бы я был человеком и мог бы испытывать жалость, мне было бы жаль тебя.

– В таком случае, ты не мог бы мне помочь? – сказала я. – Пожалуйста.

– Я бы помог, но как? – ответствовал Ариэль.

– Я не знаю, – принуждена была ответить ему я. – Ближе к утру, когда луна начнет таять, – вымолвил Ариэль, – я вернусь. Если ты придумаешь, как я могу тебе помочь, или если я другим каким-либо образом узнаю или пойму, как я могу тебе помочь, и если это будет в моих силах – я это сделаю. А пока – прощай.

И Ариэль взмахнул прозрачно-белыми крыльями и улетел – неведомо куда.

А я осталась. Встреча с Ариэлем приблизила меня к более привычному мне расположению духа; я верила теперь, что я что-нибудь да выдумаю и выпутаюсь из ловушки. Выпутаюсь с помощью Ариэля. Надо только что – то придумать. Этим я и занялась.

Луна между тем побледнела и как будто даже уменьшилась. Звезды побледнели тоже. Небо посерело и помрачнело. Странное зрелище. Теперь уж видно, что это луна не нашей Земли. Сейчас эта луна похожа не на луну юга, а на родную мне луну севера, луну Заполярья.

Небольшая и бледная. Дивно-печальная луна.

В этот час вернулся и Ариэль.

– Я тут, – сказал он. – Я тут и могу пробыть тут еще некоторое время. Узнала ли ты, как я могу тебе помочь? Мне это неизвестно.

– Да, – ответила ему я. – Теперь я знаю. «Трактат о воздушных тварях и об истекании слюны». Шестнадцатого века. В нем сказано...

– А разве он сохранился? – перебил меня Ариэль.

– Сохранился, – сказала я. – И даже в двух экземплярах. Один находится в сверхсистемной библиотеке, той, что в оазисе тунисской Сахары. Библиотекари в ней – пустынные ежики. Обслуживание – замечательное. Сначала я узнала про этот экземпляр.

А второй – тоже в Тунисе. В городе Набуле, в библиотеке при тамошнем музее. Город – не туристический. Совсем случайно про тот, второй экземпляр узнала.

А написано в трактате, что, если соединить слюну воздушной твари и волос женщины, то этим волосом можно разделить лунные нити.

– Воздушная тварь – это я, – промолвил Ариэль. – Женщина – ты. Твое освобождение возможно.

Ариэль протянул руку и отделил от моей головы волос. Затем поднес его к глазам, мельком на него глянул и опрыскал его своей слюной – как ни удивительно, но сие действие получилось у Ариэля таким изящным, что я никак не могу сказать – плюнул.

Проделав все это, Ариэль, дух воздуха, слабо пошевелил прядью моих волос и как будто бы тихонько дунул. Плотная сеть паутины и клубков лунных нитей, которая связывала меня, разошлась вмиг.

– Желаю удачи, – сказал Ариэль. И улетел.

Я была свободна.

Так закончилось это мое астральное путешествие.

Минувшее событие возбудило во мне интерес к духу воздуха, Ариэлю, и потому, когда, дня через три я возобновила свои астральные прогулки, я сразу же разыскала его.

Весь облик Ариэля – и внешний его вид, и голос, и жесты, все сохранилось в моем сознании более чем отчетливо, и поэтому я тут же и без труда притянулась к его астральному отпечатку.

Но окликать его или иным способом привлекать его внимание я не стала.

Вместо этого я стала за ним наблюдать.

Ариэль плавно, очень плавно скользил по безжизненному космосу в промежутках между планетами нашей Солнечной системы. Он дважды обогнул кирпично-красный Марс, который в этот час, под этими лучами был подобен то ли забрызганному двухдневной кровью пушечному ядру, то ли запачканному красноватой землей футбольному мечу. Обогнул, как сказано было, дважды, и при том лишь дважды взмахнул крыльями. Все остальное время он просто скользил по астральному лучу, сразу же набрав нужную ему скорость; а потом и придерживался ее, нисколько не торопясь.

Затем Ариэль столь же плавно повернул к Сатурну с его кольцами.

Я, чтобы ничего не пропустить, приблизилась к Сатурну тоже, то расширяя, то сужая при этом свой астральный окоём.

Ариэль пролетел между окружающими планету льдинками и приблизился к округлому ее спутнику. Маленькому по космическим меркам и огромному тут, вблизи. В относительной близи. Чем Ариэля заинтересовал этот некрупный космический объект? Скорее всего, ничем. Ариэль, дух воздуха, парит и летает, где хочет, без всякой причины.

Ариэль сделал несколько кругов вокруг спутника, сам напоминая спутник. Хотя нет, не напоминая. Ариэль на сей раз довольно часто взмахивал своими большими белыми крыльями. Спутники планет не машут крыльями.

Ариэль махал крыльями и летел. Я смотрела. Казалось, это не закончится никогда. Интересно, что скажут астрономы, когда обнаружат Ариэля своими приборами? Впрочем, они его обнаружат, только если он того захочет. А он захочет? Может да, а может, нет. Дух воздуха свободен в своих желаниях, свободен настолько, насколько это возможно для мыслящего существа. Свободен, как воздух, как космическое пространство и как звездный эфир. Его желаний не предугадать.

Ариэль сделал последний круг и начал опускаться к поверхности спутника. Прямо к его кратеру, который становился все больше и больше по мере того, как Ариэль спускался.

Ариэль планировал все ниже и ниже. Кратер увеличивался. Вот его уже не охватить глазом, вот он уже сделался безграничной темной бездной. Не имеющей границ и беспредельно темной.

Ариэль опустился в нее, и лишь усилив до предела астральную видимость своего взора, я могла теперь его разглядеть. Ариэль парил в беспредельном мраке. Сверкающе-белая капелька света в бессветной темноте.

Эта капелька то поднималась вверх, то опускалась вниз, то направлялась в сторону, двигаясь с неясным мне смыслом. Впрочем, очевидно, смысла никакого не было.

Так продолжалось довольно долго, но по истечении некоторого времени Ариэль начал подниматься из кратера. Подниматься, никуда не торопясь. Один взмах крылами, другой. Ариэль поднялся над черной бездной. Еще один взмах крыльями. Еще. Ариэль поднялся над спутником Юпитера. Поднялся, вышел в настоящее космическое пространство, и вновь принялся огибать спутник на небольшой теперь высоте. И когда Ариэль сделал полповорота, он остановился и завис над спутником-планетой. С этого ракурса спутник вместе с его кратером очень напоминал Звезду смерти. Да, точно. Один к одному. Настоящая Звезда смерти из четвертого эпизода Звездных Войн.

Ариэль задержался на этой точке пространства еще совсем немного, мягко взмахнул крылами и полетел от облюбованного им спутника прямо к Юпитеру. Нет, все-таки не к нему самому, а к ближнему его кольцу. К ледяным осколкам. Теперь он собирался полетать уже среди них.

Словно услышав мои мысли, Ариэль остановился и посмотрел на меня.

– Ты любопытна, – сказал Ариэль. – Могу понять. Я не против, чтобы за мной наблюдали. Иногда. Однако всему есть мера. На сей раз – для тебя достаточно. Может, еще как-нибудь, в другой раз.

И с этими словами Ариэль исчез. Я могла, конечно, вновь найти его моим астральным взглядом, но я не стала этого делать. Я подчинилась, хотя и неохотно. Требование Ариэля было законно, но я не люблю, когда мне указывают, что делать.

Как бы там ни было, Ариэль был прав – я действительно была любопытна. А поскольку, в данном случае, мое любопытство возбудил он сам, я решила, не пытаясь более смотреть на его настоящее, разузнать что-нибудь про его прошлое.

Конечно, тут были свои сложности. Прежде чем искать в астрале, вначале, разумеется, надо было посмотреть, что по сему поводу имеется в книгах. Однако прошлое Ариэля практически нигде не зафиксировано, не считая пьесы Шекспира. Но Шекспир, как все знают, источник весьма ненадежный. Достаточно вспомнить хотя бы шекспировского Ричарда Третьего и Ричарда Третьего исторического. Правда, уже с шекспировским Ричардом Вторым все гораздо лучше, но... В общем, Шекспир не источник. Но других – то источников нет вообще! Считается даже, что сюжет «Бури», где действует Ариэль, – это единственный сюжет, который Шекспир выдумал самолично, не используя иных материалов, поэтому-то и получилось так, что в этой его пьесе, и только в ней, соблюдается классическое аристотелевское единство времени, места и действия. То есть, говоря иными словами, Ариэля Шекспир просто выдумал. Это, конечно, полная ерунда, но других источников в любом случае не сохранилось. Письменных источников. Может, их и не было? Вроде и форма пьесы, те самые аристотелевы три единства, все-таки на это указывают. Но...

Бермудские острова. Да, точно, Бермудские острова и Бермудский треугольник. Как я могла забыть про них? С них же все и началось!

Точнее, с английской эскадры под командованием Джорджа Сомерса, направлявшейся в Виргинию и потерпевшей крушение у Бермудских островов. Потерпевшей крушение, но чудом выжившей и высадившейся на Бермудах, на берегах зачарованного острова, населенного дьяволами и ведьмами, где вечно гремит гром и чье мрачное побережье усеяно опасными подводными скалами. Из описания этой экспедиции и этого крушения, вышедшего в тысяча шестьсот десятом году, и выросла пьеса Шекспира «Буря». Та, что про Ариэля. Надо же, а я чуть это не забыла и чуть не упустила из вида!

Ну да, теперь все ясно. Ясно, что делать. Сейчас же отправляюсь на Бермуды. В астральном виде, разумеется. В обычном меня с работы сейчас не отпустят. Да и все равно в Бермудский треугольник я иначе не попаду.

В общем, сказано – сделано. В этот день у меня не вышло, но на следующий я уже была на Бермудских островах. Астральным взглядом видно все практически так же, как и обычным, но фокусироваться сложно, поэтому я сразу подумала – хорошо бы сюда как-нибудь потом заявиться уже в физической форме.

Я немного покружила над каждым островом и особенно над Сент Джорджем, над тем, где когда-то высадился Джордж Сомерс. Современные города, в меру экзотичные, в меру обычные... Что ж, поглядеть стоит, но хорошо видно, что и ведьмы, и дьяволы, и зачарованный гром давным-давно покинули эти острова. И даже и следов искать не стоит – хоть я и надеялась на обратное. Все ушло.

Я подлетела к памятнику Джорджу Сомерсу, покружила над ним. Надо же, какой он тут важный. Стоит, ноги расставил, просто не человек, а само самомнение. Хотя он и не человек, разумеется, а – памятник.

Я сделала еще один круг над памятником. Пора было направляться дальше, в Бермудский треугольник, поискать чего-нибудь там, раз уж здесь меня постигла неудача. Но что-то меня удерживало.

Я еще немного покружила над памятником Джорджу Сомерсу и полетела к морю. К берегу моря.

Последняя попытка. Если и здесь ничего не выйдет, то... Море меньше всего прочего должно было сохранить кусочки от магии Бермудов. Но больше всего – от своей собственной магии. Эта магия есть везде, где только есть море, но здесь – особенно.

Я посмотрела на море. Просто так посмотрела, не отыскивая ничего и не размышляя ни о каких поисках. Рядом с самым берегом море было зеленое, а дальше – синее-синее. Волны неторопливо накатывались на берег и отходили.

Повинуясь странному наитию, я подняла руку, и ветер, легкий прибрежный ветер положил в нее волос. Волос Дидоны. Царицы Туниса, основательницы Карфагена, возлюбленной Энея, которая покончила с собой тогда, когда он ее оставил.

И что все это значит?

Я опять глянула на морскую равнину.

Волнение моря было сейчас невелико, и его негромкое грохотание звучало спокойно и звучно. Так, наверное, слышится девятибалльный шторм изнутри запечатанной бутылки, что носится по разъяренным волнам. Бутылка. Неужели все дело в этом?

Корабль Энея, следуя из Карфагена в Рим, проходил не здесь, но Бермуды – это Бермуды. Бермуды всегда остаются Бермудами. Если моя догадка верна, теперь можно не лететь в Бермудский треугольник, достаточно Бермудских островов.

Следуя за волосом, я легко найду и бутылку, влекомую морскими течениями. Если она есть, конечно.

Я опустила руку. Ветер легонечко шевелил волос Дидоны, как будто бы пытаясь выдернуть его из руки. Я ждала. Волос натянулся. По руке словно бы пробежал слабый разряд электрического тока. Вот она, моя бутылочка с бумагой внутри. Она есть. Она ждала меня в глубине океана.

Ветер по-прежнему дул и шевелил волосы – мои собственные волосы, но и волос Дидоны у меня в руке – тоже. Я взмахнула руками и полетела.

Хорошо, когда ты умеешь путешествовать в астрале. Бутылка плавала далеко в океане, на другом конце земного шара, но уже через полчаса она была у меня в руках. Еще полчаса ушло на то, чтобы вскрыть ее, не разбивая. Разбивать ее, обросшую водорослями, ракушками, тиной, проплававшую весь свой длинный век в синем море, мне было жалко.

Однако же бить ее нужды и нет, – вот оно, старое письмо, записка, вложенная в бутылку, теперь уже в моих руках.

Осторожно разворачиваю. Читаю. Давно устаревший английский, века, наверное, шестнадцатого. Понять немного сложно, но можно. Да, все понятно. Остается привести это письмо здесь. То есть мой его перевод. Вот он.

«Имя мое Фердинанд, и я сын Неаполитанского короля. Сын и наследник. Жизнь моя текла ровной чередой увеселений и обязанностей, каковые обязанности я всегда старался исполнять в меру моих сил и способностей и каковым увеселениям я всегда радовался. Я никак не думал, что однажды все так сильно изменится. Но все изменилось.

История, которую я хочу поведать здесь, для меня началась с морского путешествия в Тунис, на свадьбу моей сестры, которая выходила замуж за тунисского царя и сама сделалась царицею Туниса. На обратном пути наш корабль потерпел крушение у загадочного острова. Я думал, что в живых остался один я, а мои спутники, и в их числе мой отец, погибли. Но оказалось, что, несмотря на ужасную бурю, не погиб вообще никто. И это было неслучайно. Буря произошла по мановению руки Ариэля, духа воздуха, и по соизволению Просперо, истинного Миланского герцога и ученого – волшебника. Просперо не желал, чтобы кто-либо лишился жизни, и потому никто ее и не лишился.

Все это было произведено Просперо со специальным расчетом и дальней целью.

Много лет назад Просперо был низложен и изгнан из его владений его младшим братом, который и занял его трон. И хотя нрав и характер Просперо был таков, что он никогда особенно не интересовался государственными делами, не в пример делам колдовским, а также многоразличным ученым книгам, однако же престол свой он хотел вернуть.

И вот при этих обстоятельствах я повстречался с герцогом Просперо. А также встретил я и дочь его, Миранду. Просперо же, герцог Миланский, в коварстве своем устроил дальнейшие события так, чтобы прельстить меня Мирандою, дочерью своею. Таким образом Просперо подготовил исполнение задуманного им.

Тут надобно еще сказать, что ранее, во времена уже минувшие, младшему брату Просперо, Антонио, удалось свергнуть своего старшего брата только лишь благодаря союзу с Неаполитанским королем, моим отцом. Теперь же, то есть в те времена, о которых я сейчас рассказываю, они оба оказались на острове – и король Неаполитанский, отец мой, и младший брат Просперо, Антонио, нынешний герцог Миланский. А кроме того – также и мой дядя, младший брат Неаполитанского короля. И вскоре все они сделались зрителями прекрасных танцев и прекрасной музыки, и прочего представления, разыгранного для них Ариэлем и его духами, а также зрителями роскошной трапезы, возможности испробовать которую они были лишены тем же Ариэлем и его духами, или, вернее, гарпиями, чей облик Ариэль и его духи приняли. И все они были погружены в пучину безумия при помощи колдовства Ариэля, или, правильнее было бы сказать, колдовства Просперо, который поработил Ариэля. Да, они были лишены разума и они были загнаны в болота бесплотными духами Ариэля, ужасными духами Ариэля, которые пели ужасные песни; загнаны по приказу Просперо. И лишь по прошествии времени Просперо повелел Ариэлю вернуть разум отцу моему Алонзо, брату своему Антонио и дяде моему Себастьяну. И получив вновь свой разум, поняли они, сколь дурно они поступили в свое время, низложив Просперо с его законного престола. А поскольку брак Миранды, дочери Просперо, со мной, сыном короля Неаполитанского, был к той минуте делом уже решенным и сговоренным, то и возвращение Просперо на трон его виделось теперь делом совсем легким.

И тогда мы собрались в дорогу. В обратную дорогу.

И взошли все мы на корабль, который заброшен был бурею к сиим загадочным берегам, но который волею хозяина Ариэля не пострадал от бури совершенно; взошли все мы на него и отправились в путь. Ариэлю было велено надувать паруса попутным ветром. Это была его последняя служба. Затем он должен был получить свободу. Так сказал ему Просперо.

Между тем наше плавание длилось и длилось.

Мы шли мимо высоких берегов, сугубая мрачность коих нас пугала, мимо жемчужно-светлых островов, по которым расхаживали дивные птицы-павлины, мимо огромных черных воронок воздушного смерча, которые, казалось, затягивали в себя все сущее, но которые почему-то даже и на волос не сдвинули нас с нашего пути. Мы шли мимо стай золотистых рыб, которые вели хороводы-танцы под волнами, у самого края воды и воздуха, а затем временами оборачивались птицами и продолжали хороводы-танцы уже над линией моря. Мы шли мимо острова, над которым высоко и зловеще поднималось жерло потухшего вулкана. Мы шли и шли по синему морю, а дорога все не кончалась. Но вот наконец мы приблизились к Неаполю. К Неаполю, где решено было вторично отпраздновать мою и Миранды свадьбу. До прибытия нашего в сей город оставался один лишь день и одна лишь ночь.

Ранним вечером того дня мы вновь миновали воронку черного смерча. И хотя мы знали, что не в ее силах затянуть нас в свою зияющую пасть, все же никто из нас не мог избежать ужаса. Лишь один Просперо, казалось, не испытывал и малейшего испуга. Он стоял на наветренной стороне правого борта и пристально смотрел на смерч. Очень пристально. Словно бы думал о чем-то. Словно бы что-то решал.

И вот, словно бы что-то уже решив, Просперо поднял руку и сделал Ариэлю, духу воздуха, своему слуге, некий знак. И в тот же миг корабль повернулся и направился прямо в смерч.

Мы не успели даже прийти в ужас, больший, нежели тот, который вызывало у нас ранее зрелище смертельной воронки, когда мы увидели себя в огромном черном пространстве, наполненном светящимися огоньками. Звездами – как стало ясно еще через миг. Только здесь они были куда ярче, чем мне когда-либо до того доводилось видеть.

И эти звезды не мигали. Целую минуту не мигали. А потом – словно бы разом заморгали своими ресницами, забрызгали лучезарной росой из очей, затанцевали непонятный танец, а чуть позже – выстроились в два ряда, которые тут же изогнулись, объединились и образовали сияющий туннель. Туннель, в который нас тут же и засосало, как засосало чуть ранее в воронку воздушного вихря.

Засосало – и выплюнуло нас – на сей раз – в местность светлую и лучистую, полную цветов, многоразличных и прекрасных. Там мы и остались.

Эта земля была воистину красива.

Нигде и никогда я не видел так много столь дивных и столь разных цветов, благоухающих радостью.

За цветами этими смотрел и цветы эти высаживал многоопытный садовник. Садовник был не человеком, не духом и не зверем, но неким непонятным существом, высоким, странным и очень добрым. Высшее удовольствие своей жизни садовник находил в том, чтобы сажать цветы и ухаживать за ними.

Цветы же он высаживал как обычным способом, так и распыляя изо рта начатки той земли, а кроме того, надо полагать, и еще каким-то образом.

Итак, приютившая нас земля была красива и волшебна, хозяин ее был добр, так что мы, несмотря на разлуку с милой родиной, чувствовали себя счастливыми.

Что до Просперо, то он как будто бы не обращал ни на нас, ни на садовника никакого внимания. Просперо часами читал свои книги и часами же обследовал новонайденную землю. Он вооружился лупой и, казалось, пытался осмотреть с ее помощью каждый вершок.

Надобно тут еще сказать, что место, в котором мы очутились, представляло из себя остров; очень большой, но все же не более чем остров. Он был окружен океаном, и похоже, что, кроме острова и океана, на планете этой ничего не было. Да, именно что на планете. Отец мой сказал мне, что мы, судя по всему, очутились на иной планете, на одной из планет нашего солнца, на одной из тех, о которых писал в своем ученом труде Николаус Коперник. А может быть – на одной из тех планет, о которых писал Джордано Бруно, тот самый Джордано Бруно, которого многие обвиняли в ереси и даже в сатанизме. На одной из множества планет среди множества звезд. Множества, о котором говорилось в сочинении неистового итальянца, в которое мне как-то довелось мельком заглянуть. Однако сатанист Бруно или нет, но, как разумно сказано, Господь наш порою открывает нам истину самыми неисповедимыми путями, так что, вполне возможно, что итальянец был прав, и существуют и иные галактики, и иные миры, и пребываем сейчас мы – в одном из иных миров.

В ином мире, в иной галактике, на иной планете.

Так сказал мне отец, и это все он заключил из слов Просперо, из слов Ариэля и из того, что он видел сам. И я согласился с отцом.

Просперо же между тем перестал читать книги и начал преобразовывать остров по некоему, очевидно, недавно им придуманному, плану.

Он изменял русла рек, осушал болота, сажал леса. А также вырубал леса и заболачивал луга. В зависимости от того, чего требовал в том или ином месте и в том или ином случае его сложный план.

Он произвел две сообщающиеся пустыни, жаркие и без единого оазиса. Они странно сочетались с общим соприродным этой местности климатом, очевидно, тут не обошлось без магии. Но, так или иначе, он их произвел, и пустыни эти были воистину пусты, и казалось, кроме песка, там ничего не было. Не было там, разумеется, и цветов. И на всем острове цветов стало значительно меньше, большую их часть Просперо извел во исполнение своего таинственного замысла. Доброго садовника, который пытался защитить цветы, Просперо легко одолел и посадил в ящик. Наверное, навсегда. Садовник мешал Просперо, садовник не мог не сажать цветы.

Мой отец и мой дядя поговорили с Просперо, обсудили кое-что и вместе кое-что решили. И дядя мой, и отец, и вся команда наша под наблюдением и по совету волшебника Просперо переделала корабль. После этого все они, а также и Антонио, брат Просперо, погрузились на судно и отправились в обратный путь, домой. Король Неаполя, мой отец Алонзо, был вполне уверен, что это безопасно. И он, и Просперо решили, что таковое расставание и путешествие есть самое лучшее для всех.

Я же остался на острове. Частию потому, что не мог решительно воспротивиться воле Просперо, частию потому, что не мог решить, как мне будет лучше.

Помогая Просперо, я погрузился в многоразличные ученые книги, о существовании которых я ранее и не слышал. Я изучал самую потаенную магию, самую волшебную алхимию, самую ученую астрономию. Ранее о таком я не мог и мечтать. Кроме того, здесь была моя жена Миранда, дочерь Просперо... хотя я чувствовал, что красота ее уже не столь притягивает меня более. Да разве не послужила эта красота тому, чтобы быть ловушкой для меня? И разве, как сказано в Книге Чисел, не поступил Просперо враждебно со мной, в коварстве своем прельстив меня Мирандою, дочерью своею? И разве не должен я, как сказано в той же Книге Чисел, враждовать с ним и поражать его? Этого я решить не мог.

Между тем Ариэль, дух воздуха, слуга Просперо, взял себе за обыкновение проводить долгое время в беседах со мной. Он рассказал мне и про себя, и про Просперо, и про Сикораксу, а также много чего еще интересного.

Ариэль также сказал, что мне следует покинуть эту планету. Ариэль сказал, что мне как зятю Просперо будет нетрудно перенаправить на себя нить, связывающую Просперо и Ариэля. После этого Ариэль улетит сам и заберет меня с собой с этой планеты. А потом он перенесет меня туда, куда я захочу. И я дам ему свободу. Я согласился с ним и сделал, как он сказал.

Так я и покинул и Просперо, и Миранду, и доброго садовника, и более я про них ничего не знаю.

Ариэль, по слову моему, перенес меня на родную мою планету, в Тунис, где царицею стала сестра моя, и разрезал я там связывающую нас нить, и стал Ариэль свободен. И распрощались мы, и он улетел.

Однако вскорости я обнаружил, что на Земле в этот срок прошло уже множество веков, и умерла давно сестра моя, царица Туниса, и муж ее, и дети их, и дети детей их, и все, кого я когда-либо знал. Я поселился на острове Джерба, невдалеке от грота Калипсо, где когда-то очень – очень давно жил славный муж Одиссей. Поселился, говорю я, там, и погрузился в книги и ученые изыскания.

И решил я написать бумагу, и положить ее в бутылку, и бросить бутылку в море. А в бумаге я решил описать свою историю, и историю Просперо, и историю Миранды. А также историю Ариэля, историю Сикораксы, историю пленения Ариэля и историю освобождения Ариэля. И эту бумагу ты и держишь сейчас в руках, о любезный мой читатель. Про себя, Просперо и Миранду я уже написал. Сейчас я напишу про Ариэля и Сикораксу. И начну я, как это следует, для лучшего понимания, с Сикораксы.

Сикоракса жила в Тунисе^[8], и была она – ведьмой. Трудно сказать, какой ведьмой, пожалуй, – ни злой и ни доброй. Однако скорее все же злой, чем доброй.

Сикоракса варила зелья, собирала тину с болот совиным пером, снимала и накладывала сглаз и порчу на людей и скот. Кроме этого, достаточно часто, если только ей было это зачем-либо нужно, она накладывала на того или иного человека заклятие повиновения, и тогда человек этот делал все, что она желала. Это-то Сикораксе и нравилось больше всего. И не только ради ее выгоды и интереса, но и просто так. Поэтому, разумеется, Сикоракса принялась совершать подобные заклятия все чаще и чаще, и вскоре уже вся округа боялась и ненавидела ее. Боялась и ненавидела, но не употребляла против нее никаких мер. Потому что боялась более, нежели ненавидела.

И все-таки Сикоракса не могла совершать заклятие повиновения так часто, как ей того хотелось. И не потому что мала была ее сила, а потому что законы мира хоть и отчасти, но ограничивают силу ведьм. И захотела тогда Сикоракса – изменить мир.

Сикоракса призвала к себе своего сына Калибана, наложила на него заклятие невидимости и отправила в дальнюю сокровищницу королевского дворца – выкрасть оттуда гребень Дидоны, царицы древнего Туниса.

Правда, на самом-то деле этот гребень только лишь назывался гребнем Дидоны; в самом же деле гребень принадлежал ранее герою Геркулесу. Он овладел гребнем на том же самом острове, где также выкрал и коров Гериона, совершив, таким образом, свой очередной подвиг. Геркулес собирался подарить гребень Ипполите, в прошлом – царице амазонок, а сейчас – жене его друга Тезея. Но вышло так, что Геркулес оставил этот свой подарок в Италии, подарив его людям, оказавшим ему гостеприимство. Геркулес всегда желал хорошенько отдариться в ответ на дары, а более в этот момент ничего подходящего у него под рукой не оказалось. Так гребень достался народу Эвандра. Рассказ же о том, как он впоследствии попал в Тунис, слишком длинен, а я и так уже сильно отвлекся. Лучше я запишу его как-нибудь в другой раз и вложу в иную бутылку, которую также доверю морским волнам. Ибо Всевышний Творец знает, что вся эта история также заслуживает отдельного и обстоятельного рассказа.

А сейчас я вновь продолжу про Сикораксу.

Как сказано уже было, Сикоракса велела сыну своему Калибану выкрасть гребень Дидоны и принести ей. Калибан это исполнил.

Сикоракса побрызгала на гребень болотной тиной, собранной в полночь при полной луне, посадила на него двух лягушек и дала им посидеть там часа два (лягушек для этого пришлось предварительно напоить сонным зельем), положила в чан с заговоренной водой на круглые сутки, а потом еще пропела над ним множество сильных заклинаний. И гребень превратился в куклу.

Сикоракса осталась довольна тем, что сделала и, прежде чем делать что-либо еще, решила призвать Ариэля. Она пропела одно из своих самых сильных заклятий и вызвала духа воздуха. Вернее, „вызвала“ – это не совсем то слово. Сикоракса не могла бы таким образом заставить Ариэля явиться к ней. Она лишь смогла немного потревожить его астрал и возбудить этим способом его любопытство. Так Сикоракса добилась, чего хотела. Ариэль прилетел к ней, и их разговор случился. – Ты должен помочь мне, – сказала Сикоракса Ариэлю. – Ты можешь помочь мне, и тогда я смогу сделать то, что хочу. У меня есть гребень Дидоны, и я уже превратила его в куклу. А сейчас я хочу превратить многих кукол – во многих эльфов. Маленьких эльфов, не больше мизинца, с крылышками, совсем не таких, какие были в старину.

– Да, сейчас почти не осталось Волшебного Народа, – согласился Ариэль. – Да и те ушли в Закрытые Холмы. Но зачем тебе нужно превращать кукол в маленьких летающих эльфиков?

– Я хочу, чтобы мир стал другим, – сказала Сикоракса. – Более свободным, более волшебным. Тогда станет более свободы для моего колдовства. Да ведь и тебе будет неплохо – духов воздуха тоже становится меньше. Я хочу превратить кукол и в духов воздуха тоже. Это необходимо – мне требуется пространство.

– Для меня духов воздуха достаточно, – сказал дух воздуха Ариэль. – А если сделать по-твоему – мир станет более свободным и волшебным, да. Но и более детским. А значит – более сумасшедшим. Я люблю свободу, но не люблю сумасшествия. Это разные вещи.

С этими словами Ариэль улетел.

Сикоракса очень разгневалась и принялась колдовать.

Она оживила куклу, научила ее ходить, танцевать и говорить, а потом – вытянула из нее волос. Старый волос. Тот, что с былых дней оставался на гребне Дидоны. На гребнях и расческах часто остаются волосы, в этом нет ничего удивительного.

Сикоракса затянула волос в аркан, подбросила высоко вверх и захватила им Ариэля. Магические гребни порою бывают коварны.

И случилось так, что как раз в это время злые деяния Сикораксы переполнили чашу терпения жителей Туниса, и они изгнали ее из своей земли. Просто изгнали – у жителей Туниса не хватило отваги попытаться причинить ей вред. Или, возможно, хватило благоразумия. Сикоракса не стала тягаться с тунисцами, которые всего-навсего выставили ее вон; тем более, что она и сама подумывала уже об отъезде. Что бы случилось, если бы правитель Туниса и его добрые подданные отважились бы на большее? Неизвестно. Известно лишь то, что произошло в действительности: колдунья Сикоракса погрузилась на отъезжающий из Туниса корабль – и не одна, а вместе со своими пожитками и колдовскими устройствами и орудиями и вместе с сыном своим Калибаном. И вместе с пленником своим Ариэлем.

Когда же корабль отчалил, Сикоракса велела Ариэлю превратить назначенных ею кукол в маленьких эльфов.

– Я уже подготовила все, что надо, – сказала она. – Дело остается за тобой.

Про духов воздуха и про то, чтобы превратить в них кукол, она на сей раз ничего не говорила.

Ариэль тот же час исполнил повеление Сикораксы. Дела Земли и Детей Земли его не интересовали.

Сикоракса между тем направила корабль прямо в Бермудский треугольник и высадилась на облюбованный ею Бермудский остров вместе со своими колдовскими устройствами, своими колдовскими орудиями, своим сыном Калибаном и своим пленником Ариэлем.

Сикоракса высадилась на остров и принялась колдовать. Вскоре весь остров был уже полон многоразличными маленькими эльфами, которые подчинялись Ариэлю, а значит, и Сикораксе.

Это уже не говоря о многочисленных духах воздуха, которые издавна жили на этом острове или же прилетели туда после появления Ариэля. Они не имели никакого отношения к новопревращенным куклам, но также подчинялись Ариэлю. По старой дружбе.

Так оно некоторое время и шло. Сикоракса варила зелье, вспрыскивала его росой, собранной при полной луне, и управляла островом. Ариэль ей повиновался.

И по прошествии некоторого срока Сикоракса повелела Ариэлю превратить назначенных ею кукол в духов воздуха. На это Ариэль ответил отказом. Выполнять этот ее приказ он не желал, ибо он желал, чтобы воздух, его родная стихия, был бы по-прежнему свободен. Свободен, а не по-детски весел и безумен. Ибо безумие и свобода – разные вещи.

Тогда Сикоракса заколдовала Ариэля и прикрепила его к расщелине старой сосны, что имела один ствол, но разделялась в вышине. Там Ариэль пробыл долгих двадцать лет. Про это время он мне почти что ничего не сказал, поскольку, очевидно, рассказывать о том времени ему было неприятно. А Сикоракса между тем разделила нить, исходящую из гребня Дидоны, на две части. Теперь она могла одновременно, но различным образом управлять островом со всеми его эльфами и держать в плену Ариэля. Сикораксе, надо сказать, способ этот показался гораздо более удобным, нежели прежний, и она решила оставить в своем пользовании именно его и в том случае, ежели Ариэль выполнит все же ее приказание и будет отпущен из расщелины сосны. Но Ариэль ее приказания не выполнил.

Между тем, по прошествии двадцати лет на острове оказался изгнанный из своих владений Миланский герцог Просперо. Просперо был могущественным магом. Он одолел Сикораксу^[9], освободил Ариэля из расщелины сосны и сделал его теперь уже своим пленником. Двойную нить, исходящую из гребня Дидоны, он вновь обратил в нить единую, хотя и сплетенную из двух частей и, отдавая команды Ариэлю и управляя им, он стал управлять островом. В отличие от Сикораксы, Просперо счел именно этот способ более удобным. Ариэль был послушен Просперо во всем. Калибан, сын Сикораксы, также стал служить Просперо.

Что же касается второй стороны нити, той, что вела к кукле, а также к по-прежнему соединенной с ней Сикораксе, то с нею Просперо сделал вот что. Он хорошенько ею размахнулся и забросил в пещеру Геркулеса. Ту самую, где Геркулесу когда-то поклонялись, ту самую, где Геркулесу приносили мирные жертвы из крупного и мелкого скота. А поскольку гребень Дидоны, обращенный теперь в куклу, принадлежал некогда Геркулесу, кукла, а с нею и Сикоракса, оказались привязаны к этой пещере. Кукла – на короткой связи, Сикоракса – на длинной. Но хотя связь эта и была длинной, она отбирала у Сикораксы могущество. Никогда она более не будет уже способна на настоящее могущественное колдовство. Так, во всяком случае, думал Просперо.

А что до меня, раба Божия Фердинанда, то я уже подошел к концу той истории, которую желал поведать тебе. Дальнейшее ты, о мой читатель, уже знаешь. А сейчас я бросаю бутылку в море и надеюсь, что труды мои не были напрасными».

Я опустила бумагу, которую держала в руках. Надеюсь, мои труды не были напрасными также. Я перевела на русский найденную мною записку. А что дальше? Можно было опять найти Ариэля. Можно было попробовать раскопать эту историю и далее. Но я вдруг почувствовала, что мне ничего такого не хочется.

На работе опять аврал. Сейчас и так-то стало много работы, а пока я возилась с Бермудскими островами и с запиской Фердинанда, накопилась масса несделанных переводов для наших клиентов. А ведь мне надо поторапливаться, если я хочу освободить себе время в конце месяца для тренировок по историческому фехтованию. Они и так сжирают кучу времени, а тут еще подготовка к международному турниру... В смысле, к отбору участников на него. Нет, все-таки я хочу на него попасть. Хочу. Ладно, сделаем.

И жизнь пошла своим обыденным ходом.

И прошло с той поры уже семь с половиной месяцев. Прошло и прошло. Дело обычное. Тут меня как раз и отправили в командировку в Рим. Опять же, дело обычное. Если ты работаешь переводчиком, тебе постоянно приходится куда-то ехать. В Москве я уже вообще, наверное, скоро получу свидетельство о постоянном месте жительства. За границу посылают несколько реже, но тоже, однако, посылают. Ничего в этом приятного и интересного нет. Это совсем не то, что поехать в путешествие самой. Тут работа. С утра на работу, целый день переводишь, ничего не видишь. Что Москва, что Рим, что Сицилия, никакой разницы.

Но в этот раз мне повезло. На командировку выпало два дня выходных, и у меня получилось задержаться на них в Риме. Я была, конечно, рада. За два дня не очень-то много посмотришь, но все-таки.

И надо сказать, я многое успела и вообще неплохо отдохнула. Посмотрела на театр Марцелла – того самого Марцелла, что умер совсем молодым, ничего в своей жизни не совершил и навеки остался в стихах Вергилия, что пророчили ему громкую славу и великие деяния. Посмотрела на Колизей – правда, только снаружи. Посмотрела на форум Юлия Цезаря – и бросила туда монетку на счастье, как полагается. Посмотрела на форум Траяна – и бросила туда монетку тоже. Не знаю, полагается это или нет, но я бросила.

Интересно, как лучше – прожить на манер Юлия Цезаря, воевать со своими, завоевать громкую славу и умереть молодым от руки своих же?

Или же лучше как Траян – воевать, и притом успешно, с чужими, расширить границы империи, прожить долгую жизнь, умереть своей смертью, оставить по себе добрую память? Понятия не имею. Умереть молодой – это классно, конечно. Но я бросила монетки обоим.

А потом пошла смотреть «уста истины», те, что в фильме «Римские каникулы» с Одри Хепберн. Выстояла порядочную очередь (фильм, как стало ясно, все туристы смотрели, все хотят с «устами» пообщаться), подошла к «устам», засунула свою руку, выяснила, что ее не откусили, и, стало быть, в жизни своей я не вру. Впрочем, никто, видимо, не врет, по крайней мере, никто в очереди.

И собралась я уже было уходить. И тут я узнала, что в том же самом здании, по соседству, в подземелье католической церкви, располагается еще одна достопримечательность. Старый храм Геркулеса. Там ему когда-то приносили жертвы. И помещение храма сохранилось до сих пор. И я, конечно, спустилась вниз.

Я не вспомнила про Сикораксу. Она совсем вылетела из головы. Мне просто было интересно посмотреть на древнее святилище Геркулеса – Геракла.

В подземелье я была одна. Никого из толпы, окружавшей «уста истины», не интересовал Геркулес. О tempora, о mores! О времена, о нравы! Одри Хепберн, конечно, хорошая актриса, но можно ли сравнить ее с Гераклом?

Я постояла, посмотрела. Повернулась туда и сюда. От древнего храма остались лишь стены, смотреть, собственно, было не на что. Но мне все равно было интересно. Наконец я бросила последний взгляд на заброшенный храм, посмотрела на часы и собралась было уходить, когда услышала – не обычным, но астральным слухом – истошный вой. То вопила привязанная к храму Геркулеса и обессиленная Сикоракса. Каждый новый посетитель отбирал у нее еще кусочек с таким трудом приращенной силы. Все эти годы после поражения она приращивала и приращивала силу, надеясь не только достигнуть прежнего могущества, но и стать много могущественнее прежнего. И все эти годы каждый новый появившийся в храме турист отбирал у нее эту силу. Отбирал и отбирал.

Я нагнулась к полу и подобрала небольшую нить. Или, вернее сказать, пояс. В общем, что-то в этом роде. Каждый из посетителей отбирал у Сикораксы силу, но только я могла взять ее в руки. И, может быть, воспользоваться. Воспользоваться?

Да, чтобы все пошло кувырком, а потом, если повезет, если я слажу, если хватит силы и умения... Тогда я многое выиграю. Если слажу. Нет, неразумно. Или просто у меня нет смелости? Эх, была бы я моложе... Я все еще держала в руках пояс, хотя уже знала, что не воспользуюсь им.

Просто я решила, что выпущу его из рук попозже. Когда буду сидеть в самолете. Хоть увижу, куда и как он полетит. Интересное зрелище. И то польза. Да, была бы я помоложе. Тридцать три года – не двадцать три.

Я стояла и слушала вой обессиленной Сикораксы.

На международный турнир я так и не попала. Уступила Сереге и Виталию. Обошли они меня. Ладно, возможно, Серега и впрямь меня сильнее. Но Виталий? Да ни в жизни. Быть такого не может. И как они считали очки? Кто ж так считает?

Или, может, все это ерунда, и я просто придумываю, не могу смириться, что я не так сильна, как я полагала? Или и впрямь меня засудили? Ко всему прочему, парням не очень-то нравится, когда девчонка с мечом оказывается их сильнее. Лет шесть назад это очень чувствовалось. Сейчас уже не чувствуется... наверное. Так в чем же дело? Я все выдумываю? Не могу принять поражение? Но я же не спорю, что Серега лучше меня. Но Виталий...

Черт возьми, да в любом случае это глупо. Глупо, когда тебе уже за тридцать, столько сил уделять спорту, который никогда не будет профессией, за который тебе никогда не будут платить денег, а только ты сама будешь тратиться на него. И деньги будешь тратить, и силы, и время – в ущерб работе, за которую получаешь зарплату. Это хорошо в двадцать лет, в тридцать три уже надо бросать игрушки.

И в тридцать три у женщины уже давно должен быть парень. А если ты в последний раз встречалась с мужчиной, когда... эх, да какая разница. Нормальная женщина не лупит парней мечом, нормальная женщина делает кое – что другое. И она не пытается доказать парню, который ей нравится, что ее засудили в отборочных играх по историческому фехтованию, если он думает по-другому, на такое способна лишь такая дура, как я. Или хрен бы с ним, с Михаилом? Может он и впрямь не такая радость, как мне показалось?

Я повернулась и вышла из заброшенного храма Геркулеса.

Мне уже надо было спешить на самолет. Я успевала, но, пожалуй, в самый притык.

Пояс я выкинула, когда самолет набрал высоту. Выкинула и проследила за ним астральным взглядом. Это и впрямь оказалось занимательно. Пояс медленно летел среди звезд, изредка слегка вальсируя. Подлетел к Ариэлю. Сделал вокруг него круг. Ариэль как будто бы ничего не заметил, хотя я уверена – видел он все прекрасно. А пояс между тем повернулся и вновь двинулся – неведомо куда. Я думала, что так и потеряю его из виду. Но пояс свернул и опустился на неведомой земле, похожей на шекспировскую Англию.

Опустился – и принял вид обычного пояса, зримого обычным, а не астральным взглядом. Вид не очень дорогого, но и не слишком дешевого пояса. Неплохая находка для небогатого человека.

И точно – прошло совсем немного времени, когда на невинно свернувшийся пояс наступил один такой не слишком богатый человек. И не слишком-то честный, похоже, судя по внешности. Хотя внешность бывает обманчива, но тут я почти не сомневалась. В конце концов, астральный взгляд обманывает реже. В любом случае, человек этот никакого понятия не имел, какие беды или блага могла бы сулить ему его находка. Я, впрочем, тоже не имела такого понятия. Магический пояс, кусочек силы Сикораксы теперь, наверное, изменился? Или нет?

А не очень честный и не очень богатый человек поднял между тем пояс, положил его в заплечную суму, и пошел своей дорогою, напевая песенку:

Эй, пешеход, шагай вперед!

Не бойся ни дождя, ни пыли.

Кто весел – тридцать миль пройдет.

Кто грустен – не пройдет и мили^[10]

Смерть, где твое жало?

Я оплатил свое оживление в случае внезапной смерти.

То есть, разумеется, «оплатил» – это громко сказано. Какое там оплатил – два тантилума и поллинера, – дешевле, чем платный туалет не только в четырех столицах Галактической Империи, но даже и в провинции. Разве что на третьей планете Бета-2 у Тау Кита за такие деньги позволят отлить не на улице, а в помещении. И уж тем более за такие деньги нельзя купить будущую реанимацию мозга, – за реанимацию мозга, я думаю, пришлось бы заплатить примерно столько, сколько стоят все четыре столицы. Ну ладно, не все четыре, но две из них – точно.

Но как бы там ни было, сколько бы восстановление и приживление нейронов головного мозга ни стоило на самом деле, но нас, бойцов отрядов чрезвычайного назначения, им обеспечили. Благо, не такое уж большое число нас было. Только просили не болтать о новой крутой сверхтехнологии – мало ли что. Ведь этакое счастье все захотят иметь, но почти никто не сможет. Только мультимиллионеры и мы, элитные наемники Великой Галактической Империи. Мы, в случае чего, получим полную реанимацию бесплатно. А два тантилума и поллинера – это наша идея. Наше желание.

Это суеверие. Возможно, конечно, это и глупость, но за жизнь надо заплатить. Так платят за кота или собаку – хотя бы четверть линера. Тем более надо заплатить за свое собственное воскрешение. За свою собственную жизнь. Может, она и не слишком важна, но уж поважнее, чем жизнь собаки.

А заплатил, – значит все, мое почтение. Контракт готов. Можешь быть уверен, если что, тебя оживят. Теперь воевать одно удовольствие. Это тебе не сражение при Альфе Центавра Б. И не резня при Проксиме Центавра.

Теперь ты имеешь полное право вообразить себя бессмертным.

Вот, допустим, проделали в твоем черепе небольшое отверстие, через которое, понятное дело, тут же выплескиваются твои мозги. Ну что ж. Эти мозги собирают (сколько смогут собрать, конечно) и кладут в капсулу.

Затем их исследуют, считывают их информационные характеристики... точнее, не их характеристики, а характеристики нейронов, – так называются мозговые клетки, мозговые дифференцированные клетки, моя подружка на Бета-2 была нейробиологом, поэтому я точно запомнил.

Ну, а потом быстро производят из недифференцированных человеческих клеток дифференцированные, специализированные. И ни какие ни будь, а именно нейроны. Это жутко сложная работа, потому что из всех специализированных клеток нейроны самые высокоспециализированные и сложные. По крайней мере, что-то вроде этого объясняла мне моя подружка на Бете-2, и я не думаю, что перепутал... Мда, не так давно и расстались, а я уже с грустью вспоминаю ту командировочку... Мы отлично проводили время, хотя она и была чересчур болтлива. Ну да ладно. Так вот, про реанимацию мозга. Новые, только что получившиеся нейроны подсаживают к старым, только что вылившимся из вашей головы. А дальше проводится уже совсем сложная операция – новые нейроны подстраиваются к старым и настраиваются на манер старых. Тут я вам толком не объясню, тут уже Каролину надо спрашивать. Но важно вот что – после этого мозг реанимируется и начинает работать, причем глупее ты не становишься. Умнее, впрочем, тоже.

Короче, дело в шляпе, если только твою голову не отрежут и не унесут куда подальше. Или если ты сам не заберешься хрен знает куда, так что, после того как тебя прибьют, твои мозги и твое тело не найдут в течение трех дней. Когда минует третий день, будет уже поздно. Тебя уже не оживить. Не воскресить. Воскреснуть можно только на третий день или ранее.

Но в остальных случаях, как я уже сказал, дело в шляпе, ты живой. В новых сражениях нас не убьют. Мы все заключили контракт о полной реанимации. Да, все.

Кроме одного человека.

Это был новенький, один из тех, кто нахватался странных фантазий с Терры. С Земли, как ее называют ее обитатели.

Терра – это такая планета, которая входит в систему звезды неподалеку от Альфы Центавра. К Галактической империи ни Терра, ни другие планеты ее системы не принадлежат и никак с ней не соотносятся, и вообще она ничем не примечательна. Разумная жизнь там, правда, есть. О существовании Империи эта разумная жизнь ничего не знает.

О существовании инфернального потока, который время от времени проходит через Терру, она не знает тоже. Впрочем, Терре этот поток почему-то никак не вредит (почему – я не понял, да и не мое это дело).

Но, разумеется, Империя следит за Террой очень внимательно... впрочем, я отвлекся.

Я это к тому, что еще недавно в спецвойска избегали принимать тех, кто набрался террианских странных понятий. О божественных делах они судят по книгам – ладно... книги взяли напрокат с Терры... по мне так тоже ладно... но книги-то у них у всех разные! У одних Коран, у других Книга Иисуса... или Книга Моисея? В общем, спросите об этом кого-нибудь другого, не меня, а суть в том, что книги у них разные, и они из-за них все время ругаются. Доходит до драки. Бывает и до поножовщины. Но даже если они просто день и ночь ругаются – это тоже плохо, надоедает зверски. Короче, взяли у нас за правило отправлять их гулять на все четыре стороны, восвояси, благо, вычислить их нетрудно, достаточно просто спросить. Да только оказалось, что среди них много хороших вояк... Так что теперь их сюда берут. Ну да ничего, главное, как только они попробуют друг с дружкой сцепиться, сразу всем хорошенько накостылять по башке. Действует. Более того – они и ругаться начинают меньше.

Но эти двое не пытались драться. И даже ругаться. Они даже почти не спорили. Их священные Книги, как я понял, были чуть-чуть разные, но именно «чуть-чуть», в основном они не различались. А может, и совсем не различались, кто их, людей Книг, разберет. Главное, с этими двумя (а других людей Книг в нашей манипуле не было) все было путем.

До того дня, когда один из них отказался подписать контракт о полной реанимации, включающей реанимацию мозга.

Мы летели по направлению звезды Табби, к системе планет-мусорохранилищ.

К системе планет-мусоросжигалищ, вернее сказать, что бы там ни рассказывали по волновому Головидению. Энергетическое обеспечение этих планет недели две назад захватили космические перегринаторы и с его помощью пытались пробить туннель в один из центральных галактических банков. Мы, соответственно, должны были помешать им исполнить это.

Планеты-мусорохранилища окружали четыре корпускулярно-плазменных слоя и один плазменный крюк. И все они – группы А.

Такое еще никому не удавалось преодолеть, однако предполагалось, что мы это как-то сделаем. Как – это была уже наша забота. Тем более, что у нас теперь имелась будущая полная реанимация. У всех – кроме одного, как я уже сказал.

Его звали Децим. Темноволосый, роста чуть выше среднего. В манипуле он появился недавно, и ничего плохого я о нем не могу сказать, а это значит, что он был во всем хорош. Правда, он входил в число людей Книг, но мне это не мешало, так что можно сказать, что он и тут был неплох. Одно с ним было не так – временами, если выпьет, от него бывало многовато шума, так что приходилось даже на него рявкать. Но что-то вроде этого бывает почти с любым наемником.

Второго человека в манипуле из людей Книг звали Ладислас. Он тоже был среднего роста, а волосы он почему-то покрасил в синий цвет. Как он сказал – покрасил он их давным-давно, в юности, а краска, что попалась под руку, оказалась несмываемой. О нем я также не мог бы сказать ничего плохого. Разве что он мне, наоборот, казался чересчур тихим. Никогда не напивался, почти не говорил ни с кем, только лишь время от времени вступал в длинные разговоры с Децимом. Но в разговоры мирные, без ругани и драки. Да и не особенно часто они у них случались. Раньше.

После того как Децим отказался от гипотетической реанимации, Децим и Ладислас принялись пускаться в длинные разговоры чуть ли не каждый день. Не просто в разговоры – в споры. И, хотя драки у них при этом ни разу не произошло, меня эти разговоры раздражали. Почему-то.

Впрочем, сейчас меня многое раздражало. Как-то все было непривычно. Конечно, я и не думал огорчаться тому, что в случае необходимости меня вытащат с того света. Это было здорово. Просто очень здорово. Но непривычно. Казалось, когда дойдет до боя, мои ноги будут не так идти, а мои руки будут не так стрелять и не так перезаряжать бластер. Дурацкое чувство, но вот прилипло и не отлипало.

А тут, ко всему прочему, еще и этот идиот, отказавшийся от реанимации мозга. Мало того, что я теперь буду командовать бессмертными вояками, так еще и, в дополнение к этому, среди них будет один смертный. Тут бы уж что-то одно, по крайней мере.

Короче, хотя причин у меня никаких не было, но я был не в духе.

А Децим и Ладислас между тем все время спорили. Ладислас пытался втолковать Дециму, что, с точки зрения их Книг, в полной реанимации мозга или, как они выражались, в воскрешении, нет ничего плохого. Вот совсем ничего плохого нет, может, даже есть что-то хорошее. Ладислас повторял эту мысль на разные лады, подкреплял ее разными занятными историями (из тех, видимо, что были описаны в их Книгах), и вообще говорил местами очень умно, а местами совсем непонятно. Но Децим ни с чем не соглашался.

В конце концов Ладислас рассказал Дециму историю из своей жизни. Целую историю из своей жизни – только для того, чтобы объяснить этой бестолочи простую мысль – если тебя оживляют, так это хорошо. Нет, ничего не попишешь, Децим и впрямь отмороженный. Ну, ладно. В общем, Ладислас рассказал Дециму историю, которую я случайно услышал и в которой я к своему удивлению все понял. Так-то Децим и Ладислас в основном непонятной ерундистикой перебрасывались, почти ничего из их слов уяснить было нельзя, а тут вдруг дело совсем другое, тут вдруг слова человеческие. Я так удивился, что решил даже дослушать.

– Жил я лет пять еще назад на планете Тиурра, – рассказывал Ладислас. – Там шла война с трибами, тихая такая. Совсем тихая – вроде она есть, а вроде ее и нет. Но все-таки она была. Поэтому жалованье нам, наемникам платили (хорошее, кстати), и наемники иногда погибали. Достаточно часто, по правде говоря. Особенно во время дежурств на планетарных станциях на орбите – когда трибы подбирались на мини-челноках, а дальше шли в атаку с бластерами наперевес. Эти планетарные станции всем здорово надоели, но дежурить на них было надо, а иначе на Тиурру могли пробраться перегринаторы – они были в союзе с трибами. Но в конце концов автоматическую защиту растянули и часть станций оставили без дежурств. И правильно оставили. Несмотря на растягивание, автоматической защиты на большинстве из них за глаза хватало, чтобы сдержать тьму-тьмущую перегринаторов. И хотя, конечно, там, где эта автоматическая защита была мала или даже (ожидаемый эффект) стремилась к нулю – трибов и перегринаторов, преодолевших барьер, стало намного больше, все-таки в основном воевать стало намного проще. Так что на такой системе и остановились. И с этого, я бы сказал, началась моя история, что произошла на Тиурре.

Дело вот в чем. На цельноавтоматизированных станциях, где дежурств наемников не было, мини-челноки, как говорили, все равно регулярно появлялись, но, как, основываясь на здравом смысле, говорил я, появлялись значительно реже, чем раньше. И вышло так, что один раз я поспорил с кем-то, и сказал, что отправлюсь на планетарную станцию, на ту, где наших людей уже не было, временно отключу автозащиту и пробуду на той станции восемь часов. Перегринаторов там теперь намного меньше, так что пробыть там восемь часов вполне реально. Так я сказал, и мы поставили заклад. Это я в тот раз разговорился с другими наемниками... ты знаешь, со мной такое бывает редко, но тут так вышло. Но результатом я был доволен. Что может быть лучше – посидеть некоторое время на станции да и получить за это четыре аргентума? Хорошо я устроился. Я взял два бластера, поднял мини-челнок на орбиту, пристыковался к орбитальной станции и угнездился в ней.

Пари я выиграл, но дело оказалось не таким веселым, как я думал, главным образом потому, что за восемь часов на станции я порядочно устал. Я устал сгибать бластерные стержни... да нет, я про бластер А-33 говорю. Помнишь, какая с ним была морока?

И вот тогда мне пришла в голову мысль. Суть этой мысли была в том, что бластер, с которым я так намучался на станции, можно было усовершенствовать. И я, кажется, даже примерно представлял, как. Ну, сильно примерно, конечно.

И я решил, что в моей жизни можно кое-что поменять.

Я купил у аспиранта местного университета карточку его гранта, вычистил оттуда его имя и вписал туда имя свое. На Тиурре такого рода вещи делались просто. Конечно, мне пришлось потратиться, но я рассчитывал, что дело в дальнейшем себя окупит. За грант я ничего не получу, наоборот, пришлось приплатить, но уж на патенте я заработаю.

На Тиурре и с этим было несложно, но я думал заглянуть за своим патентом в соседнюю планетную систему, на планету Профундум... ты тоже слышал о ней? Да, туда.

Одним словом, я зарезервировал хабитатио, поселился там и приступил к новому делу.

Занимался я в то время разделением внутрибластерных стержней. Помнишь бластер А-33, бластер с хвостом, его у нас тогда птичкой с хвостиком называли? Тот, который «птичка, задери хвостик, урони говностик», помнишь? Меткость – идеальная, дальность – больше, чем у любого другого бластера, пристреливаться при этом почти что не надо... удивительно. Только стержень, ту его часть, которая выступает наружу, после каждого третьего выстрела надо согнуть... а он до чего же тугой...

Я долго размышлял, что здесь можно придумать. Уменьшить внутреннее давление плазмы? Но тогда пристрелка станет занимать даже большее время, чем у бластеров А-44 и А-45. Увеличить давление? Тогда упадет меткость. Разве что... Разве что... Разве что попробовать сменить материал прошивки. Идея странная, но вроде не такая плохая. Если заменить парамезон на субмезон или трэсмезон, и если изменить внутрикапсульную влажность, и если изменить внутрикамерную пэ аш, то... То тогда может получиться то, что мне надо. Точно. Нужно лишь подобрать нужные параметры. А вот тут легче сказать, чем сделать. Это ж сколько придется проделать измерений и экспериментов, чтобы найти необходимое? Проще было бы ввязаться в перестрелку с пятью сотнями трибов...

Но я не люблю бросать неоконченным то, что начал или задумал. Поэтому я ввязался и в это.

Так и вышло, что я целый день сидел в хабитатио, перегонял, смешивал, вновь перегонял, чинил постоянно ломающийся вытяжной шкаф, нагревал и охлаждал колбы, в общем, занимался всем тем, что называется проведением опытов. В промежутках читал специальную литературу и старался понять – в каком же направлении стоит проводить эти самые опыты. Случайно наткнуться на результат было не особенно вероятно.

А по вечерам неожиданно для себя я стал читать литературу не специальную. Самую разную, что подворачивалось. Просто чтобы не сойти с ума от этакой веселой жизни.

И тогда мне подвернулись книги с Терры, то есть с Земли. Евангелия. Я прочел сразу все четыре. Залпом.

И что-то во мне повернулось. Да, повернулось сразу, хотя я не сразу понял, что это Рука Божья протянулась ко мне, как и ко многим другим. Когда-то Галактической Империи Божия Рука позволила открыть великую святую планету, называемую Земля, а потом Ее, в смысле, Его изволением Книги с этой планеты попали ко многим нуждающимся, а вот теперь и ко мне. Ну, это ты все знаешь.

А потом я познакомился с Маниусом.

Вышло так, что командир моей бывшей манипулы уговорил меня по старой памяти на недолгую вылазку в короткую разведку. Дело было пустяковое, и я согласился. Моим напарником оказался Маниус. Мы побывали там, где надо, а затем завернули в городскую едальню. Какой это был город? Разве я не говорил? Это был город Нике, второй из трех городов Тиурры. Тот, в котором всегда холодно.

Короче, мы завернули в едальню, разговорились, и Маниус объяснил мне смысл книг с Земли, то есть смысл Евангелий, которые я прочел. Я не сразу понял то, что он мне сказал, и многое показалось мне странным, но через короткое время я уже сознавал, что Маниус открыл мои глаза на те благие вести, которые совсем недавно мне были явлены.

После всего этого моя жизнь стала другой. Рядом со мной теперь словно бы постоянно горела маленькая такая светильня, мне в хабитатио работать было гораздо веселее.

И сделалось бы все уж так хорошо, что лучше и быть не может, но тут на планете Тиурра начались неурядицы.

Правда, сначала я не обратил на них внимания. Не подумал, что эти непорядки смогут как-то вплестись в мои занятия и мою жизнь.

Но они вплелись.

Так получилось оттого, что Империя стала уходить с Тиурры. Уходила потихоньку, неспешно, но уходила. В Галактической канцелярии решили, и в Галактическом собрании согласились, что на Тиурре Империи делать нечего. Здешние города оказалась каштаном со слишком уж крепкой шкуркой, разгрызть его было можно, но сложно, а он не стоил того.

Так что трибам поставили пару маленьких условий и оставили в покое. И трибы занялись своими делами.

Дела у них оказались хорошие и мирные. Они даже не выгнали с планеты бывших работников имперской разведки, хотя имели право по договору (я под этот пункт договора не подпадал, так как про мои разведывательные вылазки трибы не знали. Да и почти что ни про кого они не знали, в общем-то, не считая тех ребят, которые сами собирались – чуть раньше или чуть позже – убраться с Тиурры).

Короче, совсем никого из чужаков они не выгнали, как ни удивительно.

Они только велели всем гражданам Империи сдать лишнее оружие, если у кого его было слишком много, больше предписанного (и очень хорошо сделали, а то уже полный бардак был).

Затем они решили навести порядок с налогообложением. По этой причине и трибам, и гражданам Империи пришлось на специальных бумагах описать все свои последние крупные приобретения. За два предшествующих года.

Потом оказалось, что те специальные бумаги придется теперь марать каждый год.

И трибы, и не трибы долго ворчали, но в конце концов признали нововведение разумным.

Но нововведения продолжались.

Правительство трибов устроило перепись населения всех трех городов Тиурры. После этого стало проще собирать налоги.

А чтобы собирать их было еще проще, трибское правительство решило реформировать местную религию. В смысле, местное мерзостное идолопоклонство, хочу я сказать.

Мерзостное идолопоклонство Тиурры отличалось от того мерзостного идолослужения, что распространено по всей нашей Галактической Империи.

Идолопоклонство Галактической Империи, конечно, мерзко, но хотя бы понятно. Язычники Империи полагают, что их языческие боги жили, но уже давно умерли, а сейчас им лишь только следует время от времени оказывать некоторые почести, как и всем умершим.

Отвратительно, что и говорить, истинного Света они не познали, но, по крайней мере, логика есть, хотя и языческая.

Но трибы представляют себе такие вещи по-другому.

По их мнению, их многочисленные языческие боги никогда не умирали, но существуют и живут сейчас. И им нужно доставлять приношения. Жертвы – так это у них называется. Жертвы сжигают на костре, дым от него восходит к богам, и боги, по представлениям язычников-трибов, остаются тем довольны. Приносимые богам жертвы не очень дорогие, но суть дела не становится от того менее странной... в смысле, менее гадостной. Ведь боги, как считают трибы, за эти жертвы оказывают людям различные благодеяния... можешь себе это представить?

Впрочем, я, кажется, отвлекся.

Короче, новое трибское правительство решило кое-что изменить в местном идолопоклонстве. Из множества богов оно выделило несколько штук главных, поставило их изваяния в городе Никсе (почему-то именно там, а не в столице) и потребовало от всех жителей Тиурры непременно раз в год приносить на том месте жертвы. При этом взыскивался годичный основной налог (а при необходимости и задолженности).

Одним словом, все было придумано по уму, но что было делать мне? Забыл сказать, за непринесение жертвы главным богам полагалась смертная казнь. Странно, но она меня не пугала.

И это несмотря на то, что сейчас, когда я принял Истинную Веру, мне было лучше, чем когда бы то ни было.

Мне было хорошо сидеть в хабитатио, смешивать и перегонять, рассчитывать и раздумывать. Мне было хорошо жить. Давно уже не было так хорошо, а может, и вовсе не было никогда. Но что-то такое из того, что было сейчас во мне, в это «хорошо» не вмещалось. Что-то большое, нет, огромное, как девятибалльная волна, оно подымалось во мне и просилось наружу.

И если бы я погиб за веру, за Иисуса Землянина, то эта волна выплеснулась бы и освободилась. Понимаешь? Ладно, неважно, я сам толком не понимаю и не понимал. Короче, смерти от язычников я не боялся.

Может быть, это была гордыня? Вообще-то, избежать участия в жертвоприношении и при том не погибнуть и самому, было не так уж сложно. Надо было лишь только пробраться в город Эн – город, закрытый для всех не рожденных на Тиурре, пробраться туда, забраться в городской архив, выкрасть оттуда свой индивидуальный лист... ну, собственно, и все. На полгода про меня точно забыли бы, а там, если понадобится, можно будет проделать все то же самое с самого начала. А может, и не понадобится.

Я не очень понимал, зачем трибам требовалось хранить индивидуальные листы приносящих жертвы именно в архиве, но так было. Ну а мне с моими навыками старого разведчика изъять что-либо оттуда было нетрудно.

Но почему-то я не хотел этого делать. Что-то непонятное во мне стремилось к мученической смерти. Что-то непонятное... А вдруг это все же была гордыня?

Мучимый сомнениями, я решился разыскать пресвитера и получить от него наставления. На Тиурре пресвитер был один, и жил он в предместье того самого города Эн.

Это было восточное предместье, так что попасть в него мне было гораздо труднее, чем в сам город, и не только осенью, когда там проходил Праздник Жатвы, но и сейчас, весной, тоже. Но я ж говорю, я старый разведчик. Ты не забыл, надеюсь? До пресвитера я, конечно, добрался.

Он не особенно мне обрадовался, но исповедовать согласился.

Я исповедовался. Рассказал пресвитеру про мое дело.

Тот выслушал меня очень внимательно и сказал мне, что я неправ. По его, пресвитера, мнению, я неправ. Я не должен умирать. Мне не следует избирать для себя мученическую смерть. Но, тем не менее, он может твердо сказать мне – в моем стремлении к мученической смерти нет гордыни. Есть только ошибка – опять-таки, согласно с его, пресвитера, мнением. Однако знать наверняка – ошибка это или нет – может только один Бог, но не он, не пресвитер.

Сообщив мне все это, пресвитер долго еще говорил мне о том, что я должен предпринять все, что только в моей власти, чтобы избежать смерти.

Я поблагодарил его и ушел. Мои сомнения разрешились. Я собирался умереть. Умереть в самом ближайшем будущем, в холодном городе Нике, от рук язычников.

Смерть меня не пугала – до такой степени, что я сам этому удивлялся. Но было в моей жизни кое-что, что противилось этому моему решению.

Разделение внутрибластерных стержней. Субмезон и трэсмезон, давление, пэ аш... я не успевал закончить то, за что взялся. Не успевал. Никак не успевал. Как ни старайся, а к сроку не уложишься, это я уже понял.

Тем более, что тут из-за всех моих новых дел, и главное, – из-за всех моих размышлений – к результату я стал двигаться совсем уж медленно. Но все-таки двигался...

Но, кажется, я стал рассказывать эту историю слишком длинными словами. Чересчур пространно. Со мной такое бывает. Ну, ладно. Короче говоря, как раз тогда меня разыскал один мой бывший информатор из местных. Имя его я говорить и теперь не буду, мало ли что, да и какая разница, что это там за имя... Но он меня разыскал и, хорошо помню, очень-очень слезно попросил мой абундантиа. То есть – мою платежную карту. Абундантиа – этак странновато и на галактический манер трибы называли карту для платежей.

Одним словом, он меня разыскал и рассказал мне длинную и занимательную историю, из которой получалось, что без чьего-либо (но не своего) абундантиа ему никак нельзя. И в самом деле нельзя – если он не врал, конечно... я ж говорю, история у него была занимательная, я тебе ее потом расскажу. По некоторым признакам мне показалось, что он не врал... хотя это было неважно. Мне было слегка стыдновато, когда он меня благодарил (опять со слезами) за то, что я выполнил его просьбу. Ведь абундантиа мне теперь был без надобности. Не успею я его использовать, мне три дня жить осталось. Ну, то есть это я так тогда думал.

А абундантиа вернулся ко мне быстро, всего через полдня.

Я немного охренел даже. Скоро мой старый знакомый обернулся. Однако гораздо сильнее я охренел, когда узнал, что он еще сделал с моим абундантиа, кроме оговоренного. Хотя слово «охренел» тут, пожалуй, не подходит, я не могу описать, не могу определить, что со мной произошло, когда я узнал, что... что... Я узнал, что мой бывший информатор завернул заодно в город Нике, принес от моего имени жертвы и заплатил за меня налоги. Ровно столько, сколько надо, заплатил, тютелька в тютельку, себе он сверх оговоренного ничего не взял. Это он просто решил избавить меня от лишних трудов, про то, что я собрался мученически погибнуть, он ничего не знал.

Я как-то сразу не мог и понять, что ничего уже не сделаешь. Но так было. Сделать уже ничего было нельзя.

А ведь я должен был бы и раньше помнить, что судьба, то есть, я хотел сказать, Бог, делает наше будущее за нас, хотя мы и думаем, будто бы делаем его сами.

Но несмотря на это, чувства у меня тогда были нерадостные и очень-очень странные.

Они были настолько нерадостные и настолько странные, что я первое время не знал, за что и взяться, – все валилось из рук. И поэтому вышло так, что я почти пропустил кучу событий, которые произошли на Тиурре, и которые, как выяснилось потом, имели прямое отношение к тому, чем я занимался. К разделению внутрибластерных стержней они имели отношение, тысяча снеговых молний меня побери! То есть, я хочу сказать, к тому, что у меня из разделения внутрибластерных стержней получилось.

А события были такие. Трибы опять взялись за тиуррскую налоговую систему. Взбрело им в голову, что предыдущая ее реформа была недостаточной, надо еще что-то придумать.

И они решили выделить еще кого-то из богов для оказания им почестей в Никсе и для выплаты налогов после этого. Тиуррские язычники сочли, что для сборов платежей тех нескольких штук богов, которых они выбрали, было недостаточно. Но избрать кого-то еще почему-то (по непонятной для меня причине) для тиуррских язычников оказалось очень сложно. Сначала они выдвинули было из общей среды множества своих богов бога по имени Фол, которого они связывали с делами оказания помощи другим, с рождением детей, а также и со смертью. Выдвинули, уже почти что все решили, но вдруг засомневались.

После долгих раздумий они назначили что-то вроде соревнования между поклонниками различных богов. Точнее, между «представителями разных форм веры», так они написали, случайно у них это вышло или намеренно, замысел это был или лишь слепой случай. То есть что это я говорю! Разумеется, это был замысел, и никого иного, как Истинного Бога! Но я, хотя краем уха в то время толки о новой налоговой реформе и слышал, но, однако же, смысл происходящего совершенно не понял. Этот смысл открыл мне Маниус. Опять тот же самый Маниус... я о нем говорил тебе, помнишь?

В этот раз Маниус специально, чтобы встретиться со мной, приехал в столицу Тиурры, в Пателлу, разыскал меня и сказал мне, что я должен кое-что сделать.

То есть, вернее, сначала он пересказал мне последние новости трибов, о которых я знал мало и лишь понаслышке.

Маниус сказал, что почитателям бога Фола предложили пройти испытание. Они должны были двадцать пять раз попасть из чужого оружия в мишень, не меняя руки и не дольше, чем за минуту. В смысле, кто-то из них должен был это сделать. А оружие – обязательно должно было быть чужое. Чужое, и предоставленное им представителями какой-то другой «формы веры». То есть получалось, что это совместное соревнование – почитателей Фола и почитателей еще какого-нибудь бога. В том числе – так получалось согласно постановлению трибов – и почитателей Бога Истинного! И мой усовершенствованный бластер А-33 оказывался здесь как раз кстати.

Я сначала усомнился и спросил, нет ли тут кощунства, но Маниус уверил меня, что тут, напротив промысел Всевышнего. Немного подумав, я понял, что Маниус прав. Разумеется, я тут же сказал, что А-33 с полного моего согласия находится теперь в распоряжении почитателей бога Фола. Я участвую в этом соревновании, да, участвую! Я не знал толком, как хорошо умеют стрелять эти почитатели вообще, и тот, кого они выбрали для состязания, в частности, но почему-то, нисколько не сомневался в нашей общей победе. И оказался прав.

И это несмотря на то, что я не успел еще как следует доделать А-33, но он и так был уже достаточно хорош. В отношении технологии этого бластера я поступил нагло, но, как выяснилось, правильно. Я самую-самую малость уменьшил внутренне давление в нем плазмы и, соответственно, чуть-чуть увеличил время пристрелки. Однако в пару с изменением внутрикапсульной влажности (ох, как же я замучился подбирать нужную амплитуду) у меня получилось порядочное возрастание меткости. Все эти параметры нужно было еще уточнить... вышло, что я действовал почти что наугад... но действовал правильно. Мне еще только предстояло закончить работу, но я уже победил.

Я был рад, но в голове у меня был полный сумбур... впрочем, это неважно. Ну, ты понял, зачем я тебе это рассказал? К чему я веду? Ты понял?

Ладислас так разволновался, что прервал свой рассказ, встал и немного потряс Децима, надо полагать для того, чтобы тот лучше его понял. Децим отреагировал спокойно. Вообще-то на Ладисласа этакий порядок действий был непохож, ну да ладно, главное, что не дерутся.

Я продолжил слушать.

Ладислас, видимо, несколько пришел в себя и перестал трясти Децима.

– Так ты понял? – вновь повторил он. – Я намеревался умереть, и по всему это выходило правильным. Уж точно более правильным, чем это получается у тебя... ладно, ладно, я не спорю, предположим – точно так же правильно. И что вышло? Я остался жить – и это оказалось на пользу нам... в смысле, я хотел сказать – оказалось на пользу Истинной Вере. Конечно, на пользу, ведь теперь у истинно верующих на Тиурре не могло быть никаких недоразумений с налогами, – они могли отчитываться о них, призывая имя Единого Бога. Понимаешь?

Кажется, Ладислас собрался опять потрясти Децима, но передумал.

– Понимаешь? – очередной раз повторил Ладислас.

– Ты разговорился сегодня, – произнес Децим. – С чего бы это?

Ладислас хотел на это ответить, но у него не получилось, Децим не дал ему такой возможности.

Говоря точнее, Децим сделал властный жест, указывая им своему приятелю, что тому следует теперь немного помолчать; и Ладислас отчего-то послушался его. Наверное, понял, болтать сейчас уже не имеет особого смысла.

– Да почему ты решил, – веско проговорил Децим, – почему ты решил, что я собрался умирать? Это не первая моя боевая экспедиция, и я и раньше оставался живым, как ты сам видишь, и в этих боях я также намереваюсь продолжить в том же духе. И для того, чтобы не перейти в разряд покойников, мне совершенно не нужна помощь твоей вшивой реанимации мозга, или как там вы ее называете.

Ладислас на это уже и пытаться не стал что-то произносить, а только махнул рукой. Затем Ладислас, как мне показалось, немного подумал, и зачем-то помахал из стороны в сторону еще и головой, синей своей головой, с синими волосами, в смысле. Ну, про его волосы я уже тут говорил.

– Ну-ну, – сказал Децим. – Разговорился ты, однако. – Он подмигнул Ладисласу. – А как насчет вчерашнего разговора, не хочешь закончить рассказ?

– Это не тайна, – неохотно ответил Ладислас. – Только на какой фиг тебе это надо? Планета, где я вырос, была очень жаркая – по крайней мере, так утверждали те, кто прилетал с других планет. Планета эта называется... да какая разница, как называется, можно подумать, ты знаешь название хотя бы одного небесного тела вне центрального квадрата. В общем, я там жил, в северном ее районе – полукруге. Все ребята у нас, которые покрепче, планировали стать наемниками. Ну и я тоже. Но кроме этого я еще любил копаться во всяких механизмах... А потом я познакомился с одним человеком, и мы с ним вместе наладили производство кводиес и прочей дурости, от которой некоторые так любят улетать в видения, а потом умирать. Или умирать они все же не любят? Ну ладно. В общем, наладили мы дело, напарник меня химии заодно подучил, но потом мне тошно стало, я это занятие и бросил. Думал было пойти учиться в Высшую школу Нуманции на отделение полимеро-химического производства, но передумал, пошел в наемники, как и собирался. И потом об этом не пожалел. Вот и все, как видишь, ничего особенного.

Ладислас замолк.

– А кводиес и прочую дурость зачем бросил? – спросил Децим. – Жалко стало идиотов, которым ты их сбывал, или была причина посерьезней?

– А тебе какое дело? – раздраженно ответил Ладислас. Кажется, он начинал опять впадать в неразговорчивое настроение и трепаться о своих причинах не желал. – Тебе какое дело? Может, жалко, а может, нет, какая разница... я же не спрашиваю, как бывает у тебя, жалко ли тебе тех или иных идиотов...

– Иногда бывает, – охотно пояснил Децим. – Но редко. Обычно даже не то что не жалко, а наоборот. Но с тех пор, как я принял Истинного Бога, мне стало совершенно ясно, когда, где и как надо поступать, и теперь мне никого не жаль. Мне теперь все понятно, и со своими делами, и с чужими.

Ладислас ничего не ответил. Он молчал.

Децим тоже молчал; по крайней мере он молчал, пока я их еще слушал. А мне тут как раз надоело, я и ушел.

Нет, не понимаю я людей Книг. Совсем не понимаю. Ну ладно, я, положим, и Тех, Кто Разговаривает с мертвыми богами, не понимаю, это да. Но люди Книг – это нечто такое, что мои мозги совсем отказываются переваривать. А мои мозги отнюдь не самые глупые в Империи, это уж точно, но у них свои вкусы, что делать. Да и как такое переваришь, как поймешь? Ведь люди – не боги, умрешь, так ни с кем уже не поговоришь, не говоря о том, что ничего уже больше не поешь. Неважное дело.

Но Ладислас, оказывается, в случае чего сможет разобраться с какой-нибудь конструкцией, это я запомнил. Вот это важно. А остальное – ерунда. Я выбросил все это из головы и занялся своими заботами. Их у меня хватало.

Мы между тем приблизились к планетам-мусорохранилищам. Мы – это значит три крейсера класса «Прометей», соединенные друг с другом субэнергетическими канатами и субэнергетическими квадратами. Из всех каналов гиперпространства мы уже вышли, но гамма-проход еще не создали. Рано. К планетам надо подойти еще ближе. Тот клубок из трех крейсеров, который мы образовывали, не особенно удобен для создания гамма-прохода, но зато он самое то, что надо для двигательно-опасного пространства.

Теперь, после захвата мусорохранилищ и их энергетического облака перегринаторами, пространство, которое нам оставалось еще преодолеть, было именно таким.

Что ж, это было не самым трудным делом в нашем задании.

Судоводитель трех звездолетов прочертил курс, настроил двигатели и скорость.

Первый штурман стоял у руля, второй штурман стоял у второго двигателя-колеса, а у третьего двигателя-колеса находился я. Третье колесо-двигатель – не самое сложное в управлении, но, если можно так выразиться, самое в нем тяжелое. Короче, навигационные потоки через него при этом виде курса и этом настрое скорости никак не отрегулируешь, поэтому они бьют по башке только так. Для того, чтобы управлять при этом двигателем, надо обладать моей крепкой башкой. Ну и моими, пусть и не большими, навыками по звездной навигации. Помню их еще по первой своей профессии, вот сейчас они и пригодились.

Может, и невелика хитрость, но она сработала, курс и скоростной настрой трех крейсеров был близок к 4А, так что мы прошли.

Все, теперь можно создавать гамма-проход. И понятно, в какой точке.

Мы перешли на скорость 2А и приготовились к тому, чтобы пройти непроходимые корпускулярно-плазменные слои.

Впрочем, я тут, кажется, должен кое-что пояснить. На всякий случай, для полной ясности.

Энергетическая защита планет-мусорохранилищ непреодолима. Так было и до захвата этих планет перегринаторами.

Все четыре слоя защиты закручены в спираль, не просто в спираль, а почти что в кольцо Мебиуса. Еще немножко – и была бы самая настоящая лента Мебиуса. И тогда – преодолеть преграду было бы принципиально невозможно. Совсем. Но тогда и пространство около системы планет-мусорохранилищ стало бы опасным. Весьма опасным. Даже опасней, пожалуй, чем сейчас. Вот и не докрутили до этой ленты Мебиуса.

Что, впрочем, и несущественно, – решили мудрые головы в Галактической канцелярии. Все равно точку перехода вычислить невозможно. Принципиально невозможно. О чем же тогда беспокоиться? Правда, координаты этой точки известны управляющему составу обслуживающего персонала мусорохранилищ, но ведь никто из них все равно не сможет выдать эти координаты кому-либо без того, чтобы имя переметчика не узнало начальство. Какой же идиот согласится променять стабильный заработок с кругленьким годовым доходом на пожизненное заключение в квадратной одиночной камере?

Но такой идиот нашелся. Точнее, идиотка.

Это было более ста лет назад, но по Головидению до сих пор крутят о ней передачи. Как-то раз (когда мне совсем нечего было делать) я досмотрел до конца целую длинную дискуссию о том, переспала ли она хоть раз с мужчиной, которому выдала тайные координаты. Но этого, как я понял, никто не знает. Зато известно другое – в тюрьму, в свою одиночную пожизненную камеру она вошла, улыбаясь во весь рот и светясь от счастья.

А как тогда отбивали мусорохранилища – знают все.

А потом, говорят, вышел негласный приказ – не допускать женщин к обслуживанию систем планет-мусорохранилищ.

Но это не помогло. Следующим переметчиком оказался мужчина. Мужчина-гомосексуалист, в камеру он тоже вошел, улыбаясь, ну и вновь длинная морока, закончившаяся взятием под контроль банков и мусорохранилищ, и длинным-длинным финансовым кризисом.

И вот теперь – опять. Выдал координаты опять мужчина. Выдал ради женщины-перегринатора, внешность которой обсуждали теперь по всем каналам Головидения, вперемешку с прогнозами грядущих охрененных катастроф с финансами.

Но какова бы ни была ее внешность, контроль над мусорохранилищами перехватить было надо, и именно для этого нас сюда и отправили.

Так, продолжаю про корпускулярно-плазменные слои защиты. Перегринаторы закрутили их в кольцо Мебиуса считай полностью (опасное пространство им было только на руку), и проход через переход (будь его координаты даже и известны) сделался почти невозможен. Но, к счастью (в смысле, наоборот, к несчастью), часть энергии они направили на то, чтобы пробить туннель к центральному банку. Благодаря этому стало возможным выявить координаты перехода.

Условно возможным, разумеется. Я не знаю, как получилось у умников из Высшей школы Клузии справиться с этим делом, но они справились. И они же придумали как, следуя этим координатам, пройти через корпускулярно-плазменные слои. Или, во всяком случае, нам так сказали.

Мы вошли в гамма-проход. Теперь должна была поработать корабельная команда. А мне, собственно, пока нечего было делать. Не считая, разумеется, того, что я собирался дать ребятам самые последние инструкции и окончательно убедиться, что они все поняли. И заодно посмотреть, как суетятся штурманы и крейсерные техники. Занимательное зрелище, на мой взгляд.

Кстати, сейчас наступало время нашего, вероятно, единственного шанса на этом задании сыграть в ящик. Если что-то пойдет не так, то мозги и экипажа, и наемников вряд ли найдут и, соответственно, вряд ли засунут на место, в череп.

Ну, я все-таки надеялся, что академики из Клузии не подкачают.

Короче, я заглянул на ют, полюбовался совсем недолго на то, как техники дружно напрыгивают на гравинатор, а старший техник время от времени дергает этот гравинатор за веревку, на то, как старший штурман поворачивает главный штурвал, а его помощники вращают штурвал второй и третий, ну и на то, как четвертый штурман и младшие техники поливают турбинный охладитель водой; посмотрел, говорю я, на все это, и отправился на шкафут.

Там я внимательно оглядел свою манипулу, еще раз рассказал им про то, что им сейчас предстоит и что они должны делать, задал несколько вопросов троим из ребят, чьи физиономии мне показались недостаточно уверенными, выслушал ответы и не нашел, к чему придраться.

Тогда я опять пошел на ют, но там уже не было ничего интересного. Что ж, некоторое небольшое время мне оставалось только ждать. Сейчас окончательно выяснится, гробанемся мы или нет. Я принялся вновь вспоминать план грядущей операции. Делать пока все равно было больше нечего. Итак – что у нас там?

Сначала – спуск на планету.

Длинный энергетически-воздушный лифт, скользящий вдоль плазменного крюка. Обычный проход перегринаторы перекрыли, но воздушный лифт перекрыть было не так-то просто, слишком уж тесно он связан с плазменным крюком мусорохранилищ.

Вот только зеленых меток на нас не было, потому что не существовал сейчас КПП – контрольно – пропускной пункт – перегринаторам удалось его уничтожить.

А раз не было меток, и раз двигаться нам предстояло по запасному проходу, то в конце пути, как ни старайся, у меня будет некоторое количество трупов.

Они, положим, ввиду свежеподписанного контракта скоро оживут, но мне от этого не легче. Если трупов будет слишком много, то с кем я тогда стану выгонять из планет-мусорохранилищ перегринаторов? С кем мне захватывать южную башню? Если трупов будет слишком много...

Гравинатор вдруг заорал дурным голосом, и засветился красным, синим и зеленым. Я вспомнил, что сейчас мы должны передвинуться через барьер. И как раз сейчас станет ясно, превратимся ли мы, вообще все мы до единого, в жмуриков, причем окончательно. Или, может, все же нет.

Вот как раз сейчас...

Гравинатор перестал орать и засветился зеленым.

Значит, все, мы не жмурики.

Отлично.

И мы уже по ту сторону барьера.

Операция начинается.

Из шлюзов все мои ребята выпрыгнули без проблем – никто даже и слегка не задел ни одной из нитей плазменного крюка, складные гравитаторы тоже все открыли без проблем, и без всяких хлопот все оказались на воздушном лифте.

Там я их по своему разумению перегруппировал.

Конечно, предсказать, как и куда свалятся гравитационные уплотнители, было невозможно, но я все-таки попробовал.

Справа я поставил тех, кто казался мне попроворнее. На всякий случай. Скорее всего, плазменный крюк все время нашего продвижения по долбаной энергетически-воздушной кишке будет оставаться неподвижным, но если нет – с правой стороны уплотнители гравитации начнут реагировать со стенками волнообразнее и живее (хотя и слабее). Есть шанс отпрыгнуть.

А слева я поставил тех, кто посильнее. Если плазменный крюк будет дергаться слишком уж активно, то как раз слева гравитационные уплотнители почти треть минуты будут давить, а не плющить. Есть шанс удержать и отскочить.

Ну, а если с долбаным крюком не произойдет ни того, ни другого, и он будет себя вести как-то иначе, – тогда уж без разницы, кто где стоит, кто кого сильнее и кто как прыгает.

Короче, я сделал, что мог.

Главное, чтобы нам хоть немножко повезло и мне самому не вытрясли мозги перед посадкой на планету. А иначе – кто будет направлять операцию? То есть я, разумеется, назначил на этот случай заместителя, точнее, целую цепочку заместителей, но уверенности в том, что кто-либо из них сможет справиться с заданием, у меня не было. С этим заданием мог справиться я, вот в этом я был уверен.

Как бы там ни было, теперь оставалось лишь ждать.

Синие длинные зигзагообразные полосы мелькнули перед глазами.

Прошла минута.

Потом другая, третья, сильный рывок и – безумной тяжести волна, бьющая по ушам, а еще по голове, по носу, по ногам, по всему, что у тебя есть, но больше всего все-таки по ушам. От ушей сейчас очень хочется избавиться, но сделать этого никак нельзя. И выдержать эту тяжесть невозможно, а она не уходит, не уходит, никогда не уйдет... нет, все же ушла. Ох. Не верится. Удивительно. Я огляделся по сторонам. А еще удивительнее то, что все, похоже, обошлось. Все и со всеми. Ничьи мозги не нужно собирать. Повезло, гравитационные уплотнители свалились на нас главным образом слева, почти четверть минуты давили на ребят в полсилы, и ребята не подкачали – сколько надо их подержали, а потом аккуратненько отодвинулись. Я все правильно рассчитал. Ну и еще везение, конечно. Большое везение. Мне стало не по себе, – слишком сильно везет с самого начала, что же будет потом?

Но сейчас было не особенно подходящее время для раздумий, и я выбросил дурные предчувствия из головы.

Вместо того, чтобы размышлять о какой-то хрени, я еще раз огляделся по сторонам. Внимательно.

Разумеется, мы были уже не в энергетически-воздушном лифте, а на поверхности планетарной коры, на почве вида... нет, не разберу, да и неважно это. И справа, и слева, и спереди, и сзади – небольшие деревья или, скорее, кустарники, а между ними там и сям здоровенные высокие древесные стволы со столь же здоровенной кроной. И на высоких деревьях, и на кустарниках лежат нити железной проволоки, протянутой вдаль. Не очень много этих нитей, но они есть. Небо – пасмурное. Зеленые лучи здешнего солнца сейчас почти не дают света. Да, похоже, мы очутились на... да, точно, вон, далеко-далеко две прозрачные высокие стеклянные башни (я знал, что это стекло прочнее металла), и из вершины каждой из них торчат по два здоровых железных шпиля. Верно, мы на планете Бета. Это хорошо, теперь перебираться никуда не надо, – очутись мы на Альфе, нам было бы сложнее.

Короче, увиденным я пока был доволен, поэтому я прекратил глазеть по сторонам, вновь посмотрел на своих ребят, велел им заткнуться и перестать стонать (на мой взгляд, они это дело затянули), после чего приказал им браться за работу.

Парни стащили с двух кустарников железную проволоку, взялись за нее и начали раскачивать отростки плазменного крюка. Сначала дело у них не особенно спорилось, но потом ребята приноровились, и работа пошла на лад. Вполне себе пошла на лад, – они не толпились, тянули дружно, тягу распределяли равномерно. Я какое-то время им помогал, в смысле, трудился вместе с ними, затем переключился на лучевой трансформатор, чтобы направлять движение и крюка, и силовой кишки, которую мы сейчас создавали. Я ведь уже говорил про все это? Нет?

Мы должны были подцепить и отростки плазменного крюка (того самого, который только что настучал нам по головам), и, главное, узлы энергетической сети, которая раскинулась над системой планет. Если получится, то мы создадим здоровенную силовую кишку, идущую в нижних слоях атмосферы через всю Бету, и сами окажемся в ней. Ну, это-то несложно, главное – не лениться.

Парни, как я и ожидал, раз или два раза переставали в должной мере стараться, поэтому мне пришлось одновременно держать лучевой трансформатор, поглядывать на парней и через каждые две-три минуты рычать на них. Ну, неважно. Я говорю, это-то не сложно. А вот потом, когда мы попадем вовнутрь кишки, и каждое очередное скопление энергетических узлов придется гарпунить, как гарпунят на планетах Рака гигантских океанских рыб...

Бах-ба-бах! Опять рывок... хорошо, по ушам теперь почти не бьет... разве что самую малость... и... все, мы в силовой кишке. Так-то ее не видно, мы просто-напросто висим в воздухе, над деревьями и кустарниками, которые мы только что разглядывали рядом со своим носом, висим на высоте примерно так двадцати шагов от твердой земли.

От твердой земли – двадцать шагов, а от планетарного светила – миллиард двойных шагов в полном облачении на марше, вот оно, местное солнышко, светит мне в голову зеленым своим светом, как и раньше светило, все как полагается.

Я разворачиваюсь. Устраиваюсь поудобнее. Странно, когда ты можешь идти не только по невидимому полу, но и по таким же невидимым стенам. Как будто ты таракан.

Но тараканом я не был, поэтому мне было нужно думать не о странностях передвижения, а о куче других вещей.

Я постучал ногой по невидимому полу (или по невидимой стене? Толком и не поймешь). Звук оказался визгливым, громким и неприятным. Я не удержался и довольно хмыкнул. Маскировка работала. Ее получилось создать с первого раза, сразу вместе с кишкой. Так, пока что перегринаторы заметить нас не должны. Хотя бы в этом отношении можно себя больше не утруждать.

Я вздохнул, почесал затылок, и подозвал к себе Децима. Да, именно Децима, того самого, кто отказался от реанимации мозга, кого ж еще.

Я долго думал, кого из ребят следует поставить бросателем гарпу-ньего крюка. По всему получалось, что лучше Децима мне не найти... однако я очень не люблю ставить на важные задания ребят с закидонами. Мой опыт подсказывал, что, если у парня крупный закидон, то от него в таком случае стоит ожидать более-менее крупных неприятностей, а уж большего закидона, чем у Децима, я в жизни своей не видывал. И все-таки я выбрал его. Децима.

Децим был по первой своей профессии лозоходцем-монтером на зимних планетах. Это, конечно, не совсем то, что требовалось сейчас, но нечто очень-очень близкое.

Короче, как бы там ни было, Децим взялся за дело. В помощники себе он потребовал Ладисласа, – я немного удивился выбору, но некоторый смысл в нем имелся. Конечно, Ладислас никогда не занимался сдвижением и планировкой пространств, но хорошо умел сканировать вариативное пространственное передвижение. Как раз на прошлом задании он... впрочем, неважно. В любом случае, я считал, что, если уж я выбрал Децима, то Децим и помощника должен выбрать себе сам по собственному вкусу. А мне лучше в это не лезть.

Поэтому, услышав слова Децима, я только кивнул, отошел в сторонку и уцепился получше за невидимую стенку (или все же – за невидимый пол?).

И мы полетели.

По крайней мере, если бы я поверил глазам, ушам и прочим своим чувствам, которые до сих пор служили мне верой и правдой, то я бы поклялся и голову отдал бы в залог на отсечение, ставя на то, что мы летим. Но я-то не дурак и знаю, когда можно верить своим чувствам, а когда нет.

И все-таки, все было так, как будто мы ушли в полет. Будто не протискивались мы еле-еле по выпуклостям энергетической сети, с трудом раздвигая пространство, а летели, свободно набирая скорость, по свободному простору, и лишь держались слегка то ли за ниточку, то ли за искусственные крылья. Хотя на самом деле держаться здесь надо было совсем не слегка, и я про это не забывал, ребята, к счастью, тоже, но в остальном – не верилось, что любого из нас каждую минуту может сплющить под сумасшедшим давлением – целиком сплющить, от головы до пят, прямо-таки размазать в тоненькую простынку. Впрочем, у всех у нас была оплаченная реанимация мозга, так что можно было не беспокоиться. То есть, почти у всех у нас была, я хотел сказать.

Контракт на полное восстановление мозга в случае смерти был у всех, кроме Децима.

А зеленое солнце между тем то летело рядом с нами, то описывало вокруг нас широкие круги, а зеленые деревья и кустарники тоже летели совсем рядом с нами, а потом вдруг начинали выписывать вокруг нас петли, а ветер свистел в ушах, свистел то сильнее, то слабее, и временами казалось, что сейчас он так и врежет по уху... но этого не происходило. Наш полет напоминал веселую необременительную прогулочку.

Но я, понятное дело, не мог позволить себе расслабиться и наслаждаться этой прогулочкой.

Я вздохнул, посильнее уцепился за невидимую опору, постарался выкинуть из головы ощущение свободно-веселого полета и принялся внимательно следить за действиями Децима и его помощника. На всякий случай.

Децим работал умело, но резко. Не просто резко, грубо. Он отправлял вдаль гарпун и тут же, не дожидаясь, пока крюк зацепится за узлы энергетической сети, начинал раздвигать пространство. При этом отходящий от гарпуна крючечник, казалось, гнулся на глазах, но гарпун каждый раз успевал зацепиться, а пространство – раздвинуться. Децим обладал не только хорошим умением (тут я угадал), но еще и звериной силой, и это помогало ему сейчас двигаться почти напрямую.

Прямой путь – это хорошо. Мы быстрее доберемся, а значит – проще будет поддерживать маскировку.

Но в тоже время – прямой путь – это не особенно хорошо. Я бы действовал осторожнее.

Но я отдал гарпуний крюк Дециму, и значит – Дециму следовало решать, что сейчас лучше, а что хуже. Поставить у руля другого и лезть ему под руку – самое глупое, что только можно придумать. Так я считал.

В любом случае, продвигались мы быстро. Помощник Децима, Ладислас, старался, как мог. У Ладисласа предсказуемо плохо получалось поддерживать линь и крючечник, но зато он очень хорошо страховал закрытие пространственной щели. Да, и в самом деле очень хорошо. Пожалуй, Децим не ошибся с помощником.

Но это было мое мнение, и с мнением Децима оно, похоже, не совпадало.

Каждый раз, когда линь и крючечник стонали и пытались порваться, протестуя против подобного отношения к себе, Децим грозно и громко орал, вернее, взрыкивал на Ладисласа, как будто бы он, Децим, и вправду был диким зверем.

Результат от таких действий получался плохой, так как после каждого окрика Ладислас начинал справляться и с крючечником, и с линем все хуже и хуже.

В конце концов я даже сам прикрикнул на Децима, но, когда это на него не подействовало, более вмешиваться не стал.

Гарпунер должен сам решить, как ему разговаривать и что требовать от помощника. Раз уж я поставил его гарпунером.

Надеюсь, он нас не расплющит... сейчас... вот сейчас. Наши мозги в этом случае должны собрать и нас должны оживить, но задание не будет выполнено, и жалование никому не заплатят.

Интересно, эта реанимация мозга, – ей хоть можно доверять? Она точно сработает?

Я вновь внимательно посмотрел на то, что вытворяет Децим и понял, что сейчас, по крайней мере, реанимация мозга нам не понадобится. Нет, она от нас все-таки отдалялась. Сейчас происходило нечто другое.

С пространством происходило нечто другое, оно не собиралось нас расплющивать, и все-таки оно сильно меняло свою конфигурацию. Пока я еще не мог понять, в чем дело. Пространство... и не только пространство, силовая кишка тоже... она... да они же закручиваются друг вокруг друга! А это значит... Ба-бах!

Движение резко остановилось, полет прекратился.

Но все живы, и я тоже. Снова внимательно всматриваюсь в то, что натворили Децим с Ладисласом. Кажется, понятно.

– Этот идиот! – заорал Децим. – Этот идиот! Он... куда он направил линь! Мы же создали камеру, нет, целых две камеры из пространства!

Ну, камеры я уже увидел, мог бы и не орать так. А под «идиотом» Децим, видимо, подразумевал Ладисласа.

– Заткнись, – сказал я. – Мне неинтересно, какой идиот добился образования камер. Мне интересно, кто теперь сможет проложить путь мимо них.

Мне это и в самом деле было интересно, понятное дело. Кого я должен был отправить разбираться с перекруткой пространства, которую учинили Децим с Ладисласом? Кого?

Дециму, пожалуй, лучше сейчас отдохнуть, слишком безбашенно он работает. Но так или иначе, кому-то нужно будет забраться в одну из камер, втянуть вовнутрь одну из ее стенок, протянуть под силовой кишкой, и хотя бы частично высвободить эту злосчастную кишку. Так, чтобы мы смогли двигаться дальше.

Отлично. И кого же мне выбрать? Майрона? На какой-то из планет дальнего северного круга он работал лозоходцем-проводником. Или, может быть, Артемиса? Я знал, что не так давно, возможно, на той же самой планете, он был монтажером-резчиком. Артемису будет проще взаимодействовать именно с самой кишкой, но в остальном...

Я внимательно посмотрел на Майрона и на Артемиса, да и вообще на всех ребят. Рожи у них были кислые. Майрон и вовсе увял, а Артемис раздраженно поглядывал то на меня, то на Децима, то на кого-то еще.

Ну что ж. Пожалуй... пожалуй, я отправлю высвобождать силовую кишку Артемиса.

– Да взгляните же вы все на него! – снова заорал Децим, указывая на Ладисласа. – Он умудрился... камеры... обе камеры висят на нем!

Я присмотрелся. Зеленое солнце, зеленые деревья, темный морок на границе возможностей зрения, темно-зеленая ясно видимая дымка, отходящая от этого морока... и тоненькая-тоненькая зеленая нитка, идущая от него к... к Ладисласу! И как он умудрился? А, это он, наверное, когда не смог удержать линь, все-таки удержал контроль над закрываемым пространством, и вот – результат. И что теперь?

– Ладислас, – сказал я, – ты сейчас понимаешь, что работать с камерами придется тебе? Что больше теперь некому?

Похоже, Ладислас это понимал. По крайней мере, смотрел он мрачно.

«Думай», – сказал я Ладисласу, «Заткнись», – сказал я Дециму (на всякий случай сказал, вообще-то он уже заткнулся), а тем временем принялся думать сам.

Хотя что тут придумаешь... Если бы распутывать пространство я отправил Майрона, или Артемиса, или Ариеса, или Децима, или... да чего тут перебирать. Еще двое сгодились бы, пожалуй.

И если бы за дело взялся кто-нибудь из них, то он бы почти наверняка зацепил бы гарпуном более-менее длинную нить энергетической сети из близлежащего пространства, и все бы у него было нормально, а дальше уже он действовал бы в меру своего мастерства и по обстоятельствам. А что будет, если за дело возьмется Ладислас? Если он попробует захватить нить подлиннее – стражи перегринаторов это заметят. Или – как это у них называется? – услышат. В общем, неважно это, важно, что по-другому у Ладисласа не получится. Умения не хватит.

А если он станет действовать иным способом, если он просто-напросто подцепит слишком короткую нить, тогда, скорее всего, мы не доберемся до цели, до энергетического корпуса. Нас выбросит по дороге, и нам придется тащиться назад, и искать энергетический крюк, и вновь создавать силовую кишку. Не знаю, что и лучше. Наверное, все же второе, – короткая нить и обратный путь. Да, будить стражей перегринаторов не стоит. К тому же, если Ладислас попытается, как нормальный человек, точно как Майрон или Артемис, протянуть как следует пространство и вытянуть по-настоящему длинную нить... попытается, говорю я, и, разумеется, не справится с этим делом, он же, кроме всего прочего, застрянет в пространственной камере и будет в конце концов раздавлен ее стенками. Хорошо, потом, положим, его реанимируют. Но лучше всего было бы до этого не доводить – а то еще спросят с меня за перерасход средств.

Я вздохнул.

– Ладно, – сказал я Ладисласу, – если есть что сказать, выкладывай, если нет – все равно говори, как думаешь действовать, а потом полезай в камеру и принимайся за дело.

Я замолчал. Ладислас вроде собирался что-то произнести, но пока еще думал. Не нравился он мне. Он стоял прямо передо мной, и рожа у него была какая-то зеленая.

– Придется дернуть за пространство как следует, – сказал наконец он. – Да, придется, что же тут поделаешь. Но раз так вышло, я все исполню. Вытяну нить подлиннее. На всякий случай.

Ну то есть он решил действовать так, как если бы по мастерству он был ровней Майрону или Артемису. Не даром имелось у меня предчувствие, что на этом задании скучать у меня времени не будет.

– А как насчет того, чтобы тебе хорошенько все обмозговать? – спросил я Ладисласа.

– А я уже обмозговал, – ответил тот.

Я промолчал. Да, он и в самом деле обдумал дело, я видел. Значит, теперь думать надо было мне.

– Ладислас, – вдруг тихо заговорил Децим, ни с того ни с сего вмешиваясь в разговор, – а ты посмотрел... там... конденсация согнутого пространства... Ты посмотрел?

Ладислас повернул голову туда, куда указывал ему Децим. Я тоже.

С первого взгляда заметно было не очень хорошо, но если приглядеться...

Темно-зеленая дымка дрожала как будто бы на ветру и при этом временами изгибалась и почти сходилась в кольцо, похожее на деликатесный плесневый сыр с планеты Бета-2. Тот самый, который любила моя подружка и который не любил я. И еще... В тот миг, когда дымовая пелена обращалась в кольцо и изображала из себя сыр, с нее медленно – медленно и почти невидно для глаза падали зеленые капли. Да, это была конденсация.

Я знал, что она означала. Децим тоже.

Мы все теперь знали, что когда... что если Ладислас застрянет в пространственной камере, то в эту камеру затянет и Децима. И когда стенки пространственной камеры раздавят Ладисласа, они раздавят и Децима. Вот только Децима никто потом не реанимирует, потому что этот идиот отказался от реанимации мозга. Может быть, потому что у него вовсе нет мозга? А, какая разница.

Я глянул на Децима, потом посмотрел на Ладисласа. Из зеленого (каким он был только что, и каким не понравился мне) он сделался бледным, а чуть погодя – зелено-малиновым. Таким он мне не нравился еще больше. Собственно, мне все уже не нравилось.

– Что скажешь? – спросил я его резко. Ладислас молчал.

– Если я отказался от реанимации мозга, – вновь вступил Децим, и все так же тихо, – это еще не значит, что я не хочу жить. Ты это понимаешь?

Ладислас молчал.

– Отвечай! – прикрикнул на него я. Ладислас в упор посмотрел на Децима.

– Я сделаю все, как собирался, – произнес Ладислас. – Все, как сейчас сказал. Я со всей своей силы и со всем своим умением потяну за сложенное пространство. Я вытяну длинную нить. И я все сделаю, как надо. У меня получится. И ты будешь жить.

– В самом деле? – сказал Децим, продолжая говорить столь же тихо, как раньше. – Ты что, хочешь мне сказать, что ты можешь быть в этом уверен? Ты можешь мне обещать, что я останусь жить?

Я думал, что Ладислас опять поменяет цвет лица, но, видимо, он уже перебрал все оттенки. Но смотреть на Децима ему не хотелось, это было заметно. Мне, по крайней мере.

И я уже хотел сказать и Ладисласу, и заодно Дециму, чтобы они оба заткнулись, но тут Ладислас заговорил.

– Да, обещаю, – сказал он.

Ох, ну до чего, до чего же мне все это не нравилось! Нет, конечно, меня не беспокоил Децим с его мозгами, реанимированными или не реанимированными. Но было понятно – теперь Ладисласу гораздо труднее будет сделать то, что он задумал.

Приказать ему взять на вооружение другой, простой план? Тащиться назад и начать все с самого начала? Легко сказать...

А если в следующий раз не получится создать маскировку? Или получится, но с нестабильным эффектом? А если перегринаторы в ближайшее время перекроют вентиляцию энергосети? Вряд ли, конечно, но... все возможно. И как тогда зацепить на себя маскировочное облако?

Лучше бы разделаться с этим заданием побыстрее. Мой опыт ясно утверждал – любая затяжка слишком часто вредит делу.

В любом случае, сейчас я должен был принять решение.

– Делай так, как собрался, – сказал я Ладисласу. – Полезай в камеру... нет, пока погоди.

Я внимательно посмотрел на зеленую дымку и на все, что было или могло быть рядом с ней. Еще не хватало теперь что-нибудь там прозевать... прозевать что-нибудь важное.

Нет, если бы Децим чуть раньше прозевал конденсацию пространства – это было бы замечательно. Но упустить что-то сейчас – это... это будет почище, чем в тот раз, на Гамме-2 из системы Истра, когда мой тогдашний командующий забыл свериться... впрочем, неважно.

Я продолжал смотреть. Зеленое солнце, зеленая дымка, которая уже почти не дрожала, едва приметный темный морок между ней и солнцем. Все, что я уже видел.

– Эй, – прикрикнул я на Децима и Ладисласа, – смотрите и вы тоже! И вы тоже, – я повернулся к остальным ребятам, – это ко всем относится! Смотреть на изгиб пространства, и смотреть внимательно!

Я вновь глянул на солнце и прищурился. Нет, все как было. Все нормально. Хотя... если приглядеться, можно заметить, как между солнцем и неприметным мороком чуть-чуть пробегает рябь. Да, согнутое пространство потряхивало. Ну, это не страшно.

Ладисласу, правда, придется в самом конце немного подтянуть соседнюю с ним стенку камеры. В таких случаях иногда бывают накладки, но совсем-совсем редко.

– Хватить глазеть, – сказал я Ладисласу, – принимайся за дело.

Ладислас молча повернулся, сделал шаг, подпрыгнул и – исчез из виду, исчез в ведущей в правую камеру норе. Получилось с первого раза. Начало хорошее.

Я насторожил уши. Из камерной норы доносился визгливый, неприятный, но негромкий звук. Прямо как при проверке маскировки, только гораздо тише.

Это означало, что Ладислас почти втянул камерную стенку вовнутрь и примеривается уже тянуть ее под силовую кишку. Споро он работает, ничего не скажешь.

И дело у него идет пока гладко. Очень гладко. Мне это даже почти не нравилось. Что-то будет дальше?

Я ловил каждый шорох. Каждый отзвук.

Некоторое время ничего не происходило, но потом железная проволока, что протянулась на высоких деревьях, задрожала.

Я знал, – это стонала высвобождаемая из-под согнутого пространства силовая кишка.

Сейчас... вот сейчас...

Колебания проволоки усилились.

И – почти мгновенно – прекратились. Неужели... он...

Нас всех со всего размаха тряхнуло, а затем – все стало как прежде.

Ну надо же... Не думал, что такую работу можно сделать так точно и гладко. Ни один приемщик не подкопался бы.

А Ладислас уже выскочил из камерной норы, и теперь стоял примерно там же, где недавно исчез, и пытался отдышаться.

Кстати говоря, хорошо, что на сей раз ему Децим не мешал.

– Неплохо, – сказал я Ладисласу, – а нить от последней стенки подтянул?

– Нет еще, – ответил он, – сейчас отдохну немного и заодно дождусь, чтобы все там успокоилось. И доделаю дело.

Я кивнул. Я почти не сомневался, что этого он еще не сделал. Одним махом поставить на место две стены от пространственной камеры... ну, это уж чересчур.

– Хорошо, – сказал я. – Только пока ты ничего доделывать не будешь. Займешься этим завтра. А сейчас – привал!

Ну а после этого, разумеется, я приказал ребятам достать и подготовить парашютные гравитаторы.

Приземлились мы без приключений.

За все это время солнце успело несколько раз спрятаться, а потом вновь выглянуть из-за туч, но сейчас опять распогодилось. Солнце светило изо всех сил и обливало и меня, и моих ребят, и деревья с проводами ярким светло-зеленым светом. Я заметил, что некоторые из парней даже жмурились.

Зеленые лучики прыгали по черной натянутой проволоке и по темно-зеленым веткам деревьев, и зеленое смешивалось с зеленым и отражалось от черного.

Далеко-далеко мрачно нависали как будто над всей планетой железные шпили, и зеленые лучи подсвечивали и их тоже.

Я попробовал высмотреть зеленую дымку, темный морок и прочие показатели конфигурации пространства. Отсюда они видны были хуже. Ладно, я уже все рассмотрел. И все предусмотрел... насколько это возможно.

За один переход южной башни не достигнешь. Поэтому привал лучше устроить сейчас, а уж завтра, когда Ладислас завершит свое дело, мы доберемся, если все будет нормально, до центра переплетения энергонитей. А там... ну, это понятно.

Я выкинул из головы лишние мысли, поскольку сейчас от них не было никакой пользы.

Ребята между тем поставили навес, соорудили маленький костер и готовили на нем что-то аппетитное. Я подошел к ним, велел парням раздвинуться и сел на освободившееся место.

Огонь трещал, и красные языки пламени так же, как и все прочее вокруг, тоже смешивались с зеленым. А парни потихоньку начали трепать языками.

Сначала я не слушал, а думал о том, когда можно будет взяться за похлебку, которая как раз закипала. Вокруг похлебки крутился Майрон. Он считал себя большим спецом во всем, что касалось всяческой стряпни, и поэтому не дал никому до нее дотронуться, пока он не проделал с ней что-то особенное.

Но когда он наконец разлил результат по плошкам, мне этот результат понравился. Впрочем, я был очень голоден. Сам не знаю, что со мной стряслось, минуту назад есть не хотелось. Что ж, во время боевых кампаний такое иногда бывает.

Короче, я наелся и стал слушать, что болтает Артемис. Сейчас говорил именно он.

Артемис решил поведать нам очередную байку про обитателей Центрального космоса. Все знают, что именно они правят нами, заполняя почти исключительно собой Императорский Совет, все знают, что большая часть Совета состоит из женщин (женщин из Центрального космоса, кого ж еще), и все знают, что женщины из Центрального космоса не рожают, но откладывают яйца, а высиживают эти яйца – мужчины.

Так вот, Артемис довольно долго, на мой взгляд, распространялся о том, почему, как он считал, именно женщины, а не мужчины Центрального космоса заседают в Совете. Он это как-то связал с тем, что на отложенных яйцах у них сидят мужчины.

Закончив с этим, Артемис принялся рассказывать смешную, по его мнению, историю о том, как некий центрально-космический парень высиживал кладку яиц. И все у этого парня шло не так. Сначала он слишком долго сидел на своей кладке (а ее, как многие даже и не в Центральном космосе знают, надо регулярно оставлять лежать саму по себе), так долго сидел, что она перегрелась. Затем он принялся искать целебный охладительный дом, из тех, что у них существуют как раз на случай подобных происшествий, и так торопился, что выбрал не тот охладительный профиль. Ему объясняют, что этот целебный дом предназначен для зародышей более позднего развития, а он – ни в какую. Ну, яйца у него приняли (очень уж он настаивал), но, конечно, по недостатку квалификации (вернее, по причине другой квалификации) яйца переохладили. Теперь ему надо было искать целебный дом уже какого-то совсем сложного профиля. Незадачливый парень из Центрального космоса хватает яичную кладку, хватает аэротакси, едет в соседний город, и при выходе из аэротакси всю яичную кладку и разбивает. Артемис уверял, что так оно и было; в общем, верю, бывают и худшие недотепы.

Но, как бы там ни было, этот недотепа, про которого рассказал Артемис, жутко расстроился. И это несмотря на то, что у зародышей еще не сформировался мозг, так что детьми их назвать было еще нельзя. Но он все же расстроился, и до такой степени, что решил покончить с собой (каким именно способом – я прослушал). И так бы он и поступил, но тут он совершенно неожиданно увидел свою жену, которая, собственно, и отложила эти яйца. И ему, этому бестолковому центрально-космическому парню, вместо того, чтобы кончать с собой, очень захотелось с ней совокупиться, и желательно немедленно. Очень уж он к ней тут воспылал. Она, к счастью для него, была не против.

А дальше Артемис принялся повествовать о самом совокуплении. Дело в том, что, почитай, все наемники Империи глубоко убеждены, что совокупление у обитателей Центрального космоса происходит каким-то непонятно-странным образом. В действительности они занимаются этим делом почти так же, как и мы, но никому из наемников этого не втолкуешь. Однако мне всегда нравилось слушать байки о центрально-космическом совокуплении. Просто удивительно, и чего только они по этому поводу не придумывали... Разнообразие в фантазиях – жуткое. Друг с другом, если наемникам верить, мужчины и женщины Центра творят нечто феерическое. Так что я насторожил уши. Однако рассказ Артемиса на эту тему оказался довольно тупым и, к тому же, мною уже слышанным.

Поэтому я велел сначала одному ему – заткнуться, а потом всем вообще – отправляться под навес спать. Я все равно скоро отдал бы такой приказ. Необходимо было выспаться, и при этом необходимо было не тратить времени даром. Чем раньше мы проснемся и поднимемся – тем лучше.

А на следующий день, вернее, через восемь хор крепкого сна, зарядил длинный беспрерывный дождь. Как только я открыл глаза, я сразу же понял – этот дождь – надолго. Ну, ничего не поделаешь. Я поднялся и растолкал парней. Как обычно, это произошло ровно в то самое время, что я и запланировал накануне. Давний навык и давняя привычка.

Мы вышли наружу. Парни сложили навес. Вытащили складные гравитаторы.

Один миг – и мы в силовой кишке.

То есть это так говориться – в силовой кишке. Нет, можно, конечно, сказать, что мы в ней, внутри. Но точно так же можно сказать, что мы на ней, снаружи. Верно и то, и другое. Парадокс Аристокла, ничего не попишешь. И сейчас я лучше, чем когда бы то ни было, чувствовал этот парадокс, чувствовал, что, может, я и внутри кишки, но вообще-то – снаружи. Дождь лил и лил, и зеленые капли (почему они зеленые, ведь солнца-то нет?) то и дело, несмотря на плащ, скатывались за шиворот. Мерзкая погода.

Я посмотрел туда, где, по моим прикидкам, должно было быть солнце. Странно, солнца было не видно, а вот рябь около него стала даже виднее. Да, рябь стала крупнее, точно. Темно-зеленая, морочная, то возникающая, то словно бы исчезающая, она как будто бы била по голове.

– Ничего себе, – неожиданно заговорил Артемис. – И здесь так. Помню, на Албенсе я был... там тоже линия сборки пространства прыгала туда и сюда, почти до уровня Е. Даже сильнее, чем тут. А мне как раз необходимо было...

Что-то он как со вчерашнего дня начал, так до сих пор заткнуться не может. Надо сказать ему, чтобы заткнулся.

Стоп. Что это он несет?

Ладислас сделал шаг к Артемису.

– Что ты несешь? – спросил он.

– Я говорю, что пространственная линия сборки прыгает, – ответил Артемис. – А что? Ты разве не заметил? Ты разве не понял вчера, что пространство дергается, линия сборки меняется и пространство поворачивает временами почти на торец? Ты разве не понял, что вчера мог сыграть в ящик окончательно?

Артемис, похоже, был искренне удивлен. Я, впрочем, тоже.

– Это-то я понял, – медленно сказал Ладислас, а я удивился еще больше.

Ладислас продолжил. – Не сразу, но перед тем, как попал в камерную нору – понял. Если что, и я, и Децим сыграли бы в ящик. Наши мозги разбросало бы по всей планете – какая разница, у кого есть контракт на реанимацию мозга, у кого нет. Но что ты там сказал про уровень Е?

– Ну, я сказал, колебания до уровня Е доходят, – снова ответил Артемис. – Э, приятель, так ты не уловил? Сегодня все нормально, в случае чего твои мозги останутся на месте и мы их подберем. Децим, конечно, грохнется, но ты – нет.

– Понятно, – произнес Ладислас.

Я внимательно смотрел на них обоих, на Ладисласа и на Артемиса. Что-то в их разговоре мне не нравилось. Как вышло, что Артемис ничего не сказал вчера? Впрочем, он объяснил, он думал, что все и сами все сообразили. Конечно, для монтажера-резчика, да еще и монтажера-резчика с дальнего северного круга, дело тут совсем простое.

Ладно, но кто его сейчас потянул за язык? Хотя, может быть, это и хорошо, что он разговорился. Наверное, хорошо. В конце концов, это ж приятно знать, что ты сейчас точно не умрешь, верно? Да, с этим уж не поспоришь. А действовать, когда рядом таится смерть, – привычнее. И... Да какая теперь-то разница?

– Что встал? – прикрикнул я на Ладисласа.

Ладислас повернулся почти тут же, но я успел заметить, что у него как-то странно дернулась бровь. Ничего особенного, но мне не понравилось.

Однако в камерную нору он попал так же быстро, как и в прошлый раз, и все мои дурные предчувствия рассеялись. Кстати, как это у него получается? Два раза подряд – это уже не удача, а умение. Где он его набрался? Надо будет порасспросить.

А пока – мне оставалось только ждать. На сей раз не к чему было прислушиваться, а значит – и гадать было не о чем. Из камерной норы и из камеры доносилась только мертвая тишина. Как оно и должно было быть при любом раскладе.

Я вздохнул и посмотрел на Децима. Надо ж было куда-то смотреть... Хотя я про него почти уже и забыл, по правде говоря.

Рожа у Децима была странная. Ну, на мой взгляд. Как будто он напряженно размышлял – законченный он дурак или все же нет. Или о чем-то в этом же роде, таком же неприятном.

Я задержал ненадолго на Дециме взгляд, а потом решил, что не смогу высмотреть на его физиономии ничего интересного, и отвернулся от него.

Куда теперь смотреть, я не знал. Время тянулось невыразимо медленно.

Гораздо медленнее, чем вчера, когда Ладислас примерно так же торчал в пространственной камере.

И это при том, что работы у него сейчас всего ничего. Верно, так получается потому, что нельзя понять, что происходит.

Ба-бах! Звуков только что не было совсем, и вот их стало очень много, и были они очень громкие. Но по времени – недолгие. Раз – и Ладислас приземляется рядом со мной, как будто им выстрелили из бластера.

Приземлился он, как я уже сказал, резко, но совершенно целым, это я сразу увидел.

Но не успел я сделать пару вздохов, как силовая кишка словно бы вывернулась наизнанку, выбрасывая из себя нас всех, выбрасывая непонятно куда, в неизмеримую даль, в безликую пустоту. Это длилось лишь миг, а потом кишка свернулась, вывернулась обратно, и все мы остались на месте, ничего не изменилось.

Нет, изменилось. Одного из кишки все же вынесло.

И это был – Децим. Рядом с нами его теперь не было.

Еще два мига силовая кишка не менялась, вела себя как вчера и сегодня, так, как мы привыкли, а потом в ней образовалась маленькая воронка, и Децим шлепнулся точно туда, где он недавно и находился. Только он теперь был в разобранном виде. Руки там, ноги там, череп треснул, мозги – всмятку. Однако при этом мозги почти не разлетелись – частью (небольшой) они оставались в самом черепе, а частью лежали поблизости от него, вкруговую, довольно компактно.

Собрать их было бы несложно. Если бы у Децима был контракт на реанимацию мозга, то ребятам не пришлось бы особенно трудиться.

Вот только контракта этого у Децима не было.

Я вздохнул.

И как это у Ладисласа получилось? Что он сделал не так?

А, он, наверное, слегка задел сразу две пространственные ячеи. Грубая ошибка. Охренительно тонкая работа во всем остальном и одна настолько грубая ошибка – ничего себе!

Краем глаза я успел оглядеться по сторонам и еще раз убедиться, что со всеми остальными ребятами точно все в порядке. Так что я мог позволить себе два-три мига поразмыслить о том, как угораздило Ладисласа совершить такую грубую ошибку.

Контракт на реанимацию мозга... чувство бессмертия... вот в чем дело, я так думаю. Мы все привыкли работать, ощущая свою смерть... а если попробовать иначе, ничего хорошего не выйдет. Не вышло.

Я слегка повернул голову и внимательнее посмотрел на Ладисласа.

Ладислас стоял спокойно, только губы сжал, так что его рот казался узкой щелью. Мне это отчего-то сразу не понравилось.

А потом Ладислас глянул на меня и – улыбнулся.

Не я, а кто-то другой, может быть, подумал бы, что Ладислас – дурак, но я-то знал, что означает такая улыбка. И знал, что за ней не таится ничего хорошего.

Я подошел к Ладисласу и ударил его по лицу. Сильно ударил, так, что он покачнулся. Правда, не упал.

– Ничего не делать без приказа! – сказал ему я.

Вроде Ладислас успокоился. Я выбросил его из головы и стал думать, что предпринять дальше. Хотя особенно думать было нечего. Жаль, я потерял хорошего бойца. Квалифицированного бойца – вот что важно. Но тут уж ничего не поделаешь. А добираться до южной башни все равно надо. Значит, надо решать, кого поставить бросателем гарпуньего крюка. И на сей раз – нельзя ошибаться. А что, если...

– Командир! – я видел, что Ладислас с решительной физиономией приближается ко мне. Его темная фигура и синяя шевелюра странно-четко вырисовывались на фоне смазанного дождем зеленого неба. «Откуда у него синие волосы?» – почему-то мелькнуло у меня в голове. Ах да, он же говорил. Когда-то давно покрасил и не смог смыть.

– Командир, – повторил Ладислас. – Так нельзя. Реанимация мозга... контракт... Подписал он его или нет... какая разница...

Ладислас поднял голову и посмотрел мне в глаза. Жестко, даже зло посмотрел.

– Какая разница, что я сделал не так. Какая разница, больший или меньший я неумеха. Неужели мы позволим Галактической канцелярии решать, кто из нас будет жить, а кто умрет? Галактическая канцелярия... какая-то там Галактическая канцелярия...

Глаза Ладисласа как будто превратились в одну темную щель. А чуть ниже, там, где были его губы, зияла другая щель, такая же темная.

– Сейчас неподходящее время, – сказал я. – Закройся.

– Не закроюсь, – ответил Ладислас.

Я посмотрел на Ладисласа, посмотрел на то, что осталось от Децима. Жаль хорошего бойца. И в самом деле – жаль. А кроме того – с каких это пор жизнь и смерть наемника определяют не удача и судьба, а трепачи из Галактической канцелярии?

– Ладно, допустим, – произнес я. – И что ты предлагаешь?

– Да зачем мне что-то предлагать? – сказал Ладислас. – Вы же лучше меня все знаете, командир. Вы знаете, что контракт на реанимацию мозга можно и подделать.

Странно, но почему-то первое, что я подумал, было – «Вот наглетура». А после этого я внимательно глянул на Ладисласа, и в голову мне пришла вторая мысль – «А ведь правда»...

Рискованно, конечно, но я всю жизнь рискую, хотя и по-другому.

Одним словом, я отдал приказ парням собрать мозги Децима.

Они управились быстро.

А потом... эх, что-то мне надоело рассказывать.

Хотя понимаю, раз уж начал, надо закончить.

Короче, про то, как мы добирались до южной башни, я расскажу сжато. Более-менее сжато.

Гарпуний крюк я взял сам. Я понимал, конечно, что Майрон направил бы крюк лучше, но будет ли он вполне осторожен? Сейчас я доверял только себе.

В помощники я назначил Артемиса. Сначала я колебался, но потом решил, что мне тут нужен именно он – нужна его точность и выверенность монтажера-резчика.

Вопреки моим опасениям, до южной башни мы добрались без происшествий.

И почти так же просто мы дошли до центрального генератора. Я не пытался складывать или сворачивать энергетические нити, предпочел безопасность вот сейчас возможности подобраться поближе к цели. И все-таки мы приблизились к генератору почти вплотную, прежде чем нас заметили. Может быть, это была удача, а может быть – как раз помогла осторожность. Сеть я не свернул, но зато и перегринаторов никак не потревожил.

Но у самого центрального генератора начался бой. Ну, это уж было неизбежно. Мы одержали вверх, но потеряли троих человек. Вернее, не «потеряли», у всех у них был контракт на реанимацию мозга. Я велел тщательно осмотреть место боя, проверить – не валяются ли там кусочки мозгов, а если валяются – все до последней молекулы подобрать, чтобы уж наверняка. Беспокоиться было не о чем... только до чего же глупо погибли все трое. Майрон... Анэстиус... Ливиэнус... один глупее другого. Майрон и вовсе забыл перезарядить бластер, Анэстиус перезаряжал бластер в два раза больше времени, чем его требуется для такого занятия после двух ящиков лума. Короче, получив контракт на реанимацию, парни резко поглупели, и мне это не нравилось. Но тут уж ничего не поделаешь – нужно было обходиться теми парнями, которые у меня были или которыми они сейчас стали.

Укладку, герметизацию и контроль за транспортировкой мозгов всех четырех павших бойцов я поручил Ладисласу. Ладислас взялся за это поручение с большим рвением. Впрочем, теперь, после смерти Децима, он все делал с большим рвением. Как будто бы у него появилась новая, по-настоящему значительная цель. Это как если бы мне сначала дали задание, за которое обещали заплатить три ауреуса, а потом вдруг почти сразу дали бы новое, теперь уже с обещанной платой – семнадцать ауреусов. Ясное дело, старался бы я в любом случае, но, услышав про семнадцать ауреусов, – порядочно загорелся бы. Вот примерно такой вид был у Ладисласа. Что ж, не самая плохая перемена.

Обратная дорога по почве, вид которой я так и не определил, была быстрой.

Потом мы поднялись на звездолет – на сей раз при помощи гравитационной лестницы.

И тут я мог бы спокойно отдохнуть, если бы сам себе не взвалил на голову еще одно дело. Воскрешение Децима. Воскрешение этого идиота Децима.

Я решил, что его все-таки необходимо воскресить, хотя он и идиот.

Времени у меня было немного – я уже говорил, что воскреснуть можно самое позднее на третий день. То есть у меня остались еще сутки.

У меня и у Ладисласа. Должен признаться, что хотя я сам был здорово занят этим непонятным предприятием, гораздо в большей степени я загрузил им Ладисласа. Только он мог быстро воспроизвести заново форму – голограмму контракта на реанимацию мозга, да еще и датировать ее прошедшим числом. Так я решил. Во всяком случае, я надеялся, что его умения на это хватит, но ему надо было хорошо постараться.

Но и у меня хватало работы – я продемонстрировал техникам-реаниматорам два чека от двух контрактов и сказал, что сами контракты завалялись, но самое позднее завтра я их найду. А пока они могут заняться другими погибшими. Один чек я подделал, а второй был от договора, который подписал Анэстиус.

Через полсуток я отдал его контракт реаниматорам и сказал, что второй скоро будет.

А чтобы им не пришли в голову не устраивающие меня мысли, все свободное время, которое у них оставалось, я их всячески развлекал.

В общем, как я уже сказал, работы у меня хватало.

Но в конце концов это мое дело закончилось, и закончилось удачно. То есть это я так подумал. Но, во всяком случае, Ладислас принес мне подделанный им контракт на реанимацию мозга, я отдал его техникам-реаниматорам, реаниматоры ничего не заподозрили и отправились оживлять Децима. Шел как раз третий день после его смерти.

После всех хлопот я настолько проникся судьбой Децима, что даже зашел в медицинский блок – посмотреть собственными своими глазами на его оживление. Конечно, я туда пришел уже в самом конце всех реанимационных процедур, но все же мне пришлось ждать. Однако я подождал и убедился, что он действительно воскрес. Это было видно даже тогда, когда он лежал с закрытыми глазами, но я задержался в процедурной еще некоторое время и смог наблюдать, как он их открыл, быстро-быстро поморгал и принялся глазеть по сторонам с ошалелым видом. Потом ему долго втолковывали, что, собственно, произошло (я все еще был в процедурной и все слышал).

А потом он сообразил, в чем дело, и повел себя, на мой взгляд, странно.

– Геенна огненная! – заорал Децим. – Геенна огненная на всех вас! Мор и чума... они идут... они придут!

Тут я вышел. У меня не было времени слушать его завывания. Я решил, что он просто-напросто не пришел еще в себя после реанимации мозга.

Но я ошибался.

Через три хора, когда я с удобством устроился в гостиной моей каюты и собрался отдохнуть, Децим постучался ко мне в дверь.

Я впустил его сразу. Что-то как – будто толкнуло меня и подсказало, что разговор лучше не откладывать. Хотя потом я думал – лучше было бы мне тогда хоть немного повременить. Но, наверное, я неправильно думал. Раньше или позже шагнул бы Децим в мою гостиную – это было неважно. Все было уже решено.

– Вы не сможете мне помешать, командир, – сказал Децим, только переступив порог.

– О чем ты? – медленно произнес я.

– Вы не сможете мне помешать, – повторил Децим немного громче, и его голос прозвучал одновременно и как пение трубы, и как рычание хищника. – Я должен был умереть, и я умру. Такова воля Всевышнего. Я исполню Его волю, и мерзость не коснется меня. Не коснется.

– Говори понятно и толком, – сказал я спокойно и как можно более равнодушнее.

Я уже понимал, что Децим не сбрендил и не напился. И реанимация мозга тут ни при чем, – то есть это не реаниматоры как-то непонятно повлияли на его мозги. Это все мне было ясно... и мне не хотелось слушать Децима дальше. Но делать было нечего.

– Сейчас я пойду в свою каюту и вытащу свой бластер, – очень четко и очень членораздельно сказал Децим, видимо, честно стараясь выполнить мой приказ. – Я вытащу бластер и прострелю свою башку. А если вы опять примените ко мне эту долбаную и проклятую Богом реанимацию мозга, то я опять прострелю себе башку. А если вы используете эту долбаную штуку опять, то я, перед тем как прострелить голову себе, прострелю голову вам, командир... и я не уверен, что вас после этого оживят, поскольку реанимация мозга не только проклята Богом, но и очень дорого стоит.

Децим ненадолго замолчал.

– Вообще-то я еще не решил, – продолжил свою речь он. – Возможно, я вас сразу убью, командир, после первого же оживления. То есть после второго, один раз вы меня уже оживили... ну, вы понимаете, о чем я говорю. Но, скорее всего, я сначала все-таки дам вам еще шанс – поскольку я очень вас уважаю, командир.

Я молчал. Конечно, я привык терять людей. Почти на каждом задании такое было. Но почему-то мне казалось, что есть большая разница между обычной смертью наемника – и вот такой. То, что происходило сейчас, мне очень не нравилось.

– По крайней мере, объясни, зачем тебе это понадобилось? – сказал наконец я.

– Реанимация мозга проклята Единым Богом и мерзость в глазах Его, – отбарабанил Децим, как будто я спросил у него про его действия в завтрашней военной кампании.

Я махнул рукой.

– Делай что хочешь, – сказал я. Децим развернулся и вышел.

Через час я уже отдавал приказ о его похоронах.

И корабельная, и военная манипулы разом притихли. Похоже, им всем, так же как и мне, эта смерть показалась особенно неправильной.

Анэстиус напился. Майрон и Лэелиус отказались глядеть на мертвое тело.

По-моему, многие из тех, кто пришел на церемониальную транспортировку погибшего в Космос, тоже с радостью на него бы не смотрели и вообще не пошли бы на церемонию. Не пошли бы... но страх перед моим приказом превысил страх перед тем, что произошло.

Децима похоронили со всеми почестями, как всегда хоронят погибших во время боевого задания... если, разумеется, находят их тела.

И за всеми этими занятиями я и думать забыл про Ладисласа.

Правду сказать, он и не подал мне повода за себя беспокоиться. Даром что Ладислас был в какой-то степени виновником происшествия, он вел себя спокойнее многих.

И только в самом конце похорон, когда капсула с мертвым Децимом уже плыла по Космосу, Ладислас обронил непонятную фразу. Он сказал: «Децим был человек очень умный. Он все всегда делал разумно, хотя и не всегда и всем это было сразу понятно».

Наверное, при других обстоятельствах я бы быстро забыл его слова.

Но через сутки в мою дверь опять постучались, и на сей раз это был Ладислас.

Теперь дурных предчувствий у меня не возникло, но впустил я его сразу. Сколько я помню – мне хотелось с кем-нибудь пообщаться.

Ладислас вошел, сел и поудобнее устроился, и лишь затем – заговорил.

Он повторил то, что я от него уже слышал.

– Командир, – произнес Ладислас, – Децим был умный человек. Очень умный. И поэтому он все всегда делал разумно. Но не всегда всем это было ясно сразу.

Начало мне не понравилось.

– Хочешь говорить – говори понятно, – сказал ему я.

Ладислас огляделся по сторонам и, по-моему, устроился еще удобнее.

– Хорошо у вас тут, командир, – сказал он. – Уютно. Видно, что вы понимающий человек. Что ж... Я почему-то думаю, вы меня поймете. Одним словом... я... хочу сделать то, что сделал Децим.

– Что?

– Децим погиб из-за меня, – вновь произнес Ладислас. – Погиб из-за моей оплошности. Но это неважно... то есть это не самое важное. Мне надо было поступить так еще раньше. Тогда... давно... сейчас я это понял.

– Ты понял чушь, – ответил ему я. – Полную чушь. Зато я понял, что ты устал. Тебе нужна увольнительная. С завтрашнего дня... нет, с сегодняшнего дня, вот с этого мига...

– Командир, – сказал Ладислас, – Дело не в этом.

– Так в чем же тогда, пропади ты пропадом! – заорал я.

Ох, до чего же мне все это надоело...

– В том, – ответил Ладислас, – что в случае любого выбора надо выбирать смерть. Так сказано в одной из книг с Земли. С Великой Земли. Это, правда, не та, не божественная книга, не из Книг про Единого Бога, но это книга – с Земли.

Ладислас ненадолго замолк.

– Единый Бог запрещает самоубийства, – произнес он. – Запрещает нам убивать себя. Но в Священной Книге рассказывается про то, как человек спорил и даже боролся с Богом, и это было хорошо. Этот человек был назван праведником и получил награду от Единого Бога. Я, правда, мало читал из Священной Книги и плохо разбираюсь в том, что в ней написано. Я мог понять ее неправильно... вполне мог. И потом, там же много чего еще написано, того, что я не читал... Но это неважно... неважно... все равно хуже не будет... Я рискну.

Ладислас смотрел на меня, а я смотрел на Ладисласа. Мы оба молчали. Мне захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым.

– Командир, – опять произнес Ладислас. – Я вот к чему. Вы ж не будете предъявлять им мой контракт на реанимацию мозга? Скажите, что произошла ошибка и я оформил его только на один раз... ладно? А иначе я сделаю это снова... и снова... сколько понадобится. Или придумаю потом что-нибудь, чтобы вышло по-моему, вы ж знаете, я могу. Но я не хочу ждать и не хочу ломать голову. Я хочу поскорее. Хочу сейчас. Командир...

– Хорошо, – медленно ответил ему я. – Может быть, я сделаю так, как ты просишь. Но сначала объясни мне, зачем тебе это надо. Так, чтобы я понял.

Я глянул в глаза Ладисласа, запнулся и добавил:

– Хотя бы попробуй объяснить.

Ладислас задумался на мгновение. Он, похоже, честно пытался выполнить мою просьбу. Просьбу? Да, видно, это была просьба, не приказ.

– Понимаете, – сказал Ладислас, – когда ты живешь – бездна смотрит на тебя. Смотрит и смотрит. Всматривается. А когда ты решаешь умереть – это ты смотришь в бездну – и тебе спокойно.

Он замолчал.

– А потом? – спросил я.

– Потом? – ответил Ладислас. – Потом – не знаю. Ну, я же сказал, я надеюсь – хуже не будет.

Мы замолчали – уже который раз.

Ох, как мне было тошно. Как мне все надоело.

– Хорошо, – сказал наконец я. – Я не буду подвергать тебя реанимации. Я даю тебе разрешение на убийство самого себя. Но с одним условием. Если хочешь это сделать – сделаешь через восемь хор. Не раньше. Если передумаешь – получишь увольнительную на неделю – в награду за то, что умеешь исправлять собственные ошибки. И этого разговора – не было.

– Я даю слово, – ответил Ладислас.

Он поднялся, вновь оглядел каюту и – вышел.

Все, теперь оставалось только ждать. Больше ничего.

Я посмотрел ему вслед и завалился на кровать – спать. Я умею засыпать в любое время, где угодно и, кажется, при любых обстоятельствах. Так что сейчас я мог не бороться с желанием пристукнуть хрен знает кого. Я мог просто выйти из бодрствования на восемь хор – поскольку сделать я для Ладисласа ничего не мог, а других занятий у меня пока не было.

Спал я без сновидений. А проснувшись (через восемь хор, не позже, не раньше) я пошел в каюту Ладисласа. Но Ладисласа уже не было. То есть он был мертвым, я хочу сказать. Он прострелил себе голову. Его бластер валялся рядом, я поднял его и осмотрел. Это был А-33, тот самый А-33, с которым он когда-то так долго возился. Бластер еле заметно гудел. Это значит – выстрел был совершен совсем недавно. Ладислас сдержал слово.

Все, надоело рассказывать.

Да, собственно, я все уже и рассказал.

А про то, как про новую смерть узнала манипула, говорить не буду, – думаю, с этим и так все понятно.

На этом я заканчиваю свое письмо, мой друг.

Ты знаешь, как я всегда ценил и сейчас ценю твою помощь.

Даже если бы ты только переписывал мои доклады на тот лад, который требуется именно сейчас имперским чиновникам (а не просто, как это полагается по инструкции, переводил их в другую, в письменную форму); даже если бы ты делал только это, говорю я, то и тогда твои услуги были бы неоценимы. Но ведь ты выполняешь для меня куда большую работу.

Ты вносишь в мои сообщения те вещи, про которые я ничего не говорил, но которые сказать было бы надо (хотя я бы об этом сам не догадался). А еще иногда ты выбрасываешь из моих сообщений то, что я туда по оплошности поместил (ты знаешь, со мной такое бывает). Конечно, мой теперешний рассказ про подделку договора и прочее – это уже другой случай, сам понимаешь, он совсем не предназначен для Галактической канцелярии. Но я уверен, ты придумаешь, что тут надо написать.

Да, и вот еще что. Сначала я хотел было попросить тебя, чтобы ты от себя лично предложил Галактической канцелярии не снабжать наемников технологиями по реанимации мозга, а вместо этого добавить нам жалования. А то как-то оно, воскрешение из мертвых, на наемников плохо действует. Деньги – дело другое, они всегда пригодятся. Так что я бы выбрал большее жалование.

Но потом я передумал. Знаю я, как это бывает, – и контракт на реанимацию заберут, и денег тоже не выплатят. Так что, пожалуй, не надо. Не проси о такой замене. Но если вдруг тебе все же подвернется случай... ты имей в виду – если по мне, лучше деньги сейчас, при жизни, чем реанимация потом, после смерти. По крайней мере, я, командир наемников, которого зовут Киндеирн, так думаю.

Примечание переводчика и публикатора.

Я осмелилась перевести текст, который при необычных обстоятельствах попал мне в руки. Каковы были эти обстоятельства я, к сожалению, рассказать тут не могу – не потому что хочу что-то скрыть, а потому что рассказ получился бы слишком уж долгим. Скажу лишь, что дело было за Полярным кругом, под Мурманском, среди сопок (так здесь называют местные холмы) и среди быстрых, наполовину состоящих из камней рек. И было это летом, во время полярного дня, когда солнце за сутки ни на минуту не заходит за горизонт. И у меня есть основания думать, что все это (в особенности – незаходящее солнце) имеет некоторое значение для того факта, что летающие тарелочки (а с ними и тексты, и словари, и прочее) появились именно здесь. Но, однако же, это только предположение. Более подробно я его обосную как-нибудь в другой раз – тогда, когда я соберусь описать все мои приключения. А теперь я лишь уточню, что в моих руках оказались не только тексты, но также и словари и грамматические справочники инопланетных языков, так что я смогла до некоторой степени эти языки изучить. После этого я взялась за перевод, который я сейчас предлагаю вниманию читателей. Сделать этот перевод было непросто. Особенно сложным оказалось для меня описание инопланетной технологии... увы, боюсь, я с ним плохо справилась. Однако и другие мои переводческие решения, вероятно, спорны. Так, например, большинство имен героев я обозначила как имена латинские или латинизированные древнегреческие. Названия же географических объектов либо латинизированы, либо германизированы. Я поступила так потому, что, по моему впечатлению, соотношение отраженных в тексте языков примерно соответствует соотношению латыни и современных европейских языков. Подробнее об этом я, естественно, смогу написать только после публикации оригинала (а также соответствующих словарей и справочной литературы).

Но пока – это все.

Я сознаю, что в таком виде публикация не имеет и не может иметь никакой ценности для науки, но цель моя была в другом. Я хотела только предоставить возможность любителям приключенческой и остросюжетной литературы отдохнуть и развлечься, одним словом, – получить удовольствие. И если у меня это получилось, то моя задача – выполнена.

Маленький кабачок на краю галактики

Этого бара здесь раньше не было. И, по моим расчетам, не должно было быть – слишком нелюдимое место, слишком запутанные городские закоулки. Невыгодно здесь держать ресторан, кафе или бар, не должен он здесь находиться. Но он был.

Я захожу вовнутрь. Сажусь за ближайший столик. Заказываю чай, кофе и вино.

Рядом полки с книгами. Их можно достать и почитать прямо за столиком. Это последняя мода такая. Теперь она добралась и до нашего города.

Я протягиваю руку, вытягиваю книгу и листаю ее, одновременно маленькими глотками попивая кофе. Это «Алиса в Стране Чудес». Не люблю эту книжку. Все там не по-настоящему – и чудеса, и приключения.

Но кофе хорош. Да и вообще мне здесь нравится.

В баре в меру светло, в меру сумрачно, но скорее все-таки светло. Огромные красно-желтые медузы летают по воздуху там и сям, медленно мерцают и неплохо освещают зал.

На больших экранах, очень удобно расположенных по всему бару, между незнакомыми звездами стремительно пролетают звездолеты. То есть, вернее, не звездолеты, а космические истребители – сейчас явно проходят какие-то соревнования.

Официанты, не мешкая, пробегают туда и сюда, жонглируя посудой. И как это у них получается? Удивительно. Остальное меня не удивляет – здесь все так, как и должно быть.

Торжественно сияют медузы, стремительно летают космоистребители, вино таинственно блестит, публика гудит и шумно обсуждает скорость и маневренность истребителей, смелость и мастерство пилотов.

И многое другое здесь тоже обсуждают. За соседним столиком оживленно спорят о влиянии латыни на приключенческую литературу третьей планеты звезды Орион-3. А за столом чуть более дальним уже давно переключились на технические характеристики планетарного транспорта, крейсирующего близ Веги-7. Начали они с соревнующихся у нас перед глазами истребителей, но про них за тем столиком уже давно позабыли.

И напрасно. На истребителей посмотреть стоит.

Особенно вон на тех двух, соревнующихся в скорости на крайней правой «дорожке», или как там она у них называется.

По мере того, как я на нее смотрю, «дорожка» увеличивается в размерах и приближается ко мне. Удобно у них тут устроено. Теперь оба истребителя видны очень хорошо.

Один, тот, что немного побольше, был бы похож на летающую тарелочку из басен про марсиан и инопланетян, если бы не два крыла по бокам этой тарелки, сильно смахивающие на крылья обыкновенных земных самолетов начала 21 века, но только значительно их меньшие.

Второй же из соревнующихся напоминал обычный земной истребитель. Самолетик и самолетик, даже странно.

Кажется, это лидеры. Тот, кто вырвется вперед, и будет победителем.

Что-то меня цепляет в этой гонке, и я начинаю смотреть внимательнее.

Все шансы у «тарелочки», это ясно.

Пилот ведет судно уверенно и без лишнего риска, в случае необходимости, впрочем, рискуя без всяких раздумий. «Тарелочка» попеременно то мчится на полной скорости, то лихо маневрирует, перекрывая проход сопернику. Хорошо это у нее получается. Маневры «тарелочки» точны, как в бухгалтерии, и опасно близки к столкновению и смерти, как удар самурайского меча.

Да, ничего не скажешь, гонки космических истребителей – штука опасная. Есть там, конечно, и спасательная капсула, и катапульта, но все равно...

Я, не отрываясь смотрю на истребителей. Прихлебываю свое вино, но смотрю, не отрываясь.

Второй истребитель, «самолетик», уже давно должен был бы остаться позади. И он бы остался, если бы регулярно не шел на столкновение. На таран. Правила, видно, такое допускали.

Он что, и в самом деле готов разбиться или лишь демонстрирует такую готовность, рассчитывая, что соперник отвернет в сторону?

И тот действительно отворачивал. Раз за разом. Пилот «тарелочки» действовал отважно, но и расчетливо, не желая погибать, а желая побеждать. «Тарелочка» и «самолетик» шли практически нос к носу, и это не менялось.

Я отхлебнула еще вина.

Хорошо бы быть сейчас там, за рулем истребителя. Хорошо бы... Заодно бы и проверила свою храбрость.

Ладно.

Тут тоже неплохо. В конце концов, в кабине пилота нет ни вина, ни кофе, и медузы там не летают, и люди кругом не болтают.

Одна из медуз как раз сейчас подплыла ко мне, и вот уже она разворачивается в мою сторону и зависает над столиком, отсвечиваясь в бокале вина. Вино празднично сверкает красным, желтым и почему-то зеленым.

За соседним столом опять обсуждают литературу планеты Ориона-3. Сейчас они спорят, насколько в ней верно описываются космические истребители.

За правым крайним столом возле самого входа сидят бородатые мужчины и спорят о звездности или незвездности околокосмического пространства рядом со звездой Орион-3 и всеми ее планетами. Это они так говорят – звездность и незвездность. Не знаю, что это такое. Видимо, речь идет о каких – то свойствах космического пространства и пригодности его для космического судоходства. А, теперь понятнее – пригодность не только для космического судоходства, но и для того, чтобы удачно ускользать от кого-то. Интересно, от кого?

Я пью вино и смотрю на гонку. Гонку этих двоих – «тарелочки» и «самолетика». Пока все по-прежнему. Интересно, за кого я болею?

И еще интересно, чем это кончится?

Медуза по-прежнему висит надо мной, помахивая капюшоном.

Я отпиваю еще немного вина и обнаруживаю, что рядом со мной стоит официант.

– Прощения просим-с, – говорит официант, и старинный лад речи, позаимствованный из России 19 века, звучит в его устах до крайней странности органично. – Прощения просим-с. Ошибочка вышла-с. Этот стол уже занят-с. Пожалуйста, пересядьте вон туда-с, за барную стойку-с. Подождите-с немного, место должно скоро освободиться.

Почему-то я не возмущаюсь. Это очень странно – терпеть не могу подобную манеру обращаться с посетителями – но сейчас я никакого возмущения не чувствую. И уж тем более не чувствую желания встать и покинуть бар – как бы я поступила обычно в таком случае. Странно. Весьма странно. Может быть, это так получается потому, что уж очень естественно в устах официанта звучат все эти уже больше века как забытые уважительные приставки «эс», а может быть все дело в том, что место тут какое-то особеннное. Но, как бы там ни было, я послушно встаю, делаю шаг к барной стойке и лишь затем вспоминаю кое-что и спрашиваю официанта:

– А как же гонки? Мне будут они видны?

– Не извольте-с беспокоиться, – отвечает официант. – Мы, конечно, совсем маленький кабачок на самом краю Галактики-с, но думаю-с, мы все устроим-с.

Я киваю и отхожу. Сажусь за барную стойку.

Напротив меня в средних размеров горшке стоит кактус с большим розовато-фиолетовым цветком, а рядом с ним – бармен, жонглирующий зелеными бокалами. Неплохо это у него получается. Бармен улыбается, чуть-чуть поворачивает голову и подмигивает мне. Я улыбаюсь тоже. Ладно, и за барной стойкой хорошо.

Расторопный официант тут же приносит мне недопитое вино, кофе и чай, а бармен ставит передо мной бокал с невиданным мною прежде напитком. Я беру бокал и пробую напиток на вкус. Вкус странен.

– Что это? – спрашиваю я.

– Что именно ты хочешь узнать? – вопросом на вопрос отвечает бармен. – Впрочем, ничего особенного, – тут же поправляется он. – Это напиток древних греков. Вкушался еще в гомеровские времена. У Гомера и описывается. Помнишь, что туда кладут?

– Угу, – киваю ему я. – Вино, мед, козий сыр, ячменная мука. Это «Илиада», 11 песня. Еще бы узнать, как такое можно приготовить...

– А ты правда хотела бы знать? – осведомляется бармен.

– Ну да, конечно, – теперь я гляжу на него, не отрывая глаз. – А можно?

– Конечно, можно, – отвечает он. – Здесь многое можно. Можно узнать новый рецепт, вроде вот этого. Если хочешь. И можно встретить Смерть. Если захочешь.

– И умереть? – уточняю я.

– Ну да, разумеется, – бармен немного удивлен вопросом, но терпеливо объясняет мне то, что потребовало объяснений. – Если ты встретишь Смерть, ты умрешь.

– Весело, – говорю я после небольшого раздумья.

– А почему? – спрашивает меня бармен. – Почему это ты так сказала – весело? Потому что это хорошее приключение? Или потому, что в Галактике многовато боли и жизнь частенько режет, как нож? – довольно витиевато выражаясь, формулирует свой вопрос бармен.

Я на секунду задумываюсь.

– Потому что это хорошее приключение, конечно, – отвечаю я. – Здесь, в этом вашем кабачке на краю Галактики, очень хорошо. Здесь спокойно и весело. И интересно. Здесь нет места боли. Просто ведь смерть – это тоже приключение.

– А если не здесь, а вообще? – продолжает распрашивать меня бармен. Он почему-то превращается в медведя и опять начинает жонглировать посудой. Хотя, наверное, в медвежьем обличий это куда труднее. Но получается у него все равно хорошо.

– Если вообще, то не знаю, – отвечаю я. – А это обязательно знать? Это важно?

– Да нет, неважно, конечно, – отвечает медведь-бармен. – Но все же тебе надо бы это решить. Да ты не беспокойся, времени у тебя полно.

Я киваю и вновь прихлебываю напиток древних гомеровских греков. Необычный вкус. Очень необычный. Но хороший.

– А что с той гонкой космических истребителей? – спрашиваю я у бармена. – Мне сказали, что ее можно будет смотреть и здесь.

– Ах да, сейчас, – бармен спохватывается. – Сейчас сделаю. Недоработочка вышла, ну да сейчас исправлю.

Бармен начинает возиться в каких-то железяках, но, видимо, неудачно.

– Не получается пока, – в конце концов виновато сообщает мне он. – Придется еще подождать. Все будет, но подождать придется. Понимаешь, у нас ведь совсем маленький кабачок на самом краю Галактики, случаются и неувязки.

Я киваю. Ладно, все равно мне здесь нравится. А гонка истребителей... главное, узнать, чем она закончится, кто победит – «тарелочка» или «самолетик». Так я и узнаю.

Некоторое время мы оба молчим.

Я пью напиток, описанный в 11 песне Гомера. Бармен жонглирует посудой. Он уже опять сменил обличие и теперь выглядит как человек. Конечно, так жонглировать гораздо удобнее.

– Меч сотрет железо ножен, – неожиданно произносит бармен и бросает мне зеленый бокал. Я ловлю его, и бармен одобрительно усмехается.

– Неплохо, – говорит он мне. – А как там дальше, помнишь?

Я киваю. Я понимаю, он говорит о стихах, то есть о первой их строчке, которую он произнес вслух.

– Помню, – отвечаю я. И подхватываю:

Меч сотрет железо ножен,

И душа источит грудь.

Вечный пламень невозможен,

Сердцу нужно отдохнуть.

Не бродить уж нам ночами,

Хоть душа любви полна.

И по-прежнему лучами

Серебрит простор луна.

– Неплохо, – вновь произносит бармен. – А чьи они, помнишь?

– Не помню, – признаюсь я. – Помню только, что они из «Марсианских хроник» Брэдбери.

– Ладно, сойдет и так, – говорит бармен и вновь превращается в медведя. – Ты видишь вон те две двери?

Я вижу их. Они хорошо видны отсюда, хотя и находятся на другом конце бара. Мне не нравятся они обе.

– Тебе надо выбрать между ними, – говорит медведь.

Я смотрю на одну и на другую дверь. Мне не нравятся они обе. Или мне просто не нравится то, что надо между ними выбирать? А так-то двери как двери...

– Да ты не волнуйся, – говорит медведь. – Времени у тебя полно. Точнее – здесь просто нет времени в том смысле, в каком ты привыкла. Одна секунда равна миллиону лет, а может быть, даже и вечности. Так что ты не торопись. Сиди себе спокойно и наслаждайся жизнью.

Медведь подбрасывает в воздух пару зеленых бокалов и, видимо, немного подумав, добавляет:

– А я пока пойду, налажу трансляцию. Чтобы ты могла посмотреть на гонки космических истребителей.

И он уходит.

А я остаюсь. Я сижу, попиваю древнегреческий напиток с неизвестным мне еще рецептом и слушаю разговоры посетителей маленького кабачка на краю Галактики. И не смотрю на две двери, одну из которых мне надо выбрать.

Убить дракона

Двое сидели у костра. Костер почти догорел, и маленькие язычки пламени совсем чуть-чуть лениво шевелились над угольками и под хворостом. День тоже почти закончился, и последние лучики солнца освещали верхушки высоких деревьев. Пели вечерние птицы. На удивление красиво пели, даже для этих мест. Все вокруг выглядело очень мирным.

– Что-то не хочется умирать, – произнес один из двоих. Он был светловолосым и светлоглазым, меч лежал под его правой рукой. Он был без доспеха и без шлема, но каждый признал бы в нем рыцаря. И не только по одежде и по вышитому на ней гербу, но и по осанке, по движениям, по всему, что отличает привыкшего к сражениям или хотя бы к беспрестанным тренировкам благородного человека от человека простого. Впрочем, доспех рыцаря лежал рядом, уже как следует начищенный и порядком разложенный. Видимо, рыцарь приготовился к ночному сну.

И как только рыцарь произнес эти свои слова, к нему тут же обернулся его спутник. – Не говори ерунды, Бертрам! – резко сказал тот. – Какого Нечистого ты собрался умирать?

Спутник Бертрама был широкоплечим, наполовину черноволосым, наполовину седым человеком с решительным и вместе с тем недовольным лицом. Он тоже был рыцарем, и вот он-то был одет в полный доспех, со шлемом, как полагается, будто на турнир собрался. Или на войну... но войны в здешних местах не было уже лет пятьдесят. Во всяком случае, настоящей войны. – Какого Нечистого ты собрался умирать? – повторил доспешный рыцарь. – Тоже мне невидаль, Дракон! Тристан Победитель уже убил одного. Болдуин, судя по всему, убил другого. И чего ты начал скулить уж совсем раньше времени? Радовался бы лучше, что я сегодня полдня дрых у Пьеретты и потому вызвался караулить за тебя всю ночь. А ты вместо этого несешь какую-то хрень, забери тебя Нечистый...

– Не стоит перед таким делом поминать Нечистого и Изгнанного, – тихо сказал Бертрам. – Ты и сам знаешь, что не стоит, Ланселот. Точно так же, как ты знаешь, что встречу с Драконами еще никто не пережил, по крайней мере, надолго. И точно так же ты знаешь, что Тристан Победитель отчего-то всегда отправляет на эти встречи тех, кто неугоден Тристану Победителю.

– Ничего подобного я не знаю! – рявкнул Ланселот. – Я знаю обратное – по крайней мере один человек встречу с Драконом пережил, и очень надолго пережил, и этого человека зовут Тристан Победитель. И после того, как Тристан Победитель убил Дракона, Дракон нами более уже не правил, и не поедал наших девственниц, и не сжигал наших женщин, и не...

Ланселот замолк, очевидно, потому что осознал наконец бессмысленность своей речи – бессмысленность перечисления общеизвестного.

– Да тебе это и без меня прекрасно известно, Бертрам, – произнес в конце концов Ланселот значительно более миролюбивым тоном.

– А после того ни один Дракон здесь не появлялся, очень долго не появлялся, – продолжил он. – Да нам просто повезло, мы и сами этого не понимали. А сейчас вот завелись в округе Драконы. Что делать, нужно их убить. И не Тристану же Победителю этим заниматься. Ему уже много лет. Верно, на коня он вспрыгнет, и даже и в рысь его поднимет, но драться с Драконом? И потом, что же, Тристан – единственный рыцарь на всем белом свете? Хотя я, положим, тоже стар, – Ланселот вновь вернулся к недовольно-ворчливому тону, – но раз никого моложе меня не нашлось... Ланселот помолчал. – Неугодны Тристану Победителю, говоришь? – негромко произнес он. – Но ведь они были отличнейшими бойцами. Сильнейшими бойцами, из самых лучших. Что странного в том, что Тристан отправил на бой с Драконом именно их?

На это Бертрам, очевидно, не нашел, что ответить. Он промолчал. – А не кажется ли тебе, Ланселот, – сказал наконец Бертрам после длительного молчания, – не кажется ли тебе, что с годами Тристан Победитель становится все более похож на Дракона? Того, которого он убил? Те же законы. Те же... решения...

Последние солнечные лучи все еще цеплялись за верхушки высоких деревьев, но уже уходили вслед за солнцем.

Ночная птица, которую тут именовали – воспевающей сумрак, запела особенно сладко. – Ты про учет всех девственниц и налог со свадеб? – спросил Ланселот. – Менестрели, особливо заезжие, уже все уши мне на сей предмет прожужжали. Понятно, в менестреле важен приятный голос и красивый волос, разумом ему обладать необязательно. Ну да, при Драконе тоже всех девственниц учитывали, и налог со свадьбы взимали, если ее играли все-таки, если Дракон девственницу не сожрет. Ну и что с того? Сейчас кто-нибудь жрет девственниц? Кто-нибудь их сжигает?

– В соседнем с Высокой Гаванью селе одну сожгли, – откликнулся Бертрам. – Разве не слышал? Невесту старостиного сына, недели две назад. Хотя она, понятно, девственницей не была. После проверки выяснилось, что не девственница, вот ее и...

– А в другом соседнем с Высокой Гаванью селе жениха перед свадьбой утопили. Не слышал? – сказал Ланселот несколько раздраженно. – Слишком много он за чужими девками бегал, вот его невестины дядья, сговорившись с невестиным отцом, и утопили. Стража должна за такими делами смотреть. Стража! Смотреть, чтобы не убил кто-нибудь кого-нибудь, а не пить с утра до вечера хмельной лур. Давно пора всю теперешнюю стражу разогнать и новую набрать.

– Ты не замечал, сколько недевственниц сейчас объявилось? – сказал Бертрам, словно бы и не услышав последних слов Ланселота. – С тех пор, как Дракона убили, и еще совсем недавно, их вроде бы и вовсе не было. Разве что разведется кто сразу после свадьбы... то ли потому, что жена слишком уж сварлива оказалась, то ли по какой-то другой причине. А теперь – шила в мешке не утаишь, позора не скроешь, даже и деньгами, невестиным приданым его не смажешь. Можно только сжечь, или утопить, или кровью смыть.

– Говорю тебе, надо стражу разогнать и новую набрать, – проговорил Ланселот еще более раздраженно. – А ты что предлагаешь? Если на девственность не проверять, каждый станет объявлять невесту недевственной, а свадьбу недействительной, только бы налог не платить. Страже наврать – не позор, главное – соседи правду знают, знают, что это вранье. Через год поженятся вновь, уже без свадебного пира и без налога. А если еще на горькую сыть раскошелятся, да не забудет разведенная про то, что надо эту горькую сыть каждую Луну пить, тогда даже и байстрюки по двору бегать не будут.

На пару мгновений Ланселот замолк.

– Ладно, об этом можно толковать до бесконечности. Но смысл-то какой? Дракона все равно убивать надо. Или, может быть, ты скажешь, что и Драконов направил к нам Тристан Победитель? Менестрели и про это поют.

– Менестрели обязательно должны петь какую-то ерунду... в числе прочего, – усмехнулся Бертрам. – Нет, я не думаю такого, конечно. Нет у Тристана Победителя подобной силы – Драконов по своей воле направлять. Была бы – все было бы по-другому.

– Эти Драконы отличаются от Дракона, которого убил Тристан Победитель, – задумчиво произнес Ланселот, словно забыв, о чем они тут только что говорили и спорили и что доказывал он сам.

– Точно, отличаются, – подтвердил Бертрам. – И все же это не он. Не Тристан Победитель. Тристан... если бы это был он, след Дракона не проходил бы через земли Оружной Заставы. Где угодно, но не там. Не станет Тристан с ними ссориться, сейчас, по крайней мере. Это не он. К тому же... нет у него волшебной силы, это точно. Неоткуда ей взяться. И... и тайных волшебных знаний у него тоже нет.

Эти последние слова Бертрам почему-то произнес совсем тихо, почти шепотом. Словно бы сам испугавшись своей догадки. – Да откуда они у него возьмутся, волшебные знания, тайные или не тайные? – махнул рукой Ланселот. В отличие от Бертрама, он говорил довольно громко, и не подумав снизить голос. Видимо, молодой спутник Ланселота подразумевал нечто такое, чего Ланселот не знал. Или – то, до чего Ланселот не додумался.

– Все это ерунда, – сказал, наконец, Ланселот решительно. – Ложись лучше спать, а я посторожу. Нынешние Драконы вне своей тропы не летают и не ползают, но мало ли что... Слишком уж близко к Драконьему следу. А все, что ты сказал, – полная чушь... непонятно только, куда делся рыжий менестрель... – прибавил Ланселот неожиданно.

– Какой такой менестрель? – осведомился Бертрам. – Тот, что называл себя эдак непонятно?..

– Да, Лоэнгрин Лебяжье Перо, точно, – подтвердил Ланселот. – Он так неожиданно исчез...

– Ты думаешь, это Тристан Победитель? – недоверчиво спросил Бертрам. – Но почему? Зачем ему это надо? Менестрели, почти что все до единого, с недавних пор только и поют хульные песни о Тристане Победителе. А Лоэнгрин в этом смысле как раз особой рьяностью не отличался...

– Он, может, ею и не отличался, – сказал Ланселот, – но именно Лоэнгрин Лебяжье Перо сочинял песенки про то, как развелся Тристан со своей женой, белокурой Изольдой, из-за еще более белокурого юноши.

– Только-то? – Бертрам даже рассмеялся. – Да мало ли кто юношей любит! Нет, конечно, кое-кто на такие дела смотрит косо, а кое-кто и посмеивается; но мало ли кто на что смотрит косо и мало ли кто над чем посмеивается?

– Это, конечно, верно, – сказал Ланселот. – Не то чтобы любителей юношей так уж не любят. Но на этакие дела по-другому смотрят косо и по-другому посмеиваются. Не так, как насчет иных прочих предметов. Был бы я Тристаном Победителем, и был бы я при том таким гадом, каким ты его рисуешь, приказал бы я верным людям засунуть Лоэнгрина в мешок побольше и покрепче и кинуть тот мешок в речку поглубже.

– Хм. А касаемо других менестрелей как бы ты мыслил? – заинтересовался Бертрам. – Их бы ты разве не кинул поскорей в речку поглубже?

– Нет, – ответил Ланселот. – Сейчас – ни в коем случае. Позже – очень может быть. Но сейчас не время.

– А когда оно наступит, это время? – с любопытством спросил Бертрам. Ланселот не ответил.

– Давай, ложись спать, – вместо этого буркнул он. Бертрам не обратил внимания на слова Ланселота. Очевидно, Бертраму хотелось поговорить.

– Болдуин, – произнес он, – Болдуин Отважный. Ладно, может быть, он и впрямь устроил заговор. Может быть, он и впрямь хотел убить Тристана Победителя и еще кучу народа. Зачем ему это понадобилось – об этом, верно, знает Нечистый и Изгнанный. Но неужто обязательно было казнить Болдуина Отважного такой вот казнью? Болдуин Отважный сражался еще в той Великой Войне, Войне против Черных Воинов Дракона... Вместе с Тристаном Победителем, да... Но...

– Победа в Великой Войне была даже важнее победы над Драконом. Ты про это? В последние годы менестрели только и поют, что о Великой Войне; теперь и ты тоже решил?

Этими словами Ланселот перебил Бертрама. Похоже, Ланселот почувствовал, что разговор, с одной стороны, ему уже надоел, а с другой – начал раздражать. – Ланселот, – сказал Бертрам, – почему Тристан Победитель покарал Болдуина Отважного казнью на костре? Да еще и на медленном огне к тому же? Это ж дела Дракона. Его суд. Он сжигал людей на медленном огне за покушения на его власть и похвалялся своим мастерством, похвалялся тем, как ловко он может править своим огненным дыханием, как медленно способен, ежели хочет, направлять огненную струю.

– Бертрам, – произнес Ланселот менее раздраженным тоном. Очевидно, он справился с желанием отделаться поскорей от назойливого собеседника и решился говорить серьезно. – Бертрам. Хорош или плох Тристан Победитель, но Дракона надо убить. Поручили его убить нам, значит, убить его должны мы. А ты перед боем должен хорошенько выспаться, перед боем это самое важное дело. Так, между прочим, говорил Болдуин Отважный... перед сражением в Ущелье Пегой коровы... эту заварушку, конечно, со старой Великой Войной не сравнить, но и там было жарко. Впрочем, неважно это. Я хотел сказать тебе другое – уймись и ложись спать!

Бертрам не лег спать и не унялся. Похоже, ему не понравился командный тон Ланселота. Конечно, он признавал его старшинство, и в бою, не раздумывая, выполнил бы его приказ, но сейчас-то никакого боя не было... Поэтому Бертрам как ни в чем не бывало продолжил разговор. – И еще одно, – сказал он, – запрещение книг. Запрещение их хранить и читать. После Победы над Драконом и над Черными Воинами этот запрет отменили, но через несколько лет – снова ввели. Ввел Тристан Победитель. Почему? Тот же запрет, что и при Драконе...

Ланселот так удивился, что даже не выказал недовольства касательно неисполнения его распоряжения. – Ты о чем? – недоуменно спросил он, – Тот же запрет, что и при Драконе? Ну да, а что? Воровать при Драконе тоже было запрещено, что же, потом разрешить надо было? Что-то ты загнул... очень сильно... – Ланселот недоуменно тряхнул головой.

– Ну, хорошо, – не унимался Бертрам, – но почему же тогда несколько лет книги читать разрешалось? И почему их вообще запретили?

– То есть как это почему? – Ланселот как будто даже опешил.

– Ну вот объясни мне, почему? – Бертрам не унимался. – Представь себе, что я совсем дурак.

– Это себе представить нетрудно, – ответствовал Ланселот. – Ну хорошо. Все полезное, Бертрам, если ты не знаешь, люди могут запомнить и без книг. Все и так знают старые песни, сказки и советы про то, как лучше охранить пшеницу от мышей. А если кто-нибудь что-нибудь все-таки забыл, так на белом свете есть Мудрые или, на худой случай, менестрели, уж они-то все помнят. А то, что записывается в книгу, то, что нельзя запомнить – это либо бесполезное, либо вредное. Вон как та книга, что ходила меж Черными Воинами – им-то Дракон читать не запрещал! Не слышал? Она называлась «Молот врагов Дракона». В ней описывались пытки, казни, способы выбить признания, показания... и то, как можно казнить на медленном огне, если рядом нет Дракона, чтобы казнь длилась подольше. Конечно, такое наизусть не запомнишь. И не надо такого.

– Но, может быть, в книгах есть и что-то другое? – возразил Ланселоту Бертрам. – Что-то такое, что люди не знают наизусть, но хорошее и полезное. Ты помнишь, что Болдуина Отважного осудили и за чтение книг тоже?

– Ну, помню, и что?

– Книги, которые он читал... это было как раз перед его поединком с Драконом. Поединком, в котором он убил Дракона. Единственный из всех тех, кого послал на бой с Драконом Тристан Победитель. А что, если... что, если Болдуин Отважный узнал из книг про то, как можно победить Дракона? Что скажешь?

– Ерунда.

– Ерунда? А что, если не ерунда? А что, если в книгах есть и хорошее? Что, если в книгах можно прочитать про то, как можно убить Дракона... или про то, как можно управлять страной – что-то такое... что-то такое, что не понравится Тристану Победителю?

– Бертрам, – спокойно перебил Бертрама Ланселот, – Бертрам, говорю тебе, сейчас ты договорился до полной ерунды. Не о чем тут рассуждать. Все, мне время сторожить, тебе – спать укладываться.

На этот раз Бертрам послушался Ланселота. Где-то далеко протяжно запела воспевающая сумрак – ночная птица. А еще дальше, вернее, уже совсем далеко от ночлега Ланселота и Бертрама, за сотни парсеков отсюда и на другой планете, за мониторами сидели люди и наблюдали за тем местом, которое Бертрам и Ланселот называли следом Дракона. Это были железные паровозные рельсы. Самого паровоза с составом видно не было. Он должен был появиться на этом участке пути только завтра. – Они принимают поезд за дракона, – сказал один из сидевших за столом людей другому. – Можешь себе это представить? Принимают его за дракона и бросаются на него с копьями.

– Копья? – присвистнул этот другой. – Ну, это не беда. Если так, в этом мире еще много лет можно будет сбрасывать радиоактивные отходы. И ничего утилизировать не надо. Потом, конечно, планетка загнется окончательно, придется другую искать.

– Угу, – откликнулся первый. – Вот только ты, Василий, новенький, ты не знаешь... Был тут один смышленый рыцарь, додумался, камень на рельсы положил. Поезд и того... тю-тю. Но больше такое не повторялось.

– Так, может, и не повторится? – нерешительно спросил Василий. – Что со смышленым рыцарем-то сталось?

– А казнили его, – ответил собеседник Василия. – Казнили за какой-то заговор. И еще вроде бы за чтение книг – здесь это запрещено. Так что больше проблем не будет. А вообще – тут мир интересный, сочетание Средневековья и элементов Нового времени. Надо бы изучить его – пока можно, пока он еще есть.

Старый мост
Рассказывает Раиса Иванова

Город Питер не любит меня. Я бывала в северной столице моей родины три раза, и каждый раз из этого ничего хорошего не получалось. Спору нет, Санкт-Петербург красив и величественен, и вообще похож на фугу ре минор Баха, но почему-то в каждое его посещение у меня случался облом. И в первый раз, и во второй... впрочем, это были мелочи, про это неинтересно рассказывать. Но в третью мою поездку, года два назад, произошел уж такой облом, что всем обломам облом. С моей, по крайней мере, точки зрения. Впрочем, расскажу по порядку. Хотя... скажу сразу, и про этот облом, хотя он и велик, рассказывать тоже неинтересно, но у меня такое чувство, что как раз тогда Петербург показал мне какое-то странное видение. Не знаю только, что оно означает.

А было это так.

Я шла по набережной Невы по направлению к Большеохтинскому мосту. Несмотря на вечер, все вокруг хорошо видно, – сейчас время знаменитых белых ночей.

Напротив меня, на том берегу реки, лежала Охта. Район это старый, исторический, но ничего старинно-исторического на противоположной стороне заметно не было. Но все равно было красиво. Я шла и любовалась.

Длинное белое здание, на котором написано «бизнес-центр», – вроде ничего особенного, а смотреть приятно.

Слева от него мерцает темными прямоугольниками решительно взметнувшийся ввысь небоскреб, – а по обеим его сторонам, как почетная стража, поднимаются два обычных дома. Левее небоскреба блещет белой башенкой и золотым куполом скромная церквушка. Вернее, вообще-то она сама по себе не выглядит особо скромной, но рядом со своими соседями кажется такой. А еще левее замыкает этот ансамбль высокое здание кубистического вида. То есть для меня замыкает – дальше тоже есть строения, но мне на них не хочется смотреть. А на это, кубистическое, смотрю. На нем светятся три треугольника – два темных и один, между ними, белый.

Иду, глазею. Да, никаких дворцов, ничего исторического. И церковь, скорее всего, новодел. Но мне нравится. Может, даже не меньше, чем Зимний дворец Растрелли или Арка Главного штаба Росси. Наверное, потому что все вместе оно хорошо сочетается, – церковь, длинное здание, кубистическое здание, небоскреб, Нева, бледный свет белой ночи и пустынность. Это пустынное место. Изредка, правда, попадаются одинокие прохожие мужского пола, которые нагло на меня пялятся, но, к счастью, их мало. И я иду, и смотрю на тот берег Невы, и смотрю на Неву. Мне хорошо. Я не тороплюсь, у меня еще есть время.

Да, у меня есть еще время, хотя оно и не безгранично. Я здесь по делу. И от этого дела многое зависит. Настолько многое, что я не хочу о нем думать. Время еще есть. Сейчас можно не торопиться. Сейчас можно идти, смотреть на воду, на берег, и не думать о том, чем закончится встреча в кафе «Охотничий ужин».

Я и не думаю.

Даже о событиях, которые произошли за последний год, я и то почти не думаю.

В этом году я вышла на пенсию. Нет, я еще молода... ну, относительно. Мне тридцать пять лет. Как вы, наверное, догадались – я балерина. Да, балерины выходят на пенсию в тридцать пять лет. Правда, не все в тридцать пять лет перестают танцевать. И совсем немногие из них вовсе покидают сцену. По крайней мере, балерины-солистки, пускай и нестоличные.

Можно учить других. Можно стать хореографом. Много что можно.

Я смотрю на холодные воды Невы.

Все знают, что балет – это не только танцы, но и интриги и грызня, грызня и интриги. Немногие знают, насколько это верно. Насколько это верно...

Если бы не мой дурацкий характер... Впрочем, если бы не мой дурацкий характер, я была бы солисткой Мариинки С этим не спорят даже мои дорогие коллеги. Но что толку об этом сейчас говорить?

Когда я вышла на пенсию, то я задумалась, что делать?

Можно, конечно, сидеть дома и готовить любимому человеку пирожки. Тем более, что и любимый человек есть, и готовить я люблю... хотя и редко это делаю. И не только из-за нехватки времени – очень трудно что-то готовить, если не можешь потом это есть. Но сейчас уже будет можно...

А там, глядишь, переедем в тот же Питер, а может, даже в Москву, как мой милый давно собирался, а там, говорят, весело. Чем плохо?

И все-таки что-то во мне мешало мне смириться. Что-то мешало бросить то, чему я посвятила свою жизнь. Чему я посвятила много-много своей жизни. Почти ее половину, наверное.

И ведь, пожалуй, хореография и раньше привлекала меня больше, чем собственно танцы. Несколько балетов я уже ставила, хотя это продолжалось недолго.

Может быть, я бы и махнула на все рукой, если бы не разговор с подругой. Подруга не из балета, разумеется, поэтому я и считаю ее подругой, а иной раз даже рассказываю про наши дела.

Вообще-то она, видимо, хотела меня поддержать. Хотела сказать мне хорошие слова. И сказала... сказала, что я очень достойный, правильный человек и хочу побеждать по правилам. Побеждать. Но по правилам.

То, что я хочу побеждать, это моя подруга правильно заметила. В конце концов, она меня давно и хорошо знает. А насчет правил... Меня словно отрезвили. Избитое выражение, но, наверное, примерно так чувствует себя пьяный, если ему внезапно вылить за шиворот холодную воду.

Я решила, что я не хочу побежать по правилам. Я хочу просто побеждать.

Я приехала в Санкт-Петербург и разыскала двух своих старых знакомых. Одному я заплатила за положительную рецензию в некоем столичном посвященном балету журнале (таких статей там было мало, так что журналу верили). А второму знакомому я заплатила за то, чтобы некий хореограф молодой, но уже модной танцевальной труппы внезапно напился. Вернее, не совсем внезапно. Он время от времени напивался с самого начала существования труппы, но продюсер его терпел, так как не был уверен, что сможет найти лучшего, да еще и за приемлемые деньги. Я не могла, конечно, точно знать, что эта пьянка окажется последней каплей, но я надеялась на это. И я оказалась права. Теперь мне предстояло самой встретиться с тем самым продюсером и доказать ему, что я то самое, что ему требуется.

Я подхожу к Большеохтинскому мосту. Когда я дойду до него, мне надо будет повернуть налево, перейти дорогу, а там уже и «Охотничий ужин». Я не опаздываю, но времени терять мне нельзя. Все лишнее время я израсходовала, когда глазела на воду.

И тут я слышу музыку. Странно, откуда она могла тут взяться? Поблизости никого нет. И подальше никого нет. Насколько видят мои глаза, по крайней мере. Но музыка есть. Она льется и льется, и она так хороша, что мне хочется танцевать... что странно. Но такое желание у меня появляется, и я с ним не борюсь. Я танцую, пользуясь тем, что поблизости никого нет. Ни неведомого музыканта, ни вообще кого-либо. Я танцую. Мое желание танцевать тем более странно, что музыка не совсем танцевальная. Это джаз, но джаз би боп. Что-то вроде этого. Что-то вроде Чарли Паркера, но совсем не Чарли Паркер. Я танцую. Музыка звучит.

И тут я понимаю, что неведомый музыкант или неведомый композитор вплел в джаз мотивы русской народной музыки. Да, точно, ошибки быть не может. Строго говоря, почему бы и нет? Но это открытие так меня удивляет, что я прекращаю танцевать. Останавливаюсь. Стою и слушаю. Тот, кто сочинил эту музыку, одарен не менее, чем Чарли Паркер. Почему я о нем ничего не знаю? И где он вообще? Где этот музыкант? Музыка льется откуда-то с той стороны моста. Не с противоположной стороны реки, нет. Неву пересекать не нужно. Нужно лишь дойти до Большеохтинского моста (а я уже почти и дошла), перейти улицу, пройти по краю этого моста, выйти опять на улицу и посмотреть, что там происходит.

Но... мое время на исходе. Я все его израсходовала, когда глазела по сторонам. Если я задержусь еще хоть немного, я опоздаю. Или все-таки нет?

А музыка звучала и звучала, лилась и лилась. Теперь мне казалось, что, если я сделаю еще хоть один шаг к мосту и к музыке, музыка подхватит меня, и я улечу. Да, точно... так и есть. Никогда со мной такого не бывало, как бы ни была хороша музыка. А тут... Как – будто то был ветер... нездешний ветер, способный поднять меня и унести. Куда-то – сквозь белую петербургскую ночь.

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Это мне отчасти удалось. Но что это за мелодия? Кто ее сочинил? Когда-то Дон Эллис соединил джаз с индийской классической музыкой. Как зовут человека, который соединил джаз с русскими народными песнями? Если я не дойду до того края моста, я этого никогда не узнаю.

Но если я опоздаю, то я навсегда потеряю место, которого добивалась с таким трудом. А это значит...

Я отвернулась от моста и пошла налево.

Вот, собственно, и все.

Ах да, чем закончилось собеседование? Да ничем оно не закончилось. Не взяли меня. Долго-долго со мной говорили, там еще женщина какая-то сидела, молчала с начала и до конца встречи... и... не взяли. Я же говорю, – как Питер, так облом.

* * *

Рассказываю я. О том, что произошло после того, как Раиса Иванова не свернула за край моста. А о том, каким образом мне стало известно изложенное здесь, – я расскажу как-нибудь в другой раз, поскольку это довольно длинная история.

Бог Большеохтинского моста сидел, свесив вниз зеленые мохнатые ноги. Некоторое время он болтал ими в воздухе, а потом задумчиво их удлинил и помочил в невской воде.

Зазвучала музыка. Сначала мелодия какой-то русской песни, а потом джаз с мотивами русской народной музыки.

Бог моста только что сочинил этот джаз.

Он всегда мочил ноги в Неве, когда придумывал музыку. Почему-то это помогало.

Известно, что все на свете боги мостов любят джаз. Известно, что многие из них джаз сочиняют.

Бог Большеохтинского моста, как, впрочем, и его сосед, любил как джаз, так и старые песни, что когда-то звучали вокруг него. Для бога моста в этом также не было ничего необычного. Но бог Большеохтинского моста додумался до того, чтобы соединить старые песни и старый уже джаз. И это у него получилось.

Он и сам это понимал, и бог моста Обуховской обороны тоже хвалил.

Кстати, этот бог как раз сейчас должен был прийти к нему в гости. По-соседски. Все-таки как-никак мост Обуховской обороны – ближайший к нему мост.

Бог моста задумчиво почесал голову и сделал ноги еще длиннее.

Со стороны он казался похожим на лягушку. Почему-то. Вообще-то он должен был казаться похожим на человека, – две руки, две ноги, туловище, голова. Сверху, примерно до пояса, он был коричневый, а ниже – зеленовато-коричневый.

Некоторое время бог Большеохтинского моста сидел, мочил ноги в Неве и не двигался. Но вот он повернул голову.

– Здравствуй, сосед, – сказал он.

Бог моста Обуховской обороны был похож не на лягушку, а на жабу. Хотя, так же как и его сосед, он имел две руки, две ноги, туловище и голову. Одним словом, все как у человека. Как у человека коренастого, плотного и чем-то недовольного.

– Здравствуй, коли не шутишь, – пробурчал он.

Бог Большеохтинского моста пропустил его бурчание мимо ушей. Он знал, что его сосед – бог в сущности добрый, но склонный к ворчанию и к тому, что в последнем столетии называют эпатажем. Впрочем, нельзя спорить с тем, что иногда он был склонен к обыкновенной грубости. Тут уж ничего не поделаешь – все боги всех мостов всегда чем-то похожи на людей, что живут или жили рядом с ними. А рядом с мостом, который сейчас назывался мостом Обуховской обороны, еще не так давно проходили драки на кулаках... Совсем недавно, чуть больше сотни лет назад. Бог Большеохтинского моста их хорошо помнил.

– А бог Финляндского моста не придет? – сказал бог Большеохтинского моста. – Он собирался...

– Собираться собирался, но не пришел, конечно, – по-прежнему ворчливо отозвался гость. – Как тут придешь? Его мост ремонтируют. И вокруг него ремонтируют. Он сейчас сильно не в духе. Ему не до гостей.

Бог Большеохтинского моста кивнул головой и вздохнул. Да уж, трудно и придумать что похуже, нежели человеческие «ремонтные работы», как человеки их называли. Конечно, богу Финляндского моста не до гостей.

Хозяин моста, на котором сидели сейчас два бога, укоротил ноги и поболтал ими в воздухе. Почему-то он опять вздохнул. Видимо, потому, что случайная мысль о прошлом соседа разбудила в нем воспоминания о собственном прошлом. О том времени, когда его еще только начали строить... Его мост и его самого, бога моста, правильно будет сказать. До чего же это было радостное время... С какой радостью, с какой надеждой его строили. Какие песни вокруг звучали...

А все потому, что до того, как его мост решили построить... Что было до того, он тоже помнил, ибо воспоминания впитала вода.

До того, как его мост решили построить, здесь вообще не было никаких мостов. Ближайший мост – Литейный. А народ в Охте жил небогатый. И многим из них по своим надобностям, из-за нужд ремесла, которое их кормило, надо было постоянно бывать в самом Санкт-Петербурге.

Отвозили на тот берег маленькие ялики или пароходики побольше. А владел перевозом Яков Петрович Щитов, что на весь Петербург славился своею скупостью. Иначе бы, впрочем, он бы не разбогател, – пришел Яков Петрович когда-то в город Питер пешком с обозом из Архангельска, а потом, глядишь, в первые купцы выбился. Люди говорили – с самим министром за руку здоровался. А может, и с царем.

Перевоз через реку, впрочем, стоил дешево. Но народу в ялики и пароходы набивалось столько, что борта еле-еле поднимались над водой. Конечно, и пароходы, и ялики часто тонули... Кто-то выплывал, а кто-то и нет... И вот, в году, как помнил бог моста, тысяча девятьсот седьмом затонул большой пароход «Архангельск» со всеми пассажирами на борту. Никто не спасся.

Тогда и решили наконец построить мост. Ох, какие ж тогда песни звучали...

– Что молчишь, хозяин ласковый? – скаредным голосом произнес бог моста Обуховской обороны. – Гостя-то развлекать надобно. Или это тебе неведомо? Или по новым модам того не полагается?

– Прости, – пришел в себя бог Большеохтинского моста. – Прости, задумался. Я как раз хотел рассказать тебе кое-что. Я дал послушать свою музыку человеку.

И бог Большеохтинского моста рассказал про девушку, которая шла по берегу реки и которой он решился дать послушать свое творение.

– Если бы она тогда еще и завернула за край моста, я бы ей помог, – сказал бог Большеохтинского моста. Я бы ей помог устроиться на работу. Ей надо было только во время собеседования упомянуть, что она любит джаз... женщина, что сидела рядом с ней весь вечер, собирала танцевальную джазовую группу, и ей нужен был хореограф. Ей надо было только сказать... Эта работа ей очень бы подошла.

– И что ж не помог? – сказал бог моста Обуховской обороны неожиданно жалостливым голосом. – Что ж не помог ты, я тебе спрашиваю?

Гость даже утер слезы. Сейчас он не пытался сказать грубость, он и в самом деле был расстроен.

– Что ж не помог? Эх ты, дубина стоеросовая.

Бог Большеохтинского моста задумался. А в самом деле, почему не помог?

– Наверное, – сказал он, отвечая больше себе, чем гостю, – наверное, все дело в том, что во всех нас остается то, что было в тех людях, которые жили тут когда-то.

В тебе – сходившиеся на кулаках поречане и крючники – жители Охты и грузчики, работавшие на противоположном берегу, в амбарах Александро-Невской Лавры.

Во мне – те, кто так радовался новому мосту, моему мосту, мне... Но не только они. Верно, и Яков Петрович Щитов тоже остался во мне. Поэтому я считаю – за мою помощь надо платить. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы маленьким риском и вниманием.

Рассказ о прекрасной госпоже Окубо

Что в мире может быть красивее королевской охоты? Что во всей вселенной возможно было бы помыслить прекраснее и восхитительнее этого зрелища?

Подобны лучам солнца – добрые кони, подобны разноцветным искрам – родовые цвета знатных вельмож, подобен праздничным кострам – быстрый конный бег. А все вместе – подобно фейерверку, только еще веселее, прекраснее и изумительнее.

Тем удивительнее, что большинство дам не любят королевскую охоту и не желают принимать в ней участие. Хотя, если отбросить первое приходящее нам на сердце чувство и совсем немного подумать, то странного тут вовсе ничего нет.

Нежные, белым ирисам подобные, хрупкие и утонченные – как могли бы они смотреть на кровь и смерть живых существ, сопровождающих охоту? Не стоит уже и говорить про тягости сего предприятия, когда целый день ты не встаешь из седла, это, может быть, не столь и существенно по сравнению с необходимостью видеть страшные для женского глаза вещи.

Так что даже указ короля, обязующий всех придворных дам участвовать в охотах, и тот не помог, – дамы лишь появлялись в самом начале сего действа, улыбались кавалерам, но, как только кавалькада трогалась по направлению к лесу, дамы исчезали. Все, за исключением некоторых любительниц этого увеселения. И за исключением госпожи Окубо.

Госпожа Окубо происходила из древней достославной семьи и сама была преисполнена многоразличными добродетелями и чувством долга, и потому никак не могла пренебречь указом короля, даже если он и налагал на нее тяжелое бремя. Ах, до чего же было жаль бедняжку!

Госпожа Окубо более всех других дам напоминала белый ирис. И даже не просто белый ирис – а ирис осенний, что цветет на исходе лета. Не тот, чье цветение знаменует собой начало дождей, праздник мальчиков и воинскую доблесть, но тот, чей поздний цвет означает в наших глазах только лишь нежность, слабость, чистоту и печаль.

Госпожа Окубо появлялась на каждой охоте в белом платье и сама-белая – белая, как снег. Глядя на нее, трудно было удержаться от слез.

Госпожа Окубо ни разу не отставала от нас, и когда падал окровавленный зверь, ее прекрасная головка лишь тихо-тихо клонилась вниз, а она сама делалась еще белее, хотя это, казалось, было невозможно.

Слушая же насмешки других дам, которым сие суровое действо доставляло удовольствие, госпожа Окубо лишь тихо вздыхала и слегка опускала свои длинные ресницы. Ах, кто бы мог не заплакать, видя столь печальное и прекрасное зрелище!

Прошло время. Однажды очередную охоту отменили. Охотиться было некому – все были на свадьбе.

Госпожа Окубо выходила замуж за господина Too – знатного вельможу, молодого и прекрасного, высоко чтимого всеми нами и самим королем и завзятого охотника.

Госпожа Окубо была бледна, как обычно, и немного веселее, нежели мы привыкли. В то время, когда мы загоняли оленя или дикого кабана, госпожа Окубо загнала господина Too. Ее охота увенчалась успехом. Ее добыча стояла рядом с ней.

Более пышной свадьбы не помнит двор.

Там были не один, не два, а целых три феникса, которые в течение всего празднества то и дело сгорали и вновь возрождались из пепла, а в промежутках – дивно пели.

Более мы уже не имели удовольствия видеть госпожу Окубо на королевских охотах.

Космический звероящер

Космический звероящер сидел в своей берлоге-гнезде, расположенной на средних размеров планете на самом краю дальней Галактики. Он вернулся сюда, в родную берлогу-гнездо, совсем недавно, после хорошей охоты и после длинного пути туда и обратно – через три космических туннеля, через два джант-перехода, через одно планирование по галактической пустоте с помощью продуцированной гравитации и через четыре коротких проезда на четырех кометах.

Звероящер был сыт и доволен. Он притащил за собой по космическому пространству остатки своей добычи и здесь спокойно доел ее, как это у него было заведено и как он любил.

Снаружи, за берлогой-гнездом, было холодно, шел снег, наметая сугроб за сугробом, но здесь, в обиталище звероящера, было уже тепло от огненного дыхания хозяина. Тепло и уютно. Тут же рядом лежали обглоданный скелет рыцаря и большой осыпанный изумрудами топор, освещенные пламенными ручейками и искорками, вылетавшими из ноздрей звероящера. Несколько далее по темным углам пещеры были разбросаны многочисленные мечи, богато украшенные золотом и бриллиантами, золотые ожерелья и золотые фибулы. Звероящер почти всегда приносил с охоты и эти трофеи, несъедобные, но дивные.

Звероящер любил охоту. Не только потому, что она была способом утолить его голод, но и потому что ему нравилось то чувство, которое он испытывал, разрывая свежее мясо, сжигая своим дыханием живую плоть и при этом еще и уклоняясь от слишком сильных бластеров, слишком острых копий, слишком яростных воинов. Одним словом, ему нравилось чувство, которое он испытывал в сражении и в опасности.

Нравилось ему также и потом в тишине и покое любоваться своими сокровищами. Звероящер глянул мельком на скелет рыцаря и любовно остановил свой взгляд на топоре с изумрудами. Звероящер устроился поудобнее. За берлогой-гнездом вовсю мела вьюга и сугробы громоздились все выше и выше, а здесь, в его лежбище, таинственно сверкала зеленым добытая им совсем недавно секира.

Надо тут сказать, что звероящеры того пола, к которому относился этот звероящер, то есть пола сан дзи, обычно вообще не охотились, уступая это право другим. Другому. Тому, кто соглашался охотиться за него.

Неудивительно, ведь именно сан дзи охотиться было сложнее, чем всем прочим.

Звероящеров пола сан дзи – третьего пола, разумные существа, обитающие на планете Земля, назвали бы гермафродитами.

У сан дзи были матка и влагалище, а кроме того – еще и фаллос, так что при желании они могли бы совокупляться как со звероящерами женского пола (чего не было, кажется, никогда), так и со звероящерами пола мужского (как обычно и случалось). Кроме того, сан дзи могли вообще ни с кем не совокупляться, но размножаться самостоятельно. Фаллос звероящера сан дзи, изгибаясь, способен был проникать во влагалище того же самого звероящера, после чего происходило оплодотворение. Откладывать яйца сан дзи летали на красную планету Высокого Солнца, где оставляли их закопанными в прибрежный песок. И все было бы хорошо, но именно у звероящеров сан дзи пищеварение и питание проходили особенным образом.

Сан дзи должны были выбрать свою жертву. Найти ее своими чувствами и электромагнитными щупальцами, настроить на нее свой разум и, главное, желудок. И только после этого – найти ее, убить и съесть. Если бы звероящер сан дзи нашел и пожрал иную добычу – его желудок ее бы не принял. Звероящер бы умер, и умер в мучениях, как это обычно бывает при умирании от яда.

Только поглотив уже избранную жертву, звероящер мог настроить свой желудок и разум на что-то иное. За избранной жертвой порой приходилось следовать на край Галактики, а то и вовсе в иную Галактику... особенно если не стеснять себя и есть то, что вкусно. Понятно, что подобная охота трудна, и большинство звероящеров сан дзи предпочитали перекладывать ее на самцов звероящеров. В то время как сан дзи сидели на яйцах (хотя и непонятно, зачем), их самцы путешествовали по всей Галактике, а то и за пределами ее, чтобы добыть своей подруге нужную ей пишу.

Но тот звероящер сан дзи, который сидел сейчас в своей берлоге-гнезде и любовался на украшенный изумрудами топор, как уже говорилось, любил охоту. Любил охоту и не любил общество посторонних. Ему было хорошо наедине с самим собой и своими сокровищами.

Звероящер с удовлетворением смотрел на сияющий в полумраке топор, наслаждаясь каждым мгновением одиночества и сытости. Топор был хорош. Этим топором рыцарь чуть было не проломил звероящеру голову, неожиданно напав. Да, в этот раз звероящер не ожидал нападения. Он играл с рыцарем в загадки и разгадки. Иной раз звероящер предлагал своим будущим жертвам такую игру. Вопрос – ответ. Загадка – разгадка. Неправильная разгадка – и звероящер поедает второго игрока. А если бы кто-то разрешил все загадки верно... Звероящер не знал точно, что бы он сделал в этом случае. Отпустить несостоявшуюся жертву – значит обречь себя на смерть, от голода или от яда, если он не выдержит голода. Все так, но слово звероящера, вероятно, стоит его смерти. Вероятно. А может быть и нет. Он еще не решил. Так что, вполне возможно, звероящер в любом случае никуда бы не отпустил партнера по игре.

Но, как бы там ни было, рыцарь так и не дал возможности звероящеру ответить самому на этот свой вопрос и проверить самого себя. Разгадав почти все вопросы и загадки верно, он, очевидно, усомнился в своих силах, выхватил топор и напал на ужасного загадчика. И почти тут же упал замертво.

Так топор с изумрудами и достался звероящеру.

Звероящер пошевелил хвостом и с еще большим наслаждением принялся любоваться своей добычей. Боевой топор то ярко вспыхивал, то медленно мерцал в такт дыханию хозяина берлоги-гнезда.

Черная – черная комната
(По мотивам студенческого городского фольклора)

Черная-черная комната была в самом конце коридора, рядом с лабораторией органической химии. Раньше ее здесь не было. Точно. А сейчас – была. Я шла мимо кабинета оргхимии, торопясь в кабинет анатомии на отработку лабораторной работы, и тут – увидела ее. Дверь в черную-черную комнату была приоткрыта, и оттуда тянуло мраком. Мрак легонько поддувал и слегка выползал из комнаты, и одновременно – тянул, втягивал в нее. Черная-черная комната была полна черным-черным мраком. Этот мрак был черен, как безумный ужас или как ужас безумия. Меня тянуло туда. Мне хотелось открыть пошире дверь, переступить порог и войти в черную-черную комнату. Но я этого не сделала, я повернулась и пошла дальше, в кабинет анатомии.

В следующий раз я увидела черную-черную комнату через два дня, когда мне понадобилось зачем-то подняться на второй этаж и пройти мимо кабинета органической химии. Черная-черная комната была тут же, рядом, и все так же гостеприимно приокрывала свою дверь и задумчиво дышала черным-черным мраком. Я посмотрела на черную-черную комнату, заглянула в черную-черную щель и повернула назад.

После этого случая комната исчезла. Прошло две недели, я не раз и не два проходила мимо лаборатории органической химии и кабинета органической химии, но никакой черной-черной комнаты там не было. Я думала, что ее больше и не будет. Но как-то раз я поднялась на второй этаж, прошла почти до конца коридора и увидела ее.

Щель между дверью и дверным косяком черной-черной комнаты была теперь маленькая-маленькая, сама черная-черная комната выглядела как будто бы притихшей, но черный-черный мрак, дующий из нее, был еще черней и веял еще большим ужасом. Я в оцепенении прислонилась к стенке. Черный-черный мрак веял и веял на меня, и я все больше и больше погружалась в него, сливалась с ним. Кажется, это был уже не страх, это было уже что-то другое. Я постояла так некоторое время, а потом вспомнила, что хотела заглянуть в черную-черную комнату. Я сделала шаг, распахнула дверь и переступила через порог. Теперь я была уже в самой черной-черной комнате. Там было черным-черно и страшно-страшно, а более там не было ничего. Я двинулась вперед. Пока я шла, оцепенение постепенно сходило с меня, и мне становилось все страшнее и страшнее. Наконец я дошла до середины комнаты, и мне на встречу вышла черная-черная кукла. Она была почти человеческого роста, но немного поменьше меня. Через несколько секунд после ее появления мне совсем перестало быть страшно. Кукла подошла ко мне вплотную и спросила: «По своей ли воле ты вошла сюда? Жалеешь ли ты о том, что сюда вошла?». Если бы мой страх не прекратился, я бы ответила, что жалею, но поскольку я уже не боялась, я ответила – нет. После этого черная-черная кукла и черная-черная комната исчезли, и я оказалась в коридоре нашего универа. Я прошла через весь коридор, спустилась на первый этаж, вошла в лаборантскую по неорганической химии и, усевшись, начала ждать преподавателя, как я и собиралась. Я должна была ее дождаться и договориться о сдаче зачета, который я пропустила по болезни. Через некоторое время в лаборантскую вошла черная-черная кукла, подошла ко мне и принялась меня душить. Я думала, что она меня задушит до смерти, но она меня только слегка, не до конца придушила. После этого черная-черная кукла взяла меня за руку и мы вместе вышли из лаборантской и пошли по лунному лучу. Мы вместе шли все дальше и дальше, и все вперед и вперед, и я знала – я никогда не вернусь.

Адский выползень

Призрак Гамлета-отца:

Я дух родного твоего отца,

На некий срок скитаться осужденный

Ночной порой, а днем гореть в огне.

У. Шекспир, «Гамлет»,

перевод Б. Пастернака.

Старый Гамлет сидел, прислонившись к призрачной замковой стене и потягивая призрачное вино. Старый Гамлет был доволен – если только слово «доволен» могло подходить к нему теперешнему. Старый Гамлет... хотя может ли мертвый быть старым? Вероятно, нет, ну да какая разница?

Старый Гамлет сидел, потягивал вино и время от времени поглядывал – то вниз, на землю, где остались его сын, жена и его убийца-брат; то через замковую стену, в ад. Его притягивала как та, так и другая сторона, но ад – все-таки больше. Значительно больше.

Удивительная, даже весьма удивительная вещь, если подумать хорошенько. Разве поверил бы он, прежний, при его земной человеческой жизни, что ад – может притягивать? Что огонь, железо, боль, – на самом-то деле, – могут тянуть к себе?

В бою, правда, всего этого тоже гора на горе, а некоторым нравится, да и ему самому воинская страда не то чтобы совсем была не по душе. Но там ему были по нраву не смерть и боль, а сила и победа.

А здесь, в аду... Но он, Гамлет, изменился, и это и есть работа ада. Боль и огненная пытка притягивает его теперь, и в этом заключена одна из главнейших адских пыток. Чего бы он только не отдал, чтобы уйти из огненной Преисподней! Большее он бы отдал только за то чтобы остаться в ней.

Да, кровь и ад, кровь и ад... Похоже и непохоже на стоны и крики раненых на поле битвы после жестокого боя. А вот на сам бой – совсем не похоже, пожалуй. Ну разве что самую малость... И почему только он вспомнил о них, об этих своих битвах?

Может быть, потому что его сын, также названный Гамлетом, никогда эти битвы не любил? Все-таки странный у него сын. И не трус, и характера хватает, когда надо, но при всем при том королю-отцу частенько казалось, что его сын, наподобие осьминога, словно бы выпускает чернильное облако. Чернильное облако из слов. Только осьминог подсовывает это облако неприятелю вместо себя, чтобы убежать и скрыться, а Гамлет-сын – с головою кутался в него. Но результат был один: не понять – где облако, а где тот, кто его выпустил. А может быть, они просто были неотделимы друг от друга, а старый Гамлет лишь не мог к этому привыкнуть? Не мог привыкнуть, пока был жив.

Старому Гамлету на секунду показалось, что он снова жив, снова стал почти прежним, но это было не так.

Старый Гамлет не был прежним. Старый Гамлет был мертвым. Старый Гамлет был выползнем из ада, и этот выползень из ада должен был поговорить с молодым Гамлетом. И говорить он с ним будет совсем не так, как говорил бы живой отец принца.

Старый Гамлет поднялся. Он знал, что в эту ночь он увидит сына. И не издали, как он его теперь видел обычно, словно бы глядя из ложи на сцену, а лицом к лицу.

И он его увидел.

Увидел, рассказал – о преступлении нынешнего короля, о подлом убийстве братом брата, о прелюбодеянии королевы. Рассказал и призвал к мести. «Но только не мсти матери» – сказал старый Гамлет. Он сам не знал, почему он это добавил, кто в нем говорил в этот миг – король-отец или адский выползень. Деяние, которое совершил некогда Орест, было очень страшно. Но если Гамлет пойдет по другому пути – как знать, не принесет ли он еще больше пищи аду?

Как бы там ни было, адский выползень, которым был теперь король Гамлет, сказал сыну все, что хотел, и удалился. Теперь он будет за ним наблюдать.

Старый Гамлет вновь уселся у призрачной стены и отпил призрачного вина. Он смотрел на сына. Сын же в это время испускал чернильное облако из слов и кутался в него. Испускал и кутался еще более, чем обычно, хотя, казалось, это и было невозможно. Хотя, если подумать, ничего удивительного. Воин в минуту опасности берется за меч, осьминог испускает чернильное облако. И пускай Гамлет-принц неплохо знал, с какого конца берутся за оружие, душою его было чернильное облако слов, в такой же точно степени, в какой душою солдата является его сабля.

И столь велико было на сей раз это облако чернил, что оно приняло вид безумия. Притворного безумия. Притворного, но в то же время более настоящего чем что-либо другое, ибо нет ничего более настоящего, нежели холодная сталь или любое другое оружие, которое эту сталь заменяет.

Старый Гамлет пил призрачное вино, смотрел на сына и гадал, сколь многих поразит оружие его сына. Хорошо бы, чтобы многих. Старый Гамлет надеялся на лучшее, но наверняка знать ничего не мог. От сына и раньше-то весьма часто можно было ожидать чего угодно, а уж в такое-то время – тем более.

Как там сказал Гамлет-принц? «Порвалась дней связующая нить». Недурно сказано. Старый Гамлет отхлебнул еще вина.

И все-таки Гамлет-отец надеялся на лучшее. Он надеялся на компанию. На компанию в аду. В самом худом случае к нему присоединится один лишь сын. Но, может быть, он все-таки приведет за собой новых адских духов? И побольше? Да, хорошо бы! Ад – это такое место, где и скучно и весело одновременно; но с течением времени тут становится просто скучно. Скучно и жарко. До чего же он истосковался по обществу, кто бы знал!

Старый Гамлет горько вздохнул и продолжил наблюдать за сыном. Он смотрел и думал – он ли изменился или сын, или же сын всегда был таким? Старый Гамлет был теперь выползнем из ада, так что разумнее всего было бы полагать, что изменился именно он. Но, может быть, изменился сын? Или, может быть, что скорее всего, его сын, Гамлет-принц, был таким всегда? Гамлет, принц Датский, при его, старого Гамлета, жизни был добр и чувствителен и одновременно холоден и жесток. Теперь же Гамлет-сын, за которым наблюдал Гамлет-отец, был очень жесток, очень холоден и очень чувствителен. Но, пожалуй, он более не был добр. Да, не был, и выползень из ада мог этому только радоваться. Хотя было бы неплохо, если бы принц действовал порешительнее. И не был бы так строг с матерью... перетянув на свою сторону королеву Гертруду, принц мог бы доставить значительно большую добычу аду и большую компанию адскому выползню, своему отцу. Ну да что есть – то есть, а чего нет – того нет.

Старый Гамлет допил бутылку призрачного вина и налил в бокал из новой. Знавал он и лучшее вино, но и это недурно.

А все-таки хотелось бы знать, кто же из них более всего изменился? Или никто? Хотя это и невозможно... Но в аду все так расплывчато и так непонятно...

Гамлет, принц Датский, убил Полония, подставил под плаху Розен-кранца и Гильденстерна, своих старых университетских друзей, довел до безумия и самоубийства возлюбленную свою Офелию, убил Лаэрта, убил короля и послужил причиной гибели королевы Гертруды. Могло быть и лучше, но и так – тоже неплохо. Оставалось ждать всех их в аду. Все они направились сюда, старый Гамлет это видел, но здесь их все еще не было, они покамест оставались в промежутке. Но они должны встретиться здесь, должны, ад ведь – это необязательно одиночество... разве не правда? Надо только подождать. И сына тоже надо подождать – он еще жив, но вот-вот умрет. Странно, что это тянется так долго. Это ожидание – оно окончится когда-нибудь? И, кстати, интересно, окончится ли когда-нибудь ад? Некоторые заскакивают сюда лишь на минутку – это старый Гамлет знал точно. Но покидают ли Преисподнюю те, кто, подобно ему, задерживаются тут? Этого старый Гамлет не знал. И как раз в эту минуту он увидел большую компанию людей – из тех, что попадают в ад на минуту и проходят через него быстро и второпях. Обычно он видел их издали, но сейчас – его взгляд притянулся к ним поближе. Люди вошли в ад из какой-то неведомой старому Гамлету страны, а может быть – и вовсе из иного мира. Люди шли и разговаривали на языке, неизвестном старому Гамлету при его жизни. Но сейчас он его, конечно, понимал. Адские выползни понимают все языки.

Компания же между тем шла, говорила, а затем – начала петь.

И ходит Гамлет по планете!

И хочет кого-то убить!

И стоит вопрос перед Гамлетом —

Быть или не быть.

Офелия – Гамлетова девчонка

Спятила, братишечки, с ума;

От того, что датская сторонка —

Хуже, чем наша Колыма!^[11]

Пение стихло. Новопришельцы покинули ад.

Интересно, если он тоже когда-нибудь покинет ад – что будет потом? Никто не знает.

Дальнейшее – молчанье.

Всадник на коне

(Подражание Хармсу.

Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и происшествиями случайны.

Давным-давно, в далеком городе...)

* * *

Девушка с двумя длинными светлыми косами едет на вороном коне.

Едет по темной городской улице.

Едет шагом.

Снег кружится и падает под копыта лошади.

Улица круто уходит вверх, затем, совсем немного погодя, вниз; она тянется прямо и скрещивается с другой улицей, такой же темной. Здесь темны все улицы. Здесь во тьме весь город.

Девушка поворачивает направо. Едет дальше по городским улицам. По сторонам громоздятся дикие скалы и холмы, поросшие мхом. Кое-где на них возвышаются одинокие маленькие березы. Падает снег. Горят городские огни. Девушка едет дальше. Средних размеров городские постройки – пяти– и шестиэтажные дома удивительно гармонично встраиваются между дикими скалами и холмами. Стройный и красивый, хотя и северный и темный, город. Но что-то его уродует.

Рядом с фонарями и над улицей светятся весело – уродливые птицы, радостно – мрачные невиданные в этих краях рыбы, и хохочет, застыв в неярком свечении, злой и довольный попугай. Эти фигуры должны освещать город наряду с городскими фонарями, они его и освещают, но так, как будто бы вот-вот утянут город куда-то. Город словно бы находится и тут, и не тут. Город словно бы свой и не свой. Чужой, покоренный весело светящейся чуждой силой город.

Девушка вновь поворачивает направо. Поворачивает направо, слегка понукает коня, переходит на рысь и выезжает к озеру. Озеро частично затянуто тонким льдом, а частично – блещет свободной водой. Девушка на вороном коне выезжает к воде, выезжает к свободной воде и к иве, что мочит в той воде свои корни. Девушка останавливает вороного коня и спрыгивает с него. Вокруг темно, только слабый свет от ближайших городских улиц освещает озеро, иву, коня и девушку. Блестят светлые косы девушки. Блестят ее глаза, то ли карие, то ли зеленые, не поймешь. Девушка смотрит на воду, потом поднимает глаза и смотрит на иву. Там, на самой верхушке плакучей ивы сидит рыба.

– Что ты там делаешь? – вежливо спрашивает девушка рыбу.

– Ничего особенного, – отвечает рыба. – Надоело бегать, вот и сижу.

– А почему не в воде? – вновь спрашивает девушка.

– Да почему же обязательно надо быть в воде? – вполне вежливо, но чуть-чуть обиженно отвечает рыба. – Зачем всегда такое стандартное мышление? Полагаю, мыслить можно и иначе.

Рыба немного подумала, выплюнула изо рта с пригоршню воды, соскользнула с ветки дерева и поднялась в воздух. Взмахнула хвостом. Тотчас рядом с рыбьим хвостом закружилась воронка темноты, как будто бы рыба этим самым хвостом повернула некий ключ. Воронка покружилась, остановилась, заискрила малиновым цветом и стала расти. Выросла. Остановилась. Теперь на небе находилась огромная темная туча – воронка, протянутая в даль. Рыба снова взмахнула хвостом, вплыла в темную тучу-воронку и принялась в ней бегать.

– Приятного вечера, – сказала девушка рыбе.

Рыба в ответ доброжелательно махнула хвостом и промолчала. Как, собственно, и положено рыбе.

Вода на озере по-прежнему блестела. Рядом квакнула лягушка. Девушка обернулась.

– Скажите, пожалуйста, – вежливо произнесла лягушка, – сколько сейчас времени?

– Двадцать минут пятого, – ответила девушка.

– Благодарю вас, – сказала лягушка. – Ах, боже мой, боже мой, я опаздываю!

С этими словами лягушка подпрыгнула и исчезла.

А девушка осталась. Блестела вода, покачивала ветками ива, всхрапывал вороной конь. По-прежнему над головой висела наполненная чернотой туча, но рыбы там уже не было видно. Очевидно, она убежала куда-то вдаль.

Глаза у девушки стали совсем темными. Она успокаивающе погладила всхрапывающего коня.

Но вот неподалеку раздался негромкий звук, как будто тихонечко вздохнула земля под ногами осторожного, но торопливого пешехода. Девушка обернулась. Перед ней стоял одетый в камуфляж мужчина с автоматом Калашникова в руках. Девушка кивнула ему как старому знакомцу. Теперь было видно, что и у нее есть оружие. Маузер тридцать третьего калибра в черной кобуре.

– Когда выступаем? – спросил мужчина с Калашниковым.

– Завтра, в пять часов утра, – ответила девушка.

– А раньше не выйдет? – вновь спросил мужчина.

– Нет, – опять ответила девушка. – Раньше никак. Четвертый отряд не успеет. И пятый тоже. И восьмой. Они должны миновать перевал. А без них и без солнечных луноворотов сражаться – всего лишь самоубийство.

– А что рыба? А что лягушка? – спросил после паузы человек с Калашниковым. – Ты их видела? Что с ними?

– Видела, – ответила девушка. – С ними все хорошо. Сейчас. Но завтра утром рыбу подадут на завтрак. А лягушку – на обед. И остальных – тоже.

– Тогда зачем нам сражаться? – спросил человек с Калашниковым.

– А почему бы и нет? – ответила девушка, и ее темные глаза из темных вновь сделались зелеными. – Почему бы и нет?

Теперь мы сражаемся только за власть.

Примечания

Гарда – планка, диск или тому подобная деталь холодного оружия, отделяющая рукоять от лезвия. Японские гарды (цубы) почти всегда изготовлялись из металла.

Книга Мертвых – вероятно, имеется в виду тибетская Книга Мёртвых. По крайней мере, тибетская Книга Мертвых выглядит более подходящей для упомянутых в докладной и рассуждательной бумаге Людей Книг, нежели египетская Книга Мертвых.

Саами, или саамы, (они же лопари или лапландцы) – малочисленный северный народ. Обитают в Норвегии, Швеции и Финляндии, а также в России – на Кольском полуострове, за полярным кругом. Традиционные промыслы – охота, рыбная ловля, выпас оленей. Самоназвание – саами.

Койба – шкура от оленьих ног, от нижней их части, до колена.

Дмитрий Сергеевич Малиновскийнемного путает. На самом деле рыбачить на Сейдозере по саамским обычаям полагалось только один раз в году – в один определенный день летом.

На самом деле подарок оружию представлял из себя драгоценные камни или другие драгоценные украшения, инкрустированные в рукоять или в ножны. Малиновский либо заблуждается, либо сознательно вводит в заблуждение спутников.

Кола – старинный заполярный город. Основан в середине 16 века (по некоторым сведениям – в 13 веке). Большая часть города была разрушена в 19 веке артиллерией английского военного корабля в ходе крымской войны. В настоящее время фактически представляет собой пригород Мурманска.

Если верить Шекспиру, Сикоракса жила в Алжире. Это становится известным из слов Просперо. Но Просперо вполне мог и ошибиться, в конце концов, он человек, а человек склонен ошибаться, Алжир же и Тунис расположены рядом. Что до Фердинанда, то он мог получить от риэля, с которым он куда чаще, чем его хозяин, разговаривал на абстрактные темы, более точные сведения. Впрочем, эти рассуждения имеют смысл только в том случае, если мы исходим из подлинности данного, публикуемого мною текста. Я этого утверждать не берусь, текст я только публикую – ничего более. Действительно ли имели место подобного рода астральные путешествия и действительно ли была выловлена морская бутылка с рассказом Фердинанда – решать читателю.

В «Буре» Шекспира Просперо уверяет, что Сикоракса умерла еще до его появления, своей смертью. Ну, тут уже можно утверждать с уверенностью – это явная ложь.

Эти строчки звучат также в пьесе Шекспира «Зимняя сказка», в русском переводе В. Левика.

Из студенческого фольклора.

Полина ЛипкинаГалактические происшествия

***

Галактические происшествия(маленькая трехчастная повесть)

Происшествие первоеПерестрелка в космосе

Происшествие второеНа Земле, за Полярным кругом, на Кольском полуострове

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Происшествие третьеНа Планете-Океане. Млечный путь, Гамма-33, четвертая от звезды планета

Партийное собрание

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Дух воздуха и морская бутылка

Смерть, где твое жало?

Примечание переводчика и публикатора.

Маленький кабачок на краю галактики

Убить дракона

Старый мостРассказывает Раиса Иванова

* * *

Рассказ о прекрасной госпоже Окубо

Космический звероящер

Черная – черная комната(По мотивам студенческого городского фольклора)

Адский выползень

Всадник на коне

* * *

Примечания

Полина Липкина
Галактические происшествия

Галактические происшествия
(маленькая трехчастная повесть)

Происшествие первое
Перестрелка в космосе

Происшествие второе
На Земле, за Полярным кругом, на Кольском полуострове

Происшествие третье
На Планете-Океане. Млечный путь, Гамма-33, четвертая от звезды планета

Старый мост
Рассказывает Раиса Иванова

Черная – черная комната
(По мотивам студенческого городского фольклора)